Лекарь Империи 3

Глава 1

Я стоял у панорамного окна реанимации и смотрел на Шевченко, опутанного проводами и трубками. Мы его еле вытащили. Еще одна такая атака, и мы его потеряем. Это понимал я, это понимал растерянный Сердюков, это понимали даже молодые медсестры, бегавшие вокруг него.

Внутри закипала холодная, бессильная ярость, направленная не на болезнь, а на самого себя. Я позиционировал себя как диагноста, моя работа — предвидеть и предотвращать, а не бегать с реанимационной укладкой.

Я упустил, проглядел, и мой пациент чуть не умер у меня на глазах. Что это было? Паралич диафрагмы? Внезапный отек легких? Острая сердечная недостаточность, вызванная неизвестной причиной? Неясность пугала больше всего, потому что это могло повториться в любой момент.

— Ну, двуногий, ты его спас, — осторожно пропищал Фырк у меня в голове, видимо, чувствуя мое состояние и не рискуя язвить. — Это главное.

— Я не спас его, Фырк, я реанимировал, — мысленно возразил я. — Это разные вещи. Спасти — значит, вылечить. А я до сих пор даже не знаю, от чего его лечить.

Стоять здесь и смотреть на результат своей ошибки было бессмысленно. Реаниматологи сделают свою работу, а моя — найти ответ. Должна быть какая-то подсказка, что-то, что все упустили. Болезнь не живет в вакууме, она живет в человеке, меняя его привычки, его окружение, его жизнь. Она оставляет следы, и я должен был их найти.

Я развернулся и быстрым шагом направился обратно в неврологическое отделение, в пустую палату номер 312. За окном сгущался вечер, в палате было тихо и сумрачно. Постель была пуста, но в воздухе все еще витал едва уловимый запах лекарств и чего-то личного, неуловимого — запах ее обитателя. Его фантом все еще был здесь.

Я закрыл за собой дверь. Нужно было думать как следователь на месте преступления. Преступник — болезнь. Жертва — Шевченко. А это место — его дом за последние недели. Здесь должны быть улики.

Я начал методичный осмотр.

— О, обыск! Мое любимое! — тут же оживился Фырк. — Давай, двуногий, ищи! Может, у него под матрасом пистолет? Или план побега из больницы? Или любовное письмо к медсестре Кристине?

— Заткнись, Фырк, — пробормотал я, открывая прикроватную тумбочку. — Просто помолчи и смотри.

Так, что у нас тут. В верхнем ящике обнаружилось несколько книг — толстые тома по истории Древнего Рима и кризису Поздней Империи, что было вполне ожидаемо, учитывая профессию пациента. Я быстро пролистал их, не обнаружив ничего интересного — ни закладок, ни подчеркиваний.

Просто книги для чтения.

Дальше шли упаковки с лекарствами — стандартный набор для пожилого человека: что-то от давления, легкое снотворное, витамины. Ничего необычного, ничего, что могло бы вызвать такую реакцию. Я проверил каждое название, все было чисто.

На самом дне ящика лежала фотография в простой деревянной рамке. С нее улыбалась молодая женщина, очень похожая на Сергея Петровича, которая нежно обнимала его.

Дочь, очевидно.

Фотография была сделана давно, когда он еще был полон сил, а в его глазах не было той вселенской усталости, которая поселилась там сейчас. Я на секунду задержал на ней взгляд, и моя решимость только укрепилась. Вот ради кого я должен был его спасти.

Но фотография не была уликой. Пока ничего.

Я аккуратно поставил рамку на место и открыл второй ящик. Там царил идеальный порядок: стопки белья, носки, туалетные принадлежности. Все было аккуратно сложено, что говорило о педантичном характере хозяина. Но и здесь не было ничего, что могло бы навести на мысль о причине болезни.

Я уже начал терять надежду, когда моя рука наткнулась на что-то твердое, обтянутое кожей. Это оказалась старая, потрепанная записная книжка, которую я и достал на свет.

— О, секретный дневник! — тут же взвился Фырк. — Сейчас мы узнаем все его тайны!

Но там не было никаких тайн. Первая же страница была исписана аккуратным, почти каллиграфическим почерком историка, и содержание было весьма прозаичным.

«Понедельник. Температура воды +25. pH 7.2. Добавил порцию нитратов. Гуппи ведут себя активно. Самка меченосца выглядит вялой».

«Вторник. Температура +24.5. pH 7.1. Замена 20% воды. Меченосец все еще пассивен, держится у дна. Добавил в корм витаминный комплекс».

«Среда. Температура +25. pH 7.2. Меченосец умер. Жаль. Остальные в норме. Неоны особенно яркие сегодня».

Я листал страницу за страницей. Все они были заполнены подобными записями: температура, жесткость воды, уровень нитратов и нитритов, подробные наблюдения за поведением каждой рыбки.

Странно.

— Рыбки? Серьезно? — разочарованно протянул Фырк. — Мы ищем причину смертельной болезни, а ты читаешь некрологи по какой-то дохлой рыбе! Двуногий, это тупик! Пойдем отсюда, у меня от этой тоски шерсть выпадает!

Но я его уже не слушал, потому что что-то в этом было неправильное, нездоровое.

— Он следит за своим аквариумом как за пациентом в реанимации, — пробормотал я вслух.

Это была не просто забота увлеченного любителя. Это была почти одержимость. Скрупулезное, ежедневное ведение «истории болезни» своего маленького подводного мира. Он контролировал десятки параметров. Зачем такая дотошность? Что заставило его начать вести этот журнал?

Я дошел до последней записи, сделанной до попадания в больницу: «Воскресенье. Температура +25. pH 7.2. Вода кристально чистая. Рыбки активны. Новые улитки, кажется, прижились. Отлично справляются с налетом на стеклах».

Я захлопнул книжку. Запись о новых улитках почему-то зацепила мое внимание, хотя я и не мог сразу понять, почему. Я инстинктивно чувствовал, что это — оно. Та самая незначительная деталь, которую все, и я в том числе, проигнорировали. Это не было лирическим отступлением. Это была улика.

В этот момент дверь палаты резко распахнулась.

— Что вы здесь делаете?! Это личные вещи моего отца!

На пороге стояла молодая женщина с заплаканными глазами. Та самая, с фотографии. Дочь. Она смотрела на меня с шоком и возмущением, видя в моих руках записную книжку отца.

Я спокойно повернулся к ней, положив книжку на тумбочку.

— Простите. Я — адепт Разумовский, лечащий лекарь вашего отца.

— И это дает вам право рыться в его вещах?! — ее голос дрожал от гнева и страха.

— Да, — ответил я ровно, глядя ей прямо в глаза. — Это дает мне шанс спасти его жизнь. Сейчас мне нужна любая, даже самая незначительная зацепка. И я ищу ее здесь.

Мой спокойный тон подействовал. Ее гнев угас, сменившись растерянностью и отчаянием. Она медленно вошла в палату и опустилась на стул, закрыв лицо руками.

— Простите… — прошептала она. — Я просто… я так испугалась. Как он? Мне сказали, что его увезли в реанимацию…

— Мы его стабилизировали, — сказал я, присаживаясь напротив. — Но, честно говоря, я в тупике.

Она подняла на меня свои полные слез глаза.

— Но вы же лекарь! Как вы можете не знать?!

— Иногда честность — лучшее лекарство, — ответил я. — Я перепробовал все стандартные методы. Они не работают. Его болезнь не похожа ни на что из учебников. Мне нужна новая информация. Информация, которой нет в истории болезни.

Она молча кивнула, вытирая слезы.

— Расскажите мне о его привычках, — попросил я. — О его увлечениях. Может, в последнее время появилось что-то необычное? Новое хобби? Новая еда? Что угодно.

Она надолго задумалась, перебирая в памяти последние месяцы.

— Да ничего такого… Все как обычно. Книги, прогулки, пока мог ходить… Ах, да. Рыбки.

— Рыбки? — я подался вперед.

Она раздраженно махнула рукой.

— Его дурацкий аквариум. Он с ним носится, как с ребенком. У него рыбки болеют уже месяца три, если не больше. Я ему сто раз говорила: папа, выбрось ты их, купи новых. А он все лечит их, возится с какими-то порошками, капельками…

Слово «месяца три» прозвучало как ключ, отпирающий давно запертую дверь в моей памяти. Я замер, и все посторонние мысли исчезли.

— Три месяца? — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Вы помните, когда именно они заболели?

Она пожала плечами. — Ну… где-то в конце весны, кажется. В мае. А что?

Конец весны. Первые симптомы у Шевченко — мышечная слабость, утомляемость — тоже появились в конце весны.

— Двуногий! — взвился Фырк у меня в голове. — Совпадение? Не думаю!

Я вскочил со стула, схватил со стола историю болезни и начал лихорадочно ее листать. Все это время я был зациклен на главном симптоме — мышечной слабости. Все лечили мышцы, нервы, иммунную систему, считая кожную сыпь чем-то побочным, незначительным, проявлением общего недомогания. Белым шумом.

А что, если все было наоборот? Что, если болезнь начиналась не с мышц, а с кожи?

Мой палец замер на строчке, написанной моей же рукой несколько дней назад при первом осмотре: «Периодическая кожная сыпь, похожая на крапивницу».

В голове, до этого забитой сложными иммунологическими теориями, вдруг стало ясно и пусто. Словно из комнаты, заваленной мебелью, вдруг вынесли все лишнее, оставив только суть.

Кожная сыпь плюс контакт с аквариумной водой равно… равно инфекция через кожу. Это же лежит на самой поверхности!

Шевченко, ухаживая за своим аквариумом, неизбежно опускал в него руки. Чистил стекла, пересаживал растения, убирал мусор. Любая, даже самая микроскопическая царапина на коже, любой заусенец становился входными воротами для инфекции. Для какой-то твари, которая живет в этой воде.

— Ну, наконец-то! — Фырк у меня в голове чуть ли не аплодировал. — Прозрение! Дошло до жирафа! Я уж думал, ты до конца жизни будешь его на аллергию к пыли проверять!

Я его почти не слышал. Мысли неслись с бешеной скоростью, выстраивая безупречную логическую цепочку. Мы все искали слона, когда нужно было заметить муравья.

Мой мозг заработал с холодной точностью хирурга. Так, что может проникать через микротравмы кожи при контакте с водой? Первое, что пришло на ум, — споротрихоз, так называемая «болезнь садовника».

Этот грибок живет в почве и на растениях, и картина его проявлений отдаленно напоминала нашу: поражения кожи, которые распространяются по ходу лимфатических сосудов. Но нет. У Шевченко была сыпь, а не характерные язвы. К тому же, системные проявления при споротрихозе развиваются крайне редко. Этот вариант можно было отбросить.

Что еще? Лейшманиоз? Простейшие, переносимые москитами, тоже могут вызывать кожные язвы, но москиты в Муроме — это звучало слишком экзотично и маловероятно.

И тут в голове щелкнуло, как будто встал на место вывихнутый сустав.

Микобактерии.

Не те, что вызывают туберкулез, а их многочисленные двоюродные сестры — атипичные микобактерии. Они живут повсюду, в воде и в почве, и одна из них, Mycobacterium marinum, или морская микобактерия, идеально подходила под нашу картину.

Ее еще называют «аквариумная гранулема» или «болезнь пловцов». Она вызывает именно такие кожные поражения и проникает в организм как раз через поврежденную кожу при контакте с зараженной водой.

Все сходилось: больные рыбки, уход за аквариуумом, кожная сыпь. Но как это объяснить мышечную слабость, анемию и дыхательную недостаточность? Я лихорадочно прокручивал в памяти все, что читал об этих микроорганизмах.

Обычно инфекция ограничивается кожей. Но у людей с ослабленным иммунитетом, у пожилых, она может распространиться и дать диссеминированную форму, поражая суставы, кости, легкие. И, конечно же, вызывать тяжелейшую интоксикацию, которая и приводит к анемии и мышечной слабости.

Все. Это было оно. Я был почти уверен, но уверенности было мало. Нужны были доказательства. Железные.

Дочь Шевченко все это время молча сидела на стуле, испуганно глядя на меня.

— Господин лекарь, что с вами? Вы что-то поняли?

— Кажется, да, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри все ликовало. — Мне нужно еще раз осмотреть вашего отца. И мне нужна ваша помощь.

Я снова повернулся к своему невидимому помощнику.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Это наш последний шанс. Забудь про органы, забудь про воспаление, забудь про все, что ты искал до этого.

— А что тогда искать, двуногий? — в его голосе прозвучало недоумение. — Комплекс неполноценности? Неразделенную любовь к соседке?

— Ищи чужого. Самого маленького. Ищи микроорганизмы. В крови, в тканях, в лимфе. Они должны отличаться от обычных клеток.

— Двуногий, это как искать иголку в стоге сена! — возмутился он. — В его теле триллионы клеток! А ты хочешь, чтобы я нашел там горстку каких-то… микробов?

— Именно, — мой ментальный тон был тверд как сталь. — Но эта иголка убивает Шевченко. Ищи!

Он недовольно фыркнул, но подчинился. Его полупрозрачная фигурка растаяла в воздухе.

Я снова подошел к дочери Шевченко.

— Кажется, я знаю, что с вашим отцом, — сказал я медленно, подбирая слова.

— Правда? — в ее голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что у меня сжалось сердце.

— Да, — ответил я твердо. — Но теперь нужно убедить в этом остальных. А это будет непросто.

Я оставил ее в пустой палате, подбодрив еще парой ничего не значащих, общих фраз. На самом деле, моя голова уже работала в совершенно другом направлении.

Эйфория от найденного решения схлынула, уступив место холодному, трезвому расчету. Хорошо, я знаю диагноз. Но как мне его доказать?

Мое «я знаю» для консилиума Мастеров-целителей — пустой звук. Никто не поверит адепту, который выдвигает дикую, ничем не подтвержденную теорию после того, как все маститые лекари расписались в своем бессилии. Мне нужны были не догадки, а факты.

Не просто «думать», а «доказать».

Почти бегом я направился в ординаторскую. К счастью, там никого не было. Все разошлись по домам. Я плюхнулся за свой компьютер и погрузился в работу.

Мои пальцы летали по клавиатуре, открывая доступ к медицинской библиотеке. Mycobacterium marinum. Аквариумная гранулема. Диссеминированные формы у пожилых.

Я находил статью за статьей. Редкие клинические случаи, описанные в медицинских журналах. Вот одна — пожилой мужчина, диабетик, у которого все началось с незаживающей язвы на руке, а закончилось поражением костей. Вот другая — женщина с ослабленным иммунитетом, у которой инфекция вызвала тяжелейший артрит.

И вот оно. То, что я искал.

Редчайший случай, описанный лет десять назад. Пожилой пациент, без видимых проблем с иммунитетом. Все началось с кожной сыпи, которую долго лечили от аллергии. А потом — необъяснимая мышечная слабость, потеря веса, анемия.

В статье было подробное описание — диссеминированное поражение мышечной ткани и интоксикация. Картина совпадала с состоянием Шевченко на девяносто девять процентов.

Я откинулся на спинку стула. Теория есть. Она не просто моя догадка, она подтверждена, пусть и редкой, но все же практикой. Теперь второе. Как это доказать здесь и сейчас?

Стандартный посев на микобактерии — это долго. Он растет неделями, а то и месяцами. У нас не было этого времени. Шевченко мог не дожить. Нужен был быстрый способ. Альтернатива.

И я ее знал.

Микобактерии — особенные. У них очень плотная, восковая клеточная стенка, которая не пропускает обычные красители. Но именно это и было их ахиллесовой пятой. Они были кислотоустойчивыми. А значит, их можно было обнаружить с помощью специального метода окрашивания.

Окраски по Цилю-Нильсену.

Патологоанатом берет образец ткани, например, из кожного поражения. Обрабатывает его фуксином при нагревании, потом обесцвечивает кислотой. Все обычные бактерии и клетки обесцветятся. А микобактерии — нет. Они упрямо будут держать краситель. И под микроскопом они будут видны как яркие, малиново-красные палочки на бледном, голубом фоне.

Этот метод не скажет, какая это именно микобактерия, marinum или какая-то другая. Но он точно покажет, что она там есть. И это будет то самое материальное доказательство, которое я смогу предъявить консилиуму. Это будет мой козырной туз.

