Лекарь Империи 4

Глава 1

Кабинет анестезиологов находился на третьем этаже, недалеко от операционного блока. Я постучал и, не дожидаясь ответа, вошел. За столом, заваленным распечатками анализов и графиками, сидел молодой человек лет тридцати, худощавый, в очках с тонкой оправой, и что-то сосредоточенно изучал.

– Артем Николаевич Воронов?

Он поднял на меня свои умные, немного уставшие глаза. Он меня сразу узнал.

– Да. А вы, я полагаю, подмастерье Разумовский? Наслышан.

– Будем знакомы, – я протянул ему руку. – Решил зайти заранее, обсудить завтрашнюю анестезию для Кулагина.

Воронов с явным удивлением пожал мою руку и даже приподнял брови.

– Хирург. Пришел. Заранее. Обсуждать анестезию, – он усмехнулся. – Это что-то новенькое. Обычно вы, хирурги, влетаете за пять минут до операции с криком «усыпите его побыстрее», а дальше хоть трава не расти.

– У меня немного другой подход, – я сел на стул напротив него. – К тому же, это моя первая большая операция в качестве первого ассистента в этой больнице. Хочу, чтобы все прошло идеально.

– Похвально, – он снял очки и начал протирать их платочком. – Ладно, раз уж вы здесь, давайте посмотрим… Кулагин, Кулагин… Ага, вот он. Пятьдесят лет, хроническая язва двенадцатиперстной кишки, осложненная пенетрацией в поджелудочную железу… Хм.

– Что «хм»? – я напрягся.

– Да вот, смотрю на его старые анализы… – Артем нахмурился, снова надевая очки. – Что-то тут… странное. Не могу пока понять, что именно. Но что-то мне здесь не нравится.

Я придвинулся ближе.

– Покажите.

Он развернул ко мне свой планшет.

– Вот, смотрите. Биохимия, на первый взгляд, в пределах референсных значений. Но… видите эти показатели? АЛТ и АСТ — на самой верхней границе нормы. Билирубин тоже. По отдельности — вроде бы ничего страшного. Но все вместе…

– Печень, — я кивнул, соглашаясь. – Возможно, небольшое медикаментозное поражение на фоне обезболивающих. Он что-то еще принимает?

– В карте только стандартные НПВС, – Артем снова нахмурился. – Но тут еще вот что. Тромбоциты. Сто восемьдесят тысяч. Вроде бы норма. Но для крепкого, здорового, работающего мужика его возраста — маловато. На самой нижней границе. А МНО слегка повышено.

Я внимательно вгляделся в цифры. Парень был абсолютно прав. По отдельности ни один из этих показателей не вызывал бы тревоги, любой другой лекарь просто пропустил бы их. Но общая картина действительно была какой-то… смазанной. Настораживающей.

– Спасибо, что обратили на это внимание, Артем, – я сказал это совершенно искренне. – Я уже попросил сделать ему сегодня же расширенную коагулограмму. Нужно проверить все факторы свертываемости. И… во время операции, будьте, пожалуйста, особенно внимательны к кровопотере. Если что-то пойдет не так…

– Я понял, – он серьезно кивнул. – Буду начеку. И, знаете, Илья, – он впервые назвал меня по имени. – Мне нравится ваш подход. Обычно хирурги смотрят на нас, анестезиологов, как на обслугу.

Я встал, чтобы уходить.

– Просто хочу, чтобы все прошло гладко. Увидимся завтра в операционной. И, Артем? Я рад, что буду работать именно с вами.

Выходя из его кабинета, я почувствовал огромное облегчение. Мне повезло. Парень не просто знал свое дело. Он думал. Если бы мне на эту операцию назначили старикашку, который работает по накатанной, я бы задолбал Шаповалова. Я бы добился замены, пусть даже ценой конфликта. Рисковать пациентом из-за чужой некомпетентности я не собирался.

– Видишь, двуногий? – самодовольно прокомментировал у меня в голове Фырк. – А ты еще сомневался! Я же говорил, что Артем — самый правильный парень! С ним можно работать! Я плохого не посоветую!

Я вышел из отделения, на ходу прокручивая в голове план на вечер: еще раз досконально изучить историю болезни Кулагина, проверить все анализы, которые принесет Семен, мысленно проиграть каждый этап завтрашней операции…

И тут зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Слава». Черт, я же совсем забыл про его «серьезное дело».

– Алло, Илья? Ты где сейчас? – раздался в трубке его взволнованный голос.

– Выхожу из больницы. А что?

– А я тут, в больнице еще! В ординаторской терапии сижу, отчеты проклятые дописываю. Только что вот закончил. Подожди меня у центрального входа, я сейчас спущусь! Пойдем вместе!

– Хорошо, жду, – я вздохнул. Ладно, разговор так разговор.

Я ждал его в просторном холле. Через пять минут Слава буквально вылетел из лифта, на ходу запихивая в сумку какие-то бумаги.

– Илья! Спасибо, что подождал! — он подбежал ко мне, пытаясь отдышаться.

– Без проблем. Так что ты хотел? Что за срочность?

Мы вышли на улицу. Слава замялся, явно не зная, с чего начать.

– Ну… в общем… я тут подумал… – он нервно поправил воротник своей куртки. – Я тут смотрю, как ты работаешь. Как диагнозы ставишь, как с пациентами… И в хирургии нашей… да и вообще…

– Слава, давай ближе к делу. У меня завтра сложная операция, голова и так кругом идет.

– Я хочу в хирургию! – выпалил он. – Терапия — это не мое. Это какое-то болото. Таблетки, капельницы, бесконечные анализы… А хирургия — это действие! Это реальная помощь! Это результат, который ты видишь своими глазами! Ты… ты не мог бы замолвить за меня словечко Шаповалову? Ну, чтобы он меня к вам перевел?

Я остановился и внимательно на него посмотрел. Глаза у него горели, он весь аж подобрался. Было видно, что это не сиюминутный порыв, а выстраданное решение.

В моем прошлом мире такой "финт" был бы невозможен. Терапевт и хирург — это две разные, почти не пересекающиеся вселенные, требующие отдельной многолетней ординатуры.

Физически невозможно было просто "перевестись".

Но здесь система была устроена иначе.

Ранг Подмастерья — это скорее "целитель широкого профиля". Ты, конечно, числишься за каким-то отделением, но по-настоящему узким специалистом, хирургом или терапевтом, ты становишься только на уровне Целителя третьего класса, сдав соответствующий экзамен.

А до этого момента… до этого момента у тебя есть право выбирать. И все, что нужно было Славе — это получить согласие Шаповалова, чтобы тот взял его "под свое крыло" для наработки нужного опыта.

– Ты уверен? – я спросил это совершенно серьезно. – Хирургия — это не только «действие» и «результат», как в кино. Это бессонные ночи, многочасовые операции, когда от усталости спина отваливается, и огромная, просто колоссальная ответственность за каждое твое движение.

– Уверен! – он решительно кивнул. – На все сто! Я готов учиться, пахать, дежурить, что угодно! Просто дай мне шанс попасть к вам!

Я задумался. С одной стороны, Слава был парнем неплохим. Старательным, неглупым, исполнительным. Но с другой… хватит ли у него того, что нужно настоящему хирургу? Хладнокровия в критической ситуации, твердости руки, способности мгновенно принимать решения, от которых зависит чужая жизнь?

– Так, двуногий, – встрял в мои размышления Фырк. – А почему бы, собственно, и нет? Хомяков у твоего Шаповалова и так перекомплект. Одним больше, одним меньше — велика ли разница? Зато у тебя среди них будет свой, проверенный, абсолютно лояльный человек. Очень даже практично.

А ведь он был прав.

– Хорошо, – сказал я вслух. – Я поговорю с Шаповаловым. Но ничего тебе не обещаю, ты должен понимать. У него свой взгляд на кадровую политику. И, Слава? Если он, каким-то чудом, согласится тебя взять... не подведи меня. Хирургия ошибок не прощает.

Он чуть ли не подпрыгнул от радости. Его лицо просияло.

– Я не подведу! Клянусь! Спасибо, Илья! Ты не представляешь!.. Я твой должник навеки!

Домой я добрался уже в густых сумерках. Усталость накатывала тяжелыми, свинцовыми волнами — день выдался на удивление насыщенным. А ведь завтра — операция. Моя первая настоящая операция в этом мире.

Телефон тихо пиликнул. Сообщение от Вероники.

«Приехала! Дико соскучилась! Может, встретимся? У меня есть бутылочка хорошего вина и отличное настроение». И подмигивающий смайлик.

Я усмехнулся. В любой другой день я бы, не раздумывая ни секунды, сорвался и поехал к ней. Но не сегодня.

«Прости, красавица, – быстро напечатал я в ответ. – Завтра очень важная и сложная операция, нужно как следует выспаться и подготовиться. Давай отложим до завтрашнего вечера?»

Ответ пришел почти мгновенно.

«Ну вот! А я так надеялась… Ладно, понимаю. Тогда удачи тебе завтра! Покажи им всем, как надо работать!»

Я убрал телефон и откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Завтра действительно решится многое. Не только судьба моего пациента Кулагина, но и моя собственная репутация как хирурга в этой больнице. Одно дело — ставить сложные диагнозы. И совсем другое — подтвердить свой класс руками, у операционного стола.

– Не психуй, двуногий, – раздался у меня в голове утешающий голос Фырка. – Все будет идеально! Ведь завтра будет не просто твоя первая операция. Это будет наша с тобой первая операция! Я буду сидеть у тебя на плече и подсказывать, где какой сосуд проходит! Я буду твоими глазами внутри пациента!

Я открыл глаза и серьезно посмотрел на него.

– Так, стоп, – сказал я. – Если ты действительно хочешь присутствовать в операционной, то слушай сюда очень внимательно.

Фырк тут же затих.

– Правило номер один, – я поднял указательный палец. – Ты полностью и беспрекословно молчишь. Никаких ехидных комментариев, никакой болтовни, никаких советов, пока я сам тебя не спрошу. Ты для меня — не советник, а живой диагностический инструмент. Понял?

– Понял, – пробурчал он обиженно.

– Правило номер два, и это самое главное, – я посмотрел еще строже. – Операционная — это не цирк. Там на кону стоит человеческая жизнь. Одна твоя неуместная шутка, один отвлекающий комментарий в моей голове — и я могу дрогнуть рукой. Могу совершить непоправимую ошибку. Если ты хоть на секунду поставишь под угрозу жизнь пациента, я… я не знаю, что я с тобой сделаю, Фырк, но тебе это очень, очень не понравится. Ты осознаешь всю меру ответственности?

Он молчал несколько секунд.

– Осознаю, двуногий, – его голос прозвучал на удивление серьезно. – Не подведу.

– Вот и отлично.

Я встал и пошел в спальню. Что ж. Иметь при себе УЗИ-сканер, который в режиме реального времени видит каждый сосуд, каждую спайку, каждую аномалию… Это было очень неплохое подспорье для первой операции. Очень неплохое.

Операционное утро встретило меня тревожной, почти звенящей тишиной. Я проснулся за час до будильника и больше заснуть уже не смог. Лежал, глядя в потолок, и мысленно, шаг за шагом, прокручивал в голове предстоящую операцию.

В больнице я был ровно в семь. Первым делом — к Кулагину. Он не спал, сидел на кровати, одетый в больничную рубаху, и смотрел в окно на просыпающийся город.

– Как себя чувствуете, Михаил Вячеславович?

– Как человек, который добровольно идет на казнь, – он криво усмехнулся. – Но я готов, лекарь. Делайте, что должны.

– Все будет хорошо, – я проверил его пульс. Частый от волнения, но ровный. – Через несколько часов будете рассказывать жене по телефону, какой вы герой.

В предоперационной уже царила привычная деловая суета. Медсестры раскладывали стерильные инструменты, тихо переговариваясь. Артем Воронов, уже в операционном костюме и шапочке, сосредоточенно проверял аппаратуру наркозного аппарата.

– Доброе утро, коллега, – он кивнул мне. – Готовы?

– Более чем.

Кулагина привезли на каталке. Он был бледнее полотна, а его большие, натруженные руки мелко дрожали. Я наклонился к нему, чтобы слышал только он.

– Михаил Вячеславович, помните, о чем мы говорили. У вас есть внук. И он ждет своего деда дома. Все будет хорошо.

Он лишь молча кивнул, не в силах говорить.

– Начинаем вводить наркоз, – скомандовал Артем.

Игла мягко вошла в вену. Я увидел, как Артем, одновременно с введением препарата, приложил ладонь к катетеру и пустил по вене тонкую, почти невидимую струйку своей «Искры». Он не просто "усыплял" его химией. Он использовал магию, чтобы успокоить сосуды, снять преднаркозный стресс и сделать вхождение в сон максимально мягким и безболезненным.

Я с уважением наблюдал за его работой. Это был знак настоящего профессионала.

Глаза Калугина медленно, без всякой паники, закрылись. Его дыхание почти сразу стало глубоким и размеренным. Напряжение, которое до этого сковывало его тело, окончательно покинуло его.

– Пациент готов, – доложил Воронов, кивнув мне.

Именно в этот момент в операционную, как хозяин, вошел Шаповалов. Свежевыбритый, подтянутый, с холодным, сфокусированным блеском в глазах — настоящий хирург перед боем.

– Ну что, Разумовский, готов блистать? – бросил он, пока сестра помогала ему надеть стерильный халат.

– Готов работать, Игорь Степанович, – поправил я.

– Правильный ответ, — он кивнул, вставая напротив меня, через операционный стол. — Начинаем.

Скальпель лег в мою протянутую руку так привычно и удобно, будто был ее продолжением. Знакомая, приятная тяжесть стали. Я дома.

Я сделал первый разрез — уверенный, ровный, одной линией. Кожа послушно разошлась, обнажая желтоватую подкожную клетчатку.

– Хорошо, – едва слышно одобрил Шаповалов. – Продолжайте.

Слой за слоем, аккуратно коагулируя мелкие сосуды, я входил вглубь брюшной полости. Все шло по плану: фасции, мышцы, брюшина. Вот блеснул край печени. А вот и цель — желудок. Аккуратно выведя его в рану, я увидел ее. Язва. Глубокая, уродливая, с плотными, каллезными краями.

– Некрасивая подруга, – прокомментировал Шаповалов. – Но вполне операбельная. Выделяйте двенадцатиперстную кишку.

Я начал аккуратно, шаг за шагом, отделять зону язвы от окружающих тканей, от плотных спаек, которые образовались за годы хронического воспаления. Работа была ювелирной, но шла гладко. Слишком гладко.

И тут…

– Что за черт? – Шаповалов, который до этого молча наблюдал, резко наклонился над столом. – Почему так кровит?

Из тканей вокруг язвы, из-под зажима, начала сочиться кровь. Не просто капли — мелкие, злые струйки, которые мгновенно заливали операционное поле, превращая его в багровое озеро.

– Коагулятор! Мощность на максимум!– скомандовал я, пытаясь прижечь источник.

Но это не помогало. Казалось, будто вся сосудистая сеть в этой зоне сошла с ума и решила открыться одновременно.

– Давление падает! – крикнул из-за ширмы Артем. – Сто на шестьдесят... девяносто на пятьдесят... восемьдесят...

– Черт! – Шаповалов встал ко мне вплотную. – Зажимы! А я попробую «Искрой»!

Он приложил одну руку к краю раны, и я увидел, как от его ладони пошло плотное, золотистое свечение. Его «Искра» была невероятно мощной, как раскаленный металл. Он пытался силой своей воли «сжать» сосуды, остановить кровотечение!

Мы лихорадочно работали, пытаясь остановить этот кровавый потоп, но это было все равно что пытаться заткнуть пальцами сотню дырок в прорвавшейся плотине. Кровь шла отовсюду.

– Пульс сто сорок! Давление шестьдесят на ноль! У нас гемодинамический коллапс! – голос Артема сорвался почти на крик.

Магия Шаповалова не справлялась. Поток был слишком сильным, он прорывал его магический барьер.

– Разумовский! Помогай! – попросил он, не отрывая руки.

Он запоздал с просьбой. Я уже приложил свои руки напротив его.

– Вливаю «Искру» с другой стороны! Создаем тиски! – прокомментировал я.

Моя «Искра» была слабее, тоньше, но я направил ее узким, сконцентрированным потоком, пытаясь создать встречное давление. Наши два потока — его мощный, давящий, и мой — тонкий, но острый, как скальпель, — встретились внутри пациента, пытаясь сжать невидимую губку, из которой хлестала жизнь.

– ТАМПОНИРУЕМ! НЕМЕДЛЕННО! – рявкнул Шаповалов. – Салфетки, быстро!

Мы работали слаженно, как единый механизм, пытаясь остановить этот багровый потоп. Салфетка за салфеткой, зажим за зажимом. Но кровотечение было диффузным, оно шло, казалось, отовсюду.

– Двуногий! Это ненормально! Это совершенно ненормально! – Фырк в панике метался по операционной у меня в голове. –Ткани не должны так себя вести! Тут что-то совсем не то!

– Переливание! – крикнул я, не слыша его. – Нам срочно нужна кровь! Первую группу, резус-отрицательную!

– Уже начали! – откликнулась откуда-то сбоку медсестра.

Минуты тянулись как часы. Салфетка за салфеткой, пропитавшись кровью, уходили в рану. А мана таяла на глазах. Сил совсем не оставалось, когда, наконец, после пятой или шестой итерации, темп кровотечения начал замедляться.

– Давление… давление стабилизируется, – с трудом выдохнул Артем. – Семьдесят на сорок... восемьдесят на пятьдесят... Жив. Пока.

– Зашиваем то, что есть, поверх тампонов, – тяжело дыша, решил Шаповалов. – Быстро. Потом будем разбираться. Вторая ревизия через сутки.

Мы экстренно, широкими стежками, ушили брюшную полость, оставив в животе дренажи и пачку тампонов. Кулагина, состояние которого удалось стабилизировать на критически низкой отметке, повезли в реанимацию.

В предоперационной Шаповалов сорвал с лица маску и, тяжело дыша, повернулся ко мне. Его лицо было багровым.

– Что это, черт возьми, было, Разумовский?!

Глава 2

— Атипичная сосудистая реакция, — я снял перчатки, спокойно раскладывая в голове версии. — Возможно, скрытая коагулопатия, которую не показали стандартные тесты. Или сосудистая мальформация в стенке кишки.

— При язве такого быть не должно! — он шагнул вплотную. — Пациент чуть не умер у нас на столе!

— Это могла быть злокачественная опухоль, — тихо сказал Артем, который вошел следом. — Разваливающаяся, проросшая в сосуды.

— Биопсия до операции была чистая, — напомнил я. — Но я взял несколько образцов тканей во время вмешательства. Отправим на экстренную гистологию, она покажет точно.

— Биопсии могут ошибаться, — Шаповалов устало потер лицо. — Черт. Ладно. Все, нужен срочный консилиум. Немедленно. А ты, — он в упор посмотрел на меня, — лично проследи за ним в реанимации. Каждые полчаса мне докладывать.

Он развернулся и, хлопнув дверью, вышел.

— Двуногий, — Фырк уселся на ближайший монитор, чувствуя как я напряжен от этой ситуации. — Давай я нырну в него. Очень внимательно всё посмотрю. Что-то здесь совершенно нечисто.

Ситуация была сложной, почти катастрофической. Но паниковать не было ни времени, ни смысла. Нужно было хладнокровно найти причину. И устранить ее.

Когда за Шаповаловым с грохотом захлопнулась дверь, в холодной, стерильной предоперационной повисла тяжелая тишина. Было слышно лишь, как монотонно гудит вентиляция да капает вода из крана. Мы остались вдвоем с Артемом.

Он медленно стянул с лица маску, затем снял очки и принялся методично протирать их стерильной салфеткой. Судя по всему, это была его нервная привычка — способ привести мысли в порядок после стресса. Некоторое время он молчал, сосредоточенно глядя на стекла, а потом, так и не надев очки, повернулся ко мне.

— Знаешь, Илья, я в анестезиологии уже пять лет, — наконец заговорил он тихим, почти академическим голосом. — Видел всякое. Но такого, как сегодня, — никогда. Я сейчас прокручивал в голове весь ход наркоза… И вот что странно. Давление у него начало падать еще до того, как открылось массивное кровотечение. Сначала медленно, потом все быстрее. Это… это не укладывается ни в одну из известных мне логических схем.

Я стянул с головы промокшую от пота хирургическую шапочку и провел рукой по волосам.

— Значит, ты тоже это заметил. Я думал, мне показалось.

— Не показалось, — он покачал головой. — Поэтому я и отметаю идею про раковую опухоль. Даже если бы она проросла в аорту, гемодинамика рухнула бы после того, как ты ее задел, а не до.

— Согласен, — я кивнул. — Что-то мы упускаем. Какой-то ключевой фактор, который лежит на поверхности, но мы его в упор не видим.

Артем внимательно посмотрел на меня. В его глазах не было ни тени осуждения или поиска виноватых. Только чистое, неподдельное профессиональное любопытство.

— Слушай, — он снова надел свои очки. — А давай вместе разберем этот случай, пошагово? У меня в аппарате сохранились все записи анестезиологического пособия. Каждая минута, каждый показатель, каждое введенное лекарство. Может, наложим на это ход операции и что-нибудь увидим? Мне, если честно, просто дико интересно, что это, черт возьми, было.

Я оценивающе посмотрел на него.

Хм. Интересный парень. Не закрылся, не побежал жаловаться Шаповалову, не начал искать виноватых. Вместо этого предлагает вместе докопаться до истины. Очень редкое и ценное качество для лекаря.

— Давай, — просто сказал я.

— Отлично. Только я сначала за кофе сбегаю, — Артем направился к двери. — После такого адреналина нужно срочно взбодриться чем-то горячим и сладким. Тебе захватить?

— Спасибо, но я без кофе, — я покачал головой.

Он удивленно обернулся на пороге.

— Серьезно? После такой операции? Многие бы уже искали что покрепче, чем кофе…

— Именно поэтому, — я усмехнулся. — Кофеин — отличный стимулятор, но он дает лишь временный всплеск, за которым всегда следует спад концентрации. А мне сейчас, наоборот, нужна максимально ясная и спокойная голова на ближайшие несколько часов. Так что обойдусь простой водой.

Артем на мгновение задумался, потом кивнул с новым уважением.

— Логично. Не думал об этом в таком ключе. Ладно, как хочешь. Я мигом.

Он вышел, оставив меня наедине со своими мыслями и Фырком, который тут же решил вставить свои пять копеек.

— Эй, двуногий! — он уселся на раковине из нержавейки и с уважением посмотрел вслед Артему. — А этот очкарик-то не промах! Записи ведет, анализирует, думать хочет! Не то что твои нынешние хомяки, которые только и умеют, что виноватых искать да в обморок падать! С этим, я смотрю, каши сваришь!

— Посмотрим, — мысленно ответил я. — Но ты прав. Думающий анестезиолог — это половина успеха любой операции. По крайней мере, я буду уверен, что мне в спину дышит союзник, а не потенциальная проблема.

Артем вернулся через пару минут с дымящейся чашкой в руках. Его лицо было сосредоточенным, он явно уже прокручивал в голове наш будущий разбор.

— Пойдем в ординаторскую, — предложил он. — Там у меня доступ к общей базе, сможем все данные на большом экране посмотреть.

— Идем.

Когда мы с Артемом, вооруженные чашкой дымящегося кофе (для него) и холодной решимостью (для меня), вошли в ординаторскую хирургии, там царила напряженная, почти неестественная тишина.

Вся оставшаяся троица «хомяков» сидела по своим углам, с невероятным усердием изображая бурную рабочую деятельность. Борисова, отгородившись от мира, склонилась над каким-то толстым медицинским справочником.

Величко что-то сосредоточенно строчил в своем блокноте, а Фролов, казалось, пытался силой мысли прожечь дыру в мониторе своего компьютера. Выключенного!

При нашем появлении все три головы синхронно, как по команде, повернулись в нашу сторону. Я проигнорировал их.

В глазах Величко и Фролова читался немой, испуганный вопрос: «Что случилось? Все плохо?». А вот во взгляде Борисовой на долю секунды мелькнуло злорадное любопытство. Кажется, слухи о нашей неудаче уже успели до нее долететь.

Она приоткрыла рот, явно собираясь отпустить какой-то язвительный комментарий, но я прошел мимо нее, даже не удостоив взглядом. Для меня ее сейчас просто не существовало.

Не было ни времени, ни желания тратить на нее свои ресурсы.

— Артем, выкладывай все, что есть, — я сел за свой компьютер и жестом указал ему на место рядом. — Открываем историю Кулагина. КТ, последние анализы, протокол анестезии — мне нужно видеть все.

Артем, кивнув, достал из своей папки толстую пачку распечаток и аккуратно разложил их веером на столе. Периферийным зрением я заметил, как «хомяки», привлеченные профессиональным любопытством, которое оказалось всех чувств на данный момент, начали медленно, почти незаметно, подтягиваться к нашему столу.

Делали они это как бы невзначай, делая вид, что просто идут за очередной папкой.

