Лекарство от бессмертия

Глава 1 Гребень исполняющий желания

— Туфли из голубиных перьев я ношу, не снимая, как вы велели, господин лекарь, — робко призналась юная графиня.

Белая рука, слишком крупная для благородной дамы, потянула вверх алый бархатный подол, и помятые серые перья выглянули на свет божий.

— А ночью я кладу их рядом с собой.

— Богомерзкое средство… — процедил ее супруг, осеняя себя крестным знамением.

Тощий, бледный, сухой, как вяленый окунь, он являл собой полную противоположность своей цветущей жене. Не будь он облачен в шелк и бархат, его можно было бы принять за монаха, слишком усердно соблюдающего пост.

Ян сидел чуть поодаль и, сражаясь с зевотой, наблюдал эту сцену. Ему не разрешалось подавать голос, он должен был смотреть, слушать и повиноваться распоряжениям дяди, уважаемого лекаря вольного города Эделя.

Торчать на приемах безмолвным истуканом было нестерпимо скучно, и Ян развлекал себя, как умел. Сейчас он лениво соображал, на кого злится граф — на бесплодную красавицу, приходящуюся ему женой, или на лекаря, попусту загребающего деньги.

— Уже год, как мы тешим бесов, следуя твоим советам! — граф с отвращением покосился на голубиные туфли. — Клизмы, кровопускания, припарки из глины, кабаньи семенники в вине… Моя жена пьет эту мерзость как воду! Но она по-прежнему не в состоянии зачать.

Лекарь захлопнул толстенный рецепторий и припечатал его ладонью.

— Ваша милость… — вкрадчиво начал он, — к моей величайшей печали, мне больше нечего предложить. Я весьма сожалею… — он открыл рецепторий, снова закрыл. — Известные медицине средства исчерпаны. Но я возьму на себя смелость посоветовать… надеюсь, ваша милость не поймет меня превратно…

Дядя приостановился, потер пальцами лоб. В повисшей тишине слышалось свистящее дыхание графа.

— Я могла бы совершить паломничество к Святой Кунигунде, — подала голос графиня. Не получив ответа ни от лекаря, ни от мужа, она обратила смущенный взгляд к Яну.

«Есть средство получше — заведи любовника!» — мысленно ответил он молодой женщине. Невольно скользнул взглядом по ее нежной шее, по круглым, белым плечам и потупился, чувствуя, как загорелись щеки. Что за наказание! Ему скоро двадцать, а он все никак не расстанется с детской манерой краснеть.

— Мне кажется, твой ученик желает что-то сказать, — ледяным тоном заметил граф.

Взгляд, который дядя метнул в племянника, мог бы поджечь мокрый хворост.

— Что может сказать этот мальчишка? Его глупые мысли не стоят внимания вашей милости.

Граф не удостоил его вниманием.

— Говори, — велел он Яну.

Кляня свою злую судьбу, Ян покосился на дядю. Тот кивнул.

— Мне довелось узнать… — Ян прочистил горло, — что и предыдущий брак вашей милости не был благословлен детьми.

— Это так, — надменно ответил граф. — Моя первая жена была бесплодна. И во втором браке меня постигла неудача.

— Сочувствую вашей милости. Но… я читал в одной книге… очень старой книге… — он снова кашлянул, — что не одни только женщины страдают бесплодием.

Графиня одарила его благодарным взглядом и тут же испуганно обернулась на мужа.

Лицо графа не изменилось, он лишь крепче сжал губы, и Ян отметил их мертвенный, лиловый оттенок. Такого же цвета был кончик носа, веки, пальцы. Как он не заметил этого раньше?

— Что же из этого следует?

— Я думаю, вашей милости стоит принимать лекарства вместе с супругой, — ответил Ян, холодея от своей дерзости.

Граф развернулся к лекарю.

— Ты согласен с ним?

— Упаси меня Создатель! — всплеснул руками дядя. — Но… отчего бы вашей милости не попытаться? Просто чтобы развеять сомнения!

Граф поднялся. Сухая, бледная рука скользнула в складки бархатной накидки, увесистый кожаный мешочек звякнув, упал поверх рецептория.

— Надеюсь, это будет достаточной платой за твое невежество. Я найду более сведущего лекаря, — бросил граф и направился к двери.

Графиня вскочила и поспешила вслед за супругом, наступив себе на подол.

— Прошу прощенья… — прошептала она, чуть обернувшись у порога.

Дверь за ними захлопнулась. Крохотное голубиное перышко, подсвеченное лучом из окна, взвилось и тихо опустилось на пол.

Провожая взглядом графиню, Ян пропустил момент, когда дядя сдернул с ноги домашнюю туфлю и запустил в него с отменной ловкостью. Не будь Ян еще ловчее, получил бы по лбу жесткой кожаной подошвой.

— Остолоп! Болтливая баба! Что мне с тобой, дураком, сделать? Поссорил с таким человеком! — стонал дядя, словно раненый вепрь, сдирая с ноги вторую туфлю и цепляясь за стол, чтобы не потерять равновесия.

Ян поймал метко брошенную вторую туфлю, прижал к груди и отскочил в дальний угол.

— Он сам велел мне говорить!

— Чертям в преисподней будешь рассказывать! — проревел дядя, швыряя в племянника рецепторий и хватая со стола кошель с гонораром.

— Дядюшка, деньги рассыплете!

Практические доводы всегда умиротворяли дядю. Он с досадой кинул кошель на стол, рухнул в кресло и уронил голову на руку. Ян, притаившись в уголке, смиренно ждал, пока дядя окончательно успокоится. Лучшему в городе лекарю нелегко проглотить обвинение в невежестве.

— Я пятнадцать лет лечил его жен от бесплодия и горя не знал! — запричитал дядя. — Я благословлял их! Ни одной из этих добрых женщин не пришло в голову забеременеть на стороне! Теперь этот спесивый дурень взял в жены крестьянскую девку в надежде разжиться наследником… Еще годы я мог бы ее лечить! И нате вам, племянничек со своим длинным языком!

Дядя порывисто открыл окованный медью сундук, метнул кошель в его нутро и в сердцах грохнул крышкой.

— Пусть ищет лекаря получше! — запальчиво воскликнул он. — Пусть ищет, если не боится выставить себя ослом!

— Смею заметить, дядюшка, ему бы не о наследнике думать, а…

— Что? — дядя развернулся к племяннику, полыхнув глазами.

— О собственном сердце.

Ян уже приготовился ловить очередной тяжелый предмет, но что-то похожее на гордость отразилось на лице лекаря.

— Как ты догадался?

— Ну, помните старика Эйкенбума, который умер на Пасху? У него был такой же синий рот и такие же бляшки на веках. Ему не хватало воздуха, он дышал со свистом и покрывался испариной. Точь-в-точь как его милость.

Лекарь одобрительно кивнул.

— Ты верно подметил. Сердце графа износилось.

— Почему вы не сказали ему об этом?

— Я ему намекал. Он не пожелал меня услышать. По правде говоря, я этому даже рад, — признался лекарь, чуть помедлив. — Мне нечем ему помочь.

Ян осмелился покинуть свое укрытие, поднял рецепторий, почтительно положил на стол. Собрал разбросанные туфли, бережно, одна к другой, поставил возле рецептория.

— Вот видите, дядюшка, напрасно вы бросали в меня туфли. Если граф нежилец, то ваша с ним размолвка не имеет значения.

Он присел на свою табуретку и добавил с ноткой зависти:

— Повезло графине. Скоро будет свободна и богата. Хоть дюжину младенцев родит, если захочет.

Лекарь поморщился, взял со стола туфли.

— Противно тебя слушать. Бессердечный мальчишка. Как ты собираешься лечить людей, не имея к ним ни капли сострадания?

Ян, прикусив губу, исподлобья взглянул на дядю. Быть может, пришло время объявить, что он не имеет ни малейшего желания становиться лекарем? Что ему гадко смотреть на людские хвори? Он уже набрал воздуха для решительной речи, но осекся, глядя, как дядя, пыхтя, силится попасть ногой в туфлю.

«Скажу в другой раз, — решил Ян. — Хватит с него на сегодня».

Одолев непокорную туфлю, лекарь устало откинулся на спинку кресла, перевел дух и сказал почти спокойно:

— Сбегай в аптеку к Фогелю, забери капли для вдовы Гилен.

Сердце Яна радостно стукнуло, он с готовностью вскочил.

— Получишь лекарство и сразу обратно, — строго напутствовал дядя, отсчитывая монеты. — Не вздумай подпирать там прилавок. И нечего смотреть на меня ягненком! Слыхал я о твоих шашнях.

— Это злые языки, — оскорбился Ян. — Завистники. Не верьте им, дядюшка.

— У Аннелизы есть жених, — сурово напомнил дядя.

— И пусть себе есть. Я не собираюсь переходить ему дорогу, — успокоил его Ян, сгребая со стола монеты и с опаской косясь на рецепторий.

Дядя удрученно покачал головой.

— Ничего в тебе святого. Если бы не память о моей дорогой сестре, я выгнал бы тебя вон.

— Не выгоните, дядя. Кто станет кормить вас на старости лет?

— Будешь дурить — и себя не прокормишь. О твоих похождениях идет молва по всему Эделю. Дойдет до того, что родители начнут прятать от тебя дочерей.

— От меня не спрячешь, — ухмыльнулся Ян, отступая к порогу.

Пущенный меткой рукой рецепторий ударился о входную дверь. Ян уже мчался в аптеку.

С самого утра он чувствовал, что сегодня ему повезет. Когда в первый раз он увидел Аннелизу за аптечным прилавком, то позабыл название порошка, за которым пришел, — так она была красива. Она торговала сластями собственного приготовления, ее окутывало пряное благоухание, которое Ян счел ее собственным ароматом, словно она изготовлена из имбирного теста. С трудом подбирая слова, едва соображая, что делает, он попросил сахарной пряжи вместо мази от подагры и явился домой с глупой улыбкой.

Полученная от дяди взбучка не омрачила его блаженства. На следующий день он вернулся в аптеку с подготовленной речью, очень изысканной и учтивой, но забыл ее напрочь, едва взглянув на Аннелизу. Он помялся возле прилавка, наступил кошке на хвост, уронил весы и был изгнан папашей Фогелем. Крокодилье чучело под потолком во всю пасть ухмылялось его позору, а вслед ему летел заливистый смех Аннелизы.

Ян был уязвлен — он привык к тому, что девушки млеют от его взгляда, а Аннелиза только и делала, что хохотала над его неловкостью. Но он не унывал и твердил себе, что рассмешить девушку — значит, наполовину ее соблазнить.

Он набрался храбрости и пригласил Аннелизу прогуляться, но она с усмешкой дала ему понять, что не он один добивается ее благосклонности. К тому же у нее есть жених — сын отцовского собрата по цеху. Что, впрочем, не лишает Яна надежды, — он, как-никак, племянник уважаемого лекаря и собой недурен. Кто знает, может, она и передумает. Но ему придется доказать, что он достоин такого сокровища, как Аннелиза Фогель.

Ян был ошарашен — он не привык к отказам. Оправившись от жестокого удара, он дал себе клятву, что добьется любви Аннелизы и бросит ее в наказание за спесь. Но Аннелиза, словно чуя его коварное намерение, оставалась неприступной, и Ян увлекся не на шутку, убеждая себя, что бросит гордячку, как только пожелает.

Вручая Аннелизе записку от дяди, наблюдая, как она отмеряет капли в склянки из темного стекла и заворачивает порошки, он замечал, как насмешка в ее глазах понемногу уступает место интересу.

И, уже предчувствуя свою победу, он отвечал ей ласковым, чуть снисходительным взглядом. Она отводила глаза, ресницы ее дрожали, а щеки наливались цветом засахаренных розовых лепестков. И тесная аптека, пропитанная духом лечебных снадобий и сладких специй, наполнялась тревожным и радостным ожиданием.

***

Аптека папаши Фогеля втиснулась между цирюльней и стекольной лавкой. Переведя дух, Ян убедился, что пуговицы куртки застегнуты в правильном порядке, а ворот рубахи не съехал набок. Придав лицу рассеянно-беззаботное выражение, он вошел в аптеку.

Полутемное, пахучее логово аптекаря встретило Яна гулкой тишиной. Его закадычный недруг, засушенный крокодил, подозрительно покосился на него с потолка. Ян погрозил ему кулаком, сделал шаг к прилавку и негромко осведомился, есть ли кто-нибудь.

Ответом был тихий, испуганный писк из дальнего угла.

— Аннелиза? — неуверенно позвал Ян.

— Я здесь…

Ян перевесился через мраморный прилавок и обнаружил Аннелизу, прижавшуюся к стене в темном углу. Руки ее сжимали метлу, а полные ужаса глаза были прикованы к потолку.

Ян проследил за ее взглядом, но не обнаружил ничего, что могло бы вызвать такой испуг.

— От кого ты прячешься?

— От него…

Не выпуская из рук метлы, Аннелиза вытянула пальчик вверх.

Ян перемахнул через прилавок и задрал голову.

В углу между сводом потолка и деревянной балкой, сидел паук. Огромный, черный, с белым крестом на спине. Он перебирал лапками, покачиваясь в паутине, словно матрос на снастях в ветренную погоду. Рядом билась обреченная муха.

— Ты боишься паука? — улыбнулся Ян, но увидев, как дрожит Аннелиза, понял, что ей не до смеха.

— Давай метлу и выходи отсюда.

Он отступил в сторону, освобождая ей дорогу к выходу, но Аннелиза затрясла головой и сильней вжалась в стену, словно боясь, что Ян силой вытащит ее из убежища.

— Это крестовик… — прошептала она. — Он предвещает смерть. Если он упадет мне на голову… — ее передернула крупная дрожь.

Ян осторожно отцепил ее пальцы от черенка метлы.

— Только не раздави его! — взмолилась Аннелиза. — Убить паука — к несчастью…

— Хм. Ладно, как скажешь.

Он прицелился метлой словно копьем, чувствуя, как руки Аннелизы вцепились ему в плечо, а его щеку овеяло горячее, неровное дыхание. Ловким движением Ян смахнул чудовище с потолка вместе с паутиной. Под пронзительный визг Аннелизы паук шлепнулся на пол и проворно уковылял под шкаф.

Ян оглянулся на Аннелизу с видом святого Антония, поразившего скопище демонов. Он ждал благодарного восхищения, но не тут-то было. Аннелиза мигом вернулась к своим привычным ужимкам — надменно вскинула голову и холодно проговорила:

— Благодарю тебя, рыцарь. Какой награды ты хочешь за свою отвагу?

— Твоей любви, светлая королева! — не растерялся Ян, опустился на одно колено и ухватился за край юбки. — Другой награды я не желаю.

— Каков наглец! — возмутилась Аннелиза, пытаясь вырвать подол из рук Яна. — Так и быть, вознагражу тебя засохшими лакричными палочками. Я как раз собиралась их выбросить.

— Дай лучше засахаренного миндаля. Он похож на мою любовь к тебе — сладок снаружи и горек внутри…

Щеки Аннелизы порозовели, она опустила ресницы. Ян вскочил с пола. Аннелиза схватила с полки банку с лакрицей и отгородилась ею, словно щитом.

— Бери, что дают… — проворковала она, вскинув на Яна сияющие глаза и протянула ему банку. Он покачал головой.

— Боюсь, они не восстановят истощенных сил. Разве только ты покормишь меня с рук.

Аннелиза сделала снисходительную гримаску, достала из банки пахучую, черную палочку, поднесла ее Яну.

Тот осторожно взял губами лакомство из ее пальцев, ловким движением выхватил банку и попытался обнять Аннелизу за талию. Она увернулась, схватила метлу и выставила ее перед собой.

— Неучтивый мальчишка!

Щеки ее горели, глаза метали озорные искры, было видно, что ей по душе игра.

— И ты говоришь это своему спасителю?

— Подумаешь! Всего-то маленький паучок…

— А ты бы чего хотела?

— Я бы хотела… Нет! Ты побоишься. Только мужчина решится на это.

— Скажи, чего ты хочешь, и я это сделаю. Тогда увидишь сама, мальчишка я или мужчина.

Ян взялся за черенок метлы, накрыв своей рукой пальцы Аннелизы. Она смотрела ему в глаза, не отнимая руки.

— Сделаешь то, что я хочу?

Ян выразительным жестом дал понять, что вопрос этот лишний.

— Что ж, воля твоя. — Глаза Аннелизы загорелись. — Знаешь, где живет Уродливая Хильда?

Ян слегка оторопел, отпустил метлу.

— Хильда? Сторожиха чумного кладбища?

— Я слыхала, у нее есть гребень. Он вырезан из лопатки повешенного, чья последняя просьба не была исполнена. Говорят, если причесаться этим гребнем, то сбудется любое желание. — Глядя на него без улыбки, она тихо промолвила, накручивая на палец белокурую прядь: — Расчеши мне волосы Хильдиным гребнем и загадай желание. Узнаем, правду ли говорят.

— Я принесу гребень, расчешу тебе волосы… и ты… — Ян запнулся, не решаясь продолжать.

— Не торгуйся со мной. Сделай, что я хочу.

Словно зачарованный, боясь верить нечаянному счастью, Ян смотрел, как локон золотистой змейкой вьется вокруг пальца.

Аннелиза приблизилась к его уху и прошептала, обдав своим мучительным ароматом:

— Отец уехал до завтра. В доме никого не будет. — Она отступила на шаг и насмешливо обронила: — Уверена, ты побоишься. Неосвященная земля… Неотпетые покойники…

Что-то тихонько напевая, Аннелиза вернула в угол метлу, из стенного шкафчика извлекла флакон, запечатанный сургучом, внимательно прочла сигнатуру, поставила склянку перед Яном, одарив его лукавым взглядом.

— Побоишься, — повторила она тихо и ласково.

— Сегодня ночью гребень будет у тебя, — твердо пообещал Ян и добавил шепотом, прямо в розовое ухо: — И я вместе с ним!

Увернувшись от оплеухи, он схватил с прилавка склянку и выскочил вон из лавки.

Глава 2. Уродливая Хильда

Ян мчался домой, почти благополучно уворачиваясь от степенных прохожих, бредущих по своим безрадостным делам. Вслед ему летела ругань и пожелания провалиться сквозь землю — он ничего не слышал, он одурел от счастья.

В двух прыжках от дома его озарила мысль — Уродливая Хильда не отдаст свое сокровище задаром, нужно придумать, чем ее умаслить. Старуха давно не появлялась в городе, наверняка у нее вышли все припасы и она как пить дать согласится обменять гребень на съестное. А если заупрямится — что ж, он готов отдать ей свою сумку. Дорогую, из воловьей кожи, с серебряными застежками. Жаль будет с ней расстаться, да и дядюшка прибьет, когда узнает. Ну и ладно! Его желание стоит кожаной сумки.

Нижняя комната была пуста, а на втором этаже слышалась возня и дядино покашливание. Снова удача! Можно улизнуть потихоньку, избежав ворчания и неприятных вопросов. Ян прокрался в темный закуток под лестницей, где хранились припасы. Пошарив в темноте на полках, стянул, что под руку попалось — печеную репу, кусок сыра и шматок вяленой солонины. В укромном уголке обнаружил бутылку сливовой наливки и присовокупил ее к добыче. Затолкал провизию в сумку, поставил на стол флакон с лекарством для вдовы, выскользнул из дома и помчался к северным воротам, за которыми начиналась дорога к чумному кладбищу.

***

В стародавние времена, когда повсюду разгуливала черная смерть, для покойников не хватало освященной земли и их зарывали подальше от города, на высоком берегу реки, возле кромки непроходимого леса. Чума, слава Пресвятой Деве, давно не наведывалась в их края, но кладбище сохранило свое грозное имя. Теперь лишь бродяги, самоубийцы и утопленники находят там свое последнее прибежище.

Уродливая Хильда принимала у реки ее страшные дары, освобождала мертвецов от платья, запихивала в мешки и зарывала в землю, разживаясь их нехитрыми пожитками — с одного стаскивала башмаки, у другого в кармане отыскивался нож, а у иного счастливчика и пара монет. Когда-то Хильда делала эту работу вдвоем с супругом, а после его смерти управлялась сама.

Говорили, что в молодости она была недурна собой, до того недурна, что муж из ревности сломал ей нос. А через несколько дней Хильда выудила из реки его тело. По городу пополз слух, что сама Хильда и утопила благоверного в отместку за испорченную красоту. Бабы — народ злопамятный. Другие считали, что сторож сам утопился. Но и в этом была виновата Хильда — кто бы не утопился, если жена ведьма?

В городе давно было замечено, что старуха водит дружбу с нечистым. После того, как она появлялась на базаре, у добрых хозяек скисало молоко, а примерных жен уличали в супружеской измене. Какое еще нужно доказательство?

И хотя Хильда, как ни поверни, выходила виноватой в смерти мужа, слухи так и остались слухами и к суду ее привлекать не стали — возиться с утопленниками и сторожить поганое место охотников не было.

***

Чем ближе Ян подходил к кладбищу, тем сильнее сосало под ложечкой со страху. В голову, как на грех, лезли давно забытые рассказы об упырях, что являются по ночам на могилы самоубийц.

К вечерне еще не звонили, до полуночи далеко, но золотистые облака уже подсвечены розовым. Скоро начнет смеркаться. Кто их знает, этих упырей, может, они не дожидаются полуночи, а выползают с наступлением темноты.

А тут еще летучие мыши, чуя, что наступает их время, с противным писком резали лиловеющее небо. В детстве Ян был убежден, что по ночам они превращаются в упырей.

«Подумаешь, мыши! Только малого ребенка и могут испугать», — убеждал себя Ян, приближаясь к почерневшей от времени и непогоды кладбищенской ограде.

Обросшие мхом корявые доски, сухие сучья, а вон старая метла торчит. Видно, Хильда мастерила изгородь из того, что приносила река.

— Встретил пастушку вчера я… Здесь, у ограды блуждая… — забормотал он слова песенки, услышанной на днях.

Собравшись с духом, он потянул калитку, подвязанную веревкой, и ступил на неосвященную землю. Огляделся. Корявые ивы склоняют ветви к безымянным холмикам, оплакивая никому не нужных бедолаг, угрюмые речные валуны и гнилые колоды охраняют их тяжкий сон. Возле одной из могил Ян заметил муравейник — верный знак того, что здесь закопали ведьму.

Темнело. Запрещая себе смотреть по сторонам, насвистывая незатейливый мотивчик, чтобы не вслушиваться в тревожный шепот листьев, вдохновляясь мыслями о предстоящем событии, Ян двигался вперед, туда, где маячила плоская крыша хижины уродливой Хильды.

Он одолел примерно полпути и уже готов был возблагодарить своего ангела-хранителя, когда услышал за спиной утробное рычание. Обмерев со страху, Ян медленно обернулся и встретился глазами с черной, мохнатой псиной. Она стояла посреди могил, и, низко опустив перепачканную землей морду, исподлобья глядела на Яна.

Он поднял руку для крестного знамения. Собака вздернула верхнюю губу и зарычала громче. Стараясь не думать о том, откуда взялась земля у нее на морде, Ян медленно вытянул из сумки вяленое мясо. У старухи, должно быть, и зубов-то не осталось. Зачем ей жесткая солонина? Не сводя глаз с собаки, он положил мясо на землю. Псина без спешки схватила зубами подношение, сошла с тропинки, устроилась между валунами и принялась за ужин, не выпуская Яна из вида. Он медленно попятился, намереваясь обойти стороной жуткого сторожа. Собака рыкнула, но с места не двинулась.

Еще шажок… еще один. Собаку уже почти не видно между валунами. Ян перевел дух, сделал еще шаг и… рухнул в яму.

Пошевелив руками и ногами, он уже собрался возблагодарить создателя, что не переломал костей, но вдруг земля под ним зашевелилась и раздался придушенный стон. Задохнувшись от ужаса, Ян откатился в сторону, насколько позволяли тесные стены свежевырытой могилы.

— Чуть не раздавил, дурак! И гостей моих распугал…

Уродливая Хильда, кривясь от боли, держалась за бок обеими руками.

— Т-ты здесь… зачем? — едва выговорил Ян, стуча зубами.

— Т-с-с-с, не болтай без толку. Гостью спугнешь.

— Какую гостью? — прошептал Ян, испуганно озираясь.

— Смерть… — отвечала старуха. — Чую, близко уж, да все никак не дойдет… А посмотри-ка, не она это? — Хильда подняла палец вверх.

Вздрогнув, Ян поднял голову, но не увидел никого кроме силуэтов летучих мышей в темно-лиловом небе.

— Не она… — вздохнула Хильда. — Должно быть, девица из-под муравейника. Не лежится ей! Кто теперь за ними присмотрит?

В ужасе глядя на обезумевшую старуху, Ян проклял день и час, когда встретил Аннелизу.

— Что трясешься? — сурово спросила Хильда. — Боишься меня? Не бойся, не съем. Говори, зачем пришел.

— Мне нужен твой гребень, — сознался Ян.

Старуха схватила его за руку холодными пальцами.

— Гребень… — повторила она.

Крохотное, сморщенное лицо скривилось, и Ян не сразу догадался, что Хильда улыбается.

— Хорошее дело. Ты молодец, хоть и дурень.

Улыбка исчезла.

— Даром не отдам.

Ян с готовностью закивал и потянул с плеча сумку с провизией.

— На что мне твоя жратва? Скоро самому понадобится, — захихикала старуха.

— Чего же ты хочешь?

— Уйти хочу, — жалобно призналась Хильда. — Отпустишь меня?

Слегка оторопев, Ян пожал плечами.

— Иди, если хочешь.

Старуха протянула к нему руку. Ян вздрогнул и отшатнулся, но Хильда погладила его по плечу.

— Спасибо, сыночек. Храни тебя Господь за твою доброту. Но ты должен взять у меня кое-что вместе с гребнем. Берешь?

— Что я должен взять? — боязливо спросил Ян.

— Возьмешь, так узнаешь, — прищурилась Хильда.

— И если я это возьму, то…

Старуха игриво подмигнула и принялась накручивать на палец клок седых волос.

— Не торгуйся со мной… — произнесла она кокетливо, точь-в-точь как Аннелиза.

Ян похолодел.

— Берешь?

— Бе… беру.

— Твоя воля, — выдохнула Хильда. — Гребень у меня в волосах. Забирай.

Дрожащей рукой Ян потянулся к спутанной копне.

— Смелее…

Ян запустил дрожащие пальцы в старухины патлы, нащупал что-то твердое.

— О-о-ой… Чую, близко… Иде-е-ет! — скрипела Хильда, как сухое дерево.

Едва живой от ужаса, Ян выпутывал гребень.

— Тяни!

Из волос выполз паук, как две капли воды похожий на того, что напугал сегодня Аннелизу, побежал по руке. Ян вскрикнул, дернул рукой… Гребень отлетел в сторону. Хильда завалилась набок, голова ее свесилась на грудь.

— Госпожа Хильда… — прошептал Ян.

Ни звука в ответ. Уродливая Хильда дождалась свою гостью.

Ян пошарил вокруг себя, но его пальцы хватали мелкие камешки и веточки. Гребень как сквозь землю провалился. Да и черт с ним! Пропади он пропадом, этот гребень, вместе с Аннелизой. Выбраться бы отсюда живым…

Срываясь на сухой, каменистой земле, до крови обдирая пальцы, Ян выкарабкался из могилы. Уже совсем стемнело, но луна светила ярко. Ян озирался, пытаясь сообразить, в какую сторону идти, когда до него донесся тихий вздох. Он вздрогнул. В двух шагах от него, на соседней могиле темнела тень. Вот и все, конец. Упыри сползлись по его душу.

Не в силах пошевелиться, едва живой от ужаса, он стоял и смотрел, как плывет к нему тень, все ближе, ближе… Луна осветила мокрые лохмотья и распухшее, в темных пятнах лицо.

— Верни мой нож, добрый человек… — простонал пришелец. — Я пропаду в пути без него!

Ян почувствовал, как шевелятся волосы на голове, но это был добрый знак, он снова обрел власть над собственным телом. Он бросился было бежать, но на пути у него возник еще один гость. Голова его была вывернута вбок, а в руке, прижатой к груди, он держал веревку.

— Поправь мне голову… — прохрипел повешенный.

Издав беззвучный крик, Ян метнулся в сторону и едва не свалился — прямо под ногами у него сидела женщина. Кисти и лодыжки ее были связаны, а по грязному лицу ползали муравьи.

— Откопай меня, добрый юноша… — прошептала она. — Переверни лицом вверх и развяжи мне руки. Муравьи не дают мне покоя, а я не могу их стряхнуть…

Из последних сил Ян пополз прочь от гостьи, но с соседней могилы к нему протянулась рука, покрытая язвами.

— Дай воды! Распахни дверь! Я горю, словно еретик на костре…

Ян метался по кладбищу, дрожащими губами шепча «Отче наш», когда за спиной послышалось рычание. Черная собака! Теперь она не упустит своего и вцепится в горло. Ян без сил упал на землю, прикрыв голову руками.

«Все. Конец», — подумал он, услышав над ухом частое дыхание. Теплый и мокрый язык облизал ему ухо.

Ян приоткрыл глаза. Собака стояла над ним и жрать его, похоже, не собиралась. Он приподнял голову, огляделся — на кладбище царил покой. Гости разбежались. Видно, непростая эта собака.

Ян привстал с земли, осторожно протянул руку погладить псину, но она не позволила дотронуться, отбежала на несколько шагов и обернулась. Ян пошел следом. Собака побежала вперед, изредка оглядываясь, а он, пошатываясь, брел за ней. Он понял, что собака ведет его не той дорогой, какой он пришел, но пойти назад не смел. Собака остановилась возле пролома в ограде, за которой темнела громада леса, подняла голову и протяжно завыла.

— Думаешь, я совсем дурак? — спросил Ян у собаки. — Там болота и дикие звери.

Собака часто дышала, вывалив язык, и Яну померещилась ухмылка на ее мохнатой морде.

Он обернулся на темное кладбище, где под сенью скорбящих ив поджидали его неупокоенные души. Ему казалось, что вся храбрость, отпущенная ему на жизнь, закончилась.

— Будь по-твоему, — сказал он и шагнул следом за собакой.

В лесу стояла кромешная тьма, но Ян слышал, как похрустывают ветки под собачьими лапами и шел на этот звук.

Цепляясь за корни, спотыкаясь о бурелом, проваливаясь в топь, он шел за своим невидимым проводником, пока не свалился от усталости, и тяжкий сон не положил конца его мучениям.

Когда он проснулся, сквозь мрачные кроны сочился тусклый день. Собаки не было. Он подкрепился печеной репой и побрел дальше, невесть откуда взявшимся чутьем угадывая топи и змеиные гнезда. Лес был все так же глух и темен. На исходе дня Ян осознал, что ему не выйти из чащи. Но делать нечего — либо идти, либо пропадать. Он немного поспал и двинулся дальше.

Он потерял счет дням. Уже давно были съедены припасы, и голод изводил его. В темном, пахнущем гнилью, словно неживом лесу не росло ягод, не водилось живности. Однажды ему повезло — зацепившись за корень и грохнувшись лицом в прелую листву, он обнаружил сморщенный гриб, похожий на коровью лепешку и жадно сожрал его, чуть не плача от счастья. В другой раз он наелся кислой травы, что в изобилии росла у подножья старого дуба, и теперь у него немилосердно ныли зубы. Он набрел на дикую грушу, но твердые зеленые плоды не унимали голода, от них только живот сводило. Но он собрал их и спрятал в сумку, на случай если станет совсем худо.

Порой он вспоминал о Хильдином гребне, который остался лежать в яме возле своей хозяйки. Сейчас бы он ему пригодился. Какой же он был дурак! На кой черт сдалась ему эта Аннелиза со своими желаниями! У него не осталось желаний, кроме одного — выбраться из леса.

И вот однажды, еще до восхода солнца, когда лес уже не темен, но еще тих и угрюм, он увидел, что деревья поредели и между стволами ползет туман. А еще он услышал звук, какого не бывает в лесу — ритмичное поскрипывание. Деревья так не скрипят. Ян из последних сил поднялся и, пошатываясь, побрел на звук.

***

Ему не померещилось. Проклятущий лес закончился, он стоял на опушке. Едва веря своему счастью, Ян привалился к дереву и огляделся.

Ржаное поле, рассеченное дорогой, стекает в холмистую долину. На дне долины, словно в колыбели, спит деревушка. Острые крыши домов укутаны туманом, темный крест на шпиле церкви словно парит над долиной. Тишина. Ветер гонит пыль по пустынной дороге. На краю поля, ближе к лесу, лениво вращает крыльями одинокая мельница, и от ее скрипа усиливается боль в желудке. Сколько дней он не ел? В деревне можно попросить хлеба, молока...

Но он все стоял, цепляясь за дерево. Нечто зловещее чудилось ему в сонном покое деревни, крест на церковном шпиле тянулся к небу, словно иссохшая ветка. Скрип… Скрип… Две омерзительные, тоскливые ноты раздирают душу, словно поминальная песнь.

Внезапно охватившая его тревога заглушила голодные спазмы. От мельницы веет смертью. Мучительная судорога с новой силой свела живот. Собрав остатки сил, он оторвал себя от дерева и нетвердыми шагами направился к мельнице.

Смрад разлагающейся плоти ударил в нос, едва он переступил порог. Прикрыв лицо рукавом, Ян обвел взглядом полутемное мельничное нутро — массивные балки, каменные жернова, громадные лари. В углу, под лестницей свалены в кучу пузатые мешки, сверху темнеет тряпье, повторяя очертания человеческого тела. Над кучей роятся мухи, их монотонное жужжание звучит как тоскливая песня.

Ян тряхнул головой, запретив себе вглядываться в эту жуткую груду. Даже зверский голод не принудит его искать еду в этом склепе. Он попятился к выходу, но вдруг остановился, обернулся.

Здесь окончил свой путь человек. Он заслуживает того, чтобы кто-то прочел над ним литанию, пока его тело не сожрали крысы.

Через силу, словно повинуясь чьей-то глумливой воле, Ян сделал несколько шагов, и, дрожа от отвращения, отмахиваясь от мух, взялся за край грязного лоскутного одеяла.

— Пожалуйста, не трогай, — раздался тихий голос. — Братцу будет холодно.

Глава 3. Ида

Облившись холодным потом, Ян шарахнулся назад.

— Он согрелся и уснул, — продолжал голос. — Я накрыла его всем, что было. Раскроешь — снова задрожит.

Нет, это не мертвец подал голос. В темном углу притаилось живое существо.

— Где ты? — едва выговорил Ян. — Покажись, я тебя не вижу.

— А ты кто? Ангел?

— Нет, — вынужден был признаться Ян. — Человек.

— Добрый? — подозрительно уточнил голос.

Обнаружить бурю мыслей, поднятую этим наивным вопросом, означало лишиться в один миг зарождающегося доверия невидимого, но, несомненно, человеческого существа.

— Я не причиню тебе вреда, — ответил Ян.

— А мешок у тебя есть?

— Мешок? — удивился Ян. — Нет. У меня нет мешка.

Он вытянул вперед открытые ладони, чтобы собеседник мог убедиться в правдивости его слов.

— А на плече что?

— Это? Это не мешок. Сумка, — медленным, осторожным движением он стянул с плеча сумку, имевшую самый жалкий вид после всех злоключений. — В ней есть немного еды.

Из-за груды тряпок поднялась грива спутанных волос неопределенного цвета и два темных глаза глянули на него. Кажется, девочка.

— Дикие груши. — Ян медленно раскрыл сумку. — Они, правда, кислые... Еще есть орехи, но тоже незрелые. Хочешь?

При виде еды темные глаза вспыхнули, но существо не решилось оставить свое убежище.

Ян шагнул вперед, положил грушу на смертное ложе. Отошел.

Молниеносный, змеиный бросок — груша исчезла и послышался хруст и чавканье. Высунувшись из-за мешков, девочка положила недоеденную грушу поверх одеяла.

— Кислятина?

— Оставлю братцу. После сна всегда хочется есть.

— Твой братец… Давно он… спит?

— Уже три дня. Я его стерегу. Я не хочу, чтобы его засунули в мешок и унесли как других, — ответила девочка.

— Давно ты не ела?

— Не знаю. Я хотела есть муку, но в ней червяки. Братец не велел их есть.

Ян зачерпнул горсть муки, просыпавшейся из распоротого мешка и тут же с отвращением отбросил и брезгливо отряхнул руку — мука шевелилась от белых червей.

— Не ешь их. Они вызывают мор, — предупредила девочка.

— Кто тебе сказал?

— Так считают люди. Они убили мельника. Сказали, что он напустил червей в муку, а люди ели хлеб, заболевали и умирали.

Ян усмехнулся.

— А мясо они ели? А молоко пили?

— Да. Но ведь там нет червей.

— Не повезло вашему мельнику.

— Люди бросили его в реку, — спокойно продолжала девочка. — Это уже после того, как убили всех грешников. Отец Юлиан сказал, что… — она подняла глаза к потолку, припоминая: — Бог разгневался на них и покарал.

— И что же? Грешников убили и мор прекратился?

Девочка печально покачала головой.

— Нет. Вскоре умер бургомистр. Он был очень благочестивый. Дал денег на новый крест для церкви. В старый попала молния, и он сгорел. А отец Юлиан сказал, что Бог все еще гневается, потому что не всех грешников убили. Тогда мама собрала вещи, совсем немного, и сказала, что мы уходим на рассвете. А ночью пришли люди и стали ломать изгородь. Мама выгнала нас с братцем из дома и велела бежать на мельницу. Сказала — туда никто не придет, все боятся мертвого мельника. Мама сказала, что придет за нами. А если ее не будет через три дня, то…

Девочка замолчала, отвернулась.

— А потом братец заболел, — продолжала она. — Сначала у него был жар — он стал весь красный. Потом он замерз. У него даже лицо посинело от холода. Сейчас он спит. Я накрываю его, чтобы он не мерз. Как ты думаешь, он проснется к тому времени, когда мама придет?

— Как тебя зовут? — спросил Ян внезапно осипшим голосом.

— Ида.

— Послушай, Ида, ты ведь понимаешь, что… люди не спят так долго?

Ида склонила голову, спутанные волосы скрыли от Яна ее лицо. Он ожидал взрыва безутешного детского горя и уже искал в голове слова, которые смогут хоть немного его облегчить, но, когда Ида вновь подняла голову, глаза ее были сухими.

— Перед тем, как уснуть, братец сказал, что за мной придут ангелы или добрые люди. Он не мог сказать наверняка. Но он велел, чтобы я сидела и ждала. И не ела муки. Я все исполнила как он велел. Подожди-ка… Ты ведь добрый человек. Ты пришел за мной?

Ян растерялся. Он не привык заботиться о ком-то. Получить девчонку себе на голову означало усложнить свою и без того непростую жизнь. Но у него перехватывало горло при виде того, как Ида заботливо подтыкает грязное одеяло вокруг тела брата.

Он вдруг поймал себя на желании погладить девочку по голове и разозлился на себя. Такие мысли недостойны мужчины.

— Ваша мама говорила, куда вы пойдете?

— Да. Она назвала город… такое смешное название… Ку… нет, Кру… Круковец! Точно, Круковец. Мама сказала, нужно идти через лес на восток, потом дойти до места, где сливаются реки. Думаю, я смогу отыскать дорогу. Но я боюсь идти через лес одна. Ты сможешь проводить меня? — просто спросила Ида.

Ян потер лоб, задумчиво глядя на Иду. Сколько ей? Одиннадцать, двенадцать? Может, побольше. Такой заморыш, что и не поймешь. Взять с собой мельничный жернов будет не так тяжело. Она устанет, начнет хныкать, просить есть. И с головой у нее не все ладно. Да и неудивительно. Сторожить тело брата, ожидая мертвую мать — любой спятит.

— В Круковце у тебя есть кто-нибудь? Родственники, друзья? — спросил Ян.

Ида пожала плечами, печально покачала головой.

— Может, мама говорила о ком-то, кто вас там ждет?

— Нет. Она сказала, что у нас все будет хорошо, только бы нам добраться до Круковца. Туда идут те, кому некуда податься. И еще там есть дом для покинутых детей. Я смогу подождать там маму…

— Думаешь, она придет туда?

— Конечно! Братец сказал, что я обязательно встречу маму в лучшем мире.

— Он сказал чистую правду, Ида. И маму и… его самого. Только позже. Ты понимаешь?

Лицо девочки вдруг сморщилось, она схватилась обеими руками за горло и сделала несколько судорожных глотков.

— Ты можешь плакать, если хочешь! — вырвалось у Яна. — Тебе это будет полезно.

— Братец мне запретил, — тихо и твердо ответила Ида. — Он сказал, что если я буду плакать, то мои силы утекут вместе со слезами.

— Ладно, дело твое. Силы тебе действительно понадобятся, если ты хочешь дойти до Круковца. Я провожу тебя.

Ида молча выбралась из своего укрытия, и Ян наконец-то смог ее рассмотреть. Неожиданно высокая, худая, грязная — глядеть страшно. Перепачканные мукой кудрявые волосы свалялись колтунами. Отмыть бы ее в ближайшем ручье.

Она вдруг остановилась, медленно обернулась.

— Не хочешь оставлять его одного?

— Не хочу, чтобы его сунули в мешок, — глухо сказала Ида.

Ян хотел сказать, что братцу теперь безразлично, где лежать, а они, если возьмутся копать могилу, потеряют время и силы. Но сам не зная почему, произнес другое:

— Мы сделаем так, что никто не сунет его в мешок. Попрощайся с ним теперь.

И отвернулся, пока Ида шептала что-то, приподняв краешек одеяла.

Твердый ком перекрыл горло, глаза защипало. Чертова мучная пыль! Он кашлянул, потер глаза и положил руку Иде на плечо.

— Пойдем.

Девочка послушно побрела к двери, и Ян снова ужаснулся ее худобе, заметной даже сквозь широкое, грязное платье. Он вышел следом, с наслаждением вдохнул свежий воздух. Подобрал с земли пару подходящих камешков и выдернул пучок пакли из щели между досками.

***

Они стояли и смотрели, как из-под двери мельницы ползет черный дым, как первые языки пламени облизывают стены.

— Как его звали?

— Лукас, — помедлив, ответила Ида. — Он хотел стать священником. Он нипочем не стал бы жечь еретиков.

— Уверен, Лукас был бы добрым пастырем.

— А черви тоже сгорят?

Ян кивнул.

— Мне их жалко.

— Из-за них случился мор, — напомнил Ян.

— Они не виноваты. Бог создал их такими.

— Не жалей. У них ведь нет души, — заметил Ян.

— Да. Но у меня есть.

Резким, злым движением Ян снова вытер глаза. Что с ним случилось? Прежде он не был таким малодушным.

— Пойдем. Мука может вспыхнуть, — ответил он, дернув Иду за руку и уводя в сторону леса.

Глава 4. Непрошенный дар

С содроганием, с тоскливым нытьем в животе Ян снова вошел в проклятущий лес. Ида уверяла, что они движутся на восток. Ян, не слишком доверяя ее словам, попытался вспомнить, с какой стороны встало солнце, но вскоре решил, что солнце сегодня не вставало вовсе, увязнув в тумане. Он бросил вялые попытки искать верное направление, предоставив это Иде — девчонка прямо-таки встрепенулась, оказавшись в лесу. Она читала неведомые Яну знаки, всюду находила приметы. По лесным тропинкам она шла уверенно, как Ян по улицам Эделя.

Трухлявый пень, обломанный сук на дубе, коряга, похожая на спящего медведя были для нее красноречивы, как уличные вывески. Но к середине дня девчонка утомилась и ослабела. Она путалась в траве, спотыкалась о корни, садилась на землю, поднимая на него виноватые глаза. Она не хныкала, не жаловалась, но от этого было не легче.

Ян чувствовал, что снова влип. Он втихомолку злился, и чем дальше, тем сильней. Припадок малодушия, что случился с ним на мельнице, понемногу уступал место здравомыслию, и уже к вечеру Ян клял себя за то, что поддался жалости. Не иначе, лукавый привел его на мельницу, и он же, вражина, напустил на него морок, толкнул на безрассудный поступок. У этой горемыки своя судьба, а он вмешался и заразился от нее неудачей. Надо было оставить ее там, где встретил. Теперь любую ягоду, любой плохонький гриб, что ему попадались, он должен был скармливать ей, как какая-нибудь дурацкая птица чахлому птенцу. Да если бы была польза! Ясно же — ей не дойти.

Ее виноватый взгляд останавливал резкие слова, что вертелись у Яна на языке, и от этого он злился еще больше. Но еще сильнее он злился на себя — за то, что скормил ей все свои припасы и теперь тащится с ней через лес неведомо куда, в то время как дядя с ума сходит от тревоги, а Аннелиза думает, что он струсил и сбежал, чтобы не позориться. Мысль об Аннелизе вызвала новую вспышку злости — если бы не эта спесивая дурища, сидел бы он сейчас дома и хихикал над очередным дядиным пациентом.

В довершение неприятностей Ян угодил ногой в змеиное гнездо. Ида уверяла, что это безобидные ужи, но Яна затрясло от отвращения и дурного предчувствия. Всякий знает: где змеи — там враг рода человеческого.

Посреди тревожных раздумий, он вдруг отметил, что уже не первый раз за сегодня видит круглую лужу посреди поляны, заросшей фиалками. Ида подтвердила его опасения — их водит леший. Уже темнеет, а без солнца им нипочем не найти дорогу.

Ян не заорал со злости, не шмякнул сумкой оземь, не пнул дерево, даже не чертыхнулся. Он вдруг понял, что бросит Иду в лесу. Да-да, это будет правильно. Ей все равно не дойти. Он сделал для нее все, что мог, хватит. Он тоже хочет жить. Он разожжет огонь, чтобы распугать нечисть и дикое зверье, а когда Ида уснет, он двинется дальше. И будь что будет и с ним, и с ней. Если ему суждено пропасть в лесу — туда ему и дорога. Но с Идой он пропадет наверняка.

Они собрали веток, и Ян развел костер. Пусть погреется напоследок. Ида нашла в кустах брошенное гнездо, а в нем шесть маленьких пестрых яиц. Добычу испекли в золе, и долго препирались, кому сколько полагается. Ян хотел отдать все Иде, но она отказалась наотрез, съела три, а остаток запихнула ему в сумку. Он сдался и пообещал съесть их завтра утром.

Ида уселась возле костра, уперев подбородок в колени и комкая оборванный подол платья вокруг босых ступней. Он старался не встречаться с ней глазами, не смотреть на нее вовсе, но помимо воли то и дело поглядывал. Ида явно хотела поговорить, но как будто не знала, как начать.

— Ян…

— М-м-м?

— Откуда ты пришел?

— Из Эделя.

— Это деревня?

— Город.

— А как оказался в лесу?

— Из-за одной девушки, — неохотно ответил Ян, чуть помедлив.

— Она заблудилась, и ты пошел ее искать?

— Нет. Она попросила меня достать ей гребень. А я… сбился с пути и заблудился в лесу.

Ида презрительно изогнула губы.

— У девушки не было гребня?

— Был, — сухо ответил Ян.

— Зачем же ты пошел? Ей было мало одного? Ты влюбился в нее! — воскликнула Ида, осененная догадкой. — Влюбился, да?

Ян не отвечал.

— Влюбился, — заключила Ида и замолчала, старательно выщипывая нитки из прорехи в платье.

— А она тоже в тебя влюбилась? — спросила она у выдернутой нитки.

— Мне кажется, да, — ответил Ян, помешивая палкой притихшие угли.

Ида отвернулась в темноту леса.

— А мне кажется — нет, — произнесла она с вызовом. — Если бы она тебя любила, то не отправила бы в лес за дурацким гребнем.

— Без толку теперь об этом говорить, — проворчал Ян.

— Я бы ни за что не послала тебя в лес! — проговорила Ида, глядя на него в упор.

— Пора спать, — ответил Ян. — Нужно набраться сил перед дорогой.

Ида будто только и дожидалась этих слов — зевнула, пару раз клюнула носом и плюхнулась возле костра, как объевшийся котенок. Ян неумело поправил ей волосы и платье, чтобы не подпалило случайной искрой, сел напротив и свирепо уставился на нее.

Чертова девка! Растравила ему душу расспросами, а теперь преспокойно сопит своим носом, перепачканным золой. Сон смягчил ее резкие черты, и она стала похожа на ту себя, какой могла бы быть, сложись ее жизнь удачней. Ее подвижное лицо успокоилось, разгладилась морщинка на носу, Ян только сейчас заметил, какие длинные у нее ресницы, как красиво изогнута верхняя губа, как точно очерчены скулы. Если кормить ее как следует, то через пару лет она станет красивой…

«Хватит пялиться! — злобно одернул себя Ян. — Еще насмотришься на нее в кошмарных снах. Она будет являться вместе с твоей матерью, точно так же брошенной тобой».

С того момента, как он увидел Иду, его изводили обрывки воспоминаний. Он сопротивлялся, как мог, но силы кончились, память взяла над ним верх и вернула его в тот страшный день.

…Должно быть, кухарка проворонила жаркое — от запаха горелого мяса невыносимо болела голова.

В комнате было темно. Он лежал на полу в ворохе тряпья и никак не мог понять, как он здесь оказался и долго ли спал. Он вспоминал свой сон — тревожный и странный. Ему снилось, что у него заболела голова, да так сильно, что он не смог дойти до своей кровати, а лег на пол посреди комнаты. Ему было жарко, но он весь дрожал. Матушка почему-то лежала рядом с ним, кутала его в какую-то тряпку и руки ее были неприятно горячие. Что-то хорошее было во сне… Вспомнил! Отец вернулся! Он хотел побежать ему навстречу, но сил хватило только повернуть голову. Мать тоже не поспешила навстречу отцу, как делала всегда. Она так и осталась лежать на полу. Она что-то сказала, так тихо, что он не расслышал. Отец ответил ей, но и его слов он не разобрал.

Ян едва узнавал его. Одежда была знакомая — дорожный плащ и шляпа, отец всегда так одевался, когда отправлялся в дальний путь за товаром. А лицо чужое — белое, вокруг глаз темные круги. Приснится же такое!

Почему не горят светильники? Должно быть, сейчас ночь. В доме тихо, а в ушах неприятно жужжит. Нет, уши не при чем. Это жужжат мухи. Откуда их столько? Мухи не жужжат в темноте.

Он поднял глаза к окну, но ему ничего не было видно, кроме красноватого зарева. Должно быть луна поднимается.

Очень хотелось пить. Даже во сне он просил у матушки воды, она поднесла ему кружку, но ему не удалось поднять голову — шея стала как деревянная и ныла при малейшем движении. Матушка пыталась приподнять ему голову и выронила кружку, залив водой его рубашку. Сейчас рубашка сухая, только липкая какая-то, грязная. Руки тоже липкие и все тело. Горло пересохло так, что больно глотать.

Сейчас он встанет, подойдет к столу и напьется из кувшина, вот только отдохнет немного.

Ему, хоть и не сразу, удалось подняться. Он сделал пару шагов к столу, запнулся, упал на что-то мягкое. Отец лежит у него на пути. Так устал с дороги, что не дошел до спальни и заснул прямо в зале на полу. Руки у него ледяные. Не дай Бог, простудится и не сможет повести его на ярмарку, как обещал перед отъездом. Надо принести из спальни одеяло, укрыть его.

Он пополз в сторону лестницы на второй этаж. Нога запуталась в какой-то тряпке. Сгодится вместо одеяла. Он потянул тряпку, но она не поддавалась, хоть он и тянул изо всех сил. Это платье матери. Она тоже лежит на полу. Руки у нее холодные. И лицо. Невыносимо жужжат мухи. Он ничего не мог понять и заплакал от бессилия, темноты, жужжания мух и запаха горелого мяса.

Дверь распахнулась, и он почти ослеп от вспыхнувшего в проеме факела.

Что это? Кто это? Черный балахон, кожаная шляпа, а из-под шляпы клюв торчит. Огромная птица с факелом в лапе проникла в дом!

Надо притвориться мертвым. Он прижался к матушке, шепнул ей: «Не шевелись!», а сам из-под ресниц следил за птицей.

Наклонилась над отцом… Тот лежит неподвижно, наверное, тоже притворяется мертвым. «Не шевелись!» — мысленно взмолился он.

Птица выпрямилась, повернулась в его сторону, двинулась к ним с матушкой. Рука сдернула клюв и шляпу, и оказалось, что это не птица, а человек, и лицо его знакомое. Это же дядя, матушкин брат! Ян видел его всего один раз, когда был совсем малышом. Он тогда заболел, а дядя напоил его каким-то едким снадобьем. Матушка говорила, что лекарство хоть и горькое, но надо его пить, если он хочет идти с отцом на озеро.

Дядино лицо запомнилось ему веселым, а сейчас на нем пляшут тени от факела, и оно кривится, будто дядя видит что-то страшное.

— Ты привез лекарство? — спросил он тихо, чтобы не разбудить родителей.

Дядя едва не выронил факел.

— Яник? — прошептал он. — Живой?

— Да… — удивился Ян.

Дядя сунул факел в железную решетку в стене. Наклонился, подхватил его на руки и так крепко прижал, что Ян едва не задохнулся. Завозился, устраиваясь половчее у дяди на руках, обернулся к матушке и похолодел. Чужая женщина с синим лицом нарядилась в матушкино платье! Ян уткнулся носом в дядю, чтобы не смотреть.

— Где матушка? — спросил он тихонько, чтобы не услышала страшная женщина.

Дядя подхватил факел со стены.

— Поедешь ко мне в гости, Яник?

И, не дождавшись ответа, вышел из дома, унося с собой Яна.

Ян сделал слабую попытку вырваться из дядиных рук, чтобы увидеть отца, но дядя крепче прижал его к себе, ускорил шаг, и Ян успел увидеть лишь торчащие из-под стола ноги. Одна была без башмака.

Дядя нахлобучил на лицо свой страшный клюв, вновь превратившись в птицу.

«Наверное, это все тот же сон, — думал Ян. — Только во сне может быть дядя с птичьим клювом, босая нога вместо отца, женщина с синим лицом, притворившаяся матушкой».

Он не узнал своей улицы, багряной от пламени и черной от дыма полыхающих повсюду костров. Его затошнило от запаха горелого мяса, от едкого дыма заслезились глаза, и Ян спрятался в складках дядиного балахона.

— Ничего, Яник, ничего… — твердил дядя, крепче прижимая его к себе. — Ты, славный, храбрый мальчик. Надо же, живой!

Всю дорогу до дома дядя благодарил Бога и всех святых, а Ян не мог понять за что.

Дядя ван Арден явился в их зачумленный город, чтобы спасти сестру, а нашел племянника. Не побрезговал тощим и грязным мальчишкой, не побоялся заразы. Оторвал от остывшего тела матери и увез к себе, в Эдель.

Но он был полон сил, у ворот его ждала хорошая лошадь, а в Эделе — каменный дом, кладовка, набитая припасами, и сундук, полный серебра.

И он спас от смерти родную кровь, сына любимой сестры. Неизвестно, как бы все сложилось, доведись дядюшке ползти домой через лес, теряя сознание от голода и волоча на себе чужого задохлика.

Ян вытряхнул из сумки пригоршню зеленых орехов, подсохший гриб, три печеных яйца. Положил рядом с Идой. Пусть распорядится, как сочтет нужным.

Он закинул сумку на плечи. Поправил костер. Пошел прочь. Через полсотни шагов, приостановился, обернулся туда, где на черных стволах теплился багряный отсвет, словно в глубокой яме занималась заря.

Еще неизвестно, кто окажется удачливей. Почем знать, может, вон за тем кустом притаился голодный зверь, или болотный человек схватит его за ногу и утянет в трясину. Он двинулся дальше.

Ида проспит до утра, поплачет, подкрепится, побредет своей дорогой, глядишь, да и выползет на опушку леса. А может, откроет глаза и увидит над собой белые клыки и зловонную пасть…

Ян остановился. Может, надо было придушить ее, прежде чем уйти? Это была бы легкая смерть во сне. А он еще и еду ей оставил, продлил ее мучения. Он сделал пару шагов назад. Остановился. Может, стукнуться покрепче лбом об дерево, чтобы выбить дурь из башки?

В той стороне, где спала Ида, что-то отчетливо хрустнуло и заворчало. Чертыхнувшись, он помчался обратно, молясь святому Иоанну успеть до того, как голодная зверюга вопьется Иде в горло. Едва различимый красный свет вселил в него слабую надежду — зверь едва ли сунется к огню.

Ян ускорил шаг, выскочил на полянку и чуть не свалился в костер от изумления — черная мохнатая псина, та, что завела его в лес, лежит себе возле мирно спящей Иды и, свирепо ворча, выкусывает блоху из-под хвоста. Разделавшись с врагом и победно клацнув зубами, она обратила взор к Яну.

«Сукин ты сын…» — прочел он на увешанной репьями морде.

— Псина… ты здесь откуда? — пробормотал он смущенно.

Собака зевнула, чуть не наизнанку вывернув розовую пасть, лениво поднялась и удалилась в темные кусты, смерив Яна напоследок уничтожающим взглядом.

Будто холодный ветерок повеял ему в спину. Оборачиваясь, он знал, кого увидит, поэтому не удивился, не испугался. Он хлопал глазами и молчал — на языке у него вертелось слишком много слов, чтобы выбрать одно, самое подходящее.

— Ты? — выпалил он наконец, не придумав ничего лучше.

— Не ори, ребенка разбудишь, — ответила Хильда и присела возле костра, поджав под себя ноги. Ян опасливо пристроился рядом.

— Я сделал что-то не так? — спросил он. — Может, надо было закопать тебя? Я бы так и сделал, но тут эти мертвецы как поперли! Но я вернусь, и закопаю тебя, Богом клянусь!

Хильда глянула на него искоса, как ворона. Взгляд ее был насмешлив, но Ян не разозлился.

— Я стал труслив и малодушен, — признался он жалобно. — Мне все время что-то мерещится. Я вижу мертвецов… тебя вот вижу. Может, ты хочешь на городское кладбище? Я тебе и надгробье поставлю и мессу закажу, что хочешь сделаю! Только сними с меня заклятье.

Старуха усмехнулась, покачала головой.

— Это не заклятье, сынок. Это дар. Взять его назад я не могу. Ты принял его по доброй воле.

— Ничего я не принимал!

— Еще как принял! Я спросила — возьмешь? Ты согласился.

— Я не знал, на что соглашаюсь, ты одурачила меня!

— Что пустое толковать? Сила теперь твоя.

— Это, по-твоему, сила? Я стал слаб и жалостлив, как старуха!

— Ты не слаб. Ты глуп. И по глупости своей не понимаешь, чем владеешь.

— И что мне с этим добром делать? — горько усмехнулся Ян.

Хильда молчала.

— Эй! — Ян легонько пихнул старуху в плечо, но рука его словно окунулась в прохладную воду, а сам он чуть не свалился с бревна. Из кустов послышалось угрожающее рычание.

— Не ёрзай понапрасну, нос расквасишь, — бросила Хильда.

— Помоги мне! — потребовал Ян.

Молчание в ответ.

— Помоги, прошу.

— Что ж. Если просишь… Могу объяснить кое-что, раз ты сам такой дурак, что не скумекал.

Ян пропустил мимо ушей очередное обзывательство.

Хильда повернулась к нему и заговорила монотонно, без обычной своей ухмылки:

— Ты не будешь знать покоя, пока страдает кто-то рядом с тобой. Ты будешь помогать всем подряд, ничего не требуя взамен. Тому, кто не заслужил. Тому, кого ненавидишь. Тому, кто отнимет у тебя самое дорогое. И за каждое свое слово ты теперь отвечаешь. Так что думай, прежде чем брякнуть.

— Вот спасибо тебе, добрая женщина, наградила! И ты называешь это даром? Это ж наказание!

— Твоя воля. Как решишь, так и будет.

Ян, насупившись, примолк.

— А мертвецы? Они так и будут за мной мотаться?

Хильда пожала плечами.

— Я почем знаю?

— Хоть дорогу из леса покажи! — взмолился Ян.

— Показали тебе уже. Смотреть надо было, — проворчала Хильда и ткнула его пальцем в лоб.

И такая усталость навалилась вдруг на Яна, словно он не спал неделю. Сил хватило лишь на то, чтобы, клонясь набок, не угодить головой в пепелище. Ему показалось, что прошло всего мгновенье, а потом черная Псина положила лапу ему на плечо и принялась трясти.

— Пошла вон… — пробормотал он, отворачиваясь от мохнатой рожи.

— Ян… Ян, просыпайся, я нашла дорогу! — сказала собака.

Ян приоткрыл глаза. Псина превратилась в сияющую Иду.

— Дорогу… — тупо повторил он, пытаясь отделить сон от яви.

— Это просто чудо какое-то! Я пошла поискать воды, смотрю — дорога! Мы ее в темноте не заметили… Ты прости, я от радости съела все яйца и орехи!

Глава 5. Воскрешение несвятой сестры

Конечно же, это был сон, — уверял себя Ян. — Благословенный сон, сморивший его в тот миг, когда он собрался бросить Иду. Не иначе, дело рук его ангела-хранителя. Уйди он вчера в лес, нипочем не нашел бы дорогу.

Он нахмурился, припомнив болтовню Хильды, но тут же отмахнулся от докучных мыслей. Он не бабка какая-нибудь, чтобы верить сновидениям. Возблагодарив небеса, он выкинул из головы ночное приключение, только отметил мимоходом, что Ида поволокла его через те самые кусты, в которых прошедшей ночью скрылась Псина. Почти сразу за кустами шла дорога, поднимаясь на отдаленный холм, а ветер нес запахи воды и рыбы — путь близился к завершению, смерть откладывалась.

И вот блеснул крест на башне, торчащей на спине поросшего лесом холма, дорога вильнула поворотом на прощанье и растворилась в тени крепостной стены, окруженной рвом. Подвесной мост раскачивался над мутно-зеленой водой, громыхая ржавыми цепями и жалобно повизгивая.

Вот и все. Не таким уж тяжелым оказался мельничный жернов. Оставалось только разузнать про сиротский приют, доставить туда Иду и сговориться с кем-нибудь, чтобы отвезли его в Эдель. Дядя, должно быть, уже похоронил его и оплакал. Ну ничего, недолго старику убиваться. Ян повеселел, а Ида, лишь только они вошли в город, поникла и выглядела, пожалуй, похуже, чем на мельнице.

— Устала? Ничего, уже почти пришли. У тебя будет еда, постель! Вот только дорогу спросим.

— Не доведете старуху до рынка?

Возле покосившейся плетеной ограды стояла женщина. Одной рукой она опиралась на грубо вытесанный костыль, укутанный сверху в темное тряпье, другой придерживала холщовую торбу.

— Дорогу в приют покажете? — мигом нашелся Ян.

— В приют… — женщина окинула Иду хватким взглядом из-под замызганного чепца. — Как раз со мной по пути, от рыночной площади недалеко.

Она так и прыгала живыми, темными глазами с Иды на Яна и обратно. И не такая уж она старая. Уж точно помоложе вдовы Гилен, которая пару раз ему подмигивала. А эта не седая почти и все зубы на месте.

— Дай-ка, сынок, я на тебя обопрусь… — женщина подхватила обтрепанный подол, примеряясь перешагнуть через канаву, и Ян заметил, что у нее только одна нога, а на руке, которую она, потянула к Яну, торчали два пальца — большой и мизинец. Вместо трех остальных темнели тонкие обрубки.

— Вот так-то! — выдохнула женщина, вцепившись в руку Яна и благополучно преодолев канаву. — Смотри, сынок, смотри! Я своего увечья не стыжусь. Огонь святого Антония хоть и спалил мои пальцы, да вместе с ними и грехи сгорели. Стыдиться нечего, надо Господа благодарить!

Ян с опаской покосился на женщину — в уме ли она? Ему доводилось видеть следы огня святого Антония — истонченные остатки конечностей, похожие на обугленные головешки. Но он не слышал, чтобы этот недуг очищал от скверны.

Двинулись вперед. Ян то и дело поглядывал на ее изуродованную руку, соображая, стоит ли ему бояться заразы. Решил, что едва ли, раны давно зарубцевались.

Женщина почти висела у Яна на плече, вынуждая неловко перегибаться, отчего у него заныла поясница. Рот ее не закрывался. Она кряхтела, жаловалась на немочи, на дурную погоду, на бессердечных детей, которые поумирали и оставили ее одну, без помощи и поддержки. Особенно досталось дочери, умершей в родах.

— Говорила я ей, дуре — рожай дома, не ходи к повитухе! Ведьма она, как есть. Ты молодая, здоровая… Лекаря Тео позовем, найдем чем заплатить. Не послушалась матери, пошла… И вот что вышло! Померла вместе с младенцем. Зарыли и взглянуть не дали. А мне-то теперь что делать?

Не дождавшись ответа, она завела новую песню.

— Ты хорошо поступил, сынок, что привел сюда сиротку. Теперь не пропадет. Нет на свете места благочестивее Круковца, дай Бог сил и вечной жизни отцу Уриэлю…

— Отцу Уриэлю?

— Аббат наш. Святой человек, праведник. Денно и нощно молится он о больных. И о здоровых, но обезображенных грехами не забывает. Припадите к стопам отца Уриэля, обретите в нем прибежище, он не даст вам сбиться с пути, ведущего в рай…

Она говорила и говорила. Ян перестал понимать слова, он смотрел, как кривится рот их странной спутницы, в ушах что-то монотонно жужжало, а руку, в которую рачьей клешней вцепились два пальца, свело судорогой.

Голова ли у него закружилась, или от голода померещилось, но он увидел, как теткин язык вылез изо рта, утончился и удлинился, как щупальце морского гада и, словно обретя собственную волю, потянулся прямо к его груди.

Ян задохнулся от ужаса, резким движением освободил руку, сделал шаг к Иде, закрыл ее от щупальца. Женщина отшатнулась, прожгла его взглядом и медленно произнесла:

— Молитесь неустанно, противьтесь козням диавольским. Взывайте к отцу Уриэлю, если одолеет вас уныние, если сомнения смутят ваш разум… Пришли. Прощайте.

— А приют-то где? — спохватился Ян, с усилием стряхнув с себя одурь.

— В монастыре святого Антония. К Толстой Анне идите. Там подскажут.

— Толстая Анна?

— Башню так зовут.

Она махнула двупалой рукой в сторону оживленных торговых рядов, над которыми горела медью остроконечная крыша башни. Хлопнула Яна по плечу.

— Идите, не бойтесь. Лучше калекой в раю, чем красавчиком на адской сковороде!

Ян вздрогнул. Женщина сладко облизнулась, будто ложку меда съела и смешалась с толпой.

— Вот пиявка! Чуть сердце не высосала… — пробормотал Ян.

— Не говори так! Представь, каково ей с одной ногой…

Ида совсем расклеилась, того и гляди заплачет, а это сейчас совсем некстати.

— Что ж, вот и конец пути! Осталось совсем немного.

Ян постарался придать бодрости голосу, насколько был способен, но лицо Иды не выразило радости. Она хмурилась, глядя на медную шляпу Толстой Анны.

— Помоги-и-ите на пропитание, благоро-о-одный господин!

Ян обернулся. Грязный, оборванный нищий тянул к нему обе руки. Одна рука как рука, сложенная горсточкой в молящем жесте. Другую Ян сперва принял за обгорелое полено — черный, сухой обрубок,

— Я не… нет у меня денег, — отмахнулся Ян.

Пятясь от калеки, он не заметил у себя за спиной еще одного, безногого, привязанного к деревянной дощечке, с двумя короткими подпорками подмышками. Ян зацепился ногой за подпорку, выбил ее, опрокинул бедолагу и сам едва не грохнулся наземь. Безногий разразился витиеватым ругательством, не забыв помянуть не только предков Яна, но и его потомков до двенадцатого колена. К нему присоединилось еще несколько злобных голосов, и Ян, оглянувшись вокруг, оторопел — площадь кишела калеками.

Если увечье было платой за спасение души, как утверждала одноногая провожатая, то город был полон будущих обитателей райских кущ. Даже те, кто твердо стоял на ногах, и чье лицо не было изуродовано язвами, не досчитывались пальцев на руках. Вот безногий портной тычет иголкой в лоскут, рядом тетка торгует старыми башмаками, обтирая их от грязи обрубком руки. А на прилавке ни одной целой пары, все башмаки по одному.

— Что пялишься, красавчик? Бери, пока ноги целы! Я тебе два похожих подберу, не отличишь!

— Пусть сперва через канаву меня перенесет!

— Во-во! Сделай доброе дело, пока руки-ноги на месте! Тебе зачтется!

— Да он тебя не поднимет! — захихикал безногий портной. — Смотри, хилый какой, и руки нежные, как у монаха. Сразу видать — благородный!

— Если благородный, пусть монету дает!

— Да что вы к парню привязались! — прикрикнула старуха с перекошенной от неизвестной хвори шеей. Ее руки то и дело дергалась, чуть не попадая ей по носу. — Не слушай злых людей, сынок! Господу видней, кто следующий!

— Ян, куда мы попали? — прошептала Ида.

— Пойдем отсюда! — Ян схватил Иду за руку и потащил прямиком в толпу, через площадь, туда, где в отдалении тускло блестел крест на монастырской башне. Другого пути не было.

Стараясь не замечать жалобных призывов со всех сторон, Ян прокладывал путь, а Ида плелась следом. Они миновали мастеровые ряды и оказались на центральной площади, у подножия башни. Сложенная из белого камня, круглая, широкая, она и впрямь напоминала грузную тетку в полотняном платье.

Возле ног Толстой Анны расположились обжорные ряды. Здесь варят на продажу похлебку, коптят рыбу и колбасу. Человек с одной рукой ловко управляется со стряпней. Он печет лепешки, а рядом женщина — супруга, должно быть, крутит ручку мельницы, из-под жерновов сыплется в ларь розовато-серая мука.

Аромат жареной баранины с луком и чесноком запросто свалил бы с ног голодного человека, если бы с другого бока не летел на помощь божественный дух жареной рыбы. Поистине, лишь враг рода человеческого может привести сюда человека, у которого зубы ноют от твердокаменных паданцев, а желудок сжался до размеров бобового зернышка. Ян вдруг вспомнил мешок с мукой на мельнице — сейчас он съел бы ее вместе с червяками глазом не моргнув.

— Ничего, ничего, — ободрил он скорее самого себя, чем Иду, — доберемся до приюта, тебя там накормят. А может, и мне перепадет.

Ида не ответила. Она зачарованно смотрела в огромный котел, где пыхтели бобы. Ян прихватил ее за шкирку и потянул прочь, подальше от соблазна.

Они прошли рыбную лавку, где ерши и караси таращили на них глаза, похожие на заиндевелые окошки; прилавок мясника, возле которой Ида отвернулась, чтобы не встретиться взглядом со свиной головой; лавку горшечника, птичника. И вот наткнулись на телегу с пирогами, стоящую поперек дороги. На ней дремал хозяин, сам круглый, как пирог. Ян попытался обойти телегу, но Ида уперлась, всем своим видом давая понять, что скорее умрет, чем сойдет с этого места. Ян с досадой дернул ее за руку — что толку душу травить, но она мотнула головой, как строптивая ослица.

— Хочу пирога.

— Я тоже! Но не станем же мы воровать.

— Тогда давай купим.

— На какие шиши?

Ида сняла с шеи кожаный шнурок, на котором болтался комок засохшей глины.

— Вот.

Ян возвел глаза к небу. Девчонка помешалась от голода? Но Ида присела на корточки и несколько раз стукнула комком глины о булыжник.

— Помоги.

Ян вздохнул, присел рядом, положил сухой комок на землю и хватил по нему камнем. Среди глиняных крошек блеснула медная монетка.

— Матушка велела спрятать получше. Я спрятала, — пояснила Ида.

— Хитра!

Они вернулись к телеге с пирогами.

— Выбирай, раз такая богатая!

Но Ида указала глазами на монахиню, что стояла рядом с ними возле телеги.

Маленького роста, конопатая, чуть ли не единственная на площади, у кого хватало рук и ног. И неудивительно! Глаза святой сестры были устремлены на пироги и горели вожделением. С таким чревоугодием не то что в рай, в чистилище не пустят.

Облику монахини тоже не хватало благообразия — покрывало на голове скособочилось, к нему пристала сенная труха, белая косынка шла корявыми складками, словно ее намотала неумелая рука, черную мантию украшали рыжие пятна пыли. Все это наводило на мысль, что прошедшую ночь сестрица провела не в молитвах, а в кустах. И, словно подтверждая дерзкую догадку, маленькая рука с грязнющими ногтями выползла из широкого черного рукава и зацепила ближний кусок пирога. Еще секунда — и добыча скрылась бы в недрах холщовой сумы, но монашка, будто почуяв беду, обернулась и замерла, вытаращив на Иду зеленые глазищи. Ида удивленно глянула на Яна, тот заговорщически подмигнул ей — после голодных блужданий по лесам не осудишь человека, стянувшего съестное.

— Ай-яй-яй, сестра, вы что творите? — насмешливо сказал кто-то.

— Ты смотри, и Бога не боится!

— Видно поститься надоело!

Тут бы сестрице самое время бежать, но она таращилась на Иду, сжимая в руке украденный пирог.

— А ну отдай! — это пирожник проснулся наконец, смекнул, в чем дело и, перегнувшись через телегу, ухватил монашку за плечо. Та встрепенулась, ловко вывернулась, и вместо того, чтобы бросить злосчастный пирог, запихала в рот чуть не половину, остаток прижала к себе и юркнула в толпу.

— Ловите воровку! — взревел пирожник, бросаясь с телеги следом за ней. И тут же растянулся, споткнувшись о здоровенный жбан, стоящий возле телеги горшечника. Толпа расхохоталась, кто-то свистнул вслед монашке, но ловить ее никто не пожелал. А она продиралась через площадь, и грязные босые пятки мелькали, когда она перепрыгивала через безногих.

— Чтоб тебе кусок поперек горла встал! — проревел пирожник, поднимаясь с земли и потрясая кулаком вслед похитительнице.

А та вдруг перегнулась пополам, свалилась и забилась в судорогах. Ее лицо побагровело, она прижимала руки к горлу, вращала глазами и так страшно хрипела, словно черти услышали пожелание пирожника и поспешили его исполнить. Никто не решался приблизиться к ней, народ расступился, продолжая глазеть. Монашка рвала на себе одежду, покрывало и косынка сбились на сторону, и ярко-рыжие кудри бесстыдно полыхнули на солнце.

— Да это же мальчик! — раздался изумленный возглас.

— Так и есть! Парнишка!

— Лавочник проклял дитя за кусок пирога!

— Колдун!

— Точно, точно, вон как бес мальчонку крутит!

— Отца Уриэля бы сюда…

— Хватайте колдуна, пока еще чего не натворил! — послышалось из толпы. Несколько пар рук вцепились в незадачливого пирожника.

Ян не слышал ни возмущенных воплей, ни выкриков толпы, ему чудилось, что пространство и время сгустились вокруг него, застыли, как смола. Толпа колыхалась где-то в отдалении, только мальчика видел Ян, будто кто-то поднес к его глазам волшебное стекло, которое делало прозрачным все, что попадало в его поле и размывало все, что за его пределами. Он шагнул к мальчику, поднял его рывком за шкирку, развернул, дернул на себя и хорошенько встряхнул. Тело мальчишки содрогнулось, и едва прожеванные куски пирога вылетели у него изо рта.

Слишком поздно. Мальчик не дышал. Ян опустил тело на камни и поднял беспомощный взгляд на Иду. Та стояла, прикрыв руками рот. «Сделай что-нибудь!» — прочел Ян в ее глазах на пол-лица. Но что можно сделать со смертью?

Он опустил голову. И чем-то нежным, прохладным вдруг повеяло на него, и он увидел, как от груди мальчишки отделяется прозрачная, серебристая тень. Едва осознавая происходящее, Ян вдохнул это светлое нечто, наклонился над телом и выдохнул прямо в раскрытые, посиневшие губы.

Мальчишка содрогнулся, хрипло, со свистом втянул воздух, зашелся кашлем, выплевывая остатки злополучного пирога и задышал. Толпа вокруг зашевелилась, будто задышала вместе с мальчиком. А тот открыл глаза, приподнялся, сел, ошалело озираясь.

— Беги, если можешь, — шепнул ему Ян.

Мальчишка моргнул пару раз, тряхнул головой, поднялся, путаясь в мантии, подобрал подол, и побрел нетвердыми шагами в сторону ближайшего переулка.

Толпа, проводив мальчишку взглядами, притихла. Даже пирожник изумленно таращился на Яна, не пытаясь вырваться.

— Колдовство… — неуверенно произнес кто-то.

И тут же, словно получив разрешение, зазвучали голоса посмелее:

— Как Бог свят! Даже молитву не прочел! Дунул — и готово.

— Точно — колдун! Я сам видел, как изо рта мальчишки вылетел демон и рассыпался хлебными крошками!

— С ума вы посходили? Мальчик просто подавился! — пытался оправдываться Ян, но мигом оказался крепко схваченным за плечи бдительными гражданами.

— Руки держите! И рот зажмите, чтоб не дунул на кого!

Ида бросилась на помощь, но куда там с ее цыплячьими лапками!

— Ида, беги в монастырь! — заорал Ян, но глупая девчонка отчаянно впилась зубами в чью-то руку, и тотчас же эта самая рука, выпустив Яна, ухватила ее за волосы.

Воспользовавшись тем, что хватка ослабла, Ян развернулся, двинул кому-то в нос и тут же почувствовал, как на голову ему обрушился удар и посыпались черепки разбитого горшка. Последнее, что он услышал, был пронзительный визг Иды.

Глава 6. Франик

Франик сидел, забравшись с ногами на широкий подоконник и не сводил глаз с дорожки, что огибала северную стену монастыря и исчезала в лесу. Хенрик явится в любую минуту, а Франик не хотел заставлять его ждать, времени у них и так всего ничего. Можно, конечно, улизнуть прямо сейчас и дождаться брата в их секретном месте, но Франик чувствовал, что задолжал судьбе и не хотел испытывать на прочность ее благосклонность.

Он побаивался собственной везучести. Всякий раз, когда ему удавалось увильнуть от расплаты за очередную выходку, он чувствовал, что кто-то, всевидящий и неумолимый ведет счет наказаниям, которых он избежал. Он с трепетом ждал, что настанет день, когда придется платить судьбе за милости, и кто знает, какова будет цена.

Поэтому Франик старался расходовать свою удачу скупо, как припрятанное лакомство. Сидел себе смирно на подоконнике, смотрел на дорожку и от скуки перебирал в памяти события сегодняшнего дня. Дело шло неважно, и Франика это злило. Что случилось с его головой?

Он стащил пирог с телеги, засмотрелся на лохматую девчонку, его застукали, он побежал и… И на его мысли словно набрасывали черный платок, как сестра Бернарда на клетку со щеглом, чтоб не верещал.

Франик постучал себя ладонью по лбу. Работай, голова! Он, значит, побежал и… очнулся на мостовой. Что произошло за мгновенье до этого? Он упал? Его ударили? Он не помнит. Он лежал на мостовой, а над ним склонился незнакомец в грязной и рваной одежде. Вокруг толпился народ, явно не для того, чтобы угостить орехами, а незнакомец в рваной одежде шепнул ему: «Беги!»

Франик поморщился — горло саднило, словно он наглотался песку, он хрипел, как старый дед, хотя с утра не было ничего такого.

Пришлось пожаловаться канторессе Магде, что у него горло дерет и петь он не может. Канторесса заглянула его разинутую пасть и согласилась, что петь он сегодня не сможет — горло красное и опухшее. Франику разрешили остаться в дормитории, пока другие мальчики возносят хвалу Господу в приютской церкви. Никто другой не удостоился бы подобной милости.

— И почему Господь одарил ангельским голосом такого дрянного мальчишку! — роптала сестра Бернарда, которой запретили запирать Франика в холодную келью за шалости, как прочих воспитанников — холод и сырость губительны для его голоса, сказала канторесса Магда, а с ней не поспоришь.

Пальцев на руках не хватит, чтобы посчитать, сколько шалостей сошло ему с рук благодаря голосу.

«И еще столько же сойдет!» — подумал Франик и тут же ущипнул себя в наказание за дерзкие мысли — тот, кто позволяет ему безобразничать в долг, может их услышать и помешать увидеться с братом.

А впрочем… Хенрика-то за что наказывать? Он со всех сторон молодец, да к тому же счастливчик, похлеще Франика! Его забрал к себе в подмастерья мастер Вольф, лучший в городе краснодеревщик. Денег у Вольфа куры не клюют — самые богатые горожане заказывают ему сундуки и кровати. Хлеб он ест только пшеничный, мясо каждый день, даже подмастерьям иногда перепадает.

Сам отец Уриэль обращается к нему, если что нужно — он помнит, как мастер Вольф с учениками резали решетку, за которой прячется приютский хор во время месс. Решетка вышла тонюсенькая, узорчатая, как кружева, которые носит бургомистрова жена. И из-за этой самой решетки Вольф потерял ученика — бедняга упал с лесов во время работы и убился до смерти. Понадобился мальчишка на замену, а Хенрик как раз крутился поблизости и совал свой нос всюду, куда мог дотянуться.

Ему уже исполнилось четырнадцать, многовато для ученика, но его ловкость и смекалистость подкупили мастера Вольфа. Хенрик стал его подручным, а там и до подмастерья недалеко.

Франик не смог бы завидовать брату сильнее, даже если бы король взял его в сыновья. Лишь обещание Хенрика замолвить словечко перед мастером Вольфом подсвечивало Франику крохотным огоньком мрачные приютские коридоры.

Колокол ударил к обедне. Франик встрепенулся — пора. Пока идет месса, путь будет свободен.

Нечего и думать выйти через главные ворота — воспитанникам строжайше запрещено покидать приют без сопровождения монахинь. Но Хенрик открыл ему на прощанье дорогу на волю. Нужно пробраться в прачечную и нырнуть в дыру между котлами, там желоб, по которому сталкивают корзины с выстиранным бельем, чтобы везти на реку полоскать. Желоб этот выходит прямо на дорогу, а там до секретного места пара шагов.

Прачечная сейчас заперта, но Франика это не смущало. Покидая приют, брат передал ему сокровище — ключ, украденный у сестры Бернарды. Воспитанники знали о ее пристрастии к спиртному, однако не обнаруживали своей осведомленности. И сестра Бернарда, однажды утром не найдя ключа от прачечной, умолчала о пропаже, опасаясь расследования, которое могло бы ей же выйти боком. Покаявшись в нерадивости, она получила у ризничего новый ключ, а старый, как священный амулет, передавался от одних счастливчиков другим.

И вот Франику выпало счастье стать хранителем ключа. Теперь он может пошататься по городу, стянуть съестное на рынке, да просто поваляться в лесу на траве, глядя на убегающие в небо стволы, и не ждать окрика кого-нибудь из сестер: «Молись, если нечем заняться! Праздные руки — мастерская дьявола».

Франик заполз под кровать, извлек свое сокровище из щели в полу.

Из окон дормитория виден угол больничной пристройки и прачечная, через которую он и выберется. Есть еще окно — в конце коридора. Из него хорошо видна больничная пристройка и главный вход. Убедившись, что во дворе никого, Франик выглянул в коридор сквозь зарешеченное окошко в двери, прислушался. Тишина. Он выскользнул из дормитория в коридор, где, если верить сестрам, бродят тени монахов преданного воинства святого Антония.

— Подумай, маленький нечестивец, что сказали бы тебе воины святого Антония! — любила приговаривать сестра Бернарда.

Каждый раз, когда Франик пробегал по скользким от плесени плитам, ему мерещились тени этих самых воинов. Они грозили пальцами и осуждающе покачивали головами в широких капюшонах.

На полпути к лестнице Франик вдруг остановился, шмыгнул назад и глянул в узкое окно в конце коридора. Вот дела! Чутье снова его выручило.

Минуту назад двор был пуст, а сейчас там полно народа — несколько братьев что-то живо обсуждают, еще четверо держат носилки, на них неподвижное тело. Франик присмотрелся и тихонько свистнул — незнакомец в рваной одежде! Он мертв? Сестра Мария поправляет ему голову… Покойнику не нужна такая забота. В больницу понесли. Живой.

А это еще кто? Неужто лохматая девчонка? Точно, она! Сестра Амелия повела ее в сторону крыла для девочек. А эта бестия уворачивается и бросается вслед за носилками. Ну ловка! Но от сестры Амелии не убежишь, она и не таких догоняла, даром, что горбатая. Это что же получается… Лохматая будет здесь жить? Франик с досадой пристукнул кулаком по подоконнику. Вот невезуха! Она всем разболтает, что он прикинулся монашкой и воровал пироги на базаре!

Придется ее задабривать, чтобы не донесла на него. Сегодня ее отправят в чистую келью — туда всех новеньких сажают в первый день. Надо будет заглянуть к ней и выведать, что у нее на уме. Франик собрался с духом, прокрался вниз по лестнице и лисицей метнулся через двор, к прачечной.

На вольной земле, под толстенным дубом, ровесником святого Антония, они устроили секретное место. Выкопали ямку, выложили кусками коры. Если Франику не удавалось выбраться, то Хенрик прикапывал там остатки своего ужина.

В этот раз Франик успел вовремя — он и отдышаться не успел, как в густой зелени полыхнула голова Хенрика. «Благодари Бога, что рыжие! Издалека видать, не потеряются!» — приговаривала мать в ответ на ворчанье отца, что, мол, нарожала ему лисят вместо детей.

Едва взглянув брату в лицо, Франик понял, что тому известны его сегодняшние похождения, а затрещина вместо приветствия подтвердила его догадку. У Франика руки зачесались дать сдачи, но он сдержался, ибо заслужил.

— Откуда знаешь?

— Весь город болтает.

Франик тихонько чертыхнулся — он сделал все, чтобы замести следы, даже мантию ухитрился сунуть в котел со щелоком, когда крался назад через прачечную. Все труды насмарку!

— Это случайно вышло, — пробурчал он.

— Воровал случайно? — брат отвесил еще один подзатыльник, на этот раз полегче. Франик снова стерпел.

— Я есть хотел! — огрызнулся он. — Нет греха в том, чтобы взять еду.

Хенрик занес руку для очередной оплеухи, но на этот раз Франик увернулся и злобно сверкнул глазами. Он мог бы и сам поколотить брата, он сильнее его, даром, что младше на два года.

— Грех или не грех — у сестер на все одно средство. В тайное крыло захотел?

Эти слова подействовали лучше затрещины.

Тайное крыло… Там прокаженные, там бесноватые, там такое, о чем вслух не говорят. Франик похолодел. Воспитанники приюта пуще гнева Господня боятся тайного крыла. Но ведь пустому брюху не втолкуешь!

— Был бы жив отец… — злобно прошептал Франик, едва сдерживая слезы.

— …вздул бы тебя, как кота поганого! — живо подхватил Хенрик. — Еще монашкой вырядился! Написал бы уже себе на лбу: «Вор из Приюта невинных». И слямзить-то толком не сумел! — брат подкрепил свои слова уже совсем легким подзатыльником. — Так что лучше не бухти, а благодари Бога, что жив остался!

— Хенрик… — отважился спросить Франик. — А что было-то? Ну, на площади…

— А сам не помнишь?

— Как отрезало.

— Ну, говорят, ты побежал, а лавочник тебе проклятье вслед. Ты упал, а тебя бесы давай крутить, да так, что дух из тебя вон!

— Помер я, что ли? — прошептал в ужасе Франик.

— Откуда мне знать, меня там не было!

— А дальше что?

— Дальше… бродяга какой-то хвать тебя и давай трясти. И бесы прямо изо рта у тебя полезли!

— Страх какой… То-то у меня горло дерет! Ну, а потом?

— Бесы превратились в хлебные крошки и птицы их склевали.

— Жуть… А бродяга?

— Его, говорят, скрутили и в тайное крыло унесли.

— За что?

— Еще спрашиваешь? Если его бесы слушаются, кто он по-твоему?

— Не знаю… Святой?

Хенрик задумчиво пожал плечами.

— Может, святой. А может, и колдун. Отец Уриэль разберется.

Франик понуро притих. Его страхи не напрасны. Грядет расплата за его бесчисленные грехи. Отныне он должен вести себя благочестиво, или окажется в таком месте, откуда тайное крыло покажется цветочной лужайкой.

Хенрик неумело обнял брата за плечи, потрепал по рыжим кудрям.

— Голодный?

А Франику со страху даже есть расхотелось. Он мотнул головой, но брат сунул ему на колени что-то завернутое в тряпку. Франик развернул — пшеничный хлеб и кусок колбасы. Голова закружилась от колбасного духа, но Франик сообразил, что брат, должно быть, отдал ему свой ужин. Ему носит, а сам голодает.

— А ты?

— Не хочу.

Франик недоверчиво глянул на брата и ужаснулся, каким бледным стал брат, как осунулось его лицо.

— Я уже поужинал, — поспешно добавил Хендрик.

Франик заглотил гостинец, облизнул пальцы и, отправив в рот собранные с одежды крошки, пробубнил:

— Ладно… не буду больше воровать.

— Вот это другое дело. Держись, братец, терпи. Ты уже большой, глядишь, в подмастерья возьмет кто-нибудь.

— Кто-нибудь? — оторопел Франик. — А мастер Вольф?

Хенрик отвел глаза.

Франик оторопел. Как же так? Ведь он обещал! Франик только и жил этим обещанием. Целый год он изо всех сил тренировал руки — помогал на кухне, таскал тяжелые ведра и мешки с мукой, чтобы стать сильным и ловким. Ему придется ворочать колоды, когда мастер Вольф возьмет его сперва в услужение, а потом и в ученики. Он докажет, что достоин этой высокой чести. Он старался бы изо всех сил, одолел бы все премудрости, он ловкий и хитрый, он очень хочет учиться! И Хенрик сам сказал, что он уже большой…

А брат все глядел в сторону, прикусив губу.

