Лекарь Петра Великого. Том 2

Глава 1

— Василий, не спишь? — шепнули мне в самое ухо.

Я открыл глаза. В холодной было темно, только под дверью желтела узкая щель света от караульного фонаря. Кто-то из арестантов храпел у печки, другой ворочался на соломе и бормотал во сне.

Холодной здесь звали избу при штабе дивизии, куда сажали под замок всех подряд. За двое суток я изучил ее до последней щели: шесть шагов в длину, четыре в ширину, вдоль стены голые нары, нетопленная печь да забитое доской оконце под потолком.

Семен подсел ко мне на край нар так близко, что пахнуло его кислым дыханием. Его взяли под стражу на том же смотре и бросили в общую избу — другой арестантской при штабе не держали.

— Не сплю, — ответил я. — Говори, раз подсел.

— Вот и ладно. — Семен покосился на дверь и зашептал еще тише: — Я ведь, Василий, зла на тебя не держу. Погорячился тогда у реки, с кем не бывает. Теперь нам обоим петля светит, выбираться надо сообща.

— Ты мне эту песню у реки уже пел. Пошутили, мол, и будет с нас.

Он обиженно засопел, однако не отстал:

— Долг-то за тобой и вправду водился, десять ефимков за карты. Ты сам их мне перед Гродно спустил, вся рота подтвердит. Скажи завтра дьяку, что я свой карточный долг с тебя спрашивал, а не за молчание тряс. Тогда и вымогательства с меня снимут.

— Мне-то с этого какая корысть?

— А я дьяку под присягой покажу, что своими глазами видел, как тебя на том мосту шведы с коня сбили! — Семен придвинулся вплотную. — Прикроем друг дружку, запоем в один голос — обоих и выпустят. Тебе мое слово сейчас дороже серебра.

Расчет у него был простой и понятный. Живой свидетель с Гродненского моста мне и правда бы не помешал, таких в полку осталось наперечет. Вот только сговор с шулером держится до первого перекрестного вопроса.

Если я соглашусь, мы оба выложим дьяку гладкую сказку. А следом дьяк вызовет Павла с Прохором, и вся эта ложь рассыплется в прах вместе с моим честным словом.

— Нет, Семен, — отрезал я. — Карточный долг за собой признаю и рассчитаюсь сполна, когда деньги заведутся. Врать же дьяку ради твоей шкуры я не стану.

— Это с какой радости?!

— С такой, что у реки ты требовал не карточный долг, а плату за молчание о «беглом». Слышал это Прохор, он завтра все до слова повторит дьяку на кресте. И моста ты в ту ночь в глаза не видел — отсиживался в тылу при коноводах, о чем Павел при майоре прямо сказал.

Семен замолчал, тяжело сопя в темноте.

— Пожалеешь, капрал, — прошипел он наконец. — Один ты из этой ямы сухим не выйдешь.

— Выйду или нет — там поглядим. В должниках у тебя ходить не собираюсь. Ни за десять ефимков, ни за твое гнилое слово.

Он зло сплюнул в солому и отполз обратно к печке. До самого рассвета мы больше не проронили ни слова.

Утром за дверью загремел железный засов. В избу вошел караульный капрал — коренастый мужик с густой рыжей щетиной. Левую кисть он бережно прижимал к груди: указательный палец у него раздуло вдвое, натянутая кожа лоснилась и налилась темным багрецом.

Здоровой рукой он поставил у порога ведро воды и миску с сухарями. Постоял, пригляделся ко мне в полумраке и спросил:

— Ты, что ли, тот лекарь из нижнего сарая, который вчера голландца на смотре уделал?

— Я. Давно у тебя палец так разнесло?

— Третьи сутки дергает, спасу нет, — караульный болезненно поморщился. — Всю ночь глаз не сомкнул, будто гвоздь каленый под ноготь загнали. К штаб-лекарю идти боязно — бают, он такие пальцы сходу клещами отхватывает. А какой я стрелок без указательного пальца?