— Вот, смотри. Полный мониторинг всех витальных показателей, — Артем указал пальцем на длинный, расчерченный графиками лист. — Синим — давление, красным — пульс, зеленым — сатурация. Все в идеальном порядке, как по учебнику, до восьми часов тридцати двух минут. А потом, — он провел пальцем по листу, где синяя линия резко устремлялась вниз, — вот здесь. Обвал. Резкий, почти отвесный, и, на первый взгляд, совершенно беспричинный.

Я склонился над распечаткой, вглядываясь в цифры.

Артем был прав. Это не было похоже на стандартное осложнение. Давление не просто падало, оно рухнуло за полторы минуты, почти до нуля, и только его экстренные действия смогли вытащить пациента из этого пике.

Пульс, наоборот, взлетел до запредельных значений, пытаясь компенсировать падение.

— Что ты вводил ему непосредственно перед этим? — спросил я.

— Ничего, — Артем покачал головой и постучал пальцем по другой графе протокола. — Последний препарат был введен за десять минут до кризиса, стандартный миорелаксант. На него не могло быть такой отсроченной реакции. Я первым делом подумал на анафилактическую реакцию, — продолжил он, задумчиво изучая свой же протокол, — но клиника не та. Сыпи на коже не было, бронхоспазм я бы точно услышал. Да и, повторюсь, триггера не было, я ничего нового ему в тот момент не вводил.

— А скрытая аллергия на латекс? — я потер подбородок. — Иногда бывает. Хотя, перчатки самые стандартные, гипоаллергенные. Вряд ли.

— Может, это был острый инфаркт миокарда? — робко, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, подала голос Алина Борисова из-за соседнего стола.

Я, не говоря ни слова, развернул к ней монитор, на котором была открыта запись ЭКГ, снятая уже в реанимации.

— Синусовый ритм, ЧСС сто десять, правильный. Сегмент ST на изолинии, зубец T без малейшей патологии. Нет ни одного, даже самого косвенного признака ишемии. Исключено.

— Тромбоэмболия легочной артерии? — предположил Величко, который тоже подошел к нам и теперь с интересом заглядывал в бумаги.

— Сатурация кислорода не падала до самого конца, — отрезал я. — При массивной ТЭЛА она рухнула бы первой.

— Воздушная эмболия при повреждении крупной вены? — не сдавался он.

— Мы не вскрывали ни одной крупной вены до того, как начался этот кризис, — я методично, шаг за шагом, отсекал все тупиковые версии.

— Может… может, какой-то яд? — Семен явно уже хватался за самые экзотические соломинки. — Помните, был же случай с медсестрой в столице, которая…

— Кулагин поступил из дома, после полной предоперационной подготовки, — я отмел и эту детективную версию. — Все препараты, которые мы использовали, были стандартными, вскрывались при нас. Отравление исключено.

В ординаторской снова повисла тишина. Мы зашли в полный, абсолютный тупик.

— Ох, ну и тупые же вы все, двуногие! — Фырк, который с интересом наблюдал за нашим консилиумом, не выдержал и буквально запрыгнул на монитор. — Яд, аллергия, тромбоэмболия! Перебрали все диагнозы из своего дурацкого справочника! Да они хоть бы просто на цифры посмотрели внимательно, а не строили из себя гениев!

Что-то в словах Фырка щелкнуло у меня в голове.

К черту сложные теории. Иногда ответ лежит в самых простых, базовых данных, на которые в суматохе перестаешь обращать внимание. Я отбросил все гипотезы и снова взял в руки анестезиологический протокол Артема.

— Так, давайте еще раз. С самого начала. Хронологически, — я начал водить пальцем по строчкам, проговаривая все вслух. — Восемь часов ноль-ноль — начало операции, интубация, все стабильно. Восемь пятнадцать — вскрытие брюшной полости. Давление в норме, пульс тоже. Восемь тридцать две — я начинаю выделять язву в области головки поджелудочной железы…

И тут я увидел.

Одна-единственная, почти незаметная строчка, сделанная ассистентом, который автоматически снимал показания с лабораторного экспресс-анализатора.

— Стоп. Артем, глянь сюда. Быстро.

Он наклонился над протоколом, вглядываясь в цифры.

— Что там?

— Восемь тридцать две — я начинаю механический контакт с поджелудочной. А вот тут, — я ткнул пальцем в цифру, — восемь тридцать четыре. Результат планового экспресс-анализа. Уровень глюкозы в крови — одна целая две десятых миллимоля на литр!

Артем побледнел как полотно.

— Черт… Я… я видел эту цифру, — прошептал он. — Но я был уверен, что это глюкометр барахлит или лаборант ошибся! Времени не было перепроверять, у него уже давление летело в пропасть, я сразу рефлекторно влил ему глюкозу и дальше боролся с коллапсом…

— Это не ошибка аппарата, Артем. Это — почти гипогликемическая кома, — я откинулся на спинку стула. В голове, как вспышки, начали выстраиваться недостающие звенья цепочки. — Теперь думайте все. Что может дать такое резкое, почти мгновенное падение сахара в крови именно при физическом воздействии на поджелудочную железу?

Я медленно закрыл глаза. В голове, как вспышки молнии в грозу, начали выстраиваться недостающие звенья какой-то невероятной, безумной цепочки. Я отключился от внешнего мира, полностью погрузившись в анализ.

— Гипогликемия? — удивленно переспросил Артем. — Но откуда?! Он же не диабетик, сахара у него всегда были в норме!

— Может… может, это демпинг-синдром после старых операций на желудке?! — робко предположил Величко.

— У него не было операций, я историю заглянул! — тут же встрял Фролов. — Может, это… почечная недостаточность? Она тоже может сахар ронять!

— Анализы почек в норме, — отрезал Артем.

Они начали накидывать варианты, один абсурднее другого, но я их почти не слышал. Мой мозг работал на пределе, сопоставляя факты: резкое падение сахара… только при манипуляциях на поджелудочной… никак не связано с лекарствами… что, что, черт возьми, может дать такую реакцию?!

В ординаторской повисла тишина. Все смотрели на меня, замершего с закрытыми глазами. Я чувствовал их взгляды, но не мог прервать этот лихорадочный мыслительный процесс.

Должен же быть ответ!

И тут у меня в голове раздался ехидный голос.

— Ну, двуногий, ты чего завис? — Фырк, которому, видимо, надоело это молчание, подпрыгнул у меня в мыслях. — С этой поджелудочной всегда так! Это же как наступить на очень злую, ядовитую лягушку! Из нее сразу все дерьмо и полезет!

Лягушка… Выброс… Точно!

Я резко открыл глаза.

— Инсулинома, — произнес я вслух. — Гормонально-активная опухоль из бета-клеток поджелудочной. Она сидела тихо, но когда я ее задел инструментами во время выделения язвы, она отреагировала — и выбросила в кровь убойную, абсолютно не контролируемую дозу инсулина. Отсюда и коллапс.

— Но…, но причем здесь тогда его гигантская язва? — Артем явно пытался связать концы с концами.

— А вот теперь думаем дальше, — я снова склонился над столом. — Что может вызвать такую огромную, агрессивную, незаживающую язву, которая не поддается никакой консервативной терапии?

— Повышенная кислотность? — неуверенно предположил Величко.

— Точнее, постоянная, дикая гиперсекреция гормона гастрина. Которую дает… — я посмотрел на него, — гастринома. Еще одна опухоль, вероятнее всего, в той же поджелудочной.

Я обвел взглядом ошеломленную аудиторию: Величко, Фролова, пораженного Артема и даже Борисову, которая слушала наш разбор с нескрываемым интересом.

— Итак, коллеги. Инсулинома плюс гастринома. Что это нам дает?

В наступившей тишине раздался тихий, почти неуверенный голос.

— Синдром МЭН-1, — выдохнула Борисова, глядя куда-то в пустоту. — Множественная эндокринная неоплазия первого типа.

— Бинго, — я кивнул. — Генетическое, наследственное заболевание. Множественные гормон-продуцирующие опухоли в разных органах. Мы искали одну проблему — язву, а их там оказался целый смертельно опасный букет. И именно это чуть не убило его на столе.

— Ого! Значит, я был прав?! — удивленно и в то же время удовлетворенно прокомментировал у меня в голове Фырк. — Моя ядовитая лягушка все-таки оказалась к месту! Я, если честно, сам не понял, что именно сказал, но раз это помогло тебе разгадать головоломку, двуногий, — значит, я гений! Запиши себе где-нибудь: всегда слушать мудрого Фырка!

Дверь ординаторской с грохотом распахнулась. На пороге, усталый, злой, с красными от напряжения глазами, стоял Шаповалов.

— Ну что, гении, — его голос сочился едким сарказмом. — Придумали какое-нибудь изящное оправдание, почему мы чуть не угробили пациента на ровном месте?

Я медленно встал из-за стола, взял распечатку анестезиологического протокола и лист со своими расчетами.

— Оправдания не нужны, Игорь Степанович. Нужна правильная диагностика, — я подошел к нему. — Синдром МЭН-1. Множественная эндокринная неоплазия первого типа. У пациента как минимум две гормон-продуцирующие опухоли в поджелудочной железе — инсулинома и гастринома.

Шаповалов замер, пытаясь переварить услышанное.

— При манипуляциях в области поджелудочной, — я показал ему строчку в протоколе, — произошел массивный выброс инсулина из инсулиномы. Глюкоза в крови упала до одной целой двух десятых миллимоля, что и вызвало гемодинамический коллапс. Аномальное кровотечение было уже вторичным — на фоне глубокого шока и нарушения микроциркуляции в тканях.

— Бред, — Шаповалов устало покачал головой. — Разумовский, МЭН-1 — это казуистика из учебников. Один случай на сто тысяч, если не реже. За всю свою практику я ни разу такого не видел.

— А Кулагин, видимо, оказался тем самым случаем, — я протянул ему листок со своими заметками. — Проверьте уровень гастрина, инсулина и С-пептида в его крови. Если я прав, то гастрин будет зашкаливать, подтверждая наличие гастриномы. Цифры не врут.

Он долго, очень долго смотрел на меня, и на его лице боролись скепсис опытного хирурга и зарождающееся понимание того, что моя, казалось бы, безумная теория имеет под собой железную логику.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Но если ты, Разумовский, ошибаешься…

— Я не ошибаюсь.

Он резко развернулся и бросил Величко, который все это время стоял, боясь дышать: — Величко! Организуй эти анализы. Как можно быстрее, это приоритет!

Величко вышел, а за ним и Шаповалов. Когда дверь за ним захлопнулась, в ординаторской на несколько секунд повисла тишина.

— Как ты… как ты вообще до этого додумался? — наконец тихо спросил Артем.

— Цифры не врут, — снова повторил я и пожал плечами. — Нужно просто внимательно их читать, а не смотреть на них.

— А еще нужно иметь гениального фамильяра, который вовремя заорет, чтобы вы, двуногие, посмотрели на эти самые цифры! — гордо заявил Фырк, но его, разумеется, никто, кроме меня, не услышал.

Я заметил, как Борисова смотрит на меня каким-то странным взглядом. В нем к моему удивлению было что-то вроде восхищения, но не только. Что-то еще. Зависть? Страх? А может, и то, и другое. Не важно.

Важно было совершенно другое. Кулагин будет жить. Он получит правильное лечение. И он обязательно еще подержит на руках своего маленького внука.

— Спасибо за помощь, Артем, — я кивнул анестезиологу. — Без твоего дотошного протокола я бы еще долго гадал.

— Да ладно тебе, — он смущенно улыбнулся. — Это ты молодец. Я бы в жизни до такого не додумался, — его лицо снова стало серьезным. — Но, Илья, ты же понимаешь, что это пока всего лишь красивая теория. А что, если анализы ее не подтвердят? Что мы будем делать тогда? Снова вернемся к тому, с чего начали?

— Артем прав, — неожиданно подала голос Борисова. Она подошла к нашему столу. — Откуда у тебя такая стопроцентная уверенность? В медицине так не бывает. Нельзя ставить все на одну карту. Давай, пока есть время, подумаем над запасным вариантом. Может, есть еще какой-то диагноз, который мы упускаем?

— Смотри-ка на нее! Лиса! — прошипел у меня в голове Фырк. — Уже пытается снова влезть в процесс и стать твоим соавтором! Не ведись, двуногий!

Я посмотрел сначала на встревоженного Артема, потом на Борисову, которая с надеждой заглядывала мне в глаза.

— Запасной вариант не понадобится, — спокойно ответил я. — Я уверен в этой теории.

— Но почему?

— Потому что ни один другой диагноз не может объяснить одновременно и упорную, незаживающую язву, и внезапный гипогликемический коллапс на операционном столе. Это единственный ключ, который подходит ко всем замкам в этой истории. Это настолько редкое, но настолько классическое сочетание, что ошибиться здесь почти невозможно.

Не успел никто ничего ответить, как дверь в ординаторскую снова распахнулась. На пороге, запыхавшийся, с распечаткой в руках, стоял Семен Величко. Он был бледен.

— Ну что там, Семен? — я подался вперед. — Пришли анализы?

Он посмотрел на меня круглыми глазами.

— Илья… т-тут это…

Глава 3

Величко никак не мог сформулировать мысль, его губы дрожали.

— Ну давай уже, Семен, не тяни! — я резко встал из-за стола, не желая больше выносить это напряжение. — Что там в анализах?!

Он вздрогнул от моего тона, сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, и молча протянул мне распечатку. Я выхватил у него из рук листок.

Цифры.

Сухие, безэмоциональные цифры, которые, однако, говорили о многом. Гастрин — триста пятьдесят пикограмм на миллилитр, при верхней границе нормы в сто. Инсулин — сорок микроединиц, при норме до двадцати пяти.

И, как контрольный выстрел, С-пептид, повышенный пропорционально. В цель!

— Ну что, двуногий? — Фырк, который уселся у меня на плече в тот самый момент, когда вошел Величко, с удовлетворением посмотрел на цифры. — Твоя безумная догадка подтвердилась? Я же говорил, нюх у тебя, как у лучшей гильдейской ищейки! Ну, и моя гениальная наводка про лягушку, конечно, тоже помогла!

Я проигнорировал его бахвальство.

— Синдром МЭН-1. Диагноз подтвержден, — сказал я. — Множественная эндокринная неоплазия первого типа. Редчайшее, коварное генетическое заболевание, которое так долго водило за нос всех.

— Нелегко тебе с таким диагнозом придется, Разумовский, — неожиданно подала голос Алина Борисова из своего угла. Она смотрела на бланк в моих руках, и в ее голосе на этот раз не было ни капли злорадства. Скорее, сухое, профессиональное сочувствие коллеги, который понимает всю сложность предстоящей работы.

— А эта белобрысая-то на удивление дело говорит! — прокомментировал Фырк. — Это тебе не просто аппендицит вырезать. Тут сначала придется все эти твои опухоли найти, как иголки в стоге сена! Попотеть придется!

Я молча сложил анализы и положил их в карман. Диагноз был. Теперь предстояло самое сложное — донести его до Шаповалова и убедить в своей правоте.

Через полчаса в его кабинете собрался импровизированный консилиум — сам хозяин кабинета, я и Артем Воронов. Атмосфера была напряженной.

Шаповалов медленно и тщательно, изучал распечатки с анализами. Его лицо с каждой секундой становилось все мрачнее. Он несколько раз перечитал цифры, потом посмотрел на меня, потом снова на бумаги.

— Черт… — наконец выдохнул он, откладывая листки. — Ты был прав, Разумовский. Синдром МЭН-1. Никогда бы, черт возьми, не подумал… За двадцать лет практики — мой первый случай.

Он устало потер переносицу.

— Хорошо. План действий. Значит, язва — это следствие гастриномы, которая постоянно стимулирует выработку кислоты. Большая резекция желудка в такой ситуации бессмысленна и опасна. Разумовский, назначай ему максимальные дозы блокаторов протонной помпы, омепразол по восемьдесят миллиграмм в сутки. Артем, ты подбираешь терапию для контроля сахара. Будем вести его медикаментозно, стабилизируем. А потом отправим во Владимир, в областной эндокринологический центр. Пусть они там дальше с этим букетом разбираются. Мы свое дело сделали.

По лицу Артема пробежала волна облегчения. План был понятен, логичен и, самое главное, абсолютно безопасен. Переложить ответственность на областных специалистов — классическое и самое мудрое решение в такой неясной ситуации.

Но я был не согласен.

— Нет, — мой голос прозвучал тихо, но в наступившей тишине кабинета он прогрохотал, как выстрел.

Оба головы резко повернулись в мою сторону.

Шаповалов медленно, очень медленно поднял на меня свои глаза. Его лицо окаменело.

— Что «нет», подмастерье?

— Медикаментозное лечение не поможет, Игорь Степанович, — я спокойно выдержал его тяжелый взгляд. — Оно не вылечит его. Это будут костыли. Пожизненная зависимость от горы лекарств, которые будут лишь временно снимать симптомы. Опухоли останутся в его теле. Они никуда не денутся. Они будут расти. И рано или поздно, через год или через пять лет, одна из них станет злокачественной. Единственный реальный способ вылечить этого пациента — найти и удалить все эти опухоли. Хирургически.

Шаповалов медленно встал. Так медленно, словно сдерживал внутри себя готовую к извержению ярость.

— Ты в своем уме, Разумовский?! — его голос дрожал от гнева, хоть он и старался говорить тихо. — Хирургически?! Ты предлагаешь мне пойти на слепую поисковую операцию?! Вскрыть ему живот и часами ковыряться в нежнейшей ткани поджелудочной железы, рискуя в любой момент вызвать панкреонекроз или повредить аорту?! И все это ради поиска опухоли размером с горошину, которую мы даже на КТ не видим?!

Он ударил кулаком по столу. Папка с анализами подпрыгнула.

— Я не буду убивать пациента на операционном столе из-за твоих безумных амбиций! Это прямое нарушение главного принципа «не навреди»! Тема закрыта! Он будет лечиться консервативно!

Я молчал.

В моей прошлой жизни я бы с ним согласился. Более того, я бы сам предложил именно такой, консервативный, план. Риски были слишком высоки, а вероятность успеха — ничтожно мала.

Но сейчас все было иначе. Сейчас у меня было то, чего у меня не было раньше. Чего нет ни у кого в этой больнице.

— Эй, двуногий! — возмущенно завопил у меня в голове Фырк. — Как это — не резать?! А зачем мы тогда всю эту головоломку разгадывали?! Просто чтобы таблетками его кормить?! Скажи этому старому перестраховщику! Скажи ему, что я могу нырнуть в пациента и найти все эти его раковые штуки за пять минут! Я же лучше любого КТ!

Сказать ему об этом я, конечно, не мог. Но у меня в рукаве была другая карта. Легальная.

— Компьютерная томография их действительно не увидит. Слишком маленькие, — произнес я ровным голосом. — А вот интраоперационное УЗИ — увидит.

Шаповалов, который уже собирался сесть, замер. В кабинете снова повисла тишина.

— Что ты сказал?

— Интраоперационное ультразвуковое исследование, — повторил я. — Специальный стерильный датчик, который прикладывается прямо к поверхности поджелудочной железы во время операции. Его разрешение — до долей миллиметра. С его помощью мы сможем найти и удалить все, даже самые мелкие, опухоли.

— Это правда, Игорь Степанович, — неожиданно подал голос до этого молчавший Артем Воронов. Он шагнул вперед. — Технология существует. Редко используется в провинциальных больницах из-за сложности, но она есть. Я читал о ней несколько монографий. При поиске мелких, изоэхогенных образований в паренхиматозных органах — это метод выбора. Его чувствительность достигает девяноста восьми процентов. И у нас есть такое оборудование.

Шаповалов перевел взгляд с меня на анестезиолога. Поддержка со стороны другого, уважаемого им специалиста, явно поколебала его уверенность.

По лицу Шаповалова пробежала тень сомнений. Он смотрел на меня долгим, тяжелым, нечитаемым взглядом. А потом в его глазах блеснул какой-то безумный, азартный огонь.

— А ну-ка, Разумовский… пойдем со мной

***

Анна Витальевна Кобрук положила трубку гильдейского коммуникатора и с удовлетворением сделала пометку в своем ежедневнике.

Вопрос с поставками новой партии противовирусных сывороток из Владимира был решен. Еще одна потушенная проблема, еще один успешно закрытый вопрос в бесконечной череде административных задач.

Пациенты для нее давно уже превратились в цифры, статистика заболеваемости и смертности — в ключевые показатели эффективности, а больница — в сложный механизм, который должен был работать без сбоев.

Она уже собиралась вызвать секретаря, чтобы продиктовать пару приказов, когда дверь ее кабинета распахнулась без стука.

На пороге стоял взвинченный, как натянутая струна, Игорь Степанович Шаповалов. А за его спиной, как тень, маячил тот самый новый подмастерье, Разумовский, о котором в последние недели говорила вся больница.

Кобрук холодно посмотрела на вошедших. Неужели нельзя было записаться на прием? Что за срочность, которая не терпит промедления?

— Анна Витальевна, прошу прощения, — Шаповалов прошел к столу. — Ситуация экстренная.

И он, по-военному четко, без эмоций, изложил всю историю. Про пациента Кулагина. Про неудачную первую операцию. Про невероятный диагноз Разумовского — синдром МЭН-1. И про его, Шаповалова, рискованное, на грани безумия, предложение о повторной, поисковой операции.

Кобрук слушала, не перебивая, ее лицо оставалось бесстрастным, но мозг уже работал с холодной скоростью компьютера, просчитывая риски.

Так.

Редчайший генетический синдром. Неудачная первая попытка. А теперь они хотят вторую, еще более рискованную, слепую операцию. Если пациент умирает у них на столе — это катастрофа.

Скандал.

Комплексная проверка из Гильдии, которая перевернет всю больницу вверх дном. А если отправить его сейчас во Владимир — вся эта головная боль станет проблемой Магистра Исинбаева, а не моей.

Решение очевидно.

— Нет, — ее голос прозвучал категорично и окончательно. — Категорически нет. Зашивайте пациента, стабилизируйте его состояние и готовьте документы на экстренный перевод в областной эндокринологический центр. Пусть они там со своими редкими опухолями и разбираются. Это их уровень компетенции, а не наш.

Шаповалов с едва заметным вздохом пожал плечами, как бы говоря Разумовскому: «Ну вот, я же предупреждал».

Она уже собиралась закончить разговор, твердо повторив свой приказ, но тут этот мальчишка Разумовский, сделал еще один шаг вперед.

— Анна Витальевна, позвольте задать вам один вопрос, как руководителю, — его голос был спокоен, но в нем была сталь. — Что для нашей больницы страшнее: один потенциально неудачный исход сложной, но уникальной операции, который всегда можно списать на тяжесть случая? Или репутация учреждения, которое отказалось даже попытаться спасти пациента, имея на руках точный диагноз и методику лечения?

Кобрук прищурилась. А парень-то умен. Он перестал давить на жалость и заговорил с ней на единственном понятном ей языке — на языке рисков и репутации.

— Я знаю, что случай с племянницей магистра Воронцова уже известен в Гильдии, — продолжал он, не давая ей вставить ни слова. — Как и то, что я, подмастерье из Мурома, поставил ей диагноз. А теперь представьте, как это будет выглядеть в отчетах. Пациент Кулагин, со схожим, редчайшим диагнозом, отправлен умирать на консервативном лечении во Владимир, потому что в Муромской больнице побоялись провести операцию. А ведь во Владимире уже знают, что у вас есть специалист, способный решить эту проблему.

Он сделал паузу, и Кобрук почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он был прав. Это будет выглядеть не как осторожность. Это будет выглядеть как трусость. Как вопиющая некомпетентность. Да откуда он все это знает вообще?

— А теперь представьте другой заголовок, — его голос стал тише, почти вкрадчивым. — «В Муромской больнице под личным руководством Анны Витальевны Кобрук успешно проведена первая в истории области операция по удалению множественных эндокринных опухолей». Это уже совсем другой уровень. Это не просто «галочка» в отчете. Это — заявка на статус передового медицинского центра не только в области, а может и гораздо больше!

Он замолчал.

И Анна Витальевна почувствовала, как лед ее административной осторожности действительно дал первую трещину. Этот мальчишка не просто просил.

Он предлагал ей сделку. Рискованную, почти безумную, но невероятно соблазнительную. Он предлагал ей поставить на кон все… и выиграть джекпот.

Кобрук прищурилась. А парень-то не так прост. Он не о пациенте сейчас думает. Он пытается говорить с ней на моем языке. На языке карьеры и амбиций. Хитрый мальчик. Интересно.

— Это слишком опасная авантюра, подмастерье, — холодно отрезала она, пытаясь вернуть разговор в привычное русло административного контроля. — Риск для репутации всей больницы слишком высок, чтобы ставить его на кон из-за одного, пусть и интересного, случая.

Но Разумовский, казалось, ее даже не услышал. Он не дрогнул.

— Игорь Степанович — один из лучших хирургов во всей области, — продолжил он ровным, уверенным голосом. — А я смогу его точно направить. Мы будем действовать не вслепую. Мы будем действовать как снайперы. Риски будут сведены к минимуму.