— Что? Ну, говори!

— Нельзя тебе к Вольфу.

— Да почему? Он дерется, что ли? Так это ерунда!

Хенрик помотал головой.

Сердце Франика заныло от тревоги. Что может быть хуже колотушек?

— Колдун? — осенила его догадка.

— Был бы колдуном, не якшался бы с отцом Уриэлем, — задумчиво отвечал Хенрик. — В церковь ходит. В пост почти не ест, один хлеб и воду. Только… Ни один подмастерье от него живой не ушел. И в мастера ни один не вышел.

— Может, случайно так?

— Я сначала тоже так думал. Сколько я у него живу? Год. Трое померло за это время. И это только при мне. Знаешь однорукого Ансельма? На базаре гадает.

— Однорукий Ансельм — ученик Вольфа?

Хенрик кивнул.

— У него рука почернела, и все выше с каждым днем, до самого локтя дошло. Андреас рассказывал, он сам видел. Пришлось цирюльника звать, чтоб отрезал. Какой он мастер без руки? А вскоре и Андреаса ведьмина корча скрутила. Как раз на День всех святых. Прямо пятки к затылку подводило! До сих пор мороз по коже, как вспомню. Отвезли в госпиталь, к братьям, так и не вернулся.

— Умер?

— Не слышал, чтоб хоронили. Говорят, в тайном крыле. За ним Якоб на Рождество. Ему почудилось, что черти за ним гонятся, он возьми да и сигани от них в окошко на верхотуре. А во двор точильщик пришел. И Якоб из окна в точильный камень головой...

— А Вольф при чем?

— Да вроде не при чем. А все равно страшно.

Помолчали.

— Петера помнишь? — снова заговорил Хенрик. — Приходил с хозяином решетку в церкви чинить?

Франик хмуро кивнул. Как не помнить, когда он сам и сломал эту решетку. Нечаянно, ясное дело. Не мог же он молча стерпеть тычок в спину от Николаса, противного, злобного дылды? Понятно, в долгу не остался. Он не виноват, что решетка такая хрупкая.

— Помню, — проворчал он. — И что?

— Слег, струпьями покрылся, и все про каких-то чудовищ кричал. Его монахи в лечебницу забрали. Не знаю, жив или помер.

— Куда же Тео смотрел?

— Да разве лекарь сладит с колдовством? Поил он их лекарством, а все без толку! А теперь и Тео пропал. И я у Вольфа один остался.

Хенрик помолчал и признался шепотом:

— Боязно мне — вдруг я следующий?

Франик поник под обломками своих надежд. Сбывалось дурное предчувствие, удача отвернулась от него.

— Слышь, братец, что я думаю… — прервал Хенрик его тяжкие раздумья. — Бежать нам с тобой надо.

У Франика захватило дух.

— Куда?

— На все четыре стороны. Там видно будет. Все равно, куда, лишь бы от Вольфа подальше. Ты приноси сюда съестного, что сможешь, и я принесу. Еды соберем, да и драпать.

Франик не знал, что и думать. Бродить с братом вдвоем… Неведомые страны… Никаких монахинь… Но затея Хенрика, хоть и заманчивая, переворачивала жизнь с ног на голову.

Он растерялся, но вида не подал — вдруг брат решит, что он слишком мал и труслив и помешает в дороге.

— Когда побежим? — спросил он как можно солиднее.

— Через недельку-другую.

— Может, пораньше? Я еды достану!

— Погоди, не торопись. Я хочу кое-что проверить, чтобы убедиться. А то вдруг я все выдумал?

— Что проверить?

Хенрик помялся.

— Потом скажу. Когда проверю.

— Да ты что задумал? Давай вместе проверим!

— Нет. Я сам. Потом все тебе расскажу.

— Не обманешь?

— Я тебя раньше обманывал?

Братья скрепили договор рукопожатием в тот самый момент, когда монастырский колокол возвестил вечернюю трапезу. Франик обнял брата, пообещал ему вести себя прилично и помчался к монастырской стене.

Глава 7. Лечебница

Это не было похоже на смерть в том виде, в каком он привык о ней думать. Точка мерцала в пустоте, и этой точкой был он сам. И ничего больше — ни чувств, ни памяти, ничего, за что ум мог бы зацепиться и выстроить мир.

Мало-помалу к мерцанию точки присоединилась пульсирующая боль, и он вспомнил, что у него есть тело. Он не мог понять, где источник боли, ему казалось, что он состоит из нее. Сосредоточившись, он догадался, что болит голова.

Звуки… Они подкрадываются из пустоты, сплетаются в пеструю неразбериху и терзают голову. В мучительной круговерти возникает ритм и смысл, звуки складываются в слова и уже можно разобрать знакомый с детства Pater Noster.

С третьей попытки ему удалось открыть глаза.

Туман сгустился в белые стены, темные пятна на них — распятия. Длинное помещение со сводчатым потолком, рассеченное темными балками, люди лежат на кроватях под серыми одеялами.

— Смотрите-ка, живой! — услышал он.

Не решаясь двинуть гудящей головой, Ян скосил глаза влево и увидел широкую физиономию, заросшую разномастной бородой — среди черных клочьев сверкали белые и рыжие. Физиономия улыбалась во всю щербатую пасть.

— Где я? — беззвучно выговорил Ян.

— В лазарете.

— Который день?

— Утром тебя принесли, только месса началась. Так весь день и провалялся замертво! — охотно пояснил Щербатый. — Уж и к вечерне отзвонили, и часы пропели, а ты хоть бы ворохнулся. Думали, помрешь. Молодец, парень, крепкая у тебя башка! Теперь его не повесят, — объявил Щербатый, указав бородой куда-то за спину Яну.

Заинтересовавшись столь отрадной новостью, Ян отважился повернуть голову влево.

На соседней кровати лежал человек, чей длинный, унылый нос показался Яну знакомым. Желтоватый лоб соседа был собран в страдальческие складки, он постанывал и дышал тяжело и неровно. Поверх одеяла он положил правую руку, замотанную грязной тряпкой в бурых разводах.

— Только вторую руку оттяпают… — со стоном выдохнул Длинноносый, выпростав из-под одеяла на всеобщее обозрение темный обрубок левой кисти. — Да уж скорей бы! Мочи нет терпеть…

— Что ж, это справедливо. Кара Господня, — назидательно произнес Щербатый.

— Это я тебя жбаном огрел, — покаялся Длинноносый. — Думал, ты мальчишку чарами воскресил. Ты ж глаза закатил, бормотал чего-то.

— Потом-то братья ему объяснили, что к чему, — усмехнулся Щербатый.

— Воскресил мальчишку… — озадаченно повторил Ян.

— Как Иисус Лазаря! — с восторгом объявил Щербатый.

Титаническим усилием Ян отыскал в памяти зыбкую картину: он трясет кого-то рыжего в длинном черном платье.

И больше ничего. Он вспомнил Иду, Хильду, черную собаку, Аннелизу, дядю, тетку на костыле, толстого пирожника… Кого угодно, только не мальчишку.

Щербатый придвинулся поближе к Яну, обдав его чесночным духом и добавил вполголоса:

— Здесь разное болтают. Одни говорят, что ты чудотворец, другие — что чародей.

— Вот поди пойми, кто ты на самом деле? — Длинноносый забыл стонать и приподнялся на кровати, опершись на обрубок. — Ну, я тебя горшком и треснул.

— Что с твоей рукой? — спросил Ян.

— Раздуло как тыкву и пальцы раскорячило! — с восторгом ответил за Длинноносого Щербатый. — Вот он лежит и гадает — то ли это Божья кара, то ли дьявольские козни… — пестрая борода задергалась, и Ян догадался, что Щербатый смеется. Его довольная рожа вызвала у Яна приступ тошноты, и он развернулся к Длинноносому.

— Кровь откуда?

— От лечения.

Ян знаком попросил показать руку, размотал повязку и поморщился. Рука распухла, отекшие пальцы едва шевелились, большой палец с темным пятном на ногте был свернут на сторону. На тыльной стороне кисти, в середине черно-лилового пятна, зиял крестообразный разрез, присыпанный крупной солью.

— Кто это сделал? — спросил Ян, едва ворочая вмиг пересохшим языком.

— Инфирмарий… чтоб ему пусто было! — пожаловался Длинноносый. — Сказал — демон вцепился в руку. Надо его изгнать. Крестом и солью. Если не полегчает, мне отрежут руку, чтобы демон в своей ненасытности не пожрал все тело.

Ян нахмурился. Даже дядюшка не додумался бы до такого варварства.

— К тому видно и идет… — простонал длинноносый сквозь зубы. — Жжет, словно адская сковорода, а пальцы все одно не шевелятся… и руку разнесло.

— Святой Антоний сражается с демоном, — пояснил Щербатый. — Не отчаивайся, друг. Проживешь и без второй руки, Господь не оставит. Только… в нужнике трудно тебе придется!

И он загоготал, довольный своей шуткой. Преодолевая сильное желание избавить веселого соседа от оставшихся зубов, Ян осторожно коснулся изуродованной руки Длинноносого.

Прикрыв глаза, чтобы не видеть любопытную рожу Щербатого, он повел рукой вокруг раны и услышал равномерное, натужное биение, подобное тяжелым шагам.

Отвел руку вправо — гул затих. Переместил руку влево и почувствовал столь сильный стук, словно внутри его головы подвесили колокол. Здесь гнездится боль. Огонь святого Антония? Едва ли сей почтенный старец взялся бы выворачивать его палец, да так, что в пот от боли бросило. Ян отдернул руку, открыл глаза.

— Нет там никакого демона. Ты вывернул сустав, — объявил он Длинноносому, придерживая рукой гудящую голову. — Вокруг него скопилась флегма и кровь из разорванных сосудов, потому рука и раздулась.

Длинноносый хмуро смотрел на Яна, силясь уразуметь услышанное.

— Боль терпеть умеешь?

Длинноносый сунул ему под нос то, что осталось от левой руки.

— А ты как думаешь?

— Зажми зубами одеяло.

Больной покорно затолкал в рот серую тряпку.

Ян видел, как дядя ставит на место выбитые суставы, но ни разу в жизни не делал этого сам. Вытерев об одеяло влажные ладони, он взялся за искалеченную руку, закрыл глаза и ясно, будто нарисованный пурпурными чернилами на желтоватом пергаменте дядиного рецептория, увидел выбитый сустав. Вот тут нажать и потянуть…

Сквозь сжатые зубы и толстый слой ткани больной взвыл так, что даже в дальних углах палаты подскочили все, кто смог. Кто не смог, повернули головы. У кого голова не поворачивалась, скосили глаза.

Длинноносый ошеломленно пошевелил пальцами.

— Спасибо тебе, парень! Вот спасибо…

— Не бей больше людей по голове. Не то вовсе руку потеряешь, — усмехнулся Ян.

— Да чтоб мне с этой кровати не встать, если я кого пальцем трону!

— Что здесь творится? Кто посмел вмешаться в лечение?

Ян не заметил, когда и откуда принесло эту тощую монашку с раздутыми, как у дракона, ноздрями.

— Здесь не во что было вмешиваться! — процедил Ян. — Этот бедолага чуть не потерял вторую руку. Теперь он поправится, только промойте рану и смажьте ее… чем вы там мажете? Впрочем, вам лучше вообще к нему не прикасаться.

Краем глаза он заметил, что Щербатый, вытаращив глаза, хлопает себя по губам. Ян догадался, что его призывают к молчанию, но судя по тому, как высоко взлетели брови святой сестры, наговорил он уже достаточно.

Монахиня приоткрыла рот, захлопнула его, развернулась и устремилась вон.

— Кто тебя за язык тянул! — обрушился на него Щербатый, когда стихло гневное шуршание мантии. — Это ж сестра Грета! Злопамятная — страсть. Сейчас донесет отцу Уриэлю.

Уже в третий раз Ян услышал это имя. И сейчас ему выпал случай узнать наконец, чем так славен отец Уриэль, что его поминают чаще святого Антония.

И услышал в ответ, что аббат Уриэль — настоятель монастыря, ревнитель веры, заботливый пастырь, строгий и справедливый судья. Он читает души как книги и видит насквозь каждого барашка своей паствы. И демоны страшатся отца Уриэля, ибо святость его сокрушит любого из них.

Щербатый только что глаза к потолку не возводил, пока рассказывал об аббате, и даже его всклокоченная борода приняла смиренный и благостный вид.

— Такие-то дела, друг. Сестра Грета все ему выложит и от себя добавит! И тебе лихо придется, и нам не поздоровится.

— Вы-то при чем?

— При том, что не удержали тебя от худого дела.

— Что я сделал худого?

— Воспрепятствовал изгнанию дьявола! Знаешь, что за это полагается?

— Палец на место поставил, только и всего, — пожал плечами Ян.

— Если что, я ничего не видел. А ты скажи, что спал, — поучал Щербатый Длинноносого, который все сгибал и разгибал пальцы, словно не веря чудесному исцелению. — А я подтвержу, что он сотворил заклинание, от которого нас сморило.

— Ну и гнус же ты! — не выдержал Длинноносый. — Парень мне руку вылечил! Во, гляди… — перегнувшись через Яна, он пошевелил пальцами под носом Щербатого. — Даже Тео, упокой Господь его душу, лучше бы не сработал. Только попробуй наговорить на парня! Да отец Уриэль и сам разберется, что к чему. Только глянет на твою харю — вмиг поймет, что ты клеветник.

— Хватит собачиться!

В противоположном ряду приподнялся со своей кровати старик с длинными, как у морской девы, седыми космами и заживающей язвой на лбу.

— Парень так и так не жилец. Он на проклятой кровати лежит. С нее своими ногами не уходят.

— Типун тебе на язык, старая ведьма! — цыкнул Длинноносый, но старик невозмутимо продолжал:

— Сегодня парнишку вперед ногами вынесли. Подмастерье, вроде. Ночью принесли, к утру отмучился.

— Так он совсем плохой был! — вмешался Щербатый.

— Был, — не стал спорить старик. — А кровать все одно проклятая. Ты недавно лежишь, вот и помалкивай. А я здесь не впервой. Насмотрелся.

И старика понесло, не заткнуть. Ян только усмехался, глядя, как старик загибает пальцы, перечисляя загубленных проклятой кроватью — он наслушался подобных баек от дядиных пациентов и знал им цену.

— Тео, думаешь, отчего сгинул? — старику уже не хватило пальцев на руках. — На кровать эту проклятущую присел!

— А вот и врешь! Дураку ясно, что лекаря утащил призрак придурочной Труди!

— Одно другому не мешает.

— Так не в кровати же дело! Если бы Тео ее не отравил, был бы счас живехонек!

— Врешь!

— Сам врешь!

— Сдается мне, оба вы врете, — не удержался Ян. — Зачем лекарю кого-то травить?

— Лежал бы ты, помалкивал, если не знаешь!

— Чего я не знаю?

— Того, — старик понизил голос. — Тео обрюхатил дурочку здешнюю, Труди. А потом отравил ее, чтобы не узнали. Только ему это не помогло. Призрак Труди явился за ним и… — старик провел себе ладонью по горлу.

— Вот и врешь опять! — взвился Щербатый. — Не брюхатил он ее, не такой он был человек. Он выковыривал из ее головы камень глупости, да мозги повредил.

— Что за камень такой? — заинтересовался Ян.

Щербатый взглянул на Яна как учитель латыни на крестьянина.

— Людей воскрешаешь, а про камни не слыхал? Безумие происходит оттого, что в голове вырастают камни глупости. Надо просверлить дырку в голове и с особой молитвой вытащить камень. Тогда сумасшедший будет исцелен.

— Откуда в голове взяться камню? — усмехнулся Ян. — Мозг состоит из студенистого вещества, а кости черепа прочны и плотно сомкнуты.

— Ты почем знаешь? Сам видел?

— В книге читал.

— Дурак писал твою книгу. Дьявол и сквозь каменную стену просочится, а не то что сквозь кости! — подал голос косматый старик. — Он оставляет в голове тлетворное семя, из него и вырастает камень.

— Тео эти камни как ядрышки из орехов выколупывал! — подхватил Щербатый. — Да вот с Труди, видно, сплоховал — бедняжка вовсе ума лишилась. В тайном крыле померла, а потом за Тео явилась… Ну, не сама она, а призрак.

Ян, хоть и посмеивался, все же насторожился и попытался разузнать, что за тайное крыло такое, но на него зашикали со всех сторон. Любопытство обуяло Яна, и он забросал Щербатого вопросами. Тот долго отнекивался, хоть и ясно было, что его прямо-таки распирает охота похвастать своей осведомленностью.

Наконец он сдался и поведал замогильным шепотом, что это мрачное место где-то под башней святого Этельберта, самой древней постройки монастыря. Святой Этельберт на этом самом месте сокрушил демона, завалил его огромным камнем и велел построить высокую башню. Вход в нее закрыт — лишь аббат может войти туда и не убояться дьявольского воя и визга, что порой слышится из-под каменной плиты.

— Это все враки! Нет там никакого демона. Это воют сумасшедшие.

— Никакие не враки. Сумасшедшие — они и есть одержимые дьяволом.

— Не всегда это так, — поднял палец старик. — Надо уметь распознать, где сумасшедший, а где одержимый. Тут без отца Уриэля не справиться. А на твоем месте, парень, я не хихикал бы, а молился. На проклятую кровать случайно не попадают. Еще не ясно, что с твоей головой.

— Думаешь, тлетворное семя? — озабоченно прищурился Щербатый.

— Может, семя. А может, он сам колдун… — старик задумчиво поскреб у себя под бородой. — Ну, это уж не наше дело. Отец Уриэль разберется.

Ян поплотней завернулся в одеяло — ему показалось, что стало свежо.

— Ну а если решат, что я одержим дьяволом? Что я колдун и чародей? Меня ждет инквизиция и все, что следует рука об руку с ней? — спросил он с деланным смешком.

— Костер, что ли? Не. — успокоил его Щербатый. — Лишь те, в ком вера не крепка, жгут еретиков. Отец Уриэль наставляет их на путь истинный. Его Господь умудрил. Но уж если дьявол засеял твой разум тлетворным семенем… Тогда — тайное крыло.

— Хватит парню голову морочить! Ему про тайное крыло знать не надо. С проклятой кровати одна дорога — на кладбище. Помолимся лучше за его душу. Парень, ты не бойся. Не долго тебе маяться. Не доживешь до тайного крыла.

...

Лечебница. Продолжение.

Некоторое время Ян с тревогой слушал, как страдальцы препираются, куда ему дорога — в тайное крыло или на кладбище. Прочие больные, заинтересованные беседой, приподнялись на своих тюфяках и включились в обсуждение. И вот уже чуть не половина недужных вовлеклась в жаркий спор, причем большинство выступало за тайное крыло.

Когда были сделаны первые ставки, Ян не выдержал. Он сполз с кровати и, пошатываясь и цепляясь за деревянные балки, побрел по проходу.

Попытки выглянуть в окно пришлось оставить, смотреть на свет не позволяла боль в голове. Видно, не такая уж она оказалась и крепкая. Яну казалось, что внутри нее перекатывается булыжник, завернутый чьей-то заботливой рукой в мокрое тряпье. И еще одну неприятную странность обнаружил он после пробуждения — тусклое багровое свечение вокруг больных, видимое только боковым зрением. Он жмурился, тер глаза, но странное явление не пропадало. Возле себя он ничего похожего не замечал, как ни косился.

В конце длинного ряда кроватей он обнаружил низкий столик, а на нем кувшин с водой. Он сделал пару глотков, прихватил кувшин, вернулся к Длинноносому и промыл, как сумел, его рану. Тот не сопротивлялся, но тщательно избегал смотреть на Яна. Мол, делай что хочешь, я ничего не знаю и с колдунами дела не имею.

Промыв рану, Ян велел соседу беречь руку и не двигать пальцами, пока не подживут. Тряпку в засохшей крови он затолкал под лежак. Надо будет попросить у монашек новый лоскут для повязки.

Занимаясь Длинноносым, он забыл о собственной злополучной голове, но, когда все было сделано, она напомнила о себе тупой, ноющей болью. Он лег, примостил голову на колючий соломенный валик и попытался уснуть, но не тут-то было. Его вдруг обуяла тревога, что монашки замотают руку Длинноносому чем попало, а дядя учил его, что лоскут для перевязки должен быть непременно чистым и высушенным на солнце. И уж точно они не перевяжут руку так, чтобы пальцы оставались в покое.

Следом явились мысли о сестре Грете. Если хоть толика правды есть в болтовне Щербатого, то гроза может грянуть в любую минуту.

Сбежать? Добрые соседи успели поведать ему о беглеце, что сидит сейчас в тайном крыле. Ибо лишь безумец может бежать оттуда, где изгоняют дьявола. Да и как сбежишь, если неизвестно, что стало с Идой? Мысли о ней отзывались тревогой где-то под ложечкой.

Он принялся выспрашивать о монастырском приюте, но толком ничего не узнал. Приют как приют. Тех сироток, что поумнее, монахини учат грамоте, и вроде даже греческому и латыни. Тех, что половчее — разным ремеслам. У кого красивый голос и чуткие уши — те поют в хоре и обучаются музыке. А детишки поглупее и посильнее помогают на кухне, работают в огороде и на скотном дворе под присмотром братьев. Попадаются бедолаги, чей разум от рождения темен, кому не дан дар речи, но ни одна тварь не забыта у Бога. Они помогают послушникам опорожнять выгребные ямы.

У Яна, хоть и немного он узнал, все же отлегло от сердца, даже голове полегчало. Он устроился, как сумел, на колючем сенном тюфяке, прикрыл глаза.

Ида ловкая и смышленная, у нее хватит ума выучить латынь. Возможно, она захочет стать монахиней. Все лучше, чем выйти замуж за какого-нибудь забулдыгу. Как могут обделенные умом трудиться в огороде? Они же всю капусту повыдирают. А может, она будет петь в церковном хоре… Сredo in unum Deum… Почему ему кажется, что он в ответе за эту пигалицу? Он ее навестит когда-нибудь. Она обрадуется ему и скажет…

— Полюбуйтесь, брат инфирмарий, что здесь творится!

Ян с трудом разлепил веки. Эту женщину кто-то назначил пытать его бессонницей? На этот раз она не одна. Рядом с ней стоит небольшой человек с выражением некоторого раздражения на круглом, сонном лице. Удушливая рыбья вонь и приставшая к щеке радужная чешуйка красноречиво свидетельствует о том, что его оторвали от трапезы. Он, хоть и выглядит недовольным, но слишком флегматичен, чтобы злиться всерьез, в отличии от сестры Греты, которая прямо-таки полыхает гневом.

— Размотал повязку и смыл соль! — прошипела она, тыча пальцем в Длинноносого, который мирно спал, а может, притворился спящим. Щербатый же с головой залез под одеяло, но Ян видел, как поблескивает в щелочке его любопытный глаз.

Инфирмарий с равнодушным видом потянул к себе больную руку Длинноносого.

— А? Кто? — всполошился Длинноносый, оторопело моргая, словно спросонок. — Не видел ничего, спал! — забормотал он. — Ничего не знаю, Богом клянусь, чтоб мне не встать!

— Это я сделал, — подал голос Ян.

Инфирмарий оборотился к нему, вопросительно приподняв бровь.

— У него был вывихнут палец, — пояснил Ян. — Я его вправил, и опухоль спала.

Инфирмарий собрал губы в куриную гузку и погрузился в раздумья. Все примолкли в ожидании вердикта.

— Пошевели-ка пальцами! — велел он Длинноносому.

— Я спал… Когда проснулся, все так и было, — боязливо повторил Длинноносый, выполняя приказ.

— Лечение сработало, — объявил инфирмарий. — Демон убрался из руки. Соль и крест творят чудеса. Можешь отправляться восвояси.

— То есть как? — раздула ноздри сестра Грета. — Вы не считаете нужным уведомить аббата?

— Зачем беспокоить его по пустякам?

— Святотатство, по-вашему, пустяки?

Инфирмарий нахмурился.

— Не подымай больше, сестра, чем в силах унести. Твое дело — выносить горшки из-под немощных.

Сестра Грета взвилась, словно ее пчела ужалила.

— Долг велит мне сообщить о произошедшем аббату Уриэлю, — холодно проговорила она и пошла прочь, оглашая палату клацаньем деревянных подошв.

***

Инфирмарий осматривал голову Яна со всех сторон, заглядывал ему в глаза и, наконец, пробурчал, что он, мол, не видит ничего угрожающего, но окончательное решение пусть принимает отец Уриэль. При этом он то и дело оглядывался, будто желая убедиться, что сестра Грета не притаилась где-нибудь в темном уголке. Наконец ушел, велев Яну побольше спать.

— Крышка тебе, парень, — предрек Щербатый, проводив взглядом инфирмария. — Если сестра Грета взбеленилась, жди беды.

Ян не ответил. Он и без Щербатого чуял, что неприятности не за горами. Но долго томиться ему не пришлось — сестры принесли ужин. Яну вручили оловянную миску с горячим супом и изрядный ломоть подсохшего хлеба. Его соседи получили по кружке вина, а Яну сказали, что вино возбуждает телесные соки, и прилив крови к больной голове может ему навредить.

— Они боятся, что вино развеселит дьявола, который засел в твоей голове, — пояснил Длинноносый, протягивая Яну свою кружку. — Пей, друг! Хорошее вино еще ни одной голове не повредило.

Выскребая остатки капусты со дна миски, Ян заметил, что хлеб, хоть и черствый, сделан из белой, нежной муки.

— Монахи простого жрать не станут! — заметил Щербатый. — А некоторые сильно хитрые… — он метнул грозный взгляд в сторону косматого старика, — норовят попасть в лечебницу, чтобы отъесться на местных харчах!

Роскошный ужин и глоток вина сделали свое дело — ощутив блаженную тяжесть в теле и легкость в голове, Ян вознамерился наконец поспать.

Но едва он прикрыл глаза, как перед ним возникло дядино лицо, темное от скорби. У Яна заныло в животе, когда он представил, как изводится сейчас дядя, гадая, что с ним случилось. Ходит, должно быть, на реку, ждет, когда прибьет к берегу племянника. Припомнив, как он дразнил старика, дерзил ему, Ян обругал себя скотиной и поклялся впредь вести себя с дядей мягко и почтительно.

«Только бы не помер с тоски, прежде чем я вернусь домой! Если вернусь…»

Пока он маялся, померк свет в узких окнах, лазарет утонул в темноте. Бормотание, сложенное из молитв, бреда и ругани понемногу стихло, сменилось тишиной, изредка нарушаемой чьим-то стоном или вскриком. Ян сунул голову под твердый, колючий валик и натянул на голову одеяло, пытаясь заставить себя спать. Но теперь ему не давал покоя тяжелый запах нечистого тряпья. Он отшвырнул одеяло, сел на кровати. Колокол пробил, возвещая повечерие.

Ян забрался с ногами на свой лежак и выглянул в окно. Одного стекла не доставало в переплете, и, припав лицом к отверстию, Ян жадно вдыхал влажный воздух, пропитанный ароматами пробудившихся ночных цветов.

В слабом свете невидимой луны он мог рассмотреть лишь темную громаду храма. Стройная, словно четки, вереница монахов тянулась к нему через двор.

Послышался отдаленный гул органа — литургия началась. Сейчас бы лечь и попытаться уснуть, но от одной лишь мысли о колючем матрасе и грязном одеяле у него чесалась спина.

А вот нерадивый брат спешит на литургию. Нет… не спешит. Походка легкая, плавная. Сестра? Что-то подсказывало Яну, что нет. Сестры так не ходят. Невесть откуда взявшаяся в монастыре женщина. Красивая женщина, ощутил Ян неведомым чутьем. Некрасивые не умеют ходить, не касаясь земли, их плащи не похожи на лебединые крылья, и аромат ночных цветов не плывет за ними.

Яну вдруг мучительно, как глотка воды в жару, захотелось выйти к ней, догнать, окликнуть.

Женщина замедлила шаг и остановилась прямо против окна, в которое таращился Ян. Глубокий капюшон закрывал ее лицо, едва ли она могла увидеть его возле окна, неужели мысли его были так же громки, как ее красота?

Она сделала неуверенный шаг к окну. Ян невольно подался навстречу. Луна светила ей в спину, капюшон был глубок и темен, как колодец, лица было не разглядеть, но Ян чувствовал, что женщина смотрит на него.

Сильнее пахнуло цветами, ветер, должно быть, прилетел со стороны сада, взметнул полы плаща незнакомки, сорвал с головы капюшон. Длинная прядь волос метнулась на волю, взлетела над головой, но женщина подхватила капюшон, водворила на место и поспешила в сторону храма. Ян проводил ее взглядом, с неохотой отлип от окна и улегся на свое колючее ложе.

Кто она такая? Отчего бродит ночью по монастырю? Он прикрыл глаза, стараясь вызвать в памяти и сохранить ее аромат. Его потянуло в сон.

Глава 8. Приют

Он умер, как все, кто был ей дорог. Он умер, а ей не дали с ним даже попрощаться. Она сделала для него все, что могла, она надеялась до последней минуты. Она возблагодарила Бога, когда на площади появились монахи в черных плащах, еще не зная, что монахи в черном — вестники смерти. Она бросила свою монетку в глиняную кружку для подношений и упросила братьев донести Яна до больницы. Один из них скинул плащ, и словно в погребальные пелены его уложили, подняли и понесли. Она бежала рядом, звала его, заглядывала в непроницаемые лица монахов и спрашивала, жив ли он. Но монахи бормотали молитвы и не отвечали. Она тоже пробовала молиться, кляня себя за то, что не удосужилась выучить как следует Pater noster и Ave, Maria. В голове сумятица, она не может вспомнить верных слов, вертится только Ora pro nobis, peccatoribus… Молись за нас, грешных! В чем грешен Ян? Он спас мальчика, и ее, Иду, тоже спас. Только святые спасают людей!

Она своими словами тихонько просила Иисуса сохранить Яну жизнь, но он не открывал глаз. Должно быть, Иисус понимает только латынь.

Черную колыбель внесли в ворота монастыря. Навстречу вышли две монахини — одна высокая и тощая с такими тонкими губами, словно их не было вовсе, другая — горбатая, с очень добрыми глазами.

За ними, переваливаясь, как гусь, следовал невысокий человек с бритой макушкой, окруженной гладкими, ровненько подстриженными волосами, и сонным лицом. От него пахло рыбой, а бурая ряса на внушительном животе пестрела жирными пятнами.

— В мертвецкой нет места, — произнес он, зевая, — несите пока в лазарет.

— Мертвеца? В лазарет? — округлила глаза тонкогубая монахиня.

— Подождите! — пискнула Ида. — Он еще живой!

— Полежит до вечера, ничего, — махнул рукой инфирмарий, не взглянув на Иду. — Сегодня не жарко.

Монахиня поджала губы. Вот почему они у нее такие тонкие, догадалась Ида, ей все время приходится смиряться с решениями этого толстяка.

Черные монахи понесли свою ношу к длинной постройке с узкими окнами и окованной железом дверью. Толстяк и тонкогубая двинулись следом.

Мягкие руки горбатой монахини опустились Иде на плечи.

— Идем, дитя. О твоем брате позаботятся. Это ведь был твой брат?

— Был. — повторила Ида. Она заплакала в первый раз за много дней. Теперь можно, силы ей больше не нужны. Только взглянуть бы на него в последний раз, попрощаться… Она вывернулась из рук горбатой монахини, кинулась следом за носилками, но тяжелая дверь с грохотом захлопнулась перед ней. Монахиня догнала ее, взяла за руку.

— Идем, — повторила она чуть тверже. — Сестра Урсула ждать не любит.

Ида опустила голову и покорно пошла, ни о чем не спрашивая. Она исполнила все, что ей велели, ей теперь безразлично, что ее ждет. Зубчатая стена монастыря щерилась ей вслед, шпиль храма, увенчанный крестом, тянул к ней однопалую тень, а Дева Мария с образа над входом в лечебницу провожала ее скорбным взглядом.

Горбатая монахиня сказала, что ее зовут сестра Амелия, и принялась расспрашивать Иду откуда она пришла, есть ли у нее родные, приняла ли она первое причастие. Ида отвечала односложно и невпопад, но сестра Амелия все говорила и говорила.

Они переступили высокий порог, и каменные, щербатые ступеньки привели их в полутемную комнату, где было трудно дышать от жары и влаги, а под низким потолком клубился пар. Окон нет, на плачущих от сырости стенах трещат масляные светильники, пахнет камнем и грибами. В углу огромная, страшная печь, в ее прожорливом устье торчат поленья. Посреди комнаты стоит огромная бочка и широкоплечая монахиня, верно, та самая сестра Урсула, подливает в нее из котла горячую воду, отворачивая от пара красное, мокрое лицо.

Иде велели снять платье, и краснолицая Урсула тут же швырнула его в печь. Потом пришлось вскарабкаться в бочку по узенькой деревянной лесенке и погрузиться в горячую воду — почти пугающее блаженство. На голову полилось что-то вязкое, жгучее, Ида завопила и попыталась выбраться, но сестра Урсула ловко водворила ее на место, руки у нее были красные и жесткие, как рачьи клешни. И столько воды обрушилось на голову, что Ида решила, что ее хотят утопить. Она кашляла и отплевывалась, когда раздался гневный вскрик:

— Жемчужины бедняков! Ее волосы кишат этой гадостью!

Ида сперва не поняла, что за жемчужины такие в ее волосах, но вскоре догадалась, что речь идет о насекомых. Все ясно, мучные черви забрались к ней в волосы, пока она спала. Теперь она, наверное, умрет. Эта мысль не испугала ее, скорее обнадежила. Если она умрет, то очень скоро встретится с мамой, братцем Лукасом и Яном. Но и в этом ей было отказано. Она и порадоваться не успела, как у сестры Урсулы в руках мелькнули огромные ножницы, черные и корявые, как чертовы рога. С противным клацаньем и скрипом ей отхватили волосы, швырнули мокрые клочья в печь и принялись скоблить голову жесткой щеткой, да с таким усердием, словно намеревались выскрести насекомых вместе с кожей. Ида вцепилась в край бочки, стараясь не стукнуться носом о деревяшку и не дышать глубоко, чтобы не чувствовать удушливой вони паленых волос. Затем ей велели зажмуриться покрепче и не раскрывать рта — придется облить голову настойкой живокости, а ее нельзя глотать. Сестра Урсула вновь взялась за щетку, а потом жалкие остатки волос снова промыли едким снадобьем. Наконец монахини решили, что ни одна вошь не ушла живой, Иде разрешили выбраться из бочки и вытерли ее куском ткани, жестким, как кора.

На Иду вдруг нашло тупое, мутное равнодушие, даже остриженная голова не печалила ее, ей только странным казалось вместо длинных волос находить пальцами что-то похожее на собачью шкуру.

Сестра Урсула спросила, сколько ей лет, и Ида подумав немного, предположила, что должно быть тринадцать. Сестра Амелия жалостливо поцокала языком и сказала, что ей так много нипочем не дашь, должно быть, в детстве не ела как следует. Причитая, что она тощая, как всадник бледного коня, монашки натянули на нее длинную серую рубаху, а поверх нее шершавое, пахнущее плесенью бурое платье. На голову надвинули круглый чепец, похожий на горшок. Не привыкшая к головным уборам, Ида попыталась его сорвать, но чепец был мигом водворен на место. Девочкам положено. Иде оставалось утешаться тем, что под чепцом скрылись позорные клочья остриженных волос.

Сестра Амелия спросила сестру Урсулу, стоит ли вести Иду сейчас в трапезную или покормить пока отдельно, на что сестра Урсула округлила глаза и прогудела:

— Сестра Амелия, ты в своем уме? А если не все эти твари подохли? Сестра Бернарда нас самих в живокости сварит! Сегодняшнюю ночь девочка должна провести в чистой келье, там же пусть и ест. Завтра отведешь ее к сестре Бернарде, она и решит.

Она открыла шкаф, встроенный в нишу, вытащила оттуда пару кожаных башмаков с деревянными подметками и с грохотом бросила перед Идой.

— Надевай!

Ида всунула ноги в башмаки — они оказались куда шире, чем требовалось, хлопали по пятке при каждом шаге и неприятно клацали по каменному полу.

— Ничего, привыкнешь. Все такие носят. Это чтобы вы из приюта не сбегали, — благодушно пояснила сестра Урсула.

— Идем, дитя, — ласково сказала сестра Амелия, кладя руку Иде на плечо, — тебе надо поесть и отдохнуть. И помолиться бы не помешало.

Ида была рада, что не пришлось вновь пересекать монастырский двор. Ей не хотелось видеть солнце, и чтобы солнце видело ее в столь постыдном виде. Они шли по коридору с таким низким потолком, что Ида невольно пригибалась. Деревянные подошвы ее башмаков громыхали по каменному полу, и эхо металось среди тесных стен, и сердце колотилось в груди от тревоги. Наконец остановились, и сестра Амелия с ободряющей улыбкой взялась за засов на двери.

Заскрежетало железо, застонали петли, и Ида вошла в маленькую комнату с некогда выбеленными стенами. Окошко размером с Библию, расчерченное толстыми прутьями решетки, смотрело на нее из-под потолка, и другое, еще меньше, было прорезано в двери. Тюфяк, набитый соломой и накрытый серым одеялом, да низенький столик в углу составляли все убранство. Ни свечи, ни масляной лампы. Незачем — объяснила сестра Амелия. Как стемнеет — ляжешь спать. А рано утром я за тобой вернусь.

Она спросила, давно ли Ида ела и сильно ли голодна. Ида пожала плечами — она действительно не могла понять, голодна ли она. Утром она готова была съесть пироги вместе с телегой, а сейчас не чувствовала голода, и ей было все равно, покормят ее или нет. Она не заметила, когда голодная боль в животе уступила место тоскливому нытью. А сердце ныло еще сильнее.

Сестра Амелия покачала головой и ушла. Вскоре она вернулась с деревянной миской и небольшим кувшинчиком.

— Дневную трапезу ты пропустила, а до ужина далеко. Но на кухне всегда найдется что-нибудь для тех, что падают, как снег на голову.

В миске лежал кусок удивительно белой лепешки, а в кувшинчике молоко, по запаху Ида узнала козье. Хлеб был совсем небольшой и молока едва бы кошке хватило, но сестра Амелия сказала, что на сегодня достаточно. Ида нерешительно взялась за лепешку. Тот хлеб, что пекли в их деревне, был серым, тяжелым, жесткие чешуйки грубо обработанного зерна царапали десны. Нужно было хорошенько потрудиться, чтобы прожевать его. А этот хлеб словно ангелы пекли — белый, как топленое молоко, легкий, воздушный. Еще недавно Ида и мечтать не могла о таком, а сейчас жевала его, как теленок тряпку, не чувствуя вкуса. Она не съела и половины того, что ей принесли. Сестра Амелия не стала настаивать. Она забрала остатки, посоветовала Иде помолиться и уснуть и ушла, заперев за собой дверь на засов. Лишь только стихли ее шаги, Ида сдернула чепец, ощупала жалкие, редкие клочья волос. В чистой келье не было ни одной блестящей поверхности, где можно рассмотреть, на кого она теперь похожа.

Ну и ладно. Ян ее такой не увидит, а до прочих ей дела нет. Ида прошлась от кровати до двери, потом обратно. Села. Делать было абсолютно нечего. Тоска нарастала как боль от ожога — в первый момент терпимо, потом сильней, и вот уже нет ничего, кроме боли, и сил больше нет терпеть, а тебе все больнее. Какая маленькая эта келья, как нависают своды потолка, как давят стены! Ида выросла на воле, она не привыкла к тесным помещениям и никогда в жизни ее не запирали. Ей стало душно, что-то тяжелое давило на грудь, от частых вдохов кружилась голова, сердце колотилось, а уши словно наполнились водой. Ида не понимала, отчего ей так тревожно, ведь самое страшное уже случилось с ней. Но страху не было дела до рассудка, он гнездился не в голове, а где-то в животе, вцепился когтями, как одурелая кошка и карабкается прямо к сердцу.

Ида попыталась позвать сестру Амелию, но голос не шел, как в кошмаре, когда не слышишь собственного крика. Ида попыталась дотянуться до окошка, но не смогла достать до него, даже подпрыгнув. Она опустилась на тюфяк, остро пахнущий сухой травой, свернулась клубком, засунула большой палец в рот. Стало немного легче, тиски на груди ослабли, долгожданный глубокий вдох отозвался счастьем. Иде вдруг пришло в голову, что она не видела Яна в гробу, а значит…

Но она запретила себе идти дальше даже в мыслях. То, чего она ждет, никогда не сбывается, а радости приходят к ней нечаянно. Вот, к примеру, Ян. Он явился, когда она оставила всякую надежду и ждала смерти возле холодного тела братца.

Ей запрещено надеяться, не позволено мечтать, опасно иметь желания.

Ида натянула на голову одеяло цвета паутины и беззвучно заплакала.

— Лохматая! Ты жива?

Ида перестала плакать, затаилась, прислушалась.

— Спишь? Я поесть принес.

Ида не шелохнулась. Со стороны двери послышались подозрительные звуки, как будто мышь грызет решетку. Ида приподняла краешек одеяла, выглянула наружу.

За дверью шла возня — тихий скрежет и постукиванье, видно незваный гость сражался с засовом. В зарешеченном дверном окошке маячила чья-то тень. Ида села на кровати, натянув одеяло до глаз и хмуро наблюдая, чем закончится сражение. Наконец задвижка душерездирающе взвизгнула и в дверном проеме вспыхнула вихрастая голова базарного воришки.

— А ты уже не лохматая, — заметил он, замерев на пороге. Ида натянула одеяло на голову.

— А ты все такой же дурень, — огрызнулась она.

— Злишься? Зря, — рыжий тихонько притворил дверь, поднял с пола чепец, повертел на пальце и бросил на тюфяк. Ида столкнула его ногой на пол.

— Подумаешь — волосы. Не заметишь, как отрастут.

— Не твоя забота, — огрызнулась Ида, незаметно выглядывая из своего укрытия. — Уходи.

— Уйду. Ты только пирог возьми.

Рыжий неловко полез за пазуху и вытащил помятый кусок пирога с темной начинкой.

— Тот самый? — съехидничала Ида.

— Нет, что ты, — простодушно ответил рыжий. — Это с кухни. Не с нашей, не бойся. Я у братьев… взял.

— Украл? — подозрительно уточнила Ида.

Рыжий порозовел, отвел глаза, опушенные длиннющими ресницами, такими же яркими, как его буйная шевелюра.

— Вообще-то, я решил больше не воровать, — сознался он смущенно. — Ну как решил… обещал. Но я же не для себя. На него уже сестра Бернарда глаз положила. Я его спас. Ешь.

Спаситель пирогов положил свою добычу на кровать рядом с Идой, придвинул низенький столик, тоскующий в углу, и уселся на него, ловко подтянув под себя босые ноги.

— Тебя как зовут? — спросил он, не смущаясь нелюбезным приемом.

Ида вовсе не собиралась откровенничать с этим наглым воришкой, но его смущенная физиономия обезоруживала Иду против воли. В конце концов, отправить его восвояси она еще успеет.

— Ида, — нехотя созналась она.

— А меня Франциск, — рыжий улыбнулся еще шире.

У Иды вырвался смешок. Очень уж не вязалось громкое имя с этой шкодливой физиономией.

— Как святого?

— Нет. Как брата.

— Братьев не могут звать одинаково.

— Мой брат умер в день, когда я родился. Меня окрестили как его, Франциском.

Пока Ида раздумывала, стоит ли ей рассказать о своем брате, рыжий Франциск кивнул на свой гостинец:

— Чего не ешь?

— Не голодная.

— Можно я тогда съем?

Ида пожала плечами. Уменьшив одним укусом пирог почти вдвое, рыжий пробубнил:

— Все время хочу есть. Меня, вообще-то, все Фраником зовут.

— Прожуй, а то опять подавишься, — посоветовала Ида.

— Верно говоришь. Здесь меня никто не воскресит. Ты чего?

Ида отвернулась и уставилась на дверь мокрыми глазами.

Франик выронил остаток пирога.

— Он что, умер, что ли? Его в лазарет несли, я видел.

Ида дернула плечом, не ответила.

— Не может быть… — растерянно протянул Франик. — В деревяшку сегодня не били.

— Какую деревяшку?

— Когда в больнице кто-то умирает, бьют в деревянный колокол.

Ида молчала.

— Я бы пробрался в лазарет, но сегодня дежурит сестра Грета, а она точно не заснет. Завтра все узнаю. Да не реви ты!

Франик протянул руку, хотел тронуть Иду за плечо, но не решился.

— Эй… — тихонько позвал он.

Ида вытерла слезы краем одеяла.

— Чего?

— Я что спросить хотел… Ты петь умеешь?

Ида повернулась, удивленно взглянула на него.

— Не знаю. Зачем тебе?

— Ну, ты ведь новенькая. Тебя завтра сестры начнут спрашивать, что ты умеешь, знаешь ли грамоту, все такое. Чтобы решить, куда тебя девать.

— Грамоту знаю.

— Хм… Будь ты парнем, тебя могли бы выучить латыни и взять в скрипторий… — он с сожалением посмотрел на Иду, — но тебе это не светит.

— А что мне светит? — Огрызнулась Ида, сделав вид, что понимает, что такое этот скрип… как его там.

— Могут отправить в швейную мастерскую, в прачечную или на кухню чистить овощи. Или больничным сестрам помогать. Тряпки рвать на повязки, горшки выносить… — Франик сделал брезгливую гримасу. — Так что, если умеешь петь, просись к канторессе Магде.

— Что за канторесса?

— Она руководит приютской капеллой. Ну, хором.

— Женщины не руководят хором.

— Магда — не обычная женщина.

— Монахиня?

Франик помотал головой.

— Она тоже пела в хоре. Давно, еще когда жила в приюте. А когда умер брат Георг… ну, кантор, отец Уриэль благословил Магду учить пению. Теперь она канторесса.

— Не буду я ни к кому проситься, — отрезала Ида. Ей не понравилось слово «канторесса». И имя ей тоже не понравилось. А еще больше ей не понравился восторг, с которыми Франик говорил об этой канторессе.

Франик посмотрел на нее, как на слабоумную.

— Гордость пойдет тебе во вред. Магда добрая, не то что сестры в лечебнице. Не дерется. И вообще, хористом лучше быть. Все после мессы идут работать и учиться, а мы отдыхаем. А еще нам мясо дают и коровье масло. Иногда. Для голоса нужно.

Во взгляде Иды сомнение мешалось с интересом.

— Ты хорист? — недоверчиво спросила она.

Франик кивнул со скромным достоинством.

— Магда говорит, у меня ангельский дискант.

— Это что такое?

— Голос так называется.

— Только он у тебя и ангельский, — заметила Ида.

Она неуверенно протянула руку, отщипнула кусочек от остатка забытого пирога, сунула в рот. Начинка из каких-то ягод. Сразу не разберешь. Она отломила еще кусочек.

— Ну, а если у меня не получится петь?

— Все равно просись к Магде. Если петь не получится, можно выучиться играть. Но это тоже сложно, — важничал Франик. — Латынь нужно учить, нотную грамоту… Знаешь, что такое мензуральная нотация?

Ида помотала головой.

— Так и быть, попробую кое-что сделать, — снисходительно пообещал Франик. — Скажу Магде, что у тебя красивый голос и ты хорошо соображаешь. Может, она тебя и возьмет.

Ида тем временем доела пирог и решила, что он очень даже неплохой. Пожалуй, даже вкусный. Ягоды внутри оказались черникой. Нижняя корочка основательно подгорела, но ее горечь не могла перебить нежный, сладковатый вкус теста.

Ида облизала пальцы. Она не отказалась бы еще от одного кусочка.

— Вкусный.

— Потому что из пшеничной муки. Не ела раньше такой?

Ида покачала головой.

— А у нас другого не бывает. Монахам нельзя есть ржаной хлеб.

— Почему?

— Не знаю. Не положено.

Трижды ударил колокол. Франик подпрыгнул на месте, чуть не свалившись со своего насеста.

— Комплеторий! — воскликнул он, вытаращив глаза.

— Что?

— Повечерие. Все должны быть в кроватях… Сестра Бернарда меня прибьет!

— Да ведь еще светло!

— После повечерия в монастыре должна наступить абсолютная тишина. А в приюте все должны быть в дормиториях.

Франик одним прыжком оказался у двери, махнул на прощание рукой и выскользнул в коридор. Проскрежетал засов. Ида вскочила с кровати, метнулась к двери, припала к окошку и взмолилась в темноту:

— Ты только не забудь узнать! Яном его зовут!

Глава 9. Чрево кита

Колокол поднял братию ко всенощной, возвестил утреню с первыми лучами солнца, а лишь только Яну удалось задремать, три гулких удара разбили хрупкий утренний сон.

Ян вскочил, не вполне соображая, где он и что происходит, но Щербатый злобным шепотом велел ему спать дальше и не будоражить добрых людей. Колокол — для монахов и послушников. Через полчаса начнется первая литургия, после которой братья отправятся в зал Капитула, читать Евангелие, обсуждать дела и жаловаться друг на друга отцу Уриэлю. Около восьми начнется утренняя месса, и если ему неймется, он может на нее сходить. Но после мессы нужно быть на своем месте — явится инфирмарий в сопровождении сестер, проведать больных, а цирюльник сделает кровопускание, кому положено. А до тех пор можно спать спокойно еще пару часов.

Ян завалился на опостылевшую кровать и, отчаявшись поспать, принялся вспоминать вчерашний вечер.

Воскресший похититель пирогов прокрался к нему под окно, передал привет от Иды и помог восстановить в памяти необыкновенные события вчерашнего утра. Ян вздохнул с облегчением — об Иде заботятся, ее судьба не внушает опасений. Ничто его здесь более не держит. Разве что та женщина в капюшоне… нет, глупость, ребячество! Мало ли на свете красоток?

У него одна забота — убедить отца Уриэля, что не служит дьяволу, и унести ноги из этого городка. Не по душе ему истории с потерянными конечностями, проклятыми кроватями и безупречными аббатами! С него довольно, он хочет домой, в Эдель.

Колокол возвестил раннюю мессу, но Ян решил, что там и без него обойдутся. Он попытался вообразить предстоящую беседу с аббатом, предугадать каверзные вопросы и заготовить убедительные и учтивые ответы. Но Щербатый храпел так, что в голове звенело, даже тычки в бок не помогали. Ян совершенно измучился и мечтал, чтобы все закончилось поскорее.

Наконец в палату вплыл сонный инфирмарий, с ним сестра Грета и два неотличимых друг от друга рослых монаха. Следом шел тщедушный человечек, одетый как мирянин. В руке он нес плоский ящичек, обтянутый кожей, и Ян догадался, что это цирюльник со своим изуверским инструментарием. Процессию замыкал монах небольшого роста, светловолосый, светлоглазый, с такой бледной кожей, словно ее хорошенько вымочили в уксусе и просушили на солнце.

Монахи-близнецы встали по обе стороны входных дверей, а инфирмарий и уксусный подошли к пациенту в углу. Еще вчера он, хоть не вставал со своего лежака, но приподнимался и довольно живо участвовал в обсуждении судьбы Яна. А сейчас он и головы не повернул, а на вопрос о самочувствии отвечал так тихо, что Ян не смог расслышать. Инфирмарий сделал знак цирюльнику, тот поставил свой ящик на низкий столик, щелкнул замком. Заблестели инструменты — ножницы, щипцы, крючья. Перетянув веревочным жгутом безучастную руку больного, цирюльник извлек из ящичка длинный узкий нож.

— Эй, вы собираетесь пустить ему кровь? — не выдержал Ян.

Цирюльник обернулся, вопросительно глянул на инфирмария.

— Делай свое дело, — сказал инфирмарий и многозначительно кивнул Уксусному.

Тот сделал знак монахам-близнецам, которые разом двинулись к больному и встали по обе стороны кровати. Уксусный тем временем приблизился к Яну, инфирмарий последовал за ним.

Цирюльник поднял скальпель и вновь нацелился на свою добычу.

— Он слишком слаб, ему нельзя пускать кровь. Он у вас до вечера ноги протянет! — воззвал Ян без особой надежды.

— Отец Уриэль желает с тобой побеседовать, — произнес Уксусный. Его взгляд напомнил Яну мутные глаза свиной головы на вчерашнем базаре.

Дед с длинными волосами приподнялся на локте и выразительно вытаращил глаза на Щербатого. Тот скосил глаза к носу и провел себе двумя пальцами поперек горла.

Их безмолвный диалог не укрылся от Яна, и он, хоть и был готов к такому повороту событий, вдруг занервничал.

— О… К чему доставлять беспокойство занятому человеку? У аббата и без меня забот хватает. Право, я вполне здоров и готов отправиться восвояси!

Он подкрепил свои слова безмятежной улыбкой, но лицо Уксусного не дрогнуло.

— Отца Уриэля не здоровье твое беспокоит.

— Что же тогда?

— Узнаешь в свое время.

Щербатый за спиной Уксусного скрестил пальцы обеих рук, изображая тюремную решетку. Ян мог бы сдуть этого Уксусного с дороги, и с инфирмарием справился бы шутя, но широкие плечи монахов-близнецов были достаточно убедительны, чтобы оставить мысли о сопротивлении.

— Что ж… — произнес он небрежно, — невежливо было бы отказаться от приглашения столь высокой особы. Я готов.

Когда Ян в сопровождении монахов покинул палату, длинноволосый старик приподнялся и победоносным взором окинул товарищей по несчастью.

— Гоните деньги. Что я вам говорил? Проклятая кровать, как Бог свят проклятая.

***

Зубчатая кирпичная стена слишком высока, чтобы можно было через нее перемахнуть. Вдоль стены унылой вереницей тянутся одинаковые двухэтажные пристройки с деревянными галереями, массивными дверьми и такими крохотными оконцами, словно их делали ласточки-береговушки.

По углам высятся круглые башни, напоминание о временах, когда монастырь был неприступной крепостью.

Решив держаться непринужденно, как подобает человеку с чистой совестью, Ян попробовал завести учтивую беседу со своими провожатыми. Но спина Уксусного была непроницаема, как монастырская стена, а близнецы прижимали пальцы к губам в знак того, что им запрещены разговоры.

Широкие монастырские ворота сомкнуты, приоткрыта узкая калитка, ее караулит сонный монах. Там, за воротами городская площадь.

У Яна мелькнула шальная мысль рвануть вправо, в калитку, на волю, но покосившись на Голиафов позади, он отогнал эту мысль.

Лучшее, что он может сделать, — это подготовиться к неприятному разговору. Дела его плохи. Он не курицу на базаре украл, а оживил мертвеца с помощью чар и потворствовал дьяволу, вмешавшись в лечение пациента. Ян решил оправдывать свои бесчинства ударом по голове и строить из себя дурачка. Главное — не переусердствовать. Скорбных умом здесь тоже не жалуют.

В зловещем молчании миновали яблоневый сад и вышли к кирпичной громаде собора. Его остроконечную главу с круглыми разноцветными окнами венчал медный купол, позеленевший от времени и оттого кажущийся высеченным из бирюзы.

Ян окинул опасливым взором внутренний двор, аккуратно подстриженные кусты, благоуханный розарий. Красивое, мирное место… А по периметру галерея скалится белыми колоннами, изъеденными временем, словно зубной гнилью. Кирпичная крошка хрустит под ногами, и Яну мерещится, что невидимое чудовище перемалывает в пасти остатки его храбрости.

Сквозь тесную, темную глотку коридора Яна провели в зал Капитула — помещение, где дозволены разговоры. Уксусный указал пальцем на скамью возле стены и вышел.

Ян обвел тоскливым взором длинное помещение с белеными стенами, отполированные седалищами низкие скамьи и резное черное кресло на подиуме в дальнем конце.

Стена по правую руку от кресла увешана досками со сценами жития святого Антония. На крайней доске старец изображен за молитвой в каменной пещере. Доска посередине являет сцену избиения святого демонами. Крылатые, двуногие сущности с птичьими и медвежьими головами рвут на части поверженного наземь праведника.

Ян с усилием отвел глаза от страшной картины, и в тот же миг двери распахнулись и в зал Капитула вошел человек в черной монашеской рясе.

Лишь серебряное распятие с рубином в сердце отличало его положение. За ним, почтительно склонив голову, бесшумно следовал Уксусный.

Ян не смог бы сказать, сколько лет аббату. Угольно-черный венец волос вокруг выбритой макушки без единого седого волоска, узкое лицо плотно обтянуто гладкой, смуглой кожей. Но голова юноши венчает тело старика. Плечи аббата поникли, руки безвольно свисают, поступь немощна. Но худоба и бледность не от слабости, не от болезни. Этот человек силен и властен, Ян почувствовал это кожей, мгновенно покрывшейся мурашками.

Уриэль взошел на подиум, опустился в кресло, разложив длинные пальцы на подлокотники, красный камень на сухой кисти вспыхнул угасающей искрой. Полуопущенные веки поднялись, и у Яна возникло чувство, что тяжелый взгляд аббата пробирается прямиком в его голову. Он невольно скрестил руки на груди, но подумал, что этот жест неприличен и свидетельствует о тайных помыслах и недобрых намереньях. Он расцепил руки и смиренно сложил ладони одна в другую.

— Твое имя… — тихо произнес отец Уриэль.

— Ян.

— Ян… — повторил аббат, взвешивая имя на языке. — И только?

— Ван Арден, ваше…

— Преосвященство… — медленно и отчетливо подсказал аббат.

— Свящянство…

— Откуда ты родом?

— Из… из Эделя. Это…

— Я знаю вольный город Эдель. И имя ван Арден мне знакомо. Почтенный лекарь?

— Именно так. Мой дядя, — с готовностью откликнулся Ян.

— Вот как. Ты его ученик?

— Я помогал принимать больных. Вел записи. Бегал за лекарствами.

— Что же привело тебя к нам?

— Я оказался в Круковце по воле случая. Привел девочку в приют. Сироту.

— Похвально, — холодно произнес Уриэль.

Молчание. Неотрывный взгляд. Ян мучился от желания нарушить паузу, но боялся, что голос дрогнет. Он переминался с ноги на ногу и ждал.

— Что произошло на площади?

Ян изобразил простодушную улыбку деревенского дурачка.

— Ничего особенного. Мальчишка подавился пирогом…

Он беспечно пожал плечами в надежде, что его бесхитростный вид поможет ему увильнуть от дальнейших объяснений, но аббат молча ждал.

— Ну, я и… помог ему откашляться.

— Мне известно иное. По словам рыночных зевак, ты сотворил чары и…

Аббат прищелкнул пальцами левой руки в сторону Уксусного, застывшего на почтительном расстоянии.

— Мертвый ребенок поднялся и ушел, — быстро подсказал Уксусный.

Аббат Уриэль чуть склонил голову к плечу. Это был вопрос.

— Мальчик не был мертв. Он и правда едва не отдал Богу душу, но я помог ему дышать. Я не творил чар! — втолковывал Ян, чувствуя, что чем больше он говорит, тем меньше ему верят.

— Что ты скажешь насчет слов почтенных горожан о бесенятах, что выпрыгивали изо рта ребенка?

— Чепуха! — фыркнул Ян. — Это были крошки пирога.

Уриэль молча обернулся к Уксусному. Тот опустил глаза и промолвил вкрадчиво:

— На площади находились почтенные граждане. Никто из них ранее не был уличен во лжи или клятвопреступлении. Все они в прошлом пациенты лечебницы. Их души полностью очищены от скверны. Они безошибочно распознают дьявольские козни. Нет причин сомневаться в их словах.

Аббат слушал, пристально глядя на Яна.

— Господь свидетель, мною двигало лишь желание помочь, — беспомощно проговорил Ян.

— Помочь… — повторил Уриэль. — Пациенту с гангреной ты тоже хотел помочь?

— Будь там гангрена, рука была бы черная, и у больного был бы сильный жар.

Это прозвучало высокомерно, и Ян счел за лучшее смиренно опустить глаза и добавить:

— Я предположил вывих. Так оно и оказалось.

— Инфирмарий утверждает, что руку больного пожирал демон, — и снова едва заметный поворот головы в сторону Уксусного. Тот, видимо, по привычке ловить малейший жест аббата, ответил:

— Истинно так. Брат инфирмарий назначил лечение крестом и солью, и оно сделало свое дело. Больному лучше.

«Самого бы его крестом и солью!» — подумал Ян.

Аббат приподнял бровь, словно расслышал дерзкую мысль.

— А ты, Ян ван Арден, согласен, что дьявол пожирал руку больного и был изгнан из руки больного с помощью креста и соли?

Ян прикусил губу.

— Я не столь благочестив и сведущ, чтобы изобличать дьявольские козни… Уверен, брат инфирмарий разумеет в этом более моего.

— А как тебе подсказывает Господь?

«Признай, что в руке сидел дьявол, возрадуйся исцелению и убирайся отсюда подобру-поздорову…» — шепнул Господь, но Ян не внял.

— Господь подсказывает мне делать лишь то, что в пределах моего разумения, дабы не подвергать опасности больных и не взращивать гордыню. День за днем я наблюдал труд моего дяди и волей-неволей запоминал. Я поступил по своему разумению — вправил вывих и опухоль спала.

На лице аббата мелькнуло нечто похожее на одобрение. Но в следующий миг оно показалось Яну застывшей, безжизненной маской, сквозь которую смотрят глаза с узким, острым зрачком, словно змей притаился под человеческой личиной. Под ложечкой засосало, словно туда привесили огромную пиявку. Ян смотрел в глаза аббату, а видел извивы черного, лоснящегося тела у себя на груди. Он был не в силах пошевелиться, даже взгляд отвести не мог, и ему ничего не оставалось, кроме как мысленно оторвать пиявку и швырнуть ею в аббата.

Видение пропало. Ян перевел дух, вытер рукавом холодный, влажный лоб. Вот же чертовщина привиделась! Не иначе, удар по голове дает о себе знать.

Аббат Уриэль сидел полуприкрыв глаза, правая кисть безвольно лежала на колене, а пальцы левой скользили вдоль резных завитушек на подлокотнике кресла.

— Ты знаешь латынь?

— Дядя учил меня, но… Я не способен к языкам. Читаю лишь медицинские тексты. И молитвы, разумеется!

Снова тягостная пауза.

— Господь подсказал мне ответ.

Приподнялась, сверкнув перстнем, рука, поманила Уксусного, тот приблизился и Уриэль шепнул несколько слов ему на ухо. Уксусный поклонился и вышел.

Хлопнула дверь мышеловки. Истекают последние минуты свободы. Уксусный вернется с подручными и его поволокут в тюрьму или в лечебницу для бесноватых. Ян затравленно смотрел, как аббат поднимается с кресла, спускается с подиума и движется к нему беззвучным змеиным ходом...

Продолжение следует.

Чрево кита. Продолжение.

Аббат остановился на расстоянии дыхания, поднял руку… Хлопнул Яна по спине, сверкнув белоснежными зубами.

— Ушла душа в пятки?

Ян ошарашенно моргал, силясь осознать перемену, происшедшую с аббатом. — Сознайся, решил — тебе конец?

— Ваше преосвя…

— Отец Уриэль, — подсказал аббат, сел на скамью и жестом пригласил Яна последовать его примеру.

— Но как же… я не… — бормотал Ян, устраиваясь на краешке скамьи, не смея верить, что все обошлось так легко.

— Один великий язычник сказал: «Говори со слоном на языке слона, с монахом — на языке монаха». Впрочем, я заметил, что тебе это известно. Ишь, какого святошу разыграл! Я должен соблюдать условности в присутствии братьев, но с тобой могу не обременять себя ими.

Ян не мог подобрать слов для ответа. Он охмелел от радости и облегчения, как от стакана хорошего вина.

— Чудо и Божий промысел — вот каков был ответ Господа. — без улыбки продолжал отец Уриэль, — Он сделал тебя орудием в Своих руках. Он наделил тебя прозорливостью и умением спасти невинное дитя. Он дал тебе душевных сил, чтобы исцелить твоего обидчика.

Ян восхищенно пожирал глазами аббата и глупо улыбался. Защитник страждущих и гроза демонов благоволит ему!

— Итак, каковы твои намеренья теперь, когда злоключения позади?

— Ваше… отец Уриэль! Мой дядя не знает, где я и, боюсь, подозревает худшее. Я очень беспокоюсь о нем. Мое намеренье — как можно скорее отправиться домой и утешить старика.

— Весьма похвальное намеренье. Но нет ничего проще, чем послать нарочного с письмом в Эдель. Он доберется быстрее, чем ты, и твой дядюшка будет вне всякой опасности.

— О! Я…

Ян набрал воздуха для благодарной речи, но аббат остановил его небрежным жестом.

— Не будем тратить слов. У меня просьба к тебе, сын мой.

— Все, что угодно! Чем я могу помочь?

Аббат поднялся, Ян тоже вскочил, но рука, отягощенная перстнем, вернула его на скамью. Аббат не спеша поднялся на подиум и занял свое кресло.

— Вот уже много лет наш монастырь — крепость, где люди могут укрыться от страшной напасти. Ты, верно, видел несчастных калек в городе и лазарете?

Ян кивнул.

— Огонь святого Антония. Господь в великой милости своей посылает хворь, как средство борьбы с диавольскими искушениями. Тело должно претерпевать, дабы душа очищалась. Ты согласен, сын мой?

Ян снова кивнул.

— Но путь к величию духа бесконечен, а исцеленная душа нуждается в здоровом и крепком теле, чтобы продолжать этот путь, пока Господь не призовет ее. Недуг очищает душу. Но душа растет, пока живо тело. А чтобы продлить жизнь тела требуется лекарство. Не так ли?

— Так, святой отец… Уриэль.

— Братья возносят молитвы, не зная сна и отдыха. Мы исцеляем души. Но кто-то должен исцелять плоть.

Аббат устремил на Яна требовательный взгляд. Тот смутился. Ему казалось, он догадывается, куда клонит аббат. Видно, не он один считает варварством методы брата инфирмария. Но он не испытывал ни малейшего желания наушничать. Пока он раздумывал, как бы половчее ответить, чтобы не встрять в монастырские дрязги, аббат снова поднялся с кресла. Ян поспешил встать.

— К великому несчастью, наш монастырь лишился лекаря. — печально сообщил аббат, — Я предлагаю тебе занять его место.

Ян опешил. Уж лучше бы снова жбаном по голове!

— Ваше преосвященство! Я… не могу.

— Отчего же?

— Я чувствую отвращение к медицине, — сознался Ян.

— Ты воскресил мертвого… — начал аббат, загнув палец.

— Я не…

— …поставил верный диагноз там, где не справился инфирмарий. Спас больному руку, которую ему едва не отняли… Всего только за день, сам едва избежав смерти. И ты утверждаешь, что тебе отвратительна медицина?

— Да… отвратительна.

— Должна быть причина. Что-то произошло с тобой давным-давно, — мерно звучал бархатный голос отца Уриэля. — Ты потерял близкого человека? Отца? Мать?

Острый взгляд аббата, от него не укрыться, он выворачивает наизнанку.

— Они… погибли от чумы. Я несколько дней был рядом с ними… с их телами, — пробормотал Ян, чувствуя, что выходит жалко и неубедительно, словно он сочиняет на ходу слезливую историю. — С тех пор…

Он умолк.

— С тех пор тебе невыносимы болезни и смерть, — закончил за него аббат. — Бедный мальчик.

Ян никогда и ни с кем не говорил об этом. Даже с дядей. Старик верил, что детское горе зыбко и недолговечно, что мальчик позабыл обо всем. Но Ян не забыл, и говорить был не в силах, и невысказанный кошмар сопровождал его, стал привычным, как имя.

Чтобы не смотреть в глаза аббату, Ян уставился в изображение святого Антония в лапах адских существ, порождений ночных кошмаров больного разума.

— Его терзали демоны и он устоял, — донесся до него голос аббата. — И Господь наш Иисус в Гефсиманском саду молил Отца Своего избавить от тяжкой ноши. Но он испил свою чашу. И он, — отец Уриэль указал на святого Антония. — И я. Каждый должен испить свою чашу.

В голосе аббата прозвучало нечто такое, что заставило Яна вскинуть на него глаза.

— Господь творит чудеса твоими руками, Ян ван Арден. Кто знает, может, исполнение Его воли исторгнет тебя из лап кошмара?

Тихий стук в дверь заставил Яна вздрогнуть. На пороге возник Уксусный.

— Прошу прощения, святой отец. Канторесса просит об аудиенции. Говорит, дело неотложное.

— Канторесса… — повторил Уриэль.

— До мессы остается не так много времени, пускать ли ее?

Уриэль вскользь взглянул на Яна.

— Пусть войдет. Времени достаточно.

Уксусный поклонился и исчез. Ян вознамерился было воспользоваться заминкой и улизнуть, но аббат уловил его намерение и поднял руку, развернув к нему ладонь:

— Одну секунду, и мы закончим.

Чертов святой отец! Его приказ звучит как просьба, а просьба как приказ. Ян повиновался. Пока Уриэль будет беседовать с канторессой, он одолеет приступ малодушия и приготовит ответ — учтивый, но решительный отказ.

Поклон канторессы был больше похож на фигуру в начале танца — красивый ритуал, не более того.

Опустив глаза, она пересекает зал, а рубиновые витражи обливают ее не то вином, не то кровью. Края одежды издают легкий шорох и Яну слышится невнятный шепот, шлейфом ползущий за ней. Одетая в черное, как все монахини, она не похожа на них, как черный лебедь на ворон.

Все женщины здесь, он успел заметить, носят головные уборы. Сестры в черных косынках, мирянки в белых чепцах. Все прячут волосы, словно это невесть какая скверна, отвлекающая от благочестивых помыслов.

Черная штука на голове у канторессы выглядит как насмешка над плотной монашеской косынкой, кажется, что она не слетает у нее с головы лишь благодаря тому, что зацепилась за серебряные заколки, скрепляющие волосы.

Канторесса идет, опустив глаза, но ее скромность — не смирение, а отказ пускать посторонних.

Всего секунда — и она прошла мимо, а Ян так и остался стоять, приоткрыв рот, провожая ее взглядом. В детстве он слышал песню о прекрасной даме, что заманивает рыцарей в тайный грот и лишает разума. Он был очарован образом безжалостной девы. Бедняжка, должно быть, проклята и обречена мучить людей.

Он дал себе клятву стать рыцарем, отыскать ее и избавит от заклятья. И вот она, дева, прекрасная и беспощадная, возникла на его пути, и он осознал, как был глуп и самонадеян.

Ян перехватил голодный взгляд Уксусного вслед канторессе и у него руки зачесались двинуть ему прямо в рыбий глаз. Монаху не положено так пялиться на женщину.

Канторесса приблизилась к подиуму, Уриэль протянул к ней руку, она коснулась губами перстня. Уриэль на мгновенье прикрыл глаза, открыл, в упор взглянул на Яна.

Канторесса выпрямилась, откинув голову и черный капюшон соскользнул, открыв тяжелый узел темно-бронзовых волос, пронзенный серебряной шпилькой. Если потянуть за нее, волосы рухнут вниз, словно полог над ложем…

— На случай, если ты согласишься… — с едва заметной улыбкой обратился к нему отец Уриэль, когда канторесса отступила на шаг от подиума. — Канторесса Магда, регентша хора воспитанников приюта. Если ты ответишь согласием, тебе придется лечить ее подопечных. Познакомься с этой благочестивой женщиной.

Канторесса оборотилась к Яну и посмотрела так, будто кроме него для нее не существует никого на свете. И его злоключения вдруг обрели смысл. Он понял, зачем шатался по кладбищу, продирался через лес, падал от голода, потащился в этот жутковатый городок. Он пришел к ней.

Словно чужое он услышал свое имя и отвесил поклон, который сделал бы честь ярмарочному шуту. Пока Уриэль в двух словах пересказывал канторессе вчерашнюю историю на площади, Ян искал в себе силы поднять глаза и не находил. — Сердце мое будет спокойно, если здоровье моих подопечных окажется в руках, творящих чудеса, — произнесла Магда, и у Яна перехватило дыхание, когда ее низкий, мелодичный голос сорвался на шепот в конце фразы.

— Что ж, Ян ван Арден, дать ли тебе время на раздумья? — вернул его к жизни голос отца Уриэля.

— Не нужно. Я согласен, — ответил Ян.

Вскинул глаза на Магду и понял — она прочла его мысли.

Глава 10. Канторесса

Сестра Амелия явилась ни свет ни заря, принесла кувшин воды и медный ушат. Она велела Иде хорошенько умыться, уделив особое внимание ушам и носу, ибо телесная чистота — предмет неукоснительной заботы и внимания сестры Бернарды. Придирчиво осмотрев жалкие остатки Идиных волос, она сочла ее готовой к тому, чтобы предстать перед сестрой Бернардой. Она велела надеть чепец и привести в порядок платье, перепачканное трухой из тюфяка. Сестре Бернарде отвратительны грязь и неряшество.

Затем потянулась череда темных закоулков, лестничек шириной в ладонь, гулких коридоров, дверей-близнецов и узких, мутных окон. Ида уже было смирилась с мыслью, что до Страшного суда она будет слушать клацанье своих деревянных башмаков, когда наконец они вошли в небольшую комнату с круглым окном. Комната была почти пуста, только шкафик с одинокой книгой на полке торчал в углу, да несколько колченогих стульев стыдливо жались к стенам.

Сестра Амелия застыла возле двери в смиренном ожидании. Ида встала рядом и принялась рассматривать изображение, написанное прямо на стене напротив — Дева Мария в окружении детей, одетых в бурые балахоны, точь-в-точь как на Иде.

Мария словно крыльями окутала сирот раскинутыми полами мантии цвета ночного неба с золотистыми звездами. Глаза детей устремлены на Деву, на лицах восторг и умиление. А Мария совсем не похожа на те изображения, что Иде доводилось видеть. На ее лике нет и следа надмирности, божественной отстраненности, неподвластной страданию. Художник изобразил живую женщину, из плоти, крови и усталости. Ида пыталась понять, что именно делает ее живой. Складки у рта, полуопущенные веки… все так, но не это главное. «Тайна!» — вдруг осенило Иду. Мария хранит какую-то тайну, эта тайна мучает ее, но она ни с кем не может ею поделиться. Или силится решить неразрешимую загадку.

Ида подошла ближе, повинуясь неосознанному желанию заглянуть под полуопущенные веки, поймать взгляд Святой Девы и разгадать ее загадку. Мучась от невозможности, Ида дотронулась до руки Марии, лежащей на плече светловолосой сиротки.

— Тебя разве не учили, девочка, что к изображениям святых запрещено прикасаться руками?

Ида вздрогнула, обернулась, спрятав руки за спину.

Высокая, широкоплечая монахиня стояла перед ней, заслоняя свет, круглое окно сияло как нимб вокруг ее высокомерно вздернутой головы. На груди покоилось деревянное распятие, узловатые пальцы сжимали четки.

Вчера Ида решила, что грознее сестры Урсулы нет никого на свете, а сейчас она предпочла бы снова искупаться в живокости, лишь бы не смотреть в ледяные глаза сестры Бернарды.

— Я только хотела посмотреть, на чем она нарисована, на стене, или…

— Это не твоего ума дело. Слушаться сестер и взращивать благочестие — вот все, что от тебя требуется. Имя?

— Ида.

— Ты сирота?

— Да.

— Умеешь шить?

— Не очень. Я пробовала, но…

— Стряпать?

— Могу варить бобы, — подумав, солгала Ида.

Сестра Бернарда смерила ее взглядом.

— Едва ли ты поднимешь самый маленький котел на кухне.

— Я…

— Знаешь грамоту?

— Могу написать свое имя. И немного читаю, если буквы большие.

Сестра Бернарда недоверчиво посмотрела на нее и взяла с полки книгу в затертом до блеска, тисненом переплете. Крепкий палец уперся в строчку посреди страницы.

— Прочти.

— «При много… словии не миновать греха, а сдер… живающий уста свои разумен», — не без труда прочла Ида.

— Помни эти слова, когда говоришь со старшими. Кто учил тебя грамоте?

— Матушка.

— Вот как? Она была ученой женщиной?

— Да. Она собирала травы, сушила их, знала, какая трава от какой хвори. У нас дома была книга о травах. Матушка научила меня... — Ида осеклась, вспомнив предупреждение о многословии, но сестра Бернарда не прерывала ее, и Ида поняла это как знак продолжать: — Я тоже умею находить травы, знаю, какую когда нужно собирать, как с ними договариваться…

Тяжелые брови сестры Бернарды сошлись в прямую линию.

— Договариваться с травами? — повторила она с интонацией, которую Ида приняла за недоверие и продолжала:

— Это непросто, но можно выучиться! Вот, например, болиголов. Его цветки собирают в июне, а семена — в августе и сентябре. Подходить к нему надо с наветренной стороны и не трогать руками сок — он ядовит. А змеиный горец…

Сестра Бернарда взмахнула руками, словно сорвала невидимое белье с веревки.

— Замолчи сию минуту! Благочестивой женщине не приличествует ремесло травщика!

— Все женщины в нашей семье были очень благочестивыми, — насупилась Ида. — И они знали о травах.

— Сестра Амелия, из какой канавы выудила ты эту грубиянку? — бросила через плечо сестра Бернарда.

Сестра Амелия встрепенулась и сделала нерешительный шажок к своей начальнице.

— Она пришла с тем человеком, который… — она встала на цыпочки и что-то зашептала туда, где у сестры Бернарды предполагалось ухо.

Ида почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она была уверена, что сестра Амелия не скажет ничего плохого о Яне, хотя бы потому, что незнакома с ним. Но ей захотелось оборвать их перешептывание.

— Я люблю растения и могла бы работать в огороде или саду, — произнесла она с вызовом. — И я не из канавы.

— Не тебе решать, где ты будешь работать. И никому не интересно знать, что ты любишь. Ты дерзка и неотесана, а голова твоя набита ересью. У меня было намеренье отправить тебя в огород, но гордыня, я вижу, уже пустила тлетворные корни в твоей душе. Мой долг — вырвать эти корни и научить тебя смирению.

— Сестра Бернарда… — робко подала голос сестра Амелия

— В чем дело?

— Ида пришла к нам только вчера. Она не знает наших правил и нарушает их невольно.

— Твое заступничество неуместно, сестра Амелия, если не сказать — преступно. Ты печешься о благополучии ее тела, пренебрегая спасением души. В другой раз думай, прежде чем сказать. А ты… — Бернарда ткнула в Иду пальцем, на котором качались четки, — будешь выносить горшки из-под больных, пока гордыня не уступит место смирению. Сестра Амелия! Отведи ее к сестре Грете после утренней мессы.

***

Иде не доводилось выбираться за пределы своей деревни, и их крошечная церковь — единственная, которую она видела в жизни. Монастырский храм поразил ее. Она и вообразить не могла подобного величия и красоты. Взгляд скользил по темным, ребристым колоннам, как намагниченный устремляясь вверх, к сводам, похожим на огромный скелет невиданного чудища. Среди темно-серых стен, как фонари в сумерках, горели витражные окна, кусочки цветного стекла складывались в картины из жизни святых. Ида была очарована их красотой, но что-то мешало ей восхититься в полной мере. Она долго приглядывалась и наконец поняла — частый переплет напоминает решетку. Иисус, и Мария, и апостолы, и святые — все они словно заключены в темницу. Оттого, должно быть, печальны их светлые лики, оттого и она не чувствует радости, глядя на эти чудесные стеклянные картины.

Среди узких и длинных окон было одно круглое, похожее на цветок. В самом центре его горело, подсвеченное солнцем, сердце из рубинового стекла, оплетенное ветвями терновника. Алая тень растекалась по белому мрамору алтаря кровавым пятном. «Сердце Иисуса кровоточит, так же как мое…» От этой мысли Иде стало немного легче, и она оглянулась кругом, подмечая ускользнувшие детали.

Сначала ей показалось, что храм убран коричневым кружевом, но присмотревшись, она поняла, что кружево выточено из дерева. Двери, скамьи, исповедальни — все было покрыто изящной резьбой.

Чьи-то волшебные руки сплели кружево из мертвого дерева, а солнце осыпало его золотом.

Храм был полон. Горожане рассаживались по скамьям, сестра Амелия повела ее в уголок, где несколько скамей, простых, без резьбы и спинок, занимали дети. Девочки одеты в такие же платья, как и она сама, а на мальчиках были короткие штаны и куртки-безрукавки. Свои башмаки они держали в руках, чтобы не нарушать благоговейную тишину. Ида тоже сняла свои башмаки и сунула подмышку. Она озиралась, в надежде увидеть Франика и спросить, удалось ли ему что-нибудь узнать о Яне, но вспомнила, что Франик поет в хоре, значит, нечего искать его среди таких, как она.

Сестра Амелия посадила ее с краю на одну из скамеек и ушла, сказав, что должна занять свое место среди монахинь, и что вернется за ней к окончанию мессы.

Никто из воспитанников не изъявлял желания заговорить с новенькой. Дети сидели чинно, выпрямив спины и глядя перед собой. Наверное, здесь такие правила, решила Ида, вспомнив гневную речь сестры Бернарды. Она попыталась сесть так же прямо, но сердце в круглом окне ослепляло ее, красные пятна, обведенные зеленым, плыли перед глазами. Она отвернулась от окна. Ее внимание привлекла необычная стена, сделанная как будто из забора, в котором вместо кольев торчат железные трубы разной толщины.

Ударил колокол и стихло бормотание, словно рой насекомых затаился перед дождем. И из тишины родился звук. Он лился сверху из купола и был всюду, Ида решила, что ангелы наконец явились за ней. Впрочем, если бы это было так, то никто другой не слышал бы ангельских голосов, но все, кто был в церкви, встали, значит, они тоже слышат. Должно быть, архангел Гавриил протрубил в свою трубу, возвещая Страшный суд. Прислушавшись, Ида поняла, что звучат огромные железные трубы.

Затем вступили нежные голоса. Ида догадалась, что голоса плывут из-за деревянной решетки возле железных труб. В волнении, она, пока рассматривала собор, не заметила белые одежды хористов позади решетки. А вот полыхнула голова Франика! Он стоит впереди всех, если присмотреться, можно различить его лицо за ячейками решетки. На нем нет и следа хитрой вороватости — он стал похож на ангела, а рыжие волосы сияют словно нимб.

Распахнулись двери и в храм вошел бледный монах с крестом в руках. За ним потянулись мальчики в белоснежных балахонах, со свечами в руках. Следом шел монах в белом облачении, так крепко прижимая к себе Евангелие, словно боится, что отнимут.

И наконец, высокий человек в зеленой сутане. Он идет позади всех, но Иде ясно — он главный. «Отец Уриэль», — слышится восхищенный шепот. Калеки потянули руки к человеку в зеленом, матери принялись выталкивать вперед детей. «Благословите, святой отец!»

Пристальный, испытующий взгляд аббата остановился на Иде. Поравнявшись с ней, он протянул руку и коснулся ее головы. Ида затаила дыхания, чувствуя, что все смотрят на нее — кто с завистью, кто с уважением. Никому не известная сирота удостоилась особого благословения.

Миряне склонились в глубоком поклоне, пока отец Уриэль следовал к алтарю.

Поистине, отец Уриэль необыкновенный пастырь! Он всего-навсего коснулся ее головы, а она чувствует себя под защитой. О чем бы она ни подумала, чего бы ни пожелала, отец Уриэль будет знать.

Ида собралась было поразмыслить, хорошо это или плохо, но голос органа вновь наполнил храм, вознесся к куполу, обратился в небесный глас, сопровождаемый хором воспитанников приюта, маленьких ангелов воинства Христова.

И вот запел Франик, и хор притих, словно свита короля сопровождая его голос, и впрямь ангельский.

Иде чудится, что внутри нее, там, где сердце, вспыхнуло и растет маленькое солнце, и страшно, что золотистый шар вырастет больше, чем она сама, и прожжет дыру в груди. Как бы ей хотелось стоять позади этой прекрасной решетки и петь чудесную мелодию во славу Божию! Но она наговорила лишнего, надерзила этой злобной сестре Бернарде. Не стоять ей на хорах, ее судьба — выносить горшки.

— Не плачь! Нельзя! — шепчет стоящая рядом белобрысая девочка. — Тебя накажут!

Ида быстро вытерла слезы, и спрятала лицо, изо всех сил стиснув зубы.

— In nomine patris et filii spiritus sancti, — глубоко и проникновенно произносит отец Уриэль.

Восторженный «Аминь» едва не обрушивает купол.

Ида не разобрала ни единого слова проповеди. Она вскидывала глаза на отца Уриэля и тут же прятала их, а сердце ее то колотилось от восторга, то сжималось от стыда. Отец Уриэль знает о ее дурных наклонностях, оттого так суров его взгляд. Она кляла себя за дерзость и невоздержанный язык и горестно размышляла о своей незавидной судьбе.

И вот отец Уриэль благословил паству. Месса окончилась. Прихожане потянулись к выходу.

Ида растерянно высматривала в толпе сестру Амелию. Она поведет ее в лазарет исполнять тяжкое послушание. Смириться с неизбежным? Или спрятаться в толпе и улизнуть потихоньку? А может, просто забиться под скамью?

— Еле нашел тебя!

— Франик!

Ида не ожидала что так обрадуется этим рыжим вихрам.

— Ну? Узнал что-нибудь?

А Франик словно не слышал ее слов, он зашептал горячей скороговоркой прямо ей в ухо:

— Пошли скорей, я упросил Магду тебя послушать! Сказал, что у тебя голос, как у сирены!

— Ты узнал о Яне?

— Узнал. Он…

— Куда это вы направляетесь? — величественная фигура сестры Бернарды встала у них на пути, заслонив свет сердца Христова.

Ида хлопала глазами, пытаясь найти вразумительный ответ, но в голове свистел ветер, сдувая мысли. Спроси сейчас сестра Бернарда, как ее зовут, она бы не ответила. Монахиня внушала ей ужас.

— Идем со мной! — приказала сестра Бернарда.

— Ее желает послушать канторесса Магда! — отважился возразить Франик. Ида почувствовала, как крепко сжалась его рука, и догадалась, что он тоже боится.

— Канторесса Магда будет слушать отца Уриэля, — процедила сестра Бернарда. — А вы будете слушать меня, если не хотите оказаться в холодной келье.

— Вы, верно, запамятовали, сестра Бернарда, мне нельзя в холодную келью, — почтительно произнес Франик. Так почтительно, что Ида заподозрила, что он попросту издевается. Полыхнувшие застарелой злобой глаза сестры Бернарды подтвердили догадку. Ее и без того красное лицо побагровело и приобрело угрожающе-сладкое выражение. Она наклонилась к Франику и прошипела:

— Сколько тебе? Двенадцать? Тринадцать? Больше?

— Не больше, — буркнул Франик.

— Говорят, у мальчиков в этом возрасте ломается голос, — со змеиной нежностью поведала сестра Бернарда. — Скоро. Уже скоро. И вот когда ты лишишься своего ангельского дисканта… — ее лицо перекосила недобрая улыбка, — …у тебя начнется весьма увлекательная жизнь.

— Чем вы так огорчены, сестра Бернарда? — услышала Ида спокойный голос у себя за спиной. Она обернулась и увидела бледную женщину с очень светлыми глазами. Ида не сочла ее красивой, но ей вдруг мучительно, до слез стало стыдно за свое грубое платье и бритую голову. Франик облегченно вздохнул

— То же, что и всегда, канторесса, дерзость и непослушание. — Сестра Бернарда напоминала медведя, у которого вырвали добычу прямо из когтей. — Вам следовало бы приструнить своего подопечного.

Пальцы монахини защелкали бусинами четок, и Ида поняла — грозная сестра, страх и ужас сиротского приюта, чувствует себя неуверенно.

И неудивительно. В этой женщине есть нечто, преображающее пространство вокруг. Ида таращилась на нее, пытаясь понять, что это такое, и вдруг осознала, что ей знакомо это лицо — нежное, хранящее секрет. Она видела его совсем недавно. В толпе? Во сне? Пока Ида мучилась, пытаясь припомнить, канторесса обратилась к ней:

— Ты и есть та девочка, что поет, как сирена?

Пока Ида собиралась с силами, чтобы нагло соврать, Франик пришел ей на помощь.

— Ее зовут Ида! — выпалил он.

— Красивое имя. Отведи Иду на хоры. Я вернусь через минуту и послушаю ее.

— Об этой девочке позаботится сестра Грета! Я уже отдала распоряжение, — отчеканила сестра Бернарда, краснея еще сильнее, хотя было уже некуда.

— Сестре Грете придется подождать. — спокойно сказала канторесса.

— Подождать? — сестра Бернарда брезгливо покосилась на Иду. — Это создание отмечено печатью невежества и ереси. Вы полагаете, канторесса, что это может подождать?

Ее пальцы все быстрее перебирали черные бусины.

— Вы забыли, сестра, что все новенькие должны быть прослушаны мной, прежде чем отправляться куда бы то ни было. Должна ли я просить отца Уриэля напомнить вам об этом?

— Не трудитесь, канторесса, — процедила сестра Бернарда, сжав четки в кулаке. — У меня хорошая память.

Долгий взгляд в упор, и сестра Бернарда удалилась.

Магда, слегка улыбаясь, опустила веки и Ида вспомнила — на Марию с фрески, вот на кого она похожа!

— Не беспокойся, Ида, — сказала она. — Обещаю, ты будешь петь в хоре.

— Но сестра Бернарда…

— Не пойдет наперекор аббату Уриэлю, — улыбнулась Магда.

