Лекарь Римской Империи III

Глава 1. Дорога на север

Рассвет сочился сквозь голые ветки. Туман висел над замерзшей рекой так плотно, что казалось его можно резать ножом. Марк сидел на корточках у сложенной из камней ямы и смотрел, как Гней возится с трутом.

— Сильнее, — сказал он негромко. — Не бойся ударить. Искре все равно, как ты ее просишь.

Гней поднял голову. Щеки красные от холода, на ресницах изморозь. В глазах старательность, которую Марк видел у него всегда, когда мальчик боялся сделать не так.

— Я не прошу, — буркнул Гней и снова заскреб кресалом.

Металл лязгал о камень. Искры сыпались, гасли, не зажигая трут. Гней дышал на пальцы, тер их, потом снова принимался за дело. Марк молчал. Он уже понял: мальчишке нужно не подсказка, а время. Время поверить, что он может сам.

На третьей попытке трут задымился. Гней дунул осторожно, как учили, и огонек вспыхнул, жалкий, но живой.

— Получилось! — Гней обернулся, и лицо его на миг стало детским, без той жесткой складки у губ, которая появилась за последние месяцы.

Марк кивнул:

— Подложи хворост. Тонкие ветки, потом потолще.

Он отвернулся к туше, лежащей на холстине. Свинина, добрых пять фунтов, куплена вчера на рынке у вольноотпущенника, который держал лавку за северными воротами. Хорошее мясо, жирное. Марк провел пальцем по краю: мясо еще не задубело, в самый раз.

Гней подошел, когда костер уже весело трещал, разгоняя туман.

— Зачем так сложно? — спросил он, глядя, как Марк ловко отделяет ребра от хребта ножом. — Можно же сухари купить. Они дешево стоят, и долго лежат.

Марк не ответил сразу. Он отрезал полоску сала, положил на уголек, посмотрел, как оно шипит, сворачивается, пузырится.

— Сухари, это чтобы не умереть с голоду, — сказал он наконец. — А мясо чтобы помнить, что ты человек. И чтобы силы были. Мы идем не в гости, Гней.

Гней серьезно кивнул. Эта серьезность в его одиннадцать лет иногда пугала Марка больше, чем угрозы Сея или нож в спину. Мальчик слишком быстро стал взрослым. Слишком много видел.

— Смотри, — Марк взял кусок мяса, перевернул. — Сначала соль. Много, не жалей. Она вытянет влагу, без влаги гниль не заведется.

— А травы? — Гней ткнул пальцем в пучок, лежащий на холсте.

— Тимьян и розмарин. Растут здесь же, если знаешь где искать. — Марк растер сухие листья между пальцами, понюхал. Пахло домами, пахло тем, чего у него не было уже много лет. — Они не только для вкуса. Они тоже не дают мясу портиться. И желудку легче.

Он натер куски, ловко, быстро, будто делал это всю жизнь. Гней смотрел, втягивал носом дым и жмурился от удовольствия, от тепла, от того, что рядом есть кто-то, кто объясняет, показывает, не бьет за ошибку.

— Вкусно пахнет, Марк, — сказал он тихо.

— Да, — Марк усмехнулся. — Пахнет изумительно. Запах, который не купишь за деньги. Только дымом и руками.

Он подвесил мясо над костром, на палках, устроенных так, чтобы дым окутывал каждый кусок, но жар не касался.

— Теперь ждать. Часа три-четыре. Потом завернем в холст и на неделю нам еда.

Гней сидел у огня, привалившись спиной к валуну. Смотрел на мясо, на дым, на руки свои, еще красные от холода, но уже согревшиеся.

— А в рудниках, — спросил он вдруг, — там тоже так пахнет?

Марк помолчал. Потом ответил:

— Там пахнет серой и потом. Но мы привезем с собой этот запах, Гней. Чтобы отец, если он... если он там, тоже вспомнил, что он человек.

Гней кивнул и уткнулся лбом в колени. Марк не стал его трогать. Иногда лучше молчать.

Рынок у восточных ворот кишил. Грязь, шум, мычание, блеяние, ругань торговцев, лай собак, визг свиней, которых тащили куда-то, задрав хвосты кверху.

Он вел Гнея за руку, хотя мальчишка уже вырос из этого, просто здесь было так людно, что потеряться можно было за три шага.

— Нам нужен мул, — сказал Марк, когда они остановились у загона, где в ряд стояли десятка два животных. — И повозка. Денег у нас в обрез, поэтому смотри и слушай.

Торговец скотом нашелся быстро, его выдавали не только осанка и громкий голос, но и легкая хромота, та самая, которую не спрятать. Лет пятьдесят, грузный, с лицом, изъеденным морщинами, но глаза цепкие, умные. Поверх туники военный плащ, старый, но добротный, с нашивками, которые Гней не разглядел, а Марк узнал: XX легион, Валерия Виктрикс.

— Луций Корнелий Целер, — представился торговец, когда Марк подошел. Ветераны всегда называли себя так, полным именем, будто все еще стояли в строю. — Что надо?

— Мул и повозка.

Целер оглядел его с ног до головы. Оценка была быстрой и профессиональной. Марк знал, что он видит: либерта, небогатого, но при деньгах, с ребенком, значит, не беглый, значит, можно торговаться.

— Пошли.

Они прошли вдоль загона. Целер тыкал пальцем в мулов, называл цены:

— Этот сто пятьдесят. Этот сто шестьдесят. Этот, серый, чистокровный сто восемьдесят. Повозка отдельно, пятьдесят.

Марк качал головой, не говоря ни слова. Гней молчал рядом, но глаза его бегали, считали, запоминали.

— Дорого, — сказал Марк наконец.

— Дорого? — Целер фыркнул. — Ты цены на рынке видел, либерт? Зима, скотина дохнет, корма нет. Бери что дают или проваливай.

Марк смотрел на него спокойно, будто не слышал грубости. Смотрел на руки что пересчитывали монеты, показывали мулов, отмахивались от мух. И заметил.

Легкий тремор. Чуть заметная дрожь пальцев, когда Целер тянулся к поясу. Желтизна белков, чуть-чуть в уголках глаз, но Марк работал травматологом в двадцать первом веке и насмотрелся на гепатиты. Усталость, которая не уходит после сна, она читалась во всем: в осанке, в дыхании, в том, как Целер опирался на здоровую ногу, хотя хромота была на другую.

— У тебя печень больна, ветеран, — сказал Марк ровно, без нажима. — И руки трясутся не с похмелья.

Целер замер. Глаза его сузились, стали опасными.

— Ты кого учить вздумал, сопляк?

— Я врач, — Марк не повысил голоса. — Был врачом в лудусе Сея. Лечил гладиаторов. И таких, как ты, тоже лечил. Жил много, пил много, ел жирное. Печень не железная. Если не лечить через год будешь лежать рядом со своими мулами. Только мулы хотя бы сдохнут быстро. Ты будешь подыхать месяц, а то и два.

Целер побагровел, шагнул вперед, сжал кулаки. Гней вцепился Марку в локоть, но Марк даже не шелохнулся.

— Я могу убрать тремор за месяц, — сказал он все тем же ровным голосом. — Диета, отвары, режим. И скажу, как чистить печень, чтобы не болела. Взамен мул. Самый плохой, который у тебя есть. И повозка в придачу.

Целер стоял, тяжело дыша. Кулаки его медленно разжались.

— Самый плохой? — переспросил он хрипло.

— Тот, который все равно через месяц сдохнет.

Пауза повисла в воздухе, густая, как тот утренний туман на реке. Целер смотрел на свои руки. Пальцы дрожали заметно, явно. Он сжал их в кулаки, разжал. Дрожь не прошла.

— Приведи Рыжего! — рявкнул он вдруг в сторону, где возился раб-помощник.

Раб метнулся. Через минуту привел мула. Тот и правда был рыжий: грязно-рыжий, с темным ремнем вдоль хребта. Хромой на левую заднюю. Глаз левый гноился, затекший, красный, с бельмом на краю.

— Вот, — Целер ткнул пальцем. — Рыжий. Старый, хромой, слепой почти. Через месяц сдохнет, ты прав. И повозка старая, но крепкая. Оси новые, колеса я менял летом. Вылечишь глаз получишь за полцены. И научи, что с печенью делать. Идет?

Марк подошел к мулу. Тот всхрапнул, дернул ухом, но не лягнулся. Марк взял морду в ладони, осторожно оттянул веко. Гной, краснота, но роговица цела. Ячмень? Инородное тело? Или просто заноза, которая загноилась.

— Гней, — сказал он, не оборачиваясь, — в сумке уксус, вода, мед. Быстро.

Гней подал необходимое. Марк смочил тряпицу в уксусе с водой, промыл глаз тщательно, осторожно. Мул дергался, но стоял: то ли старый, то ли умный, то ли просто сил не было.

Потом Марк достал мед. Маленький горшочек, который они взяли с собой, потому что мед в дороге лекарство от всего.

— Смотри, — сказал он Гнею. — Если глаз гноится, но внутри нет раны, мед можно закладывать за веко. Мед тянет гной и не дает гнили расползаться. Только осторожно, не поцарапай.

Он заложил мед пальцем, быстро, умело. Мул моргнул, мотнул головой, но Марк уже убрал руку.

— Три дня так делай, — сказал он, вытирая пальцы о траву. — И мед, и промывание. Пройдет. А печень твоя: не пей месяц, не ешь свинину, только ячмень и овощи, и пей отвар полыни утром. Полынь горькая, но печень чистит.

Целер смотрел на него, разинув рот. Потом закрыл, сглотнул.

— Ты серьезно?

— Я никогда не шучу про лечение, — Марк выпрямился. — Если бы шутил, меня бы в лудусе уже закопали.

Целер помолчал. Потом хлопнул себя по ляжке — звонко, по-солдатски.

— Сто двадцать за все, — сказал он. — Мул и повозка. И чтобы я запомнил, что с печенью делать.

— Восемьдесят, — Марк покачал головой. — Мул старый, слепой, хромой. Ты сам сказал.

— Восемьдесят? Да за такие деньги я тебе осла могу дать, а не мула!

— Но осел у тебя есть? — Марк усмехнулся. — Нет. А мул этот все равно подохнет. А ты нет. Ты за восемьдесят денариев покупаешь себе год жизни, ветеран. Дешевле не бывает.

Целер засопел. Посмотрел на свои руки. Потом на небо. Потом снова на руки.

— Чтоб тебя... — пробормотал он. — Ладно. Восемьдесят. Но если сдохнет через неделю я тебя найду, либерт. Мне твой Сей не указ.

Марк достал кошель. Отсчитал восемьдесят денариев. Целер пересчитал, хмыкнул, сунул за пазуху.

— Ударим по рукам.

Они ударили. Ладонь у Целера была твердая, мозолистая, горячая.

— Запомнил? Ячмень, овощи, полынь утром, — сказал Марк на прощание. — И вина ни капли. Месяц. Если выдержишь, сам удивишься, как хорошо станет.

Целер кивнул. Проводил их взглядом, когда они отвязывали повозку и запрягали мула.

— Ты чего ему глаз медом мазал? — спросил Гней, когда они выезжали с рынка. — Он же нам мула не за так отдал, мы заплатили.

Марк усмехнулся, тронул вожжи.

— Затем, что мул, если он сдохнет через неделю, нам не нужен. А так поживет еще. И потом... — он помолчал. — Целер запомнит. Ветераны запоминают тех, кто им помог. Это дороже денег, Гней.

Гней подумал, кивнул. И больше не спрашивал.

Северные ворота Лондиниума охраняли двое: ленивых, замерзших, злых на свою службу. Один, молодой, с прыщавым лицом и копьем наперевес, остановил повозку, глянул на руки, на клеймо, которое Марк не прятал, потому что прятать было бесполезно.

— Документ, — буркнул он.

Марк достал вощеную табличку. Подпись Сея, печать, все как положено. Стражник читать умел плохо, но печать узнал.

— Проезжай, — махнул он и сплюнул под ноги.

Дорога уходила на север, серая лента между голых полей. Гней сидел сзади, укутанный в плащ по самые уши, и молчал. Марк правил Рыжим, который шел медленно, но упрямо, переставляя копыта с тяжелой, хозяйственной неторопливостью.

Зимний пейзаж. Грязь, перемешанная со снегом, замерзала колеями, и повозка подпрыгивала на каждой кочке. Лужи покрылись коркой льда, лед трескался под колесами с звоном. Ветер дул в спину, но все равно пробирал до костей. Марк пожалел, что не купил еще один плащ Гнею.

— Замерз? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Гней. И чихнул.

Марк только головой покачал. Упрямый. Весь в отца.

Дорога оживала. Их обгоняли обозы: тяжелые, груженые бочками с вином и амфорами с маслом, крытые холстиной, с погонщиками, которые орали на быков и щелкали бичами. Встречались пешие: кто с корзинами, кто с пустыми руками, кто вез на себе поклажу, согнувшись в три погибели. Одинокий всадник в богатом плаще проскакал мимо, даже не взглянув, за ним двое рабов бежали, хлюпая по грязи.

Гней молчал долго. Потом спросил, и голос его прозвучал глухо из-под плаща:

— Марк, а твой отец... он какой?

Марк не ответил сразу. Смотрел на серое небо, на низкие тучи, которые обещали снег к вечеру. Думал о Бренне. Сухой, жесткий, как старый ремень. Солдат до мозга костей. Для него главное порядок и выживание. Он не баловал. Никогда. Но он защищал по-своему. Так, как умел.

— Сухой, — сказал Марк наконец. — Жесткий. Он солдат, Гней. Для него главное порядок и выживание. Он меня не баловал. Но он меня... защищал. По-своему.

Гней молчал. Потом сказал тихо, почти шепотом:

— А мой отец... он меня только раз обнял. Когда мы из лагеря уходили. Я тогда не понял, что это насовсем.

Марк сжал вожжи. Перед глазами встало: Витор, умирающий, передает ему сына. «Найди. Защити». Тогда казалось просто поручение. Теперь это стало частью его самого.

— Он хотел, чтобы ты жил, — сказал Марк. — Поэтому и отправил с нами. Центурионы не обнимают просто так, Гней. Они обнимают, когда прощаются навсегда. Но ты жив. Значит, его обнял не зря.

Гней не ответил. Только уткнулся лбом в спину Марка, обхватил его руками за пояс, прижался крепко-крепко. Марк чувствовал, как мальчик дрожит, то ли от холода, то ли от слез, которые тот старался задавить.

Он положил свою руку поверх рук Гнея, на секунду сжал. И ничего не сказал.

Рыжий всхрапнул, мотнул головой, и повозка покатилась дальше, подпрыгивая на замерзших комьях грязи.

К полудню Марк решил, что пора дать отдых и мулу, и себе. Свернул с дороги в редкий лесок, не лес даже, а перелесок, березовый, голый, с черными стволами и серым небом поверху.

Рыжий встал, тяжело вздохнул и принялся обнюхивать пожухлую траву, выискивая, что бы пожевать. Марк спрыгнул, помог Гнею слезть.

— Собери хворост, — сказал он. — Сухие ветки, не мокрые. Потрогай, если сырые не бери.

Гней кивнул и ушел в лес, деловитый, серьезный. Марк смотрел ему вслед и думал о том, как быстро дети учатся выживать, когда нет другого выхода.

Он сам развел костер: быстро, умело, одной рукой, пока второй развязывал сумки. Когда Гней вернулся с охапкой хвороста, огонь уже весело трещал, и Марк доставал припасы.

— Садись.

Они сели на корточки у огня, протянули руки к теплу. Гней все еще дрожал, но уже не так сильно.

— Ешь, — Марк протянул ему кусок копченого мяса и сухарь.

Гней взял, откусил, и глаза его округлились.

— Вкусно! — сказал он с набитым ртом. — Почему так вкусно?

Марк усмехнулся, отломил себе кусок.

— Потому что своими руками. И потому что дым. Дым — это... — он запнулся, хотел ляпнуть про химию. — Дым делает мясо другим. Превращает кусок свиньи в еду, которую боги бы не постеснялись.

Гней жевал, довольно жмурясь, совсем как утром, когда вдыхал запах.

— А ты, — спросил он вдруг, — ты когда-нибудь хотел просто сдаться? Ну, когда все было плохо?

Марк долго молчал. Смотрел на огонь, на языки пламени, которые лизали сухие ветки, превращая их в угли. Думал о яме. О той семье, мертвой, с синей бусиной на шее у девочки. О том, как он стоял на коленях в грязи и не мог пошевелиться. О том, как Луцилл тащил его, бил по щекам, орал в лицо, пока тот не очнулся.

— Хотел, — сказал он наконец. — В яме, когда увидел ту семью... с синей бусиной. Думал: зачем все это? Зачем выживать, если мир такая помойка, что детей убивают просто так?

Гней перестал жевать. Смотрел на Марка, не мигая.

— Но потом Луцилл... он не дал. И я понял: сдаваться нельзя, потому что тогда те, кто рядом, тоже сдадутся. Ты, Луцилл... вы моя семья теперь. Понимаешь? Не по крови. По выбору.

Гней кивнул. Серьезно, по-взрослому.

— А Бренн? — спросил он. — Он тоже семья?

Марк снова посмотрел на огонь.

— Бренн это корни. Без корней дерево падает. Мы едем за корнями, Гней. А потом вернемся за Луциллом. Это наш долг.

— Я помню, — сказал Гней. И добавил, помолчав: — Я тоже не сдамся. Ты же не сдался.

Марк протянул руку, взъерошил ему волосы. Гней дернулся было, но потом замер и позволил. Редкий миг, когда он позволял себя гладить, как маленького.

— Ешь давай, — сказал Марк. — Нам еще долго ехать.

К вечеру небо стало еще ниже, тучи набрякли снегом, и ветер переменился, теперь дул в лицо, ледяной, злой. Рыжий шел все медленнее, хотя Марк его не подгонял.

Марк считал в уме. Сутки до Сильчестера, если ехать без остановок. Еще сутки, чтобы найти подход к управляющему, договориться, заплатить. Еще сутки если повезет, чтобы забрать Бренна и выехать обратно. Трое суток. Для здорового человека немного. Для умирающего от свинца целая вечность.

Свинцовая пыль она как бетон. Забивает легкие, и человек задыхается. Кашляет, харкает кровью, худеет, сохнет. И умирает.

«Если он еще жив это чудо», — думал Марк. — «Я должен успеть. Должен».

Он посмотрел на Гнея. Мальчик сидел, привалившись к его спине, и клевал носом. Руки обхватили пояс, но хватка ослабела — засыпал.

«Двое суток без нормального сна для ребенка. Нельзя. Надо ночевать в тепле».

Марк прищурился, вглядываясь вперед. Дорога тянулась серая, пустая. Но где-то там, за поворотом, должен быть мансион. Станция. Место, где можно переночевать, поесть горячего, обсохнуть.

— Но, Рыжий, — сказал он негромко. — Пошел.

Мул всхрапнул, мотнул головой, но прибавил шаг. Совсем чуть-чуть, но прибавил.

Через полчаса вдали показались огни. Стена, ворота, крыши. Мансион.

Гней вздрогнул, проснулся.

— Приехали? — спросил сонно.

— Почти, — Марк тронул вожжи.

Привратник оказался галлом. Это читалось в выговоре, когда он открыл калитку и спросил, сколько их. Галл с нашивкой на тунике, с вороватым взглядом, который сразу ощупал повозку, мула, одежду путников.

— Асс с человека за вход, — сказал он. — Мул еще асс.

Марк молча отсчитал три асса. Привратник спрятал их быстро, ловко, и махнул рукой: заезжайте.

Внутренний двор мансиона был вымощен камнем, кое-где провалившимся, в лужах, замерзших сверху. В углу горел очаг: большой, открытый, под навесом. Вокруг него сидели люди: двое торговцев в дорогих плащах, возница в кожаном фартуке, старик в военном плаще, с нашивками, но старом, вытертом.

Пахло дымом, похлебкой, лошадьми, кожей, людьми. Гней втянул носом воздух и зевнул.

Марк нашел место у стены, где было посуше, усадил Гнея на скамью.

— Сиди. Не уходи никуда. Я договорюсь.

Смотритель мансиона оказался толстым, лысым, с хитрыми глазами и руками, унизанными дешевыми перстнями. Либерт, это сразу видно, по манере держаться, по заискиванию перед богатыми и пренебрежению к бедным.

— За три сестерция с носа ужин и место в общем зале у очага, — сказал он, оглядев Марка. — Отдельная комната десять сестерциев.

— Общее, — сказал Марк. И отсчитал шесть сестерциев.

Ужин был скудным, но горячим: чечевичная похлебка с кусочками сала, черствый хлеб, разбавленное вино в глиняной кружке. Гней ел жадно, обжигался, дул на ложку. Марк заставлял его жевать медленнее, но мальчишку было не унять.

Старик в военном плаще сидел у очага отдельно, грел руки над огнем и кашлял. Кашель был тяжелый, грудной, с хрипами. Марк прислушался, но ничего не сказал. Не его дело.

Когда Гней насытился и глаза его стали слипаться, Марк поднялся, взял кружку с вином и подошел к старику.

— Можно?

Старик поднял голову. Лицо изрезано морщинами, на шее серебряная гривна, военная награда. Пальцы скрючены, узловаты — подагра.

— Садись, — сказал он хрипло. — Вино есть?

Марк протянул кружку. Старик взял, отпил, поморщился.

— Куда едешь? — спросил он, возвращая кружку.

— На север, в Каллева.

Старик оживился. Глаза его, выцветшие, но цепкие, блеснули.

— Рудники? Я там три года надзирателем был, после восстания. Пока руки не отказали. — он поднял скрюченные пальцы. — Подагра проклятая. Теперь вот греюсь у чужих огней.

Марк помолчал, потом спросил:

— Ты случаем атребатов там не встречал? Имени Бренн?

Старик прищурился, наморщил лоб. Вспоминал.

— Бренн? — переспросил он. — Был такой. Упрямый. Начальник хотел его в надзиратели взять — грамотный, по-латыни шпарит. А он отказался. «Я с ними», говорит. Дурак. Внизу, в штольнях, свинцовая пыль — она любого упрямого сломает. Месяца через три кашлять начал. А потом его в «смертники» перевели.

Марк сжал край скамьи. Костяшки побелели.

— Давно?

— Да уж с месяц, поди. — Старик почесал щетинистый подбородок. — Я уходил он еще жив был. Худой, как скелет, но живучий. Атребаты вообще живучие.

Марк выдохнул. Сам не заметил, как задержал дыхание.

— Управляющий там кто?

— Гай Юлий Приск. Ветеран, как и я, только из XIV легиона. — старик скривился, плюнул в огонь. — Мужик жесткий, но не зверь. У него семья, дети больные. Деньги любит, но и на жалость можно надавить, если подойти с умом. Только цену задерут — увидят, что ты очень хочешь, и задерут. Это они умеют.

Марк запоминал каждое слово. Приск. XIV легион. Дети больные. Деньги. Жалость.

— Спасибо, — сказал он и достал два денария. — На вино.

Старик взял, хмыкнул, спрятал за пазуху.

— Удачи, парень. Бренн твой... если еще жив, значит, правда живучий. Только ты не тяни.

Марк вернулся к Гнею. Мальчик уже спал, свернувшись калачиком на скамье, укрывшись плащом. Лицо во сне разгладилось, стало совсем детским. Губы шевелились, бормотал что-то, может, отца звал.

Марк сел рядом, прислонился спиной к стене. Спать не хотелось. Перед глазами стояло: старик с торком, скрюченные пальцы, слова «месяц в смертниках».

— Месяц, — прошептал он одними губами. — Если он еще жив это чудо.

Огонь в очаге догорал. Люди вокруг спали, кто на скамьях, кто прямо на полу, подстелив плащи. Только сторож у ворот перекликался с кем-то, глухо, неразборчиво.

Марк смотрел на угли, пока глаза не начали слипаться сами. Потом прикрыл их. Всего на минуту.

Рассвет пришел серый, холодный, злой. Марк разбудил Гнея, тот открыл глаза сразу, без капризов, привык уже.

Завтракали остатками похлебки, которую смотритель не убрал со стола, и черствым хлебом. Гней жевал молча, только поглядывал на Марка вопросительно.

— Сегодня будем на месте, — сказал Марк. — К вечеру, если повезет.

Гней кивнул.

Рыжий за ночь отдохнул, съел овес, который Марк купил за отдельную плату, и шел бодрее, чем вчера. Дорога поднялась на холмы, деревья поредели, потом исчезли совсем. Вокруг тянулись пустоши, покрытые какой-то серой, пожухлой растительностью, похожей на мох, но жесткой, колючей.

И запах.

Сначала слабый, едва уловимый, как память о чем-то. Потом все сильнее, тяжелее, кислый, серный, въедливый. Гней сморщил нос.

— Чем так воняет? — спросил он.

— Рудники, — Марк смотрел вперед, на холмы, из-за которых поднимался дым. — Это сера.

Дорога пошла под уклон, и впереди показалась колонна. Человек тридцать, растянувшихся цепочкой. Полуголые, в одних набедренных повязках, хотя мороз щипал кожу. Ноги путались в цепях, лязг цепей было слышно за полмили. Надсмотрщики верхами, с бичами наготове.

Марк придержал Рыжего. Пропустил колонну.

Рабы проходили мимо. Они смотрели на повозку, на мула, на укутанного в плащ Гнея. Смотрели с чем-то, что Марк узнал сразу и навсегда. Не ненависть. Зависть. Чистая, прозрачная, абсолютная зависть к тем, кто сидит, а не идет, кто укутан, а не гол, кто едет, а не бредет по грязи босыми ногами.

Один из рабов, молодой еще, с клеймом на лбу, сплюнул в их сторону. Плевок упал в пыль, не долетев.

Гней вцепился в локоть Марка так, что ногти оставили синяки даже через тунику и плащ. Марк молчал. Только Рыжий всхрапнул и ускорил шаг сам, без понукания.

Колонна осталась позади. Но запах серы и лязг цепей остались в воздухе, въелись в ноздри, в память, в кожу.

К вечеру Марк подъехал к Сильчестеру.

Это был не город. Это было другое. Город это дома, улицы, люди, жизнь. Здесь было предприятие. Горы серой породы, похожие на могильные курганы, вырастали из земли. Дым из множества труб поднимался к небу, смешивался с тучами, делал небо желтым, больным, чужим. Деревянные постройки, загоны, бараки тянулись вдоль дороги, без порядка, без красоты, только польза, только работа, только смерть.

Высокий частокол окружал административную зону. Ворота массивные, дубовые, окованные железом. Рядом будка стражи.

Марк остановил повозку.

Гней все еще сжимал его локоть. Молчал. Только смотрел.

Тишина висела над рудниками тяжелая, как тот самый дым. И в этой тишине слышался лязг цепей — далеко, но отчетливо. И кашель. Много кашля. Со всех сторон, из каждого барака, из-за каждого забора кашель, хриплый, надрывный, безнадежный.

Марк слез с повозки. Подошел к воротам. Постучал.

Из будки вышел стражник: ленивый, сытый, с копьем наперевес. Оглядел Марка, повозку, Гнея.

— Чего надо?

— Мне нужен управляющий, — сказал Марк. — Гай Юлий Приск. По делу о выкупе раба.

Стражник помолчал, переваривая. Потом кивнул.

— Жди.

Он открыл калитку. Марк обернулся к Гнею.

— Сиди здесь. Никуда не уходи. Я скоро.

Гней смотрел на него, и в глазах его был страх. Не за себя. За Марка.

— Ты вернешься? — спросил он тихо.

Марк положил руку ему на плечо, сжал.

— Конечно, не переживай.

Он шагнул в калитку. Она захлопнулась за ним с глухим стуком.

Гней остался один. В сгущающихся сумерках, под желтым небом, под аккомпанемент кашля и лязга цепей. Сидел на повозке, сжимая в кармане амулет-волка, и ждал.

Глава 2. Врата Аида

Марк вышел из конторы, и холод ударил в лицо, сразу выстудил легкие. Вечерело, но здесь, в котловине, темнело быстрее: высокие отвалы закрывали закат со всех сторон, оставляя только узкую полосу мутного желтого неба. Дым стлался по земле, смешанный с туманом, лез в глаза, заставлял слезиться.

Стражник у ворот ждал, переминаясь с ноги на ногу, кутался в плащ. Марк сунул ему сестерций просто так, без слов, рука сама нашла монету в кошельке.

— На вино, — сказал коротко.

Стражник глянул на монету, на Марка, кивнул и отвернулся. Пропустил без разговоров.

Повозка стояла там же, где он ее оставил. Рыжий дремал, опустив голову, изредка вздрагивал кожей. Гней сидел на козлах, сжавшись в комок, спрятав руки в рукава. Лица не было видно, только макушка и торчащие уши.

Услышал шаги, дернулся, поднял голову. Глаза у мальчишки были большие, темные, и в них Марк успел заметить — плескался тот самый ужас, который он сам научился прятать глубоко внутри, на самое дно.

Увидел Марка, расправил плечи, дернул подбородком, прогоняя слабость. Встал на козлах, выпрямился, как учил центурион Витор — спина прямая, руки по швам.

— Замерз? — Марк подошел, положил руку ему на плечо. Пальцы нащупали острые ключицы даже сквозь тунику и плащ. Гней мелко дрожал.

— Нет, — сказал Гней. Голос сел, сорвался на хрип. — Я... я норм...

— Пошли, — перебил Марк. — Погреешься.

Гней не спросил куда. Не спросил зачем. Только кивнул и спрыгнул с повозки, чуть не упал — ноги затекли от холода и неподвижности.

Марк повел его через ворота. Стражник проводил их взглядом, сплюнул и отвернулся, ему было все равно. Еще один сестерций, еще двое, еще одна ночь. Он видел здесь все.

Дым стелился по земле, щипал глаза. Гней кашлянул, зажал рот рукавом.

— Терпи, — сказал Марк. — Это только начало.

Они пошли через дворы. Здесь, внутри, ад был не метафорой, он был построен из дерева, камня и человеческой плоти, он дышал, кашлял, лязгал цепями.

Под ногами хлюпало. Не снег, а серая жижа, въедливая, маслянистая, с радужными разводами на поверхности. Марк знал этот налет — свинец. Мелкая пыль, которая оседала на всем, которую глотали легкими, которая убивала медленно, но верно.

Мимо провели партию. Человек двадцать, наверное. Они шли с работ, возвращались в бараки. Полуголые, кожа в цыпках и язвах, ребра торчат, как у дохлых собак. Ноги волочатся по жиже, головы опущены, глаза смотрят в землю. Никто не поднимал глаз. Никто не смотрел по сторонам. Только один молодой, почти мальчишка, ровесник Луцилла вдруг дернул головой, поднял лицо.

И посмотрел прямо на Гнея.

Взгляд был пустой. Абсолютно пустой, как у мертвеца. Но в самой глубине, на донышке, на одну секунду вспыхнуло что-то живое. Зависть? Ужас от того, что он видит ребенка, который еще не здесь, но уже идет по этой жиже, дышит этим дымом?

Гней вжался в Марка так, что, кажется, хотел провалиться сквозь землю, стать невидимым, исчезнуть. Рука вцепилась в локоть до синяков.

Надсмотрщик: сытый, ленивый, в хорошем теплом плаще, с бичом на плече, увидел что раб замешкался. Не ударил. Просто свистнул бичом по воздуху. Резко, со свистом, почти над самым ухом.

Раб дернулся, как от удара током, и засеменил быстрее. Партия пропала в дыму, растворилась в серой мгле, только кашель еще долго доносился оттуда, надрывный, грудной, безнадежный.

Гней молчал. Только дышал часто-часто, как зверек, загнанный в угол.

Марк сжал его плечо. Сильнее, чем нужно. До боли. Чтобы мальчик почувствовал: я здесь. Я есть. Я не дам тебе провалиться.

— Смотри, — сказал он тихо, почти шепотом. — Смотри и запоминай. Это не для того, чтобы бояться. А для того, чтобы знать.

Гней не ответил. Только кивнул.

Они пошли дальше. Мимо бараков, мимо коптилен, где на крюках висело что-то, что когда-то было мясом. Мимо ям, откуда валил пар и пахло известью. Мимо людей, которые сидели на корточках у стен и молчали, уставившись в одну точку.

Запах серы стал таким сильным, что начало першить в горле, потом в груди, потом захотелось кашлять, как те рабы, надрывно, до хрипоты.

Гней кашлянул. Еще раз. Зажал рот ладонями, пытаясь сдержаться, но кашель рвался наружу, душил.

Марк остановился. Присел перед ним на корточки, заглянул в лицо.

— Дыши носом. Медленно. Не части.

Гней кивнул, зажал нос, попытался дышать. Получилось не сразу. Глаза слезились от дыма, но он справился. Вытер слезы рукавом и выпрямился.

— Я в порядке, — сказал он хрипло. — Правда.

Марк посмотрел на него. Мальчишка стоял, вцепившись в его руку, но спина была прямая. Почти прямая. Как у центуриона. Как у того, кто решил не сдаваться.

— Пошли, — сказал Марк.

Контора оказалась деревянным строением, крепким, на совесть срубленным, с печной трубой и застекленными окнами. Для управляющего — не для рабов. Внутри было относительно чисто, но холодно: тепло от очага не доходило до углов, терялось где-то у потолка.

Очаг чадил. Дым поднимался к отверстию в крыше, но половина оставалась внутри, плавала под потолком серыми слоистыми облаками. Пахло горелым деревом, потом и кислой капустой, где-то здесь кормились надсмотрщики.

За столом сидел писец-раб. Худой, сутулый, с длинными пальцами, испачканными чернилами. Он грыз стилус, задумчиво глядя в дощечку перед собой. На вошедших покосился мельком и снова уткнулся в записи, свое дело он знал: не его уровня гости, ждать будут.

Из соседней комнаты доносились голоса. Грубые, мужские. Приск с кем-то разговаривал, временами переходя на крик, потом снова на спокойные, деловые тона. Слов было не разобрать, но интонации резали слух: там решалась чья-то судьба, и вряд ли тот, о ком говорили, сидел за одним столом с говорящими.

Марк сел на скамью у стены. Гней пристроился рядом, вжался в бок, спрятал замерзшие руки под плащ. Молчал.

Марк смотрел на огонь. В голове прокручивался разговор с ветераном в мансионе. «Приск, дети больные... надо давить на это, но осторожно». Он уже знал, что скажет. Знал, как построит разговор. Но внутри все равно сидел холодок — не страх, нет, скорее понимание цены ошибки.

Гней дернул его за рукав. Марк обернулся.

Мальчик показал глазами на щель в двери, ведущей во внутренние помещения. Щель была узкая, но через нее просматривался кусок коридора.

Марк увидел.

Двое надзирателей волокли раба. Тот не шел: ноги волочились по дощатому полу, голова моталась из стороны в сторону, безвольная, как у тряпичной куклы. Его тащили куда-то в сторону заднего двора, туда, где темнели хозяйственные постройки.

Раб был еще жив, Марк видел, как вздымается грудь. Но жить ему оставалось, может быть, час. Может быть, меньше.

Марк отвернулся.

— Не смотри, — сказал он тихо.

Гней молчал долго. Потом спросил шепотом, почти беззвучно:

— А он умрет?

Марк посмотрел на огонь. Языки пламени лизали полено, взбегали вверх, опадали.

— Все мы умрем, — сказал он. — Вопрос когда и как.

Гней не ответил. Только уткнулся лбом в плечо Марка, спрятал лицо. И замер.

Марк сидел неподвижно, смотрел на огонь и ждал. Внутри что-то сжалось в тугой комок, но он не позволял себе расслабиться. Сейчас нельзя. Сейчас надо быть собранным. Надо говорить. Надо торговаться. Надо спасать.

Из-за двери донеслись шаги, голоса стали громче, потом стихли. Дверь распахнулась, выпуская двух надзирателей, которые прошли мимо, даже не взглянув на скамью. Потом в проеме показался Приск.

Марк поднялся. Гней встал рядом, стараясь держаться ровно.

Приск вышел, остановился, оглядел их с порога. Взгляд цепкий, оценивающий, но не злой. Усталый. Очень усталый.

— Заходи, — кивнул он Марку. И на Гнея глянул: — Этот с тобой?

— Со мной, — сказал Марк. — Ученик.

Приск хмыкнул, но ничего не сказал. Просто пропустил их в дверь.

В комнате было теплее, чем в приемной. Печь топилась жарко, воздух сухой, спертый — пахло потом, кислой капустой и дешевым вином. На столе громоздились дощечки, свитки, какие-то бумаги. В углу на вешалке висел военный плащ: добротный, с бронзовой фибулой.

Приск сел за стол. Сел тяжело, оплывшим телом, и Марк впервые рассмотрел его вблизи.

Лет сорок пять-пятьдесят, но выглядел старше. Грузный, но не жирный, а оплывший от нездоровья, от постоянной усталости, от недосыпа. Лицо серое, землистое, тот самый цвет, который Марк научился различать у людей, чьи легкие работают уже не в полную силу. Под глазами мешки, губы потрескались, в уголках губ, белый налет, который появляется, когда организм обезвожен и не получает нужных веществ.

Одет просто: туника, поверх нее теплая безрукавка из овчины. На поясе меч, не для красоты, рукоять потертая, ножны истерты до белого металла. Привык носить.

Взгляд усталый, циничный. Такие взгляды бывают у людей, которые слишком долго смотрят на чужую боль и перестали ее замечать. Но не злой. Нет, злым этот взгляд не был.

— Садись, — Приск кивнул на скамью напротив.

Марк сел. Гней остался у стены, вжался спиной в доски, замер. Приск глянул на него мельком, снова перевел взгляд на Марка.

— Кто такой? — кивнул он в сторону Гнея.

— Мой ученик. Сын центуриона, — Марк выдержал паузу, добавил веса: — Тита Флавия Витора. Из Девятого Испанского.

Приск поднял бровь. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Витор? Слышал. Хороший был центурион. — Помолчал. — Погиб при Боудикке.

— Да, — сказал Марк.

Приск посмотрел на Гнея дольше. Взгляд теплел медленно, на полградуса, но Марк заметил. Управляющий перевел дух, откинулся на спинку стула, потер переносицу пальцами.

— Ладно. Говори, зачем приехал. Только коротко. Времени нет.

Марк не стал тянуть.

— Отец у меня здесь. Бренн. Атребат. Был ауксиларием, потом попал в плен после восстания. Сейчас в смертниках, месяц уже. Хочу выкупить.

Приск слушал, не перебивая. Потом усмехнулся — криво, одними губами.

— Все хотят выкупить. Только цена... — он назвал цифру ровно, без эмоций: — Полторы тысячи денариев. И ни ассом меньше.

Марк не дернулся. Не показал, что внутри что-то оборвалось и упало. Только смотрел спокойно, выдерживал взгляд.

— У меня нет тысячи пятисот, — сказал он ровно. — Даже близко.

— Значит, не судьба, — Приск пожал плечами. Жест был обыденный, отработанный годами. Он уже тянулся к дощечкам, показывая, что разговор окончен, что такие приходят каждый день, и каждый день он их отправляет.

Марк не ушел.

Он сидел и смотрел. Смотрел на руки Приска, сложенные на столе. Пальцы толстые, сбитые, под двумя кольцами — дешевое серебро, стертое до желтизны. Кожа вокруг колец красная, шелушится. Марк перевел взгляд на лицо: серое, землистое. На губы: потрескавшиеся, с белым налетом в уголках. На то, как Приск дышит: поверхностно, часто, грудная клетка почти не поднимается.

— Ты кашляешь по ночам, — сказал Марк. Ровно, без вопросительной интонации.

Приск замер. Рука с дощечкой остановилась на полпути.

— Мокрота с прожилками, да? — продолжил Марк. — И встаешь раза два-три за ночь, чтобы выпить воды. Сушит горло, хоть вой.

Приск медленно опустил руку. Поднял глаза. В них уже не было усталого безразличия, появился интерес. Настороженный, цепкий.

— Чего?

— И сыпь у тебя на руках, — Марк кивнул на пальцы. — Под кольцами. Красные пятна, шелушатся. Десны кровоточат по утрам. Когда чистишь зубы на палочке кровь остается. Если я не прав скажи, и я уйду.

Приск убрал руки под стол. Медленно, очень медленно. Спрятал, как улитка прячет рожки. Посмотрел на Марка долгим, тяжелым взглядом.