«Он даже Шаповалова уже в свой план вписал, — с кривой усмешкой подумала Кобрук. — Какой самоуверенный наглец. Но… убедительный, черт возьми.»

Разумовский сделал паузу, и его тон резко изменился. Из холодного и делового он стал тихим и проникновенным.

— Подумайте о пациенте, Анна Витальевна. Ему пятьдесят лет. У него только что родился первый внук. Если мы отправим его сейчас во Владимир, его ждет пожизненная зависимость от горы лекарств, которые будут лишь снимать симптомы, медленно отравляя его организм. Качество его жизни упадет до нуля.

Опять эти сантименты, — с легким раздражением подумала Кобрук. — Внучки, дедушки, качество жизни…

— Мы, — он сделал на этом слове особый акцент, — его единственный реальный шанс на полное излечение.

И в этот момент Анна Витальевна поняла, что проигрывает этот поединок. Этот мальчишка был невероятно опасен. Он играл на всех полях одновременно. Он давил на ее амбиции, предлагая славу. Он апеллировал к ее профессионализму, предлагая решение. И теперь он бил по самому больному — по остаткам ее совести, по той давно забытой клятве, которую она когда-то давала.

Она долго, очень долго молча смотрела на него. Потом перевела взгляд на Шаповалова.

— Игорь Степанович, останьтесь. А вы, подмастерье Разумовский, выйдите, пожалуйста. Подождите в приемной.

Когда дверь за молодым лекарем закрылась, она откинулась в своем кресле и устало посмотрела на своего лучшего хирурга.

— Ну и зачем тебе вся эта головная боль, Игорь?

Шаповалов усмехнулся. Какой-то новой, незнакомой ей, почти мальчишеской усмешкой.

— Знаешь, Аня… я всегда, всю свою жизнь, мечтал о таком ассистенте. Он… он как я в молодости. Горячий, упрямый, немного наглый. Готовый на любой риск ради пациента. А мы с тобой… Мы с тобой погрязли в этой бюрократии, в отчетах, в страховках. И, кажется, начали забывать, зачем вообще пришли в эту профессию.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Я ведь, когда он предложил эту операцию, поймал себя на мысли. Я же могу ее сделать. Руки-то все помнят, опыт никуда не делся. Но первая моя мысль была — «слишком много мороки». Бумажки, согласования, риски… А это неправильно, Аня. Мы же лекари. А не чиновники, — он посмотрел на нее. — А с таким, как он, я эту операцию проведу. Он просто не даст мне расслабиться или схалтурить.

Кобрук смотрела на него внимательно, ничего не отвечая. Ее лицо было непроницаемым.

***

Я стоял у дверей кабинета Кобрук, терпеливо ожидая решения.

Из-за толстой дубовой двери не доносилось ни звука. Я мысленно прокручивал в голове аргументы Кобрук и Шаповалова.

С одной стороны — административный страх перед риском и репутационными потерями. С другой — профессиональный азарт Шаповалова и мой холодный расчет.

Интересно, чья возьмет. От этого решения зависела не только судьба Кулагина, но и то, смогу ли я работать в этой больнице так, как считаю нужным.

— Ну что, двуногий, долго они там еще совещаться будут? — проворчал у меня в голове Фырк. — Наверное, решают, как тебя лучше наказать: уволить или сразу на органы пустить. А эта ваша Кобрук… с виду — строгая дама, а нутро, небось, гнилое, как у всех чиновников. Сейчас твой Шаповалов ей там лапши на уши навешает, а она все равно по-своему сделает. У них всегда так!

— Да хватит болтать! — ответил я. — И не мешай думать.

Наконец, дверь открылась, и из кабинета вышел Шаповалов. На его лице не было ни тени улыбки, но в глазах читалось удовлетворение.

— Готово! — он хлопнул меня по плечу. — Кобрук дала добро. Иди, бери официальное согласие у пациента.

Я вздохнул. Брать согласие у едва пришедшего в себя человека на повторную, еще более опасную операцию — занятие не из приятных.

— Может, как-нибудь обойдемся? — без особой надежды спросил я. Ну а вдруг?

— Я тоже не в восторге от таких моментов, — Шаповалов покачал головой. — Но Кобрук без подписанной пациентом бумажки официального разрешения не даст. И, черт возьми, она права.

— Да, в целом она права, — согласился я. — Неправильно оперировать без согласия. Ладно. Пойду.

Через два часа я стоял в реанимационной палате. Артем Воронов как раз заканчивал процедуру «пробуждения» — постепенно, очень медленно, снижал дозу седативных препаратов.

Кулагин лежал на кровати, опутанный проводами и трубками. Интубационная трубка еще была на месте, но он уже начинал приходить в себя. Его глаза медленно фокусировались на белом потолке.

— Вот и наш герой очнулся! — прокомментировал Фырк, который уже успел устроиться на мониторе. — Смотри, какой бледненький! Прямо как простыня, на которой лежит! Слился совсем.

Кулагин попытался что-то сказать, но трубка, торчащая из горла, помешала ему. Он поднял руку и указал на нее.

— Пока рано, Михаил Вячеславович, — мягко сказал я, подходя ближе. — Вы меня слышите? Кивните, если да.

Он медленно, с трудом, кивнул.

— Отлично. Я должен вам кое-что объяснить. Ваша первая операция прошла не совсем так, как мы планировали. Но благодаря ей, мы наконец-то нашли истинную причину вашей болезни. У вас редкое генетическое заболевание — синдром МЭН-1. В вашем организме есть несколько маленьких опухолей, которые вырабатывают гормоны. Именно они и вызвали ту самую язву.

Глаза Кулагина расширились от ужаса.

— Это не рак, — я поспешил его успокоить. — Пока еще не рак. Но чтобы он им не стал, нам нужна еще одна операция. Более сложная. Мы должны найти и удалить все эти опухоли. Иначе вы будете всю жизнь сидеть на лекарствах, которые только снимают симптомы.

Я сделал паузу, давая ему возможность осмыслить услышанное.

— Операция рискованная. Могут быть осложнения. Но есть очень хороший шанс на полное излечение.

Он жестом попросил что-то, чем можно было бы писать. Медсестра тут же принесла ему небольшой электронный планшет. Дрожащей рукой он вывел на экране: «ЧТО ЗА ОПЕРАЦИЯ?»

— Она будет более точной и менее травматичной, чем первая. Мы будем использовать специальное устройство — интраоперационное УЗИ, — я начал терпеливо объяснять, понимая, что сейчас от ясности моих слов зависит его решение.

— Поймите, Михаил Вячеславович, обычное КТ, которое вам делали, видит мир как рентген. Оно отлично различает кости, воздух, мягкие ткани. Но лучи проходят через все ваше тело — через кожу, жир, мышцы, кишечник. Все эти слои создают «фон», «шум», который сильно снижает четкость изображения. Для томографа маленькая опухоль размером с горошину, имеющая почти такую же плотность, как и сама поджелудочная железа, — просто невидима. Он видит ее как часть органа, а не как отдельное, инородное образование.

Я сделал паузу, давая ему это осознать.

— А вот интраоперационное УЗИ — это совсем другое. Во время операции хирург прикладывает специальный, очень маленький, стерильный датчик непосредственно к самой поджелудочной железе. Понимаете?

Он слабо кивнул.

— Никаких помех, — продолжил я. — Ни кожи, ни жира, ни мышц. Сигнал идет прямо в ткань. А для таких «контактных» исследований мы используем датчики с очень высокой частотой. Это дает нам невероятно высокое разрешение, детализацию до долей миллиметра. Мы увидим и сможем удалить даже самые крошечные, самые глубоко спрятанные опухоли, которые не покажет ни один другой сканер. Мы будем действовать не вслепую, а с ювелирной точностью.

— Ну давай, двуногий! Дави на больное! — подгонял Фырк. — Скажи ему про внука! Это всегда работает!

Кулагин снова что-то медленно написал: «ЧТО ДЕЛАТЬ?»

Я присел на край его кровати.

— Михаил Вячеславович, я не могу принять это решение за вас. Но могу сказать одно. Риск есть. Но есть и реальный шанс на полное излечение. Если бы на вашем месте был мой отец, я бы настаивал на этой операции. И я лично буду стоять рядом с вами в операционной от первой до последней минуты операции. Я верю, что мы справимся. И вы еще увидите, как ваш внук пойдет в школу, как закончит ее, как приведет к вам знакомиться свою первую любовь…

В глазах Кулагина блеснули слезы. Он долго смотрел на меня, потом на фотографию на тумбочке, потом снова на меня. Затем он снова протянул руку к планшету.

И твердой, уже не дрожащей рукой, вывел на экране одно-единственное слово.

Глава 4

«СОГЛАСЕН».

— Молодец, двуногий! — Фырк мысленно аплодировал. — Красиво уговорил! Прямо до слезы пробрало! Настоящий психотерапевт!

Я только усмехнулся про себя. Самое сложное было еще впереди.

— Я рад, что вы приняли правильное решение, Михаил Вячеславович, — кивнул я.

С этого момента все закрутилось с невероятной скоростью. Я тут же отдал распоряжения сестринскому посту, и механизм предоперационной подготовки был запущен. Нужно было успеть все за сегодняшний день. Ждать было нельзя.

Прошло три часа лихорадочной, почти военной подготовки. Время пролетело как один миг.

Анализы были перепроверены трижды, дополнительный запас крови и плазмы доставлен в операционную, инструменты разложены с хирургической точностью.

Я стоял у большого окна предоперационной и наблюдал, как медсестры заканчивают готовить Кулагина к транспортировке.

— Нервничаешь, двуногий? — Фырк уселся на подоконнике рядом и с любопытством смотрел на ту же сцену. — А ведь ты сам во все это ввязался. Мог бы спокойно отправить его во Владимир, пусть бы там с ним и мучились.

— Во Владимире его бы залечили таблетками до смерти, — мысленно ответил я, не отрывая взгляда от пациента.

— О, какой благородный! — фыркнул мой фамильяр. — Спаситель человечества! А что, если ты ошибаешься? Если мы не найдем эту твою вторую опухоль? Если она вообще где-нибудь в пятке у него сидит?

Я не ответил. Риск, который мы на себя брали, был огромным. И я осознавал его в полной мере.

В операционной царила напряженная, густая тишина. Кулагин уже лежал на столе. Артем Воронов, предельно сосредоточеный, склонился над аппаратурой, в последний раз проверяя все показатели. Он понимал — сегодня от его работы зависело, сможет ли пациент пережить наши эксперименты.

Шаповалов стоял у инструментального столика и методично, почти агрессивно, перепроверял каждый зажим, каждый скальпель. В его движениях, обычно отточенных и уверенных, сегодня проскальзывала едва заметная скованность.

Можно понять. Он опытный хирург, сегодня шел в бой вслепую, и это его явно бесило.

— Все готовы? — спросил он, обводя тяжелым взглядом всю операционную бригаду.

Медсестры молча кивнули. Я поднял руку, в которой держал длинный, похожий на дирижерскую палочку, интраоперационный УЗИ-датчик в стерильном чехле. Мое официальное оружие.

Прежде чем начать, я наклонился к Кулагину, который уже был в полудреме от премедикации.

— Михаил Вячеславович, — тихо сказал я, чтобы слышал только он. — Не волнуйтесь. Все будет хорошо. Просто поспите.

Он не ответил, сил у него уже не было, но я увидел, как он едва заметно кивнул.

— Начинаем, — скомандовал Артем. — Ввожу препарат.

Игла мягко вошла в вену, усиленная Искрой. Через несколько секунд глаза Кулагина закрылись, его тело расслабилось.

— Пациент готов, — доложил анестезиолог.

Шаповалов взял скальпель. Но прежде чем сделать первый разрез, он посмотрел прямо на меня.

— Ну, штурман, — произнес он тихо, с едва уловимой угрозой в голосе, так, чтобы слышали только мы вдвоем. — Куда плывем? Если сейчас снова хлынет, как в прошлый раз, я тебе лично ноги вырву.

— Начнем с головки поджелудочной, — ответил я так же спокойно. — С того самого места, где была язва. Гастринома, которая ее вызвала, скорее всего, прячется именно там.

Шаповалов кивнул и сделал разрез точно по предыдущему рубцу. Слой за слоем он уверенно входил в брюшную полость, работая с ювелирной точностью. Наконец, разрез был расширен, и передо мной, в свете операционных ламп, открылся вид на внутренние органы.

— Так, посмотрим, что у нас тут за зверинец, — пробормотал Шаповалов, осторожно раздвигая влажные, розовые петли кишечника ретрактором.

Я взял в руки длинный стерильный УЗИ-датчик и приблизился к операционному полю. Но прежде чем включить аппарат, я положил свою свободную левую руку на край раны, якобы для опоры и лучшей фиксации. На самом же деле — это был жест для моего невидимого помощника.

— Ну, Фырк. Ныряй. Ищи, — мысленно скомандовал я.

— Уже там, шеф! — тут же отозвался он, и знакомая фигура исчезла с моего плеча.

Для вида я приложил датчик к тканям и начал медленно водить им, изображая поиск и вглядываясь в мутные, нечеткие тени на экране монитора. Разрешение, конечно, было выше, чем у обычного аппарата, но найти в этой мешанине тканей крошечную опухоль было все равно что искать жемчужину в миске с овсянкой.

— Так… тихо… тихо… — голос Фырка зазвучал в моей голове приглушенно, словно из-под воды. Он явно пробирался сквозь слои тканей. — Вижу брыжейку… лимфоузлы… чистые, обычные… так, еще левее, к протоку… стоп! Стоп-стоп-стоп! Вот оно!

— Что нашел? Описывай, — мысленно поторопил я его.

— Маленькое, плотное, как фасолина! — с энтузиазмом доложил он. — Фонит тускло, но постоянно. Таким… кислым фонит. Это точно не лимфоузел, двуногий! Это оно! Прямо под твоей правой рукой, если опустить датчик на пять сантиметров вглубь!

Я медленно, как бы вслепую, передвинул датчик в указанное им место, слегка изменив угол наклона.

— Вот, Игорь Степанович, — произнес я вслух, указывая пальцем на экран, где среди неясных теней действительно проступило небольшое, округлое уплотнение. — Смотрите. Здесь. Между петлями тонкой кишки. Примерно сантиметр в диаметре.

Шаповалов наклонился ближе, вглядываясь в монитор.

— Хм… Действительно, что-то есть. Хотя, если честно, Разумовский, на обычный увеличенный лимфоузел очень похоже.

— Структура другая, — уверенно сказал я. — Посмотрите — она более однородная, гомогенная, чем у лимфоидной ткани. И расположение нетипичное.

— Эх, умник! — прокомментировал вернувшийся на свое плечо Фырк. — Да они на этом вашем УЗИ все одинаковые на вид! Но ты прав — это точно не лимфоузел. Это та самая штука, что гастрин вырабатывает. Я ее по запаху чую!

Шаповалов принял решение.

— Ладно, посмотрим. Зажим!

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, он начал выделять подозрительное образование из окружающих тканей. Работа была ювелирной — одно неверное движение могло повредить тончайшие сосуды брыжейки и вызвать новое кровотечение.

— Вот оно, — наконец сказал он, поднимая на кончике пинцета небольшой, плотный, желтоватый узелок. — И правда, не похоже на обычный лимфоузел. Слишком плотное.

— На срочную гистологию, — скомандовал я, и сестра тут же подставила стерильный контейнер.

Образец унесли. Теперь оставалось только ждать. Десять минут тянулись как целый час. Шаповалов тем временем методично осматривал близлежащие ткани, я продолжал медленно водить датчиком, изображая дальнейший поиск, хотя мы оба знали, что сейчас все зависит от вердикта лаборантов.

— А вот и ответ! — радостно воскликнул Фырк за секунду до того, как из динамика селекторной связи раздался бесстрастный голос:

— Внимание, операционная номер три. В присланном на срочное исследование материале выявлены признаки нейроэндокринной опухоли. Предварительный диагноз — гастринома.

По операционной пронесся тихий, коллективный выдох облегчения. Первая цель была найдена и уничтожена.

— Что ж, Разумовский, — Шаповалов посмотрел на меня с неподдельным уважением. — Один — ноль в твою пользу. Посмотрим, что будет дальше. Ищи вторую.

Окрыленные первым, таким важным успехом, мы с новыми силами продолжили поиск. Теперь предстояло найти главного виновника той катастрофы, что чуть не случилась на прошлой операции. Нужно было найти инсулиному.

Я методично, сантиметр за сантиметром, водил УЗИ-датчиком по поверхности поджелудочной железы — сначала по ее головке, потом по телу. Шаповалов аккуратно ассистировал мне, приподнимая ткани зажимом, чтобы дать лучший обзор. Параллельно с этим Фырк, как неутомимый ищейка, снова и снова «нырял» вглубь органа, обследуя каждый миллиметр ткани.

Прошла минута. Другая. Пятая. В операционной стояла напряженная тишина, нарушаемая лишь мерным писком кардиомонитора.

— Ничего, — наконец с досадой сообщил Фырк, вынырнув из очередного «погружения». — Чисто, как в твоей будущей операционной после генеральной уборки! Ну, в смысле, я не вижу никаких подозрительных, фонящих штук. Вообще.

Я нахмурился, продолжая вглядываться в серое, невыразительное изображение на мониторе УЗИ.

— Ну что, Разумовский? — Шаповалов начал терять терпение. Его голос был напряжен. — Где твоя хваленая интуиция? Где вторая опухоль? Я здесь, кроме здоровой ткани, ничего не вижу и не чувствую!

— Она должна быть здесь, — упрямо ответил я, продолжая поиск. — Мы же видели реакцию в прошлый раз. Этот коллапс не мог случиться на пустом месте.

— Фырк, ищи внимательнее! — мысленно приказал я. — Инсулинома стопроцентно есть! Вспомни тот обвал сахара!

— Да тихо ты, двуногий, не мешай! — огрызнулся фамильяр. — Я тут каждую клеточку уже трижды просканировал! Но говорю тебе — ничего не фонит! Все спокойно! Может, эта твоя штуковина просто… спит?

Спит?

Слово, брошенное им, щелкнуло у меня в голове, как тумблер.

Точно!

Инсулиномы! Они же могут быть функционально «немыми» большую часть времени, выбрасывая свою убойную дозу инсулина только при прямой механической стимуляции.

Ее не видит Фырк, потому что она неактивна и не «фонит»! И на УЗИ она не видна, потому что ничем не отличается по структуре от здоровой ткани!

— Игорь Степанович, — я оторвался от монитора. — У меня есть одна идея. Возможно, опухоль сейчас просто неактивна, «спит». Поэтому мы ее и не видим.

— И что ты предлагаешь? — он скептически посмотрел на меня. — Будить ее?

— Именно. Попробуйте очень аккуратно, кончиками пальцев, пропальпировать хвост поджелудочной железы. Это их наиболее частая локализация. Нам нужна провокация. Легкое механическое воздействие. Если она там, она должна отреагировать.

Шаповалов недоверчиво посмотрел на меня, потом на безмятежно спящего пациента, потом снова на меня. В его глазах читался скепсис, но профессиональное любопытство, кажется, взяло верх. Он молча кивнул и взял в руки длинный атравматичный зажим.

— Сестра, осушите получше, — бросил он.

Он медленно, с предельной, почти нечеловеческой осторожностью, ввел инструмент вглубь раны и начал едва-едва, самыми кончиками браншей, ощупывать плотную ткань хвоста поджелудочной железы.

И в этот самый момент все пошло не так.

— ГЛЮКОЗА В НОЛЬ! — раздался из-за ширмы оглушительный, панический крик Артема. — РЕЗКАЯ ГИПОГЛИКЕМИЯ! ПУЛЬС СТО СОРОК И РАСТЕТ!

Шаповалов мгновенно, рефлекторным движением, отдернул инструмент, словно обжегся.

— Черт! Она там! — выдохнул он. — Мы ее потревожили! Эта дрянь выбросила в кровь весь свой запас инсулина!

— Глюкоза! Сорок процентов, двадцать кубиков! Немедленно! — скомандовал Артем, и я увидел, как его руки молниеносно замелькали над столиком с препаратами.

Все взгляды были прикованы к мониторам. Синяя линия артериального давления стремительно ползла вниз. Красная линия пульса, наоборот, взлетела до запредельных ста шестидесяти ударов. Еще немного — и сердце, работающее на износ в условиях жесточайшего сахарного голодания, просто не выдержит и остановится.

— Ввожу! — крикнул Артем, втыкая иглу шприца в порт центрального венозного катетера и с силой нажимая на поршень.

Секунды тянулись как мучительные, бесконечные часы. Казалось, я слышал, как стучит мое собственное сердце в унисон с обезумевшим ритмом на мониторе. Наконец, зеленая цифра, показывающая уровень глюкозы, дрогнула и медленно, мучительно медленно, поползла вверх.

— Давление стабилизируется, — доложила операционная сестра, не отрывая взгляда от своего монитора. — Пульс снижается. Сто тридцать… сто двадцать…

По операционной пронесся тихий, но дружный выдох облегчения.

Кризис миновал. Мы вытащили его.

Но главная проблема осталась. «Разбуженный зверь», источник всего этого хаоса, все еще сидел внутри него. И теперь мы точно знали, где он.

— Итак, — Шаповалов с трудом вытер бисеринки пота, выступившие у него на лбу. Его руки слегка подрагивали. — Мы знаем, что эта дрянь сидит где-то в хвосте поджелудочной. Но где именно?

Я снова аккуратно приложил УЗИ-датчик к поверхности железы. Картинка на мониторе была четкой, но абсолютно бесполезной. Гладкая, ровная, однородная ткань. Никаких уплотнений, никаких узлов. Ничего.

— Фырк, твой выход, — мысленно скомандовал я. — Она сейчас должна фонить, как сумасшедшая!

— В том-то и дело, что нет! — раздраженно ответил фамильяр, который уже и так «сидел» внутри пациента. — Она выбросила весь свой яд и снова затаилась! Не фонит! Вообще! Как будто ее там и нет! Будто это был просто призрак!

— Может, еще раз попробовать ее спровоцировать? — робко предложила операционная сестра, решившая поучаствовать в наших изысканиях.

— И убить пациента?! — отрезал Шаповалов, даже не посмотрев на нее. — Следующий такой выброс инсулина он может уже не пережить. Воронов его просто не вытащит.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, обычно полных сарказма и уверенности, сейчас читалось отчаяние, смешанное с плохо скрываемой яростью.

— Ну?! — прошипел он. — Где твои гениальные догадки?! Сейчас-то ты мне что скажешь?! Укажи мне пальцем точное место, куда колоть, или мы его сейчас убьем своими поисками! Я не буду резать вслепую! Не буду кромсать здоровую железу наугад! Это все равно что искать одну отравленную крупинку в мешке с сахаром

Я стоял над открытой брюшной полостью, и мой мозг работал с бешеной скоростью, лихорадочно перебирая варианты.

Фырк не может найти «спящую» опухоль, потому что она не «фонит». УЗИ ее не видит, потому что она слишком маленькая.

Пальпировать ее напрямую — значит, спровоцировать еще один, возможно, уже смертельный выброс инсулина.

Тупик. Полный, абсолютный тупик.

И тут меня осенило.

А что если?.. Что если использовать не «пассивный» Сонар, который просто слушает энергетические сигналы? Что если использовать «Искру» активно? Не для лечения, а для диагностики.

Не как молот, а как тончайший зонд…

— Игорь Степанович, дайте мне, пожалуйста, длинный атравматичный зажим, — попросил я. Затем повернул голову в сторону анестезиолога. — Артем, держите шприц с сорокапроцентной глюкозой наготове. Возможно, сейчас будет еще одна реакция.

— Ты что еще задумал, Разумовский? — подозрительно спросил Шаповалов, но зажим сестре кивком велел подать.

— Попробую точно локализовать опухоль. По-своему.

Я взял в стерильную перчатку длинный, тонкий металлический зажим. Холодная сталь приятно легла в руку. Я закрыл глаза, отсекая все лишнее — писк мониторов, напряженное дыхание ассистентов, ворчание Шаповалова.

Нужно было полностью сосредоточиться.

— Эй, двуногий, ты чего? — встревоженно пискнул у меня в голове Фырк. — Собрался медитировать прямо на операции? Ты в своем уме?!

Я не ответил.

Вместо этого я сконцентрировался и начал пропускать через металл зажима тончайшую, как паутинка, струйку своей целительной энергии.

Не мощный поток, способный заживлять раны, а едва ощутимый, вибрирующий импульс. Энергетический щуп.

Зажим в моей руке перестал быть просто куском металла. Он стал продолжением моих нервных окончаний.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, ввел его в рану и начал прикасаться самым кончиком к поверхности поджелудочной железы.

— Что он, черт возьми, делает? — шепотом спросила одна из медсестер.

— ТИХО! — рявкнул Шаповалов. — Не мешать!

Каждое прикосновение к здоровой ткани отдавалось в моей руке ровным, спокойным, «теплым» резонансом. Я чувствовал структуру органа, его плотность, его жизнь.

Касание. Ровный отклик. Сдвиг на миллиметр. Снова касание.