— Ух и повезло тебе! — восхищенно зашептал Франик, когда они шли в притвор, через дверку возле исповедальни на узкую лесенку, в полной темноте ведущую на хоры. — Вот это повезло!

— Может, повезло, а может и нет. Она еще не слушала меня.

— Она тебя возьмет, вот увидишь! Даже если петь запретит, будешь стоять и рот открывать. Возьмет, чтобы насолить сестре Бернарде! Иди на хоры, а я побежал! Мне надо кое-куда…

— Франик, что с Яном?

Но Франик уже вылетел вон.

Глава 11. Дом лекаря

Теперь, когда обвинение в чернокнижии не висело над головой, а тайное крыло не отбрасывало грозную тень на грядущее, Ян охотно прогулялся бы по монастырю. Но молчаливый монах, назначенный ему в провожатые, шел, не оглядываясь, и Ян волей-неволей спешил за ним. Монах остановился возле одноэтажной деревянной пристройки к лечебнице, вручил Яну тяжелый ключ и удалился, безмолвно и бесшумно.

Проводив его взглядом, Ян отомкнул замок и не без опаски вступил в затхлый полумрак своего нового жилища, прорезанный узкими полосками света сквозь сомкнутые ставни. Ян пробрался к окну, нащупал крюки, распахнул ставни, и тотчас сладко заныло сердце — он словно очутился дома, до того похожей была обстановка. Длинный стол перед окном, кресло с высокой спинкой, стеллаж, забитый книгами, окованный медью сундук, запертый на увесистый замок. Только в дядином доме мебель была попроще — крепкой, добротной, но без намека на роскошь. А здесь любая деревяшка носила на себе следы рук искусного мастера.

— Видно, дела у лекаря Тео шли получше, чем у дяди, — хмыкнул Ян себе под нос.

Некоторое недоумение вызвал небольшой клавесин и поставец на четыре дверцы.

Подобные шкафчики ставят на видное место в мастерской краснодеревщика. Дверцы изготовлены разными мастерами, на каждой вырезано имя, чтобы заказчик мог выбрать того, чья работа пришлась ему по вкусу.

Ян внимательно рассмотрел дверцы. Каждая из четырех украшена объемными рельефами с эпизодами жизни Иисуса. Вот Рождество. Иосиф, Мария, младенец, волхвы. Соседняя дверца изображала вход в Иерусалим. Спаситель едет на осле в сопровождении учеников и почитателей. Третья дверка — Иисус и Пилат. И последняя — снятие с креста. Ян засмотрелся на тонкую работу. Словно не резец создал эти изгибы и складки, а нежные руки. Что за мастер? У подножия креста Ян прочел имя — Ансельм. Ян распахнул дверцы, но обнаружил лишь пустые полки, обтянутые бархатом.

Пожав плечами, он закрыл дверцы и подошел к комоду, что занимал ровнехонько всю стену до самой двери, очевидно, сделан на заказ специально для этой комнаты.

Ящики пахли аптекой и были заполнены туго набитыми мешочками, склянками и свертками с аккуратно надписанными сигнатурами. Очевидно, лекарю приходилось быть и аптекарем. Нижние, широкие ящики были заполнены хирургическим инструментом. Ян решил исследовать содержимое комода позже, лишь отметил мельком, что инструментарий весьма недурен, а ящики ходят ловко и ладно, издавая шелковистый щелчок в конце пути.

Пощелкав немного ящиками, Ян приблизился к библиотеке, встроенной в широкую нишу на противоположной стене.

Труды Галена и Гиппократа, «Свойства мочи», «Четыре стихии и четыре телесные жидкости» — эти книги были ему знакомы с детства, но у дяди они стояли в порядке, раз и навсегда установленном, прикасаться к ним разрешалось лишь по дядиной просьбе, и горе тому, кто посмел бы поменять их местами. Здесь все иначе. Некоторые тома втиснуты на полку вверх ногами, другие обрезом наружу. Несколько книг беспорядочной кучей брошены раскрытыми.

Ян поднял с пола тяжелый том по ботанике, отряхнул от черной пыли, которой был усыпан пол, и только сейчас заметил гору рыхлого, слоистого пепла в камине. Его так много, что он не уместился в камине, вывалился на пол, и его растащили ногами по комнате.

Книги выглядели так, словно хозяин покидал дом в большой спешке, а перед этим что-то искал. Дядю хватил бы удар от такого зрелища.

— Разгребать мне этот кавардак до конца дней, если лекарь Тео исчез по доброй воле, — пробормотал Ян себе под нос, поднимая с пола выпуклый осколок, покрытый копотью.

Он скользнул взглядом по бесприютным фолиантам и решил, что надо хотя бы поставить их на полки. Втискивая тяжелые тома на свободные места, он заметил на полу вытертый след в виде правильного полукруга. Провел рукой вдоль стеллажа, там, где он примыкает к стене, и обнаружил небольшой выступ, в который очень удобно ложились четыре пальца. В восторге от собственной догадливости, дрожа от предвкушения, он сдвинул стеллаж и распахнул узкую дверь в комнату, скрытую от посторонних глаз.

Он осторожно переступал через закопчённые осколки стекла, усыпавшие грязный дощатый пол. По всей комнате разбросаны аптекарские весы, ложечки из разных металлов, неведомые Яну инструменты и приспособления, связки кореньев, куски минералов. Посреди комнаты валялась трехногая жаровня, возле нее осколки закопчёной колбы.

— Вы занимались алхимией, достопочтенный коллега… — пробормотал Ян, рассматривая пузатую печь на столе. Провел рукой по поверхности стола, осторожно лизнул прилипшую к пальцам пыльцу, горьковатую, с привкусом плесени.

В углу лаборатории примостилась простая узкая кровать. Сенной тюфяк и постель перевернуты, под ними тоже что-то искали. Ян вернул тюфяк на место, удивляясь убожеству хозяйского ложа.

Все свободные стены лаборатории были заняты книжными стеллажами. И книги подтвердили догадку Яна об алхимической практике Тео. Травники, гербарии, труды о камнях, металлах, сочинение Фомы Аквинского о камне философов и Арнольда из Виллановы «О колдовстве». Не опасно ли хранить такие книги?

Или вот здоровенная книжища. Ни названия, ни автора. Анатомия. Буквы латинские, а язык незнакомый. Или это латынь? Дядя не оставлял попыток вбить в него суровый язык медиков, но Ян увиливал, как мог. Если он что и запомнил, то благодаря цепкой памяти и тяжелой дядиной руке. И сейчас он, подобно нерадивому школяру, скользил глазами по тексту, словно по узору на ткани, зацепляясь вниманием за отдельные знакомые слова.

Тот же почерк, что и на сигнатурах — четкий, круглый, опрокинутый влево. Неужели Тео — автор этой книги? Или это копия с неизвестной ему рукописи? У дяди такой книги не было, да и быть не могло — дядя скорее стал бы работать бесплатно, чем замарал себя хирургией — ремеслом цирюльников. А здесь прямо-таки настольный справочник хирурга!

Книга включала в себя несколько разделов, посвященных какой-либо системе человеческого тела. Описаны мышцы, кости, нервы, сосуды, органы. Рисунки же были сделаны рукой весьма умелого рисовальщика. Яну не доводилось видеть столь подробные изображения мышц, суставов и органов.

— С такими рисунками и тексты не нужны… — одобрительно пробормотал он, листая страницы.

В конце книги оказался еще и практический раздел, описание операций. Вот ампутация руки. Раздутая кисть раскрашена синим, линия разреза обозначена красным пунктиром, над ней занесен скальпель. Рядом изображена мелкозубая пила и щипцы для пережатия сосудов.

— Упаси Господь! — Ян поспешно перевернул страницу. — Надеюсь, мне это не пригодится.

Ян, как ни вертел книгу, так и не нашел имени автора, зато он обнаружил кое-что другое — черно-лиловая штучка в щели между досками стола привлекла его внимание. Он подцепил ее ногтем, вытащил, положил на ладонь. Стручок растения? Нет, эта штука цельная. Ян понюхал штучку — не пахнет, попробовал на зуб, ощутил тот же горьковато-плесневелый вкус, что и у липкой пыльцы на столе.

Пока он размышлял о происхождении штучки, в соседней комнате послышались подозрительные звуки — стук, звяканье, кряхтение и непонятная возня.

Не выпуская из рук книгу, Ян прокрался к двери и выглянул из-за шкафа в приемную.

Хорошенькое дело! Рыжая голова торчит в окне. Франик уже почти влез в дом, но зацепился рубахой за крюк от ставни. Увидев Яна, он замер, рванулся было назад, но Ян оказался проворнее. Одним прыжком он оказался возле окна и схватил лазутчика за шиворот.

— Попался!

— Пустите! — зашипел Франик. Он извивался, как ящерица, пытаясь вывернуться из рубахи, но Ян ухватил его за пояс штанов, отцепил от крюка.

— Бить будете?

— Влезай, не бойся.

Он бросил «Анатомию» на стол и придержал мальчишку за плечо, пока тот переваливался через окно.

— Странное дело… Если где-то что-то происходит, то там обязательно мелькают твои рыжие вихры.

— Я случайно… — заныл Франик.

— Не сомневаюсь. Шел мимо и угодил головой в окно.

Франик насупился и вдруг метнулся в сторону двери. Ян ловким приемом вернул лазутчика на место.

— Просто скажи, что тебе нужно. Ты же не просто так сюда лез. Ты бывал здесь раньше?

— Нет!

— А кто устроил беспорядок?

— Не я, чтоб мне с места не сойти!

Ян чуял — не врет. А Франик вдруг перешел в наступление:

— А вы здесь зачем?

— А я, мой нахальный друг, теперь здесь живу.

— Как это?

— Я ваш новый лекарь.

— То есть вы здесь теперь хозяин?

— Получается так. А посему повторяю свой вопрос: какого дьявола ты явился?

Франик засопел, глядя в сторону. У Яна так и зачесались руки встряхнуть его хорошенько, но вместо того он пообещал:

— Я никому не скажу.

Франик покосился на него недоверчиво.

— Клянусь, — торжественно произнес Ян, положив руку на «Анатомию». — Говори, что нужно.

— Книга нужна. — неохотно признался Франик.

— Ты что, читать умеешь?

Франик презрительно фыркнул в ответ. Ян обвел рукой книжный хаос.

— Тебе какую?

Франик замялся.

— Мне… где написано, как лечить.

— Рецепторий? — опешил Ян. — На что он тебе?

— Хенрика вылечить…

— Кого?

— Брата.

Голос Франика сорвался, и Ян понял — у мальчишки беда.

— Рассказывай по порядку.

Но по порядку у Франика не получалось, из его сбивчивой, взволнованной речи Ян сумел выудить немного: брат Хенрик опасно болен и его надо лечить, а никто не знает как, и непонятно, что за хворь его одолела.

— Чем тебе поможет книга, если ты не знаешь, что с твоим братом?

— Тео… ну, лекарь, когда принимал больных, всегда записывал что-то. И сестра Бернарда ходила с ним всюду, тоже что-то писала. Я хотел поискать, вдруг что про Хенрика найдется и про его хозяина, мастера Вольфа.

Ян был заинтригован. Тревога за брата понятна, но на кой черт мальчишке сдался мастер Вольф?

Тут Франик начал путаться, сбиваться и прятать глаза. По его словам выходило, что Хенрику опасно оставаться в доме мастера, краснодеревщика Вольфа. Почему опасно, Франик внятно объяснить не мог, бормотал что-то о подмастерьях, что мрут как мухи. Вольф якобы сжил со свету уже пятерых, а теперь пришел черед Хенрика. Ян видел, что мальчишка не дурачит его и перепуган всерьез.

— Сегодня Хенрик не пришел на мессу. Всегда приходит вместе с мастером Вольфом, смотрит за решетку, туда, где я стою. Я ему незаметно рукой машу. Вроде как здороваемся. А сегодня… Вольф пришел, а Хенрика нет. Я еле достоял до конца мессы, даже сфальшивил от волнения. Потом Вольф к причастию пошел, а я прямиком в город, к Вольфу. Дверь заперта, а я в окно. А Хенрик… — он перевел дух, — лежит в кровати, весь дергается, разговаривает сам с собой. Говорит — отец с матерью к нему приходили. А они померли давно.

— Что у него болит, он сказал? — прервал его Ян.

Франик удрученно помотал головой.

— Сил, говорит, нету. И дышит еле-еле.

— Так. Ну, дальше.

— Потом говорит: «Беги отсюда, братец, пока тебя Вольф не съел».

Франик поежился, даже Яну стало малость не по себе, хоть и ясно, что это горячечный бред.

— Вдруг слышу, внизу шаги и голос: «Хе-е-енри-и-ик…» Да так жутко, мороз по коже. Я хотел спрятаться под кровать, а Хенрик мне велел бежать. Вольф, говорит, через стены видит, вмиг тебя учует. Я в окно выпрыгнул… вот.

Франик показал свежую ссадину на голени под разорванной штаниной.

— Ты говорил кому-нибудь?

— Если узнают, что я бегал в город, меня в подвал запрут. Тогда Хенрику точно никто не поможет. Да и не поверят мне! Кто мастер Вольф и кто я… Вот я и решил доискаться, что за болезнь у Хенрика и как ее лечить.

Ян призадумался. Если лекарь и заподозрил, что Вольф сживает со свету подмастерьев, едва ли он стал бы записывать это в рецепторий.

— Твоего брата нужно отнести в больницу.

— Нет! Хенрик нипочем не согласится! Подмастерья мастера Вольфа не выходят из лечебницы. Я должен вылечить его без больницы. Прошу вас, дайте мне какую-нибудь медицинскую книгу!

— Медицинские книги написаны на латыни, — заметил Ян.

Франик кивнул.

— Знаю. Я понимаю немного латынь. Канторесса Магда помогла бы.

— Канторесса? — встрепенулся Ян. — Она знает латынь?

— Ну да. Она и нас учит тексты разбирать.

Ян почувствовал, как предательски загораются щеки. Невероятная женщина. Мало, что красива, так еще и образована. Кто обучил ее латыни? Где? Зачем? На языке крутились сотни вопросов, но задавать их сейчас неуместно.

— Ладно. Идем.

— Куда?

— К больному, разумеется.

— Вы станете лечить моего брата? — обомлел Франик.

— Лекарь должен лечить больных, — усмехнулся Ян. — Покажешь дорогу?

— Я вас доведу! — Франик чуть не прыгал от радости. — Только… как вы объясните мастеру Вольфу, откуда знаете о больном?

— Что-нибудь придумаем по пути. Но не хватятся ли тебя монахини?

— Плевал я на монахинь, — коротко ответил Франик, скинул башмаки, сунул их подмышку. — Идемте.

Глава 12. Хенрик

Плюнуть на монахинь оказалось потрудней, чем хвастать. Как черные куры, они расхаживали взад-вперед по двору, так что мятежному цыпленку во избежание неприятностей пришлось выбираться на волю через желоб для белья. Ян же, как и подобает солидному человеку, вышел через главные ворота.

Он решительно отверг робкое предложение Франика прихватить в прачечной монашескую рясу, но сияние рыжей головы на базарной площади грозило распалить любопытство прохожих. А потому краем леса, мимо кладбища, сонными окраинами, окольной дорогой двинулись они к мастеровым кварталам.

Франик не закрывал рта ни на минуту, расписывая, какой молодец был Хенрик, пока не угодил в подмастерья.

— Мой брат никого не боялся. Ему ничего не стоило ночью пойти на кладбище. Да что кладбище! Он когда сидел в холодной келье, нашел ход в тайное крыло! — выпалил Франик, восхищенно сверкая глазами, а на его физиономии горело желание повторить подвиг брата.

Ян хотел заверить его, что помог бы Хенрику, даже будь тот труслив, как заяц, и глуп, как пень, но промолчал. Он догадался, что сорочьей трескотней Франик гонит от себя страх и дурные предчувствия.

— Он побился об заклад с дылдой Николасом, что проведет ночь в тайном крыле. Стащил ключи у сестры Бернарды, пока она спала, а после обозвал ее пивной бочкой, чтобы снова угодить в холодную келью.

— И что же, выиграл он спор? — насмешливо поинтересовался Ян. В его памяти были еще свежи страшные истории, которыми он сам, будучи мальчишкой, угощал своих доверчивых товарищей.

Франик с досадой мотнул головой.

— Ни один ключ не подошел. А дверь огроменная, сплошь обита железом. И вой за ней стоял… словно там ад с грешниками. А потом Хенрик услышал шаги в коридоре и спрятался за выступом, но подсматривал, хоть и ушла душа в пятки. Он ведь любопытный, похлеще меня.

Ян, хоть и усмехался хвастливым россказням, но кое-что показалось ему заслуживающим внимания.

— И кого он там увидел?

Франик с досадой цокнул языком.

— Не сказал. Говорит, меньше знаешь — крепче спишь.

Франик помрачнел.

— Вскоре после этого его забрал к себе мастер Вольф. И он стал другим.

— Каким другим?

— Тихим. Боязливым, — ответил Франик, немного помолчав. — Все время думал о чем-то. Он… будто состарился.

За разговорами добрались до мастеровых кварталов. Миновали стекольную улицу, где Франик чуть не сшиб зеркало, прислоненное к стене. Улицу часовщиков, где хитрые механизмы в окнах лавочек перемалывали время крохотными шестеренками. Улицу свечников, где даже камни мостовой источали запах теплого воска. Аптекарскую улицу, где по старой привычке спотыкалось сердце.

Город выглядит обветшалым, запущенным. Кое-где деревья проросли сквозь дома, им не хватает места и света, листья сохли, кора трескалась и отваливалась кусками. Глядя на стиснутые деревья, Ян чувствовал, что и ему тяжело дышать. И все тяжелее, чем глубже они запутываются в паутину улиц. Дома так тесно сдвинулись, что кажется — здесь не наступает день. За каждой парой плотно прикрытых ставень Яну слышалось тяжелое дыхание, мерещились цепкие, как крючья взгляды, вынуждая то и дело оглядываться. Тесные кривые проулки пульсируют, словно щупальцы, проталкивают их все глубже, в зловонную пасть, в темную глотку. Поворот, поворот, еще поворот… Потянуло скипидаром и костным клеем, они снова повернули, и Франик остановился.

— Двухэтажный дом в конце переулка. Там он живет. Ставни закрыты, значит, Вольф прилег вздремнуть. Повезло нам.

— И как мы попадем в дом?

— Через окно.

— Ты спятил? Нас увидят.

— Боитесь?

— Вот еще. Просто… не пристало лекарю лезть в окно.

Франик презрительно хмыкнул, очевидно пожалев, что связался с таким трусом.

— Зайдем со двора. Там окно ведет прямо на лестницу. Вольф спит на втором этаже, а Хенрик на чердаке. Мы прокрадемся наверх, а там…

Франик вдруг запнулся на полуслове, испуганно глядя за плечо Яну.

Ян быстро обернулся. Откуда взялась эта женщина? Должно быть вынырнула из соседнего переулка, подкралась бесшумно и встала за спиной. Босая, в грязных лохмотьях, со сбитыми в колтуны волосами и гримасой боли на лице, она диковато озиралась, словно лесной зверь, нечаянно забредший в город.

Франик побелел и пошатнулся. Ян подхватил его, чтобы он не хлопнулся на мостовую — ему еще разбитой головы не хватало. Франик мотался у него на руке, словно промокшее огородное пугало, от него веяло таким ужасом, что Яну самому стало не по себе.

— Эй, ты что?

— Это же Труди… А она умерла… Господи Иисусе, это призрак!

Труди… Кажется, о ней болтали в лечебнице —там ее тоже считали призраком. Но Ян знал, как выглядят призраки, и мог ручаться головой, что перед ним живая женщина, хоть и страшноватая с виду.

— Будь она призрак, я бы ее не увидел! — твердо сказал Ян. — Она живая! Вот смотри…

— Добрый день, Труди! — поздоровался он и учтиво поклонился.

Труди прижала палец к губам, втянув голову в плечи.

— Т-с-с! Не разбудите Ирода. Проснется голодный. Ест и ест, и все ему мало, — тихо пожаловалась она Яну и с тоской поглядела на Франика.

— Берегись, ангелочек. Скоро твой черед.

Франик, тихонько заскулив со страху, отступил за спину Яну.

— Почему ты так говоришь, Труди?

Лицо женщины болезненно исказилось, она тряхнула головой, словно отгоняя назойливую муху и затянула тихонько:

— “Встретился деве монах на лугу —

Черный клобук надвинут на лоб,

Венерин башмак на одной ноге,

Пастушья сума в руке.”

— Она безумна, сам видишь… — шепнул Ян, — не стоит придавать значение ее словам.

— “В другой руке бутылка вина

Волчьим лыком оплетена.

«Благослови меня, черный брат!» —

Просит его она.”

Что-то в этой песенке было такое, что заставило Яна прислушаться. Но Франик в отчаянной попытке справиться со страхом, собрался с духом и крикнул:

— Пошла прочь! Сейчас черные братья придут, в тайное крыло отправишься! Сгинь!

Труди вздрогнула, отшатнулась и пошла прочь, не окончив свою песню. Перед тем, как повернуть за угол, обернулась и сказала Яну:

— Трижды отца позови.

И скрылась в переулке.

— Ну, вот и ушла. Кто она такая?

— По… слушницей была… в приюте с детьми возилась, — проговорил Франик, все еще дрожа. Ян ободряюще похлопал его по плечу.

— Чего ты испугался? Она не в себе, но безобидна. И, кажется, сама чем-то напугана.

Франик перевел дух.

— Я слышал, она мертвого ребенка родила, и сама умерла. Если бы не это, я нипочем бы не испугался. Что я сумасшедших не видал? Призрак — другое дело. Пойдемте лучше отсюда, мастер Ян!

Он схватил Яна за рукав и потащил в узкий проулок, через забор, на задний двор, в логово Вольфа.

— Там мастерская, — он указал на невысокую пристройку к дому. — А вон окошко прямо на крышу выходит, оно ведет на лестницу.

Сбросив башмаки, он запрыгнул на рассохшуюся водосборную кадку, вскарабкался на крышу и нырнул в окно, выходящее прямо на черепичный гребень. Кляня свою злую судьбу, предчувствуя, что влипнет в историю, Ян полез в дом почтенного горожанина. А Франик уже делал ему нетерпеливые знаки с верхнего пролета лестницы, такой узкой, что двигаться по ней приходилось боком.

Ян вошел в темную каморку с низким, скошенным потолком, осторожно втянул спертый воздух, пропитанный смолой, прелой травой, жженой костью, пылью и давно не стираной одеждой. Под скатом, в углу, на замызганном тюфяке угадывались очертания человека, укрытого с головой потрепанным одеялом.

— Хенрик, братец… — позвал Франик вполголоса.

Ни звука в ответ, ни движения. Ян присел возле тюфяка, потянул одеяло и вздрогнул. Перед ним лежал истощенный человек с серым, морщинистым лицом и седыми волосами. Равнодушный взгляд бесцветных глаз скользнул по нему и устремился в потолок. В один миг Франик оказался возле тюфяка.

— Хенрик, братец… Мастер Ян… Господи Иисусе, что с ним?

— Хенрик! — позвал Ян.

Мальчик-старик с усилием повел глазами.

— Кто… с тобой? — прошептал он едва слышно.

— Это лекарь пришел.

— А матушка? На базар ушла?

Франик беспомощно обернулся к Яну.

— Хенрик, что у тебя болит? — спросил Ян больного.

— Не знаю.

Словно мертвого зверька Ян поднял холодную, бессильную руку Хенрика и попытался отыскать пульс, кляня себя последними словами за то, что был невнимателен, когда дядя учил его разбирать пульсы. Он с отвращением прикасался к больным, томился и мечтал, чтобы это поскорее закончилось. И сейчас, улавливая редкие, слабые толчки, Он силился вспомнить, при каком недуге такое бывает и что полагается в этом случае делать.

— Что с ним, мастер Ян? Он не умрет?

Душа вот-вот оставит тело, мальчик четырнадцати лет умирает от старости.

«Не знаю, не понимаю! Слабый пульс, бред, руки холодные… Отравление? Кожа сухая и серая…»

Взгляд умирающего вдруг изменился. Погасшие глаза наполнились ужасом, а мышцы напряглись, словно бедняга пытался собрать последние силы. Не выпуская руки больного, Ян вскинул голову, но не увидел ничего, кроме грубо вытесанных досок. Только крупный домашний паук мелькнул среди клочьев паутины.

Он почувствовал взгляд чудовища раньше, чем различил узкий глаз на синеватом безносом лице с язвой во лбу. Второй глаз был закрыт. Длинные, коричневые ногти с хрустом впились в балку, а трехпалая ступня уперлась в доски кровли. Над ними висела тварь, ни зверь, ни человек, порождение чумного кошмара, гомункул, сотворенный обезумевшим алхимиком. Одеревеневшим языком Ян пролепетал имя Господне, а растревоженное чудовище взвизгнуло, щелкнуло зубами, и поползло по потолку, с трудом волоча бесформенное, одноногое тулово, местами поросшее шерстью, местами покрытое чешуей. Смердя гнилью и жженой серой, существо зацепилось единственной ногой за балку, свесилось вниз и потянулось к тихо стонущему больному.

— Хе-е-енри-ик… — услышал Ян.

— Pater noster qui es in caelis…— прошептал он, едва ворочая языком.

Тварь взвизгнула, сорвалась с балки, рухнула Хенрику на грудь.

От невыносимого смрада темнело в глазах,

— Sanctificetur nomen tuum…

Не выпуская руки Хенрика, Ян вцепился левой рукой в липкую шерсть, и потянул чудовище прочь от Хенрика. Преодолевая мучительную тошноту, из последних сил сжимая руки, он призывал Отца.

— Sed libera nos… a malo!

Чувствуя, как слабеет тварь, Ян набрал воздуха, чтобы выдохнуть победный Amen, выпустил руку Хенрика, чтобы совершить крестное знамение…

— Хе-е-е-нри-и-ии-к… — слышится откуда-то снизу.

Ян открыл глаза. Рука Хенрика безвольно лежала кверху ладонью, но он еще дышит.

— Хе-ен-р-и-ик…

Лестница жалобно заскрипела под тяжелыми шагами.

— Это мастер Вольф! — испуганно прошептал Франик. Подбородок его дрожал, а глаза стали совсем круглые.

— Беги! — шепнул Ян, но Франик затряс головой.

— Ты что там задумал, мой мальчик? — глухо доносится снизу. Шаги все ближе.

— Мастер Ян! Хенрик!

— Кто там с тобой? — с грозной лаской, совсем близко.

— Пошел отсюда! — шепотом приказал Ян.

Франик заметался по чердаку, как ошпаренный кот, вскарабкался по балке, нырнул в крохотное окошко, прогремел черепицей на крыше.

Заскрипела дверь и в каморку вошел мастер Вольф, пригибаясь под низкой притолокой. Широкий, грузный, с длинными руками, густыми черными волосами и бородой. Ян не шевельнулся — не видел смысла бежать, прятаться. А мастер Вольф и не смотрел на него, он уставился на Хенрика, и в его темных, масленых глазах читалось понимание.

Он знает, — осенило Яна. Знает о том, что только что случилось в этой комнате. Почуял, проснулся и явился. Стоит в дверях, шевелит ноздрями и облизывается. Вольф перевел взгляд на Яна, осуждающе покачал головой, поцокал языком.

— Так-так… У нас гость. Вломился в дом без приглашения. Знаешь, что за это полагается?

Ян напомнил себе, что он не какой-нибудь сирота из приюта, а лекарь. Может, он и чужак, и слишком юн, но кое-какие права у него имеются. Он постарался придать лицу то выражение, какое обычно появлялось на лице у дяди — уверенное и снисходительное.

— Я ваш новый лекарь. Мне сообщили о тяжелом больном. Я стучал, никто не отозвался. Дверь была открыта, и я вошел, чтобы исполнить свой долг.

Вольф не спеша прошел к тюфяку, сел возле Хенрика, по другую сторону от Яна. Хенрик заметался, застонал.

— Как ты себя чувствуешь, мой мальчик? — участливо спросил краснодеревщик. Не получив ответа, он поднял глаза на Яна.

— Значит, лекарь, — изрек он с насмешливым почтением. — Что же ты скажешь, лекарь? Какая хворь поразила моего помощника?

Ян хотел взять разговор в свои руки, спросить, не падал ли парень с высоты, не ел, не пил ли чего необычного, не кусала ли его змея, не надышался ли горячим лаком. Но он не мог выдавить ни слова, будто его язык обмотан паутиной.

— Он… Его…

— Какая жалость! — покачал головой краснодеревщик. — Больной умирает, а лекарь сидит сложа руки и ухает как филин. Доктор Тео вмиг бы помог. Вот это был лекарь!

— Я…

— Как бы не помер без причастия. Надо послать за отцом Уриэлем.

— Ему… в лечебницу…

Вольф быстро глянул на него.

— Ему какая разница, где отдать Богу душу?

Вольф перестал улыбаться, его брови опустились, Ян едва дышал под тяжелым взглядом в упор. По спине поползли мурашки, черные точки замелькали перед глазами, в ушах застучало.

Это гвозди вгоняют в крышку гроба, где в кромешной темноте лежит он, Ян ван Арден, а где-то рядом свивает кольца могильный червь. Тук. Тук. Червь подбирается к сердцу, а Ян не в силах шевельнуться. Он мертв. Тук. Тук. Почему он слышит стук? Мертвые ведь не… Уродливая Хильда, красавица дорогая! Стоит над могилой в лучах солнца, протягивает ему руку, а другой что есть мочи бьет в деревянный колокол. Ян хватает ее за руку, выкарабкивается из могилы, открывает глаза.

В голове, вторя сердцу, стучит деревянная колотушка. Перед ним сидит Вольф с перекошенным лицом. А Хенрик? Ян коснулся холодной руки, молясь всем святым, чтобы услышать хоть слабое биение. Напрасно.

Ян накрыл лицо Хенрика краем одеяла. Краснодеревщик осенил себя крестом.

— Ай-ай, какая беда! Снова я остался без помощника… Надо искать нового. У Хенрика, мне помнится, есть брат. Как думаешь, он мне сгодится?

Ян хотел крикнуть, чтобы он не смел трогать Франика, но голову вдруг пронзила такая боль, что Ян сжал руками виски.

— А я узнал тебя. Наглый юнец, о ком вчера весь день болтали в городе. Болит голова? Я слышал, от повреждения мозга бывают сны наяву. С тобой такого не случается?

Проклятый колдун. Он видит сквозь стены, читает мысли и высасывает жизни. Нужно предупредить отца Уриэля! Но этот дьявол в человеческом обличье не зря сказал о снах наяву. Если Ян заикнется о том, что видел, его сочтут бесноватым.

Невыносимо стучит колотушка… А ведь ему не мерещится, кто-то стучит в дверь. Вольф не шелохнулся.

— Стучат. Откроете?

— Кто бы это мог быть… Заказчик, должно быть. Охо-хо… Как же я без моего дорогого Хенрика? Кто теперь поможет мне с заказами?

Вольф поднялся, заковылял к выходу. Пожилой, немощный человек, лишенный последней опоры. Бросив последний взгляд на Хенрика, Ян двинулся следом. Пошатываясь, спустился по лестнице. Стукнулся головой о балку на повороте, оступился и, чертыхаясь, полетел вниз по ступенькам прямо в объятия монаха в черной рясе. Монах и бровью не повел, словно не слышал поганого имени. Еще трое в черных рясах толклись у входной двери, а один маячил на улице.

Вольф поклонился вошедшим.

— Вы вовремя, братья. Покойный наверху. Всего хорошего, господин лекарь.

— De profundis clamo a te, Domine… — затянули монахи, вступая на лестницу. — Из бездны взываю к Тебе, Господи…

За столетия, проведенные на чердаке, Ян забыл, что существует солнце. Возле двери монах в глухом капюшоне стучит в деревянный колокол. Франик, сидящий на земле возле дома напротив, поднялся навстречу.

— Я ничего не смог сделать.

— Как же так, мастер Ян… Вы обещали вылечить его.

— Прости. Было слишком поздно.

Ян протянул было руку, погладить Франика по голове, но тот увернулся.

— От чего… от чего он…

— Я не знаю.

Франик сделал пару бесцельных шагов, споткнулся о камень, охнул, осел, схватившись за ногу, спрятал лицо в колени.

— Надо возвращаться, — сказал Ян, не смея коснуться склоненной головы.

Незнакомое ранее чувство он не умеет выразить, не умеет назвать.

— Где твои башмаки?

Франик поднял голову. Не слышит, не понимает.

— Франик. Нам надо возвращаться.

— А Хенрик?

— О нем позаботятся. Идем.

Франик мотнул головой.

— Я подожду. Пойду с ним.

— Тебе нельзя.

— Я пойду с ним! — крикнул Франик и закашлялся.

— Хорошо. Мы пойдем вместе.

— Нет.

— Почему?

Франик поднялся с земли.

— Ты не помог ему. Зачем ты теперь нужен?

Четверо монахов вынесли из дома тело в черной полотняной колыбели, укрытое погребальной пеленой.

— Душа моя ожидает Господа более, нежели стражи утра… — нежным тенором пропел монах с колотушкой.

— Более, нежели стражи утра… — глухо откликнулись четверо носильщиков.

Из дома вышел Вольф, загремел ключами. Ян и Франик, не сговариваясь, шмыгнули за угол.

— Вечный покой даруй им, Господи…

Черная колыбель поплыла по улице краснодеревщиков.

— …и да сияет им свет вечны-ы-ый…

Вольф засеменил следом, истово крестясь и озабоченно оглядываясь.

Франик рванулся было следом, но Ян крепче сжал его руку.

— Подожди, пусть отойдут. Нельзя, чтобы Вольф тебя видел.

— Хенрик так же говорил… Почему?

— Я объясню тебе, как только сам пойму.

Тук. Тук.

— …и вопль мой да при-и-идет к Тебе…

Франик снова попытался вырваться, и снова Ян удержал его.

— Пусти! Какая теперь разница?

— Они отнесут его в монастырь?

— Да. Он сирота. Нас хоронят монахи.

Черная колыбель скрылась в переулке.

Обратной дорогой Франик не проронил ни слова. И в молчании, наполненном виной, у Яна зрел план.

Глава 13. У смерти должна быть причина

— Голос невелик… — заключила канторесса, опуская крышку клавесина, — и интонируешь ты не очень чисто.

Ида поникла головой. Глупо было надеяться.

— Но тембр приятен, — продолжала Магда. — И ты, кажется, понимаешь, о чем поешь. Свойство редкое и ценное. А верная интонация отрастет, как волосы.

Смутившись до слез, Ида поправила чепец и украдкой глянула на Магду. Она смеется над ней? Но канторесса не улыбалась. Ее лицо было неподвижно, как у нарисованной Марии в комнате сестры Бернарды.

— Так вы берете меня? — Иде не верилось, что это всерьез. — Благодарю, канторесса! Я…

Ида хотела заверить канторессу, что ей не придется жалеть о своей доброте, но удар колокола спугнул ее на полуслове. Голос его, тревожный и тоскливый, отозвался болью в груди, словно ее сердце подвесили к колоколу вместо языка.

— Начинается трапеза, — сказала Магда и поднялась. — Ступай, поешь, а после возвращайся на занятие. Я предупрежу сестру Бернарду.

Ида неловко поклонилась и поспешила вниз по темной лестнице — ей не терпелось найти Франика и поблагодарить, пусть хоть он порадуется вместе с ней.И надо расспросить его о Яне!

Храм опустел, сестры Амелии не было, лишь несколько монахинь прибирали алтарь. Ида спросила у них дорогу в трапезную, и ей объяснили, что нужно обойти храм слева, войти в пристройку и спуститься вниз.

Ида не сомневалась, что найдет Франика в трапезной. Ее слегка задело, что этот обжора убежал, не дождавшись ее, но она старалась не давать воли этой мысли. Ее удача — его рук дело.

Трапезная показалась ей похожей на пещеру, так низок и крив был потолок и так тесны стены. Мальчики и девочки сидели по разные стороны крестообразно составленных столов и увлеченно работали деревянными ложками.

Ида не сразу заметила Франика. Тусклый, блеклый, непохожий сам на себя, он горбился за столом, уронив руки между колен, бессмысленно глядя в стоящую перед ним деревянную миску. Ида присела с краю, возле других девочек.

— Где можно взять еду? — спросила Ида у соседки, но та недружелюбно покосилась на нее и поближе придвинула к себе свою миску.

— На кухне, — ответила, вытянув шею, белобрысая девочка, та, что сидела рядом с ней на мессе. — Пойди к сестре Мортирии и попроси.

Получив у неприветливой монахини миску овощного супа и кусок хлеба, Ида вернулась за стол. Давясь холодным, безвкусным варевом, она с грустью припомнила ужин, добытый для нее Фраником. Сейчас бы кусочек того пирога! Попыталась перехватить взгляд Франика — безуспешно. Всю трапезу он просидел, как истукан, лишь когда нестройным хором зазвучала благодарственная молитва, он вздрогнул и мутным взглядом обвел трапезную, словно припоминая, где находится. Они встретились глазами, и Иде показалось, что Франик не узнал ее.

— …благодарим Тебя, Всемогущий Бог за эти и все Твои дары, которые мы получили…

После трапезы полагалось отнести пустую миску в кухню, потом ожидать, пока все построятся, чтобы отправиться в молитвенный зал читать Святое Писание. А затем воспитанников ждет послушание — работа или учение. Сестра Бернарда возглавила колонну девочек, следом брат Клавдий повел мальчиков.

Ида то и дело оборачивалась, высматривая Франика, который плелся позади всех. Она заметила, что он не обут. Что с ним могло случиться за то время, пока они не виделись? Куда подевались его башмаки?

А Франик, хоть и выглядел спящим, соображал отменно. Он немного отстал, и, убедившись, что на него никто не смотрит, юркнул под лестницу.

Ида незаметно сбросила с ноги башмак, нагнулась, делая вид, что поправляет его, пропустила всех вперед и шмыгнула следом за Фраником. В темном закутке под лестницей она уловила сдавленный всхлип.

— Франик!

Молчание.

— Ты здесь, я знаю.

— Уходи.

В уголке на полу Ида углядела темную тень и присела на корточки чуть поодаль.

— Что стряслось?

Франик шмыгнул носом в ответ.

— Вчера мне казалось, что все так плохо, что хуже некуда… — осторожно начала Ида, — а сегодня все наладилось. И у тебя наладится, вот увидишь.

— Не наладится, — глухо отозвался Франик. — Мой брат умер.

— О… — только и сказала Ида. А что еще сказать? Любое слово будет неправдой. Она нерешительно протянула руку, погладила Франика по горестно согнутой спине.

— Я не видел… Не попрощался.

— Молись за него. Представляй его рядом с Иисусом и Марией. Тебе станет легче.

— Я не хочу, чтобы мне стало легче! — зло сказал Франик. — Я не сумел ему помочь! Меня даже рядом не было!

— Может, и к лучшему, что тебя не было рядом, — произнесла Ида, немного помолчав. — Я видела, как умирал мой брат. Теперь боюсь засыпать.

Было темно, но Ида чувствовала, что Франик смотрит на нее.

— У тебя умер брат?

— Несколько дней назад.

— От чего?

— От голода. И я бы умерла, если бы не Ян.

— «Если бы не Ян!» — передразнил ее Франик.

— Ты… расскажешь мне о нем?

— Не хочу я о нем говорить! Здесь он. Лекарем остался.

— Ты правду говоришь? Хоть бы его увидеть!

— Что на него смотреть? Обещал помочь Хенрику, а сам…

— Он меня спас. И тебя тоже, — напомнила Ида.

— Меня тоже, — неохотно признал Франик. — Ладно, пошли, если так уж неймется.

Ида радостно вскочила, но тут же села на место.

— Магда сказала после трапезы идти на занятия. И ты должен идти. Если не придем, нас ведь накажут?

— Конечно. Дураков всегда наказывают. Но мы же с тобой не дураки.

Он поднялся, дернул Иду за рукав.

— Идем к Магде. Я кое-что придумал.

***

Ян не сказал Франику о своем плане — тогда от мальчишки было бы точно не отвязаться, а ему необходимо было остаться с телом один на один.

Вчера он взял за руку Длинноносого и сразу понял, что с ним стряслось.

И чудовище он видел, пока держал руку Хенрика. А отпустил — и оно исчезло. Ян почти не сомневался, что видел кошмар умирающего мальчика. Если он коснется его тела, то, быть может, ему откроется причина смерти.

У него перед глазами так и стояла наглая ухмылка краснодеревщика. Этот гад все знал. Может и правда колдун? Надо пойти к отцу к Уриэлю и… Что сказать? Что уважаемый мастер убил подмастерье с помощью колдовства? Нет. Он лекарь, а не старая бабка.

У смерти есть причина. Он должен найти эту причину, а уж потом обвинять краснодеревщика. Ян остановился в раздумьях посреди двора. Куда монахи могли отнести Хенрика? В храм? В лечебницу? Где мертвецы ожидают погребения?

«Нужно спросить инфирмария», — решил Ян и твердой поступью направился к лазарету. Из болтовни своих недавних соседей он узнал, что инфирмарий проводит свободное время в клетушке на втором этаже.

Сестра Грета попыталась преградить ему дорогу, но он ловко увернулся, не вступая в разговоры. У него еще будет случай поставить на место эту злыдню. Он взлетел по лестнице, не обращая внимания на вопли сестры Греты, сунулся в одну дверь, в другую и за третьей обнаружил убежище инфирмария. Мирно дремавший в кресле, тот подскочил, подслеповато щурясь.

— Тело принесли? — кратко осведомился Ян.

— Тело? — сонно заморгал инфирмарий. — Юноша, ты о чем?

— Черные братья принесли паренька, подмастерья. Где тело?

— Мне ничего об этом не известно. А ты кто такой? Как смеешь врываться и задавать вопросы? — спохватился инфирмарий, окончательно пробудившись.

— Я лекарь. И желаю видеть мертвеца.

Инфирмарий вздернул пухлый подбородок.

— Всякий бродяга будет объявлять себя лекарем! Никаких тебе мертвецов, юноша, покуда я своими ушами не услышу от отца Уриэля подтверждения твоих слов.

Ян дал выход досаде, от души хлопнув дверью. Надо было сразу идти к аббату. Пусть объявит всем, кто теперь лекарь.

В двух шагах от лазарета он столкнулся с Вольфом. Тот наградил его хмурым взглядом и прошел мимо. У Яна заныло под ребрами от дурного предчувствия. Он печенкой чуял, что краснодеревщик был у аббата. Надо спешить, пока дело не обернулись против Франика и против него самого.

***

— Тебя не видели в трапезной, — произнес аббат, едва Ян влетел в зал Капитула.

Начало оказалось неожиданным. По дороге Ян успел составить речь, а слова аббата сбили его с толку.

— В трапезной? — смешался он. — Я не успел…

Отец Уриэль укоризненно покачал головой.

— Наше тело — вместилище духа. Не следует пренебрегать его нуждами. Здоровье лекаря — залог благополучия больных, не так ли?

— Такая мелочь не стоит беспокойства вашего высоко… вашего беспокойства, — махнул рукой Ян. — Мне не привыкать поститься. Если голод одолеет меня, я не сочту за труд прогуляться до городской пекарни.

Он завершил свою тираду лучезарной улыбкой, неоднократно проверенной на дяде. Она должна была положить конец нравоучениям, но аббат потемнел лицом.

— Это совершенно недопустимо, — произнес он сурово. — Монастырский лекарь принимает пищу только в монастыре. Если он по какой-либо причине пропускает трапезу, то ему приносят еду домой. Это правило неукоснительно соблюдается в нашем братстве.

— Что ж… я готов подчиниться правилу, если это так важно, — пожал плечами Ян.

— Это правило — не прихоть, Ян ван Арден, сын мой, — наставительно продолжал аббат. — Думаю, что не ошибусь, уподобив монастырь часам, где неисправность мельчайшей детали может стать причиной остановки всего механизма. Понятно ли я объясняю?

— Ваши речи отменно образны, отец Уриэль.

— Благочестие и дисциплина — основа благоденствия нашей обители, а следовательно, и прихожан. Таков порядок. Если ты станешь нарушать его, то взыскание получат те, кто отвечает за трапезу. Не преумножай их тягот. Обещай, что не вкусишь хлеба, приготовленного руками мирянина.

— Обещаю, отец Уриэль, — склонил голову Ян. — Я хотел бы просить…

— Теперь о твоей одежде, — продолжал аббат, словно и не слышал. — Благочестивых братьев не смутит убожество платья. — Уриэль смерил Яна взглядом сверху вниз.

— Не сомневаюсь в этом, коль скоро их не смущает присутствие сестер! — бросил Ян, уязвленный высокомерием аббата.

— И правильно делаешь! — сухо заметил преподобный. — «Нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского, ибо все вы одно во Христе». Помнишь?

— Апостол Павел. Послание к Колоссянам, — пристыженно пробормотал Ян.

— Отличная память. И раз уж Господь одарил тебя ею, так усвой: и Вавилонская блудница не смутит благочестивого, а тем паче, Христова невеста.

— Прошу извинить меня. — зарделся Ян.

— Итак, о чем я?

— Об убожестве моего платья.

— Да. Твое платье. Братья равнодушны к роскоши, миряне же более суетны. Лекарю не заслужить доверия пациентов, если вид его непригляден. Согласен ли ты со мной?

Ян мог бы возразить, но почел за лучшее кивнуть.

— Похвально. Я отдал распоряжение ризничему подготовить для тебя облачение, приличествующее твоей новой должности.

— Благодарю, отец Уриэль. Я поспешу выполнить ваше требование. Могу ли я теперь просить…

— Ты уже побывал в своем новом жилище?

Видно, не стоит и пытаться ввернуть хоть слово, пока у аббата не закончатся вопросы.

— Сразу же после нашей беседы я отправился туда.

— Доволен ли ты?

— Лишь неблагодарный невежа смог бы отыскать причину для недовольства.

Чудодейственная сила неприкрытой лести не раз выручала Яна, и с аббатом должно сработать.

— Не приметил ли ты чего-либо… — Уриэль пошевелил пальцами в воздухе, словно перебирая струны невидимой арфы, — необычайного?

Ян решительно помотал головой. Скажи он правду, разговор затянется до вечера.

— Ничего, отец Уриэль. Мой предшественник, очевидно, был весьма аккуратным и методичным человеком.

— Методичным… — задумчиво повторил Уриэль и покосился вправо. Ян невольно взглянул туда же и вновь не увидел ничего, кроме страдальческого лика святого Антония. Когда же он вновь обернулся к аббату, то ему почудилось выражение испуга на его лице. Видение тут же исчезло, и Ян списал его на игру света, окрашенного витражами.

— Если в доме лекаря что-то покажется тебе странным, дай мне знать, Ян, сын мой.

— Что имеет в виду ваше высокопреподобие?

— Ты не останешься в сомнении, если найдешь, — успокоил его аббат.

Ян изобразил на лице покорность.

— Непременно, отец Уриэль.

— Теперь я готов выслушать твою просьбу.

«Аллилуйя!»

— Сегодня утром у меня на руках умер больной. Я желал бы видеть тело.

Ян постарался придать своему голосу безразличие, словно желание это было делом будничным.

— Для чего тебе тело?

— Смерть была скоропостижной, и я не успел понять, что явилось причиной.

— Господь призвал его — не довольно ли тебе этой причины?

— Я довольствовался бы ею, не будь я лекарем. Но дело серьезнее, чем может показаться на первый взгляд. — ответил Ян и тотчас пожалел о последней фразе. Отец Уриэль подался вперед.

— Выскажись яснее.

— Я слышал… это не первый случай необъяснимых смертей среди подмастерьев мастера Вольфа.

Аббат осуждающе покачал головой.

— Доверчивость свойственна юности. Но лекарю не пристало уподобляться базарным торговкам и пересказывать домыслы. Господь забирает невинных, дабы избавить их от тягот земной юдоли. Мастер Вольф — почтенный горожанин и благочестивый христианин.

— Ни в коей мере я не желаю умалить его достоинств и заслуг. Но, что, если он, не по злому умыслу, а случайно использует ядовитый ингредиент при варке лака? Если я узнаю причину смерти Хенрика, то, быть может, подмастерья Вольфа перестанут дохнуть, как мухи?

— Но каков же способ узнать причину теперь, когда пациент не ответит тебе?

Ян ждал этого вопроса, но не решался дать прямой ответ. Он был убежден, что обнаружит причину, стоит лишь прикоснуться к покойному, но какими словами объяснить это аббату?

— Уж не намереваешься ли ты… вскрыть тело?

— Вскрыть? — ужаснулся Ян. — И в мыслях не было!

— Неужто?

Ян почти не лукавил. Одна мысль об этом вызывала тошноту.

— Мне известно, что великий Гален вскрывал трупы обезьян, но… я не уподобляю себя титанам. Моих скромных умений не достанет для проведения такого рода операции. Дядя раз вскрывал при мне овцу. Чтобы показать, как выглядят внутренние органы…

Ян был вынужден умолкнуть, чтобы справиться с подступившим к горлу комом.

— Не продолжай. Я верю, ты не способен на нечестивое дело. И вновь я спрошу тебя: каким способом ты рассчитываешь доискаться до причины смерти.

— Мне уже доводилось быть орудием в руках Господних, — скромно потупился Ян. — Быть может, Он в великой милости своей вновь откроет мне глаза и разум.

Аббат Уриэль предостерегающе поднял палец.

— Будь осторожен, сын мой. Не впадай в гордыню.

Ян собрался с силами и произнес:

— Если я пойму, от чего умер мальчик, то, быть может, уберегу от смерти других.

— Намеренье твое похвально. И вера в могущество Создателя достойна восхищения. Но мой ответ — нет.

Смиренно поклонившись, Ян направился к двери.

— Откуда тебе известно о том, что подмастерья умирают? — донеслось ему вслед.

Ян застыл на полшаге.

— Право, не помню, — протянул он, медленно оборотившись. — В лазарете, должно быть, слышал. Или на базаре.

— А о последнем подмастерье где услышал? Тоже на базаре?

— Не уверен, что понял вопрос … — заюлил Ян.

— Как ты оказался в доме Вольфа в момент смерти Хенрика? — отчеканил аббат.

— Господь направил меня, — отвечал Ян, опустив глаза.

Он внимательно изучал плиты под ногами, в то время как столетия тянулись в мучительной тишине.

— Чудо, да и только! — провозгласил наконец Уриэль. — Ступай, сын мой. И да направит тебя Господь к ризничему за облачением.

Ян выбрался из чрева кита на свет божий. Он не спешил выполнять данное аббату обещание, — ризничий никуда не денется, а ему необходимо собраться с мыслями. Он вошел в густую тень сада и уселся под яблоню, раздумывая над странной историей, в которую его затянуло, точно в омут. Его сделали лекарем, но не пускают в лечебницу. У него на руках умер пациент, а он не может увидеть тело.

То довольная рожа краснодеревщика виделась ему, то плотно сжатые губы сестры Греты, то бегающие глаза инфирмария. И поверх всего — гримаса страха, исказившая лицо аббата. Теперь он был уверен, что ему не показалось. Чего бояться отцу Уриэлю? Зачем дергать то и дело головой, словно оглядываясь?

Воздух, пропитанный ароматом цветов, казался плотным от вранья и недосказанности.

***

Ризничий выдал ему белую рубаху, темно-серый балахон с короткими рукавами, длинные чулки, башмаки из телячьей кожи и круглую шапочку из черного бархата, побуревшего от невзгод.

Скинув грязное тряпье, Ян облачился в новое платье, оглядел себя в пузатом настенном зеркале и заключил, что выглядит полным идиотом. А впрочем… белоснежный ворот рубахи идет к его загоревшему лицу, серый балахон гармонирует с цветом глаз. Не так уж плохо. В таком виде и канторессе не стыдно показаться. Широченные рукава рубахи он закатал до локтей и попытался приладить на голову бархатную шапочку. Вертел ее и так и эдак, но она с любого бока смахивала на подсохшую коровью лепешку и удушливо воняла плесенью. Разозлившись, Ян затолкал шапочку за пояс с тайным намерением потерять ее, как только выпадет случай.

Вот теперь, пожалуй, даже хорошо. Еще раз оглядев себя в зеркало, словно встречного незнакомца, Ян заключил, что имеет вид важный и солидный.

И, кажется, он стал взрослым. До сих пор его жизнью распоряжался дядя, теперь он предоставлен самому себе.

Ян с достоинством поклонился своему отражению в зеркале. Шут, да и только! Чувство гордости вдруг сменилось весьма неприятным ощущением нереальности происходящего и шаткости его положения.

Комедиант в костюме лекаря — вот он кто такой. Самозванец. Шарлатан. Ворона в павлиньих перьях. Пройдет совсем немного времени, его уличат в обмане и лучшее, что может за этим последовать — позорное изгнание. Здравый смысл подсказывал не дожидаться рокового часа, а сбежать прямо сейчас. Умный и рассудительный человек так бы и поступил, но, видно, он не очень умный, если напялил на себя чужое платье, и чужую жизнь.

Чтобы усыпить совесть и одолеть тревогу, Ян решил совершить благое дело — наведаться к пациентам, вправить парочку вывихов, прописать больным вина и бульона вместо кровопускания и за непринужденной беседой выведать, где здесь держат мертвецов. Среди его больничных знакомцев попадаются весьма осведомленные личности, а лекарский костюм станет ключом ко всем замкам.

Но замки оказались хитрее, чем он ожидал. Инфирмарий успел совершить обход, сестра Грета защищала больничный распорядок, как гадюка кладку яиц, а уксусный брат Гуго, невесть каким ветром занесенный на его дорогу, передал ему распоряжение аббата о том, что его лекарские полномочия вступают в силу с завтрашнего дня.

Ян решил до поры до времени свернуть свои знамена и побрел в свое новое жилище. Он утвердился в мысли, что со смертью Хенрика дело нечисто, иначе зачем бы прятать от него тело. И чем непроницаемее становились лица братии, тем крепче становилось его намерение доискаться правды. Он найдет способ пробраться в мертвецкую. Франика бы порасспрашивать, он наверняка знает, где она. Вот только подозрения свои ему раскрывать не следует. Сказать, что просто хочет посмотреть, а там будет видно.

— Ян! — крикнул вдруг почти забытый голос.

Глава 14. Чертовы рожки

Он не сразу узнал Иду в буром балахоне и несуразной штуке на голове. Застыв соляным столбом посреди двора, она смотрела на него, как на воскресшего покойника. Чуть позади нее стояли Франик и Магда.

— Ну и вырядилась ты, сестрица, не узнать! — Ян раскинул руки. — Иди сюда!

Косолапо переступая в тяжеленных башмаках, Ида сделала несколько неуверенных шагов, приблизилась и застенчиво, боком привалилась к нему.

Обнимая Иду, Ян не сводил глаз с Магды. При свете дня ее черное облачение еще сильнее напоминало карнавальный наряд, а волосы еще бесстыднее полыхали бронзой.

— Я думала, ты умер… — призналась Ида.

— Ну, а я, как видишь, жив-здоров, и теперь буду жить здесь и вас лечить. Ты рада?

Ида молча закивала. Ян легонько отстранил ее, поклонился Магде.

— Вам к лицу новое платье, — снисходительно обронила Магда вместо приветствия.

— Это… это положено по должности.

— Вы стали похожи на монаха. Но это к лучшему.

— Отчего же?

Магда бросила косой взгляд на Иду и Франика и подошла ближе, так, чтобы им не видно было ее лица.

— Сходство с монахом оградит вас от излишнего внимания пациенток.

— Не могу сказать, что избалован им… — заскромничал Ян.

— До поры, до времени, господин ван Арден.

В ее глазах мелькнула лукавая искра. Пока Ян, обожженный этим огоньком, соображал, как бы ей ответить, чтобы вызвать интерес и в то же время не оказаться грубияном, Магда вновь натянула маску канторессы.

— Мы шли к вам за помощью, — сказала она озабоченно.

— Ко мне! Чем могу служить?

— У Франика першит горло. Я тревожусь за его голос.

Ян вопросительно глянул на Франика — еще утром тот и не обмолвился о боли в горле. Сейчас же он кивнул с несчастным видом и взялся рукой за горло. Правду сказать, выглядел он неважно, но с учетом обстоятельств, ничего удивительного.

— Разумеется, я осмотрю его горло, — Ян постарался скопировать дядину интонацию. — А с Идой что стряслось?

— Жалуется на боль в животе после трапезы.

— Объелась бобами, сестрица?

Ида залилась краской, внимательно разглядывая ободранные носы своих башмаков.

— Доктор Тео уверял, что непроваренные овощи благотворно влияют на пищеварение... — заметила Магда.

— О, да! Весьма благотворно! — воскликнул Ян, не вполне осознавая, что несет. Его внимание было поглощено тем, как ее рука водворяла на место прядь волос, выхваченную ветром.

— Жаль, привыкнуть к ним нелегко, — заметила Магда, укротив капризный локон и положив руку Иде на плечо.

— Да… весьма непросто… привыкнуть.

«Боже милостивый, я блею, как баран! Ну же, дурень, скажи что-нибудь умное!»

— Идемте тогда, я осмотрю вас! — вырвалось у него. Магда изогнула бровь. — То есть их. Детей осмотрю.

«Я убью тебя, скудоумец!»

— Но вы так целеустремленно двигались куда-то. Не хотелось бы отрывать вас от дел.

— Нет у меня никаких дел! Это все моя походка. Мне и ранее пеняли, что я слишком быстро хожу, не замечая встречных.

— Я не стану вам пенять. Порывистость более чем извинительна в вашем возрасте. Но неужто не нашлось того, кто обучил бы вас размеренности?

Если бы его не буравили взгляды этих двух чертенят, Ян оказался бы на полпути к цели. Сейчас бы поплакаться притворно на свою сиротскую долю и сурового дядю. Чуткое женское сердце наполнится состраданием, а рассказ о дядиных чудачествах не может не рассмешить. Но две пары проницательных глаз сбивали его с толку и ему пришлось ограничиться полумерой.

— Может быть, пройдемся немного вместе? Я обещаю идти медленно.

— Что ж. У меня есть немного времени перед занятием. Попробую приохотить вас к степенному шагу. Здесь главное — темп и ритм. Как в музыке.

Канторесса не спеша двинулась в направлении домика лекаря, Ян как пристегнутый, потащился за ней, Ида и Франик тронулись следом, прожигая спину Яна инквизиторскими взглядами. Подлаживаясь под шаг Магды, Ян мучительно искал тему для легкой и изящной беседы. Он ни черта не смыслит в музыке и пении, она едва ли интересуется медициной.

— Значит, недоваренные овощи… — брякнул он, не придумав ничего получше. — Помнится, у моего дяди был пациент. Раздобыл он где-то мешок дармовой капусты. А лето стояло жаркое, она начала портиться. И чтобы не пропадать добру, он съел ее сколько смог и всех домочадцев заставил есть и…

Он осекся, сообразив, что его понесло не туда, где обитает благосклонность прекрасных женщин. А тут еще Ида прыснула у него за спиной. Ян мысленно поклялся стукнуть себя по голове самой толстой книгой, едва останется один. Но Магда и бровью не повела.

— Зато хлеб у вас пекут чудесный! — в отчаянии выпалил Ян.

— Да, наш хлеб хорош. — равнодушно согласилась Магда.

— Настолько хорош, что мне пришлось поклясться, что буду есть лишь его. Вы же поступаете именно так?

Магда покачала головой.

— Я вовсе не ем хлеба.

— Как же так вышло?

— Сама не знаю. Сестры, как ни старались, не смогли меня приучить. Мой хлеб — это тело Христово. Но вам придется соблюдать правило. Это для вашей же пользы.

— Почему?

— Panis angelicus fit panis hominum. — немного помолчав, ответила Магда.

— Что?

— Хлеб ангельский стал человеческим. Довольствуйтесь мудростью Фомы Аквинского, пока…

Магда посмотрела на него пристально, без улыбки. Ян почувствовал, как загораются щеки.

— Пока что?

— Пока не наживете своей.

«Самонадеянный болван, деревенщина. Куда ты лезешь? Оставь ее и иди читай книги, пока не поумнеешь».

Они остановились возле лекарского домика.

— Вы неплохо справились, господин ван Арден. Уверена, в следующий раз выйдет еще лучше.

— Прошу прощения?

— Я о вашей походке. Помните — темп и ритм, — она коснулась рукой его плеча в такт своим словам. — Дети, ведите себя хорошо. Я пришлю за вами сестру Амелию.

— Вы не пойдете с нами?

— У меня начинается урок, я должна вернуться в школу. Если обнаружите что-то серьезное — скажите сестре Амелии.

— Зачем же беспокоить сестру Амелию? Я сам их к вам приведу и все расскажу.

— Ваше время слишком ценно, чтобы исполнять обязанности монахинь, — ответила Магда, медленно отступая назад, и Яну показалось, что она хочет обратиться к нему с просьбой, но не решается.

— Вам нужна помощь! — неожиданно вырвалось у него.

По лицу Магды пробежала тень, словно рябь по воде, она прикрыла глаза, коснулась пальцами виска.

— Вас что-то беспокоит?

— По правде говоря, да. Внезапные приступы головной боли.

— Давно?

— С некоторых пор, — ответила она, чуть помедлив. — Но, боюсь, вы не сможете мне помочь.

— Это почему же?

Она пожала плечами.

— Все средства уже испробованы.

— Может, я придумаю что-нибудь?

— Ах, да. Я забыла, что вы чудотворец.

— Смеетесь надо мной?

— Мне не до смеха, господин лекарь. Эти припадки совсем меня измучили.

— Так позвольте мне хотя бы попробовать помочь вам!

— Я постараюсь навестить вас. Вот только выберу время.

— Я дома вечерами!

Ее прощальный взгляд показался Яну чуть более долгим, чем можно было ожидать. Соображая, что бы это могло значить, он засмотрелся ей вслед.

— Ян!

Ида нетерпеливо дернула его за руку.

— Да… идемте. Живот сильно болит?

— Совсем не болит, — призналась Ида.

— Что?

— Она наврала про живот, чтобы увидеться с вами. Моя выдумка, — мрачно похвастался Франик.

— А твое горло?

— Ерунда! Почти прошло, — досадливо отмахнулся Франик.

— Известно ли вам, милые дети, куда попадают лжецы после смерти? — поинтересовался Ян снисходительно.

— А что было делать, когда она мне плешь проела — что да что с мастером Яном?

— Я думала, ты умер, — виновато призналась Ида.

— Еще чего! Кто угодно, только не я.

Ян широким жестом распахнул дверь, отступая в сторону.

— Входите, мошенники. Не пропадать же хитрой выходке.

— Вот это да… — восхищенно протянула Ида и пошла по комнате, рассматривая, нюхая и поглаживая все, что под руку попадалось. Дошла до комода с сотней ящичков, выдвинула один наугад.

— Что за странные веревочки?

— Это… — Ян заглянул в ящик, — это не веревочки. Жилы и шелковые нити.

— Для чего они?

— Раны зашивать.

Ида бережно закрыла ящик, выдвинула следующий.

— А эти крючья?

— Это… набор прекрасных медицинских инструментов. Не тронь, они острые! Я и сам не все знаю… О! Вот эта штучка называется трепан. Им вскрывают череп. Так надсекают кость и постукивают вот этим молоточком. А эту медную пластинку используют, чтобы защитить мозг во время манипуляций.

— Ужас! Зачем это нужно?

— Некоторые врачи так лечат безумие.

— Страх какой. Ты это видел?

— Боже упаси! Только на рисунках в книгах. Если хочешь, можешь сама посмотреть. Хотя бы вот… — Ян пододвинул к Иде «Анатомию».

— Непонятно написано… — заметила Ида.

— Ты рисунки смотри, — Ян перевернул несколько страниц.

— Гадость какая!

Ида поморщилась, но книгу не закрыла. Пока она, брезгливо фыркая, рассматривала изображения человечьей утробы, Ян украдкой взглянул на Франика. Тот стоял, приткнувшись к стене, не выражая ни малейшего интереса к сокровищам доктора Тео. Яна так и подмывало спросить его о мертвецкой, но он прикусил язык. Парень и так держится из последних сил.

— Давай-ка я осмотрю твое горло. Голос у тебя все же сипловат.

— Не нужно, — поморщился Франик.

Но ему все же пришлось разинуть рот. Ян развернул его к свету, осмотрел горло и, не обнаружив ничего, требующего врачебного участия, облегченно выдохнул.

— Все хорошо. Чуть припухло, но ничего опасного. Скажу канторессе, чтобы не слишком утруждала тебя певческими упражнениями.

— Не надо, мастер Ян, не говорите! — взмолился Франик

— Почему?

— Я должен петь. Иначе меня Вольф заберет.

— Никуда он тебя не заберет. Отдохнешь пару дней и снова будешь заливаться соловьем.

— Чертовы рожки! — вдруг сказала Ида.

Ян обернулся.

— Ты чего бранишься?

Ида стояла возле выдвинутого ящичка комода и перебирала пальцами на ладони горстку темных штучек, вроде той, что он нашел нынче утром.

— Я не бранюсь. У нас так спорынью зовут.

— А я-то гадал, что за стручки. Ты откуда ее знаешь?

— Ее все знают. Она на ржи растет. Матушка готовила из нее лекарство для облегчения боли. Сама готовила, меня и близко к ступке не подпускала. Говорила, что рано.

— Она ядовитая?

— Нет, но если приготовить неправильно, то станет блазнить. Ну, мерещиться всякое начнет. Ее надо знать, сколько сыпать.

— Доктор Тео, видно, знал, если держал ее у себя, — задумчиво заметил Ян. — Положи-ка это все на место.

Он вытряхнул стручки из Идиной ладошки в ящик, плотно задвинул его.

Надо будет выкинуть. Не следует держать в доме неизвестное снадобье.

***

Сестра Амелия увела Иду и Франика, а Ян продолжил осмотр своих новых владений. В полуподвальном помещении он обнаружил мыльню — три ступеньки вниз со двора вели в темную, глухую клетушку с каменным полом и белеными стенами. При свете масляной лампы Ян разглядел очаг с крюком для котла, здоровенный ящик, почти доверху заполненный дровами, и деревянную бадью, в которой свободно разместились бы трое, будь на то их добрая воля. В противоположном, темном углу висел на крюке кожаный фартук, вроде тех, что носят мясники. Но у мясников они покрыты безобразными пятнами, а этот вымыт и выскоблен чуть не добела.

На широкой лавке тосковал вверх дном котел в компании нескольких кувшинов. Что же касается черного мыла, щеток и скребков, то их водилось в количестве более чем достаточном. И запас воды имелся в большой лохани в углу.

Глядя на это великолепие, Ян испытал весьма сильный соблазн согреть себе ванну, раз уж такой бесцельный выдался день, но он устоял. Как ни слаба была надежда дождаться Магду, а все же она пересилила благое побуждение. Он наскоро облился кувшином воды из лохани, на том и успокоился.

Вернувшись в дом, он занялся содержимым комода. Выдвигал ящики, перекладывал с места на место инструменты, разбирал сигнатуры. Внимание его то и дело отвлекалось — перед глазами чумным флагом реяла физиономия краснодеревщика, издевательски подмигивала.

Стыдно вспоминать, как он растерялся перед Вольфом, что-то мямлил… Тьфу! Что он за лекарь, если любой, кто постарше, может щелкнуть его по носу. Этот гад отлично знал, что заронил в его душу сомнение.

Пару раз ему повезло помочь двум бедолагам, Франику и Длинноносому. Счастливая случайность! Бежать бы отсюда. Иду и Франика, в конце концов, можно прихватить с собой. В дядином доме всем найдется место. Магда… Он ведь только из-за нее согласился остаться. По своему небогатому, но все же опыту Ян знал — как только достигнута победа, теряется интерес. Чтобы освободиться от Магды, нужно ее соблазнить, тогда и ноги уносить. Но легко сказать, да трудно сделать! Магда — это вам не Аннелиза. О чем он станет с ней говорить, чем удивит ученую женщину? Он и парой слов с ней не успел перекинуться, как нагородил неприличной чепухи.

Она, верно, сочла его навязчивым дураком. И правильно сделала, он и есть навязчивый дурак. И он не один такой. Ян припомнил, как брат Гуго пожирал Магду взглядом, и ему вдруг подумалось, что это был взгляд голодного человека на богато накрытый стол. И Уриэль прикрыл глаза, когда она склонилась над его рукой… Отчего ему так тревожно? Магде грозит опасность, или он просто бесится от ревности?

Прозвонили вечерню. Ян потрусил в храм, хоть и не чувствовал молитвенного рвения. Ему удалось увидеть Магду сквозь решетку, и даже показалось в один чудесный момент, что она ищет его глазами в толпе, но он не позволил себе обманываться.

Франика не было видно, солировал другой мальчик, чей голос не шел ни в какое сравнение с соловьиными переливами рыжего воришки.

После вечерни, не решившись сунуться на хоры, Ян побродил бесцельно возле храма и поплелся в трапезную. Магду он там, конечно же, не встретил — она, должно быть, манной небесной питается, да ангельским хлебом. Ему оставалось только жевать свой ужин, который он счел бы съедобным, если бы кислая физиономия брата Гуго, сидящего напротив, не портила ему аппетит. Уксусный вяло ковырялся в своей миске, а сам так и зыркал по сторонам, вызывая у Яна мучительное желание подбить ему глаз, что, разумеется, было сейчас невозможно, но Ян обещал себе сделать это при первом удобном случае.

После трапезы он засел дома уже из чистого упрямства. Бесцельно хлопал ящиками комода, открывал книги, чесал в затылке, смотрел с тоской в латинские тексты.

С чего он взял, что в первый же вечер она к нему прибежит? Ян вспоминал взгляд, брошенный Магдой через плечо. Ему показалось — многообещающий. Но это был осуждающий взгляд. Ее возмутило его нахальство. Она не придет.

Прозвонили повечерие. Ян спохватился, что вот-вот стемнеет, а ему огонь нечем разжечь. Беспокоился он напрасно — огниво нашлось в небольшом углублении в каменной кладке очага, и запас дров имелся, и меха для раздувания огня, и все, что требуется для очистки очага и дымохода. Но золу в очаге по меньшей мере год не выгребали!

Ворча, как старый дед на нерадивого хозяина, Ян вооружился совком, подтащил поближе ящик для угля и принялся за дело. Зола оказалась плотной и липкой, перемешанной с обгорелыми клочьями пергамента. «Странное дело, — размышлял Ян. — Чем жечь дорогой пергамент, не проще ли соскоблить старую запись и сделать новую, как поступают разумные люди?»

Почти вся зола уже перекочевала в железный ящик, лишь небольшая кучка темнела в дальнем углу. Опершись коленом о край очага, Ян потянулся в угол, и, конечно, не удержал равновесия. Он взмахнул рукой, совок стукнулся о стену и плоский камень вывалился из кладки. Ян попытался приладить камень на прежнее место и вдруг присвистнул — за камнем таилось нечто вроде ниши для светильника, только побольше и поглубже. Не без опаски Ян просунул руку, вытянул небольшую железную коробку и, дрожа от нетерпения, подцепил ногтем крышку. Всего-навсего книга оказалась спрятана в коробке, но Ян понимал, что никто не станет так прятать обычную книгу. Он быстренько развел огонь, угнездился на полу возле очага и в свете пламени положил на колени свою находку.

Ни переплета, ни названия, ни имени автора не обнаружил, но решил, что держит в руках рукописный рецепторий. Для него это было не в новинку, дядя тоже составлял рецептории, описывал течение и исход болезней, искал собственные средства и способы лечения. Но ему и в голову бы не пришло прятать свои манускрипты в очаге.

Ян попытался прочесть текст на титульном листе, но безуспешно — латинские буквы складывались в полнейшую абракадабру. Впрочем, он не сильно старался — его внимание захватили изображения растений, сделанные яркими, цветными чернилами.

Растения, изображенные в рукописи, рождены не природой, а безумной фантазией, это ясно даже такому профану в ботанике, каким считал себя Ян. Многоярусные соцветия, листья в виде птичьих и звериных лап, чертополох и фиалка на одном стебле, устрашающего вида корни, с человеческими лицами на концах…

Рисунки сделаны неумелой рукой, словно ребенок забавлялся. Растения уступили место забавным человечкам. Некоторые изображены в чем мать родила, другие одеты, как полагается, но ведут себя странно. Ян перевернул страницу. Вот человечек стоит на башне, таращит глаза, явно намереваясь спрыгнуть. А внизу, на земле, другие человечки с такими же круглыми глазами пляшут у подножия башни, в которой Ян без труда узнал Толстую Анну. Это же центральная площадь Круковца! Вон, зеленый купол храма виднеется на дальнем плане. Над площадью вьются крылатые твари с красными глазами.

Человечки охвачены приступом безумия — один прячет голову в большой горшок, другой закрыл лицо руками, третий целует свинью в пятак.

Что за чертовщина? Ян снова попытался вгрызться в текст, и, к своей радости, среди бессмысленных буквенных узоров ему удалось ухватить знакомые слова.

— Панис ангеликус… — пробормотал он вслух.

Первая строчка гимна Фомы Аквинского, упомянутого Магдой. Хлеб ангельский. «Однажды вам откроется правда», — пообещала Магда.

Ян вдруг выпустил книгу из рук — так тоскливо и внезапно заныло сердце, словно ужас нарисованных человечков передался ему. Он чувствовал — произошло что-то скверное здесь, в этом доме, в этой комнате. А он, похоже, снова впутался в темную историю, и снова из-за женщины. Дурак. Магда красотка, спору нет, но стоит ли рисковать ради нее головой? Не будет ли разумнее смыться потихоньку, пока не поздно?

Почесав хорошенько в затылке, Ян решил, что можно повременить с побегом. История с пропажей скверная, но… рукопись такая загадочная, а Магда такая красивая!

Ян перевернул еще страницу. Час от часу не легче! На развороте изображен человек, разрезанный вдоль. Грудина вскрыта, ребра развернуты, как крылья, внутренности как на ладони. Что-то не так с этими внутренностями… Зажав пальцем страницу с картинкой, Ян подошел к столу, полистал «Анатомию», нашел главу, в которой описано устройство внутренних органов.

Очень странное дело. Лекарь Тео, не был искусным художником, с него не спросишь строго за неумелый рисунок, но почему человеческие органы у него похожи на сушеные грибы? Где он видел сморщенную печень? Сердце, подобное огрызку от яблока? Может, он вскрывал мумию? Ян сделал еще одну попытку прочесть подписи к рисункам, но как ни бился, успеха не достиг.

Он бессмысленно глядел в книгу, а в голове толкались мысли об ангельском хлебе, о Магдиной шее, о тарабарском языке, о куче пепла в камине и о чем-то важном, сказанном Идой.

Его мучения были прерваны тихим стуком в окно. Ян вздрогнул, уронил рецепторий. Магда! Дождалась вечера, когда никто не помешает… Распахивая дрожащими руками ставни, он уже видел ту, что стоит за ними. Аромат, сопровождающий ее повсюду, назойливый и сводящий с ума ворвался с хлопком ставни и порывом ветра. Ее лицо скрыто волной волос и темнотой, но он чувствует ее взгляд, знает, чего она ждет. Ночь отменила законы и заповеди, разомкнула оковы, обессмыслила слова. Трепеща от собственной храбрости, он отвел волосы от ее лица, наклонился…

— Что трясешься? Боишься меня? — проскрипел знакомый голос.

Ян отшатнулся, уцепился за ставню, чтобы не повалиться на пол, подобно кулю с мукой. Луна выпрыгнула из-за облака, обнажила свернутый на сторону нос и рот, обезображенный улыбкой. За окном стояла Уродливая Хильда.

— Куда? Передумал целоваться? Все вы, мужчины, на одну гребенку.

— Ты… зачем пришла?

— Поблагодарить пришла за гостинец, — Хильда выудила из-за пазухи печеную репу, ту, что он принес ей в подарок на кладбище, обтерла о рукав, откусила и принялась жевать. Мягкая печеная репа захрустела, словно кость. Хильда поморщилась, схватилась за щеку.

— Фу ты, жесткая какая! Аж зубы крошатся. Доешь? — она протянула ему огрызок репы. — Съестное грех выбрасывать.

Ян мотал головой, чувствуя, как пот стекает по спине.

— Как был невежа, так и остался, — проворчала Хильда. — Да и тьфу на тебя, пареньку вон отдам. Эй, бледный, поди-ка сюда!

Из-за плеча Хильды выступил некто, кого Ян не заметил сначала, но в лунном свете он узнал измученное лицо Хенрика. Губы его шевельнулись, но ни звука не донеслось из-за них. Хильда протянула ему репу, но он лишь печально посмотрел на нее, отступил от окна, послал Яну взгляд, полный укора, и скрылся во мраке.

— Ступай, догони! — закричала Хильда и протянула руку в окно.

— Быстрей олух, не успеешь… — услышал Ян, уже теряя сознание.

Он очнулся на полу возле очага, мокрый от пота. Огонь потух, лишь угольки тускло светились.

Тук. Тук. Кто-то тихо царапается в дверь. Ян освободился чуть не ползком добрался до порога, распахнул дверь и понял, какой он дурень. Ветка раскидистого каштана качалась от ветра, постукивая в стену дома возле двери. Плюнув с досадой, Ян собрался уже закрыть дверь и повалиться спать, когда в двух шагах от дома он различил темный силуэт. Хенрик.

Ян обмер, лоб покрылся испариной. Неужто живой? Очнулся в мертвецкой, бедный парень!

— Хенрик? — неуверенно позвал Ян, делая шаг к нему. Хенрик отступил в темноту. Ян за ним. Бедняга, должно быть, себя не помнит, надо отвести его в дом, согреть, осмотреть. Но Хенрик удалялся бесшумными шагами, тень его смутно маячила шагах в двадцати, возле ворот монастыря. Он миновал спящего монаха, вышел за ворота, а Ян спешил за ним, туда, где в темноте белеют кресты. Чего его понесло на кладбище?

Ян остановился среди могил, озираясь. Куда он мог подеваться? Упал где-нибудь? У него же сил не осталось совсем…

— Мастер Ян…

— Хенрик?

— Они зарыли его, мастер Ян.

Глава 15. Перестань называть меня мастером!

Франик сидел на земле и размазывал слезы.

— Как зарыли? Кто?

— Черные братья. Зарыли. Вот тут.

— А ты здесь как очутился?

— За ними пришел. Я не спал. Не мог уснуть. Слышу — камни хрустят. Я в окно посмотрел — несут. Меня как ударило — Хенрика несут. Я за ними. А яма уже готова. Брат Гуго сказал — зарывайте. Они его как собаку! Не отпели, ничего. Известью сверху… зачем?

— Известь ускоряет разложение плоти, — машинально ответил Ян.

Франик заплакал. Ян сел рядом, молча обнял его за плечо.

— Ты уверен, что это был Хенрик?

— А кто еще? Никто не помирал последние дни. Разве что в тайном крыле кто... Их вот так, тайком хоронят, я знаю, видел.

Вот значит, как. Брат Гуго. Ночью, тайком. Неспроста он крутился возле зала Капитула. Он подслушал их разговор с отцом Уриэлем, услышал, что аббат обещал подумать над его просьбой. Этот гад, должно быть, заодно с Вольфом. И… и если они так быстро закопали Хенрика, значит, есть, что скрывать. Боятся, что Уриэль разрешит вскрытие и их злодейство выплывет наружу.

— Мастер Ян… а вы здесь как оказались?

И правда, как он здесь оказался? Хенрик привел его. Неужели это сила, о которой предупредила его Хильда? К нему будут приходить покойники со своими печалями. Когда так, то пусть бы говорили толком, чего хотят! Так ведь нет, они туману будут нагонять, они на это дело мастера. А он будет плясать под их дудку, рыскать по кладбищам в поисках правды.

Но Франику этого знать не надо.

— Сам не знаю, — ответил Ян. — Не спалось мне, вышел воздухом подышать.

Франик недоверчиво посмотрел на него и явно вознамерился задать следующий каверзный вопрос, как вдруг хрустнула ветка под чьей-то ногой и послышался тихий голос.

— Иду, милый, иду…

Со стороны холма к ним брела безумная Труди.

— Ой, мастер Ян, опять она!

— Тс-с-с! Не вспугни.

Сама похожая на призрак, Труди нетвердыми шагами приблизилась к могиле и, поняв, что не одна здесь, тихонько охнула и попятилась в страхе.

— Труди, не уходи! — взмолился Ян. — Мы не причиним тебе вреда!

— Ангелочек… — Труди шагнула к Франику, вытянув руки. Тот отшатнулся, переполз Яну за спину.

— Ты не он. Где другой?

— Кто, Труди? Кого ты ищешь? — как можно спокойнее спросил Ян, хоть ему самому было жутковато.

— Ангелочка… Сам как облако, волосы огненные. На него похож.

Она указала на дрожащего Франика.

— Мастер Ян, пойдемте отсюда!

— Губками шевелит, ручку к сердцу прижимает. С ним старуха, нос кривой.

— Я сейчас помру… — чуть не плакал Франик.

— Вот могилка живая. Здесь он.

Франик тихонько заскулил со страху.

— Не бойся. Она дело говорит, — шепнул Ян.

— Ты лекарь? — спросила Труди.

Ян кивнул.

— Старуха велит помочь тебе. Говорит, ты упрям, как ослица, и труслив, как заяц. Она просит тебе передать, чтобы ты до правды докопался.

Ян невольно опустил глаза на свежую могилу.

— Да. Говорит — пусть докопается.

— “Сладким вином он ее причастил,

Ангельским хлебом ее угостил.

Прими лекарство от всех грехов,

В суму мою загляни!” — запела Труди, пятясь в сторону холма.

“— Смотрит дева — в суме дитя.

Семь трав целебных в его венке,

Наперсток держит в левой руке,

Рожки растут на лбу…”

Голос ее уже затих среди могил, а Ян смотрел ей вслед и размышлял, как ему понимать сказанное.

— Мастер Ян…

— Что за песня? — спросил Ян скорее сам себя.

Франик дернул плечом, покрутил пальцами возле виска.

— Наперсток, рожки какие-то… Что с блаженной взять?

— Ты не знаешь, где можно раздобыть лопату?

— Вы что задумали, мастер Ян?

— Хочу выкопать твоего брата.

Франик вытаращил глаза.

— Зачем?

— Чтобы узнать, что его погубило.

— Но как же?

— Боюсь, не смогу тебе объяснить.

— Думаете, я глупый?

— Вот уж нет! Просто я сам не очень-то понимаю. Человеческое тело иногда подсказывает мне о болезнях. Может, и о смерти подскажет?

Франик смотрел на него так, словно Ян обещал по меньшей мере воскресить брата.

— Думаете, получится?

— Хотел бы сказать, что да. Но… я не пробовал спрашивать мертвое тело. Я знаю только, что должен попытаться.

— Вы грешите на мастера Вольфа?

— Грешу? Пожалуй, да, — криво усмехнулся Ян,

«А сейчас еще больше нагрешу. Но судя по тому, как поспешно зарыли Хенрика, кое-кто грешит посерьезнее», — добавил он про себя.

— Тогда пойдемте.

Франик первым пошел меж покосившихся надгробий и обомшелых могильных плит.

— Сторож здесь есть? — спросил Ян вдогонку.

— Был какой-то пьянчуга. Но давно, может, и нет его больше. Да и на что он нужен? Кто позарится на кладбищенскую лопату? Разве ведьма какая-нибудь…

Франик привел Яна к заброшенному склепу на краю кладбища. Домик так зарос мхом, что Ян поначалу принял его за огромный могильный холм, а имя обитателя давно было съедено дождями.

Дверь душераздирающе взвыла, хоть Франик и открывал ее со всей осторожностью. Злоумышленники замерли на месте, но все было спокойно.

Франик сделал Яну знак оставаться на месте и исчез в темных недрах.

Через несколько минут он вернулся, держа в руках выпачканный известью совок и пару деревянных лопат, окованных по краю железом. Ян хотел взять у Франика лопаты, но парень так вцепился в них, словно от этого нехитрого инструмента зависела его жизнь земная и небесная. Не обменявшись и парой слов, они вернулись к Хенрику.

Тем временем посыпался мелкий дождь.

— Надо управиться поживее, пока земля не промокла.

Даже в страшном сне такое не могло присниться.

Ян гнал от себя мысли и чувства, задувал их, как свечку. Копал, изредка приостанавливаясь, чтобы утереть с лица капли дождя, застилавшие глаза, и взглянуть, как там Франик. А тот держался молодцом.

— Мастер Ян… Вы ведь знаете что-то?

— О чем ты?

— Мне кажется, вы видите… чего другие не видят.

— С чего ты взял?

— У вас такой взгляд бывает… Будто вы свои мозги рассматриваете. И глаза у вас такие становятся, что жуть берет.

Пока Ян подбирал убедительный ответ, лопата уперлась во что-то мягкое и упругое. Приспешники Ирода даже не потрудились вырыть яму поглубже. Совком и руками они отгребли землю от пересыпанного известью дерюжного мешка, в который было зашито тело.

Колокол возвестил утреню в тот самый миг, когда Ян надорвал шов, заглянул в мешок и торопливо прикрыл его.

— Он?

Ян кивнул.

— Что теперь?

— Сядь вон там, подальше. Постарайся не думать громко.

Ян отогнул край мешка, отважился на беглый искоса взгляд, быстро отвернулся. Никакая сила на свете не заставит его смотреть на эти синие пятна.

Закрыв глаза, он дрожащей рукой коснулся ледяного лба покойника, а другую руку положил туда, где когда-то билось сердце. Но тело Хенрика молчало. Только холод, сродни тому, что бывает только у камней, передавался его руке от мертвого тела.

Преодолевая страх и отвращение, Ян всматривался в темноту, и физиономия краснодеревщика показалась в ней, расплывчатая, словно Вольф таращился на него сквозь толщу воды. Ян выругался, открыл глаза. Франик одним прыжком оказался рядом.

— Что, мастер Ян?

— Ничего.

— Как же так…

И тут явилась мысль, дерзкая, безумная, преступная. Ян шуганул ее, как приблудную кошку, но она с кошачьей бесцеремонностью вернулась и продолжила донимать. Ян противился как мог. Он никогда этого не делал, не видел и знать не желал. Это отвратительно. Он не умеет. Он ни черта в этом не понимает. За такое отлучают от церкви.

— Мастер Ян…

— Есть еще одно средство.

— Какое?

— Посмотреть, что внутри.

— Разрезать?

— Да, Франик. Но если ты считаешь, что я задумал недостойное дело, если ты против… я не стану.

Франик провел рукой по свежевскопанной земле, вытянул изломанную травинку из-под сырого комка.

— Недостойное дело задумал тот, кто зарыл его как собаку. Я помогу вам, мастер Ян.

Ударил колокол. Утреня завершилась. Монахи разойдутся по кельям и уснут до шести утра, когда колокол пробьет приму. Надо поторопиться. Ян начал ненавидеть этот колокол. Неумолимый, непреклонный, онн пробьет, что бы ни случилось. Как стихия, с которой нельзя договориться, как старость и смерть.

Взвалив мешок на спину, Ян удивился, какой он легкий, словно не человек в нем лежит, а сенной тюфяк. Но через несколько шагов у него заныла спина, мешок тяжелел с каждым шагом, и все сильнее донимал запах. Ян опустил мешок наземь, перевел дух. Сорвал пучок травы, отыскал в нем кисточку полыни, натер себе под носом, размял между пальцами, несколько стебельков сунул за пазуху.

Ни звука не доносилось из-за монастырских ворот, но Ян предпочел удостовериться, что монах у входа спит и путь к дому свободен.

Они приволокли свою ношу в мыльню, сложили на широкую скамью. Ян зажег масляный светильник, зачерпнул воды из бадьи и повесил на крюк в очаге.

Франик бросил несколько поленьев в очаг, ловко развел огонь.

— Что теперь?

— Сходи в дом. Принеси мне ящик с инструментами. Он в нижнем, широком ящике комода. А на столе валяется книжка. «Анатомия». Помнишь, я Иде показывал?

— Найду.

— Свечи возьми в комоде, сколько унесешь. И травы, те, что сильнее пахнут! И масла из шкафчика. Тряпку какую-нибудь прихвати. Простыни, что ли, из спальни…

Франик ушел, а Ян освободил тело от мешка. Кожа да кости. Ни жира, ни мускулов. Как его только ноги носили?

Ян старался погасить все ощущения, не думать о том, что собрался сотворить. Чувствуя, как каменеет лицо, он вспомнил о дяде, чье лицо напоминало маску. Он привык считать старика холодным и бездушным, теперь же он начал догадываться о причине его холодной невозмутимости. И еще он догадался, зачем на крюке в углу висит кожаный фартук, непробиваемый на вид, как рыцарские доспехи.

Вернулся Франик, таща на спине куль из простыни, деревянный ящик в руке и книгу подмышкой. Свалил все на пол, взглянул на Яна тяжелым, взрослым взглядом.

Ян мог лишь догадываться, что чувствовал мальчик, вытаскивая из ямы брата, зашитого в мешок. Надо гнать его отсюда, иначе парень повредится рассудком.

— Теперь уходи.

Франик мотнул головой.

— Ты не должен этого видеть.

— Я хочу знать.

Бледный, с темными кругами вокруг глаз, с осунувшимся лицом, он как две капли воды был похож на брата в его последние минуты.

— Чем вам помочь, мастер Ян?

— Перестань называть меня мастером.

***

Нужен был свет. Как можно больше света. Они распалили настенные факелы, уставили свечами перевернутую вверх дном лохань, придвинули к лавке высокую треногу, увенчанный масляной лампой.

Ян подпалил несколько связок сушеной полыни, разбросал возле скамьи, чтоб дымили, обрызгал пахучим маслом рукава себе и Франику. Если станет совсем худо, будет чем подышать.