Обычный глубокий панариций — гнойный нарыв под плотной кожей пальца. Гной внутри не находил выхода и давил на нервные окончания, вызывая ту самую невыносимую пульсирующую боль. Вскрывать нарыв требовалось немедленно: еще день-два промедления, гной расплавит сухожилие и перейдет на кость, тогда палец действительно придется ампутировать.

— Отхватывать там нечего, — спокойно сказал я. — Надо рассечь кожу сбоку, выпустить гной, и к концу недели забудешь. Нож при тебе есть?

Караульный мгновенно отступил на полшага и накрыл ладонью ножны на поясе:

— Колодникам железо в руки давать не велено.

— Насовсем я твой нож не прошу. Кликни второго часового с ружьем, пусть встанет в дверях и возьмет меня на мушку. Протянешь мне нож на одну минуту, положишь руку на край нар, я пущу гной и сразу верну клинок.

Капрал с минуту колебался, поглядывая на свой распухший палец, затем выглянул в сени и позвал напарника. В дверях встал молодой солдат с фузеей наперевес.

— Свечу принеси, — попросил я. — И щепотку соли в кружку с водой.

Свечной огарок доставили из караулки, соль высыпал из тряпицы один из арестантов. Караульный покосился на мушкет напарника и протянул мне поясной нож рукоятью вперед. Я хорошо прокалил острие в пламени свечи, пока сталь не покрылась копотью, и дал лезвию остыть. Капрал уложил дрожащую кисть на доску нар и отвернулся к стене.

— Гляди на верхнее оконце, — скомандовал я. — И глубоко вдохни.

На середине его вдоха я коротким точным движением рассек кожу по боковой поверхности пальца, где не проходят крупные сосуды и сухожилия. Из разреза тут же брызнул густой желтый гной. Караульный крепко выругался сквозь зубы и вдруг шумно, с облегчением выдохнул:

— Отпускает, ей-богу… Прямо на глазах отпускает!

Я убрал остатки гноя, промыл ранку крепким солевым раствором и перевязал палец чистой полоской холста, оторванной от подола собственной рубахи. Арестанты у печки смотрели на мою работу не мигая; Семен угрюмо отвернулся к бревнам.

— Руку держи на перевязи выше груди, чтобы кровь к пальцу не приливала, — наказал я, возвращая нож рукоятью вперед. — Завтра утром покажешься, сменим повязку. Если снова начнет дергать — зови сразу.

Караульный осторожно пошевелил перевязанным пальцем, благодарно кивнул и вышел вместе с часовым.

А через час засов снова скрипнул: капрал вернулся один и молча поставил передо мной на нары дымящуюся кружку горячего сбитня и краюху мягкого хлеба.

— Подкрепись, земляк, — негромко буркнул он. — Казенными сухарями сыт не будешь. Слыхал я в сенях, завтра поутру тебя приказной дьяк на допрос кликнет.

***

— «А сей лекарский ученик самовольно отменил предписание штаб-лекаря, травы же для лазарета закупал на торгу мимо аптеки у неведомых людей», — ровным, бесцветным голосом зачитал дьяк и отложил бумагу на край стола. — Так доносит господин Фогель. Садись на лавку, капрал.

В приказной избе было тесно и жарко натоплено. За заваленным свитками столом сидел сухощавый немолодой человек в глухом черном кафтане; на его длинном хрящеватом носу покоились круглые очки в медной оправе. В углу у слюдяного оконца замер над чистым листом молодой подьячий с пером наготове.

Я опустился на узкую лавку. После ледяного подвала от печного жара сразу заломило в висках.

— Впрочем, лекарские ваши распри мне без надобности, — дьяк снял очки и положил их поверх доноса. — С микстурами пусть Аптекарский приказ разбирается. Меня государево дело заботит. Бригадир Мюленфельс сдал шведу Гродненский мост, а надысь и сам из-под стражи к Карлу переметнулся. Всех, кто в ту ночь стоял у моста велено трясти до седьмого пота. Ты на том мосту был?