И вдруг… другое ощущение. Резонанс стал плотнее, «холоднее», как будто мой энергетический щуп наткнулся на крошечный, твердый узелок под самой поверхностью ткани. Инородное тело.

— Здесь, — прошептал я, не открывая глаз, удерживая кончик зажима на этой точке. — На сантиметр глубже от поверхности. Два миллиметра левее от кончика моего зажима. Размер… не больше пяти-шести миллиметров. Она здесь.

Я открыл глаза. В операционной стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция. Все смотрели то на меня, то на кончик моего зажима, замершего на, казалось бы, абсолютно здоровой ткани.

Шаповалов секунду смотрел на кончик моего зажима, потом на меня, потом снова на зажим. В его глазах отражалась отчаянная решимость человека, который ставит все на одну карту.

— Артем, держите глюкозу наготове, — скомандовал он анестезиологу. — Режу.

Он решительно взял в руки микроскопический скальпель. Надрез был крошечным, всего несколько миллиметров. Осторожно, слой за слоем, разводя ткани, он пошел вглубь, точно к той точке, где замер мой инструмент.

И вот…

— Вижу! — выдохнул он. — Крошечный, плотный узелок, с рисовое зерно. Как… как ты, черт возьми, его нашел?

— Потом расскажу, — пробормотал я, чувствуя, как от дикого напряжения и такого необычного использования «Искры» у меня начинает кружиться голова. Я выкачал из себя всю «Искру». Тело покрылось холодным потом.

— Ого! — искренне восхитился у меня в голове Фырк. — Двуногий, да ты просто скрытый гений! Ты же только что изобрел новый диагностический метод! «Искру» в щуп превратил! Это же надо было такое придумать!

Шаповалов работал быстро и точно, как автомат. Через минуту второй узелок был извлечен из тканей и отправлен на срочный анализ.

— Инсулинома подтверждена! — раздался через десять минут торжествующий голос из динамика лаборатории.

— Зашиваем, — коротко скомандовал Шаповалов. — Две из двух. Неплохо для первого раза, Разумовский. Очень неплохо.

В ординаторской после операции царила странная, почти благоговейная тишина. Величко и Фролов смотрели на меня так, будто я только что на их глазах левитировал под потолком. Даже Борисова, которая делала вид, что увлечена чтением, то и дело бросала на меня быстрые, изучающие взгляды. Видимо известия бежали впереди нас.

Шаповалов молча достал из шкафчика бутылку с холодной водой и налил два полных стакана.

— Держи, — он протянул один мне.

Я с благодарностью принял стакан и сделал большой глоток. Горло пересохло от напряжения. Голова кружилась до сих пор.

Он сел напротив и долго, очень долго смотрел на меня.

— Разумовский, — наконец произнес он, и в его голосе не было и тени сарказма. — Я не знаю, как ты это делаешь. И, наверное, даже не хочу знать. Но пока ты работаешь в моем отделении… делай это почаще.

Он помолчал, сделал еще глоток.

— И… спасибо. За Кулагина.

— Он поправится, — уверенно сказал я.

— Если не будет послеоперационных осложнений, через неделю пойдет домой. К своему внуку, — он кивнул.

— Вот и славно, — пробормотал у меня в голове Фырк, который уже успел устроиться на моем плече. — А теперь, двуногий, когда мы одни, объясни мне по-человечески — как ты додумался «Искру» через эту дурацкую железку пропускать? Это же гениально!

Я только усмехнулся про себя. А что мне еще оставалось делать? Когда тебя припирают к стенке, мозг начинает выдавать самые нестандартные решения.

— Ладно, — Шаповалов встал. — Иди, отдыхай. Ты заслужил. Завтра — обычные, скучные операции. И, Разумовский? Постарайся больше таких фокусов при всех не выкидывать. А то нас с тобой в колдовстве обвинят, а мне еще пенсию в этой больнице получать.

Он вышел, оставив меня наедине со своими мыслями. И с Фырком, который все никак не мог успокоиться.

— Нет, ты серьезно! Ты точно гений, двуногий! «Искра»-диагностика! Да это же прорыв! Революция в медицине! Тебе за это Нобелевскую премию дадут! Хотя, стоп, здесь же нет никакой Нобелевской премии… Ну, какую-нибудь местную, Императорскую, точно дадут!

День выдался длинным. Очень длинным. Но Кулагин будет жить. И это было единственное, что имело сейчас значение.

Я спустился в холл больницы, чувствуя, как ноги слегка подрагивают от усталости. Необычное, точечное использование «Искры» в качестве диагностического щупа высосало из меня гораздо больше сил, чем я ожидал. Тело было выжато, как лимон.

На лавочке у самого входа, поджав под себя ноги, сидела Вероника. Увидев меня, она тут же вскочила.

— Ты чего здесь? — удивился я. — Я думал, ты уже давно домой уехала.

— Слышала, у тебя сложная, незапланированная операция была, — она внимательно, почти по-врачебному, осмотрела меня с головы до ног. — Решила дождаться. Как все прошло?

Ее голос был заботливым, даже каким-то нежным. После ледяного напряжения операционной и ядовитой атмосферы ординаторской это звучало как музыка для ушей.

— Все получилось, — я попытался выдавить из себя улыбку. Вышло не очень. — Но устал, как последняя собака.

Голова все еще слегка кружилась, и мне приходилось прилагать усилия, чтобы стоять прямо. Вероника, конечно же, это заметила.

— Пошли домой, — она решительно взяла меня под руку, и ее плечо стало для меня неожиданной, но очень нужной опорой. — Тебе нужно отдохнуть.

— Да ладно тебе, я в порядке…

Но Веронике сама взяла меня под руку и мы быстро дошли до моего дома. Последнее, что я помню в тот вечер — как моя голова коснулась подушки, и как она заботливо укрыла меня одеялом.

Утро встретило меня не звоном будильника, а дразнящим, божественным запахом жареной яичницы. Вероники в квартире уже не было — ушла на свою утреннюю смену. На кухонном столе лежала короткая записка: «Завтрак на плите. Не вздумай пропустить! В.».

Я улыбнулся. Заботливая.

На сковородке меня ждала еще теплая яичница с беконом и пара поджаренных тостов. Я сделал себе кофе. После вчерашнего энергетического истощения мой организм требовал калорий, и я с огромным, почти животным удовольствием, уничтожил весь завтрак до последней крошки.

По дороге на работу я чувствовал себя уже почти человеком. Ночь полноценного, глубокого сна сделала свое дело. «Искра» почти полностью восстановилась, и голова больше не кружилась.

— О, двуногий наконец-то проснулся! — Фырк, как обычно, материализовался на моем плече, едва я переступил порог больницы. — Как спалось, герой-любовник, после бурной ночи?

— Нормально спалось, — буркнул я, направляясь к лифтам. — После ночи сна.

— Это хорошо, что выспался, — загадочно произнес фамильяр, усаживаясь поудобнее. — Потому что бодрость тебе сегодня ой как понадобится! Тебя тут та-а-акое ждет!

— Что еще «такое»? — насторожился я.

— Увидишь! — он довольно хихикнул. — Сюрприз будет!

Я нахмурился, но выпытывать у него подробности не стал. Все равно этот пушистый засранец обожает плести интриги и нагонять туману.

У самой двери в нашу ординаторскую я замер. Там, о чем-то тихо переговариваясь, стояли двое — Шаповалов и, к моему огромному удивлению, главврач Анна Витальевна Кобрук собственной персоной. Увидев меня, Шаповалов усмехнулся.

— А вот, кстати, и он. Легок на помине.

Кобрук медленно повернулась ко мне. Ее взгляд был, как всегда, холодным и непроницаемым. — Подмастерье Разумовский? Пойдемте в мой кабинет. Немедленно.

Я нахмурился. Такой вызов не предвещал ничего хорошего. Неужели что-то случилось с…

— Что-то с пациентом Кулагиным? — спросил я, не двигаясь с места. Мой голос прозвучал жестко.

Глава 5

— С Кулагиным все в порядке, — Кобрук перехватила мой встревоженный взгляд. — Он очнулся, состояние стабильное, идет на поправку. Он хочет вас видеть. Но сначала — у нас с вами серьезный разговор.

Она развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору в сторону своего кабинета. Шаповалов легонько подтолкнул меня в спину.

— Не тяни, герой. Начальство ждать не любит.

В просторном кабинете главного лекаря, кроме самой хозяйки, нас уже ждал Игнат Семенович Киселев. Заведующий всей хирургией выглядел как обычно — добродушный дядюшка с аккуратной седой бородкой.

Однако сегодня в его глазах, направленных на меня, помимо привычного дружелюбия читалось какое-то новое, почти суеверное выражение — смесь восхищения и недоверия. Он естественно уже был в курсе вчерашних событий.

— Ах, вот и наш чудотворец! — тут же прокомментировал Фырк, невидимо усаживаясь на спинку одного из стульев. — Смотри-ка, какая серьезная делегация собралась! Сейчас тебя или наградят орденом, или публично казнят! Пятьдесят на пятьдесят!

Кобрук жестом указала нам на стулья, а сама грациозно, как королева, обошла свой огромный, почти пустой стол из черного дерева и опустилась в массивное кожаное кресло.

Она не села, а именно воссела, дав нам пару секунд, чтобы в полной мере ощутить, кто здесь хозяин. Затем она медленно, почти ритуально, сцепила тонкие пальцы в замок и положила их на полированную столешницу, устремив на меня свой холодный, изучающий взгляд.

Аудиенция началась.

— Подмастерье Разумовский, — начала она официальным тоном. — То, что вы вчера продемонстрировали в операционной, мягко говоря, выходит за рамки обычной медицинской практики.

Я напрягся.

Ее формулировка «выходит за рамки обычной практики» могла означать что угодно. Так, что это? Они собираются обвинить меня в использовании неуставных магических техник?

Моя «Искра»-диагностика, которую Шаповалов описал в своем отчете, привлекла слишком много внимания? Или это просто прелюдия к тому, чтобы объявить мне выговор за самоуправство, а потом тихо «замять» мой успех, чтобы не создавать прецедентов?

Я ждал, готовый к любому из этих вариантов.

— Это было просто невероятно! — неожиданно, почти с детским восторгом, встрял Киселев. — Найти гормональную опухоль размером пять миллиметров практически вслепую, ориентируясь на какие-то свои ощущения! Игорь мне рассказал! Я двадцать пять лет в хирургии, но такого еще не видел!

— Согласна, — кивнула Кобрук. — Игорь Степанович подробно доложил мне о ходе операции. Две нейроэндокринные опухоли, найденные и удаленные с ювелирной точностью. Пациент вне опасности и идет на поправку.

Шаповалов, который до этого скромно стоял у стены, кашлянул.

— Это была слаженная командная работа, Анна Витальевна. Но да, подмастерье Разумовский показал себя блестяще.

— Именно поэтому, — Кобрук открыла папку, лежавшую перед ней, и взяла ручку, — я подписываю приказ о выплате вам внеочередной, увеличенной премии за решение особо сложного клинического случая. А также…

Она сделала короткую паузу, и я почувствовал, как напрягся даже Шаповалов.

— …я официально присваиваю вам статус первого ассистента мастера-целителя Шаповалова. С этого дня все значимые и сложные операции в хирургическом отделении должны проходить с вашим обязательным участием.

— Ого! — присвистнул Фырк у меня в голове. — Двуногий, да ты просто в гору пошел! Первый ассистент! Это ж почти как заместитель заведующего!

Я постарался сохранить максимально спокойное выражение лица, хотя внутри все ликовало. Это было не просто повышение. Это было официальное признание.

— Благодарю за доверие, Анна Витальевна.

— Но есть одно «но», — продолжила Кобрук, и ее голос снова стал жестким.

Ну конечно, как же без «но». Бесплатный сыр бывает только в мышеловках.

— Час назад мне поступил звонок от Магистра Павла Андреевича Демидова из Владимирского отделения Гильдии. Вас срочно, в течение суток, вызывают туда. Связано это, насколько я поняла, с делом барона фон Штальберга.

— Опять этот барон! — возмутился Фырк. — Ну что ему от тебя еще надо?! Ты же его уже практически вылечил! Никакого покоя от этих аристократов!

— Что именно им от меня нужно? — спросил я.

— Демидов не уточнял детали, — Кобрук пожала своими узкими плечами. — Сообщил только, что дело крайне важное и не терпит никаких отлагательств. Вы должны выехать во Владимир сегодня же.

— Сегодня невозможно, — отрезал я.

В кабинете повисла оглушительная тишина. Киселев удивленно приподнял свои густые брови, а Шаповалов, стоявший у стены, едва заметно усмехнулся.

— То есть как это — невозможно? — медленно, почти по слогам, произнесла Кобрук, и в ее голосе зазвенел лед.

— У меня здесь пациенты, Анна Витальевна, — спокойно пояснил я. — Пациент Кулагин только что перенес тяжелейшую операцию. Первые несколько суток — самые критические, я должен лично контролировать его восстановление. Плюс в отделении есть еще несколько незавершенных диагностических случаев, которые я не могу просто так бросить.

На самом деле, меня волновали не только пациенты. Точнее, не только эти.

Величко до сих пор не принес мне финальные анализы по Зинаиде Кирилловне. Нужно было понять что у нее с кальцием.

Странное, почти безумное поведение Фролова требовало немедленного разбирательства, пока он не натворил дел.

Борисова, вернувшаяся в отделение, ходила как бомба с часовым механизмом.

И, самое главное, мой план по Волковой и Сычеву — он был в самой начальной стадии. До сих пор! Бросать его сейчас было нельзя, потому что Мышкин ждать не будет. Но я понимал, что гильдейские все равно могут выцепить меня к себе приказом, если решат, что так будет важнее.

Мне же нужно было настоять на своем и показать, что не все их прихоти будут выполняться. Есть в конце концов очередность.

— Разумовский, — Кобрук наклонилась вперед через стол, и ее взгляд стал жестким. — Это не просьба. Это официальный приказ из областного отделения Гильдии. У вас нет выбора.

— Операция барона фон Штальберга, как я понимаю, плановая, — я не отступал. — Она назначена на следующий понедельник. Это через пять дней. Я успею закончить все свои неотложные дела здесь и приехать во Владимир вовремя.

— Вы не понимаете, о чем говорите, подмастерье, — с отеческими нотками вмешался Киселев. — Когда Гильдия вызывает, нужно бросать все и ехать немедленно. Это вопрос субординации и уважения.

— Игнат Семенович прав, — поддержала его Кобрук. — Отказ подчиниться прямому распоряжению Магистра может повлечь за собой…

— Да дайте вы парню выдохнуть, в конце концов! — неожиданно громко встрял в разговор Шаповалов. — Человек только что провел сложнейшую, многочасовую операцию! У него действительно есть тяжелые пациенты в отделении, за которых он несет ответственность! И это абсолютно правильно, что он о них думает в первую очередь, а не о гильдейских приказах!

Я с благодарностью кивнул ему.

— Выдыхать мне пока не надо, Игорь Степанович, со мной все в порядке. Я просто не люблю бросать незавершенные дела. И я не собираюсь срываться и лететь во Владимир по первому свистку, когда здесь тоже есть люди, которым нужна моя помощь.

Кобрук откинулась в своем кресле, изучая меня долгим, тяжелым взглядом. Я видел, как в ее голове идет борьба между правилами системы и моими, казалось бы, наглыми, но по сути своей, абсолютно правильными доводами.

— Хорошо, — наконец произнесла она. — Четыре дня. У вас есть четыре дня, чтобы закончить все свои дела. Но в воскресенье вы должны быть во Владимире. Это мой предел. И это не обсуждается.

— Договорились, — кивнул я.

— Я попробую связаться с Демидовым и объяснить ему ситуацию, — добавила она, уже более мягким тоном. — Учитывая вчерашнюю операцию и ее результат, я думаю, они войдут в положение. А теперь все свободны.

Мы с Шаповаловым шли по гулкому коридору обратно в наше отделение, и я не мог не заметить хищную, довольную усмешку, игравшую на его губах.

Он был доволен. И дело было не только в том, что Кобрук, скрипя зубами, дала добро на мою задержку.

Он только что разыграл блестящую партию.

Он не просто продавил нужный ему исход. Он укрепил свой авторитет, показав, что готов бороться за своих людей и передовые методы. И при этом, если вдуматься, вся основная ответственность в случае провала все равно легла бы на меня.

Хитро. Очень хитро.

Я посмотрел на него по-новому. Шаповалов совсем не прост.

— Молодец, Разумовский, что не прогнулся, — одобрительно хмыкнул он, когда мы отошли на достаточное расстояние от кабинета Кобрук. — Гильдейские чиновники обожают, когда перед ними на задних лапках скачут. А ты показал характер. Уважаю.

— Спасибо, что поддержали, Игорь Степанович. Я не ожидал.

— Да ладно тебе, — он усмехнулся. — Ты теперь официально мой первый ассистент. Должен же я стоять горой за своих людей? Иначе какая из нас команда? Кстати, готовься. Раз уж ты теперь почти полноценный хирург, завтра у нас с тобой три плановые операции. Две грыжи и один холецистит. Будешь ассистировать на всех. Надо тебя вводить в курс дела.

— Понял, — кивнул я. Наконец-то.

— И еще, — я решил ковать железо, пока горячо. — Помните, я вам как-то говорил про одного лекаря, Славу Пархоменко? Он очень хочет перевестись к нам в хирургию.

Шаповалов нахмурился, вспоминая.

— Не помню. Пархоменко? А, этот, из терапии? Толковый вроде парень, я видел его пару раз на обходах.

— Очень толковый. И руки у него стоят правильно. Думаю, из него выйдет отличный хирург.

— Может быть, — Шаповалов пожал плечами. — Но ты же знаешь, у меня по-прежнему только три штатных места для ординаторов. Если твой Славик докажет, что он сильнее кого-то из нынешней троицы и тебя — милости прошу. Устроим ему проверку. Но никаких скидок и поблажек не будет. Пусть это имеет в виду.

— Он справится, — уверенно сказал я.

— Посмотрим, — он кивнул. — Ладно, хватит болтать. Пошли на обход. Начнем с твоего вчерашнего триумфа — навестим Кулагина, посмотрим, как он там.

Пациент Кулагин лежал в общей послеоперационной палате, но ему выделили лучшее место — у окна. Когда мы с Шаповаловым вошли, я с удовлетворением увидел, что пациент идет на поправку. Он все еще был бледен, но та мертвенная, восковая бледность, которая была у него на операционном столе, ушла.

На щеках проступил легкий, едва заметный румянец — признак того, что кровообращение восстанавливается, и организм начинает бороться. Но самое главное — его взгляд. Вместо того мутного, отрешенного выражения, которое было до операции, сейчас глаза были абсолютно ясными и осмысленными.

Увидев нас, он тут же попытался приподняться на локтях.

— Лежите, лежите, Михаил Вячеславович, — я подошел к его кровати. — Геройства в сторону. Как самочувствие?

— Господин лекарь… Илья… — его голос, до этого сиплый, теперь звучал хоть и слабо, но крепко. Он дрогнул от сдерживаемых эмоций. — Я… я даже не знаю, как вас благодарить. Мне тут медсестры вкратце рассказали, что вы вчера сделали. Что нашли эти… опухоли, которые были неуловимы…

— Вот, кстати, об опухолях, — тут же встрял Фырк, который уже успел незаметно устроиться на спинке соседней кровати. — Спроси-ка у него, двуногий, не было ли в их благородном рабочем роду похожих странных случаев? МЭН-1 — штука генетическая, по наследству передается!

Черт, а ведь он прав.

Я настолько был поглощен самой операцией и ее последствиями, что совершенно упустил из виду этот важнейший аспект. МЭН-1 — это аутосомно-доминантное заболевание.

Это значит, что если у одного из родителей есть дефектный ген, то с вероятностью в пятьдесят процентов он передастся каждому из детей.

Это не просто болезнь одного человека. Это, возможно, проклятие целого рода. И мой врачебный долг — не просто вылечить его, но и предупредить о рисках для его семьи.

— Спасибо, мудрый Фырк, — со всей искренностью мысленно сказал я.

А вслух продолжил.

— Михаил Вячеславович, скажите, в вашей семье были случаи каких-то редких эндокринных заболеваний? У ваших родителей, братьев, сестер? Может, кто-то умирал от непонятных болезней, связанных с поджелудочной железой?

Он на мгновение задумался, нахмурив лоб. — Отец… — наконец произнес он. — Отец мой умер молодым, ему и пятидесяти не было. От чего-то с поджелудочной, да. Лекари тогда толком ничего так и не объяснили, списали на пьянку, хоть он и не пил особо. Про брата и его осложнение вы знаете. А что?

— Ваше заболевание, скорее всего, передается по наследству, — пояснил я. — Так что я бы настоятельно рекомендовал вашей дочери пройти полное обследование. И внуку, когда он немного подрастет, тоже. Чисто для профилактики.

При упоминании внука лицо Кулагина мгновенно просветлело.

— Внук… — он смахнул с уголка глаза непрошеную слезу. — Я же думал, никогда и не увижу, как он вырастет. А теперь… теперь у меня есть шанс. Спасибо вам, лекарь. От всего сердца — спасибо!

— Еще рано благодарить, — вмешался в наш разговор Шаповалов, который до этого молча изучал карту пациента. — Впереди долгий процесс восстановления. Диета — строжайшая, до конца жизни. Никаких поблажек и нарушений. Через неделю выпишем домой, но будете стоять на учете у участкового целителя и регулярно сдавать анализы.

— Я все сделаю, как вы скажете! — горячо закивал Кулагин. — Теперь у меня есть, для чего жить. Внука на ноги поставить надо. Родители постоянно на работах пропадают, я для него теперь — главная опора.

— Поставите, — улыбнулся я. — С таким настроем еще и правнуков дождетесь.

Мы закончили обход на нашем этаже. Все плановые пациенты были стабильны, без сюрпризов.

— Ладно, пошли вниз, — сказал мой наставник. — Заскочим в приемный, посмотрим, что нам там за ночь привезли. Да и кофе выпить не мешало бы.

Мы спустились на лифте на первый этаж. В холле приемного покоя, как всегда, царила суета. Я как раз собирался что-то ответить Игорю Степановичу, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомую сутулую фигуру у одного из смотровых кабинетов.

Там, у стола, сидела женщина лет сорока с измученным лицом, держась за поясницу. Рядом с ней суетился Максим Фролов, что-то быстро записывая на листке.

Я медленно пошел в его сторону.

— Ты куда? — удивился Шаповалов.

— Вы идите, Игорь Степанович, я вас догоню, — сказал я, пристально наблюдая за картиной.

— Как скажешь, — пожал плечами тот. — Мне кстати тоже нужно в одно место заскочить.

Он ушел, а я двигался в сторону Фролова и пациентки, и уже мог различить о чем они говорят.

— Так, значит, поясница болит уже неделю? — бодро, почти с наигранным энтузиазмом, говорил он. — Не переживайте, это классический остеохондроз, ничего страшного. Вот вам направление к неврологу, запишитесь на прием на следующей неделе.

Женщина, получив бумажку, с благодарностью кивнула и, кряхтя, поковыляла к выходу. Фролов с явным облегчением выдохнул, проводив ее взглядом. А затем… затем он просто отложил ее амбулаторную карту в сторону, даже не открыв журнал регистрации.

— Эй, двуногий! Ты это видел?! — тут же зашипел у меня в голове Фырк. — Он опять за свое! Он не записал пациентку! Просто сделал вид, что ее не было!

Я нахмурился. Один раз — случайность. Два раза — совпадение. Но три… три раза — это уже система. И разговоры мои на него не действуют.

— Максим, — я окликнул его, подходя ближе.

Фролов вздрогнул и резко обернулся. Увидев меня, он попытался изобразить радостную улыбку, но вышло жалко. — А, Илья! Привет! Я слышал, операция вчера прошла успешно? Говорят, ты там настоящие чудеса творил!

— Оставим чудеса, Максим. Лучше скажи, почему ты не внес пациентку в журнал регистрации?

— Какую пациентку? — он начал нервничать, его глаза забегали. — А, эту… с остеохондрозом? Да я сейчас, через минутку… Просто руки не дошли, сам видишь, какой завал.

— Максим, не ври. Иди за мной.

Я, не дожидаясь его ответа, направился прямо в регистратуру. Фролов поплелся следом, как школьник, которого ведут на ковер к директору.

— Добрый день, — я вежливо улыбнулся Машеньке за стойкой. — Будьте добры, мне нужен журнал первичного приема за последнюю неделю. Для служебной проверки.

Она без лишних вопросов достала из-под стола толстый ламинированный журнал. Я положил его на стойку, открыл свой планшет с доступом к электронной базе и начал сверять. Картина, которая вырисовывалась, была до ужаса простой и логичной.

— Смотри-ка, двуногий, — прокомментировал Фырк, заглядывая мне через плечо. — Так, пациент Петров с гипертоническим кризом — в журнале есть, в базе есть. Сидорова с ОРВИ — есть и там, и там. А вот… Николаева с неясными болями в животе — нету! И Крылов с системными головокружениями — тоже пропал! Как интересно!