Я сорвался с места. Мне срочно нужен был Сердюков.

Я нашел его в кабинете. Он уже надел свой плащ и собирался домой. Вид у него был измученный.

— Мастер-целитель Сердюков, прошу прощения! — выпалил я с порога.

Он удивленно поднял на меня глаза. — Разумовский? Что-то срочное? Пациенту Шевченко снова хуже?

— Нет, он стабилен. Но я, кажется, знаю, что с ним, — я вошел в кабинет.

Сердюков устало вздохнул и сел за стол, давая понять, что готов выслушать.

— Я вас слушаю, адепт.

Я быстро, но четко изложил ему свою теорию. Про аквариум. Про больную рыбу. Про кожную сыпь как входные ворота. Про диссеминированную форму атипичной микобактериальной инфекции, которая имитирует системное заболевание.

Он слушал меня внимательно, не перебивая. Но чем больше я говорил, тем больше скепсиса появлялось в его глазах.

Когда я закончил, он несколько секунд молчал.

— Разумовский, — сказал он наконец, и в его голосе звучала усталость. — Я ценю ваш энтузиазм. Но то, что вы описываете, — это экзотика. Медицинская казуистика. За тридцать лет своей практики я не видел ни одного подтвержденного случая диссеминированной инфекции, вызванной Mycobacterium marinum.

— Но клиническая картина совпадает! — настаивал я. — И есть эпидемиологическая связь с аквариумом!

— Это всего лишь гипотеза, адепт, — он покачал головой. — Красивая, но недоказуемая. У нас нет времени на экзотические предположения. Нам нужно действовать.

— Так давайте действовать! — я подался вперед. — Нам не нужно ждать посева! Мы можем взять биопсию из кожного очага и окрасить ее по Цилю-Нильсену! Это займет всего пару часов! Если я прав, мы увидим кислотоустойчивые палочки!

Сердюков посмотрел на меня как на слишком ретивого студента.

— А если вы не правы? Мы просто зря потратим время и ресурсы лаборатории. А пациент будет ждать. Нет, Разумовский. Ваша теория интересна, но маловероятна. Завтра утром соберем консилиум. Будем думать о других, более реальных причинах. Хватит фантазий. Идите домой, адепт. Вам тоже нужно отдохнуть.

Глава 2

Он встал, давая понять, что разговор окончен, и направился к выходу.

Я остался один посреди его кабинета. С ответом в руках, который никому не был нужен.

Идти домой? Отдохнуть? Какое там! Внутри все кипело от возмущения и упрямства, свойственного, наверное, всем хирургам мира. Я видел ответ, я знал, что делать, а мне предлагали пойти поспать, пока мой пациент угасает. Нет. Так дела не делаются.

Я догнал его уже в коридоре.

— Мастер-целитель Сердюков, — я встал прямо перед ним, преграждая ему путь.

Он остановился и посмотрел на меня с нескрываемым раздражением.

— Разумовский, я, кажется, все сказал.

— А я еще нет, — ответил я спокойно, но с такой твердостью в голосе, что он невольно отступил на шаг. — Давайте отбросим эмоции и посмотрим на факты. Факт номер один: хронология. Первые симптомы у вашего пациента появились в начале лета. Его дочь подтвердила, что именно в это время у него в аквариуме начали болеть и умирать рыбки. Совпадение? Возможно. Но в нашей работе не бывает таких совпадений.

— Факт номер два: клиническая картина, — я загнул второй палец. — Да, диссеминированная форма Mycobacterium marinum — это редкость. Но она существует. И она идеально объясняет все, что происходит с Шевченко: и кожную сыпь, и мышечную слабость, и даже острую дыхательную недостаточность, которая была сегодня.

— Это все теории, адепт! — он попытался меня обойти.

— А это — факт номер три, — я снова преградил ему дорогу. — Я не прошу вас назначать рискованное, непроверенное лечение. Я не прошу вас верить мне на слово. Я прошу разрешить мне провести простой, быстрый и абсолютно безопасный для пациента диагностический тест. Биопсия кожи и окраска по Цилю-Нильсену. Это займет два часа. Два часа, Мастер-целитель! И мы либо получим подтверждение, либо я навсегда забуду об этой своей «фантазии». Но если я прав, эти два часа спасут ему жизнь. А если мы будем ждать до завтрашнего консилиума, спасать может быть уже некого.

Я замолчал, глядя ему прямо в глаза.

Я дал ему все факты. Теперь решение было за ним. Он долго молчал, тяжело дыша. Он смотрел на меня, потом в сторону, потом снова на меня. Я видел, как в его голове идет борьба. Борьба между усталостью, скепсисом и профессиональным долгом.

— Черт с вами, Разумовский, — наконец выдохнул он. — Делайте что хотите. Берите свою биопсию. Но если с пациентом что-то случится… Если ему станет хоть на йоту хуже… Я лично прослежу, чтобы вы до конца своей жизни мыли полы в этой больнице. И не навредите пациенту.

Он резко развернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом пошел к выходу.

Я победил. Это была маленькая, но очень важная победа. Я получил разрешение. Теперь нужно было действовать быстро. В голове уже выстраивался четкий план: найти медсестру, взять стерильный набор для биопсии, спуститься в реанимацию, взять образец, отнести его в лабораторию…

Я шел по коридору, полностью погруженный в эти мысли. И в этот момент мой телефон зазвонил так резко и пронзительно, что я едва не выронил его из рук. Звонок вырвал меня из моей привычной, понятной медицинской реальности и швырнул в другую — мутную, опасную, полную интриг. На экране светилось имя: «Мышкин К. Ф.». Черт! Обещал же ему!

Я ответил.

— Разумовский, слушаю.

— Время вышло, адепт, — голос Мышкина был холодным и абсолютно безэмоциональным. — Я жду вашего решения.

Внутри все сжалось от напряжения. План. Мне нужен был план, как переиграть его топорную схему, но я был настолько поглощен делом Шевченко, что совершенно о нем не думал.

А теперь выбора не было. Отказаться — значило оставить Волкова и Сычева безнаказанными. Согласиться на его условия — значило подставиться под удар.

— Я в деле, — сказал я, и эти слова показались мне чужими. Я согласился, не имея ни малейшего понятия, что буду делать дальше.

— Отлично, — в голосе Мышкина не прозвучало ни удовлетворения, ни удивления. — Приступайте уже завтра. Вечером позвоню и узнаю, как продвигаются у вас дела.

Короткие гудки.

Я убрал телефон в карман. Одна проблема решена, но тут же появилась другая, не менее серьезная. Но сейчас нужно было сосредоточиться на главном. На Шевченко.

Я нашел Светочку на посту реанимации. Объяснил ей ситуацию, попросил помочь. Вместе мы подготовили все необходимое и вошли в палату.

Сергей Петрович лежал на кровати, опутанный проводами, бледный как смерть. Дыхание его было ровным, но поверхностным. Аппарат дышал за него.

Я подошел ближе, чтобы выбрать место для биопсии — небольшой участок сыпи на предплечье. И тут его веки дрогнули. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был мутным, не сфокусированным, но он был в сознании.

— Илья… — прошептал он едва слышно, его губы почти не двигались. — Как они там… без меня?

Этот вопрос, заданный человеком на пороге смерти, поразил меня своей простой и трогательной человечностью. Он думал не о себе, а о своих маленьких, молчаливых питомцах. Это был тот самый стержень, который еще держал его в этом мире. И я понял, что должен ухватиться за него.

— С ними все будет в порядке, Сергей Петрович, — я наклонился к нему, и мой голос прозвучал твердо и уверенно. — Я их вылечу. И вас тоже. Обещаю.

Я говорил это не для того, чтобы утешить. Это был не просто психологический прием. В этот момент я давал не только ему, но и себе абсолютно четкую установку. Не просто «попробую» или «сделаю все возможное». А именно «вылечу». Провал не рассматривался.

Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза.

Я взял инструмент. Движения были быстрыми и точными, как всегда. Маленький укол, крошечный образец ткани, стерильная повязка. Все заняло не больше минуты.

Теперь у меня в руках был ключ. Ключ к диагнозу. К спасению. А может, к моему самому большому провалу. Оставалось только найти замок и повернуть.

Я аккуратно поместил биоптат в стерильный контейнер и вышел из реанимации, кивнув на прощание Светочке.

— Отнесу в лабораторию. Если что-то изменится — сразу звоните.

Она только молча кивнула, глядя на меня с какой-то смесью страха и уважения.

Я шел по ночному, гулкому коридору больницы. В голове была абсолютная тишина, не было ни страха, ни эйфории, только холодная, звенящая пустота ожидания. Моя теория была красива и логична, но она все еще оставалась всего лишь теорией.

Я мысленно позвал Фырка, но ответа не последовало. Он все еще был «там», в организме Шевченко, выполняя самую сложную работу в своей астральной жизни.

Я прекрасно понимал, что без его подтверждения моя гипотеза не стоит и выеденного яйца. Я мог сколько угодно рассуждать про Mycobacterium marinum, но без визуального подтверждения наличия «чужих» это были просто слова.

Я спустился на первый этаж, в лабораторию, где царил организованный хаос. Горы пробирок с анализами, жужжащие центрифуги и резкий запах реагентов — эпидемия «стекляшки» заставляла лабораторию работать в круглосуточном авральном режиме. За столом, заваленным бумагами, сидел уставший лаборант, которого я знал только в лицо.

— Мне нужно срочное исследование, — сказал я, протягивая ему контейнер и бланк с направлением. — Окраска по Цилю-Нильсену.

Он взял бланк, посмотрел на него, потом на меня. В его глазах читалась вселенская усталость.

— Адепт, у нас тут все экстренное, — он обвел рукой горы анализов. — Сотни проб на «стекляшку». Приказ главврача — в первую очередь делать их.

— Это тоже экстренное, — настаивал я. — Пациент в реанимации. От этого анализа зависит его жизнь.

— У нас все пациенты тяжелые, — вздохнул он. — Ладно. Оставляйте. Но раньше утра ничего не обещаю.

Я понял, что спорить бесполезно. У него свои инструкции, свой аврал. Я оставил контейнер на столе и вышел. К утру. Это значило, что у меня есть несколько часов мучительной неизвестности.

Я брел по коридору, не зная, куда себя деть. Идти домой было бессмысленно, я все равно не усну. Сидеть в ординаторской — еще хуже, там я сойду с ума от ожидания.

И тут я его почувствовал. Он не появился, как обычно, резко материализовавшись у плеча. Он просто… возник рядом, как будто сгустился из воздуха передо мной.

Выглядел он ужасно: его обычно пушистая шерстка была тусклой и как будто слипшейся, а огромные синие глаза, всегда полные озорства, были мутными и усталыми.

— Двуногий… — его голос в моей голове был едва слышен. Он был вымотан до предела.

— Нашел? — я замер посреди коридора.

Он молча кивнул и уселся мне на плечо. Он был тяжелым, как будто налитым свинцом.

— Это было… сложно, — выдохнул он.

— Что ты видел, Фырк? — я старался говорить как можно спокойнее. — Рассказывай. В деталях.

— Крошечные… едва заметные светящиеся палочки, — начал он, и его голос дрожал от усталости. — Они… другие. Не такие, как клетки. Они прячутся. Прячутся внутри его собственных клеток-защитников. В макрофагах.

Я закрыл глаза, и информация, полученная от Фырка, тут же нашла свое место в общей картине. Макрофаги. Клетки-пожиратели иммунной системы, которые по иронии судьбы служили классическим убежищем для таких внутриклеточных паразитов. Это было хрестоматийное описание, которое я помнил еще из учебников по микробиологии.

— Где ты их видел? Везде?

— Нет. В том-то и дело. В крови их почти нет. Так, единичные. Поэтому твои лекари их и не видят в обычных анализах. Но больше всего их там, где у него была сыпь. В коже. И в лимфатических узлах, которые идут от рук. Там их не просто горстка. Там целые колонии. Они сидят там, как в крепости, и медленно отравляют его изнутри.

— Ты уверен, Фырк? — переспросил я, хотя уже знал ответ. Мне нужна была стопроцентная уверенность. — Ты абсолютно уверен, что это не кристаллы? Не обломки клеток? Не артефакты?

— Двуногий, я, может, и люблю пошутить, но я не идиот, — в его голосе прорезалась обида. — Я видел. Они живые. Они светятся тусклым, больным светом. И они не принадлежат этому телу. Они — чужие.

В этот момент я понял, что у меня есть все необходимое. Финальное, неоспоримое подтверждение моей теории. Рассказ Фырка о палочках, прячущихся внутри макрофагов, был классическим, хрестоматийным описанием поведения микобактерий, которое я помнил еще по институтским учебникам.

Теоретическая база и визуальное подтверждение сошлись в одной точке.

Диагноз был поставлен.

— Ну что, двуногий, дело в шляпе? — раздался в моей голове довольный голос Фырка, который, кажется, уже пришел в себя. — Утром покажешь всем, какой ты умный, и получишь свою медальку? А может, и целую премию выпишут! На орешки хватит?

Его беззаботный тон вернул меня с высоты диагностических озарений на грешную землю муромской больницы. Мысли о премиях и медальках, которые сейчас занимали моего фамильяра, были последним, что волновало меня. Все упиралось в одно слово — утро.

Мысль о том, чтобы ждать до утра, казалась мне абсурдной и преступной. Да, формально я должен был дождаться официального заключения из лаборатории. Потом представить его на консилиуме. Выслушать скепсис Сердюкова, потом, возможно, иронию Шаповалова. И только после долгого и нудного обсуждения, получив высочайшее разрешение, начать лечение.

Таков был протокол. Правильный, безопасный для лекарей и абсолютно смертельный для пациента.

Шевченко чуть не умер несколько часов назад. Его состояние было стабилизировано, но он висел на волоске. В любой момент мог случиться новый криз, и не факт, что в следующий раз мы успеем его вытащить. Ждать до утра было непозволительной роскошью.

Я стоял посреди пустого коридора, быстро взвешивая риски. С одной стороны — прямое нарушение субординации. Действия без одобрения консилиума и вопреки мнению Мастера-целителя Сердюкова. Это гарантированный выговор и серьезные проблемы с руководством, особенно если что-то пойдет не так.

С другой стороны — жизнь пациента, которая висела на волоске.

Для меня выбор был очевиден. Я в своей прошлой жизни принимал решения и посложнее. Ответственность никогда меня не пугала. Протоколы и правила написаны для стандартных ситуаций. А случай Шевченко был из ряда вон выходящим. И требовал таких же, выходящих за рамки, решений.

Взвесив все за и против, я понял, что дальнейшие сомнения бессмысленны и могут стоить пациенту жизни. Решение было принято. Действовать нужно было немедленно. Я развернулся и быстрым шагом направился обратно в ординаторскую.

— Эй, ты куда? — забеспокоился Фырк. — Ты же не собираешься?.. Двуногий, это же против правил! Тебя же съедят! Твои «хомяки»-конкуренты будут аплодировать стоя!

— Пусть подавятся своими аплодисментами, — пробормотал я, садясь за стол и выдвигая ящик в поисках чистого бланка назначений.

Лечение диссеминированной атипичной микобактериальной инфекции — дело долгое и сложное. Нужна была комбинация из как минимум трех мощных антибиотиков. В прошлой жизни я бы назначил рифампицин, этамбутол и кларитромицин.

Здесь, в этом мире, были их магические аналоги, но суть оставалась той же. Нужно было ударить по врагу сразу с трех сторон, чтобы у него не было шанса выработать устойчивость.

Я нашел бланк. Взял ручку.

***

Алина Борисова проводила его ненавидящим взглядом из-за поворота коридора. Она видела, как он вышел из ординаторской с решительным видом и направился в сторону реанимации.

Этот выскочка, этот наглый адепт унизил ее. Он унизил ее публично, перед Шаповаловым, перед этими ничтожествами Фроловым и Величко. Он поставил ей диагноз так, будто она была не коллегой-лекарем, а какой-то пациенткой с улицы, и это было невыносимо.

Щеки до сих пор горели от стыда и ярости. Он был прав. Каждое его слово было правдой. И от этого было еще хуже. Она действительно похудела, стала нервной, и этот блеск в глазах… Она все списывала на стресс и переутомление. А он, этот Разумовский, разложил ее по полочкам за тридцать секунд.