Настал черед инструментария. Ян поставил деревянный ящик на дно перевернутой лохани, как на стол, и жестом доверил Франику почетную миссию извлечения инструментов. Франик щелкнул замочком, поднял крышку и в его тусклом взгляде мелькнуло нечто похожее на прежний огонек.

Ножницы, прямые и изогнутые, набор ножей, обоюдоострых и с тупыми обушками, пинцет с костяными накладками — дядя таким геморрой прищипывал. Шила и шильца. Иглы в плоском серебряном футляре. Моток атласной нити в медном цилиндре с притертой крышкой. Пинцеты для извлечения инородных тел. Мелкозубая пилка с рамой. Косторезы. Клещи для удаления зубов. Иные инструменты с винтами и лопастями, расходящимися как лепестки, больше напоминали пыточные приспособления, и Ян старался не строить догадок о том, к каким частям человеческого тела их полагается пристраивать. Дрожащими руками он перебирал ножи, пробовал остроту лезвий и раздумывал, с чего начать.

Когда дядя вскрывал при нем овцу, то начал с продольного разреза вдоль живота.

Ян вздохнул, натянул шапочку, сунул за ухо веточку полыни. Может, стоит зажать нос геморройным пинцетом?

Вспомнить бы, о чем толковал дядя. Но он почти не слушал, его мутило от вони, а в ушах стоял писк, словно там завелось по комару.

Дядя совал ему под нос овечью печень и объяснял, что этот орган производит кровь и подает ее ко всем внутренним органам. «Сваренная желудком пища из кишок идет в печень, а та производит кровь! Запомнил, оболтус? Повтори!» — кричал дядя.

А он отводил глаза от овечьих внутренностей, краем глаза видел что-то скользкое, розово-красное. Дядя сказал, что паразиты выпивали кровь несчастной овцы, и она не доходила до внутренностей, от чего бедняжка и сдохла. Следы многих болезней можно отыскать в печени, твердил дядя. Может, с нее и надо начинать?

Если краснодеревщик травил Хенрика, то в печени останутся следы яда. Но как выглядят эти следы? Как он их распознает? И где там эта печень? В книжку заглянуть… Ага, под ребрами, справа.

Ян занес было нож, но опустил руку. Святые отцы утверждают, что душа помещается в сердце. В нем сосредоточено жизненное дыхание, в него поступает, как утверждает светлейший Гален, жизненная пневма, загадочная субстанция, поддерживающая сознание в теле. С него он и начнет.

Ян полистал книгу, отыскал главу о сердце. Надо понять для начала, как выглядит здоровый орган. Гален почти не вскрывал людей, а только обезьян. Но лекарь Тео пошел дальше, в его книге изображены человеческие тела.

Ян внимательно рассматривал рисунок, прикидывая, как доберется до сердца.

— Ребра… — бормотал он. — Прикрепляются хрящами к этой… как ее… стернум. Грудине. Если рассечь эти хрящи… можно будет снять ее, как крышку и увидеть сердце. Нужно надеть фартук. Господи, за что?

Ян положил книгу на скамью, пристроив ее к коленке Хенрика, выбрал нож поострее, подумал и положил на скамью поближе зазубренные ножницы с широкими кольцами и короткими лезвиями. Дядя пользовался такими, когда открывал овце грудину. Поколебавшись, добавил в инструментарий мелкозубую пилу с рамкой на случай, если не справится ножницами. Занес нож над телом. Остановился. Тень от светильника лежала на груди, там, где предполагался разрез. Ян сдвинул треногу, но теперь светильник оказался слишком далеко.

Франик, закусив губы, сцепив руки за спиной, стоял, прижавшись к стене, почти не отличаясь от нее по цвету.

— Сможешь посветить?

Франик оторвался от стены, подошел, взял лампу с поставца, свечу и встал так, чтобы как можно больше света падало на тело.

— Будет кровь?

— Не должно быть… много.

Света было достаточно, и Ян уже в который раз занес нож.

— Отвернись или закрой глаза.

— Делайте, — сквозь зубы процедил Франик.

«Гори в аду, краснодеревщик!» — злобно подумал Ян, делая первый разрез.

Главное — не думать о том, что это человек. Когда кухарка в родительском доме, потрошила кур и кроликов, маленький Ян стоял и смотрел и ему было интересно и ничуть не противно.

— Это что? — спрашивал он, тыча пальцем.

— Это сердце, — охотно отвечала кухарка. — А это, глянь-ка, пузырь с желчью. С ним надо аккуратнее. Если лопнет, то эту птицу и собаки жрать не станут.

«Для меня тогда что желчный пузырь, что мячик, все были игрушки. Представим, что это кролик, а я — кухарка ».

Ян отложил нож, взялся за ножницы. Свет от масляной лампы и свечки дергался и плясал. Рассекая хрящи, поднимая ребра, Ян то и дело вскидывал глаза на Франика и ругал себя последними словами, что не сумел выгнать мальчишку вон. Сам бы он такого не вынес. А этот стоит бледный, но держит свет. Его бы к дяде в ученики.

Ян поднял грудинную кость, под которой хранилось сердце.

Ему не надо было заглядывать в книгу, чтобы понять, что с сердцем неладно. Дядя говорил, что сердце человека имеет размер его же кулака.

Сердце Хенрика оказалось размером с орех. Иссохшие, почти плоские легкие обнимали его, словно створки раковины мертвого моллюска. Неудивительно, что парень едва дышал.

Он поднял глаза на Франика.

— Твой брат страдал одышкой?

— Что?

— Задыхался?

— Под конец.

— Синева была возле рта?

— Бы… бывало.

— А на боль в груди жаловался?

— Не жаловался. Он сильным был.

А прочие органы… Ян, хвала Богородице, никогда не заглядывал внутрь человека, но требухи на базаре видел больше, чем хотелось бы.

И глянцевитую, гладкую печенку, и почки, похожие на здоровенные фасолины, и блекло-розовые кишки. Человек, конечно, не баран, не свинья и не корова. Но при всем своем невежестве Ян был уверен, что человеческие внутренности не должны быть похожи на высушенные сморчки.

— Что там?

Ян молчал.

— Что, мастер Ян?

— Я… не знаю. Не понимаю… Он как будто высох изнутри. Это выглядит так, словно он… давно мертв. Дядю бы моего сюда!

— Что мы будем делать?

— Зашивать.

Франик, не говоря ни слова, поставил светильники на лохань. Взял из ящика коробку с иглами и моток ниток. Протянул Яну, пустыми глазами взглянул на то, что лежало на скамье, и рухнул на пол.

Ян мгновенно оказался возле мальчишки, зачерпнул воды из бадьи, плеснул Франику в лицо, хлопнул пару раз по щекам. Франик вздрогнул, очнулся, повел мутными глазами вокруг себя.

— Что-то я…

Он попытался вскочить, но Ян удержал его.

— Темно здесь, мастер Ян…

— Сейчас пройдет. Пригни голову к коленям.

— Я иголки рассыпал.

— Тихо, тихо.

Ян заставил Франика глотнуть воды и велел сидеть в углу пока он не закончит.

Собрал иголки и нитки, наскоро, дрожащими руками, как смог, зашил тело, упрятал в мешок. Нужно торопиться. Колокол вот-вот пробьет Первый час.

Нечего было и думать тащить Франика с собой, и в дормиторий ему не дойти. Ян отвел мальчишку к себе в дом и уложил на кровать в лаборатории — пусть поспит.

А ему самому предстоит отнести тело на прежнее место и уничтожить следы.

— Мы теперь прокляты, мастер Ян? — слабо спросил Франик, когда Ян был уже на пороге.

— С чего это?

— Мы пошли против святой церкви.

— Верно. Но мы сделали это с благой целью.

— Все равно церковь прокляла бы нас за то, что мы сделали.

— А Иисус? — помедлив, спросил Ян. Спросил скорее самого себя, чем Франика.

Мальчик подумал немного и ответил уверенно:

— Нет. Может, не похвалил бы, но и не проклял. Но ведь он не был христианином?

— Был. Его крестил святой Иоанн.

Франик не ответил — он уже спал.

В зыбкой предрассветной полумгле Ян донес мешок до кладбища, сгрузил в могилу, закидал землей.

— Теперь молитву прочти.

Ян едва не чертыхнулся со страху. Труди, чтоб ей пропасть! Подкралась неслышно.

— Может, вместе прочтем? — предложил он, переведя дух.

Опустившись на колени, прочли «Отче наш».

— Надо трижды. А то не получится.

— Что не получится?

Но Труди не ответила. Она прочла молитву второй и третий раз, и принялась разравнивать земляные комья на могиле, словно поправляла одеяло.

— Надо камешек… — шептала она. — А то сны плохие будут сниться.

— Я поставлю. Позже.

— Я пока венок сплету.

Труди вытащила из холщовой торбы, что болталась у нее на боку, спутанный ком лесных и полевых цветов и травы, начала плести венок, что-то тихонько напевая. Ян прислушался.

Не бойся, дева, доверься мне,

Семь трав целебных свари в вине!

Тело твое они исцелят,

Душу развеселят!

Сонная одурь на деву нашла:

«Вино молодое дурманит меня,

Будет с похмелья болеть голова.

Страшны твои рога!»

«Не бойся, дева, черных рогов!

Они избавляют от всех грехов,

От скверны они очищают кровь!

Шепчет младенец ей».

— О чем твоя песня, Труди? — осторожно спросил Ян.

— Душистый горошек… прощание, — бормотала Труди, выбирая цветы из букета. — И ты, прощай, ангелочек. Василек… веселый и верный был парнишка. Колокольчик… смирение. А вот белый мак в утешение. Незабудка на вечную память. Венерин башмачок, пастушья сумка, волчье лыко… Папоротник… откуда взялся? Колдовская трава, недобрая.

Труди отбросила папоротник и взяла другое растение.

— Дурман, ядовитый цветочек… Наперстянка, болиголов… Пшеничка, хлеб ангельский. Только для монахов. А нам, грешным, рожь. Стебелек, видишь, со спорыньей. Чтобы не было больно тем, кто остался.

Ее голос убаюкивал. После бессонной ночи Ян едва удерживался от того, чтобы прилечь рядом и заснуть. Но ее последние слова смахнули дремоту, и Ян взглянул на стебелек в ее руке. На колоске темнела уже знакомая закорючка, похожая на стручок.

— Хорошее средство? — спросил он, присев возле Труди.

— Средство верное. Повитуха мне дала. Был бы у меня сынок, когда б ведьмина корча не скрутила.

— Ведьмина корча… огонь святого Антония?

— Истинно, огонь! Очнулась я, а моего мальчика уж нет.

— Это повитуха тебе сказала?

— Уж она-то знает. Она женщина честная, добрая! Если роженица помрет, она младенчика не бросает, в монастырь несет. Она бы и моего сынка отнесла, а я б его потом нашла, да только…

Ее лицо исказилось от бесслезного плача.

— Что, Труди, что?

— Лекарь, лекарь… Почтенный человек, уважаемый. С отцом Уриэлем на короткой ноге. Опоил меня и уморил моего мальчика!

— Лекарь? — ахнул Ян. — Ты говорила кому об этом?

Труди прижала руки к голове, спрятав лицо в локтях, выронила незаконченный венок.

— Говорила, говорила… Меня в клетку посадили… Пречистая Дева ангела послала, он меня вызволил.

«Одно лекарство от всех грехов —

Чертовы рожки, тело и кровь».

— Давай, я помогу тебе закончить венок.

Сматывая края венка стебельком мышиного горошка, Ян рассмотрел ржаной колосок. Совсем свежий, только из земли, корешок не успел засохнуть. Умница Труди, позаботилась, чтобы живым не было больно. Интересно, где она взяла рожь со спорыньей? Ида, помнится, говорила, что лето нынче жаркое, спорынья не уродилась.

Ян задумался.

Идина мать терла спорынью для повитухи. Повитуха. Смерть младенца. Огонь святого Антония. Где-то он уже слышал об этом… совсем недавно… Вспомнил! Тетка, первая встречная в городе, говорила о смерти дочери и младенца. И о повитухе.

Ян протянул Труди венок. Она заботливо пристроила его в головах могилы и перекрестила свежий холмик, словно дитя перед сном. Встала с колен.

— Теперь уходи.

— Да, пора спать, — вздохнул Ян, поднимаясь и отряхивая перепачканный землей балахон. — Спокойной ночи, Труди.

— Совсем уходи. Откуда пришел.

— Это почему же?

— Тебя видно далеко, голова сияет. Увидят, съедят!

— Что? Что ты говоришь?

Труди махнула рукой вместо ответа, попятилась, и вдруг повернулась и бросилась бежать. Прежде, чем Ян успел ее остановить, она скрылась среди могил.

Глава 16. Посланник

Утреня завершилась. Растаял под куполом последний «аминь», вознесся к ночному небу и выше, туда, где обитают те, кого не узрят неизбранные.

Уриэль слушал, как на храм опускается тишина, как трепещут язычки пламени в светильниках, как перешептываются фитили, как оседает пыль, как течет время. Приглушенный свет резал глаза, и Уриэль прикрыл их, но и сквозь веки продолжал видеть все, что окружало его. Верный знак. Он хочет явить себя. Каждый раз перед его явлением чувства истончаются до невыносимой остроты, душу охватывает тоска, тяжкая, предсмертная. Всякий раз он проходит через болезненный, мучительный порог — свет, звук и тоска. Он знает и готов.

Но сегодня он чует неладное. Это связано с братом Гуго. С той стороны, где лежит его верный пес, надвигается беда. Это нельзя оставить без внимания.

Уриэль покинул алтарь, прошел вдоль храма, к выходу, потянулся к дверной скобе, но пальцы свело судорогой, а тусклая бронза вспыхнула так ярко, что аббат со стоном прикрыл глаза,

— Подожди немного, прошу! — взмолился он.

Судорога отступила. Он дает ему время.

Прохладный вечерний воздух схватил за горло. Тревожный смрад раскаленного металла, горелого дерева и сырого теста примешивался к резкому духу ночных цветов.

Словно от боли, страдая от хруста камешков под ногами, Уриэль миновал постройки, где находились кельи братьев, обиталища сестер и послушниц, и наконец вошел в кухню, занимающую торец длинного здания трапезной.

Лишь только аббат переступил порог, как оборвались разговоры, смолкли стук и звон кухонной утвари и даже огонь в очаге умерил свой треск. Уриэль поднял руку, благословляя склоненные головы, и молчаливым жестом призвал всех вернуться к работе.

Послушницы смазывали маслом плоские формы с изображениями креста и агнца. Сестры перемешивали муку с водой, и нежное тесто тяжко вздыхало под их равнодушными руками, предчувствуя свою судьбу — пылающую пасть печи. Там, претерпев адские муки, оно преобразится в хостии для праздничной мессы — невесомые лепешечки, отмеченные крестами и агнцами.

Одноруким приходится работать парами.

Возле стола стоят два мучных ларя. Один из них почти до краев полон белой, пшеничной мукой — из нее изготовят хостии для братьев. Возле противоположного конца стола ларь с темной ржаной мукой — для всех прочих, кто придет на мессу. Середина стола покрыта широкой льняной пеленой, с вышитым в центре распятием. Брат Гуго стоит возле стола и следит, чтобы тьма не мешалась со светом.

В кухне жарко и чадно, в воздухе стоит мучная пыль, скрежещет и хлопает печная дверца, звякают щипцы, чьи-то руки задвигают поленья в огненную пасть, сверкают начищенные добела формы для хостий. Уриэля мутит от запаха раскаленного металла и смоляных дров. В глазах рябит от черных покрывал и белых косынок. Ему невыносимо ярко, громко и жарко.

Брат Гуго делает движение к аббату — он всегда чувствует малейшие перемены его настроения. Гуго так внимателен, что, пожалуй, способен прочесть его мысли.

Аббат едва заметным кивком указывает брату Гуго в сторону кладовой и идет туда первым. В кладовой прохладно и тихо, но крохотное пламя светильника в руках вошедшего следом Гуго немилосердно режет глаза. Уже скоро.

Гуго так и пожирает его голодным взглядом, ждет, когда безупречный пастырь проявит слабость — прикроет воспаленные глаза или утрет пот со лба. Но у Уриэля достанет сил не обнаружить своих мучений. Падальщику нечем поживиться.

— Все почти готово, — кротко доложил Гуго.

— О чем ты умалчиваешь?

— Ваше высокопреподобие как обычно видит меня насквозь. Наших запасов хватит на день святого Антония. Если уменьшить расход, то дотянем до Рождества Иоанна Крестителя.

Уриэль поджимает губы, на его лице туча.

— Такая бережливость может выйти боком. День святого Антония — особый в братстве. Великий праздник должен пройти грандиозно.

— Но что мы будем делать после? Довольствоваться крохами, как много лет назад?

От гнева в левом виске тяжело колыхнулась боль, рука невольно потянулась к голове. Заметив блеск в глазах приора, аббат заставил себя опустить руку.

— Не смей спрашивать меня об этом. Ступай, маловерный, и молись о помощи.

— Я молюсь. Денно и нощно.

— Плохо молишься!

— Просьбы недостойного монаха не так хорошо слышны Господу, как молитвы аббата, — кротко ответствовал Гуго.

Лживый притворщик! Может, выхватить у него лампу и запустить прямо в лицемерную физиономию?

Висок пульсирует сильнее, и вот уже деревянная колотушка стучит в голове аббата.

— Поговорим позже. Ступай.

— Осмелюсь спросить, есть ли надежда восполнить запас?

— Надежда есть всегда. Особенно, если прилагать усилия.

Гуго шевельнул губами, но из-за грохота в ушах аббат не расслышал дерзкого ответа.

Медлить нельзя. Еще мгновенье, и перед глазами поплывут багровые пятна. Потом все провалится в темноту и явится Он.

Аббат смел с дороги растерянного Гуго, вырвался из жаркой пасти кухни и поспешил прочь.

Темнота режет глаза, колокол разрывает уши. Он должен успеть.

Туго закрученная лестница башни, ступени, истертые до шелковой гладкости. Тесная келья, которую называют пещерой Этельберта. В монастырской летописи есть история о том, как король Этельберт провел в этой келье целую ночь, молясь всем святым, чтобы заручиться их поддержкой в схватке с демонами.

А полвека назад обезумевший аббат испустил здесь дух и начался Великий Путь отца Уриэля.

Келья погружена во мрак, но аббат не зажег светильника. Ему не нужен свет, чтобы видеть того, кто сам свет. Ему не нужны латынь и ладан, ризы и хор. В этом нуждаются те, кто не чувствует в себе Его.

— Ни тьмы, ни света… ни добра, ни зла… — шептал Уриэль, распростершись крестом на холодном полу кельи. Он призывал Посланника, как крестьянин призывает дождь на свою тощую пашню, как изнывающее в муках тело призывает смерть.

Он поднялся, чувствуя, что уже не один в келье, замер на коленях.

Лик Посланника холоден и грозен. Сияние Его взора невозможно уподобить ни выжигающему глаза солнцу, ни стылому свету луны, ничему, что может распознать человеческое око и описать язык. Это сияние лишь душа различает. Великая, избранная душа.

— Ты здесь. Со мной, — прошептал Уриэль, изнывая от счастья.

— Я всегда с тобой. И с печалью вижу, как ты блуждаешь во тьме сомнений и страхов.

Голос его подобен свисту ветра в скалах. В нем нет ни гнева, ни осуждения, лишь сокрушительная беспристрастность.

— Когда ты рядом, я не ведаю ни страха, ни сомнений. Ты оставляешь меня — и я теряю веру.

— Ты теряешь больше. Силу и власть. Как поведешь без них своих овец? Иные уже отбиваются от стада.

— Отбиваются от стада? — пролепетал Уриэль. — Мне не известно об этом.

— Мне известно. Я вижу заблудших овец, мнящих благополучие тела превыше спасения души.

— Они послушны мне, они с моих рук вкушают ангельский хлеб!

— Скоро тебе нечем будет их кормить. Что будешь делать с ними тогда? Что будешь делать, когда и пастушьи собаки выйдут из твоей воли?

— Я уповаю на тебя!

— Твоя беспомощность удручает меня. Еще немного, и я усомнюсь в том, что ты достоин.

— Достоин… чего? — пролепетал Уриэль, трепеща.

— Того, что имеешь, — был невозмутимый ответ. — Поток иссякает. Я слабею. Если ты не сможешь приносить мне то, в чем я нуждаюсь, я изберу иного.

— Не сомневайся во мне. Я никогда тебя не подводил.

Пятьдесят лет назад…

Холодным, дождливым летом 1475 года от Рождества Христова пробудилась чума. Изголодавшаяся за годы долгого сна, она шарила костлявыми руками, хватая молодого и старого, богатого и бедного, грешного и праведного. Обезумевшие от страха люди покидали города и деревни, бросали свои дома и неотпетых покойников в них, переступали через близких и друзей, бежали прочь от черной смерти, но находили лишь города-кладбища, чумные флаги да запертые ворота крепостных стен, окутанные клубами дыма.

В монастыре святого Антония днем и ночью трещали костры, выжигая болезнетворные миазмы, витающие в воздухе. Беженцы из окрестных земель месили грязь под стеной, стучали в ворота, моля впустить их именем Всеблагого Иисуса. Но аббат велел закрыть ворота и поднять черный флаг.

Каждый день прибывали беглецы, не встречая ни милости, ни участия. Под святыми стенами то и дело вспыхивали драки, доходящие порой до смертоубийства, и останки убитых и умерших от чумы предавали огню, не утруждаясь рытьем могил.

Монахи возносили непрестанную молитву о прекращении мора, да сбрасывали со стен мешки с мукой и головы сыра, чтобы не дать несчастным погибнуть с голода.

Но Господа не обманешь полумерой. Разгневанный малодушием Своего воинства, Он послал в наказание иную хворь — огонь святого Антония. Он вспыхнул в одночасье и разгорается все жарче день ото дня, запасы муки и сыра на исходе, и полчища крыс атакуют их жалкие остатки.

Не в силах глядеть на происходящее, аббат заперся у себя в келье, а вскоре и слег, сраженный сердечным недугом. Брат Иеремия, приор, ухаживал за ним, приносил еду, всякий раз умоляя открыть ворота и впустить страждущих — быть может, это умерит гнев Господень и Он смилуется. Но аббат, страшась чумы, всякий раз отвечал отказом. В сердце его, истерзанном грудной жабой, не осталось места состраданию.

Ни аббат, ни приор не догадывались, что под дверью кельи обмирает от страха юный послушник.

Никто в монастыре не замечает его присутствия, голос его неслышен, лицо невыразительно, а имени его никто не помнит. Если к нему обращаются, он отводит глаза и невнятно мычит, он с детства знает — чем меньше слов, тем меньше оплеух. Он слишком слаб для тяжелого труда, но и умственная работа ему не по силам, так как робость его граничит со слабоумием. Сколько ни бились, пытаясь научить его грамоте, ничего не вышло. Слишком мягкий и слабый для мира, здесь, в монастыре, он надеялся укрыться от грубости и жестокости, и ему это почти удалось — в искусстве быть незаметным ему нет равных.

Лишь один из послушников, белоглазый жестокий гад, изводил его.

— Как твое имя? Гу-гу? Кто дал тебе такое имя? Твои родители, должно быть, были так же глупы, как ты!

Свое послушание — чистку овощей и мытье посуды — он исполняет старательно. «Монастырь — это часы, где каждая шестеренка должна неустанно трудиться, а неисправность мельчайшей детали может стать причиной поломки всего механизма», — думает он.

У него в голове много мыслей, хоть его и считают недоумком. Он внимательно смотрит и слушает, ничто не исчезает из его цепкой памяти, и мог бы рассказать много интересного и поделиться своими мыслями. Но никому и в голову не приходит с ним беседовать.

Есть лишь один человек, с кем безымянный послушник может говорить. Единственный, кому интересны его мысли. Его Друг. Такой же безымянный изгой.

Он столь уродлив, что можно умереть со страху, если увидишь его лицо — так он говорит. Поэтому в светлые часы прячется, а когда монастырь погружается в темноту, приходит, и они беседуют. И с него довольно.

В тот день послушник, как обычно, испек лепешку, отрезал ломоть сыра, наполнил водой медный кувшин и устроился на лавке, поджав под себя ноги, зудящие от блошиных укусов. Скоро явится брат Иеремия, заберет ужин для аббата, а он последует за ним, чтобы подслушать их очередной разговор. Пока ворота монастыря закрыты, ему ничто не угрожает. Но если аббат поддастся на уговоры приора, случится страшное.

Иеремия не явился в назначенный час, и с каждой минутой ожидания все мучительнее чесались ноги, руки и спина. Вдобавок крысы расшумелись пуще обычного. Раньше с ними расправлялся кот-крысолов, но последние несколько дней его не видно, и гадкое зверье совсем распоясалось. По мере того, как сгущались сумерки и кухня погружалась в темноту, все явственнее слышались шорох и писк. Они повсюду — на полу, на полках, в котлах и горшках, в мешках с зерном и даже в печи. Послушник замер, не смея запустить в них чем-нибудь тяжелым, не смея даже почесаться. Он одеревенел от страха, оглох от собственного дыхания.

— Здравствуй, брат.

Тихий голос Друга оборвал крысиную возню. Послушник облегченно вздохнул.

— Здравствуй. Я рад тебе.

— Брат Иеремия заболел.

Сердце тяжело стукнуло. Приор не придет сегодня. Значит, явится другой брат? Он начнет задавать вопросы.

— Никто не придет.

Друг понимает его, как никто. Он чувствует, что его тревожит. Он как будто слышит его мысли.

— Почему?

— Все боятся, что Иеремия заболел чумой.

— Кто же отнесет ужин аббату?

Друг не ответил, но послушнику показалось, что тот пожал плечами.

— Каждый надеется, что это сделает кто-то другой.

Послушник похолодел. Если аббат не будет есть, он умрет. Приор займет его место и велит открыть ворота.

— Он должен есть, чтобы поддерживать силы, — откликнулся Друг на его мысли. — Если аббат умрет, воцарится хаос. Знаешь, что такое хаос?

— Беспорядок. Я не люблю беспорядка.

— Так отнеси.

Послушник поднялся со скамьи, подошел к столу, взял миску с ужином, поставил в нее кувшин, положил нож. Прихватив масляный светильник из стенной ниши, он вышел в пустой и тихий двор. Ни одно окно не светилось в храме, и башенка, в которой помещалась келья аббата, тоже была темна.

— Идем же. Он ждет.

Чувствуя непривычную ломоту в теле, послушник поднимался по лестнице. Лицо его горело, пот тек по спине и руки дрожали так, что он с трудом удерживал свою ношу. Когда же он, наконец, достиг вершины башни, толкнул дверь в келью и вошел, то ноги едва держали его.

Аббат спал. В тусклом свете его лицо казалось серым, как старая тряпица, а кончик носа белым и острым. Поставив миску и светильник на стол, стараясь не смотреть на больного, юноша взял нож, чтобы нарезать сыр. От вида желтой корки и беловатого среза с капельками влаги накатила дурнота, и послушник схватился за край стола, чтобы не упасть. Аббат проснулся.

— Иеремия? — тихо позвал он.

Юноша замер с ножом в руке, не зная, что ответить.

Он отвык разговаривать, язык плохо повинуется ему, и тошнота не дает произнести ни слова.

— Я не вижу, кто ты, освети свое лицо.

Не выпуская из рук ножа, послушник взял со стола светильник и выполнил просьбу. Больной с трудом повернул голову, и в глазах его вспыхнули одновременно ужас и восторг.

— Уриил… бледный юноша с мечом и пламенем в руках… явился напомнить мне о ничтожности тела и величии духа. Мой час пришел?

— Аббат принял тебя за архангела Уриила. Ты должен развеять его заблуждение, — шепнул друг.

— Я… принес… ужин, — проговорил послушник, пугаясь звука собственного голоса. — Я не архангел, я послушник. Мое имя…

Глаза аббата потухли, он устало махнул рукой и опустил голову на подушку.

— Я не голоден. Хочу только пить. Во рту пересохло.

Послушник наполнил водой деревянную кружку, приподнял голову аббата, помог ему сделать глоток.

— Благодарю, мне лучше. Скажи мне, что происходит? Где Иеремия?

— Приор болен. Прочие таятся от смерти в своих кельях.

Аббат сокрушенно покачал головой.

— Я проявил малодушие, когда повелел закрыть ворота. Я принял тебя за архангела Уриила — это был знак. В трудные времена я должен являть пример величия духа и твердой веры. Пусть братья откроют ворота, дадут кров и пищу беженцам и позаботятся о больных. Исполним наш долг, прочее — в руках Господних.

Слушая речи аббата, послушник чувствовал, как леденеют его руки и ноги. В монастырь ворвется толпа, они уничтожат запасы провизии, воды, они принесут с собой чумные миазмы. Но самое страшное — начнется хаос.

Юноша задрожал, холодный пот выступил на лбу, тело было охвачено огнем, причем самый жар сосредоточился под мышками, было трудно прижать руку к телу, будто что-то мешало. Упав на колени, он хотел умолять аббата не открывать ворот, не впускать в монастырь тьму и хаос, но с губ его срывались лишь невнятные звуки.

Аббат взял его руку в свою, ободряюще пожал, и беспокойство отразилось в его глазах.

— Да ты и сам нездоров, сын мой. Ступай в лазарет, братья помогут тебе!

В лазарет? Туда, где все будут глумиться над ним?

Послушник замотал головой, замычал.

— Бедный мальчик… Ты болен! Я помогу тебе, вот только соберусь немного с силами. Дай мне еще воды.

И снова послушник поднес кружку к губам аббата.

— Его разум помутился от болезни. Он не ведает, что творит, — едва слышно произнес Друг, безмолвно стоящий в углу во время разговора.

Аббат пил воду жадными глотками и не слышал шепота.

— Толпа зачумленных ворвется в монастырь…

Рука дрогнула, кружка опрокинулась, и вода пролилась. Аббат поперхнулся, закашлялся.

— Начнется хаос… — шептал Друг.

Послушник попытался осушить намокшую рубаху и подушку краем одеяла, но не различал ни лица аббата, ни собственных рук. Перед его глазами проносились страшные картины — толпа зачумленных разграбляет запасы провизии, смрадный дым валит от горящих повсюду костров, зола под ногами мешается с мукой из разорванных мешков, живые стонут рядом с мертвыми… И такими яркими были картины, так явственно кто-то захрипел совсем рядом, что послушник вздрогнул и открыл глаза.

Аббат недвижно лежал перед ним и скомканное одеяло закрывало его лицо. Дрожащей рукой юноша потянул одеяло и вздрогнул. Широко распахнутые глаза аббата смотрели в потолок, черной ямой зиял раскрытый рот. Послушник окликнул аббата и, не получив ответа, обернулся туда, где безмолвной тенью застыл его Друг.

— Ты поступил правильно, — послышалось ему. — Он вознамерился отдать безумное приказание. Открыть ворота — значило бы погубить братьев и лишить надежды сотни и тысячи страждущих.

— Это… сделал я?

— Ты совершил достойный поступок. Не пожалел своей души ради спасения братьев и сотен, тысяч больных.

Послушник обхватил руками голову.

— Я должен признаться! — простонал он.

— Не торопись, поразмысли сперва. Ты совершил благое дело, но истинная благотворительность требует безвестности. Если ты обнародуешь свой подвиг, если все узнают о твоем духовном величии и начнут восхвалять тебя, то не откроется ли путь тщеславию в твое сердце? Где тщеславие, ты знаешь, там и гордыня.

Послушник уронил руки на колени.

— Ты прав. Но что я должен делать теперь?

— Ждать. Аббата найдут, похоронят… если будет кому хоронить. Брат Иеремия болен чумой. Черная смерть проникла в монастырь. Побереги себя, спрячься. Когда все закончится, Господу понадобятся такие, как ты — сильные духом, готовые жертвовать собой ради спасения других.

— А ты? Ты не оставишь меня одного?

— Я буду с тобой. Идем.

Послушник закрыл аббату глаза и рот, собрал нетронутый ужин и вышел, не оглядываясь.

Обратная дорога показалась ему бесконечной — тело ломило так, что малейшее движение причиняло боль, воздух обжигал грудь при каждом вдохе. Минуя монастырские ворота, он содрогался, слыша стоны и плач умирающих. Он не мог закрыть уши — руки его были заняты посудой и снедью. Монастырский двор был темен и пуст, никто не встретился ему. Добрый знак. Господь ему благоволит. Великий подвиг должен остаться бесславным.

Глава 17. Отец Уриэль

Запершись в кухне, послушник решил удостовериться, что ему хватит продовольствия пережить тяжелые времена.

Несколько голов сыра, копченое сало, бобы, вяленая рыба, мешок репы. Немного пшеничной муки — она для братьев, и вдоволь ржаной для послушников и трудников. На этих запасах, хоть они и погрызены крысами, он протянет много месяцев, за это время умрут те, кто должен, и выживут те, кто должен. Господь разберется.

Одно беспокоило его — крысы опрокинули жбан с остатками воды. Без воды ему не продержаться долго, а о том, чтобы пойти к реке, нечего было и думать. Немного воды осталось в медном кувшине, из которого он поил аббата. Что ж, он станет прикладывать к губам смоченный лоскут.

Успокоившись, послушник лег на лавку и закрыл глаза. Во сне время пробежит незаметно. Но как уснуть, когда крысы лезут изо всех щелей? Окружают его, щерят длинные зубы, их глаза горят так, что больно смотреть. Да это и не крысы вовсе… отвратительные чудовища, порождения ада полезли из мешков с мукой! Они схватили его подмышки и поволокли в преисподнюю, терзая когтями, клыками, рогами и клювами. Их укусы жгли адским пламенем, огонь растекался по телу, и голова лопалась от их визга.

Вниз, вниз по лестнице из человеческих костей, они притащили его в келью на башне, где лежит убитый им аббат. Незрячие глаза устремлены прямо на него, бездонной ямой зияет распахнутый рот. И чудовища швырнули его прямо в рот аббату, и он полетел, задыхаясь от запаха серы, туда, где клокочет котел зловонной смолы и Сатана встречает его с пылающим факелом.

Послушник очнулся в темноте, на холодном полу, повсюду слышались возня и писк — видно, крысы резвились в полной безнаказанности. Счастье, что они его не сожрали.

— Я прогонял их, пока ты спал, — сказал Друг.

Он жив. Он рядом.

— Пить… дай, — прохрипел послушник.

— Воды нет.

— Голова болит… я умираю?

— Черная смерть хочет забрать тебя. Твое тело сопротивляется, но ты умрешь, если не достанешь воды.

Послушник повел глазами, голова едва не лопнула от боли. Кувшин валялся на полу.

— Воды… принеси.

— Я страшусь оставить тебя одного. Идем вместе.

— Не дойти… до реки.

— Вода есть гораздо ближе. В подземном колодце, в подвале.

— Не знаю…

— Пошарь-ка у себя в голове.

Послушник застонал от боли.

— Полоумный монах, — напомнил Друг. — Когда ты был ребенком, он подкармливал тебя и рассказывал истории.

Быть может, лихорадка обострила его память, а может он снова провалился в болезненный кошмар, но его боль сгустилась и обрела очертания дряхлого монаха. Как он мог забыть? Он, который помнит все, что происходит с ним в мельчайших подробностях! Немощный старик, неспособный даже опуститься на колени, рассказывал странную истории, которую никто не желал слушать. А ему очень хотелось поделиться этой историей, вот он и рассказывал ее молчаливому, слабоумному мальчику.

И теперь, спустя годы, этот самый мальчик вновь сидит на полу холодной кельи и в предсмертном бреду слушает рассказ полоумного монаха…

***

…Он явился в монастырь в недобрую ночь — ливень хлестал, молнии полосовали небо, ветер гнул деревья. Он почти упал на руки братьям, открывшим ему ворота, и был не в силах объяснить, откуда и куда он держал путь. Его босые ноги были изранены, укусы животных покрывали тело, едва прикрытое лохмотьями. Он едва дышал от изнеможения и жестокой лихорадки. Его поместили в лазарет и обеспечили всем, что полагается тяжелым больным. Он мгновенно уснул, и никто не верил, что его глаза вновь увидят свет.

Я не видел, чтобы человек поправлялся так быстро. Гноящиеся раны затянулись на другой день. На третий отступила лихорадка, но он все еще спал. К утру четвертого дня он очнулся, назвал свое имя — Дамиан, но ни словом не обмолвился ни о своей прошлой жизни, ни о том, что привело его к воротам монастыря в столь плачевном состоянии. Вновь обретенную жизнь он решил с благодарностью посвятить Богу и испросил позволения остаться под святым кровом, где его спасли от смерти. Его оставили в монастыре трудником, чтобы он мог утвердиться в своем намерении.

Дамиан оказался отличным работником, всюду успевал — трудился на кухне и в прачечной, в огороде и в поле, чистил выгребные ямы и помогал в лазарете. Он был весьма любознателен, интересовался историей монастыря, задавал вопросы о его устройстве, подвалах и тайных ходах. Под монастырем и впрямь имелись катакомбы, но проходы в них были давно заложены кирпичом. Использовались лишь ближайшие их части — как погреб, мертвецкую и помещение для умалишенных.

Дамиану охотно об этом рассказывали, ибо не было более внимательного и благодарного слушателя. Он был неизменно учтив и приветлив, ловок и смышлен, пригож собой и светел лицом. Все его полюбили. Все, кроме меня.

Его левый глаз меня смущал — узкий, полуприкрытый. Недобрый глаз, дурной. Я приметил — если Дамиан посмотрит на кого через левое плечо, то скоро тому конец.

Вскоре после его появления стали бесследно пропадать монахи и послушники. А еще через некоторое время в монастыре вспыхнул и разгорелся огонь святого Антония, недуг тяжкий и коварный. Я чувствовал — Господь гневается, что в Его доме приютили колдуна. После каждого причастия в лазарете прибывало больных. Их лечили постом и молитвой, как положено, а Дамиан подходил к каждому больному и с каждым говорил. Садился возле умирающих, держал за руку, не страшась предсмертной агонии, и, когда несчастный испускал дух, Дамиан облегченно вздыхал и прикрывал усопшему глаза.

Я пробовал говорить об этом с братьями, но меня не слушали. Дамиан очаровал всех, от аббата до трудника. Я был бессилен, и мог только молить Создателя о добром здравии, чтобы не попасть в лазарет, пока там трудится этот сострадательный юноша.

Однажды я наткнулся на него в саду, он сидел в углу под стеной, держа в руках манускрипт, который он поспешно захлопнул, завидев меня. Я попросил показать мне книгу, он с улыбкой повиновался. Я, хоть и грамотен, но не разобрал ни слова. Книга была написана на неизвестном мне языке, а изображенные в ней растения казались порождением фантазии безумца. На мои вопросы Дамиан ответил, что по заданию библиотекаря отскребает от чернил старые пергаменты, чтобы использовать их снова. Он был спокоен и смотрел мне прямо в глаза, но я чувствовал ложь в каждом его слове.

Однажды после повечерия я зашел в кухню по какому-то делу. Уже стемнело, у меня не было с собой светильника, но я сразу почувствовал, что не один в кухне. Присмотревшись к темноте, я различил тень возле ларя с мукой, не удержался и вскрикнул.

Я и теперь не трус, а двадцать лет назад и подавно. Сверкни нож в его руке, я бы не испугался. Но этот глаз… он вспыхнул в темноте, точно уголь. От ужаса меня бросило в пот, а Дамиан что-то тихо забормотал. Я стою, не в силах шевельнуться , хочу призвать Иисуса со святыми, а язык во рту как камень.

А Дамиан нажал обеими руками где-то возле очага, что-то заскрипело, захрустело и стена отошла вбок. Он поманил меня, и я безропотно пошел за ним. Смотрю — стена возле очага проломлена, лестница под землю уходит, цепь к стене прибита. А Дамиан стоит в проломе, и неведомая сила тянет меня за ним. Спускаюсь по лестнице, за цепь держусь. И хоть страшно мне, хоть понимаю, что он поганый колдун, а чувствую, знаю, что пока он со мной, бояться нечего. Лестница окончилась, идем дальше, по коридору, Дамиан иногда оборачивается, и глаз его вспыхивает во тьме. Пришли в подземный зал, посреди колодец, и свет небесно-голубой светит из самой преисподней. И такой прельстительный, чтобы я не боялся, а оставался зачарованным. А кругом тела в рясах — монахи. Иссохшие, как скелеты, лиц не разобрать.

А Дамиан все бормочет, и чувствую я, будто он мне внутрь руку засунул и сердце наружу тянет. Лицо у него темное, страшное, как у мертвеца. А из колодца позади него вырастает что-то черное, то ли дым, то ли тень. А в этом дыме я вижу пропавших монахов, и я понял, что он из них так же души вытянул. И один из них шевелит губами, и узнаю я Имя Спасителя.

Из последних сил яосенил себя крестом, и с именем Иисуса, бросился на Дамиана и толкнул в колодец. Поднялся визг, из колодца повалил зловонный дым, и сознание покинуло меня.

Я очнулся на рассвете, в кухне, головой в очаге. Мучной ларь был открыт, и пол вокруг был запорошен мукой точно снегом. Припомнив мой ночной кошмар, я насыпал в ларь крысиного помета, ибо не знал, как еще можно заставить келаря уничтожить муку, опоганенную колдуном.

Дамиан более не появлялся, и никто в монастыре не помнил о нем, словно его и не было.

Исчезнувших монахов не нашли. Я не сумел отыскать ни входа в подземелье, ни подземного колодца. О моем приключении я помалкивал, чтобы меня не сочли безумцем.

С того дня огонь святого Антония утих, и монахи более не пропадали…

***

— Ты вспомнил, — одобрительно сказал Друг. — Теперь иди к колодцу.

— Но найду ли я вход в подземелье? Ведь старику монаху это не удалось.

— Pulsate et aperietur. Стучи и откроется. Подойди к очагу.

Послушник подполз к холодному очагу.

— Вставай.

Голос Друга звучал как приказ, и Послушник повиновался, но ноги отказывались служить ему. Он пошатнулся и, падая, привалился плечом к стене. Где-то в глубине послышался щелчок, часть стены подалась вглубь и из щели потянуло плесенью и мраком. Старый монах не солгал.

— Господь ведет тебя. Иди.

Но послушник медлил, со страхом вглядываясь в кромешную темень пролома.

— А если я собьюсь с пути в темноте?

— Божьему Избраннику не к лицу маловерие, — сурово сказал Друг. — Он твой свет.

Послушник просунул руку в пролом, нащупал каменную лестницу и пополз вниз, держась за цепь, вбитую в стену.

К своему удивлению, он чувствовал себя крепче с каждой ступенькой. А когда лестница закончилась, и он пополз по темному коридору, то чувства его обострились, он угадывал верное направление, подобно летучей мыши.

Лишь ощущение времени было потеряно. Послушник не знал, минуты прошли или часы, прежде чем к запаху земли примешался запах воды, коридор, по которому он полз, расширился, а в конце его замерцал свет. Радость удвоила силы, и он пополз быстрее, но то, что он обнаружил в конце коридора, едва не свело его с ума, который и без того уже был не крепок после всех событий.

Просторный зал восьмигранной формы повторял очертания монастырской стены. Мумии, одетые в черные рясы, сидели по кругу. Темная, сухая кожа обтягивала кости. Широко распахнутые, помутневшие глаза источали небесный свет, невидящие взгляды устремлены в центр зала, где зияет дыра в каменном полу.

— Ты нашел колодец, — послышался голос Друга.

— Где ты?

— Я с тобой.

— Чудный свет… — пролепетал послушник.

— Это свет праведных душ. Он превращает подземные воды в животворящий бальзам. Один глоток вернет тебя к жизни. Ползи к колодцу, напейся.

— У меня не осталось сил.

— Еще немного, и ты будешь спасен. Ползи!

Чувствуя незрячие взгляды мертвецов, послушник поволок свое бессильное тело к колодцу. Руки нащупали край.

— Бросай кувшин.

Он отцепил от пояса медный кувшин и столкнул его в колодец, молясь, чтобы веревки хватило достичь уровня воды. Но кувшин ударял по стене, колокольным звоном оглашая склеп. Послушник заглянул в колодец, и ослепленный вспышкой света, отпрянул назад, прикрыв глаза рукой. А когда осмелился открыть их, то увидел перед собой юношу в монашеском одеянии. В правой руке он держал медный кувшин, левую же протягивал ему.

— Я, Господь твой, держу правую руку твою и говорю тебе: «Ничего не бойся! Я помогу тебе!» — услыхал послушник голос Друга прямо у себя в голове. И понял он, что Господь направил к нему Посланца, и заплакал от радости и коснулся протянутой ему руки.

И рука Посланца охватила его пальцы, подобно щупальцу и всползла вверх, и несчастный почувствовал, как что-то впилось ему сердце, по капле высасывая из него жизнь. Свет померк, исчез подземный зал, угасла всякая мысль и остановилось дыхание. И в свой последний миг он ощутил, как иная жизнь вливается в него. И сердцем, мозгом, всем телом он вдохнул животворящую субстанцию. И жадно поглощая ее, понял, что победил смерть.

— Благодарю, благодарю… — шептал он, чувствуя, как прибывают силы. — Но этого мало… Дай мне еще!

— Возьми сам. Ты знаешь, как утолить твой голод. Тебе нужны люди. Много людей. Иди и сделай то, что должен.

— Но я никогда не делал этого.

— Ты сумеешь. И поделишься со мной.

— Поделюсь всем, что имею.

— И всем, что возьмешь.

— И всем, что возьму. Клянусь.

— Я буду приходить к тебе. Ты должен ждать и быть готовым отдать мне, что имеешь.

— Я буду ждать тебя денно и нощно.

— Теперь поднимись и иди.

Послушник поднялся на ноги и с удивлением обнаружил, что тело его налилось силой. Он двинулся в обратный путь, уже не боясь заплутать в темноте — он видел стены, словно сделанные из света, и крыс в норах и мертвецов в земле и духов, истомленных голодом. Дорога его была ясна. Тепло человеческих тел вело его к цели.

***

Он вышел из подземелья. Был день. Рядом с монастырской стеной лежал монах, тот, что глумился над ним и обзывал погаными словами. Весь красный, с огромными бубонами на шее он лежал на каменных плитах и едва дышал.

Послушник подошел, опустился наземь рядом с ним и новым чувством коснулся его сердца, рук и головы, поглощая остатки его жизни.

И забрав его дух, он поделился с ним своей силой и смотрел, как жизнь возвращается к нему, и чувствовал, что они связаны навеки.

Монах открыл глаза, полные восторга и благоговения.

— Это… это ты? Гугу?

— Мое имя — Уриэль, — внятно и уверенно произнес послушник. — Я дарю тебе новую жизнь и нарекаю братом Гуго. Впредь помни свое место.

И он протянул руку и указал на серые камни у себя под ногами.

Брат Гуго склонился перед ним, коснулся лбом каменных плит, поцеловал протянутую ему руку.

— Благодарю… прошептал он. — Прости меня, прошу!

— Господь велел прощать. Я позабочусь о тебе и обо всех прочих. Подходит время мессы.

— Некому служить. Аббат умер.

— Я буду служить.

— Но в монастыре не осталось ни одной живой души. Черная смерть убила всех.

— Я чувствую живые души за стенами монастыря. Открывай ворота, — повелел отец Уриэль.

***

Ян чувствовал себя совершенно разбитым — непривычные к тяжелой работе руки покрылись волдырями, в глаза словно насыпали перцу, а голову набили прошлогодними листьями. Свечи прогорели, в мыльне было почти совсем темно, серый рассвет просачивался в узкое окошко над дверью. Ян зачерпнул из котла медным ковшом исходящей паром воды, бросил в него инструменты, поставил на очаг рядом с котлом. Из деревянного ведра окатил лавку, на которой час назад лежало тело. Зачем все это? Никакого кипятка не хватит, чтобы смыть события уходящей ночи. Он преступник. Он попрал закон святой церкви, осквернил тело усопшего. И чего достиг? Увидел нечто, чему не может найти объяснения.

Он не мог отделаться от мысли, что Хенрик умер раньше, чем остановились его дыхание и сердце. Эта мысль изводила его, ему казалось, что у него треснет голова, если он не поделится ею… с кем? С Фраником? С аббатом?

Ян окунул голову в лохань. Вот это дело! Холодная вода разгоняет дурные мысли. Он высмотрел в углу подходящую посудину, стащил с себя одежду, бросил подальше от страшной скамьи, зачерпнул воды, обрушил на себя, с ног до головы. Сердце зашлось, но на душе полегчало, и Ян окатился еще пару раз, для верности. Постукивая зубами и подвывая от холода, он натянул рубаху и балахон, отметив с досадой, что его новая одежда перепачкана землей. Ладно, грязь дело поправимое. Сейчас он завалится спать, а завтра…

— А завтра может и не быть, — словно ворона каркнула за спиной.

Хильда, поджав под себя ноги сидела на страшной лавке и сверлила его глазами. Ян не нашел в себе сил ни на злость, ни на испуг.

— Лучше времени не нашла? — спросил он, устало вздохнув.

— Когда отпустили, тогда пришла.

— Кто отпустил?

— Тебе знать не положено.

— Зачем ты ходишь за мной?

— Приглядываю, чтоб ты дел не наворотил. Тебя ж вон как распирает! Готов уже бежать, рассказывать.

— Что же мне делать?

— Думать побольше, болтать поменьше.

— Ты о чем?

— О мертвых среди живых.

— Говори толком!

— Ты же сам все видел!

— Видел. Но… я не понимаю!

— Чего там понимать!

— Тварь жуткая на потолке сидела…

— Ну!

— Погоди… она и вправду там сидела, или я видел то, что видел Хенрик? Хильда смотрела на него, как на скорбного умом, и опечаленно качала головой.

— И отчего мне Господь дочки не дал? Девке и объяснять бы не пришлось, на лету бы все схватила. Передала бы я ей силу, да уснула мирным сном. Так нет, принесло дурня на мою голову.

Хильда вдруг хлопнула рукой по лавке, на которой еще недавно лежало тело. Ян вздрогнул. Ему припомнилось выжатое досуха нутро. Говорят, упыри сосут кровь у людей, но на теле Хенрика не было укусов.

— Из него будто жизнь высосали, — вырвалось у Яна.

— Наконец-то начал смекать.

Ян опустился на лавку возле Хильды.

— Колдовство… — пробормотал он, хмуро уставившись в уснувший очаг.

Хильда махнула на него рукой.

— Я в колдовстве не понимаю. А живоглота чую.

— Живо… глота?

— Он тебя видит, а ты его нет.

— Ты это про Вольфа?

— Я почем знаю? Из могилы видно плохо.

Хильда прикрыла глаза и забормотала скороговоркой:

— Серые, что комья пыли, рты голодные зубами клацают. Ползают голодные. Мертвые, давно мертвые! Молодых любят, здоровых.

Она замолчала, уронила голову.

— Молодых… — как зачарованный повторил Ян.

— И рыжих. В них силы много.

Рыжих… Франик. Магда.

— Что же делать? Помоги… — тихо взмолился Ян, цепенея от страха.

Хильда с трудом подняла голову. Глаза ее были закрыты.

— Плохая из меня помощница, — едва слышно стонала она. — Рук нет. Воли нет. Силу тебе отдала.

Голос Хильды звучал все слабее, пока совсем не затих, она лишь беззвучно шевелила губами. Холодный утренний свет скользнул через окошко на лавку, растопил Хильду, словно кучку грязного снега. Ян опрометью кинулся вон из мыльни.

Глава 18. Тело и кровь

Новый день начался, не оставив ему ни малейшей передышки. Особый день, праздник святого Антония, день безруких и безногих. В ожидании торжественной мессы ворота монастыря и двери храма распахнуты настежь, готовы принять, поглотить всех, кто есть и больше. Народ собирался с самого утра.

Первыми явились безногие и безрукие, чтобы занять лучшие места на паперти — это их день. Слышно было, как они переругивались, пытаясь отвоевать местечко получше. Ян решил не торопиться на мессу, а понаблюдать за входящими в храм и, словно старая сплетница, приник лицом к окну.

В стену возле двери были вставлены три кружка дутого стекла, похожие на застывшие пузыри на воде. На закате они наливались розовым золотом, а сейчас зеленели, как зацветший пруд. Сквозь стекольные наплывы Ян наблюдал схватку. Калеки, секунду назад готовые поубивать друг друга, гнали с паперти двоих убогих, не лишенных рук и ног, но чьи тела сотрясались как веревочные куклы в руках хмельного кукловода. Когда в ход пошли деревянные подпорки и кружки для подаяний, в потасовку вмешались монахи, разогнали противоборствующие кланы по разные стороны храмовых дверей и остались стоять, следя, чтобы калеки не поубивали друг друга.

Потянулись прихожане. Калеки мигом приняли умильно-несчастный вид, истово крестясь, кто чем мог. Подаяние пока что было не сильно жирным — у лавочников и мелких ремесленников много не выпросишь. Мелкие монетки стыдливо звякали о каменные ступени. Безруким было непросто — им приходилось подбирать подаяние зубами и сплевывать в кружки, висящие на шее. Ян с отвращением наблюдал эту сцену, но от окна не отходил — он дожидался появления Вольфа.

Настал черед публики почище и побогаче — купцы, почтенные горожане с супругами, разряженными в атлас и бархат, уважаемые мастера в сопровождении подмастерьев. Тут уж монеты потяжелее зазвенели на камнях, вторя колоколу на храмовой башне.

Вот наконец и Вольф. Бросил монетку безногому. Раскланялся с чистенькой женщиной средних лет. Оглянулся, входя в храм.

Ян инстинктивно дернулся от окна. Он был уверен, что мутное, пузырчатое стекло скрывает его, но готов был дать голову на отсечение, что Вольф почувствовал его взгляд и успел его заметить. Сам он, во всяком случае перехватил острый взгляд краснодеревщика, будто осу проглотил. Что ж, нет закона, запрещающего глазеть на прохожих из окна собственного дома.

Прятаться стало незачем, и Ян, усмирив всклокоченные волосы и приведя одежду в пристойный вид, степенным шагом направился в храм.

Народу было битком, все занимали скамьи согласно статусу и рангу. Знать разложила свои шелка на передних скамьях, ближе к алтарю, народ попроще сидел подальше. Калеки пристроились, кто где может.

Яну и вовсе не хватило места — в числе отщепенцев, не имеющих скамьи, он приткнулся к стене возле исповедален. Ну и не беда, ему и так все великолепно видно — едва вошел, он заметил, что хор сегодня не прячется за решеткой. Должно быть, по случаю праздничной мессы, чистенько одетые хористы, словно белые свечечки, выстроились на балконе справа от алтаря.

Франик занимает почетное место в первом ряду. А вон Ида, таращит на него темные глазищи из дальнего угла. Она без чепца сегодня, как и другие девочки, короткие волосы торчком. Ян улыбнулся ей, она робко подняла ладошку в ответ.

Магда стоит возле резного пюпитра, Ян может видеть только ее профиль.

«Посмотри на меня, посмотри!» — мысленно твердил он.

Магда оторвалась от текста на пюпитре, скользнула равнодушным, сонным взглядом поверх голов и вновь нырнула в сплетение линий и крючков, хранящее тайны, недоступные простым смертным.

Ян так разволновался, что не заметил, как в храме появился отец Уриэль в белом облачении и в сопровождении свиты, дыма и аромата ладана.

Он слушал хор и любовался вспышками света в волосах канторессы и очнулся лишь когда хор умолк и аббат Уриэль именем Отца, Сына и Святого Духа призвал паству к покаянию.

— Исповедую перед Богом Всемогущим и перед вами, братья и сестры… — привычно забормотал Ян и вдруг запнулся. Тысячи раз он произносил эти слова непринужденно. Отчего сейчас ему тяжело? Уриэль знает, он смотрит прямо на него, призывая к покаянию.

— …Ибо много я согрешил словом, делом…

Ян поднял глаза на изображение Пречистой Девы. Лицо ее нежно, а глаза полны печали и укора. Почему ему так стыдно? В чем он перед ней провинился?

— …и неисполнением долга… — признался он Марии. А она знает, она смотрит с укором, она не прощает его. Ян отвел взгляд на алтарь, где кувшин с кровью Христовой горит медью, как волосы Магды. Перед Магдой он не успел провиниться, она красива, он будет смотреть на нее! Ян вскинул голову, но увидел над собой грозно воздетый перст деревянного ангела.

«Не время предаваться греховным помыслам! Кайся, нечестивец», — читает Ян на суровом лике.

— Моя вина…

Куда деть глаза?

— Моя величайшая вина, — шепотом признается он медному кувшину на алтаре. Этот кувшин знаком ему, он видел его во сне. Такой же точно, только больше, старший брат этого кувшина стоял на столе. Ян должен был взять его со стола, но был неосторожен, кувшин опрокинулся, вода пролилась и стала кровью.

Он жив, а они умерли.

Иисус и Мария с икон и распятий смотрят на него. Они знают.

— Моя вина.

Иисус, Мария, как душно здесь! Святой Антоний, это невыносимо!

— Mea culpa. Мea maxima culpa.

Придавленный тяжкой виной, Ян опускает голову.

— Да помилует нас Всемогущий Бог и, простив нам грехи наши, приведет нас к жизни вечной… — обещает отец Уриэль

— Аминь, — выдыхает паства.

Слава Всевышнему, покаяние окончено, пришел черед проповеди. Ян облегченно вздохнул и обратился в слух.

— У Господа нашего было двенадцать учеников, двенадцать апостолов, — вкрадчиво начал аббат. — Что же стало с ними, когда Господь наш совершал свой крестный путь? Кто был рядом с Ним? Никого из двенадцати. Они разбежались, спасая себя. У них были ноги, чтобы бежать. Руки, чтобы помогать себе. И языки, чтобы отрекаться от Учителя.

Уриэль обвел взглядом храм, остановился на кучке калек, толпящихся у входа, сидящим по углам.

— Подойдите ближе, братья мои! Дети мои! — возвысил голос аббат.

Удивленный шепоток пополз вдоль рядов. Калеки встрепенулись, и, пугливо озираясь, постукивая деревяшками, повлекли свои измученные тела к алтарю, словно огромные полураздавленные мотыльки потянулись туда, где белым пламенем сиял отец Уриэль.

— Взгляните на них, братья! Оцените милость Господню к этим несчастным. Иной, погрязший во грехе, сытости и богатстве, сочтет их убогими. И будет прав.

Отец Уриэль сделал долгую паузу, обводя горящим взглядом паству и оценивая впечатление, произведенное своими речами. Никто не посмел роптать, лица выражали преданность и напряженное ожидание.

«Такова, должно быть, манера аббата, — решил Ян, окончательно придя в себя после покаяния. — Огорошить собрание, а потом вывернуть свои слова неожиданной стороной». У него, как на зло, жутко чесался нос, но только лишь он тянулся к нему рукой, как аббат устремлял на него горящий взгляд, и Ян торопливо отдернул руку, понимая важность момента.

— Они убогие.

Голос аббата упал почти до шепота, когда он продолжил, доведя публику до наивысшей точки внимания. Калеки, пристыженные, смотрели в пол.

— Они у Бога. Они отмечены. Избраны. Господь повелел святому Антонию отнять у них руки и ноги. В наказание за грехи, подумает кто-то из вас, сильных и здоровых…

Пауза.

— И ошибется. Нет! В великой любви своей Он дал им крылья…

Руки взлетели вверх, словно аббат сам собрался взлететь, но в последний миг осенил присутствующих благодатью.

— …дабы воспарили они к Божьему престолу, когда пробьет их час. И они будут замечены. Сегодня они плачут от немощи и бедствий. А вы, здоровые и сильные, наслаждаетесь жизнью. Но когда вы, со своими руками и ногами будете претерпевать в чистилище, когда будете корчиться в адском пламени, они…

Аббат простер руки к убогим, будто обнял.

— …будут проливать слезы над вами. И настанет день, когда их слезы зальют адское пламя и вы будете впущены в Царствие Небесное.

Тишина. Уриэль не спешил продолжатть, давая возможность представить картину во всех красках.

Ян сомневался, что слезы калек, будь их хоть сто, хоть тысяча, могут залить адское пламя, но риторический прием аббата показался ему впечатляющим.

Улучив момент, он украдкой почесал нос. И сразу же у него зачесалось ухо. Вот наказание! Ковырять пальцем в ухе на глазах аббата совершенно невозможно.

А Уриэль заговорил вновь.

— Вспомним слова Спасителя: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя…»

— «Вырви его и брось от себя!» — нестройным хором грянула паства.

— «И если рука твоя соблазняет тебя…»

— «Отсеки ее и брось от себя! Ибо лучше для тебя, что погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну!»

— А не все тело было ввержено в геенну, — медленно повторил Уриэль в гробовой тишине.

— Что вам больше по нраву — войти в ад на своих ногах или вползти в Царствие Небесное?

Ян подумал, что лучше всего было бы войти в Царствие Небесное на своих ногах — в этом и заключается суть его ремесла.

— Наш город — оплот веры. Кругом эпидемии, голод, упадок. Лютеранская зараза распространяет тлетворные миазмы… Мы — остров в океане греха. Мы не ропщем, когда Господь посылает испытания, мы обращаем их на благо. Мы призваны спасти мир, погрязший во грехе!

В храме стало жарко, запах ладана душил, витражи горели все ярче. Уриэль возвышал голос, но Ян почти не слушал, он наблюдал за действием, какое проповедь производила на людей. Тощий парнишка возле Яна прижался к стене и, закатив глаза, шевелил губами. Молодая красавица в богатом платье вытирала слезы. Вспыхивали глаза, руки невольно складывались в молитвенный жест. Еще немного — и паству охватит экстаз, тогда не миновать давки. Ян попятился поближе к выходу к, но взгляд Уриэля пригвоздил его к месту.

И зазвучал голос, который Ян принял за ангельский, но через секунду он узнал первые строки «Хлеба ангельского». Он догадался, что проповедь окончена и он слышит Франика.

Да простит Господь этому воришке все грехи за его пение! Если прищуриться, можно увидеть лучи, мерцающие вокруг его огненной головы, кажется, еще немного — и два крыла вырастут у него за спиной, и он вознесется туда, где обещаны свет и благодать.

Даже грозный деревянный ангел умерил свой гнев, и Ян осмелился взглянуть на Магду. Взглянуть, чтобы пропасть окончательно. А она обернулась к нему, и Ян понял — она прочла все, что написано на его глупом лице. Что ж, он ничего не намерен скрывать, пусть знает.

Франик вдруг запнулся на полуслове, закашлялся, зажав себе рот обеими руками. Магда взмахнула руками и вступил хор, а Франик остался стоять и молчать, ряженый ангел с фальшивыми крыльями.

Едва ли кто-то обратил внимание на это маленькое происшествие — прихожане уже шли к причастию, разделившись на две очереди. В одну встали уважаемые горожане, в другой — народ попроще.

Возле алтаря их встречали брат Гуго и отец Уриэль. Перед каждым стояла чаша с хостиями и кубок, наполненный кровью Христовой из медного кувшина. Хор уже допел гимн, только орган звучал. Ян смотрел, как калеки первыми подползают к престолу, получают из рук брата Гуго хостию, смоченную вином и уступают место следующему.

— Тело… кровь… прими, дитя!

Пока Ян топтался на месте, соображая, к какой очереди примкнуть, случилось еще одно недоразумение — в очередь с калеками и простонародьем встала дама в богатом платье, та самая, которую проповедь довела до слез. Чем ближе она подходила к алтарю, тем чаще и тревожнее взглядывал Гуго на Уриэля. А Уриэль словно и не замечал его беспокойства.

— Смотри, как госпожу Фрок пробрало! — услышал Ян.

— Аббат и мертвого проберет.

— Все одно, не к лицу бургомистерше толкаться с простонародьем!

А госпожа Фрок тем временем опустилась на колени возле алтаря и открыла рот в ожидании благодати.

Хлебец размером с пуговицу выскользнул из рук брата Гуго, он бегло перекрестился и потянулся к чаше, что стояла перед Уриэлем. Но бургомистерша поймала упавшую хостию и протянула ее Гуго.

— Не гоже пропадать даже малой толике тела Христова, — кротко заметила она.

— Тело и кровь, сестра, — сухо произнес Гуго и поднес хостию к ее губам, но она вновь остановила его.

— Вы забыли о крови, брат Гуго!

Гуго покосился Уриэля, обмакнул хостию в вино.

— Тело и кровь.

Госпожа Фрок приняла причастие.

— Что за ребячество, Лотта? — проворчал бургомистр, поднимая супругу с колен и помогая пробраться сквозь толпу калек.

А Лотта восторженно прошептала:

— Я слышала ангельский голос, Михель, он повелел мне быть с ними!

Тело. Кровь.

— Хотите пройти вперед, господин лекарь?

Уродливая Хильда высунулась из середины очереди, манит его рукой и подмигивает. Ян вздрогнул, сморгнул, встряхнулся. Незнакомая толстуха приветливо кивает ему, показывая место впереди себя.

— О! Нет, что вы… Благодарю.

— Да проходите! Негоже чудотворцу томиться в очереди.

— Право, негоже! Того и гляди, заболеет кто, или помрет… — услышал Ян позади себя. Оглянулся и вновь увидел Хильду. На этот раз она, безногая, сидела на деревянной дощечке, повиснув на подпорках, обмотанных засаленным тряпьем.

Чуя, что дела его плохи, Ян попятился из очереди, что-то бессвязно лепеча.

— Стойте, мастер Ян! Чудес натворили и бежать?

Ян бросился вон.

А из храма тем временем выбирались вкусившие благодати, охваченные радостью после причастия и весельем по поводу праздника.

Пытаясь пробиться к дому, Ян очутился в самой гуще толпы, сверкающей глазами, пляшущей, восхваляющей отца Уриэля.

Прямо возле него бургомистерша рухнула на колени перед нищим в грязных лохмотьях, целуя поочередно его искалеченные руки.

— Не забудь меня, брат, когда будешь смотреть с небес на нас, грешных!

— Помогите на пропитание, добрая госпожа Фрок!

— Вот, возьми…

Бургомистерша протянула ему кошель, и тут же возле нее столпились убогие. Безногая женщина схватила ее руку, потянулась губами.

— А ты сестра, возьми мой перстень…

Калека жадно хватает перстень, прячет под одежду, спешно отползает, оглядываясь.

— Лотта, опомнись! — прикрикнул бургомистр, пытаясь поднять супругу с колен.

— Нет! Я хочу быть с ними, хочу быть такой, как они… Господь простит грехи и ответит на наши молитвы! — бормотала Лотта, отбиваясь от рук мужа. И вдруг, обернувшись к Яну, крикнула голосом Хильды:

— За парнишкой-то приглядывать надо!

Франик! Как он мог забыть? Ян бросился назад, в храм, взбежал на хоры, запнулся на последней ступеньке и влетел наверх, наделав шума. Франик, Ида и Магда обернулись к нему с одинаково расстроенными лицами.

— Что? — выдохнул Ян.

— У Франика ломается голос, — ответила Магда.

— Уф! Только-то? Я уж подумал, кто-то умер.

— Лучше бы я умер! — злобно прошипел Франик.

— Типун тебе на язык!

— Я не смогу быть солистом. Не смогу больше петь.

— Какое-то время, — заметила Магда.

— Мне уже тринадцать!

— В этом возрасте мальчиков отдают в подмастерья, — пояснила Магда.

В испуганных глазах Франика отражался Вольф. А Хильда-то неспроста велела приглядывать за Фраником! Яну хватило одной секунды, чтобы найти решение.

— Хочешь ко мне в ученики?

— А можно?

— Я договорюсь.

Он решительно двинулся к дверям, стукнувшись головой о косую балку, что несколько испортило эффект от его ухода.

Он помчался искать аббата, полный решимости достать его хоть из-под земли, но ему не понадобилось идти так далеко. Аббат стоял посреди внутреннего дворика возле пышных розовых кустов и мирно беседовал с Вольфом. Заметив Яна, аббат приветливо поднял руку.

— Ян, сын мой! Новое платье тебе к лицу.

Ян учтиво поклонился, изобразив на лице скромность и благодарность.

— Вижу, ты готов приступить к своим обязанностям.

— Совершенно готов, отец Уриэль.

— Но ты выглядишь встревоженным. Все ли благополучно?

— По правде говоря… я хотел бы обратиться к вам с просьбой…

— Слушаю тебя, сын мой.

Ян покосился на краснодеревщика. Тот улыбнулся ему углом рта.

— Это… личная просьба.

— Я слушаю тебя, — повторил аббат и в его мягком голосе прозвучала резкая нотка.

Ян понял — Вольф не уйдет. Придется говорить при нем.

— Речь о Франике, солисте церковной капеллы.

Аббат и Вольф переглянулись, и Ян вновь почуял неладное.

— О Франциске, ты хочешь сказать.

— О Франциске. У него сломался голос, и… и какое-то время он не сможет петь. А мне позарез нужен помощник. Франик — смышленый паренек и к тому же проявляет интерес к медицине.

— Ты уже второй, кто говорит со мной сегодня о Франциске, — улыбнулся аббат. — Но, боюсь, ты опоздал, сын мой. Мастер Вольф уже получил мое согласие, и мальчик отправляется к нему в ученики.

Ян был готов отколотить себя за тугодумие и медлительность. Проклятый колдун оказался куда расторопнее! Но он так просто не сдастся.

— Но мальчик слаб и хрупок, — возразил Ян, старательно копируя манеру своего дяди. — Боюсь, тяжелая работа подорвет его здоровье.

— Отрадно видеть такую заботу, но твои опасения напрасны. Первое время мальчика не будут нагружать тяжелой работой, мускулы его тем временем укрепятся, а хорошее питание довершит дело. Не так ли, мастер Вольф?

— Мои помощники как сыр в масле катаются, — откликнулся Вольф, облизнувшись. Яна передернуло от ужаса,, но он не подал вида, а с сомнением покачал головой.

— Боюсь, деликатная конституция Франика и впредь не позволит ему выполнять тяжелую работу. А его природная сметливость и расторопность достойны лучшего применения. Отдать Франика ворочать колоды — все равно, что возить воду на арабском скакуне.

Уриэль призадумался, впечатленный метафорой.

— Быть может, мы спросим все же мальчика? — подал голос Вольф. — Да вот и он, легок на помине.

Ян воспрял духом, завидев на дорожке спешащего к ним Франика. Могут ли быть сомнения в его выборе?

Франик, при виде такого сборища, замешкался, но аббат ободряющим жестом подозвал его. Франник подошел, поклонился аббату и застыл, опустив глаза.

— Не смущайся, Франциск, и не страшись, — мягко произнес Уриэль. — Ответь нам, какое будущее для тебя предпочтительнее: стать учеником лекаря или помощником мастера Вольфа?

— Я всегда мечтал стать учеником мастера Вольфа, — тихо ответил Франик.

Вот уж чего Ян никак не мог ожидать.

— Но… Франик, ты же интересуешься медицинскими книгами! Ты говорил, что...

— Я к латыни не способен. И крови боюсь. И покойников, — пробормотал Франик, не глядя на Яна.

— Что ж. Мы узнали желание мальчика. Поступим в соответствии с ним.

— Я все же должен осмотреть Франика, чтобы убедиться в том, что он годен на такую работу, — заключил Ян, стараясь не обнаруживать бушующей внутри бури.

Вопреки его опасениям Франик не стал артачиться, и Ян повел его к себе в дом.

— Ты спятил? — поинтересовался он, захлопнув дверь. — Зачем ты это сделал?

— Я должен все узнать. Увидеть своими глазами. Я должен уличить его в чародействе. Буду следить за ним.

Ян заходил взад-вперед по комнате.

— Думаешь, ты перехитришь Вольфа? Он тебя в два счета раскусит!

— Мастер Ян, вы, чем браниться, помогли бы придумать, как нам вывести его на чистую воду.

Ангельски голубые глаза Франика стали серыми, как камешки. И каменное упрямство проступило на его физиономии. Его не отговорить, а время дорого — его судьба вот-вот постучит в дверь.

— Слушай и запоминай. Всю еду, которую будет давать тебе Вольф приноси мне. По маленькому кусочку. Вот тебе склянка. Будешь наливать туда воду, пиво, молоко… все, чем он станет поить тебя. Старайся есть поменьше — я буду тебя кормить. Каждый вечер будешь приходить ко мне!

— Да как же я отпрошусь?

— Не беспокойся, я это устрою. Если заметишь странное — не жди вечера. Мчись ко мне. Понял?

Франик кивнул.

— И вот еще что. Если начнет мерещиться всякое... если покажется, что сходишь с ума…

— Что тогда?

— Беги ко мне еще быстрее.

Глава 19. Огонь святого Антония

Воспитанникам нечего уносить с собой, они уходят с чем пришли. Мастер справит новое платье и башмаки, а приютское вернет монахиням.

Ян стоял на дорожке, провожая взглядом Франика, бредущего вслед за Вольфом к распахнутой пасти ворот. Перед выходом Франик обернулся и помахал Яну. Вольф положил руку Франику на загривок и слегка подтолкнул к воротам.

— Кусочек моего сердца.

Ян вздрогнул. Борясь с желанием броситься вслед уходящим, он не заметил, как подошла Магда.

— Канторесса…

— Я запрещаю себе привязываться к ним, но не всегда получается.

— Он вернется, — мрачно пообещал Ян.

Магда покачала головой.

— Никто не вернулся.

— Хотите, побьемся об заклад?

— Боюсь, мне нечем будет вам заплатить в случае проигрыша, — проговорила она без улыбки.

У Яна имелись соображения на этот счет, но, скользнув взглядом по твердой линии губ канторессы, он прикусил язык.

— Не хотите — не надо, — легко сдался он. — Сами скоро убедитесь.

Магда неопределенно пожала плечом.

— Вы воскрешаете мертвых, спасаете сирот, видите будущее… Какими еще способностями одарил вас Создатель?

— Отличной памятью, канторесса. И умением держать слово.

Усмехнувшись, она не спеша двинулась прочь, а Ян, как пристегнутый, потащился следом.

— Как понимать ваши речи?

— Помнится, вы жаловались на головную боль. А я обещал помочь.

Они поравнялись с лекарским домиком, и Ян как бы невзначай, непринуждённо преградил ей дорогу.

— Говорят, мигрень не поддается исцелению.

— Говорят, также, что я мертвых воскрешаю, — с хитрой усмешкой напомнил Ян, почтительно склонил голову и сделал приглашающий жест в сторону своего жилища.

Магда скользнула задумчивым взглядом по истертым ступенькам, по завиткам плюща возле входа. Лицо ее было безмятежно, но в напряженных плечах, в легком наклоне головы, в том, как она вертела на мизинце тонкое серебряное кольцо, Ян чувствовал ее смятение.

— Хорошо. Идемте.

Ян просиял, взбежал по ступенькам, распахнул дверь. Магда вошла и уверенно направилась к столу, словно была частой гостьей в этом доме.

— Первозданный хаос, — заметила она. — У Тео был безупречный порядок.

— Когда я пришел, все так и было!

Ян метнулся к столу, уронив по пути табурет. Чувствуя спиной насмешливый взгляд канторессы, он сгреб в сторону груду рукописных тетрадей и лоскутов пергамента.

— Все никак руки не дойдут! — оправдывался он, словно перед дядюшкой.

— Розарий. Странно, правда?

Ян обернулся. Магда держала в руках небольшой молитвенник.

— Что же странного?

— Тео был иудеем. Для чего ему сборник католических молитв?

Ян сунул справочник по ботанике на полку вверх ногами.

— Вам ли, канторесса, не знать, что «нет ни эллина, ни иудея»?

Магда раскрыла книгу в том месте, где она была заложена обрывком красного шнурка.

— «Отче наш».

— Что-то подписано… Буква?

— Думаю, это цифра 3. Ни разу не видела у него в руках розария. И не слышала, чтобы он молился.

— Вы были с ним дружны?

Она перевернула страницу.

— Он… любил меня.

— Я не удивлен.

Магда, казалось, не расслышала. А может, сделала вид.

— С самого рождения, — добавила она печально.

— Вы родились здесь? В монастыре?

Магда отложила молитвенник и раскрыла манускрипт, забытый Яном на столе.

— И этой книги я не видела.

— А я думал, вы подскажете мне, каким языком она написана.

— Быть может, ладино…

— Ладино?

— Язык испанских евреев. Родной язык Тео, — рассеянно отвечала Магда, вглядываясь в текст.

— Вам он знаком?

— Немного… Нет. Это не ладино.

— Тогда что же?

— Непонятно… Какие удивительные растения! А это что такое?

Ян обошел стол, заглянул в тетрадь через плечо Магды, чтобы рассмотреть поближе нечто похожее на трехэтажный горшок, из которого вырывались клубы пара. Учуяв горьковатый травяной аромат, он не сразу сообразил, что он исходит не от изображения, а от Магдиных волос. Рисунок поплыл перед глазами, мир обратился в туман, остался лишь бронзовый завиток, прильнувший к склоненной шее.

Ян перевел дыхание, отступил от греха подальше, обошел комнату по широкой дуге, занял безопасное место по другую сторону стола. Теперь, когда их с Магдой разделяла груда пыльных книг, он вновь обрел дар осмысленной речи.

— Вы… расскажете мне о вашей головной боли?

— Что же я могу вам рассказать? — спросила Магда, не поднимая головы от исписанных страниц.

— Бывают ли предвестники? Где именно болит?

Магда перевернула еще пару страниц.

— Предвестники? — переспросила она, обводя пальцем нарисованное в книге растение.

— Шум в ушах, мушки перед глазами.

Магда закрыла книгу.

— Я вижу вспышки, волны света. Потом лицо Тео.

Она коснулась левого виска.

— И его голос.

— Он зовет вас?

— Нет. Такое невнятное бормотание. И является чувство, словно я забыла что-то важное и должна вспомнить.

Она поморщилась.

— Это чувство забытого… оно мучительно. Начинает ныть висок. Я продолжаю терзать свою память, и тогда боль усиливается, становится невыносимой.

— Вы обращались к Тео?

— Припадки начались после того, как… как он исчез. Он… Боже!

Она схватилась за голову, застонала, резко побледнела. Ян поспешил подхватить ее, усадил в кресло. Ему не случалось видеть такого внезапного, сокрушительного припадка головной боли. Не вполне понимая, что делает, он положил руку ей на голову.

Ее боль ослепила его яркой вспышкой и накрыла темнотой, в которой танцевали голубые, сияющие точки. Они тянулись друг к другу, сгущались, пока не слились в вытянутое пятно. Еще через миг пятно посветлело и преобразилось в лицо — узкое, смуглое, в вихре спутанных волос, таких же темных, как и острая бородка. Влажные глаза смотрели умоляюще. Вокруг шеи несчастного пульсировали кольца змеиного тела. Ян протянул руку, но искаженное удушьем лицо потонуло в темноте, словно змей утянул его в пучину.

Боль утихла. Ян открыл глаза. Магда переводила дыхание, ее мертвенно-бледные щеки слегка порозовели. Она слабо улыбнулась.

— Мне лучше. Первый раз боль отступила так быстро. Ваши руки и впрямь творят чудеса.

Он хотел ответить что-то подобающее случаю, но Магда поднялась, не сводя с него взгляда, она оказалась прямо перед ним, и он вмиг позабыл, что хотел сказать.

Он десятки раз влюблялся, с готовностью отдавал себя во власть женских чар, зная наверняка, что развеет их, как только пожелает, но сейчас с ним творилось неладное.

…Когда он бродил по лесу, то научился распознавать трясину, убранную пушистой травой и белыми соцветиями, присыпанную хвойными иголками, неотличимую с виду от честной, твердой земли.

Запах смертного ужаса стоял над болотами. Его источали те, кто стал добычей трясины. Он узнал его, этот запах трясины. Он обличал Магду, просачиваясь сквозь травяной аромат волос, и пророчил погибель.

Ян понимал, что был дураком, когда рассчитывал соблазнить ее и удрать из города. Он хочет быть с ней так долго, как она ему позволит, он готов и дальше проваливаться в трясину, лишь бы Магда продолжала смотреть на него так, как смотрит сейчас.

Он отошел к окну, встал спиной к свету. Бесшумно как змея, Магда скользнула к нему.

— Вы чародей, господин ван Арден.

— Я ничего не сделал.

— Может быть, подскажете, как избавиться от боли, если вас не будет рядом?

— Я могу быть рядом, как только вы позовете.

Она встала так, чтобы видеть его лицо.

— И все же. Может, подскажете средство?

— Занавесить окна… — ответил Ян севшим голосом, — чтобы ни свет, ни звук не тревожили.

Магда толкнула ставень. Ее лицо скрыла тень, только чуть приоткрытые губы остались в косом, розоватом луче.

Ян сделал нерешительное движение. Магда не шелохнулась.

— Что еще? — тихо спросила она

— Убрать шпильки… гребни...

Магда потянула серебряную шпильку, держащую бронзовый узел волос.

— Зацепилась.

— Позвольте мне…

Шпилька зазвенела на каменном полу.

— Что дальше? — говорит она.

— Закрыть глаза. Не думать ни о чем.

Магда опустила веки.

«Я не смею верить. Я сплю».

— Ты забыл добавить, что нужно забраться под одеяло! — издевательски прокаркал знакомый голос.

Ян вздрогнул, открыл глаза и увидел перед собой кривую ухмылку Уродливой Хильды. Всего мгновенье — и перед ним снова стояла Магда. В ее глазах недоумение. Неужели он от неожиданности оттолкнул ее? Она отпрянула от него, торопливо подбирая волосы.

— Подожди, прости, я…

Но Магда уже у порога, выскальзывает за дверь, быстро прикрыв капюшоном растрепанные волосы,. Ян бросился следом, но за ней уже захлопнулась дверь, едва не ударив его по носу. Он постоял возле двери и медленно вернулся в комнату, все еще не веря, что был так близок к цели и все испортил. На полу возле окна блестела серебряная шпилька. Он поднял ее, положил на ладонь.

— Красивая штуковина. Не то, что мой гребень, верно?

— Вредная старуха, — пробурчал Ян, пряча шпильку в карман.

— Женщина к тебе за помощью пришла, а ты?

— А я помог. Сама видела, — огрызнулся Ян, красный, как клюква.

— Видела, как же! Одно на уме, — распекала Хильда не хуже дядюшки. — А голова-то у нее неспроста болит.

— Сам знаю, что неспроста. Отчего же?

— Ты лекарь, тебе видней.

— Какой я лекарь!

— Вот это верно! Олух ты, а не лекарь. И голова твоя деревянная.

Хильда выразительно постучала себе по голове. Звук получился твердый и гулкий, словно в дверь постучали. Хильда подмигнула и пропала, а звук повторился.

— Господин лекарь, вы дома? — послышалось за дверью.

— Да, входите.

— Ох, господин лекарь… Помогите, Бога ради!

Перед Яном стояла невысокая девушка в простом платье, круглом чепце и грязном фартуке. Она едва переводила дух.

— Что с вами случилось?

— Со мной ничего, а с госпожой Фрок совсем худо! Выворачивает так, что сердце наружу выскакивает.

— Госпожа Фрок — это… — осторожно уточнил Ян, впечатленный красочными деталями.

— С луны вы свалились? Госпожа Фрок — супруга бургомистра!

— Я видел ее сегодня на мессе. Она была здорова.

— Была, а домой пришли, так и началось.

Девушка перевела дух, утерла рукавом взмокший лоб, и Ян заметил, что рука ее дрожит. Ян нахлобучил ненавистную шапочку.

— Идем. По дороге расскажешь.

Едва они вышли за монастырские ворота, девушка оглянулась по сторонам и сообщила, понизив голос:

— Я так думаю, господин лекарь, что проповедь на нее подействовала. Кричит такое, что жуть берет слушать! Про демонов, про святого Антония…

— Про демонов… Ты говоришь, у нее рвота?

— Ага, прямо наизнанку выворачивает.

Ян недоверчиво хмыкнул. От проповеди такого быть не должно. Но когда они пошли по городу, Ян решил, что если девушка и привирает, то не сильно. Слишком уж странно вели себя люди на улицах.

Дорогу им преградила кучка людей. Сплетясь руками, они танцевали какой-то дикий танец, высоко задирая ноги, хохоча и блестя глазами. Один плясун задрал ногу слишком высоко, поскользнулся и хлопнулся наземь, потянув за собой товарищей по хороводу. Ян ловко увернулся и выдернул из толпы свою спутницу. Чтобы миновать шевелящуюся кучу, им пришлось прижаться к плетеному забору, возле которого стоял на четвереньках прилично одетый горожанин, мерно тыча головой в забор. Женщина рядом с ним дергала его за шиворот, силилась поднять и увести, но тот не обращал на нее внимания.

— Не поможете поднять?

— Не поможем! — отрезала служанка, вцепившись в локоть Яну. — Господину лекарю некогда, он идет к госпоже Фрок! Вон их попросите!

Она указала на группу черных монахов, бредущих мимо, бормоча молитвы.

— Что все это значит? — ошарашенно спрашивал Ян, оглядываясь назад, чтобы посмотреть, как монахи-охранники растаскивают хохочущую кучу.

— Забористое нынче причастие!

— Ты хочешь сказать…

— Опьянились кровью Христовой! Ничего, Бог даст, проспятся!

Она тащила его с такой силой, что Ян едва поспевал за ней и не мог собраться с мыслями о проповеди, причастии и предстоящей ему работы.

Дом бургомистра, чистенький, словно дитя заботливых родителей, красовался неподалеку от центральной площади, в прохладных объятиях фруктового сада. На крыльце их поджидал хозяин, бледный, растерянный, в грязной рубахе со вздернутыми рукавами.

— Где вы бродите! — крикнул он вместо приветствия и устремился скорыми шагами по лестнице наверх, издавая горестные восклицания о плачевном состоянии супруги, о молодости и неопытности Яна и о драгоценности времени.

Сверху доносились приглушенные стоны, вскрики и быстрая, бессвязная речь. И вдруг протяжный вопль, полный ужаса, заставил обоих вздрогнуть.

Бургомистр перекрестился.

— Давно? — коротко спросил Ян.

— Как вернулись домой. А еще по дороге я заметил неладное. Рука у нее задергалась, и дышалось ей тяжело. Я думал, от церковной духоты. Лотта — женщина слабая, а в благочестии не знала меры. Изнуряла себя постом и молитвами, точно монахиня. Накануне ночь не спала, все молилась. Пришли домой — и началось. То молится, то плачет, то хохочет. Набожность — это похвально, да всему мера нужна, не так ли, господин… как вас?

Ян не успел ответить. Бургомистр распахнул дверь, и Ян оказался в роскошной спальне, убранной резными панелями и дорогой пунцовой тканью. Посреди высилась кровать под балдахином, шелковые простыни были всклочены, разодраны, часть постели съехала на пол безобразной кучей. На полу сидела пожилая женщина в сбившемся чепце, придерживая шевелящуюся гору ткани, из-под которой доносились придушенные стоны. В комнате стоял тяжелый, кислый запах.

— Слава богу! — воскликнула женщина, завидев вошедших. — Сил моих не хватает держать, так бьется.

Яна замутило от вони и от вида скомканных, перепачканных простыней.

— Откройте окна, — процедил он сквозь зубы.

— Нельзя, господин лекарь, — отрезала служанка. — Хозяйка чуть в окно не бросилась.

— Пришлось спеленать, — смутился бургомистр.

Стараясь не дышать глубоко, Ян шагнул к шелковому вороху, жестом велел служанке отойти, отвернул край простыни.

— Госпожа Фрок!

Из глубины тряпок послышался тихий, придушенный стон:

— Уходи… оставь… забирай руки-ноги мои, только сгинь!

Бургомистр с досадой прищелкнул языком.

— Это все проповедь. Отец Уриэль мертвого проймет. А Лотте и надо-то немного.

— Давайте-ка вытащим ее, — скомандовал Ян.

Вместе с бургомистром они взялись за складки, но шелковый ком заворочался, и, словно живой, откатился в сторону. Из складок показалась растрепанная голова с круглыми от ужаса глазами.

— Пусти, уйди!

— Лотта, лекарь пришел!

— Сгинь!

Бургомистерша плюнула в мужа и отползла со всем проворством, какое ей позволяли простыни. Она попыталась спрятаться под кровать, но запуталась в складках, забилась в угол и притихла, часто и хрипло дыша.

— Нужно посылать за отцом Уриэлем… — повторял бургомистр.

— Успеем. Поговорите с ней.

— Лотта, дорогая…

— Зачем ты их впустил? — зашептала несчастная. — Они утащат меня в преисподнюю!

— Это лекарь, он пришел помочь тебе!

Бургомистр осторожными шагами двигался к Лотте, а она все крепче вжималась в угол, закрывая лицо руками. Ян опустился на пол возле нее, мягко отвел ее руку, холодную и влажную, как лоб покойника. Прикосновение Яна немного успокоило несчастную, она открыла глаза, но зубы ее стучали, глаза блуждали, при каждом вдохе на шее западала ямка, а лицо синело. Еще немного — и сердце не выдержит.

— Лотта! — отчетливо и громко позвал Ян.

Бургомистерша с усилием обернулась на его голос. Мутный взгляд ее прояснился, на губах появилась слабая улыбка

— Святой Антоний… — простонала она. — Забирай мои руки и ноги, забирай! Только сделай что-нибудь с ним… — прошептала она едва слышно, бросая полные ужаса взгляды за плечо Яна.

Ян быстро обернулся, но за плечом его лишь бургомистр торчал столбом, и ничего ужасного в его наружности Ян не заметил.

— Я не возьму твоих рук. И ноги твои мне не нужны, — мягко, словно ребенку ответил Ян. — Я пришел помочь.

— Прогони чудовище… — прошептала Лотта, показывая глазами на бургомистра.