Закономерность была очевидна. Все простые, понятные, «шаблонные» случаи Фролов аккуратно фиксировал. А вот все пациенты с неясными, «смазанными», потенциально сложными симптомами, требующими времени и глубокой диагностики, словно проваливались в черную дыру.

Их не было ни в бумажном журнале, ни в электронной базе.

Я медленно закрыл журнал и повернулся к Фролову. Тот стоял бледный, как полотно, и, кажется, даже перестал дышать.

— Пойдем, поговорим.

Мы вышли во внутренний двор больницы, подальше от любопытных ушей.

— Максим, давай без вранья и отговорок, — я посмотрел ему прямо в глаза. — За последнюю неделю у тебя как минимум четыре «пропавших» пациента. Зацепин со склеродермией. Николаева с болями в животе. Крылов с головокружениями. И вот эта женщина с больной спиной. И все они — со сложными, неясными диагнозами.

Он молчал, уставившись в трещины на асфальте.

— Ты не забываешь их записывать, — продолжил я. — Ты делаешь это намеренно. Ты боишься. Ты панически боишься брать на себя ответственность за сложный случай. Боишься настолько, что готов рисковать жизнями людей, просто делая вид, что их никогда не было. Что с тобой случилось, Максим?

Фролов долго молчал, глядя в растрескавшийся асфальт под ногами. Когда он наконец поднял голову, я увидел в его глазах такую беспросветную боль, что мне стало не по себе.

— Год назад… — начал он глухим, безжизненным голосом. — мой отец начал жаловался на изжогу. И покашливал по ночам. Я… — он криво усмехнулся, — я тогда был таким самоуверенным идиотом. Молодой, перспективный специалист, последний год академии, весь из себя умный.

Он замолчал, с трудом сглатывая ком в горле.

— Я поставил ему ГЭРБ. Гастроэзофагеальную рефлюксную болезнь — кислота забрасывается в пищевод. Очевидный же диагноз, правда? Изжога, кашель… классика. Я выписал ему омепразол и сказал, что он может никуда не ходить. Даже на гастроскопию не настоял — зачем лишний раз мучить старика из-за такой ерунды?

— О-о-о, — сочувственно протянул Фырк у меня в голове. — Кажется, я уже знаю, чем эта история закончилась…

— Через три месяца ему стало совсем плохо, — продолжал Фролов, и его голос сорвался. — Мы повезли его в областную. Там и нашли. Рак пищевода, четвертая стадия, с метастазами везде. Если бы я тогда… если бы я отправил его на это дурацкое обследование сразу… может быть…

Я молчал, давая ему выговориться до конца.

— Он умер через два месяца, у меня на руках. А я… я с тех пор больше не могу, Илья. Каждый раз, когда ко мне приходит пациент с какими-то неясными, смазанными симптомами, я вижу перед собой отца. И меня охватывает ледяной ужас. А вдруг я опять ошибусь? Вдруг я снова что-то важное пропущу?

— И поэтому ты их просто… не регистрируешь? Отправляешь домой? — тихо спросил я.

— Я… я надеюсь, что они не послушают меня и пойдут к кому-то другому, — прошептал он. — К кому-то, кто умнее. Кто не пропустит…

Я смотрел на этого сломленного, раздавленного чувством вины человека. В моем прошлом мире это называлось тяжелейшим посттравматическим стрессовым расстройством.

Профессиональное выгорание в его самой страшной, терминальной стадии. Классика. Чувство вины парализовало его волю. Он боится не просто ошибиться. Он боится повторить ту самую, свою главную ошибку.

— Максим, послушай меня внимательно, — сказал я. — То, что с тобой происходит, — это не просто страх или усталость. Это серьезное психологическое расстройство, которое требует помощи. Ты больше не можешь работать с первичными пациентами. По крайней мере, сейчас. Это опасно и для тебя, и для них.

Он молча кивнул, не поднимая глаз. — Я знаю. Я… я уже несколько раз писал заявление на увольнение.

— Не надо ничего писать. У меня есть другая идея, — я положил ему руку на плечо.

Глава 6

— Во-первых, ты пойдешь к нашему больничному психологу. Завтра же. Это не обсуждается. А во-вторых, на время реабилитации, чтобы тебя не отстранили от работы, попросим Шаповалова, чтобы ты мне везде и во всем помогал. Был закреплен за мной так сказать. Аргументируем это как передачей опыта. Может даже выбьем себе простые операции, будешь ассистировать мне на простых, рутинных — аппендициты, грыжи. Там все четко, понятно, алгоритм известен от и до. Никакой неопределенности. Я буду лично тебя контролировать и учить. А когда придешь в себя — отправишься в самостоятельное плавание. Но ни днем раньше.

Он удивленно, почти с недоверием, посмотрел на меня.

— Ты… ты готов со мной возиться? После всего, что я натворил?

— Ты делал это не со зла, Максим. Ты болен. А больных нужно лечить, а не выгонять с работы.

— Вот это поворот! — восхищенно присвистнул Фырк. — Из карателя в спасители! Двуногий, ты меня не перестаешь удивлять!

Фролов смотрел на меня так, словно я только что вытащил его из глубокой, темной ямы, в которую он уже готов был упасть.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… спасибо. Я… я не подведу.

— Я знаю, — я кивнул. — А теперь пойдем к Игорю Степановичу. Обсудим твой временный перевод под мое начало.

— Подожди, — он остановил меня, когда я уже взялся за ручку двери.

Я обернулся и вопросительно посмотрел на него.

— Илья, но… так же нельзя, — в его голосе снова появились панические нотки. — По уставу Гильдии, Подмастерьев не допускают до самостоятельных операций. Это разрешено только с ранга Целителя третьего класса. Нас же Игорь Степанович на смех поднимет с такой просьбой.

Я мысленно усмехнулся. Вот же буквоед. Конечно, я знаю устав. И совершенно точно, даже лучше него. Но в тактике и психологии переговоров он, похоже, полный ноль.

— Все верно, Максим, — я ободряюще улыбнулся ему. — Но ты разве не знаешь главного правила любых переговоров? Проси больше, чем хочешь получить. Мы попросим его о невозможном — о допуске к операциям. Он, естественно, откажет. А потом, в качестве компромисса, легко согласится на то, что нам на самом деле нужно — на твою временную стажировку в качестве ассистента. Понял?

Фролов несколько секунд переваривал услышанное, а потом на его лице медленно расплылась восхищенная улыбка. Кажется, он начал понимать.

Мы застали Игоря Степановича в ординаторской в прекрасном расположении духа. Он пил кофе и листал какой-то медицинский журнал.

— А, вот и вы, спасители заблудших душ, — хмыкнул он, увидев нас. — Что на этот раз?

— Игорь Степанович, есть разговор, — начал я. — Касательно Максима. Он… он хочет набраться больше практического опыта. Я готов взять его под свое крыло, стать его наставником. И мы подумали, что лучшим местом для этого была бы операционная.

Игорь Степанович отставил чашку и с интересом посмотрел на Фролова.

— Вот как? Сам хочешь, Фролов, или тебя этот… Разумовский… подговорил?

— Сам, Игорь Степанович! — выпалил Фролов, покраснев. — Я… я понимаю, что мне не хватает уверенности. И я бы очень хотел поучиться у вас… и у Ильи. В реальных условиях.

— Учиться — это похвально, — кивнул Шаповалов. — Но что конкретно вы предлагаете?

— Я готов ассистировать на самых простых операциях, — продолжал Фролов. — Подавать инструменты, держать крючки, ушивать… В общем, делать всю черновую работу под присмотром…

— Так, стоп, — Игорь Степанович тут же прервал его, и его хорошее настроение начало улетучиваться. — Какие еще, к черту, операции, Фролов? Ты устав Гильдии читал? Подмастерьев твоего уровня до операционного стола в качестве ассистента подпускают только в исключительных случаях, и то по личному распоряжению Магистра. Так что про «держать крючки» можешь забыть.

Фролов сник.

— Но, — Шаповалов сделал паузу, и в его глазах снова блеснули хитрые огоньки, — никто не мешает тебе набраться ума у нашего гения-самоучки в другом. Разумовский у нас мастер ставить диагнозы, которые никому и в голову не придут. Вот этому и будешь у него учиться.

Он откинулся на спинку стула и окинул нас оценивающим взглядом.

— А вы хитрые, молодые люди. То есть, ты, Разумовский, получаешь себе личного оруженосца, а ты, Фролов, — бесплатного репетитора-практика. И все это под моей крышей. Неплохо придумано.

Игорь Степанович задумался, барабаня пальцами по столу. Затем усмехнулся.

— Значит, так, — он щелкнул пальцами. — Решение принято. К операциям я тебя, Фролов, разумеется, не допущу, ранга не хватает. А вот ставить диагнозы и вести пациентов вместе с Разумовским — сколько угодно. С этой минуты ты прикреплен к нему. Ходишь за ним, как привязванный. Смотришь, слушаешь, запоминаешь. И не дай бог он на тебя хоть раз пожалуется. Ясно?

— Так точно! — выпалил обрадованный Фролов.

— Вот и отлично. А теперь — брысь оба, работать.

Мы вышли из кабинета Игоря Степановича. Фролов выглядел так, словно с его плеч только что сняли тяжеленный, невидимый рюкзак, с которым он ходил последний год. Плечи его расправились, сутулость исчезла, а в глазах, до этого тусклых и испуганных, появился блеск надежды.

— С чего начнем, Илья? — спросил он, едва сдерживая нетерпеливый энтузиазм.

— Для начала, давай найдем и исправим твои старые ошибки, — я достал свой планшет. — Составим полный список всех «потерянных» тобой пациентов за последние месяцы. Попробуем их всех обзвонить и пригласить на повторный, уже нормальный осмотр. Но это — во-вторых. А во-первых, ты сейчас же сходишь в поликлинику и запишешься на прием к нашему штатному психологу. Чем быстрее начнешь терапию, тем лучше будет для всех.

— Понял! — Фролов буквально подпрыгнул на месте. — Я мигом!

Он с таким рвением умчался по коридору, что чуть не сбил с ног медсестру, выходившую из палаты.

— Ого, какой прыткий! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Смотри-ка, прямо как ты в свой первый день! Помнишь, как носился по больнице, пытаясь всем доказать, что ты не верблюд?

Я усмехнулся и направился в ординаторскую, чтобы наконец-то заняться своими прямыми обязанностями. В коридоре я столкнулся с Артемом. Он нес внушительную стопку историй болезни и выглядел уставшим, но, кажется, вполне довольным жизнью.

— О, Илья! Герой вчерашнего дня! — улыбнулся он, увидев меня. — Я как раз тебя искал. Как там наш вчерашний пациент? Кулагин? Я утром заглядывал в реанимацию, он был стабилен.

— Только что от него, — кивнул я. — Идет на поправку. Анализы улучшаются. Думаю, все будет хорошо.

— Отлично, — он с неподдельным облегчением выдохнул. — Я, если честно, всю ночь тот случай прокручивал в голове. До сих пор не верится. — Как ощущения после вчерашнего триумфа? Голова на месте?

— Вполне. Больше не кружится.

— Слушай, а мы ведь вчера так толком и не отметили твой успех, — Артем ловко переложил папки в другую руку. — Ты так быстро сбежал, что я не стал тебя догонять. Может, сегодня вечером наверстаем? Пиво, душевные разговоры о высоком искусстве анестезиологии и хирургии? Так сказать, профессиональный разбор полетов?

— Почему бы и нет, — легко согласился я. После последних безумных дней немного расслабиться точно не помешает. — Только вне работы меньше всего хочется говорить о работе, — улыбнулся я.

— Это как скажешь. Можем обсудить любую другую тему.

— Отлично!

— Тогда после смены, у главного входа?

— Договорились.

Именно в этот момент из-за угла, как метеор, выскочил запыхавшийся Фролов.

— Илья! Я все узнал! Психолог принимает по вторникам и четвергам! Я уже записался на послезавтра! — выпалил он на одном дыхании.

Артем с понимающей усмешкой посмотрел на эту сцену.

— Ладно, не буду вам мешать, коллеги. До вечера, Илья.

— До вечера.

В ординаторской было на удивление тихо. Величко, получив от меня порцию новых заданий, сел усердно записывать их в своем углу, не поднимая головы.

Я открыл на своем планшете доступ к центральному архиву электронной базы данных больницы и развернул экран к Фролову.

— Так, Максим, давай посмотрим, кого из пациентов ты «потерял» за последний месяц. Начнем с самых ранних записей.

Мы только-только начали сверять его график дежурств с записями в системе, как дверь в ординаторскую тихо открылась. На пороге стояла Алина Борисова.

Вид у нее был странный — она стояла, сжимая в руках папку с историей болезни так, что побелели костяшки. На ее лице была привычная маска раздражения, но под ней я отчетливо видел… смущение?

— Илья, — она запнулась, словно слова давались ей с огромным трудом. — У меня тут… сложный случай. Не могу разобраться. Поможешь?

— Ого! — присвистнул у меня в голове Фырк. — Гора пришла к Магомету! Гордячка Борисова просит о помощи у своего заклятого врага? Двуногий, срочно проверь, не идет ли на улице снег из лягушек!

Я отложил планшет.

Любопытно. Очень любопытно. После всего, что между нами было, после всех ее унижений и подстав, она приходит ко мне за помощью?

Мы договорились больше не враждовать, но чтобы она вот так быстро сдалась и сама пришла. Тут что-то не чисто…

А может, ситуация у нее была действительно патовая. Она боялась. Панически боялась снова ошибиться и окончательно похоронить свою карьеру.

— Конечно, — я ответил ровным, профессиональным тоном, не давая ей почувствовать мое настроение. — Что за пациент?

Она с видимым облегчением подошла и протянула мне историю болезни.

— Валентин Свиридов, сорок пять лет. Поступил к нам час назад. Жалобы на сильный шум в ушах, тошноту, спутанность сознания. И еще… — она замялась, — он дышит как-то странно. Очень часто и глубоко.

Я быстро пробежал глазами анамнез. Действительно, очень необычный набор симптомов, не укладывающийся ни в одну из классических картин. Странное дыхание… — эта деталь сразу зацепилась у меня в голове.

— Анализы уже делали?

— Да, конечно. Общий анализ крови, биохимия — все в пределах абсолютной нормы, — в ее голосе звучало отчаяние. — Я сначала думала, может, что-то неврологическое. ОНМК? Но клиники нет. Интоксикация неизвестным веществом? Тоже не похоже. Я… я не знаю, Илья.

Я смотрел на нее и видел перед собой уже не самоуверенную стерву, а напуганного, загнанного в угол специалиста. Тот случай с Шевченко не просто сломал ее профессиональный стержень, он, кажется, полностью парализовал ее клиническое мышление.

Теперь она, видимо, в каждом пациенте со «смазанными» симптомами видела потенциальную ловушку, редчайший синдром, который она снова пропустит, снова опозорится, и на этот раз ее уже никто не спасет.

Или…

Или это очередная игра. Она может намеренно прийти ко мне с этим сложным случаем, чтобы я ошибся. Чтобы потом, когда придет Шаповалов или Кобрук, она могла сказать: «А я что? Я ничего. Я сразу поняла, что случай сложный, и позвала нашего гения-самоучку. Это все его назначения, я тут ни при чем».

Идеальная подстава. Снять с себя всю ответственность и переложить ее на меня.

Оба варианта были одинаково вероятны. Но в любом случае, сейчас передо мной был пациент. А пациент — это главное.

— Пойдем, посмотрим на него, — я встал из-за стола. — Максим, ты идешь с нами. Будешь учиться, как разбирать нетипичные случаи.

Алина изумленно посмотрела сначала на Суслика, потом на меня и явно что-то хотела спросить., но сдержалась.

Пока мы шли по коридору в сторону приемного покоя, я внимательно изучал принесенную Борисовой историю болезни.

Мужчина, сорок пять лет, работает бухгалтером. Не пьет, не курит, хронических заболеваний нет. Жалобы появились сегодня утром, нарастали постепенно.

— А почему ты его сразу к неврологу не отправила? — спросил я у Алины, которая шла рядом. — Спутанность сознания, шум в ушах — это же их профиль.

— Сердюков сегодня на какой-то гильдейской конференции до вечера, — она поморщилась. — А дежурный невролог… — она закатила глаза, — сказал, что сначала нужно исключить острую соматическую патологию, и велел разбираться самой.

Понятно. Классический бюрократический футбол.

Палата встретила нас затхлым воздухом и тихими стонами. Свиридов лежал на кровати, беспокойно ворочаясь. Лицо его было бледным, покрытым липкой испариной. Но первое, что бросилось мне в глаза, было его дыхание.

Вот оно!

Он дышал часто, очень глубоко и шумно. Почти как загнанная лошадь. Это было классическое, как из учебника, дыхание Куссмауля. Симптом редкий и очень яркий. Его ни с чем не спутать.

Инстинктивная попытка организма «выдышать» из себя лишнюю кислоту, которая отравляла кровь. Значит, у него тяжелейший метаболический ацидоз. А вот теперь самый главный вопрос — откуда он взялся?

— Валентин, — я присел на край его кровати и мягко коснулся плеча. — Как вы себя чувствуете?

— Голова… как в тумане… гудит… — он с трудом сфокусировал на мне взгляд. — В ушах звон стоит… и тошнит…

— Вы что-нибудь принимали в последние дни? Какие-нибудь лекарства, может быть?

— Да вроде… ничего такого… — он нахмурился, пытаясь вспомнить. — А, подождите. Вчера голова сильно болела. Я аспирин пил.

Бинго.

— Сколько таблеток вы выпили, Валентин? — как можно спокойнее уточнил я.

— Да кто ж их считал, господин лекарь… — он виновато поморщился. — Голова так трещала, просто раскалывалась. Я одну выпил — не помогает. Через полчаса еще одну — ноль эффекта. Я и решил, что они, наверное, слабые какие-то. Ну и начал их пить почти как конфетки, каждый час по паре штук. Думал, количеством возьму. За день, наверное, вся пластинка и ушла. Может, даже больше…

Борисова за моей спиной тихо ахнула. Фролов, стоявший рядом, лихорадочно записывал каждое слово в свой блокнот.

— Ясно, — я выпрямился и повернулся к Алине. — У твоего пациента, Алина, отравление салицилатами. Классический салицилизм в тяжелой форме.

— Что? — она непонимающе моргнула. — Какое отравление?

— Передозировка обычного аспирина, — пояснил я, глядя, как на ее лице недоумение сменяется шоком от осознания простоты диагноза. — Смотри сама, все сходится, как в учебнике. Шум в ушах — типичный ранний признак, салицилаты напрямую токсичны для слухового нерва. Тошнота и боль в животе — прямое раздражение слизистой желудка. Спутанность сознания — воздействие на центральную нервную систему. А это его шумное, глубокое дыхание — отчаянная попытка организма компенсировать метаболический ацидоз.

— Но…, но как? — Борисова все еще не могла поверить. — От простого аспирина?

— В терапевтических дозах он безопасен. Но в таких, как у него, аспирин превращается в клеточный яд. Он разобщает процесс окислительного фосфорилирования в митохондриях. Проще говоря, он не дает клеткам нормально дышать. Они переходят на анаэробный, безкислородный метаболизм, в результате чего в крови накапливается огромное количество молочной кислоты — лактата. Отсюда и ацидоз, и все остальные проблемы.

Я закончил свою короткую лекцию.

Борисова смотрела на меня с каким-то странным выражением, в котором смешались шок, удивление и, конечно, легкое раздражение от того, что она сама не додумалась до такого простого диагноза.

— То есть… все это… из-за обычного аспирина? — пробормотала она.

— Из-за его передозировки, — поправил я. — А теперь, когда мы знаем врага в лицо, пора начинать лечение.

Я повернулся к Фролову, который, все это время стоял рядом.

— Максим, — я повернулся к Фролову, который все еще стоял с открытым ртом. — Записывай. Назначаем внутривенно капельно натрия бикарбонат, восьми- и-четырехпроцентный раствор. Начнем со ста миллилитров, а дальше будем смотреть по состоянию и газовому составу крови.

Фролов, очнувшись, кивнул и тут же побежал в процедурную за медсестрой.

— И возьмите у него кровь на количественное определение салицилатов! — крикнул я ему вслед. — В экстренном режиме!

Борисова, которая немного пришла в себя, повернулась ко мне. На ее лице было задумчивое выражение.

— То есть… — начала она неуверенно, — бикарбонат натрия ты назначаешь не только для коррекции ацидоза, но и для форсированного диуреза? Чтобы… ощелачить мочу?

Я удовлетворительно кивнул.

— Именно.

— В щелочной среде салицилаты будут хуже реабсорбироваться в почечных канальцах и, соответственно, быстрее выводиться из организма, — закончила она уже более уверенно, как будто отвечала на экзамене.

— Совершенно верно, — кивнул я, с легким уважением глядя на нее. — Простая биохимия.

А голова-то у нее все-таки варит. Теорию знает. А вот с практикой, как мы видим, большие проблемы.

В этот момент в палату вернулся Фролов с медсестрой и готовой системой.

Через пятнадцать минут после начала инфузии Свиридову заметно полегчало. Его безумное, шумное дыхание начало выравниваться, становиться реже и тише. Взгляд, до этого блуждающий, начал фокусироваться.

— Вот это да! — не удержалась от восхищенного шепота Борисова. — Как быстро подействовало!

Тем временем в палату, запыхавшись, вбежал Фролов, успевший еще сбегать и за анализами, с распечаткой в руках.

— Анализ на салицилаты для пациента Свиридова! — выпалил он. — Лаборант Стасик, велел передать, что для господина лекаря Разумовского — что угодно, хоть ночью его разбудите!

Я удивленно приподнял бровь. Странно. С чего это Стасик так ко мне проникся? Уже второй раз для меня «все что угодно».

Но больше меня поразило другое. В тот момент, когда Суслик произнес мою фамилию, я увидел, как Алина Борисова бросила на него короткий, но полный такой холодной, убийственной ненависти взгляд, что тот аж попятился.

Что за черт? Что он ей такого сделал? Это не просто неприязнь или раздражение. Это что-то глубоко личное.

— Двуногий, тут что-то очень нечисто! — прошептал у меня в голове Фырк. — Смотри, как она на него зыркнула! Будто он ей не просто соль в сахарницу насыпал, а всю семью вырезал!

— Фырк! Ну что за сравнения? Прекращай!

— Как скажешь, двуногий. Но я же прав.

Я взял у Фролова листок с результатами, отвлекаясь от этой странной, молчаливой сцены. Пробежал глазами по цифрам.

Моргнул.

Прочитал еще раз. Медленнее.

И почувствовал, как по спине пробежал холодок. Уровень салицилатов в сыворотке крови — двадцать миллиграммов на децилитр. Верхняя граница нормы — тридцать. Токсической же считалась концентрация от трехсот и выше.

То есть, формально, его анализы были в пределах абсолютной нормы.

— Ну что там? — Алина, которая, видимо, заметила, как изменилось мое лицо, с нетерпением заглянула мне через плечо.

Она увидела цифры, и ее лицо мгновенно преобразилось. На нем расцвела торжествующая, ядовитая улыбка.

— Что, Разумовский?! Ошибочка вышла?! — она почти пропела это. — Нет у пациента никакого отравления! А ты?! Ты уже льешь ему в вены чистую щелочь! Ты хоть знаешь, что такое ятрогенный метаболический алкалоз, гений?! Судороги! Остановка дыхания! Кома! Ты чуть не убил его своим «блестящим» лечением!

Она победно посмотрела на Фролова, который растерянно переводил взгляд с меня на нее, потом на пациента, который, услышав все это, испуганно вжался в подушку.

Я молчал, держа в руках этот дурацкий листок. Что-то здесь было фундаментально неправильно. Клиническая картина — классическая, как из учебника. Реакция на лечение — мгновенная и абсолютно типичная.

Но этот анализ… он перечеркивал все.

— Эй, двуногий! — Фырк, который, кажется, единственный не поддался панике, запрыгнул мне на плечо. — Не слушай эту ведьму! Ты что, не видишь?! Пациенту же стало лучше! Прямо на глазах! А это значит, что твой диагноз — правильный, а эта бумажка врет!

Конечно, я был прав. Но как, черт возьми, это доказать? Как такое вообще было возможно? Диагноз — правильный. Лечение — правильное. Значит…

Значит, неправильным был… Анализ!

Но как?..

— Валентин, — я снова повернулся к пациенту, полностью игнорируя торжествующую Борисову. — Скажите мне еще раз, вы абсолютно точно вчера принимали аспирин?

— Да, лекарь, точно! — испуганно закивал он. — Целую пластинку за день уговорил, голова трещала.

— А сегодня утром? Может, хоть одну таблетку?

— Нет, что вы! Утром уже так плохо было, не до таблеток…

Я задумался.

Период полувыведения салицилатов из организма — от двух до тридцати часов, в зависимости от принятой дозы. Если он принял такую огромную дозу вчера днем, то к сегодняшнему утру в его крови все еще должна была быть токсическая концентрация. Но ее не было.