— Ты кто такой? — спросил он тихо.

— Я врач, — сказал Марк. — Был в лудусе Сея, лечил гладиаторов. До того в военном госпитале, у капсария Деметрия. Я знаю, чем ты болен. И знаю, как это лечить.

— Ну и чем? — усмехнулся Приск. Но в глазах уже не было насмешки. Был интерес. Живой, почти болезненный.

— Пыль, — Марк показал на окно, за которым угадывались серые отвалы. — Ты дышишь этим сколько? Десять лет? Пятнадцать? Легкие забиваются, становятся как старые мехи, воздух уже не проходит как надо. Отсюда кашель, одышка, слабость.

Приск молчал. Смотрел.

— А еда зимой, — продолжил Марк. — Овощей нет, одно мясо да каша. Кровь портится, перестает кормить тело. Отсюда сыпь, десны кровоточат, зубы шатаются. И нервы ни к черту, потому что организм гниет заживо. Спишь плохо? — он не ждал ответа. — Спишь плохо. Просыпаешься раз по пять. Иногда кажется, что сердце сейчас выпрыгнет.

Приск молчал долго. Очень долго. В комнате было слышно только, как потрескивают дрова в печи и как Гней сглатывает у стены.

Потом Приск откинулся на спинку стула, провел ладонями по лицу сверху вниз, будто смывал что-то невидимое. Трет глаза, трет щеки, трет подбородок. Руки у него дрожали. Чуть-чуть, мелко, но Марк заметил.

— И что ты предлагаешь? — спросил Приск глухо, сквозь ладони. — Отвар из ромашки?

— Я предлагаю сделку, — Марк подался вперед, локти на стол, взгляд в глаза. — Я вылечу тебя. Поставлю на ноги так, что кашель уйдет, сыпь пройдет, спать будешь как младенец. И детей твоих посмотрю. Я слышал, они тоже хворают.

Приск дернулся, как от удара. Выпрямился, уперся кулаками в стол.

— Детей не трогай, — сказал он жестко. В голосе звякнул металл.

— Я врач, — Марк не отвел взгляда. — Я их не трону, я им помогу. Если смогу. Если нет, скажу честно.

Приск смотрел на него. Долго. Очень долго. Глаза бегали по лицу Марка, искали подвох, искали ложь, искали что-то, за что можно зацепиться и сказать: «Ага, вот ты и попался».

Не находили.

— А ты взамен... — Марк выдержал паузу. И сказал то, что решил еще час назад, сидя на скамье и глядя в огонь: — Назови цену, которую сам считаешь правильной. Не для прокуратора, не для отчета. Для себя. Сколько стоит жизнь старого атребата, который отказался стать надзирателем и остался с рабами?

Приск смотрел на него.

В комнате стало очень тихо. Даже дрова в печи перестали трещать.

— Ты хитрый, лекарь, — сказал Приск наконец. Голос усталый, совсем без злости. — Хитрый и наглый. Откуда про детей знаешь?

— Слухи, — Марк пожал плечами. — В мансионе ветеран сказал. Сказал, ты не зверь, и дети у тебя болеют. Я запомнил.

Приск усмехнулся. Усмешка вышла кривая, почти болезненная.

— Шестьсот, — сказал он вдруг. Коротко, рублено, как приказ. — Шестьсот денариев, и ни сестерция меньше. Мне перед казначеем отчитываться. Скажу старый, больной, сам не свой. Поверят.

Он помолчал, глядя на Марка в упор.

— А ты... если обманешь с лечением, я тебя своими руками в штольню закопаю. Понял?

Марк кивнул. Внутри екнуло что-то: то ли облегчение, то ли новый страх. Но он не позволил себе расслабиться. Еще рано.

— Договорились.

Он протянул руку через стол. Приск помедлил секунду, потом пожал. Ладонь у него была сухая, горячая, шершавая — ладонь человека, который привык работать, а не только командовать.

— Детей когда смотреть будешь? — спросил Приск. Глаза отвел. Впервые за весь разговор.

— Сейчас, если можно.

Приск встал. Кивнул на дверь в заднюю часть дома.

— Пошли. Только... — он запнулся, подбирая слова. Помялся, как мальчишка перед первой дракой. — Жена у меня... она не верит уже никому. Ты с ней помягче, ладно? Не пугай.

Марк смотрел на него и видел не управляющего рудниками, не ветерана, не циника. Видел просто мужика, у которого дома больные дети и усталая, затравленная жена. Который каждый вечер возвращается в этот кошмар и не знает, как из него вылезти.

Внутри у Марка что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть, на пару градусов. Но оттаяло.

— Я умею, — сказал он. — Не переживай.

Жилая пристройка оказалась теплее конторы. Печь здесь топили жарко, почти по-черному, и воздух был сухой, спертый, тяжелый. Но главное в нем чувствовался тот самый запах, который Марк научился различать еще в лудусе. Запах болезни. Кислый, приторный, въедливый: его не спутать ни с чем.

Жена Приска сидела у очага. Молодая еще, лет тридцати, но уже увядшая, с потухшими глазами и глубокими складками у рта. Увидев незнакомых она подобралась, выпрямилась, готовая защищать.

Приск шагнул вперед, встал между ними.

— Лициния, — сказал он коротко. — Это врач. Посмотрит детей. Не бойся.

Она посмотрела на Марка. Взгляд цепкий, недоверчивый, но в самой глубине отчаянная, почти безумная надежда. Та самая, которая страшнее любого отчаяния.

Детей было двое.

Мальчик лет восьми, наверное. Лежал на лежанке, укрытый ворохом тряпья. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами тени. Дышал с присвистом, надрывно. Кашель душил его — сухой, лающий, без мокроты. Мальчик пытался сдерживаться, зажимал рот ладошкой, но кашель рвался наружу, сотрясал все тело.

— Гай, — тихо сказала Лициния. — Это Гай. Ему восьмой год.

Девочка сидела на другой лежанке. Лет пяти, куталась в одеяло, хотя в комнате было жарко. Вялая, бледная до синевы, губы потрескались, в уголках рта запекшаяся кровь. Глаза большие, недетские — смотрели на Марка без страха, просто смотрели, изучали.

— Юлия, — Лициния подошла, поправила одеяло на девочке. Руки дрожали. — Она у меня... она слабенькая совсем.

Марк опустился на корточки рядом с лежанкой Гая. Не торопился, дал мальчику привыкнуть, рассмотреть себя.

— Можно я посмотрю? — спросил он тихо. — Я врач. Мне нужно понять, как тебе помочь.

Гай кивнул. Кашель снова сотряс его, мальчик зажмурился, сжался в комок.

Марк положил руку ему на лоб. Горячий. Сухой. Пульс частый, слабый. Послушал дыхание: хрипы в нижних отделах, воздух проходит плохо.

— Давно кашляет?

— Третью неделю, — Лициния стояла рядом, комкала край туники. — Сначала просто кашлял, думали, простуда. А потом... потом хуже стало.

Марк кивнул. Перешел к Юлии.

Девочка позволила себя осмотреть, не дергалась. Только смотрела своими большими глазами, и взгляд этот резал без ножа. Марк осторожно взял ее за руку, посмотрел десны — кровоточили при малейшем прикосновении, десна отошли от зубов, зубы шатались.

Цинга. Классическая цинга. Зимой без овощей, без зелени, без солнца обычное дело. Для взрослых мучительно, для детей смертельно.

— Гней, — позвал Марк, не оборачиваясь.

Гней подошел сразу. Встал рядом, смотрел на детей серьезно, по-взрослому.

— Подай воду. Вон там, в кувшине.

Гней метнулся к столу, принес кувшин и глиняную кружку. Подал и замер, глядя на Юлию. В глазах у мальчика была жалость. Не брезгливость, не страх — именно жалость. Чистая, детская, настоящая.

Марк развел в воде немного меда, дал девочке.

— Пей понемногу. Мед поможет.

Она пила послушно, мелкими глотками. Глаз не отводила.

Марк выпрямился, повернулся к Лицинии.

— Мальчику нужно тепло, покой и вот это, — он достал из сумки пучок сухой травы. — Кора ивы. Заваривать кипятком, давать пить теплым, по глотку, но часто. Кашель успокоит, жар собьет.

Она взяла траву, как величайшую ценность. Смотрела, не веря.

— А девочке... — Марк помолчал. — Девочке нужна зелень. Любая. Хвоя, если нет ничего другого. Вокруг лес, пусть рабы нарубят веток сосны или ели. Заваривать и поить. И мед каждый день, по ложке. И если есть яйца — желтки сырые.

Лициния слушала, кивала, и в глазах у нее появлялось то, чего там давно не было. Надежда. Робкая, боязливая, но настоящая.

— Спасибо, — прошептала она. Губы дрожали. — Спасибо тебе, лекарь. Ты не представляешь...

Марк кивнул. Сказал коротко:

— Я зайду через пару дней, посмотрю, как они. Если что-то пойдет не так — спрашивай у мужа, он знает, где меня найти.

Она смотрела на него так, будто он был посланцем богов. Марк отвел глаза.

Приск стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Смотрел в пол. Молчал. Но когда Марк проходил мимо, на секунду задержал его за локоть. Пальцы сжались сильно, до боли.

— Лечи, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я свое слово держу. Только... не тяни с отцом. Он там, в третьем бараке. Он не так плох, держится пока.

Марк кивнул. В груди заколотилось.

Приск дал провожатого. Старого надзирателя по имени Гай Антоний — хромого, с лицом, изъеденным оспой, но с живыми глазами, в которых еще теплилось что-то человеческое. Антоний работал здесь десять лет, знал каждый барак, каждый закоулок, каждого раба.

— Пошли, — сказал он коротко и заковылял вперед, не оглядываясь, уверенный, что пойдут.

Марк взял Гнея за руку. Тот вцепился мертвой хваткой — и они пошли.

Уже вечерело. Небо над отвалами стало желто-серым, как старая повязка, пропитанная сукровицей. Дым поднимался клочьями, стлался по земле, лез в глаза, в легкие. Гней кашлял, зажимал рот, но шел. Не ныл, не просился назад.

Антоний ковылял медленно, припадая на правую ногу. Молчал. Марк шел рядом, молчал тоже. Потом решил спросить:

— Давно здесь?

— Десять лет, — Антоний сплюнул в сторону. Плевок упал в серую жижу и сразу исчез, растворился. — Думал, здесь лучше, чем в легионе. Дурак был.

Марк помолчал. Потом спросил как можно ровнее, без дрожи в голосе:

— А Бренна знаешь? Атребата.

Антоний покосился на него. Взгляд цепкий, оценивающий.

— Знаю. Упрямый старик. Ему надзирателем предлагали, так отказался. Сказал: «Я с ними». — Он махнул рукой в сторону бараков, темнеющих впереди. — Теперь вот...

— Он как? — спросил Марк.

Голос не дрогнул. Внутри все сжалось в тугой узел, но голос не дрогнул.

Антоний шел, не оборачиваясь. Ответил в пространство, будто размышляя вслух:

— Плох. Месяц уже в смертниках, но держится. Таких обычно не держат долго. Неделя-две, и готово. А этот живет. Рабы говорят, злой очень. Не хочет умирать. Все бормочет что-то. Толи сына вспоминает, то ли богов своих. Кто разберет.

У Марка перехватило горло. Он молчал, переваривал, глотал воздух ртом, потому что носом не получалось.

— Сына? — переспросил он. Голос все-таки дрогнул. Чуть-чуть, но дрогнул.

— Ну да. Марк, кажется. Или что-то такое. Рабы болтают, я не вслушиваюсь, — Антоний остановился. — Вон.

Он показал рукой.

Длинное, приземистое здание. Стены из неструганых бревен, кое-как проконопаченных мхом. Щели светятся желтым — там внутри горел свет, горел очаг, горела жизнь. Из щелей валил пар, пахло потом, болезнью, смертью. Кашель доносился непрерывный, многоголосый, как из одной огромной груди, которая разрывалась и никак не могла разорваться.

— Третий барак, — сказал Антоний. — «Смертники». Дальше сам.

Он повернулся и заковылял обратно, не прощаясь. Сделал свое дело — проводил, показал. Остальное не его забота.

Марк стоял, смотрел на дверь. Простая деревянная дверь, обитая грубой кожей, чтобы тепло не уходило. Обычная дверь.

Он обернулся к Гнею.

— Ты... — начал он.

— Я с тобой, — Гней смотрел снизу вверх. Взгляд твердый, как у взрослого. Взгляд человека, который все уже решил. — Я с тобой, Марк.

Марк смотрел на него. На этого мальчишку, который еще вчера был просто «тылом», хранителем памяти. Который сегодня прошел через этот ад, видел рабов с пустыми глазами, слышал свист бича, дышал дымом и не сломался. Который стоит сейчас у порога смерти и говорит: «Я с тобой».

Марк протянул руку. Гней вцепился в нее сразу, мертвой хваткой.

— Пошли, — сказал Марк.

Он толкнул дверь.

Она открылась без скрипа. Потому что здесь никто не заботился о петлях. Здесь заботились о другом.

Внутри было жарко, душно, темно. Смрад ударил в лицо — такой силы, что у Марка на секунду потемнело в глазах. Запах гноя, немытых тел, испражнений, смерти. Запах, который не выветривается никогда.

Гней кашлянул, зажал нос рукавом. Но не отпустил руку. Только прижался ближе.

Марк шагнул внутрь. Дверь за ними захлопнулась.

Тьма и жара сомкнулись вокруг. Где-то в глубине кашляли, стонали, бормотали. Где-то там, среди этих теней, был Бренн. Был отец.

— Гней, — сказал Марк тихо. — Держись рядом. И молчи.

— Хорошо, — шепнул Гней.

Они пошли в темноту.

Глава 3. Встреча

Дверь захлопнулась за спиной.

Марк замер на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. Гней ткнулся лбом ему в лопатку, замер тоже. Дышать здесь было нечем. Запах не просто смрад. Это была каша из гноя, немытых тел, прелой соломы и человеческих испражнений, которую заварили в котле и подогревали на медленном огне.

Гней всхлипнул, зажал нос рукавом. Марк перехватил его запястье, отвел руку вниз.

— Дыши ртом, — сказал он тихо. — Мелко и редко. Привыкнешь.

Сам он уже дышал через раз, в три приема, подавляя рвотный спазм. Горло защипало, глаза слезились. Жара здесь было под тридцать, хотя снаружи стоял зимний холод. Печь в центре барака топилась так, что возле нее, наверное, можно было заживо сгореть. Сохранность рабочей силы. Рабы не должны мерзнуть; мерзлые рабы дохнут, не выполнив норму.

Марк шагнул в проход между нарами.

Желтые пятна масляных светильников висели на стенах, не освещая, а только обозначая тьму. В этом свете лица казались масками: все одинаковые, изможденные, заросшие щетиной, с проваленными ртами и пустыми глазами. Кто-то спал, кто-то просто лежал, глядя в потолок. Кто-то кашлял.

Гней плелся сзади, вцепившись в край туники Марка мертвой хваткой. Марк слышал, как мальчик сглатывает, давя рвоту.

Они прошли половину барака. Марк вглядывался в каждое лицо, в каждый силуэт. Бренн должен быть здесь. Он должен сидеть с прямой спиной, даже больной, даже умирающий. Солдатская привычка — спину не гнуть.

Впереди, у стены, Марк увидел широкие плечи. Человек сидел на нарах, положив руки на колени, и смотрел прямо перед собой. Посадка головы прямая, даже гордая. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот, забилось часто-часто.

Марк шагнул к нему, опустился на корточки. Тронул за плечо.

— Отец...

Человек обернулся.

Чужое лицо. Чужое. Проваленный нос, выбитые зубы, мутные глаза, в которых плескалась только усталость и равнодушие ко всему. Он посмотрел на Марка, не узнавая, не понимая.

— Прости, — сказал Марк. Голос сел, сорвался на хрип. — Ошибся.

Он уже хотел встать и пойти дальше, но человек вдруг кашлянул надрывно, грудным кашлем, который рвал легкие изнутри. Откашлявшись, он поднял глаза на Марка и прошептал пересохшими губами:

— Воды...

Марк замер на секунду. Потом, не думая, отвязал от пояса флягу, открутил крышку, протянул.

— Пей. Только медленно, по глотку.

Человек схватил флягу трясущимися руками, припал к горлышку. Пил жадно, давился, проливал на грудь, но пил, пил, как будто это была последняя вода в его жизни. Марк смотрел, как ходит его кадык, как трясутся руки, и думал: «Сколько таких здесь? Сколько умрет, пока я буду лечить одного?»

— Хватит, — сказал он мягко, забирая флягу. — За один раз много нельзя. Я еще приду.

Человек кивнул, уже проваливаясь обратно в свое забытье. Марк поднялся.

И в этот момент из темноты, из глубины барака, раздался голос.

Тихий, хриплый, простуженный. Но Марк узнал бы его из тысячи. Из-под земли узнал бы.

— Марк...

Марк замер. Рука, сжимавшая флягу, дрогнула. Он медленно, очень медленно повернул голову.

В самом углу, на куче прелой соломы, сидел человек.

Его почти не было видно в тени, только очертания плеч, только блеск глаз, только слабый отсвет на щеке от дальнего светильника. Но это был он. Это точно был он.

Марк пошел к нему. Не побежал, потому что ноги отказывались слушаться, потому что внутри все сжалось в тугой, болезненный узел, который не давал дышать.

Гней остался стоять. Марк краем глаза видел, как мальчик стоит столбом, сжимая кулаки, и смотрит им вслед.

Три шага. Два. Один.

Марк опустился на колени рядом с отцом. И впервые за два года посмотрел ему в глаза.

Бренн был неузнаваем. Истощен до костей: ребра выпирали так, что их можно было пересчитать по одному, ключицы торчали острыми крыльями, руки в язвах и цыпках. Лицо серое, осунувшееся, заросшее щетиной с густой проседью. На шее кандалы. Легкие, для смертников, но кандалы. Одежда лохмотья, которые когда-то были туникой.

Но глаза. Глаза были живые. Запавшие, красные, с опухшими веками, но живые. Они смотрели прямо и в них стояло что-то такое, от чего у Марка перехватило горло.

Бренн не встал. Он только поднял руку. Чуть-чуть, навстречу.

Марк протянул свою, коснулся его лица. Щетина колола ладонь, кожа была горячая, сухая, как пергамент. Бренн перехватил его руку своей — ладонь шершавая, в мозолях, но сжал сильно, по-прежнему сильно.

— Марк, — сказал он.

Одно слово. Просто имя. И в этом имени было все: неверие, радость, боль, надежда, два года ада, через которые они прошли порознь, но оба выжили.

— Живой, — сказал Марк. Голос сел окончательно, сорвался на хрип, на всхлип, который он не смог сдержать.

— А ты как думал, — Бренн попытался усмехнуться. Получилось криво, почти болезненно, но это была его усмешка. Та самая, которую Марк помнил с детства. — Меня так просто не возьмешь.

Он дернул Марка за руку, притягивая к себе. Они обнялись неловко, потому что Бренн сидел, а Марк стоял на коленях, потому что мешали кандалы и ребра, которые можно было переломать одним неосторожным движением. Марк чувствовал, какие острые у отца лопатки, как выступают позвонки, как дрожит большое, сильное тело, которое сейчас весило, наверное, вдвое меньше, чем должно.

Бренн сжимал его так, что хрустели кости. Сил у старика еще хватало.

— Сын, — выдохнул он куда-то в плечо Марку. — Сын...

Марк молчал. Только прижимал отца к себе и смотрел поверх его плеча в стену барака, где плясали желтые тени от светильника. И думал: «Успел. Я успел».

Гней стоял у входа и смотрел в пол. Плечи у мальчика вздрагивали, он зло тер глаза кулаком, размазывая слезы по щекам. Не плакал, именно тер, зло, яростно, потому что «он же солдат, а солдаты не плачут». Но ничего не мог с собой поделать.

Из темноты кто-то кашлянул, завозился на нарах. Барак жил своей жизнью. А они трое — двое взрослых и мальчик — стояли в углу и не могли оторваться друг от друга.

Марк отстранился первым. Врач внутри включился мгновенно, перекрыв сына, перекрыв эмоции, перекрыв все, кроме одного: надо работать.

— Дай посмотрю, — сказал он коротко. Деловито, сухо, как будто перед ним был не отец, а очередной пациент в лазарете.

Бренн кивнул. Он привык подчиняться тем, кто знает, что делать. Долгие года в ауксилиях не прошли даром.

Марк развязал поясную сумку, достал чистую тряпицу, маленькую флягу с водой, пучок сухой травы. Бренн смотрел на эти приготовления с легким удивлением, он не привык чтобы его лечили.

— Повернись к свету.

Бренн повернулся, насколько позволяли кандалы. Марк взял его лицо в ладони, повернул к ближайшему светильнику.

Пульс частый, слабый, но ритмичный. Сердце еще держится. Кожа сухая, шелушится, на руках и ногах язвы. Авитаминоз, грязь, постоянное раздражение. Десны кровоточат, зубы шатаются. Цинга. Запущенная, но не смертельная. Если начать кормить вытянет.

Глаза красные, слезятся, веки опухли. Пыль, инфекция, хроническое воспаление. Марк смочил тряпицу водой, осторожно протер веки, убирая гной. Бренн щурился, но терпел, не дергался.

— Грудь покажи.

Бренн стянул лохмотья, которые когда-то были туникой. Марк прижался ухом к грудине, слушая дыхание. Хрипы были сухие, свистящие, на выдохе. Бронхит. Хронический, застарелый, от пыли и холода. Но легкие работали. Пневмонии не было.

Марк выпрямился. В голове уже сложился диагноз, план лечения, сроки, риски.

— Жить будешь, — сказал он вслух.

— А я не сомневался, — Бренн криво усмехнулся.

Марк уже не слушал. Он развязывал сумку, доставал припасы. Маленький кожаный мешочек с медом. Пучок сухой коры ивы. Еще одна чистая тряпица. Глинка, в которой можно заварить отвар.

— Гней, — позвал он не оборачиваясь. — Подойди.

Гней подошел. Красноглазый, со следами слез на щеках, но собранный, готовый помогать. Марк протянул ему глиняную кружку.

— Попроси у надзирателей кипятку. Скажи для лекаря, для лечения управляющего. Имя Приска назови.

Гней кивнул, взял кружку и исчез в темноте. Легко, бесшумно, как тень. За два года он научился двигаться так, чтобы его не замечали.

Марк повернулся к отцу. Смочил тряпицу в воде, отжал, приложил к глазам.

— Посиди так пока.

Потом достал мед. Открыл мешочек, зачерпнул пальцем.

— Открой рот.

Бренн открыл. Марк положил мед на язык, прямо под корень.

— Глотай. Это силы даст.

Бренн глотнул. Зажмурился на секунду то ли от сладости, то ли от боли в горле. Мед прочищал, тянул, заставлял слюну выделяться.

— Давно я сладкого не пробовал, — сказал он хрипло. — Еще с той поры, как...

Он не договорил. Махнул рукой.

Марк взял его руку, осмотрел язвы. Гнойники, грязь, воспаление. Он смазал их медом тонким слоем, прямо поверх ран, и перевязал чистой тряпицей.

— Не мочи, — приказал он. — Завтра поменяю.

Вокруг тихо. Никто не мешал, но Марк чувствовал взгляды. Со всех сторон, с нар, из углов, из темноты десятки глаз смотрели на них. Глаза людей, которые видели: пришел лекарь, лечит своего. У них у самих не было лекарей.

Один раб старый, с проваленной грудной клеткой, с кашлем, который раздирал легкие на куски, приподнялся на локте.

— Лекарь... — прохрипел он. — И мне бы...

Марк замер. Обернулся. Посмотрел на старика.

Он видел этот взгляд сотни раз. Взгляд человека, который цепляется за последнюю надежду, потому что больше цепляться не за что. Старик был безнадежен. Туберкулез, наверное, или еще что-то, что не лечится медом и отварами. Он умрет здесь, в этом бараке, через неделю, через месяц — какая разница.

— Я пришел к отцу, — сказал Марк тихо. Твердо. — Но если смогу зайду еще.

Старик кивнул. В глазах у него что-то погасло — последний огонек, который держал его на этом свете. Он лег обратно, отвернулся к стене, затих.

Бренн смотрел на это. Молчал. Потом сказал тихо, только для Марка:

— Тяжело здесь.

Марк кивнул. Он уже понял.

Вернулся Гней. Принес кипяток в кружке, нес осторожно, боясь расплескать. Марк заварил кору ивы, дал настояться минуту, протянул отцу.

— Пей все до дна.

Бренн пил. Морщился от горечи, но пил. Марк смотрел на его кадык, на руки, сжимающие кружку, и думал: «Вытащу. Я тебя вытащу».

Бренн допил отвар, вернул кружку Гнею. Мальчик принял ее, отступил в тень, но не ушел. Пристроился сбоку, на корточках, и замер, слушая.

Бренн посмотрел на него, потом перевел взгляд на Марка. Помолчал. Заговорил сухо, глядя в стену перед собой.

— Прикрывали обоз у западных ворот. Приказ центуриона Витора держаться, пока последний не пройдет. Держались.

Марк молчал. Он знал эти ворота. Он сам прорывался к ним через горящий лагерь, таща за собой Гнея и семью Витора. Он помнил, как пахло там.

— Их было много, — продолжал Бренн. — Очень много. Ицены, тринованты... с косами, с дубьем, но много. Мы стояли в проулке, не давали обойти. Пока строй держался — держались.

Он закашлялся. Марк протянул флягу с водой, но Бренн отвел руку, откашлялся сам, сплюнул в сторону. В темноте было не видно, что там: мокрота или кровь. Марк решил, что узнает позже.

— А потом... — Бренн замолчал. Сглотнул. — Луций справа от меня бился. Прикрывал мой фланг, я его. Увидел, как ко мне сбоку заходят двое. Крикнул, развернулся, принял на щит. А третьего не увидел. Меч вошел сюда.

Он показал на грудь, чуть ниже ключицы. Туда, где под ребрами прячется сердце.

— Упал сразу. Я не успел даже...

Голос у Бренна сорвался. Он замолчал, дышал тяжело, с хрипами. Руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки. Костяшки побелели даже в этом полумраке.

— Он перед смертью просил передать сыну, — сказал Бренн тихо. — «Скажи, что я не струсил».

Марк молчал.

Внутри у него все переворачивалось. Луцилл. Луцилл, который сейчас метет арену в лудусе Сея. Луцилл, который ненавидит его за то, что он «ушел в белые стены». Луцилл, который не знает, что его отец погиб героем, прикрывая отход, а не сбежал, не струсил, не продался.

— Сколько вас осталось? — спросил Марк. Голос у него был ровный, но Гней, сидящий в тени, почувствовал что-то и поднял голову.

— Двенадцать, — ответил Бренн. — Из всей вексилляции. Остальных... — он обвел рукой барак, — здесь.

— Вас продали в рудники?

— Продали. — Бренн кивнул. — Командование сказало: дезертиры. Чтобы скрыть потери. У них там свои счеты, свои отчеты перед Римом. А мы... мы теперь мусор.

Он сплюнул в сторону. В глазах стояла злость. Не на судьбу — на несправедливость. На то, что двадцать лет службы, кровь, раны, смерть товарищей — все это перечеркнули одним росчерком стилуса в отчете.

— Луция записали дезертиром, — добавил он тихо. — Сыну его теперь... стыдно будет, если узнают.

Марк сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Кожа на костяшках натянулась до белизны. Он представил лицо Луцилла, когда тот узнает. Если узнает. Представил, как в его глазах зажжется не обида, а стыд. Стыд за отца, который не был трусом.

«Нет, — подумал Марк. — Этого не будет. Я верну его имя. Чего бы это ни стоило».

— Вернем, — сказал он вслух. Жестко, как приговор. — Я верну имя Луция. И тех, кто выживет, тоже.

Бренн посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. Медленно, уважительно.

— Ты изменился, сын.

— Пришлось, — ответил Марк.

Бренн перевел взгляд на Марка. Смотрел долго, изучающе, как смотрит старый солдат на новобранца перед первым боем — оценивая, прикидывая, решая, выживет или нет.

— А ты как, — спросил он. — Рассказывай.

Марк рассказывал коротко. Емко. Как учил Деметрий: только факты, только суть, ничего лишнего.

Плен. Цепь. Колонна рабов, которая тянулась через выжженную землю, мимо трупов и пепелищ.

Стройка в Камулодунуме. Восстановление города из пепла, где под каждым камнем кости. Нормы выработки, порки, голод, вши.

Отбор в лудус Сея. Клеймо. Тиро, тренировки, первые бои.

— Дуннос? — перебил Бренн. Он уже понял, куда клонит сын.

— Убил.

— Как?

— Скальпелем.

Бренн кивнул с уважением. Без лишних вопросов. Для него, как для солдата, было важно только одно: враг мертв, свой жив. Остальное детали.

Марк рассказывал дальше. Луцилл, операция на руке, восстановление. Эпидемия. Сей. Свобода. Условия.

Бренн слушал молча. Иногда задавал вопросы — короткие, по делу, как на допросе.

— Бился?

— Бился. Мало, но бился.

— Сколько боев?

— Три. Один выиграл, два... не проиграл.

— А это тот самый Сей? Сколько заплатил за тебя?

— Да. Судьба злая на шутки. Сей заплатил за меня триста. Потом еще двести за Луцилла и сто за Гнея.

Бренн покосился на Гнея. Мальчик сидел, вжавшись в стену, и слушал, не отрывая глаз от Марка. В его взгляде было что-то такое, от чего даже Бренн, видавший виды ветеран, на секунду задержал на нем взгляд.

— Твой? — кивнул он на Гнея.

— Сын центуриона Витора. Я обещал... — Марк замолчал, подбирая слова. — Я за него отвечаю, он мой ученик.

Бренн смотрел на мальчика дольше. Гней выдержал взгляд. Не отвел глаза, не съежился еще сильнее. Только сжал кулаки и смотрел прямо в лицо старому солдату.

Бренн кивнул. Одобрительно.

— Помню центуриона... Хороший мальчик.

Гней на секунду прикусил губу, но ничего не сказал.

Когда Марк дошел до условий свободы — десять лет службы Сею, двадцать процентов доходов, тысяча денариев займа на выкуп Луцилла, — Бренн криво усмехнулся.

— Свобода, значит. — он кашлянул в кулак. — Свободный человек это тот, кто сам решает, кому служить. Ты служишь Сею. Разница только в том, что тебя теперь не бьют без суда.

Марк хотел возразить. Сказать, что это другое, что у него теперь есть имя, статус, клиника, что он сам выбирает пациентов. Но слова застряли в горле.

Потому что отец был прав.

Бренн смотрел на него и вдруг положил руку на плечо. Тяжело, по-отечески, как в детстве, когда учил держать меч и не бояться темноты.

— Ты выжил и не сломался. Это главное.

Гней в этот момент смотрел на них обоих. И впервые за долгое время в его глазах появилось что-то похожее на покой. Хотя вокруг был барак смертников, пахло гноем и смертью, и за стеной лязгали цепи.

Гней, до этого молчавший, вдруг полез за пазуху.

Марк увидел, как мальчик возится, что-то там ищет, и на секунду напрягся — не принес ли чего лишнего, не наделал ли глупостей. Но Гней вытащил лепешку.

Черствую, приплюснутую, надломленную с краю, но целую. Невесть когда припрятал от своей порции.

Он протянул ее Бренну. Молча. Только рука чуть дрожала.

Бренн посмотрел на мальчика. На лепешку. На Марка. Взял.

Лепешка была твердая. Пахла прогорклым маслом и еще чем-то: то ли дымом, то ли просто дорогой. Бренн повертел ее в руках, отломил половину и протянул обратно Гнею.

— Ешь. Расти большим.

Гней мотнул головой, спрятал руки за спину. Глаза у него стали круглые, упрямые.

— Ешь, — повторил Бренн жестче. И положил лепешку Гнею на колено.

Гней посмотрел на Марка. Тот кивнул. И Гней взял лепешку.

Бренн жевал свою половину медленно. Смаковал каждый кусок, хотя лепешка была пресной, черствой и давно потеряла всякий вкус. Для него она была не едой. Она была чем-то другим.

— Хороший у тебя ученик, сын, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

Марк молчал. Но внутри все теплело.

Марк поднялся. Пора было уходить договариваться с Приском о ночлеге, о лечении, о завтрашнем дне. Ноги затекли от долгого сидения на корточках, спина ныла. Он стоял, смотрел на отца сверху вниз.

Бренн сидел на соломе, привалившись спиной к стене. В полумраке он казался призраком.

— Я вытащу тебя отсюда, — сказал Марк.

Голос был ровный. Твердый. Так говорят, когда принимают решение, от которого не отступятся.

— И имя Луция верну. Клянусь.

Бренн смотрел на него долгим взглядом. Потом медленно покачал головой.

— Не обещай, сын. Боги не любят, когда им обещают. Просто делай что должен и будь что будет.

Марк молчал. Кивнул.

Гней, стоящий рядом, слышал это. Он стоял и смотрел на Марка, на Бренна, и запоминал. Каждое слово. Каждый жест. Он станет свидетелем этой клятвы. И когда-нибудь, может быть, напомнит.

Бренн протянул руку. Марк взял ее. Ладонь у отца была горячая, сухая, в мозолях. Сжал сильно, по-прежнему сильно.

— Иди, — сказал Бренн. — Завтра приходи.

Марк кивнул. Разжал руку. Повернулся.

Они с Гнеем пошли к выходу. Между нарами, мимо спящих и умирающих, мимо кашля и стонов, мимо запаха, от которого выворачивало желудок.

На пороге Гней обернулся.

Бренн сидел в углу и смотрел на них. Сквозь темноту, сквозь дым, сквозь полумрак барака. Гней увидел, как старый солдат поднял руку — чуть-чуть, на прощание.

Гней кивнул в ответ. И вышел за дверь.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина.

Марк стоял, закрыв глаза, и дышал. Глубоко, жадно, легкими, которые, казалось, никогда не смогут отмыться от этой вони. Воздух был морозный, колючий, пах дымом и серой, но после барака он казался нектаром.

Гней стоял рядом. Тоже дышал. Тоже отплевывался, тер глаза, пытался прийти в себя.

Ночь стояла над рудниками. Желтое небо, подсвеченное снизу факелами и отблесками печей. Дым поднимался клочьями, тянулся к звездам, которых не было видно. Где-то лаяли собаки, лязгали цепи, кричал человек.

— Он выживет? — тихо спросил Гней.

— Да, — сказал Марк. — Я сделаю все для этого.

Они смотрели в сторону конторы Приска. Там горел свет в темноте каменной стены. Там надо было идти договариваться.

Марк протянул руку.

Гней вцепился в нее сразу. Мертвой хваткой, как утопающий в соломинку. Пальцы у него были холодные, но сжимали сильно.

— Пошли, — сказал Марк.

Они пошли к конторе. В темноту. Мимо отвалов, мимо запертых бараков, мимо спящих сторожевых собак, которые только ворочались и вздыхали во сне.

Гней шел, прижимаясь к Марку, и молчал.

Марк думал об отце. О Луции. О Луцилле, который сейчас метет арену и ненавидит его. О тысяче денариев, которые надо отдать Сею. О десяти годах службы. О цене, которую он заплатил за эту встречу.

«Просто делай», — сказал отец.

Марк сделает.

Они подошли к двери конторы. Марк постучал. Подождал. Постучал еще раз.

Где-то внутри завозились, загремел засов, дверь приоткрылась, и в щель выглянул заспанный раб с факелом.

— Чего надо? — спросил он хрипло.

— К Приску, — сказал Марк. — Скажи лекарь пришел.

Раб оглядел их с ног до головы. Увидел грязь, усталость, Гнея, вцепившегося в руку. Помялся, но дверь открыл шире.

— Заходите. Ждите здесь.

Они вошли в теплые сени. Раб ушел куда-то вглубь, волоча ноги и бормоча под нос.

Гней стоял рядом, не отпуская руки Марка.

— Страшно? — тихо спросил Марк.

— Нет, — ответил Гней. И добавил, подумав: — С тобой не страшно.

Марк ничего не сказал. Только положил свободную руку ему на затылок. На секунду.

Гней зажмурился.

А где-то в глубине конторы уже слышались шаги.

Марк убрал руку с затылка Гнея и повернулся к двери.

Новый разговор начинался.

Глава 4. Лечение и дружба

За дверью конторы все еще тявкала собака. Марк стоял на пороге и ждал, пока Приск протрет глаза и сообразит, кто посмел ломиться к нему среди ночи.

Гней прижимался сзади, тер кулаком нос и старался не зевать. У мальчишки слипались глаза, но он держался, усвоил уже: если Марк не спит, значит, надо быть рядом.

— Ты охренел, лекарь? — Приск накинул плащ прямо на тунику, в которой спал. Лицо опухшее, злое. — Ночь на дворе. Я тебе не раб по первому зову вскакивать.

— Отец в смертном бараке, — сказал Марк. — Он там сутки не продержится. Надо переводить сегодня.

— Сегодня? — Приск хрипло рассмеялся и шагнул обратно в контору, жестом велел заходить. — Ты видел, который час? Надзиратели спят. Я сплю. Все спят. Твой отец потерпит до утра.

Марк вошел, Гней шмыгнул следом. В конторе было натоплено: печурка в углу еще дышала жаром, пахло воском от табличек и старой кожей от походного снаряжения, развешанного по стенам. На стене вотивный алтарик с грубым изображением Геракла, перед ним огарок свечи оплыл застывшими потеками.

— Не потерпит, — сказал Марк. — Я его видел. Ему не сутки нужны, а часы.

Приск плюхнулся на табурет, потер лицо ладонями. Масляная лампа на столе коптила, желтый свет метался по морщинам, делая лицо еще старше и злее.

— Слушай сюда, лекарь. Я ценю, что ты моих детей смотреть будешь. Но порядок есть порядок. Смертники они смертники. Если каждого жалеть...

— Я не прошу жалеть, — перебил Марк. Он сказал это спокойно, без напора, но так, что Приск замолк на полуслове. — Я прошу перевести в общий барак. Там чище, там есть где лежать. Работать он все равно не сможет! Какая тебе разница, где он будет дышать?

Приск хмыкнул, потянулся к кувшину с водой, отпил прямо из горлышка.

— Разница есть. В общем бараке место занято. Кормить его надо. Поить. А он дохляк, с него прибыли ноль.

— Кормить буду я, — Марк выдержал паузу. — Своим пайком. Тебе ни сестерция лишнего.

Приск посмотрел на него долго, изучающе. Потом перевел взгляд на Гнея — мальчишка стоял, вцепившись в край плаща Марка, и старательно делал вид, что не спит.

— Свой паек, — повторил Приск. — А ты сам чем кормиться будешь?

— Заработаю, — Марк кивнул на дверь, за которой угадывался поселок. — Тут люди болеют. Я умею лечить.

Пауза затянулась. Приск снова потер лицо, теперь медленнее, и Марк понял: лед тронулся. Оставалось дожать.

— Я буду лечить твоих детей каждый день, — сказал он. — Но если мне придется тратить время на дорогу в барак и обратно, если я буду мерзнуть в очередях к надзирателям, то твоя дочь получит меньше внимания. У меня нет лишнего времени. Выбирать тебе.

Приск дернулся, будто его ударили. Глаза блеснули злостью. Но злость схлынула так же быстро, как и пришла. Осталась усталость.

— Ты мне угрожаешь, лекарь?

— Я говорю как есть. Ты прагматик, я прагматик. Давай не делать вид, что мы тут из жалости собрались.

Приск молчал долго. Собака за дверью успокоилась, только изредка повизгивала во сне. Гней всхрапнул стоя, Марк придержал его за плечо, не дал упасть.

— Ладно, — выдохнул Приск. — Переведу в общий. Работать он не сможет, дохнуть будет в углу, мне лишний рот не нужен. Сам кормишь, сам поишь, сам за ним убираешь. Я этого не видел, не знаю, не слышал. Усек?

— Усек.

— Завтра с утра скажу Антонию. Хромого знаешь? Он выведет.

Приск встал, давая понять, что разговор окончен. Но у порога Марк обернулся.

— Еще одно. Нам ночевать негде.