— Это твой муж, Лотта.

Госпожа Фрок мелко затрясла головой и, едва разжимая губы, прошептала:

— Он прикинулся моим мужем… Надел его платье и голову!

Бургомистр перекрестился.

— А посмотри-ка, что у него на брюхе…

Ян невольно покосился на бургомистрово брюхо, но не увидел ничего, кроме складок рубахи.

— Видишь харю с черным пятаком? То появится, то пропадет. Рот в крови… чьи-то ноги торчат из него… — шептала несчастная женщина, вся дрожа.

Она вцепилась в Яна с такой силой, что руку его свела судорога. Охнув, он попытался разжать ее пальцы, но не смог. Больная вдруг содрогнулась, запрокинулась навзничь. Ян едва успел подхватить ее, чтобы она не расшибла голову об пол.

— Ведьмина корча! — ахнула служанка. — У отца моего точь-в-точь…

— Хватит болтать! — оборвал ее Ян. — Держите ноги! И вы столбом не стойте!

Вчетвером они едва удерживали тщедушную женщину, чье тело, словно подхваченное сторонней силой, изогнулось дугой, рухнуло на пол и обмякло.

Лотта затихла на мгновение, потом согнулась пополам, схватившись за живот.

— Жжет… внутри, огонь! Демон рвется наружу! Воды…

Приступ рвоты оборвал ее вопли.

— Что она ела? Пила? — едва проговорил Ян, чувствуя, как подкатывает тошнота.

— Со вчерашнего вечера постилась! Сегодня — только святое причастие! И лекарство…

— Что за лекарство?

— Повитуха дала. Хорошее лекарство, всегда помогало.

— От какой хвори? — грубо спросил Ян.

— Да не знаю я! Они с повитухой все шептались, я не спрашивал. Что я в женских делах понимаю?

Служанка тем временем поднесла хозяйке стакан, но глоток воды вызвал новый приступ рвоты.

— Доктор, что с ней, ради всего святого? Огонь святого Антония? Вы бы посмотрели.

— Отравление, — бросил Ян. — Теплой воды сюда побольше! И таз. И вот еще что… Велите принести толченых угольев. Быстрее!

— Угольев? — нахмурился бургомистр. — Зачем?

— Делайте, что говорю! — прикрикнул Ян. — Уголь соберет яд.

Пока требуемое не доставили, Ян сидел, крепко обхватив бургомистершу, держа на коленях, словно ребенка, сдерживая ее судороги и растирая ледяные руки. Лотта затихла, лишь вздрагивала изредка и всхлипывала. Когда взгляд ее падал на мужа, она жалобно стонала, пряча лицо.

Принесли воду, таз и ящик с углем, Ян велел размешать уголь с водой и с полчаса они рука об руку с бургомистром прилагали все усилия, чтобы промыть желудок несчастной женщины. Наконец, она немного успокоилась, судороги ослабели, она затихла без сил. Руки по-прежнему оставались холодными, а лицо пылало. Ее уложили в постель, Ян велел принести грелок, чтобы согреть ей руки и ноги, а на лоб положили ткань, смоченную холодной водой с уксусом. Ян не знал, чем еще помочь. Лотте, видимо, стало легче, и она погрузилась в сон. Бог весть, какие кошмары терзали ее — глаза бегали под веками, она тихонько стонала, перекатывая голову по подушке.

Один раз приоткрыла глаза и протянула руку к Яну, что-то невнятно шепча. Он наклонился над ней, и вдруг ее рука с неожиданной силой вцепилась ему в волосы.

— Беги отсюда, добрый человек! — горячо прошептала Лотта и в беспамятстве откинулась на подушки. Рука ее продолжала сжимать пряди его волос, так что Яну пришлось призвать на помощь служанок и господина Фрока.

— Что это было за лекарство? —спросил он бургомистра, немного отдышавшись.

Тот виновато пожал плечами

— Она глотала его, когда у нее что-то болело.

— Что у нее болело?

Бургомистр призадумался, припоминая.

— То голова, то живот, то спина… — ответил он неуверенно. — У женщин вечно что-нибудь болит.

— И от всего одно средство?

Бургомистр пожал плечами.

— Мне почем знать? Я не повитуха.

— А сегодня что у нее болело?

— Ничего, вроде. Только после мессы ей худо стало. Начала дергаться и кричать. Я и дал ей лекарство. Не помогло. Я думал, мало, еще дал.

— Сколько?

— Ну… пару глотков. Потом еще столько же.

— Дайте склянку.

— Разбилась склянка… Да не в лекарстве дело!

— Где живет повитуха?

— На аптекарской улице. Служанка проводит, если надо. А как же Лотта?

— Пусть спит пока. Следите, чтобы руки и ноги были в тепле. Проснется — не давайте ей есть, только чистую воду. И никаких лекарств! Завтра зайду. Если станет хуже — посылайте за мной в любое время.

Глава 20. Лучше бы ему не появляться!

Когда Ян в сопровождении служанки выбрался из дома бургомистра, солнце уже село и багряное марево залило город. Люди, устав плясать, без сил лежали на земле, одни без чувств, другие что-то бормоча. Черные монахи пронесли укрытое с головой тело. Провожая их взглядом, Ян заметил в канаве у забора стонущего человека. Невзирая на протесты служанки, он опустился на колени возле него.

— Что с вами, уважаемый?

— Нутро горит… Демон засунул мне в рот головешку…

— Пойдем в больницу, я достану твою головешку!

Человек приоткрыл мутные от жара глаза.

— Монах?

— Нет, лекарь.

Человек подслеповато прищурился, и вдруг лицо его исказилось злобой.

— Врешь! Ты демон! Сгинь, у меня святые дары! Получай!

Он зачерпнул грязь из канавы, метнул в Яна, но промахнулся и жалобно заплакал, пряча лицо в ладони.

— И святые дары их не берут… Вот они, идут…

К ним приближались черные братья. Человек задрожал, вжался спиной в забор, ощерился, как собака, а на голове у него… Господь милосердный, на лысой голове выросли маленькие черные рога! Но уже в следующую секунду Ян понял, что тень от кольев забора легла ему на лысину.

— Идемте, господин лекарь! — служанка дернула его за рукав. — Они помогут ему, все что надо сделают.

Ян поднялся и пошел прочь, не оглядываясь. За спиной слышались истошные вопли.

— Да вы не пугайтесь, господин лекарь! — ободрила его служанка. — Вам в новинку, а мы привыкли, после мессы отца Уриэля люди в благости, а демоны тут как тут! Они страсть как любят святых искушать. Сейчас у вас в больнице прибудет.

— А ты сама здорова?

Девушка печально кивнула.

— Ага. Я на мессу не успела. Печь задымила, так мы с кухаркой все утро с ней провозились. Обед-то варить надо. Вот и не вкусила благодати.

Ян недоверчиво покачал головой. Столь долгое всеобщее помешательство нельзя объяснить воздействием мессы. Внезапный приступ слабости заставил его остановиться и схватиться за забор. Может ли безумие распространять миазмы?

— Что, господин лекарь, худо вам?

— Все хорошо.

— Вы-то поди, были на мессе?

— Был.

Если не вдыхать глубоко и не смотреть на людей, становится легче.

— А с хозяйкой-то что? — не отставала служанка. — Зараза какая? Я теперь домой возвращаться боюсь, вдруг на меня перекинется!

— Нет никакой заразы. У твоей хозяйки отравление.

— Чем же она отравилась? Она постилась со вчерашнего дня.

Ян не ответил.

— А к повитухе зачем?

Девушка вдруг округлила глаза.

— Неужто она хозяйку отравила?

Он тоже так думал совсем недавно, и, кажется, ошибался. Отравить весь город повитуха не могла. Ян снова остановился, глядя на царящее вокруг безумие. Ему вдруг показалось, что он все это уже видел, только не мог вспомнить, когда и где.

— Опять захудело, господин лекарь?

— Нет, все хорошо, идем.

Служанка на всякий случай пошла на небольшом расстоянии от Яна.

— Бедняжка Лотта! Только вышла замуж за солидного человека, и тут такое! — посетовала она.

— Они женаты недавно? — машинально спросил Ян.

— Года не прошло. Такая пара чудесная! Еще бы детишек им, так совсем бы хорошо, да не дает Господь… Повитуха помочь обещала. Бедный господин Фрок! Трех жен на кладбище проводил и вот опять. Такая молодая!

— Трех жен, ты говоришь… — задумчиво повторил Ян. — От чего они умирали?

— Я не так давно служу. Сама не видала, все больше разговоры слушаю.

— И что же говорят?

— Говорят…

Глаза девушки оживленно сверкнули, но она вдруг смутилась, нахмурилась и указала пальцем на стоящий в конце улицы домик, крытый соломой.

— Вон там мамаша Этель живет. Повитуха.

И она повернулась, чтобы уйти.

— Постой, ты хотела сказать…

— Не стану я сплетни разносить. Мне моя служба дорога. Прощенья просим! — поспешно бросила она и ускользнула.

Ян досадливо крякнул. Побольше бы обходительности, и он выудил бы у этой болтушки много интересного. Будь все чисто в истории с женами бургомистра, девица не улизнула бы так поспешно. Жены бургомистра. Подмастерья краснодеревщика. Есть ли между ними связь или ему уже на ровном месте мерещится? Ладно, с повитухой он не оплошает!

Ян приблизился к дому и деликатно постучал в дверь, крепкую и ладную, из хороших, дубовых досок, пригнанных друг к другу умелой рукой. Ему не ответили. Сквозь затянутое бычьим пузырем окошко сочился тусклый свет, а из глубины дома слышались стоны. Ян постучал сильнее.

Дверь приоткрылась на ладонь.

— Чего надо? — сипловато спросил женский голос.

— Добрый вечер, матушка Этель! — почтительно поздоровался Ян.

Дверь захлопнулась, едва не ударив его по носу. У Яна нога зачесалась пнуть ее как следует, но он ограничился тем, что постучал кулаком. Ответа не было.

— Лотта Фрок умирает от вашего лекарства! — крикнул он в дверной косяк.

Дверь приоткрылась, косматая тень чуть просунулась в створ.

— Докажи, что от моего.

— Бургомистр докажет.

— А ты кто такой?

— Лекарь.

— Лекарь? Так может, ты ее и уморил?

Тяжкий стон в глубине дома остановил его возмущенную отповедь. Ян со всей силы толкнул дверь, сметя с пути нелюбезную хозяйку и, не обращая внимания на сварливые крики за спиной, бросился внутрь.

В жаркой полумгле Ян разглядел деревянную кадку. Над ней плавали клубы пахучего травяного пара, к которому примешивался тяжелый запах крови и еще один, знакомый, ненавистный. С некоторых пор он преследует Яна, как дурной сон, но каждый раз застает врасплох. Он не смог бы его описать, но никогда не спутает ни с каким другим. Так пахло в родительском доме. И на мельнице. И в каморке Хенрика.

С боков кадки свисали мокрые тряпки и туго набитые мешочки. Над кадкой торчала взлохмаченная голова, и Яну почудилось, что это голова старухи, но к нему обратилось, измученное лицо молодой белокурой женщины.

— Святой Антоний… — едва слышно простонала больная, глядя на него темными от боли, нездешними глазами, — за мной пришел… Ты младенца не тронь, а я готова…

Что с ними со всеми творится? Опять его приняли за святого Антония! У Яна кружилась голова от духоты, от мешанины запахов, от просящего взгляда. Как тяжело дышать… Кадушка с роженицей, беленые стены, окно, завешенное тряпьем — все поехало вбок, и он сообразил, что валится с ног, когда невидимая рука схватила его за загривок, дернула, развернула, и он пролетел до самой двери от крепкого пинка.

— Пошел отсюда! — крикнула мамаша Этель. Низенькая, широкая, устойчивая, как кабан и столь же свирепая, она встала руки в боки, загораживая от него родильницу.

— Я лекарь, я могу помочь! — лепетал Ян, цепляясь за косяк, чтобы не упасть.

— Нечего здесь лечить, — буркнула повитуха и швырнула в Яна мокрой тряпкой.

— Она умирает!

— Не твоя забота. Господу видней!

Повитуха подхватила со стола что-то блестящее, корявое, вроде больших ножниц с ложками на концах и двинулась к нему. А его ноги словно приросли к полу, язык онемел от едкого пара, стоны родильницы терзали его слух, горели глаза тетки Этель, поблескивали щипцы в ее руке…

Он пытался потом вспомнить, как очутился за дверью и почему стоит посреди улицы, привалившись к незнакомому забору. Так было вчера с Вольфом, а сейчас и того хуже. Кусок жизни провалился в темноту. Он потерянно озирался, соображая, куда бежать, кого спасать. Лотту? Франика? Магду? Родильницу в кадушке?

Куда бегут люди с перекошенными страхом лицами? Зачем старуха лезет в окно, когда рядом распахнутая дверь? Чему радуются калеки? Почему на стенах, на крышах, на камнях под ногами лежит багровый отсвет, ведь солнце давно ушло?

Черные монахи волокут человека, стянутого простыней, он извивается всем телом и истошно вопит:

— Пустите, демоны, во мне кровь святого Антония!

Монахи… Монастырь… Ему тоже надо туда. Он лекарь. Его ждут больные.

Оторвав себя от забора, Ян поплелся следом за братьями. Впрочем, он довольно быстро потерял их из вида. То, что творилось вокруг него, заставляло забыть о спеленатом бедолаге. Куда бы он не взглянул, он видел дикие танцы, драки, исступленные молитвы, обращенные к пустоте.

Когда он добрался до монастыря, у него осталось одно желание — запереться у себя и не видеть, не слышать, не чувствовать людей.

На дорожке возле храма стоял отец Уриэль. Воистину, Господь его послал! Кто, как ни пастырь разделит с лекарем заботу о благополучии овец!

Ян бросился к аббату, желая рассказать обо всем, что случилось сегодня, но в двух шагах приостановился, изумленный произошедшей в том переменой. Ему показалось, что Уриэль сбросил пару десятков лет за то время, пока они не виделись.

— Святой отец… я едва узнал вас. Вы повернули время вспять?

— Благодать Господня, сын мой. Месса освежает. Вливает силы. А вот ты выглядишь неважно. Ты чем-то опечален, мальчик? Что с тобой стряслось?

От кого он слышал в последний раз такие слова? Ян почти не помнил материнской заботы, а дядя был с ним суров. Его любовь выражалась лишь в том, что племянник был сыт, одет и пристроен к делу. Вмиг забыв о своих воинственных намереньях, Ян проглотил подступивший к горлу комок.

— Я только что от бургомистра, — через силу проговорил он. — Его супруга очень больна. А повитуха… И в городе… Я должен что-то делать!

— Успеется, сын мой. Братья и сестры знают свое дело. А тебе надо набраться сил. Завтра у тебя будет много работы.

Служанка бургомистра сказала то же самое. Легко и буднично, как предсказала бы дождь, заметив низко летающих ласточек. А аббат словно пророчество произнес. Не дав Яну времени осмыслить услышанное, он положил руку ему на плечо и мягко подтолкнул к дорожке, исчезающей в темноте сада.

— Пройдемся немного и поговорим…

Они вошли под темные кущи.

— Здесь царит покой и отступает тревога. Ты чувствуешь? — вкрадчиво начал аббат.

Яну оставалось лишь согласиться.

— А вокруг бушуют страсти… — продолжал Уриэль. — Наш монастырь — ковчег в бушующем океане ереси и невежества. Соблазны и помрачения, словно морские чудовища беснуются, бьются в борта, но не могут потопить его. Триста лет назад, а может, больше, здесь свирепствовали демоны, неся с собой страшные болезни и ввергая людей в безумие. Король Этельберт, знаменитый своим благочестием, неустанно молился святому Антонию, и ему был явлен знак. Он вступил в схватку с полчищем демонов, одержал победу и основал монастырь. С тех пор это место служит убежищем от мирских невзгод. И я, по мере своих скромных сил, способствую тому, чтобы каждая заблудшая душа обрела прибежище.

Он испытующе взглянул на Яна и строго спросил:

— Давно ты исповедовался?

— Э-э-э… я точно не помню…

— Я мог бы не спрашивать, — вздохнул аббат. — Если бы ты исповедовался часто, твоя душа не томилась бы в смятении и тоске, не изнемогала бы под грузом вины.

— Насчет тоски и смятения вы правы. Но вины я за собой не чувствую.

— Осторожней, мой мальчик. Добрый католик всегда чувствует за собой вину.

Уриэль остановился, и Ян был вынужден обернуться к нему.

Луна уже взошла, ее прохладный свет лился сквозь кроны яблонь, тени рисовали причудливый узор на лице аббата.

— Особенно после того, что ты сотворил сегодня ночью.

Ян обомлел. На кладбище не было никого, кроме них с Фраником и сумасшедшей бедняжки Труди. Как он мог узнать?

— А ведь я предупреждал тебя, — напомнил аббат. — И ты, помнится, сказал, что не помышляешь о подобном святотатстве.

— Отец Уриэль! Ваше высокопреподобие! Я виноват, но… Я не помышлял о святотатстве! Мною двигало лишь стремление докопаться до истины.

— Истина так важна для тебя, что ты готов нарушать правила и презирать запреты?

— Да, если истина равна человеческой жизни.

На этот раз он спокойно выдержал взгляд аббата.

— И что же? Ты нашел ее?

— Нет, — хмуро сознался Ян. — Я хотел узнать причину смерти, но…

— Самонадеянность, сын мой, и гордыня! Причину знает только Бог.

— Может, и так. Но мальчик умер по воле человека, — возразил Ян, ужасаясь собственной смелости.

— Ты хочешь кого-то обвинить? — взгляд аббата не сулил добра, но Ян пересилил страх.

— Хочу спросить.

— Спрашивай.

— Печальная судьба учеников краснодеревщика не выходит у меня из головы. Мой предшественник, лекарь Тео… Он пытался им помочь?

— Как и любому, кто обращался к нему.

— Не упоминал ли он… о странностях… — Ян мучительно подбирал слова, чувствуя, как немеет язык от ледяного взгляда аббата, — о том, что мастер Вольф…

— Продолжай.

— Причастен к их гибели, — выговорил Ян.

Уриэль укоризненно покачал головой.

— Один раз скажу тебе, чтобы не возвращаться к этому впредь, — в голосе аббата звучала искренняя горечь. — Вольфу нет резона отправлять учеников на тот свет. Они необходимы ему, как воздух.

— Почему?

— Есть тайна исповеди. Есть тайна лекаря. Открыв тебе причину, я нарушу обе. Но я сделаю это, чтобы ты не оставался в опасном заблуждении. Вольф страдает тяжелым заболеванием костей. Он давно не в состоянии работать. Денно и нощно он молится, чтобы Господь послал ему ученика, которого он смог бы усыновить и передать ему дело. Но словно злой рок преследует его. Он уже немолод, и, боюсь, его искусство уйдет вместе с ним.

— Я не знал, — ошеломленно проговорил Ян.

— И еще добавлю, чтобы успокоить тебя вполне — ученики мастера Вольфа умерли от болезни святого Антония. Так сказал Тео. Он, конечно же, пытался спасти этих несчастных юношей, но хворь оказалась сильнее.

— Значит, Тео был не столь всемогущ, как о нем говорят.

— Один Господь всемогущ, а Тео был лишь человеком. Но лекарем он был весьма знающим и искусным. Сражался с болезнью, словно воин, не смирялся с неудачей и работал до последнего дня.

— Мы говорим о нем в прошедшем времени. А в день нашего знакомства вы сказали, что он оставил монастырь. Что значит — оставил? Ушел, умер?

— Он просто пропал. Не оставил письма. Ничего, что могло бы объяснить его внезапное исчезновение. Я молюсь, чтобы мы вновь когда-нибудь увидели Тео, где бы он ни был сейчас.

— Не сочтите за дерзость, отец Уриэль… но не кажется ли вам, что чья-то преступная воля есть в исчезновении Тео?

Уриэль бросил на него быстрый взгляд.

— Ты слишком подозрителен для своих юных лет. Всюду видишь преступную волю. Но… Тео посвятил посвятил поиску лекарства от огня святого Антония. Была надежда на то, что мы одолеем недуг. Он был в двух шагах от цели и вдруг исчез. А вместе с ним исчезла надежда. Поневоле приходит на ум, что кто-то хотел помешать созданию лекарства.

— И что кто-то намерен извести весь город! Не кажется ли вам, что смерть учеников Вольфа и исчезновение Тео — звенья одной цепи.

— Возможно, ты прав.

Ян едва удержался, чтобы не обнять отца Уриэля. Иметь единомышленника в лице аббата — что может быть лучше?

— Но кому это может быть нужно? — воскликнул он.

Уриэль развел руками.

— У меня нет ответа. Остается только уповать на милость Господню и молиться.

«Боюсь, толку от этого будет немного», — подумал Ян, а вслух произнес:

— Вы сказали, он был близок к цели. Должны же были остаться записи, рецепты… Я мог бы попробовать в них разобраться.

— Я думал так же. Мы искали. Но ничего не нашли. А ты?

Быстрый, проницательный взгляд. Всего на одно мгновенье смутился Ян и тут же понял, что его замешательство не укрылось от аббата. Если он начнет врать, то Уриэль перестанет доверять ему.

— Я нашел книгу… Прекрасную книгу по анатомии.

— И больше ничего?

Ян удрученно покачал головой.

— Только гора пепла в очаге. Слоистого, жирного пепла, словно жгли пергамент. Вот я и думаю… Тео жег там что-то… или кто-то другой?

Уриэль смотрел на Яна с выражением, которое тот никак не мог распознать. Ожидание? Недоверие? Подозрение?

— Господь щедро одарил тебя, мой мальчик, — произнес аббат после невыносимо долгой паузы. — В тебе живут страсть к познанию, сострадание к ближнему и целительский дар. Ты стремишься проникнуть в суть любого явления. Твои руки творят чудеса.

— Боюсь, святой отец, вы преувеличиваете мои способности и добродетели.

— Позволь мне самому судить о добродетелях, сын мой. У меня просьба к тебе.

— Все, что в моих силах, отец Уриэль.

— Я вижу в тебе достойного преемника Тео. Ты продолжишь его труд. Найдешь лекарство от огня святого Антония.

Его слова прозвучали как пророчество. Или как приказ? Отец Уриэль встал прямо перед ним, преграждая путь, а за спиной клубилась плотная, густая тьма, оживляемая шепотом листьев и скрежетанием сверчков. Ян почувствовал себя в ловушке.

— Ваше… Отец Уриэль, это невозможно! Я не ученый, не алхимик… И лекарства делать не умею! Я угроблю кого-нибудь!

— Господь подскажет. Он вразумит тебя и направит. Он не оставит тебя. Он будет говорить с тобой через меня.

Они вышли из сада в том же месте, где вошли, а груз на плечах у Яна потяжелел вдвое. Он едва волочил ноги, и ему страшно хотелось спать.

Между тем у ворот монастыря наметилось оживление. Черные братья внесли тело, с головой укрытое пеленой. Какая-то несчастная старуха. Длинные седые космы свесились из-под пелены и метут землю. Нет, не седые… очень светлые, и провалиться ему сквозь землю, если не их он видел сегодня. Сон мигом слетел с него.

— Стойте!

Монахи остановились, Ян подбежал и сбросил покров с головы покойницы.

— Где младенец? — грубо спросил он у ближайшего монаха. Тот молчал, глядя сквозь него.

— О чем ты, Ян? Что стряслось?

— Я видел ее! Она сидела в кадушке у тетки Этель! С травами… Ядовитый туман был повсюду… — втолковывал Ян. — Она выгнала меня! А мать, значит, умерла! У нее были видения, как у Лотты Фрок! И ее лечила повитуха! И Лотту… Где младенец? — орал он в каменные лица монахов, в бешенстве от того, что никто не понимает его.

Уриэль набросил покров на лицо покойницы, сделал монахам знак продолжать свой путь и крепко взял Яна за плечо.

— Успокойся! — сказал он твердо. — О младенце позаботятся, его отнесут в приют и окружат заботой.

— Вы не знаете, отец Уриэль, что творит повитуха! От вас все скрывают, вам не говорят правду! Не верите мне? Ну и не надо! Я сейчас сам с ней разберусь!

Он метнулся в сторону ворот, но неожиданно твердая и тяжелая рука легла ему на загривок. Ян не посмел драться с аббатом.

— Родильницы иногда умирают. Помолимся о ее душе.

Ян провожает глазами накрытое тело.

Рука аббата лежит у него на плече, не дает шевельнуться. Но пока разум повинуется ему, он не станет смиренно опускать глаза, встречая смерть лицом к лицу. Молодые женщины не должны умирать, оставляя младенцев. Подмастерья должны становиться мастерами, а не землей. А если кто-то считает иначе, пусть пеняет на себя. Кем бы ни был этот живоглот, он вытащит его из норы. Он доберется до повитухи, до всех доберется!

— Отец Уриэль, я сделаю, о чем вы просили. Записи Тео… Я найду лекарство. Но сейчас я должен идти.

Он порывисто поклонился и сделал движение вслед за монахами.

— Куда? — прогремело ему вслед.

— В больницу.

— Сейчас ты пойдешь отдыхать.

— Какое отдыхать, взгляните, сколько больных!

— Твои больные поступят завтра, — властно прозвучало за спиной. — А этим ты не поможешь.

— Завтра… — повторил Ян.

— Сегодня ты будешь отдыхать.

— Отдыхать…

— Подойди ко мне, сын мой.

Ян повиновался. Рука аббата начертала в воздухе крестное знамение, опустилась и замерла.

Ян наклонился, коснулся губами руки возле перстня.

— Я спокоен, — выдохнул Уриэль. — Ступай, сын мой, спи до утра.

***

Лишь избранным дозволено исповедоваться в Этельбертовой келье.

Шагов Магды еще не слышно, но Уриэль чувствует — она идет.

Сто одиннадцать ступеней ей нужно преодолеть, чтобы подняться на вершину башни, дыхание ее еще не сбито, но с каждым витком лестницы она дышит все труднее и чаще. Ее лоб блестит от испарины, завитки волос потемнели, как шкура загнанной лошади. Уриэль силится уловить ее мысли и чувства, словно обжора, принюхиваясь к аромату жаркого в печи, пытается разгадать, какими приправами оно нынче сдобрено.

Еще поворот — и она будет здесь. Четыре ступеньки осталось… три… две… Стук. Он никогда не ошибается.

— Войди.

Магда возникает на пороге, с трудом переводя дыхание. Его любимый момент. Одним этим дыханием можно насытиться на долгие дни вперед.

В изнеможении она почти падает на колени перед ним.

— Во имя отца… и Сына… и святого… Духа. Аминь.

Он слышит стук ее сердца, слышит, как струится кровь, разгоряченная тяжелым подъемом.

— Господь да пребудет в сердце твоем, — отвечает Уриэль.

— Моя последняя исповедь была… третьего дня.

— Каковы твои грехи с тех пор?

— Все те же, отче. Гордыня. Сомнение. Маловерие.

— Далее.

— Сердце мое не может смириться с тем, что Бог отнял у меня дар.

— «Я есмь лоза, а вы ветви. Кто пребывает во Мне и Я в нем, тот приносит много плода, ибо без Меня не можете делать ничего». Этими словами Господь все сказал тебе. Ты согрешила, отринула Господа из твоего сердца, и Он отнял у тебя дар.

— Я твержу себе об этом постоянно. Я молюсь. И всегда молилась. И ни минуты не сомневалась, что дар мой — Господня благодать. И во славу Господа исполнялись услышанные мною гимны. И… я не могу понять, за что наказана, и от этого растет гнев в моем сердце.

— С тех, кому дано более прочих, особый спрос. Ты возгордилась на мгновенье. Такое ничтожно малое мгновенье, что оно ускользнуло от тебя. Но от Господа ничто не ускользнет. Он видит каждое сердце. Для Него нет разницы между мгновеньем и столетием. Он лишил тебя дара, чтобы вразумить и смирить. Ибо сказано: «Кто не пребудет во Мне, низвергнется вон, как ветвь, и засохнет. А такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают». Ты стала такой ветвью, Магда. Лишь смирение и покаяние могут стать живительной влагой.

— Да, отец.

— Теперь скажи мне, дитя… какое впечатление произвел на тебя наш новый лекарь?

Магда вскинула изумленные глаза на аббата.

— Я думаю, он…

— Не надо думать. Загляни в свое сердце и скажи, что чувствуешь.

— Он чудотворец.

— Так говорят.

— Я узнала об этом не из разговоров. Он исцелил припадок головной боли, от которой нет средств, нет спасенья.

— Расскажи, как это было.

— Я видела лицо Тео, — прошептала Магда. — На нем отразилось страдание… и голова заболела так сильно, что мне показалось — я умираю. А Ян забрал ее… руками. Святой отец! Он воистину чудотворец! И сердце подсказывает мне, что он может помочь мне вспомнить забытое.

Уриэль с укором покачал головой.

— Ты снова идешь против Божьей воли. Движимая слабостью и гордыней, ты восстаешь против Создателя, Магда. Ты понимаешь, чей путь хочешь избрать? Кому собираешься служить.

— Нет. Нет. Мигрень измотала меня, а Ян облегчил припадок.

— Ты совершила ужасающий проступок, Магда. В наказание Господь отнял у тебя дар. И в великой милости своей послал тебе недуг, чтобы страданиями ты искупила свою вину.

— А память? Зачем он отнял память?

— Чтобы укрепить веру. Твое беспамятство — благодать. И боль твоя — благодать. Она путь к искуплению. Но дьявол сторожит тебя и посылает тебе соблазн — чудесные руки лекаря. Ты понимаешь, что должна делать?

— Избегать… соблазна.

— У тебя свобода воли, моя возлюбленная дочь. Ты вольна выбирать.

— Лучше бы ему не появляться здесь!

— Ян нужен мне… нужен всему городу. Но его обуревают сомнения. Неверный шаг — и он соскользнет с праведного пути. Душа его будет погублена, и это будет твоя вина, Магда. Еще одна гибель тяжким грузом ляжет на твои печи. Ты понимаешь меня?

— Да, отец.

Уриэль осенил ее крестом, она коснулась губами протянутой ей руки.

— Иди с миром. Господь простит тебя.

Глава 21. Иди и сделай то, что должен!

Открыв глаза на рассвете, Ян с удивлением обнаружил под головой раскрытую книгу, а самого себя сидящим за столом. Ян ван Арден, мастер уверток и непослушания, сделал ровно так, как повелел Уриэль — безропотным барашком потрусил домой. Обуянный намерением выполнить обещание, данное аббату, он решил для начала расшифровать загадочную книгу. Он сел за стол, раскрыл ее и… и не услышал колокола, и ни одна собака его не разбудила, и тело ломит так, будто его телега переехала.

Не без труда вспомнив о своих новых обязанностях, Ян помчался в больницу, где был встречен тяжелой вонью тюфяков, немытых ног, боли и жара. Больных прибавилось. Одни лежали без сознания, другие метались в бреду, некоторые были привязаны к кроватям.

Ян поймал за плечо проходящий мимо черный балахон. Монахиня дернула плечом, возмущенно обернулась, и Ян узнал острый подбородок сестры Греты.

— Ты? Опять головой ударился?

— Спокойно, сестрица. Я больше не недужный. Я назначен к вам лекарем. Не верите — спросите отца Уриэля.

Сестра Грета вытаращила глаза, но и только — упоминание имени аббата действовало как заклинание. Пока монахиня не опомнилась, Ян поспешил утвердиться в своих новых правах.

— Чем вы здесь дышите? — вопросил он сурово. — Смердит как в преисподней!

Но сестру Грету оказалось не так-то легко поставить на место, видно, она и не такое слышала.

— Вы думали, больные пахнут фиалками? — процедила она, вскинув бровь.

— Открывайте окна, выставляйте рамы вон! — скомандовал Ян проходящему мимо послушнику. Тот недоуменно обернулся на сестру Грету, она пожала плечом.

— Делайте, раз лекарь говорит.

— Зачем привязали беднягу? Отчего у него лоб разбит? — Ян кивнул в сторону больного, лежащего на ближней койке. На лице его засохла кровь, руки были примотаны к кровати. Он едва слышно стонал.

— Дьявол избрал его своим орудием, чтобы осквернить святыни, — отчеканила сестра Грета.

— С чего вы взяли?

— Он бился головой о двери храма, силясь ворваться.

Больной пытался высвободить руки, но сил у него не осталось, все, что он мог — слабо шевелить сизыми пальцами.

— Зачем так затянули веревки? Смотрите — пальцы посинели!

— Они были синими с самого начала, — невозмутимо отвечала сестра Грета.

— Развяжите, — велел Ян. Сестра Грета не шевельнулась. — Вы не слышите меня, сестра?

— Умерьте ваш пыл, господин лекарь, — послышался за спиной бесцветный голос. — Это не ваши больные.

Брат Гуго. Минуту назад им и не пахло.

— Уж не ваши ли? — бросил Ян через плечо.

— Именно так, — ответствовал Гуго и сделал знак сопровождающим его братьям. Только сейчас Ян обратил внимание, что они держат в руках свертки ткани. Человека с разбитым лбом освободили от пут. Он заметался было, закричал, но его живо спеленали, замотав при этом нижнюю часть лица, так что бедняга едва мог дышать. Движения монахов были быстры и точны, очевидно, они делали это не в первый раз.

Ян бросился на подмогу пациенту, но был оттеснен в сторону.

— Не вмешивайтесь, господин лекарь, — подал голос инфирмарий, маячивший за спинами братьев. — Это не ваши больные.

В глазах толстяка читалось плохо прикрытое участие.

— Не суйтесь лучше, не то и вас так же… — услышал Ян свистящий шепот с соседней кровати, а взгляд брата Гуго подтвердил сказанное.

Ян беспомощно проводил глазами спеленатого бедолагу. Он дергался всем телом, пытаясь отвоевать свободу, но выходило у него не лучше, чем у гусеницы в птичьем клюве.

— «На руках понесут тебя, и не преткнешься о камень ногою твоею», — прохрипел больной возле него.

— Куда вы его тащите? — крикнул Ян уходящим монахам.

— Врачуйте лихорадку и понос, господин лекарь, и не лезьте не в свое дело, — процедил брат Гуго и последовал за братьями. Ян беспомощно проводил взглядом процессию.

— Господин лекарь, вы, может, проснетесь?

Рука сестра Греты дернула его за плечо. Прямо перед Яном четверка монахов держала носилки, на них стонал человек. Ян коснулся лба больного, ощутил сильный жар, а больной взвыл, словно ему ко лбу приложили раскаленную кочергу, и забился с такой силой, что один из братьев от неожиданности выпустил носилки. Больной соскользнул на пол, тело его выгнулось дугой, потом обмякло, а руки и ноги задергались, словно в жутком танце.

— Держите! — крикнул Ян монахам, подхватывая голову больного, чтобы он не расколотил ее об пол.

— Господин лекарь, этого куда? — крикнула сестра Грета. У входа стояла еще одна четверка с больным на носилках. Ян вздрогнул при виде зловещей ухмылки, перекосившей пылающее лицо больного, но в следующую минуту догадался, что оно сведено судорогой.

— «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень…»

— На кровать! Вяжите! — скомандовала сестра Грета спешащим на помощь послушникам. Те, не говоря ни слова подхватили беднягу под руки и поволокли к свободной кровати. Ян более не протестовал.

— Не стойте столбом, господин лекарь! — прикрикнула на него сестра Грета. Ян взял руку больного. Холодная. Господи, что делать?

— Тео… чем он лечил? — мямлил Ян.

— Лекарством! А вы чем лечить прикажете?

— Я не… Каким… лекарством?

— Тео знал каким. А нас Господь не вразумил, — подал голос инфирмарий.

— Ну так дайте им лекарство!

— Мы бы с радостью, господин лекарь, да нет его! Все вышло.

Ян обвел беспомощным взглядом стонущих, связанных, умирающих. Прямо сейчас он должен что-то делать, а голова его пуста и колени подгибаются со страху. Пусть придет кто-то взрослый, умный, сделает все, что надо, а его выставит вон. Он самозванец, ему не место в лазарете! Он с тоской взглянул на дверь лазарета, туда, где выход, а там вновь маячит черная четверка. К нему несут очередного буйного.

— С этим что делать, господин лекарь?

— Вяжите… — едва слышно ответил Ян.

Человека, вопящего от ужаса, прижали к койке, принялись привязывать руки и ноги. Ян отвернулся. Он с тоской озирался по сторонам, в мучительной надежде увидеть Хильду, она сейчас нужна, как никогда! Но ее не было, и кошмар творился везде, куда бы он ни кинул взгляд. Больные метались, бормотали, рвали на себе одежду, кричали, стонали, призывали святого Антония. Жар, бред, невыносимая вонь.

Его трясло, он с трудом дышал, ноги и руки дрожали, левую кисть начало сводить судорогой, он схватил ее правой. Он надышался миазмами и подхватил заразу! Его часы сочтены. Бежать отсюда! В Эдель, к дядюшке! Только настоящий лекарь спасет его! Он будет слушаться дядю беспрекословно, будет стряпать, убирать, выносить помои, только бы не видеть больше людей, не слышать, не чувствовать.

— «Если я пойду и долиною смертной тени, то не убоюсь зла, потому что ты со мной», — простонал больной и схватил Яна за край одежды. Ян в ужасе вырвал ткань из скрюченных пальцев.

«Не того ты выбрал! Со мной нельзя идти в долину смерти, я там бесполезен, так же, как и здесь.» Он отвернулся, прячась от молящих глаз. Боже милосердный! На соседней кровати лежит его мать. Рядом отец. Они умирают.

«Этого не может быть! Вы умерли от чумы, вам не страшен огонь святого Антония!»

По проходу между кроватями к нему движется монахиня, не касаясь пола, ближе, ближе... Матушка, спаси меня! Я заразился, я болен, я одержим! Отца Уриэля сюда, он поможет! Позовите отца Уриэля! Вот он, входит в лазарет. Отец Уриэль!

Отец… Его отец в своем дорожном плаще, на плече кожаная сумка с серебряными пряжками. Каждый раз, возвращаясь из поездки, он доставал из нее игрушку для сына. Ян бросился навстречу.

Кто поставил у него на пути медный кувшин? Он опрокинул его и разлил воду.

Отец раскрыл дорожную сумку, и сверкающая пила ощерилась на него мелкими, острыми зубьями.

— Вот тебе игрушка, мой мальчик.

Отшатнувшись в ужасе, Ян встряхнул за плечо стонущего рядом больного.

— Брат, очнись, помоги, помолись за меня!

Больной с трудом поворачивает голову. Господи Иисусе, это Хильда!

— За тебя молиться, только Господа от дел отрывать. Ты ж ни черта сделать не можешь!

Ян, едва не плача, оборачивается к монахине.

— Матушка…

— Не слушай ее, сынок, — говорит она. — Ты все отлично можешь.

— Она права, мама! Я мал и бессилен.

— Ты вырос, сынок, твои руки окрепли. Иди и сделай то, что должен!

Ян открыл глаза. Поднялся с пола. Прошел туда, где суетились сестры возле больного. Там уже цирюльник готовил набор для кровопускания.

— Стойте.

Цирюльник, уже занеся нож над рукой больного, раздраженно обернулся.

— В чем дело? Ты кто такой? А-а-а, припоминаю. Ты и прежде мешал мне работать.

— Ваша работа — бороды брить. Что вы собираетесь выпускать? Рука белая, как известь, и холодная.

— Дурная кровь скопилась выше, закупорила сосуд, оттого рука побелела.

— Отойдите.

Все расступились. Лоб у больного горячий, руки ледяные. У Шарлотты было то же самое. Белая, безжизненная рука стала чернеть на глазах у Яна.

Он скосил глаза на стоящих рядом — похоже, никто, кроме него этого не видит. Снова начинается напасть! Он тряс головой, тер глаза, но видение не исчезло, а стало ярче. И тогда он, повинуясь внезапному наитию, перестал бороться с видением. Если ему показывают, он будет смотреть. Он видит, как уходит жизнь, как сжимаются сосуды, как стихает пульсация под его пальцами, как останавливается и темнеет кровь.

А ну-ка, если вот так… Ян нажал на руку, еще раз и еще. Неужели помогает? Да, ему не мерещится, кровь снова движется, сначала лениво, потом живее…

— Смотрите-ка, порозовела! — радостно объявил инфирмарий.

— Грелок сюда, угля, кипятка! Растирайте им руки и ноги! — скомандовал Ян.

Цирюльник топтался рядом, все еще сжимая в руке скальпель.

— Не вздумай пускать кровь. Убирай свои железяки и помогай растирать!

— Я? — удивился цирюльник.

— Не видишь — рук не хватает. Сестра Грета! Позаботьтесь, чтобы воды было вдоволь. Размешивайте уголь и давайте им пить как можно больше. Это все, что мы можем сделать.

— Святой Антоний! Святой Пантелеймон! Не дайте умереть! — услышал Ян, едва успел разогнуть спину.

Прямо на него надвигалась очередная черная четверка со стонущим больным на руках. Угрожающий запах, тяжелый, гнилостный, с нотками ладана, запах смерти плыл впереди носилок.

Одного взгляда на почерневшую ногу хватило Яну, чтобы понять — плохи его дела, а больного и того хуже. Он никогда не видел гангрены, но вмиг понял — это она.

Монахи сложили больного на свободную кровать и ушли. А ему куда деваться?

— Господин лекарь, говорят, вы мертвых поднимаете… — стонет больной, совсем еще молодой парень, — а я живой! У меня свадьба скоро!

«Не будет у тебя свадьбы, тебе и до завтра не дожить», — с горечью подумал Ян, чувствуя, как тяжелеет его собственная нога, как холод поднимается по ней, обращая в камень.

Больной вдруг застонал громче, закатил глаза и обмяк.

— Наложите руки, доктор! — взмолилась сестра Грета. — У вас вон как хорошо выходит!

Ян лишь покачал головой.

Поздно. Нога мертва. Можно только…

Он отыскал глазами цирюльника, но тот в ужасе замахал на него руками.

— И не проси! Не смогу.

— А Тео смог бы?

— Он такое делал, — отозвалась сестра Грета, живо смекнув, о чем они толкуют.

Она встала столбом в ожидании решения лекаря, а лекарю самое время проснуться в своей постели или, на худой конец, провалиться сквозь землю.

— Ножи и пилы он у меня держал, — сообщил инфирмарий на ухо Яну.

— Да идите вы! — обозлился Ян. — Я не умею! Зовите Уриэля. Пусть причастит и… и… у меня дома на столе книга лежит. На ней написано «Анатомия». Велите принести.

Сестру Грету как ветром сдуло, а инфирмарий сделал знак послушникам с носилками.

Трясясь от страха, Ян вошел вслед за ними в каморку по соседству с лазаретом. Посреди каморки стоял стол с отверстием, под ним медный таз. Рядом треножник с жаровней. Стол придвинули к стене, водрузили на него больного, оперев спиной о стену. Вошла сестра Грета с книгой в одной руке и бутылью масла в другой. Инфирмарий внес железную раму с ремнями, два кривых ножа и пилу с хищными зубами, точь-в-точь такую, какая привиделась Яну в руках у отца.

Холодея от ужаса, Ян смотрел, как ногу больного положили на раму, слушал, как скрипит кожа широких ремней, как звякнули пряжки. Ему казалось — это его привязали, пристегнули, обездвижили.

Инфирмарий между тем распалил в жаровне огонь, перелил масло в железную банку, прицепил к треноге.

— Это зачем? — осторожно спросил Ян.

— А как кровь собираешься останавливать?

«Мог бы сам догадаться! — с досадой подумал Ян. — Горячее масло закроет сосуды». Он видел однажды, как у дяди на руках умер человек, рассадивший ногу топором. Кровь била из раны так, что перевязать ее не успели.

Эти манипуляции прервали беспамятство больного. Он обвел дикими глазами каморку, собственную черную ногу, пристегнутую к раме, вскрикнул, задергался, порываясь спрыгнуть со стола. Послушники мигом подхватили его под руки, прижали к стене, вопросительно глядя на лекаря. Больной орал и бился так, что стол угрожающе шатался и трещал.

— Так не получится… — растерянно забормотал Ян. — Тео… что он делал?

— Он усыплял больных с помощью особой губки, — ответила сестра Грета, морщась от криков больного. Она успела вернуться с “Анатомией” подмышкой, — Нужно приготовить отвар ядовитого плюща, пропитать губку и положить больному на лицо. Но я не знаю точного рецепта. Может быть, сестра Бернарда…

— Некогда отвар готовить, — буркнул инфирмарий.

— Можно выпустить побольше крови, и больной потеряет сознание. — подал голос цирюльник, скромно стоящий в уголке.

— Тогда и резать не понадобится! — злобно бросил Ян в его сторону.

— Привязать его покрепче и унимать боль с помощью молитвы. — пожала плечами сестра Грета.

— Как же! — откликнулся инфирмарий. — Гуго, помнится, один раз так сделал. Больной, правда, умер…

— Пустите, не хочу! — вопил больной.

— Я не смогу… так не смогу… — твердил Ян.

Инфирмарий крякнул, взял из рук сестры Греты «Анатомию» подошел к больному и что есть силы огрел его по лбу. Больной поник в руках послушников. Инфирмарий протянул Яну книгу.

— Работай, сынок.

— Сестра Грета, вымойте больному ногу, — проговорил Ян, восхищенно глядя на инфирмария.

— Зачем?

— Дышать нечем.

— Очень уж вы нежный, господин лекарь, — процедила сестра Грета.

Ян хотел было разозлиться, но, ощутив вдруг прилив веселой смелости, игриво подмигнул своей помощнице.

— Не вы одна так думаете, сестра.

Монахиня побагровела, и, не говоря более ни слова, обтерла ногу больного тряпкой, смоченой водой с уксусом.

Ян велел принести бинтов для перевязки, разложил перед собой на столе инструменты — небольшой острый нож для надреза, нож побольше для рассечения мышц и мелкозубую пилу. Куском угля провел линию на ноге. Перетянул ногу жгутом выше черной линии.

— Масло готово?

— Кипит, — отозвался инфирмарий.

— Вы будете прижигать рану.

— Да я…

— Сестра Грета!

— Я здесь.

— Приготовьте лоскут. Если хлынет кровь, зажмете.

— Слушаю, господин лекарь.

— Начинаем.

***

Когда он, спотыкаясь от усталости, вышел из лазарета, было уже темно.

— Господин лекарь, вы куда? Сбежать вздумали?

— Я… спать.

— Ни-ни-ни! Сестра Грета вам за ужином послала. А у меня припасено кое-что для бодрости духа.

Ян хотел было возразить, но инфирмарий и слушать не стал, а чуть не силой потащил его по лестнице к себе в каморку. Там на столе стояло блюдо, накрытое полотенцем, под которым обнаружился свежий пирог, шматок жареного мяса и мисочка с вареным горохом.

Ян был уверен, что и кусочка не сможет проглотить, однако в два счета, почти не жуя, как голодная собака, расправился с едой.

Инфирмарий тем временем нацедил в стаканчик жидкости подозрительного цвета.

— Это что? Пахнет странно.

— Микстура. По секретному рецепту, в честь доброго почина.

Ян решительно отказался. После стаканчика микстуры он здесь и уснет.

Инфирмарий на стал упрашивать, сам опрокинул стакан, утер губы и хихикнул.

— Как ты сестру Грету уел! Она, небось, аж молодость вспомнила!

И от души захохотал, тряся пузом. Так заразительно, что Ян улыбнулся, припоминая.

— И поделом, а то возомнила о себе! Ты хоть и молодой, а в обиду себя не дашь.

Он приглашающе взмахнул бутылкой, но Ян решительно мотнул головой.

— Как знаешь.

Инфирмарий вновь наполнил свой стакан.

— Я тебе так скажу, сынок. Тебя хоть и считают… как бы сказать… двинутым чуток… но слушаться будут. А если больной выживет, никто тебе слова поперек не скажет. Твое здоровье, лекарь.

Наливка отправилась в уготованное ей место.

— Точно не хочешь?

— Точно.

— Ну ладно, я один.

Инфирмарий опрокинул еще один стакан и хлопнул Яна по плечу.

— Ловко ты ногу оттяпал. Раз — и готово! Мне показалось на минуточку, что Тео вернулся. Цирюльники ведь — ты, небось, заметил, — невежды косорукие. Только и умеют, что кровь пускать, кости пилят, что дрова! А лекарь хирургией рук марать не станет. Только Тео… А он отнимал конечности так, что пациенты выживали. Он и меня спас, ты ведь знаешь?

— Не слышал об этом.

Инфирмарий налил, выпил, сделал паузу, подогревая любопытство.

— Кишечная хворь меня скрутила, — произнес он значительно. — Я хоть в лекарском деле мало что понимаю, а знаю, что воспаление кишок — это верная смерть. А Тео говорит: давай попробуем отрезать больную кишку. Я согласился — все одно, мне крышка.

— Вырезал кишку?

— Ну. Дал мне чего-то выпить, я заснул мертвым сном, просыпаюсь, живой, брюхо зашито, как мешок с покойником. Думал, помру, так болело. А Тео мне давал какое-то снадобье, чтоб я больше спал. Видишь — ничего, живой. За Тео, за его умение!

Инфирмарий залихватски выпил очередной стакан микстуры.

— Но знаешь что? Он людей не жалел. Уж на что я старый, равнодушный хрыч, а и то порой жалко становится больного. Ну, понятно, одергиваю себя. А ему и одергивать не надо было. Ему — что человек, что навоз на подошве. Я это ясно увидел, когда он мне кишку вырезать предлагал. Ему было интересно — выживу или нет. Сумеет ли он Божью волю пересилить.

— А что за лекарство он придумал? — припомнил Ян. — От огня святого Антония.

Инфирмарий не донес до рта стакан, поставил на стол, зачем-то оглянулся по сторонам и сказал, понизив голос:

— Я тебе так скажу: что с лекарством, что без лекарства… один конец. Одни поправляются, а другие… отправляются. Сам знаешь куда.

Он отправил еще одну порцию наливки к последнему приюту.

— То есть как это — один конец? — насторожился Ян. — Вы же говорили, что лечили больных снадобьем Тео.

— Говорил. А вот что поправлялись от него — не говорил.

Инфирмарий повторил манипуляцию с бутылкой и стаканом.

— Честно тебе скажу — я в медицине этой вашей не больше цирюльника понимаю, хоть и служу инфирмарием. Я это говорил уже… Неважно. А смекалкой меня Господь не обделил. И за Тео я посматривал. Хоть я ему жизнью обязан, но больно уж он... на чернокнижника похож.

Он наполнил свой стакан, уже не приглашая Яна. А тот затаил дыхание.

— Посматривал я, значит, за ним, — повторил инфирмарий, утерев губы и пристукнув стаканом об стол.

— Уверен, от вас ничто не скроется.

— В точку. И Тео я вывел на чистую воду. Всю его чернокнижную натуру. Знаешь, что я заметил? Тео сам не знал, как его лекарство действует. Новый флакон принесет, скажет сестрам, по сколько капать. То по пяти капель, то по десяти. Через пару дней приходит, осматривает больных. То нахмурится, лоб чешет, бормочет что-то себе под нос на этом своем… А то, смотрю, обрадуется. А сестра Бернарда все пишет за ним в тетрадку.

— Сестра Бернарда?

— Ну. Ходила за ним, как хвост за собакой. Он без нее ложку до рта не мог донести. Так о чем я? Да! Однажды он вовсе отменил лекарство. И вот тут-то…

Инфирмарий опрокинул очередной стакан, и Ян подумал, что хватит бы уже ему, уж слишком масленые стали у него глаза, и нос покраснел, как вишня. Но останавливать инфирмария он не стал — бог знает, что за рецепт у микстуры, но язык она развязывает не хуже святой инквизиции.

— Репетиция эст матер студиорум. — назидательно произнес инфирмарий, подняв палец.

— И что дальше? — осторожно спросил Ян.

— Что?

— Он запретил добавлять лекарство и вот тут-то…

— Да… Тут-то я и заметил, что…

Колокол оборвал его на полуслове.

— Повечерие! — спохватился инфирмарий, суетливо затыкая бутылку и нетвердыми шагами устремляясь в направлении шкафика, — а я еле на ногах стою. Устал что-то сегодня… и ты устал. На службу-то пойдешь? Да тебе не обязательно. Иди-ка ты спать, сынок.

***

Ян попытался добиться окончания истории, но микстура бесповоротно заплела инфирмарию язык и помутила мысли. Забыв о повечерии, он захрапел, уронив голову на стол. Но это было к лучшему — не хватало еще, чтобы он свалился с ног посреди богослужения. Ян прикрыл утомленного коллегу одеялом, потушил свечи и побрел домой.

Он не услышала самого главного, и теперь его терзала досада. Едва ли инфирмарий возьмется с ним откровенничать без участия своей микстуры.

Ян чувствовал себя так, словно и сам наглотался этого зелья — голова отяжелела, глаза слипались, пару раз он споткнулся на ровном месте. Спать, спать…

Он скорее почувствовал ее рядом, чем уловил шорох шагов. Она шла со стороны Этельбертовой башни. Увидев его, остановилась, словно бы в растерянности, обернулась на башню. Ян, забыв про сон, двинулся ей навстречу.

Может быть оттого, что он смертельно устал, у него не осталось сил на смущение. Он не стыдился сейчас ни своей молодости, ни глупости, ни любви.

А Магда, словно почувствовав это, смотрела на него без обычной снисходительной усмешки. И, кажется, его взгляд немного смутил ее. Она отступила немного в сторону, как бы намереваясь разминуться с Яном, но не сделала этого, а остановилась на краю дорожки. Лицо ее скрылось в тени развесистой кроны, но Ян чувствовал ее изменившийся взгляд. И вообще что-то изменилось. В ней или в нем? Он слишком устал, чтобы размышлять об этом.

— Господин ван Арден… — произнесла она с оттенком вопроса. После слов, сказанных таким тоном, должно последовать: «Какого дьявола вы на меня уставились, перегородив дорогу?» А Ян откровенно любовался ею, потому что после всего, что он видел сегодня, его глазам просто необходимо видеть красоту.

— И не лень вам, Магда? Господин… да еще ван Арден. Мое имя гораздо короче.

— Оно слишком коротко, — сухо ответила Магда, отступая глубже в тень.

— Боитесь, подойду ближе, чем вы позволите? Не бойтесь. Зовите как вам нравится. Это ничего не изменит.

— Вы изменились… господин ван Арден.

— Устал сегодня. Отпилил человеку ногу. Первый раз в жизни — представляете?

Она сделала небольшое движение, будто намереваясь ответить, но промолчала. Порыв ветра сорвал капюшон с ее головы, всколыхнул волосы.

— «Одежда ее неотличима от ночи, волосы ее поднимают ветер, взгляд ее — ядовитый шип в сердце», — произнес Ян. Магда вздрогнула.

— Что вы сказали? — быстро спросила она, возвращая капюшон на место.

— Слова из песни. О прекрасной, беспощадной деве.

— Не знаю такой.

— Разумеется. Откуда вам знать. Вы слушали хоралы вместо колыбельных. А музыкант, который пел эту балладу — он знал. Его глаза смотрели так печально, словно он сам встречал эту деву.

— Что за дева? — с плохо скрытым интересом спросила Магда.

— Прекрасная дева. Похожа на вас. Появляется на пути рыцаря, очаровывает его, заманивает в пещеру и…

— Господин ван Арден!

— При чем здесь я? Так поется в песне. А потом он просыпается, а ее нет, и он бродит с безумными глазами и ищет ее повсюду.

— Зачем сочинять песни о жестокой женщине?

— Не судите ее сурово. Я думаю, она проклята и обречена вечно губить людей. Я мечтал встретить ее, снять заклятье и…

— И что же? Встретили?

— Да. И понял, как был глуп и самонадеян.

— Она заманила вас в пещеру?

— В монастырь.

— Мне пора идти.

— Магда, постойте! Послушайте!

— Доброй ночи, господин ван Арден.

— Вы попрощались, будто прокляли. Вчера вы были совсем другая. Мне показалось…

— Вам показалось. У меня болела голова. Забудьте. А лучше всего…

Голос ее дрогнул, а взгляд потеплел. Она сошла с дорожки, Ян сделал неосознанное движение к ней, и вот она совсем близко, положила руки ему на плечи и шепнула:

— Уходите, вам опасно здесь!

И, не дав ему опомниться, вновь оказалась на дорожке.

— Подождите, объясните! Почему?

— Я не знаю. Я чувствую что-то…

— Вот вы заладили! — разозлился Ян. — Что вы все мне талдычите? То один, то другой, то Лотта, то эта, чокнутая, как ее… Труди!

— Что ты сказал?

— Что все гонят меня отсюда, как зачумленного!

— Нет. Последнее.

— Последнее? Вроде про Труди.

— Где ты слышал это имя?

— Я видел ее. Пару раз.

— Где?

— В городе… потом на кладбище, — припомнил Ян. — Что с вами, вам плохо?

Магда смотрела на него пустыми глазами, словно перед обмороком.

Со стороны приюта послышался тихий шорох камешков, забелело платье в темноте.

— Ида?

— Ян! — Ида бросилась было к нему, но, заметив Магду, запнулась, чуть поклонилась. — Канторесса…

— Что ты здесь делаешь, Ида? — с усилием произнесла Магда. — Ты должна быть в постели!

— Я… — Ида явно хотела что-то сказать, но присутствие канторессы ее смущало.

— Да говори же! Случилось что-нибудь? — заволновалась Магда.

— Нет, ничего. Я только…

— Тебя никто не накажет, — сказал Ян.

— Говорят, очень много больных… — запинаясь, отвечала Ида. — Я хотела узнать, здоров ли ты.

— Я здоров, сестрица, не беспокойся!

— Почему тогда не приходишь?

— Я нужен больным. Их действительно слишком много.

— А когда они поправятся, мы увидимся?

— Ну конечно, и не раз.

— Обещай!

— Ида, пора возвращаться, — сказала Магда. — Не дай бог, сестра Бернарда тебя хватится.

— Да-да, лучше поспешить! — подхватил Ян.

— Ты обещаешь?

— Я еще надоем тебе. Но сейчас я нужен больным.

— Идем, — Магда обняла Иду за плечи и повела в сторону приюта.

— Если встретим сестру Бернарду, скажем, что ты помогала мне переписывать ноты. — говорила она на ходу. — Благодари Бога, что я не монахиня!

— Благодарю. — тихо сказал Ян, провожая их взглядом.

Глава 22. Двадцать Теофиловых капель

Труднее всего оказалось привыкнуть к звону колокола. Поначалу Ян тяготился им, мучительно ждал, что вот сейчас, вот сейчас… Порой колокол заставал его врасплох, когда он заносил скальпель над чьим-то телом, заставлял вздрагивать и чертыхаться, чувствуя молчаливое осуждение сестры Греты. Порой будил ранним утром, когда драгоценный, почти недоступный сон тягуч и вязок, как мед на морозе. Но мало-помалу он привык к колоколу и научился слышать в его голосе нечто приятное и умиротворяющее. Иногда он обрывал неприятный разговор, иногда дарил минуту молчания, чтобы найти ответ на каверзный вопрос. Колокол отмерял время и уверял, что все идет своим чередом.

К остальному Ян приспособился легко. Он привык перехватывать кусок на бегу, спать пару часов на жесткой лавке прямо в лазарете, забывать о естественных человеческих потребностях. Он привык к язвам и струпьям, звон в ушах при виде крови не донимал его более, и голова его не кружилась, когда он снимал повязки.

Но смириться с вонью и грязью в лазарете было выше его сил, и он объявил отцу Уриэлю, что не сможет исполнять свои обязанности, если в лечебнице не наведут чистоты. Получив благословение аббата и полную свободу, он взялся за дело всерьез.

Для начала загнал на крышу нескольких братьев, чтобы заменить солому под черепицей — старая гнила, кишела мышами и насекомыми. Убедившись, что пауки и мокрицы больше не сыпятся на головы больным, он затребовал у келаря весь щелок, что хранился в кладовых, и велел перемыть, перечистить и перетряхнуть все, что можно — простыни, одеяла, старые тряпки для перевязки ран. Травяные тюфяки набили свежей соломой вперемешку с полынью, чтобы отпугнуть клопов и блох. Вода кипела круглые сутки в огромных котлах на кухне и в прачечной.

Больные фыркали украдкой, насмешливо косясь на юного лекаря, инфирмарий недоверчиво качал головой, а за спиной Ян то и дело слышал шепоток сестер, что, мол, нового лекаря с факелами обыскались в тайном крыле, иначе с чего бы он велел бы драить и скрести лазарет, выставлять рамы со стеклами и обтирать больных смесью воды и уксуса. Прежде такого и в помине не было.

А вот сестра Грета, хоть и продолжала прикидываться змеей, но оказалась не такой уж ядовитой. С того дня, как он совершил свою первую операцию, в ее ледяном взгляде Ян замечал нечто похожее на уважение. Вдобавок она вменила себе в обязанность следить, чтобы лекарь не забывал есть хотя бы раз в день. Она исправно носила ему обеды и ужины прямо в лазарет, чтобы он не тратил драгоценное время на хождения в трапезную.

Прошла уже неделя после злополучной мессы, а больные все прибывали, и чем позже приносили несчастного, тем тяжелее было его состояние. Половину больных забирали в тайное крыло, а те, кому посчастливилось избежать этой участи, поступали на попечение Яна. Он делал, что мог — грелки, растирания, вода с толченым углем. Молитва.

Иные счастливцы, провалявшись несколько дней в жару и бреду, чудесным образом поправлялись. И в то время, как они возносили хвалы чудотворным рукам лекаря, сам лекарь готов был биться об заклад, что в их исцелении не было его заслуги. И втайне подозревал, что молитвы, хлеб и вино, освященные отцом Уриэлем здесь ни при чем.

Ян видел, как слабеют судороги, как отступает лихорадка, как заживают струпья. И так же бессильно наблюдал, как чернеют и иссыхают конечности у менее удачливых. Он не мог этому помешать. Каждый день он приговаривал чей-то палец, кисть или стопу и не мог уразуметь, почему одни выздоравливают, а другие лишаются конечностей или умирают.

Ему не давали покоя слова инфирмария о том, что лекарство Тео никак не влияло на выздоровление. Он сделал несколько попыток вновь вызвать инфирмария на разговор, прерванный колоколом, но толстяк отводил глаза, избегал оставаться с ним наедине и, очевидно, сожалел о своей откровенности.

Ян расспрашивал больных об их кошмарах в надежде найти что-то общее для всех. Больные охотно делились своими переживаниями, но каждый рассказывал свое.

— Ой, господин лекарь! — причитала больная, протягивая ему скрюченную руку с посиневшими ногтями. — Мохнатое страшилище ночью село мне на руку!

— Тебе это во сне привиделось?

— Не во сне, господин лекарь, а взаправду! Из его пасти несло, как из свинарника, разве может такое присниться? Смотрите сами, раздавил мне руку, не шевелится теперь.

Ян смотрел в круглые от страха глаза молодой женщины и видел — она не лжет. Она верит, что все так и было. А ее пальцы у него на глазах наливались грозной синевой, она сгущалась до черноты и неумолимо ползла вверх по белой руке. Ян стряхивал с себя наваждение и видел перед собой синюшные кончики пальцев, еще живые, но уже холодные. Все, что он мог сделать — отнять пальцы сейчас, чтобы не потерять руку через несколько дней.

Он видел, для кого не наступит завтрашний день, он видел больше, чем хотел бы, и постоянно чувствовал вину за свое бессилие. Сонная настойка для облегчения последних часов — вот все, что он мог сделать.

Аббат являлся в лечебницу каждый день, чтобы причастить и исповедать тех, кто не имел сил прийти в храм. Он обращался к больным с проповедями, напоминал, что Господь в великой любви своей послал им недуг, а лучшее лечение — Святое Писание, крепкая вера, посты и молитвы. Ну и конечно же, преданность духовному наставнику. И больные вытирали глаза, благословляя священный огонь, пожирающий их тела.

Уриэль переменился за эти дни. Распрямилась его спина, смягчились резкие морщины. В день знакомства Ян решил, что Уриэль ровесник дяди, а теперь он казался ему немногим старше его самого.

Брат Гуго в его присутствии становился безмолвен и безлик, как церковная свечка, в остальное время реял стервятником, высматривал среди больных тех, кто подавал признаки одержимости. А таких было немало — почти каждого больного терзали кошмары. Кому-то мерещились демоны, кто-то вдруг воображал себя птицей и норовил сигануть в окно, кто-то зажимал нос, мучимый адским зловонием, кто-то стряхивал с себя змей. Если больного удавалось уберечь от зоркого глаза брата Гуго, у больного появлялась надежда через несколько дней прийти в себя и убраться из больницы подобру-поздорову. Если же нет — то являлись черные братья с отрезами полотна, бедолагу пеленали, уносили, и его дальнейшая судьба терялась во мраке.

Ян велел приготовить как можно больше сонной настойки. Обычно ею пропитывали губки, привязывали к лицу больного и можно было начинать операцию, не прибегая к суровому способу инфирмария. Но Ян приноровился использовать сонное зелье для спасения от тайного крыла. Больного погружали в сон, подбавляя настой по мере надобности. Через несколько дней он просыпался с просветлевшим рассудком или засыпал сном вечным.

И если круговорот событий позволял отвлечься от мыслей о Вольфе, о Франике, о Хенрике, то не думать о Магде было невозможно. Он вспоминал их последнюю встречу и чувствовал, что Магда совсем не так сурова и холодна, как хочет показать, она притворяется.

Но в чем причина? Она не давала монашеских обетов. Он чувствует, что не безразличен ей. Почему она отталкивает его? Нужно увидеться с ней и поговорить. У него в кармане лежала ее шпилька — отличный предлог, чтобы перекинуться хотя бы парой слов. Но Магда не оставляла ему ни единой возможности. После того, как он едва не поцеловал ее, она словно сговорилась с инфирмарием — так же уклонялась от разговоров, избегала встреч.

Стоило Яну завидеть ее издалека, как она забирала в сторону и обходила его, не оставляя возможности даже отвесить поклон, а не то что заговорить. Ян злился, давал себе слово выкинуть Магду из головы, но, улучив момент, нащупывал в кармане серебряную шпильку и сердце захлебывалось радостью.

Он ежедневно являлся в музыкальный класс проверять глотки хористов. Магда не могла препятствовать осмотру — огонь святого Антония это вам не белены объесться. Но всякий раз она обдавала его через плечо взглядом, от которого холодело под ложечкой.

Ян начал посещать мессы, чего раньше за ним не водилось. Это все благотворное влияние святого места — сурово внушал он себе, отлично понимая, что только в храме он может безнаказанно пялиться на предмет своего обожания. Стараясь не замечать суровых взоров деревянных ангелов, их предостерегающе воздетых перстов, он бросал воровские взгляды на хоры, где вспыхивали волосы канторессы, облитые кровью витражного сердца в терновом венце.

В то время, как отец Уриэль, бдительный и заботливый пастырь, толковал о Божьем благословении недугом и призывал своих овец к стойкости и смирению в болезни и в испытаниях, Ян думал, что тоже болен, только хворь его иного рода. Неуязвимый для огня святого Антония, он был одержим этой недосягаемой женщиной, опален искрами ее желтых глаз, пронзен насквозь ее серебряной шпилькой. Ян был уверен, что его одержимость — тоже Божье благословение, и не желал исцеления.

***

Лотта Фрок уверенно шла на поправку, Ян больше не тревожилсяо ней. Но бургомистр каждый день зазывал его к себе. Сегодня он из него последние силы вытянул бесконечными вопросами и цепким, сосущим взглядом. Ян был приглашен поужинать, но уверил бургомистра, что сыт и поспешил убраться.

И вот теперь, стоя посреди города, он испытал такой зверский приступ голода, что у него потемнело в глазах. Он не удивился — всякий раз покидая монастырь, он чувствовал голод, какого и в лесу не помнил, и крутил головой в поисках веток, свешенных через чей-нибудь забор. Горсть ягод, яблоко, орех, что угодно, лишь бы заглушить это тоскливое нытье и доползти до монастыря. Стоило Яну оказаться внутри монастырских стен, как он забывал о голоде.

Пройдя несколько неуверенных шагов по улице, он схватился за ближайший забор и прикрыл глаза, пережидая приступ головокружения. А когда открыл их, то ему открылся невидимый ранее Круковец.

Ветер здесь завывает, как пустое брюхо, деревья забрасывают ветки на крыши, шарят по ним, как дрожащие руки в поисках съестного, плющ вгрызается в фундамент дома, влажная земля поглощает падалицы, не успевшие созреть, но уже гниющие, надкушенные голодными червями, канавы всасывают воду, выгребные ямы вбирают нечистоты, распахнутые пасти дверей заглатывают входящих, извилистые проулки переваривают прохожих. Здесь торгуют снедью вразнос, все что-то жуют на ходу, свиньи, собаки, кошки, дети, старухи — их челюсти в непрерывном движении. Он сам вот-вот станет пищей. Еще жив, но уже проглочен и скоро будет переварен.

Ян встряхнулся. Так дело не пойдет. Если он не поест, то не дотянет до монастыря. Жалованье обещано ему в конце месяца, но может, в ближайшей лавочке найдется добрый самаритянин, не даст пропасть лекарю в разгар эпидемии. Ян припомнил, что в соседнем переулке видел лавку пирожника, оторвал себя от забора и поплелся на поиски.

Лавочка оказалась на месте, и окошко светилось, и голоса доносились через приоткрытую дверь. Ян ввалился в лавочку, зацепившись за порог, посетители разом замолчали, обернулись к нему с одинаковым удивлением на лицах, и Ян немного растерялся от такого внимания.

— Господин лекарь… — удивленно приветствовал его пирожник.

— Доброго вечера. — ответил Ян.

— Что-нибудь стряслось?

— Нет… почему же… я желаю купить у вас чего-нибудь съестного.

— Но у нас только хлеб и пироги.

— Подойдет и то и другое.

Пирожник смотрел на Яна с изумлением, словно тот попросил павлиньих перьев. Переглянулся со старухой с корзинкой. Та пожала плечами.

— Прошу прощения… я не могу продать вам хлеб.

— Почему?

— Нельзя.

Настал черед Яна переглянуться со старухой. Из корзинки высунула голову утка и сварливо крякнула. А лавочник учтиво, но твердо объяснил Яну, что тем, кто живет в монастыре, запрещено покупать хлеб в городе. А ему, пирожнику, запрещено продавать выпечку монастырским. Нарушение этого правила грозит суровой епитимьей — об этом позаботится лично отец Уриэль.

— Да как же он узнает? — подмигнул Ян пирожнику.

— Узнает. — сказал кто-то из посетителей, а утка снова сердито крякнула.

Ян взглянул в глаза утке, потом лавочнику, понял, что хлеба ему не продадут и, чувствуя себя полным дураком, под общее молчание поплелся вон. Остановился перед дверью, обернулся.

— Что-то еще желаете, господин лекарь?

— В городе эпидемия, слышали? — с вызовом спросил Ян. — А вас тут много. Не боитесь заразу подхватить?

— Не боимся, — ответил кто-то.

— Нас зараза не берет, — подтвердил лавочник. — Берите ваш пирог, матушка Альма. Добрейшего вечера, господин лекарь!

Ян доплелся до монастыря, когда колокол созывал братьев на повечерие. На крыльце собственного дома он приметил краем глаза чью-то тень, а подойдя ближе распознал черное одеяние и суровую физиономию сестры Греты.

— Добрый вечер, сестра.

— Благословенный вечер, мастер Ян!

— Уверены?

— Еще бы! Новых больных не приносили.

В иное время Ян мог бы обрадоваться таким новостям, но сейчас на радость не достало сил.

— Хорошо. Спать пойду.

— Поешьте сперва, — строго сказала сестра Грета и сунула ему в руки корзинку, накрытую полотенцем. Ян покосился на корзинку. Острый приступ голода прошел, его сменила такая усталость, что хоть самого ешь. Но перечить сестре Грете выйдет себе дороже, проверено. Он молча кивнул.

— Смотрите, не забудьте, как в прошлый раз. Ноги протянете, и мы опять останемся без лекаря.

Ян пообещал и покорно поволок корзинку домой. Наощупь, в темноте взгромоздил ее на стол. Если бы не слово, данное сестре Грете, можно было бы не возиться, а завалиться сразу спать. Теперь придется искать огниво, брошенное где-то возле очага, разводить огонь, зажигать светильник.

В корзинке обнаружилась замотанная в лоскут половина цыпленка, целый хлеб и бутылка вина. В трапезной такого не водится.

Цыплячья нога и глоток вина до такой степени вернули Яна к жизни, что он решил повременить со сном, а посидеть немного у очага, почитать, поразмыслить о том о сем. Главное — не начать думать о Магде. А как не думать о ней, когда вон лежит книга, которую она листала. Она сказала что-то важное тогда.

Родилась в монастыре… Тео любил ее как дочь… Нет, не то. Показала ему рисунок… а потом он подошел к ней ближе и… Она говорила что-то еще, но он помнит только белоснежную шею и бронзовый завиток возле уха. Она повторяла кончиком пальца вот эти узоры, стебли фантастических растений. Ян обвел пальцем рисунок — корни, стебель, листья, цветок и обратно.

Вспомнил! Головная боль. Магда сказала, что припадки начались после того, как исчез Тео. И сразу после этих слов у нее заболела голова.

Может быть, есть связь между его исчезновением и ее мигренью? Что еще она говорила?

Он машинально отломил кусочек хлеба.

Голос, который что-то ей бормочет… А потом… Нет, ему не померещилось. Ее глаза были слишком красноречивы. Что же произошло с ней за это время? Почему она стала так сурова? Ни черта не понятно с этой женщиной.

Ян поймал себя на том, что остервенело грызет куриную кость, с досадой швырнул ее в огонь, обтер руки о балахон, и велел себе вспомнить, что он лекарь и что обещал отцу Уриэлю перерыть записи Тео и отыскать рецепт. А в доме ни записей, ни рецепториев, ничего… Единственная рукописная книга на тарабарском языке.

Мог ли лекарь не вести записей? Нет, не мог. Значит, он их вел. А гора пепла в ведре, которое он так и не удосужился вынести, кричит о том, что записи сгорели. Вопрос в том, кто их сжег — Тео или кто-то другой. Тот, кто не хотел, чтобы лекарство было найдено. Допустим, это был не Тео. Кто же тогда?

Ян лениво отхлебнул вина.

Аббат кого-то опасается. Гуго шныряет как крыса. Инфирмарий брякнул, что лекарство не работало, и теперь избегает оставаться с Яном наедине.

Хорошее вино.

Подмастерья… Кто там от чего умер? Франика бы сюда! Отравление. Несчастный случай. Огонь святого Антония. Вольф… Тео… Лекарство, которое не лечит… Инфирмарий не успел окончить свой рассказ, но сказал главное — лекарство не работало.

Конечно, не работало! Лекарству не сладить с колдовством. Подмастерья умирали от колдовства, а Тео пытался их лечить. Он оказался бессилен против черной магии, и, кажется, поплатился жизнью. И сейчас творится то же самое. Выздоравливают те, кто не околдован, вот разгадка!

Вольф, колдун, гадюка! Отец Уриэль считает Вольфа непогрешимым из-за его недуга, но Яну открылось то, чего не видит аббата при всей его прозорливости. А еще этот Гуго! Что он творит с больными в тайном крыле? Выживают они, или умирают? Куда пропадают их тела? Разрезать бы кого-нибудь из последних покойников, сравнить картину с той, что была у Хенрика.

Ян заметался взад-вперед по комнате, сшиб табурет, чертыхнулся, сел на сундук, потирая ушибленную голень.

Гуго или Вольф? Или Гуго околдовал Вольфа? Или наоборот? Или… Надо умыться, а то глаза слипаются, а в ушах навязчиво звучит заунывный мотив. Знакомый мотив, где-то он его слышал не так давно. Вспомнил! Это песенка, которую пела сумасшедшая Труди. Что-то про девицу и монаха. Привязалась, противная! Ян против воли начал припоминать слова, и его злило, что никак не может вспомнить. Венерин башмак на ноге… сумка какая-то… пастушья, что ли?

Стук в окно заставил его вздрогнуть. Ян встряхнулся, протер глаза. Тишина. Это ветер, должно быть, хлопнул ставнем. И снова нерешительный, но вполне отчетливый стук. Ян подошел к окну, откинул ставень. Под окном стояла Труди, легка на помине. Она отшатнулась от окна, но не убежала.

— Что, Труди? Болит что-нибудь? Заходи!

Она стоит и смотрит.

— Боишься? Ну подожди, я сейчас выйду.

Он выскочил из дома, а она уже на полпути к воротам. Ян ускорил шаг, Труди тоже пошла быстрее. И тихонько стонет, подвывает свою песенку.

За воротами она свернула вправо, скрылась за стеной, но Ян был уверен — она ведет его на кладбище. Вокруг колыхался густой туман, Ян своих пальцев не мог разглядеть, но упрямо шел за голосом. И вот песенка оборвалась, и Ян увидел размытые туманом кресты и надгробия. Ощутив под ногой что-то твердое и ровное, он понял, что наступил на могильную плиту.

«Якоб, — скорее угадал он, чем прочел. Ученик Вольфа.”

На плите еще что-то написано мелкими буквами. “Огонь святого Антония. Сны наяву. Демоны. Пятнадцать Теофиловых капель. Покойся с миром”».

С каких это пор на могильных плитах пишут историю болезни и назначение? Ян поднял голову и едва не взвыл от ужаса. Возле могилы стоял паренек, одетый в саван, и печально покачивал головой. Лицо белое, как туман, вместо носа дыра, рот разъехался в улыбке. Ян попятился от него, наступил на соседнюю могилу.

«Петер по прозвищу Зимородок. Рассадил руку долотом. Шестнадцать Теофиловых капель. Кричал, что демоны обступили его и отгрызают ему руку, чтобы он не мог работать в храме Божием. Огонь святого Антония. Отправлен в тайное крыло».

— Почему он бредил? Зачем ему давали капли? Это была просто царапина… — бормочет Ян.

Он боится поднимать глаза, он знает, что он увидит… Закрыть бы их покрепче и бежать домой! Не смотри! Ну зачем… Еще один мертвец встал перед ним, указывая распухшей рукой куда-то Яну за спину.

«Долговязый Ханс… Уронил колоду на ногу. Припарка. Одиннадцать Теофиловых капель для укрепления костей и жил», — прочел Ян на могиле.

Зачем? Любая бабка знает, что для укрепления костей и жил надо пить отвар из коровьих мослов!

«Огонь святого Антония. Жар и бред. Судороги. Покойся с миром».

Даже если он раздробил кость, он не должен был умереть! Может, до крови поранил ногу, когда уронил колоду, и рана загноилась? Но на могиле об этом не написано ни слова.

Ян стоял посреди кладбища, не смея сделать шаг. Куда бы он ни пошел, везде будут стоять мертвецы. Как ему выбраться отсюда? Молитву прочесть!

«Отче наш…» А как там дальше? Память словно отшибло. Колдовство, Вольфова работа!

Порыв ветра разодрал туман в клочки, и Ян увидел, что стоит на краю глубокой ямы. Там, должно быть, поджидает его Хильда, но он к ней в яму не полезет! Вокруг ямы стоят люди в монашеских одеждах, капюшоны скрывают лица.

— Ян ван Арден, — говорит один из них голосом Гуго.

— Одержим демонами. Видит сны наяву, — откликается другой, и Ян узнает голос Вольфа.

— С ума вы посходили, я здоров! Я вообще снов не вижу!

— Двадцать Теофиловых капель, — сурово произносит третий, незнакомый голос.

Что они задумали! Напоят его зельем, и ему конец!

— Хильда, помоги! — шепчет Ян.

Он прыгнет в яму, там Хильда, она не даст его в обиду.

— Хильда! — закричал Ян, наклонившись над ямой.

— Чего орешь? — слышится насмешливый старухин голос. — Прыгай ко мне!

Ян перекрестился, сделал шаг, упал на что-то твердое, от боли не может ни шевельнуться, ни вздохнуть.

Гроб стоит на дне, в гробу — Ян ван Арден. Сверху опускается крышка.

— Подождите, не закрывайте! — надрывается Ян, но вместо крика выходит шепот.

— Покойся с миром, — ласково произносит отец Уриэль.

Крышка опускается. Тук-тук. Тук-тук.

Глава 23. Не тронь того, что не тобой положено

Неимоверным усилием Ян вытянул себя из кошмара и увидел, что за окном уже совсем светло. В дверь настойчиво колотили. Хорош лекарь! Не явился вовремя в лазарет, за ним послали гонца, а он спит себе!

Пристыженный, Ян распахнул дверь и на какой-то миг ему показалось, что его дурацкий сон продолжается — на пороге стоял Вольф. В руке палка. Выражение лица такое, будто Ян укатил из его мастерской колоду ценной породы.

Ян изобразил на физиономии учтивый вопрос, а Вольф лишь приподнял брови, словно Ян должен понять его без слов и бросил хищный взгляд вглубь дома.

— Болит что-нибудь? — осведомился Ян преувеличенно-заботливо, уперев руки в дверной проем.

— В моем возрасте, юноша, у человека всегда что-то болит, — укоризненно заметил Вольф. — Но я здесь по другому поводу.

— Чем могу помочь?

— Со вчерашнего вечера не могу доискаться моего помощника, Франциска. Не заходил он к вам? Так, случайно.

— Не заходил.

Вольф пошевелил ноздрями, облизнулся, причмокнув языком.

— Если зайдет, передайте, что я душу из него вытрясу, когда найду.

Ян не удержался, сгреб Вольфа за жилетку, но сильный укол где-то возле сердца заставил его охнуть и выпустить краснодеревщика.

— Увидите Франика — передайте ему мои слова. — невозмутимо произнес Вольф, — И не трогайте людей руками, когда вас о том не просят.

Церемонно поклонившись, он закинул на плечо свою палку, легко спустился с крыльца и, посвистывая, направился в сторону монастырских ворот.

Ян, еле переводя дух, провожал краснодеревщика взглядом. Как он это сделал? Ткнул палкой ему в ребра? Нет, проклятый колдун даже рукой не шевельнул, а грудь до сих пор ноет.

Ян вернулся в дом, огляделся по сторонам, пытаясь собраться с мыслями. Взгляд его упал на большой сундук в углу, и он содрогнулся, припоминая свой сон. А в сундуке что-то тихонько заскреблось. Только крысы ему не хватало! Прогрызла дыру, наглая бестия. Ян сдернул с ноги башмак, метнул в сундук. Крыса затихла, но через миг заскребла громче. Ян прокрался к сундуку, держа наготове другой башмак. Протянул руку взяться за крышку, а она вдруг откинулась сама собой, и они с Фраником заорали с перепугу как полоумные. Ян успел заметить, что мальчишка облачен в монашеское платье.

— Опять за старое? Откуда ряса? — грозно вопросил Ян, втайне благодаря святого Франциска, что не оставляет милостью своего вороватого подопечного. Франик виновато засопел, стал стягивать с себя облачение, путаясь в рукавах. Ян помог ему освободиться, швырнул на пол рясу и состроил зверскую рожу, но заметив, что Франик дрожит, умерил свой пыл.

— Откуда взялся? Что стряслось?

— Я в окошко влез. Вы спали, я не стал будить.

— Вольф с утра здесь бродит, ищет тебя!

— Мастер Ян, не выдавайте меня, я к нему нипочем не вернусь!

Снова послышался стук в дверь. Франик побелел.

— Это он… Не выдавайте меня, мастер Ян!

Ян молча указал Франику на сундук, тот свернулся внутри креньдельком, а Ян швырнул следом монашескую одежду и опустил крышку.

Если краснодеревщик вернулся, то плохо дело. Ему не сладить с колдуном. Вольф ему чуть сердце не остановил, даже пальцем не шевельнув. Святой Иоанн Креститель, защити! Клянусь, я больше никогда…

— Господин лекарь! — позвал взволнованный женский голос.

Ян бросился к двери.

— Сестра Амелия! Доброе утро! — поприветствовал он монахиню с непритворной радостью.

— Доброе-то оно доброе, да не совсем. Меня к вам сестра Бернарда послала…

Монахиня потопталась с ноги на ногу и выпалила:

— Ида ваша помирает!

Секунду Ян тупо смотрел на сестру Амелию, одним прыжком слетел с крыльца, бросился в сторону лазарета, но был схвачен неожиданно твердой рукой и развернут в сторону сиротского корпуса. Едва не сбив с ног зазевавшегося брата, он ворвался в одноэтажную постройку с изображением Святой Девы над входом. Высокая монахиня с каменным лицом, видно, та самая сестра Бернарда, молча провела его в узкую и темную палату.

Ида лежала под серым покрывалом, уперев в потолок глаза, окольцованные синими тенями.

— Вот, господин лекарь, — бесстрастно произнесла сестра Бернарда. — Сперва руки, потом ноги.

Ида не шевельнулась, не взглянула на вошедших. Ян приподнял одеяло и ахнул — стопы и кисти девочки налились синевой.

— Огонь святого Антония, — прозвучал за спиной хладнокровный вердикт. — Пару дней еще протянет.

— Выйдите вон! — гаркнул Ян, и дождавшись громкого хлопка двери, коснулся руки больной. Здоровая, прохладная кожа. Схватил ноги — то же самое. Ида захихикала, зажав рот синими руками, а Ян облегченно выдохнул и швырнул в нее одеялом.

— Рассказывай, негодяйка!

Отсмеявшись, Ида сунула руку в распоротый бок сенного тюфяка, вытянула мокрый тряпичный сверток и высыпала в руку Яну пригоршню измятых желтых цветочков.

— Что это?

Вместо ответа Ида схватила его руку и потерла цветком, от чего на ней вспыхнуло багрово-синее пятно.

— Что за дрянь?

— Зверобой! — гордо призналась Ида. — До такого даже Франик бы не додумался!

— Да уж куда ему. Зачем ты это сделала?

— Чтобы ты пришел. — безмятежно ответила она.

Ян просто-таки онемел от ее наглости, а она продолжала как ни в чем не бывало:

— Я ждала, когда ты всех вылечишь и придешь. А больных все несли… Я поняла, что нечего ждать. Доктор приходит к больным. А я здорова. Думала-думала, какую болезнь изобразить, и вспомнила, как синели руки у матушки, когда она готовила зверобой для просушки. Вот я и…

— Ты… Вздуть бы тебя хорошенько! Не могла что-то другое придумать? Я с утра до ночи режу эти синие руки!

— Ты испугался за меня?

— А как сама думаешь?

— Не знаю… — потупилась Ида.

— До смерти испугался, — честно признался Ян. — Не понимаю, чему ты радуешься! На вот тебе, — он сунул ей кувшин с водой и оловянный таз. — Отмывайся. И зверобой свой выкинь, пока никто не видел.

— Прости меня, пожалуйста, Яник, — взмолилась Ида, засунув в кувшин обе руки. — Ты не думай, я это не от скуки! Мне очень нужно было тебя увидеть!

— Ладно. Рассказывай, только быстро.

Ян намочил угол покрывала и принялся оттирать Иде ноги, а она тем временем поведала ему свою печаль.

Франик ушел, и она осталась совсем одна. Соседки по дормиторию относятся к ней с неприязнью. Еще бы! Бритая голова — клеймо позора, знак того, что еще недавно в ней копошились насекомые. Позор избывается медленней, чем растут волосы, тут даже жуткий чепец не поможет. Но это не самая большая беда.

Она легко заполучила место в хоре, хоть и поет ничуть не лучше прочих. Вместо скучных и грязных обязанностей на кухне и в огороде, она отправляется в храм, где светло и тепло, и в руках ее пергамент с нотами вместо мотыги и капустных кочанов. Об этом мечтает каждая девочка, завидует ей и ненавидит. О насекомых рано или поздно забудут, а о незаслуженном счастье будут помнить всегда.

— Слушай, Ида… Я понимаю, тебе нелегко. Я сам рано остался без родителей, а мой дядя был очень строг со мной.

— Он тебя бил?

— Почти не бил. Подзатыльник мог отвесить. Рецепторием еще кидался.

Ян невольно улыбнулся, припомнив свои выходки и дядину забавную ярость.

— Думаю, он меня любил, просто считал, что баловство меня испортит. Он с раннего детства начал учить меня медицине, хоть я и не хотел.

— Как же ты вытерпел?

— Привык. Теперь — видишь — лечу больных. Даже немного получается. Ты тоже привыкнешь. Научишься петь.

— Я не хочу петь. У меня нет ни слуха, ни голоса.

— Чего же ты хочешь?

Ида привстала на кровати и затараторила, не давая вставить хоть словечко.

— Мне здесь очень плохо, тоскливо, Яник, я умру! Давай сбежим! Будем путешествовать по свету, ты станешь лечить людей, а я тебе помогать. Я понимаю в травах, знаю, как их собирать, сушить. Ведь бывают бродячие доктора?

— Это шарлатаны, Ида.

— Неправда! К нам в деревню приходил один такой, он хорошо лечил, никто не умер. У нас получится, Ян, сбежим, пожалуйста!

— Прости. Мое место здесь.

— Место лекаря там, где больные. А люди болеют везде, а не только в этом ужасном монастыре.

— Я дал слово.

— Возьми его назад!

— Не могу.

— Почему?

Открывшаяся дверь избавила Яна от необходимости смотреть ей в глаза и лгать.

Магда быстро прошла между рядами кроватей, за спиной у нее раздувала ноздри сестра Бернарда.

Ян встал, потом сел, потом снова встал.

— Я сказала, что вы никого не пускаете, но ей закон не писан, — процедила сестра Бернарда. Ее испепеляющий взгляд пропал понапрасну, Магда ее не замечала.

— Мне сказали, Ида умирает!