— Двуногий, а может, я понял! — неожиданно воскликнул у меня в голове Фырк. — А что, если его организм… ну… как-то по-особенному работает? Быстрее, чем у других, эту гадость из себя выводит?

Ускоренный метаболизм… Или…

— Фырк, быстро к пациенту! — мысленно скомандовал я. — Ныряй внутрь! Мне нужны не цифры, мне нужны процессы. Как работают его почки? Что происходит в печени? Что с кровью? Как его организм выводит лекарства? Мне нужно видеть все. Ищи тщательно и подробно.

— Есть, шеф! — Фырк тут же спрыгнул с моего плеча и, подлетев к кровати, коснулся лапкой руки пациента, словно растворившись в ней.

— Ну что, «гений»? — ехидно спросила Борисова, которая с интересом наблюдала за моими странными паузами. — Признаешь свою ошибку? Или будешь до последнего упорствовать в своей ереси?

— Ждите, здесь, — вместо ответа на вопрос сказал я. — Дойду до лаборанта Стасика. У меня к нему есть парочка вопросов.

С этими словами, я вышел из палаты, успев заметить на ходу как побледнела Белочка-Борисова.

Глава 7

Я шел по гулкому коридору, прокручивая в голове ее странную реакцию. Как только прозвучало имя Стасика, она напряглась, словно кто-то провел холодным лезвием у нее по спине.

Их что-то связывало. Она его подкупила? Запугала, чтобы он подделал анализ? Сейчас выясним.

Лаборатория встретила меня привычным запахом химических реактивов и тихим, монотонным гудением центрифуг. За приемной стойкой, уткнувшись в какой-то журнал, сидел сам виновник моих размышлений — худощавый парень лет двадцати пяти с вечно встревоженным выражением лица.

– О, господин лекарь Разумовский! – он тут же вскочил, едва меня увидев. – Вам еще какие-нибудь анализы нужны? Сделаю в лучшем виде!

Я молча обошел стойку и подошел к нему вплотную. В его глазах мелькнуло недоумение, которое тут же сменилось животным страхом, когда я схватил его за грудки его лабораторного халата и с силой прижал к стене.

– Т-ты что… ты с ума сошел?! – завопил он, пытаясь вырваться. – Что за рукоприкладство?! Охрана!

– Тихо, – процедил я сквозь зубы, прижимая свою левую ладонь к его груди, прямо в область сердца.

Если бы у этой сцены были свидетели, для них бы это выглядело как акт прямой угрозы. Но на самом деле я только что активировал свой «Сонар». Тонкая, почти невидимая струйка «Искры» прошла через мою ладонь, проникая в его тело.

Передо мной, в моем сознании, тут же развернулась детальная картина его физиологического состояния.

Сердце колотилось как бешеное — сто двадцать ударов в минуту. Надпочечники выбрасывали в кровь убойную дозу адреналина.

Зрачки расширены. Классическая реакция на страх. Отлично. Это будет моей отправной точкой.

– Что за фамильярные формулировки в последнее время, Станислав? – я смотрел ему прямо в глаза. – «Для Разумовского что угодно». С каких это пор мы с тобой стали такими близкими друзьями?

Пульс подскочил до ста сорока. Но… интересно. Вместе с волной страха я уловил и другую, отчетливую эмоцию. Стыд?

– Я… я просто… – Стасик сглотнул, не в силах выдержать мой взгляд. – После того случая с пациентом Шевченко… Я же тогда чуть человека не убил своей ошибкой! А вы… вы же все исправили. Спасли его. И меня, по сути, от тюрьмы и лишения лицензии спасли.

Сердцебиение начало понемногу выравниваться. Он говорил правду. «Сонар» четко показывал все физиологические маркеры искренности.

– Я просто хочу как-то… ну… загладить свою вину, – продолжал он. – Поэтому и стараюсь делать все анализы для вас в первую очередь. И перепроверяю их по три раза.

– А анализ пациента Свиридова? – я не ослаблял хватку. – Ты уверен, что там все было правильно?

– Абсолютно! – в его голосе прозвучали нотки неподдельной, искренней обиды. – Я его проверял трижды! Разными методами! Уровень салицилатов в его крови — в пределах нормы! Клянусь!

Я молча смотрел на него, но слушал уже не его слова, а ответ его тела. "Сонар" четко показывал картину. Его сердцебиение, хоть и оставалось учащенным от пережитого стресса, но полностью синхронизировалось с его словами.

Ни малейшего всплеска адреналина, ни одного предательского скачка давления, которые всегда сопровождают ложь. Физиологический отклик был кристально чистым. Он говорил абсолютную правду.

Я разжал пальцы. Стасик, лишившись опоры, мешком сполз по стене на холодный кафельный пол, жадно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Он смотрел на меня снизу вверх с ужасом и непониманием.

– В следующий раз, – бросил я, выходя из-за стойки, – просто делай свою работу. Без лишнего, неуместного подобострастия.

Выйдя из лаборатории, я остановился посреди коридора. Не люблю такие методы. Запугивание, физическое воздействие… грязно. Но, черт возьми, иногда это единственный способ быстро получить правдивую информацию. И «Сонар» в таких допросах — просто незаменимый инструмент.

Итак, что мы имеем? Я мысленно разложил факты по полочкам, как инструменты на стерильном столе.

Факт номер один: Стасик, вне всякого сомнения, говорил правду. А это значит, что лабораторный анализ был проведен правильно. Уровень салицилатов в крови Свиридова действительно был в норме на момент поступления.

Факт номер два: Клиническая картина и мгновенная, положительная реакция на специфическое лечение кричали о том, что у пациента было острое отравление салицилатами. Мой диагноз тоже был правильным.

Два правильных, но абсолютно взаимоисключающих факта. Парадокс.

Но в медицине, как и в любой точной науке, не бывает парадоксов. Бывает только недостаток информации или неверная ее интерпретация. Если анализ и диагноз верны, значит, ошибка кроется где-то между ними. В самой переменной.

И переменная здесь была только одна.

Сам пациент.

Ответ не в пробирках. Ответ лежит там, в палате. В его организме, в его анамнезе, в какой-то мелкой, упущенной всеми детали.

Я развернулся и решительным шагом направился обратно в приемный покой. Пора было вернуться к тому, что я умею лучше всего — к медицине. Фырк скорее всего там его всего изучил. И докопал до правды. Его-то доклад мне и нужен был.

Я вернулся в палату. Борисова и Фролов все еще были там, растерянно переглядываясь. Увидев меня, Алина криво усмехнулась.

– Ну что, сходил? Напугал бедного лаборанта до икоты? Добился своего?

Я остановился и холодно посмотрел на нее.

– Слушай сюда, Алина. Еще одна твоя язвительная реплика, и я разворачиваюсь и ухожу. И ты будешь разбираться с этим пациентом сама. Ты меня поняла?

Усмешка медленно сползла с ее лица. Она сглотнула и отвела взгляд.

– Поняла, – тихо ответила она.

– Вот так-то лучше! – одобрительно прокомментировал Фырк, который уже сидел на пациенте, свесив задние лапки и покачивая ими. – А то совсем расхрабрилась тут, змея подколодная!

Я повернулся к пациенту. Свиридову за время моего отсутствия стало заметно лучше. Дыхание почти полностью выровнялось, шум в ушах, по его словам, уменьшился, а взгляд стал гораздо более осмысленным. Он даже пытался приподняться на кровати.

– Фырк, ну что там? Картина изменилась? – мысленно спросил я, снова подходя к кровати и делая вид, что проверяю пульс.

– Так, двуногий, докладываю! – голос Фырка зазвучал в моей голове отчетливо. – Там такие дела! Его почки работают, как сумасшедшие! Как будто включили режим гиперфильтрации! И в почечных канальцах… погоди-ка… Ого!

– Что там? – мысленно поторопил я его.

– pH мочи! Она у него уже щелочная! Сама по себе! Без всякого твоего бикарбоната!

Я замер. Щелочная моча при тяжелейшем метаболическом ацидозе в крови? Это же физиологический нонсенс, абсолютный парадокс! Такого просто не могло быть. Если только…

– А печень? – быстро спросил я.

– Печень тоже работает, как на форсаже! Ферменты какие-то гиперактивные, метаболизм ускорен в несколько раз!

И в этот момент все кусочки мозаики сложились в единую, невероятную, но единственно возможную картину. Ускоренный метаболизм в печени. Усиленная фильтрация в почках. И эта аномальная щелочная моча, которая сама по себе способствует максимально быстрому выведению салицилатов…

Я нахмурился. Это объясняло, почему салицилаты вывелись из его организма с такой космической скоростью. Но это не объясняло причину такой аномальной реакции.

– А в крови что-нибудь еще есть? – спросил я, лихорадочно перебирая в голове варианты.

– Вот тут-то и начинается самое веселое! – Фырк от возбуждения аж запрыгал у меня на плече. – Я нашел следы еще одного препарата! Какой-то… похожий на тот что выводит мочу!

Фуросемид. Скорее всего.

Мощнейший петлевой диуретик. Препарат, который заставляет почки работать на износ, выводя из организма литры жидкости. И, как побочный эффект, ощелачивает мочу.

Головоломка, которая еще минуту назад казалась неразрешимой, мгновенно сложилась.

– Так вот оно что, – пробормотал я, и все кусочки пазла встали на свои места.

– Что? Что там? – Борисова и Фролов синхронно повернулись ко мне, не понимая, что происходит.

– Анализ был чистым не потому, что у пациента какая-то врожденная аномалия, – я медленно повернулся к ним. – Его «почистили». Искусственно. Незадолго до поступления к нам ему ввели мощный диуретик. Фуросемид или что-то подобное. Это вызвало форсированный диурез — почки начали работать в авральном режиме, промывая кровь. Салицилаты вывелись из плазмы гораздо быстрее, чем должны были. Но само отравление, поражение тканей и центральной нервной системы, уже произошло. Симптомы остались, а вот доказать их причину стало почти невозможно.

Я подошел к кровати пациента.

– Валентин, скажите мне честно. Когда вам стало плохо, вы ведь вызывали скорую, так? Еще до того, как жена привезла вас сюда?

Пациент, которому уже стало значительно лучше, замялся, виновато переводя взгляд с меня на Борисову.

– Ну… да, вызывал. Сначала совсем плохо было — голова кружилась, тошнило, в ушах звенело. Приезжали.

– И вам делали какой-нибудь укол? – продолжил я свой допрос. – Например, мочегонный?

Свиридов удивленно кивнул.

– Да! Точно! Приехал фельдшер, такой… усатый, сердитый как будто я ему должен. Посмотрел на меня, сказал «не паникуй, мужик, с кем не бывает», и сделал укол в вену. Сказал, сейчас полегчает. И правда, я потом в туалет бегал каждые пять минут! Он еще сказал, чтобы я в больницу не ехал, мол, само к утру пройдет.

Эти три слова ударили мне в голову, как разряд дефибриллятора.

В памяти мгновенно, с фотографической точностью, всплыла картина: наша старая, дребезжащая карета скорой помощи, вечно недовольное, брюзжащее лицо, рыжеватые, неопрятные усы, прокуренные никотином. И этот голос, полный ленивого, хамского пренебрежения к пациентам.

В этом городе был только один-единственный человек, который идеально подходил под такое описание.

Мой бывший напарник. Григорий Сычев.

И от этой догадки по спине пробежал ледяной холодок. Все становилось гораздо сложнее и грязнее, чем я думал.

– Но мне потом только хуже стало, – продолжил тем временем Свиридов. – Я соображать совсем перестал. Жена испугалась и уже утром снова вызвала бригаду, которая меня к вам и привезла.

– А скажите, – я присел на край его кровати, задавая последний, ключевой вопрос. – Тот аспирин, который вы пили… он был не просроченный? Вы на срок годности смотрели?

Свиридов лишь виновато пожал плечами.

– Да я откуда знаю, лекарь. Таблетками у нас в доме жена заведует. Я на эти сроки никогда и не смотрю — мое дело маленькое, пить то, что дают.

Я встал.

Теперь картина была полной. Просроченный аспирин из «левой» партии Волкова, который вместо того, чтобы лечить, стал ядом. Острое отравление.

Вызов скорой. На вызов приезжает Сычев, который, видимо, в курсе всех этих дел. Он видит классическую картину отравления «их» товаром и, вместо того, чтобы госпитализировать пациента, пытается скрыть следы преступления — вкалывает ему убойную дозу фуросемида, чтобы «промыть» кровь и сбить лабораторные показатели, а самого пациента оставляет дома, надеясь, что «само пройдет». Но отравление оказывается слишком сильным…

Я посмотрел на своих растерянных коллег.

– Продолжайте назначенное лечение, – сказал я уже спокойно. – Дезинтоксикационную терапию. Скоро все симптомы пройдут окончательно.

Я вышел из палаты, оставляя их в полном недоумении. Этот диагностический ребус был решен. Но на его месте возникла новая, куда более сложная и опасная задача.

Я закончил свой короткий, но, надеюсь, исчерпывающий ликбез и вышел из палаты. Но, как оказалось, в одиночестве мне побыть не дадут. Борисова, Фролов вышли в коридор следом за мной.

Я остановился, а они стояли рядом, не решаясь нарушить молчание. Я чувствовал их напряженные, выжидающие взгляды. Они ждали от меня продолжения, разгадки, а я пока сам пытался до конца уложить все в голове.

Фролов не выдержал первым:

– Илья, что это вообще было? Я ничего не понимаю! Зачем кому-то вкалывать пациенту мочегонное, а потом отправлять его домой?

Прежде чем я успел ответить, подала голос Алина Борисова. Она повернулась к нам.

– Теперь я, кажется, поняла, – сказала она тихо, и в ее голосе не было ни капли издевки, только холодная логика профессионала. – Вот почему у него была такая тяжелая и нетипичная реакция. Чтобы обычными, нормальными дозами аспирина вызвать такой ацидоз у взрослого мужчины, нужно съесть несколько пачек. А вот если аспирин просрочен… при длительном хранении ацетилсалициловая кислота разлагается на салициловую и уксусную кислоты. А чистая салициловая кислота в разы токсичнее.

Я кивнул, с легкой усмешкой глядя на нее.

– А голова-то у этой белобрысой стервы все-таки работает отлично, – пропел в моей голове Фырк. – Несмотря на всю ее гнилую натуру!

Да, и не смотря на интриги и готовность идти по головам, она была блестящим теоретиком. Она знала биохимию и патофизиологию на уровне, которому позавидовал бы иной Магистр. И сейчас, когда ее личные амбиции не застилали ей глаза, она продемонстрировала это во всей красе.

Что ж, это делало ее еще более опасным противником. Или, если мой безумный план сработает, — невероятно ценным союзником. Таких специалистов, даже с отвратительным характером, разбрасываться нельзя.

– Совершенно верно, – сказал я. – И я даже предполагаю, где именно ваш пациент мог раздобыть такую «витаминку».

Она и Фролов уставились на меня с изумлением.

– Смотри-ка, двуногий, – прошептал у меня в голове Фырк. – А эти твои хомяки реально не в курсе! Они смотрят на тебя, как на фокусника! Может, они и правда не замешаны во всей этой грязи?

Эта мысль меня немного обрадовала. Значит, круг подозреваемых действительно сужался до двух всем известных нам личностей.

– Алина, – обратился я к Борисовой. – Продолжай назначенное лечение. И когда к Свиридову придет жена, сразу же позови меня. Это очень важно.

К моему удивлению, она просто кивнула.

– Хорошо. Я сделаю.

Никаких возражений, никакого сарказма. Похоже, моя небольшая лекция по клинической фармакологии произвела на нее неизгладимое впечатление.

Мы с Фроловым шли обратно в ординаторскую. Он всю дорогу молчал, переваривая услышанное, и только у самой двери не сдержал восхищения.

– Илья, это было мега-круто! Как ты все это связал? Аспирин, мочегонное, салицилаты… Прямо как в детективе!

– Опыт, Максим, – уклончиво ответил я. – И внимание к деталям.

– Но это же еще не конец, правда? – он с надеждой посмотрел на меня. – Мы же найдем того, кто продает эти просроченные лекарства? Мы же их накажем?

Я кивнул, с легким удивлением глядя на него.

А Суслик-то наш меняется. Прямо на глазах. Еще пару часов назад он был забитым, испуганным ординатором, который боялся поставить правильный диагноз и мечтал только о том, чтобы его не трогали.

Его главной заботой было, как бы не отхватить очередной разнос от Шаповалова. А теперь? В его глазах горел азарт. Не просто любопытство, а настоящее, праведное желание докопаться до истины и наказать виновных.

Он уже думал не о себе, а о деле.

Надо же. Оказывается, стоило только дать человеку немного ответственности, поверить в него, и он начинает раскрываться с совершенно неожиданной стороны. Может, из этого Суслика и правда еще выйдет толк.

– Конечно, Максим, – ответил я уже вслух. – Это только самое начало. Теперь нам нужно найти главный источник этой заразы.

Фролов нахмурился, о чем-то напряженно размышляя, потом его лицо вдруг просветлело.

– Погоди… – протянул он. – Просроченные лекарства… фельдшер… Ты знаешь, а у меня, кажется, есть наводка на одного такого типа. Все на станции знают, что он вечно мутит какие-то левые дела и подторговывает препаратами со списанных укладок.

– И кто же это? – с интересом спросил я.

– Сычев. Григорий Сычев, – уверенно сказал он. – Он работает на четвертой подстанции. Тот еще фрукт.

Я резко остановился посреди коридора. – Что ты сказал? – медленно переспросил я. Я ожидал чего угодно, но чтобы именно Фролов, этот самоуверенный дуболом, который интересовался в основном своей карьерой, был в курсе таких грязных слухов…

– Сычев, – повторил Фролов, удивленный моей странной реакцией. – Григорий Сычев. А что, ты его знаешь?

– О-ХО-ХО! – Фырк от восторга аж подпрыгнул у меня на плече. – ВОТ ЭТО ПОВОРОТ! СЫЧЕВ! ТОТ САМЫЙ! НАШ СТАРИННЫЙ ЗНАКОМЫЙ! КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ, ДВУНОГИЙ! ЗАМЫКАЕТСЯ!

Глава 8

– Конечно, знаю, – ответил я, внимательно наблюдая за его реакцией. – Я же сам со скорой сюда перевелся.

Его брови удивленно поползли вверх.

– Так ты что… не в курсе был его дел? – удивился он. – Вы же, вроде, даже в одной бригаде какое-то время работали!

– Пока работал — не до того было. А вот потом уже кое-что выяснилось, Но ты не отвлекайся. Рассказывай, что знаешь. Каждая деталь важна.

Фролов нервно огляделся по сторонам. Коридор был пуст, но он все равно инстинктивно шагнул глубже в нишу у стены, увлекая меня за собой, подальше от случайных ушей. Он понизил голос до едва слышного шепота.

– Ну, в общем… история давняя. Еще когда я на скорой практику проходил адептом. В курилке парни-фельдшеры иногда предлагали «излишки» из укладок. Анальгин там, цитрамон — по дешевке, чисто символически. Говорили, что могут и препараты посерьезнее достать, если надо. Антибиотики, сердечные… за полцены от аптечной.

– И ты покупал? – прямо спросил я.

– Нет! Что ты! – он испуганно замотал головой. – Мне это не нужно было. Но я с ними тогда нормально общался, они мне, видимо, доверяли. Считали своим парнем. И по секрету рассказали, как все устроено.

– Вот как, – я наклонился чуть ближе. – А можно поподробнее? Как именно работает эта их схема?

Фролов снова огляделся.

– Ну, схема простая, но хитрая. Если тебе что-то нужно, ты подходишь к Сычеву или кому-то из его доверенных людей. Говоришь пароль — что-то вроде «от Гриши». Потом называешь препарат. Они говорят цену — обычно процентов на тридцать-сорок дешевле, чем в аптеке. Договариваешься о встрече, всегда в разных местах, чтобы не примелькаться. Приходишь, отдаешь наличку, получаешь товар в непрозрачном пакете. И все. Никаких следов.

Я мысленно, почти автоматически, фиксировал каждую деталь его рассказа.

Ага. Не просто "купить лекарство", а целая конспиративная схема.

Пароль, который отсекает случайных людей. Наличка — чтобы не оставлять никаких электронных следов. Встречи в разных местах — чтобы не создавать систему. Непрозрачный пакет — чтобы скрыть "товар".

Все продумано. Не дилетанты работают. И эта информация — мой ключ.

Жена Свиридова, скорее всего, будет все отрицать. Это логично. Будет клясться, что купила аспирин в первой попавшейся аптеке. И угрожать ей бесполезно.

Но теперь у меня есть кое-что получше. Я не буду спрашивать ее, где она взяла лекарство. Я спрошу ее, как она его получила. Я просто опишу ей в точности ту схему, о которой рассказал Фролов.

Я скажу ей что-то вроде: "Марья Ивановна, я знаю, что вы купили аспирин не в аптеке. Я знаю, что вы встретились с фельдшером в условленном месте, отдали ему наличные и получили лекарства вот в таком-то непрозрачном пакете. Я прав?".

И все. Ей некуда будет деваться. Когда она поймет, что я знаю все детали, она сломается. Она поймет, что отпираться бессмысленно.

– Максим, – я посмотрел ему прямо в глаза. – Ты же понимаешь, что они торгуют не просто «излишками»? Ты видел, что сегодня случилось со Свиридовым? Люди могут умереть от этих их просроченных лекарств.

Фролов опустил голову.

– Я понимаю, Илья. Мне самому вся эта история никогда не нравилась. Но… к кому мне было идти? К Волкову? Так он, скорее всего, сам в доле. В Гильдию жаловаться? Кто бы мне, простому адепту, поверил? Меня же в этой больнице никто всерьез не воспринимает, все считают неудачником. Ты… ты первый, кто отнесся ко мне как к человеку, а не как к проблеме.

Он не договорил, но я и так все понял.

– Спасибо за информацию, Максим. Это очень ценно, – я встал. – Ты мне очень помог. А теперь давай займемся твоими «потерянными» пациентами.

Нужно было возвращаться к работе. Но теперь у меня на руках были все козыри.

Следующий час я потратил на методичный разбор полетов. Мы сидели вдвоем в пустой ординаторской, и я, открывая одну за другой электронные карты «потерянных» пациентов, устраивал Фролову импровизированный экзамен.

– Вот, смотри, – я указал на одну из записей. – Женщина, сорок восемь лет. Боли внизу живота справа, температура тридцать семь и два. Ты опросил, пропальпировал и отправил ее домой с подозрением на «остеохондроз». Твоя ошибка?

– Ну… – он нахмурился. – Наверное, нужно было назначить обезболивающие?

– Нужно было, как минимум, взять общий анализ крови, – терпеливо пояснил я. – Лейкоциты, СОЭ. Видишь этот набор симптомов? Это же классическая, смазанная картина аппендицита у женщин. Ее нужно было не домой отправлять, а срочно на консультацию к дежурному хирургу.

Фролов старательно записывал каждое мое слово в блокнот.

– А этот мужчина с головокружениями?

– Тут сложнее, – признал я. – Но смотри. Ему пятьдесят восемь. В анамнезе — курение, скачки давления. Какие твои первые действия должны были быть?

– Отправить к неврологу?

– Правильно. Но до этого — снять ЭКГ прямо здесь, в приемном покое. Исключить острую кардиологическую патологию. Головокружение в его возрасте — это может быть что угодно, от инсульта до инфаркта. Такие вещи нельзя игнорировать.

Когда мы закончили, Фролов выглядел одновременно и подавленным от осознания своих ошибок, и воодушевленным от того, что теперь хотя бы понимал, как нужно было действовать.

– Иди, – сказал я ему. – Начинай обзванивать всех по этому списку. Приглашай на повторный, не по страховке прием. Скажи, что главврач распорядился провести дополнительное обследование для контроля качества.

Он кивнул и, взяв список, вышел из ординаторской, оставив меня одного. Я несколько секунд смотрел ему вслед. Что ж, надеюсь у меня появился второй, после Пончика, настоящий, преданный союзник в этой больнице.

Не просто коллега, а человек, который готов действовать.

Теперь, когда у меня на руках была инсайдерская информация от Фролова и четкий медицинский факт — случай Свиридова, — пазл начал складываться. Пора было делать следующий ход.

Играть в одиночку против такой отлаженной схемы было глупо и опасно. Мне нужен был подстраховка с полномочиями. И он точно должен быть поставлен в известность, той информации, которая у меня появилась.

Я откинулся на спинку стула, прокручивая в голове предстоящий разговор. Нужно было выстроить его правильно.

Достал из кармана телефон, нашел в контактах номер и набрал его.

– Алло? – голос следователя на том конце провода звучал устало.

– Корнелий Фомич? Это Разумовский.

– О, Илья! – он сразу оживился. – Честно говоря, уже не надеялся, что позвоните. Знаю, вы сейчас нарасхват — операции, сложные пациенты…

– Нам нужно встретиться. У меня появилась очень важная информация по нашему общему делу.

– Я как раз недалеко от больницы, могу подскочить через…

– Нет, – решительно перебил я его. – Не здесь. В больнице слишком много ушей. Знаете кафе «Уютный уголок» в двух кварталах отсюда?