Он думает, что он самый умный? Что ему все сойдет с рук? Ну уж нет. Она покажет ему, кто здесь чего стоит.

Она дождалась, пока его шаги затихнут в дальнем конце коридора. Потом, как тень, выскользнула из своего укрытия и направилась в противоположную сторону. Вниз. В лабораторию.

Она знала, что он отнес туда какой-то анализ от своего драгоценного пациента Шевченко. Она видела, как он выходил оттуда. И у нее созрел план. Простой, но действенный.

Если у него не будет результатов, не будет и диагноза. А не будет диагноза — не будет и триумфа. Он останется ни с чем. А завтра на консилиуме она, Алина Борисова, выдвинет свою, пусть и неверную, но вполне логичную теорию об амилоидозе.

И покажет всем, что она тоже умеет думать.

Дверь в лабораторию была не заперта. Она тихонько приоткрыла ее и заглянула внутрь. За столом сидел молодой лаборант Стас, которого она знала еще с академии. Он устало смотрел в микроскоп.

Алина сделала глубокий вдох, натянула на лицо свою самую милую и кокетливую улыбку и вошла.

— Стасик, привет! Не отвлекаю?

Он поднял голову, и его уставшее лицо тут же просветлело.

— Алина! Привет! Какими судьбами?

— Да вот, зашла проведать, — она подошла ближе, изящно покачивая бедрами. — Узнать, как тут наш гений лабораторной диагностики поживает. Совсем тебя завалили работой, бедняжку.

Она подошла к его столу и как бы невзначай оперлась на него, заглядывая в его бумаги. Ее взгляд быстро обежал поверхность, находя то, что нужно. Вот он. Контейнер с фамилией «Шевченко» и бланк с направлением.

— Не то слово, — вздохнул Стас. — Эта «стекляшка» всех с ума свела. А тут еще ваш Разумовский со своими срочными анализами.

— Ой, и не говори, — сочувственно протянула Алина. — Достал уже всех. Возомнил о себе невесть что. Стасик, милый, сделай мне кофе, а? Умираю, так хочу. А у вас тут, я знаю, самый вкусный.

Она посмотрела на него своими огромными, полными мольбы глазами.

Ни один мужчина еще не мог устоять перед таким взглядом. Стас не стал исключением.

— Конечно, Алин, — он тут же вскочил. — Для тебя — все что угодно. Сейчас, мигом.

Как только он скрылся за дверью подсобки, Алина начала действовать. Ее движения были быстрыми и точными. Она схватила контейнер с биоптатом Шевченко, быстро сунула его в карман своего халата.

На его место она поставила другой, заранее припасенный контейнер с образцом обычной здоровой ткани, который она взяла час назад в операционной. Фамилию на стикере она аккуратно подтерла и каллиграфическим почерком вывела: «Шевченко С. П.».

Все. Подмена совершена.

Когда Стас вернулся с двумя чашками дымящегося кофе, она уже сидела на краю его стола, болтая ногой и невинно улыбаясь.

— Вот, держи, — он протянул ей чашку.

— Спасибо, ты мой спаситель, — она взяла кофе и сделала маленький глоток. — Ну, я побежала. Дела. Забегу еще как-нибудь.

Она подмигнула ему на прощание и вышла из лаборатории.

В коридоре она позволила себе торжествующую улыбку.

Ну что, Разумовский? Будешь теперь знать, как унижать грамотных лекарей.

Она достала из кармана контейнер с настоящим образцом и, дойдя до мусорного бака в конце коридора, без малейших колебаний выбросила его.

***

Ночь я провел в ординаторской, в неудобном кресле. Сон не шел, да я и не пытался уснуть. Я ждал. Ждал утра и результатов из лаборатории. Каждые полчаса я заходил в реанимацию, проверяя показатели Шевченко. Они были стабильны, но улучшения от начатой терапии пока, конечно, не было. Слишком мало времени прошло.

Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, я первым делом направился в реанимацию, чтобы проверить состояние Шевченко. Когда я вошел в палату, Мастер-целитель Сердюков уже был там. Он стоял у кровати и хмуро смотрел на показатели монитора. В руках он держал распечатанный бланк, который, видимо, только что забрал из лаборатории.

— Доброе утро, Мастер-целитель, — сказал я.

Он медленно повернулся ко мне. Вид у него был измученный, а в глазах читалось холодное разочарование.

— Доброе, адепт.

Он протянул мне бланк. Я взял его, хотя уже по лицу Сердюкова понял, что там написано. «В представленном образце ткани при окраске по Цилю-Нильсену кислотоустойчивые микобактерии не обнаружены».

Внутри все похолодело.

Этого не могло быть. Фырк не мог так ошибиться. Моя теория была безупречна. Что-то было не так.

— Как я и предполагал, ваша экзотическая теория не подтвердилась, — голос Сердюкова был ровным, но в нем звучала сталь. — Анализы чистые.

Я молча смотрел на бланк. Шок. Полное непонимание. Но Фырк же видел! Он не мог ошибиться! Что произошло?

— А вы не находите это странным, Мастер-целитель? — я поднял на него глаза.

— Что именно? Вашу самоуверенность? — он явно был зол.

— То, что все анализы чистые, — ответил я. — Абсолютно все. Мы перепробовали все, что только можно. Исключили десятки болезней. Но пациент продолжает умирать. И ни один анализ не дает нам ни малейшей зацепки. Это не просто странно. Это невозможно.

— Это факт, Разумовский, — отрезал он. — И этот факт говорит о том, что вы ошиблись. А тем временем пациенту становится только хуже. Он все хуже отвечает на поддерживающие препараты. И мы по-прежнему не знаем, что с ним…

Хуже? Как это хуже? Я же вчера начал лечение! Антибиотики должны были если не улучшить, то хотя бы остановить ухудшение.

Глава 3

— Какие именно ухудшения? — я заставил себя говорить спокойно. Мой мозг уже лихорадочно перебирал варианты.

— У него подскочила температура, — ответил Сердюков, глядя на меня с плохо скрываемым злорадством. — Усилилась одышка. Кожные высыпания стали ярче и распространились по всему телу.

Я едва сдержал улыбку. Температура, одышка, усиление сыпи… Да это же не ухудшение! Это же она! Реакция Яриша-Герксгеймера!

Классическая картина, которая возникает при начале лечения некоторых инфекций. Антибиотики начинают массово убивать бактерии. Те, умирая, выделяют в кровь огромное количество токсинов. Организм реагирует на это резким, бурным воспалением.

Это выглядит как ухудшение, но на самом деле это самый лучший признак! Это значит, что мы попали точно в цель. Лекарство работает.

Но сказать об этом Сердюкову я, конечно, не мог. Почему? Потому что это бы ничего не изменило, а только усугубило бы мое положение.

Во-первых, признаться сейчас, что я самовольно начал лечение, — это подписать себе приговор. Он бы тут же отменил мои назначения и доложил Кобрук, и тогда уже никто не стал бы разбираться, прав я или нет.

Во-то вторых, объяснять ему тонкости реакции Яриша-Герксгеймера было бессмысленно. В лучшем случае, он бы списал это на очередную мою «фантазию». В худшем — обвинил бы в попытке выгородить себя, придумывая экзотические оправдания для очевидного ухудшения состояния. Он не хотел слышать теории, он хотел видеть результат в бумажке.

И в-третьих, что самое главное, сейчас мне нужно было не спорить с ним, а выиграть время. Время, чтобы найти неопровержимые доказательства. Мое признание не дало бы мне этого времени. Оно бы его отняло. Поэтому я промолчал. Это был не страх, а холодный тактический расчет.

Я молча развернулся и направился к выходу из реанимации.

— Разумовский, вы куда? — окликнул он меня.

— Подтверждать свой диагноз, — бросил я через плечо, не оборачиваясь.

В коридоре я позволил себе выдохнуть.

— Ну что, двуногий? Признаешь поражение? — тут же съязвил Фырк. — Твой пациент чуть не отъехал от твоего лечения, а этот твой начальник сейчас пойдет жаловаться главврачу!

— Успокойся, паникер, — мысленно ответил я. — Все идет по плану. Это реакция Яриша-Герксгеймера.

— Чего-чего? Какого еще хер-гей-мера? — Фырк явно не ожидал такого поворота. — Это что еще за проклятие?

— Это не проклятие, а подарок, — я быстро шел по коридору. — Это значит, что лекарство работает. Микробы дохнут в промышленных масштабах и отравляют организм своими трупами. Это выглядит страшно, но это доказывает, что я на верном пути.

— Подарок?! — Фырк чуть не свалился у меня с плеча от возмущения. — Двуногий, у тебя странные представления о подарках! «Сюрприз, дорогой пациент! Я убиваю в тебе всякую заразу, и теперь ты будешь корчиться в агонии от их предсмертных проклятий! Не благодари!» Ты бы еще бантиком его перевязал! Если это твой метод лечения, то я, пожалуй, лучше буду болеть! По крайней мере, это не так... феерично.

За Шевченко я теперь был спокоен. Да, ему пару дней будет несладко, но он получал нужные антибиотики. А вот выяснить, что же произошло с образцами, было просто необходимо. Кто-то очень не хотел, чтобы я поставил правильный диагноз.

Просто так мне никто не поверит. Мне нужно было найти настоящий образец ткани Шевченко, чтобы доказать подмену. И у меня был только один помощник, способный на такое.

— Фырк, у меня для тебя новое задание, — мысленно скомандовал я. — Это была диверсия. Я уверен, что образец подменили. Настоящий контейнер с тканью Шевченко, скорее всего, выбросили. Мне нужно, чтобы ты его нашел!

— Что?! Ты хочешь, чтобы я полез в помойку?! — возмутился он.

— Именно. Проверь все мусорные баки и контейнеры для биологических отходов в лаборатории и рядом с ней. Ищи маленький пластиковый контейнер с моими пометками или с запахом формалина и ткани. Это наш единственный шанс!

Фырк на мгновение замолчал. Я почти физически ощущал, как он взвешивает все за и против.

— Знаешь, двуногий... — начал он наконец с трагическими нотками в голосе, достойными великого актера. — В древних фолиантах описаны фамильяры, которые сражались с демонами и спасали королей. Они парили в залах, полных магии, а не в коридорах, где пахнет хлоркой. Но нигде, ни в одной самой захудалой книжонке, не сказано, чтобы благородный дух-помощник занимался... археологией в мусорных баках. Это же... ниже моего астрального достоинства!

Он сделал паузу, явно ожидая моей реакции. Интересно, про какие такие древние фолианты он постоянно говорит, если я, перерыв половину больничной библиотеки, не нашел о существах вроде него ни единой строчки?

— Ты понимаешь, что после этого я не смогу смотреть в глаза другим фамильярам? Они будут летать и обсуждать, как ловили темных сущностей, а я что расскажу? Как героически обнюхивал использованные перчатки? Ты рушишь мою репутацию, двуногий. И за такое не расплачиваются орехами. За такое... за такое ты будешь мне должен одну очень большую услугу. Когда-нибудь. Я тебе напомню. А пока... что ж, искусство требует жертв. Пойду, совершу свой маленький, унизительный подвиг.

Я едва сдержал усмешку, слушая его трагическую тираду.

— Хорошо, Фырк. Договорились, — мысленно ответил я, продолжая идти по коридору. — Подвиг за услугу. Только постарайся не слишком входить в роль страдальца.

Он что-то недовольно пробурчал в ответ, но я уже чувствовал, как он, полный новообретенного чувства собственной важности, отправился исполнять свою «унизительную миссию». А я, тем временем, направлялся в лабораторию. Ждать было нельзя. Нужно было найти хоть какую-то зацепку.

Пока я шел Фырк начал свою не самую приятную миссию. Он материализовался у большого красного бака с надписью «Биологические отходы. Класс Б».

— Фу, какая гадость! — он брезгливо зажал свой крошечный носик.

Он осторожно заглянул внутрь. Гора использованных перчаток, ватные шарики с бурыми пятнами, пустые пробирки и обрывки бинтов.

— Двуногий, я рискую своей драгоценной серебристой шерсткой в этих рассадниках заразы! — мысленно пожаловался он мне.

Он пролетел над баком, потом над вторым, третьим. Его астральное зрение просвечивало каждый предмет, выискивая знакомый контейнер. Запахи здесь стояли такие, что даже нематериальному существу становилось дурно.

А я уже направлялся в лабораторию. Ждать было нельзя. Нужно было найти хоть какую-то зацепку.

Там сидела та же полная женщина в летах с суровым лицом.

— Простите, что снова отвлекаю, — сказал я с максимально вежливым видом. — Я только что говорил с Мастером-целителем Сердюковым. Он просил уточнить кое-что по анализу Шевченко. Не могли бы вы показать мне тот самый контейнер, который пошел в работу? Номер сто двадцать три, если не ошибаюсь.

Я решил сразу идти ва-банк, прикрывшись авторитетом заведующего. Спорить с упоминанием Мастера-целителя она не станет.

И я не ошибся. Она недовольно поджала губы, но молча достала из холодильника небольшой пластиковый контейнер и положила его на стол.

Я взял контейнер в руки.

Стоп. Это не мой почерк.

Я прекрасно помнил, как вчера вечером своей рукой выводил на наклейке фамилию «Шевченко». Я всегда писал печатными, аккуратными буквами. А здесь фамилия была написана размашистой, женской прописью.

— Подождите, — сказал я лаборантке, указывая на крышку. — Я точно помню, что использовал контейнер с синей крышкой. А этот — с зеленой.

Она пожала плечами.

— Мало ли, адепт. Может, перепутали в суматохе. Какие нам приносят, такие и берем в работу.

Но я не мог перепутать. Я не перепутывал такие вещи. Это была не ошибка. Это была физическая подмена всего комплекта. И что-то мне подсказывало, что я даже знаю, кто мог мне так подсуропить. Эта мысль была неприятной, но очень логичной.

Проблема была в том, что у меня не было доказательств. Только мои слова против этой подделки.

И тут я почувствовал ликующий писк в своей голове. — Двуногий, нашел! — Фырк материализовался у меня на плече, сияя от гордости. — В самом дальнем мусорном баке, под горой какого-то хлама! Твой контейнер! С синей крышкой!

Я положил поддельный контейнер на стол.

— Спасибо, вы мне очень помогли, — сказал я ошарашенной лаборантке и пулей вылетел из лаборатории.

Я бежал по коридору, ориентируясь на панические подсказки Фырка. Мусорный бак у туалета в дальнем крыле.

Когда я завернул за угол, мое сердце ухнуло в пятки.

Пожилая уборщица, тетя Валя, с деловитым видом как раз вытряхивала содержимое этого самого бака в свой огромный черный мешок на колесиках.

— Стой, бабка! Немедленно прекрати это кощунство! — истошно заорал Фырк у меня в голове. — Двуногий, шевели своими двумя ногами! Она же сейчас выбросит нашу единственную улику! Я не для того рисковал своей шерстью, чтобы какая-то женщина со шваброй все испортила!

— Стойте! — крикнул я, подлетая к ней. — Пожалуйста, остановитесь!

Тетя Валя вздрогнула и посмотрела на меня с недоумением.

— Чего тебе, милок?

Я, не говоря ни слова, подскочил к ее мешку и, игнорируя ее удивленные возгласы, начал в нем рыться. Использованные перчатки, бумажные полотенца, обертки от еды…

— Левее! Левее, друг мой! Он застрял под какой-то картонкой! — командовал Фырк.

Наконец мои пальцы нащупали знакомый пластик. Я вытащил его на свет. Вот он. Мой контейнер. С синей крышкой. И с моей наклейкой, на которой печатными буквами было написано «Шевченко С. П.».

Я вернулся в лабораторию, сжимая в руке свою драгоценную находку. Лаборантка смотрела на меня с нескрываемым изумлением.

— Вот, — я положил перед ней настоящий контейнер. — Прошу сделать анализ теперь вот этого образца. Срочно.

Она переводила взгляд с одного контейнера на другой.

— Я… я ничего не понимаю… Что происходит?

— Это вопиющий случай, — сказал я холодно и твердо. — И я обязательно разберусь, что именно здесь произошло. А пока — делайте анализ.