Приск уже открыл рот для грубости, но Марк перебил:

— Нам бы дом какой-нибудь в поселке. Комнату снять.

Приск замер, потом криво усмехнулся.

— Через два дома вдова живет. Корнелия. Муж на рудниках год назад умер, задавило породой. Комнату сдает за медяки. Скажешь, я послал.

Он помолчал, и усмешка стала шире, циничнее.

— Баба еще молодая. За пару монет не только комнату даст. Может, и согреет. Если захочешь.

Марк замер на секунду. В голове пронеслось: «Женщина. Теплая. Не пахнет смертью». Он поймал себя на этой мысли и тут же отбросил. Коротко кивнул.

Гней стоял рядом, хлопал глазами, ничего не понимая.

— Ступайте, — Приск махнул рукой. — Завтра с детьми к тебе пришлю. Не подведи, лекарь.

Они вышли в ночь. Холод ударил в лицо, звезды над головой стояли крупные. Гней споткнулся о порог, Марк подхватил его под мышку и потащил к соседнему дому, где в окне теплился слабый огонек.

Корнелия открыла не сразу. Сначала за дверью возились, потом звякнул засов, и на пороге появилась женщина с масляным светильником в руке.

Марк успел заметить: лет тридцать-тридцать пять, темные волосы убраны под платок, лицо усталое, но еще красивое. Глаза смотрели настороженно, изучающе. Руки в цыпках от воды и золы — она их не прятала, держала спокойно, как держат люди, привыкшие к работе.

— Доброй ночи. Меня Приск послал, — сказал Марк. — Сказал, комнату сдаешь.

Корнелия оглядела его, потом перевела взгляд на Гнея — мальчишка еле стоял на ногах, вцепившись в плащ.

— Заходите, — посторонилась.

В доме было бедно, но чисто. Глиняный пол выметен, очаг в углу еще хранил тепло, пахло хлебом и сухими травами. В углу стояла прялка, на стене висели пучки: шалфей, полынь, еще что-то, что Марк не разобрал с порога.

— Сестерций за ночь, — сказала Корнелия. — С едой два. Завтрак утром, ужин вечером. Обед сами как хотите.

Марк кивнул, полез за пазуху, отсчитал медяки.

— На три дня сразу, — протянул монеты. — Если дольше, то потом договоримся.

Корнелия взяла деньги, пересчитала на ладони, спрятала под платок. Кивнула на закуток в углу:

— Там лежанка. Овчины есть, укроетесь.

Гней уже клевал носом, но при слове «лежанка» дернулся и попытался изобразить бодрость.

— Ребенку молока надо, — вдруг сказала Корнелия. — У меня есть коза. Утром подою, напою его.

Гней оживился впервые за день — глаза блеснули, он даже перестал тереть кулаком нос.

— Молоко? — переспросил тонко.

— Молоко, — Корнелия усмехнулась уголком губ. — Теплое. С медом, если хочешь.

Гней посмотрел на Марка, тот кивнул. И мальчишка улыбнулся. Впервые за много дней.

Корнелия ушла в свою комнату, оставив их в каморке. Марк уложил Гнея на лежанку, накрыл овчиной. Мальчик свернулся калачиком, прижал колени к подбородку и через минуту уже дышал ровно, провалился в сон без сновидений.

Марк сидел рядом, смотрел на огонь в очаге, догоравший за перегородкой. В голове было пусто и тихо. Только одна мысль билась, как муха о стекло: «Живой. Отец живой. Я его нашел».

Он сам не заметил, как уснул сидя, прислонившись спиной к стене.

Утром Марк разбудил Гнея еще до рассвета и повел обратно в рудники. Гай Антоний, хромой надзиратель с лицом, пересеченным глубокими шрамами старого ожога, встретил их у ворот рудников без энтузиазма.

— Приск сказал, — буркнул он, сплевывая сквозь зубы. — Тащите своего смертника. Только быстро, пока смена не началась.

Барак смертников встретил тем же смрадом, что и ночью. Гной, немытые тела, прелая солома, кашель. Марк зажал нос, велел Гнею дышать ртом и не отставать.

Бренн был там же, в углу. Когда Марк подошел, Бренн попытался сесть, о на локти.

— Лежи, — Марк опустился рядом на колени. — Сейчас переведем.

— Куда? — голос хриплый, слабый, но в нем прорезалось знакомое командирское спокойствие.

— В общий. Там чище.

Бренн кивнул, будто речь шла о смене дислокации. Солдатская привычка принимать новую позицию как данность.

Общий барак оказался немногим лучше. Здесь тоже воняло, здесь тоже умирали. Но здесь было чище: пол выметен, солома свежее, в углу топилась печь. И здесь давали похлебку: жидкую баланду, но горячую.

Марк уложил Бренна на нары ближе к печи. Соседи по нарам тощие, обросшие, с пустыми глазами проводили их взглядами и отвернулись. Здесь не принято было смотреть на чужих.

— Гней, — Марк развязал узелок, — вода теплая нужна. Много. И тряпки чистые.

Гней кивнул и исчез.

Марк занялся отцом. Повязки на руках — старые, грязные, пропитались сукровицей. Раны под ними гноились, но не критично. Марк промыл их теплой водой, наложил мед (маленький горшочек прихватил у Корнелии за отдельный медяк), перевязал чистыми тряпицами.

— Мед, — Бренн слабо усмехнулся. — Дорогое лекарство.

— Молчи.

Глаза промыл той же водой.

— Скоро легче будет, — сказал Марк, разминая отвар коры ивы в кружке. — Пей.

Бренн пил послушно, хотя морщился — отвар был горьким, терпким.

— Дорого встало? — спросил он, когда кружка опустела.

— Лечу его детей, — Марк кивнул в сторону конторы. — Терпит.

— Умеешь ты договариваться, сын.

— Учился у лучших.

Бренн посмотрел на него долго. В глазах блеснуло что-то — гордость? боль? — но он ничего не сказал. Только руку поднял слабо, коснулся плеча Марка и уронил обратно на солому.

Марк достал из узелка лепешку — вчерашнюю, черствую, но еще съедобную — и кусок сыра.

— Ешь. При мне.

Бренн понял без объяснений. Соседи по нарам уже косились, запах еды в бараке был опасным. Марк сел так, чтобы загораживать отца от жадных взглядов, и следил, чтобы Бренн жевал медленно, не давился.

Тощий, как скелет, старик с соседних нар сглотнул так громко, что было слышно. Он смотрел на лепешку, и во взгляде было что-то, отчего у Марка внутри заскребло.

Он медлил секунду. Потом отломил кусок и протянул старику.

— На.

Тот схватил, будто боялся, что отберут. Запихнул в рот целиком, зажевал, давясь и кашляя. И отвернулся к стене — чтобы никто не видел его лица.

Марк вернулся к отцу.

— Тяжело здесь, — сказал Бренн тихо.

— Я вытащу тебя, — так же тихо ответил Марк. — Не сегодня, так через несколько дней. Только держись.

Бренн кивнул и закрыл глаза. Дышал тяжело, но ровно.

Когда вернулся Гней с водой, Марк уже заканчивал. Мальчишка встал рядом, посмотрел на Бренна, потом на Марка.

— Он выживет? — спросил шепотом.

— Выживет, — сказал Марк и сам себе не соврал. — Теперь выживет.

Они вышли из барака под серое зимнее небо. Впереди была неделя лечения. Марк посмотрел на поселок, на дым над крышами, на бабу, тащившую хворост, и вдруг понял: здесь, в этом аду, начинается почти нормальная жизнь.

— К детям пойдем? — спросил Гней.

— К детям, — Марк поправил узелок на плече. — Будем лечить.

Дом Приска стоял чуть на отшибе, ближе к конторе, чем к баракам. Марк постучал, и открыла Лициния.

Она смотрела на него с той же настороженностью, что и все здесь, но в глазах уже теплилась надежда. Муж сказал — лекарь будет лечить детей. Значит, будет.

— Проходите, — посторонилась.

В доме пахло щами и травами. Чисто, прибрано, на лавке сидел Гай, мальчишка с осунувшимся лицом и лихорадочным румянцем. Рядом с ним, на овчине, лежала Юлия: вялая, бледная, с синевой под глазами.

Гней вошел следом, встал у двери, чтобы не мешаться, но смотрел во все глаза.

Марк опустился на корточки рядом с Гаем.

— Дыши, — сказал. — Громко.

Мальчик послушно вдохнул, и сразу зашелся кашлем — сухим, надрывным, с хрипами в груди. Марк приложил ухо к спине, велел повторить. Потом еще раз. Хрипы были, но легкие работали. Пневмония, начальная стадия. Не смертельно, если заняться.

— Воду греть, — сказал он Лицинии. — Большой таз. И траву, душицу. Есть?

Лициния кивнула, метнулась к полкам.

— Гаю сидеть над паром, накрывшись плащом, — Марк говорил коротко, четко, как на обходе в своей прошлой жизни. — Дышать этим, пока вода не остынет. Три раза в день. Пить теплое, с медом. Кору ивы заваривать, по глотку каждые три часа.

Он перешел к Юлии.

— Молоко, — сказал он. — Каждый день давать пить. И хвойный отвар как я говорил, заваривайте, пусть пьет вместо воды. Яйца сырые если есть. И мед. Много меда.

Лициния слушала, закусив губу, кивала, но Марк видел: она запоминает каждое слово, каждое движение его рук.

Приск стоял в дверях, хмурый, но молчал. Марк обернулся к нему.

— Теперь ты, раздевайся.

Приск дернулся, но подчинился. Стянул тунику, обнажив грузное тело с серой, нездоровой кожей. На руках, под кольцами, которые он носил не снимая, Марк увидел сыпь: мокнущую, воспаленную.

— Сними кольца, — сказал Марк. — Насовсем. Хотя бы на месяц.

— Это золото, — буркнул Приск. — Я их десять лет ношу.

— И десять лет под ними грязь копится. Оттого и сыпь. Снимешь пройдет.

Он взял глиняную плошку, смешал порошок серы (кусочек серы, найденный у рудничной плавильни, растер в пыль) с козьим жиром. Получилась вонючая, желтая мазь.

— Мажь на ночь. И молоко пей. И овощи каждый день обязательно, репу и морковь. Мясо реже, овощи чаще. У тебя в печени... — он осекся, подбирая слова. — Желчь черная накопилась. От нее и сыпь, и слабость. Овощи выгоняют ее.

Приск слушал, и с каждым словом лицо его теряло хмурость, сменяясь чем-то похожим на уважение.

— Откуда ты знаешь все это? — спросил он тихо.

— Грек учил, — Марк пожал плечами. — Деметрий. Капсарий в легионе. Он из Александрии был.

Александрия для Приска прозвучала как магическое заклинание. Он кивнул и больше не спрашивал.

Поселок при рудниках жил своей жизнью. Несколько десятков домов, грязная улица, чахлый рынок, где торговали самым необходимым. Марк вышел с утра, оставив Гнея у Корнелии, мальчик должен был выспаться после вчерашнего.

У колодца его перехватил Гай Антоний.

Надзиратель шел, согнувшись, держась за поясницу, и каждые несколько шагов останавливался, пережидая боль.

— Лекарь, — прохрипел он. — Сделай что-нибудь. Спину скрутило разогнуться не могу. Третью ночь не сплю.

Марк оглядел его. Хромой, лицо в шрамах, но глаза живые, не злые. По всему видно рабочий, тянул лямку всю жизнь.

— Ложись, — кивнул на завалинку ближайшего дома.

Антоний лег, застонав. Марк ощупал спину: мышцы вдоль позвоночника были каменными, горячими. Мышечный спазм. Классика для тех, кто таскает тяжести на холоде.

— Сейчас больно будет, — предупредил Марк. — Терпи.

Он надавил большими пальцами в центр спазма, дождался, когда мышца чуть отпустит, потом резким движением дожал. Антоний взвыл, дернулся, но Марк держал.

— Лежи, сказал.

Еще минута давления, потом еще одна точка. Антоний потел, ругался сквозь зубы, но терпел. Наконец Марк убрал руки, похлопал по спине:

— Вставай.

Антоний поднялся медленно, боясь, что боль вернется. Постоял, прислушиваясь к себе. Потом выдохнул:

— Не болит... Совсем не болит, Геркулесом клянусь!

Он полез за пазуху, достал сестерций.

— Не надо, — Марк остановил его руку. — Принеси завтра свежих яиц для девчонки Приска. Штук пять. И если у кого молоко есть — скажи, куплю.

Антоний кивнул, посмотрел на него с новым выражением. Не как на чужака, а как на своего.

— Договорились, лекарь.

Дальше был рынок. Марк прошелся между рядов, прицениваясь. Торговка корнеплодами старая, морщинистая бабка раскладывала репу и морковь, присыпанные песком, чтобы не мерзли. Рядом с ней на грязной циновке сидела девчонка лет семи, шмыгала носом и беспрестанно чесала рот.

Марк остановился. Присмотрелся. У рта девочки белели творожистые высыпания, уголки губ потрескались.

— Дочка? — спросил у торговки.

— Внучка, — старуха насторожилась.

— Молочница у нее. Грибок, — Марк присел на корточки. — Шалфей есть?

— Вон, у знахарки, — старуха махнула рукой в сторону поселка.

— Сорви сама, если знаешь где. Заваривай и промывай рот три раза в день. Чистым пальцем, тряпицей чистой. Пройдет за неделю.

Старуха смотрела недоверчиво, но когда Марк уже отошел, окликнула:

— Лекарь! Возьми.

Сунула ему две морковины: белые, жесткие, и репу. Марк взял, кивнул. Все в хозяйстве пригодится.

Вернувшись к Корнелии, он застал Гнея за странным занятием: мальчик сидел у очага и перебирал сухие травы, раскладывая их по кучкам.

— Что делаешь? — спросил Марк.

— Перебираю, — Гней поднял голову. — Корнелии показал, какая от чего. Эта от кашля, эта от живота, эта раны заживлять. Как ты учил.

Марк сел рядом, посмотрел на кучки. Мята, ромашка, тысячелистник, подорожник. Все верно.

— Молодец, — сказал он и потрепал мальчика по голове.

Утром Марк зашел к Приску. Гай сидел на лавке уже без хрипов, кашлял реже. Сам попросил пить, когда Лициния проходила мимо, хороший знак.

Юлия встретила его чуть более живым взглядом. Марк заглянул в рот: десны были бледно-розовыми, кровоточили меньше. Яйцо, которое она съела вчера, и хвойный отвар делали свое дело.

— Молодец, — сказал он девочке. — Еще немного и поправишься.

Приск сидел тут же, без колец. Руки он теперь держал на виду, и сыпь заметно побледнела, подсохла.

— Спасибо, лекарь, — сказал он коротко. — Я твой должник.

— Посмотрим, — Марк усмехнулся. — До вечера еще дожить надо.

Из дома Приска они с Гнеем пошли в барак. Бренн встретил их сидя впервые за три дня. Он прислонился к стене, укутанный в одеяло, и тихо, но зычно ругал соседа, который пытался стащить его лепешку.

— Положи, — говорил Бренн голосом, от которого у Марка внутри что-то дрогнуло. — Я тебе по-хорошему сказал. Еще раз тронешь убью. Мне терять нечего.

Сосед тощий, забитый раб отполз и больше не подходил.

Марк присел рядом, осмотрел раны. Подсохли, гной почти не сочился. Кашель стал влажным, мокрота отходила легче.

— Орешь уже, — сказал Марк, разматывая повязки. — Значит, жить будешь.

— Я всегда живучий был, — Бренн усмехнулся, показав щербатые зубы. — Ты в меня.

Гней протянул кружку с теплым отваром. Бренн взял, отхлебнул, поморщился — отвар был тот же, ивовая кора, горькая донельзя.

— Спасибо, малой, — сказал он. — Хороший у тебя ученик, сын.

— Знаю, — Марк кивнул, затягивая повязку.

Когда вышли, Гней молчал долго. Потом спросил:

— А твой отец... он всегда такой?

— Какой?

— Сильный, — Гней подбирал слова. — Даже когда болеет. Даже когда умирает. Все равно командует.

Марк посмотрел на серое небо, на дым над бараками, на цепочку рабов, бредущих в штольню.

— Солдаты не умирают лежа, — сказал он. — Они умирают стоя. Или командуя. Это единственное, что у них остается, когда все отняли.

Гней кивнул. И Марк понял: мальчик запомнил это навсегда.

Вечером того же дня Приск пригласил их к ужину. Лициния наварила похлебки с мясом, редкое угощение по здешним временам. Дети уже спали, уставшие за день, но здоровые. Приск сидел во главе стола, наливал вино.

— Откуда ты знаешь все это? — спросил он снова. — Не про травы, про людей. Про то, как с ними говорить, чтобы слушались. Чтобы верили.

Марк отхлебнул вина.

— Врач, — сказал он. — Если ты не умеешь говорить с людьми, они не дадут себя лечить. Будут бояться, дергаться, прятаться. А когда человек боится, он болеет дольше.

Приск слушал, кивал.

— Странный ты, Марк, — сказал он наконец. — Я таких не встречал. Ни среди легионеров, ни среди вольных, ни среди рабов. Ты будто... с другой земли.

Марк усмехнулся про себя. Если бы Приск знал, насколько он прав.

— Просто живу, — сказал он. — Как все.

Гней дремал, положив голову на стол. Марк придержал его, чтобы не свалился.

***

Дни тянулись своим чередом. Кормление и уход за Бренном. Посещение Приска с семьей. Советы и помощь в поселке.

Вечер опустился на поселок быстро, как всегда зимой. В доме Приска горели масляные лампы. Лициния уложила детей и ушла к себе, оставив мужчин у очага.

Гней дремал, положив голову на колени Марку. Мальчишка отогрелся за эти дни, отъелся на молоке и яйцах, и теперь его постоянно клонило в сон, как только становилось тепло. Марк не прогонял. Завтра снова будет бегать, помогать, впитывать знания. А сегодня пусть спит.

Приск сидел напротив, крутил в руках пустую глиняную кружку. Вино в кувшине уже наполовину опустело: пили не спеша, вязко, как пьют люди, которым некуда спешить и не с кем говорить по душам.

— Двенадцать лет, — сказал вдруг Приск. — Двенадцать лет здесь.

Марк молчал. Не перебивал. Знал: когда человек начинает говорить о времени, он или врет себе, или готовится сказать правду.

— Начинал надзирателем, — Приск смотрел в огонь. — Молодой был, здоровый, из легиона после Дуная пришел. Там у меня центурия была, отличные ребята. Сарматов рубили, разведку водили. А здесь... — он махнул рукой куда-то в сторону бараков. — Здесь не война. Здесь медленное убийство. Каждый день одно и то же. Серый дым, серая жижа, серые люди. И запах этот. Знаешь, чем пахнут свинцовые рудники?

— Знаю, — сказал Марк. — Серой и смертью.

— И потом, — Приск будто не слышал. — Самое страшное, знаешь, что? Не смерть. Не эти партии рабов, которые заходят здоровыми, а выходят... если выходят... через полгода уже не люди. Самое страшное привыкнуть.

Он отхлебнул вина, поморщился.

— Сначала тошнит от запаха. От вида этих людей. От того, как они кашляют, как гниют заживо. А через год сам орешь на них, сам бьешь. И не потому что злой. А потому что иначе сойдешь с ума. Они для тебя уже не люди. Они скот. Рабочие единицы.

Марк молчал. В горле пересохло, он тоже отхлебнул вина, обжигающе кислого, разбавленного, но теплого.

— А ты не бьешь, — Приск посмотрел на него с внезапной остротой. — Я смотрел. Ты с ними говоришь. С этим стариком, которому лепешку отдал. С моими детьми. С мальчишкой своим. Ты как будто... не отсюда.

— Отсюда, — сказал Марк. — Просто помню, что они люди.

— Помнишь, — Приск усмехнулся горько. — А я забыл. Лет пять назад забыл. И теперь уже не вспомню, наверное.

Пауза затянулась. Огонь трещал, выплевывал искры. Гней всхрапнул во сне, перевернулся на другой бок.

— Я убил человека, — сказал Марк. — В лудусе. Зарезал своими руками.

Приск не удивился. Только кивнул, будто ждал этого.

— За что?

— За Гнея, — Марк кивнул на спящего мальчика. — Тот урод хотел его... ну ты понял.

— Понял, — Приск снова отхлебнул вина. — И как?

— Привык, — сказал Марк. — За месяц привык. Сначала тошнило, потом перестало. Теперь, когда вспоминаю, просто факт. Как погоду вспоминаешь или цену на хлеб.

Приск посмотрел на него долго. В глазах плескалось что-то: не жалость, нет, жалости здесь давно не осталось.

— Мы с тобой одной крови, лекарь, — сказал он наконец. — Оба продали душу, чтобы выжить. Только я свою за место под солнцем, за эту контору, за право спать в тепле, пока они дохнут в бараках. А ты за других. За отца, за мальчишку, за друга своего, которого выкупить хочешь.

Он помолчал.

— Это, наверное, лучше. Чем за место под солнцем.

Марк не ответил. Смотреть на огонь было легче, чем в глаза Приску.

— Двенадцать лет, — повторил Приск. — И никого, с кем можно было бы выпить и поговорить. Жена она добрая, но она не поймет. Ей детей растить, дом вести. А тут такое...

— Понимаю, — сказал Марк.

— Понимаешь, — Приск кивнул. — Я знаю, что понимаешь. Потому и говорю.

Он налил еще вина. Они сидели молча, слушая, как за стеной лают собаки, как ветер треплет соломенную крышу, как дышит во сне Гней. Хорошая, почти мирная тишина. Такая, какой не бывает в лудусе и не бывает на рудниках. Такая, за которую люди держатся, когда все остальное уже отняли.

Гней всхрапнул снова, и Марк осторожно переложил его голову на овчину. Приск смотрел на это движение и вдруг спросил:

— Твой отец... он сильно болен?

— Свинцовая пыль в легких, — сказал Марк. — Если вытащу отсюда, может, и проживет еще. Если нет умрет через полгода.

— А вытащишь?

— Вытащу, — сказал Марк. И сам себе не соврал.

Приск кивнул. Встал, хлопнул себя по ляжкам.

— Ладно, лекарь. Завтра последний день. Приходи с утра, детей посмотри. И поговорим.

Он ушел в свою комнату, оставив Марка у догорающего огня.

Та же комната вдовы. Поздний вечер. Гней проснулся после ужина и теперь не спал. Просто сидел на лежанке, обхватив колени руками, и смотрел, как Марк пишет угольком на дощечке.

Марк вел записи. По-латыни, короткими фразами, чтобы никто чужой не понял, если найдет: «Gaius — tussis, febris, decoctum salicis, vapor. Iulia — scorbutus, lac caprinum, decoctum acus. Приск — мазь серная, диета, кольца снял. Бренн — раны чище, кашель влажный, прогноз...»

Он задумался, потом дописал: «прогноз благоприятный при эвакуации».

Гней смотрел и молчал. Пять дней он молчал, переваривая услышанное — разговоры Приска, намеки надзирателей, обрывки взрослых бесед. А сегодня не выдержал.

— Марк, — сказал он тихо. — А что это значит согреет за пару монет?

Рука Марка замерла над дощечкой.

— Что?

— Ну, в ту ночь, когда мы пришли. Дядя Приск сказал про вдову: «За пару монет не только комнату даст, согреет». А потом женщины на рынке шептались, когда ты проходил. И Корнелия на тебя смотрит... не так, как на других.

Марк отложил дощечку. Посмотрел на Гнея. Мальчишка сидел серьезный, взрослый не по годам, но в глазах детское недоумение и желание понять.

— Садись ближе, — сказал Марк.

Гней перебрался поближе. Марк укрыл его овчиной.

— Ты видел, как живут мужчины и женщины? — спросил Марк. — Вместе. Спят вместе. Заботятся друг о друге.

Гней кивнул. Он видел. В канабах, в лудусе, здесь — везде были пары.

— Иногда мужчина платит женщине деньги, чтобы она была с ним, — сказал Марк. — Не потому, что она вещь. А потому что у него нет своей женщины, а тепло нужно. Или просто не хочется быть одному.

— Как нам сейчас? — спросил Гней. — Мы же не одни. Мы вдвоем.

— Мы другое, — Марк положил руку ему на голову. — Мы семья. Я тебя учу, ты мне помогаешь. Мы друг за друга. А когда мужчина и женщина — это... ну, это когда им хорошо вдвоем. По-особенному.

— А мне так будет? — спросил Гней.

Марк помолчал. Потом сказал:

— Когда вырастешь. Тебе сейчас другое нужно — вырасти и выжить. Научиться тому, что я умею. Стать сильным. А женщины... они подождут. Ты им еще понадобишься.

— Обещаешь?

— Что?

— Что поговоришь со мной. Когда я вырасту. Как сейчас, по-настоящему.

Марк посмотрел на него. В свете огарка лицо Гнея казалось старше, может от теней, может, от серьезности.

— Обещаю, — сказал Марк. — Когда тебе исполнится четырнадцать, если захочешь я сам с тобой поговорю. Не как с ребенком. Но это будет твой выбор.

Гней кивнул. Ему было важно, что его не отодвигают, что он тоже когда-то станет взрослым и ему расскажут все, что нужно знать.

Он залез под овчину, свернулся калачиком. Через минуту уже дышал ровно.

Марк сидел еще долго. Смотрел на огонь, догоравший за перегородкой, и думал. О Гнее, о Луцилле, об отце. И о женщине. О Корнелии, которая смотрела на него не так, как на других. И о том, как давно у него не было простого человеческого тепла.

Гней уснул рано. Марк сидел в общей комнате у очага — Корнелия разрешила топить до ночи, дрова были, а холод в этом году стоял злой. Он пил отвар из трав — мята, ромашка, чуть меда — и смотрел на огонь.

Корнелия вышла из своей комнаты неожиданно. В простой тунике, без платка — волосы распущены, темные, с проблесками седины. Она села напротив, тоже налила себе отвара.

— Не спится? — спросила.

— Думаю, — сказал Марк.

— О чем?

— О завтрашнем дне. Последний разговор с Приском.

Корнелия кивнула. Помолчала. Потом спросила:

— Долго еще тут пробудешь?

— Еще пара дней наверно. Если все получится уедем.

— Все трое?

— Все трое, — подтвердил Марк.

Корнелия смотрела на него. Не отрываясь, изучающе, но не враждебно. Просто хотела понять.

— Ты странный, — сказала она наконец. — Не похож на других. Не орешь, не лезешь, платишь аккуратно. И мальчишку жалеешь. Учишь его. Не все так с чужими детьми.

— Он не чужой, — сказал Марк. — Он мой ученик.

— Ученик, — Корнелия усмехнулась. — А самому тебе сколько? Двадцать? Двадцать два?

— Двадцать, — Марк не стал уточнять про вторую жизнь. Это было неважно.

— Двадцать, — повторила Корнелия. — А выглядишь на все сорок. Глаза старые. Усталые.

Марк не ответил. Ему самому было странно: телу двадцать, а внутри тридцать с лишним, и груз двух лет выживания в этом мире, который стоил десяти обычной жизни.

Корнелия встала, подошла ближе. Села рядом на те же овчины, которыми был застелен пол у очага. Взяла его руку.

У нее были теплые руки. Шершавые от работы, с цыпками, но теплые.

— Ты устал, — сказала она. — Очень устал. Я таких видела.

Марк молчал. Ему нечего было сказать. Она была права. Он устал. Так, как не уставал никогда в прошлой жизни.

Корнелия прижалась к нему. Просто прижалась плечом к плечу, голову положила на плечо. От нее пахло дымом, травами и чем-то еще: теплым, живым, женским.

— Не надо ничего, — сказала она тихо. — Просто посидим. Просто чтобы не одному.

Марк обнял ее. Молча. Они сидели у очага, смотрели на огонь, и это было больше, чем слова.

Потом она подняла голову, посмотрела в глаза. И Марк понял, что слова не нужны.

Они ушли в ее комнату. Дверь закрылась.

Утром Гней проснулся раньше обычного. Вылез из своей каморки, потер глаза и застал Марка за завтраком. Корнелия сидела напротив, спокойная, с обычным своим выражением.

— Яйцо, — сказала она Гнею, протягивая миску. — И лепешка. Ешь, в дорогу сил набирайся.

Гней жевал, смотрел то на Марка, то на нее, и никак не мог понять, почему у Марка сегодня другие глаза. Не усталые, не колючие. А такие... теплые, что ли.

— Ты выспался? — спросил Гней с полным ртом.

— Выспался, — сказал Марк. И улыбнулся краем губ. — Впервые за два года.

Гней ничего не понял, но улыбка ему понравилась. Он доел яйцо и побежал собирать узелок.

Корнелия проводила его взглядом и тихо сказала:

— Хороший мальчик. Береги его.

— Буду, — сказал Марк. — Обещаю.

Утро последнего дня встретило их морозцем и низким серым небом. Марк с Гнеем пришли к дому Приска, когда тот только просыпался. Лициния уже хлопотала у очага, дети сидели на лавке, одетые, умытые.

Осмотр занял меньше времени, чем в первый раз. Гай дышал чисто, кашля почти не было. Юлия сидела прямее, смотрела осмысленно, и когда Марк попросил открыть рот, открыла без капризов. Десны были розовыми, зубы держались крепко.

— Здоровы, — сказал Марк Лицинии. — Еще неделя такого же кормления и бегать будут.

Лициния всплеснула руками, потом вдруг поклонилась — низко, по-рабски.

— Спасибо тебе, лекарь. Век не забуду.

— Вставай, — Марк поднял ее за плечо. — Не за что. Я свое дело делал.

Приск стоял в дверях, хмурый, но в глазах удовлетворение. Он дождался, пока Лициния уведет детей, и кивнул Марку в сторону конторы.

— Пошли. Поговорим.

В конторе было натоплено. Приск сел за стол, жестом указал Марку на табурет напротив. Гней остался у двери, стоял тихо, не мешался.

— Ты помнишь, что я говорил? — начал Приск без предисловий. — Это государственные рудники. Я здесь не хозяин, я кондуктор. Арендатор. Эти рабы принадлежат не мне, а императору. Продать их я не имею права.

— Помню, — сказал Марк.

— Если прокуратор узнает, что я списал живого человека и продал налево — меня самого в цепи и в ту же штольню. До конца дней. Или под нож, если повезет.

Марк молчал. Смотрел в глаза.

Приск выдержал паузу. Потом махнул рукой:

— Но ты моих детей вытащил. Я свое слово держу. Будет тебе твой отец.

Он достал из-под стола вощеную табличку с деревянными бортиками и залитым воском полем.

— Сделаем так. Никаких записей в книгах. Никаких свидетелей, кроме пары верных людей. Ты получишь человека, а я деньги. Если кто спросит я передал Бренна по расписке для лечения. Вот, смотри.

Он быстро нацарапал стилусом несколько строк. Марк прочитал: «Передаю раба Бренна, 50 лет, атребата, лекарю Марку для лечения вне рудников сроком на луну. По окончании возврат или продление». И дата.

— Это подделка, — сказал Приск. — Чистая липа. Но если остановят на дороге покажешь. Скажешь, я лечить отправил. Местные власти знают меня, не полезут. А больше никто проверять не будет.

Он позвал. Из задней двери вышел Гай Антоний и с ним старик писец, которого Марк видел мельком в первый день. Оба поставили свои отметки на табличке. Антоний косой крест, писец аккуратную подпись.

— Свидетели, — сказал Приск. — Формально все честно.

Он протянул табличку Марку.

— Теперь он твой. Формально он мертв для империи. Не вздумай светить его там, где спрашивают документы. И запомни: ты мне ничего не платил, я тебе никого не продавал.

Марк кивнул. Отсчитал из кошеля шестьсот денариев. Тяжелый мешочек звякнул, лег на стол.

Приск взял, взвесил на ладони, спрятал под тунику.

— Деньги я эти... — он запнулся. — Потрачу с умом. Детям на молоко, жене на теплую одежду. Не думай, что я тут жирую. Я тоже, знаешь, не от хорошей жизни.

— Знаю, — сказал Марк.

Они помолчали. Потом Приск протянул руку. Марк пожал.

— Ты странный человек, Марк, — сказал Приск. — Таких, как ты, Рим или сожрет, или сделает богом.

Марк кивнул. У него не было слов. Просто кивок и взгляд, который говорил больше, чем любые речи.

Поселок гудел обычным утренним шумом. Марк с Гнеем прошли на рынок, нужно было закупить все для дороги.

Торговались жестко. Старуха, торгующая одеждой, сначала заломила цену, но когда узнала, что это для больного, который едет домой, сбавила.

— Сына выкупил? — спросила она, вглядываясь в лицо Марка.

— Отца, — сказал Марк.

Старуха перекрестилась по-своему, по-кельтски, и сунула в узел лишнюю овчину — драную, старую, но теплую.

— Бери. Чтоб довез.

Теплая туника. Плащ с капюшоном, бывший военный, с пятнами, но без дыр. Калиги стоптанные, но подошва крепкая, на зиму хватит.

Гней таскал узелки, помогал укладывать в повозку. Рыжий мул стоял смирно, только ушами прядал. Марк заложил повозку, уложил на дно солому, сверху овчины чтобы Бренну было мягко и тепло.

Провизия: хлеб, сыр, вяленое мясо, корнеплоды. Вино в бурдюке для Бренна, чтобы согревался в дороге.

Прощание с Корнелией вышло коротким. Марк зашел в дом, отсчитал деньги за комнату, положил на стол.

— Спасибо, — сказал он просто.

Корнелия кивнула. Потом протянула узелок.

— Тут лепешки и сыр. И молока козьего мальчишке в дорогу.

Марк взял. Посмотрел на нее. Хотел сказать что-то еще, но слова застряли.

— Езжай, — сказала Корнелия. — И береги их.

Она вышла на порог, проводила взглядом, как они грузились. Гней залез в повозку, устроился на овчинах. Марк взял вожжи.

Из конторы вывели Бренна.

Он шел сам. Медленно, опираясь на палку, но шел. В новой тунике, в плаще, с овчиной на плечах. Лицо серое, осунувшееся, но глаза живые. Увидел повозку, усмехнулся.

— На колесах поеду, как римский сенатор.

— Залезай, — улыбнулся Марк. — Поговорим в дороге.

Приск стоял на пороге конторы, скрестив руки на груди. Смотрел, как Бренн забирается в повозку, как Гней укутывает его овчинами, как Марк садится на облучок.

— Эй, лекарь! — окликнул он.

Марк обернулся.

— Если надумаешь еще кого выкупать приезжай. Я тебе скидку сделаю. За старые заслуги.

Марк кивнул. Дернул вожжи.

Повозка тронулась, заскрипела по замерзшей грязи. Рыжий мул переставлял ноги медленно, но упрямо. За воротами рудников открылась зимняя дорога уходящая к горизонту, к лесу, к Лондиниуму.

Бренн сидел в повозке, укутанный в овчины, смотрел на серое небо. Кашлянул раз, другой, но в глазах было что-то, чего Марк не видел с тех пор, как они расстались в горящем лагере два года назад.

Жизнь.

Гней прижимался к нему, чтобы согреть. Мальчишка за эти дни привык к Бренну, к его командирскому голосу, к его молчаливости. Они сидели рядом, и Гней что-то рассказывал про лудус, про тренировки, про Каста. Бренн слушал, кивал изредка.

Марк правил мулом. В голове прокручивалось одно: «Отец свободен. Теперь Луцилл».

Ветер дул в спину. Рыжий мул переставлял ноги медленно, но упрямо. Дорога вела на юг.

Черная полоса кончилась. Впереди был Лондиниум, старые долги и новый путь. Но сейчас, в этой повозке, под серым зимним небом, было тепло. Потому что они были вместе.

Гней заснул, уткнувшись носом в плечо Бренна. Бренн смотрел на сына, и в глазах его стояло что-то такое, от чего у Марка перехватывало горло.

— Я думал, не увижу тебя больше, — сказал Бренн тихо.

— Увидел, — ответил Марк, не оборачиваясь. — Живи теперь.

— Живы будем, не помрем, — добавил Бренн под нос.

И они поехали дальше, в зиму, в дорогу, в новую жизнь.

Глава 5. Дорога домой

Бренн проснулся оттого, что повозка перестала трястись. Открыл глаза: над головой тяжелое небо, в лицо дует холодный ветер. Он приподнялся на локтях, огляделся: ворота Каллевы уже далеко позади.

— Мы правда уехали? — голос хриплый, простуженный, но в нем впервые за многие дни не боль, а удивление. Как у ребенка, который не верит, что его не обманули.

Марк не оборачивается, правит мулом.

— Правда. Лежи пока. До Лондиниума три дня пути.

Бренн ложится обратно на овчины. Рядом сопит Гней: мальчишка привалился к его плечу и дремлет, приоткрыв рот. Бренн смотрит на сына: спина прямая, руки на вожжах уверенные, не мальчишеские уже. Потом на мальчика, на серое небо, и губы его кривятся в усмешке.

— Дожил, — шепчет он так тихо, что ветер уносит слова. — Сын выкупил из рабства.

Рыжий мул переставляет ноги, дорога уходит в лес.

Дорога петляла между редких деревьев. Снег лежал пятнами, в низинах стояла вода пополам со льдом. Повозка тащилась медленно, Рыжий то и дело всхрапывал, когда колесо попадало в колдобину.

Гней проснулся, когда солнце уже поднялось, но светило сквозь тусклую пелену. Он тер глаза кулаками, зевал, пытаясь согнать остатки сна. Потом заметил, что Марк достал из-под сиденья табличку.

— Марк, — Гней ткнул пальцем в табличку. — А здесь написано «Бренн, передан для лечения». Если ты его отпустил, почему он все еще раб?

Марк на мгновение замер. Бренн открыл глаза, смотрел на сына из-под набрякших век.

— Приск пошел на хитрость, — сказал Марк спокойно. — В бумаге сказано, что я взял его на поруки для лечения и внес залог. Шестьсот денариев.

Гней нахмурился, собирая морщинки на лбу. Видно было, как он прокручивает услышанное в голове.

— Залог?

— Если Бренн выздоровеет и вернется в рудники залог мне вернут, — Марк повертел табличку в руках. — А мы-то с тобой знаем, что он не вернется.

Бренн сел, опираясь спиной о борт повозки. Кашель затряс его, пришлось прокашляться в кулак.

— Значит, по бумагам я все еще государственный раб, — сказал он хрипло. — Просто отдан на поруки. И если кто-то захочет проверить...

— Ты беглый, — закончил Марк.

Гней побледнел. Даже веснушки, кажется, побледнели вместе с кожей.

— Нас могут остановить?

— Могут, — Марк кивнул на табличку. — Потому это наша защита. Пока табличка у нас, я имею право везти его лечить. Срок не прописан — значит, везу, сколько надо. А то, что мы не собираемся возвращаться... это наше дело. Понял?

Гней кивнул.

Бренн лег обратно на овчины. Но на лице его тень усмешки.

— Шестьсот денариев залога, — бормочет он. — Дорого я тебе встал, сын.

— Молчи, — Марк дернул вожжи. — Деньги не важны, отец.

Бренн замолчал. Но через полмили закашлялся снова. Кашель рвал грудь, выворачивал наизнанку, лицо пошло красными пятнами, потом побелело. Он согнулся, упираясь руками в колени, и хрипел, пытаясь вдохнуть.

Марк остановил повозку, спрыгнул, обошел. В руках уже был бурдюк с отваром.

— Пей, — приказал он.

Гней уже спрыгнул следом, поддерживал Бренну голову, пока Марк лил теплое пойло в пересохший рот. Руки у мальчишки не дрожали. Только глаза стали шире обычного.

Бренн откашлялся, сплюнул мокроту в снег. Отдышался.

— Толковый помощник, — сказал он, глядя на Гнея. — Кто учил?

— Марк, — Гней выпрямился. В голосе гордость, хотя старается говорить по-взрослому, сдержанно. — Я много помогал ему в лудусе. Все запомнил! И Корнелии с травами помогал!

— Корнелия, — Бренн перевел взгляд на сына. В глазах вопрос.

— Та вдова, про которую ты... — Марк коротко кивнул. — Не важно.

Он помог отцу забраться обратно в повозку, укутал овчинами. Гней забрался следом, прижался к Бренну — то ли чтобы согреть, то ли чтобы согреться самому.