– Конечно. Через десять минут вас устроит?

– Вполне. Буду ждать.

Я убрал телефон. План, наконец, начал обретать четкие очертания.

– Эй, двуногий! – Фырк, который, все это время дремал где-то под потолком, запорхал над подоконником. – А меня?! Ты почему меня к делу не подключаешь?! Я же идеальный шпион! Я могу за ними обоими проследить! За этим твоим Волковым и за усатым Сычевым! Я узнаю все их тайны!

– Можешь, – я кивнул. – Но с одним большим "но". Ты можешь следить за ними только в пределах территории больницы. Верно?

Фырк на мгновение сник.

– Ну… да… – неохотно признал он.

– А свои темные делишки они, как я понимаю, проворачивают далеко за ее пределами. Так что толку от твоей слежки будет немного.

– Но я могу подслушивать их разговоры здесь! – не сдавался он. – В кабинете Волкова! Вдруг они проболтаются?!

Я задумался. А в этом была логика.

– Ладно. Твоя взяла. Тогда заодно проверь нашего заведующего аптекой — Семена Аркадьевича. Он почти наверняка тоже участвует в их схеме.

– Есть! – Фырк комично выпрямился и отдал мне честь своей крошечной лапкой. – Агент Ноль-Ноль-Фырк снова в деле! Коварные двуногие злодеи, трепещите!

Я усмехнулся. Надежды на то, что Фырк раздобудет что-то действительно важное, конечно, было мало. Вряд ли Волков и Сычев настолько глупы, чтобы обсуждать свои дела прямо в стенах больницы.

Но… кто знает. Может, он заметит что-то странное. Какую-то встречу, передачу записки. Это поможет хотя бы расширить круг подозреваемых, понять, кто еще замешан в этой схеме.

Другое дело, что слова невидимого фамильяра к делу не пришьешь, как говорится. Нужны будут железобетонные, материальные доказательства.

А вот за ними я сейчас и иду. Я переоделся и вышел из больницы.

У Мышкина, я уверен, список подозреваемых и косвенных улик уже давно составлен. Ему не хватает одного — спускового крючка. Прямого, неопровержимого факта, с которого можно начать официальное задержание. Неопровержимое доказательство.

Вскоре я уже входил в кафе «Уютный уголок». Оно полностью оправдывало свое название. Небольшое, с приглушенным светом от абажуров, удобными диванчиками в кабинках и ароматом свежесваренного кофе.

Мышкин уже ждал меня в самом дальнем углу, за столиком, скрытым от посторонних глаз.

– Господин лекарь, рад вас видеть, – он поднялся, протягивая мне руку. – Наконец-то выбрались. Слышал вы теперь Подмастерье! Поздравляю.

– Взаимно, Корнелий Фомич. От вас ничего невозможно утаить. И спасибо, – ответил я, пожимая его ладонь.

Подошла официантка.

Я быстро пробежал глазами по меню, с легкой усмешкой отметив про себя, что впервые за долгое время могу не смотреть на цены. Сочетание зарплаты первого ассистента, премии от Кобрук и неожиданного «подарка» от барона фон Штальберга превратило меня из нищего адепта во вполне обеспеченного подмастерье.

– Сырный суп-пюре и бифштекс, пожалуйста. И чай, черный, без сахара.

– А мне стейк из говядины, прожарка медиум, – заказал Мышкин. – И, пожалуй, бокал красного сухого вина.

Пока не принесли заказ, мы вели обычную светскую беседу о погоде, о новой вспышке «стекляшки», о ценах на недвижимость во Муроме. Ни слова о деле. Два профессионала, просто ужинающие после тяжелого дня.

И только когда официантка поставила перед нами тарелки и удалилась, Мышкин сделал едва заметный жест рукой. Я почувствовал, как воздух вокруг нашего столика слегка задрожал и уплотнился.

– Звуконепроницаемое поле, – коротко пояснил он. – Теперь можно говорить абсолютно свободно.

Я кивнул и, отрезав кусок сочного бифштекса, начал свой рассказ.

– Сегодня к нам в приемный покой поступил пациент. Валентин Свиридов. Официальный диагноз — острое отравление салицилатами. Проще говоря — передозировка просроченным аспирином.

– И? – Мышкин отпил глоток вина, не сводя с меня внимательного взгляда.

– А самое интересное, – продолжил я, – что вчера вечером к нему на первый вызов приезжал фельдшер Григорий Сычев. Он, очевидно, сразу понял, в чем дело — скорее всего, узнал жену пациента, которая и покупала у него этот аспирин.

– Откуда такая уверенность, что он все понял?

– Потому что вместо того, чтобы госпитализировать пациента с явными признаками тяжелого отравления, он вколол ему ударную дозу фуросемида — мощнейшего мочегонного. Пытался «промыть» организм, чтобы сбить лабораторные показатели. Заметал следы, проще говоря.

Мышкин отложил вилку и нож. Его лицо стало серьезным.

– Продолжайте.

– Он не оказал правильной помощи, не поставил диагноз. Его действия чуть не привели к смерти пациента, потому что метаболический ацидоз мочегонным не лечится, он его только усугубляет. И я готов поставить десять тысяч против одного, что в журнале вызовов скорой помощи вы не найдете ни единой записи об этом визите Сычева.

– Это очень серьезное обвинение, Илья, – Мышкин задумчиво потер подбородок. – Но, должен признать, оно доказуемо. Если вызов действительно был, а записи о нем в официальном журнале нет… это уже уголовное преступление.

– Именно, – я кивнул. – Это та самая ниточка, за которую можно и нужно потянуть. Системная халатность, сокрытие преступления, оставление в опасности. И у нас есть живой, готовый говорить свидетель — сам Свиридов и его жена.

Мышкин допил свое вино и откинулся на спинку диванчика.

– Я понимаю вашу логику. Она безупречна. Но есть одна проблема. Если мы сейчас, на основании этого случая, возьмем в разработку одного только Сычева, вся остальная цепочка мгновенно уйдет в глубокое подполье. Волков, аптекарь, ваш таинственный «Архивариус»… они просто залягут на дно. Нам нужно размотать весь клубок, а не обрывать одну нитку.

Я доел свой бифштекс и аккуратно вытер губы салфеткой.

– Я знаю, как это сделать.

Мышкин удивленно приподнял бровь.

– У меня есть план, как собрать доказательства на них всех. И взять! С поличным. Вечером я вам позвоню и изложу все детали.

Не дожидаясь его ответа, я встал, оставил на столе несколько купюр за свой нетронутый чай и направился к выходу. План, дерзкий и рискованный, уже полностью созрел в моей голове. Но для его реализации мне не хватало одного, самого главного элемента. Мне нужна была Кристина. Она должна была стать моим главным, и ничего не подозревающим, козырем в этой игре.

Я вернулся в больницу. Время было обеденное, коридоры опустели. Я прошел в хирургическое отделение. Как я и ожидал она была на месте — заканчивала заполнять какие-то вечерние отчеты на сестринском посту. Она была одна, и это было мне на руку.

Не говоря ни слова, я подошел, взял ее за локоть и решительно потащил в сторону ближайшей подсобки.

– Илья! Ты что делаешь?! Пусти! – пищала она, пытаясь вырваться, но я держал крепко.

– Хватит тянуть время, Кристина, – сказал я, заталкивая ее в тесную каморку, заставленную швабрами и ведрами. Я закрыл за нами дверь и повернулся к ней. – Нужно разбираться с твоим дядей и его бизнесом. Прямо сейчас. Сегодня к нам привезли пациента, который чуть не умер от их просроченного аспирина!

Лицо Кристины стало белым, как ее халат.

– Я… я боюсь, Илья, – прошептала она. – Он же мой дядя… Если все вскроется, меня же тоже повяжут, как соучастницу! Я же знала и молчала! Я работу потеряю, это же все, что у меня есть…

Она выглядела такой потерянной и до смерти напуганной. Нужно было дать ей не просто обещания, а четкий план действий.

– Послушай меня внимательно, – сказал я, положив руки ей на плечи. – Если не можешь идти к дяде, есть другой путь.

Она с надеждой подняла на меня глаза.

– Они ведут какой-то учет своего "товара"? – спросил я. – Тетради, блокноты, записи? Что-нибудь?

– Д-да, наверное… – неуверенно кивнула она. – Я видела у дяди толстую тетрадь, куда он что-то записывает после встреч с Сычевым.

– Отлично. Где он ее хранит?

– Дома. Где-то в кабинете, в сейфе, я думаю.

– Вот! – я ободряюще сжал ее плечи. – Твоя задача — попасть к нему в квартиру, когда его не будет дома. Ты же его племянница, у тебя наверняка есть ключи или повод зайти. Тебе нужно найти эту тетрадь. Переверни там все вверх дном, если понадобится, но найди ее. Сфотографируй каждую страницу. Это и будут наши неопровержимые доказательства. На работе он такие вещи держать не станет, слишком рискованно. А вот дома, в сейфе — самое то. Справишься?

Она несколько секунд молча смотрела на меня, ее глаза были круглыми от ужаса и в то же время от азарта. Это было не просто задание. Это был шанс.

– Я… я попробую, – прошептала она. – Но не знаю… он ведь может заподозрить, что я… и этот следователь…

Я вздохнул. Давить на нее сейчас было бесполезно. Я положил руки ей на плечи и пустил по ним легкий, едва ощутимый поток своей «Искры» — не лечебный, а успокаивающий.

– Послушай меня внимательно, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Я тебя защищу. Я не дам тебя в обиду. Мы все сделаем так, что Мышкин даже не подумает, что ты была в курсе. Ты просто поможешь следствию.

«Искра» делала свое дело. Я чувствовал, как уходит напряжение из ее плеч, а дыхание становится ровнее.

– Правда? – она с надеждой подняла на меня свои огромные, полные слез глаза. – Ты правда меня защитишь?

– Обещаю.

И тут произошло то, чего я совершенно, абсолютно не ожидал. Она вдруг подалась вперед, обвила руками мою шею и впилась мне в губы отчаянным поцелуем. От неожиданности я на секунду замер, а потом, придя в себя, попытался мягко, но настойчиво ее отстранить.

Именно в этот самый момент дверь в подсобку с громким скрипом распахнулась.

– Ой! – на пороге, с ведром в руке, стояла медсестра Галина. Она не ушла. Она не извинилась и не сделала вид, что ничего не заметила.

Она замерла, и ее маленькие, любопытные глазки с нескрываемым, почти научным интересом начала разглядывать нашу живописную композицию: я, пытающийся отцепить от себя Кристину, которая все еще висела у меня на шее, а сама Кристина, с заплаканными глазами и размазанной помадой.

– О-о-о, двуногий! – в голове раздался веселый, почти ликующий голос вернувшегося Фырка. – Да это же Галка-болтушка! Лучшее информационное агентство в этой больнице! Через час вся хирургия будет знать, что ты зажимаешься с медсестрами по подсобкам! А через два — весть дойдет и до твоей Вероники! Готовься к фейерверку!

***

Магистр Борис Аркадьевич Вольский, личный лекарь барона фон Штальберга, с вежливой, но натянутой улыбкой поправлял белоснежные манжеты своего халата. Он чувствовал себя униженным.

Вот уже три дня он, один из самых дорогих диагностов Владимира, был низведен до роли «второй скрипки». Все его наставления не слышали и воспринимали в штыки. А вот слова какого-то провинциального юнца-подмастерья… Возводили в ранг религии!

В просторной, залитой утренним солнцем, палате барон Ульрих фон Штальберг, облаченный в шелковый халат, бодро расхаживал от окна к столу. Его лицо, благодаря назначенным Разумовским альфа-блокаторам, уже не было багровым, а приступы ярости сменились непривычной, деловитой энергичностью.

— Ну, что там, Вольский? — бросил он, не оборачиваясь. — Каковы результаты ваших перепроверок? Мой юный гений из Мурома не ошибся?

— Нет, ваше сиятельство, — в голосе Вольского сквозило плохо скрываемое раздражение. — Как и предсказал... подмастерье Разумовский, суточный анализ мочи на метанефрины показал многократное превышение нормы. Диагноз "феохромоцитома" можно считать окончательно подтвержденным.

– А опухоль? – лениво поинтересовался барон. – Вы ее нашли? Или она снова от вас спряталась?

– Мы провели полное контрольное сканирование сегодня утром, как и положено по предоперационному протоколу, – процедил Вольский. – Да. Опухоль, как он и предполагал, находится вне надпочечников, у бифуркации аорты. Размер — полтора сантиметра. Все сходится до миллиметра с тем, что было в заключении нашей клиники.

Барон удовлетворенно кивнул, как будто речь шла о биржевых котировках, а не о бомбе в его собственном теле.

— Отлично. Значит, этот парень — гений. Когда там операция?

Вольский глубоко вздохнул, собираясь с духом для последней, отчаянной попытки.

— Ваше сиятельство, я понимаю ваше... доверие к этому молодому человеку. Он, безусловно, обладает незаурядным диагностическим талантом. Но... — он сделал шаг вперед, — ...диагностика — это одно, а хирургия — совершенно другое! Вы же понимаете, что удаление опухоли, — это сложнейшее вмешательство, требующее высочайшей квалификации!

Барон остановился и посмотрел на него в упор.

— И что ты предлагаешь, Борис Аркадьевич?

— Я уже договорился с и опытным хирургом. Магистром Штраусом из столичного медицинского центра! Он готов прилететь и лично провести операцию. Это будет гарантия успеха! А ваш... протеже... сможет ассистировать, поучиться у настоящего Магистра. Это будет для него огромной честью.

Барон слушал его, и его глаза опасно сузились.

— Поучиться? Честью? — он медленно подошел к Вольскому. — Борис, ты, кажется, так ничего и не понял. Десять лет ты и такие же "магистры", как твой Штраус, лечили меня от "нервов". Десять лет я жил на пороховой бочке и мог умереть в любой момент от вашей "компетентности". А этот парень, этот подмастерье, поставил мне диагноз за пять минут, глядя на мою красную рожу в грязном полицейском участке.

Он ткнул пальцем в грудь опешившему магистру.

– Так что запомни. Операцию мне будет проводить он. Разумовский. А ассистировать ему, – барон сделал паузу, наслаждаясь производимым эффектом, – будешь ты, Борис.

Вольский отшатнулся, как от удара.

– Я?! Ассистировать... подмастерью?!

– Именно, – холодно подтвердил барон. – Или, если твоя гордость не позволяет, можешь позвать своего хваленого Магистра Штрауса, пусть он ему ассистирует. А ты и все остальные твои подопечные, включая того бездаря Филатова, что пропустил мою аневризму два года назад, будут стоять у стеночки и смотреть. Учиться! Понятно?!

Вольский стоял бледный, с открытым ртом. Это было не просто решение. Это было публичное, изощренное унижение. Заставить его, Магистра, подавать инструменты какому-то провинциальному выскочке...

– Но, ваше сиятельство, это... это нарушает все протоколы Гильдии! Подмастерье не может быть ведущим хирургом!

— Это мои проблемы, как я получу для него допуск, — отрезал барон. — Я сказал свое слово. Оперировать меня будет только Разумовский. И точка. А теперь иди и организуй все. И чтобы к его приезду все было готово по высшему разряду.

Вольский молча поклонился и вышел из палаты, чувствуя себя так, будто его только что высекли на конюшне. А барон подошел к телефону.

— Алло, приемная Магистра Журавлева? Соедините меня с ним. Скажите, барон фон Штальберг. Срочно.

Глава 9

— Фырк, срочно! — мысленно сказал я. — Компромат на нее! Любой! Быстро!

— Секунду… — в моей голове пронесся шелест невидимых страниц, который изображал Фырк. — Так, готово. Обожает сплетни, это раз. Два: муж — конченый алкоголик, которого она дико стесняется, это ее главное больное место. И три, самое интересное: она регулярно ворует медицинский спирт из процедурной для него. Думает, никто не знает. Но я-то все вижу!

Отлично. Более чем достаточно. Есть с чем работать.

— Галина Петровна, — я наконец-то сумел отцепить от себя Кристину и шагнул навстречу сплетнице. — Как удачно, что вы зашли.

Она удивленно моргнула, явно ожидая совершенно другой реакции.

— Удачно? — переспросила она.

— Конечно! Кристина как раз очень натуралистично демонстрировала мне симптомы одного нашего тяжелого пациента. У ее знакомого, представляете, острый алкогольный психоз. На фоне отмены. Бросался на медсестер, пытался обниматься, целоваться… Правда ведь, Кристина?

Кристина, к ее чести, сообразила мгновенно.

— Д-да! Точно! Я показывала, как именно он себя вел. Чтобы Илья… э-э… Григорьевич… знал, чего ожидать при осмотре.

Галина прищурилась. Не поверила ни единому слову.

— Ах вот как. Симптомы, значит. А почему в подсобке? И почему дверь была закрыта?

— Галина Петровна, вы же опытная медсестра, — я сделал еще один шаг к ней. — Прекрасно знаете, как важна врачебная тайна и конфиденциальность при обсуждении таких деликатных случаев. Кстати, раз уж вы здесь…

Я понизил голос до доверительного, заговорщицкого шепота.

— Мне нужен ваш совет. Как от профессионала. Мне тут сказали, что если в отделении попадается по-настоящему сложный пациент с «белой горячкой» или тяжелым похмельем, то лучше вас с ним никто не справится. Говорят, вы их насквозь видите.

Она попалась в ловушку. Отрицать свою репутацию суровой, но опытной медсестры, способной утихомирить любого буйного алкоголика, было бы ударом по ее профессиональной гордости.

— Ну… — она неопределенно хмыкнула, но в ее глазах я увидел блеск удовлетворения. — Бывало, конечно. Опыт есть.

— Вот и отлично! — я мягко взял ее под локоть и повел к выходу из подсобки, подальше от Кристины. — Мне как раз нужна консультация по ведению таких больных. Особенно в части контроля и учета сильнодействующих препаратов. Ну, вы понимаете. Например, медицинского спирта. Я слышал, у вас в процедурной с этим образцовый порядок. Ни одного лишнего миллилитра не пропадает.

Галина резко побледнела. Попадание в яблочко.

— Двуногий, ты просто гений коварства! — восхитился Фырк. — Смотри, как она напряглась! Сейчас юлить начнет!

— Я… я не совсем понимаю, о чем вы, — пробормотала она.

— Да что вы! — я изобразил искреннее удивление. — А мне вот Анна Витальевна на последнем совещании особо отметила вашу процедурную. Сказала, что собирается на днях устроить внеплановую проверку учета спирта именно у вас. Хочет другим отделениям в пример поставить.

Это была чистейшая, стопроцентная… ложь, но Галина об этом не знала. Ее лицо стало совсем белым, как ее халат.

— Проверка? Когда именно?

— На этой неделе. Может, даже завтра. Знаете что, Галина Петровна, — я остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — А давайте-ка мы с вами друг другу поможем. Вы, как человек занятой, случайно забудете, что вообще сегодня видели в этой подсобке. А я, как человек еще более занятой, случайно забуду проверить ваш журнал учета спирта за последние три месяца. И совершенно случайно не замечу, что многие записи там, кажется, сделаны задним числом, одной и той же ручкой. Договорились?

— Эй, это же шантаж! — возмутился Фырк. — Хотя… какой эффективный!

Галина сглотнула. В ее глазах несколько секунд боролись жадность скандальной сплетницы и животный страх разоблачения. Страх с легкостью победил.

— Я… я ничего не видела, — выдавила она. — Я просто искала швабру. В подсобке было пусто.

— Вот и отлично! — я ободряюще улыбнулся. — Кстати, Галина Петровна, если нужна будет помощь с вашим мужем… я знаю пару новых, очень эффективных методик лечения алкоголизма. Конфиденциально, разумеется.

Это был последний, контрольный выстрел. Упоминание ее главной семейной боли и стыда окончательно ее сломало.

— Спасибо, — прошептала она. — Я… мне нужно идти.

Она практически выбежала из коридора. Я выдохнул и прислонился к стене.

— Фух! Кажется, пронесло! — Фырк запрыгнул мне на плечо. — Но ты рисковал! А если бы она не купилась на твой блеф?

— Купилась бы, — мысленно ответил я. — Такие люди обычно переживают за свой привычный жизненный уклад. Хорошо еще что намеки поняла. В лоб такое говорить не хотелось.

Кристина, которая слышала наш разговор с Галиной, смотрела на меня со смесью страха и благоговейного восхищения.

Но она быстро пришла в себя. Умная девочка. Она мгновенно поняла, какую глупость совершила, и на ее щеках вспыхнул густой румянец.

— Прости, — пробормотала она, отводя взгляд и поправляя растрепавшиеся волосы. — Я не знаю, что на меня нашло. Просто… когда ты сказал, что защитишь… эмоции взяли верх.

— Забыли, — отрезал я, давая понять, что не намерен обсуждать этот инцидент. — У нас с тобой есть дела поважнее. Ты поняла суть плана?

Она тут же кивнула, и ее лицо снова стало серьезным и сосредоточенным.

— Да. Конечно. По вечерам он обычно выпивает, снимает стресс. А сегодня пятница, значит, напьется как следует, до невменяемого состояния. После восьми вечера он будет уже никакой. Я смогу незаметно пробраться к нему в кабинет и посмотреть документы.

— Ты уверена, что это безопасно? — я нахмурился. — Не рискуй понапрасну. Если он тебя застукает…

— Не волнуйся, — она криво усмехнулась. — Я знаю все его привычки, как свои пять пальцев. К десяти вечера он будет спать мертвым сном. У меня будет достаточно времени, чтобы все посмотреть и сфотографировать на телефон.

— Хорошо. Тогда встретимся завтра утром, здесь же. И обсудим, что тебе удалось найти. И, Кристина… — я посмотрел ей прямо в глаза. — Больше никаких глупостей. Понятно?

Она снова покраснела, но на этот раз твердо кивнула.

— Понятно. И… извини еще раз.

С этими словами она быстро выскользнула из подсобки, оставив меня одного.

Я прислонился к стене и потер виски. Кто бы мог подумать, что я буду планировать шпионскую операцию? Да уж, судьба иногда выкидывает очень странные фортели.

Телефон зазвонил, когда я возвращался в ординаторскую после осмотра пациента из текучки.

— Разумовский, — раздался в трубке напряженный голос Алины. — Тут жена Свиридова пришла. Она сейчас в палате.

— Иду, — коротко бросил я.

Пока я шел, я обдумывал тактику предстоящего разговора. Женщина, скорее всего, была до смерти напугана. Муж чуть не умер, и теперь она знала, что, возможно, виной тому были лекарства, которые она сама ему и принесла.

Начинать с угроз было бы верхом глупости. Нужно было действовать очень аккуратно.

В палате я увидел полную, измученного вида женщину лет сорока пяти. Она сидела на стуле рядом с кроватью мужа и крепко держала его за руку. Увидев меня, она тут же вскочила.

— Господин лекарь! Вы тот самый, кто спас моего Валю? Спасибо вам огромное! От всего сердца!

— Присядьте, Тамара… — я заглянул в карту. — Ивановна. Нам нужно серьезно поговорить.

Ее муж, Валентин, приподнялся на локтях и тоже посмотрел на меня с тревогой, но уже без той паники, что была раньше. Я жестом показал ему, чтобы он лежал и не двигался.

— Тамара Ивановна, — начал я. — Расскажите мне, пожалуйста, где именно вы покупали тот аспирин, который принимал ваш муж?

Она тут же напряглась. Ее взгляд забегал по палате.

— Ну… в аптеке, где же еще. У нас тут, на районе, всего одна аптека.

— Тамара Ивановна, — я наклонился к ней чуть ближе. — Ваш муж чуть не умер от тяжелейшего отравления. Такое происходит, когда аспирин либо очень долго и неправильно хранится, либо когда у него давно истек срок годности. В официальной, лицензированной аптеке вам бы такое никогда не продали.

— Я… я не знаю, о чем вы говорите! — она вскинулась. — Я купила обычный, нормальный аспирин!

— Врет! — тут же прошипел у меня в голове Фырк. — Смотри, как руки у нее задрожали! И пятна красные по шее пошли! Врет, как дышит!

Конечно, она врала. Но загонять ее в угол было нельзя — она бы замолчала окончательно.

— Послушайте меня, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно мягче. — Я не из полиции и не из инквизиции. Я лекарь. Моя единственная задача — лечить людей, а не искать и наказывать виновных. Но чтобы помочь вашему мужу до конца и предотвратить повторение таких случаев с другими людьми, мне необходимо знать правду.

Она прикусила губу. Ее глаза наполнились слезами.

— Валентин — хороший, работящий мужик, — я продолжил. — Он любит вас, любит своих детей. Неужели вы хотите, чтобы такая беда повторилась? А если в следующий раз скорая просто не успеет?

Этот аргумент сработал. Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Я не знала! Клянусь, я не знала, что он просроченный! Мне сказали, это просто неучтенный товар, прямо с завода, потому и дешевле…

— Кто сказал? — мягко спросил я.