— Уже нет, — Ян одарил канторессу ангельской улыбкой.

— Ян меня вылечил. — хмуро подтвердила Ида.

Сестра Бернарда недоверчиво прищурилась.

— Что за хворь у нее была?

— Вы разве лекарь, сестра? — бросила Магда через плечо. — Зачем докучать вопросами, когда Ян сумел так быстро справиться с болезнью. Такое даже Тео едва ли было под силу.

— Да уж, тебе видней, что кому под силу, — прошипела монахиня.

— Что вы сказали?

— Плохо слышите, госпожа канторесса? Господь всесилен, говорю! — отчетливо произнесла сестра Бернарда громко. — Он все видит и знает!

— Аминь. — усмехнулась Магда.

У Бернарды только что пар из ноздрей не валил. Ян понял, что пора вмешаться.

— Пусть Ида побудет сегодня в лазарете. Побольше ест и спит.

Его слова предназначались монахине, но произнес он их, глядя на канторессу. Он не заметил ни поджатых губ сестры Бернарды, ни подозрительного взгляда Иды. И уж конечно, он не мог видеть, как сияют его собственные глаза.

***

Обратной дорогой Ян спохватился, что Франик, должно быть, голоден, а от вчерашнего ужина остались рожки да ножки. Можно бы выпросить завтрак у сестры Греты, но он никогда не просит еды, еще и отмахивается. Необычная просьба может навести сестру Грету на подозрения. Он сам раздобудет съестное.

Трапезная, как и ожидал Ян, была пуста, но кухня работает без передышки. Послушницы месили тесто, чистили овощи, а безногий человек, привязанный к дощечке, заталкивал поленья в печь.

— Припозднились вы, господин лекарь, трапеза окончена. К обеду вовремя приходите, — сурово поприветствовала его одна из стряпух.

— Я пришел проверить, не хранится ли крысиный яд рядом с провизией. В лазарете много братьев с отравлением, — не растерялся Ян.

Женщина махнула на Яна выпачканной в муке рукой.

— Да что вы такое говорите! Крысиный яд у келаря хранится. Он его сам приносит и сыплет, куда надо.

— Вот как. В таком случае… крысиный помет мог попасть в муку.

Женщина пожала плечами и кивком указала на низкий проем, за которым угадывались ступеньки.

— Мука в кладовой, смотрите, коли надо.

Вторая послушница оторвалась от теста, проводила лекаря взглядом.

— Вот повадились! — пробормотала она. — То брат Гуго шнырял, теперь этот…

— Еды стянуть, — уверенно ответила первая. — Не наше дело, меси, знай.

Спустившись по ступенькам, Ян оказался в коридорчике с низким потолком и дверьми по обе стороны. Одна дверь была приоткрыта. Рассудив, что это, должно быть, и есть кладовая, Ян вошел, но съестного не обнаружил. Лишь котлы да ведра, пустые лари да корзины, по стенам развешены огромные черпаки, двузубые вилки и крюки для мяса. Убедившись, что поживиться нечем, Ян направился к выходу, но, услышав шорох за спиной, обернулся и краем глаза поймал едва заметное движение на стеллаже, что-то прошмыгнуло и скрылось за железной коробкой. Крыса? Ян отодвинул коробку, но за ней было пусто. Но он был готов поклясться, что видел нечто живое. Он откинул крышку и обнаружил формы для хостий с крестами, в соседнем ящике такие же, только с барашками. К одной форме пригорел кусочек теста. Ян подцепил его ногтем и машинально потянул ко рту.

— Чем это вы заняты, господин лекарь?

Ян выронил хостию.

— Брат… Гуго. Зачем так подкрадываться!

— Не тронь того, что не тобой положено и не для тебя предназначено. Что лекарь забыл в кладовой?

— Вот решил проверить, не завелись ли здесь крысы. Очень похоже, что завелись. А ты здесь зачем?

— Проводить тебя в лазарет.

— Не трудись, брат, я знаю дорогу. Впрочем, можешь пойти со мной — проверю тебе уши. Ты не расслышал мой вопрос?

Взгляд дохлой рыбы был ему ответом. При уксусном еды все равно не стащишь, и Ян счел за лучшее убраться восвояси, не отказав себе в удовольствии проходя мимо Гуго, зацепить его плечом. Не солоно хлебавши, он отправился домой, размышляя, что понадобилось в кладовой уксусному брату.

Франик дожидался его в сундуке.

— Мастер Ян! Я уж собрался за вами бежать! Что с Идой?

— С этой хитрюгой полный порядок, с тобой-то что стряслось?

— Ой, мастер Ян… В двух словах не расскажешь.

— Пусть будет столько слов, сколько тебе надо. Для начала расскажи, зачем стащил рясу.

Франик не смутился.

— Я не хотел. Господь направил. Да вы не хмурьтесь, а слушайте. У мастера Вольфа так ревматизм разыгрался, что он едва ложку до рта доносил. И вдруг велит башмаки ему принести уличные. Я башмаки принес, а сам начеку. Смотрю, палку взял и поковылял из дому. Странно, думаю. Еле на ногах держится, куда его понесло? И меня ровно кто в бок толкнул — ступай следом! Ну, я платье нацепил, иду за ним. Он к монастырским воротам подошел, а я в обход, через прачечную… вы знаете.

Ян нетерпеливо кивнул.

— Вылезаю я из прачечной, а сам думаю, где его теперь искать? А он вот он! Не прикинься я монашкой, заметил бы меня. Прошел он, значит, мимо и прямиком к лазарету. Ну, думаю, дал я маху. Мастер Вольф лечиться пошел, а я бог знает что выдумал.

— Вольф ко мне не обращался. — заметил Ян.

— То-то и оно! Входит в лазарет, но идет не туда, где больные, а вниз, и по коридору, который в тайное крыло.

Франик запнулся, встряхнулся, как воробей, и продолжал:

— Я, конечно, оробел, но башмаки скинул и следом. В коридоре темно… только Вольфова палка стучит. Уж не знаю, как он дорогу разбирал. Я следом крадусь вдоль стенки. Если он в темноте видит, так и меня разглядит, если обернется!

Страшно, а деваться некуда. Вот шаги затихли, а я к стене прижался. Потом три раза: Тук. Тук. Тук. — палкой по двери. Что-то лязгнуло, заскрипело, и свет вижу, совсем близко. Дверь приоткрылась, а из-за нее крики, ровно режут кого. Дверь захлопнулась.

Я стою, соображаю, как дальше быть, и вдруг снова шаги в коридоре мимо меня. Опять стук, скрежет, вой… И так несколько человек. Идут и идут. А потом самое страшное. Снова шаги, легкие такие, еле слышные, точно змея ползет. И стихли, как раз возле меня! Слышу, воздух нюхает, как собака. Я накидку на лицо нахлобучил, чтоб лица не видно, в стенку вжимаюсь. Все, думаю, конец мне. Взмолился Деве Марии и святому Франциску. И вдруг мне кто-то будто шепнул в ухо — беги! Я как рвану назад по коридору! Бегу, и слышится мне, что за спиной кто-то дышит. Сам не помню, как выбрался из лазарета, и бегом к храму. Думаю, расскажу все отцу Уриэлю, покаюсь во всем, а там уж будь что будет. Отец Уриэль за такое не похвалит, но и в обиду не даст. А потом смотрю — нет никого позади. Ну и… не пошел я к отцу Уриэлю, а дунул в прачечную, да и вон из монастыря. Иду, радуюсь, что живой, и вдруг слышу: «Осторожней, ангелочек, не то вслед за братцем отправишься!»

— Труди?

— Она. Сидит между могил, букеты вяжет. Меня аж скрутило со страху.

И тут я вспомнил, что вы велели к вам бежать, если что странное замечу. Я и вернулся. В окошко влез, смотрю, вы спите.

— Что ж не разбудил?

— Я подумал, что сильно устали, раз за столом уснули.

— А в сундук зачем залез?

— Это уже утром, когда Вольф постучал. Он в окошко сунулся, мне показалось, заметил меня. И, чудное дело, он больше не хромал! Палку свою держал, но он не опирался на нее. Просто в руках вертел.

— Ничего удивительного. Колдун твой Вольф. Осталось узнать, зачем он ходил ночью в тайное крыло, и кто исцелил его от ревматизма. Надо бы последить за ним. Ты чего хмуришься?

— Хенрик… в наш последний день… сказал, что хочет за Вольфом проследить, чтобы разведать.

— Что разведать?

— То-то и беда, что не знаю! Знаю только, что подмастерья его помирали один за другим.

— А ты знаешь, от чего они умирали?

— Только со слов Хенрика. И что на рынке болтали.

— То, что надо. Рассказывай.

Франик поднял глаза к потолку.

— Сперва Андреас. Помер от ведьминой корчи в день всех святых. Хенрик говорил, пятки к затылку подводило. Страсть, да и только.

— Дальше.

— Потом Якоб.

— Это когда было?

— На Рождество, вроде… Так вот. Все собрались к столу, а его нет и нет. Пошли искать. А он на крыше стоит и разговаривает с кем-то в небе. Ему кричат, мол спускайся, а он и ухом не ведет. Лекарь Тео полез за ним на крышу. А он… я сам-то не видел, люди говорили… словно кого другого увидел, страшного… Заорал, заметался по крыше и как кинется вниз… на камни головой. Вольф к нему бросился, только за руку взял — тот сразу и кончился.

— Дальше.

— Петер Зимородок. Тот, что решетку чинил в храме, когда Вольфа подагра скрутила. Красивая решетка, только хлипкая… — Франик слегка покраснел. — Там целый кусок раскрошился, а Петер так ее починил, что от Вольфовой работы не отличишь. Хотите, сами посмотрите.

— Что случилось с Петером? — нетерпеливо прервал его Ян.

— Струпьями черными покрылся. Хенрик говорил, что Вольф от его постели не отходил, хоть сам в те дни маялся ревматизмом. Хенрик боялся, что Вольф заразится и тоже помрет… Но Тео сказал, что это не заразно. А как только Петера в лечебницу забрали, Вольф выздоровел. А Петера с тех пор не видели. Помер, не иначе.

Слушая рассказ Франика, Ян припоминал свой давешний сон и сердце его замирало. По всему выходило, что сон его был вещий. Ян старался не думать о том, что в конце его чуть не заколотили в гроб. А тут еще очень некстати всплыл в памяти разговор его недавних соседей в лечебнице, о пареньке, которого принесли в струпьях, а потом он умер. Как раз на той кровати, что досталась Яну. «С этой кровати дорога либо на кладбище, либо в тайное крыло!» — сказал длинноволосый старик.

— Мастер Ян! А что если он и меня… как Хенрика?

— Пусть только попробует!

— Да что вы можете против колдовства!

— Могу кое-что. — хмыкнул Ян.

— А мне теперь что делать?

— А ты… Ты теперь сидишь здесь и на улицу носа без спроса не показываешь!

Глава 24. Ведьма

Эта догадка не давала ей житья. Ида пыталась отмахнуться от нее: «Глупость, померещилось, они едва знакомы и почти не видятся, и говорить им не о чем, и вообще она старая и строгая, он ее просто боится!» С таким же успехом она могла бы отмахиваться от пчелиного роя.

На мессах Ян всегда стоял поближе к выходу, а она в уголке на хорах, откуда ей отлично видно его лицо. Месса не очень-то увлекает его, он больше наблюдает за людьми в храме, а Ида безмолвно умоляет его поднять голову. Иногда ей удается перехватить его взгляд, и тогда ее унылый день согрет этим маленьким счастьем.

И однажды случилось страшное. Ида привычно открывала рот, изображая пение, а сама не сводила глаз с Яна. «Подними голову, я здесь, ну подними!» И он — о чудо! — взглянул на хоры. Ида улыбнулась ему, но не получила ответной улыбки. Она отважилась приподнять руку и едва заметно приветствовать его. И снова нет ответа. Яна смотрел на канторессу.

«Нет, Господи, нет, показалось! Милосердный Боже, пусть я ошибаюсь! Он разглядывает деревянного ангела с поднятым пальцем!»

Она поглядывала то на Яна, то на Магду, то на деревянную скульптуру. Но ангел был не при чем. Ян смотрел на канторессу.

И все же, догадка оставалась догадкой. Нужно или подтвердить ее или опровергнуть.

Вернее всего было бы поговорить с Яном — она распознает правду, даже если он станет лгать. Но Ян не вылезает из лазарета, а больные все прибывают. Не ровен час, он и сам подхватит заразу!

Чтобы не сойти с ума от беспокойства, Ида решилась на отчаянный шаг — подкараулила его возле дома. Но он был не один. Он был с ней.

«Они случайно встретились и поговорили, это простая вежливость, не молчать же им в конце концов!» — твердила Ида как заклинание, зная, что никакая это не вежливость, что Ян глаз не сводит с Магды, даже когда беседует с другими.

Она узнает правду, или сойдет с ума. Нужно поговорить с ним наедине, чтобы никого не было рядом, чтобы никакая канторесса не помешала.

Она все придумала и устроила не хуже Франика — сестра Бернарда, увидев ее синие руки и ноги, даже подойти к ней побоялась, сразу побежала за Яном. Ее выдумка сработала, она добилась своего. Но лучше бы ей этого не делать! Лучше бы не видеть, какое лицо стало у Яна, когда вошла канторесса. Какие у него стали глаза! Сомнений не осталось — он в нее влюблен.

А Ида… Ей оставалось безучастно смотреть, как рушится ее мир. Так горько ей было, лишь когда она потеряла родных. У нее оставалась лишь одна крохотная надежда — он любит безответно. Если это так, то не все пропало. Ян пострадает немножко, и ему надоест, он забудет.

На следующий день на занятии по пению Ида наблюдала за Магдой. Странное чувство внушала ей канторесса. Вот она улыбается, и кажется, что кроме тебя для нее не существует никого на свете, что она нежна и добра. И вдруг, словно порыв восточного суховея, — резкая, холодная, и пахнет от нее бедой. И невольно ищешь причину перемены, кажется, ты что-то сделала не так и мучительно желаешь исправиться, чтобы снова стало так, как было, чтобы согреться в теплом облаке ее расположения.

Впервые Ида заметила, как на Магду смотрят мужчины. Но она ведь совсем не красива! Объяснение этому одно — она порочная женщина. Вот в чем ее изъян!

Но разве отец Уриэль пустил бы в храм порочную женщину? Позволил бы ей возносить хвалу Всевышнему?

Она его околдовала — догадалась Ида. Неспроста она ходит к нему в башню! Она ведьма, вот что. Она наводит морок на мужчин и губит их, просто потому что такова ее природа. Она и Яна погубит. Его надо спасать, пока не поздно!

Что сделал бы Франик на ее месте? Ясно что — проследил бы за Магдой и уличил бы ее в чародействе. Но, несмотря на все старания, ничего уличительного Ида не обнаружила. Она заметила лишь одну странность: сестра Бернарда прямо с лица спадает, когда поблизости маячит канторесса. Она прямо ненавидит ее, а Магда, кажется, отвечает ей тем же, хоть и не показывает виду. Одна-единственная, ненадежная, но все же это зацепка.

«Что бы Франик сделал? Может быть… Да! Что-то в этом роде! Попробую прямо сегодня.”

Отзвучал вечерний колокол. Сестра Бернарда убедилась, что все воспитанницы затихли под одеялами, потушила свет и покинула дормиторий. Выждав некоторое время, Ида подняла голову, села на кровати. Девочки спали. Она улеглась на спину, закрыла глаза и затянула Kyrie eleison, сперва едва слышно, затем громче, смелее, и вот уже ее соседка поднимает голову.

— Перестань! Нашла время!

— Christe… Christe… e-ele-eiso-o-on… — выводит Ида фальшиво.

И вот уже проснулся весь дормиторий.

— Что за вой?

— Опять эта новенькая!

— Замолчи, спать мешаешь!

— Да у нее глаза закрыты! Спит она, что ли?

— Разбудите ее, кто поближе!

Соседка толкнула Иду в бок, но та даже головы не повернула. Не помог и метко брошенный валик, набитый травой.

— Не спит она!

— Надо позвать сестру Бернарду!

Но монахиня, привлеченная шумом, уже входила в дормиторий.

— Что здесь творится?

— Сами взгляните, сестра Бернарда.

— Kyrie… Kyrie… — с чувством пропела Ида прямо в разгневанное лицо монахини.

— Снова твои выходки? Немедленно спать!

— Не могу, сестра Бернарда. Канторесса велела мне день и ночь работать над интонацией. Я плохо попадаю в ноты. Вот послушайте… e-e-le…

— Сию секунду ты умолкнешь и будешь спать!

— Я не хочу огорчить канторессу. Она добра ко мне.

— Хочешь провести ночь в холодной келье?

— Хористов не запирают в холодную келью.

— Кто тебе сказал?

— Канторесса Магда.

— Канторесса Магда пусть распоряжается в музыкальном классе. Здесь мои правила.

— Канторесса сказала, что хористы не обязаны соблюдать эти глупые правила.

— А вот увидишь сейчас, что хористы ничем не отличаются от прочих!

Сестра Бернарда схватила Иду за шкирку и сдернула с кровати.

— Канторесса Магда огорчается, когда хрипнут хористы. Уверена, она пожалуется на вас аббату, — отчеканила Ида.

Щеки монахини налились багрянцем.

— От стояния на коленях ты не охрипнешь. Сегодняшнюю ночь проведешь там, — палец сестры Бернарды нацелился в угол дормитория. — А завтра я побеседую с канторессой.

— Не трудитесь. Я и так ей все расскажу, — пообещала Ида и с лицом мученицы проследовала на указанное место. Из-под одеял слышалось довольное хихиканье.

— «Отче наш» до утра, — процедила сестра Бернарда. — Тихо все!

На следующий день под конец спевки хора случилось небольшое происшествие. Во время исполнения хорала с грохотом рухнул пюпитр с нотами, а вместе с ним Ида.

Стоящие рядом с ней тихонько хихикали.

— В чем дело, Ида? — осведомилась канторесса.

— Не знаю, канторесса Магда, — отвечала Ида, недоуменно хлопая глазами. — Я пела и вдруг оказалась на полу.

Магда вопросительно обвела глазами хор.

— Она уснула, — пояснила одна из девочек.

— Уснула? Ты, быть может, нездорова?

— Здорова. Но я всю ночь стояла на молитве. Глаз не сомкнула.

— Ночью нужно спать, а молитвы творить в положенное время.

— Я так и сказала сестре Бернарде. Но она велела мне захлопнуть рот, встать в угол и читать «Отче наш».

— Сестра Бернарда лишила тебя сна? — переспросила канторесса.

Ида опустила глаза.

— Спросите других девочек, если не верите мне.

У Магды стало такое лицо, будто Ида бросила соседке за шиворот жука во время мессы. Стрела попала в цель.

Ударил колокол, обозначающий конец занятия, и как обычно, минута в минуту, в класс вошли сестры Бернарда и Амелия, чтобы увести детей на чтение катехизиса.

— Сестра Бернарда, вы сможете уделить мне время? — преувеличенно учтиво спросила Магда. А Бернарда будто того и дожидалась.

— Сестра Амелия, вы справитесь без меня?

Хористы гуськом потянулись за Амелией, а Ида, воспользовавшись тем, что одна сестра не может уследить за всеми, юркнула под лавку. Отсюда не видно ничего, кроме двух черных подолов, но слышно отлично. Все складывается так, как она задумала.

— Слушаю вас, канторесса, — начала Бернарда.

— Я не отниму у вас много времени. Лишь позволю себе напомнить вам о сострадании к тем, кто и без того обездолен.

— Ты? Мне? О сострадании?

— Одна из девочек упала без чувств на середине фразы. Мне известно, что вы оставили ее без сна.

— Поддержание дисциплины — моя первейшая обязанность. Девочка была наказана за дерзость и грубое нарушение правил.

— Не слишком ли суровое наказание?

— Отнюдь. Хористов ведь нельзя сажать в холодную келью? Что ж, девочка не покидала дормитория. А там я устанавливаю правила.

— Дормиторий — часть монастыря, смею напомнить.

— Я хорошо помню об этом, в отличии от… некоторых. И я не преступила монастырских правил.

— Наказывать ребенка бессонницей, по-вашему, в правилах монастыря? Чудовищная жестокость!

— В зеркале твоем чудовище! Ты не подумала, каково придется девчонке, когда науськивала ее против меня?

— Я не науськивала Иду.

— Ну не сама же она выдумала петь среди ночи!

— У меня довольно своих забот, чтобы кого-то науськивать. Тем более против вас.

Последнюю фразу Магда произнесла так презрительно, что Ида прямо-таки почувствовала, как затрепетали ноздри сестры Бернарды.

— Знаю я, какие твои заботы. А скоро и аббат узнает.

Ида насторожилась. Сейчас начнется интересное.

— Вот как? — усмехнулась Магда. — Полагаю, отец Уриэль достаточно проницателен, чтобы распознать клевету.

— Клевету? — задохнулась Бернарда.

— А как еще это назвать? Науськивание… Чудовище в зеркале… Что еще взбредет вам в голову?

— Думаешь, ты на особом положении? До поры до времени, госпожа канторесса. Будь уверена, мне есть, что рассказать.

— Что же? — насмешливо спросила Магда.

— Скоро узнаешь. Посмотрим, как ты будешь хохотать, когда тобой займется святая инквизиция.

— Вы можете идти, сестра.

— С удовольствием. И я не сестра ублюдку.

Что-то упало на пол. Видимо то, что Магда держала в руках. Шаги, хлопок двери, гробовая тишина. Потом шорох и тихий скрип — словно змея выползла в приоткрытую дверь.

Ида выждала некоторое время под лавкой, а в голове у нее проносились обрывки только что услышанного разговора вперемешку с собственными догадками. Монахиня ненавидит канторессу, и та отвечает ей взаимностью. Бернарда назвала ее ублюдком, значит, рождение канторессы окружено постыдной тайной. Еще одно доказательство порочности. Бернарда, хоть и зла, как черт, а все же невеста Христова, она чует, где гнездится дьявол.

Чудовище в зеркале? Инквизиция? Конечно же, Магда — ведьма! Вот и сестра Бернарда так считает. Что ж, теперь все ясно. Магда околдовала Яна. Его надо спасать, и она возьмет это на себя.

Идина выходка принесла щедрые плоды, хоть та и поставила перед ней новые загадки. И она так и не узнала, за что Бернарда ненавидит Магду?

***

Эта девочка явилась на свет в обход законов Божьих и человечьих. Дитя преступной связи, она покинула тело своей матери вместе с ее последним вздохом. Она не плакала, как все младенцы, а пищала как полудохлый котенок. Ее кожа напоминала молочную сыворотку, рыжеватый пух покрывал лопоухую голову до самого загривка, бесцветные глаза, смотрели, не видя. Эти особенности могли вызвать отвращение, но не ненависть. Сестра Бернарда, старшая из семи дочерей, видывала и не такое.

Она возненавидела ее за тот взгляд, что устремил на нее Тео, когда извлек ее, живую, из мертвой женщины. Взгляд, о котором она мечтала с того самого дня, как Тео появился в монастыре.

Бернарда в то время трудилась в приюте — заботилась о младенцах и о детях постарше. Заботилась на совесть, и никто не смог бы догадаться, как докучали ей дети всех возрастов и мастей. Она была прилежна, немногословна, безукоризненно исполняла распоряжения и не имела привычки совать нос куда не просят.

Отец Уриэль счел эти качества достойными лучшего применения и вменил ей в обязанность служить новому лекарю, быть его правой рукой и обеими ногами.

Имя его — Теофил — хоть и привычное, ей оказалось неловко произносить. Он позволил звать его Тео. Говорил он с акцентом, какого ей не доводилось слышать даже здесь, в Круковце, где языки мешались, как в Вавилоне, где немецкие и французские слова врастали намертво в мягкое эдельское наречие.

Позже, когда они стали ближе, она узнала, что, оставаясь один, он бормочет и вовсе какую-то тарабарщину. Она осмелилась спросить, что это за язык, но он лишь махнул в ее сторону длиннопалой кистью, поросшей курчавыми волосами. Отмахнулся, как от мухи.

Он был некрасив. Небольшого роста, узколицый, длинноносый, весь какой-то темный, словно в его кожу, от природы смуглую, въелась печная копоть. Но Бернарда забыла о его непривлекательности, заглянув ему в глаза. Большие, влажные, чужие на его узком лице, они не принадлежали человеку. Глаза серафима на обезьяньей морде. Всемогущество и беспристрастность — вот что отражалось в них. На одну секундочку Бернарде померещилось, что Всевышний взглянул на нее глазами этого странного человека, похожего на ящерицу. Взглянул — и не увидел, не отличил от окружающих его предметов и явлений.

Аббат Уриэль, жук под ногами, алтарь в храме, сестра Бернарда — все были равны в глазах Тео. Он держался со всеми одинаково, никому не выказывал ни почтения, ни презрения, ни дружелюбия, ни неприязни. И в этом сестре Бернарде виделась его сила, возносившая его выше всех людей.

Но когда он возился со своими колбами, или осматривал больного, или замирал на полуслове, уставившись в пустой угол — вот тогда его глаза вспыхивали и освещали его угрюмое лицо, подобно тому, как лампада озаряет убогую келью, превращая ее в святилище. Они наводили самый настоящий морок, и некрасивые черты Тео казались Бернарде прекрасными.

Она мечтала только об одном — чтобы этот взгляд хоть раз был обращен к ней, чтобы он увидел ее и отличил от других. О большем она не дозволяла себе мечтать.

Этого не случилось ни разу, но она умела быть терпеливой.

Она не только смирилась со своим положением, но сумела найти в нем повод для гордости. Ее пониманию было недоступно, чем занимается Тео. Она знала одно — отец Уриэль благословил его найти лекарство от огня святого Антония.

Он ищет. Творит. Испытывает. Теряет пациентов. Начинает снова. Работает, не отличая дня от ночи. Он великий ученый, великий лекарь. Время его драгоценно, он не должен тратить его на пустую рутину. Для этого у него есть она, сестра Бернарда. Она мыла колбы, вычищала тигель, раскладывала инструменты в идеальном, раз и навсегда заведенном порядке, так, чтобы он, не глядя, мог взять нужный. Она чинила его одежду, следила, чтобы он был сыт. Она всегда рядом. Без нее он не найдет ни куска пергамента, ни собственных башмаков. Она сопровождала его всюду, носила за ним укладку с инструментами, лекарствами и свитками, в которых он делал пометки о состоянии больных.

Отец Уриэль — неслыханное дело — разрешил Тео производить вскрытия. Поначалу все восставало в ней против такого святотатства, но она заставила себя привыкнуть. Она верила, что все, к чему прикладывает руку Тео, несет печать благословения.

Незаметная и незаменимая, она следовала за ним повсюду. Лишь в тайное крыло ей входить запрещалось, и Тео никогда не рассказывал, чем он там занимается и пресекал вопросы на эту тему.

Сама себе не сознаваясь, она ждала, когда Тео заметит ее, единственную из всех, и его магический взгляд обратится к ней, а не сквозь нее. Она согрелась бы им до конца своих дней. Она жила этим ожиданием и верила, что преданность рано или поздно вознаграждается.

Возможно, так бы и случилось, если бы повозка, похожая на черный гроб, не рассекла своими колесами ее жизнь пополам. Она вкатилась во двор, обогнула храм и встала возле входа в резиденцию аббата. Ни герба, ни вензеля не было на ней, но от нее так и веяло богатством и постыдной тайной.

Из повозки доносились глухие стоны. Огненно-рыжий человек, облаченный в бархат, выскочил из повозки и потребовал проводить его к аббату. И было нечто такое в его осанке, голосе и манерах, что никто не посмел задать ему ни единого вопроса. Его без лишних слов провели в зал Капитула.

Кучер оказался таким же спесивым, как и его хозяин — ни словечком не пожелал перемолвиться с послушниками, что подошли помочь с лошадьми.

Вскоре таинственный посетитель вышел в сопровождении отца Уриэля, сделал знак кучеру и тот развернул лошадей к лекарскому домику.

Из повозки под руки вывели женщину. Синяя, шитая золотом накидка, облекавшая ее с ног до головы, не могла скрыть очевидного. Свой огромный живот она несла как нечто, ей уже не принадлежащее, и было ясно, что срок ее настал. Сделав несколько нетвердых шагов, она со стоном перегнулась пополам, из-под шелковых складок вынырнула рука, тонкостью и белизной схожая с лилейным бутоном и схватилась за плечо мужчины. Только у благородных бывают такие руки.

Она умерла от родов на руках у Тео, но он успел извлечь живого младенца — девочку. А потом случилось то, что не привиделось бы Бернарде и в кошмарном сне.

Его глаза, равнодушные к живым существам, глаза, через которые смотрел Всевышний, сделались вдруг человеческими. Полуживое создание извивалось, как лиловая гусеница у него на руках, а он смотрел на нее, как на чудо. Как на равного себе. Она стала для него единственным в мире человеческим существом, словно он был один в мире, а теперь их двое.

Ненависть обожгла Бернарде грудь, как глоток кипятка. Значит, это было возможно. Значит, он умеет чувствовать.

Сестра Бернарда почувствовала себя жестоко и подло обманутой. Столько лет она трудилась, не покладая рук, но осталась для него чем-то вроде колбы, которую извлекают из шкафа, когда в ней есть нужда и, окончив опыт, швыряют в лоханку с грязной лабораторной посудой.

Сквозь гул в ушах она едва расслышала приказ Тео — идти в город и найти самую лучшую кормилицу — молодую, здоровую и чтоб молока было, как у коровы.

Что ж. Чем быстрее младенец будет пристроен, тем быстрее Тео о нем забудет. Поэтому сестра Бернарда приложила все усилия, и кормилица отыскалась что надо — молодая дебелая дурища, от которой за пять шагов разило молоком. Девочку отнесли в приют, монахиня с облегчением вздохнула и принялась мыть, скрести и чистить, не жалея щелока и собственных рук, чтобы и следа этой истории не осталось в доме Тео.

Но не тут-то было. В тот же вечер Тео отправился в приют, проверить, как чувствует себя новорожденная. «Что ж, — подумала Бернарда, — видно таково распоряжение Уриэля. Неспроста же он так всполошился с появлением этой чертовой повозки».

Но Тео стал наведываться в приют каждый день. Она следовала за ним, на шаг позади, как он велел, она узнала воспитанников по именам и выучила их недуги.

Тео мимоходом осматривал всех, а потом шел к своей драгоценной Магде. Смотрел на нее, как волхвы на младенца Иисуса, расспрашивал кормилицу, спокойно ли ребенок спит, довольно ли ест. Кормилица, громко дышала, хлопала ресницами и никак не могла уразуметь, с чего это лекарь так хлопочет вокруг здорового ребенка.

— Да не изводитесь вы, господин лекарь! Молока у меня — корова от зависти сдохнет. Девчонка только на вид тщедушная, ее хоть об дорогу бей.

А монастырь тем временем расцветал. Алтарь в храме покрылся шитой золотом белой парчой, и новая дароносица засияла на нем. Во внутреннем дворе был разбит розарий, сиротский приют обзавелся пристройкой с просторными дормиториями, было закуплено хорошее полотно, и послушниц засадили шить одежду для воспитанников.

Сестра Бернарда не вчера родилась и мигом догадалась, что этими новшествами монастырь обязан маленькой Магде, а точнее — ее тайному покровителю.

Тео тоже не был забыт — ему привезли два огромных сундука, крест-накрест окованных железом. Дрожащими руками Тео извлекал переложенные соломой стеклянные и медные предметы, о назначении которых сестра Бернарда могла лишь догадываться. Он возился с ними, едва дыша от счастья, раздраженно отмахивался от еды, похудел до черноты, а глаза его горели тем самым огнем, что вызывал у Бернарды священный трепет. Она вздохнула с облегчением — теперь Тео и думать забудет о младенце.

Но радость ее была преждевременна — непонятные штуковины не мешали Тео что ни день таскаться в приют. Бернарда отлично понимала, что даже бешеные собаки не загнали бы туда Тео, не будь этого создания, чье имя напоминало ей раздавленную сливу. Первое время она тешила себя надеждой, что девочка не выживет, что глупая и неловкая баба уронит ее или заспит ночью, как заспала новорожденного ее собственная мать. Дьявол дразнил ее мечтами о кишечной хвори, о скарлатине, о бледной немочи. Но Магда ела с отменным аппетитом, толстела и розовела.

Бернарда припоминала истории о том, как нечисть утаскивает детей, подкладывая в колыбель сосновый чурбак. Но на Магду и нечисть не льстилась.

Она росла угрюмой, нелюдимой, не отзывалась на ласковые речи самых чадолюбивых монахинь, не играла с другими детьми, почти не разговаривала. Она отсиживалась в углу, что-то бормоча себе под нос и оживала лишь с приходом Тео.

Их дружба крепла с каждым днем, как и ненависть Бернарды. Монахиня могла только сжимать зубы при виде того, как Тео превращается в человека, а Магда — в обыкновенного ребенка. Но она слишком дорожила небрежным доверием Тео, чтобы обнаружить неприязнь к его подопечной.

А потом Тео вдруг забрал себе в голову, что Магда умна не по годам и надо бы приобщить ее к наукам. В отчаянии сестра Бернарда решилась прибегнуть к крайнему средству.

— Неладно с этой девочкой, ваше высокопреподобие, — жаловалась она Уриэлю, поддавая дрожи в голос. — Если бы я своими глазами не видела, как вы окунали ее в крестильную купель, то решила бы, что дьявол подбросил ее под наш святой кров.

Аббат склонил голову к плечу. Это был вопрос.

— С детьми не играет, сидит в углу и бормочет, — пояснила монахиня и добавила, понизив голос: — И я не ручаюсь, что молитвы.

Аббат поджал губы.

— Вдобавок, — продолжала Бернарда уже не так уверенно, — девочка совершенно не способна овладеть умениями, приличествующими женскому полу. Ни полотно ровно отрезать, ни тесто раскатать — ничего не может. Едва ли кто возьмет ее замуж.

— Вы весьма внимательны и заботливы, сестра, и обязанности свои выполняете безукоризненно. Тем печальнее мне видеть, что вы пытаетесь взять на себя чужие, непосильные вашему разумению.

— О чем вы говорите, ваше высокопреподобие? — проговорила сестра Бернарда, багровея, как свекла.

— Способности бывают разные. Неловкие руки порой соседствуют с живым и цепким умом.

— Да она глупа, как пробка! — не сдержалась сестра Бернарда.

— Ваша бдительность похвальна, сестра, но запоздала. Лекарь Тео уже говорил со мной о Магде. Он считает, что она развита не по летам, наделена изрядной любознательностью, и что ее ум отчаянно требует пищи.

— Она левша, святой отец! Дьявольское семя! — в отчаянии выпалила сестра Бернарда свой последний аргумент.

— Как и лекарь Тео, — заметил аббат.

Бернарда выругала себя за глупость. Она, конечно, знала о пугающей особенности Тео, но вовсе не хотела лишний раз привлекать к этому внимание аббата.

— Тео просил меня позволить ему заниматься с Магдой науками. И я дал такое позволение.

— Чему лекарь может научить девочку? — холодно проговорила она. — Ее наука — иголка с ниткой!

Отец Уриэль укоризненно покачал головой.

— Когда речь идет о способности к наукам, я склонен доверять мнению ученого, а не монахини.

Сестра Бернарда сжала зубы и смиренно склонила голову.

— Мы должны быть милосердны, сестра Бернарда, даже к своим врагам, — напомнил аббат, уже мягче. — Тем паче к тем, кто нам всего лишь неприятен. В особенности, если в том нет их вины.

— Нет вины? — вскинулась сестра Бернарда, забыв от возмущения свое место. — Она на свет-то пробралась без Божьего благословения! Не значит ли это, что ее покровитель…

— Вы забываетесь, сестра.

Ровный голос аббата полоснул, как соскользнувший нож. Монахиня отерла пот со лба. Она преступила черту дозволенного. Не хватало еще лишиться благоволения отца Уриэля из-за рыжего отродья.

— Мea culpа, святой отец.

— Ты исправно являешься на исповедь, но, чувствую, о многом умалчиваешь, — сухо произнес аббат. — Тебя обуяла гордыня, значит, будем взращивать смирение. С этого дня ты несешь послушание — мыть ее, одевать и отводить на занятия.

Рука его мерно поднималась и опускалась на резной подлокотник. Рубиновый перстень вспыхивал, погружая ум в оцепенение.

— Ты все запомнила, сестра?

Монахиня с усилием отвела глаза от алого пятна, сонно кивнула.

— Трудись усердно и будешь вознаграждена. Ступай.

Она поклонилась, вышла в коридор и некоторое время собиралась с мыслями, привалившись к холодной стене.

— Мыть… одевать… отводить… — шептала она, едва шевеля губами. — Боже, дай мне сил.

Она достойно несла свою ношу и распоряжение аббата выполняла с той же истовостью, с какой держала посты. Она терла мочалкой полупрозрачное тельце, облекала в белую рубаху и серое платье, завязывала тесемки фартука, приводила в благопристойный вид рыжие лохмы, нахлобучивала круглый чепец и вела девочку в дом Тео, едва касаясь ее руки, неприятно теплой, как нагретая солнцем лягушка.

Тео бросал работу, сдергивал фартук, давал Бернарде какое-нибудь бессмысленное поручение и поступал в распоряжение Магды. А Бернарда, скрежеща зубами, делала, что велено, а сама прислушивалась к их беседам.

Тео учил Магду грамматике и арифметике, рассказывал ей о небесных светилах и телесных жидкостях, о лесных зверях и морских гадах, о камнях и растениях. И Магда, обычно замкнутая и нелюдимая, оживала, ее щеки розовели, а блеклые глаза набирали цвета. Она задавала Тео сотни вопросов, и на каждый у него находился ответ.

Он учил ее своему языку, тому самому, на котором бормотал, оставшись один. Посвятил ее в свою тайну. Магда повторяла за ним непонятные слова и фразы, а его глаза сверкали радостью. Этот язык принадлежал им двоим, а сестра Бернарда чувствовала себя чужой и ненужной.

Тлетворное семя проникло в добрую землю. Сестра Бернарда чувствовала, как оно пускает корни, впивается в почву и стремится к свету. Она понимала — недалек день, когда проклюнется ядовитое растение и отравит ее жизнь.

Глава 25. Кто ушел от Вольфа живым?

— Истинное чудо, господин лекарь! Руки ваши золотые! С каждым днем все лучше!

Белобрысый парень с изумлением сжимал и разжимал кулаки, крутил руками, демонстрируя Яну и соседям чудеса владения собственным телом.

— Третьего дня и почесаться не мог! Кое-кто мне тут каркал, что без рук останусь. А вот вам всем!

Парень сложил два кукиша и гордо показал соседям.

— Все вы, господин лекарь, храни вас Господь. Вы и святой Антоний. И святой Пантелеймон и Пречистая Дева!

Ян не знал, куда деваться от смущения, и отводил глаза в ответ на эту тираду. Парня принесли одним из первых, его руки были сведены судорогой, он кричал от боли и порывался бежать на непослушных ногах от одному ему видимых демонов. Единственная заслуга Яна заключалась в том, что он не дал утащить парня в тайное крыло. Он сумел убедить инфирмария и брата Гуго, что он не одержим бесами, а бред его вызван сильной лихорадкой. Парня привязали к кровати, чтобы не бился и не пугал соседей, Ян прописал ему промывание желудка, обильное питье и, чтобы все были спокойны, велел молиться возле его кровати круглосуточно. Уже на следующий день судороги отступили, остались только подергивания. Больной спал по много часов кряду, метался во сне, но признаков ухудшения не обнаруживал. И вот теперь он улыбался до ушей и едва мог поверить в свое чудесное исцеление.

— Думаю, начать тебе стоит с Пречистой Девы и перечислить всех в обратном порядке, — отшутился Ян. — Моя заслуга невелика. Тем более, что лихорадка еще держится.

— Да что там лихорадка, выдуется через день-другой! Я здоров, домой хочу, работа стоит! Отпустите, господин лекарь!

— Полежи денек-другой, не убежит твоя работа.

— Да послушайте же, господин лекарь…

Но Яну было не суждено его послушать. У входа наметилось оживление.

Под громкие стоны и тяжелое шарканье ног в лазарет вошли двое братьев, поддерживая подмышки мастера Вольфа. Он почти висел на них, лицо его страдальчески кривилось. Краснодеревщику было совсем худо. Неужели и его опалило огнем святого Антония? Или собственное колдовство вышло боком?

Ян едва верил своим глазам, но пришлось. Он молча указал на свободную кровать возле белобрысого парня. Братья из последних сил поволокли грузного краснодеревщика, уложили на кровать. Тот снова застонал, едва не плача — одна нога его осталась на полу, он не мог поднять ее. Ян помог ему, стащил башмак, чулок и осмотрел вспухший сустав. Вторая нога выглядела не лучше, пальцы рук Вольф держал растопыренными, стараясь их не тревожить.

— Ревматизм?

— Ночью проснулся… — застонал Вольф, —Дотерпел до утра… думал полегчает. Не дождался, пошел… Слава богу, встретились добрые люди, помогли.

Он тяжело дышал, со свистом хватая воздух, лицо при каждом вдохе отдавало в синеву, а глаза подернулись белесой птичьей пленкой. Ян привычно взял руку больного, послушать пульс. То, что он услышал, совсем ему не понравилось. Пульс то колотился, как бешеный, то замирал, после чего следовали слабые, редкие толчки. Господь ли покарал краснодеревщика, собственное ли колдовство обратилось против него, но не больше шага отделяло его от могилы. И не ревматизм стал тому причиной, от него еще никто не умер, по крайней мере, так быстро и внезапно.

Ян не желал знать, от чего умирает Вольф. Он предоставит Создателю решать, жить колдуну или умирать. Пусть этот гад стонет, сколько ему влезет, он и пальцем не шевельнет.

Он вновь взял руку Вольфа и закрыл глаза.

Темнота. Где-то далеко сердитый голос Хильды бормочет неразборчиво, потом кричит, а он не хочет ее слышать, не хочет понимать. Не она ли предупредила его, что отвечать он теперь будет только перед силой? Не она ли велела лечить всех, и хороших, и дурных, и праведников, и преступников. Он лекарь, а для лекаря нет разницы, кто перед ним. Если будет нужно — он придушит Вольфа собственными руками, но сейчас он должен ему помочь.

Голос Хильды затих, рассеялась темнота. Какая грязь вокруг! Он же велел следить за чистотой в лазарете! Откуда столько пыли? Она клубками катается по полу, серые хлопья висят в воздухе. Она не дает дышать, застилает глаза мутной пеленой. Из нее лезут паучьи лапы, вьются змеиные кольца. Ян чувствует, как гибкое, скользкое тело обвивается вокруг него, давит на грудь. Красный, длинный, узкий язык свистит как плеть вокруг него, он чувствует укол в сердце. Ему впрыснули яд! И вот его собственное тело рассыпается, обращается в серую пыль…

— Остановись! — крикнула Хильда.

Она вцепилась в красный язык и тянет его, руками, зубами, тянет, вместе с сердцем… Болезненный рывок освободил его, оставив возле сердца зияющую дыру.

Ян оттолкнул руку Вольфа. Огляделся. Ни пыли, ни грязи, перед ним лежит краснодеревщик. Взгляд его прояснился, дыхание бесшумно и ровно. А Ян…

Он встал, пошатываясь вышел из лазарета, привалился к стене, сполз на землю, прикрыв глаза от яркого солнца.

— Живой?

Ян разлепил веки и увидел Хильду. Подобрав под себя ноги, как цыганка, она сидела напротив него и смотрела с мрачным укором.

— Ты зачем это делал? Зачем кормил упыря?

— Он был одной ногой на том свете.

— Ты чуть Богу душу не отдал, дурень! А если бы я не подоспела?

— Я не позволил ему уйти. Он должен ответить… за все.

— Да-да, ври! Пожалел ты его! А мог бы расправиться в два счета!

— Мое дело — лечить, а не убивать.

— Эх, сынок! Бывает ведь так, что одной рукой лечишь, а другой…

— Господин лекарь, вам нездоровится?

Вольф, живой-здоровый, возвышался над Яном, крепко стоя на обеих ногах. Ни следа не осталось от его болезни. Глаза блестят, губы красные, будто сырого мяса наелся.

Ян вскочил, едва веря своим глазам, а краснодеревщик отвесил ему поклон.

— Благодарю за помощь, господин лекарь. Руки у вас золотые. И сердце золотое. Голова вот только…

Он хихикнул.

— Ну, да ничего. Это все молодость ваша. Бог даст, поумнеете… если доживете. Дожить до старости — это, знаете, тоже дар господень. Не всякому дано.

Растерянно хлопая глазами, Ян силился уразуметь, на что намекает краснодеревщик.

— Запомните мои слова, господин лекарь, — поучал Вольф с видом заботливого папаши. — И передайте их нашему юному другу вместе с наилучшими пожеланиями. Не смею вас долее задерживать. В лазарете кое-что случилось, пока вы отдыхали.

Развернувшись на каблуках, он направился к воротам, весело насвистывая, а Ян кинулся в лазарет, холодея от дурного предчувствия.

— Господин лекарь, тут неладное что-то…

Парень, который уверенно шел на поправку, благословляя чудесные руки лекаря, лежал, запрокинув голову. Серый, весь в морщинах, он словно прожил сто лет за последние полчаса. Рядом с ним валялась Вольфова палка.

Ян только и успел схватить его руку, почувствовать судорожное ответное пожатие и встретиться с испуганным, непонимающим взглядом. Секунда — и хватка ослабла, глаза погасли и закатились.

— Сестра Грета! — в отчаянии закричал Ян.

Сестра вмиг возникла за плечом.

— Господин лекарь?

— Где вы были?

— Повязку меняла… Иисусе милосердный! — ахнула монахиня,

— Что здесь произошло?

— Ничего. Я повязку меняла. — сонно ответила она.

— Вольф подходил к нему. Вы видели?

— Я меняла повязку… — повторяла сестра Грета.

— Он делал что-нибудь? Разговаривал с ним?

Но сколько Ян ни допытывался, все впустую. Сестра Грета твердила про повязку, и ни одна монахиня, ни один больной — никто ничего не видел. Помнили только, что Вольфу полегчало. Он полежал немного, покряхтел. А дальше? Дальше… встал и пошел.

Под укоризненными взглядами, в гробовой тишине Ян покинул лазарет.

Достаточно одной ошибки, чтобы забыли все твои прежние заслуги.

— Это ты верно подметил, сынок, — заметила Хильда. Она дожидалась его на том же месте.

— Бедняга просился домой. Отпусти я его, он был бы жив.

— Ну-ну, кори себя! От этого ведь столько пользы!

— Я убил его.

— Да ты сам чуть на тот свет не отправился! Парня жалко, да судьба его такая.

— Ты откуда знаешь?

— Оттуда. Да только вот что я тебе скажу. Мне здесь тоже недолго осталось. Подходит к концу мое время. Если не помогу тебе, свалюсь в дыру, из которой не выберусь до страшного суда.

— В чистилище?

— Это по-вашему. А по-моему дыра. Ни входа, ни выхода. Ни тот свет, ни этот. Ты уж шевелись, сынок!

— Какое мне дело до тебя, ведьма? Если бы не ты, сидел бы я сейчас у дяди, и парень был бы жив! Все из-за тебя!

— Да, вали на меня, как на мертвую! Кому загорелось девицу соблазнить? Кто ко мне за гребнем пришел?

Ян насупился. Возразить было нечего. И его злоключения, и мучительная, бесплодная любовь к Магде — расплата за его прежние выходки. Но признавать свою вину перед Хильдой он не собирался.

— Думай, как знаешь! — великодушно махнула рукой старуха. — Мне здесь все равно, правой ты меня считаешь или виноватой. Мне надо, чтобы ты сделал то, что должен. Тогда и меня отпустят.

— Опять должен… Что я вам всем должен?

— Не ори, а то решат, что ты сбрендил. Живоглота найти должен, сказано тебе!

— Чего его искать — вон он пошел. Сейчас догоню, придушу его и дело с концом!

— Угу. Как раз в тюрьму угодишь. Да хоть бы польза была! Вольф-то еще не живоглот. Так, пиявка.

— Так скажи, кто, если такая умная!

— Быстрый какой. Я тоже не все вижу. Ищи, Яник, ищи!

— Я и ищу!

— Ни черта ты не ищешь. Опять за старое. — прищурилась старуха.

Ян покраснел.

— Ничего я не за старое.

— Ври кому другому, а я тебя насквозь вижу. Это ж суметь надо — в монастыре себе юбку найти!

Ян одарил Хильду гневным взглядом, но спорить не стал. Что толку? Старуха кругом права.

Франик ждал его дома, по уши зарывшись в книги. Ян выложил ему без утайки все, что случилось в лазарете, не умолчав о своем легкомыслии. Франик должен знать, на что способен Вольф. Если мальчишка станет его презирать, то и поделом.

Но Франик не выказал ни осуждения, ни презрения.

— Что вы думаете об этом, мастер Ян?

— Думаю… вся эта эпидемия, весь этот огонь святого Антония — колдовство.

Ян в сердцах швырнул свою шапочку через всю комнату.

— Мастер Ян, вы не это…

— А что я могу? Я не умею сражаться с колдунами. Я и лечить-то толком не умею. Мне просто везло до поры до времени. А сегодня я понял, что бессилен.

Ян содрогнулся, вспомнив встречу с Вольфом. Если бы не Хильда, он сам лежал бы сейчас где-нибудь в холодном подвале, завернутый в тряпку…

— Твой брат был прав, Вольф — колдун. И не он один… Ида знаешь что мне говорила? «Здесь плохо, здесь страшно!» Она чувствует, бедняжка. Тут гнездо колдунов! Бежать отсюда нужно!

Ян заметался по комнате, бессмысленно хватая и бросая вещи.

— Как думаешь, ничего, если я унесу на себе эту одежду? Моей-то больше нет.

Франик не ответил. Он исподлобья наблюдал за ним, сидя на сундуке.

— Что сидишь? Беги за Идой! А я за Магдой.

— Мастер Ян, а как же все? Они так и останутся с Вольфом? Эти умрут, новые придут. Так и будет до скончанья века?

— Ты можешь сладить с колдовством? Вот и я не могу.

— Подождите, мастер Ян, но должно же быть какое-то средство! От колдуна должно быть средство…

— Какое? Другой колдун? У меня нет знакомого колдуна. У тебя, может, есть?

— Надо сказать отцу Уриэлю!

— Так он нам и поверил! Знаешь сколько людей каждый день отправляются в тайное крыло? Вот то-то и оно! А я насмотрелся. Оставим письмо аббату. Пусть экзорциста зовет. А не поверит — его дело. Я живым уйти хочу. Меня Вольф сегодня чуть досуха не высосал.

— Интересно, как однорукому Ансельму удалось от него улизнуть? — вдруг задумчиво проговорил Франик. Ян остановился, выронил что-то.

— Кому?

— Хенрик рассказывал. Был у Вольфа один ученик. Ансельм, вроде, его зовут.

Ансельм… Знакомое имя. Где он мог его слышать? Отчего-то вертится в голове распятие… В лечебнице? В городе? Не то… Вспомнил! «Снятие с креста». Шкафчик стоит прямо у него под носом, имя мастера вырезано на дверце.

— Так он же первоклассный мастер!

— Был.

— Был?

— Ага. Пока руку не потерял.

— Как потерял?

— Как все, так и он. Огонь святого Антония. Рука почернела. Тео оттяпал ее по локоть, и Ансельм выздоровел.

— И ты молчишь?

— Так я ж и говорю…

Выходит, прямо сейчас по улицам Круковца бродит парень, который ушел от Вольфа живым. Вот это новость!

— И Вольф отпустил его?

— Отпустил. На что ему калека?

Ян подошел к шкафчику, повторил рукой изгибы тонкой резьбы, прочел зачем-то крохотные, четкие буковки, имя искусного мастера. Погибшего мастера, хоть и живого.

— Где же теперь Ансельм?

— На базаре гадает. И деревяшки режет для калек.

— Одной рукой?

— Ну да. Он ловкий.

— Ловкий, это точно. А ты говорил с ним?

— О чем? Мне гадать не нужно. Да с ним и не поговоришь особо.

— Это почему?

— Шуганный он какой-то. Может, Вольфа боится?

— Может, может… Если боится, почему не уходит из города? — бормотал Ян, бесцельно мотаясь взад-вперед.

— Ну уж этого я не знаю. Вы что задумали, мастер Ян?

Ян остановился, задумчиво глядя на Франика.

— Что бы ты сказал, мой проницательный друг, если бы я попросил тебя раздобыть монашеское одеяние?

— Мастер Ян, вы не заболели часом? Меня, значит, за уши обещали оттаскать, а сами…

— Мне для дела.

— Для какого дела?

— Хочу поговорить с Ансельмом.

— А ряса-то зачем? Давайте так сходим, зачем вам прятаться?

— Не хочу, чтобы в городе судачили, что, мол, лекарь ходит гадать. А ты и вовсе не пойдешь.

— Тогда сами его ищите, — надулся Франик. — И рясу сами крадите.

После недолгих препирательств Ян сдался. Счастливый Франик повел его к небольшой постройке, прилепленной к стене лазарета.

— Я влезу в окно. Отвлеките только прачек.

— Как я их отвлеку?

— Всему вас учить надо. Разговорами отвлеките! Или давайте наоборот, я буду отвлекать, а вы лезьте в окно и тащите рясу!

— Нет уж, дудки, сам лезь!

— Все, тихо! — цыкнул Франик и указал Яну на дверь, а сам встал под окошко в торцевой стене прачечной. Из окошка вырывались клубы пара и доносился смех и плеск. Ян тяжко вздохнул и постучался.

— Кто такой учтивый? — отозвался веселый голос.

Ян дернул ручку, но перекошенная паром дверь приоткрылась не больше, чем на палец.

— Да кто ж там такой хлипкий?

Последовал пинок в дверь, от которого Ян едва не полетел с крыльца. В клубах едкого пара возникла крепкая женщина, с красным, влажным лицом и закатанными рукавами. В руках она словно копье сжимала мокрую палку, с которой текла мыльная пена.

— Ой, кто к нам пришел! — добродушно промолвила она. — Изгваздался, красавчик?

— Тащи его сюда, постираем! — послышался голос из недр прачечной.

Женщина с копьем захихикала, отступила на шаг и приглашающе повела рукой. Ян не был готов к столь радушной встрече, а потому немного растерялся. Помявшись немного, он все же отважился войти.

Огромные котлы булькали на печи, от щелока щипало в носу, густой пар колыхался, как туман поутру над речкой, и Ян не сразу разглядел вторую прачку. Она стояла, изящно оперевшись на стиральную доску, погруженную в корыто, полное грязной воды и тряпок.

— Добрый день, сестрицы, — поздоровался Ян, косясь на окно, в котором вспыхивала и исчезала рыжая макушка.

— А мы не сестрицы, — кокетливо подмигнула та, что над корытом.

— Мы послушницы, братец. — добавила первая.

— А и я не братец, — Ян постарался попасть в тон веселым прачкам. — Я лекарь.

— Лечить нас пришел? Так мы здоровы.

— Но можем и поболеть, чтобы такой красавчик к нам почаще заглядывал!

— Лекарь, любезные дамы, навещает не только больных. В его обязанности входит следить, чтобы здоровые не сделались больными.

— Ох, господин лекарь, нас ни одна зараза не берет. Должно быть, щелока боится. Вы к нам почаще заходите, так тоже здоровы будете!

Та, что у корыта, захохотала так, что выронила доску, и, вытирая руки о передник, вразвалочку направилась к Яну. Тот инстинктивно попятился — уж очень весело она ему подмигнула.

— Щелока… — растерялся он, — щелока боится не только зараза.

— А кто еще? Ты, что ли?

— Щелоком дышать опасно.

— Это тебе кто сказал?

— Любезные дамы слышали о Болонье?

— Бо… чего?

— Город в Италии. Там университет.

— Чего-то болтает он, не пойму!

— Да и ладно. Зато звучит приятно.

— Университет — это место, где много ученых людей.

— Лекарей?

— Да-да, и лекарей. И вот эти лекари заметили, что щелок вреден для здоровья. Если долго дышать парами щелока, то можно испортить цвет лица.

— Эльзе это не грозит! Смотри, какая румяная!

— Но это не самое страшное. От вредных испарений можно даже… похудеть.

— Ох! Это похуже будет.

— Да ничего, мне немного сбавить не помешает. Я в дверь едва прохожу.

— Тебе-то, может, и ничего, а мне еще замуж выходить. Кто меня тощую возьмет?

— Вот-вот! — подхватил Ян. — А если еще и кожа облезет…

Последний довод окончательно отбил у прачек охоту балаганить.

— Что же делать-то, господин лекарь?

— Надо выходить на улицу. Свежий воздух и солнечный свет справятся с опасными испарениями, — с умным видом объявил Ян.

— Просто выходить? И все?

— Да. И глубоко дышать. И особым образом поднимать руки. Пойдемте, покажу.

Он вывел прачек на улицу, и как можно дольше учил их поднимать руки, делая при этом глубокий вдох. Поупражнявшись так некоторое время, Ян решил, что этого достаточно для того, чтобы не то что украсть, а перестирать все, что есть в прачечной.

— Ну вот. Так и делайте, любезные дамы, время от времени. А мне пора.

— Куда, господин лекарь? Мы только во вкус вошли!

— Сами, дамы, сами! Меня больные ждут!

Отбежав на безопасное расстояние, Ян послал прачкам воздушный поцелуй и ретировался, не дожидаясь благодарностей. Он заглянул в лазарет убедиться, что не нужен там сейчас, предупредил инфирмария, что пойдет вздремнуть, покуда есть такая возможность, и поспешил домой, пока его не вернули за какой-нибудь срочной надобностью.

На крыльце его ждала корзинка с завтраком от сестры Греты, а дома — гордый собой Франик и монашеская ряса.

Глава 26. Ансельм

Две монахини, одна длинная, как воскресная проповедь, другая ростом с фиговый листочек, степенным шагом направлялись в сторону монастырских ворот. Длинная несла в руках корзину, мелкая семенила налегке, стараясь подладиться под широкие шаги длинной.

Покинув обитель, они воровато оглянулись и свернули вправо, на дорогу, ведущую в не самую благопристойную часть города.

— Не мог стащить мужское облачение, с капюшоном? — прошипела длинная.

— Не было мужского! — огрызнулась мелкая, — Сегодня пятница, женский день. Облачение братьев стирают по вторникам.

— Прямо сейчас придумал?

— Побей меня Боженька, если вру!

И в тот же миг, зацепившись за корень, торчащий из тропинки, низенькая монахиня грохнулась наземь, мелькнув потрепанными штанами, надетыми под рясой.

— Я даже говорить ничего не буду, — кротко промолвила длинная. — Боженька дал тебе знак.

— В следующий раз сами воруйте, — обиженно проворчал Франик, отряхивая подол.

— Надеюсь, до следующего раза не дойдет. Эта чертова ряса так тянет подмышками, словно меня подвесили. И голова чешется в этой косынке! Завтра буду искать вшей у всех монахинь!

Ян попытался поскрести голову под косынкой, но своротил весь убор набок. Пришлось Франику помогать вернуть своему сообщнику пристойный вид.

— Сами это выдумали, мастер Ян. Терпите уж. Не хватало, чтобы нас прямо на площади вывели на чистую воду. Вот смеху будет. Мне-то ничего, а вам позорище, сестра Янина! — хихикнул Франик и поспешил увернуться от пинка, который вышел не слишком удачным из-за неудобной рясы.

— Понеси-ка корзинку! А то, я смотрю, ты разрезвился. И не урони, не то яйца перебьешь.

По городу шли степенным шагом, опустив глаза, как подобает монахиням. И это было разумно — путь их лежал через кварталы, где обитали мелкие ремесленники, не отличавшиеся изысканными манерами. Дети, куры, собаки так и шныряли под ногами. Хозяйки выплескивали грязную воду в канаву, обдавая прохожих жирными брызгами. Безногие ползали по дороге, преграждая путь.

— Благословите, сестрица! — слышалось то и дело.

Ян вздрагивал, осенял просящих торопливым крестом, предчувствуя, что придется ему всерьез ответить за свои бесчинства на страшном суде. Чем ближе подходили они к рыночной площади, тем сильнее Ян сокрушался, что затеял этот маскарад, и бранил Франика, что не остановил.

— Да не тряситесь вы так, мастер Ян! — хихикал в ответ Франик. — А то можно подумать, вы что-то сперли. Мы почти пришли.

На краю площади, спиной к торговцам, возле коновязи вросла в землю кривая телега. Над ней угрожающе кренилось сооружение из жердей и оглобель, кое-как прикрытое распоротыми мешками. Еще один мешок висел с торца, по всей видимости, обозначая вход. Колесо у телеги имелось всего одно, да и то не на положенном ему месте. Его прислонили сбоку от входа, увешали глиняными куколками, пузырьками с непонятной жидкостью и аккуратно связанными пучками сушеных трав и цветов. По обе стороны от входа были прикручены вырезанные из деревяшек руки и ноги.

Пока Ян ошарашенно разглядывал жутковатую композицию, мешок над входом приподнялся и из-под него выкарабкалась женщина. Увидев монахинь, она смутилась и поспешила убраться. Ян расслышал, как она пробурчала себе под нос что-то вроде: «Эти-то что здесь забыли!»

Франик, подобрав рясу, ловко вскарабкался в телегу, а следом за ним и Ян не без труда вполз в темную клетушку, пахнущую прелой соломой и немного лошадью.

Слабый свет проникал свозь прорехи в мешковине, и Ян не сразу заметил хозяина телеги — замотанный в серое, он был почти неотличим от стен.

Истрепанный колпак прикрывал его лицо на манер монашеского клобука, лишь кончик носа торчал и темный глаз настороженно поблескивал из-под бахромчатого края. Руки прятались в складках одежды. Прямо перед ним стоял низенький столик, а в углу притаился резной сундучок весьма искусной работы, насколько можно было разглядеть в полумраке.

— Добрый день, мастер… — начал Франик, пока Ян устраивался на соломе, устилавшей дно телеги.

— Просто Ансельм, сестра. — отвечал хозяин, а сам буравил Яна взглядом до того проницательным, что тот невольно отвел глаза и принялся рассматривать букетики сухих цветов, развешанные по стенам.

Что-то знакомое померещилось в них Яну, но Франик спугнул смутную мысль.

— Какой красивый у вас сундук! Сам Вольф не сработал бы лучше, — неожиданно брякнул он.

Ансельм подозрительно покосился на босые пятки Франика, левой рукой придвинул поближе сундучок, приподнял крышку и заговорил немного нараспев, на манер бродячих торговцев:

— В этом ларчике есть занятные вещицы. Не желаете ли перстень из волос Иоанна Крестителя? Защитит от клеветы и оговоров. Ремешок от сандалии святого Франциска — помощник в дальней дороге. А еще…

Не прибегая к помощи правой руки, он вынул из сундучка склянку размером с горошину.

— Вот… Раздобыл в Иерусалиме. Слезы Марии Магдалины. Верное средство от несчастной любви.

— Нам слез не надо! — воскликнул Франик.

— Нам бы погадать, — подхватил Ян, выгружая на низкий столик глиняную бутылку, заткнутую тряпкой, несколько яиц и пшеничный хлебец.

Ансельм мельком взглянул на подношение, затем внимательно на Яна. Взял со столика хлеб, понюхал с видимым удовольствием.

— М-м-мм… ангельский хлеб. Panis angelicus. Красивый хорал, не так ли, юноша? — обратился он к Франику. — Вы пели его, точно ангел.

Пока Франик осмысливал неожиданное разоблачение, Ансельм отщипнул кусочек хлеба, раскрошил и рассыпал на столе перед Фраником, весьма ловко управляясь пальцами левой руки.

— Вижу, твоя жизнь круто переменилась, — произнес он уверенно. — Теперь ты ученик краснодеревщика. Единственный ученик.

Он собрал крошки в щепоть и снова бросил их на стол.

— Твоя мечта сбылась, но это не принесло тебе счастья. Я вижу страх. Ты боишься за свою жизнь.

— Откуда вы знаете? — обомлел Франик.

— Хлебные крошки подсказали.

— Нет, правда, как вы это делаете? — не выдержал Ян.

Ансельм неторопливо смахнул крошки со стола.

— Искусный мастер может показаться чудотворцем. Вам ли не знать, господин лекарь?

Проницательный взгляд из-под драного колпака придавал его словам нечто зловещее. Яну стало не по себе, но он не собирался обнаруживать свое замешательство перед Ансельмом. Он пришел сюда не фокусы смотреть, а получить ответы на вопросы.

Он сдернул с головы накидку и косынку.

— Я пришел спросить тебя о Вольфе. Ты ведь учился у него?

Ансельм в ответ стянул с головы колпак, и Ян с удивлением обнаружил человека немногим старше себя. Но старческая усталость словно пылью присыпала его лицо.

— Настал мой черед спросить — откуда тебе это известно?

— В доме лекаря, где я живу, стоит шкафчик искусной работы. На дверце твое имя.

— Вот он где… — вздохнул Ансельм.

— Так ты расскажешь о твоем учителе?

— Ты сам все знаешь, — отвечал Ансельм. — Иначе не сидел бы тут, прикинувшись монашкой.

— Я хочу знать больше.

— Ты хочешь знать, что тебе делать…

Ансельм вытащил из-под лохмотьев то, что осталось от правой руки.

— …так посмотри на меня и догадайся, какой совет я могу тебе дать, — добавил он с горечью.

— Я пришел не за советом, а за правдой.

— Ты знаешь правду.

— Нет. Я могу лишь подозревать.

— Чтобы унести ноги, довольно и подозрений.

— Я не могу унести ноги. Мне дорога не только моя жизнь.

— Понимаю. — кивнул Ансельм. — Тогда спасай тех, кто тебе дорог. Не трать времени на бессмысленные расспросы.

— Думал, ты скажешь мне правду. А ты лжешь и таишься, как и прочие здесь.

— Спасайтесь, пока не поздно. Вот правда, которую надо знать. Спасибо за подарки.

С этими словами Ансельм натянул капюшон, спрятал лицо, давая понять, что разговор окончен. Ян вздохнул, нахлобучил свою косынку и пополз к выходу, но вдруг обернулся.

— Что за травы у тебя? — спросил он, указывая на развешенные букетики.

— Сборы от болезней, от печалей и для прочих надобностей, — ответил Ансельм и добавил нараспев: — …они избавляют от всех грехов, от скверны они очищают кровь…

— Ты сам их заготавливаешь?

— Разве одной рукой управишься с травами? Нет, мне помогали.

— Труди?

— Довольно. Уходите! — грубо бросил Ансельм.

Ян немного опешил.

— Прости, если обидел тебя.

— Меня нельзя обидеть. Просто уходите.

Слегка озадаченные, друзья выкарабкались из телеги.

— Говорил я вам, что он шуганный! — затараторил Франик, едва они отошли от телеги. — Что вы такого сказали, чтобы так… Вы чего мастер Ян? — оборвал он сам себя, когда Ян вдруг замер на полшаге, прислушиваясь.

— Тс-с-с! Слышишь?

— Вы о чем?

— Собака рычит.

— Вам померещилось. Пойдемте обратно! Нам еще рясы надо подкинуть в прачечную.

— Давай-ка подождем немного. Уверен, это еще не конец разговора.

Они укрылись в колючих кустах возле забора, Франик шипел, что от ряс останутся одни клочки, но Яна это не заботило — из кустов открывался отличный вид на телегу Ансельма.

— Объясните толком, зачем мы тут сидим!

— Ты заметил, как он всполошился, когда речь зашла о Труди?

— Н-ну…

— А потом собака зарычала!

— Не рычал никто! При чем здесь собака?

— Идет!

Входная занавесь заколыхалась, и Ансельм выбрался из телеги, сжимая в руке корзинку. Оглянувшись по сторонам, он торопливо зашагал прочь.

Ян и Франик дали ему отойти на дюжину шагов, выбрались из кустов и поспешили следом. Теперь монашеская одежда им только вредила — приходилось держаться на солидном расстоянии от Ансельма, чтобы он их не заметил. К тому же, засада в кустах не пошла на пользу монашескому облачению. Измятые рясы, запятнанные травой и пылью, имели вид самый подозрительный.

Друзья вздохнули с облегчением, когда Ансельм окольными улицами выбрался из города и побрел вдоль монастырской стены, по тропинке, ведущей к кладбищу. Маскируясь за кустами, приседая возле надгробий, они крались за Ансельмом. Уже замаячила впереди заросшая зеленью ограда, когда Ансельм исчез. Ян растерянно крутил головой, пытаясь понять, куда он мог подеваться.

Кирпичная стена, увитая девичьим виноградом и каприфолью, одним краем примыкает к монастырской стене. Другой ее край обрывается возле высокого берега реки, где ни моста, ни брода. Позади стены виден зеленый отрог холма.

— Не сквозь землю же он провалился… — пробормотал Ян.

— Ой, мастер Ян! — испуганно пискнул Франик. — А вдруг он… неживой? Улегся обратно в могилу!

— Мертвецы не гуляют днем. — успокоил его Ян, хотя не был совершенно уверен в своих словах, — Вот разве только… Что там, за оградой?

— Не знаю.

— Ты? Не знаешь? Не может быть.

Ян поддернул рясу и ухватился за одревесневшие плети девичьего винограда, намереваясь взобраться на стену. Франик вцепился ему в подол.

— Туда нельзя, не лезьте!

— Говори, что за стеной!

— Там камень. А под ним демоны, — шепотом признался Франик. — Король Этельберт их там похоронил. Их нельзя тревожить.

— Нельзя? А мы попробуем.

— Мастер Ян!

Чуть не плача, Франик вновь сдернул Яна со стены.

— Ты же первый в городе пролаза! Демоны под камнем, что их бояться?

— У нас был один мальчик, он побился об заклад, что перелезет через стену.

— Перелез?

Франик кивнул.

— И?

— И не вернулся. Пропал.

— Хм. Ладно, давай так. Я залезу на стену, посмотрю, опасно ли. Там решим.

— Ну ладно… Только по-честному!

Ян с наслаждением выпутался из рясы, оставшись в исподней рубахе и штанах.

— Если что — мигом назад! — строго напутствовал Франик.

— Ты прямо как мой дядя.

Хватаясь за толстый ствол вьюна, за выступы в кладке, Ян вскарабкался наверх.

— Никаких камней и демонов! — крикнул Ян Франику и спрыгнул на край небольшого поля, со всех сторон огражденного кирпичными стенами. Ансельма не было видно, но кто знает, может, он лег и затаился? Ян ступил на поле.

Созревшие колоски усыпаны черно-лиловыми стручками, в которых Ян узнал спорынью. Ида говорила, что спорынья растет только на ржи. Зачем выращивать рожь в монастыре? Братья едят только пшеничный хлеб, белый, ангельский.

Как спокойно здесь… Кирпичные стены укрывают поле от ветра, колоски стоят, не шелохнутся, стрекот кузнечиков напоминает ласковый шепот. Сонный, невнятный, он мало-помалу обретает ритм, и вот уже Ян улавливает заунывную мелодию и разбирает слова.

«Встретился деве монах на лугу…

Черный клобук надвинут на лоб,

Венерин башмак на одной ноге,

Пастушья сума в руке»

Знакомая песня… А над полем поднимается багровый туман, как в день мессы над городом. Вот уже не видно ни холма, ни монастыря, один туман повсюду, и в голове у Яна багровое марево. Он не помнит, зачем он здесь и как сюда попал, он знает только, что должен отыскать человека с одной рукой.

Он делает шаг, другой. Почему так медленно, так тяжело? Словно по грудь в воде. Еще шаг.

Женщина в белой рубахе стоит перед ним, уронив голову на грудь. Светлые волосы закрывают лицо, но Ян уверен — это та самая женщина, что умерла в кадушке у повитухи.

«В другой руке бутылка вина

Волчьим лыком оплетена.

“Благослови меня, черный брат!” —

Просит его она».

Она поет, значит живая, он еще успеет ее спасти! Ян осторожно касается плеча женщины, она поднимает голову.

— Труди! Откуда ты взялась, Труди? Пойдем, я выведу тебя отсюда!

Ян берет ее за руку, но она проскальзывает у него между пальцами, и вот ее нет, он снова один посреди поля.

«Сладким вином он ее причастил,

Ангельским хлебом ее угостил.

“Прими лекарство от всех грехов,

В суму мою загляни!”»

Тихий голос звучит из-под земли. Ян опускает голову и видит, как между колосьями вьются черные блестящие змейки. Они растут на глазах, вот уже огромные змеи свивают кольца вокруг его ног. Надо предупредить Франика, чтобы не лез через ограду. Сам-то Ян не боится змей, он мигом приготовит противоядие.

— Франик! Франик! — надрывается Ян, и крик его звучит как шепот.

Но Франик услышал, вот он идет к нему, надвинув на лицо монашеский капюшон. Заходящее солнце пламенеет за его спиной, вместо лица черное пятно, но Ян чувствует, знает, что это брат Гуго.

— Осторожней, уксусный брат мой! Здесь полно змей! — беззвучно кричит Ян.

«Смотрит девица — в суме дитя.

Венчик ржаной на светлых кудрях,

Наперсток держит в правой руке,

Рожки растут на лбу».

Голос Труди звучит прямо в голове, в том закоулке разума, где никогда не гаснет свет.

Уксусный все ближе, красный перстень вспыхивает на руке. Отец Уриэль!

Благословите, отец!

— Давно ли ты причащался? — сурово спрашивает аббат.

— Я… Я не помню, не знаю…

Что это было? Багровое поле пригрезилось ему, и вот наваждение сгинуло, он стоит в храме, в очереди к причастию. Как много людей! Здесь Франик, Ида, отец и мать, Магда, Хильда. А вот и Псина скалит зубы. Опасность! Надо предупредить всех!

«Уйди, нечистый, не тронь меня!

Дурманит разум твое вино,

Будет с похмелья болеть голова,

Страшны твои рога!»

— Отец Уриэль, здесь опасно! Спросите Тео, он знает! — кричит Ян, но хор поет и заглушает его голос.

Отец Уриэль смотрит с мольбой, губы его беззвучно шевелятся, он кричит, разевая рот так широко, что лицо его превращается в черный провал. И все, кто ждет причастия, один за другим валятся в провал, в преисподнюю.

И Черная дыра говорит ему голосом отца Уриэля:

«Не бойся чадо, доверься мне,

От всех грехов лекарство прими:

Семь трав целебных в вине свари,

Трижды отца позови!»

«Одно лекарство от всех грехов —

Чертовы рожки, тело и кровь»...

...Промозглый воздух пахнет землей и грибами, полуживой свет дрожит на низких каменных сводах.

— Очнулся, — услышал он смутно знакомый голос.

— Где я?

— В склепе! — радостно ответил голос Франика.

Ян попытался встать, но сил хватило только повернуть голову.

Франик, вполне довольный жизнью, сидел, привалившись к каменной стене, увешанной букетиками трав и деревянными конечностями на кожаных ремешках.

— Как я здесь оказался?

— Вы стояли посреди поля и вдруг упали. Я перепугался — что мне с вами делать? Я закричал, а мастер Ансельм из склепа выскочил. Помог мне вас сюда перетащить.

— Зачем?

— Вам надо лежать, вы перегрелись на солнце и потеряли сознание, — тихо произнес голос Ансельма. Ян скосил, сколько мог, глаза и увидел его сидящим чуть поодаль.

— Там дыра в ограде, мы ее за плющом не заметили, — сообщил Франик и с досадой добавил: — Как я мог не знать!

— А где Уриэль?

Франик пожал плечами.

— В храме, должно быть. На что он вам?

— Он был на поле. А там полно змей…

— Не было никого на поле!

— Я его видел! Подождите-ка… — Ян приподнялся на локте. — Слышите?

«Встретился деве монах на лугу —

Черный клобук надвинут на лоб..."

— Песенка Труди! Она тоже там, на поле!

— Труди здесь, — сказал Ансельм.

Глава 27. Яд и противоядие

Ян наконец-то сумел приподняться и оглядеться.

Франик сидел рядом с ним, чуть поодаль Ансельм, а еще дальше, в уголке — Труди. Перед ней лежала охапка трав и цветов, она вязала из них букетики и что-то тихо напевала.

— Та же самая песня, — произнес Ян, разобрав знакомые слова о деве и монахе..

— Она все время поет ее с тех пор, как… — тихо промолвил Ансельм, покосившись украдкой на Труди. Она, не глядя ни на кого, вязала очередной букетик.

— Меня Тео научил… — она положила себе на колени зонтик болиголова, вытянула из охапки ржаной колосок, обросший черными стручками.

— Тео? — вкрадчиво спросил Ян.

— Тео... Вылечил меня и научил.

Тео… В ее руках колосок со спорыньей, и у него в доме полно черных стручков. Яну вспомнилось нарисованное растение, которое рассматривала Магда, на нем тоже было несколько черных стручков. И у повитухи спорынья. И женщина из кадушки явилась ему неспроста.

— Надо предупредить Уриэля! — Ян вскочил, крепко приложившись головой о свод склепа. — Он в опасности!

— Ты что-то знаешь?

— Ничего я не знаю. Я чувствую. Это колдовство. Монах без лица. Живоглот под капюшоном. Вольф с ним заодно. И Гуго! И тетка Этель! Я пока не понимаю, при чем здесь спорынья... Но Уриэлю грозит опасность, я точно знаю!

Последовал еще один удар головой о потолок.

— Сядь, пока не убился!

— Они что-то сделали с Тео! — продолжал Ян, потирая макушку. — Убили? Да, убили, а тело спрятали, утопили в реке…

Лицо Труди искривилось, она всхлипнула, уронила цветы. Ансельм сделал Яну знак молчать, подсел к Труди, обнял ее, зашептал что-то на ухо, и она понемногу успокоилось.

— Я расстроил ее?

— Она плачет, когда чувствует грозу, — помедлив, ответил Ансельм и пересел поближе к Яну.

— Пока ты спал, Франик рассказал о тебе и о ваших с ним заботах. Я хочу помочь. Расскажу все, что знаю о Вольфе, а ты решай, как быть.

Он положил на колено остаток правой руки, слегка похлопал по ней левой.

— Иногда мне чудится, что она все еще есть у меня. Я шевелю пальцами, чувствую влажную прохладу свежей древесины. Дерево будто говорило со мной. Подсказывало, куда вести резец. Я был счастлив тогда. Грезил наяву о вещах, которые сделаю, мечтал, как изготовлю шедевр и стану мастером. Я работал как проклятый, хотел стать таким, как Вольф, хотел превзойти его. Вольф никому не раскрывал секрета своих ящиков, но я однажды тайком разобрал один, понял, в чем секрет и придумал, как сделать еще хитрее. Мой шедевр снился мне. А потом… в каждый сон стала приползать змея. Она оплетала мою работу, мои руки, присасывалась к сердцу и душила. Я просыпался, едва дыша, и слышал, как скрипит лестница. И так ночь за ночью.

Я стал плохо спать — боялся уснуть. И работать я стал хуже — мне то и дело мерещилось, что кто-то стоит у меня за плечом и шепчет. Слов я разобрать не мог, но за этим шепотом я перестал слышать дерево.

Мне нужно было как можно скорее изготовить шедевр и предстать перед гильдией краснодеревщиков! И вот настал день, когда я закончил работу.

— Тот самый шкафчик?

Ансельм кивнул, и на лице его мелькнула тень счастливого дня, смыла горечь, и на мгновение ожил мастер. Но не более, чем на мгновенье.

— Я ужасно гордился собой, — продолжал Ансельм, чуть помолчав, — и Господь наказал меня за гордыню. Я похвастался Вольфу своим хитрым изобретением, наивно полагая, что он порадуется моему успеху. Я бы радовался, если бы мой ученик превзошел меня. Но Вольф лишь усмехнулся и недобро посмотрел. В этот же день я поранил руку. Рана была пустяковая, но Вольф чуть не силой потащил меня к Тео. Говорил, что беспокоится… И я, дурак, поверил. Тео наложил мазь, сделал перевязку и дал мне лекарство.

— Что за лекарство? — насторожился Ян.

— Я не лекарь, откуда мне знать, — с досадой ответил Ансельм. — Накапал в склянку, развел водой и велел выпить. Сказал, так рана быстрее затянется. Велел, если будет болеть, принять еще десять капель.

Я возблагодарил Бога, что успел закончить работу, и лег пораньше спать, предвкушая завтрашнюю встречу с гильдией.

А ночью проснулся от страшной боли. Возле моей кровати сидел Вольф со склянкой в руке. Он сказал, что я кричал так, что разбудил его. Он дал мне лекарство, и я уснул.

И начался кошмар. Демоны полезли из-под кровати и самый омерзительный превратился в Вольфа и принялся грызть мою руку. А когда отгрыз и сожрал, то обратился змеей и впился мне в сердце.

Он помолчал.

— Когда я очнулся в больнице, руки уже не было. Сестры сказали, что ее сжег огонь святого Антония. Сказали, что Тео сделал все, что было в его силах. И что Вольф не отходил от меня, ухаживал, как за родным сыном. Я слушал, дрожа от страха, и ждал, что Вольф придет за мной. Я уговаривал себя, что без руки не нужен ему, но страх побеждал рассудок. Господь надоумил меня прикинуться слабоумным, чтобы быть не опасным Вольфу. Меня взяли работать в поле. Одной руки хватало для того, чтобы носить воду и собирать спорынью.

— Собирать спорынью? Для чего?

— Я сначала думал, что ее собирают, чтобы уничтожить, подобно тому, как обирают гусениц с капусты. Но однажды увидел, как Тео осматривает стручки, ссыпает в мешочек и уносит с собой. Спорынью собирали для Тео.

— Я слышал, что спорынья используют как болеутоляющее. — заметил Ян.

— Может быть. Я об этом не задумывался. Тем более, что вскоре мне доверили другую работу — следить, чтобы работники не ели рожь. Некоторые тащили в рот все, что попадалось.

— Какая странная работа! Они же не птицы! Сколько они могут съесть?

— Я тоже находил эту затею бессмысленной, но моего мнения никто не спрашивал. Мне вручили палку, которой я должен был отгонять этих несчастных. Это было ужасно…

Я плохо справлялся со своими обязанностями. Зато мне посчастливилось обнаружить дыру в кладбищенской ограде и этот склеп. Неплохое убежище. Я хотел бросить эту работу, совершенно для меня не подходящую. Но к чему я был теперь пригоден? Я молился, и Господь послал мне ответ.

— Господь подсказал тебе стать гадальщиком?

— Думаете, я дурачу людей… Напрасно. После болезни я стал видеть то, чего не видел раньше. Находить потерянные вещи. Иногда я слышу мысли людей. Иногда просто что-то знаю. Я почти не мог управлять этой способностью, но даже этого мне хватало, чтобы проделывать невинные фокусы вроде того, которым я так удивил вашего помощника.

— Ты прочел в моих мыслях, что я ученик Вольфа? — почти испуганно спросил Франик.

Ансельм с улыбкой покачал головой.

— Мне не понадобилось. Ты даешь петуха на каждом слове — у тебя ломается голос. Петь ты уже не можешь, а правила приюта мне хорошо известны. В твою рясу въелась древесная пыль и пахнет от нее смолой. Мне хорошо знаком этот запах. Так пахнет в мастерской Вольфа. Ты украл рясу, когда уходил из приюта и спрятал в корзине для опилок. Самое безопасное место. Хозяин никогда туда не заглядывает, только подмастерья, когда берут стружку для растопки. Ты не стал бы прятать рясу там, где ее могут обнаружить. Значит, кроме тебя у Вольфа нет учеников.

— Ловко! — одобрил Ян. — А обо мне как догадался?

— Я был на площади, когда ты спасал мальчишку в монашеской одежде.

— А я-то думал, ты и правда маг… — разочарованно протянул Франик.

— Магия — это проще, чем кажется. Надо внимательно смотреть. В какой-то момент начинаешь видеть людей насквозь.

— Тебе повезло, Ансельм. Ты одурачил Вольфа. Отдал руку, но сохранил жизнь.

— Я мог бы согласиться с тобой, если бы история на этом закончилась.

— Вот как? Что же было дальше?

— Я раздобыл старую телегу, разжился кое-каким скарбом. Дела мои шли неплохо, я зарабатывал не только на хлеб, мне удавалось кое-что припрятать на черный день. Потом мне пришло в голову резать эти деревяшки… Ноги, руки. Сначала было трудно, я то и дело ранился. Потом наловчился. Что-то продавал на рынке, что-то отдавал бедолагам, что работали в поле. Я даже начал подумывать о мастерской. Сделаться краснодеревщиком я уже не мечтал, но строгать столы и лавки — дело нехитрое. Хотел подыскать ловкого парнишку, с которым мы могли бы работать вместе. А потом…

— Что потом? — нетерпеливо спросил Ян, но Ансельм медлил с ответом, глядя как Труди возится с растениями, что-то тихонько бормоча себе под нос.

— Вам пора. Идемте, я провожу, — сказал он.

Слегка ошарашенный неожиданным поворотом, Ян поднялся, потянул за собой Франика.

— Мы знаем дорогу, не стоит беспокоиться.

— Я провожу вас, — выразительно повторил Ансельм.

Он присел перед Труди, что-то тихонько стал ей объяснять, а она кивала, то и дело косясь на Яна и Франика. Потом встала, подошла к Яну, обняла его и сунула ему в руку один из своих букетов.

— Для чего он мне, Труди? — улыбнулся Ян.

— От всех болезней, от всех грехов, — серьезно ответила Труди. — Три раза прочти «Отче наш», иначе толку не выйдет.

— Идемте! — поторопил Ансельм, поднялся по ступенькам, в углу откинул деревянную крышку над головой и сделал знак следовать за собой.

— Я не хотел продолжать мой рассказ при Труди, — сказал Ансельм, когда все трое выбрались из склепа. — Речь пойдет о ней.

Он уселся на замшелое надгробие и жестом пригласил Яна и Франика последовать его примеру. Те уселись напротив.

— Я был удивлен, когда увидел Труди в числе тех несчастных, что собирали спорынью. Она ведь дружила с канторессой.

— Труди? С Магдой?

Ян едва верил своим ушам.

— Они были неразлучны. Как оказалось, Труди сама попросилась на эту работу. Ей нравились растения. В те дни она еще не была такой, как сейчас. Хотя уже тогда сильно отличалась от прочих. Она не была дурочкой, она была… не такой, как другие. Мне казалось, в ее теле заперт ангел. И она видела во мне кого-то, о ком не знал я сам. Ей не было дела до моего увечья. С ней я чувствовал себя сильным и верил, что удача улыбнется мне. И когда Труди сказала, что ждет ребенка, я обрадовался. Я вырос в приюте, у меня не было ни единой родной души. А теперь у меня появилось что-то светлое, теплое, живое. Это было короткое время, самое счастливое в моей жизни. А потом Труди исчезла. Пропала, ничего мне не сказав. Я чуть с ума не сошел, я понимал, что с ней случилась беда, она не могла просто сбежать от меня.

— Почему же ты не мог найти ее, как находишь потерянное?

— Я был в таком смятении, что ничего не мог увидеть. Я искал ее в городе, спрашивал в монастыре, но все только пожимали плечами. А потом я услышал ее голос… из этого склепа.

— Где же она была?

— Она не может объяснить. Говорит, что была в аду, а потом святая Гертруда указала ей путь. Говорит, что плыла подземной рекой, и мертвецы провожали ее. С тех пор она… такая, как вы видели.

— Но почему? Что с ней произошло? Ты спрашивал ее?

— Она не хочет говорить. Или не может. Из ее невразумительных речей я понял, что нашего ребенка больше нет. Я горевал… но был счастлив, что нашел Труди. Жизнь научила меня ценить то, что есть, и не роптать, чтобы не отняли последнее. Я даже не молюсь о ее исцелении. Думаю, Господь забрал ее рассудок, чтобы избавить от страданий. Боюсь, если она осознает произошедшее, то не сможет этого пережить.

— А Тео что говорил? Ты показывал ее Тео?

Ансельм нахмурился.

— Тео исчез за несколько дней до ее возвращения. Но объявись он сейчас, я не подпустил бы его к Труди.

— Почему?

— Тео — великий врач. Он спас много жизней…

— Но....

— Мы с тобой едва знакомы, однако я уже несколько раз заметил сострадание в твоих глазах. А Тео как одержимый сражался за каждую жизнь, ни капли не сострадая больному. Он видел болезнь, но не человека.

— Это все, в чем можно его упрекнуть?

— Нет. Я уверен, что он причастен к безумию Труди.

— Откуда такая уверенность?

— Просто чувствую.

— Понимаю. Но мне этого недостаточно… — вздохнул Ян.

— Я хочу знать, что случилось с Труди. Даже если ее не удастся исцелить — я хочу знать. Я могу просить тебя о помощи?

— Сделаю, что в моих силах.

— Ты ведь занял место Тео?

— По просьбе отца Уриэля.

— Значит, живешь в лекарском доме?

— Так и есть.

— Там могли остаться его записи о больных.

— Я искал их. Но пепла в очаге больше, чем записей. А в тех, что остались, нет ни слова о Труди.

— Загляни в потайной ящик, — просто сказал Ансельм.

— Куда?

— Резной шкафчик. В нем потайной ящик. Даже Вольф не смог бы его открыть.

— Твой шедевр… — ошеломленно протянул Ян. — И ты доверишь мне его секрет?

— На что он мне теперь? Просто не говори о нем никому. Как и о нашем с Труди убежище.

— Даю слово, — твердо сказал Ян.

— На нижней правой дверке крест и сердце, перевитое терновником. Нажми на него.

— Так просто?

— Все просто, если знаешь секрет.