— Был, господин дьяк. На самом въезде, где со шведами рубились.

— Сам-то помнишь, как мост сдавали?

— Мне в той свалке череп саблей проломили, так что сам я расскажу немного. Зато меня в том бою видел драгун нашей третьей роты Павел Корнеев. Он сейчас лежит с раненой ногой в лазарете у Келлера, его можно допросить хоть сегодня. Павел видел своими глазами, как мы держали мост под палашами и как меня сбили с седла.

Дьяк едва заметно мигнул подьячему, и перо того быстро заскрипело по бумаге.

— Корнеева твоего допросим непременно, — дьяк переложил листы в папке. — Однако драгун Семен, что сидит с тобой в одной холодной, показывает совсем иное.

— Семен в ту ночь стоял за Неманом при заводных конях и моста видеть не мог. Павел уличил его в этом вчера прямо перед секунд-майором, и Семену крыть было нечем.

Следователь задумчиво побарабанил сухими пальцами по столешнице, сверяя мои ответы со своими записями.

— Допустим. Мост у Гродно сдали двадцать восьмого января, — продолжил он, не поднимая век. — А в списках шпиталя у немца Келлера ты объявился лишь пятого февраля. Где ты пропадал целую седмицу?

Вопрос был в самую точку. Самой этой недели в моей голове не существовало, зато ее по часам восстановили рассказы соседей по первой избе.

— На обозных розвальнях, господин дьяк. Меня подобрали у переправы без памяти, с рассеченной головой и разрубленным плечом, в одной исподней рубахе. Мужики в первой деревне рассказывали, что везли нас на санях двоих — второй дорогой помер, его в сугроб скинули, а меня довезли до избы Прохора. Своими ногами я в ту неделю и до порога дойти не мог. Лекарь Келлер и служители подтвердят: голову мне зашивали, когда я еще в беспамятстве лежал.

— Голова рассечена, плечо рублено… — негромко повторил дьяк, пожевав тонкими губами. — Рубцы твои лекарь описал. Отчего же тогда по лазаретным книгам ты значился рекрутом Васькой, а не драгунским капралом Долматовым?

— Капралом меня в чужом обозе никто не знал, мундир с меня еще на поле боя стащили. Мужики же и рассказали, как меня записали. Пришел писарь со списком и поглядел то на меня, то в бумагу. Потом стал будить, чтобы вызнать, кто я. Я в горячке назвал свое имя, и он так и записал меня Васькой в рекруты.

Подьячий у окна на миг перестал писать и с интересом покосился в мою сторону. Дьяк хмыкнул:

— И ты полтора месяца ходил в бесправных рекрутах и словом не обмолвился?

— Я не помнил ни роду своего, ни полка. По казенной бумаге я числился рекрутом, а спорить с писарем без доказательств — только спину под батоги подставлять. Кем записали, тем и тянул лямку у всех на виду. Как только третьего дня раненый Павел признал меня и назвал полк — я сам вместе с лекарем Келлером пошел к ротному капитану. Своими ногами, до всякого ареста.

Дьяк долго буравил меня взглядом из-под нависших бровей, затем вытянул из стопки кляузу Фогеля:

— Ладно, вернемся к бумаге штаб-лекаря. Зачем отменил его указ о ревенной настойке?

— Затем, что ревенная настойка — слабительное, господин дьяк. Больные и без того умирали от кровавого поноса, теряя последнюю воду. Выпей они того снадобья — к утру бы весь барак вымер. Мы отпоили их дубовой корой и углем, и одиннадцать человек уже вернулись в строй на своих ногах. Секунд-майор вчера лично проверил счет по доске.

— А травы, купленные на торгу мимо казенной аптеки?

— Куплены у вдовы цехового аптекаря на собственные деньги господина Келлера, квитанция с печатью предъявлена майору. Казна не понесла ни гроша убытка.