— Но у меня другие пробы… — начала было она.

— Меня это не волнует, — отрезал я. — Вы сделаете этот анализ. Сейчас. И я буду здесь и прослежу за каждым вашим действием.

Она хотела было возразить, но, встретившись с моим взглядом, сникла. В нем не было ни просьбы, ни мольбы. Только приказ. Она молча взяла контейнер и направилась к своему рабочему месту.

Я сел на стул, скрестив руки на груди. Я буду ждать.

Пока я ждал, я достал телефон и с нескольких ракурсов сфотографировал поддельный контейнер и поддельное направление, которые так и остались лежать на столе. Забирать их было нельзя — это официальный анализ, который должен храниться в архиве. Да и не нужно. Пока никто ничего не подозревает, пусть все остается как есть.

— Ну, теперь-то она точно попалась, эта твоя белобрысая ведьма, — прошептал Фырк, усаживаясь на спинку моего стула. — Я почти уверен, что это ее рук дело. У нее такой же мерзкий почерк, как и характер.

— Я тоже так думаю, — мысленно согласился я. — Но догадки к делу не пришьешь.

Через какое-то время, показавшееся мне вечностью, лаборантка закончила свои манипуляции.

— Все, — сказала она устало. — Я все сделала. Окрасил. Теперь нужно смотреть под микроскопом. Результат будет в электронной карте пациента, как обычно.

Я кивнул.

— Спасибо.

Первый раунд был за мной. Теперь оставалось дождаться официального подтверждения. И нанести ответный удар.

***

Алина Борисова сидела в ординаторской, кипя от ярости. Она сделала свой ход, подменив анализы, но этого было мало. Просто провала Разумовского было недостаточно. Ей нужен был собственный триумф.

Она сделала вид, что заполняет бумаги, но сама, как хищница, выжидала подходящий момент. Шаповалов был явно не в духе, и это было ей на руку.

Наконец, когда он с шумом отбросил какой-то отчет и устало потер переносицу, она поднялась и подошла к его столу, изобразив на лице максимальную озабоченность.

— Игорь Степанович, простите, что отвлекаю. Можно вас на минуточку?

Он поднял на нее тяжелый, раздраженный взгляд.

— Борисова? Ты что, приклеилась к этому стулу? У тебя же ночное дежурство было. Иди домой, проветрись. Не мельтеши перед глазами.

— Я не могу, Игорь Степанович, — она придала своему голосу дрожащие, сочувствующие нотки. — У меня из головы не выходит ваш пациент. Пациент Шевченко. Я ведь тоже его смотрела, когда вы меня в «первичку» отправляли...

Шаповалов нахмурился, и в его глазах появился интерес.

— И что с ним?

— Я заглянула в его карту сейчас. Там ведь все очень плохо. Состояние ухудшается с каждым часом. Мне так жаль… и вас, и пациента, — она говорила искренне, как ей казалось.

Лицо Шаповалова помрачнело еще сильнее. Он не любил, когда ему напоминали о его провалах, а случай Шевченко, переданный его протеже, был именно таким. — Я знаю, — коротко бросил он. — Как раз иду на экстренный консилиум в неврологию. Сердюков уже паникует.

Бинго! Алина поняла, что попала в яблочко. Надежды, которые он возлагал на Разумовского, не оправдались. Почва была подготовлена.

— Вот именно поэтому я и здесь, — она понизила голос, делая его доверительным. — Я всю ночь не спала, думала, перечитывала учебники... Мне кажется, Разумовский... он, конечно, талантливый, но он зациклился на своих инфекционных теориях. А мы все слишком рано отказались от аутоиммунной гипотезы.

Шаповалов скептически хмыкнул. — Борисова, анализы были чистыми. Ты это забыла?

— Я не забыла! — она подалась вперед, и в ее глазах горел фанатичный огонь. — Но что, если мы искали не те маркеры? Что, если это не классический дерматомиозит, а более редкая форма, например, криоглобулинемический васкулит? Он идеально вписывается в картину!

Она видела, как в глазах Шаповалова промелькнул интерес. Это была узкоспециализированная тема, и он оценил глубину ее подготовки.

— Подумайте сами! — продолжила Алина, чувствуя, что нашла слабое место в их рассуждениях. — Криоглобулины — это особые белки, которые выпадают в осадок на холоде. Они могут не определяться стандартными тестами на антитела, для них нужна специальная методика забора крови в теплую пробирку! А кто у нас об этом подумал? Никто! Этот васкулит поражает кожу, нервы и внутренние органы, вызывая именно те симптомы, что мы видим. А последний криз с шоком — это классическое проявление массивного выброса этих самых криоглобулинов!

Ее теория была блестящим ходом. Она не отрицала предыдущие результаты анализов, а элегантно обходила их, предлагая новое, более глубокое объяснение. Она не спорила с фактами, она их по-новому интерпретировала.

Шаповалов молча смотрел на нее. — А что, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучало нечто похожее на азарт. — А пойдем. Послушаем, что ты скажешь Сердюкову. Криоглобулинемический васкулит... Черт побери, Борисова, а ведь это может быть оно.

Через двадцать минут в небольшом кабинете заведующего неврологией Алина чувствовала себя генералом перед решающей битвой. Она знала, что ее теория безупречна. Она звучала логично, научно и, что самое главное, возвращала растерянным Мастерам-целителям почву под ногами.

— Коллеги, — начала она свое выступление, чувствуя на себе взгляды Сердюкова, Шаповалова и еще пары мэтров, — я прошу прощения за свою настойчивость, но я уверена, что мы упускаем главное. Давайте отбросим редкие инфекции и вернемся к основам. Системный васкулит...

Она говорила блестяще. Ее слова были как точные удары скальпеля, отсекающие все лишнее и обнажающие суть проблемы.

Когда она закончила, в кабинете повисла тишина. Шаповалов посмотрел на Сердюкова.

— Твой пациент, Аркадий Львович. Тебе и решать. Но, по-моему, звучит убедительно. Гораздо убедительнее, чем другие теории.

Сердюков не ответил сразу

Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел в одну точку. С одной стороны, теория Борисовой имела смысл.

Но с другой стороны, он еще слишком хорошо помнил горящие уверенностью глаза адепта Разумовского. Его теория про аквариум и редкую микобактерию тоже была блестящей и все объясняла.

И она с треском провалилась, ударившись о стену лабораторных анализов. Где гарантия, что и эта, не менее красивая, теория Борисовой не окажется таким же пшиком?

А лечение васкулита — это агрессивная иммуносупрессия, которая сама по себе может убить ослабленного пациента.

Но что им оставалось? Смотреть, как Шевченко угасает?

Он поднял свой уставший взгляд.

— Назначать лечение на основании одной лишь гипотезы... это рискованно.

— А не делать ничего — это не риск? — резонно возразил Шаповалов. — Это гарантированный летальный исход.

Сердюков тяжело вздохнул. Шаповалов был прав. Это был отчаянный шаг. Прыжок в темноту. Но это был единственный шаг, который они могли сделать.

— Начинайте лечение по протоколу системного васкулита, — наконец произнес он, и в его голосе не было ни капли энтузиазма, только глухая усталость. — Терять нам уже нечего.

Алина Борисова едва сдерживала торжествующую улыбку. Она победила.

Она не просто унизила Разумовского. Она сделала это на его же поле — в диагностике. И сделала это блестяще. По крайней мере, так ей казалось.

Она не поняла, что Сердюков согласился не потому, что поверил в ее гениальность, а потому, что у него просто не осталось других вариантов.

***

Я шел в ординаторскую с чувством выполненного долга. Первый этап был пройден. Настоящий образец был в лаборатории, и теперь оставалось только дождаться официального заключения, которое подтвердит мою правоту.

В ординаторской находился только Семен. Он сидел за столом и с тревогой смотрел на дверь. Увидев меня, он тут же вскочил.

— Илья! — его голос был взволнованным. — Тут такое произошло!

— Спокойно, Семен. Рассказывай, — я сел за свой стол.

— Борисова! — выпалил он. — Она только что была здесь! Она подошла к Шаповалову, они о чем-то долго говорили, а потом… потом он забрал ее на какой-то консилиум в неврологию! Я слышал, как она убеждала его, что у пациента Шевченко какой-то там… васкулит!

Я нахмурился.

Васкулит? Хитро. Очень хитро. Борисова была не просто злобной стервой, она была еще и умной стервой. Она нашла единственную лазейку, которая позволяла обойти все наши предыдущие отрицательные анализы. Блестящий ход. Вот только абсолютно неверный.

— Она убедила его, Илья! — Семен был в панике. — Он ей поверил! Сказал, что ее теория звучит убедительно!

Я молча повернулся к компьютеру. Руки сами забегали по клавиатуре.

— Фырк, срочно в реанимацию, к Шевченко! — мысленно скомандовал я. — Узнай, не начали ли они ему капать какую-нибудь дрянь! Если Борисова убедила их в васкулите, они сейчас начнут лечение. И это его убьет!

— Уже лечу, двуногий! — раздался в голове деловитый голос Фырка.

Я вошел в электронную историю болезни Шевченко. Сердце ухнуло в пятки.

— Илья, скажи мне, что ты уже поставил диагноз! — голос Семена дрожал. — Скажи, что ты их опередил!

Я смотрел на экран. В графе «клинический диагноз» красовалась запись, сделанная рукой Сердюкова всего десять минут назад: «Системный криоглобулинемический васкулит». А ниже, в назначениях, уже стояли протоколы лечения. Цитостатики. Мощнейшие препараты, убивающие иммунную систему.

Если их введут Шевченко, чей организм и так отравлен токсинами, это будет концом. Его ослабленный иммунитет просто не справится, и он умрет не от своей болезни, а от лечения. От нашего лечения.

— Поставил, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от экрана. — И уже начал лечение. Настоящее.

Я повернулся к Семену. В его глазах был страх и надежда.

— А то лечение, которое назначила Борисова… оно его убьет.

Глава 4

Светочка с глухим, почти страдальческим вздохом посмотрела на свежий, еще теплый лист назначений. Его только что, с видом чрезвычайной важности, принес ординатор Сердюкова — Филиппов, сразу же сбежав обратно. Тот еще тип…

Подпись внизу, сделанная уверенным, каллиграфическим почерком, не оставляла места для сомнений: «Зав. отд. Аркадий Львович Сердюков. Мастер-Целитель». А диагноз над ней — «Системный васкулит» — звучал как приговор.

Медсестра поморщилась. Какая ирония. Всего несколько часов назад, уже почти ночью, адепт Разумовский, чье имя гудело по больнице как потревоженный улей, оставил ей наспех исписанный временный листок.

В его быстрых, нервных, но при это ровных буквах, едва можно было разобрать названия, но комбинация из трех разных антибиотиков была предписана четко. И он тогда сказал — «немедленно, это вопрос жизни и смерти».

В его глазах тогда горел такой огонь, что она, молодая медсестра реанимации, поверила ему безоговорочно. И сделала все, как он сказал.

А теперь — полная и безоговорочная капитуляция.

Отмена вчерашних назначений и совершенно новый курс. «Цикломаг», «Солу-Преднизол»… Да еще и в таких дозировках, от которых печень схватилась бы за голову, если бы у нее были руки.

Светочка слишком хорошо знала эти названия. Таким «коктейлем» обычно выжигали дотла взбесившуюся до состояния берсерка иммунную систему. Столь резкая смена тактики лечения ее, конечно, удивила, но задавать вопросы она и не думала.

Тот был всего лишь адепт, пусть и гениальный, как шептались по углам. А это — сам заведующий отделением. И заведующие, как известно, любят, когда их распоряжения выполняют молча.

Она подошла к процедурному столику из нержавеющей стали, который холодно блестел в свете ламп, и с привычным движением натянула латексные перчатки. Затем, на мгновение задумавшись, натянула поверх них вторую пару. Работа с цитостатиками требовала особой осторожности — эта химия не щадила ни болезнь, ни того, кто ее вводит.

Руки, которые уже слегка подрагивали от многочасовой усталости, привычно и ловко вскрыли флакон с сухим порошком «Цикломага». Игла шприца с физраствором бесшумно вошла внутрь, и мутно-белая взвесь послушно растворилась.

Затем, один за другим, со щелчками ломающихся стеклянных ампул, она набрала в другой, большой шприц, целую батарею «Солу-Преднизола». Все это она ввела в объемный пакет, создавая смертельно опасный для иммунитета, но, как считали Мастера, спасительный для пациента коктейль.

С готовой системой в руках, похожей на причудливую медузу с прозрачными щупальцами, она подошла к кровати Шевченко. Пациент дышал ровно через интубационную трубку, его грудь мерно вздымалась под тонким одеялом. Аппараты вокруг него жили своей жизнью, тихо попискивая и мигая зелеными огоньками.

Она безэмоционально протерла порт центрального венозного катетера салфеткой, пропитанной спиртом, и уверенным движением подсоединила иглу от системы. Ее палец уже привычно лег на белое колесико регулятора капельницы, чтобы одним движением пустить лекарство в его вену, прямо в сердце.

***

Я несся по гулкому больничному коридору так, что плитка под ногами едва успевала отражать мелькание медицинских светильников. Легкие горели, каждый вдох обжигал горло.

Ненавижу бег по гладкому кафелю, это верный способ свернуть себе шею. Но сейчас было не до осторожности.

Быстрее!

На повороте, просочившись прямо сквозь стену, передо мной материализовался клуб серебристого меха.

— ДВУНОГИЙ, БЫСТРЕЕ!!! СЕЙЧАС СЛУЧИТСЯ КАТАСТРОФА! — взвизгнул у меня в голове Фырк. В его обычном злорадстве сейчас плескался неподдельный ужас. Видимо, дело было совсем дрянь. — ЭТА ТВОЯ КРАШЕНАЯ БЕЛКА СЕЙЧАС ВВЕДЕТ ЕМУ ОТР-РА-А-ВУ-У-У!

Я обогнул каталку, брошенную кем-то посреди коридора, едва не зацепив ее.

Проклятье! Ну почему реанимация всегда находится в самом дальнем крыле?! Я лавировал между сонными пациентами, бредущими в туалет, и запоздалыми посетителями. Одна молоденькая медсестра с лотком, полным пробирок, шарахнулась от меня в сторону, чудом не рассыпав все свое хрупкое сокровище.

— Вы куда, адепт?! — навстречу мне, выйдя из своего кабинета, шел сам Сердюков.

Его лицо вытянулось от удивления, когда я пронесся мимо него, как обезумевший бык. Он что-то крикнул мне вслед, но я не обратил на это ни малейшего внимания. Нет времени!

Вот она, предпоследняя дверь. Сил на то, чтобы нажать на ручку, уже не оставалось. Я просто врезался в нее всем телом, готовый снести ее с петель. Есть только одна мысль, один приказ самому себе: успеть. Успеть. Успеть

***

Именно в этот самый момент в другом конце просторной палаты истошно и надрывно запищал монитор.

— Да черт бы тебя побрал, Сидоров! — негромко, но с чувством выругалась Светочка себе под нос.

Терпение ее было на исходе. У соседа Шевченко, пожилого мужчины после сложнейшей операции на сердце, снова «заплясала» на экране кривая ЭКГ.

Фибрилляция.

Она раздраженно бросила прозрачную трубку системы с «коктейлем» на прикроватную тумбочку Шевченко. Лекарство легонько булькнуло в пакете.

«Подождет минуту, никуда не денется», — пронеслось утешительная мысль у нее в голове, и она бросилась к другому пациенту.

Пришлось повозиться: поправить один из отошедших электродов, ввести в катетер нужную дозу антиаритмического, несколько минут неотрывно следить за монитором, пока трепещущая линия сердечного ритма не успокоилась и неохотно не вернулась в приемлемые рамки.

— Вот же, никакого покоя, — проворчала она, возвращаясь к кровати Шевченко.

Она снова взяла в руки трубку от капельницы, проверила, на месте ли игла в катетере, и вновь занесла руку над белым колесиком регулятора. Палец снова коснулся ребристой поверхности. Ну, теперь точно можно начинать.

Именно в этот самый момент массивная дверь в палату реанимации с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, тяжело дыша, пытаясь восстановить сбитое дыхание, появился Разумовский.

— СТОЯТЬ!