Простившись с Ансельмом и двинувшись в обратный путь, Ян вдруг остановился и обернулся, не пройдя и пяти шагов. Ансельм стоял возле склепа, смотрел вслед.

— Как тебе кажется, Тео жив или умер? — неожиданно спросил Ян.

— Если и жив… то мечтает о смерти.

— Что ты хочешь сказать?

— Сам не знаю. Просто в голову пришло.

Глава 28. Яд и противоядие

Франик был необычно тих последние пару часов, и сейчас молча таращил глаза из своего любимого угла возле сундука. А Ян тем временем развел огонь в очаге, подлил масла в светильники, достал из комода несколько свечей, расставил их поближе к шкафчику, поджег дымящей головешкой. Теперь света было довольно, чтобы отыскать на резной дверце крест и сердце, перевитое терновником.

Затаив дыхание, Ян надавил на сердце. В недрах шкафчика что-то тихонько щелкнуло, нижняя панель скользнула вперед, Ян потянул за нее и выдвинул потайной ящик.

— Ну что, мастер Ян? — Франик держался на почтительном расстоянии, не смея сунуть нос ближе.

Ян вытащил полуобгорелый кусок пергамента.

— Это все? — Франик даже не попытался скрыть разочарование.

— Все.

— И что это за штука?

— Думаю, важная штука. Иначе она не лежала бы здесь.

— Хорошо, что не все сгорело, да? Прочтите, что там!

Страницы тетради обгорели по краю, почерневший пергамент крошился под пальцами. Бережно, едва касаясь, чтобы не размазать и не испачкать пеплом сохранившийся текст, Ян с трудом разбирал неровные, опрокинутые влево буквы.

— Что там, мастер Ян? — нудел над ухом Франик.

— «В воскресенье рвут цикорий, в понедельник — лунник, вербену, пролесник, молодило…» — с трудом разбирал Ян.

— А что такое «гр»?

— Гран. Мера веса.

Ян перевернул обрывок, занялся обратной стороной, но ясности это не добавило.

— Белладонна, аконит, дат… Должно быть датура, дурман. И еще какая-то штука, эргот… Ты не знаешь, что это?

— Не знаю.

— Зачем бросать что-то важное в огонь, а потом вытаскивать и прятать в потайной ящик?

— Ну, например… Тео не хотел, чтобы рецепт попал в чужие руки. Решил сжечь его.

— А потом вдруг передумал и вытащил?

— Ну да. Или что-то помешало ему закончить начатое.

Ян бросил обгорелый обрывок на стол.

— Если Тео хотел уничтожить что-то важное, ему это удалось. Из того, что осталось, не собрать целого, — сказал он с досадой.

Франик взял пергамент со стола, повертел в руках.

— Хорошо, что рецепт сгорел. Это отрава какая-то! Цветы все ядовитые!

Он бросил рецепт на прежнее место, словно названия ядовитых цветов пропитали ядом пергамент.

— А знаете, что я думаю, мастер Ян… Уж не колдовство ли это?

— В этой истории и помимо колдовства немало странностей.

Ян прошелся по комнате от двери к окну.

— Моя первая больная — Лотта Фрок. Я лечил ее от отравления, и, как мне кажется, удачно. Все средства сработали. Это было отравление, клянусь святым Антонием! Я подозревал ее мужа, повитуху… Но ведь отравлено полгорода! А начиналось точь-в-точь как у Лотты… приступы безумия, демоны… — припоминал Ян, бесцельно открывая и закрывая ставень.

— Раму сорвете, мастер Ян.

Отлипнув от окна, Ян побрел к двери.

— Потом понесли больных со святым Антонием… — продолжал он. — Их что, тоже отравили? Что за яд, который действует на всех по-разному? И куда его добавить? В воду? В воздух? В землю? И кому это понадобилось?

— И главное — зачем, — угрюмо подхватил Франик. — Вы про Хенрика не забывайте.

Ян, уже в третий раз меря комнату шагами, живо обернулся.

— Да! Хенрик… Колдовство или отравление?

— И то и другое! — хмыкнул Франик.

— Вот ты смеешься, а дело говоришь. Как я сам не догадался? И то и другое…

Он помолчал, уставившись в очаг. Франик ждал.

— Что за лекарство изобретал Тео? Уриэль уверен, что он работал над средством от огня святого Антония. Так ли это? Тео был алхимиком… Мог он изобретать лекарство против колдовства? — бубнил Ян, усевшись на пол перед комодом и бесцельно выдвигая и задвигая ящики.

— Колдовство… святой Антоний… Отравление… У меня голова сейчас лопнет. Нет, так дело не пойдет. Давай-ка начнем с начала.

— Давайте.

— С чего все началось?

— С Хенрика… — тихо ответил Франик.

— Правильно. А точнее — с Вольфа. Предположим, он губил своих учеников с помощью колдовства. Использовал их, как рабочую силу, а потом забирал их жизни. Тео пытался их лечить, неудачно. Возможно, он заметил, как молодеет Вольф, когда умирают мальчики и догадался о потусторонней природе их недугов…

— И что он сделал?

— Я бы на его месте попытался создать лекарство против колдовства. Он ведь знал алхимию!

— Так может, он так и сделал? — Франик кивнул на обгорелый пергамент на столе.

— Может, сделал. А может, не успел.

— Нет, мастер Ян, навряд ли. Все растения в рецепте ядовитые.

— Все есть яд и все лекарство. Тем или другим делает только доза, — нравоучительно заметил Ян.

— Вот это вы загнули, мастер Ян!

— Это не я. Так мой дядя говорит.

Франик уважительно присвистнул, а Ян вдруг хлопнул себя по лбу.

— Как я мог забыть! Similia similibus curantur!

— Что?

— Подобное лечится подобным. Если противоядие создано с помощью алхимии… то и яд, должно быть, тоже!

— Зелье? Вы хотите сказать, что Вольф — алхимик? Он придумал зелье, а Тео…

— Вольф не алхимик, а колдун. Состряпал зелье, а Тео нашел противоядие!

— Это что же получается, мастер Ян? У кого-то сейчас яд. А противоядие...

— Противоядия нет. Его знал только Тео.

— Значит, Вольф его… Вот гад! Вы чего хмуритесь? Думаете, не Вольф?

— Думаю, не он один.

— Ну конечно! — ахнул Франик. — Я когда следил за ним в подземелье, слышал шаги, голоса! Ужас какой, мастер Ян! У нас в городе полно колдунов!

— Ты узнал кого-нибудь? Повитуха была там?

— Мне кажется, я слышал ее голос.

— Брат Гуго выгнал меня из кухни, когда я влез в ларь с мукой! И больных моих утаскивал в тайное крыло!

— Точно! У него глаза такие… Б-р-рр!

— Знаешь, кто еще может быть? Ансельм.

— Да вы что! Он же…

— …сам пострадал от Вольфа? Это он так говорит. Его слова невозможно проверить. Он ученик Вольфа. И он единственный, кто остался жив.

— Но он же сам рассказал нам о потайном ящике.

— А в нем рецепт.

Ян заходил кругами по комнате, потирая то лоб, то затылок, и вдруг остановился, осененный идеей.

— А что если Тео был создателем и яда, и противоядия? И рецепты знал только он и больше никто? Допустим, он поссорился с колдунами и сбежал. И теперь кто-то ищет рецепты. Как тебе идея?

А Франик вдруг вскочил с сундука, выпучив глаза.

— Ой! Про Бернарду-то мы забыли!

— А она при чем? Она же… воспитательница в приюте?

— Это уж потом ее Уриэль назначил, когда Тео пропал. А раньше она была помощницей Тео.

— Ну что ты за человек? Самые важные вещи вспоминаешь в последний момент! Рассказывай!

— Да уж почти все рассказал. Таскалась за ним повсюду с ящиком. Лекарства, вроде, готовить помогала. Но я точно не знаю.

— Вот это новости! С ней надо поговорить. Вдруг она знает рецепт!

— Ага, так она вам и рассказала! Особенно про Тео. Она ему как собака служила. Да и не болтливая она, даже не дружит ни с кем. Хитрая. Еще неизвестно, может, это она Тео подгадила.

— Зачем?

— Ну… ради выгоды, например. Или из мести.

— Мести? За что?

— Да не знаю я! Просто сказал. Кто их, женщин, разберет, что у них на уме?

— Это точно… — вздохнул Ян.

— Мастер Ян, давайте отцу Уриэлю скажем!

— Отцу Уриэлю…

Ян задумчиво уставился на Франика. Уриэль ведь просил его что-то найти в доме Тео! Видно, и он чувствует неладное — то и дело озирается, прислушивается. Он до смерти напуган, внезапно понял Ян. Но кого, Боже милостивый, кого может бояться отец Уриэль? Объект восхищения, поклонения, обожания, безусловной веры? И что за существо угнездилось здесь, в святая святых, и ни крест, ни колокол, ни хорал ему не помеха?

Но ничего этого Ян не сказал — еще не хватало пугать мальчишку!

— Думаешь, отец Уриэль нам поверит? — с сомнением спросил он.

— Надо сделать так, чтобы поверил. Ведь в кого-то из братства вселился дьявол!

— Даже если так… даже если ты прав… Дьявол не бродит по монастырю, щелкая хвостом. Он действует через людей.

— Святой Антоний победил демонов. — с умнымв видом заметил Франик, — И святой Этельберт.

— Не все так крепки в вере, как они.

— Но и демонов к ним посылали не то, что к нам с вами! К святым посылают самых сильных демонов.

— Ты-то откуда знаешь?

— Отец Уриэль так говорит. Неспроста во время великих праздников столько людей заболевает. Сильнее молитва — сильнее демоны.

— Во время великих праздников… — повторил Ян.

— Ну да.

— А ты болел?

— Нет. Ни я и никто из приюта. К нам демонов посылать — только время тратить.

— А братья?

— Братья?

— Ну да. И сестры. И канторесса. И брат Гуго. И отец Уриэль. Они болели?

— Н-нет… не помню что-то.

— Это странно, не находишь?

— Может, их Бог бережет?

— Да, но почему он не бережет других?

— Неисповедимы пути Господни, — заученно повторил Франик. — Отец Уриэль говорит, что нам не дано понять весь замысел Господень. Мы можем только принимать его, как есть, и молиться. Господь знает, что делает.

«Господь знает. И Тео знал. И отец Уриэль догадывается, что болезнь святого Антония — дело рук человека. Пора бы и мне причаститься святых тайн…»

— Причастие! — воскликнул Ян, и Франик вздрогнул от неожиданности.

— Что?

— Скажи мне, Франик, весь город причащается во время мессы? Одновременно?

— Ну нет, конечно. Воспитанники, например, не ходят на мессу. У нас есть свой маленький храм, прямо в приюте.

— А братья и сестры?

— Их тоже причащают отдельно.

— А остальные делятся на две очереди, — рассуждал Ян, бродя взад-вперед по комнате. — Те, кто почище, не смешиваются с теми, кто попроще…

— Одних причащает отец Уриэль, других — брат Гуго, — добавил Франик.

— Да… А тело и кровь они берут из одного сосуда?

— Из разных… Да! На алтаре стоят два ларца с облатками и кувшин с вином. И две чаши. А при чем тут...

Негромкий стук в дверь помешал ему договорить. Ян прижал палец к губам и подошел к двери.

— Кто там?

— Ян, откройте…

— Канторесса! — пискнул Франик.

— Магда, прошу, подождите минутку! Я сейчас выйду к вам!

Франик с помощью жестов выразил готовность залезть в сундук.

— Сиди и ни гу-гу! — цыкнул Ян.

— А зачем…

Ян показал Франику кулак и вылетел из дома.

Глава 28. Ведьма

Магда, почти неразличимая с темнотой и туманом, стояла возле крыльца.

— Вы не впустите меня?

— О! Я…

Ян прижался к двери спиной.

— Вы не один?

— Один! Просто я… ставил опыты… там дурно пахнет! Чувствуете, как душно?

— Это гроза идет.

— Пойдемте в сад. Там свежо.

Магда, не говоря ни слова, скользнула на дорожку, ведущую в сторону сада. Ян за ней.

— Вам нужна помощь? — заговорил он, когда они оказались среди деревьев. — Голова болит? Или кто-то вас обидел?

— Нет! Нет. Я хотела спросить вас…

— Все, что угодно.

— Во время нашего последнего раговора вы упомянули о Труди.

— Что же я могу вам сказать о ней? — уклончиво ответил Ян. — Я и сам ничего не знаю!

— Вы говорили о ней, как о живой. Говорили, что видели ее.

— Я видел Труди.

— Где она?

— Я… Не могу сказать.

— Почему?

— Я дал слово.

— Кому?

— Я… не могу сказать.

— Послушайте, Ян! — заговорила Магда. — Я виновата перед ней, но я ничего не знала… считала ее мертвой! Я должна все исправить… До нее нет дела никому, кроме меня, а она была мне как сестра…

Ян с трудом узнавал Магду. От ее обычного холода не осталось и следа, дыхание сбивалось, глаза блестели, Ян мотал головой, уворачиваясь от молящего взгляда и чувствуя, как слабеет его решимость.

— Прошу, прошу!

Ян сдался.

— На краю кладбища есть безымянный склеп. Весь мхом зарос. Внутри, в полу люк.

— Благодарю! — шепнула Магда и метнулась прочь, к дорожке, ведущей к воротам. Ян догнал ее, преградил дорогу. Она попыталась обойти его, но безуспешно.

— Позвольте, я вас хотя бы провожу. Темно, поздно… идет гроза! Слышите — ворчит! — говорил он, отступая по дорожке.

— Едва ли мне что-то угрожает. А вот вам надо быть осторожней.

— Уж я-то сумею о себе позаботиться.

— Не сумеете. — Магда остановилась. — Вы не просто идете навстречу беде, вы не даете ей возможности вас миновать.

— Это вы о себе? Вы — моя беда?

— Я — ваша. А вы — моя.

— Складно получается, правда? Значит, мы созданы друг для друга.

— На погибель друг другу.

— Ну почему? Скажите мне, скажите, как есть! Я люблю вас, и я заслуживаю хотя бы правды. Вы любите другого? Скажите, и я перестану вам докучать.

— Я не люблю другого.

Ян протянул к ней руки, и в тот же миг яркая вспышка осветила каждую ветку в саду, а удар грома был так силен, что, казалось, треснуло небо.

Магда вздрогнула, отшатнулась.

— Уходи, пока не поздно! Забирай Иду, Франика и беги!

— Иду, Франика и тебя.

— Нет.

— Но почему?

Новая вспышка молнии заставила Магду закрыть лицо руками. И когда вновь наступила темнота и повисло грозное затишье, она очутилась ближе, чем можно вообразить, и, почти касаясь губами его виска, прошептала:

— Я не люблю тебя.

— Неправда, — сказал Ян, но Магда едва ли слышала его за треском молнии и ударом грома. В тот же миг ливень стеной встал между ними.

— Я не люблю тебя! — твердо повторила Магда и скрылась за деревьями.

— Она дурная женщина. — услышал Ян за спиной. Ида, вымокшая до нитки прожигала его взглядом.

— Ты подсматривала?

— И ведьма. И любовница Уриэля.

— С ума ты сошла? Аббат Уриэль — монах. У него обет.

— Это ты сошел с ума. Она ходит к нему в башню. И в город ходит. Ночь наступает, она шмыг за ворота! У нее и там любовники! Я следила за ней. И сегодня тоже. Сейчас она пойдет к аббату и...

— Молчи!

— Она не любит тебя.

— Ты промокла. Иди в дормиторий.

— Ты будешь ее ждать? Под дождем?

— Буду.

— Ты любишь ее?

— Да.

— Она тебя не любит.

Ян промолчал.

— Она тебя не любит! — закричала Ида, перекрывая шум ливня и раскат грома.

— Это не твоя печаль.

— Моя! Видеть не могу, как ты изводишься! Она поймала тебя на крючок, как глупую рыбу!

— Твоя жестокость ничего не изменит.

— Ты отрезаешь людям ноги, чтобы спасти жизнь. Это жестокость? Вот и я хочу спасти тебя от нее. Она жестока, даже когда добра. Ей нет дела до чужих страданий. Холодная, скользкая, как лягушка… Нет! Лягушка безобидна, а она — змея! Она уничтожит любого и не заметит. Никого не пощадит, даже если полюбит сама… Если такое вообще возможно.

— Пусть ты права. Что дальше?

— Вырвать крюк!

— Если только вместе с сердцем.

— Ну и пусть. Что проку в сердце? Только боль.

— И кому я буду нужен без сердца? Никому. Даже самому себе.

Он помолчал и добавил немного удивленно:

— Раньше мне всегда хотелось брать. Только брать. Получить свое и идти дальше. Впервые в жизни я хочу отдавать. И неважно, будет она со мной или нет. Нет, я, конечно, хочу, чтобы она была со мной, но… даже если нет… пусть будет счастлива.

Ида слушала его, сгорбившись, словно его слова ложились ей на плечи непомерной ношей.

— А я? — едва слышно спросила она.

— Ты? Ты, разумеется, тоже. Ты тоже должна быть счастлива.

Ливень прекратился так же внезапно, как начался, и в наступившей тишине, Ида произнесла:

— Я люблю тебя.

— Что?

— Люблю тебя, Ян!

Она заплакала, пряча лицо, а Ян ошарашенно смотрел на ее согнутую спину и не знал, что сказать, что сделать. С первой минуты, как увидел Иду, он чувствовал мучительную, изводящую жалость. Ее хотелось защитить, укрыть, избавить от бед, но то, что она сейчас сказала…

Слепой дурак. Считал ее ребенком, а ведь она Франику ровесница. Сам-то он в тринадцать лет мнил себя бог знает каким взрослым!

— Ида, ты сестра мне… — беспомощно начал он и замолчал. Что бы он сейчас ни сказал, будет только хуже. Тех слов, что могут ее утешить, он не скажет никогда.

— Пойдем, я отведу тебя в дормиторий.

— Отстань!

— Ида, ну не плачь…

— Не трогай меня! Не ходи за мной!

Путаясь в мокром платье, она помчалась в сторону приюта, а Ян поплелся следом. Он должен убедиться, что она пойдет в дормиторий, а не в лес, не на реку.

Он проследил, как она вошла в дверь, над которой тускло горела лампада, и, встретившись глазами с укоризненным взглядом Девы Марии над входом, вздохнул и пошел домой.

***

В приюте тихо, воспитанники спят, а кто не спит, не смеет шелохнуться. Каждый знает: тех, кто полуночничает, сестра Бернарда ставит в угол на молитву.

Но сестре Бернарде нет ни до кого дела. Она сидит в своем кабинете, смотрит в окно и время от времени прикладывается к маленькой склянке.

Ее чуткое ухо уловило шаги и всхлипы. Какая-то дрянь нарушает распорядок. Сестра Бернарда спрятала склянку в выступ стены за светильник, вышла, встала перед лестницей.

— Почему-то я не удивлена, что это именно ты.

Вымокшая до нитки, Ида вскинула на нее опухшие глаза, не выражающие ни страха, ни раскаянья. Сестра Бернарда знала, как выглядит детское горе.

— Что стряслось? Где ты была?

Ида только всхлипнула в ответ.

— Тебя кто-то обидел?

Ида кивнула.

— Кто?

Ида всхлипнула пару раз, без слез.

— Кто? — жестче спросила сестра Бернарда.

— Ма… гда…

— Что случилось? Говори внятно!

Ида затрясла головой, зарыдала.

— Я не буду тебя наказывать. Просто ответь. Что Магда?

— Ведьма!

Не было короче пути к сердцу сестры Бернарды. Она положила руку Иде на плечо.

— Что она сделала?

Ида отчаянно замотала головой. Что ж, придется подождать. Сейчас от девочки толку не добьешься. Сестра Бернарда налила воды из серебряного кувшина, протянула Иде.

— Выпей и ложись спать. Завтра ты мне все расскажешь.

Проводив Иду в дормиторий и убедившись, что девочка улеглась в постель, монахиня вернулась к себе и достала склянку из тайника, неловким движением случайно погасив светильник. Ну и ладно. Ей не нужен свет. Ее воспоминания так ярки, что хочется набросить на них покрывало, как на клетку со щеглом.

***

Ведьма. Конечно, ведьма. Как не ведьма. Она околдовала брата Георга, отца Уриэля, и сестер, и братьев. Любого могла околдовать. Лишь на нее, Бернарду, чары не действовали. И тем больней ей было смотреть, как они день за днем разрушают Тео. В его алмазных доспехах образовалась трещинка, в которую, капля за каплей сочился яд, источаемый дщерью дьявола.

Он все чаще бормотал свою тарабарщину, и ей казалось, что он спорит с самим собой. Замирал, свесив руки между колен и уставившись в пустой угол. Порой она подмечала на его лице выражения, свойственные обычным людям — нерешительность, сомнение, сочувствие к больным. Он переставал быть тем, перед кем она благоговела, терял свою надмирность, и вместе с ней ореол избранности.

А Бернарда теряла точку опоры. Ее жизнь сыпалась, как край обрыва, уходила из-под ног. И некого было умолять остановить это.

Бернарда приложилась к склянке. Что инфирмарий добавляет в свою настойку, чтобы она оживляла прошлое?

…Она стояла на своем рабочем месте, в шаге от стола и постукивала пестиком, перетирая в порошок черно-лиловые стручки спорыньи. Большая горка лежала перед ней на столе. Тео сказал, что нужно очень много сырья и как можно скорее.

Магда заявилась, как всегда, без приглашения. Бернарда сильнее застучала пестиком — невыносимо было смотреть на блаженную улыбку, что обезображивала лицо Тео при появлении этого создания. Магда села на свое место за рабочим столом, в двух ладонях от сестры Бернарды. Руки так и чесались швырнуть в нее каменным пестиком, но Магде это было невдомек — она невозмутимо раскрыла тетрадь из тонкого пергамента, собственноручно сшитую Тео ей в подарок.

— Что это? — нахмурясь, спросил Тео.

Уловив в его голосе ревнивые нотки, Бернарда насторожилась. Не переставая стучать пестиком, она вытянула шею и заглянула в тетрадь. Ничего, по ее мнению такого, чтобы вызвать ревность. Вкривь и вкось начерченные линейки и черные точки.

— Сон записала, — ответила Магда. — Под рукой не нашлось ничего подходящего, а тетрадь лежит у меня под подушкой. Ты же сказал повторять слова на ночь.

— Так. И что тебе приснилось?

— Будто я стою на хорах. Я знаю, девочкам не положено, но меня не выгоняют, потому что не замечают. Появляется брат Георг, ставит ноты на пюпитр. Поднимает руки, как обычно, чтобы дирижировать, но вдруг начинает петь. Вот эту партию, басовую, — она уперлась пальцем в строчку, но Тео даже не взглянул в запись. Он зачарованно смотрел на Магду.

— Потом приходят два мальчика, рыжих, как лисы, — продолжала она, — и вступают следом. Вот эти две партии, повыше. У меня мурашки бегут. Я слушаю и молюсь, чтобы меня не заметили и не прогнали. И вдруг появляется сестра Амелия… ты знаешь, новенькая, с горбом.

— Ну, ну, дальше.

— Она поет альтом. А потом пришла Труди. Она запела верхний голос, так высоко, что даже дискант не достанет. И они поют впятером, и это так красиво, что мне кажется, я умру прямо во сне… А меня так никто и не видит, кроме Труди. Она улыбнулась мне, я осмелела, заглянула в ноты. Они были написаны так ясно, что я все запомнила. Вдруг поднялся ветер, все сильней и сильней. Он так свистел, что голоса утонули в нем, и ноты разлетелись. Я хотела их поймать, обернулась — а в дверях отец Уриэль. Смотрит так страшно, что я проснулась.

— Отец Уриэль.

— Да. Во сне я не успела собрать ноты, но они так стояли у меня перед глазами. Я записала, пока не забыла.

— По правде говоря, я предпочел бы, чтобы великие ученые писали для тебя формулы во снах. — проворчал Тео, скручивая спиралью свою бородку. — Можно взглянуть?

— А ты сумеешь прочесть?

— Умел когда-то.

Магда подвинула тетрадь поближе к Тео.

Порошок в ступке уже превратился в муку, но сестра Бернарда все стучала пестиком, вытягивая шею насколько возможно.

Тео прочел, озадаченно взглянул на Магду.

— Кто тебя научил?

— Писать ноты? Брат Георг. Он всех учит.

— Брат Георг глух, как старый пень. Как он мог учить тебя полифонии?

Магда растерянно пожала плечами.

— Я просто записала то, что услышала.

Тео снова взглянул в ее работу. Сестра Бернарда опасалась, как бы он не вырвал с корнем свою несчастную бороду.

— Ты показывала брату Георгу свое сочинение?

— Не показывала. Это не сочинение, это всего лишь сон.

— Пойдем. Он должен увидеть.

Бернарда потащилась за ними как привязанная. Она боялась, что он велит ей остаться, но они, кажется, даже не заметили, что она идет следом. Им было не до нее.

Брат Георг всматривался в запись, хмурился, грыз ноготь большого пальца.

— Первый и четвертый голоса образуют септиму в шестом такте, — проворчал он. — Даже от записи режет ухо.

Магда посмотрела на него, как на скорбного умом.

— Посмотрите на второй и третий. Они идут в терцию. А нижний молчит в это время. А в конце разрешение в октаву.

Брат Георг, хоть и ворчал о музыкальной ереси и о том, что сочинять музыку — не женское дело, но очень скоро в доме Тео водворился клавикорд, чтобы Магда могла забавляться, когда ей вздумается.

Сестра Бернарда понимала, откуда растут ноги у такого попустительства — отец Уриэль смыслит в музыке не больше нее, но он не враг себе и монастырю, чтобы не пускать дойную корову на зеленый лужок. Но то, что творилось с Тео, ни понять, ни простить она не могла.

Он разворачивал Магду спиной к клавикорду, нажимал клавиши, брал аккорды, и она каждый раз безошибочно называла как одиночные ноты, так и сложные созвучия, которые сестра Бернарда не отличила бы одно от другого.

— Как ты узнаешь, какую ноту я сыграл? — спрашивал Тео подозрительным тоном, словно пытаясь уличить свою ученицу в мошенничестве. Со своими растрепанными волосами и блеском в глазах он напоминал мальчишку, одураченного бродячим фокусником.

— Да это же очень просто! — фыркала Магда. — Каждая нота имеет свой цвет. «Ут» сверкает золотом, как дароносица в храме, «ре» багровая, как солнце на закате, «ми» переливается перламутром, «соль» — зеленая и прозрачная. Как тут ошибиться?

И у Тео становилось такое лицо, словно сам Господь раскрывает ему тайны мироздания.

Магда продолжала пачкать каракулями дорогой пергамент. Тео таскал ее записи брату Георгу, и приютский хор начал разучивать порождения снов, еще неизвестно кем навеянных. А брат Георг вбил себе в голову, что голос Магды, хоть и низок для девочки ее возраста, но обладает бархатным тембром и неизменно верной интонацией. Она держит нижние партии в полифонии, а это не всякий может. Назойливый, как слепень, он жужжал над ухом отца Уриэля, грех, мол, разбрасываться Господними дарами, и получил разрешение принять девочку в капеллу, хоть это и против правил. Вопреки законам Божеским и человеческим, незаконнорожденное создание женского пола заняло место в церковном хоре.

Лишь одно обстоятельство уронило каплю бальзама на горящие раны сестры Бернарды — отец Уриэль велел остричь Магде волосы, чтобы она не отличалась от мальчиков и не вызывала ропота у прихожан. Бернарда с наслаждением исполнила поручение, едва удержавшись, чтобы не отхватить девчонке ухо.

***

А шесть лет спустя брат Георг упал на клавир прямо во время мессы. Когда прибежал Тео, все было кончено. Сестра Бернарда отстояла заупокойную мессу опустив глаза, чтобы никто не заметил ее радости.

«Будет тебе день скорби и тесноты, день опустошенья и разоренья, день тьмы и мрака, — думала она злорадно, шепча Dies irae, и изредка вскидывая глаза на хоры, где пока еще стояла Магда. — Брат Георг тебе уже не поможет. Вылетишь, как гнилой зуб!»

Но воистину, если судьба решила глумиться, то не уймется до Судного дня.

Отец Уриэль объявил, что раз Господь сподобил Магду сочинять хоралы, то он благословляет ее занять место брата Георга. Магда, которой едва исполнилось шестнадцать, получила должность канторессы церковной капеллы. Господь снова попустил дьявольским козням.

***

Сестра Бернарда поставила склянку на стол. Довольно с нее на сегодня.

Инфирмарий наполнил склянку своим зельем всего три дня назад. Неловко обращаться к нему слишком часто, словно какая-нибудь прачка-пропойца. И так уже сестры болтают о ее пристрастии к настойке. Но не все ли равно? Она пьет настойку, как лекарство. У нее мучительно ноет грудь в последние дни, а настойка помогает приглушить боль.

Эта нелюдимая девочка, Ида, — единственная, кроме нее, кто учуял дьявольскую природу этого создания. Единственная, кто смог бы ее понять.

Сестра Бернарда решительно поднялась, спрятала склянку в маленькую нишу в стене, поставив впереди сборник Давидовых псалмов.

Глава 29. Все началось с Труди

Ансельму не спалось. Встреча с этим юным лекарем растревожила Труди, да и гроза сделала свое дело — последние несколько часов прошли в слезах и криках, ему стоило немало труда успокоить и убаюкать Труди. Сейчас она дремлет, но сон ее тревожен, она мечется и бессвязно бормочет.

Да и для него этот день не прошел даром. Отрезанная рука болит сильнее обычного, сердце колотится, сон не идет. Плохая ночь. Если он уснет, ему явится Вольф. Он бы вышел побродить и успокоиться, но боится оставить Труди одну. Проснется, перепугается, закричит. Дважды она убегала, он не успевал уследить. Дважды их судьба висела на волоске. Нет места темнее, чем под светильником, любил приговаривать Тео, и так оно и оказалось. Он видит всех, а его никто. И он молится, чтобы их убежище не обнаружили раньше времени.

Деньги копятся медленно. Сейчас у него едва половина суммы, достаточной, чтобы покинуть навсегда этот проклятый город.

Бог даст, ему удастся осуществить задуманное, сделать так, что они с Труди будут в безопасности. Может быть, в светлом, благословенном месте, рассудок Труди тоже просветлеет. Ей понемногу становится лучше. У нее по-прежнему путаются мысли, сон мешается с явью, но она хотя бы осознает, кто она и где находится.

Первое время ее приходилось опаивать снадобьем, которое дал ему Тео. Она погружалась в полусон, сидела, глядя в угол, но хотя бы не кричала, не плакала. А он разговаривал с ней. Понемногу она вспомнила его, стала называть по имени. Хотя, он предпочел бы, чтобы она забыла его, лишь бы не помнила страшное.

Труди метнулась во сне. Ансельм насторожился, ему послышалось, что кто-то ходит наверху. Ему придется выдать себя, лишь бы не обнаружили Труди. Если ее снова запрут в тайное крыло, им уже никто не поможет.

Шаги ближе. Кто-то вошел в склеп. Замер прямо над входом в их убежище. Либо это вернулся Ян с хорошими новостями, либо… придется уводить отсюда врага, как птица уводит охотника от гнезда. Он поднял крышку люка в тот момент, когда кто-то потянул ее на себя.

Сперва он разглядел только мокрые складки подола, но в следующую минуту незваный гость опустился на колени и в свете стеклянного фонаря Ансельм разгядел лицо.

— Канторесса!

— Она здесь?

Он молчал, придерживая крышку, готовый захлопнуть ее и держать, пока хватит сил в единственной руке.

— Она здесь. Позвольте мне войти.

— Прикройте за собой крышку. — тихо сказал Ансельм, спускаясь на три ступеньки, — Простите, что не могу вам помочь.

Магда молча вручила ему свой фонарь, опустила крышку люка, и, опередив его, проскользнула в их убежище. Застыла у входа, напротив лежанки, где спала Труди. Ансельм стоял позади и мог только догадываться по ее напряженной спине о том, что отражается на ее лице.

А Труди, словно почувствовав что-то, открыла глаза и села.

— Сестрица… — сонно пробормотала она, расплываясь в улыбке.

Магда быстро подошла, опустилась на колени и обняла Труди.

— Где ты была так долго?

— Прости! Я не знала. Думала, ты…

— Молчите, — сквозь зубы оборвал ее Ансельм. — Не вздумайте плакать.

Он стоял у входа, стараясь не попадать в свет фонаря. Труди, казалось, не слышала его, не видела его, она во все глаза смотрела на Магду. Свеча внутри фонаря трещала, пламя дергалось.

— Я ждала тебя. Как там мой ангелочек?

— Он… молится о тебе.

— Я тоже молюсь о нем.

Магда обернулась к Ансельму. Он прижал палец к губам.

— Я тебя помню, Магда, я слышу твою музыку… — Труди приложила ладони к голове. — Ты поешь для меня?

— Для тебя.

— Как жалко, что ты умерла. Я плакала, когда узнала.

— Труди, я…

— Вам пора. — оборвал ее Ансельм.

— Мне пора, — словно эхо повторила Магда.

— Так скоро? Ты придешь еще?

— Приду.

Магда поднялась, поцеловала Труди в макушку и шагнула к лестнице.

— Дождитесь меня наверху, — шепнул Ансельм.

— Приходи, — сказала Труди, легла и с улыбкой закрыла глаза.

Ансельм, послушав пару минут ее ровное дыхание, прихватил забытый Магдой фонарь, крадучись вышел, выбрался наверх.

Магда стояла, прислонившись к стене склепа. Ансельм молча протянул ей умирающий фонарь и успел заметить, что глаза ее были сухими.

— Кто сказал ей, что я умерла?

— Я.

— Как вы могли!

— А как еще я мог ей объяснить, почему вы не приходите? Она ждала, что вы заберете ее. Смерть отменила вашу подлость.

— Что с ее ребенком?

— Я ничего не знаю. Могу только догадываться. Но уверен, без повитухи не обошлось.

— С чего вы это взяли?

— Труди говорила, что добрая монахиня дала ей снадобье от утренней тошноты. Кто, кроме повитухи, готовит такие снадобья?

— Добрая монахиня… Труди назвала имя?

— Нет. Она не может вспомнить.

— Что еще она говорила?

— Что ангелочек улетел, а демоны утащили ее в ад. Лекарь Тео победил демонов и научил ее охраняющему заклинанию. Святая Гертруда вывела ее из ада. Вот все, чего мне удалось добиться.

Магда прижала ладони к вискам, морщась, словно от сильной боли.

— Я не знала. Ничего не знала. Я думала, она мертва.

— Как вы нас нашли?

— Случайно.

— Неправда. Лишь один человек знает о нашем убежище.

— Он не хотел говорить. Я вытянула из него правду.

— Надеюсь, вы не лжете.

— Почему она… такая?

— А какой она, по-вашему, должна быть? После потери ребенка, огня святого Антония и тайного крыла?

— Что я могу сделать для нее?

— Сделайте так, чтобы она больше не видела вас. Для нее лучше считать вас мертвой.

— Но вы не можете держать ее здесь вечно.

— Разумеется, нет. Мы уйдем, как только я соберу денег на дорогу.

— Я принесу деньги. Завтра, в это же время. Только дайте мне с ней проститься.

— Это ваше условие?

— Нет. Я прошу вас.

***

Тетка Этель привыкла вскакивать от стука в окно в любой час дня и ночи. На этот раз, когда ее разбудил тихий стук в дверь, за окнами чуть брезжил рассвет.

Еще не вполне проснувшись, повитуха смекнула, что явились к ней по тайному делу. Роженица колотила бы в дверь, стонала и охала.

Тетка Этель открыла дверь и молча отступила вглубь дома, пропуская мокрую вдрызг женщину. Та вошла, села на лавку, ссутулилась, пряча лицо в глубоком капюшоне. Монахиня.

— Допрыгалась, сестра? — равнодушно бросила Этель, откидывая крышку сундука со снадобьями.

Женщина молчала. Точно, допрыгалась. Если бы болело что-нибудь, трещала бы, не заткнуть, соображала повитуха, перебирая мешочки и склянки. Захлопнув сундук, бросила склянку на колени монахине.

— По три капли утром, днем и вечером. Три дня.

— Хорошее средство? — шепотом спросила монашка.

— Худого не держу.

— Другие брали его?

— Брали, не беспокойся. Три медяка с тебя.

Монахиня вытащила из рукава кожаный мешочек, отсчитала три медяка.

— Из наших брал кто?

— Может, брал, а может, и нет.

Монахиня положила на стол золотую монету.

— Была одна, — призналась Этель, смахнув золото в ладонь.

— Кто?

— Так я и сказала!

— Хочу точно знать, что останусь жива.

— Останешься, если всю склянку разом не опрокинешь.

Блеснул еще один золотой. На этот раз монахиня прижала монету пальцем. Повитуха постаралась будто невзначай заглянуть под капюшон, но монахиня ниже опустила голову.

— Ты бы не хотела, небось, чтобы я про тебя болтала.

— Кто?

— Да она говорила, что не для себя хлопочет. Врала, небось.

Монахиня убрала руку, Этель мигом схватила монету.

Монахиня достала третий золотой и затянула мешочек шнурком.

— Кто?

Тетка Этель выхватила монету.

— Сестра Бернарда.

Монахиня уронила склянку в рукав и вышла.

***

Звон колокольчика, утреннее орудие пытки, верный спутник сестры Бернарды, сперва слабый и далекий, он все ближе, все громче. Полусонные воспитанницы поспешно выбирались из постелей — лучше быть на ногах, когда войдет сестра Бернарда.

Ида натянула на голову одеяло. Зачем настал этот день! Вчера гроза в лице сестры Бернарды прошла стороной, чтобы разразиться сегодня. Девочки приветствуют сестру Бернарду, она ближе... ближе…

— Ты больна, Ида?

Сестра Бернарда назвала ее по имени, а голос ее подозрительно мягок. Не к добру это, ох не к добру. Ида высунула голову из-под одеяла.

— Я здорова, сестра Бернарда.

— Ты бледная. Глаза красные. Думаю, тебе не стоит покидать сегодня дормиторий.

Из-под маски заботы выглядывает хищное любопытство. Все ясно. Она хочет выпытать у нее подробности вчерашней ночи. И, судя по ее ласковому голосу, наказание за ночную вылазку будет ужасным.

— Мне нельзя пропускать занятия. Клянусь, я совершенно здорова.

— Вчера ночью мне так не показалось.

Ида постаралась придать своему лицу выражение полнейшего неведения.

— Вчера ночью?

— Я встретила тебя на лестнице.

Ида изобразила озадаченность, потом смущение.

— О, я, верно, ходила во сне.

Сестра Бернарда нахмурилась.

— Со мной такое случается, — невинным голоском продолжала Ида. — А наутро я ничего не помню. Однажды я так ушла на реку и...

— Хождение во сне — знак душевного расстройства или неспокойной совести, — оборвала ее монахиня.

Ида потупилась.

— Моя совесть чиста, сестра Бернарда.

— Тогда, боюсь, речь идет об одержимости. И мой долг сообщить о происшествии отцу Уриэлю.

— Я готова исповедаться в любую минуту, — кротко ответила Ида, не поднимая глаз.

— Марш умываться! — прогремело над ее головой после невыносимо долгой паузы.

Ида мигом натянула платье, подхватила чепец, на ходу впрыгнула в башмаки и выскочила из дормитория.

— Следующей ночью я велю привязать тебя к кровати! — донеслось ей вслед.

Ида выскользнула из сиротского крыла, проводила взглядом вереницу девочек, бредущих к умывальне под предводительством сестры Амелии. Убедившись, что путь свободен, она лисицей шмыгнула в сад, забралась поглубже и уселась под старой яблоней с раздвоенным стволом. Она не пойдет умываться, и завтракать не пойдет. Она будет сидеть под этой корявой яблоней, пока не умрет от голода или разбитого сердца. Или пока ангелы не явятся за ней.

Но сердце не так-то легко разбить, и умереть от голода она не успела. Вместо шороха ангельских крыл и неземного сияния Ида услышала шуршание камешков, и рыжая голова полыхнула среди зелени.

Франик молча сел рядом и принялся сосредоточенно обрывать травинки возле своих босых ступней.

— Ты откуда взялся? — хмуро спросила Ида.

— Мастер Ян велел мне сидеть тихо, как дохлая мышь. А я дождался, пока он уйдет, и рванул к тебе. Даже рясу не стал надевать, так спешил.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Я не знал. Решил дорогу срезать. Да и не мелькать лишний раз. Меня здесь нет, ты ведь знаешь.

Ида молчала.

— Меня с утра будто дернуло, что с тобой неладно… — затараторил Франик, не дождавшись ответа, — что ты… — Он вдруг сбился, запутался, замолчал.

— Я все слышал вчера, — сознался он.

— Что слышал?

— Ты понимаешь.

— Ты следил за мной?

— Не за тобой. Это вышло случайно. Я вовсе не хотел выведывать твой секрет.

— Нет никакого секрета. Ян мне как брат, вот я и беспокоюсь о нем.

— О братьях так не беспокоятся, — грустно заметил Франик.

— Уж кому это знать, как не тебе. Ты о своем брате не очень-то беспокоился.

Франик поднялся. Ида тоже вскочила, вцепилась ему в плечо.

— Подожди! Я не то хотела сказать.

Франик дернул рукой.

— Но сказала правду.

— Пожалуйста, прости! Я просто хотела сказать, что мы должны присматривать за близкими, даже если они старше и умнее. Я очень боюсь… потерять еще кого-нибудь. Тогда я снова останусь одна.

— Ты не останешься одна. У тебя есть я. Если помощь нужна — только скажи.

— Нужна. Помоги мне спасти Яна.

— От чего спасти?

— Давай сядем, и я расскажу тебе.

Франик вздохнул, покорно уселся на траву.

— Ты думаешь, меня гложет ревность?

— Что же еще?

— Это не так.

Ида выдержала паузу и с интонацией, достойной сестры Бернарды, произнесла:

— Канторесса попала в лапы дьявола.

Франик округлил глаза. Ида значительно кивнула.

— Он избрал ее своим орудием, чтобы вредить больным.

— Чем она может навредить? Она к ним и близко не подходит.

— Дьявол хитер. Он действует с помощью женских чар. Магда навела морок на Яна. А он — лекарь. Теперь соображай.

Франик сообразил и решительно мотнул головой.

— Ты ошибаешься, Ида. Ян умный и сильный. И колдовство чует, как собака чужака. И он скорей самому себе навредит, чем больным!

— Ты не веришь мне, — вздохнула Ида. — Значит, и Ян не поверит, и будет оставаться в смертельной опасности.

— Конечно, не поверит! Канторесса — благочестивая женщина. А чтобы обвинять человека в колдовстве, нужны доказательства!

— Доказательство есть. Ты ведь знаешь, что ночью запрещено покидать монастырь? Так вот, канторесса каждую ночь уходит в город, и никто ее не останавливает. А знаешь почему? Дьявол делает ее невидимой!

— А зачем ей в город?

— Я не знаю! Но уверена, она творит всякие пакости. Она одержима, я чувствую!

— Прости, но мне этого мало. Не поверю, пока не увижу своими глазами.

— Апостол Фома тоже так говорил. Ну хорошо. Раз тебе нужны доказательства — давай вместе проследим за ней. Ты поможешь мне выбраться ночью из монастыря и будешь свидетелем. Ты ведь будешь свидетелем?

— Это… нечестно.

— Ты же только что сказал мне, что поможешь. Это были просто слова? Мне нужна твоя помощь, а ты отказываешься?

— Я не отказываюсь, но… Канторесса всегда была добра ко мне. И к тебе!

— А Ян спас жизнь нам обоим. А это поважнее, чем просто доброта.

— Ты права. Но тогда получается, что мы что-то замышляем против Магды!

— Разве мы не окажем ей добрую услугу, если поможем вырвать ее из когтей дьявола?

— Ну… да.

— Вот. Магда всегда уходит с началом повечерия. Мы спрячемся возле ворот и сможем за ней проследить. Как пробьет повечерие, жди меня под этой яблоней.

***

Сестра Бернарда возвращалась к себе, чтобы вернуть на место колокольчик. Во всем должен быть порядок, в особенности, если душа неспокойна и полна дурных предчувствий. День не заладился с самого утра.

Сперва порвались ее любимые четки, прямо во время молитвы — недобрый знак. Щегол отказался от пищи и воды — должно быть заболел. За этими тревожными событиями последовала неудача с Идой.

Хитрая, упрямая, бесстрашная дрянь! Отлично понимает, что ей не верят и продолжает лгать в глаза. С ней нельзя действовать в лоб, придет час, сама расскажет. Бернарда умеет ждать. Если выбрать удачный момент, то с помощью этой девочки можно осуществить свое давнее желание и избавиться от казни египетской с голосом сирены.

«Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию», — шепнул святой Лука слова Спасителя прямо в ухо сестре Бернарде.

Магда стояла спиной ко входу возле клетки со щеглом. Бедняга едва живой сидел на дне, распластав крылья и разинув клюв.

— Канторесса!

Магда вздрогнула.

— Сестра Бернарда…

— Что вы здесь делаете?

На глазах сестры Бернарды происходило невероятное — Магда смутилась.

— Ваша птица…

— …не нуждается в вашей заботе. Зачем вы явились?

— Я думала… надеялась застать вас здесь… сестра.

— Я здесь. Что вам нужно?

— Я… я хотела попросить вас…

— Смелее, канторесса.

— Не одолжите вы мне… сборник псалмов Давида?

Ведьма обнаружила тайник с настойкой и собирается уличить ее в пьянстве. Сейчас побежит наушничать аббату.

Раньше Бернарда носила склянку на шее, но после того, как шнурок оборвался во время чтения Святого Писания, и сестра Бернарда едва не лишилась доброго имени, она прячет ее в кабинете за сборником Давидовых псалмов.

— У меня один, и он мне нужен, — холодно ответила Бернарда. — Почему бы вам не обратиться в скрипторий?

— В скрипторий! Верно. И как это не пришло мне в голову?

Сестра Бернарда отступила в сторону, освобождая дорогу, но канторесса вновь склонилась над клеткой.

— Вижу, вы насыпали ему ржаных зерен. Не слишком ли груба для него такая пища?

Бернарда молча набросила покрывало на клетку.

— Несчастное создание, — сказала Магда и вышла.

Весь день у сестры Бернарды ломило за грудиной, весь день она вела безмолвный диалог с Магдой, припоминая все ее грехи и выдвигая все новые обвинения. К концу дня она так умаялась, что решила пропустить повечерие и подлечить сердечную боль настойкой инфирмария.

Сегодня она позволит себе эту постыдную слабость, иначе ей не уснуть, а завтра разболятся кости. Этот мальчишка, новый лекарь, понятия не имеет, как лечить застарелый ревматизм. Он даже не представляет себе, что это такое. Тео помог бы ей.

После сегодняшнего наглого вторжения тайник в стене уже не казался надежным, и Бернарда спрятала склянку под кровать в келье, пока не найдет места поукромнее. Убедившись, что не забыла заложить засов, она села в кресло, поднесла флакон к губам.

— Сестра Бернарда! — послышалось за дверью.

Лекарь, принесла нелегкая! Первой мыслью было не отвечать, затаиться и пусть себе стучит. Но если не открыть, то настырный мальчишка будет надоедать весь вечер. А ей необходим покой. Она затолкала склянку под кровать и отворила лекарю дверь.

В груди неожиданно кольнуло, она не удержалась от болезненной гримасы.

— Вам нездоровится, сестра?

— Бог милостив, я не жалуюсь на здоровье. Что-нибудь нужно, господин лекарь?

— Я… осматривал сегодня братьев. И сестер. Чтобы убедиться, что вспышка болезни обошла их стороной. А вас весь день не было видно.

Наглая ложь! Ей доложили бы о лекарском осмотре. Должно быть Магда утром обнаружила ее тайник, донесла юному самозванцу, и он явился вынюхивать. Хорошо, что она не успела сделать ни глотка.

У Бернарды от гнева застучало в висках и так сильно кольнуло в груди, что на миг перехватило дыхание.

— Бог милостив. Я здорова, — повторила Бернарда.

— Сердце давно беспокоит? — бесцеремонно спросил мальчишка.

— Меня беспокоите только вы, господин лекарь.

— Что ж, если понадоблюсь…

— …я знаю, где вас найти. Это все?

— По правде говоря, я хотел спросить вас о лекаре Тео.

— Я ничего о нем не знаю, — с трудом выговорила Бернарда, чувствуя, как ворочается в груди горящая головешка.

— Вот как? А мне говорили, что вы много лет были его верной помощницей.

— Я прибирала в его доме и носила ему еду. Он не разговаривал со мной. Я не смогу быть вам полезной.

Он не поверил. Но ей это было безразлично. Все, чего она хотела — чтобы ее оставили в покое. Ей вдруг стало легче. Если она сейчас ляжет, то, возможно, сможет заснуть.

— Близится повечерие. Мне нужно подготовиться.

Ян молча поклонился, направился к выходу, но возле двери замешкался.

— Я не видел сегодня канторессу.

— Очень жаль. Ей не повредило бы показаться вам. Это не мое дело, но знаки нехороши.

— Вы имеете в виду мигрень?

— Насчет мигрени не знаю, но больную голову от здоровой отличу. Канторесса ведет себя странно, если не сказать больше.

— Не затруднит ли вас изъясниться определеннее?

— Что ж. Сегодня утром я застала ее в приемной. И мне показалось, что она не помнит, как оказалась там. По крайней мере, она не смогла внятно объяснить, зачем явилась. Взгляд ее блуждал, речь была бессвязна. Бормотала о каких-то птицах. Бывает, что так начинается огонь святого Антония.

— Где она может быть в этот час? — встревожился лекарь.

— Не имею ни малейшего представления.

— А еще чего-то странного вы не замечали? Не в поведении канторессы… а вообще в монастыре? — вдруг спросил юный нахал.

— В монастыре нет и не может быть ничего странного, — отчеканила сестра Бернарда.

И еще раз он обернулся возле двери.

— Сестра Бернарда. Я чувствую, что вы знаете куда больше, чем говорите. Я не охотник до чужих секретов, но ваши тайны несут в себе опасность для вас. Было бы лучше, если бы вы рассказали мне все, что знаете о Тео.

— Заботьтесь о себе. — отрезала Бернарда. — Я привыкла полагаться на промысел Божий.

Выпроводив за дверь дерзкого мальчишку, она задвинула засов и извлекла из-под кровати свое лекарство.

Инфирмарий — бесполезный человек, но знает рецепт бальзама от душевных ран. Сегодня его настойка горчит. Может, у нее желчь разлилась? Или всколыхнулась горечь в растревоженном сердце?

Она солгала лекарю. Сердечная боль так сильна, что заглушает страх, стыд, совесть.

А вот Магда не страдает. Ее лицо безмятежно, невозмутимо. Если бы на нем промелькнула хоть тень осознания своего греха, Бернарда не ненавидела бы ее так сильно.

Настойки в склянке осталось на один большой глоток, но она станет цедить ее по капле. И травяная горечь поможет отыскать в памяти сладкую картину — ненавистное лицо, искаженное болью.

***

Все началось с Труди. Странноватая девица забрела в приют, словно приблудная собака, а на вопросы о семье отводила глаза. Она была слишком взрослой, чтобы стать воспитанницей приюта, и ее оставили при монастыре послушницей.

Бернарда до сих пор не понимает, как слабоумная послушница смогла отыскать путь к сердцу Магды. Слишком прямая, слишком искренняя, слишком добрая. Казалось, ее душа распахнута настежь и каждого встречного готова обнять, каждого любить. Но видно, это и подкупило Магду. Она грелась и купалась в доброте, которой ей самой явно не доставало, а у Труди было в избытке.

Между ними завелись тайны, им нашлось, о чем шептаться по углам. Они называли друг друга сестрами, их тянуло друг другу, словно разлученных близнецов, которых судьба чудом свела вновь.

Тео был не в восторге от этой дружбы, считал ее вредной причудой, которая лишь отрывает Магду от учебы. Стоило помянуть при нем Труди, как он принимался громыхать инструментами, покашливать и дергать себя за бороду.

А поскольку Магда трещала без умолку о своей названной сестрице, Тео неизменно пребывал в самом мрачном расположении духа.

Бернарда вмиг смекнула, что он ревнует свою драгоценную Магду и испытывала наслаждение, видя его мучения. Пусть поймет теперь, что чувствуют другие, когда их задвигают в темный угол с глаз долой.

Магда в ответ на ворчание Тео поджимала губы, умолкала, лицо ее застывало и Тео шел на попятный. Все оставалось, как есть.

Сестра Бернарда первая догадалась, что с Труди творится неладное.

Она отлично знала, что означают отказы от утренней трапезы и приступы внезапной дурноты. Понаблюдав немного за Труди, она утвердилась в своих подозрениях. Ничего другого от нее ожидать и не приходилось!

Сестра Бернарда колебалась. Отцу Уриэлю доносить не имело смысла — он слишком добр, готов простить любого — и разбойника, и блудницу. Он будет рад появлению младенца в приюте. Труди, как и прочие беспутные мамаши, найдет себе место среди воспитательниц и кормилиц. Любвеобильная, чадолюбивая, она растворится в своем младенце, думать забудет о Магде, и у той не останется никого кроме Тео. Бернарда не собиралась оказывать им обоим такую услугу. Необходимо было найти решение, прежде чем широкое платье послушницы не перестанет скрывать очевидное. И Бернарда нашла.

Тетка Этель продавала средства от всех женских забот и не имела привычки болтать. Монахини, девицы на выданье, добропорядочные вдовы могли спать спокойно – их секреты не выходили за пределы домика на краю Аптечной улицы. Сестре Бернарде удалось убедить повитуху, что особое средство нужно ей самой. И никакого труда не стоило внушить легковерной Труди, что в зеленом флаконе средство от утренней тошноты.

В одном она ошиблась — доза оказалась слишком большой и Труди едва не умерла от потери крови. Тео совершил очередное чудо и спас ей жизнь, но из лазарета она направилась прямиком в тайное крыло. Помешалась. Кричала, что демоны унесли ее ребенка. Билась так, что пришлось спеленать.

Бернарда дождалась своего часа. Пары намеков хватило, чтобы слухи зашелестели по темным коридорам монастыря. Бернарда не сомневалась, что рано или поздно они доползут до Магдиных ушей. Так и случилось.

Вечером страшного дня, последнего дня, Магда, взбешенная, с зелеными от ненависти глазами застыла на пороге дома Тео.

Едва заглянув ей в глаза, он выронил банку с порошком от гнойных ран. Бернарда, убившая несколько часов над ступкой, кинулась собирать лекарство.

— Уйди! — прошипел Тео, и Бернарда не сразу сообразила, что это брошено ей. Банка снова покатилась по полу. — Отдохните немного, сестра, — смущенно пробормотал Тео. — Вы слишком усердно трудитесь.

Бернарда подняла банку, поставила на стол и без единого слова вышла из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Прогрохотала башмаками по ступеням, быстро разулась, скользнула обратно на крыльцо и припала ухом к двери.

Тео что-то взволнованно говорил на ладино.

— Хватит с меня твоей тарабарщины! — резко оборвала его Магда. — Говори по-человечески. Это был твой ребенок?

— Опомнись! Что ты говоришь?

— Все шепчутся об этом! Ты отравил ее, чтобы скрыть правду!

— Я никогда не посягнул бы на то, что тебе дорого. Клянусь, я не имею отношения к этому ребенку. Я пытался помочь Труди.

— Так почему не помог?

— Я лекарь, а не Бог.

— Что за отраву ты ей дал?

— Лекарство из семи трав. Нет лучшего средства, чтобы остановить кровь! Я спасал ей жизнь, мне недосуг было думать о последствиях.

Голос Тео наконец-то звучал жестче, не оправдываясь, как обычно перед ней. Но Магду это не смутило.

— Почему она в тайном крыле?

— Она больна. Безумна.

— Вытащи ее оттуда, — приказала Магда.

"Откуда в ней уверенность, что все должно быть по ее воле? Точь-в-точь, как у человека, привезшего сюда ее несчастную мать."

— Я не могу.

— Почему?

— Болезнь повредила ее рассудок. Не трогай, пожалуйста, это очень хрупкое.

— Вытащи ее оттуда! — крикнула Магда под звон разбитого стекла.

— Ну зачем ты так… Она погибнет на воле.

— Лучше на воле, чем в тайном крыле.

— Там за ней присматривают. Сама она не сможет заботиться о себе.

— Я буду о ней заботиться.

— Хочешь стать сиделкой? Канторесса церковной капеллы, красивая, молодая, наделенная острым умом и редким талантом, будет приглядывать за сумасшедшей?

— Она была мне сестрой. Единственной, кто меня любил.

— Магда. Не плачь, прошу. Я люблю тебя.

Она всхлипнула и засмеялась, тихо и злобно.

— Ты играл мной, как куклой. Все пытался понять, как я устроена! Доводил до совершенства!

— Ты ошибаешься… Это не так! Я с первого дня видел в тебе чудо Господне, непостижимое, совершенное. Ты показала мне мир таким, что его не хочется выворачивать наизнанку. Ты примирила меня с Богом, Магда.

— Будь это так, ты не запер бы в клетку ангела.

Бернарда едва успела увернуться от распахнувшейся двери и отскочить в сторону.

Магда сбежала по ступенькам и помчалась в сторону сада.

В доме оглушительно зазвенело стекло. Снова и снова. Что он творит?

Когда звон прекратился, Бернарда тихо поднялась на крыльцо. Он раздавлен, разбит, одинок. В этот страшный для него час она станет единственной, кто поймет и утешит. Она коснулась дверной ручки.

— Уйди, — послышалось из-за двери.

Она отдернула руку. Она привыкла ему повиноваться.

***

На следующий день Тео не явился в лечебницу. Бернарда стучала к нему, в ответ слышала одно:

— Уйдите. Я болен.

С самого утра в доме звенело стекло, и черный дым валил из трубы

Забыв о еде и сне, она бродила возле дома. Она забыла бы и о Боге, если бы колокол не напоминал ей. Она шла в храм, где до ушей ее долетали слухи, что лекарь, видать, заболел огнем святого Антония. Она не смела опровергнуть эти слухи, ведь тогда пришлось бы сказать правду, а это было невозможно.

На исходе третьего дня Тео вышел из дома. Бернарда кинулась ему навстречу, но он обошел ее, как дерево, растущее посреди дороги, и направился к башне Уриэля. У нее не хватило духу ни догнать его, ни окликнуть. Она могла только ждать.

Он провел у аббата не более часа, а затем вновь заперся в доме. Не выходил, не впускал, не отзывался.

Стоя на вечерне, Бернарда напрасно вглядывалась в лицо Уриэля — ни следа разговора с Тео не читалось на нем,

А после вечерни случилось чудо — Тео распахнул дверь и жестом велел ей войти.

В доме царил разгром. Зола и угли не вмещались в печь, под ногами хрустели битые колбы.

Тео стоял у окна и не обернулся, когда она вошла.

— У меня просьба к тебе.

Она хотела сказать, что готова исполнить все, что он скажет, готова даже попытаться перестать ненавидеть Магду, лишь бы все стало как раньше. Но не смогла выдавить из себя ни слова.

— Скажи ей… скажи, что я не виноват. Я сделал то, о чем она просила. И пусть простит меня за то, чего я сделать не смог.

Дурное предчувствие сдавило бы ей сердце, будь оно живым. Но оно высохло, как кусок дерева. Бернарда смотрела в поникшую спину Тео, словно пытаясь выжечь взглядом еще хоть слово.

— Ступай. У меня много дел.

Она медленно прошла по дорожке в сторону храма, остановилась у входа.

Если обогнуть храм справа, то выйдешь к башне отца Уриэля. Налево лежит путь к пристройке, где раньше обитал брат Георг, а теперь гнездится Магда.

Почти двадцать лет Бернарда служила Тео и все эти годы ждала одного только взгляда, не смея мечтать о большем. И вот они расстались навсегда, а его последняя просьба была о Магде. Все его мысли о Магде. Достаточно одного ее слова, и он станет таким, как прежде и все пойдет по-старому.

Это будет невыносимо больно, и терпеть Бернарде эту боль до конца жизни. А у нее не осталось сил терпеть. Господь взвалил на нее слишком тяжкий крест, и он сломал ей спину.

Сестра Бернарда повернула вправо.

— Ты выглядишь нездоровой, сестра.

— Я здорова, отец Уриэль.

— Тебя давно не видели в трапезной.

— Я не голодна, отец Уриэль.

— Что привело тебя ко мне?

— Лекарь Тео…

— Что с ним?

— Он несколько дней не выходил, говорили, что виной тому огонь святого Антония. Сегодня он впустил меня и… боюсь, что болезнь повредила его рассудок. В его доме разгром. Его речи бессмысленны, а дух в смятении. Я опасаюсь худшего.

Уриэль пристально смотрел на нее.

— Как бы он не навредил себе в припадке безумия…

— Ступай в больницу, сестра, — там не хватает рук. Твоя бдительность и верность не останутся без награды.

Она вышла, держась за стену, отирая рукавом пот со лба. Перед глазами плавали круги, а в ушах стоял гул. Она пришла в больницу, но не знала, чем занять себя. Она так давно служила Тео, что забыла обязанности больничных монахинь. Она шла между рядами кроватей, и ей казалось, что все смотрят на нее и шепчутся.

— …сумасшедшая… — услышала она и повернула голову в сторону говорящего, но он не смотрел на нее, а что-то оживленно рассказывал полушепотом своему соседу.

— …сбежала!

Сестра Бернарда невольно прислушалась.

— Тише! — шикнул второй, косясь на Бернарду. — Ты ври, да знай меру. Из тайного крыла никто не сбегал.

— Да говорю тебе, сбежала! Ей помогли.

— Кто?

— Да кто бы ни был, ему несдобровать.

Сестра Бернарда бросилась к дому Тео. Что же она натворила! Как не догадалась, что кроется за его последней просьбой! Надо предупредить его, пока не поздно!

...Отец Уриэль сидел в кресле Тео, листая рецепторий. Четверо братьев бродили по комнате, хрустя битым стеклом и сушеными травами. Повсюду валялись книги, инструменты, обломки приборов.

А среди этого хаоса — Тео. Обмотанный белой простыней, он сидел на полу, привалившись к стене и смотрел на Бернарду тем самым взглядом, которого она ждала двадцать лет. И таким жгучим оказался его взгляд, что деревяшка в груди у Бернарды затлела.

— Я сделал то, о чем она просила. Скажи ей.

— Демон помрачил его рассудок, — скорбно произнес Уриэль. — Он разгромил свою лабораторию, сжег записи и отказался продолжать работу. Молись, сестра, молись вместе с нами, чтобы Господь повелел демону выйти из него.

— Отец Уриэль…

— Ступай и никому не говори о том, что видела.

Вся дрожа, не сводя глаз с Тео, Бернарда попятилась к выходу.

— Скажи ей.

Она не помнит, как оказалась перед запертой дверью храма. Головешка тем временем тлела и жгла, мешая собраться с мыслями. Куда ей теперь? В больницу? К себе в келью? В чащу леса? Нет. Она пойдет к Магде и исполнит последнюю просьбу Тео, а затем расскажет ей все без утайки. Одна Магда может упросить Уриэля отпустить Тео.

Слабеющей рукой она постучалась к Магде, но когда та открыла, то головешка в груди вспыхнула, занялась пламенем. Бернарда только и смогла, что выговорить его имя немеющим от боли языком.

***

Когда она открыла глаза, больно уже не было, видно, все успело прогореть.

Она лежала в кровати у себя в келье, на скамеечке возле окна сестра Амелия постукивала четками. Бернарда хотела окликнуть ее, но издала лишь невнятный сип. И двинуть рукой не было сил. Сестра Амелия тихонько охнула и вмиг оказалась возле кровати.

— Вот и слава богу, очнулись. А то выдумали — второй день в забытьи. Мы уж не знали, что и делать. Дурную кровь цирюльник выпустил, да без толку. Лекаря бы…

Она осеклась, прикусила губы, но тут же затараторила снова.

— Пойду, обрадую его высокопреосвященство. Он велел позвать, как только вы очнетесь.

Она выскочила за дверь, не дав сестре Бернарде вставить хоть слово.

Пока отец Уриэль приветствовал ее, благословлял и усаживался на скамеечку возле окна, Бернарда вяло подумала, что надо бы покрыть голову, но дальше мысли дело не пошло.

Уриэль справился о ее самочувствии. Вновь похвалил за бдительность и верность. Передал пожелание скорейшего выздоровления от канторессы. Он и словом не обмолвился о Тео, а она не спросила. Все было ясно без слов. Благословив ее напоследок, аббат многозначительно произнес:

— Отдохни хорошенько, сестра. Старшая воспитательница приюта должна являть подопечным пример силы и здоровья. И держать язык за зубами.

Бернарда прикрыла глаза вместо ответа. Старшей воспитательнице приюта нет теперь дела ни до живых, ни до мертвых.

***

Она поставила на стол пустую склянку. Странно сегодня действует настойка. Сперва ей стало легче, а теперь в груди щемит так, словно чья-то рука растирает в порошок обгорелую головешку, заменившую ей сердце.

Пора прекращать пить эту настойку. Сестра Бернарда встала, пошла к кровати, на полдороге остановилась, перегнувшись пополам. Теперь боль вгрызается в низ живота.

«Господи, я больше не притронусь к спиртному. Клянусь, больше никогда!»

Она успела дойти до кровати, когда накатила очередная судорога. Труди так же корчилась от повитухина снадобья. Бедняжка стала козлом отпущения. Жертвенным ягненком.

«Позвать лекаря? Нет, не стану! Что понимает этот мальчишка? Тео помог бы…»

Глава 30. Мы будем молиться о тебе, Магда!

— Я почти не верил, что вы придете.

Вместо ответа Магда протянула кожаный мешочек. Ансельм взвесил его на руке.

— Здесь слишком много. Чем я смогу расплатиться с вами?

— Отец Уриэль платил мне за службу в капелле. Мне не нужны эти деньги, а вам хватит на дорогу и на первое время.

— Этого нам хватит на всю жизнь. Благодарю. Надеюсь, мне представится случай вам отплатить.

— Дайте мне проститься с Труди, и мы в расчете.

— Я знала, что ты придешь. — послышался тихий голос.

Никто не заметил, как Труди выбралась из склепа. В ее руках неизменный букет, глаза печальны, но лицо спокойно.

— Ты должна уйти? Навсегда?

— Да… — Магда взглянула на Ансельма, он незаметно кивнул. — Да. И вам тоже пора.

— Я не хочу уходить. В другом месте ты не сможешь меня найти.

— Ансельм будет заботиться о тебе лучше, чем я.

— Но мы увидимся с тобой, когда умрем?

— Конечно, Труди. Но, думаю, это случится нескоро.

— Тогда я должна сказать тебе кое-что. Тео просит передать…

— Тео? Он жив?

— Просит сказать, что он не виноват. Просит, чтобы ты простила его. Он не виноват. Он хотел помочь. Прости его.

— Господи, Труди, ты видишься с ним? Где он?

— Я не знаю…

Труди тихо застонала, зажмурилась, прикрыла руками уши, выронив букет.

Ансельм оттолкнул Магду.

— Смотрите, что вы наделали! Сейчас начнется припадок…

— Подожди! Возьми подарок от Тео! — Труди потянулась поднять цветы, но Ансельм опередил ее, подхватил букет и сунул в руки Магде.

— Ради Бога, уходите!

Магда бросилась к Труди, обняла ее и услышала шепот:

— Я знала, что ты жива!

Ансельм втиснулся между ними, обхватил плечи Труди, словно ограждая от нее, от Магды, и почти силой потащил к склепу. Проскрипела и хлопнула кованая дверца.

Магда стояла, всматриваясь в черноту склепа, и губы ее шевелились. Нежно погладив чугунное кружево дверцы, она тронулась в обратный путь.

«Смотрите, что вы наделали!» — сказал Ансельм.

Сам того не понимая, он сказал больше, чем знает. Это ее вина. Она была слишком занята собой и не заметила, что творится с подругой, не смогла ее защитить.

Если бы она была внимательнее, Труди пеленала бы сейчас своего младенца и пела ему колыбельную, а не вязала букетики в пещере.

Ее вина. Так говорит отец Уриэль, а он никогда не ошибается.

Если бы только она могла вспомнить! Но чем больше она думает об этом, тем сильнее болит у нее голова. Пойти к Яну? Нет, она и его погубит. Она разрушает все, к чему прикасается. Ян не понимает этого, не желает понять. Он не уйдет, как бы она его не гнала.

Значит, должна уйти она. Ничто ее здесь не держит.

Труди простила ее. Тео… Должно быть, умер.

Капелла? Обойдется без нее. Магда больше не слышит хоралов, а обычного кантора найти нетрудно.

Сестра Бернарда получила по заслугам. Из-за нее Труди лишилась ребенка и рассудка. Будет справедливо, если Бернарда на собственной шкуре почувствует страдания Труди.

В склянке оставалось совсем немного настойки, она наверняка ее опустошила. Значит, выпила целый флакон повитухина зелья. «Будешь жива, если всю склянку разом не опрокинешь…» — вспомнились ей слова тетки Этель.

Каким бы чудовищем ни была сестра Бернарда, она, Магда, хуже во сто крат. Она убийца. А может быть — орудие в руках Божиих? Но отец Уриэль говорит, что Бог отвернулся от нее, а он никогда не ошибается. Если бы она могла вспомнить! Но…

Как она оказалась на берегу реки? Она ведь шла в монастырь. Вода в реке теплее молока… Благословите, моря и реки, Господа! Благословите, родники!

Господь отвернулся о нее, покинул ее, и демон не замедлил занять Его место. От этого и болит ее голова. В ней поселился демон. Как она раньше не догадалась!

Отец Уриэль изгоняет демонов крестом и водой. Из бездны взываю к тебе, Господь… услышь молитву мою…

Вода по колено… этого недостаточно. Чтобы утопить беса, нужно зайти глубже. Изгоняю тебя, нечистый дух…

***

Разговор с сестрой Бернардой вышел пустым, как скорлупа в разоренном гнезде. Она врала ему в глаза, прекрасно понимая, что он не верит ни одному ее слову.

И знает она куда больше, чем говорит, но правды от нее не дождешься, сколько ее не пугай. Что ж, он сделал все, что мог.

Отдав последние распоряжения сестре Грете и получив из ее рук корзинку с провизией, Ян поспешил домой — Франик утром прятал глаза, а это на него непохоже. Надо бы выяснить, что у мальчишки на уме, пока тот не набедокурил чего.

Франик сидел за столом, чересчур сосредоточенно уперевшись в книгу. Ян водрузил на стол корзинку, но Франик и не взглянул на нее.

— Так и просидел весь день?

— Нет.

— Чем занимался?

Взгляд исподлобья. Настороженный, виноватый и укоряющий.

— У Иды был.

— И… как она?

— Сами-то как думаете?

— Если есть, что сказать, говори.

Франик захлопнул книгу, встал.

— Забрать бы вам ее отсюда, мастер Ян. С ней неладное творится.

Ян взгромоздил корзину на стол.

— Это скоро пройдет. Подкрепись-ка лучше.

Франик даже не взглянул на корзину.

— Не пройдет. Ей плохо в монастыре. И город этот не для нее. Времени прошло всего ничего, а она вон как изменилась.

— Что ж, она взрослеет. Давай-ка поглядим, чем сестра Грета кормит нас сегодня… О! Любишь пироги с рыбой?

— У вас одна еда на уме! Или прикидываетесь? Думаете, ей легко смотреть на вас с Магдой?

— Думай, что мелешь.

— Я все слышал вчера.

— Все — это что?

— Все. Как вы с канторессой… и с Идой потом… Видел, как она уходила.

— Что ж, если ты все видел, мне добавить нечего. Кроме того, что это не твое дело.

— И вы вот так спокойно…

— А что ты мне прикажешь делать? По стенам бегать? Ида для меня — маленькая девочка, младшая сестра! Она придумала себе беду, теперь страдает.

— Она любит вас по-настоящему.

— Даже если так… Что я могу поделать?

— Уведите ее отсюда.

— Если я уйду, жители города лишатся лекаря. Вольф останется безнаказанным и продолжит пожирать жизни. Я спасу Иду и погублю всех остальных. Так по-твоему лучше?

— Ну тогда… скажите, что женитесь на ней, когда она вырастет!

— Ты в своем уме?

— Вы же отлично умеете врать.

— Умею, да. Не горжусь этим и не уверен, что не буду делать это впредь. Но Иде я врать не буду. Как потом выкручиваться?

— Потом… как-нибудь. Главное — сейчас. Она на мертвеца стала похожа. Не переживет она такое, мастер Ян!

— Она и не такое переживала. Ида сильнее нас с тобой вместе взятых. Ее влюбленность быстро пройдет. А если ты будешь рядом, то пройдет еще быстрее.

— Я?

— Ты. О! Уходите-ка вы вместе. Денег я вам достану. Попрошу у аббата жалованье вперед.

— Не пойдет она со мной, — горько сказал Франик.

Ян развел руками.

— Значит, так и оставите все?

— Так и оставлю.

— Бессердечный вы человек, мастер Ян. А мне показалось сначала…

— Эй, ты куда собрался?

— Не ваше дело! — крикнул Франик и вылетел за дверь.

Ида ждала под яблоней, как уговорились.

— Ну? Не передумал?

— Нет. Я говорил с ним только что.

— Ну?

— Он какой-то… сам на себя не похож. Может, правда околдован?

— Вот видишь! Мы просто обязаны уличить Магду!

Они выбрались из монастыря через прачечную и только было собрались прокрасться вдоль стены к воротам, как Ида схватила Франика за руку.

— Франик, смотри! — испуганно прошептала она.

— Что? Где?

— Там…

Между надгробиями двигалась тень. Вместо головы у нее что-то вроде монашеского колпака.

— Может, сторож?

— Это упырь… — пискнула Ида.

— Молчи!

Дети забились в заросли чертополоха под стеной, в ужасе глядя, как приближается тень. Вот она свернула на тропинку, захрустели камешки.

— Канторесса!

Дети застыли не дыша. Магда прошла так близко, что повеяло ночными цветами. — Мы опоздали! — сокрушается Ида. — Откуда она идет?

— С кладбища. Там больше ничего нет.

— Она летала! У нее метла в руках! Колдовская метла! Она заглушает серное зловоние!

— Метла? А черенок где?

— Черенка нет… — вынужденно признала Ида.

— Это цветы какие-то.

— Не знаешь, какие цветы на кладбище? Она собрала колдовскую траву и идет ворожить.

— Ида, пойдем обратно! Вдруг она заметит нас…

— Уходи, если боишься.

— Она нас в пауков превратит!

— Я иду за ней.

— Я тоже иду.

Франик и Ида выбрались из зарослей и со всеми подобающими случаю предосторожностями потянулись следом за Магдой. Она остановилась на высоком берегу реки. Дети притаились неподалеку.

***

Ян не кинулся вдогонку. Тащить беглеца за шкирку домой он не видел смысла. В сундук его не запрешь. И уговаривать бесполезно — не услышит сейчас.

А ему самое время поразмыслить.

Чего он добился? Все стало хуже, чем было в начале.

Отец Уриэль ждет помощи, а он бесполезен и слаб. Что приключилось с Тео ему неведомо. Рецепта у него нет, и ответов нет. Нет Магды, нет даже Иды. От нее теперь придется держаться подальше, чтобы лишний раз не напоминать о себе. И Франик ушел.

Он ни на шаг не приблизился к разгадке смерти Хенрика, никого не спас, никому не помог, со всеми поссорился. Его мучают видения, угроза мерещится ему за каждым кустом. Внутри него словно образовалась дыра, в которую вышли все силы.

— Правильно говоришь. Дыра. Прямо в середке вон, как водоворот. В нее сила и уходит. Прогрызли тебя, сынок.

— Здрасьте, давно не виделись! Сама меня в это втравила, теперь глумишься?

— Да не глумлюсь я, а боюсь! Сила уйдет, и конец тебе.

— Как бы не так. Я ухожу.

— Куда?

— Домой, В Эдель.

— А что Уриэлю обещал, помнишь?

— Мало ли, что я кому обещал…

— Нельзя тебе уходить!

— Еще как можно. Что мне Круковец? Пропади он пропадом со своими демонами и живоглотами. Я сделал все, что мог.

— А Иду здесь бросишь?

— Ей только лучше будет. Уйду, она поплачет и успокоится.

— А я-то как же? Не простят мне хозяева, если дар загубишь. Останусь неприкаянным духом. Страшно здесь, сынок!

— Сама виновата. Нечего было дурачить меня. Сама разбирайся со своими хозяевами. У меня нет больше сил. Все.

— Трус.

— Да, я трус.

— И вор.

— Это еще почему?

— Платье на себе унесешь?

— Что ж делать, без платья далеко не уйдешь. Что я, платье не отработал? Так и быть, шапочку оставлю.

Ян бросил ненавистную шапочку поверх кучи книг, погасил светильник и вышел из дома.

Он даже раздумывать не стал — сразу свернул к прачечной. Выбравшись через желоб, он отряхнулся от песка и травы, несколько раз глубоко вздохнул, словно желая ощутить дух свободы. Ничего не почувствовал. Так и будет, пока не выберется из Круковца. Пропащий город. Могильная плита.

Он пройдет вдоль реки и отправится дальше по дороге, пока не дойдет до ближайшего селения. Там попросит лошадь, или пристроится к какой-нибудь повозке, до Эделя доберется.

Дойдя до поворота монастырской стены, он приостановился в раздумьях. Двинуть ли налево, к висячему мосту, или спуститься к реке, на мостик, куда свозят тюки из прачечной? Мост верещит, стоит лишь ступить на него, а у него нет охоты привлекать внимание к своему позорному бегству.

Он взглянул в сторону реки. А там туман ползет меж темных ракит, там таращится луна, ущербная, недобрая, там русалки караулят неосторожного путника. Было бы печально в двух шагах от спасения угодить в их холодные руки. Ян решительно повернул налево, к мосту, и вдруг замер, заслышав голодный рык, переходящий в вой. Собака? Нет, собака так не взвоет, это волк! Ян в ужасе вслушивался, как звериный вой переходит в почти человеческий стон. Оборотень? Упырь с кладбища?

Медленно, стараясь не выдать себя ни вздохом, ни страхом, Ян попятился назад к реке. Лучше к русалкам, чем к упырям. Еще шаг, и еще один… Теперь бы не упасть с высокого берега, нежить его и у воды достанет!

Уф! Спасибо, Господи, я обещаю тебе… Нет, надо сперва убедиться, что нашел дорогу, а потом давать обещания.

Как вовремя взошла луна! Отлично видно дорогу вдоль реки, и саму реку, и… русалку, бредущую к нему по лунной дорожке. Что за глупости, русалки не ходят, у них хвост вместо ног… И почему она с каждым шагом становится как будто меньше ростом? Она идет в реку. И это не русалка.

Не успев подумать, что творит, Ян бросился следом.

***

Что бы ты ни делал, как бы ни крутился, как ни выворачивался, судьба приведет тебя туда, где ты должен оказаться.

— Зачем? — только и сказал он, когда вытащил Магду на берег.

— Я хотела изгнать беса… Он не дает вспомнить! Я сотворила ужасное…

— Молчи.

— Голова… невыносимо…

— Сейчас пройдет.

Ян обнял ее, обхватил руками голову и взмолился неведомому, сам не понимая к кому.

«Я все сделаю, останусь, буду сражаться с этим живоглотом, кем бы он ни был, только пусть у меня достанет сил помочь ей!»

Он чувствует, как прибывают силы, как тает ее боль, как ей страшно в это поверить. Она в растерянности, то льнет к нему, то вырывается,

— Уходи!

— Идем вместе.

— Я гублю всех, кто мне дорог. Я убила свою мать, погубила Тео, Труди…

— Неправда.

— И тебя погублю!

— Все равно.

«Одежда ее неотличима от ночи, волосы поднимают ветер, а сердце подобно камню…»

А еще она может быть мягкой, как складки шелка, как речная вода, ласкающая песчаный берег.

Там, на берегу остается рассудок, а то, что он считал собой, уплывает, растворяется между водой и темнотой, и невозможно понять, где он, где она, и прошедшее неразделимо с будущим, и немыслимое становится неизбежным.

***

Ида и Франик подошли к реке в тот момент, когда Ян уводил Магду от воды.

— Ида, пойдем! Не надо смотреть.

— Подожди. Я хочу быть уверена, — спокойно ответила Ида.

Франик схватил Иду за руку, чтобы увести ее от страшного места, силой утащить, если понадобится. Но заглянув Иде в лицо, он понял, что таких сил у него нет.

— Ида… — взмолился он.

— Ты все видел?

— Да. Что теперь делать?

— Приходи на заре под яблоню, я скажу тебе, что делать.

— Ты что задумала?

— Ты сказал, что будешь рядом, когда понадобишься. Что сделаешь все для меня.

— Сказал, и не отказываюсь.

— Тогда к чему разговоры?

— Я хочу знать… что будет дальше?

— Что ты захочешь, то и будет, — бросила она на прощанье.

Лишь когда затихли ее шаги, Франик понял, что идти ему некуда. Вернуться к Яну немыслимо. И Ансельм едва ли обрадуется ему.

Всего одно родное место осталось у него на свете — свежая могила, украшенная увядшим венком.

— Я переночую у тебя, братец? Храпеть не буду, слово даю.

***

Ангельские голоса льются с неба, поднимаются со дна реки, плывут над водой, стекают с ивовых ветвей. Ночь звучит как хор.

Господь простил ее, или Ян сотворил очередное чудо? Или она бросилась в реку, и перед тем, как угаснуть навеки, ее сознание открыло ей все, что было спрятано?

Вот сестра Бернарда стоит на пороге ее комнаты.

Магда не слышит, что говорит ей монахиня, но знает, что должна бежать к Тео. Оттолкнув Бернарду, она мчится со всех ног, она должна успеть, или случится непоправимое.

Вот Тео, замотанный в белую тряпку, как в саван, лежит на полу своего дома. Он один белый среди черных монахов. А чернее всех — Уриэль. Сверкнув перстнем, он дает знак, монахи превращаются в обугленные листья и вылетают в окно.

Тео что-то говорит ей, но вместо слов она слышит хорал. Она опускается на колени рядом с ним, чтобы расслышать, а Уриэль подходит к ним, поднимает руку над их головами, желая благословить, но из ладони на них сыплется пепел.

Хор становится тише, а пепел сыпется из ладони, она уже не может пошевелиться.

— Прах ты есть, Магда, и в прах возвратишься, — говорит Уриэль.

Пепел укрывает ее с головой. Она остается в полной темноте и тишине. Все закончилось для нее.

Где-то наверху едва слышно запели ангелы — Господь посылает ей помощь! Она пробивается на звук, она из последних сил разгребает пепел… и открывает глаза. Над рекой тает туман, рассвет занимается. Рядом с ней спит Ян. Она вспомнила.

Черные братья завернули Тео в простыню и унесли по приказу Уриэля. Она умоляла его остановить их, а Уриэль… Господи, как это было страшно… Его лицо слетело, словно маска, и за ней было чудовище.

Ее голову охватила невыносимая боль, от которой потемнело в глазах, и голос Уриэля произнес:

— Ты ничего не видела. Ты ничего не помнишь. Повтори!

— Не видела… Не помню…

— Ты умрешь, если вспомнишь!

— Умру… не помню.

Она не умерла. И голова больше не болит.

Магда склонилась к спящему Яну и поцеловала его на прощанье.

Пока она брела вдоль реки, колокол возвестил окончание утрени. Настало время пойти к Уриэлю и потребовать ответа. Но сначала к сестре Бернарде. Еще вчера она была уверена, что поступила правильно, что Бернарда должна поплатиться за свое преступление. Сегодня все изменилось.

Она дернула двери кельи. Затаив дыхание, прислушалась, и сквозь толстые дубовые доски ей почудились приглушенные стоны. В лазарет скорее! Еще можно успеть!

— Раненько вы поднялись, канторесса, — зевнула сестра Грета. — Босая, вся в песке… Не случилось ли чего дурного?

— Я гуляла у реки. Возвращалась обратно, и мне показалось, что сестра Бернарда стонет у себя в келье. А дверь заперта.

— Она вчера утомилась, и на повечерии ее не было, — озабоченно припомнила сестра Грета.

— Пошлите к ней инфирмария и братьев. Если не отзовется, пусть ломают дверь. У меня дурное предчувствие.

И, не сказав более ни слова, не слушая восклицаний монахини, поспешила уйти. Она передала правосудие Богу. Пусть Он решает, заслужила Бернарда жизнь или смерть. Теперь — в зал Капитула. Она не уйдет, пока не получит ответ.

Она пересекла зал, встала перед подиумом, где восседал аббат и проговорила, не преклоняя колен:

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

— Да пребудет Господь в сердце твоем. Твоя последняя исповедь была вчера. Каковы твои грехи с тех пор?

— Я видела сон.

— Сон не является грехом, и ты не должна каяться в нем.

— Вы в нем были жрецом, а Тео — агнцем.

— Человек не выбирает, что видеть во сне.

— Я умоляла вас пощадить его, но вы были непреклонны.

— Во сне нет свободной воли.

— Вы наложили на меня заклятье, святой отец.

— Осторожней, Магда! Ты впадаешь в гнев не во сне, а наяву.

— Вы отняли у меня память посредством чародейства…

— Сатанинские козни! Ты мало молишься перед сном.

— …и наслали невыносимую боль. Она должна была убить меня, если я вспомню.

— Что было дальше?

— Лекарь исцелил меня. И я вспомнила ночь, когда исчез Тео. Теперь я знаю все. Знаю, что случилось с Труди. Знаю о преступлении сестры Бернарды. Знаю, кто виновен в исчезновении Тео.

— Знания умножают скорби.

— Воистину так.

— Ты просишь меня облегчить твою скорбь?

— Вы не в силах облегчить мою скорбь. Вы — ее причина. Вы отняли у меня все, что я имела. Но дары Господни неотторжимы. Я снова слышу хор.

— Вот как. Зачем же ты пришла?

— Чтобы получить ответы.

— Спрашивай.

— Где Тео? Что вы с ним сделали? Зачем отняли мой дар?

— Это все? Тогда слушай. Тео впал в одержимость. Я спас его душу. А его тело стало ценой спасения.

— Вы убили его?

— Не я его убил, а ты.

— Я…

— Да, ты, дитя греха. Во грехе зачатое и рожденное. Ты одержима дьяволом, Магда. Он говорил с тобой, он управлял тобой. То, что ты считала даром — дьявольское наваждение. Я сражался с ним сколько мог, я верил, что ты встанешь на мою сторону в этом сражении и будешь спасена. Я заставил его замолчать. Твоя боль была лекарством. Но ты встала на сторону дьявола, и вот он вновь на свободе, и голос его звучит в твоей голове. В твоей одержимости ты принимаешь звериный рык за ангельский хор. И лекаря ты сделала пособником дьявола. Ты погубила его так же, как Тео.

— Вы лжете, святой отец.

— Это дьявол говорит в тебе! Вот он, во всем своем безобразии! Я вижу его в безумном блеске твоих глаз…

Со столика под правой рукой аббат схватил колокольчик и трижды прозвонил. Вошли два черных брата.

— Канторесса одержима дьяволом. Тайное крыло. Мы будем молиться о тебе, Магда.

Глава 31. Эликсир

N.B. Приведенный ниже рецепт — художественный вымысел от начала до конца. Но автор считает своим долгом предупредить, что входящие в него растения ядовиты.

Ян проснулся от утреннего холодка и птичьей перебранки. Не открывая глаз, протянул руку, но нашел лишь горсть песка, острый камешек и увядший букетик.

Разве могло быть иначе? Он должен был проснуться один, с сердцем, ноющем от тоски и дурных предчувствий.

— Я гляжу, недалеко ты ушел. Добился своего? Теперь займешься делом, или так и будешь сидеть, цветы нюхать?

— Давно ты здесь?

— Для меня, сынок, что давно, что недавно. Да не красней ты! Не было меня.

— А Труди, верно, была.

— С чего ты взял?

— Вот же… — Ян бросил на песок увядший букет. — Она мне такой давала.

— Так она их всем раздает. Мне тоже дала один. От всех болезней, от всех грехов…

— От глупости у нее нет ли букета? — проворчал Ян и поднялся на ноги.

— От глупости не бывает цветов… Дай-ка погляжу, что там у нее.

— Есть там от разбитого сердца? — почти не шутя спросил Ян.

— Я-то откуда знаю? Я в травах не понимаю.

— Тьфу! Только время на твою болтовню трачу всякий раз.

— Цветы не забудь.

— На что они мне?

— Пригодятся.

Ян насторожился. Хильда, хоть и охотница чепуху молоть, но порой дело гвоорит. Если говорит, что цветы пригодятся, то лучше послушаться. Он сунул букет за пазуху и пошел домой, слыша, как Хильда хрипло и фальшиво напевает ему вслед песенку Труди.

Но домой попасть ему было не суждено. На крыльце сестра Грета барабанила в дверь.

— Сестра Грета, что стряслось?

— Ой, господин лекарь… — сестра Грета мельком оглядела его платье, для которого не прошла даром ночь на берегу.

— Что случилось? — поспешил повторить Ян, прежде чем начнут расспрашивать его самого.

— Сестра Бернарда умирает!

— Сердце?

— Кровью истекает! Скорей, бежим! Да не в больницу, к ней в келью!

***

Бернарда белая, как мел, корчилась в кровати, рядом беспомощно топтался инфирмарий. Увидев Яна, он облегченно вздохнул, но тут же сокрушенно покачал головой

— Кровь остановить не можем. Женская хворь. Ты не поможешь. Я за повитухой послал, она знает, что делать.