Дьяк чуть заметно усмехнулся уголком рта:

— Складно стелешь, капрал. Память тебе саблей напрочь отшибло, грамоту еле помнишь, а солдат пользуешь искуснее дипломированного штаб-лекаря. Где же ты эдакому лекарскому ремеслу выучился?

Этого вопроса я ждал с самого порога. Запираться и говорить «не скажу» перед следователем Преображенского приказа было смерти подобно.

— Где до войны учился — того голова после сабли не держит, господин дьяк, врать не стану. Только руки ремесло сами помнят, да господин лекарь Келлер за эти недели многому научил. А что я и впрямь капрал Долматов — ротный капитан проверил по полковой книге: моя рука вывела прежнюю роспись под старой строка в строку.

Дьяк медленно протер стекла очков полой черного кафтана и повернулся к подьячему:

— Пошли запрос в провиантский комиссариат: пусть поднимут списки январской рекрутской партии, что шла обозом от Гродно. Выясни, сколько там числилось по списку, сколько довезли и кого сняли с саней мертвым. И писаря того сыщи, что его записывал.

— Сделаем, — кивнул подьячий. — Только быстро не выйдет, январские мешки еще не разобраны.

— Ничего, подождем. — Дьяк водрузил очки на нос и посмотрел на меня поверх медной оправы. — Похоже, не лжешь ты мне, Долматов. Однако дело о гродненской измене на государевом виду, и выпустить тебя на волю под честное слово я власти не имею. Сыщется человек с весом, который подпишет за тебя поручную запись головой и имуществом, — выйдешь из холодной. Не сыщется — будешь сидеть под замком до конца розыска.

Он коротко махнул рукой часовому у дверей.

***

На третьи сутки засов нашей холодной со звоном отлетел в сторону, дверь распахнулась настежь, и в полумрак ударил яркий дневной свет. На пороге стоял Иван Федорович Келлер, а за его плечом возвышалась сухая фигура секунд-майора в заляпанных грязью ботфортах.

— Выходи на воздух, Вассили, — позвал немец. — Будет тебе казенную солому мять.

Я поднялся с нар. Затекшие после трех дней взаперти ноги слушались плохо, у дверей пришлось на миг опереться ладонью о косяк. Сидевший в углу у печки Семен при виде майора вжал голову в плечи.

На залитом солнцем крыльце Келлер развернул передо мной плотный гербовый лист с приказной печатью. В самом низу стояла его четкая, бористая подпись.

— Поручная запись, — пояснил учитель. — Отныне я отвечаю за тебя перед розыскной канцелярией до полного окончания следствия. Сбежишь или натворишь беды — голову на плаху положу я.

Я смотрел на немецкую роспись под сургучом, и в горле встал ком. Старик поставил на кон свою свободу и доброе имя, даже не раздумывая.

— Иван Федорович, зря вы в это ярмо полезли… Розыск по мосту может тянуться до осени.

— Не зря, — сухо отрезал Келлер, пряча бумагу в карман камзола. — Во второй раз я Хендрику человека на съедение не отдам.

Секунд-майор потер усталую переносицу и шумно выдохнул:

— Одной лекарской поруки дьяку бы не хватило, капрал. За тебя перед приказом штаб дивизии походатайствовал. Нам к летней кампании живые штыки в полках нужны позарез, а у тебя в сарае солдаты с одра в строй встают. Посему слушай приказ генерала: три нижних барака у Свислочи выводятся из подчинения штаб-лекаря Фогеля. Начальником над ними ставится лекарь Келлер с прямым докладом в штаб дивизии, ты при нем состоишь старшим по уходу и лечению. Раненых и больных будете принимать с полковых подвод на общих основаниях. Доску со счетом оставишь ту же, а господину Фогелю велено завести такую же отчетность в верхних бараках. Перед выступлением армии в поход сверим оба лазарета: оправдаешь поруку — представлю к награде и чину, завалишь дело — взыщем со всех разом без пощады.