Ехали дальше. Только скрип колес, дыхание Бренна, редкое всхрапывание мула.

К вечеру дорога вывела к придорожной станции. Мансион стоял на развилке — добротное каменное здание в два этажа, с конюшней, амбарами и пристройками. Во дворе дымили несколько костров, у них грелись возницы в тяжелых плащах. Пахло дымом, похлебкой, конским навозом и прелым сеном.

Марк спрыгнул с облучка, хрустнул коленями: затекли за день. Направился к хозяину. Тот стоял у входа в конюшню, плотный мужик с хитрыми глазами и руками, перепачканными дегтем.

— Комната на троих, хорошая, — сказал Марк. — И баня, если есть.

Хозяин оглядел повозку. Потом Бренна: тот сидел, укутанный, кашлял в кулак. Потом Гнея: мальчишка смотрел во все глаза, но молчал. Цену хозяин назвал вдвое больше обычной. Глаза при этом оставались такими же хитрыми — проверял, заплатят или начнут торговаться.

Марк молча отсчитал сестерции. Хозяин смягчился мгновенно.

— Баня через час будет готова. Комната третья налево. Ужин в общем зале, когда захотите.

Баня оказалась теплой. Настоящей римской баней, не той парной, что Марк помнил по лудусу. Теплая комната с деревянными полками, с чанами воды, паром, запахом дыма и разогретого масла. На стенах коптили светильники.

Марк помог Бренну раздеться. Отец стоял голый, и Марк впервые за долгое время видел его тело без одежды. Кожа серая, обтянутая на ребрах, каждое ребро можно пересчитать. Шрамы старые от меча, от стрелы, от копья. И новые тонкие, белесые, от цепей. Ноги в язвах, которые уже затягивались, но оставили темные пятна.

Но глаза живые. Усталые, запавшие, но живые.

Марк молча черпнул горячей воды, лил на отца, тер жесткой тканью. Бренн терпел, только зубы сжимал, когда рука проходила по особо болезненным местам.

Потом сам разделся. Бренн смотрел на его тело долго, молча. Клеймо на плече S.L., выжженное глубоко, шрамы от ударов, от спаррингов, от драки с Дунносом. Палец Бренна коснулся длинного шрама на ребрах.

— Откуда?

— Лудус, — Марк коротко кивнул. — Потом расскажу.

Бренн кивнул. Молчал долго. Потом хмыкнул.

— Вижу, не зря я тебя учил. Живучий вышел.

Больше ничего не сказал. Но в глазах то, что словами не передать.

Из бани вышли разомлевшие, теплые. И сразу в холод, в сырой воздух двора.

Наткнулись на обоз. Богатый: три крытые повозки, пятерка вооруженных охранников, лошади хорошей породы. Управляющий вольноотпущенник в добротной шерстяной одежде, с перстнем на пальце орал на хозяина мансиона:

— Я сказал, лучшая комната! А ты мне занято? Кем? Этими?

Палец с перстнем ткнул в Марка. Потом в Бренна. Потом в Гнея.

— Рабье! Дороги для господ, а не для...

Он не договорил. Марк смотрел на него спокойно. Без злости, без страха. Просто смотрел.

— Я заплатил, — сказал он. — По какому праву ты меня гонишь?

— По праву римского гражданина! — управляющий задрал подбородок. — А ты кто? Либерт? Перегрин?

— Вольноотпущенник, — Марк не отводил взгляда. — Лекарь. Патрон Сей, ланиста из Лондиниума.

Имя Сея сработало как холодная вода. Управляющий замер. На лице его промелькнуло то ли страх, то ли расчет. Видно было, как он прикидывает: связываться или нет?

Хозяин мансиона вклинился мгновенно:

— Господин, там еще вторая комната есть, не хуже! Я сейчас покажу, пройдемте...

Управляющий отступил. Но на прощание обернулся, процедил сквозь зубы:

— Я тебя запомнил, лекарь.

Марк не ответил.

Ужинали в общем зале. Гней уплетал похлебку: чечевичную, густую, с кусочками сала, — обжигался, дул на ложку и снова ел. Бренн пил теплое вино с водой, смотрел на огонь в очаге. Марк молча жевал хлеб.

— Ты не полез в драку, — сказал Бренн. — Правильно. Умный бой тот, которого не было.

— Знаю, — Марк кивнул. — Ты ведь и учил.

Гней заснул за столом. Просто уронил голову на руки и засопел. Бренн укрыл его краем своего плаща — движение вышло привычным, почти неосознанным.

В темноте, уже лежа на лежанках, Марк слышал дыхание отца. Неровное, с хрипами, но спокойное. И думал: «Дожил. Все-таки дожил».

Утро встретило морозцем. Снег хрустел под ногами. Дорога пошла редколесьем, потом вынырнула на открытое место.

Впереди показалась развилка.

Из-за поворота выехали трое конных. Патруль ауксилариев в тяжелых плащах, с копьями наперевес. Лошади выпускали из ноздрей пар. Старший поднял руку:

— Стоять.

Марк натянул вожжи. Рыжий остановился.

— Кто такие? Куда? Документы.

Голос у старшего хриплый, прокуренный, глаза цепкие. Он уже оглядел повозку, прикинул груз, людей.

Марк спрыгнул. Спокойно достал из-за пазухи табличку, протянул.

Патрульный читал, шевеля губами. Читал медленно: видно грамота давалась с трудом.

— Бренн... лечение... поруки... — он поднял глаза. — А сам ты кто?

— Вольноотпущенник Марк Ведий Ассиан. Медик. В Лондиниум еду, в свою клинику.

Патрульный смотрел на Бренна. Тот сидел в повозке, укутанный по самую шею, кашлял в овчину. Потом на Гнея.

— Больной? — спросил патрульный.

— Подземная болезнь, — Марк говорил ровно, без тени волнения. — Дыхание тяжелое осело в груди. Везу парить, отварами чистить. Не заразно.

Пауза. Патрульные переглянулись. Видно было, что хочется придраться. Документ есть, раб больной, везут лечить: все по закону. Но глаза цепкие, ищущие, к чему привязаться.

— Из каких рудников? — спросил старший.

— Из Девы, — Марк не моргнул. — Приск отдал.

Название рудников и имя управляющего сработали. Патрульный еще раз глянул на табличку, вернул.

— Езжай, — сказал он. — Но смотри, лекарь. Если что, мы тебя запомнили.

— Хорошей дороги, — Марк кивнул.

Повозка тронулась. Только через полмили Гней выдохнул с облегчением.

— Страшно было, — признался он.

— Правильно, — сказал Бренн из-под овчин. — Кто не боится, тот долго не живет. Бойся, но делай, что должен.

Он посмотрел на сына. В глазах одобрение.

Вечером остановились на привал раньше обычного. Бренн устал, кашель усилился, пришлось дать ему отдохнуть. Гней собирал хворост, носился по обочине, таскал сухие ветки. Марк развел огонь, поставил греться воду.

Бренн сидел на овчине, смотрел в пламя. Долго молчал. Потом заговорил негромко, останавливаясь, когда кашель перехватывал горло.

— Марк. Тот друг твой, Луцилл... Это же сын Луция? Память подводит...

Марк замер. Потом кивнул.

— Я помню его, — Бренн кашлянул в кулак. — В канабах еще, мальчишкой. Толстый был, неуклюжий. А потом, как с тобой тренироваться начал и ничего, подтянулся.

— Мы вместе из лагеря бежали, — тихо сказал Марк. — Когда Боудикка пришла. Плечом к плечу бились.

Гней подошел, сел рядом. Тоже смотрел на огонь, притихший, внимательный.

Бренн молчал долго. Пламя плясало в его глазах, делало их почти живыми, молодыми.

— Я расскажу, — сказал он. — Как его отец погиб. Сам расскажу ему.

Он говорил не торопясь, останавливаясь, когда кашель перехватывал горло. Говорил о том последнем бое, когда вексилляцию бросили прикрывать отход. О Луции, который прикрывал его, Бренна, фланг. Принял на щит двоих, не увидел третьего.

— Меч вошел ниже ключицы, — Бренн провел рукой по своей груди. — Луций упал сразу, но говорить мог. Держал меня за руку и говорил. «Скажи сыну... что я не струсил. Скажи...» А потом кровь пошла горлом, и все.

Марк молчал. Гней смотрел на Бренна, и в глазах мальчишки стояли слезы, он пытался их сдерживать, шмыгал носом, но они все равно текли.

Тишина. Только трещал костер да всхрапывал Рыжий, привязанный к ближнему дереву.

— Сын должен знать, — сказал Бренн. — Что его отец не струсил. Что он умер как солдат.

Марк кивнул. В горле стоял ком, но он сглотнул его, задавил.

— Спасибо, — сказал он. — Когда я вытащу его, ты сам расскажешь.

Утро третьего дня выдалось ясным. Солнце пробивалось сквозь облака, снег искрился, даже настроение стало легче.

Бренн проснулся с кашлем. Марк менял повязки на руках, смазывал язвы медом. Гней сидел рядом, смотрел внимательно, впитывал каждое движение.

— Раны чистить надо каждый день, — объяснял Марк, не отрываясь от дела. — Мед класть, он гной тянет. И смотреть, чтобы края не расходились.

— А почему у него кашель не проходит? — Гней кивнул на Бренна.

— Дыхание подземное, — Марк показал на грудь отца. — Тяжелый воздух из штолен. Он осел там, сгустился в холодную флегму. Всю не выведешь, глубоко сидит. Но можно греть, парить, отварами чистить. Тогда жить можно.

Бренн усмехнулся в усы.

— Как же он тогда меня учить будет? — не понял Гней.

— Учить, малой, можно и лежа и сидя. И даже кашляя. Ты слушай, что я говорю, а не на кашель смотри.

Днем, когда остановились накормить мула, Бренн окликнул Гнея. Мальчишка бегал по обочине, собирал хворост.

— Эй, — позвал Бренн. — Видишь следы на дороге?

Гней остановился. Посмотрел под ноги.

— Ну... телеги проехали.

— А сколько телег? С грузом или порожняком? Давно?

Гней замер. Видно было, как он пытается понять, что от него хотят.

— Смотри, — Бренн ткнул пальцем. — Колея глубокая, значит груженые. Помет конский видишь? Еще парной идет, не замерз. Значит, часа два назад прошли. Ветки сломанные вон там — задевали, когда сворачивали. Три телеги. Легионные подковы у лошадей такие, на запад пошли.

Гней смотрел на него с обожанием. Буквально с открытым ртом.

— А ты откуда знаешь? — выдохнул он.

—Пол жизни в ауксилиях, — Бренн кашлянул. — Там или научишься следы читать, или умрешь молодым.

Марк слушал, правил упряжь, и думал: «Отец учит тому, чему я никогда не научу. Тому, чему в медицинских свитках не напишут».

К вечеру третьего дня дорога ожила. Чаще встречались путники: крестьяне с возами, торговцы, легионеры верхом. Потянуло дымом, не костровым, а городским, густым, от многих очагов сразу.

Марк остановил повозку на пригорке.

Внизу лежал Лондиниум.

Город был серым, дымным, строящимся. Всюду торчали деревянные леса, новые стены поднимались рядом с черными проплешинами пожарищ. Стук молотков доносился даже сюда, смешивался с криками погонщиков, скрипом колес, далеким гомоном толпы. Над крышами поднимался дым: сотни, тысячи очагов дымили в вечернее небо.

— Красиво, — сказал Гней. Он вертелся на месте, пытаясь разглядеть все сразу.

— Это еще не Рим, — усмехнулся Бренн.

— Не пугай ребенка, — Марк улыбнулся уголком губ.

Они сидели, смотрели на город. Солнце садилось где-то за тучами, но небо на западе чуть посветлело, золотило края облаков.

— Что дальше, сын? — Бренн заговорил первым. — Куда меня денешь? Я не хочу сидеть у тебя на шее, пока ты будешь по делам бегать.

— Будешь сидеть, — Марк повернулся к нему. — Но не на шее. В клинике помогать с хозяйством. Дрова колоть, воду носить, за порядком следить. И Гнея учить.

— Чему? — Бренн приподнял бровь.

— Всему, что я не умею. Следы читать. Людей понимать. Стратегии. Как ты нас в детстве учил легионерскому ремеслу. Ему пригодится.

Бренн посмотрел на Гнея. Мальчишка сидел, расправив плечи, стараясь выглядеть взрослым. Получалось плохо, слишком уж детское лицо, слишком доверчивые глаза. Но спина прямая, это Бренн оценил.

— Толковый, — сказал он. — Не ноет, не трусит. Ладно. Я попробую. Но если буду обузой скажи сразу. Уйду сам.

— Не уходи! — Гней вцепился ему в руку. — Мы вместе!

Бренн смотрел на него долго. Потом потрепал по голове, не как чужого, не как приживалу. Как своего.

— Ладно, малой. Вместе так вместе.

Марк смотрел на них. В груди было тепло. Тепло, от которого слабеют, если дать ему волю. Но сейчас он разрешил на минуту, на краткий миг.

— Теперь о главном, — сказал он, отворачиваясь к городу. — В городе нам нужна легенда. Ты, отец — мой раб по хозяйству. Куплен недавно. Никаких рудников, никакого восстания. Гней мой ученик, тоже раб. Если кто спросит так и говорите.

— А Сей твой? — Бренн прищурился. — Он-то знать будет?

— Сей будет знать правду, — Марк кивнул. — Он патрон. Ему врать бесполезно. Он все равно узнает, у него глаза везде. Но остальным ни слова.

— А Луцилл? — спросил Гней. — Он же тоже знает все.

— Луцилл друг, — Марк смотрел на запад, туда, где за домами угадывалась дорога к лудусу Сея. — Он знает все. Но он сейчас там. И его надо вытаскивать.

Бренн перехватил взгляд сына. В глазах ветерана мелькнуло понимание.

— Когда пойдешь?

— Сначала вас устрою, потом к Сею.

Поздний вечер уже опускался на город, когда повозка въехала в ворота.

Лондиниум встретил запахами свежего дерева, известки, дыма и мороза. Всюду темнели силуэты строек, новые дома росли прямо на месте сгоревших. Люди кутались в плащи, спешили по домам.

Гней вертелся, пытаясь разглядеть все сразу. Лавки с закрытыми ставнями, мастерские, где еще горел свет, таверны, из которых доносился гомон.

Бренн смотрел иначе. Он видел, где можно укрыться, где поставить повозку, откуда ветер дует. Солдатская привычка всегда искать пути отхода, даже когда не ищешь.

Повозка остановилась у двухэтажного дома. Над входной дверью вывеска: «Medicus». Старая, но крепкая, дубовая. Клиника Марка.

Ставни закрыты, внутри темно. Марк спрыгнул, отворил калитку, вел мула во двор. Рыжий всхрапнул, переступая порог.

— Заходите, — сказал Марк. — Это теперь наш дом.

Гней спрыгнул первым, помог Бренну слезть. Тот стоял, опираясь на палку, смотрел на дом. Обычный дом, ничем не примечательный. Потом на сына.

— Не думал, что доживу, — сказал тихо. — До дома. До своего.

— Дожил, — Марк открыл дверь. Внутри пахло травами. Чистыми тряпками, воском, старой кожей. Запах его прошлой жизни, его работы, того, ради чего он выживал все эти годы. — Живи теперь.

Они вошли. Гней зажег лампут. Огонь вспыхнул, тени заплясали по стенам.

Марк смотрел на отца: тот стоял посреди комнаты, озирался. На Гнея: мальчишка уже тащил овчины, чтобы застелить. На свой инструмент, разложенный на полке: скальпели, щипцы.

Потом перевел взгляд на запад. Туда, где за стенами города, в лудусе Сея, метет арену Луцилл.

«Отец здесь. Гней здесь. Завтра к Сею».

Он закрыл дверь. Задвинул засов.

За окнами шумел Лондиниум — город, который строили на пепле. Город, в котором теперь предстояло жить.

Глава 6. Тихая гавань

Рассвет сочился сквозь щель в ставнях. Марк открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, привыкая к мысли, что он в доме. Не в бараке, не в карцере, не на жесткой земле у костра. В доме.

Лежанка была жестка, спина затекла, но он привык. Повернул голову: Гней спал, свернувшись калачиком, уткнувшись носом в сгиб локтя. Дышал ровно, по-детски. С другой стороны, на такой же лежанке, лежал Бренн. Не спал, смотрел в потолок.

— Не спится? — спросил Марк тихо.

— Выспался уже, — Бренн повернул голову. В тусклом свете лицо казалось серым, под глазами тени. — Привык вставать затемно. Там, в бараке, подъем всегда до рассвета.

Марк сел, нащупал ногами холодный пол.

— Кровать тебе нужна, — сказал он. — Нормальная, с деревянным основанием. На лежанке спину не вылечишь.

Бренн усмехнулся:

— Ничего, не развалился же пока.

— Развалился, — Марк накинул тунику, запахнулся в плащ. — Чудо, что ты жив до сих пор. Но мы это поправим.

Он вышел в приемную. Здесь пахло сухими травами, уксусом и еще чем-то неуловимо лекарственным. На столе, рядом с лампой, лежал скальпель Деметрия. Марк взял его, повернул к свету. Лезвие блеснуло тусклым серебром.

За спиной зашлепали босые ноги. Гней протиснулся мимо, зевнул, потянулся.

— Вода есть? — спросил он по-взрослому деловито.

— Во дворе, в кувшине. Умываться холодной надо, что бы бодрость пришла.

Гней кивнул и вышел, на ходу натягивая тунику. Марк смотрел ему вслед. «Надо решить с кроватью для отца», — подумал он. — «И с лежанками для нас. И с едой. И с…»

Стук в дверь оборвал мысль.

Ранний. Очень ранний для Лондиниума, где город просыпается поздно, особенно зимой. Марк шагнул к двери, отодвинул засов.

На пороге стоял человек. Лет сорока, в добротном теплом плаще, с гладко выбритым лицом и цепкими глазами, которые сразу, с одного взгляда, обежали приемную, задержались на столе с инструментами и вернулись к Марку.

— Марк Ведий Ассиан? — спросил он с легким греческим выговором.

— Да.

— Зенон. Управляющий имуществом нашего патрона. Можно войти?

Зенон вошел, аккуратно закрыл за собой дверь, стряхнул с плаща капли. В движениях чувствовалась привычка к чистоте и порядку: таких людей Марк встречал в лудусе, они вели учет, считали деньги и никогда не пачкали руки.

— Патрон велел передать, — Зенон размотал шерстяной шарф, открывая шею с золотой цепочкой, — что дом теперь твой. В пользовании, разумеется. Под клинику и стационар.

Он вытащил из-под плаща свиток с печатью, положил на стол.

— Вот документ. Распишешься потом.

Марк взял свиток, но читать не стал, цифры и формулировки подождут. Смотрел на Зенона.

— Что еще?

Зенон улыбнулся:

— Патрон знает толк в людях. Ты быстро схватываешь. Я закупал для лудуса в Лугдунуме, так что представляю, что нужно. Составишь список: инструменты, травы, койки для больных, тюфяки, светильники, котлы. Это будет оплачено. Даже занавеси, чтобы отделять тяжелых. Все для дела.

Он обвел рукой приемную:

— Здесь, конечно, пустовато. Но плотников я пришлю. Заднюю комнату переоборудуем под стационар. Койки поставим, полки для снадобий. Сделаем как надо.

Марк кивнул, потом спросил:

— А для жилья? Кровати, стол, скамьи?

Зенон посмотрел на него с легким удивлением, будто Марк спросил, почему в лудусе не кормят медом.

— Марк, ты же умный человек, — сказал он мягко. — Патрон вкладывается в актив, в дело, которое приносит деньги. Клиника это дело. Инструменты, оборудование, помещение для больных это нужно, чтобы ты работал. А твои рабы, твой быт это твои заботы. Хочешь жить хорошо зарабатывай сам. Мы оплачиваем клинику. Остальное твой доход и твои траты.

Он говорил спокойно, почти дружелюбно.

Марк промолчал. Внутри щелкнуло: «Конечно. Сей ничего не дает просто так. Инструменты да, потому что это прибыль. А мои люди мои проблемы».

Зенон, видимо, принял молчание за согласие и продолжил уже легче:

— Сей сейчас скупает полгорода. Верфи, склады, два дома на форуме, в Камулодунуме землю. В Галлии, куда твой знакомый Каст уехал магистром, еще один лудус и эллинги. Растет патрон. И те, кто с ним, тоже растут… если не спотыкаются.

Он сделал паузу, глядя на Марка с легким прищуром:

— Кстати, Каст передавал привет. Я в Лугдунум инструменты привозил, сказал что ты здесь клинику открываешь. Он сказал: «Марк справится, он цепкий». Так и передал.

Марк коротко кивнул:

— Передай ему спасибо, если увидишь.

Зенон запахнул плащ:

— Плотники придут послезавтра. Список составь сегодня-завтра, я пришлю человека. Вопросы?

— Пока нет.

— Хорошо. Работай.

Он вышел так же быстро, как вошел, оставив после себя запах хорошего масла и легкий холодок. Марк проводил его взглядом, потом развернул свиток. Печать Сея, четкие буквы, лаконичный текст: дом передается в пользование Марку Ведию Ассиану для организации лечебницы. Все по закону, все чисто.

— Кто это был?

Гней стоял в дверях, вытирая мокрое лицо краем туники.

— Управляющий Сея, — Марк свернул свиток. — Принес хорошие новости. И плохие.

— Какие плохие?

— Кровать отцу придется покупать самим. И лежанки. И еду. Хотя он прав, мы сами должны себя обеспечивать, мы не рабы больше.

Гней подумал, потом сказал серьезно:

— Я могу меньше есть.

Марк усмехнулся, потрепал его по голове:

— Не надо меньше. Надо больше зарабатывать. Пошли, все обсудим.

Они обошли дом вместе, как трое дозорных на новой земле.

Первый этаж: приемная, где они стояли, оставляют как есть. Задняя комната с окном под потолком будущий стационар. Марк прикинул: три койки влезут, пару шкафов, очаг. Между ними ширмы, у стены полки для трав и инструментов.

— Тут от очага далеко, — заметил Бренн. — В морозы холодно будет.

— Значит, больше дров запасем, — Марк провел рукой по стене. — Или поставим очаг побольше, железо калить все равно надо для операций.

Кухня, небольшое помещение с очагом, сложенным из камня, и дымоходом, который тянул плохо. В углу груда золы и обгоревших головешек.

— Чистить надо, — сказал Бренн. — И дрова сухие искать. Сырыми топить — угоришь.

Подсобка узкая каморка без окна, пахнет плесенью. Марк прикинул: здесь травы, инструменты, запасы. Сухо и темно, то, что надо. А плесень уберется.

Уборная, отдельная каморка с выгребной ямой. Гней заглянул и сморщился:

— Воняет.

— Вычистим, — Марк закрыл дверь. — Известки купим, засыплем.

Второй этаж три маленькие комнаты и одна побольше, с окном на улицу. Одна общая, тут можно поставить стол для обеда. Марк распределил сразу:

— Я здесь, — кивнул на малую. — Гней рядом. Отец в большой, там теплее и окно на юг.

Бренн хмыкнул:

— Еще не обжились, а уже командуешь.

— Хах, привыкай.

Задний двор встретил их зимней сыростью. Пустырь, заваленный обломками сарая, грязь, два кривых дерева без листвы. Ветер гулял свободно.

Бренн сел на чурбак, закашлялся в кулак, потом сказал:

— Двор надо расчистить. Место хорошее, летом сидеть можно.

Гней оживился:

— А можно грядки сделать? Я у Корнелии видел, она сажала. Лук, чеснок, травы…

Марк посмотрел на отца:

— Справишься?

Бренн усмехнулся:

— Не разучился еще камни класть. И топором махать. Займусь по мере сил.

— Тогда так, — Марк достал из-за пазухи дощечку и стилус. — Считаем.

Он быстро набросал цифры:

— Кровать отцу около двадцати денариев. Лежанки нам с Гнеем еще десять. Стол и скамьи в общую комнату десять. Инструменты, травы, тряпки, посуда, еда — пока не знаю, но минимум тридцать.

— У тебя сколько? — спросил Бренн.

Марк помолчал. Долг Сею в тысячу. На руках около трехсот.

— Около трехсот, — сказал он коротко. — Но это не наше. Это на Луцилла.

Бренн кивнул, ничего не спросил. Гней смотрел на Марка и молчал.

— Значит, зарабатывать, — подвел итог Бренн. — Ты лечишь, мы с Гнеем двором занимаемся и по хозяйству. Потянем.

Марк спрятал дощечку.

— Сегодня идем на рынок. Разведаем, что почем.

Лондиниум пах сыростью, дымом и рыбой. Город отстраивался после пожара: везде стучали молотки, визжали пилы, таскали доски. Но рынок уже жил своей обычной жизнью: крики торговцев, блеяние овец, запах жареных колбас и нута.

Гней вертелся, разглядывая все сразу. Марк придерживал его за плечо, чтоб не потерялся.

Столярную мастерскую нашли по звуку. Старик в кожаном фартуке строгал доску, не обращая внимания на холод. Вокруг громоздились штабеля досок, готовые скамьи, колоды.

— Ты хозяин? — спросил Марк.

Старик поднял голову, оглядел их цепким взглядом:

— Я. Чего надо?

— Койки для лечебницы. Три штуки. Простые, из неструганых досок. И кровать хорошую, с деревянным основанием.

Старик отложил рубанок, вытер руки о фартук:

— Койки пять денариев за штуку. Кровать двадцать. Хорошая, дубовая, бывшая хозяйская. Хозяева сгорели в ту резню, а кровать чудом уцелела.

— Койки оплачены управляющим Сея, — Марк кивнул. — Он придет, рассчитается.

При упоминании Сея старик чуть прищурился, но смолчал.

— А кровать за пятнадцать, — сказал Марк. — У меня о.. раб болен, всю ночь кашляет, ему жесткую нельзя.

Старик уперся:

— Двадцать. Дуб, он денег стоит.

Марк хотел торговаться дальше, но заметил: столяр прихрамывает, а когда опирается на правую ногу морщится и переносит вес на левую.

— Нога болит? — спросил он.

Старик насторожился:

— Тебе какое дело?

— Я лекарь. Дай посмотрю, может договоримся.

Прямо в мастерской, среди стружек и опилок, Марк опустился на корточки. Старик недоверчиво, но дал себя осмотреть. На стопе старая травма, сустав распух, при пальпации твердый, горячий. Подагра? Или просто застарелый вывих?

— Гней, — сказал Марк, не оборачиваясь. — В сумке у меня уксус и травяной сбор. Красный мешочек.

Марк размял стопу, нащупал смещение — небольшое, но сустав сидел неровно. Резким движением вправил. Старик охнул, схватился за верстак.

— Ты что…

— Да погоди ты, не дергайся.

Марк наложил компресс из уксуса и трав, примотал чистой тряпицей.

— Теперь походи.

Старик сделал шаг, другой. Прихрамывал все еще, но уже не так, и главное не морщился от боли.

— Чудно, — сказал он озадаченно. — Вродь полегчало.

— Кровать за пятнадцать, — напомнил Марк.

Старик глянул на него, потом на ногу, потом снова на Марка.

— Ладно. Забирай за пятнадцать. И койки сделаю через два дня. Ты… это… если что, заходи. Нога-то опять болеть будет?

— Будет, если не беречь. Массаж делай, теплые ванны, травы заваривай. Я научу. Где меня найти знаешь?

— А то ж... Договорились.

Гней и Марк вышли из мастерской, таща кровать. Вернее, Марк тащил, Гней поддерживал с другого конца. Кровать была дубовая, тяжелая, но красивая: с резными ножками и спинкой.

— Ты даже здесь лечишь, — сказал Гней, пыхтя от натуги.

— Это называется бартер, — ответил Марк. — В Риме так выживают.

Кровать оставили на входе в клинику. И пошли дальше, к мясным рядам.

Лавка Публия Корнелия Феликса ломилась от товара. Тут были и окорока, подвешенные к крючьям, и сыры, уложенные пирамидами, и амфоры с маслом и вином, и овощи в корзинах, и мешки с зерном. Сам хозяин грузный, румяный, лет пятидесяти, стоял у прилавка, переругиваясь с покупателем, и одновременно следил за двумя рабами, которые таскали мешки.

— Ты, главное, цену не ломи, — говорил он покупателю, жилистому мужику в засаленной тунике. — Я тебе и так по-божески. Где ты еще такое мясо найдешь?

Мужик ушел, унося сверток. Феликс повернулся к Марку:

— Чего надо?

— Лекарь Марк Ведий Ассиан, — представился Марк. — Открылся на улице Фламиния. Хочу договориться о поставках еды для себя с рабами и для больных.

Феликс оглядел его с ног до головы. Взгляд задержался на стоптанных сандалиях, на простой тунике, на Гнее, который жался сзади.

— Лекарь, говоришь? А платить чем будешь? Я в долг не даю.

— Я предлагаю сделку, — Марк говорил спокойно, будто цену на рыбу обсуждал. — Лечу твою семью и работников бесплатно. Ты даешь мне продукты по себестоимости.

Феликс хмыкнул:

— Мало ли кто себя лекарем называет. Докажи сначала, что умеешь.

В этот момент сзади зашумели. Крик, женский, пронзительный, пробился сквозь рыночный гул. Марк обернулся.

Женщина пробивалась сквозь толпу, прижимая к себе ребенка. Мальчик лет пяти орал так, что уши закладывало. У него на шее, сбоку, вздулась огромная красная шишка: фурункул, уже созревший, с белой головкой, готовый лопнуть.

— Помогите! — кричала женщина. — Кто-нибудь, помогите! Ребенок горит!

Толпа расступалась, но никто не подходил. Марк шагнул вперед:

— Я лекарь. Дайте пройти.

Женщина уставилась на него с надеждой и страхом. Мальчик дергался, пытался вырваться.

— Держи крепче, — Марк опустился на корточки прямо в грязь. — Гней, воду! И вино, если дадут.

Гней метнулся к Феликсу, который уже с интересом наблюдал из-за прилавка. Тот кивнул, и мальчишка схватил кувшин с водой и амфору с вином.

Марк достал из сумки скальпель. Сталь блеснула на сером зимнем свету.

— Не бойся, — сказал он мальчику, хотя тот его не слышал за собственным криком. — Сейчас больно будет, а потом сразу легче.

Он протер скальпель вином — жест, который для римлян был ритуалом, а для него антисептикой. Одним быстрым движением вскрыл фурункул. Гной хлынул желтый, густой, с кровью. Мальчик зашелся в крике, но Марк уже чистил рану, промывал уксусом, прижимал тампон.

— Гней, мед.

Мальчик протянул маленький горшочек, который всегда носил с собой — Марк научил. Марк наложил повязку с медом, примотал чистой тряпицей.

— Все, — сказал он, поднимаясь. — Теперь полегчает. К вечеру жар спадет. Завтра придешь ко мне на Фламиния, перевяжу. Бесплатно.

Ребенок всхлипывал, но уже не орал. Женщина смотрела на Марка с таким облегчением, будто он богов воскресил.

— Спасибо, господин, спасибо…

— Я не господин, — сказал Марк. — Просто лекарь.

Она ушла, унося ребенка. В толпе загудели:

— Это тот лекарь с Фламиния… — Видел, как он резанул? Чисто… — А скальпель-то, скальпель какой…

Феликс, наблюдавший все это из-за прилавка, крякнул:

— Кха, как по заказу... Ладно, убедил. Приходи вечером, жену посмотри. У нее спина… сам увидишь. А сейчас…

Он сунул Марку кусок мяса и головку сыра.

— Это аванс. Вечером договоримся.

Марк взял, кивнул:

— Буду, спасибо.

Дальше пошли по мелочам. Гней оказался неожиданно толковым: торговался за каждую монетку, прикидывал, где дешевле, нюхал, щупал, спрашивал.

У гончара взяли мисок шесть, кружек четыре штуки, тарелок с десяток со сколами, но целые. У кузнеца котел для готовки, тяжелый, чугунный, с крышкой. У корзинщика три корзины разного размера, для трав, для продуктов, для грязного белья. У скобяных рядов ведра, щетки, тряпки, мочало.

У старьевщика нашли почти новые одеяла, кто-то продал после смерти хозяина. Торговались долго, но взяли.

У семенного торговца Гней выбрал лук, чеснок, петрушку, укроп, мяту, шалфей.

— Это лечебное, — объяснял он серьезно. — Мяту я заварю, если у кого живот заболит. А шалфей для горла.

— Знаешь уже, — усмехнулся Марк.

— Ты же учил.

На обратном пути зашли к столяру договорились о лежанках для Марка и Гнея. Самые простые топчаны, столяр сделает за пять денариев. И о столе и скамьях для общей комнаты — еще десять.

— Через три дня все будет, — пообещал старик, довольно поглаживая замотанную ногу.

К вечеру вернулись домой, нагруженные, как два мула. Гней тащил корзину с посудой и семенами, Марк котел, ведра и одеяла.

— Ноги не чувствую, — пожаловался Гней, но в голосе было довольство.

— Привыкай, — сказал Марк. — Это называется хозяйство.

Едва поужинали мясом что дал Феликс, запеченным на углях во дворе, Марк поднялся:

— Гней, пойдешь со мной. Отец, отдыхай.

Бренн сидел у очага, закутавшись в плащ. Кашель за день вроде стал тише, но Марк все равно дал ему отвар перед уходом.

— Идите, — кивнул Бренн. — Я тут покараулю.

Дом Феликса нашли быстро. Недалеко от рынка, крепкий дом с толстыми стенами и черепичной крышей. Не богато, но основательно.

Сам Феликс открыл, впустил, провел внутрь. Жена его полная женщина лет сорока пяти, сидела на скамье, придерживая спину.

— Вот, — Феликс кивнул на нее. — Третий месяц мучается. Ни сидеть, ни лежать. Знахарили уже были, да бесполезно.

Марк подошел, попросил лечь на живот прямо на скамью, прощупал спину. Мышцы вдоль позвоночника каменные, спазм. Типичный радикулит, усугубленный тяжелой работой и возрастом.

— Раздеваться надо, — сказал он. — И масло теплое.

Феликс принес масло, жена разделась до пояса, стесняясь, но терпя. Марк грел руки у очага, потом долго, методично разминал спину, продавливал узлы, расслаблял мышцы. Гней помогал: подавал тряпки, грел воду, молча наблюдал.

Потом Марк наложил компресс из трав и велел полежать так до утра.

— Утром повторить, — сказал он. — Но уже без меня. Просто теплый компресс. И упражнения делать, я покажу.

Он показал жене Феликса несколько простых движений: наклоны, прогибы; объяснил, что нельзя сидеть долго на одном месте и носить тяжелое.

Жена, раскрасневшаяся после массажа, смотрела на него с благоговением:

— Легче-то как… Спасибо тебе, лекарь.

Феликс довольно улыбнулся:

— Ну, договорились. Продукты по себестоимости, первый месяц в долг.

Он тут же собрал сумку с едой: мясо, овощи, яйца, масло, даже амфорку вина.

— Это сверх договора, — сказал он. — За жену.

Марк взял, поблагодарил. На выходе Гней спросил:

— А почему он не спросил цену за лечение?

— Потому что оно бесплатное, — ответил Марк. — Но теперь он мне должен. И будет должен, пока я его жену не вылечу до конца.

Когда вернулись, уже стемнело. Но во дворе горел огонь.

Бренн сидел на чурбаке, а перед ним сложенный из камней и обломков кирпича очаг. Небольшой, аккуратный, с колосниками из прутьев. Рядом куча расчищенного мусора: обломки сарая, гнилые доски, битый камень.

— Ну как? — спросил Бренн довольно. — Не разучился. Камни тут были, доски сжег. Завтра скамейку сколотим.

Гней бросил сумки и кинулся к очагу:

— Смотри, Марк! А мы грядки вскопаем, здесь и здесь! — показывал в темноту, где чернела грязь.

Марк поставил сумки, подошел, сел рядом с отцом на чурбак. Гней притащил дров, разжег очаг поярче. Пламя разгорелось, затрещало, осветило двор теплым светом.

Сидели молча. Марк смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, по рукам. Рядом сопел Гней, привалившись к его плечу. Бренн кашлянул в кулак, но кашель был уже не тот, надрывный, а так — прочистка горла.

— Хорошее место, — сказал Бренн. — Я здесь, наверно, и буду сидеть, пока вы по делам бегаете.

— А я буду травы сажать! — подхватил Гней. — Потом покажу тебе, как ухаживать.

Бренн усмехнулся:

— Ученик растет.

Марк молчал. Смотрел на огонь и думал: «Только бы их не отняли. Только бы успеть с Луциллом».

Бренн, словно читая мысли, сказал тихо:

— Ты о друге своем думаешь? Поезжай завтра к Сею. Узнай, что и как. А мы тут с Гнеем сами справимся.

Марк кивнул. Гней, услышав, прижался крепче:

— Я с тобой? — спросил он.

— Нет, — Марк потрепал его по голове. — Ты с отцом останешься. Двором займетесь, грядки вскопаете, скамейку сколотите. Он и так сегодня надрывался с очагом один. А мне нужно одному.

Гней вздохнул, но спорить не стал.

Еще посидели. Потом Марк поднялся:

— Завтра рано вставать. Идем спать.

Гней послушно пошел в дом. Бренн задержался у очага, глядя на угли.

— Хороший мальчишка, — сказал он. — Ты его береги.

— Берегу.

— И себя тоже.

Марк не ответил. Смотрел в огонь, и пламя отражалось в глазах.

В комнате было холодно. Марк сидел на лежанке, закутавшись в плащ, при свете масляного светильника. Перед ним лежала дощечка с расчетами.

Он водил стилусом, выцарапывая цифры:

Кровать отцу — 15 денариев Лежанки нам с Гнеем — 5 (пока только договор, отдадим позже) Стол и скамьи — 10 (тоже потом) Посуда, утварь, тряпки — около 20 Семена — 2 Еда (долг Феликсу) — пока не знаю, но около 30–40 в месяц

*Итого потрачено/долгов около 50-60 сегодня. Осталось на руках около 200.*

Марк отложил стилус, потер глаза. Двести денариев. На выкуп Луцилла нужно намного больше.

Он посмотрел в окно. Там, за домами, где-то в той стороне, лудус. Где-то там Луцилл метет арену. Может, спит сейчас в том же бараке, где они спали когда-то вместе. Может, смотрит в потолок и думает о нем. Злится. Или уже не злится, просто ждет.

Он лег, но долго не мог уснуть. Снизу, со двора, тянуло дымком: угли в очаге еще тлели. Слышно было, как Бренн кашляет во сне. Рядом сопел Гней.

«Моя семья, — подумал Марк. — Странная, собранная по кускам, из пепла и крови. Но моя».

Он закрыл глаза и провалился в сон.

Разбудил его стук в дверь. Настойчивый, короткий, не как у Зенона.

Марк сел, накинул тунику, спустился. Гней уже возился у очага: разжигал огонь, грел воду.

— Я открою? — спросил он.

— Сиди.

Марк отодвинул засов. На пороге стоял человек в форме ауксилария: промерзший, с красными от ветра щеками, при оружии.

— Марк Ведий Ассиан? — спросил он официально.

— Да.

— Тебе.

Он протянул запечатанное письмо, развернулся и ушел, даже не дожидаясь ответа.

Марк закрыл дверь, поднялся наверх. Гней уже тащился за ним, любопытный, как щенок.

— Кто? Что?

Марк сел на лежанку, сломал печать, развернул свиток. Почерк был четкий, военный, с нажимом.

«Марку.

Слышал от Сея о твоей клинике. Через месяц буду в Лондиниуме по делам легата, в канун мартовских ид. Нога начала болеть. Осмотришь заодно? Есть разговор.

Жди.

Гней Юлий Агрикола».

Марк перечитал два раза. Гней, не выдержав, спросил тихо:

— Кто это?

Марк спрятал письмо за пазуху, туда же, где лежал скальпель Деметрия.

— Друг. Важный человек. Будет здесь через месяц.

Гней подумал, потом спросил:

— А Луцилл?

Марк посмотрел в окно. Там, на западе, за серыми крышами Лондиниума, где-то там был лудус. И Луцилл.