Его крик прозвучал не как человеческий голос, а как выстрел в звенящей тишине больничной палаты, заставив пищащую аппаратуру показаться фоновым шумом.

Светочка вздрогнула так, что едва не выронила капельницу. Ее палец замер в миллиметре от рокового движения, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Она испуганно уставилась на него, не понимая, что происходит…

***

Мой крик, вырвавшийся сам собой, прозвучал резко, как щелчок кнута в звенящей тишине.

Все замерли. Дежурная медсестра, Светочка, застыла с трубкой капельницы в руке, ее палец навис над самым колесиком регулятора. Она вздрогнула и испуганно уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

Я прошел в палату, сокращая расстояние до кровати Шевченко. Не говоря ни слова, подошел к Светочке, взял ее руку своей и мягко, но решительно отвел ее от капельницы.

Затем я взял пакет с раствором, в котором плавал смертельный для Шевченко коктейль, и поднял его на уровень ее глаз.

— Что бы ты ни собиралась сделать, — мой голос звучал тихо, но отчетливо звенел сталью, — немедленно прекрати. Это назначение — ошибка.

— Но… как? — она моргнула, ее бледное лицо не выражало ничего, кроме абсолютного недоумения. — Но ведь… там подпись Мастера-Целителя Сердюкова…

— Он ошибся, — твердо сказал я.

— Добрый день, Илья, — раздался за спиной вкрадчивый голос. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Что-то случилось?

Я обернулся. В дверях стоял сам Сердюков, чье удивление на лице было неподдельным. А за его спиной, скрестив руки на груди и сверкая глазами, полными праведного гнева и плохо скрытого торжества, маячила Алина Борисова.

— Что ты себе позволяешь?! — тут же взвилась она, шагая вперед. — Срываешь жизненно необходимое лечение! Вмешиваешься в работу Мастера-целителя!

— Делаю свою работу — спасаю пациента, — спокойно ответил я, глядя прямо на Сердюкова. — И от этого вашего «жизненно необходимого лечения». Я уже начал терапию антибиотиками, и сейчас вводить ему иммуносупрессоры — это все равно что выстрелить в голову.

Наступила тишина. Сердюков растерянно переводил взгляд с меня на Борисову, потом на медсестру.

— Как… как назначил? — его лицо вытянулось. — Почему в системе нет никаких назначений? Я лично проверял карту пациента!

— Потому что у меня нет доступа к назначению протоколов пациентам вашего отделения, — я укоризненно посмотрел на него. — Вчерашнее назначение было внесено мной от руки во временный лист наблюдения, который находится у дежурной медсестры. Туда, куда вы даже не заглянули.

Его лицо побледнело. Он бросил взгляд на процедурный стол, где действительно лежал мой вчерашний листок.

— Старый дурак… — пробормотал он себе под нос, растерянно глядя на свои руки. — Надо же было проверить…

— Это все не имеет значения! — снова встряла Борисова, пытаясь перехватить инициативу. — Твой диагноз неверен! Анализы это опровергли! А я… я поставила верный! У пациента редкая форма системного васкулита — криоглобулинемический! И если мы немедленно не начнем терапию, он умрет!

— Косоглазая идиотка! — прошипел у меня в голове Фырк. — Она еще и выпендривается! Сама же все подстроила, а теперь из себя спасительницу строит! Двуногий, сотри ее в порошок! Я хочу видеть, как она будет плакать!

— Алина права, Илья, — Сердюков, кажется, немного пришел в себя. — Результаты анализов были однозначны.

— Тот анализ, который вы видели, был подделкой, — ровным тоном заявил я. — И я настоял на повторном исследовании. У пациента не васкулит. У него тяжелая диссеминированная инфекция. Возбудитель — Mycobacterium Marinum. В простонародье — «Аквариумная гранулема».

На лице Алины Борисовой мелькнул неподдельный страх, быстро сменившийся растерянностью. Она была похожа на хищницу, которая, загнав жертву в угол, вдруг обнаружила, что это не добыча, а ловушка. И капкан с оглушительным щелчком захлопнулся.

И что самое странное — я не почувствовал злорадства. Скорее, глухую, тянучую досаду. Я ведь давал ей шанс, предлагал стать командой, учиться вместе. Но зависть и страх потерять престижное место оказались сильнее. Она сама выбрала этот путь, а я лишь осветил его со всех сторон.

— Более того, — продолжил я, обращаясь уже к Сердюкову, голос которого я слышал, но лицо которого было скрыто за пеленой моего гнева, — я требую официального разбирательства. Кто-то подменил результаты моего анализа. Я лично нашел настоящий образец биоптата в мусорном баке лаборатории и успел отдать его на повторное исследование.

— Подменил?! — голос Сердюкова дрогнул, но тут же обрел стальную жесткость. В его холеных чертах проступила холодная ярость руководителя, в чьем вылизанном до блеска отделении произошло ЧП. — Разумовский, это неслыханное обвинение! Но посмотри на монитор! — он ткнул пальцем в экран. — Пациенту становится хуже!

Это был их последний, самый слабый аргумент.

— Ему становится хуже, потому что лечение начало работать, — спокойно ответил я. — Это классическая реакция Яриша-Герксгеймера. Массовая гибель бактерий вызвала выброс токсинов. Это лишь доказывает мою правоту. А окончательное подтверждение, — я взглянул на настенные часы, — будет готово в лаборатории с минуты на минуту.

Я развернулся и решительно направился к выходу.

— Куда ты?! — отчаянно выкрикнула Борисова. — Пациента нельзя оставлять!

Я остановился. Ее попытка прикрыться пациентом, выставить меня безответственным эгоистом, была такой жалкой. Не оборачиваясь, я бросил через плечо:

— Пациент уже получает всю необходимую помощь. А вот нам, — я все-таки обернулся и в упор посмотрел на них, — нужно подождать результатов. И кое-кому — начать подбирать слова для разговора со следователем.

Выйдя из палаты, я не стал их ждать и пошел по коридору, слыша за спиной торопливые шаги. Мы шли втроем в звенящей тишине. Я — впереди. За мной, стараясь сохранять невозмутимый вид, шел Сердюков, на ходу отдавая какие-то резкие распоряжения персоналу. И последней, на несколько шагов отстав, почти невидимой тенью плелась Борисова.

Когда мы зашли в его кабинет, она попыталась проскользнуть к выходу.

— Борисова, сядь, — сухо бросил Сердюков, даже не глядя в ее сторону. — И оставайся здесь. До выяснения всех обстоятельств ты никуда не пойдешь. Будешь под моим присмотром.

Она беззвучно опустилась в кресло в углу кабинета, сжавшись в комок.

— В пыль! В порошок! — в моей голове от восторга заверещал Фырк. — Ты видел ее лицо, двуногий?! Видел?! Как будто ее только что из центрифуги достали! Зеленую, помятую и очень несчастную! Какая прелесть!

— Угомонись, садист, — мысленно осадил я его. — Нечему тут радоваться. Она же свой талант и карьеру в мусорный бак выкинула. Вместе с биоптатом.

Я сел напротив Сердюкова.

Он открыл на терминале карту Шевченко и уставился на экран. Время тянулось мучительно долго. И вот, наконец, система пискнула, оповещая о новом файле. Сердюков дрогнувшей рукой кликнул по нему. На экране открылся бланк.

Заключение: При окраске по Цилю-Нильсену в биоптате кожи обнаружены кислотоустойчивые палочки, морфологически соответствующие Mycobacterium Marinum.

Сердюков шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. Он медленно встал, обошел стол и, подойдя ко мне, молча, но очень крепко пожал мою руку. Его обычно мягкая, ухоженная ладонь оказалась на удивление сильной.

— Иди, Илья, — его голос был хриплым от пережитого напряжения. — Спасибо. Мне… мне нужно тут разобраться.

Он бросил тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд на съежившуюся в углу Борисову. Я кивнул и вышел.

Победа. Полная, безоговорочная, но с привкусом горечи.

Я шел в свою ординаторскую. В голове был сумбур. С одной стороны — триумф. С другой — разочарование в человеческой природе. Как низко может пасть человек из-за банальной зависти…

В ординаторской сидели все трое: Шаповалов, Фролов и Величко.

— А, вот и наш провалившийся гений! — Шаповалов встретил меня своей фирменной усмешкой, от которой хотелось как минимум скрипнуть зубами. — Ну что, Разумовский, обломал зубы о мой экзамен? Борисова мне тут уже напела, что ты пролетел со своей теорией. Сказала, она сама диагноз расколола — какой-то там васкулит. Уже и лечение начала. Неужели в тебе все-таки проснулась совесть и ты пришел сдаваться?

Я спокойно посмотрел на него. Его неосведомленность была на грани фола.

— Не совсем так, Игорь Степанович. Пациент Шевченко действительно получает правильное лечение. И начато оно по моему назначению.

В ординаторской повисла тишина, нарушаемая лишь гулом старого компьютера. Ухмылка медленно сползла с лица Шаповалова.

— Как это «по твоему»? — он недоверчиво нахмурился. — У него же васкулит! Борисова сказала…

— Она много чего сказала, — я усмехнулся без тени веселья. — Например, умолчала о том, что результаты анализов, на которые она ссылалась, были подделкой. Она подменила биоптат. Чтобы скрыть свою ошибку и подставить меня.

Шаповалов ошарашенно молчал, переваривая услышанное. Величко и Фролов, казалось, вообще перестали дышать.

— Подменила анализы? — переспросил он, и в его голосе прозвучало искреннее потрясение. — Илья, я, конечно, знаю, что Борисова та еще гадюка. Но не до такой же степени! Рисковать жизнью пациента… Где твои доказательства?

— Могу показать подмененную пробирку в лаборатории, — кивнул я. — Думаю, почерк Алины на направлении вы узнаете.

Именно в этот момент дверь в ординаторскую тихонько открылась. На пороге стояла сама Алина Борисова. С растрепанными волосами и красными от слез глазами, она была похожа на затравленного зверька.

Шаповалов медленно повернулся к ней. Его лицо стало жестким, как гранит.

— А вот и ты, Борисова, — его голос был тихим, но от этого звучал еще более угрожающе. — Зайди. Тут про тебя вещи интересные рассказывают. Есть что добавить?

Она только растерянно всхлипнула и замолчала, переводя испуганный взгляд с него на меня.

Глава 5

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь безупречно чистые окна просторного кабинета, рисовали на полированной поверхности стола два идеальных прямоугольника света.

Анна Витальевна Кобрук задумчиво смотрела на этот геометрический покой, который так сильно контрастировал с бурей, разыгравшейся в стенах ее больницы. Она медленно положила дорогую перьевую ручку на стопку документов.

Щелчок показался в оглушающей тишине кабинета неестественно громким.

Перед ее столом стоял Игорь Степанович Шаповалов. Его лицо, обычно живое и выразительное, сейчас походило на гранитную маску, и лишь в глубине серых глаз бушевала плохо скрытая, холодная ярость. Ярость на себя, на своих подчиненных, на весь этот мир.

Рядом с ним, словно его жалкая тень, стояла Алина Борисова. Вернее то, что от нее осталось. Идеально уложенные утром волосы растрепались, макияж был безнадежно испорчен размазанными по щекам слезами, а тонкие пальцы, стиснутые в кулаки, мелко и непрерывно дрожали.

Она смотрела в пол, боясь поднять глаза.

— Игорь Степанович, — голос Кобрук был ровным и спокойным. Эта выверенная годами интонация действовала на подчиненных хуже любого крика. — Объясните мне, как в вашем, образцово-показательном хирургическом отделении стала возможной подмена результатов анализов с риском для жизни пациента?

Шаповалов сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Анна Витальевна, я сам в шоке. Я клянусь, никогда бы не подумал, что она способна…

— Достаточно, — Кобрук подняла свою изящную руку с безупречным маникюром, обрывая его на полуслове. — Вы — заведующий. Это произошло под вашим руководством. Полная и безоговорочная ответственность лежит на вас. Точка.

Борисова вздрогнула и что-то пролепетала. Голос сорвался, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Она откашлялась и предприняла вторую, более успешную попытку.

— Я… я была уверена в своем диагнозе… — выдавила она, наконец осмелившись поднять на главврача свои заплаканные глаза. — Системный васкулит… все симптомы совпадали…, а Разумовский… он же просто адепт…

Кобрук медленно повернула к ней голову. Ее взгляд, словно два осколка льда, впился в лицо девушки.

— Вы были настолько уверены, что решили подделать результаты анализов?

Борисова съежилась, словно от физического удара.

— Я думала… время уходит… Пациент умирал… Я просто хотела… помочь…

— И вы решили сыграть в Бога? — голос Кобрук стал еще тише, почти неразличимым, и от этого по кабинету словно пронесся могильный холод. — Вы решили, что имеете право вершить судьбу человека, основываясь на своих догадках и вранье?

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Корнелий Фомич Мышкин.

Строгий костюм сидел на нем безупречно, в руках он держал объемистую кожаную папку, а на его лице, как всегда, не отражалось ни единой эмоции.

Кобрук даже не посмотрела в его сторону.

— Корнелий Фомич. Как всегда, вовремя.

Мышкин подошел к столу и положил на него свою папку. Щелкнули металлические замки. Он достал официальный бланк.

— Борисова Алина Сергеевна, — его голос был ровным и безжизненным, как у автоответчика. — Подмастерье хирургического отделения. По факту умышленной подмены результатов медицинских анализов, повлекшей за собой угрозу жизни пациента Сергея Петровича Шевченко…

Борисова шумно всхлипнула, прижав руку ко рту.

— …Отделом внутреннего расследования Гильдии Целителей возбуждается служебное расследование. До его окончательного завершения вы отстранены от любой медицинской практики.

Мышкин открыл папку и достал оттуда два хорошо знакомых всем присутствующим предмета — пару антимагических блокирующих браслетов. Металл тускло поблескивал в лучах солнца.

Борисова отшатнулась, прижавшись к стене.

— Нет… пожалуйста… не надо…

Мышкин, не обращая внимания на ее мольбы, обошел стол и подошел к ней. Взял ее запястье… раздался тихий щелчок замка.

Анна Витальевна почти физически ощутила, как девушка вздрогнула. В ее глазах на мгновение вспыхнул ужас. Она почувствовала, как ее Искра, ее дар, то, что делало ее Целителем, внезапно погасла, оставив внутри звенящую, мертвую пустоту.

Второй браслет. Щелк. Теперь она была просто обычным человеком. Напуганным, сломленным, растерянным.

— Уведите ее, — без тени эмоций приказала Кобрук Мышкину. — И проследите, чтобы она сдала пропуск и покинула территорию больницы в течение часа.

Борисову вывели. Шаповалов тяжело опустился на стул. Несколько минут в кабинете стояло долгое, тяжелое молчание.

— Разумовский предотвратил смерть пациента и потенциальный скандал, который мог бы дорого нам стоить, — наконец произнесла Кобрук, снова беря в руки свою ручку. — Передайте ему мою личную благодарность, Игорь Степанович. Он ее заслужил.

***

Я вернулся в ординаторскую и буквально рухнул на свой стул. Адреналин, который до этого бил фонтаном, схлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжелую, свинцовую усталость. Я потер виски, пытаясь унять гул в голове.

Вот и все. Алина Борисова сама себя похоронила. Своими собственными руками, с упорством, достойным лучшего применения, рыла себе яму и, наконец, в нее свалилась. И, что самое паршивое, на душе не было ни капли злорадства. Только горечь.

Глупая девчонка.

Перед глазами все еще стояло ее лицо — перекошенное от слез, униженное, с размазанной по щекам косметикой. Она ведь могла стать хорошим врачом. Знания у нее были, не отнять. Способности, упорство — тоже. Но ее сожрала гордыня. Уверенность в собственной непогрешимости, помноженная на зависть, — гремучая смесь.

Она была так уверена в своем диагнозе… Но вера, не подкрепленная фактами, — это не медицина. Это фанатизм. А фанатизм на операционном столе всегда приводит к смерти. В этот раз — к ее профессиональной смерти.

— Чего нос повесил? — на моем столе из ниоткуда материализовался Фырк, нарушив тишину. — Жалко дуру белобрысую?

Я даже не посмотрел на него. Сил не было спорить.

Дверь в ординаторскую тихо скрипнула.