— Есть в погребе лед?

— Есть ледник.

— Принесите льда, на живот положим.

Ян шагнул к кровати, взял безвольную руку. Прикосновение лекаря, казалось, придало сил больной.

— …Уриэля… — простонала она.

Инфирмарий перекрестился.

— Исповедаться хочет. А Уриэль мессу служит.

— Ты… — Бернарда попыталась сжать руку Яна, — слушай меня.

— Я? Я не священник! Я не могу.

— Ты! — Бернарда крепче сжала слабеющие пальцы. — Пусть уйдут...

— Оставьте меня с больной, — вздохнул Ян.

«Господи, за что?»

— Магда… — прошептала сестра Бернарда, едва закрылась дверь. — Убила меня.

— Что?

— За Труди. Я виновата. Дала ей средство, чтобы выкинула.

— Зачем?

— Не твое дело. Не рассчитала… Я не хотела, чтобы так вышло. Тео спас ее, дал ей свое лекарство. От всех болезней… А она рассудка лишилась. Моя вина.

— Что за лекарство дал ей Тео?

— От всех болезней, от всех грехов. Из семи…

Ее лицо исказилось страхом.

— Что? Говори!

— Он не велит, — прошептала Бернарда, с ужасом глядя за спину Яну.

Ян обернулся и вздрогнул. У него за спиной стоял монах без лица. Одна нога босая, в руке оплетенная бутылка, на плече сумка, точно, как пела Труди. А сумка шевелится, кто-то ворочается в ней. Сейчас, сейчас покажется рожа с пятаком, увенчанная парой черных рогов.

— Подвинься-ка, господин лекарь!

Монах встряхнул его за плечо, Ян очнулся и понял, что нет никакого монаха, а за плечо его схватила повитуха.

— Освободи-ка место. Тебе тут дела нету.

Засучив рукава, она подошла к Бернарде с флаконом в руке.

— Что в склянке?

— Чертовы рожки. Кровь останавливает. Уйди, не мешай.

Ян повиновался. Молча вышел из кельи, побрел к себе.

Магда отравила Бернарду за то, что та отравила Труди.

Она бредит!

«…от всех болезней, от всех грехов…»

«Тео меня научил…» — вспомнилось ему. Бедняжка вяжет и вяжет свои букетики. И раздает их и живым, и мертвым. Хильда велела взять с собой цветы…

Ян выхватил из-за пазухи потрепанный букет и застыл посреди двора. Он ни черта не понимает в травах, но, кажется, нашел ответ.

Как начинается песенка? Дева встречает странного монаха.

— Венерин башмак на одной ноге, пастушья сумка в руке… Это растения! Венерин башмачок, пастушья сумка! В руке бутылка вина… Волчье лыко! Ида показывала в лесу. Красные ягоды… она запретила их рвать. А вот наперстянка. Дитя наперсток держит в руке… Рожки растут на лбу. Чертовы рожки… это спорынья, она останавливает кровь! Поэтому Тео и дал Труди свое лекарство. Первое, что было под рукой. Быстро остановить кровь.

«Тело твое они исцелят, душу развеселят». Да, вон они как Труди развеселили. И не одну ее. Весь город веселится.

— Дорогу позабыли, господин лекарь?

Монашка хихикнула и пробежала мимо, а он сообразил, что так и стоит посреди двора, перебирает увядшие цветы и бормочет. Со стороны может показаться, что он тронулся рассудком.

Ян поспешил домой, напевая песенку Труди, разложил травы и цветы на столе.

— Неужто додумался? — подала голос Хильда.

— Погоди, не сбивай! Трав должно быть семь… так и есть! Но я ни черта не смыслю в травах! А этот цветок я видел…

Осененный новой догадкой, он схватил манускрипт Тео, отыскал страницу с растением-химерой.

На самой верхушке красовался цветочек, похожий на желтую туфельку с пурпурным бантом.

— Венерин башмачок, — заметила Хильда.

— Смотри — он один на рисунке и в букете один. А ниже два листика, похожих на рыбьи скелеты.

— Это пастушья сумка, их две в букете.

— Три ягодки… я их наелся в лесу, Ида сказала — чудо, что не умер… молчи, сам скажу… Волчье лыко!

К радости Яна, растения из букетика Труди совпали по количеству с изображением в книге Тео.

Венерин башмачок, пастушья сумка, волчье лыко, наперстянка, спорынья. Получается пять. Остается неопознанный пахучий цветок и белая метелка. Ян был озадачен. Эти цветы есть на рисунке, но хочется понимать, что делаешь. Он не отвар от разбитого сердца собирается готовить, Хильда виновато отводила глаза — она понимала в травах еще меньше Яна.

— Ну хоть песню можешь напомнить?

— М-м-м… Она ему говорит, что вино ее дурманит и будет болеть голова…

— Дурман и болиголов! Вот эти две вонючки и белая метелка.

Семь! Хильда, я нашел рецепт!

— Молодец, сынок! Теперь к Уриэлю побежишь?

— Ну уж дудки! «Семь трав целебных свари в вине». У меня и вино есть. Сестра Грета заботится о том, чтобы было чем протолкнуть в глотку ангельский хлеб.

Он развел жаровню, водрузил на нее медный сосуд и вылил вино.

— Ой, не нравится мне эта затея, — причитала Хильда.

— Думаешь, мне нравится? Да ты погоди, может, еще не получится ничего.

Вино тем временем закипело, и Ян погрузил травы в сосуд.

— И что дальше?

— «Трижды отца призови». Труди сказала: «Три раза “Отче наш”, а то не получится»! Давай вместе прочтем.

— Ну, давай.

— Pater noster qui es in caelis…

Снял с огня. Нацедил через тряпку в глиняную кружку.

— Ты что, это пробовать собираешься?

— Вот только остынет немного.

— Не смей!

— А как по-другому? Я должен проверить свою догадку. Должен знать, что сварил. Может, это вообще ничего не значит?

— Отравишься, дурак!

— «Сладким вином ее причастил…» — припомнил Ян. — Один глоток, как причастие. Но ты не уходи далеко.

— Не смей! Отравишься — что я буду делать?

— Промоешь мне желудок углем из очага.

Под горячей сладостью таится горечь трав. Глоток вина разливается по телу, лишает его формы и плотности. Он умирает? Свет разливается вокруг, звенят серебром колокольчики, нежный аромат плывет… Так пахли волосы его матери.

К серебру колокольчиков примешивается хрустальный звон капель, и Ян видит сияющий зеленый флакон, и капли падают в хрустальную чашу, рождая вспышки света. Кто держит флакон и чашу? Ангел? Серафим? Они не показываются смертным, чтобы те не ослепли от сияния их ликов.

И вдруг все исчезло и стихло, и Божественный свет померк. Ян стоит перед окном, солнце бьет ему в лицо, и сестра Грета кричит:

— Господин лекарь! Господин лекарь, бегите скорее в храм! Канторесса умирает!

Он не помнит, как оказался в храме. Магда лежит на полу перед алтарем, вокруг головы растекается лужа крови. Нет, хвала Создателю! Ему показалось. Это льется свет сквозь рубиновое сердце Иисуса в витражном окне. В секунду он оказался возле нее.

— Магда. Не надо было тебе уходить от меня! Что произошло? Почему ты одна? Где отец Уриэль?

— Помоги… — стонет Магда.

— Что с тобой?

— Убери их…

Святые угодники! Крохотные демоны снуют возле Магды, ползают по волосам, высовывают рожи из складок одежды. Они лезут в окна, взбегают по стенам, облепляют деревянных ангелов, раскачиваются на резных решетках хоров, прыгают с потолка.

— Сестра Грета! Брат инфирмарий!

Нет ответа.

— Отец Уриэль!

— Я здесь, Ян, сын мой.

— Помогите! Прочтите «Отче наш»!

— Прочтем вместе.

Голос Уриэля заполняет храм, но ни одно слово не знакомо Яну. Он позабыл главную молитву? Они же вместе с Хильдой прочли ее трижды!

— Ты мало молишься, Ян, оттого и забыл. Повторяй за мной!

И снова он произносит непонятные слова, которые не может выговорить язык.

— Отец Уриэль, вы читаете молитву задом наперед!

Уриэль не слышит его, все бормочет. За его спиной колышется нечто огромное, темное, источающее гарь и серную вонь.

— Отец наш… сущий на небесах… — с трудом произносит Ян одеревеневшим языком. Тьма за спиной Уриэля обращается к нему, направляет в его сторону зловонные рога.

Не переставая читать молитву, Ян хватает его за рога, но в его руках остаются стручки спорыньи. Он вновь бросается на демона, и вновь в его руках пригоршня черных стручков.

Рядом уже нет ни Магды, ни Уриэля. Их унесли демоны. Это конец. Он обречен вечно обрывать демону рога, а они будут вырастать вновь, как спорынья на ржи.

— Прими тело и кровь, и ты одолеешь полчище демонов, — слышится шепот.

Перед Яном стоит монах, одна нога обута в желтый башмак с пурпурным бантом, вместо другой деревяшка, в руках его хлеб и вино.

Что-то не так с этим добрым монахом. Ян, чувствуя неладное, заглядывает под капюшон и видит, что у монаха вместо лица черная дыра.

— Тело и кровь, — говорит Уриэль за его спиной.

И со всех сторон, словно эхо звучит на разные голоса.

— Тело и кровь…

— Прими… — стонет Магда. Она снова здесь. Чертенок сидит у нее на груди, поджав копыта.

— Прими, сынок! — вторят ей отец и матушка.

Вольф, Ида, Хенрик, сестра Бернарда, бургомистр… Они окружили его и умоляют причастился. Уриэль протягивает ему потир с кипящим вином.

Ян хочет принять его, но его руки полны спорыньи. Он бросает в чашу черные стручки.

— Пей и тебе откроется все.

Он принимает потир из рук Уриэля, подносит к губам.

— Не смей! — кричит Хильда, отразившись в вине, как в рубиновом зеркале.

Ян отбросил потир, окропив вином пол. Он снова один в пустом храме, только Хильда рядом. Ее время на исходе, она тает на глазах, становится прозрачной, он видит сквозь нее стены своей комнаты. На столе догорает большая свеча, за окном темно. День ушел, пока он сходил с ума. Он лежит на полу без сил.

— Здравствуй, Ян, сын мой, — говорит отец Уриэль.

Глава 34. Обет бессмертия

Кошмар рассеялся. Отец Уриэль сидит подле него и смотрит с таким восторгом, словно он и впрямь одолел полчище демонов.

— Спорынья, — простонал Ян, силясь приподняться на локтях и обернуться на голос аббата. — Спорынья, рожь! Ее нельзя есть. Нужно всех предупредить! Только пшеничный хлеб… Панис ангеликус… Я все видел, все понял!

Аббат и бровью не повел. Он лишь чуть склонил голову, и его улыбка стала шире.

— Вы… вы все знали? — ужаснулся Ян.

— Посланник возвестил мне — ты нашел рецепт.

— Кто?

— Божий Посланник. Я расскажу тебе о нем, но прежде ответь, как ты узнал рецепт? Нашел среди записей Тео?

Ян покачал головой. Он хотел, чтобы происходящие оказалось продолжением кошмара.

— Неужели придумал собственный?

— Ничего я не придумывал. Это была догадка. Я проверил ее.

— Озарение свыше. Ты превзошел мои ожидания.

— Что за отраву я сварил?

— Не говори так, — строго сказал Уриэль. — Ты изготовил эликсир.

Аббат поднялся, прошелся по комнате, уселся в резное кресло, разложив, по обыкновению, длинные пальцы на резных подлокотниках.

— Алхимический закон учит нас… — заговорил он назидательно, — ...что есть два пути к бессмертию — внутренняя трансформация и внешний источник. Первое — это долго и трудно. На это может не хватить человеческой жизни. А для второго нужно иметь недюжинные способности и поддержку высших существ.

Тео нашел срединный путь. Но, как истинный маг, он хранил в тайне свое открытие. Ты разгадал тайну. Твоя жизнь будет столь долгой, сколько ты пожелаешь.

Ян потер голову ладонями, но ясности не прибавилось.

— Я выпил эту дрянь и теперь буду жить вечно?

Уриэль покачал головой.

— Пить будут другие. А жить будешь ты.

— Как? Объясните! Я ничего не понимаю!

— Ты помнишь свои видения?

— Хотел бы я их забыть!

— Что ты видел?

— Я сражался с армией демонов!

— Какие чувства ты при этом испытывал?

— А вы как думаете?

— Страх. Чудовищный страх. А затем — небывалый подъем. Ты раскидывал демонов, подобно святому Антонию. Эликсир многократно увеличил твою жизненную силу. Но ты в это время лежал в своей комнате и не нуждался в такой… титанической силе. Ее избыток получил я. Вообрази теперь, что с демонами сражается весь город…

— Вы добавляли это в причастие!

— Ты очень умный мальчик. Тео шел к своему открытию много лет. А ты повторил его путь за неделю.

Ян не мигая смотрел на аббата, а видел бесноватых на городских улицах, хрупкую Лотту, которую они втроем едва удерживали, подмастерье на краю крыши… Что же он натворил!

— Вы… пожираете людей.

Аббат предостерегающе поднял палец.

— Я спасаю их. Собираю их жизненную силу, как пчела нектар, превращаю в мед и отдаю Посланнику. А он — Богу. Согласись, что отдать Богу частичку жизненной силы — лишь малая плата за его милость. За всечасную заботу. За спасение. Господь наш и учитель Иисус отдал больше.

— Он принес себя в жертву ради других. А вы приносите других в жертву себе.

— Мудрый и прозорливый пастырь заслуживает вечной жизни. Не будь того, кто знает путь, стадо сорвется в пропасть, подобно свиньям, в которых вселился демон. Я же указываю им, где добро, а где зло. Где истина, а где ложь. Где здоровье, а где хворь.

— Подождите-ка… — Ян даже привстал, осененный внезапной догадкой. — Здоровье и хворь… огонь святого Антония — это действие зелья? Яд спорыньи?

— Смелая мысль. Впереди у тебя целая вечность, чтобы ее проверить.

— Ну конечно! Они отравлены… — бормотал Ян. — Яд спорыньи вызывает безумие и гангрену. Панис ангеликус — хлеб из пшеничного зерна… спорынья не растет на пшенице! Больных перестают кормить отравой, и они выздоравливают…

— ...и уходят из лазарета, благодаря Господа и лекаря, — подхватил Уриэль.

— Вы чудовище, святой отец.

— Ты примешь особое причастие и изменишь свое мнение. Ты привыкнешь, мой мальчик.

— Привыкну питаться людьми? Стану упырем?

Неожиданно для самого себя Ян рассмеялся. Аббат наградил его укоризненным взглядом.

— Очень скоро ты осознаешь несправедливость своих слов. Я прощаю их тебе лишь из-за твоего неведения. Как и твой нечестивый смех.

Ян утер глаза.

— Если честно, мне не до смеха, — хихикнул он. — Я не в силах описать мой ужас, святой отец.

— Твой страх понятен и объясним. Ты предчувствуешь вечную жизнь, а это тяжкое бремя. Мы, избранные, не войдем в царство небесное, покуда не приведем туда последнего среди последних. Мы исполняем обет бессмертия. И ты дашь этот обет и станешь одним из нас.

— А Тео? Он тоже был одним из вас?

— Тео… Будь у меня сын, я не смог бы любить его больше. Он явился в Круковец, запуганный, затравленный. Ему грозила виселица.

Я сразу понял, что этот человек — настоящее сокровище. Я посвятил его в свою тайну и предложил создать средство, высвобождающее душевную силу…

— И разрушающее разум. — заметил Ян.

Уриэль продолжал, не удостоив вниманием его слова.

— Тео получил все, о чем мечтает любой ученый — деньги, лабораторию, полную свободу действий и сколько угодно подопытных. И я не ошибся в нем — результаты его труда удовлетворяли меня вполне.

— Что-то подсказывает мне, что не вполне.

Уриэль скорбно опустил глаза.

— Он слишком много работал. Слишком много думал. Рассудок его не выдержал — он уничтожил свою работу. Результат многолетнего труда. Драгоценный рецепт.

— И тогда вы уничтожили Тео?

— Он предал нас и был наказан, — сурово отчеканил Уриэль.

Он поднялся с кресла, неторопливо, по-хозяйски прошелся по комнате, взглянул в окно.

— Сегодня особая ночь. Посланник сказал, что новый избранный появится среди нас. Ты, Ян ван Арден. Я призываю тебя присоединиться к нам. Принести обет бессмертия.

— Я вынужден отклонить ваше предложение.

— Посланник так же сказал, что тебе уготован особый путь. Господь отметил тебя, одарив способностью видеть незримое…

— Ваш посланник — большой выдумщик.

— …а также беспримерным трудолюбием, пытливым умом и смелостью. Ты обещаешь стать великим алхимиком.

— Не обещаю. Я не смыслю в алхимии.

— У тебя впереди вечность. Ты станешь создавать чудесные эликсиры…

— И пробовать их на больных и здоровых?

— Жертвы неизбежны на пути к благой цели. Не грех отдать несколько жизней ради...

— Ради того, чтобы вы жили вечно?

— Мы — Божьи избранники. Наши жизни ценнее прочих.

Голос аббата звучал столь убежденно, что Ян решил не тратить зря слов. Аббат спятил, это ясно.

— Я ухожу, — сказал Ян. — Забираю с собой тех, кто мне дорог, и ухожу. Взамен обещаю молчать обо всем, что видел и слышал.

Он украдкой скрестил пальцы. Молчать? Как бы ни так! Он обо всем расскажет Ансельму, а уж он придумает, как оповестить город.

— Твое решение печалит меня. Но Создатель наделил каждое свое творение свободой воли. Кто я такой, чтобы идти наперекор Отцу?

— Значит ли это, что вы отпускаете нас?

— Да. Отпускаю тебя и твоих подопечных.

— И… канторессу, — смущенно добавил Ян, чувствуя, как загораются щеки.

Лицо Уриэля выразило глубокую скорбь.

— Я бы с радостью, но боюсь, это невозможно. К моему величайшему сожалению, канторесса одержима дьяволом.

Каменный пол закачался под ногами, словно ветхий плот.

— Она пришла на исповедь и внезапно впала в безумие, — печально продолжал Уриэль. — Пришлось поместить ее в тайное крыло, чтобы она не причинила вреда себе и другим.

— Вы лжете. Выпустите ее.

Уриэль наблюдал за ним, с улыбкой склонив голову к плечу.

— Это невозможно. Ею завладели демоны. Пришлось запереть ее в особый ящик из решетки. Над ней читают молитвы, изгоняющие дьявола. Если же это не поможет, в ход идут другие средства…

— Какие… средства?

— Огонь. Вода. Дымная маска. Есть и другие, но рассказ о них займет много времени.

Аббат хихикнул.

— Если же ни одно средство не сработает, то цирюльник просверлит ей голову и извлечет из нее камень глупости, который посеял дьявол.

Ян сделал шаг вперед. Если он скажет, что сердце аббата остановилось, то ему поверят. Уриэль перестал улыбаться, быстро отступил и предупреждающе поднял руку.

— Имей в виду — ни один больной не может покинуть тайное крыло без моего особого разрешения. Я объявлю Магду исцеленной, как только ты принесешь обет бессмертия.

— Будьте прокляты, святой отец.

Уриэль лучезарно улыбнулся.

— Иисус учит благословлять оскорбляющих меня и любить ненавидящих меня.

— Не смей произносить Его имя.

Уриэль подошел к окну, распахнул ставни, с наслаждением вдохнул утреннюю свежесть.

— Рассвет занимается. Идет великий день. Пора готовиться к воскресной мессе.

Он обернулся к Яну.

— Итак…

— Я согласен.

— Ты принял верное решение. Теперь отдай мне эликсир.

— Возьмите.

— Ты должен отдать его мне добровольно.

— Ты хочешь, чтобы я своими руками отравил весь город?

— Руками, в которых ты держишь жизнь твоей возлюбленной.

Ян встал, взял с полки медный кувшин, перелил в него содержимое кружки, из которой пил, протянул Уриэлю. Тот принял его обеими руками.

— Жду тебя на мессе, сын мой.

Глава 32. Да поможет Господь очарованному лекарю!

Франику давно не спалось так спокойно и сладко. Когда Ида разбудила его, ему потребовалось время, чтобы сообразить, где он и вспомнить, как здесь очутился.

— Как ты меня нашла?

Ида поправила засохший букет в изголовье могилы.

— Это было нетрудно. Подумала, куда бы я пошла на твоем месте.

— Ну да… А который час? Который день?

— Полдень субботы.

— Хорошо хоть субботы. А ты разве не должна сейчас быть на занятии хора?

— Канторессы нет, — многозначительно произнесла Ида.

— Как нет? А где она?

— Там, где ей самое место.

— Тайное крыло…

— Да.

— О Господи! Откуда ты знаешь?

— Я говорила с отцом Уриэлем. После того как… ты помнишь.

— Что ты ему рассказала?

— Все. А он сказал, что давно это подозревал. Он сказал, что изгонит из нее дьявола, но ему понадобится наша с тобой помощь.

— Какая от нас помощь?

— Отец Уриэль будет творить молитву весь день и всю ночь. Как святой Антоний. Как король Этельберт. Молитву, изгоняющую дьявола. А на воскресной мессе завершит обряд изгнания. Тогда Ян будет спасен.

— А канторесса?

— Демон выйдет из нее. Или утащит с собой в преисподнюю.

— Бедный мастер Ян! И канторесса… Лучше бы демон вышел, правда?

Ида поджала губы, пожала плечами.

— Лишь отец Уриэль знает как лучше.

— Ну да… А что делать нам?

— Быть на мессе, смотреть во все глаза и слушать во все уши. Господь подскажет, что делать — так сказал отец Уриэль.

— А как мы поймем, что Господь подсказал?

— Отец Уриэль сказал, что даст мне знак. И я сделаю то, что должна. А ты мне поможешь. Ты поможешь мне?

— Если это спасет мастера Яна… — неуверенно ответил Франик.

— Только это его и спасет. Так сказал отец Уриэль.

— Это точно?

— Отец Уриэль не может ошибаться.

Глава 35. Да поможет Господь очарованному лекарю!

— Я счастлив приветствовать вас, дети мои, под сенью священного крова! — провозгласил Уриэль.

Ян стоял на своем обычном месте, поближе к дверям, опустив голову, чтобы не видеть, как сияет золотое шитье на праздничной сутане аббата, как вспыхивает алый перстень, а более всего — как победно горят его глаза.

— Я вижу много новых лиц… — продолжал аббат, — и я счастлив за вас, дети мои. Вы нашли прибежище для ваших душ, полных сомнений и страхов. Это великий день для всех нас. Лишь одно обстоятельство омрачает мою радость. Вы не услышите сегодня приютской капеллы. Случилась беда. Канторесса — достойнейшая из достойных — запуталась в дьявольских сетях. В то время, как мы славим Господа, братья неустанно молятся, дабы исторгнуть ее душу из тьмы. Эта месса пройдет без музыки. Пусть тишина и молчание напомнят нам о том, о чем мы порой забываем.

Минута протекла в тишине и молчании, и Уриэль заговорил вновь:

— Вспомним о том, что нечистый караулит и грешника, и праведника. Что нам должно быть прозорливыми и готовыми распознать сатанинские козни, и воспротивиться им, и не смущаться средствами, чтобы изгнать нечистого.

Ян так и не поднял глаз, но был уверен, что аббат смотрит прямо на него, и ему предназначены последние слова.

— Теперь помолимся о здравии канторессы Магды, и да исторгнет ее из когтей дьявола наша молитва. In nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti…

«— Во имя Отца и Сына и Святого Духа я сдаю город в обмен на благополучие Магды. Эти люди пришли в Круковец укрыться от невзгод, не ведая, что будут проглочены и переварены. Они получат дьявольское зелье под видом святых даров и лекарь Ян Ван Арден, будет питаться их ужасом и кормить чудовище с дырой вместо лица».

— Моя вина. Моя вина. Моя величайшая вина, — повторяет он хором со всеми.

Сейчас он совершит преступление, которому нет прощения и искупления. Он знает все. Он может предупредить людей, но он не станет этого делать. Уклоняясь от осуждающего взгляда с деревянного ангела, Ян по привычке скользнул глазами на хоры. Там сегодня пусто.

Немой хор выстроен рядом с алтарем. Ида… Как она изменилась! Ее губы брезгливо сжаты, а карие глаза, такие теплые всегда, сегодня подернуты льдом.

Выносят потир и ларец с облатками.

Брат Гуго ставит на алтарь серебряный кувшин.

Уриэль наполняет потир вином, открывает ларец.

Прихожане идут к алтарю.

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа…

— Не принимайте причастие! — слышит Ян и не сразу понимает, что звучит его собственный голос.

Все, кто был в храме, разом обернулись, и Яну почудилось, что стоглавое чудовище полыхнуло гневным взглядом. Один деревянный ангел смотрит на него с любовью.

— Не принимайте причастие, — повторил Ян смелее. — В нем яд. Тело и кровь отравлены.

— Лекарь умом повредился! — тихонько ахнул кто-то в тишине.

— Должно, переработал бедолага! — сочувственно отозвался другой.

— Он и раньше-то был мозги набекрень… — заметил третий.

Уриэль молчит. Чего он ждет? Его молчание страшнее обвинения в безумии.

— Но, но! — перекрикивает чей-то голос из толпы. — Языки попридержите! Он мне ноги спас!

— И мне!

— ...и меня!

— …а моей жене…

— Да мало ли, что было! Счас нормальный, а дьявол тут как тут! Не слышали, что святой отец говорил?

— Слушайте меня! — возвысил голос Уриэль.

Все смолкли. Уриэль повернулся к Яну.

— Повтори свои слова, сын мой, и объясни, что они означают.

— Отрава…

Ян запнулся. Он должен сказать, что сам сварил эту отраву и своими руками отдал ее Уриэлю.

— Снадобье, помрачающее рассудок и пробуждающее демонов… — закончил он дрогнувшим голосом.

— Откуда взялось это снадобье?

— Я приготовил его …

Кто-то ахнул, кто-то захихикал, по толпе побежал невнятный шепот.

— Чтобы подмешать в причастие?

Голос Уриэля потонул в возмущенных воплях. Аббат поднял руку, призывая к тишине.

— Видно не зря Господь подсказал мне тему моей сегодняшней проповеди. — произнес он, лишь только все умолкли. — Вчера произошло нечто из ряда вон выходящее. Девочка, сильная духом и твердая в вере явилось ко мне и поведала историю, от которой волосы мои зашевелились. Невинное дитя стало невольным свидетелем того, как одержимая дьяволом канторесса с помощью чар соблазняла злосчастного лекаря.

— И соблазнила? — поинтересовался кто-то.

Уриэль метнул грозный взгляд в сторону нечестивца и продолжал.

— Дети не должны видеть того, что увидела она. Но Господь не дает нам ноши более тяжкой, чем мы способны нести. Ида, подойди и расскажи, как все было. И не смущайся, ибо твоими устами будет говорить Господь.

Ида прошла между расступившимися хористами и встала возле алтаря, лицом к пастве.

— Я видела, как канторесса творила чары. Она вызвала дьявола.

— Это неправда! Ида, ты сошла с ума! — закричал Ян.

Ида не взглянула в его сторону..

— Молчите, несчастный! — возвысил голос аббат. Двое черных монахов взялись невесть откуда и встали по обе стороны от Яна.

— Что было дальше? — ласково обратился аббат к Иде.

— Я боялась, что дьявол заметит меня и не стала ждать конца. Творя крестное знамение, я побежала к вам, святой отец.

— Ида, это же неправда! Он заставляет тебя лгать! Толкните ее кто-нибудь, разбудите!

Еще несколько черных братьев встали возле Яна полукругом, отрезав его от выхода.

— Кто-то может подтвердить твои слова?

— Франик был со мной.

— Кто?

— Франциск Лисье ухо. Ученик краснодеревщика, мастера Вольфа.

— Франциск Лисье ухо!

— Я здесь, — послышалось у Яна за спиной.

Франик вышел из резной клетушки исповедальни, проследовал мимо Яна прямиком к алтарю, занял место возле Иды.

— Ты подтверждаешь слова Иды?

— Все так и было. — ответил Франик, глядя себе под ноги.

— Вы видите, как далеко простираются лапы дьявола? Сомкнемте же ряды, дети мои, помолимся об исцелении лекаря! Пусть тело и кровь, которые вы сейчас примете, дадут вам сил для противостояния дьявольским козням. И да поможет Господь очарованному лекарю. Тайное крыло.

Руки черных братьев держат крепко, не вывернешься. Но можно повиснуть на них, пусть тащат! А у него есть несколько секунд, пока не зажали рот.

— Не принимайте причастие! — кричит он что есть сил.

— Кто же, кроме одержимого, может произносить подобное непотребство? — с глубокой печалью произносит Уриэль. — Прости, Господи, заблудшее дитя твое, ибо не ведает, что творит. Тело и кровь, дети мои.

Толпа движется к причастию.

— Тело и кровь, сын мой… прими. Тело и кровь.

— Не принимайте причастие!

Яна вынесли из храма, а Франик вдруг как будто проснулся от его последнего крика, попятился от алтаря, проскользнул сквозь толпу, выбрался из храма, никем не замеченный. И сел на ступеньки, не имея ни малейшего представления, что делать дальше, куда себя деть.

— Почему ты ушел?

Над ним стояла Ида. Франик удивленно посмотрел на нее, словно в первый раз увидел.

— Я не знаю. Как морок нашел, все в тумане… Я будто смотрел на себя со стороны, не мог ничего сделать. Нас околдовали? Что мы натворили, Ида?

— Тебе показалось, Франик, ничего такого не было. Это все от духоты. Пойдем, причастимся, станет легче!

Ида взяла его за руку, но Франик вывернулся, вскочил со ступеней.

— Яна утащили в тайное крыло! Он не выйдет оттуда!

— Неправда. Отец Уриэль изгонит дьявола, и Ян станет таким, как прежде. Идем к причастию!

— Не пойду. И ты не ходи. Мастер Ян сказал. Я ему верю.

— Лучше бы ты верил отцу Уриэлю.

— Что нам теперь делать, Ида?

— Молиться, — строго сказала Ида, развернулась и скрылась в храме. Франик тоскливо посмотрел ей вслед. Едва ли его молитва будет услышана.

Будь он на месте Иисуса, не стал бы слушать.

***

Темнота, ужасающий смрад, холод, крики, рычание, стоны, вой. Лязгает металл, словно собаки гремят цепями.

Ян растопырил руки, нащупал сырую каменную стену и прижался к ней спиной — так по крайней мере никто не набросится сзади. Возблагодарив злую судьбу за то, что не связан и не на цепи, Ян перевел дух и собрался было исследовать окрестности, как явилась новая напасть. Устилающая пол гнилая солома шуршала и шевелилась от крысиной возни. Представив, как ему в руку впиваются острые зубы, он замер, не решаясь поменять положение тела. При мысли о блохах и прочей насекомой живности, кишащей в гнилой соломе, все тело взялось чесаться и зудеть. Сколько он сможет так просидеть? Он даже не может понять, давно ли он здесь — темнота растворяет время.

Явятся ли черные братья с инструментами изгнания демонов, или его бросили здесь умирать? Он сделал то, что от него требовалось, Уриэль больше не нуждается в нем.

Этому городу вообще не нужен лекарь. Его отчаянные попытки спасать людей вызвали едва ли не возмущение. Только суровая сестра Грета оценила его труды, да несколько спасенных больных. О них можно было бы рассказать дяде, обрадовать старика. Но он не узнает. Он и письма-то его, скорее всего, не получил.

Ян гнал от себя мысль о том, что в таком же углу умирает Магда.

В том, что они оба умрут, нет никаких сомнений. Остается лишь молиться, чтобы смерть явилась как можно скорее.

Может быть теперь, когда Уриэль получил от него то, что хотел, он выпустит Магду? Хотя бы потому, что без нее некому управлять капеллой. А может, ее нет здесь и Уриэль обманул его? Или Магда его обманула? После того, что сделала Ида, он не верит ни одной живой душе. Нет! Ни Ида, ни Франик не предали бы его по своей воле.

Уриэль. И Круковец, ненасытная утроба, переваривает всех, никому не спастись. Здесь можно выжить одним способом — стать одним из них. И никто никогда этого не узнает.

«Особенно если сидеть в углу и оплакивать себя вместо того, чтобы дело делать», — мелькнуло в голове.

Ян насторожился. Уж очень эта мысль смахивала на язвительные словечки Хильды.

— Хильда… ты здесь? — осторожно позвал Ян.

Не получив ответа, он устыдился своей глупости и злобно засопел.

«Вздорная карга! Когда нужна, не дозовешься!»

— Ее здесь нет, — произнес голос рядом, — у женщин свой ад.

Ян испугался меньше, чем можно было ожидать. Он лишь вяло удивился тому, что невидимый собеседник услышал его мысли.

— Не советую тебе говорить с самим собой. Это разрушит твой разум быстрее.

— Я говорил вслух? И как много я успел сказать?

— Достаточно, чтобы я понял, что ты в своем уме.

— Кто ты?

— Один из многих.

— Дай мне руку.

— Я очень хотел бы это сделать. Но руки мои покрыты язвами и коростой.

— Что ж, как знаешь, — легко согласился Ян. Его слова прозвучали, как ему показалось, трусливо, и он поспешил добавить: — Меня зовут Ян ван Арден. Как твое имя?

— Я стараюсь забыть его. Чем меньше думаешь о прошлом, тем легче принять настоящее.

— Ты давно здесь?

— Время в аду подобно темноте. Его невозможно измерить. Одно могу сказать — я попал сюда раньше, чем ты.

— Здесь можно ходить? У меня тело затекло.

— Вдоль стен сидят буйные на длинных цепях, идти нужно строго посередине. А еще лучше ползти, чтобы не угодить в колодец. Туда сбрасывают мертвые тела.

— Подожди-ка! Совсем забыл… У меня где-то должно быть огниво!

Ян зашарил вокруг пояса в поисках кожаного мешочка.

— Нет! Не зажигай огня, если не хочешь вызвать вспышку безумия. Они боятся огня. Слышал бы ты, какой поднимается вой, когда братья с факелами спускаются к нам.

— Так значит, сюда приходят?

— Иногда. Сбрасывают в колодец мертвецов и уводят одного из живых.

— Куда уводят? Зачем?

— Мне это не известно. Ни один не вернулся.

— Их лечат?

Ответом ему был тихий смех.

— Чему ты смеешься?

— Твоей наивности. Кто же станет лечить безумца?

— Они не безумцы! Их отравили дьявольским зельем!

— Откуда твоя уверенность?

— Я пытался им помочь! Их приносили в больницу, они могли бы выздороветь, но в этом аду рассудок может помутиться безвозвратно.

— Ты лекарь?

— Лекарь, — горько вздохнул Ян.

— Почему ты здесь?

— Меня объявили одержимым.

— А какова настоящая причина?

— Я… хотел спасти людей. Уриэль травит их спорыньей под видом святого причастия! А я догадался, раскрыл секрет Тео, хотел всех предупредить и…

— Что ты сказал?

— Я хотел предупредить…

— Нет, раньше. О секрете Тео.

— Я нашел рецепт зелья, созданного им.

— Это невозможно. Рецепт уничтожен.

И так твердо это прозвучало, что Ян замер, пораженный внезапной догадкой.

Глава 33. Тео

Ян сделал рывок вперед, но рука его схватила пустоту. Еще раз, и снова безуспешно.

— Не трать сил понапрасну. Я ничего не вижу, но слух мой обострился так, что заменяет мне зрение.

— Я доберусь до тебя и вытрясу из тебя душу! — забыв о крысах, Ян шарил вокруг себя. — Ты поплатишься за все, что натворил!

— Я уже поплатился. И цена, которая мне назначена, выше, чем смерть.

Ян вдруг почувствовал неимоверную усталость и пустоту. С Тео случилось худшее из возможного. Что он может к этому добавить?

— Зачем ты это сделал? — спросил он потерянно.

— Это долгая история.

— Ты куда-нибудь торопишься?

— Что ж, слушай, если хочешь знать, — Тео глубоко вздохнул и заговорил: — Я был одержим медициной. Не так, как ты. Ты стараешься спасать, облегчать страдания. Меня же занимал единственный вопрос — как все устроено. Как только я доискивался до причины хвори, тут же терял интерес к больному. Я лечил, спасал... Но помощь людям была для меня докучной обязанностью. Я желал одного — выйти победителем из схватки с Богом. Я мечтал проникнуть в Божью кухню, понять, как и из чего создано все сущее.

— Для чего?

— Если бы я узнал, как все устроено, я нашел бы способ заставить тело работать вечно. Я понимал — нет числа тайнам мироздания. Человеческой жизни не хватит, чтобы раскрыть их все. Мне нужна была вечность.

— Обет бессмертия, — тихо сказал Ян.

— Я воровал трупы, — мечтательно поведал Тео, словно поделился сладким воспоминанием. — Утопленников, висельников. Рыскал по кладбищам, не страшась ни закона, ни заразы. Я вскрывал их — искал причину смерти. Ни одна гончая не искала с такой страстью дичь по кустам, как я доискивался до той точки, которой коснулась смерть. А когда находил, радовался, как дитя новой игрушке, как влюбленный свиданию. Я платил одному молодому художнику — такому же фанатику, как я. Он хотел знать, как устроено человеческое тело, чтобы изображать его так точно, как никто другой. А я мечтал создать книгу, в которой будет показано устройство человеческого тела. Мы помогали друг другу — я вскрывал и описывал, он рисовал. Книга была почти закончена, когда мне пришлось бежать из города. Ведь мы преступники, по мнению закона. Дикое невежество! Книгу, по счастью, я успел спасти. Унес ее с собой.

— А что стало с художником?

— Не знаю. Должно быть, его повесили… впрочем, неважно. Мой путь лежал в Круковец. Я слышал о нем и понимал, что такому отщепенцу, как я, другой дороги нет. Я назвался лекарем, попросил убежища и был принят. Мне повезло в первые же дни — один из братьев слег с кишечной хворью, а я знал, что это смерть, неизбежная и мучительная. Я видел, как она подбирается к своей добыче сквозь маленькую слепую кишку. Я опередил ее — вскрыл больному живот и отрезал кишку. На мое счастье, монах выжил, а я обрел славу и почет. Но мне не было дела до них — я ликовал, что показал фигу смерти, верной слуге Создателя. Меня считали диковинкой — ни один уважаемый лекарь не замарает рук хирургией. Цирюльники пилят кости, как дрова! А я отнимал конечности так, что пациенты выживали. Пока я создавал свою книгу, то изучил человеческое тело до мельчайших подробностей.

— Твоя книга спасла много жизней, — сказал Ян. — Я не расставался с ней во время эпидемии…

— Огня святого Антония?

— Отравления спорыньей. — мрачно поправил Ян.

— Надо же… Догадался.

— Так же, как и ты.

— Я еще в детстве приметил, как пагубно влияет спорынья на человеческий разум и тело.

— Почему же ты никому не говорил об этом?

— Говорил. Но кто станет слушать ребенка? Пара оплеух отбили у меня охоту болтать. Но Уриэль показался мне сведущим и любознательным человеком, и я отважился поделиться с ним своими мыслями.

— И что же?

— И я не ошибся в нем. Он попросил меня создать особое снадобье. Добыть чистое вещество и рассчитать дозу, которая отнимет разум. Или ноги. Точная доза! Она делает яд лекарством, а лекарство ядом.

— А испытывать это снадобье он предложил на жителях города?

— Люди болеют и умирают. Не все ли равно, от чего? Если бы я дрожал над каждым больным, я ничего бы не добился. Когда выздоравливали безнадежные пациенты, я радовался, что сумел обхитрить Бога. Каждый раз доказывал ему, что мы равны.

— Ты калечил здоровых людей. И после этого называешь себя лекарем?

— Печально слышать отвращение в твоем голосе. Ты молод, глуп и мнишь себя целителем. Тебе кажется, что ты любишь людей. Что люди достойны спасения.

— А ты считаешь, не достойны?

— А вот ты сам мне скажи. Но сперва ответь на вопрос — как ты оказался здесь?

— Я… хотел всех спасти… Я сообщил людям об опасности, нависшей над ними, но…

— Но?

— Мне не поверили, — мрачно сознался Ян.

— Вот и ответ. — спокойно проговорил Тео. — Они не стоят спасения. Лишь единицы достойны жить. И ради них можно жертвовать сотнями и тысячами. Тем более, я не убивал и не калечил. Я помогал людям прийти к истинной вере, к смирению. Только в болезни человек обретает их.

— Я словно слышу голос Уриэля, — хмыкнул Ян.

Он ждал взрыва негодования в ответ, но Тео молчал.

— Ты… один из них! — догадался Ян.

— Я всем всегда был чужим, — резко ответил Тео. — А Уриэль предложил мне стать своим. Впрочем, где тебе понять…

Мои опыты продолжались. Я создавал средства, от которых больные испытывали сильные переживания, и сравнивал — какие чувства сытнее. Ненависть… Веселье… Эйфория… И, наконец, нашел. Страх.

— Почему страх?

— А ты знаешь чувство сильнее?

— Любовь.

— Если бы я мог добыть любовь с помощью лекарства, я вернул бы нам рай. Но это невозможно. Любовь требует душевной работы, это не каждому по силам.

А пугать легко. Человек дрожит за свою жизнь, заталкивая страх поглубже, чтобы не сойти с ума. Мой эликсир вытаскивает кошмары, запертые в глубинах разума. Я пробовал разные сочетания и дозировки, пока не получил нужный результат. Физическое тело оставалось нетронутым, а вспышка психической силы была огромна. Из каждой души мой эликсир извлекал такое, о чем не догадывался человек.

— Я чуть с ума не сошел, когда отведал твоего зелья.

— Я удивлен, что тебе удалось сохранить рассудок. Тебе кто-то помогал?

Последний вопрос был задан так живо, что Ян насторожился и предпочел перехватить нить разговора.

— Если вы так славно спелись с Уриэлем, почему ты здесь?

— Я стал более, чем лекарем. Я научился использовать жизненную силу так, как считал нужным. Забирал излишки и отдавал тем, кому не хватало. Сам решал, кому жить и кому умирать. Я перехитрил смерть и сравнялся с Богом. Но он нашел способ указать мне мое место.

— Магда? — догадался Ян.

Тео горько усмехнулся.

— Женщина-зеркало. Каждому показывает его истинное лицо.

— Ты любил ее?

— Да. Но это не то, что ты думаешь. Я смотрел на нее, и видел божественную природу всего сущего. Любовь к Магде, как пожар, как зараза, перекинулась на весь мир. Я понял, что мне не сравняться с Богом, что сам я — его творение. Но я отдал себя во власть иной силе. И тогда во мне поселилась изматывающая боль, сродни душевной болезни. Я не смог подобрать ей названия.

— Люди называют ее угрызениями совести.

— Называй как хочешь. Я решил вернуть себе человеческую природу. Уриэль не отпускал. Ему нужно было лекарство. А потом… случилось кое-что еще… и Магда возненавидела меня. Так несправедливо! Единственный мой благородный поступок обернулся против меня.

— Ты говоришь о Труди?

— Бог свидетель, я хотел ее спасти. Лекарство разрушило ее и без того слабый разум, и она оказалась в тайном крыле. А Магда решила, что я сделал это нарочно и отреклась от меня. Это было последней каплей. Я сам себе стал отвратителен и принял решение все изменить. Я вызволил Труди и принялся уничтожать свою многолетнюю работу в надежде вымолить прощение у Магды. Но кто-то оповестил Уриэля, и он явился ко мне. Он пытался убедить меня передумать, но я был непреклонен, и он впал в ярость. О дальнейшем ты можешь догадаться. Меня посадили на цепь.

Тео хихикнул.

— Уриэль навещает меня — ждет, что я передумаю. А я жду, что Господь простит меня и приберет. Сам я даже голодом уморить себя не могу. Ужас этих несчастных — залог моего бессмертия. Утешает меня лишь то, что Магда благополучна, а рецепт уничтожен. Но ты отнял у меня второе утешение.

— Я отниму и первое, — бросил Ян. — Уриэль объявил Магду одержимой. Она в тайном крыле.

Наступившее молчание показалось Яну бесконечно долгим.

— Прошу тебя, Ян ван Арден, — дрожащим голосом заговорил Тео, — Если Уриэль чего-то хочет от тебя — дай ему это. Исполни все, что он прикажет. Стань упырем, отрави весь город, но сделай так, чтобы он выпустил Магду. Она и дня не выживет в этом аду.

— Без тебя я бы не догадался! Но как, по-твоему, я выберусь отсюда?

— Ты спустишься в колодец.

— Тот, что с мертвецами?

— Под ним река. Она протекает под монастырем, подо всем городом. Ты проплывешь по ней и будешь свободен.

— Где колодец?

— Так ты согласен?

— Да.

— Следуй за моим голосом. Но будь осторожен — вокруг тебя безумцы. Их цепи длинные, а чувства обострены темнотой. Становись на четвереньки и ползи на мой голос.

Ян пополз по гнилой соломе, с ужасом и отвращением отдергивая руки от шныряющих крыс.

— Не подавай голос, даже если укусит крыса. Вскрикнешь — начнется всеобщий припадок. Так уже бывало, и я не знаю ничего ужаснее. Что бы ни случилось — молчи.

С обеих сторон от Яна гремели цепи, слышались стоны и вопли, кто-то бормотал молитву. Один раз он прищемил крысиный хвост, послышался душераздирающий писк, и Ян поспешно отдернул руку, едва не завалившись набок.

— Осторожней теперь! Сейчас ты почувствуешь край. Слышишь плеск воды?

— Слышу.

— Пошарь по стене колодца. Там вбиты железные скобы.

— Нашел.

— Лезь смелее. Я помог бы тебе, но цепи не хватит.

Ян сбросил балахон, оставшись в рубахе и исподних штанах до колена, лег ничком, спустил ноги в колодец, нашарил пяткой холодную скобу. Цепляясь руками за крюки, вбитые между скобами, он сполз в каменный мешок.

— Если все удастся, не забудь обо мне! — донеслось сверху.

И вот, наконец, последняя скоба. Молясь, чтобы было не слишком глубоко, отчаянно цепляясь за холодный металл, Ян нашарил босой ногой скользкое дно. Вода доходит до колена. Хвала небесам! Он не утонет прямо сейчас, и обратно карабкаться не надо.

И тут ядовитыми гадами поползли в голову мысли о бездонных озерах и водопадах, об утопленниках, о чудовищах, таящихся в подземных реках. Но положение его не способствовало раздумьям, и Ян шагнул вперед, едва не стукнувшись головой о низкий свод тоннеля. Вытянув руки, он нащупал тесные стены, выложенные камнем, и побрел по течению, оскальзываясь на ухабистом дне. Несколько раз он проваливался в ямы, и сердце каждый раз ухало в пятки, предчувствуя смертельную глубину.

Цепляться за стену он опасался — по каменным выступам ползали вездесущие крысы, с писком обрывались в воду и уносились прочь, жалобно вереща.

Чувство времени покинуло его, жизнь теперь измерялась шагами. Вскоре он перестал чувствовать направление, а потом и вовсе стало казаться, что он передвигает ноги, стоя на месте. Поскользнувшись на кочке, он схватился за стену и взвыл от боли — в руку ему вцепились длинные, острые зубы. Он встряхнул рукой, крыса шлепнулась в воду, а в висках застучало от злобы. Но не злосчастный грызун стал тому причиной, а почему-то Хильда и Аннелиза. Старуха тлеет себе спокойненько в могилке, юная дева нежится под лебяжьим одеялом, а он вот-вот станет обедом для крыс.

— Хильда! — злобно крикнул Ян. — Хильда!

Шум воды и эхо были ему ответом. Хильда не придет. Для таких, как она, на том свете должна быть своя темная река.

Ему не найти выхода, последние силы покидают его, он найдет свою смерть в этом склепе. Он уже почти не чувствует рук, прячет их подмышки в нелепой надежде согреть, но тело его так же холодно и мокро, как каменная стена.

Шаг. Еще один. Босая нога нащупала что-то длинное и твердое.

— Ос тибиа… большая берцовая. А вот малая — ос фибула… — бормотал Ян, стуча зубами, пропитываясь предсмертным ужасом несчастного, чьи кости лежали под его ногами. Кем он был? Как попал сюда? Никто никогда не узнает. Его самого ждет та же участь. Он представил свои кости на дне подземной реки, и сердце заметалось в груди.

Ян сполз по стене, сжался в комок, прикрыв руками голову и уши, чтобы не слышать грохота сердца и не начать метаться в узком пространстве, из которого нет выхода.

— Хильда, помоги… — твердил он, словно заклинание.

Нет ответа, и сил больше нет. Здесь конец его пути. Ему не выбраться из каменной ловушки, не увидеть света. Он сам обращается в камень, мрак и холод уже внутри него. Что-то мешает сделать последний шаг к бесчувствию, к забвению… крохотная искорка. Угасающее пламя свечи? Вспомнил! Так солнце играет на Магдиных волосах. А теперь она умирает на гнилой соломе, а он не простился с ней. Учтивые люди не уходят, не попрощавшись.

«Ползи, жалкая крыса, ползи, если ноги не держат», — приказал Ян самому себе.

Он вытянул руку, нашаривая подходящий камень, и пальцы его вцепились в холодный металл. Железная скоба! Он стоит на дне колодца.

Ян едва не заплакал от благодарности к мертвецу у себя под ногами. Не наступи он на кость, прошел бы мимо выхода!

Но есть ли причина для радости? Куда привела его река? В очередной тупик, или в соседнюю палату тайного крыла? Даже ради спасения души он не согласится снова оказаться среди его несчастных обитателей… Но вдруг он найдет там Магду?

Ян задрал голову, надеясь увидеть хоть малый просвет, но вверху было черно так же, как и внизу.

— Святой Иоанн, помоги, обещаю, больше никогда…

Ян дышал на руки, засовывал пальцы в рот, чтобы немного отогреть.

Когда руки чуть заныли от тепла, он ухватился за железную скобу и, бормоча клятвы о праведной жизни, пополз наверх, навстречу свободе или погибели.

Глава 34. Моя величайшая вина

Собрав последние силы, Ян одолел скользкий край, выполз из колодца и рухнул ничком на камни. Сначала он слышал только собственное дыхание, затем к нему начал примешиваться неразборчивый шепот, вроде того, что он слышал на поле со спорыньей. Ян приподнял голову, насколько позволила задеревеневшая от холода шея, и различил в темноте бледные пятна в форме человеческих фигур.

«Призраки. Я схожу с ума или уже умер?»

Послышался тихий смех и знакомый голос произнес:

— Смерть нужно заслужить. А с твоего ума не так легко сойти. Не обольщайся. Ты жив и рассудок твой ясен.

— Тео?

Ян догадался, что сделал круг и вновь оказался в тайном крыле.

— Тео давно мертв.

— Кто же ты?

— Скоро узнаешь. А теперь слушай!

Эхо повторило смутно знакомый распев, и в темноте вспыхнуло пятно света, будто распахнулся желто-красный глаз. Ян скользнул взглядом по сторонам, надеясь обнаружить того, кто говорил с ним, и дрожь пробила его — в полном одиночестве он стоял посреди большого зала с низким потолком и стенами, сложенными из костей. Святилище упырей.

— Куда я попал?

— Туда, где все начинается. Считай это материнской утробой. Тебе предстоит снова родиться на свет. Уже скоро. Теперь смотри!

Свет стал ярче, и в зал вошли черные братья с факелами в руках. Воткнув факелы в глазницы черепов, они встали вдоль стен и сложили руки в молитвенном жесте, что-то тихо бормоча.

Прислушавшись, Ян узнал “Судный день” из заупокойной мессы. Кто-то умер?

— “Ты же, благостный, смиренный, вырви дух мой из геенны…” — высоким голосом пропел брат Гуго, входя в зал следом за братьями.

За ним бургомистр Фрок — в церкви ему всегда оказывают особые почести, а здесь он один из многих, одет в такую же простую, черную рясу, как и прочие.

— “И прими мой дух истлевший, изболевший, оскудевший…” — басит он, страдальчески сдвигая брови.

Вот и Вольф явился, следом булочник, за ним несколько знакомых лицом горожан. Они также выстроились вдоль стен, образуя круг.

— Иисус и царь благой, вечный дай ему покой… — торжествующе возвысил голос аббат Уриэль, и упыри расступились, освобождая ему дорогу в центр круга.

— Аминь!

В полной тишине етверо черных братьев внесли тело, укрытое с головой. У Яна заныло, зацарапало возле сердца, будто когтистая лапа впилась. От носилок не тянет смертью, живой человек укрыт погребальной пеленой. Что они замыслили?

— Нет слов, чтобы выразить, как я рад видеть тебя здесь, Ян, сын мой. — поприветствовал его Уриэль.

— Я тоже не найду слов, чтобы выразить прямо противоположное, святой отец.

— Тебя следовало бы наказать за твои выходки, но мы решили простить тебя за особые заслуги перед братством.

— Я не служу вашему братству.

Снисходительно улыбнувшись, Уриэль продолжал:

— У эликсира Тео было неприятное свойство — он отравлял кошмарами жизненный дух жертвы, и Тео, как ни бился, ничего не мог с этим поделать. От расстройства бедняга повредился рассудком, был помещен в тайное крыло и уморил себя голодом. Мы были в отчаянии. И тогда Господь послал нам тебя, сын мой. Ты создал эликсир божественной чистоты.

— Куда лучше, чем у Тео, — ввернул Вольф со своей мерзкой ухмылкой. — Благодарю, господин лекарь. Очень вовремя.

— Истинно так, уважаемый мастер! — отозвался бургомистр. — Я, по крайней мере, недолго протянул бы на живой спорынье.

— Да сгноит Господь мои пироги, если вы не попали в самую точку, господин Фрок! — подхватил булочник.

— Ян Ван Арден заслужил бессмертие. Вы согласны, братья?

Братья выразили единодушное согласие.

— Хорошо, — словно кот, мурлыкнул Уриэль. — Сегодня особая ночь. Много лет назад, в эту же самую ночь я получил посвящение. И ты, сын мой, принесешь обет бессмертия и станешь одним из нас в эту самую ночь.

— Идите к черту. — устало бросил Ян.

— Не оскверняй святилище непотребными словами, — поморщился Уриэль и сделал знак брату Гуго. Тот одним движением сдернул покров с носилок.

Плотно обмотанная куском ткани, на носилках лежала Магда. Глаза ее были закрыты, по лицу пробегали гримасы ужаса.

Ян бросился к ней, но несколько пар рук вернули его на место.

— Что вы с ней сделали?

— Не я, а ты. Твой эликсир, — улыбнулся Уриэль. — Ты ведь знаешь, что Магда одарена необычным слухом. А сейчас вместо ангельского хора в ушах ее ревут демоны.

— Отпустите ее! — потребовал Ян, выкручиваясь из рук, крепких, как кузнечные клещи.

— Не могу. Она причинит вред себе или окружающим, приняв человека за демона.

— Послушайте, мы уйдем с ней вместе и никому ничего не расскажем, клянусь! Да уберите вы руки!

— Даже если бы я сошел с ума и поверил тебе, мой мальчик, я не смог бы выполнить твою просьбу. Городу нужен лекарь. А Магда… Ее отец делает щедрые пожертвования, пока она живет здесь. Лишиться их — означает нанести огромный ущерб монастырю.

— По-вашему, если она умрет, то он будет продолжать платить?

— Она не умрет. Я позабочусь о том, чтобы она пережила своего отца и унаследовала его состояние. В тайном крыле ей будет спокойнее, чем на воле.

Каменный пол закачался под ногами. Магда лишена такой роскоши, как смерть. Всю свою долгую жизнь она проведет в кошмарах. Не ангельские хоралы будет она слышать в своих грезах, но демоны станут скрежетать зубами, выть и реветь у нее в голове.

— Отпустите, прошу! — взмолился Ян.

Уриэль улыбнулся.

— Ее судьба в твоих руках. Ты можешь сделать бессмертной и ее. Прими причастие.

Он мечтал стать тем рыцарем, который расколдует прекрасную деву. Что ж, его мечта сейчас исполнится. Он примет причастие Уриэля, станет бессмертным и сделает бессмертной ее.

— И она станет такой, как прежде?

— Лучше, чем прежде.

Решение созрело в один миг. Он принесет обет бессмертия, станет упырем и высосет жизнь из Магды. А потом он уморит себя голодом. Он знает, как быстро теряют силу упыри, лишенные пищи.

Магда со стоном повела головой. Уриэль тревожно взглянул в ее сторону.

— Действие сонной настойки слабеет. Она вот-вот проснется. Ты должен дать ответ.

— Я согласен.

— Умный мальчик. Я в тебе не сомневался.

Аббат протянул руку в сторону Гуго, и тот вручил хозяину флакон и губку. Уриэль смочил ее жидкостью из флакона, поднес к лицу Магды и она утихла, вновь погружаясь в сон. У Яна немного отлегло от сердца.

— Я должен что-то делать?

— Твоего согласия будет достаточно.

Уриэль сделал знак упырям, и они встали ближе друг к другу, образуя круг.

— Займи свое место, Ян Ван Арден, — торжественно произнес аббат, указывая в центр круга. Ян повиновался.

Упыри тихо затянули «Судный день», а из груди Уриэля прямо к Яну потянулось щупальце. Серое, полупрозрачное, оно вслепую выискивало добычу. Замерло, нацелилось…

За спиной Уриэля поднялось нечто похожее на огромный монашеский клобук. А из глубины его длинные щупальца потянулись к выбритой макушке аббата, присосались к горлу, к сердцу, к глазам, оплели целиком его тело.

Потемнев лицом, судорожно хватая ртом воздух, Уриэль с тяжкими стонами рвался из объятий Существа. Происходит нечто, чего не ждал он сам! — догадался Ян.

Лицо Уриэля одрябло, покрылось морщинами, клочья поседевших волос сыпались на пол. И вот Существо насытилось и выпустило свою жертву. Аббат рухнул, словно изъеденное червем яблоко. Следом за ним повалились упыри. Ян стоял неподвижно, не в силах оторвать глаз от бесформенной груды на полу.

— Он иссяк, — произносит знакомый голос. — Прохудился, словно старое ведро, и по немощи своей едва не уморил меня голодом.

— Живоглот… — прошептал Ян, с ужасом осознавая, что остался один на один с Существом. — Я послан, чтобы сделать тебя бессмертным.

Ян завороженно смотрел, как щупальца наливаются багрянцем, переплетаются друг с другом, свивая кольца и петли. Переливаясь всеми оттенками адского пламени, Существо ползло к нему, и чем ближе оно подбиралось, тем слабее становилась воля.

Он боролся сколько мог, у него нет больше сил. Существо уже рядом, и Ян различает среди пульсирующих петель человеческие лица, перекошенные злобой и страхом. Они всплывают, взывая о помощи, и вновь скрываются под щупальцами. Вот знакомое лицо — морщинистое, с кривым носом… Хильда!

— На все твоя воля, ягненок! — кряхтит старуха. — Ничто не случится без твоего согласия…

Существо протянуло щупальце прямо к сердцу.

— Я не согласен! — завопил Ян и щупальце отдернулось с шипением, точно ошпаренное.

— Что ты творишь?

— Я отказываюсь. Я не хочу бессмертия! — бормочет Ян, весь дрожа.

Чудовище исчезло. Перед Яном стоит смиренный монах, лицо его скрыто капюшоном, а в голосе елей и благость.

— Сейчас, возлюбленный сын мой, я покажу тебе, от чего ты хочешь отказаться. Слушай меня и смотри…

Что произошло? Как он очутился в лечебнице? Монаха не видно… Слава Богу, это был кошмарный сон, а теперь он проснулся!

На кровати, стоящей прямо перед ним угасает молодой мужчина.

— Его дети сегодня осиротеют. Справедливо ли это? — послышалось с соседнего ложа. Ян обернулся на голос, ожидая увидеть монаха, но перед ним лежал Длинноносый. Обе его руки были обмотанными тряпьем.

— А я выйду из лечебницы, чтобы мучиться и изводить капризами своих близких. — с горечью добавил он.

— А жизнь ему отмерена долгая, — сказал кто-то за спиной.

Ян вновь обернулся и увидел запрокинутое лицо, узкое, бледное, с черной бородкой. Тео!

— Божий промысел — стаканчик с костями, — продолжает он, не открывая глаз. — Прими дар! Ты узнаешь, как все устроено, и сможешь исправлять Его ошибки.

— Прими! Прими! — слышится со всех сторон.

Куда деваться от них? По узкому проходу между рядами кроватей, Ян бросился к выходу, но путь ему преградила кровать, стоящая поперек. На ней лежит старик. Вглядевшись ему в лицо, Ян едва не закричал, узнав самого себя, дряхлого и больного.

— Смотри, что ты натворил! — хрипит старый Ян и дрожащей рукой указывает в угол.

Скорчившись на полу, раскачиваясь из стороны в сторону, закрывая руками уши, стонет Магда.

— Ты один можешь прекратить ее кошмар. Спаси ее. Прими дар! — умоляет он сам себя, старый — молодого.

Ян опускается на колени возле Магды. Она открывает глаза.

— Не верь. — шепчет она, —Не принимай….

Ее шепот рассеивает морок, и вот Ян снова в зале, сидит на полу возле Магды. По другую сторону носилок монах прячет лицо в капюшоне.

Магда уже не спит, глаза ее открыты, а в них ужас и отказ.

— Я не согласен, — повторяет Ян в третий раз.

Монах поднял голову и сбросил капюшон.

Ян ожидал чего угодно, он готов был увидеть и свиное рыло, и раскрашенную маску, и лик самого Сатаны. Но под капюшоном была пустота.

— Слушай еще, Ян Ван Арден! — сказал безголовый монах. — Ты забудешь о своей вине. Призраки отца и матери оставят тебя и не вернутся.

Из плеч монаха вьется струйка черного дыма, едкого, зловонного. Нечем дышать от запаха горелого мяса! Так пахнет чума, так пахнет смерть.

— Ты забудешь о том, что твои родители умерли по твоей вине. — шепчет Яну черное облако.

— В их смерти нет моей вины!

— Ты знаешь, что есть! Ты боишься быть лекарем, потому что каждый больной напоминает тебе отца, а в каждой покойнице ты видишь мать.

— Неправда!

— Ты бежишь от воспоминаний, но знаешь, как все было на самом деле.

— Нет. Не знаю. Я ничего не помню!

— Ты помнишь.

Едкий дым скрывает от него Магду, заволакивает зал, призраков, упырей на полу, безголового монаха. Голова кружится от смрада…

…В темной комнате нечем дышать от вони, а сквозь мутные стекла видно красное зарево. Ян боится шевельнуться, он знает, что рядом с ним лежит женщина с синим лицом.

«Сейчас откроется дверь, войдет дядя, переодетый в птицу, и все закончится!» — мелькает отрадная мысль.

И вот дверь открывается, но не чумной лекарь входит в дом, а отец с факелом в руке. Он жив!

Ян бросается к нему навстречу, но отец не глядит на него, он подходит к лежащей на полу женщине.

— Она мертва. — произносит он. — Что я говорил тебе, отправляясь в дорогу?

— Что я остаюсь мужчиной в доме.

— Еще?

— Ты велел мне заботиться о матушке.

— Почему она мертва, а ты жив?

— Черная смерть забрала ее. — отвечает Ян, дрожа от страха.

— Ты лжешь. Говори, как было на самом деле!

— Я не знаю… Не знаю!

— Отчего мокра твоя рубаха?

— Я не знаю…

— Зачем кувшин валяется на полу?

— Он упал. Я уронил его.

— Она просила воды, а ты не дал ей напиться.

— Я не смог его удержать!

— Ты напился сам, а ей не дал, Из-за тебя она умерла.

— Моя вина.

— Будь у нее глоток воды, она осталась бы жить!

— Моя величайшая вина!

— У нас были бы другие дети, не такие никчемные, как ты!

— Не такие… как я.

— Лучше бы ты умер вместо нее!

— Лучше бы я умер!

— Ты будешь жить с этим, — говорит отец голосом посланника. Щупальце мелькнуло под дорожным плащом.

— Я не хочу. Не могу больше. Забери это у меня!

— Ты просишь?

— Прошу.

В глазах отца отражается пламя факела, а из головы вырастают щупальца и ползут к нему. Когда они вопьются в сердце, ему станет легче. Скорее бы…

И вдруг женщина, лежащая на полу, поднимает голову, и Ян узнает ее лицо, нежное, спокойное. Утренний свет сменяет багровое зарево.

— Матушка…

— Я рада видеть тебя, мой мальчик. — ни гнева, ни обиды нет в ее голосе.

— Прости меня! Я не спас тебя. Не дал тебе воды, — признался Ян, изнемогая от стыда.

— Глоток воды не исцелит больного чумой. Ты ни в чем не виноват.

— Я мог тебя спасти! Так сказал отец перед смертью.

— Твой отец не говорил с тобой перед смертью. Чума настигла его в пути, и он не вернулся домой. Его последняя мысль была о тебе.

— Матушка… — Ян протянул к ней руки, но она отстранилась, не позволяя ему коснуться себя.

— Храни тебя Господь! — сказала она и растворилась в сиянии.

Ян поднялся с пола, чувствуя, как прибывают силы, и дым больше не выедает глаза, и смрад не душит. А там, где стоял отец, верещит чудовище, отползая от взгляда Яна в угол, забивается в очаг и исчезает в дымоходе.

Сияние погасло, лишь умирающие факелы едва светят под костяными сводами.

Ян оглядывается, не вполне веря, что все закончилось. Но приходится верить — вокруг него неподвижные тела.

Нужно поскорее освободить Магду и вытащить ее отсюда, пока она во власти сонной настойки. Она не должна проснуться на смертных носилках и увидеть кучу мертвых упырей. Господь Всемогущий! Из кучи слышится стон.

Уриэль еще жив, но вид его страшен. Увидев склоненное над собой лицо лекаря, он прохрипел:

— Молись за меня.

Сознание покинуло его в тот миг, когда в черном провале, там, где вход, послышались шаги и забрезжил свет.

— Мастер Ян! Вы живой!

Франик бросился к Яну, повис у него на шее.

— Франик? Ты и в преисподнюю отыщешь дорогу!

Ян отцепил Франика от своей шеи, тот боязливо огляделся.

— Место какое жуткое… Матерь Божия, канторесса здесь! А там что такое?

— Не смотри! Ты поможешь мне вытащить Магду отсюда? И надо будет прислать братьев за Уриэлем.

— Живой? — мрачно осведомился Франик.

— Дышит.

— А эти? — Франик опасливо указал на темные кучи.

— Этих… на кладбище. Эй, что с тобой?

— Мастер Ян… вы простите меня! Я не знаю, как это вышло… на мессе. И Ида…

— Я все знаю. И хватит об этом. Лучше скажи, как ты здесь оказался!

— Ох, мастер Ян! Я бы сам нипочем вас не нашел, если бы не собака.

— Собака?

— Ага, псина мохнатая, черная. Я ее на кладбище встретил. Удивился — откуда бы в монастыре собака? А она как давай рычать… Потом, смотрю — отбежит и оглянется. Я и смекнул, что ведет меня куда-то. А она прямиком в склеп, где Ансельм и Труди. Их там не было, зато я дверку нашел в полу. А там лестница. Ну, я полез…

— Ну, еще бы! А псина где?

— Не знаю. Пропала по дороге. Как я рад-то вам, мастер Ян!

— Погоди радоваться. Ты дорогу запомнил?

— Найду! Я вас выведу! Мастер Ян…

— Ну?

— Что мы делать-то будем теперь?

— Тушить огонь Святого Антония. Берись-ка за носилки.

Глава 35. Благодетель

Карета без украшений и герба въехала в ворота монастыря.

Монах, дремавший возле ворот под видом охранника, встрепенулся, вскочил и поспешил навстречу. Кучер взглянул на него со своих козел, словно король на свежеиспеченного рыцаря.

— В неурочное время. — негромко сказал монах, ничуть не смущаясь высокомерием возницы.

— Надеюсь, господин барон тебя не слышит.

— Нужно бы предупредить его. У нас многое изменилось.

Монах подошел к окошку с золоченой окантовкой. Занавесь из черного бархата не шелохнулась, но монах чуть наклонился и произнес, не повышая голоса:

— Надеюсь, дорога была не слишком утомительна. Господину барону понадобятся силы выслушать печальные новости.

— У ваших новостей длинные ноги, а людские языки еще длинней, — послышалось из-за бархатной шторки. — Аббат благополучен?

— Вашей милости стоит побеседовать с лекарем.

— Остальных Господь прибрал?

— Господь милостив. Одних прибрал, иных оставил. Огонь святого Антония. Много смертей, и в городе, и в монастыре. Хоронить не успевали. Слава Создателю, беда уже миновала. Если ваша милость изволит подъехать к лазарету…

— Аббат захворал?

Монах помедлил.

— Лекарь даст вашей милости точный ответ. Мне известно немного.

В карете раздался стук, словно в пол ударили палкой, кучер тронул, и карета покатилась по направлению к лазарету.

А из его дверей уже выскочил инфирмарий со всей поспешностью, какую позволяла его дородная фигура. Сестра Грета держалась, как положено, немного позади, за его левым плечом. Они почтительно помогли пассажиру выбраться из кареты.

Голова барона была не покрыта, и плотная шевелюра сверкнула под солнцем, словно гора подтаявшего снега. Узкое лицо, сухое и белесое, как застиранное полотно, было почти лишено морщин и выражения, но изжелта-зеленые, быстрые глаза наводили на мысль, что когда-то барон носил рыжую гриву, был горяч и вспыльчив. Теперь же он напоминал собственную трость черного дерева с серебряным набалдашником в виде львиной головы.

— Господин барон, прошу пожаловать! — инфирмарий никак не мог решить, чему дать волю — радости от встречи высокого гостя или печали от покуда неведомых барону событий.

— Почему лазарет? — отрывисто спросил барон, мельком кивнув инфирмарию. — Аббат болен?

— Не сказал бы я, что болен. Впрочем, и здоровым его не назовешь. Лекарь все объяснит вашей милости.

Не пускаясь в расспросы, барон вошел в почтительно распахнутую перед ним дверь и двинулся вдоль полупустого лазарета. Шаг его был неслышен, лишь позвякивали пряжки на туфлях, да трость цокала по натертым до блеска плитам, задавая ритм, которому волей-неволей подчинялись инфирмарий и сестра Грета.

Если туманные намеки инфирмария и встревожили барона, то перемены в лазарете заставили на время забыть о них. Большая часть кроватей пустовала, окна были распахнуты настежь, и пряный аромат трав из аптекарского огорода мешался с запахом непросохшей известки. Тишина, чистота и прохлада царили в лазарете.

— Вы готовились к моему приезду? Или ожидаете еще более высокого гостя?

— В любой день мы готовы к приезду вашей милости, и едва ли найдется гость, которого мы ожидаем с равным нетерпением. Ваши щедрые дары…

— Я подразумеваю беспримерную чистоту.

— Лекарь так распорядился.

— Он говорит — зараза чистоты боится, — пояснила сестра Грета.

— Хоть и с причудами юноша, но дело свое понимает, — подхватил инфирмарий. — Извольте видеть — больных почти нет.

Барон нахмурился чему-то, но промолчал.

Сестре Грете и инфирмарию была хорошо известна его манера — повелевать словно по обязанности. Словно он был обречен всю жизнь играть в игру, тягостную и докучную. Игру, в которой он имеет все блага, кроме одного — жить той жизнью, какую выбрал бы для себя сам.

Миновали лазарет, свернули в тесный коридорчик, три ступеньки вверх и сестра Грета, придержав дыхание, постучала в дверь, упрятанную в глубокую нишу в стене.

Дверь распахнулась и пред очами барона предстал огненно-рыжий мальчик в длинном холщовом фартуке. Он вытаращил глаза на шитое золотом черное платье и львиноголовую трость, но мигом опомнился и с неловким поклоном отступил в сторонку.

— По-прежнему? — быстро спросил его инфирмарий.

Мальчик кивнул.

Из глубины прохладного, сумрачного помещения навстречу барону вышел высокий, светловолосый молодой человек, облаченный в лекарский балахон, который так и просился в корзину тряпичника.

— Господин лекарь, его милость барон Кенигштадтский, — представил инфирмарий, многозначительно выпучив глаза. — Донатор! — добавил он беззвучно, и попятился за дверь, куда уже успела выскользнуть сестра Грета.

Молодой человек поклонился барону, но поклон его напоминал скорее ободряющий кивок очередному больному во время обхода.

— С кем я говорю? — надменно молвил барон.

— Ян ван Арден. Лекарь, — коротко ответил молодой человек.

Ни трепета, ни смущения, ни особого почтения не выражали его тон и манера. Простая учтивость. Барон нахмурился.

— Позовите лекаря Тео.

— При всем желании угодить вашей милости, я не могу позвать его, ибо Господь сделал это.

На один краткий миг барону почудилась усмешка в голосе лекаря, но лицо его выражало глубокую, безупречную скорбь. Барон сверлил его испытующим взглядом, дожидаясь момента, когда юнец обнаружит свою несостоятельность. Тогда он обрушит на него праведный гнев и даст наконец выход мучительной тревоге, терзавшей его с той минуты, как он узнал об опустошительной эпидемии в монастыре. Но лекарь, словно почуяв ловушку, добавил с подобающей случаю серьезностью:

— Огонь святого Антония. Тео сражался с болезнью до последнего дня.

Барон поджал губы.

— В таком случае, — продолжал он, немного помолчав, — позови брата Гуго.

— Брат Гуго скончался во время эпидемии. — спокойно ответил лекарь.

— Аббат Уриэль сменил одного неучтивого лекаря на другого, еще менее учтивого. — проворчал барон.

— Аббату не приходилось выбирать.

— Быть может, он скажет сам за себя?

— Предлагаю вашей милости увидеть все собственными глазами, дабы не плодить сущностей и не терзаться неизвестностью.

Лекарь сделал приглашающий жест вглубь комнаты, где за высокими ширмами скрывалась кровать под балдахином. Вдвоем с рыжим подручным они распахнули полог.

Барон вздрогнул. В первый миг ему показалось, что на подушке лежит человеческий череп, обтянутый темным пергаментом. Но в следующий момент он разглядел знакомые черты. Аббат Уриэль высох до состояния мумии.

— Он мертв?

— Я бы так не сказал. — усмехнулся лекарь, — Но и живым его не назовешь. Дыхания нет. Сердцебиения не слышно. Тело не разлагается.

— Чем вызвано такое состояние?

— Огонь святого Антония, — ответил лекарь, чуть помедлив.

Барон отпрянул, инстинктивно прикрыв рукой рот и нос.

— Вашей милости не о чем тревожиться. При этой хвори больной не источает миазмов.

— С чего ты взял?

— Причина болезни — отравление спорыньей.

— Спорыньей?

— Паразит, поражающий рожь.

— Я знаю, что это. Кто сказал, что спорынья вызывает болезнь?

— Лекарь Тео заподозрил, но не успел проверить. Мне же удалось это доказать.

— Ересь не может быть доказана. Огонь святого Антония — кара и милость Господня.

— Господин барон верно подметил — Господь карает и милует. Вот уже месяц нет ни одного нового случая. И я приложу все усилия, чтобы не было впредь.

— Вы намекаете, что одолели огонь святого Антония?

— Мне кажется, да. Я считаю, что всему виной спорынья. Но не ставить же мне опыты на людях! Пока мы ограничились тем, что не употребляем в пищу ржаную муку. Посмотрим, что будет дальше.

— Не слишком ли ты самонадеян, лекарь?

— Возможно. И моя самонадеянность столь велика, что я предложу вашей милости присесть, — юноша с легким поклоном указал на кресло с пышной подушкой. — С вашей подагрой нелегко долго стоять. Или сидеть, или ходить.

— Кто тебе сказал о подагре?

— Туфли вашей милости.

Барон взглянул на свои туфли из мягкой телячьей кожи, обезображенные кривыми, отечными суставами и взглянул на лекаря с гневом, сквозь который просвечивал интерес. Он обошел кресло и встал позади, облокотившись на спинку.

— Что ж, если ты ясно видишь недуг, так должен видеть и средство от него.

— Для начала перестаньте практиковать кровопускания. Тогда прекратятся головокружения и отпадет нужда восполнять потерю крови красным вином и мясом. Они обостряют болезнь.

— Как ты узнал?

— Губы вашей милости темны от вина. А свежие порезы на запястьях говорят о том, что на локтевых сгибах уже нет живого места от работы цирюльника.

Поджав губы, барон поправил задравшийся рукав.

— Ешьте птицу вместо мяса, — продолжал юный наглец. — Не пейте вина и пива.

— Что же мне пить? Молоко? — язвительно осведомился барон.

— Отвар из льняного семени. Есть еще травяной сбор. Я дам вам склянку с собой и напишу, как приготовить отвар самому.

— Напомни твое имя.

— Ян. Ван Арден.

— По княжеству идут слухи, Ян ван Арден, что в здешних местах объявился лекарь, творящий чудеса, — проворчал барон. — Так скажи мне, чудеса это или ярмарочные фокусы?

— Ни то ни другое, — улыбнулся Ян. — Я лишь внимательно смотрю.

— И соображаешь, кажется, недурно. Отчего же ты не можешь помочь ему? — барон указал подбородком на обтянутый кожей череп. — Недостаточно внимательно смотришь?

— Я помогаю живым. Судьба его высокопреосвященства в руках Господних. Подобно тому, как судьба монастыря в руках вашей милости.

— Такого рода вопросы решаются в столице. А окончательный ответ объявляет его святейшество папа. Но это в случае, если аббат умирает. Можем ли мы считать мертвым отца Уриэля? Должен ли я сообщить в Ватикан о кончине аббата?

Вельможа и лекарь обменялись взглядами и обоим вмиг стало ясно — ни тот ни другой не заинтересованы в том, чтобы в монастырь святого Антония явился новый аббат. У каждого, был свой, неясный другому резон, но в главном они оказались единодушны.

Барон не без опаски глянул на то, что осталось от аббата. На какой-то неприятный момент ему показалось, что веки аббата приподнялись и глаза без зрачков глянули на него. Он вздрогнул, но видение мгновенно исчезло. Почувствовав дурноту, барон схватился за спинку кресла, а пальцы другой руки крепче сжали голову серебряного льва.

— Вашей милости нехорошо?

— Здесь невыносимо душно.

— Предлагаю продолжить нашу беседу на свежем воздухе.

Барон кивнул и поспешил к двери, по широкой дуге, чтобы не приближаться к кровати под балдахином.

Они вышли во двор.

— Желаете совершить прогулку? Здесь кое-что изменилось за последний месяц.

Барон кивнул, и они свернули влево, туда, где на землю ложилась кружевная тень от старинных яблонь, мало-помалу сгущаясь и превращаясь в непроходящие сумерки.

Барон приметил новшество — вдоль стены лазарета чернели свежие гряды, обнесенные оградой. Рядом стояли внушительных размеров корзины, бочки и сундуки, заполненные незнакомыми барону растениями.

Высокая девочка-подросток в приютском балахоне стояла возле одной из корзин, держа в руках пучок зелени с белыми соцветиями, перебирая спутанные корни и что-то бормоча себе под нос.

— Что за новая затея?

— Аптекарский огород. Целебные растения, из которых мы будем приготовлять лекарства. Не бегать же в лес за каждой травинкой!

Последние слова лекарь произнес, повысив голос, так, чтобы услышала девочка в балахоне. Она обернулась, выронив растение, на ее остром маленьком лице вспыхнула осторожная радость, но тут же угасла, едва девочка заметила незнакомого человека. Лекарь ободряюще кивнул ей.

— Как дела, сестрица?

— Не совсем благополучно. Они не выдержат еще одной пересадки, — ее острый взгляд смягчался, обращаясь к растениям. — Мне нужны помощники. Толковые. Еще лесной земли. И воды побольше.

— Я поговорю с сестрой Бернардой, когда закончу дела. Бери пока Франика.

— Благодарю, братец, — бросила девочка, опустив глаза.

— Я вижу, господин ван Арден, вы не столько лечите, сколько предупреждаете. Борьба со спорыньей, целебные травы… Не собираетесь ли вы вовсе упразднить лазарет?

— Если бы возможно было предупреждать, а не лечить! Но об этом мы можем только мечтать. Мне приходится трудновато одному — рук не хватает, а одними цирюльниками не обойдешься. Я бесконечно благодарен сестрам и брату инфирмарию за их неустанный труд, но хотелось бы, чтобы лекарей было больше.

— Вы один на весь город? — недоверчиво нахмурился барон.

Ян скромно поклонился.

— Со дня на день приедет из Эделя мой дядя — весьма опытный лекарь. Да вот еще Франик… Франциск, вы видели его. Он изъявил желание обучиться лекарскому искусству. Но на это потребуется время.

— Кто будет его обучать?

— Да… я и буду. Я не так суров, как мой дядя. — усмехнулся лекарь.

— Если вы собираетесь обучать Франциска, то обучите заодно парочку монахов. Разумеется, этот труд будет вознагражден особо.

За разговорами они подошли к восточной стене монастыря, за которой виднелся зеленый холм. Возле стены прилепилась одинокая постройка.

— Не припомню этого строения, — заметил барон.

— Возможно. Раньше в нем хранили запас ржи. Его немного перестроили и поместили в него особых больных.

— Особых больных?

— Тех, чей мозг поврежден спорыньей.

— Боже всемогущий!

— Раньше их держали в таком страшном подземелье, что там и здоровый тронется умом. Но месяц назад разлилась подземная река и затопила подвалы.

— Многих удалось спасти?

— Немало. Некоторые пошли на поправку.

— Как такое возможно?

— Источник яда устранен. А милосердное обращение довершает дело. Не желает ли ваша милость убедиться?

Лекарь приглашающе повел рукой в сторону одинокой постройки, но его милость не пожелала, сославшись на недостаток времени.

— Что ж, можно считать, что я не зря потратил время и лошадей. — заключил барон, когда они тронулись в обратный путь. — Слухам о вас можно верить.

— Рад слышать, ваша милость. А слухам не верьте. Вранье.

— Ваша скромность делает вам честь, но я предлагаю вам ненадолго забыть о ней и сказать мне прямо — в чем вы нуждаетесь?

— Лично я имею все, что мне нужно. Но одна просьба к вашей милости у меня есть.

— Чем я могу помочь?

— Спорынья покалечила много людей. Чуть не полгорода недосчитывается руки или ноги… У нас есть очень талантливый резчик, однорукий Ансельм. Он мастерит конечности из дерева.

— Однорукий резчик? Воображаю, что за конечности он мастерит!

— Ваша милость судит поверхностно.

— Так выскажитесь яснее, — проворчал барон, помимо воли проявляя снисходительность к бесцеремонному лекарю. Он, хоть и нахал, но человек, похоже, дельный.

— Где не хватает одной руки, Ансельму помогает жена — у нее обе руки на месте и весьма ловки. К тому же, Ансельм — искусный мастер, и ума ему не занимать. Он придумал хитрую систему ремней и пряжек. Вообразите — кожаный мешочек с мягкой набивкой прикрепляется…

— Довольно, — барон выставил перед собой ладонь, как щит. — Избавьте меня от подробностей такого рода. Если нужны деньги на мастерскую, он их получит.

— И учеников неплохо бы… — кротко добавил Ян.

— Пусть хоть гильдию создает.

— Я передам ему ваши слова. Благодарю, ваша милость.

— Не стоит, — отмахнулся барон.

Несколько шагов прошли молча.

— Похоже, вы не зря едите свой хлеб, господин ван Арден.

— Надеюсь, что так.

— Но ситуация с аббатом настолько… неординарна, что я затрудняюсь принять решение.

— Решение?

— Сообщать ли в столицу и в Ватикан о кончине аббата? Или заявить о чуде нетленной плоти святого Уриэля? Или же о лекаре, что видит людей насквозь и врачует неизлечимые недуги?

— Боюсь, я не до конца понимаю вашу милость.

— Да что здесь понимать! — вспылил барон. — Не прикидывайтесь дурачком. Быть здесь аббатству или больнице?

— Я лекарь, — просто ответил Ян. — Я бы выбрал больницу. Но…

— Но что?

— Возможно, вы знакомы с… канторессой Магдой.

— Наслышан. — отвечал барон после небольшой паузы. — При чем здесь она?

— Вам известно, должно быть, что она руководит капеллой и преподает музыкальную грамоту воспитанникам приюта.

— Весьма почтенные занятия для женщины.

— К тому же, она неравнодушна к судьбе сирот.

— Так что же?

— Она мечтает устроить музыкальную школу для воспитанников приюта, чтобы они могли научиться ремеслу музыканта, или певчего.

— Мне не приходилось слышать о подобном, но… если речь идет о духовной музыке, то отчего бы не попробовать?

— Пригласить преподавателей из столицы и других городов… — воодушевленный благосклонностью барона продолжал лекарь. — …мастеров, изготавливающих музыкальные инструменты. Может быть, отправить кого-то учиться этому делу в Италию — говорят, там делают отличные инструменты. Устроить в Круковце мастерскую…

Барон отметил, как изменилась вдруг непринужденная манера лекаря, как заблестели его глаза и покраснели щеки, когда он расписывал планы канторессы.

— Вы, я вижу, неравнодушны к музыке. — заметил он.

— Да, я… люблю музыку, — смутился лекарь, — хоть и мало в ней понимаю. Быть может, вам лучше побеседовать с Маг… с канторессой. Она расскажет лучше меня.

— В этом нет необходимости, — быстро ответил барон. — Вы уже все рассказали. Канторесса задумала дело достойное и благородное. Передайте ей, чтобы не стеснялась в расходах. Музыканты, наставники, мастера — пусть приглашает, кого сочтет нужным. Чем вы так изумлены? Считаете, музыкальная школа помешает больнице?

Лекарь широко улыбнулся.

— Я не мог помыслить, что возможно и то и другое.

— Если вопрос в деньгах, то считайте, он уже решен.

— Господин барон очень щедр, — в этот раз лекарь поклонился ниже обычного. — Я охотно передам канторессе слова вашей милости. Но, возможно, она пожелает поблагодарить вашу милость лично…

— Не стоит благодарности. Мне пора ехать. Магда в добром здравии?

— Сейчас уже да. Она была больна, но…

— Огонь святого Антония?

— Благодарение Господу, мне удалось пресечь недуг в корне. Отравление спорыньей прошло без последствий. Канторесса здорова и выполняет свои обязанности. Вот только…

— Что?

— Ее благодарность Богу столь велика, что она подумывает о монашестве.

Барон поджал губы.

— Монашество — достойный путь. Но, насколько я понимаю, призвание ее в другом. К тому же своим исцелением она обязана не только Богу, но и вам, господин ван Арден.

— О! Я, признаться, не думал об этом. — заскромничал лекарь, пряча глаза от проницательного взгляда барона.

— Напрасно. Лекарь — божий сподвижник. Мы с вами сделали круг.

— Почти. Мы возле храма. Чуть-чуть не дошли до лечебницы.

— Храм — отличное завершение прогулки. Жаль, мне не доведется послушать мессу — ее теперь некому служить.

— Но вы можете послушать хор. В храме исполняют хоралы в часы богослужений. Сегодня, например…

— Не сегодня. Я тороплюсь. До встречи, господин лекарь.

***

Ян смотрел как удаляется карета без герба и украшений.

— И вновь барон не пожелал увидеться со мной, — услышал он.

— Канторесса…

— Мне кажется, он меня избегает. А может быть, осуждает.

— Вот уж нет! Напротив, он просил вам передать, что музыкальная школа — дело решенное.

— Какая прекрасная новость!

— И чтобы вы не стеснялись в расходах. А еще…

— Что еще?

— Что лекарь — божий человек. Что мои руки творят чудеса. И что вы можете доверить мне свою судьбу.

— Последнее вы добавили от себя, господин Ван Арден.

— Считаете, мне нельзя доверять?

— Как можно доверять похитителю драгоценностей?

— Побойтесь Бога, канторесса! Когда я похищал драгоценности?

— А серебряная шпилька?

— Ах, это… Шпилька ваша лежит у меня дома, дожидается хозяйку.

— Не дождется.

— Ну так она сама к вам придет.

— Спокойной ночи, господин ван Арден.

— Спокойной ночи, Магда.

***

Ян подлетел к своему дому, когда сестра Грета чинно спускалась по ступенькам, оставив на крыльце неизменную корзину с ужином.

— Как удачно, господин лекарь, что я вас встретила!

— Встретить меня — это к удаче, сестра Грета!

— Вам бы только паясничать.

— Не только. Я очень серьезный человек, сестра.

— Держите. Вам просили передать.

Сестра Грета сунула в руку Яну небольшой твердый предмет. Ян взглянул — деревянная фигурка неизвестной святой.

— Что это?

— Не что, а кто. Святая Хильда.

— Святая… Хильда?

— Видите — змея в руке? Значит, Хильда из Уитби. Она от змей охраняет.

— Откуда? Кто передал? — заметался Ян.

— Старуха какая-то на базаре в руку сунула.

— Что еще за старуха?

— Я не успела рассмотреть. Она мне так в ухо гаркнула, что я фигурку уронила. А пока подбирала, она говорит — передайте, мол, мой последний привет господину лекарю. Я, говорит, домой отправляюсь.

— Домой…

Сестре Грете послышалось облегчение и вместе с тем сожаление во вздохе лекаря. Ей захотелось сказать ему что-то приятное.

— Красивая фигурка, правда? Жаль только, повредилась, когда упала. Видите — на носу вмятинка. Но святая Хильда и со сломанным носом вас от беды сбережет.

— Сбережет, — уверенно ответил Ян.