— До встречи с Агриколой я должен вытащить Луцилла, — сказал он медленно. — Или хотя бы узнать, что с ним будет. Сегодня еду к Сею.

Гней кивнул. Ничего не сказал, просто вернулся к очагу.

Марк вышел во двор. Очаг еще дымился, угли тлели под слоем золы. Бренн сидел на чурбаке, закутавшись в плащ, и смотрел на небо.

Марк сел рядом.

Молчали долго. Потом Бренн спросил:

— Поедешь к патрону?

— Ага, сегодня.

— Возвращайся.

Марк кивнул.

На востоке, над крышами Лондиниума, вставало солнце.

Глава 7. Новый Гиппократ

Марк открыл глаза, когда за окном еще было темно.

Он полежал мгновение. Спина ныла после вчерашнего дня, но это была привычная, рабочая боль. Не та, от которой хочется сдохнуть, а та, которая говорит: ты жив, ты двигался, ты делал дело.

Снизу уже доносился запах дыма и что-то теплое, травяное. Гней.

Марк сел, нащупал ногами сандалии. На стуле рядом с лежанкой лежала чистая туника — вчерашняя, но Гней ее вытряс и сложил. Мелочь, а Марк заметил. Мальчик входил в роль хозяина дома быстрее, чем можно было ожидать.

Скальпель Деметрия лежал на своем месте, под доской в изголовье. Марк вытащил его, провел пальцем по лезвию. Сталь была холодной, чистой, острой. Вчера Гней точил его, пока Марк возился с последним пациентом. Сам, без напоминания.

«Сегодня узнаю цену», — подумал Марк, пряча скальпель за пазуху. Рядом с ним, в кожаном кисете, лежало письмо Агриколы. Он проверил, на месте ли.

Внизу хлопнула дверь.

Марк спустился во двор. Гней уже возился у очага: раздувал угли, подкладывал щепки. Котел с водой висел на крюке, пар поднимался в морозный воздух. На столе лежали пучки трав. Мята, тысячелистник, шалфей: Гней разложил их по сортам, перевязывал веревкой.

— Руки мой, — сказал Гней, не оборачиваясь. — Вода горячая.

Марк усмехнулся. Мальчик даже не поздоровался, сразу к делу. Хорошо. Это правильно.

Он плеснул воды в миску, добавил уксуса из глиняного горшка, помыл руки. Гней наблюдал краем глаза, проверял.

— Гней, — сказал Марк, вытирая руки о тряпку. — Сегодня иду к Сею. Узнавать про Луцилла.

Гней кивнул. Спросил деловито:

— Цену узнаешь? Сколько надо?

— Узнаю. Ты тут за главного.

— Я знаю, — Гней поправил травы. — Бренн поможет. Он уже не кашляет почти.

— Да, это радует.

Марк вышел во двор. Бренн стоял у ограды, смотрел на размеченные грядки. Колья торчали из земли ровными рядами, между ними веревка, Гней вчера до темноты натягивал. Мусора не было, камни сложены в кучу у забора, очаг сложен на совесть, даже скамья появилась.

Бренн обернулся. Лицо осунувшееся, под глазами тени, но взгляд ясный. Кашлянул один раз, прикрыв рот тряпкой, и убрал тряпку.

— Гней помогал, — сказал Бренн. — Все убрали. Завтра начнем копать, если земля оттает. — он кивнул на грядки. — Лук посадим, чеснок.

— Ты меньше кашляешь, как себя чувствуешь?

— Отвар твой пью, а вообще уже лучше, — Бренн усмехнулся. — И Гней следит, чтоб не пропускал. Три раза в день приносит, стоит над душой, пока не выпью. Строгий он.

Из дома вышел Гней, неся узелок. Протянул Марку.

— Хлеб, сыр, два яйца вареных в дорогу.

Марк взял узелок, взвесил на руке. Тяжелее, чем надо. Гней положил лишнего.

— Спасибо.

Он протянул руку, потрепал Гнея по голове. Мальчик не отстранился, только зажмурился на мгновение.

— Я постараюсь не задерживаться, — сказал Марк.

Он пошел к калитке. Обернулся уже на пороге.

Бренн и Гней стояли рядом у очага. Отец положил руку мальчику на плечо. Дым от очага поднимался вверх, таял в сером небе. Двор был чистым, аккуратным.

Марк вышел на улицу.

Город просыпался. Лавки открывались со скрипом ставен, торговцы вытаскивали товар на прилавки, пахло хлебом и рыбой, которую везли с реки. Где-то стучали молотки. Лондиниум поднимался из пепла, и стук этот слышался отовсюду.

Марк шел быстро, держась ближе к стенам. Люди попадались разные: рабы с корзинами, вольноотпущенники в пестрых туниках, легионеры на постое, узнаваемые по выправке.

У восточных ворот, где начиналась дорога на Камулодунум, стояли повозки. Марк нашел знакомого возчика. Торговаться не пришлось, возчик помнил щедрых клиентов.

— К лудусу Сея? — переспросил возчик. — Садись. Полденария, если не внаглую.

Марк залез в повозку, пристроился на тюке с сеном. Лошадь тронулась, колеса заскрипели по замерзшей грязи.

В лудусе пахло потом, деревом и железом. Из-за стен доносились глухие удары. Крики Гракха, лязг мечей.

Охрана у ворот пропустила без вопросов. Марка здесь знали. Раб-привратник кивнул и махнул рукой в сторону хозяйских покоев.

Сей принял сразу.

В кабинете было тепло: жаровня в углу давала жар, пахло воском и вином. Сам Сей сидел за столом, заваленном табличками и свитками. Перед ним стояла чаша с горячим отваром, рядом лежал стилус.

Марк вошел, остановился у порога. Сей поднял голову, и свет от масляной лампы упал на его руку.

Золото. Кольцо всадника на пальце.

Раньше его не было. Марк видел Сея десятки раз, но кольца не замечал. Сейчас оно блестело, новенькое, явно только что полученное.

Сей перехватил взгляд. Усмехнулся, поправил кольцо, покрутил на пальце.

— Награда от императора, — сказал он небрежно. — За поставки для игр в Риме в прошлом году. Нерон щедр к тем, кто умеет развлекать толпу.

Марк кивнул. Внутри отметил: «Он теперь не просто ланиста. Связи на самом верху. Это меняет дело».

— Садись, — Сей указал на стул напротив. — Слышал, ты вытащил отца из Сильчестера.

Марк сел. Сказал коротко:

— Вытащил, а ты уже знаешь?

— Мои люди доложили, — Сей отхлебнул из чаши. — Честно скажу не думал, что успеешь. Шестьсот денариев, плюс лечение, плюс дорога. Молодец.

— Спасибо.

— Но ты не за этим пришел, — Сей поставил чашу. — Говори что хотел.

Марк выдержал пауну. Сказал прямо:

— Я пришел за ценой. Сколько стоит выкуп Луцилла? По честному?

Сей задумался. Провел пальцем по столу, будто рисовал невидимые цифры.

— Луцилл, — протянул он. — Уборщик арены. Как товар: двести, двести пятьдесят денариев. Не больше.

Он поднял глаза на Марка.

— Но ты же не за товаром пришел, Марк. Ты за другом пришел.

Тишина. В жаровне треснуло полено.

— Для тебя восемьсот, — сказал Сей. — Или... до особых заслуг. Сделаешь что-то действительно полезное, отдам бесплатно. Считай это инвестицией в твою лояльность.

Восемьсот. Марк просчитал в голове: с учетом долга в тысячу и двадцати процентов от дохода — полгода работы без еды и сна. Если Агрикола не поможет. Или если Сей не признает эти самые «особые заслуги».

— Кстати, — сказал Марк спокойно, будто о погоде. — Агрикола написал мне. Через месяц будет в Лондиниуме, просит осмотреть ногу. Я так понял, он сейчас в Риме?

Сей чуть заметно изменился в лице. Мелькнуло что-то — удовлетворение? Марк не успел поймать, но Сей уже кивнул.

— Да, женился на Домиции Децидиане. Зять консуляра. Хорошая партия. — он помолчал. — Ты с ним поладишь. Он ценит тех, кто умеет лечить.

Сей наклонился вперед, и голос его стал тише, доверительнее.

— И знаешь, Марк... Домиция из очень хорошего рода. Через нее Агрикола войдет в круг самых влиятельных семей Рима. Если он станет твоим другом...

Он не договорил, но взгляд говорил сам за себя. Марк увидел в этом взгляде расчет, прикидку, оценку. И понял: «Он доволен. Агрикола в его планах. Я для него мостик. И он знает о письме. Кто-то доложил. Волумний? Кто-то из его людей следит за мной».

— Я помню про тысячу займа, — сказал Марк. — Верну.

Сей откинулся на спинку кресла. Лицо снова стало мягким, почти отеческим.

— Знаю, что вернешь, — сказал он. — Первый заем я дал без процентов, помнишь? И сейчас не тороплю. Можешь отдавать частями, как пойдет доход. Я в тебя верю, Марк. Не подведи.

«Добрый Сей. Как же», — подумал Марк. Вслух сказал:

— Спасибо.

Он поднялся. Сей тоже встал, проводил до двери.

— Работай. И про проценты помни, двадцать процентов от дохода в конце каждого месяца.

Марк вышел в коридор.

Он пошел через лудус. Знакомые лица попадались: кто-то кивал, кто-то отворачивался. Новенькие косились на его одежду, но старики помнили. Марк Ведий Ассиан, бывший медик, бывший декурион, а теперь вольноотпущенник.

Гракх мелькнул вдали, на тренировочной площадке. Кричал , показывал удар. Заметил Марка, кивнул коротко и снова к делу.

Арена была пуста. Только песок, утрамбованный до каменной твердости, и лужи талой воды в низинах.

Луцилл мел.

Он стоял спиной к входу, медленно двигал метлой по песку. Движения были механические, тяжелые. Метла царапала песок, собирала его в кучки, разравнивала. Луцилл не оборачивался.

Марк подошел. Остановился в трех шагах.

— Привет, — сказал он.

Луцилл не повернулся. Метла продолжала скрести песок.

— Ну как ты тут, друг?

Метла замерла на мгновение. Потом снова задвигалась.

— Пока не сдох, — глухо сказал Луцилл. — Твоими молитвами. Где был долго так? Или забыл опять про меня?

Марк шагнул ближе. Голос понизил почти до шепота:

— Не забыл. Ездил в рудники за отцом. Вытащил его. Здоровьем плох, но выживет.

Метла замерла окончательно. Луцилл застыл, сжимая черенок так, что костяшки побелели. Потом медленно, очень медленно повернулся.

Глаза у него были злые. Усталые. И еще что-то, чему он не давал выхода, что прятал глубоко.

— Отец, — сказал Луцилл. Голос сел, пришлось прокашляться. — Ну молодец. Что от меня хочешь?

— Ничего. Просто проведать. И... — Марк выдержал паузу. — Бренн знает о судьбе твоего отца. Он... погиб героем. Когда вытащу тебя он сам тебе подробно расскажет.

Луцилл сжал метлу так, что черенок жалобно скрипнул. Молчал долго, очень долго. Потом выдавил:

— Ясно. Мне идти работать надо. Пока.

Он резко развернулся и пошел прочь. Метла волочилась за ним по песку, оставляя кривую борозду.

Марк смотрел вслед. Луцилл не оборачивался. Прошел несколько шагов, потом замер, остановился. Стоял спиной, не двигаясь, будто боролся с собой.

Мгновение и он снова пошел. Быстро, почти побежал, скрылся за углом казармы.

Марк выдохнул. Повернулся к выходу и увидел Волумния.

Управляющий стоял в тени навеса, прислонившись к столбу. Смотрел прямо на Марка. Не говорил ни слова, просто смотрел. Взгляд был тяжелый. Зависть пополам с ненавистью.

Марк прошел мимо, не замедляя шага. Волумний не шелохнулся.

Зашел проведать Эмилия. Оценил порядок, дал пару советов, остался ночевать при гостевой комнате у Сея. Съел запасы, собранные Гнеем.

Дорога назад показалась короче. Марк почти не заметил, как доехал до восточных ворот, как прошел через рынок, как оказался у своей калитки.

Гней встретил его во дворе. Бренн сидел на скамье, грелся на слабом зимнем солнце. Увидел Марка, приподнялся.

— Ну? — спросил коротко.

Марк сел рядом. Гней пристроился тут же, на корточках, у ног.

— Восемьсот, — сказал Марк. — Или особые заслуги. Тогда бесплатно. Можно отдавать частями.

Бренн присвистнул сквозь зубы.

— Восемьсот, — повторил он. — Много.

— Агрикола через месяц будет в городе, — добавил Марк. — Сей знает. Он... доволен. Я для него мост к Агриколе.

Бренн кивнул, обдумывая.

Гней подал голос:

— Сколько у нас сейчас?

Марк посмотрел на него. Мальчик сидел серьезный, ждал ответа.

— Около двухсот, — сказал Марк. — Плюс сегодня заработаем. Но помни: из каждого заработанного двадцать процентов Сею. Так что чистыми надо накопить тысячу, чтобы отдать восемьсот.

Гней кивнул. Сказал деловито:

— Я записываю все. Сегодня уже приготовил травы и проверил инструменты. Пила острая, скальпели чистые. Этот... Зенон, да? Принес сегодня все, что ты просил для клиники. И кровати принесли, и еще заходил раб того продавца едой, Феликса. А пока тебя не было, люди приходили разные. Я всех записал. Завтра утром начнут приходить.

Марк переглянулся с Бренном. Тот усмехнулся:

— Орел, а не помощник.

Марк оглядел двор. Чисто, аккуратно. Грядки размечены кольями, веревка натянута ровно.

— Это Гней вчера до темноты со мной возился, — сказал Бренн. — Сам таскал камни, сам ровнял. Толковый.

Гней смутился, уткнулся взглядом в землю, но видно было доволен.

— Хорошо, — сказал Марк. — Завтра начинаем работать по-новому. Гней, готовь дощечки для записей. Помнишь, как в лудусе учет вели?

Гней кивнул. Глаза у него горели.

Утром пришел Зенон.

Он явился без стука, вошел во двор, огляделся. Бренн сидел на скамье, грелся. Гней возился с травами.

— Хозяин велел проверить, — сказал Зенон Марку. — Как обустроился.

Марк провел его в приемную. Зенон осмотрел стол, инструменты, разложенные травы. Провел пальцем по лезвию пилы. Заглянул в стационар, где стояли три новые койки, накрытые чистыми тряпками. Кивнул.

— Порядок любишь, — сказал он. — Это хорошо.

— Сегодня начинаем новые правила, — сказал Марк. — Гней, слушай и запоминай. Потом запишешь.

Гней достал дощечку, стилус, приготовился.

— Правило первое, — Марк говорил четко, будто диктовал. — Каждый, кто входит моет руки уксусом и золой. Инструменты моешь после каждого пациента. Чистые раны чистыми руками, гнойные отдельно. Если прикоснулся к гною вымой снова.

Зенон поднял бровь.

— Зачем? Гиппократ не велел. Он учил: баланс соков важнее, чем чистота.

— Гиппократ жил четыреста лет назад, — сказал Марк. — Он не видел того, что видел я. Мытье рук не лечит душу, но оно спасает от гнили. Делай, как говорю. Потом сам увидишь.

Зенон пожал плечами, но спорить не стал.

— Правило второе, — продолжал Марк. — Разделение потоков. Приемная для свежих ран и осмотров. Стационар, вон та комната, для гнойных и тяжелых. Переходить туда-сюда нельзя без смены повязок на руках.

Гней уже тащил две деревянные дощечки. На одной углем было выведено: «Свежие раны», на другой «Гнойные». Он приладил их на дверях, отступил, полюбовался.

— Правило третье, — Марк взял у Гнея его «Книгу раненых», потрогал пальцами потертый пергамент. — Каждый пациент — имя, возраст, что болит, чем лечили, чем кончилось. Гней записывает, я проверяю.

Зенон хмыкнул.

— Грамотный раб. Дорого стоит.

— Не продается, — улыбнулся Марк.

Зенон посмотрел на него, на Гнея, на Бренна в дверях. Кивнул, будто что-то для себя решил.

— Ладно, — сказал он. — Хозяин велел передать: если надо будет что скажи. Я запишу, передам.

Он ушел.

Рабочий день начался.

Первым пришел Луций Корнелий Целер. Тот самый ветеран, у которого Марк покупал мула. Вошел, огляделся, увидел таблички.

— Это что за надписи? — спросил он.

— Правила, — сказал Марк. — Руки мыть будешь?

Целер посмотрел на миску с уксусом, на золу рядом. Поморщился.

— Я двадцать лет служил и не мыл, ничего.

— Твое дело, — сказал Марк спокойно. — Мне лечить, тебе болеть. Не хочешь иди к другому.

Целер плюнул, сунул руки в уксус, потер золой. Вытер о тряпку.

— Доволен?

— Садись. На что жалуешься?

Целер сел на скамью, положил руку на стол. Рассказал: печень, тяжесть после еды, горечь во рту. Марк послушал, пощупал живот, спросил, что ест.

— Каша, хлеб, мясо редко, вино пью каждый день.

— Не послушал ты мои советы. Ладно, значит слушай: вино убери, жирное. Кашу вари на воде, хлеб ешь черствый. Травы дам, заваривать и пить утром и вечером.

Он достал пучок сушеной полыни и тысячелистника, завернул в тряпицу. Гней уже держал наготове дощечку.

— Как зовут?

— Целер. Луций Корнелий Целер.

— Возраст?

— Пятьдесят два.

Гней записывал, старательно выводя буквы.

Целер полез за пазуху, вытащил пять денариев. Бросил на стол.

— Лечи. Если поможет еще принесу.

— Подожди, — Марк остановил его. — Денег много. Три возьму.

— Бери все. — Целер махнул рукой. — Я нарасхват, для стройки много мулов надо. И вон, — он кивнул на мешок у двери, — ячмень принес. Мешок. Свои лошади, сена много, а ячмень остался. Гней, малый, забирай.

Гней подхватил мешок, утащил в кладовку.

Целер ушел. Следом пришла женщина с рынка, мать ребенка с фурункулом. Привела мужа, здоровенного детину, который мялся у порога и отводил глаза.

— Грыжа у него, — сказала женщина. — Соседи сказали, ты лечишь. Помоги, господин.

Марк велел раздеться, осмотрел. Начальная стадия, можно вправить.

— Ложись на спину. Гней, дай полосы ткани, широкие.

Гней подал. Марк работал быстро, умело: вправил, зафиксировал повязкой, объяснил, как носить, что делать, чего не делать. Детина кряхтел, но терпел.

— Три дня не поднимать тяжести. Потом прийти показаться.

Женщина рассыпалась в благодарностях, оставила сыр и яйца. Гней принял, записал.

Потом пришел столяр. Привел соседа старика с распухшим коленом. Старая травма, сустав разнесло.

— Сидеть можешь? — спросил Марк.

— Могу, — прошамкал старик.

— Гней, делай холодный компресс.

Гней уже знал: тряпка, холодная вода, уксус. Наложил, закрепил. Старик заохал от удовольствия.

— Три дня так ходить, — сказал Марк. — Потом теплые компрессы. И мазь дам. Столяр, ты за ним приглядишь?

Столяр кивнул. Расплатился досками: хорошими, сухими, для полок.

Потом пришел раб Феликса. Молодой парень, рука в грязной тряпке. Отвели сразу в другое помещение. Марк размотал, а там глубокий порез, началось воспаление, гной пошел.

— Давно?

— Третий день, господин. Хозяин велел идти к тебе, сказал, ты лучше всех лечишь.

Марк хмыкнул. Феликс договор помнит.

— Гней, воду горячую и мед.

Чистил, промывал, резал края, накладывал мед, заматывал чистой повязкой. Раб благодарил, ушел.

Под вечер, когда поток пациентов схлынул, в дверь ввалился еще один. Ветеран, старый служака, с ногой, обмотанной грязными тряпками. От него разило вином и застарелым потом.

— Лекарь тут? — рявкнул он.

Марк кивнул на миску.

— Руки мой сначала.

Ветеран уставился на него.

— Ты че, шутишь? Я двадцать лет служил, раны перевязывал, и ничего, руки мыл в речке, и живой!

— Руки мой, — повторил Марк. Голос ровный, спокойный. — Или иди к другому.

Ветеран побагровел, открыл рот, чтобы разразиться бранью, но встретился взглядом с Марком и осекся.

Плюнул на пол, сунул руки в уксус, кое-как ополоснул, вытер о штаны.

— Доволен?

— Садись. Показывай.

Ветеран размотал тряпки. Запахло гнилью. На ноге, на месте старой мозоли, зияла рана: глубокая, с гноем, кожа вокруг красная, горячая.

— Давно?

— Неделю. Думал, само пройдет.

— Не прошло...

Марк работал молча. Чистил, промывал, вырезал омертвевшее, сыпал порошком коры ивы, накладывал мед, заматывал. Ветеран кряхтел, но терпел.

— Завтра придешь, — сказал Марк. — И тряпки эти выброси. Чистые бери обязательно!

Ветеран встал, оперся на ногу, прислушался к себе. Удивился.

— Легче, — признал он. — Ладно, твоя взяла. Сколько?

— Два денария.

Ветеран отсчитал, бросил на стол. У выхода обернулся:

— Я завтра приду. Если не наврешь что поможет.

Когда последний пациент ушел уже стемнело. Гней зажег масляные лампы, принес горячего отвара. Марк и Гней сидели в приемной. Бренн пристроился в дверях.

Гней достал дощечки, зачитал:

— Сегодня пятеро пациентов. Целер пять денариев и мешок ячменя. Женщина с мужем сыр и яйца. Столяр с соседом доски. Раб Феликса оплачено хозяином, но сколько, не сказали. Вечерний ветеран два денария. Итого денег семь денариев. Продуктами примерно на десять-двенадцать.

Марк считал вслух, для всех:

— Валового дохода сегодня пятнадцать-семнадцать денариев. Двадцать процентов Сею это три, три с половиной. Чистыми остается около двенадцати-тринадцати.

Бренн покачал головой.

— Никогда не видел, чтоб так вели учет. Ты прямо как писец в легионе, только про раны.

— Это не учет, — сказал Марк. — Это знание. Через год я буду знать, что помогает, а что нет. А другие нет.

Стук в дверь раздался, когда они уже собрались расходиться.

Не обычный, робкий стук пациента, а уверенный, требовательный.

Марк открыл.

На пороге стоял человек. Грек, лет сорока, в дорогой тунике с пурпурной каймой, на плечи наброшен теплый плащ. Борода аккуратно подстрижена, на пальце перстень с красным камнем. За его спиной маячили двое любопытных с рынка, пришли поглазеть.

Грек оглядел Марка с головы до ног, задержался взглядом на клейме, потом перевел взгляд внутрь, на приемную.

— Меня зовут Диодор, — сказал он с легкой иронией. — Я врач, держу клинику на форуме. Слышал, у нас появился новый коллега с... необычными методами. Решил познакомиться.

Марк посторонился, пропуская.

— Входи. Гней, подвинь скамью.

Диодор вошел, огляделся. Увидел таблички на дверях, чисто вымытые инструменты на столе, Гнея с дощечками в руках. Усмехнулся.

— Моешь руки, я слышал. Уксусом и золой. Зачем?

— Чтобы раны гноились реже, — сказал Марк.

— Гиппократ, — Диодор говорил терпеливо, как учитель с тупым учеником, — и его ученики учили: баланс соков важнее, чем чистота. Чистота не спасет, если желчь разлита. А ты, я вижу, и раны разделяешь на свежие и гнойные. Тоже ново.

Марк сел напротив. Сказал спокойно:

— Гиппократ жил четыреста лет назад. Я видел то, что он не видел. Чистые раны гноятся реже. Хочешь проверить приходи через месяц, посмотри на моих пациентов.

Диодор усмехнулся.

— Через месяц, говоришь? А если за этот месяц у тебя умрут трое? Я скажу всем, что ты шарлатан, и тебя выгонят из города в лучшем случае.

— Если умрут значит, умрут. Я не бог. — Марк выдержал паузу. — Но у меня умирают реже, чем у других. Спроси у своих пациентов, сколько из них выживает после гнойных ран. А потом спроси у моих.

Диодор поднялся. Улыбка исчезла.

— Я присмотрю за тобой, Марк Ведий Ассиан. И запомни: в Лондиниуме мало места для двоих. Один из нас лишний.

Он развернулся и вышел. Дверь хлопнула.

Гней посмотрел на Марка.

— Он враг?

— Пока нет. — Марк потер переносицу. — Но что будет дальше, даже богам неизвестно.

Они сидели во дворе у очага. Огонь горел ярко, выбрасывая искры в черное небо. Было холодно, но близко к огню тепло. Гней пристроился на скамье рядом с Бренном, Марк сидел на корточках, подкладывал щепки.

— Сегодня заработали чистыми двенадцать-четырнадцать денариев.

Бренн кивнул.

— Если так пойдет каждый день, то за месяц чистых триста шестьдесят-четыреста двадцать. Минус расходы на еду, на дрова, на непредвиденное. К лету, может, и соберем восемьсот.

— Но это если каждый день как сегодня, — добавил Марк. — А будут дни без пациентов. И Диодор обещал мешать.

— А если Агрикола поможет? — спросил Гней.

Марк посмотрел на него. Мальчик сидел серьезный, слушал, запоминал.

— Агрикола может дать связи, рекомендации, может заплатить за лечение. Но он не даст восемьсот. Это я должен сам заработать. — Марк помолчал. — Или... или Сей признает мои «особые заслуги» и не придется тратить все деньги.

Гней кивнул. Сказал:

— Я завтра рано встану. Травы проверю, инструменты разложу. И грядки начну копать, если земля позволит.

Бренн положил руку Гнею на плечо.

— Хороший помощник, — сказал он. — Горжусь.

Сидяли молча. Огонь потрескивал, выплевывал искры. Марк смотрел на двор. Гней жался к Бренну, прикрыл глаза — то ли задремал, то ли просто грелся.

«Месяц до Агриколы, — подумал Марк. — Восемьсот до Луцилла. Диодор за спиной. Но это все мое. Это никто не отнимет».

Он уже собрался ложиться. Гней дремал у себя в комнате. Бренн кашлял во сне, отвар отваром, а легкие чистить надо долго.

Стук в дверь разорвал тишину.

Громкий, отчаянный, не как обычно.

Марк скатился с лежанки, нашарил сандалии. Гней вскочил сразу в коридор, сон слетел мгновенно. Спустились.

Марк распахнул дверь.

На пороге стоял мужчина. Лет тридцати, в тунике, пропитанной кровью так, что ткани не видно: одно красное месиво. Лицо белое, как мел, глаза расширены, губы дрожат. Правую руку он прижимал к груди, но было видно: кисти нет. Вернее, есть, но висит на лоскуте кожи, кость торчит белыми осколками, кровь хлещет так, что на пороге уже лужа.

— Помоги... — прохрипел он. — Бревном придавило на стройке... Спаси...

Колени у него подогнулись. Марк подхватил, затащил внутрь, уложил прямо на пол, на циновку.

— Гней! — рявкнул он. — Котел с водой! Огонь! Факелы! Быстро! Давай!

Гней уже бежал. Метнулся к очагу, раздул угли, подкинул щепок, повесил котел. Схватил факел, сунул в огонь, зажег.

Марк уже был над раненым. Пальцы нащупали пульс: слабый, нитевидный, частый. Кровь хлестала толчками, артерия. Если не остановить, через минуты конец.

Он рванул полосу от своей туники, наложил выше раны, затянул, вставил палку-закрутку. Повернул раз, другой. Кровь остановилась.

Мужчина застонал, затих и потерял сознание.

Марк осмотрел руку.

«Кость раздроблена выше локтя. Множественные осколки. Мышцы размозжены. Кровоснабжение ниже перелома отсутствует. Сохранить нельзя, сепсис через сутки, смерть через три. Отсечь».

— Гней! — крикнул он, не оборачиваясь. — Пилу неси! Маленькую, костяную! И щипцы! И свет сюда!

Гней уже был рядом. Протянул пилу, щипцы, факел. Руки у мальчика дрожали, но лицо было сосредоточенное, не отворачивался.

Марк взял скальпель Деметрия. Лезвие блеснуло в свете факела.

— Держи свет, — сказал он Гнею. — И смотри. Это будет тяжело. Но ты должен научиться.

Он надрезал кожу выше места перелома. Крови почти не было, жгут работал.

— Подай пилу.

Гней протянул инструмент. Руки у него уже не дрожали.

Марк взял пилу, примерился к кости. За спиной кашлянул Бренн тоже проснулся.

— Что надо делать? — спросил Бренн.

— Держи его, — сказал Марк, не оборачиваясь. — Если очнется держи крепче. Гней, свет не отводи.

Бренн встал у головы раненого, положил руки на плечи.

Марк глубоко вздохнул.

Лезвие пилы коснулось кости.

Глава 8. Новый союз

За окном уже рассветало, когда Марк услышал шаги во дворе.

Марк накинул тунику и вышел. У очага, где Гней уже раздувал угли, стоял строитель. Тот самый, которому он пять дней назад отпилил половину руки.

— Ты чего? — Марк подошел ближе, машинально оглядывая повязку. — Я ж сказал сидеть дома, не дергаться.

Строитель, его звали Крискент, криво усмехнулся. Лицо бледное, но глаза ясные, лихорадочного блеска нет.

— Сидеть, — сказал он хрипло. — А жрать кто будет добывать? Жена больна, дети малые. Я тут… принес чутка в часть платы...

Он кивнул на мешок у ног. Гней уже подскочил, заглянул.

— Уголь, — доложил деловито. — И рыба вяленая. И меня берут на пол ставки обратно на стройку, лишних... лишней руки им не хватает.

Марк проводил его в кабинет, опустился на корточки, взял Крискента за локоть, придерживая, начал разматывать повязку. Гней мгновенно оказался рядом с лампой и миской теплой воды.

Рана была чистой. Марк втянул носом воздух: слабый запах меда и золы, никакой гнили. Края стянулись ровно, отека нет. Пальцы сами легли на кожу возле шва — температура нормальная.

— Повезло тебе, — сказал Марк, не оборачиваясь. — Чисто все.

— Не повезло, — Крискент качнул головой. — А ты хорошо сделал. Мужики на стройке теперь знают. Если что случись идти к тебе.

Марк промыл рану, сменил повязку. Гней уже стоял с дощечкой и стилусом, ждал.

— Сколько должен? — спросил Крискент.

— Уголь и рыба считай уже заплатил. Иди домой, отдыхай. Через три дня покажешься.

Строитель ушел. Гней проводил его взглядом, потом посмотрел на Марка.

— Хорошая работа, да?

— Хорошая. Такие я люблю.

Марк вытер руки о тряпку, вышел на улицу глянул на небо. Серое, холодное, но без дождя.

***

Гней первым увидел его и замер у калитки, потом метнулся к Марку:

— Идет. Тот, с форума.

Диодор вошел во двор без стука, но медленно, оглядываясь

Марк стоял на пороге, вытирая руки. Туника старая, рабочая, но чистая. Гней за спиной замер, готовый исчезнуть или бежать за Бренном.

— Заходи, — Марк отступил в сторону.

Диодор вошел в приемную. Осмотрел стол, полки с травами, отделение для чистых бинтов. Провел пальцем по пиле: та лежала отдельно, на промасленной тряпке.

— Чисто, — сказал он. В голосе не восхищение, а констатация. — Удивительно для такой дыры.

— Дыра, — согласился Марк. — Но моя.

Диодор обернулся. Грек лет сорока, холеный, в хорошей тунике, на пальце перстень. Смотрел цепко, без враждебности, но с интересом коллекционера, который нашел странную монету.

— Твои раненые не гноятся?

— Гноятся, — Марк пожал плечами. — Но реже чем у других.

— Почему?

— Чистота отгоняет миазмы.

Диодор приподнял бровь:

— Миазмы? Гиппократ ничего не говорил о миазмах. Он говорил о соках. О равновесии влаг.

— Гиппократ жил четыреста лет назад, — Марк встретил его взгляд. — Я видел то, что видел. Раны, которые мыли уксусом и держали в чистоте, заживают быстрее. Те, что мажут грязным воском и перевязывают грязными тряпками гноятся. Хочешь сам проверь.

Диодор помолчал. Потом кивнул.

— Посмотрим, — сказал он и вышел.

Гней выдохнул, когда калитка закрылась.

***

Огонь в очаге горел ровно, без дыма — Бренн научился складывать дрова так, что пламя вылизывало камни, а тепло стояло стеной. Марк сидел на скамье, Гней пристроился рядом с дощечками, Бренн стоял у очага.

— Читай, — сказал Марк.

Гней откашлялся, как взрослый, и заговорил, водя пальцем по воску:

— Пшеницы четыре мешка. Ячменя три. Чечевицы два. Масло оливковое амфора. Гарум маленькая амфора. Мясо вяленое четыре окорока. Сыр пять голов. Яйца две корзины. Мед два горшка. Ковры четыре. Ткань льняная рулон. Доски — груда. Гвозди — горсть. Кожа — обрезки. Посуда разная...

Он поднял глаза:

— Денег: двести сорок денариев.

Бренн присвистнул сквозь зубы:

— Неплохо за месяц.

— Это валового, — Марк покачал головой. — Сею двадцать процентов. Чистыми сто девяносто два. Если так пойдет, к лету соберем на Луцилла.

Бренн кивнул на груду во дворе:

— Зерно надо менять. На ремни хорошие, на кожу для подметок. У нас обувь скоро развалится.

— Уже не развалится, — Гней ткнул пальцем в свои ноги. На нем были новые сандалии. — Это я вчера купил. У торговца с рынка. За три пучка мяты и горсть гвоздей.

Марк усмехнулся. Гней входил во вкус торговли — в последнюю неделю сам ходил на рынок, менял травы и доски на нужные вещи. Возвращался довольный, с мелочью в кармане и новыми историями.

— Покажи остальное, — попросил Бренн.

Гней вскочил, потащил их по двору. Коптильня сложена из камня и глины, внутри висели окорока, пахло дымом и мясом. Рядом гриль, подковообразная стенка с решеткой сверху, и шпажки, воткнутые в держатели из камня с пазами.

— Это Марк придумал, — Гней ткнул в большой глиняный горшок, что стоял в углях. — Мясо с овощами тушить, пальчики оближешь.

— Сам пробовал? — спросил Бренн.

— Сегодня и попробуем, — Марк потрепал мальчика по голове.

Вернулись к очагу. Гней нырнул в дом и вытащил ковры: четыре штуки, два больших, два маленьких.

— Большие в общую комнату и к Бренну постелили. Маленькие на стены, в наши комнаты. Теплее так.

Бренн крякнул, вставая, пошел смотреть. В его комнате теперь стояла кровать, сундук и кресло-качалка.

— Скрипит, — проворчал он, садясь. — Твоя выдумка, Марк, а мучаюсь я.

— Попрошу столяра переделать, — пообещал Марк. — Он мне должен.

Гней хихикнул, прикрыв рот ладошкой. Потом потащил Марка в его комнату. Там стояла кровать, маленький шкаф для одежды, сундук в углу. На столе скальпель Деметрия и письма, разложенные аккуратно.

— Тунику новую надевай завтра, — сказал Гней строго. — Льняную. С фибулой.

— Зачем?

— К эдилу пойдешь. Должен выглядеть как врач, а не как раб.

Бренн из коридора поддержал:

— Мальчик дело говорит. Встречают по одежке.

Марк вздохнул, достал тунику. Лен, хороший, белый — выменяли у торговца за лечение грыжи. Фибула блеснула в свете лампы: змейки, обвивающие посох. Кадуцей. Амулет из рук Деметрия, что прошел с ним весь путь от лагеря до лудуса, от лудуса до свободы.

— Ладно, — сказал он. — Надену.

Гней довольно кивнул и вернулся к своим дощечкам. Полистал, поднял глаза:

— Из тридцати платежек только пятнадцать деньгами. Остальное это вещи и еда.

— Нормально, — Марк сел на скамью у очага. — Люди бедны. Главное нас знают и доверяют.

Огонь трещал, выбрасывая искры в темное небо. Гней прижался к Марку с одной стороны, Бренн сидел с другой. Тепло, тихо, спокойно.

Стук в калитку разорвал тишину, как удар бича.

Марк поднялся, жестом остановил Гнея, который уже вскочил. Подошел к калитке, отодвинул засов.

На пороге стоял мужчина лет тридцати, прилично одетый, с короткой стрижкой — раб или вольноотпущенник, но не простой.

— Марк Ведий Ассиан? — спросил тот.

— Да.

— Гней Юлий Агрикола приглашает тебя завтра в полдень в дом эдила Тита Флавия Севера, что на форуме. — он протянул небольшую дощечку с печатью. — Подтверждение. Просят взять инструменты.

Марк принял дощечку, глянул на печать. Простая, но аккуратная. Не подделаешь.

— Передай что я буду.

Он сунул гонцу мелкую монету, тот кивнул и исчез в темноте.

Марк вернулся к очагу. Бренн и Гней смотрели вопросительно.

— Завтра в полдень иду к эдилу Северу. Агрикола зовет.

— Эдил? — Гней нахмурился. — Это кто?

— Главный по городу. Смотрит за рынками, стройками, порядком. Если он будет за нас, то многие двери откроются.

— А Агрикола?

— Видимо, хочет поговорить. — Марк повернулся к Гнею: — Готовь инструменты. С утра все проверим.

Он ушел в свою комнату, достал из сундука походный портфель — сумку из толстой кожи на ремне, с отделениями, сшитую на заказ за отдельную плату. Разложил на кровати:

Скальпели — Деметрия и запасной, простой, но острый. Пинцеты, иглы, нитки — кишечные, высушенные и скрученные. Маленькие баночки с мазями — мед с золой, кора ивы толченая, еще одна с опиумом, на крайний случай. Бинты — чистые тряпки, нарезанные ровными полосами. Травы. Письмо Агриколы — то самое, из Веруламия. Положил сверху, на всякий случай.

Все чисто, все остро, все готово. Марк лег, глядя в потолок. Мысль крутилась в голове, не давая уснуть: «Завтра решится многое».

Утром Марк надел новую льняную тунику, застегнул фибулу. Гней оглядел его, поправил складку, отступил на шаг:

— Хорошо.

Бренн только кивнул из кресла.

Марк вышел за калитку и зашагал к форуму.

Лондиниум просыпался. Пахло хлебом, рыбой, дымом и еще чем-то сладковатым — то ли медом, то ли сдобой, которую пекли в дальней таберне.

Марк шел и считал про себя: столько-то на еду, столько-то на инструменты, столько-то отложить. Мимо проносились повозки, бежали рабы с корзинами, важно вышагивали чиновники в тогах — смешно, как они наматывали их на себя, будто несли на плечах всю тяжесть Рима.

Форум встретил шумом. Базилика, храмы, таберны — все гудело. Марк остановился у дома эдила. Солидное здание, не особняк, но с колоннами у входа, с рабом у двери, который оглядел его с ног до головы и спросил:

— Марк Ведий?

— Да.

— Проходите.

Раб посторонился, и Марк шагнул внутрь.

Таблин — комната для приемов — пах благовониями. Теплый воздух от жаровни, мягкий свет из окон под потолком, на стенах росписи.

В центре стоял Агрикола.

Молодой, лет двадцати, подтянутый, с умными глазами, одет просто — хорошая туника, но без вычурности, плащ наброшен небрежно. Рядом в кресле сидел грузный мужчина лет сорока пяти, с обветренным лицом, в тунике с широкой пурпурной полосой — эдил Тит Флавий Север.

Агрикола шагнул навстречу и протянул руку.

Марк внутренне дернулся. Руку? Рабу? Вольноотпущеннику? Это жест равенства. Или проверка.

Он пожал. Ладонь теплая, сухая, ответное пожатие твердое.

— Рад видеть тебя, Марк, — сказал Агрикола. Голос спокойный, без пафоса. — Помню, как ты вправил вывих нумидийцу в Веруламии. Тогда на тебе был ошейник. А теперь фибула врача. Хороший путь.

— Спасибо, господин, — ответил Марк автоматически.

— Какой я тебе господин? — Агрикола усмехнулся. — Ты вольноотпущенник, я пока просто трибун. Садись, показывай, что умеешь.