— Дозвольте одну просьбу, господин секунд-майор, — откликнулся я. — Подручных и санитаров в эти три барака позвольте набрать по собственному усмотрению.

Майор вопросительно глянул на Келлера; тот утвердительно кивнул.

— Набирай кого знаешь, спрос все одно с вас двоих, — согласился майор и криво усмехнулся: — Господин Фогель, к слову, перечить не посмел. Просил лишь напомнить, что по чину дивизионного штаб-лекаря он сохраняет право в любой час ревизовать ваши запасы и осматривать больных.

— Пусть ревизует на здоровье, — спокойно ответил Келлер. — Нам в своем доме прятать нечего.

Майор кивнул нам, вскочил в седло и ускакал к штабным избам, а мы с учителем зашагали вниз к реке пешком.

Свой барак я увидел еще с пригорка по белеющей на столбе счетной доске. Евсей сидел у ворот на чурбаке и скреб кирпичом закопченный котел. Подняв голову, старик выронил посудину в грязь и во весь голос заорал в открытые двери:

— Братцы, гляди! Ваську нашего ведут! Живехонького!

В ту же секунду из сарая высыпали все кто мог ходить. Первым налетел Захар и от избытка чувств так приложил меня ладонью по спине, что я едва устоял на ногах.

Евсей торопливо поднял котел и важно проворчал, отряхивая фартук:

— А я вам, дурням, что с утра толковал? Говорил же, что правда верх возьмет, а вы заладили: засудят да засудят!

У самого косяка, опираясь на палку, стоял бледный Прохор и виновато моргал. Кузьма же растолкал служителей плечом, оглядел меня с ног до головы и покачал бородой:

— Ну и спал же ты с лица на казенных хлебах, Васька… Ничего, у печки живо откормим!

А ближе к обеду во двор лазарета завернул ротный каптенармус из моего драгунского полка — рябой усатый ветеран с тяжелым суконным узлом за плечами. Взойдя на мостки, он со стуком бросил поклажу на лавку и принялся развязывать ремни:

— Принимай казенное имущество, Долматов. Капитан фон Бем прислал — велел передать, чтобы капрал его третьей роты по городу оборванным мужиком не шастал и полк не срамил.

На лавку один за другим легли добротный зеленый кафтан с широкими красными обшлагами, длинный суконный камзол, плотные штаны, черный шейный платок, треугольная шляпа и теплая дорожная епанча. Поверх одежды каптенармус выложил кожаную перевязь с портупеей, а к ножке лавки приставил высокие ботфорты с жесткими раструбами.

Переодеваться я ушел за полог. Камзол со штанами сели как влитые, кафтан же в раздавшихся за зиму плечах оказался чуть узковат. Дольше всего пришлось возиться с жесткими кавалерийскими сапогами — натянул их только с третьего раза, упершись каблуком в чурбак. Свой старый латаный зипун я аккуратно свернул и протянул заглянувшей в сарай со свежим холстом Аксинье:

— Держи в целости, Аксинья. Спасибо, что не дала зимой замерзнуть.

— Скажешь тоже — барин, а простой бабе кланяется, — смущенно фыркнула прачка и прижала узелок к груди.

Когда я вышел из-за полога в зеленом драгунском мундире при портупее, в сарае разом смолкли все разговоры. Кузьма медленно обошел меня вокруг, критически оглядывая каждый шов:

— Вот теперь на человека похож, — веско заключил цирюльник. — А то бегал в рогоже, прости Господи, чисто пугало огородное.

— Вылитый господин капрал, хоть сейчас перед строем, — с уважением протянул Захар.

Маленький Тимоха робко подошел сбоку и потрогал пальцем медную пуговицу на обшлаге. Прохор у печи молча вытянулся и коротко склонил голову.