— Соседка… Маринка с третьего этажа… — сквозь слезы проговорила она. — Сказала, есть человек, который может достать любые лекарства, недорого. Говорит, «неучтенку» продает. Я и подумала — а чего добру пропадать? У нас зарплата-то маленькая, на аптеку половина уходит…

— И как происходила покупка?

Она вытерла слезы и начала рассказывать. И ее история, деталь за деталью, совпадала с тем, что мне поведал Фролов. Встреча в условленном месте, в безлюдном переулке. Оплата только наличными. И лекарства — в простом, непрозрачном пакете.

— А когда я уже дома разглядела упаковку, — закончила она, — то увидела, что срок годности на ней как будто специально затерт. Но что уже было делать? Деньги-то потрачены, других нет. Я и подумала, да что с этим аспирином станется…

— Опишите человека, у которого вы покупали.

— Такой… крупный, плотный. С усами. И вечно сердитый.

Сычев. Кто бы сомневался.

— Тамара Ивановна, — сказал я уже строже. — Послушайте меня внимательно. Больше никогда ничего у него не покупайте. И всем своим знакомым передайте. Это не «неучтенка». Это опасные, просроченные препараты, которые должны были уничтожить.

— Поняла, — она испуганно закивала. — Больше — ни ногой. Лучше голодать буду, чем такое покупать.

— И еще одно. Скорее всего, к вам придут из инквизиции. Расскажите им все в точности так, как рассказали мне. Не бойтесь. В этой истории вы — жертва, а не преступница.

Она снова заплакала, но на этот раз, кажется, от облегчения. Я оставил ее с мужем и вышел из палаты.

— Ну что? — тут же подскочила ко мне Борисова.

— Все, как мы и думали, — я кивнул. — Просроченные лекарства под видом «неучтенки».

Я не стал называть имени. Но по виду Борисовой было видно, что она искренне негодует.

— Сволочи! — выругалась она. — Людей травят за три копейки!

— Спокойно, — остановил я его. — Скоро их бизнес закончится. Алина, проследи, чтобы Свиридов получал все назначенное лечение. И если его состояние хоть немного ухудшится, звони мне, не стесняйся.

Она молча кивнула. Я знал, что стесняться она и не будет. Но кажется, наша совместная работа начала приносить первые плоды.

По дороге в ординаторскую, чтобы наконец-то заняться своими прямыми обязанностями, в коридоре я чуть не столкнулся со Славой Пархоменко. Он, видимо, специально меня караулил, и вид у него был крайне взволнованный.

— Илья! Как удачно я тебя встретил! — он схватил меня за рукав. — Можно на пару слов?

— Конечно. Что-то случилось?

Мы отошли в сторону, к широкому окну в конце коридора.

— Я тут все думаю о нашем разговоре… о переводе в хирургию, — начал он, нервно теребя свои пышные усы. — Прямо сердце не на месте. А вдруг меня не возьмут? А если возьмут, то когда будут испытания? К чему мне вообще готовиться?

— Пока точных сроков нет, Слава, — честно ответил я. — Игорь Степанович — человек настроения. Может, завтра тебя вызовет, а может, через месяц. Но готовиться нужно уже сейчас, чтобы не сесть в лужу.

— А к чему?

— Для начала, повторяй анатомию, — начал я загибать пальцы. — Особенно топографическую. Ты должен знать расположение каждого органа, каждого сосуда с закрытыми глазами. Во-вторых, изучи по справочникам базовую хирургическую технику. Основные операции — аппендэктомия, грыжесечение, холецистэктомия. Ты должен знать ход операции от и до. И в-третьих, — я посмотрел на его руки, — тренируй швы. Возьми кусок свиной кожи и шей. Каждый день, по часу. Рука должна стать твердой.

— Блин, — он поморщился. — Объем-то какой… А я-то надеялся, что все как-то побыстрее решится. У меня жена уже всю плешь проела — когда, мол, тебя уже переведут, когда зарплата-то вырастет…

— Славик, ты же понимаешь, что это не просто смена кабинета, — я посмотрел на него серьезно. — Это полная смена врачебной специальности. Конечно, тебя будут проверять по полной программе. Но ты справишься, я в этом уверен.

— Правда думаешь? — в его глазах блеснула надежда.

— Конечно. Руки у тебя хорошие, я видел. Голова на плечах тоже есть. Осталось только знания подтянуть до нужного уровня. Хочешь, я тебе завтра принесу список основной литературы, с которой стоит начать?

— Давай! — он аж оживился. — Конечно, давай! Я все прочитаю! Ночами спать не буду, но подготовлюсь!

Я улыбнулся его не поддельному энтузиазму. Такие вот упорные люди обычно и добиваются своего. Зачастую упорство гораздо важнее врожденного таланта.

— Завтра с утра принесу. И если будут какие-то вопросы по ходу — подходи, не стесняйся.

— Спасибо, Илья! — он с силой пожал мне руку. — Ты настоящий друг!

С этими словами он, сияя, как новый рубль, умчался по коридору, видимо, обратно к своим терапевтическим отчетам, которые теперь казались ему не такими уж и унылыми.

А я остался в легком замешательстве. Друг? Мы же с ним едва знакомы. Но, видимо, в его картине мира простая профессиональная поддержка ценится особенно высоко.

***

Барон Ульрих фон Штальберг лежал в своей роскошной VIP-палате клиники «Эскулап» и с несвойственным ему смирением принимал очередную порцию лекарств.

Неделя медикаментозной подготовки подходила к концу. Альфа-блокаторы, которые прописал ему Разумовский, творили чудеса: головные боли почти прошли, давление стабилизировалось, и он впервые за многие годы почувствовал что-то похожее на спокойствие.

За его состоянием неусыпно следил его личный лекарь, Мастер-целитель Вольский, педантично выполняя все предписания, спущенные из Мурома.

Тишину нарушил резкий стук в дверь, и в палату, не дожидаясь разрешения, вошел его сын Альберт. Вид у него был встрепанный и до смерти напуганный.

— Папа! У нас катастрофа! — выпалил он с порога. — «Западные Врата»… они… они банкроты!

Барон медленно сел на кровати. «Западные Врата» были его смежным торговым домом, которым он, в качестве проверки, доверил управлять своему сыну.

— Что значит «банкроты»? — тихо, почти безэмоционально, спросил он.

— Контракт с германцами… он сорвался! Они выставили нам неустойку в триста тысяч! У нас нет таких денег! Папа, мы…

— Мы?! — барон медленно встал. Его лицо начало наливаться знакомой, нездоровой багровостью. — Не «мы», а ТЫ! Я доверил тебе дело! Я дал тебе все! А ты, бездарный идиот, все пустил по ветру!

— Но я не знал, что…

— МОЛЧАТЬ! — взревел барон, и в этот момент его лицо исказилось. Он схватился за грудь, его дыхание стало хриплым, прерывистым.

— Папа! — испуганно вскрикнул Альберт.

Мониторы над кроватью взорвались тревожным, истошным писком. Барон начал задыхаться, на губах у него выступила розовая пена.

Глава 10

Когда я вернулся в ординаторскую после небольшого перерыва, там уже собралась вся наша честная компания — Семен Величко, Максим Фролов и даже Алина Борисова.

И во главе всего этого, у белой маркерной доски, с довольным видом полководца, оглядывающего свои войска, стоял Игорь Степанович.

— А, Разумовский! Как раз вовремя! — он жестом пригласил меня войти. — Заходи, не стесняйся. Я тут как раз хотел отметить кое-что важное.

Все головы повернулись ко мне. Я молча прошел к своему столу, на ходу гадая, какую новую каверзу придумал наш шеф.

— Коллеги, — неожиданно торжественно начал Игорь Степанович. — Последние несколько дней я с интересом наблюдаю за удивительными, почти тектоническими изменениями в нашем маленьком, но гордом отделении. Величко, — он посмотрел на Пончика, — стал вдвое внимательнее к анализам и начал задавать правильные, осмысленные вопросы, а не просто хлопать ушами. Фролов, — он перевел взгляд на Суслика, — перестал падать в обморок при виде сложных случаев. Даже Борисова, — он посмотрел на Алину, которая тут же приняла вызывающий вид, — и та, представьте себе, стала реже точить свои коготки о коллег и чаще включать голову. Начала приходить за советом, а не ждать чужой ошибки!

Алина недовольно фыркнула, но промолчала, демонстративно уткнувшись в свой блокнот.

— И знаете, к какому выводу я пришел? — он сделал драматическую паузу. — Все эти позитивные изменения начались с появлением в нашем коллективе одного человека. С появлением нашего нового первого ассистента. Подмастерье Разумовский, сам того, возможно, не желая, показал вам всем ту профессиональную планку, к которой нужно стремиться. И вы, черт возьми, начали к ней стремиться!

— Ого, какие дифирамбы! — прокомментировал у меня в голове Фырк. — Прямо неловко даже! Смотри, двуногий, сейчас он тебе памятник прикажет ставить! Прямо посреди ординаторской!

Мне и правда было неловко. Я просто делал свою работу, как привык.

— Игорь Степанович, я, право, здесь ни при чем, — попытался возразить я. — Ребята сами…

— Скромность, конечно, украшает целителя, но не стоит ею злоупотреблять, — перебил он меня. — Факты — упрямая вещь, Разумовский. А факты таковы: за последнюю неделю в нашем отделении — ни одной серьезной врачебной ошибки. Ни одной! Для нашего серпентария это абсолютный, исторический рекорд!

Он обвел всех нас строгим, но на этот раз каким-то почти отеческим взглядом.

— Так держать, коллеги. И спасибо тебе, Разумовский, за живой пример. Надеюсь, это только начало.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив нас в полной, ошарашенной растерянности.

— Классная речь! — первым нарушил молчание Семен. — Илья, а ты… ты думаешь он правду говорит? Ты считаешь, что я стал внимательнее?

— Безусловно, — я кивнул, вспоминая недавний случай. — Особенно после той истории с панкреатитом у Веревкина. Ты тогда сделал правильные выводы из ситуации.

Он буквально просиял. Было видно, что простая, искренняя похвала была для него в диковинку. Игорь Степанович нечасто баловал своих ординаторов добрым словом.

Величко тоже выглядел счастливым. Лишь Борисова выглядела недовольной. Со мной она глазами почему-то старалась не встречаться. Ну это Борисова. Чего с нее возьмешь!

***

Кристина стояла у массивной двери кабинета своего дяди, затаив дыхание и прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука.

Это был хороший знак.

Значит, Федор Максимович, как и положено вечером, уже отбыл в свой любимый трактир «На бровях», чтобы отметить окончание тяжелого рабочего дня.

Она осторожно, почти беззвучно, повернула ручку. Заперто. Но это не было проблемой. Старая привычка дяди, о которой, как он думал, никто не знал, — прятать запасной ключ в большом глиняном горшке с чахлым фикусом — была известна ей давно.

Кристина на цыпочках подошла к фикусу, запустила руку в сухую землю и нащупала холодный металл. Достав ключ и стряхнув с него комья земли, она так же тихо вернулась к двери и провернула его в замочной скважине.

В кабинете царил полумрак. Единственная настольная лампа тускло освещала стол, заваленный бумагами. Воздух был пропитан тяжелым запахом дешевого табака и пролитого алкоголя. Дяди в кабинете не было. Отлично.

Ее сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук мог разбудить и мертвого. Она на цыпочках подошла к столу. Так, где-то здесь должны быть те самые записи.

Верхний ящик. Заперт. Средний — тоже. Нижний, к счастью, поддался. Внутри — папки с официальными накладными на поставки. Она быстро, лихорадочно пролистала их. Обычные больничные закупки, ничего подозрительного.

Тогда где?

Ее взгляд упал на массивный, вмонтированный в стену сейф в углу. Ну конечно! Все самое важное дядя всегда держал там. Но код… Стоп. Она же знала этот код. Дата рождения ее покойной тети. Дядя был сентиментальным идиотом и никогда не менял старые пароли.

Дрожащими, непослушными пальцами она набрала на кодовой панели знакомую комбинацию цифр. Раздался тихий щелчок — сейф открылся. Внутри, ровными пачками, лежали деньги. А рядом — толстая тетрадь в черном переплете. Похоже, та самая…

Кристина вытащила ее и открыла на первой попавшейся странице. Ее глаза расширились. Это было оно. То, что нужно. Столбцы с наименованиями редких, дорогих препаратов. Фамилии покупателей. Суммы. Даты. Идеальная, подробная бухгалтерия их черного бизнеса.

Она достала телефон и, стараясь унять дрожь в руках, начала быстро, страница за страницей, фотографировать.

Вдруг дверь в кабинет, которую она так и оставила приоткрытой, тихо скрипнув, открылась.

На пороге стоял Федор Максимович Волков. Он был не один. За его спиной маячил Григорий Сычев.

— Кристиночка? А мы как раз о тебе вспоминали, — гулко прозвучал голос дяди. — Что ты здесь делаешь в такое время?

***

Рабочий день, наконец, подошел к концу. Я переоделся и, выйдя из больницы, увидел Артема, который уже ждал меня у ворот, переминаясь с ноги на ногу.

— Ну что, герой, готов немного расслабиться? — он с дружеской усмешкой хлопнул меня по плечу.

— Более чем, — честно признался я. — День выдался насыщенный до предела.

Мы направились в небольшой, ничем не примечательный бар неподалеку, который носил гордое название «У Степаныча».

Это было излюбленное место местных медиков, где можно было пропустить кружку-другую после тяжелой смены. Внутри было шумно, немного накурено, но по-своему уютно.

— Два светлых! — крикнул Артем бармену, едва мы вошли, и повел меня к свободному столику в дальнем углу.

Когда нам принесли две запотевшие кружки пива, мы молча чокнулись и сделали по большому, долгожданному глотку.

— За удачные операции! — предложил тост Артем.

— За живых пациентов, — поправил я.

Он кивнул, соглашаясь. Мы выпили и закусили соленым арахисом, который тут же появился на нашем столе.

— Слушай, Илья, — Артем наклонился ко мне через стол, когда первая волна усталости схлынула. — Я тут все хотел спросить… Как ты это делаешь? Ну, то, что было вчера, с инсулиномой?

— Что именно «это»?

— Да все! — он махнул рукой. — Ты нашел опухоль размером с рисинку, вслепую, с помощью какого-то зажима и своей «Искры»! Я в анестезиологии пять лет, насмотрелся на разных хирургов, в том числе и на гениев. Но такого… такого я не видел ни разу. Это какая-то особая, секретная методика?

Я задумался. Как можно было ему объяснить то, что я из другого мира и у меня громадный опыт за плечами? А сказать ему правду я не мог.

— Скорее, это просто интуиция, — уклончиво ответил я. — Плюс, конечно, внимание к мельчайшим деталям. Ты ведь, Артем, тоже не просто усыпляешь пациентов по протоколу. Я видел. Ты их чувствуешь.

Он кивнул.

— Это да. Каждый реагирует на препараты по-своему. Универсальных схем нет. Всегда приходится ловить этот тонкий баланс — дать достаточно глубокий наркоз, чтобы он не проснулся на столе, но не слишком, чтобы он потом без проблем из него вышел.

— Вот именно. У тебя — свой талант, — я посмотрел ему в глаза. — Я вчера видел, как ты работаешь. Спокойный, уверенный, ни одного лишнего движения, полный контроль над ситуацией. С таким анестезиологом любая, даже самая сложная операция, проходит в разы легче.

Он смущенно улыбнулся и отвел взгляд.

— Спасибо. Приятно это слышать. Обычно нашего брата не замечают — усыпил, разбудил, и слава богу. А ведь мы, по сути, все время держим жизнь пациента в своих руках.

— Еще как держите, — согласился я. — Наш случай с Кулагиным это доказал. Если бы ты тогда мгновенно не среагировал на падение сахара… все могло бы закончиться очень печально.

— Да там все по клинике очевидно было, — отмахнулся он.

— Для тебя, возможно, и очевидно. А другой на твоем месте мог бы растеряться, потерять драгоценные секунды. Нет, Артем, ты действительно классный специалист. И я, если честно, очень рад, что мы сработали в одной команде.

Мы выпили еще по кружке, и разговор потек легче. Мы обсуждали разные забавные и трагические случаи из практики. Артем рассказал пару анекдотов из операционной, я поделился с ним байками со скорой помощи.

— У нас тут однажды был случай, — усмехнулся Артем, отпивая пиво. — Привезли одного ветерана синего фронта с ножевым ранением в живот. Ну, мы его на стол, все как положено. Оперируем. И вдруг этот товарищ, прямо посреди операции, открывает глаза, садится на столе, оглядывается и абсолютно трезвым голосом спрашивает: «Мужики, а пивка у вас тут не найдется?»

Я не сдержался и рассмеялся, представив эту картину.

— Серьезно? И что вы?

— Что мы? Хирург чуть скальпель не уронил от удивления, — продолжал смеяться Артем. — Пришлось срочно добавлять ему дозу. Он потом еще долго удивлялся, почему у него живот разрезан, пока не уснул! Хорошо, что хирург у нас тогда был с крепкими нервами, не растерялся.

Время летело незаметно. Мы говорили о медицине, о жизни, о планах на будущее. Артем оказался не только хорошим анестезиологом, но и очень интересным, начитанным собеседником, с отличным чувством юмора.

— Ну что, по последней? — предложил Артем, поднимая свою пустую кружку.

— Давай, — согласился я. — Но это действительно последняя. Завтра рабочий, конечно, но плановое дежурство никто не отменял.

Мы допили свое пиво, расплатились и вышли на прохладную ночную улицу. Вечерний воздух приятно освежал после душного, накуренного бара.

— Хорошо все-таки посидели, — Артем глубоко, с наслаждением вдохнул. — Давно я так не расслаблялся.

— Это точно, — согласился я.

Мы стояли у входа, не торопясь расходиться, молча глядя на редкие проезжающие машины. Вдруг со стороны дороги раздался резкий визг тормозов. Два огромных, абсолютно черных внедорожника, резко затормозили прямо у тротуара напротив нас.

Двери бесшумно открылись, и из машин вышло несколько человек в строгих, темных костюмах. Движения их были быстрыми, слаженными и абсолютно безэмоциональными.

— Господин Разумовский? — спросил один из них, подошедший к нам. Голос у него был такой же безэмоциональный, как и лицо.

Мы с Артемом переглянулись.

— Да, это я, — осторожно ответил я.

— Прошу вас проехать с нами. Это срочно.

— А в чем, собственно, дело? — напрягся Артем.

Человек в костюме проигнорировал его вопрос. Вместо этого он протянул мне мобильный телефон.

— Господин лекарь Разумовский, Вас к аппарату.

Я взял трубку, отмечая про себя излишнюю театральность момента.

— Слушаю.

— Разумовский? — в трубке раздался властный, напряженный голос. — Это магистр третьего класса Илларион Вессимирович Харламов, главврач Владимирской Центральной больницы. Ваш телефон был выключен, пришлось отправлять дуболомов барона фон Штальберга.

Я машинально полез в карман. Точно, сел, а я не обратил внимания.

— Прошу прощения. Что случилось?

— Барону стало хуже. Значительно хуже. И он категорически отказывается от операции, если ее будет проводить не вы.

Легкое пивное опьянение мгновенно выветрилось из головы. Так. Кризис. Анализ. Действие.

— Понял. Еду немедленно.

Я повернулся к Артему, который с любопытством наблюдал за происходящим.

— Барону плохо. Нужна срочная операция. Поедешь со мной?

— А можно? — он удивился.

— Нужно. Мне понадобится анестезиолог, которому доверяю. Завтра все равно выходной у тебя.

— Тогда поехали! — Артем решительно направился к машине.

Мы забрались внутрь, и внедорожник сорвался с места.

— Наберите еще раз Харламова, — попросил я охранника. — Мне нужны подробности.

Через минуту я снова держал трубку.

— Магистр Харламов, объясните ситуацию детально.

— Опухоль барона начала вести себя непредсказуемо, — голос главврача звучал так, будто он сам находился на грани срыва. — Она выбрасывает адреналин в таких количествах, что пробивает любую медикаментозную блокаду. У него развился неконтролируемый гипертонический криз и острый отек легких.

— Что делал местный лекарь?

— Мастер-целитель Вольский действовал по протоколу. Максимальные дозы альфа- и бета-блокаторов, нитраты, диуретики. Но эффект минимальный. Состояние продолжает ухудшаться.

— Текущие показатели?

— Давление не падает ниже двухсот! Систолическое доходит до двухсот сорока! Мы влили в него максимально допустимую дозу блокаторов, а опухоль все равно продолжает выбрасывать гормоны! Она… она стала неуправляемой! Мы держим его на «Искре».

Я закрыл глаза, быстро складывая картину. Она была не утешительной.

— Я этого и боялся, — произнес я. — Этот криз стал последней каплей. Опухоль, видимо, получила микрокровоизлияние или начала некротизироваться. Теперь она выбрасывает адреналин не приступами, а постоянно. Мы не сможем стабилизировать его медикаментозно.

— Вы ставите такой диагноз по телефону? — в голосе Харламова прозвучало изумление.

— Клиническая картина однозначная. Готовьте операционную. — я посмотрел в окно. Машина шлана высокой скорости явно игнорируя все предупреждающие знаки.

— Через час будем, — сообщил мне охранник словно прочитав мои мысли.

— Мы будем через час. — повторил я эти слова в трубку и отключился. Внешне я был спокоен, но в голове уже работал холодный и точный механизм, просчитывающий все этапы предстоящей битвы за жизнь.

— Ну и дела, — вздохнул Артем. — А мы еще пива выпили. Никакой радости теперь. Придется срочно трезветь. Зря только пили, блин. Деньги на ветер.

— Что поделать, — я пожал плечами. — Работа такая.

— Думаешь, нам дадут оперировать пьяными? — Артем криво усмехнулся. — Всегда мечтал попробовать. Говорят, руки не дрожат.

— Сомневаюсь, что владимирские коллеги оценят такой эксперимент, — ответил я. — Но я бы пробовать не стал.

— Да я шучу, — он помахал рукой. — Хотя история была бы легендарная.

Один из охранников, сидевший на переднем сиденье, молча повернулся к нам и протянул небольшую серебряную коробочку.

— Господа лекари, примите, — сказал он своим безэмоциональным голосом. — Отрезвмалгон. Барон всегда возит с собой.

Я с интересом взял коробочку и рассмотрел маленькие зеленые таблетки. В моем мире о таком можно было только мечтать — магическое средство моментального отрезвления, которое убирало не только симптомы, но и сами метаболиты алкоголя из крови. Но насколько я знал, стоило оно запредельных денег. Мы с Артемом без лишних слов проглотили по одной.

Эффект был мгновенным и почти шокирующим. Голова прояснилась так, словно ее промыли ледяной родниковой водой. Исчезла малейшая тяжесть в теле, а едва заметный привкус пива во рту сменился нейтральной свежестью. Как будто и не пили вовсе.

— Вот это да! — восхитился Артем, потрясенно моргнув. — Надо бы такие в Муром завезти.

— Ты пол-бюджета больницы потратишь, — хмыкнул я.

Оставшуюся дорогу мы ехали молча. Разговоры закончились.

Я откинулся на спинку удобного кожаного сиденья, закрыл глаза и мысленно начал прокручивать предстоящую операцию, выстраивая в голове четкий алгоритм действий, продумывая возможные осложнения и пути их решения.

Артем, сидевший рядом, что-то тихо бормотал себе под нос — видимо, вспоминал дозировки препаратов для экстренной анестезии при нестабильной гемодинамике.

Владимирская Центральная больница встретила нас ярко освещенными окнами и парадным подъездом. Внушительное здание в стиле ампир с массивными колоннами и богатой лепниной выглядело скорее как дворец какого-нибудь аристократа, чем как медицинское учреждение. Контраст с нашей скромной больницей в Муроме был разительным.

Нас уже ждали. Едва мы вышли из машины, к нам тут же подбежал молодой, взъерошенный лекарь в халате, судя по всему, ординатор.

— Господа из Мурома? Следуйте за мной, пожалуйста! Вас уже ждут!

Мы быстрым шагом двинулись за ним. Охрана барона, четыре молчаливые фигуры в темных костюмах, шла следом, и их тяжелые, синхронные шаги гулко отдавались в просторных мраморных коридорах.

Поднимаясь по широкой мраморной лестнице на третий этаж, я краем глаза заметил какое-то движение на широком подоконнике в одном из пролетов. Инстинктивно обернулся и замер.

Там сидела… кошка.

Точнее, ее полупрозрачный, голубоватый силуэт, который слегка мерцал и подрагивал, как изображение в раскаленном воздухе. Она была похожа на призрака из детских мультиков — не материальная, сотканная из самого эфира. Насколько я помнил вроде такая порода называлась «сиамской». За ее спиной медленно шевелились два больших, переливчатых крыла.

Существо в этот момент было занято важным делом — оно тщательно вылизывало свою нематериальную лапку, но, почувствовав мой пристальный взгляд, замерло.

Его большие, изумрудные глаза, которые были самой яркой и плотной деталью всего облика, расширились от изумления.

— Ты… ты меня видишь? — прозвучал в моей голове изумленный голос. Бархатный, с легкими надменными нотками, и определенно женский.