Марк сел на табурет, который пододвинул раб, и жестом попросил Агриколу показать ногу.

Осмотр занял минут десять. Марк молчал, слушал ответы, водил пальцами по старому шраму, сгибал, разгибал, смотрел, как движется сустав.

— Когда болит? — спросил он наконец.

— Когда сыро. И когда долго стою.

— Чем лечили?

— Мазали чем-то. Грек из обоза говорил, что помогает. Не помогло.

Марк кивнул. Помолчал, собирая мысли.

— Теплые компрессы с отваром коры ивы. Каждый вечер, перед сном. Растирания вот здесь и здесь, — он показал на мышцы голени. — Диета: поменьше соли, побольше овощей. И каждый день делать вот так.

Он показал упражнения на растяжку, на разработку сустава.

Агрикола смотрел внимательно, запоминал.

— Ты не просто режешь, ты думаешь. Где учился?

— У Деметрия, грека из Александрии. Он многому научил. А потом я читал свитки… и сам додумывался.

— Из Александрии? — оживился Агрикола. — Значит, оттуда знания?

— Оттуда. И от Гиппократа. Но Деметрий говорил: «Гиппократ жил давно. Смотри сам, думай сам».

Дверь отворилась, и вошла женщина.

Молодая, красивая, в столе, с аккуратно уложенными волосами. Живот заметно округлился — месяц четвертый, не меньше. Агрикола поднялся, подошел к ней, взял за руку:

— Моя жена, Домиция.

Она улыбнулась Марку вежливо, но устало. Глаза выдавали: плохо спала, тошнит.

— Говорят, ты хороший лекарь, — сказала она. Голос тихий. — Может, поможешь? По утрам… плохо очень.

Марк кивнул. Токсикоз первой половины беременности. Классика.

— Давно?

— Недели три. Иногда так крутит, что свет не мил.

— Ешь часто, понемногу. — Марк говорил спокойно, будто учил Гнея записывать. — Утром, не вставая с постели, пожевать сухой хлеб или сухарик. Мятный чай хорошо помогает. Избегай жирного, острого. Побольше отдыхать. Если тошнит — мята, мелисса, они безопасны. А вот полынь и руту не стоит.

Домиция слушала, и лицо ее светлело.

— Так просто? — спросила она.

— Просто. Главное не переедать и не голодать. Маленькими шагами.

Она благодарно кивнула, улыбнулась уже теплее и вышла, поддерживаемая под руку служанкой.

Агрикола смотрел на Марка с новым интересом.

— Ты и в этом разбираешься? Ценю.

— Приходилось, — Марк пожал плечами. — Женщины болеют так же, как мужчины. Просто по-другому.

— Сколько ты берешь за лечение? — спросил Агрикола, возвращаясь к делу.

— Обычно два-пять денариев за визит. Иногда платят едой или вещами. Если человек совсем беден могу и бесплатно.

Агрикола усмехнулся:

— С такими расценками ты скоро сам станешь нищим. Но… я понимаю. Ты не торгаш, ты врач. Это внушает уважение. Хорошо, что ты не дерешь три шкуры.

Он помолчал, потом заговорил тише:

— Я могу дать тебе доступ к людям, которым нужна хорошая медицина. Эдил Север и его семья, еще несколько достойных горожан. Ты будешь лечить их… скажем, бесплатно. Взамен они будут знать тебя и рекомендовать другим. А я буду знать, что в городе происходит. Ты понимаешь?

Марк понял. Информатор. Глаза и уши для трибуна.

— Понимаю. Слушать, что говорят, и тебе передавать.

— Умный. Да. Именно так. Сею об этом ни слова. У него свои интересы, у меня свои. Пока мы выгодны друг другу, ты под моей защитой. Если будут проблемы скажешь мне.

Агрикола выдержал паузу, потом спросил в упор:

— Кстати, как твой патрон? Доволен тобой?

Марк замер. Лицо, наверное, дрогнуло — потому что Агрикола читал по нему, как по открытой книге.

— Я понял, — сказал он мягко. — Можешь не отвечать. У каждого свои отношения с патронами. — он помолчал. — Но ты запомни: у нас с Сейем свои счеты, тебе лезть не надо. Просто делай свое дело. И помни о нашем уговоре.

Марк кивнул.

Внутри крутилась мысль: «Он знает о Сее больше, чем говорит. И не хочет с ним ссориться открыто. Я лишь пешка. Но пешка, которая может выбирать, за кого играть».

Агрикола подвел его к эдилу Северу. Тот все это время сидел в стороне, делал вид, что читает таблички, но явно слушал каждое слово.

— Тит Флавий, это тот самый лекарь. Ваша жена… у нее проблемы?

Север хмуро оглядел Марка. Взгляд цепкий, хозяйский.

— Да, моя Лициния вторую неделю мучается. После родов никак не поправится. Посмотришь?

— Конечно. Завтра же приду. Бесплатно, как договаривались.

Север качнул головой, в глазах мелькнул интерес:

— Бесплатно? Хм. Посмотрим, что ты умеешь.

Агрикола проводил Марка до двери, положил руку на плечо. Жест почти дружеский.

— Ты на правильном пути. Не ошибись.

Марк вышел на улицу. Воздух после накуренной комнаты показался ледяным, но легкие вздохнули свободно. Он постоял секунду, глядя на серое небо над форумом, и зашагал обратно.

Очаг во дворе горел ровно. Бренн сидел в кресле — скрип, скрип, — Гней возился с травами, раскладывал их на просушку на специальной доске. Увидев Марка, оба подняли головы.

— Ну? — спросил Бренн коротко.

Марк сел на скамью, взял у Гнея кружку с теплым отваром и пересказал все.

— Агрикола предложил сделку. Лечу эдила и его семью бесплатно, а они меня рекомендуют. И еще слушаю, что говорят, и ему передаю.

Бренн присвистнул.

— Информатор? Опасно. Если Сей узнает…

— Не узнает если будем осторожны. — Марк повернулся к Гнею. — Для тебя особое задание. Будешь вести вторую книгу. Тайную. Туда запишешь всех, кого я лечу по рекомендации Агриколы, и что они говорят. Имена, жалобы, связи. Все, что покажется важным.

Глаза Гнея загорелись.

— Я понял. Будет отдельная дощечка, я спрячу.

Бренн хмыкнул:

— Умно. Знание сила. Агрикола это понимает. И ты понимаешь. Только смотри, не попади меж двух мечей.

— Попаду, — Марк криво усмехнулся. — Но выбора нет. Зато теперь у нас есть защита сверху. Север, если его жена поправится, станет другом. А через него и другие.

— А Сей? — Бренн нахмурился. — Он ведь тоже не дурак. Что он скажет, когда узнает, что ты лечишь эдила?

— Скажет, что я молодец. Что расширяю связи. Он же сам хотел, чтобы я лечил сильных мира сего. Так что формально я делаю то, что он велел. А про Агриколу не скажем. Это наша тайна.

Гней посмотрел на Марка серьезно:

— Я умею молчать.

— Верю.

Повисла тишина. Трещал огонь, скрипело кресло. Гней заглянул в свои дощечки, полистал.

— Сегодня было четверо пациентов, — сказал он деловито. — Деньгами восемь денариев. Продуктами кусок сала и мешок репы. Всего валового примерно двенадцать.

Он поднял глаза на Марка:

— Итого за месяц накопили двести сорок. Запасов еды еще на месяц, вещей выше крыши.

Марк кивнул, довольный.

— Хорошо. Если так пойдет, к лету соберем на Луцилла. Если Агрикола поможет быстрее еще лучше.

Он обвел взглядом двор. Чисто, аккуратно. Коптильня дымит, очаг греет, кресло скрипит. Гней жмется к Бренну, Бренн кладет руку ему на плечо.

— Месяц назад здесь была свалка, — сказал Марк тихо. — Теперь дом.

Он посмотрел на огонь. Пламя отражалось в фибуле на груди, в змейках, обвивающих посох. Мысль пришла и застыла: «А Луцилл все метет арену. Но я его вытащу».

Поздно ночью, когда Бренн уже ушел в дом, а Марк сидел у догорающих углей, Гней выскользнул из двери и подсел рядом.

— Не спишь?

— Не спится.

Мальчик помолчал, потом спросил тихо:

— А Луцилл скоро будет с нами?

Марк повернулся к нему. В темноте лица не видно, только глаза блестят.

— Скоро. Я обещаю.

— Я ему свою комнату отдам. — Гней говорил серьезно, по-взрослому.

Марк протянул руку, потрепал его по голове. Волосы мягкие, теплые.

— Не надо. Все поместимся. Спи.

Гней кивнул, поднялся и ушел в дом. Через минуту свет в его комнате погас.

Марк остался один. Смотрел на угли, на редкие искры, что взлетали в черное небо. Пламя в фибуле давно погасло, но металл хранил тепло.

«Завтра к жене эдила, — думал он. — Послезавтра еще кто-то. А Луцилл метет арену».

Он посидел еще немного, потом встал и пошел спать.

Угли догорали, очаг остывал, а в комнате Гнея на стене висел амулет-волк, и «Книга раненых» лежала на столе.

Глава 9. Волумний

Рассвет только начал сочиться сквозь щели в заборе, когда Марк вышел во двор. Воздух еще держал ночной холод, но на востоке уже светлело. Он зябко повел плечами, натянул тунику плотнее и замер на пороге.

Бренн уже был там.

Отец стоял посреди двора, широко расставив ноги, и смотрел на небо. Спина прямая? не та согнутая спина смертника, которую Марк вытащил из рудников, а спина воина. Повернул голову, заметил сына.

— Уже встал, давай в строй, — бросил Бренн.

Из-за коптильни высунулся Гней. Мальчишка уже возился там с углями, проверял, не погасло ли за ночь. Лицо перемазано сажей, глаза горят.

— Я тоже? — спросил он с надеждой.

Бренн хмыкнул.

— Иди сюда, городской житель. Покажу, что такое тело, а не только голова.

Гней подлетел быстрее, чем Марк успел моргнуть. Встал рядом, вытянулся, пытаясь копировать позу Бренна. Получилось смешно: тощий, длиннорукий, с торчащими ушами.

— Руки на пояс, — скомандовал Бренн. — Ноги шире. Приседаем. Считай вслух.

— Раз, — Гней плюхнулся вниз, едва не завалившись назад. — Два-а-а... — голос сорвался на писк.

Марк сбросил тунику, бросил на скамью. Холод обжег кожу. Встал рядом с Гнеем, встроился в ряд. Тренировки Каста в лудусе, утренние пробежки с мешком песка еще в детстве, приказы Бренна много лет назад. Мышцы отозвались знакомой болью: приятной, почти сладкой.

— Спина прямая, — Бренн ткнул пальцем в поясницу Гнея. — Дыши ровно. Вдох вниз, выдох вверх. Не мешок с дерьмом, а воин.

Гней пыхтел, краснел, но не останавливался. Глаза стали влажными, на лбу выступила испарина. Он считал, сбивался, начинал заново.

— Десять! — выдохнул мальчишка, когда приседания кончились.

— Молодец, — Бренн коротко кивнул. — Теперь отжимания от скамьи. Марк, покажи.

Марк опустился на колени, уперся руками в край скамьи, начал размеренно сгибать локти. Гней плюхнулся рядом, попробовал повторить, затрясся, но выдавил шесть раз.

— Хватит, — Бренн остановил его, когда руки мальчишки уже подкашивались. — Бегом к колодцу, умойся.

Гней сорвался с места, пересек двор, схватил пустое ведро. Крикнул на бегу:

— Я мигом!

Марк с Бренном остались вдвоем. Несколько секунд молчали. Потом Бренн глубоко вздохнул, расправил плечи — хрустнуло — и довольно сказал:

— Будешь так делать каждое утро, до ста лет доживешь. Или хотя бы до пятидесяти.

— Ты сам как? — Марк посмотрел на отца.

— Кашель есть. Но меньше. И спина... — Бренн пошевелил лопатками. — Кости ноют к дождю. Но жить можно.

Марк кивнул. Хотел сказать что-то еще, но краем глаза уловил движение за калиткой.

Знакомая фигура мелькнула и пропала.

Сердце на секунду сбилось с ритма. Марк всмотрелся в щель между досок, но за забором уже никого не было. Только пустая улица, серый рассвет, далекий лай собаки.

Но походку он узнал. Плечи, манера держать голову, чуть сгорбленная спина.

Волумний.

«Объявился. По делам Сея или по моим?» «Скорее второе».

Бренн проследил за взглядом сына. Спросил тихо:

— Знакомого старого увидал?

— Кажется да. Я тебе рассказывал про него, Волумний.

— Зря время терять будет, — Бренн сплюнул в очаг, где дотлевали угли. — Трусы всегда бьют исподтишка. Жди.

Марк кивнул.

— Пойду открывать, — сказал он. — Пациенты скоро.

Бренн хлопнул его по плечу.

— Я во дворе буду. Надо мясо проверить, кажись прокоптилось уже. Ну и придумал ты причуду с этой коптильней. Ладно, если что крикни.

Марк пошел к калитке. Отодвинул засов, выглянул на улицу. Пусто. Только следы на влажной земле вели в сторону рынка.

Он закрыл калитку, прислонился спиной к доскам, прикрыл глаза на секунду.

«Началось».

В приемной было тесно. Трое сидели на скамье у стены, двое стояли, прислонившись к косякам. Пахло потом, немытой одеждой, травами, которые Гней развесил под потолком сушиться. Марк сидел за столом, перед ним лежали дощечки, стилус, чистые повязки.

Гней орудовал в углу: раскладывал инструменты, проверял, чистые ли, нюхал мед в горшочке, не закис ли. Деловитый, серьезный, как старый аптекарь.

Очередной пациент — пожилой бритт с больным коленом — кряхтел, пока Марк ощупывал сустав.

— Здесь? — пальцы надавили чуть сильнее.

Старик вздрогнул, зашипел сквозь зубы.

— Там, да. Как ножом...

— Артрит, — Марк кивнул сам себе. — Будешь делать компрессы с этой травой. И меньше соли. Гней, запиши.

Мальчик уже тянулся за дощечкой, когда дверь распахнулась без стука.

Вошедший был суетлив. Глаза бегали по сторонам, никак не могли остановиться. Руки тряслись мелкой дрожью — не той, от холода или болезни, а нервной. Одет чисто, но бедно, туника заштопана, но аккуратно.

— Господин лекарь! — затараторил он с порога, пробиваясь к столу, расталкивая локтями ожидающих. — Помогите, ради богов! Падучая меня мучает, припадки каждый день! Говорят, вы можете...

Женщина с ребенком на руках шарахнулась в сторону. Старик с коленом охнул, когда его толкнули.

Марк поднял руку, останавливая.

— Сядь на лавку. Жди очереди.

— Но у меня припадок! — голос симулянта сорвался на фальцет. — Сейчас начнется, я чувствую!

Он схватился за грудь, закатил глаза, пошатнулся. И рухнул на пол.

Грохнулся аккуратно, Марк отметил это краем сознания: не плашмя, как падают без сознания, а сначала на колени, потом на бок, подставляя руку. Удара головой не было.

— Ой-ой-ой! — запричитала женщина с ребенком. — Помогите ему!

— В сторону, — Марк встал из-за стола. — Всем отойти.

Пациенты прижались к стенам. Гней замер с дощечкой в руках, смотрел во все глаза.

Мужчина на полу бился. Дергал ногами, закатывал глаза так, что одни белки виднелись, изо рта потекла слюна. Красиво бился, с выдумкой.

Марк опустился на корточки рядом. Смотрел ровно две секунды.

Потом действовал.

Пальцы на шею. Пульс частый, но ровный. Никаких сбоев, никакой аритмии, которая бывает при настоящих судорогах, когда сердце работает на износ.

Одной рукой приподнял веко: зрачок сузился на свет. При настоящей эпилепсии зрачки часто расширены и не реагируют.

Щипок кожи на руке, чуть выше запястья. Мужчина продолжал биться, не отдернул руку. При настоящих судорогах мышцы напряжены хаотично, рефлексы работают иначе.

Марк наклонился к самому уху. Вдохнул запах: никакого алкоголя, никакой травы. Чист.

Сказал тихо, почти шепотом, чтобы слышал только этот:

— Если сейчас не встанешь и не уйдешь, я скажу всем, что ты притворяешься. А потом дам тебе настоящего слабительного. Чемерицы. Будешь неделю от дыры в нужнике не отходить.

Мужчина замер на секунду. Судороги прекратились.

— Выбирай сам, — добавил Марк все так же тихо. — Считаю до трех. Раз...

Глаза симулянта открылись. В них плескался страх.

— Два...

Мужчина вскочил. Вскочил резво, без следа недавнего припадка. Метнулся к двери, толкнул створку и исчез на улице быстрее, чем Марк успел моргнуть.

В приемной повисла тишина. Потом женщина с ребенком ахнула:

— Так он... притворялся?

Старик с коленом захохотал басовито, с надрывом, хлопая себя по ляжке:

— А лекарь-то нашего брата насквозь видит! Хорош!

Кто-то зааплодировал. Двое заулыбались, закивали.

Марк вернулся за стол. Сказал устало:

— Следующий.

Гней исчез. Марк заметил это краем глаза: мальчишка выскользнул за дверь через пару секунд после беглеца. Бесшумно, как тень. Навык, который они тренировали.

Через час, когда последний пациент ушел, дверь скрипнула. Вошел Гней. Запыхавшийся, взмокший, но глаза горели.

— Я проследил! — выпалил он с порога, забыв поздороваться.

Марк отложил стилус. Кивнул на лавку рядом со столом:

— Садись, отдышись и рассказывай.

Гней плюхнулся, затараторил, сбиваясь и захлебываясь словами:

— Он побежал к восточным воротам, я за ним. Думал, потеряю, но он остановился у рыночных рядов, там, где мясники торгуют. И там... Волумний!

— Уверен?

— Да! — Гней даже обиделся, что Марк сомневается. — Они говорили недолго, а потом Волумний дал ему денег. Я видел тот пересчитывал. Монеты блестели на солнце.

Марк кивнул. Потер переносицу.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Ты молодец. Дальше?

Гней замялся. Потупился, затеребил край туники.

— Еще... на рынке говорят... я услышал...

— Что говорят?

Мальчик поднял глаза. В них плескалась обида.

— Что ты убил человека в лудусе. Что ты опасен, что тебе нельзя доверять. Я слышал, как двое торговок шептались. А одна сказала: лекарь-то с ножом умеет обращаться, небось не только резать, но и... — он запнулся.

— И убивать, — закончил Марк. — Это правда.

Гней дернулся, как от удара.

— Я убил, — Марк смотрел прямо в глаза мальчишке. — Дунноса. Помнишь его?

Гней кивнул. Лицо стало каменным. Конечно, помнил. Тот вечер в кладовке. Тень, нависшая над ним. Руки, которые хватали. А потом Марк и Луцилл.

— Он хотел изуродовать тебя, — сказал Марк тихо. — Я сделал то, что должен был. И если бы пришлось снова, сделал бы опять.

Пауза.

Гней молчал. Сжимал край туники, комкал ткань.

— Теперь про это говорят на рынке, — продолжил Марк. — Волумний платит таким, как тот сегодняшний, чтобы они травили людей. Если я начну оправдываться все подумают, что я скрываю что-то еще. Поэтому мы работаем дальше. Лечим. Помогаем. Сарафанное радио сильнее слухов.

— Сарафа... что это?

Марк запнулся, проматерился про себя.

— Да это так, забудь. Доброе имя сильнее слухов.

— А если... — Гней поднял глаза, — если они не поверят?

Марк усмехнулся.

— Кто нас знает тот верит. Кто не знает тот пусть проверяет. У нас каждый день новые доказательства.

Дверь скрипнула, вошел следующий пациент. Марк кивнул, приглашая садиться.

Гней встал, отошел в угол, к инструментам. Но Марк видел: мальчишка смотрит на него, и в глазах не обида, не страх. Решимость.

«Хороший тыл», — подумал Марк. И взялся за нового больного.

Утро следующего дня выдалось тихим. Слишком тихим.

Марк вышел во двор, умылся ледяной водой из ведра, растерся жесткой тряпкой до красноты.

— Мало народу, — сказал Гней, выходя на крыльцо с дощечкой в руках. — Трое не пришли, хотя должны были. Старик с коленом, тот плотник, что обещал жену привести, и...

— Вижу, — перебил Марк.

В приемной действительно было пусто. Сидели двое: Крискент, строитель без руки, пришел на перевязку, и незнакомая женщина, которая мялась у входа, не решаясь зайти.

— Заходите, — позвал Марк. — Не кусаюсь.

Женщина вздрогнула, шагнула внутрь, но продолжала оглядываться на дверь, будто ждала, что кто-то ворвется и схватит ее.

— Что болит?

— Палец, — она протянула руку. Указательный палец распух, кожа натянулась, покраснела, ноготь пожелтел. — Вчера на рыбьей кости накололась. А сегодня...

— Гной, — кивнул Марк. — Садись сюда.

Осмотр был быстрым. Надрез, чистая тряпка, чтобы промокнуть гной, промывка уксусом (женщина взвизгнула, зашипела), мед сверху, повязка.

— Три дня не мочить. Придешь послезавтра, посмотрю. Если станет хуже, жар пойдет сразу беги ко мне в любое время.

— Сколько? — женщина полезла за пазуху, где звякнули монеты.

— Два денария.

Она отсчитала, быстро, нервно, и выскочила за дверь, даже не попрощавшись.

Гней посмотрел на Марка.

— Она будто боялась.

— Значит мне не показалось...

Крискент крякнул со скамьи, где сидел все это время, наблюдая.

— Слышал я, что про тебя болтают, — сказал он, когда Марк подошел менять повязку на культе. — Чушь собачья.

— Спасибо, я ценю.

— Ты мне руку спас. Я это помню. И другим говорю. — Крискент поморщился, когда Марк снимал старую повязку. — Если кто из моих знакомых спроси— я скажу как есть. И еще пятерым передам.

— Хорошо, если так.

Рана заживала чисто. Никакого гноя, края ровные, розовые. Марк наложил свежую повязку, похлопал Крискента по плечу.

— Приходи через три дня. Последний раз.

— Дай боги здоровья, — Крискент встал, кивнул на прощание и вышел.

День тянулся медленно. Пришло еще двое: старуха с больной спиной и мальчишка с порезанной ногой. К вечеру Гней подсчитал: пять пациентов, двенадцать денариев деньгами и немного продуктов.

— Меньше обычного, — сказал он.

— Знаю, — Марк смотрел в окно на улицу, где уже зажигали первые факелы. — Это только начало.

— Чего начало?

— Испытания терпения. Волумний будет пробовать снова и снова. Пока не поймет, что бесполезно. Или пока мы его не прижмем.

Гней молчал. Стоял рядом, смотрел туда же, в темноту.

— Я буду следить, — сказал он наконец.

Марк положил руку ему на плечо.

— Смотри. Но сам не рискуй. Ты мне нужен живой.

Гней кивнул.

— Марк, а что ему вообще нужно? Чего он пристал к нам?

Марк глубоко вздохнул.

— Это сложно объяснить Гней, хотя все очень просто. Он как малый ребенок, его обидело отношение Сея ко мне. У него нет ни семьи, ни друзей. Вот и маеться ерундой, сам не зная чего хочет.

— А если с ним поговорить или избить?

— Говорил, пользы нет. А бить... Взрослые так не решают проблемы, Гней. Запомни, кулаки и сталь не выход. Нужно уметь говорить и иногда ждать.

Гней понимающе кивнул.

«Волумний, — подумал Марк, — ты выбрал не ту войну».

Через два дня Марк услышал шум с улицы еще до того, как открыл глаза.

Крики. Женский голос, надрывный, истеричный. Гул толпы.

Он сел на лежанке, нащупал тунику, натянул через голову. Гней уже стоял в дверях.

— Там люди. Много. Женщина кричит, что ты убил ее мужа.

— Обуйся и не выходи, пока я не скажу, — бросил Марк, проходя мимо.

Во дворе уже стоял Бренн. Руки сжаты в кулаки, взгляд жесткий, оценивающий.

Марк отодвинул засов и вышел к калитке.

Толпа собралась человек десять-двенадцать. В основном женщины, несколько мужчин, пара подростков. В центре женщина в черном, растрепанная, с красными от слез глазами. Она била себя в грудь и выла:

— Убийца! Шарлатан! Он зарезал моего мужа! Я говорила ему не ходи к этому, он опасен! А теперь мой муж мертв!

Кто-то в толпе загудел, зашумел. Женщина напирала, потрясая кулаками.

Марк узнал ее. Вспышка памяти — грузчик с рынка, которого принесли на пятый день. Гнойная рана, сепсис уже пошел, спасать было поздно. Он тогда честно сказал шансов мало. Надо было раньше приводить.

— Тишина! — сказал Марк.

Голос негромкий, но в нем было что-то, что заставило ближайших замолчать.

— Я не убивал твоего мужа.

Женщина дернулась, хотела закричать снова, но Марк продолжил ровно, без эмоций, перечисляя факты:

— Твоего мужа звали Кассий. Он работал на рынке, таскал мешки с зерном. Неделю назад он поранил ногу ржавым гвоздем. Вы пришли ко мне на пятый день, когда нога распухла до колена и почернела. Я сказал тебе что шансов мало, надо было раньше. Ты заплакала, но осталась. Я сделал все, что мог. Он умер через два дня по воле богов.

Толпа затихла. Кто-то перешептывался, кто-то смотрел на женщину.

— Врешь! — закричала она, но голос дрогнул. — Ты его убил!

Из толпы вышел Комгид-столяр. Хромал чуть заметно — нога после лечения еще давала о себе знать, но шел твердо. Встал рядом с Марком, лицом к толпе. Громко, чтобы все слышали, сказал:

— Я знаю этого человека.

Толпа притихла. Комгида знали многие, столяр с восточной окраины, работал на рынке, чинил телеги, делал двери.

— Он вылечил мою ногу, когда другие говорили резать. Он спас Крискента, когда тот истек бы кровью. Твой муж умер, потому что так решили боги. А ты сейчас врешь.

Пауза. Женщина отступила на шаг, оглянулась на толпу и не нашла поддержки. Кто-то уже отводил глаза, кто-то покачивал головой.

— Кто тебя подослал? — спросил Комгид жестко.

Женщина попятилась быстрее. Развернулась и побежала в переулок. Исчезла за углом, только черный плащ мелькнул.

Толпа постояла еще немного и начала расходиться. Кто-то извинялся, кто-то отворачивался, делая вид, что просто проходил мимо.

Комгид повернулся к Марку. Хлопнул по плечу — тяжело, по-мужски.

— Долг платежом красен. Ты меня на ноги поставил, а я тебя словом прикрыл. Мы своих не бросаем.

— Спасибо, — Марк смотрел на него. — Зайди вечером. Пиво ставлю.

— Договорились.

Комгид ушел.

Марк стоял, смотрел на пустую улицу. Гней выскочил из-за двери, подбежал, встал рядом. Глаза блестели то ли от страха, то ли от гордости.

— Видишь? — Марк повернулся к нему. — Доброе слово работает.

Они вошли во двор. Бренн уже сидел у очага, помешивал угли. Поднял глаза на сына, кивнул коротко.

— Молодец, сын.

— Спасибо. Давайте кушать, попробуем окорок по новому рецепту.

***

Таверна у восточных ворот называлась «Три амфоры». Марк узнал об этом только сегодня, когда Комгид вел его через темные улицы, перепрыгивая через лужи и ругаясь на подвернувшую ногу.

Внутри оказалось тесно, но чисто. Несколько столов, скамьи вдоль стен, в углу очаг, над которым жарилось мясо. Пахло дымом, пивом и травами.

За ближним столом уже сидел Феликс. Торговец вертел в руках пустую кружку, постукивал пальцами по глиняным бокам. Увидел вошедших, расплылся в улыбке.

— А вот и наш лекарь! Садись, Марк, садись. Я уже заказал все.

— Спасибо, — Марк опустился на скамью. Комгид тяжело плюхнулся рядом, крякнул, вытянул больную ногу.

Хозяйка полная женщина лет сорока, с быстрыми глазами и мозолистыми руками принесла три глиняные кружки. Пена оседала на стенках, пахло солодом и дрожжами.

— Пейте, — сказала она и уплыла на кухню.

Феликс поднял кружку:

— За тех, кто выжил.

— За тех, кто выживет, — поправил Комгид и отхлебнул сразу половину.

Пиво было густым, чуть сладковатым, с горьковатым привкусом трав. Марк пил медленно, смакуя.

— Хорошая здесь стряпня, — Феликс отставил кружку, вытер усы рукавом. — Я, когда с рынка иду, всегда заглядываю. Иногда и ночую, если дела задержат.

— Дела? — Комгид хмыкнул. — Знаем мы твои дела. С бабами местными дела.

— А ты завидуй молча, — отмахнулся Феликс беззлобно. И, понизив голос, наклонился к Марку: — Слышал я про твои приключения.

Марк насторожился.

— Что слышал?

— Про бабу ту, что у ворот кричала. И про мужика с припадками. — Феликс усмехнулся. — Народ уже говорит: лекаря хотят убрать. Кто-то очень старается.

— Волумний, — сказал Марк.

Феликс кивнул.

— Тебе видней. Остановился у одного проходимца, что сдает комнаты у восточных ворот. Там всякий сброд ночует обычно: беглые рабы, должники, воры. Место гиблое, но если надо с кем встретиться тайно — лучше не придумаешь.

— Ты знаешь, кто с ним встречается?

Феликс усмехнулся, отхлебнул еще пива.

— Пока не знаю. Но если надо буде узнаю. Я пару рож уже запомнил. Буду следить.

— Зачем тебе это? — спросил Марк прямо.

Феликс пожал плечами.

— Ты меня не обманул. Торгуем честно, условия держишь. Жена моя тебя нахваливает: говорит, спина прошла, будто заново родилась. Я таких людей не бросаю. — Он помолчал. — И потом, Волумний этот... не нравится он мне. Скользкий. Такие всегда до добра не доводят.

— Спасибо, — Марк поднял кружку. — За это и выпьем. Следующее пиво с меня!

Чокнулись. Комгид крякнул, допил остатки, махнул хозяйке, чтоб несла еще.

Дальше говорили о другом. Феликс травил байки про торговцев с форума, про эдила, который вздумал проверять весы у мясников, про цены на зерно, которые скакали как бешеные. Комгид жаловался на сына, который не хотел учиться ремеслу, хотел в легион податься, дурак.

— Я ему говорю в легионе сдохнешь за пять лет. А столярное дело всегда прокормит. Нет, уперся.

Марк слушал больше, чем говорил. Вставлял редкие реплики, кивал, улыбался. Внутри понемногу отпускало. Напряжение последних дней уходило.

Здесь, в этой таверне с этими двумя он был просто человеком. Не лекарем, не бывшим рабом, не убийцей. Просто Марком.

Когда вышли на улицу, было уже темно. Феликс пошел к себе, Комгид к дому у восточной стены. Марк остался один.

Шел по темным улицам, перешагивал через лужи, слушал далекий лай собак и стук ночных стражей. В голове было пусто и хорошо.

Во дворе горел очаг. Бренн сидел в скрипучем кресле и смотрел на огонь. Угли тлели ровно, отбрасывая теплый свет на стены дома, на коптильню, на грядки, ждавшие тепла.

Марк опустился рядом на скамью. Молчал. Смотрел туда же, в огонь.

— Ну что, — сказал Бренн не оборачиваясь.

— Да все то же. Мужики сказали помогут если что, узнают с кем икшается, что планирует.

— Он будет давить, пока не поймет, что это бесполезно. Или пока ты его не прижмешь.

— Мне его прижать?

— Нет. — Бренн повернулся, в глаза сыну посмотрел жестко. — Он трус. Трусы опасны, только когда загнаны в угол. Если начнешь давить он кинется отчаянно, может и нож достать, и поджечь, и на Гнея напасть. Не надо его загонять.

— Тогда что?

— Дай ему понять, что он зря тратит время. Пусть видит, что ты не ломаешься. Пациенты приходят, репутация растет, друзья за тебя вступаются. Трусы не любят долгих игр. Он выдохнется.

Марк кивнул.

— Или Сею своему скажи, он его быстро приструнит, прибыль падает из-за него ведь.

— Не хочу, — сказал Марк. — Надо самому решать свои проблемы.

— Твоя правда.

Они сидели долго. Молчали. Смотрели, как догорает огонь, как угли покрываются седым пеплом, как редкие искры взлетают в черное небо и гаснут.

Где-то далеко залаяла собака. Другая ответила ей. Потом стихло.

Бренн первым поднялся, хрустнул суставами.

—Пойду я спать, и ты бы шел.

— Иду.

Бренн скрылся в доме. Марк посидел еще немного, потом закидал угли песком, чтобы не тлели, и пошел к себе.

Утром Гней разложил на столе дощечки с таким важным видом, будто докладывал императору о состоянии казны. Марк и Бренн сидели напротив, как на заседании сената.

— Итак, — начал Гней, заглядывая в записи, — неделя с того... с того дня, как тот мужик притворялся.

— Симулянт, — подсказал Марк.

— Да. Симулянт. — Гней важно кивнул. — Валового дохода сорок два денария. Деньгами, не продуктами.

— А обычно как? — спросил Бренн.

— Шестьдесят обычно, — ответил Марк. — Иногда больше.

Гней продолжил:

— Продуктов тоже меньше. Мяса принесли только один раз, сыра два раза, яиц три. А обычно было по пять-шесть платежек едой.

— Тридцать процентов потерь, — Марк потер переносицу. — Волумний бьет по деньгам.

— Почему по деньгам? — не понял Гней.

— Он знает, что мне нужно копить на Луцилла. — Марк говорил спокойно, но в голосе прорезалась жесткость. — Если сорвет накопления я не выкуплю друга. Значит, он боится именно этого.

Бренн хмыкнул.

— Умно. Бьет не по тебе, а по твоей цели.

— Умно, — согласился Марк. — Но не смертельно.

Он взял кошель, висящий на поясе, высыпал монеты на стол. Медные сестерции, несколько серебряных денариев. Гней тут же принялся пересчитывать, шевеля губами.

— Двести сорок было, — сказал он. — Плюс сорок два... двести восемьдесят два. Минус то, что потратили на еду...

— Итого двести шестьдесят, — закончил Марк. — Медленно, но верно.

— На Луцилла восемьсот надо, — напомнил Бренн.

— Знаю.

Марк ссыпал монеты обратно, затянул шнурок. Посмотрел на Гнея.

— Он будет гадить и дальше. Но мы все равно дойдем.

Гней кивнул. Собрал дощечки, спрятал в угол, за горшки с травами. Убежал на рынок за травами. Бренн пошел во двор.

Марк остался один. Смотрел в окно на пустую улицу, где редкие прохожие торопились по своим делам.

«Дойдем», — повторил про себя. И пошел готовить инструменты к новому дню.

Поздний вечер. Дом затих, Бренн и Гней спали. Марк сидел у очага один.

В руках скальпель Деметрия. Лезвие тускло поблескивало в свете умирающих углей, ловило красноватые отблески. Марк водил пальцем по стали, чувствуя холод металла.

Луцилл.

Перед глазами встало не лицо даже, а образ. Сгорбленная спина на арене. Метла, скребущая по песку. Сухой, царапающий звук, который, кажется, въелся в память навсегда. Злые глаза, которые смотрят сквозь, мимо, в пустоту.

«Ты там, а я здесь. Ты метешь, а я пью пиво с друзьями. Ты ждешь, а я коплю».

Марк сжал скальпель сильнее.

«Но я помню. Я иду. Еще немного».

Сзади послышались шаги. Тихие, босые. Гней.

Мальчик подошел, сел рядом на скамью. Молчал. Смотрел на огонь вместе с Марком.

Прошло несколько минут. Потом Гней сказал тихо, почти шепотом:

— Забыл тебе рассказать. Я сегодня видел, с кем Волумний говорил.

Марк замер. Повернулся.

— Где?

— У восточных ворот. Я за рыбой ходил, к Феликсу, а они стояли в переулке. Волумний и тот человек... врач, что приходил к нам.

— Тот, с форума? Диодор?

Гней кивнул.

— Да. Он еще на меня смотрел, когда Волумний ему что-то говорил. Недобро так. Я убежал сразу.

Марк смотрел в темноту за забором, за которым угадывались крыши домов, деревья, дорога к восточным воротам.

«Волумний ищет союзников. Среди тех, кто уже ненавидит меня».

Он опустил руку на голову Гнею, взъерошил волосы.

— Молодец. Следи дальше. Но сам не рискуй. Слышишь? Если увидишь что-то опасное сразу ко мне. Не лезь.

Гней кивнул. Посидел еще немного, потом зевнул, прикрыл рот ладошкой.

— Иди спать, — сказал Марк.

— А ты?

— Посижу еще.

Гней ушел. Скрипнула дверь, потом стихло.

Марк остался один. Долго сидел, смотрел на огонь, на скальпель в руке.

«Диодор. Грек с форума, который смотрел на меня как на заразу. Теперь он с Волумнием».

Он перебирал в памяти тот визит. Высокомерный взгляд, дорогая туника, перстень на пальце. Разговор о Гиппократе, о мытье рук, о шарлатанах.

«Если они объединятся... Волумний бьет по репутации, Диодор профессионально. Это уже серьезно».

Он посмотрел на небо. Звезды горели ярко.

«Ничего, я тоже не один».

Глава 10. Ливия

Марк стоял посреди двора, раздетый по пояс. Бренн командовал коротко, без лишних слов:

— Еще двадцать. Не сбивай темп.

Гней пыхтел справа, мелко тряс руками, но тянулся. Щуплый, в тунике на вырост, локти острые. Старался держать спину, как учили.

Марк приседал, считал про себя. Холод обжигал кожу, но мышцы разогрелись, кровь толкалась в висках ровно, сильно. Бренн стоял рядом, подбрасывал в очаг щепу. Отец уже не кашлял по ночам. Ел хорошо. Спал без снов, по-солдатски: упал и провалился.

— Довольно, — Бренн махнул рукой.

Гней сразу согнулся, уперся ладонями в колени, задышал часто. Марк хлопнул его по затылку легонько, не больно:

— Рано сдыхать. Воды давай.

Гней метнулся к очагу, притащил три глиняные кружки. Отвар теплый, мятный, с каплей меда. Пили молча, грея руки о горячие бока. Дым от очага тянуло в сторону, к коптильне, где рядами висели окорока.

Марк пошел в дом готовится к приему.

День разошелся к полудню. Дождь кончился, небо посветлело, но солнце так и не вышло, только молочная муть над крышами.

Марк только закончил с пожилым ветераном: колено распухло, старая рана, пришлось откачивать жидкость и ставить компресс с уксусом. Ветеран кряхтел, материл погоду, но заплатил и пообещал привести соседа.

Гней мыл руки , когда снаружи зашумели. Калитка хлопнула, потом тяжелые шаги по двору

— Мир дому! Есть кто живой?

Феликс.

Он стоял посреди двора, щурился на коптильню, в руках узелок — холстина, туго завязанная, проступали пятна влаги. Бренн вышел из сарая, вытер руки о тряпку.

— Заходи, раз пришел.

— Я иду, — Феликс уже шагал к скамье, по дороге оглядывая ряды окороков. Глаза у него загорелись. — Это что ж такое? У вас тут не двор, а мясная лавка. Бренн, это ты все?

Бренн усмехнулся. Не ответил.

Марк вышел на крыльцо, вытирая руки чистой тряпкой. Феликс развернулся к нему:

— Марк! Я по делу и просто так. Сперва просто так.

Он развязал холстину, там лежала рыба. Три штуки, крупные, серебро еще не потускнело, жабры красные.

— Улов у паромщиков взял. — Феликс подмигнул. — Думал, может, обменяем? Гляжу, у вас мяса много, а рыбы, поди, нет?

Марк кивнул. Бартер здесь правил всем, денег в Лондиниуме было мало, стройка жрала ресурсы.

— Садись. Гней, принеси пива.

Гней метнулся в дом. Феликс плюхнулся на скамью, довольно крякнул, похлопал по доскам:

— Добротное сиденье. Кто делал?

— Я, — Бренн присел на корточки у очага, подбросил щепу. — Скажешь, криво?