Вошли Фролов и Величко, последние оставшиеся «хомяки». Они выглядели потерянными, словно солдаты, вернувшиеся с проигранной битвы. Молча, стараясь не смотреть ни на меня, ни друг на друга, они разошлись по своим углам и сели за столы.

Тишина в кабинете стала почти осязаемой. Она давила, заставляя переваривать произошедшее снова и снова. Каждый думал о своем, но, уверен, мысли у всех были примерно об одном и том же.

Первым не выдержал Фролов.

— Не верю… — тихо произнес он, глядя в стену. — Алина не могла…

— Могла. Мы все сами видели, Макс, — еще тише ответил Величко. В его голосе не было и тени сомнения.

— Ты доволен? — спросил меня резко обернувшись, Фролов.

— С чего бы? — я поднял на него тяжелый усталый взгляд.

— Избавился от конкурентки! Теперь на одного кандидата на место меньше!

Я медленно покачал головой. Идиот. Неужели он до сих пор не понял? Думает, все так просто.

— Фролов, она сама себя уничтожила. Сама. Подменила анализы, чуть не угробила пациента, солгала заведующему. Я просто не дал ей утащить на тот свет еще и Шевченко. Вот и вся моя роль.

Он открыл рот, чтобы что-то возразить, но не нашел слов. Только сжал кулаки и снова отвернулся.

— Мы… мы не думали, что она на такое способна, — нарушил тишину Величко. — Она всегда была такой… правильной.

И в этом была вся суть. Милая, умная, амбициозная Алиночка. Никто не думал.

— Да все вы, двуногие, способны на любую гадость! — презрительно фыркнул Фырк, который с интересом наблюдал за нашей сценой. — Просто не у всех хватает смелости или глупости, чтобы решиться!

Он был прав. К сожалению.

Я поднялся со стула, решительно встряхнув головой. Хватит рефлексировать. Пора возвращаться к реальности, в которой пациенты все так же ждут помощи, а болезни не берут выходной.

— Хватит ныть, — мой голос прозвучал неожиданно жестко, разрезав вязкую тишину. — У нас под завязку забито отделение, работы — выше крыши. А вы тут сопли на кулак наматываете из-за чужой глупости.

Я подошел к шкафу, вытащил первую попавшуюся стопку историй болезни и демонстративно положил на свой стол. Рутина — порой лучшее лекарство от тяжелых мыслей. Она не требует эмоций, только концентрации.

Фролов и Величко вздрогнули от моего тона, посмотрели на меня, потом друг на друга. Поколебавшись пару секунд, они нехотя последовали моему примеру, тоже взявшись за дела. Жизнь в отделении продолжалась, и ей было совершенно наплевать, с Борисовой она будет или без.

Я открыл первую карту, погружаясь в сухой, безэмоциональный мир цифр и фактов. Анализы, назначения, динамика, план лечения… Только эта работа имела сейчас хоть какой-то реальный, неоспоримый смысл.

До конца моего странного, похожего на марафон, рабочего дня оставалось еще несколько часов, и я полностью ушел в работу, стараясь не думать ни о кадровых перестановках, ни о будущем Алины Борисовой.

К обеду я чувствовал себя выжатым, но удовлетворенным. Я просмотрел всех пациентов, оставленных мне «на хозяйство», скорректировал назначения и подготовил отчеты для утренней пятиминутки.

Я шел по больничному коридору, направляясь в неврологию. В руках у меня была папка с результатами анализов и скорректированным планом лечения пациентки Антоновой. Рутина, необходимая бумажная работа, которая следовала за любой, даже самой громкой победой.

На душе было на удивление спокойно. Я сделал то, что должен был, а остальное — уже просто формальности.

Когда я сворачивал в боковой коридор, из-за угла, словно тень, шагнула знакомая фигура. Корнелий Фомич Мышкин. Судя по тому, как он появился, он не просто проходил мимо. Он меня ждал.

— Илья. Минутку вашего времени.

Его голос, как всегда, был ровным и лишенным эмоций, но то, что он назвал меня по имени, а не фамилии, было своего рода знаком.

Я остановился. Чего ему еще от меня надо? Казалось бы, дело Борисовой — его прямая обязанность, ко мне тут вопросов быть не должно.

Мышкин огляделся по пустынному коридору и едва заметно кивнул на дверь ближайшего кабинета для осмотров. Мол, не здесь.

Мы зашли внутрь. Он плотно прикрыл за собой дверь, отрезая нас от остального мира. Воздух в маленьком помещении сразу стал тяжелым и густым.

— Красиво ты эту девчонку, Борисову, — он не стал ходить вокруг да около, сразу переходя на «ты». — Чисто. Без лишнего шума.

Я пожал плечами. Звучало так, будто я спланировал какую-то изощренную интригу.

— У меня не было цели ее топить. Просто спасал пациента.

Мышкин изучающе посмотрел на меня, его глаза-буравчики, казалось, пытались заглянуть мне прямо в душу.

— Не любишь пафосных речей? Правильно. Лишние слова только мешают.

Он неторопливым, отточенным движением достал из внутреннего кармана пиджака плоский серебряный портсигар. Открыл его с глухим, дорогим щелчком. Внутри ровными рядами лежали тонкие, аккуратные сигареты.

Мышкин кончиками пальцев извлек одну, но закуривать не стал. Просто вертел ее между пальцев, и серебряная инкрустация на крышке портсигара на мгновение поймала тусклый свет лампы.

Я ждал. Знал, что это была лишь прелюдия.

— Ты тратишь больше времени, чем мы договаривались, Илья, — его голос был по-прежнему ровным, но в нем прорезались нотки металла. — Я ждал от тебя вестей по делу Волкова и Сычева. А вместо этого — тишина.

Я напрягся. Он пришел не из-за Борисовой. Точнее, не только из-за нее.

— Я помню о нашем уговоре, — ответил я.

— Помнишь? — он скептически хмыкнул. — Этого мало. Я слышал, ты тут всех на уши поставил. Пациента Шевченко с того света вытащил, подлог раскрыл… Времени, я так понимаю, у тебя не было?

Его тон был обманчиво-мягким, но это был вызов. Он проверял, не решил ли я соскочить с крючка после своих недавних побед.

— У меня действительно был сложный пациент, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Решение его проблемы было в приоритете.

Мышкин усмехнулся одними уголками губ.

— И Борисова со своими фокусами. Понимаю. Сначала — неотложные дела. Но Шевченко спасен. Борисова обезврежена. Она, кстати, уже дает показания. Очень интересные. И пытается выторговать себе сделку, свалив все на старших товарищей. Но сейчас не об этом.

Он убрал так и не прикуренную сигарету обратно в портсигар. Его тон снова стал жестким, пропала даже тень этой издевательской вежливости.

— Что дальше, Илья? Времени у нас больше нет…

— А он чертовски прав, двуногий, — прошептал у меня в голове Фырк. — Крысы очень хорошо чуют, когда корабль, на котором они столько времени жрали припасы, начинает тонуть. Один неверный шаг, и они либо сбегут, либо попытаются сожрать тебя самого.

Мышкин подошел к двери и, уже взявшись за ручку, остановился.

— Я жду движений, Илья, — бросил он через плечо. — Информация. Она мне нужна.

Он вышел, оставив меня одного в тишине.

Я несколько секунд стоял, переваривая услышанное. Долг платежом красен. Кристина помогла мне, рискуя всем. Теперь моя очередь делать ход. И, судя по всему, Мышкин не даст мне просто так соскочить с этого крючка. Придется действовать.

Времени на раскачку больше не оставалось.

Кристину я нашел там, где и ожидал — на сестринском посту хирургического отделения. Она сидела за столом и сосредоточенно заполняла какие-то журналы, высунув от усердия кончик языка. Она была так поглощена работой, что даже не заметила, как я подошел.

— Кристина.

Она вздрогнула и подняла глаза. Увидев меня, она тут же расплылась в своей фирменной, немного кокетливой улыбке.

— О, Илья! Герой дня! Я уж думала, ты пошел отдыхать и праздновать победу.

Но улыбка ее тут же медленно угасла, когда она увидела выражение моего лица.

— Что… что-то случилось?

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказал я ровным, лишенным эмоций голосом. — После твоей смены. Очень серьезно.

В ее глазах тут же мелькнула тревога.

— Что… что-то серьезное? Я что-то сделала не так?

— В кафе напротив. Через дорогу. Не опаздывай, это важно.

Я развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Я знал, что она придет. Любопытство и тревога всегда сильнее страха.

Вечером в маленьком, полупустом кафе пахло горьким кофе и сладкой корицей. Я выбрал самый дальний столик в углу, погруженный в полумрак, откуда было хорошо видно весь зал, но сам я оставался неприметной тенью. Идеальное место для разговора не для чужих ушей.

Кристина вошла через десять минут после назначенного времени. Она успела переодеться. Мешковатый медицинский халат сменила яркая шелковая блузка с таким глубоким вырезом, что он был на грани приличия. На лице — аккуратный вечерний макияж, распущенные волосы мягко обрамляли плечи. Приготовилась. Значит, все-таки до последнего надеялась, что это свидание. Мне стало ее почти жаль. Этот вечер определенно разрушит ее ожидания.

Она подошла, села напротив, и я тут же почувствовал волну ее духов — сладких и немного дурманящих. Мы заказали кофе. Молчание, повисшее между нами, было вязким и тяжелым. Она теребила край салфетки, я — просто смотрел на нее, давая ей возможность занервничать еще сильнее.

Я незаметно активировал свой «Сонар». Ее пульс был учащенным, где-то в районе девяноста ударов в минуту. Она ждала. Волновалась.

— Я знаю про схему твоего дяди, Кристина. Про ворованные лекарства.

Я сказал это тихо, без нажима, просто констатируя факт. Но эффект был как от взорвавшейся бомбы.

Ее рука, державшая изящную кофейную чашку, дрогнула. Пульс на моем внутреннем мониторе тут же скакнул до ста двадцати ударов. Она замерла, как пойманная на горячем кошка. Затем попыталась выдавить из себя улыбку, но получилось жалко и неубедительно.

— Какую… какую схему, Илья? Я, право, не понимаю, о чем ты говоришь. Наверное, это какое-то недоразумение.

— Врет! — тут же прокомментировал Фырк у меня в голове. — Еще как врет! Аж сердце из груди выпрыгивает! На воре и шапка горит! Дави ее, двуногий, дави!

Я наклонился к ней через стол, понижая голос. — Кристина, не нужно этого спектакля. Не трать ни мое, ни свое время. Твой дядя, Федор Максимович Волков, вместе с Григорием Сычевым организовали канал по сбыту списанных и просроченных лекарств. Я прав?

Она сдулась. Буквально за несколько секунд из уверенной в себе красавицы превратилась в нашкодившего ребенка. Плечи опустились, надменность исчезла. Она смотрела в свою чашку, будто там было написано ее будущее.

— Откуда… — прошептала она, не поднимая головы. — Откуда ты мог узнать?

— Скажем так, у меня есть… информатор. Но это сейчас не имеет значения. Важно другое. Ты в курсе их дел? Ты им помогаешь?

Долгая, мучительная пауза.

— Да, — наконец выдохнула она, не поднимая головы. А затем, уже громче, с нотками отчаяния и вызова: — Но разве ты не понимаешь? Они же людям помогают! Ты вообще знаешь, сколько стоят нормальные лекарства?! Мои родственники с Урала, тетя Галя, у которой сердце больное после инсульта, дядя Саша с его диабетом… кто бы им помог, если бы не дядя Федя?! Он эти лекарства не ворует, он покупает их за копейки там, где их просто списывают или выкидывают! А потом передает тем, кто без них просто умрет!

Она оправдывалась. Неистово, сбивчиво, цепляясь за эту искаженную логику как за последнюю соломинку. Значит, в глубине души все прекрасно понимает.

— Помогать людям, давая им препараты с истекшим сроком годности? Кристина, это не помощь, это русская рулетка. Просроченный антибиотик может не сработать. А может вызвать анафилактический шок. Ты, как медсестра, должна это понимать лучше меня.

— Они не все просроченные! — выкрикнула она шепотом. — И дядя Федор сам каждый флакон проверяет на складе скорой! Он же не дурак, он сам бывший целитель, он знает, на что смотреть! Он никогда бы не дал людям то, что может им навредить!

— Это преступление, — жестко отрезал я, пресекая ее попытки себя обелить. — Неважно, какими благими намерениями вы это прикрываете. А то, что ты обо всем знаешь и молчишь, делает тебя соучастницей.

Лицо ее стало белым как бумага. Кажется, до нее наконец-то дошло в полной мере. — Ты… ты донесешь?

— Я хочу это остановить. И мне нужна твоя помощь. Если ты поможешь мне собрать доказательства и вывести их на чистую воду, я сделаю все, чтобы твое имя в этом деле не фигурировало. Будешь молчать или покрывать их… тогда, извини, пойдешь по этапу вместе с ними. Выбирай.

Она закрыла лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. Молчание длилось, наверное, целую вечность, нарушаемое лишь тихим звоном ложечек за соседними столиками.

— Что… — она глубоко вздохнула, убирая руки от лица. В глазах стояли слезы. — Что я должна сделать?

— Рассказать все, что знаешь, — повторил я. — Все детали. Имена, места, схемы. Помочь мне собрать неопровержимые доказательства. Это единственный способ для тебя выйти из этой истории чистой.

Кристина снова закрыла лицо руками. Ее плечи мелко дрожали. Плакала ли она? Или это были просто сдали нервы? Я терпеливо ждал, не подгоняя.

Наконец, она медленно опустила руки. Глаза были сухими, но красными от сдерживаемых слез. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, будто впервые видела по-настоящему.

— Хорошо, — ее голос был тихим, но на удивление твердым. — Я помогу.

Я почувствовал, как напряжение, сковывавшее меня всего, немного отпустило. Получилось. Мне не придется ломать ей жизнь и передавать ее дело Мышкину.

— Это правильное решение, Кристина.

Она криво усмехнулась, в этой усмешке не было ни капли веселья. — У меня ведь особо и выбора не было, правда? Ты не оставил.

Она сделала большой глоток уже остывшего кофе и поморщилась.

— Только… есть одна проблема.

Я напрягся. Что еще? Казалось, я предусмотрел все.

Кристина смотрела мне прямо в глаза, и в ее взгляде появилась какая-то новая, мрачная глубина.

— Серьезная проблема, Илья. Которая может все испортить. Вообще все.

— Не нравится мне ее тон, двуногий! — встревоженно пискнул у меня в голове Фырк. — Что-то она темнит!

Я ждал, не произнося ни слова. Молчание в маленьком кафе стало густым и тяжелым. Она, казалось, собиралась с духом, готовясь выложить на стол свой последний, самый веский козырь.

Наконец, она выдохнула, словно сбрасывая с себя непосильную ношу.

— Дело в том, что…

Глава 6

Я ждал, не произнося ни слова. Молчание в маленьком кафе стало густым и тяжелым. Она, казалось, собиралась с духом, готовясь выложить на стол свой последний, самый веский козырь.

Наконец, она выдохнула, словно сбрасывая с себя непосильную ношу.

— Дело в том, что… у дяди есть свой человек в Гильдии.

И замолчала. Но этих нескольких слов было достаточно.

Я замер, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

Вот дерьмо.

Хуже быть не могло. Моя простая, как дважды два, схема — собрать доказательства и передать их официальному следствию — только что рассыпалась в прах.

— В следственном отделе. Высоко сидит, — добавила Кристина, глядя на меня со смесью страха и какой-то мрачной значимости. Теперь мы были по-настоящему в одной лодке.

— Ну дела! — присвистнул у меня в голове Фырк. — Это уже не просто воровство! Это мафия! Настоящая гильдейская мафия! Крыса в самом сыре!

Я медленно откинулся на спинку жесткого стула, позволяя потоку новой информации улечься в голове. Мозг лихорадочно заработал, обдумывая и анализируя каждый полученный факт, каждую недомолвку. Картина мира, которая еще пять минут назад казалась простой и понятной, рассыпалась на части, а на ее месте начала вырисовываться новая — куда более сложная и опасная.

Если это правда, то любое официальное расследование изначально обречено на провал. Мышкин, при всем своем желании, просто не сможет ничего сделать. Его либо остановят, либо он сам может оказаться замешан…

— Откуда тебе это известно? — спросил я, внимательно изучая ее лицо.