Треуголку я положил на край полки и прошелся по дощатым мосткам — тяжелые подкованные каблуки непривычно гулко застучали в тишине сарая. Что ж, к новой обуви и новому званию придется привыкать на ходу.

Стоявший у входа Келлер одобрительно кивнул:

— Кстати, Вассили, всех служителей этого сарая я сегодня перевел из ведомства Хендрика в наш штат. Штаб-лекарь уступил их с легким сердцем — для него они все одно бунтовщики. Так что Евсея, Захара и Гришку можешь смело ставить на новые участки.

Услышав это, Евсей тут же подбоченился и сунул в руки стоявшему без дела Прохору пустую бадью:

— Держи посуду, подлекарь, коли теперь в одной упряжке состоим! Дуй к колодцу по свежую воду, нечего печку подпирать!

Прохор безропотно подхватил бадью и зашагал по мосткам во двор.

***

В первую неделю апреля весна окончательно взяла свое. За одну теплую ветреную ночь с окрестных полей и лесных оврагов сошел последний снег, Свислочь вздулась вровень с мостовыми быками, а лагерные улочки превратились в непролазное месиво бурой глины. Телеги встали — Келлер с утра до вечера пропадал в обозной канцелярии, выбивая для нашего лазарета колесные телеги к грядущему выступлению армии.

Три переданных нам барака тянулись вдоль берега одной линией. Наш старый сарай с резной доской у ворот стал главным приемным отделением, а два соседних мы с мужиками за неделю выскребли до чистого дерева, дважды ошпарили крутым щелоком и подняли все лежаки на козлы и старые дровни.

Людей я распределил сразу и жестко. Второй барак пошел под начало Захара — тот после истории с Осипом назубок знал счет каплям и держал дисциплину в ежовых рукавицах. Евсею поручили водогрейные котлы и кашеварню на все три корпуса, Тимоха заведовал бирками и зольным мылом, а Кузьма стал моим старшим перевязчиком. Завязавший со спиртным Прохор ходил злой как цепной пес, но аптечный учет и разграфленные листы вел с аптекарской дотошностью, проверяя каждую щепотку соли.

На четвертый день у наших ворот появился старик Митрофан с тощим узелком за плечом. Долго мял в пальцах шапку, глядя себе под сапоги, а потом глухо выговорил:

— Примешь к себе под начало, господин капрал? Голландец меня после того смотра со двора прогнал — кричит, иуда я и продажная шкура…

— Третий барак как раз без хозяина стоит, дядька Митрофан, — ответил я без раздумий. — Заступай хоть сейчас. Только уговор прежний: мытье рук, щелок и соленая вода — по нашему заведению.

Старый подлекарь низко поклонился, и уже через пять минут из открытых ворот третьего сарая несся его зычный бас — гонял молодых санитаров за плохо выметенный угол.

Новому моему мундиру в весенней распутице приходилось туго: ботфорты по колено уходили в вязкую глину, а плотный суконный кафтан у кипящих котлов к полудню хоть выжимай. Однако снимать мундир во дворе я себе не позволял — в армейском лагере встречают по сукну и пуговицам.

Проезжавшие мимо по мосткам строевые офицеры нет-нет да и косились на драгунского капрала, копающегося среди тифозных бараков. Как-то раз молодой пехотный поручик на сытом мерине придержал поводья у самых ворот, глядя, как я лично выношу к выгребной канаве тяжелую бадью из-под лежачих:

— Глянь-ка, кавалерийский унтер при ночных горшках состоит! — со смешком бросил он своему спутнику. — Дослужился капрал до золотаря!

Я спокойно опорожнил бадью, сполоснул руки над лоханью со щелоком и поднял взгляд на всадника:

— Зато из моих бараков, ваше благородие, солдаты в роты на двух ногах уходят. Приведет Господь с горячкой к нам попасть — и из-под вас вынесем, не побрезгуем.