— Скажу, крепко, — Феликс довольно засмеялся. — А ты, я гляжу, мужик рукастый. Не только мечом махать умеешь? Выправка у тебя солдатская.

Бренн не ответил. Только повернул голову, глянул из-под бровей. Феликс осекся, кашлянул в кулак. Шутка про меч лишняя.

Гней принес три глиняные кружки с пивом. Поставил на скамью, сам сел в сторонке, на перевернутую колоду.

Феликс отхлебнул, зажмурился:

— Хорошее пиво. Не чета тому пойлу, что в тавернах льют.

Марк сел напротив:

— Рассказывай, что на рынке.

Феликс крякнул, почесал щетинистый подбородок:

— А что рассказывать? Кризис. Легионеры уже два месяца без жалованья, расплачиваются старыми долгами. Торговцы злые. Цены растут. Но твой человек уехал, это точно. Я своим сказал кто увидит того, из лудуса, сразу ко мне. Пока молчок.

— А раб Диодора?

— Приходил. Я говорил Гнею. — Феликс покосился на мальчика. — Толстый такой, лысый, грек. Все выспрашивал. Я сказал — не знаю, мол, мы люди маленькие. Но он к мясникам еще ходил. Те болтливые, могли и рассказать чего.

Марк кивнул. Потом встал, подошел к коптильне, снял один окорок. Тонко, длинным ножом отрезал ломоть — мясо блестело на срезе, темно-красное, с прожилками жира. Положил на ломоть хлеба, подал Феликсу.

Тот взял, откусил, закатил глаза:

— Боги... — прожевал, сглотнул. — Слушай, это золото, а не мясо. У меня на рынке такие куски уходят... — он назвал цену. — Твой отец это коптит?

— Он, — Марк кивнул на Бренна. Тот сидел у огня, слушал, но делал вид, что занят щепой.

Феликс дожевал, вытер пальцы о тунику:

— Давай так. Я беру у вас партию каждую неделю. Десять окороков, пять ребер, ну и что там еще Бренн насолит. Я продаю — половина тебе, половина мне. Идет?

Бренн хмуро глянул на Марка. В глазах вопрос .

Марк понял.

— У Бренна есть пекулий, — сказал он спокойно. — Хозяин позволяет. Это наши деньги.

Феликс кивнул понимающе. Он знал, как это работает: раб не может владеть имуществом, но господин может выделить ему пекулий — вещи, деньги, даже рабов для хозяйства. Все это формально остается собственностью господина, но пока раб исправно платит и не бежит, пекулий его. Ремесленники, торговцы, управляющие многие так и жили. Сей был умный хозяин, позволял своим активам обрастать жирком. Жирный раб довольный раб. Довольный раб лучше работает.

— Ваши значит, ваши, — Феликс довольно потер руки. — Мне все равно, кто считает. — Он доел хлеб с мясом, допил пиво. — По рукам?

Марк протянул руку. Феликс ударил по ладони крепко, по-мужски.

— Через три дня зайду за первой партией. — Он встал, отряхнул тунику. — Гней, готовь дощечки, запишем.

Гней кивнул серьезно.

Феликс ушел. Калитка хлопнула. Марк сел на скамью, смотрел на дым, на ряды мяса. Бренн подошел, встал рядом.

— Не думал, что в мои годы стану торговцем, — сказал он тихо.

— А кем ты думал стать?

— Мертвым, — Бренн пожал плечами. — В рудниках. Так что торговец уже неплохо.

Гней уже тащил дощечки, садился на колоду, выцарапывал стилусом цифры. Деловито сопел.

В приемной ждали.

Первой вошла женщина. Спина, поясница, жалуется на ломоту. Марк осмотрел, поставил банки — обожженный воздух всосал кожу, женщина ойкнула, но смолчала. Мышцы расслабляются, кровь приливает.

Женщина ушла довольная, заплатила сыром.

Вторым был раб от эдила Севера. Вошел, поклонился, протянул записку на вощеной дощечке. Гней прочитал быстро, шевеля губами, потом передал Марку:

— За мазью для госпожи Лицинии.

Марк кивнул. Прошел в подсобку, взял с полки глиняную банку: смесь топленого жира с корой ивы и медом. Завязал тряпицей, отдал рабу.

— Скажи госпоже мазать тонко, два раза в день. Если краснота пойдет сразу ко мне.

Раб отсчитал монеты: пять денариев, ровно. Гней записал.

Потом пришел ветеран. Старый, с нашивками на тунике, хромал сильно.

— Крискент сказал ты хорошо лечишь, — буркнул он, усаживаясь на скамью. — Нога. Еще в Германии подморозил.

Марк осмотрел колено: сустав тугой, хрустит при сгибании, но внутри сухо. Не гной. Холодный артрит, бывает.

— Будешь делать так, — Марк присел рядом, надавил пальцами на коленную чашечку. — Каждый день по два раза. Сгибать до боли, потом разгибать до боли. И компрессы с уксусом на ночь. Через месяц легче станет.

Ветеран хмыкнул, но кивнул:

— И сколько?

— Три денария.

Ветеран отсчитал медяки, тяжело поднялся, пошел к выходу. У двери обернулся:

— Крискент сказал ты тех, кто помирать собрался, вытаскивал. Я другим расскажу.

Ушел.

Гней подвел итог:

— Десять пациентов. Двадцать три денария деньгами, еще продуктов принесли. И раб от эдила заплатил пять за мазь, я записал отдельно.

Марк сел на лавку, потер лицо. Руки гудели после банок и компрессов, но это была хорошая усталость.

— Хорошо. Но мало. Надо больше.

— А те, важные? — спросил Гней.

— Пока только эдил. Остальные смотрят со стороны. Думают: «Выскочка, раб вчерашний, стоит ли доверять?» — Марк потер переносицу. — Но это пройдет. Когда один из них увидит результат, пойдут остальные.

С улицы послышался шум, топот, крики. Много ног, лязг. Гней метнулся к окну, выглянул:

— Марк... там носилки.

Калитка была распахнута настежь. Во дворе четверо крепких рабов, все в одинаковых темных туниках, по бокам носилок. Носилки добротные, из темного дерева, с бронзовыми накладками по углам. Занавески отдернуты, видно лежащего внутри.

Марк вышел на крыльцо, остановился на верхней ступени. Не спешил, давая картинке сложиться.

Рабы тяжело дышали: бежали, видно. На носилках пожилой мужчина. Грузный, лицо красное, отекшее, пот градом. Он стонал негромко, но часто, и руки сжимали край носилок так, что пальцы побелели. Левая нога была откинута в сторону, ступня распухла, обтянута тканью, но даже сквозь ткань видно.

Рядом с носилками стояла женщина.

Марк увидел ее и на секунду потерял мысль.

Высокая. Темные волосы убраны в узел, открывают шею — длинную, красивую. Лицо правильное, с живыми глазами. На ней темно-синяя стола, поверх накинут паллий из тонкой шерсти. Одета для дороги без украшений, просто, но ткань дорогая, видно сразу. Она не смотрела по сторонам, а командовала.

— Сюда ставьте, осторожно! — голос звонкий, властный. Она не кричала, но говорила так, что рабы подчинялись мгновенно. — Отец, потерпи, сейчас...

Рабы опустили носилки на землю во дворе. Человек в повозке глухо застонал, попытался приподняться, но тут же упал обратно. Дышал тяжело, со свистом.

Женщина повернулась к Марку.

Взгляд прямой, в упор. Оценивающий с ног до головы. Без высокомерия, но с вопросом: «Ты тот, кто нам нужен?»

— Ты лекарь? — спросила она коротко. Голос низкий, без дрожи.

— Я. Марк Ведий Ассиан.

— Мой отец Тит Флавий Лонг, всадник. Я Ливия, — она говорила быстро, четко. — У него подагра. Третий день не встает. Другие врачи только пускали кровь и молились. — в голосе презрение. — Я слышала по иному лечишь. Поможешь?

Марк спустился с крыльца. Подошел к носилкам, опустился на корточки. Лонг дышал тяжело, хрипло. На лбу испарина, глаза мутные от боли. Ступня распухла так, что кожа лоснилась, красная, горячая. Марк осторожно коснулся пальцами, Лонг дернулся, застонал громче.

— В дом, — сказал Марк, поднимаясь. — Носилки во двор, его в приемную, на лежанку. Гней, готовь отвар мака, слабый. Бренн, помоги.

Рабы засуетились, подхватили носилки.

Дочь Лонга зашагала вслед. Проходя мимо Марка, она задержалась на секунду. Глянула ему в лицо, прямо в глаза. Теперь иначе. С надеждой, которую пыталась спрятать за маской спокойствия, но не смогла.

Марк поймал этот взгляд. Внутри кольнуло.

«Ей лет двадцать на вид. Если бы не восстание, если бы не Дуннос, если бы я был римлянином...»

Он оборвал мысль. Не время. Вдохнул, шагнул следом.

Лонг лежал на лежанке в приемной. С него сняли тунику, оставили в одной набедренной повязке. Тело грузное, рыхлое, но видно, что сильное. Сейчас он дрожал мелкой дрожью то ли от боли, то ли от озноба.

Марк осматривал ногу. Осторожно, но уверенно. Пальцы сами находили границу отека, проверяли пульсацию сосудов, температуру кожи.

Ливия стояла рядом. Не отходила ни на шаг.

— Что с ним? — спросила она.

Марк говорил, не отрываясь от осмотра:

— Острый приступ подагры. — он помолчал, подбирая слова, которые она поймет. — Соли откладываются в суставах. Обычно от вина, мяса, бобов. И от возраста.

— Другие говорили плохая кровь. Пускали кровь, ставили пиявок. Становилось хуже.

— Потому что пиявки не убирают то, что внутри. — Марк выпрямился, вытер руки о тряпку. — Лечить будем так: покой, холодные компрессы, отвар коры ивы. И диета. Никакого вина. Никакого мяса. Никаких бобов. Только хлеб, вода, немного овощей.

Ливия смотрела с сомнением :

— Отец без вина...

— Или без вина, или без ноги. — Марк пожал плечами. — Выбирайте.

Она помолчала. Секунд десять. Потом кивнула:

— Делай, как знаешь.

Ночь.

Марк не ушел наверх. Спал в приемной, на скамье у стены. Под головой свернутая туника, сверху грубый плащ. Не спал, а дремал. Вставал каждые два часа. Менял компрессы на ноге Лонга . Поил маковым отваром, чтобы сбить боль.

Ливия тоже не спала. Сидела рядом с отцом, на табурете, придвинутом вплотную. Когда Марк подходил, она подавала ему тряпки, держала светильник, помогала переворачивать отца. Молча. Только взглядом провожала каждое движение.

Под утро она заснула. Просто уронила голову на край лежанки, и волосы рассыпались по одеялу, темные, тяжелые. Марк стоял над ней, смотрел секунду. Потом снял с себя плащ и накрыл ее. Она не проснулась. Только вздохнула во сне и поджала ноги, как ребенок.

Лонг открыл глаза и сказал хрипло:

— Пить.

Марк поднес кружку с водой. Лонг пил жадно, облился, но не заметил. Откинулся на подушку, посмотрел на Марка. В глазах уже не та муть, что вчера. Осмысленно.

— Ты лекарь?

— Я.

— Сколько возьмешь с меня?

— Не считал пока.

Лонг хмыкнул. Помолчал. Потом спросил:

— Дочь где?

— Спит. Устала.

Лонг повернул голову, увидел Ливию — она спала в углу на той же скамье, где вчера дремал Марк. Укрыта плащом.

Днем Ливия принесла отцу еду: хлеб, размоченный в воде, вареную репу без соли. Лонг морщился, но ел. Когда Ливия отошла, он поймал взгляд Марка и буркнул:

— Гадость редкая.

— Знаю, — сказал Марк. — Но поможет.

Ливия подошла, пока отец дремал. Села рядом с Марком на скамью. Спросила тихо:

— Откуда ты это знаешь? Про соли, про диету? Я читала Гиппократа, у него нет такого.

Марк помолчал. Она смотрела прямо, не отводила взгляд.

— Гиппократ жил четыреста лет назад. Я видел то, что он не видел.

— Где видел?

Он не хотел отвечать. Но она смотрела и почему-то захотелось сказать правду. Хотя бы часть.

— Там, где люди умирали от ран, которые можно было спасти. И там, где выживали, потому что вовремя убрали мясо из похлебки. — он устало потер глаза. — Прости, Ливия. Я не хочу вспоминать.

Она заметила, что он назвал ее по имени. Молчала секунду. Потом кивнула:

— Хорошо. Не вспоминай.

Вечером он перевязывал ногу Лонгу свежими компрессами. Ливия подавала тряпки. Их руки встретились на секунду.

Марк замер. Она нет. Но уголки губ дрогнули.

— Ты всегда так... возишься с больными? Не спишь ночами?

— Если надо — да.

— Это необычно. Другие берут деньги и уходят.

— Другие это другие.

Она кивнула.

День третий. Утро.

Лонг сидел на лежанке. Нога все еще опухшая, но красный цвет сошел, жар спал. Лонг дотронулся до ступни, поморщился, но не застонал.

— Боги, — сказал он хрипло. — Кажется, я жить буду.

Ливия обняла его. Потом повернулась к Марку. В глаза— благодарность, которую словами не передать. Она просто смотрела и Марк понял все без слов.

Двор. Полдень.

Рабы готовили носилки: проверяли ремни, поправляли подушки. Лонг сидел на скамье, укутанный в теплый плащ. Еще бледный, слабый, но уже не тот раздавленный болью старик, что три дня назад.

— Лекарь, — позвал он. — Подойди.

Марк подошел, остановился в шаге. Лонг протянул руку. В руке кошель. Тяжелый, кожаный, звенит густо.

— Здесь триста денариев, — сказал Лонг. Голос хриплый, но твердый. — За то, что поставил меня на ноги. Если бы не ты... — он махнул рукой. — Кланяться не буду, я римлянин. Но запомню. Если что понадобится спроси Тиция Флавия Лонга. Меня знают на форуме.

Марк взял кошель. Поклонился коротко, по-деловому:

— Спасибо, господин. Береги ногу. Никакого вина месяц, потом понемногу, разбавленного. И мясо только вареное, не жареное.

Лонг кивнул. Рабы подхватили носилки, подняли.

Ливия задержалась.

Она стояла напротив Марка. Солнце выглянуло из-за туч, осветило двор. Золото легло на ее волосы, тень от ресниц упала на щеки. Она смотрела прямо. Как равный.

— Марк Ведий Ассиан, — сказала она медленно, будто пробовала имя на вкус. — Ты спас моего отца.

— Я сделал свою работу, Ливия.

— Это была не просто работа. — Она качнула головой. — Ты не спал две ночи. Ты лечил, а не считал деньги. Ты... — она замолчала, подбирала слова. — Ты другой.

Марк молчал. Внутри все сжалось.

— Я слышала про тебя на рынке. Разное говорят. — Она чуть улыбнулась. — Но теперь я знаю, что правда, а что нет.

— И что же правда? — тихо спросил Марк.

— Правда в том, что ты лекарь. Настоящий. — Она протянула руку. — Спасибо.

Марк взял ее руку. Тонкие пальцы, теплая кожа. На секунду — всего на секунду — он позволил себе почувствовать. Потом отпустил.

— Береги отца, Ливия. И себя.

Она кивнула. Пошла к носилкам. На полпути обернулась. Смотрела долго, секунду, две. Потом села рядом с отцом.

Носилки подняли, унесли. Калитка хлопнула.

Марк стоял во дворе, смотрел на закрытую калитку. В руке кошель, триста денариев. В голове пустота и звон.

Сзади подошел Гней. Молчал. Просто стоял рядом, плечом к плечу.

Марк положил руку ему на плечо.

— Идем, — сказал хрипло. — Работать надо.

Вечер опустился на двор сырой мглой. Огонь в очаге гудел ровно, отбрасывал теплые блики на стены, на ряды мяса в коптильне, на лицо Бренна, сидевшего в скрипучем кресле.

Марк сел рядом. Гней возился у коптильни, подкладывал щепу, но краем уха слушал.

Марк высыпал монеты на колени. Пересчитал быстро, на глаз.

— Триста, — сказал коротко. — Плюс те двести шестьдесят. Уже пятьсот шестьдесят.

Бренн кивнул.

— Хороший шаг.

— Он всадник. Теперь меня знают в тех домах, куда раньше не пустили бы.

Бренн повернулся к сыну. Глаза жесткие, цепкие, солдатские.

Знают. — Он помолчал. — И дочь его знают. Красивая.

Марк молчал. Смотрел в огонь.

— Я видел, как ты на нее смотрел, — сказал Бренн тихо. — Не надо, сын.

— Я знаю.

— Знать и чувствовать это разное. — Бренн помешал угли палкой. — Она для тебя не просто девушка. Она римлянка, дочь всадника. Ее отец продаст ее за место в магистрате. А тебя, если что, отдаст Сею на корм. Я таких видел. Они улыбаются, пока ты нужен, и отворачиваются, когда ты становишься обузой.

Марк смотрел в огонь. Красные угли, синие язычки, пепел.

— Я помню, кто я, — сказал он. — Я раб вчерашний, либерт, который должен патрону десять лет и тысячу денариев. Я не забыл.

— Не забывай. — Бренн положил тяжелую руку ему на плечо. — А теперь считай. Сколько до Луцилла?

Марк заставил себя переключиться.

— Еще двести сорок.

— Сколько за месяц заработал?

— С этим... почти четыреста.

— Значит, через месяц-полтора он будет здесь.

Марк кивнул. Мысль о Луцилле отрезвила, как ушат холодной воды. Друг, который метет арену и не смотрит в глаза. Которого надо вытащить, пока не поздно.

— Ты прав, — сказал он. — Отец.

— Я всегда прав. — Бренн усмехнулся. — Иди, тебе нужен отдых.

Марк поднялся. Гней уже зевал у коптильни. Пошли в дом.

Поздний вечер. Марк вышел за калитку проверить засов. Улица пуста, только дальний факел стражи мерцал в конце квартала, разбрызгивая жидкий свет по лужам.

Он уже хотел вернуться, когда заметил движение.

В тени, у стены соседнего дома, кто-то стоял. Не двигался. Просто смотрел.

Марк всмотрелся в темноту. Фигура худая, в темном плаще с капюшоном. Невысокая. Стоит неподвижно, как столб.

Секунда. Другая.

Фигура повернулась и ушла в переулок. Бесшумно, быстро. Только край плаща мелькнул и пропал.

Марк постоял, глядя в пустоту. Потом вернулся во двор, накинул засов.

Гней выглянул из двери, заспанный, трет глаза:

— Кто там?

— Никого, — Марк закрыл калитку. — Показалось.

Но внутри знал: не показалось. Диодор. Или его человек. Смотрит. Ждет.

«Пускай смотрит. У него глаза есть, а у меня руки и голова. Посмотрим, кто кого».

Ночь. Двор. Все спали.

Марк сидел у очага один. Угли тлели ровно, отбрасывали теплый свет на стены, на коптильню.

Перед глазами Ливия. Ее взгляд, когда она сказала: «Ты другой». Теплая рука в его руке. Оборот у носилок — волосы рассыпались по плечу, и солнце золотило их.

«Она моего возраста. Если бы я родился в Риме, если бы не восстание, если бы...»

Он оборвал.

«У меня есть цель. Луцилл. Пятьсот шестьдесят есть, осталось двести сорок. Еще месяц. А потом...»

Потом неизвестность. Свобода для Луцилла. Долг Сею. Агрикола, который ждет информацию. Волумний, который затаился. Диодор, который следит.

И Ливия, которая где-то там, в своем мире, куда ему нет хода.

Марк поднял голову к небу. Звезды холодные, яркие. Март в Британии небо чистое, морозное. Где-то там, за этими звездами, другая жизнь.

Глава 11. Сад

Середина дня. Окна выходят на юг, и свет падает на стол косо, выхватывая из темноты комнаты дощатую столешницу, миски с жарким, ломти хлеба, две глиняные кружки с разбавленным вином. Марк сидел лицом к окну, Бренн напротив, ближе к стене, Гней сбоку, где было удобнее вставать и подавать.

В последние недели они ели так, без спешки, и Марк все еще не привык к этому. В лудусе еду заглатывали, пока не отняли, на стройке стоя, прижимая миску к животу. Сейчас Гней раскладывал овощи по тарелкам, Бренн отрезал хлеб, и в этом был порядок, который Марк не умел назвать иначе как домашний.

Мясо было жестковато, но оно досталось почти даром за лечение какой-то женщины вечером. Овощи с рынка. Вино дешевое, но Гней разбавил его в меру, как учили.

Гней положил себе немного, положил Бренну, потом Марку. Ел аккуратно, но с аппетитом, и Марк поймал себя на том, что смотрит на мальчика дольше обычного. Гней вытянулся за зиму, плечи стали шире, лицо из круглого сделалось чуть угловатым. В жестах появилась та сдержанность, которую Марк сперва принимал за робость, но теперь понимал: это был способ не привлекать лишнего внимания. Уроки, выученные в лудусе, не забывались.

— Марк, — Гней отложил ложку и потянулся к скамье, где лежали вощеные таблички, — я посчитал.

Марк жевал и не сразу понял, о чем речь.

Гней раскладывал дощечки на столе, аккуратно, как во время вечернего учета. Пальцы у него были короткие, с обкусанными ногтями, но он водил стилусом уверенно. Мальчик делал это лучше многих свободных.

— Было двести шестьдесят, — начал Гней. — От Лонга ты получил триста. Из них двадцать процентов уходят патрону. Чистыми двести сорок. Всего пятьсот.

Он поднял голову, посмотрел на Марка серьезно, почти по-взрослому.

— Но ты должен Сею тысячу. Если ты придешь с восемьюстами, он скажет: сначала отдай долг. Или зачтут из выкупа, но тогда ты должен ему еще больше.

Марк отставил кружку.

«Пятьсот. Черт, забыл про процент от денег Лонга. Так, нужно восемьсот, но на самом деле тысяча восемьсот, если считать долг. Или услуга, которая перекроет все».

Он посмотрел на Гнея. Мальчик сидел прямо, ждал ответа. Он не боялся говорить правду, и это было ценнее любых цифр.

— Ты прав, — сказал Марк.

Бренн молчал. Он положил ложку, откинулся на спинку стула и смотрел на сына спокойно, без напряжения. Руки его лежали на столе. В Сильчестере он был почти скелетом. Сейчас отъелся, но все еще хрипел по ночам.

— Что делать будешь? — спросил он коротко.

Марк помолчал.

— Копить дальше. Искать пути. Лонг знает людей. Феликс поможет с мясом. А если нет... придумаем что-то еще.

Он не сказал, что думал о Агриколе. О том, что защита и связи это тоже валюта, но ее нельзя положить в кошель. Не сказал, что Ливия обещала напомнить отцу о рекомендации. Эти мысли были еще сырыми, не готовыми для разговора.

Бренн кивнул.

— Тогда копи.

Гней уже записывал цифры на новой табличке, выводя цифры старательно, выводя каждую черту. Марк смотрел, как движется его рука, и думал о том, что этот мальчик научился считать раньше, чем играть в мяч.

На следующее утро, когда Марк только закончил перебирать травы в подсобке, в дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

Гней открыл. На пороге стоял раб в добротной тунике, стриженый, чисто выбритый, с медной пряжкой на поясе. Такие были у тех, кто прислуживал в домах всадников.

— Господин Тит Флавий Лонг приглашает лекаря для долечивания ноги. Если есть время, просят прийти сегодня до полудня.

Марк кивнул. Собрал инструменты: скальпель Деметрия в кожаном чехле, полоски льна, банку с медом, сушеную кору ивы. Гней подал вощеные таблички где были записи о лечении Лонга. Марк сунул их за пояс.

Раб ждал у двери, держался прямо, не суетливо. Марк спросил:

— Как господин?

— Лучше, — ответил раб. — Вчера сам прошел до сада. Но нога еще побаливает.

Дом Лонга стоял в западной части Лондиниума, ближе к форуму, где селились те, кто мог позволить себе не только крышу над головой, но и внутренний дворик. Марк бывал здесь однажды, когда приезжал Агрикола.

Лонг сидел в плетеном кресле, нога была укутана в шерсть, хотя утро стояло теплое. Увидев Марка, он кивнул, не вставая.

— Вот, звал тебя показать. Ты сказал ходить можно, а нога тянет.

Марк опустился на корточки, осторожно развернул ткань. Отек спал, сустав был больше здорового, но не красный, не горячий. Он взял ногу, повел в стороны, согнул, разогнул. Лонг поморщился, но не отдернул.

— Вот так больно?

— Терпимо.

— Это хорошо, — сказал Марк. — Если бы было не больно, пришлось бы резать.

Он достал таблички, пролистал свои записи.

— Упражнения нужны. Каждое утро сгибать и разгибать, по десять раз, медленно. Ходить, но не больше ста шагов за раз. Еда без бобов, без свинины, без вина. Рыба, яйца, чечевица.

Лонг вздохнул.

— Без вина это жестоко.

— Можете пить, — Марк убрал таблички, — но нога будет болеть.

— Тогда уж без вина потерплю.

Он усмехнулся, и в этот момент из-за его спины вышла Ливия. Она несла поднос с двумя чашами и кувшином. Поставила на столик у кресла, налила.

— Отец, ты обещал не спорить с лекарем.

— Я и не спорю, — Лонг взял чашу. — Я только соглашаюсь.

Ливия повернулась к Марку. На ней была простая туника, без украшений, только тонкая золотая цепочка на шее. Волосы собраны в узел, но несколько прядей выбились, падали на щеки.

— Вы останетесь на обед? — спросила она. — Отец будет делать упражнения, а я прослежу.

— Не надо, — сказал Лонг. — Лекарь, наверное, спешит.

— Если не спешит, — Ливия смотрела на Марка, — я хотела спросить о ваших записях. У греческих врачей я видела такие.

Марк заметил, что она смотрит на таблички, которые он положил на край стола.

— Это не секрет, — он подвинул их ближе. — Я веду запиши что помогает, а что нет. Когда лечишь много людей, начинаешь замечать.

Ливия взяла одну табличку, провела пальцем по воску, читая. Лонг за ее спиной поднялся, опираясь на подлокотник, и сделал несколько шагов по дорожке.

— Ты останься и проводи нашего гостя, — бросил он дочери. — А я пойду отдохну.

Он ушел, слегка прихрамывая, и Марк подумал, что старик держится лучше, чем многие молодые после такой боли.

Ливия положила табличку.

— Проводите меня до сада? Отец сказал, вы любите растения.

Марк не помнил, чтобы говорил это, но кивнул.

Они пошли по дорожке, вымощенной плоским камнем. Сад был невелик: несколько фруктовых деревьев, кусты роз, каменная скамья под кипарисами. Ливия шла медленно, чуть впереди, и Марк видел, как свет падает на ее плечи, на тонкую цепочку, на руки, которые она сложила на груди.

— Вы знаете Вергилия? — спросила она.

— Немного.

— «Георгики»? «Счастлив, кто смог познать причины вещей, кто все страхи попрал и рок неумолимый...» — она обернулась, улыбнулась. — Отец говорит, это для ученых мужей. А я думаю, это для всех, кто делает дело своими руками.

Марк остановился.

— Вергилий писал для тех, у кого земля и рабы. А что он сказал бы тому, кто пашет сам?

Ливия задумалась. Подняла руку, сорвала лист с ветки, покрутила в пальцах.

— Наверное, то же самое. Счастье не в том, чтобы владеть, а в том, чтобы знать.

Она смотрела на него в упор, и Марк почувствовал, что она видит больше, чем он готов показать.

— Вы не просто лекарь, — сказала она.

— Я был рабом. Я знаю, что такое работать руками.

Она кивнула, не отводя взгляда.

— Завтра отец уезжает на форум. Приходите днем, покажете ему упражнения. Он будет слушать вас лучше, чем меня.

Марк хотел сказать, что Лонг может обидеться, но она уже повернулась и пошла к дому, бросив через плечо:

— До завтра, лекарь.

На следующий день Лонга не было. Раб встретил Марка у ворот и провел в сад, сказав, что госпожа ждет.

Ливия сидела на скамье под кипарисами, разворачивала сверток с льняными бинтами.

— Отец уехал рано, — сказала она. — Сказал, если вы придете, показать упражнения мне, а он вечером повторит.

Марк заметил, что в саду прибрали, подмели дорожки, на столике появился кувшин с водой и две чаши.

— Вы были в Камулодунуме во время...? — она не договорила.

— Я не застал само восстание там, но оно коснулось моего родного селения...

— Видели что стало с городом?

— Пепелища... Кости на улицах, везде разруха.

Она опустила глаза.

— Мы бежали за день до. Дядя остался. Говорил, что варвары не посмеют тронуть дом римского гражданина. — она помолчала. — Его нашли через неделю.

Марк не спросил, как. Он видел достаточно трупов, чтобы знать, что бывает с теми, кто остается.

— Вы ненавидите римлян? — спросила она.

— Я ненавижу жестокость, — сказал Марк. — Не важно, кто ее творит.

Она кивнула, будто ждала этого ответа. Потом заговорила спокойно, без надрыва, как рассказывают о том, что пережили и оставили позади:

— Мать умерла, когда мне было двенадцать. С тех пор я веду хозяйство. Отец говорит, что я слишком умная для женщины.

— Вы сильная, Ливия.— сказал Марк.

— Я вынуждена быть сильной.

Она поднялась, прошла к старому дубу в конце аллеи. Марк пошел за ней. Листья еще не все распустились, и ветви стояли черными, острыми на фоне неба.

— Почему вы не женитесь? — спросила она, не оборачиваясь.

Марк замер.

— Я не свободен.

Она повернулась, смотрела на него внимательно, жестко.

— Вы свободнее многих.

Он не нашел, что ответить. Она ждала. Молчание затягивалось, и Марк чувствовал, как оно давит на плечи.

— Завтра важный прием, — сказала она наконец. — Отец обещал вас порекомендовать. Я скажу ему, чтобы не забыл.

Марк кивнул. Она улыбнулась уголком губ, взяла бинты и протянула ему.

— Показывайте упражнения, лекарь. А то отец вечером спросит, а я не запомню.

Вечером, когда Марк уже ушел, Лонг вернулся с форума усталый, но довольный. Ливия помогала ему разуться, сидя на низкой скамеечке.

— Лекарь приходил? — спросил он.

— Приходил. Показал упражнения. Я запомнила.

— Хорошо.

Он помолчал, пока она стягивала с его ноги сандалию.

— Ты много времени проводишь с ним.

Ливия не подняла головы.

— Так... Он ведь лечит тебя.

— Я заплатил за это. Он свое дело сделал.

— Ты сам звал его долечить.

Лонг хмыкнул.

— Я звал его для своей ноги, а не для разговоров с тобой.

Она подняла голову. Лицо спокойное, но в глазах упрямство, которое он знал с тех пор, как она была девочкой.

— Смотри, Ливия. Он хороший лекарь, но он либерт. Ты понимаешь?

— Понимаю. Но он спас тебе жизнь.

Лонг вздохнул. Взял сандалию из ее рук, поставил у стены.

— За это я заплатил. Не путай долг и дружбу.

Он не запрещал, но тон его был жестким, и Ливия, встав с колен, вышла из комнаты, не сказав больше ни слова.

Через день раб пришел снова, но на этот раз не от Лонга.

— Госпожа просит зайти, показать отцовы упражнения, чтобы она сама могла проследить. Господин уехал к поставщикам, вернется к вечеру.

— Хорошо, — сказал он. — Скажи, что буду через час. Надо закончить с приемом.

В саду было теплее, чем в прошлый раз. Солнце пробивалось сквозь молодую листву, и тени от кипарисов лежали на дорожках ровными полосами. Ливия ждала на скамье, в руках держала стилус и табличку.

— На этот раз я буду записывать, — сказала она серьезно. — Чтобы не забыть.

Марк начал показывать. Он сгибал ногу, разгибал, делал круговые движения стопой, объяснял, на что обращать внимание. Ливия повторяла, сначала неуклюже, потом увереннее. На третьем упражнении она сбилась, чуть не упала и рассмеялась звонко, по-детски.

— У вас получается лучше, — сказала она. — Вы много этим занимались?

— Меня учили этому.

— Раб?

— Да все понемногу, еще с самого детства учил грек из Александрии. Потом в лудусе пришлось применять все знания.

Она перестала смеяться, посмотрела на него серьезно.

— В лудусе? Вы были гладиатором?

— Да, но недолго. Невзлюбили меня там... А потом меня сделали лекарем.

Она села на скамью, похлопала рядом. Марк сел.

— Расскажите.

— Не о чем рассказывать. Тренировки, спарринги, склоки. Потом я лечил других.

Она смотрела на его руки. Марк знал, что она видит шрамы на пальцах, на запястьях. Следы от цепей, от ударов.

— Вы не похожи на гладиатора, — сказала она.

— А на кого я похож?

Она задумалась.

— На человека, который много видел.

Они сидели в тени. Где-то за стеной хлопнула дверь, и Марк невольно повернул голову. Ливия коснулась его руки.

— Отец хочет выдать меня за сына трибуна. Хороший человек, но...

— Но?

— Я не хочу быть просто женой. Я хочу, чтобы меня видели не просто как дочь всадника.

Она не убирала руку. Марк смотрел на ее пальцы, лежащие на его предплечье.

— Тебе нужен тот, кто будет смотреть на тебя, — сказал он. — А не на твое приданое.

— А ты? На что ты смотришь? На меня?

Он поднял взгляд. Она была близко. Так близко, что он видел зрачки, расширенные в тени, и родинку у уголка губ.

— Я не имею права, — сказал он.

— Право это то, что мы берем сами.

Она накрыла его руку своей.

В этот момент где-то в доме хлопнула дверь, и они отдернулись одновременно. Ливия встала, поправила тунику. Лицо ее было спокойным, только щеки чуть порозовели.

— Отец вернулся рано, — сказала она. — Идите, лекарь. Я скажу, что вы показали упражнения.

Марк поднялся. В коленях была слабость, как после долгого боя.

Лонг прошел через сад, когда Марк уже собирал инструменты. Он увидел их: сидят близко, лица обращены друг к другу. Ничего предосудительного, просто разговор. Но взгляды выдали все.

Лонг не сказал ни слова. Прошел мимо, в дом.

Марк ждал. Собирал таблички, складывал бинты, поправлял ремешок на чехле со скальпелем. Ливия стояла у скамьи, сжимая стилус.

— Иди, — сказала она тихо. — Я поговорю с ним.

Через час, когда Марк уже был дома, разбирал травы в подсобке, пришел раб.

— Господин просит зайти. На пару слов.

Кабинет Лонга был маленьким, с окном во двор. Сам хозяин стоял у окна, спиной к двери.

— Ты хорошо лечишь, моя нога как прежняя, — сказал он, не оборачиваясь. — Я заплатил за это. Я благодарен тебе Марк. Но моя дочь не для тебя.

Марк молчал.

Лонг повернулся. Лицо его было спокойным, но Марк видел жесткость в складках губ.

— Ты понимаешь, что значит для всадника породниться с либертом? Позор. Не для меня, для нее. Ее дети будут носить имя человека без рода. И законом это запрещено. Она потеряет место в обществе. Ты этого хочешь?

— Нет, — сказал Марк.

— Тогда не приходи, когда меня нет. Если узнаю о тайных встречах, то пожалеешь. Не потому, что я жесток. Потому что так устроен мир.

Он смотрел на Марка, и Марк видел в его глазах не злобу, а усталость человека, который объясняет ребенку, почему нельзя совать пальцы в огонь.

— Я понял, — сказал Марк.

— Хорошо. Иди.

Марк шел через сад к выходу. Дорожка петляла между кустами, и он уже почти дошел до калитки, когда увидел ее.

Ливия стояла у старого дуба, прислонившись спиной к стволу. Ждала.

Он подошел. Она не двигалась, только смотрела на него снизу вверх.

— Он конечно прав, — сказала она тихо. — Но я подожду...

Протянула ему маленький диптих — две вощеные таблички, связанные тонким ремешком.

— На случай, если понадобится... лечить отца.

Марк взял. Она развернулась и пошла к дому, не оглядываясь.

Он открыл таблички. На воске было выведено одно слово, аккуратными буквами, стилусом, который оставил глубокие борозды: «Жди».

Спрятал за пояс, толкнул калитку и вышел на улицу.

Вечером Марк сидел во дворе у очага. Бренн подошел, сел рядом. Молчал, смотрел на угли.

— Все плохо? Ты сам не свой последние дни, коли случилось чего у того всадника? — спросил он наконец.

— Все сложно, он запретил приближаться к ней. И прошу, не надо нотаций, сам все понимаю.

Бренн кивнул в сторону диптиха, который Марк положил на скамью.

— А это что?

— Подарок.

Бренн не просил показать. Только сказал:

— Умная девка. Осторожней будь.

Марк смотрел на огонь. Пламя лизало сырые дрова, шипело, выбрасывало искры.

— Пятьсот денариев, — сказал он. — Долг тысяча.

— Надо идти к Сею, — сказал Бренн. — Торговаться.

— Пока не время, нужно накопить.

Бренн не спорил. Сидел, смотрел, как догорают угли.

Марк лежал, смотрел в потолок. Рядом на столике стоял диптих.

Перед глазами лицо Ливии. Ее голос: «Я подожду».

Потом образ Луцилла с метлой на арене. Молчаливый, с застывшим лицом.

Потом восковая табличка с одним словом.

Он протянул руку, коснулся диптиха. Кожа ремешка была мягкой, теплой.

Он закрыл глаза.

«Сначала Луцилл. Потом...»

В темноте ее лицо. Она улыбалась, и свет падал на ее плечи, на тонкую золотую цепочку.

Он заснул.

Глава 12. Бизнес

Апрельским вечером, когда солнце уже село, а воздух еще хранил дневное тепло, Марк сидел в общей комнате на втором этаже. Перед ним на столе лежали таблички. Он перебирал их, сверял цифры, иногда что-то царапал стилусом.

Гней сидел рядом, положив свою табличку на колени. Мальчик старательно выводил буквы, иногда поднимал голову, чтобы спросить, как пишется то или иное слово. Марк отвечал, не отрываясь от счета.

Внизу хлопнула дверь. Шаги Бренна на лестнице тяжелые, размеренные. Он вошел, держа в руке кожаный мешочек, по виду увесистый.

— Феликс передал, — сказал он, положив мешок на стол. — За копченое мясо и рыбу. Сказал, в этот раз ушло все.

Марк развязал тесемки, высыпал монеты. Серебро закатилось по столу, звякнуло. Гней тут же начал пересчитывать.

— Восемнадцать денариев, — объявил он через минуту.

— Хорошо, — Марк кивнул. — Прибавь к общим.

Бренн не уходил. Он прошел к дальней стене, где стоял шкаф с травами и посудой. Отодвинул полку — та подалась с легким скрипом. За ней открылась ниша, выдолбленная в глиняной кладке.

Бренн работал над тайником больше недели. Долбил по ночам, когда все спали, выносил глину в мешках, выбрасывал в мусорную яму за двором. Полку подогнал так, что снаружи не отличить от остальных.

Внутри лежал кожаный мешочек с деньгами, несколько табличек с записями долгов и обещаний, а теперь Бренн добавил туда и выручку Феликса.

— Это ты хитро придумал, — сказал Бренн, закрывая нишу. — Не найдут, если кто грабить будет.

— Это да, — согласился Марк. — Мало ли что может случиться.

Бренн сел на лавку, потянулся к глиняной кружке с водой. Гней уже записывал новые цифры.

— Пятьсот девяносто, — сказал он, сверяясь с предыдущими записями. — Если считать с теми, что в мешке.

— И то, что я взял на рынке, — добавил Бренн. — Вино и специи. Немного.

Гней замялся, посмотрел на Марка. Тот кивнул.

— Запиши расход. И ставь цену, по какой покупал.

Гней старательно вывел цифры. Бренн наблюдал, потом повернулся к Марку.

— Ты говорил, деньги общие. Я так и понял. Каждый берет, что нужно, и записывает. Честно.

— Честно, — подтвердил Марк. — Мы не в лудусе. Здесь не воруют друг у друга.

Бренн кивнул. Помолчал, потом сказал:

— Завтра у тебя много народу будет. Сегодня утром уже двое у калитки стояли до приема.

— Пусть стоят. Я всех приму.