Кристина нервно начала теребить край бумажной салфетки, превращая его в белую бахрому.

— Я случайно разговор слышала. Несколько дней назад. Дядя выпил лишнего, как он это обычно делает, и болтал с Сычевым. Они думали, что я сплю в соседней комнате…

— И что ты слышала?

— Они… они говорили о каком-то следователе из Гильдии, который их «крышует».

«Крышует». Какой мерзкий, блатной жаргон. Но он говорил о многом. Значит, связь у них давняя и прочная.

— Они называли его имя?

Кристина отрицательно замотала головой.

— Нет. Только прозвище. Говорили что-то вроде… «Архивариус нас прикроет».

Я задумчиво нахмурился.

— Архивариус? Почему такое прозвище?

— Я не знаю, — она пожала плечами. — Может, потому что он помогает им подчищать дела в архивах Гильдии? Затирает жалобы, прячет концы в воду… Я слышала, как дядя хвастался, что этот тип всегда предупреждает их о грядущих проверках. И что любые жалобы на них просто не доходят до начальства.

— Вот почему они так нагло и безнаказанно себя ведут! — мрачно прокомментировал Фырк. — Уверен, на них уже целая пачка доносов лежит где-нибудь под сукном!

Я начал барабанить пальцами по столешнице. Думал. Мысли лихорадочно метались, выстраивая новые GPS-координаты этого проклятого лабиринта.

Мышкин… Он ведь тоже следователь. Можно ли ему доверять? Или он и есть тот самый «Архивариус»? Нет, вряд ли. Его интерес к этому делу выглядел слишком искренним. Но кто тогда?

— Кристина, это в корне меняет дело, — сказал я наконец.

Она подняла на меня свои испуганные глаза.

— Ты… ты передумал? Ты теперь откажешься от этого всего?

— Нет. Но действовать придется совершенно иначе.

Раз есть «крот», значит, все официальные каналы для нас закрыты. Любая жалоба, любой рапорт будет немедленно слит Волкову и тот успеет замести следы.

— Придется собирать доказательства втихую. Неофициально. И найти способ как-то обойти их «Архивариуса». Нанести удар так, чтобы он не успел среагировать.

Кристина до боли сжала свои маленькие кулачки.

— Я боюсь, Илья. Если они узнают, что я…

— Не узнают, — твердо сказал я. — Мы будем очень осторожны. Ни одного лишнего движения, ни одного неосторожного слова. Главное сейчас — выяснить, кто этот проклятый Архивариус. Когда мы будем знать имя, можно будет строить конкретный план.

Я достал телефон и нашел в списке контактов ее имя.

— Мы будем на связи, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Но теперь все иначе. Никаких звонков, особенно из больницы. Только сообщения в зашифрованный мессенджер. И очень осторожно, каждое слово на вес золота.

Ее руки все еще мелко дрожали, но она кивнула, показывая, что все понимает.

— И еще, Кристина, — добавил я, прежде чем убрать телефон. — Абсолютно никому ни слова. Даже самым близким подругам. От нашего молчания теперь зависит не только исход дела, но и твоя безопасность. Ты меня поняла?

Она снова молча кивнула.

— Я понимаю.

Мы встали, чтобы уходить. Я оставил на столе несколько купюр за кофе и десерт, к которому мы почти не притронулись. У самого выхода Кристина остановила меня.

— Илья… спасибо.

— За что? — я удивленно посмотрел на нее.

— За то, что даешь мне шанс. Ты ведь мог бы просто сдать меня Мышкину вместе с ними.

Я молча кивнул, принимая ее благодарность. Хотя в глубине души понимал, что этот шанс — всего лишь аванс. Аванс, который ей еще предстоит отработать своими действиями, риском и преданностью нашему общему, теперь уже, делу.

Мы разошлись в разные стороны вечерней улицы. Кристина, поежившись, нырнула в темноту переулка, а я остался на несколько мгновений под моросящим дождем, позволяя холодной влаге остудить горящий лоб

Весь мой предыдущий план, такой простой и элегантный в своей прямолинейности, превратился в пыль. Но вместо отчаяния я чувствовал странный, хищный азарт. Ставки выросли. Игра стала сложнее и опаснее. А значит — интереснее.

Старые фонари зажглись, отбрасывая дрожащие желтые круги света на мокрый, блестящий асфальт, в котором отражалось потемневшее небо. До дома было минут десять неспешным шагом. Это было на руку, потому что нужно было проветриться.

Мне отчаянно нужно было это время, чтобы очистить голову от грязи услышанного и выстроить новый план.

— Ну и дела, двуногий! — на плече, словно сотканный из вечернего тумана, материализовался Фырк. — Настоящий крот в самом сердце Гильдии! Шпион! Предатель! Нам нужно срочно его найти и разоблачить!

Я покачал головой, даже не замедляя шага.

— Забудь про крота, Фырк. Это не наша задача.

— Как это «забудь»?! — искренне изумился он, подпрыгнув на моем плече. — А как же расследование? Интриги? Тайные операции под покровом ночи? Ты что, не хочешь поиграть в детектива?

— Мы не детективы. Мы врачи, — твердо ответил я, сворачивая в тихий переулок, который был моим коротким путем через старые, сонные дворы. — Я должен использовать то, что умею лучше всего. Не шпионские игры, а медицину. Медицина будет моим оружием. Так что, слушай мой план, — сказал я ему. — Более простой, элегантный и, что самое главное, надежный. Фаина Игнатьевна Скуднева! Ты ведь, я уверен, помнишь её. Наша «ценная медсестра» все еще работает на скорой? Это же идеальный рычаг давления на Волкова.

Фырк тут же оживился, но ответ его меня разочаровал.

— Эх, двуногий, опоздал ты со своей гениальной идеей! Этот твой Волков, хоть и старый развратник, но не дурак. Он эту свою Фаину уволил по-тихому почти сразу после вашего разговора. Перепугался, старикан, что ты начнешь копать дальше. Так что твой главный козырь, увы, уже вышел из игры. Ищи другую слабость.

Я чертыхнулся про себя. Ожидаемо. Волков замел самые очевидные следы. Значит, шантаж не сработает. Придется заходить с другой стороны. Не через его личную жизнь, а через его профессиональные преступления.

— Тогда слушай новый план, — я почувствовал, как в голове все встает на свои места. — Более простой, элегантный и, что самое главное, надежный.

Я перешагнул через широкую лужу, в темной воде которой на мгновение отразилось искаженное, перевернутое небо.

— Волков и Сычев торгуют в том числе и просрочкой, верно? Лекарствами, которые могут быть неэффективны или даже опасны.

— Ну да, об этом твоя блондинка-предательница и сказала, — кивнул Фырк.

— А это значит, что должны быть пострадавшие. Пациенты, которым стало хуже после их «помощи». Люди, у которых возникли странные, нетипичные осложнения или побочные реакции. Мы найдем этих пациентов, Фырк. Они станут нашими живыми, ходячими доказательствами.

Я вышел на улицу Березовую. Здесь было светлее, по тротуарам еще бродили редкие прохожие. Просроченные или неправильно хранившиеся препараты всегда оставляют след — специфические клинические маркеры, которые опытный диагност может заметить.

— А я могу помочь! — тут же оживился Фырк, уловив ход моей мысли. — Я же вижу, что с людьми происходит внутри! Я смогу найти тех, у кого есть эти самые «специфические изменения»!

— Именно, — кивнул я. — Это наша первая и главная задача. Собрать базу пострадавших.

Мы прошли мимо закрытой аптеки. В тускло освещенной витрине какой-то плакат рекламировал «чудо-мазь» от всех болезней. Какая ирония.

— Одновременно, — продолжил я, — нам нужны вещественные доказательства. Кристина выяснит, где и когда они хранят очередную партию «товара». Мы не будем устраивать засады или играть в шпионов. Мы просто наведем на этот склад Мышкина. Тихо и без лишнего шума.

Я остановился на перекрестке, ожидая зеленого сигнала.

— Логика проста, Фырк. Вот Мышкин, вот склад с просроченными лекарствами, которые юридически принадлежат больнице. Он просто приходит и изымает улики. Факт хранения и сбыта будет очевиден.

— А пациенты? — уточнил Фырк.

— А пациенты — это наш контрольный выстрел. Когда Волкова и Сычева возьмут в оборот за махинации с препаратами, я принесу Мышкину на стол пачку историй болезни. И это уже будет не просто «мошенничество», а «причинение вреда здоровью в составе преступной группы». Сроки там совсем другие.

Загорелся зеленый. Переходя дорогу, я почувствовал, как план окончательно оформился в голове.

— Их возьмут с поличным, имея на руках прямые улики, — подытожил я. — И тут же получат подтверждение, что эти улики не просто лежали на полке, а калечили людей. Против такого не попрешь.

— И никакая «крыша» не поможет! — восхищенно присвистнул Фырк.

— Вот именно. Чисто, просто, и максимально эффективно, — я свернул в тихий двор своего дома. — Нам даже не нужно искать этого их «Архивариуса». Мы создадим ситуацию, в которой он просто не успеет вмешаться.

— А Мышкин? — не унимался мой фамильяр. — Ты уверен, что ему можно доверять?

— Уверен, — сказал я. — Мышкин — честный следователь, который просто устал биться головой о стену. Мы просто дадим ему факты и предупредим, что в его окружении есть крот. Профессионалы сами найдут предателя. А мы будем лечить людей.

Я поднялся по лестнице, и старые ступени привычно заскрипели под моими ногами. Каждый должен заниматься своим делом.

Открыв дверь квартиры, я был встречен требовательным мяуканьем Морковки.

— Завтра с утра начнем с архива, — сказал я, проходя на кухню. — Просмотрим все истории болезней за последние полгода. Будем искать пациентов с нетипичными осложнениями после вызовов скорой помощи.

Я насыпал в миску корм, и кошка, благодарно муркнув, принялась хрустеть. Медицинская статистика. Самое скучное и, в умелых руках, самое убийственное оружие в мире.

Пока закипал чайник, меня посетила одна мысль.

— А если они уже подчистили истории болезней? — словно прочитав мои мысли, спросил Фырк, взобравшийся на подоконник.

— Все подчистить невозможно, — ответил я, заваривая крепкий чай. — Пациенты помнят, что у них болело и что им давали. Соседи помнят, как человеку стало хуже. А я помню, к кому приезжал на скорой и какие там были странности. Мы найдем свидетелей.

Чайник издал щелчок. Я налил себе полную кружку и сел у окна, глядя на россыпь огней ночного города. Простой, ясный план. Никакой лишней самодеятельности, только профессиональная работа.

— Главное — не спугнуть их раньше времени.

Волков и Сычев слишком долго чувствовали себя безнаказанными. Уверенность в собственной неуязвимости — вот что их в итоге и погубит.

Фырк неслышно спрыгнул с подоконника и свернулся клубочком на моем колене.

— Знаешь, двуногий, — пробормотал он сонно, — твой план мне нравится. Без всех этих дурацких шпионских штучек. Проще и надежнее.

Я усмехнулся и сделал глоток горячего чая.

— Каждый должен заниматься своим делом, Фырк.

Я допил чай, глядя в чернильную пустоту за окном.

Ночной город жил своей жизнью, перемигиваясь миллионами далеких огней, и ему не было никакого дела до моих интриг и планов. Ощущение было странным — будто я один на этой планете, кто знает о червоточине, разъедающей систему изнутри. От этой мысли стало одновременно и одиноко, и как-то по-особенному значимо.

Сполоснув кружку, я пошел в душ. Горячие струи воды смывали с меня физическую усталость долгого, безумного дня, но не могли убрать тяжесть с души. Каждое событие, каждый разговор прокручивались в голове снова и снова, как заезженная пластинка.

Архивариус.

Волков.

Сычев.

Кристина.

Столько ниточек, которые нужно было теперь собрать в один тугой узел.

Я вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем, и бросил взгляд на телефон, лежавший на столе. Экран был темным, но я знал, что там. Он вибрировал и сигналил несколько раз, пока я был в душе. Так и есть: два пропущенных вызова. От Вероники.

Взял телефон в руки. Она прислала фотографию нас двоих, которую она сделала пару дней назад в постели. Она там улыбается, щурясь от утреннего солнца, и кажется такой беззаботной и счастливой.

Телефон в руке снова завибрировал, на этот раз от пришедшего сообщения. Экран загорелся: «Илюша, ты где? У тебя все хорошо? Я волнуюсь!»

И тут же, не давая мне и секунды на роздумья, снова пошел вызов. Я смотрел на ее имя на экране и понимал, что нужно ответить. Иначе она не успокоится. Примчится сюда, накрутив себя до предела. А этого мне сейчас хотелось меньше всего.

Я глубоко вздохнул и нажал кнопку «принять вызов».

— Привет, Вероника, — я постарался, чтобы голос не звучал слишком уставшим, но, кажется, у меня не очень получилось.

— Наконец-то! Илья! — в ее голосе было столько облегчения, что мне стало немного стыдно. — Я уже думала, что-то случилось! Звонила в отделение, но ты уже ушел…

— Прости. День был… очень тяжелый. Только домой пришел, разгребал дела.

— Ужас какой… Я так соскучилась. Может, приедешь? Хотя бы на часок. Я ужин приготовила. Твои любимые котлетки.

Я на мгновение представил себе эту картину: ее уютная кухня, аромат котлеток, теплые объятия. А затем — неизбежные расспросы о прошедшем дне, на которые я не смог бы дать честного ответа. Пришлось бы либо врать, либо уходить от темы, а она это сразу почувствует.

Нет, не сегодня.

Внутри меня все еще бурлил котел из новой информации, подозрений и намеченного плана, и я должен был побыть один, чтобы все это переварить, разложить по полочкам и остыть.

— Вероника, прости, пожалуйста, но я совершенно без сил. Просто валюсь с ног. Давай, может, завтра?

На том конце провода повисла пауза. Такая тяжелая, что, казалось, я мог ее потрогать. Она была явно разочарована.

— Ты какой-то странный в последние дни, Илья, — наконец произнесла она. Голос был тихим, в нем слышалась обида. — Отстраненный. Что-то происходит, да?

— О-о-о, женская интуиция в действии! — зашептал у меня в голове неизбежный комментатор. — Подозрения пошли! Сейчас она тебя расколет, двуногий!

— Просто очень много работы, правда, — я попытался прозвучать как можно убедительнее. — Пациент этот, Шевченко, помнишь? Очень сложный случай.

— Тот, которого ты так долго разгадывал? Как он?

— Я его вылечил. Он выживет. Но это… это отняло все силы. Полностью.

Вероника вздохнула. Кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила.

— Ладно. Я поняла. Отдыхай, герой.

— Завтра увидимся обязательно, — пообещал я. — Без отговорок.

— Договорились. И… Илья?

— Да?

— Ты бы хоть смску писал, что все в порядке. А то я ведь места себе не нахожу.

Ревнует? Или просто так сильно беспокоится? Наверное, и то, и другое.

— Буду писать. Обещаю.

— Хорошо. Целую. Спокойной ночи, мой уставший гений.

Она положила трубку.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Вероника — лучшее, что случилось со мной в этом мире. Она заботливая, понимающая, любящая. Она — мой тихий причал.

И именно поэтому я не мог втянуть ее в эту грязную историю. По крайней мере, пока не пойму, насколько она опасна.

— Бедная девочка, — фыркнул Фырк, который уже успел свернуться клубочком у меня на коленях. — Ждет своего принца с ужином, а принц в это время заговоры раскрывает и с коррупцией борется. Какая несправедливость!

Я не ответил.

Просто смотрел в темноту комнаты и понимал, что моя жизнь только что разделилась на две части. В одной — нормальные человеческие отношения. А в другой — подпольные схемы, «кроты» в Гильдии и опасная игра, в которой цена ошибки может оказаться слишком высокой.

Утро в ординаторской хирургии встретило меня непривычной, почти гнетущей тишиной. Воздух, обычно густой от кофе и напряжения утренних пятиминуток, сегодня казался разреженным и пустым.

За столами молча сидели Величко и Фролов, углубившись в истории болезней. Без постоянно звенящего от сарказма голоса Борисовой здесь стало определенно тише. И, как ни странно, как-то менее уютно.