Поручик осекся, дернул повод и молча поехал прочь, а стоявший у колодца с ведром Кузьма проводил его взглядом и тихо усмехнулся в бороду:

— А руки-то у тебя и впрямь прежние остались, Васька. Зря я грешным делом боялся, что барский кафтан их от черной работы отучит.

С конца недели полковые лазареты начали массово свозить к нам раненых и хворых. Сперва пришли три подводы от пехотинцев, следом — обоз от драгун, и к воскресенью в трех наших сараях лежало уже под полторы сотни человек, так что Евсей сбился со счета и мерил кашу котлами.

Откровенных умирающих на сей раз почти не везли — шла обычная весенняя хроника, с которой любая армия выползает из долгой голодной зимы: колотые и рубленые раны из стычек с фуражирами, раздавленные пушечными лафетами стопы, застарелый кашель да стертые в кровь ноги.

Вот только при осмотре у каждого третьего бросалась в глаза одна и та же беда: даже пустяковые царапины и старые раны отказывались заживать. У одного февральский сабельный шрам на плече вдруг посинел, разошелся по шву и закровоточил; у другого мелкий порез от топора третью неделю сочился мутной сукровицей.

Сдающий мне подводу полковой цирюльник только безнадежно махнул рукой на эту партию:

— С этими намучаешься, капрал, — дурная кровь у мужиков с зимы бродит. Господин штаб-лекарь Фогель на раздаче велел всем таким по две чашки жильной крови отворять, чтоб гниль выпустить. Мы в роте отворили, да что-то они после ланцета и вовсе с ног валиться стали…

Я подошел к крайним телегам, где сидел пожилой гренадер с землистым лицом и баюкал на коленях замотанную тряпьем левую руку.

— Давно рана открылась, служивый?

— Да уж вторая седмица пошла, господин капрал. Еще под Гродно шведским багинетом руку оцарапало, к масленице вроде затянулась совсем, а нынче сызнова лопнула и течет. И в коленях ломота такая, будто кости клещами крутят.

Я осторожно снял повязку: края старого рубца сделались рыхлыми, синюшными и кровили от легкого касания пальцем. Попросив солдата шире раскрыть рот и задрать штанину до колена, я получил полную картину. Десны вокруг зубов распухли багровыми валиками и кровоточили, два резца ходили ходуном, а вся голень была усыпана мелкими темными кровоизлияниями у волосяных луковиц.

Все встало на свои места. Четыре месяца на сухарях, солонине и пустой воде без единого зеленого листа сделали свое дело: стенки сосудов стали ломкими, а соединительная ткань в старых рубцах просто начала распадаться. Обыкновенная тяжелая цинга — а Фогель со своими цирюльниками пытался лечить цинготных кровопусканием, добивая обескровленных людей!

Подошедший сзади Келлер заглянул через мое плечо на багровые десны гренадера и помрачнел:

— Скорбут… Неужто у всей партии?

— У доброй половины, Иван Федорович. Оттого у них и старые рубцы расходятся. Дадим организму свежую зелень и кислоту — сосуды окрепнут, и раны затянутся сами без всяких мазей.

— Снова твой сосновый взвар варить станем, Вассили?

— На двух сотнях человек одной хвоей не отделаешься, тут нужен ударный паек. Клюква, молодая крапива, черемша — все, что сейчас из-под снега у болот лезет. И квашеной капусты побольше.

Келлер с сомнением покачал головой, оглядывая бесконечные ряды телег:

— В полковых магазинах к апрелю ни капусты, ни ягоды не сыщешь, Вассили. Провиантмейстер и строевым-то ротам сухари с грехом пополам отпускает, а лазаретным и подавно кукиш покажет.

— Значит, не станем кланяться провиантмейстеру, Иван Федорович, — я снял зеленый капральский кафтан и повесил его на деревянный колышек у воротного столба. — Лес и болота за Свислочью казенной печатью не опечатаны, добудем своими руками. Кузьма, Захар — берите людей, корзины и заступы! За работу, братцы!