Марк убрал таблички в ящик, задвинул его под лавку. Гней зевнул, но не уходил. Ждал, пока скажут идти спать.

— Иди, — сказал Марк. — Завтра рано вставать.

Гней поднялся, но на пороге остановился.

— А ты?

— Я позже пойду.

Мальчик ушел. Бренн подбросил в масляную лампу фитиль, свет стал ярче.

— Ты не спишь, потому что считаешь, — сказал он.

— Всегда считаю.

— Я тоже считал. Когда был в вексилляции. Каждый день считал, сколько дней осталось до отставки. Потом сколько дней мы продержимся против иценов.

— И что?

— Ничего. Цифры не спасают. Они только дают иллюзию, что ты все контролируешь.

Марк посмотрел на отца. Бренн сидел, выпрямив спину, но руки лежали на коленях тяжело.

— Ты прав, — сказал Марк. — Но без цифр я не знаю, когда смогу выкупить Луцилла.

Бренн помолчал, потом кивнул.

— Тогда считай. А я пойду отдыхать, винца только прихвачу.

Он поднялся, погасил лампу и ушел в свою комнату. Марк остался сидеть в темноте, слушая, как дом остывает после дня. Сквозь щели в ставнях пробивался лунный свет.

Апрель сменился маем незаметно — просто в один день стало теплее, и солнце стало подниматься раньше. Очередь у калитки собиралась еще затемно. Гней выходил открывать, когда небо только начинало светлеть.

Марк работал быстро. Мужчина с фурункулом на шее пришел из дальнего конца города: ему сказали, что этот лекарь режет, не дожидаясь, пока гной пойдет в кровь. Марк усадил его на табурет, наклонил голову.

— Терпи.

Скальпель Деметрия вошел легко. Гной хлынул сразу, желто-зеленый, с запахом. Марк промыл рану уксусом, мужчина зашипел, но не дернулся.

— Мед, — сказал Марк.

Гней уже стоял рядом с глиняной плошкой. Марк наложил повязку, закрепил льняной полоской.

— Через три дня сменить. Если не будет жара — заживет.

— Сколько? — спросил мужчина, доставая кошель.

— Два денария.

Тот удивился: дешевле, чем он ожидал, но не стал спорить. Отсчитал монеты, вышел.

Следующей была женщина с больной ногой. Она опиралась на палку, шла медленно, морщась от каждого шага.

— Варикоз, — сказал Марк, осмотрев вздувшиеся вены под коленом. — Давно?

— Третий год. После четвертых родов.

— Вены расширены, кровь застаивается. — Марк поднялся. — Нужны тугие бинты. Носить каждый день, с утра до вечера. И мазь из коры ивы и жира.

Женщина смотрела с сомнением.

— Бинты помогают?

— Да, они давят на вены, кровь идет быстрее. Опухоль спадает.

Он показал, как наматывать от ступни к колену, плотно, но не слишком. Гней уже готовил мазь.

— Приходи через неделю. Если не поможет будем думать дальше.

Она ушла, оставив три денария — больше, чем просил Марк. Он не стал возвращать.

Потом был ребенок с кашле, мать привела мальчика лет пяти, который задыхался по ночам. Марк послушал, приложив ухо к груди, пока мальчик дышал. Хрипов не было, но дыхание жесткое.

— Хвойный отвар, мед, тепло. Не выносить на холод. Через три дня станет легче.

Мать кивнула, заплатила одним денарием — больше не было. Марк взял, не торгуясь.

К полудню очередь рассосалась. Гней менял повязки тем, кого Марк осмотрел утром. Он уже не спрашивал, что делать — просто брал чистую ткань, уксус, мед и работал. Иногда поднимал глаза, ища одобрения.

— Хорошо, — сказал Марк, когда Гней закончил перевязывать старика с гнойной раной на руке. — Вечером разберем, что можно было сделать лучше.

Гней кивнул, но улыбнулся. Он уже знал: если Марк говорит «разберем», значит, ошибок не было.

После полудня, когда солнце стояло в зените, Марк вышел во двор. Бренн возился с коптильней, перекладывал дрова, пробовал новую щепу.

Гней сидел рядом на корточках, смотрел, как отец Марка объясняет.

— Ольха дает мягкий дым, — говорил Бренн. — Для рыбы лучше не найти. Можжевельник резкий, для мяса. А дуб тяжелый, долго коптить надо, но мясо потом месяц лежит.

Гней кивал, иногда переспрашивая.

— А если смешать?

— Тогда надо знать, сколько чего. Я пока не угадал. Экспериментирую.

Он поднял крышку, выпустил клуб дыма. Внутри висели полоски рыбы и куски мяса, нанизанные на прутья.

— Дайте попробовать, — раздался голос с другой стороны забора.

Марк обернулся. Феликс стоял у калитки, опершись на нее, с любопытством заглядывал во двор.

— Заходи, — сказал Марк. — У нас сегодня дегустация.

Феликс вошел, принюхался. Бренн вытащил кусок рыбы, отрезал ломтик, протянул. Тот попробовал, прикрыв глаза.

— Это можно продавать дороже, — сказал он. — В два раза дороже. Делай партии к календам, разойдется.

— Опилок не хватает, — сказал Бренн.

— Я достану. У меня есть человек на лесопилке. Ольховые, дубовые, да любые.

Бренн кивнул. Феликс отошел от коптильни, посмотрел на Марка.

— У меня к тебе разговор, — сказал он. — На форуме спрашивают про тебя. Про лекаря, который делает новые руки.

Марк усмехнулся.

— Еще не делает. Но скоро.

— Скоро это когда?

— Когда найдется умелец, который сможет сделать то, что я придумал.

— Столяр Комгид? Он с деревом хорошо работает. А кожа?

— Кожевенник нужен. И медник для заклепок.

— Найду. — Феликс похлопал его по плечу.

Он ушел так же быстро, как появился. Бренн снова склонился над коптильней. Гней записывал что-то на своей табличке, наверное рецепт копчения.

Вечером, когда солнце уже село, Бренн вышел во двор с длинным ножом в руке. Это была старая спата, купленная у старьевщика за двадцать пять денариев. Лезвие покрылось пятнами, рукоять была перемотана сыромятной кожей, но клинок держал заточку.

Гней стоял напротив, сжимая в руке деревянную палку, обмотанную тряпками.

— Ноги шире, — скомандовал Бренн. — Центр тяжести низко.

Гней переставил ноги. Бренн подошел, поправил, отступил.

— Удар сверху — блок.

Гней поднял палку. Бренн опустил спату медленно, почти касаясь. Палка держала.

— Хорошо. Теперь снизу.

Гней перехватил, блокировал снова.

— Быстрее.

Бренн ускорился. Гней успевал, но с каждым разом все тяжелее. Пот выступил на лбу, пальцы побелели, сжимая дерево.

— Дыши, — сказал Бренн, опуская нож. — Ты забываешь дышать.

Гней выдохнул, перевел дух.

Марк вышел из дома, сел на лавку у стены, наблюдая. Бренн заметил, кивнул.

— Покажи захват, — сказал он Гнею.

Гней повернулся к Марку, неуверенно шагнул. Марк поднялся.

— Идет.

Гней попытался схватить его за руку, но Марк легко ушел, перехватил запястье мальчика, развернул, надавил на локоть. Гней охнул, согнулся.

— Видел? — спросил Марк у Бренна. — Не римское, но работает.

Бренн кивнул, рассматривая захват.

— Покажешь?

Марк отпустил Гнея, повернулся к отцу. Показал медленно как заходить сбоку, как брать руку, куда давить.

— Полезно, — сказал Бренн, когда попробовал сам. — Против меча не пойдет, но если безоружен выручит.

Гней, потирая локоть, смотрел на них.

— Я когда-нибудь смогу победить тебя? — спросил он у Марка.

Марк посмотрел на мальчика.

— Надеюсь, не придется.

Гней не понял, но кивнул. Бренн снова поднял спату.

— Еще раз. Ноги шире. Дыши.

Через несколько дней Марк шел к Феликсу за продуктами. Рынок гудел, торговцы выкрикивали цены, пахло рыбой и свежим хлебом. Он уже сворачивал в переулок, когда заметил Ливию.

Она стояла у лотка с тканями, разглядывая отрез шерсти. Рядом рабыня, худая, с опущенными глазами.

Марк остановился. Ливия подняла голову, узнала его.

— Госпожа, — сказал он, склоняя голову.

— Лекарь. — она улыбнулась. — Как дела в клинике?

— Все хорошо, от больных отбоя нет. Как здоровье отца?

— Я знаю, проходила как-то мимо, люди на улице толпились. — она помолчала. — Отец благодарен, нога совсем не беспокоит.

— Я рад.

Она смотрела на него чуть дольше, чем следовало. Марк чувствовал взгляд.

— Вы спешите? — спросила она.

— Иду к Феликсу за продуктами.

— Тогда не буду задерживать.

Она взяла рабыню за локоть, пошла прочь. Но у поворота обернулась. Марк поймал ее взгляд, короткий, почти случайный.

Через несколько дней Гней подал ему сложенную табличку.

— Принес раб Лонга, — сказал мальчик. — Сказал, от госпожи.

Марк взял, развернул. Буквы были аккуратными, выведенными старательно, с нажимом. Писала женщина, которая привыкла, чтобы ее понимали с первого раза.

«Видела, как ты помог старому ветерану на рынке. Отец говорит, ты лечишь даже тех, кто не может заплатить. Это редкость».

Марк перечитал дважды. Потом сложил табличку, сунул за пояс.

Гней смотрел вопросительно.

— Ничего важного, — сказал Марк. — Работа.

В мае, когда уже запахло летом, Марк зашел в таверну «Три амфоры». Здесь было темно после яркого солнца, пахло кислым вином и жареным луком.

Комгид сидел за дальним столом, пил из глиняной кружки. Феликс устроился напротив, вытирая жирные пальцы о тунику.

— Садись, — сказал Комгид, пододвигая табурет. — У меня хорошая неделя была. Койки, столы, теперь вот кресла заказывают.

— Дела идут, — подтвердил Феликс. — У меня хуже. Просят товар, а поставки рвутся. Легионеры скупают все подряд, цены растут.

Марк сел, взял кружку пива, отхлебнул. Дешевое, кисловатое, но холодное.

— Комгид, — сказал он. — А сможешь сделать руку?

Столяр не понял.

— Руку. Деревянную.

— Какую руку?

Марк поставил кружку, начал объяснять.

— Кисть из дерева. С крюком вместо пальцев. Обтянуть кожей, чтобы не царапало. Ремешки на плечо и на грудь. Чтобы можно было держать щит, мешок, кружку.

Комгид смотрел с сомнением.

— Она же не будет работать. Это не рука, это палка.

— Не палка. — Марк взял со стола ложку, показал. — Крюк вращается. Если правильно закрепить ремни, можно держать предметы. Ветераны, у кого нет кисти, за такое заплатят. Феликс, тебе же понравилась идея, объясни ему.

Феликс оживился.

— Ветераны платят. У них есть деньги, есть связи. И каждый второй что-то потерял в войнах.

Комгид почесал затылок.

— Нужно посмотреть, как крепить. Может, из двух частей? Чтобы двигалось?

— Приходи завтра ко мне. Я нарисую.

Комгид кивнул.

— Ладно. Сделаю образец. Но если не получится не обижайся.

Через несколько дней в клинику пришел мужчина. Он был в хорошей тунике, с медной фибулой на плече. Правая рука заканчивалась культей выше запястья.

— Гай Юлий Вер, — представился он. — Бывший центурион II Августова легиона. Мне сказали, здесь лекарь делает новые руки.

Марк поднялся.

— Это я. Садитесь.

Вер сел, положил культю на стол.

— Я слышал, что вы делаете протезы. Это правда?

— Правда. Но это не рука. — Марк сел напротив. — Это крюк, обтянутый кожей. Вы сможете держать щит, кружку, мешок. Писать не получится.

Вер кивнул, рассматривая свою культю.

— Я уже год без правой. — он поднял глаза. — Хоть щит держать уже счастье. Когда служил, я мог полдня с щитом стоять. А теперь даже кружку не удержу, если левая занята.

Марк взял его руку, осмотрел. Кость зажила ровно, шрамов почти не было. Культя не болела.

— Сделаем, — сказал он. — Нужно снять мерку.

Гней подал уголь и пергамент. Марк обвел культю, потом плечо, грудь — там, где будут крепиться ремни. Нарисовал эскиз.

— Пойдемте к столяру.

Они вышли, пересекли рынок. Комгид уже ждал в мастерской. Увидев Вера, выпрямился.

— Это тот, про кого ты говорил?

— Да. Покажи, что сделал.

Комгид вытащил из-под верстака деревянную заготовку. Кисть была грубой, крюк двигался на медной заклепке.

Вер взял, повертел.

— Грубо, — сказал он.

— Это образец, — ответил Марк. — Рабочий будет лучше.

Он помог Веру надеть протез. Ремешки плохо держались, кожа на обтяжке была жесткой, натирала.

— Нужно подогнать, — сказал Марк. — И кожу сменить на мягкую. Через два дня будет готово.

Вер снял протез, положил на стол.

— Если получится, — сказал он, — заплачу еще столько же. И расскажу друзьям.

Он достал кошель, отсчитал тридцать денариев.

— Задаток.

Через три дня Комгид принес готовый протез. Кожа была мягче, ремешки подогнаны по мерке. Крюк вращался легко, на заклепках не скрипел.

Вер пришел, когда протез уже лежал на столе. Он посмотрел, взял, взвесил в руке.

— Давайте примерять.

Марк помог закрепить ремни. Теперь они сидели плотно, не натирали. Вер поднял руку, повертел руку.

— Дай щит, — сказал он.

Гней принес деревянный обрубок. Вер взял его, сжал крюк. Щит держался.

Центурион поднял щит, опустил. Потом поднял снова. Затем взял кружку с водой, поставил на стол. Потом снова взял щит.

Глаза у него стали влажными.

— Целый год, — сказал он тихо. — Я не мог держать щит. — Он посмотрел на Марка. — А теперь могу.

Он достал кошель, отсчитал еще тридцать денариев.

— Вот. И обещаю — о тебе узнает весь Лондиниум.

Феликс, который пришел посмотреть, тут же подхватил:

— Расскажешь на форуме. Пусть все знают.

Вер кивнул. Уходя, он обернулся у порога.

— Лекарь, — сказал он. — Ты вернул мне жизнь.

Марк смотрел ему вслед. Потом повернулся к Комгиду.

— Теперь это твоя новая линия.

Он разделил деньги — половину себе, половину столяру. Комгид спрятал монеты в кошель, улыбнулся.

— Я еще протезы сделаю. Много.

К концу мая Марк уже несколько раз проходил мимо кожевенной лавки. Ему нужны были ремни для новых протезов, которые заказали уже трое ветеранов.

В этот раз хозяин был на месте, но кроме него в лавке никого не было.

Марк уже договаривался о цене, когда дверь скрипнула. Он обернулся.

Ливия стояла на пороге, в руках кусок кожи, который она рассматривала. Увидев Марка, остановилась.

— Лекарь, — сказала она. — Я искала кожу для отцовского седла. Старое совсем протерлось.

— Хозяин, принеси мне той кожи что показывал в тот раз, — сказал Марк.

Кожевник вышел, Ливия подошла ближе. Они стояли втроем: Марк, Ливия, ее рабыня, которая замерла у двери, делая вид, что ее нет.

— Я получил вашу записку, — сказал Марк тихо. — Спасибо.

— Это правда. — она подняла на него глаза. — Я видела, как вы помогли тому старику. Он упал, никто не подошел, а вы подняли, перевязали, дали денег на хлеб.

— Он был ранен. Я не мог пройти мимо.

— Другие лекари проходят мимо.

Марк не знал, что ответить. Он сунул руку за пазуху, нащупал пучок диких ромашек, которые сорвал по дороге, что бы поставить на приемной.

— Это вам, — сказал он, протягивая.

Ливия посмотрела на цветок, потом на него. Улыбнулась. Взяла, поднесла к лицу, вдохнула запах.

— Спасибо, — сказала она тихо.

Потом наклонилась и поцеловала его в щеку. Быстро, почти незаметно.

— За цветок, — сказала она.

Хозяин вернулся, гремя связкой ремней. Ливия отступила, взяла кусок кожи, расплатилась, не глядя на Марка. У порога обернулась.

Улыбнулась и ушла.

К началу лета очередь у клиники стала такой, что Гней перестал успевать записывать всех. Марк принимал с рассвета до полудня, потом делал обход, потом снова принимал тех, кто не мог прийти утром.

Заказов на протезы стало больше. Цена выросла до ста денариев за штуку — ветераны платили, не торгуясь.

Гней вел две книги. Одну открытую, книгу раненых. Вторую «тайную», как он ее называл, куда записывал все, что узнавал от пациентов.

— Сегодня женщина сказала, что ее муж служит в гарнизоне, — докладывал он вечером. — Говорит, что центурион берет взятки за увольнение.

— Записал?

— Да. И еще один ветеран сказал, что видел, как Волумний разговаривал с каким-то греком. Не с Диодором, с другим.

Марк взял табличку, пробежал глазами. Около тридцати записей: имен, фактов, слухов. Некоторые ничего не стоили, другие могли стать оружием.

— Когда приедет Агрикола, я отдам ему это, — сказал Марк.

Бренн, который сидел в углу, чистя спату, поднял голову.

— Информация это сила. Но и опасность.

— Я знаю. — Марк убрал табличку в тайник. — Но это наш козырь.

Гней записал новые случаи — кому что сказали, кто на что жаловался. Он делал это быстро, почти не задумываясь, словно запоминал и записывал само собой.

Однажды утром дверь открылась без стука.

Сей вошел в клинику, как к себе домой. За ним следовал Зенон, держа в руках таблички.

Марк поднялся из-за стола. Гней замер у полок с травами.

— Приветствую, патрон, — сказал Марк.

Сей кивнул, прошелся по комнате. Посмотрел на чистые повязки, на разложенные инструменты, на полки с травами. Потер пальцем край стола — пыли не было.

— Хорошо, — сказал он. — Чисто. Порядок. Я слышал про твои протезы.

— Да. Три заказа, два готовы. Ветераны довольны.

— Покажи.

Марк достал образец, который хранил для показа. Сей взял, повертел в руках. Крюк вращался, ремешки были мягкими.

— Умно. Дешево, но работает. — Он положил протез на стол. — Ты стал лучшим лекарем в городе. Диодор больше не проблема.

Марк ждал.

— Его долги перешли к людям, которые знают, как их предъявлять. Он жив, даже здоров. Но теперь он не твой враг.

Марк понял. Сей купил долги Диодора. Не убил конкурента — подчинил.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Это инвестиция. — Сей сел на стул, знаком показал Зенону подать таблички. — Покажи счета.

Гней принес «открытую» книгу. Сей пролистал, иногда переспрашивая. Цифры сходились.

— Молодец Марк, не ожидал таких доходов от тебя.

Он закрыл табличку.

— Через месяц мы едем в Рим. Там для тебя будет настоящая работа. Здесь тебе становится тесно.

Марк молчал. Сей смотрел на Бренна, который стоял у двери, опираясь на палку.

— Твой отец, — сказал Сей. — Нелегальный. Нет документов, нет имени. Если кто-то захочет проверить, то вернут в рудники.

Марк сжал челюсти.

— Я могу помочь, — продолжил Сей. — Сделать таблички, легализовать. Но это услуга. Услуги оплачиваются.

— И сколько?

— Пока не знаю, но спрошу.

Он поднялся. На пороге обернулся.

— Или я могу вернуть его в рудники. Вместе с тобой. Но я предпочитаю, чтобы ты работал.

Ушел так же тихо, как вошел. Зенон, поклонившись, закрыл дверь.

Марк стоял, глядя на закрытую дверь. Гней смотрел на него, боясь спросить. Бренн молчал, только рука на палке побелела.

«Он создает рычаг, — подумал Марк. — На Бренне. На Гнее. На Луцилле».

Вечером Марк сидел во дворе, смотрел на скальпель. Лезвие тускло блестело в свете масляной лампы.

Клеймо Бренна можно убрать. Аккуратно, под вид ранения. Скальпель Деметрия справится. Вопросов не будет.

Но Сей знает. Он всегда знает.

Марк сунул скальпель за пазуху. Пока не трогать.

***

Гней разложил таблички на столе. Марк сел напротив. Бренн подошел, встал сбоку.

— Считай, — сказал Марк.

Гней перебирал цифры, складывал, проверял дважды.

— Восемьсот пятьдесят, — сказал он. — Если считать с тем, что в тайнике. И если Феликс заплатит за следующую партию копченого мяса будет девятьсот.

Марк выдохнул.

— Нужно придумать как подойти к Сею в хорошее настроение, что бы отдал Луцилла.

Бренн кашлянул.

— А Сей сказал через месяц Рим.

— Значит, успеем.

Ночью Марк лежал на лежанке. В комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь ставни.

Перед глазами Ливия. Ее улыбка, ее поцелуй. Ромашки, которые она прижала к губам. Диптих на столике.

«Отец здесь. Гней здесь. Луцилл... я вытащу тебя».

Он закрыл глаза.

«А потом Рим».

Глава 13. Цена дружбы

Марк встал затемно. Небо на востоке только начинало желтеть, крыши Лондиниума тонули в тумане, и воздух пах сыростью и дымом: город просыпался, зажигали печи, топили бани. Гней провожал у калитки. Марк оставил ему наставления, и мальчишка слушал серьезно, почти по-взрослому, только глаза были слишком большие и руки все время тянулись к поясу, где висел стилус.

— Пациентов принимай только по книге. Если случай сложный не лезь. Перевяжешь, успокоишь и жди меня.

— А если сломают что-то на стройке? — спросил Гней. — Как Крискент в прошлый раз…

— В таких случаях ты ничем не поможешь, скажешь идти к другому лекарю на форум.

— А если кровь пойдет? — голос мальчишки чуть дрогнул. — Артерия?

Марк присел перед ним, заглянул в глаза.

— Тогда жгут выше раны. Туго. И опять же, отправляешь к другому лекарю. Главное жизнь человека, а не деньги.

Гней кивнул. Марк похлопал его по плечу, встал.

Бренн вышел на крыльцо, опираясь на косяк.

— Я быстро, — сказал Марк.

— Знаю, — ответил отец.

Повозка тронулась. Гней стоял у калитки, пока она не скрылась за поворотом.

Он выехал за ворота, когда первые лучи солнца тронули верхушки деревьев. Дорога на Камулодунум шла через лес, петляла между холмами, и Марк знал каждый поворот.

Он сидел в повозке, правил старой клячей, которую взял у Феликса, и чувствовал, как мешок с деньгами тяжело давит на поясницу. Восемьсот пятьдесят денариев. Медь, серебро, немного золота — все, что удалось скопить за месяцы.

Восемьсот на выкуп, пятьдесят на запас в дорогу.

Лудус Сея встретил Марка запахом пота и железом. Ворота были открыты, во дворе уже шла тренировка: десяток гладиаторов рубились деревянными мечами, Гракх стоял в стороне, покрикивал, поправлял. Марк оставил повозку у входа, сунул сторожу пару ассов — присмотреть за лошадью, — и пошел к лазарету.

Здание не изменилось. Те же стены, та же дверь. Но внутри было чище, чем при Хармиде. Марк толкнул створку, вошел.

Эмилий стоял у стола, перебирал инструменты. Увидев Марка, кивнул коротко.

— А, явился. А мы тут без тебя справляемся.

— Вижу. — Марк огляделся. На стеллажах банки с мазями, чистое полотно для повязок, в углу ведро с уксусной водой. — Порядок смотрю держишь.

— Твоими молитвами, — буркнул Эмилий, но беззлобно. — Гней твои таблички прислал с обозом. Я по ним и работаю. Мед, уксус, кору ивы — все как ты прописал.

Марк подошел к столу. На нем лежал раскрытый пергамент — его почерк, записи о лечении ран, переломов, лихорадок. Гней переписывал аккуратно, без ошибок.

— Молодец, — сказал Марк.

— Это не я, это твой мальчишка. — Эмилий отложил щипцы. — Слушай, тут один случай у меня... Поможешь?

Он кивнул на дальнюю лежанку. Там лежал гладиатор, молодой, из галлов, — правую руку обматывали грязные бинты, пахло гнилью.

Марк подошел, сел на корточки. Размотал повязку. Рана на предплечье была старая, с неделю, края покраснели, подсочило гноем. Глубокая, но кость, кажется, цела.

— Как получил? — спросил он.

— На спарринге, — сказал галл, не поднимая глаз. — Гракх сказал само заживет.

— Гракх боец, не лекарь. — Марк повернулся к Эмилию. — Есть мед? Уксус? Льняные полоски?

— Конечно.

— Тогда смотри. — Он взял скальпель. — Гной надо выпустить. Разрез вдоль, неглубоко. Потом промыть уксусом, положить мед, дренаж из льна. И кору ивы внутрь, чтобы жар сбить. Понял?

Эмилий кивнул. Галл зажмурился, когда скальпель вошел в кожу, но не вскрикнул. Марк работал быстро, чисто, пальцы помнили каждое движение. Гной вытек, он промыл рану, заложил мед, поставил дренаж.

— Через три дня сменишь, — сказал он, затягивая повязку. — Если не пойдет жар, все заживет.

— Спасибо, господин, — выдохнул галл.

— Я не господин. Я лекарь.

Он вытер руки о тряпицу, обернулся. В дверях стояли Вирид и Альбин. Вирид — тот самый, чью ногу Марк спас в прошлом году. Лицо загорелое, улыбается.

— А я слышал, ты приехал, — сказал он. — Добро пожаловать.

Марк пожал ему руку.

— Как нога?

— Да нормально. — Вирид похлопал по бедру. — Иногда ноет, когда сыро. Но это мелочи. Ты меня от ампутации спас, я помню.

— Дядя твой как? — спросил Марк.

— Теренций? В Риме теперь. Дела у него. — Вирид помолчал. — Велел передать, если будешь в столице заходи. Он тебя помнит.

— Передай спасибо.

Альбин стоял сзади, молчал, но смотрел тепло. Когда-то Марк вытащил его с того света — рана бедра, глубокая, с повреждением сосуда. Тогда думали, не жилец. А теперь стоит, здоровый, и улыбается.

— А мы тут, — сказал Вирид, — ждали тебя. Говорят, ты Луцилла забираешь.

— Да. — Марк взял сумку. — Где он?

— На арене. Метет, как всегда. — Вирид усмехнулся. — Упрямый, как бык. Мы ему говорим иди отдохни, а он: «Надо». И метет.

Марк кивнул, поправил фибулу-кадуцей на тунике. Эмилий поймал его взгляд.

— Ступай, — сказал он. — Я тут сам управлюсь.

Арена была пуста. Песок еще хранил следы вчерашних тренировок — борозды от мечей, вмятины от щитов, темные пятна, где кто-то упал и оставил кровь. Луцилл стоял в центре, широкой метлой разравнивал песок, двигался медленно, будто во сне.

Марк остановился у края. Смотрел, как друг метет, не торопясь, тщательно. За эти месяцы Луцилл исхудал, но плечи стали шире, руки жилистыми. Туника серая, грязная, волосы отросли, падают на глаза. Он не заметил Марка, продолжал работать, и каждый взмах метлы был как заклинание.

— Луцилл, — позвал Марк.

Метла замерла. Луцилл поднял голову, щурясь от солнца. Лицо его дрогнуло — Марк увидел это, хотя тот сразу же отвернулся, будто хотел спрятать, стереть.

— Пришел, — сказал Луцилл. Голос глухой, без интонации.

— Пришел.

Марк спустился на песок. Подошел. Они стояли друг против друга, и Марк чувствовал, как напряжен Луцилл, как сжаты его челюсти, как пальцы вцепились в древко метлы.

— Дай руку, — сказал Марк.

Луцилл не двинулся. Тогда Марк шагнул ближе, взял его за запястье. Луцилл дернулся, но не вырвал. Марк поднял его правую руку, сжал. Пальцы согнулись, разжались, снова согнулись. Крепко. Без дрожи.

— Не дрожат, — сказал Марк.

— Не дрожат, — повторил Луцилл.

Они смотрели друг на друга. В глазах Луцилла было что-то тяжелое, давнее

— Сегодня последний день, — сказал Марк. — Идем к Сею.

Он не успел договорить. Луцилл бросил метлу, шагнул вперед, и Марк почувствовал, как его стиснули в объятиях до хруста, до боли. Луцилл молчал. Только дышал тяжело, и плечи его вздрагивали.

Марк обнял в ответ. По спине друга, по лопаткам, где кожа помнила удары бича, по шрамам, которые останутся навсегда.

— Иди к Эмилию, — сказал Марк, когда Луцилл отстранился. — Выпей вина. Я скоро.

Луцилл кивнул. Не сказал ничего. Поднял метлу, поставил к стене, пошел к лазарету, и походка его была легкой, почти летящей.

Марк смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за дверью. Потом перевел взгляд на контору Сея, на каменные ступени, на охрану у входа.

«Теперь к хозяину».

Он пересек двор, поднялся на крыльцо. У дверей стоял раб-привратник, узнал, кивнул.

— Господин ждет.

Марк хотел войти, но путь преградила фигура. Волумний. Управляющий вышел из-за угла, встал поперек дороги, и лицо его было перекошено в усмешке.

— А, Ведий, — протянул он. — Пришел забирать старую игрушку?

Марк молчал.

— Ты знаешь, сколько он стоил? — Волумний говорил тихо, почти ласково. — Тысячу. Хороший боец, если бы не рука. А теперь что? Убыток. Сей тебе его отдаст, конечно. За бесценок. Как собаке кость.

Марк шагнул в сторону, но Волумний загородил проход.

— Ты думаешь, ты выиграл? — спросил он, и в голосе его прозвучала злоба. — Ты думаешь, если Сей тебя отпустил, ты теперь свободный человек? Ты такой же раб, как и я. Только тебе повезло, у тебя есть то, чего он хочет. А у меня нет.

— Отойди, — сказал Марк.

— Или что? — Волумний оскалился. — Ударишь меня? Здесь, у дверей хозяина?

Марк посмотрел на него. Вспомнил карцер, грязный и вонючий, где он сидел, когда убил Дунноса. Вспомнил, как Волумний командовал экзекуцией, как считал удары, как потом ходил и улыбался. Вспомнил, как тот следил за Гнеем, как подсылал симулянта, как пускал слухи.

— Не ударю, — сказал Марк спокойно. — Ты не стоишь этого.

Он отодвинул Волумния плечом, толкнул дверь и вошел.

Внутри было прохладно. Сей сидел за столом, перебирал таблички. Увидел Марка, отложил стилус.

— Я слышал, — сказал он, не поднимая головы. — Волумний вечно лезет не в свое дело.

Он поднял глаза. Взгляд спокойный, оценивающий.

— Садись.

Марк сел. Мешок с деньгами поставил на край стола, но не выкладывал. Ждал.

Сей помолчал, потом усмехнулся — той своей редкой усмешкой, которая не обещала ничего хорошего.

— Зачем он тебе? — спросил он. — Луцилл. Убыточный актив. Сломанный. Некрасивый. Характер хуже некуда. Зачем?

— Он мой друг, — сказал Марк.

Сей поднял бровь. Усмешка исчезла, лицо стало серьезным.

— Друг, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Я слышал это слово. Когда-то. — Он помолчал. — Хорошо. Сколько у тебя?

— Восемьсот пятьдесят.

— Много. — Сей откинулся на спинку кресла. — Я отдам его за двести.

Марк не поверил. Замер, ждал подвоха. Сей читал его мысли, как открытую табличку.

— Ты удивлен, — сказал он. — Думаешь, я торгуюсь? Нет. Это не торг. Это жест.

— Жест?

— Инвестиция. — Сей сложил руки на столе. — Ты мой главный актив, Марк. Клиника в Лондиниуме работает. Люди о тебе говорят. Агрикола тебя заметил, эдил Север тоже. Скоро ты будешь лечить тех, кто правит этой провинцией. Может быть, и сам Рим. — Он посмотрел прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты помнил: свободу тебе дал я. И первого друга ты вернул тоже благодаря мне. Долги это хорошо. Но благодарность лучше. Она дороже.

Марк молчал. В голове крутилось: «Он не отпускает меня. Он просто меняет веревку на шелковую».

— Ты берешь двести, — сказал он. — Остальное могу оставить или заберешь в счет долга?

— Остальное тебе. — Сей потянулся к ящику стола, достал вощеную табличку, стилус. — Твой долг тысяча. Двадцать процентов доходов. Ничего не меняется. Но теперь ты должен мне не только за себя. Ты должен мне за отца и за друга. Это больше, чем деньги.

Он быстро написал несколько строк, протянул табличку Марку. Тот прочитал: «Луцилл, сын Луция, переходит в собственность Марка Ведия Ассиана. Цена двести денариев. Обязательства патрона сохраняются».

— Ставь знак, — сказал Сей.

Марк взял стилус, поставил подпись. Сей отсчитал двести монет из мешка, остальные подвинул обратно.

— Ты везешь его в Лондиниум, — сказал Сей. — Оформишь свободу. Это твое право. Но запомни: вольный он или нет — он твой человек. Если он совершит глупость, я спрошу с тебя. Как с патрона.

— Я понял.

— Хорошо. — Сей снова откинулся. — Теперь о главном. Через две недели едем.

— В Рим?

— В Рим. — Сей говорил спокойно, будто речь шла о поездке на соседний рынок. — У меня там дела. А у тебя будет возможность. Твоя история — сын ауксилария, раб, гладиатор, лекарь — продается. В Риме любят таких. Экзотика, понимаешь? Раб, который стал врачом, который выкупил отца и друга. Это стоит дороже, чем любое лечение.

— Что я там буду делать?

— Сначала смотреть. Потом лечить. Нужные люди уже о тебе слышали. Агрикола, конечно, молодец, но его влияние пока ограниченно, — Сей взял стилус, покрутил в пальцах. — Ты мне нужен там. Не как раб. Как партнер. Я открываю клинику в Риме — ты ее возглавляешь. Я плачу, ты работаешь. И мы оба богатеем.

— А если я не понравлюсь местным?

— Вернешься в Лондиниум. Будешь лечить ветеранов и торговать копченой рыбой. — Сей усмехнулся. — Но ты понравишься. Ты умеешь нравиться. Это твой талант.

Марк молчал. В голове проносились цифры, планы, риски. Сей ждал, не торопил.

— Агрикола знает? — спросил Марк.

— Он поможет мне, — сказал Сей — Я знаю что вы общались и он помог выйти на эдила. Это даже хорошо. Пусть он думает, что ты его человек. Мне не нужна твоя лояльность на сто процентов. Мне нужно, чтобы ты работал. А кому продашь результат не важно. Главное кто на самом деле платит.

Он поднялся, подошел к двери, выглянул во двор.

— Твой друг, — сказал он, возвращаясь. — Луцилл. Ты хочешь, чтобы он поехал с тобой?

— Да.

— Возьми. Пусть будет твоей тенью. В Риме каждому нужен тот, кому можно доверять. Даже если этот кто-то когда-то тебя ненавидел.

Сей хлопнул в ладоши. В дверях появился прислужник.

— Позови Луцилла.

Они ждали недолго. Луцилл вошел, остановился у порога. Вымытый, в чистой тунике, волосы зачесаны назад. Глаза настороженные, руки сжаты.

— Подойди, — сказал Сей.

Луцилл шагнул вперед. Сей взял табличку, прочитал вслух медленно, раздельно, чтобы каждый звук отпечатался в памяти.

— Луцилл, сын Луция, отныне принадлежит Марку Ведию Ассиану. Плата получена. Обязательства патрона сохраняются.

Он протянул табличку Луциллу. Тот взял, посмотрел на воск, на подписи. Повернулся к Марку.

— Теперь ты его собственность, — сказал Сей. — Можешь идти.

Луцилл стоял, сжимая табличку. Лицо его ничего не выражало, но Марк видел, как дрогнули пальцы.

— Идем, — сказал Марк. — Идем домой.

В лазарете уже знали. Эмилий налил вина в глиняные кружки — четыре, по числу. Вирид сидел на лежанке, Альбин пристроился рядом. Луцилл вошел, и все поднялись.

— Ну, — сказал Эмилий, протягивая кружку, — за выход.

Луцилл взял. Посмотрел на вино, на темную жижу, которая пахла кислым и чем-то еще, неуловимым. Выпил залпом, поморщился.

— Кислятина, — сказал он.

— Другой нет, — буркнул Эмилий, но в голосе его было тепло. — Ты, главное, не пропадай там, в Лондиниуме. И его береги, — кивнул на Марка. — Он хоть и умный, а иногда дурак.

Луцилл усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Привык уже, — сказал он.

Вирид подошел, хлопнул по плечу.

— Ты держись. А мы здесь... может, свидимся еще.

Альбин молча протянул руку. Луцилл пожал. Коротко, крепко.

Луцилл уже стоял у двери, переминался с ноги на ногу. Вирид догнал его, сунул в руку маленькую фибулу — бронзовую, с изображением волка.

— На память, — сказал он. — Это тебе.

Луцилл сжал фибулу, кивнул. Вышел.

Марк оглянулся на Эмилия.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. — Эмилий махнул рукой. — Ступай уже. Не тяни.

Марк отвязал повозку, помог Луциллу забраться.

— Ночью поедем, — сказал он. — Так быстрее.

Луцилл кивнул. Устроился на тюках, поджал ноги. Повозка тронулась, заскрипела колесами. Ворота лудуса остались позади, и Марк смотрел, как они закрываются, чувствуя, как внутри отпускает что-то тугое, что держало его последние месяцы.

Дорога уходила в лес. Солнце садилось, тени удлинялись. Марк правил, не торопил мула. Луцилл молчал.

— Рука, кстати, полностью восстановилась, — сказал он вдруг, протягивая руку.

Марк глянул. Пальцы сжимались и разжимались ровно, без дрожи.

— Я знал это, — сказал он.

— Ты всегда знал.

Луцилл убрал руку. Молчал долго, так что Марк решил — разговор кончился. Но потом тот заговорил снова, тихо, глядя в темноту.

— Там, в лудусе... я тебя ненавидел. Думал ты предал нас. Ушел к Сею, стал его человеком, а меня бросил.

— Я понимаю, но это не так.

— Думал продался за мягкую кровать и горячую еду.

— И это знаю.

Луцилл повернулся. В темноте Марк не видел лица, но чувствовал взгляд.

Марк помолчал. Вспомнил карцер, где сидел после убийства Дунноса. Вспомнил, как Луцилл молчал, когда его унижали. Вспомнил, как тот стоял с метлой и смотрел в сторону, делая вид, что не замечает.

— Ты ненавидел не меня, — сказал Марк. — Ты ненавидел себя. За то, что не мог ничего изменить. За то, что остался.

Луцилл молчал. Потом выдохнул тяжело, будто сбросил груз.

— Может быть, — сказал он. — Может быть.

Повозка скрипела, лошадь шла ровно. Звезды высыпали на небо, и дорога впереди светилась в их свете.

— Марк, — сказал Луцилл.

— Что?

— Спасибо.

Марк не ответил. Только правил, смотрел вперед, и думал о том, что теперь их четверо. Семья, которую он собрал по кускам, выкупил, вытащил. И что в Риме все начнется сначала, и что Сей уже накинул петлю, и что Агрикола ждет своего, и что долг в тысячу денариев висит над головой.

Но сейчас, в этой повозке, под звездами, рядом с другом, который перестал ненавидеть, это казалось не таким важным.

Он глянул на Луцилла. Тот сидел, закрыв глаза, и на губах его блуждала легкая, почти незаметная улыбка.

«Завтра будет новый день, — подумал Марк. — А сегодня мы едем домой».

Дорога тянулась вперед, и звезды горели ярко, и где-то там, за лесом, ждал Лондиниум, ждал Гней с табличкой в руках, ждал Бренн, который не спит у очага.

Марк хлестнул вожжами. Лошадь прибавила шагу.

— Долго еще? — спросил Луцилл, не открывая глаз.

— К утру будем.

— Хорошо.

Он замолчал, и Марк слышал, как он дышит. Так дышит человек, который наконец-то перестал бояться.

Повозка шла по дороге, и звезды гасли одна за другой, уступая место рассвету.