Дверь распахнулась, и на пороге остановился Шаповалов. Он окинул мрачным взглядом полупустую ординаторскую.

— Что-то вас маловато.

Прошел к своему столу и тяжело опустился в кресло. Некоторое время он молча барабанил пальцами по столешнице, глядя в одну точку.

— Эх, Борисова, Борисова… Какая же дура набитая, — с горечью сказал Шаповалов.

Фролов тут же вскинулся, в его голосе слышались нотки отчаянной надежды.

— Игорь Степанович, может, ее все-таки можно как-то… простить? — воскликнул он.

Шаповалов медленно повернул к нему голову и посмотрел на него так, как смотрят на неразумное насекомое.

— Простить? — Шаповалов хмыкнул. — Фролов, ампутировать мозг за клинический идиотизм пока еще не научились, так что с тебя спроса нет. Но Борисова же соображать должна! Она чуть пациента не залечила до состояния «готов к вскрытию». Она на мою седую голову навлекла столько потенциального геморроя, что хватит на диссертацию. За такое не прощают. За такое аннулируют диплом и отправляют работать в морг — там ее диагнозы уже никому не навредят.

Он с шумом раскрыл папку с распределением на день, давая понять, что тема закрыта.

— Ладно, к делу, — не давая Фролову и слова вставить сказал он. — Без нее работы станет только больше. Фролов, топай в операционную. Будешь Киселеву ассистировать на плановой.

Фролов молча кивнул, быстро собрал свои бумаги и почти бегом покинул кабинет.

— Величко, на тебе обход по второму отделению. Тридцать коек, справишься.

Пончик только тяжело вздохнул.

— Понял, Игорь Степанович.

Он тоже поднялся, и в ординаторской остались только я и Шаповалов.

— Разумовский… — протянул он, внимательно глядя на меня. В его взгляде уже не было ни намека на вчерашнюю язвительность. — Погоди-ка. Ты же того самого… Шевченко… вылечил!

— Так точно, — я кивнул. — Mycobacterium marinum. Или просто аквариумная гранулема. Как я и предполагал.

Шаповалов медленно откинулся на спинку кресла и удивленно присвистнул.

— Вот черт. Аквариумная гранулема. Кто бы мог подумать… Молодец, Илья, — он впервые назвал меня по имени без всякого сарказма. — Честно скажу, не ожидал.

Вот он. Момент. Время пришло.

Я встал со стула. Не для того, чтобы показать свое превосходство, а просто чтобы наш разговор стал разговором двух равных профессионалов.

— Игорь Степанович, раз уж так вышло… по поводу моего ранга…

Он хитро приподнял брови.

— Чего-чего?

— Вы обещали подумать над тем, как можно ускорить мою аттестацию, если я решу проблему Шевченко.

— Я обещал подумать! — Шаповалов нахмурился. — А я думаю постоянно. Иногда даже во сне. В основном о том, где найти ординаторов, которые не будут путать аппендицит с беременностью. Это очень сложный мыслительный процесс, Разумовский, ты мне мешаешь.

— Так вот я и спрашиваю, Игорь Степанович, — я спокойно выдержал его взгляд. — Вы подумали?

Прежде чем он успел ответить, в наш разговор вмешался Величко, который, как оказалось, не ушел, а замер у двери, с интересом прислушиваясь.

— Илья, так ты же получается, случай Шевченко решил! Это же оно! — он посмотрел на Шаповалова. — Игорь Степанович, ну, тот самый пункт… сорок семь-бэ, про который я говорил!

Шаповалов перевел взгляд с меня на Величко и обратно. На его лице промелькнуло удивление, которое сменилось пониманием, а затем — азартным блеском в глазах. Он потер подбородок и кивнул.

— Да, Величко. Я помню про твоего дядю и его юридические познания и должности в Гильдии. — он повернулся ко мне. — Что ж, Разумовский. Обещания нужно держать. Раз уж случай признан особо сложным, и ты его решил… будем пробовать эту твою авантюру с пунктом сорок семь-бэ.

Он встал, подошел к окну и скрестил руки на груди, глядя куда-то вдаль.

— Киселев и Гогиберидзе уже в курсе. Ждали только результата по Шевченко, я их подготовил. Теперь, конечно, придется из них душу вынуть за каждую подпись, но… — он резко обернулся ко мне. — Они подпишут. Черт возьми, они подпишут, потому что дело того стоит.

— Я дяде позвоню! Он все подготовит! — радостно выпалил Величко.

— Звони, — Шаповалов махнул рукой. Он снова посмотрел на меня, оценивающе, словно прикидывая мои шансы.

— Три дня, Разумовский. Через три дня экзамены в аттестационной комиссии во Владимире. Справишься?

— Справлюсь, — без тени сомнения ответил я.

— НАКОНЕЦ-ТО! — заверещал у меня в голове Фырк. — Подмастерье! Это же повышение допуска! Теперь тебя будут звать на самые интересные случаи! Всякие там автомобильные катастрофы, ножевые ранения, оторванные конечности! Больше никакой скучной диагностики, только хардкор, только кишки наружу! Я уже в предвкушении!

— Какие еще кишки? Ты с ума сошел, кровожадный ты грызун? — одернул его я. — Ты думаешь, у Подмастерий меньше обычной работы? Как бы не так. Ее будет еще больше. Так что готовься ассистировать мне в заполнении формуляров. Это будет твой личный хардкор.

Шаповалов хмыкнул, будто услышав меня и моего фамильяра.

— Не обольщайся. Экзамены будут жесткие. Комиссия Гильдии шутить не любит, особенно с теми, кто идет по ускоренной программе и перепрыгивает через полгода стажа. Будут валить по полной программе.

Величко уже выскочил за дверь.

— Я побежал звонить!

— Ладно, Разумовский, — Шаповалов опустился обратно в свое кресло. — Иди готовься. И посмотри пока новые поступления, чтобы не расслабляться. Нечего тут без дела сидеть.

— Так точно.

Три дня. Всего три дня до нового ранга

Глава 7

Я сел за свой временный стол в ординаторской и разбудил старый, гудящий компьютер, который, казалось, работал на чистом упрямстве и лечебной магии.

Бегло пробежался по отчетам дежурной бригады за ночь, а затем открыл список новых поступлений. Три новых пациента. Неплохо для начала дня, могло быть и больше.

Взяв со стола планшет с уже загруженными электронными картами, я вышел в коридор. Утром в хирургическом отделении всегда царила деловая суета: пахло антисептиками, кофе и легким напряжением перед плановыми операциями.

Пока я шел к палатам, мысли сами собой переключились с текущих дел на грядущее. На то, что ждало меня через три дня во Владимире.

Три дня. Всего три дня, чтобы подготовиться к экзамену в мою новую жизни. Экзамену на ранг Подмастерья. Внутри что-то екнуло — легкий, почти незаметный укол предстартового мандража.

Я вспомнил байки, которые ходили среди адептов на скорой. Говорили, что теорию в аттестационной комиссии принимает сам Магистр второго класса, какой-то старикашка с непроизносимой фамилией, известный своей дотошностью.

Судя по слухам, он был из тех экзаменаторов с манией величия, кто обожает заваливать новичков вопросами из справочника по болезням тропических бабочек или спрашивать биохимический состав слезы дракона. С этим проблем быть не должно, я хорошо учился в Академии.

А по обычным болезням, моя прошлая жизнь дала мне базу покрепче, чем у любого Магистра.

Я прошел мимо процедурного кабинета, где молоденькая медсестра уверенным движением вводила укол в ягодицу кряжистого мужика. Пациент мужественно терпел, сцепив зубы.

Хуже с практической частью. Она, по рассказам, была настоящей лотереей.

Могли подсунуть симулянтку с банальным переломом руки, а могли — сложнейший клинический случай с пятью сопутствующими патологиями. Что ж, к этому я был готов. За свою прошлую жизнь я насмотрелся на такие медицинские ребусы, что местные загадки показались бы детским кроссвордом.

Оставалось надеяться, что мне не попадется что-то уж совсем экзотическое из области магических болезней.

Поднимаясь по лестнице на третий этаж, я думал о последнем этапе — демонстрации владения «Искрой». Ну здесь уже точно не должно быть никаких проблем. Сил у меня на ранг хватает.

Я остановился у большого окна в конце коридора, глядя на внутренний двор больницы. Самым сложным, как ни странно, будет экзамен по уставу Гильдии. В этом талмуде было столько пунктов, подпунктов и сносок, что сам черт ногу сломит. И провалиться на какой-нибудь бюрократической мелочи было бы обиднее всего.

— О чем задумался, двуногий? Решаешь, как будешь тратить свою новую, огромную зарплату?

На подоконнике, сложив лапки на пушистом брюшке, сидел Фырк.

— Об экзаменах, — ответил я. — Пытаюсь вспомнить все подводные камни, чтобы не сесть в лужу. И ставка Адепта от Подмастерья отличается на двадцать рублей.

Он картинно вздохнул, и его усы трагически обвисли.

— Эх, жаль я не смогу с тобой поехать! Представляю, какое там будет шоу! Ты бы им всем показал, где раки зимуют! А я бы сидел у тебя на плече и комментировал их глупые физиономии.

— Почему это не сможешь? — подшутил я на ним. — Боишься покидать больницу? Привык к местной столовой?

— Не то чтобы боюсь… — Фырк как будто и не понял. — Просто, скажем так, воздух здесь для моей шерсти особенно полезный. Целебный. Не могу надолго улетать. Привязан я, понимаешь, к этому месту. Почти как пациент.

Я улыбнулся его неуклюжей отговорке.

— Ничего, я как-нибудь и сам справлюсь. А ты тут, раз уж такой привязанный, за порядком присмотри.

— Это я мигом! — он тут же оживился. — Всех построю!

— Особенно за Фроловым присмотри, — добавил я. — Что-то мне наш Суслик в последнее время не нравится. Чует мое сердце, после истории с Борисовой он что-то мутит. Может, от страха, а может, из зависти.

Фырк презрительно фыркнул.

— Этот ушастый? Да он максимум на мелкую трусливую пакость способен! Вроде соли в чайник насыпать. Но я за ним, конечно, понаблюдаю. Если что — доложу в лучшем виде!

— Вот и договорились, — я отвернулся от окна. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Ладно, хватит переживать раньше времени. Сейчас — пациенты. А с экзаменами разберусь, когда придет время.

Первым делом я направился на сестринский пост, чтобы расписаться в журналах и забрать бумажные копии свежих анализов.

Кристина сидела за столом, склонившись над объемистой папкой. Ее движения, обычно плавные и кокетливые, сегодня были резкими, почти механическими. Она явно пыталась закопаться с головой в работу, чтобы хоть на время забыть о нашем вчерашнем разговоре.

— Привет, Кристина.

Она вздрогнула и подняла на меня глаза. В них больше не было ни намека на флирт, только тень вчерашнего страха и затаенная тревога. Она лишь сухо кивнула.

— Илья.

Да, холодновата. Впрочем, иного я и не ждал. Глупо было бы рассчитывать на обычную болтовню после того, как фактически припер ее к стенке.

— Как начался день? — спросил я, ставя свою подпись в очередном журнале. Нужно было поддерживать видимость нормального общения.

— Нормально. Ночь была на удивление спокойная, — ответила она, не отрывая взгляда от своих бумаг.

Повисло молчание. Она снова уткнулась в журнал, делая вид, что я — лишь часть больничного интерьера. Ясно. Разговор придется начинать самому, но очень осторожно. У стен здесь точно есть уши.

— Кстати, — начал я как можно более будничным тоном, перебирая листки с анализами, — насчет того дела, о котором мы вчера говорили… появились какие-нибудь новые мысли?

Она тут же напряглась всем телом. Ее пальцы до боли сжали ручку. Она бросила быстрый, затравленный взгляд по пустому, казалось бы, коридору.

— Не здесь, — прошипела она еле слышно.

— Осторожнее, двуногий! Это же ее дядя! Один из двух ближайших родственников! — тут же занервничал у меня в голове Фырк. — Она сто раз еще может передумать! Или еще хуже — побежит и все ему расскажет! И тогда он не только лекарства свои припрячет, но и тебя самого куда-нибудь спрячет! Навечно!

Я едва заметно кивнул Кристине, показывая, что понял ее опасения.

— Поговорим после работы.

Взяв планшет с картами и стопку бумажных анализов, я отправился на обход. На очереди были сегодняшние поступления.

Пациент номер один, Михаил Сергеевич Крупин, лет пятидесяти двух, оказался полноватым, добродушного вида мужчиной с усталым лицом типичного бухгалтера. Судя по всему, дебет с кредитом у него в организме сходиться перестал. Он сидел на кровати, придерживая рукой правый бок.

— После жирного особенно прихватывает, доктор, — пожаловался он мне со страдальческим выражением лица. — А жена, как назло, вчера голубцов нажарила. Ну как тут удержаться?

Ну конечно, после жирного. Где ж ему еще болеть, родимому. Я провел осмотр. Классическая картина: живот мягкий, но при пальпации в точке проекции желчного пузыря он болезненно ойкнул. Ничего сложного.

— УЗИ делали уже?

— Да, вчера. Сказали, есть какие-то камни. Мелкие, но много.

— Ну вот, все сходится, — я кивнул. — Желчнокаменная болезнь, хронический холецистит в стадии обострения. Ничего смертельного, но плановую операцию все же лучше не откладывать, если не хотите узнать, что такое настоящая печеночная колика.

Я расписал ему схему лечения: спазмолитики для снятия болей, строжайшая диета и подготовка к операции.

Следующей была Валентина Петровна Синицына, худощавая женщина лет шестидесяти восьми с тревожными, как у подстреленной птицы, глазами. Классический случай ипохондрика, я таких сотнями видел.

— У меня сердце, миленький! — зашептала она, едва я подошел к ее кровати, и схватилась за грудь. — Так иногда колет, прямо вот здесь, что дышать больно становится! Я уж думаю, все, отмучилась!

Я включил свой «Сонар», привычно сканируя ее грудную клетку. Сердце для ее возраста работало как добротный швейцарский механизм — ровно, без перебоев. Зато я отчетливо «увидел» напряженный, подсвеченный слабым светом нервный пучок, зажатый между ребрами.

— Это не сердце, Валентина Петровна, — мягко успокоил я ее. — Можете не волноваться. Это просто нерв защемило, классическая межреберная невралгия. Неприятно, больно, имитирует сердечный приступ, но для жизни совершенно не опасно.

Женщина посмотрела на меня с явным недоверием.

— Да что ты такое говоришь! Я же своим нутром чувствую — сердце!

Пришлось потратить минут десять, терпеливо объясняя ей, как именно устроен механизм боли при невралгии. В конце концов, кажется, убедил. Назначил ей противовоспалительную мазь и пару уколов — через пару дней должна будет бегать, позабыв про свои «инфаркты».

А вот третий пациент, Егор Николаевич Зацепин, заставил меня нахмуриться. Крепкий мужик лет сорока пяти, руки в таких мозолях, что можно гвозди забивать — сразу видно, строитель.

— Доктор, так меня изжога замучила, просто сил нет. И по ночам такой кашель нападает, аж задыхаюсь, — он поморщился. — Я же тут уже был, пару дней назад. Меня ваш коллега смотрел.

Я посмотрел его историю болезни. Пусто. Ни единой записи. Странно.

— Какой коллега вас смотрел? Можете его описать?

— Да высокий такой, русый, худой, — Зацепин потер подбородок. — Уши еще такие… большие. Молодой парень.

Фролов. Точно он. Но почему нет записи в карте? Это же грубейшее нарушение.

— И что он вам сказал?

— Да ничего толком. Послушал, живот пощупал, сказал, мол, ерунда, само пройдет. Велел прийти через неделю, если не станет лучше. Даже бумажку никакую не дал.

Я мысленно чертыхнулся. Вот тебе и подмастерье. Сочетание изжоги и ночного кашля — это классический признак гастроэзофагеальной рефлюксной болезни. Если ее запустить, можно доиграться до язвы пищевода или чего похуже.

— Назначу вам гастроскопию и рентген грудной клетки на всякий случай, — сказал я Зацепину. — Нужно проверить ваш пищевод и исключить осложнения.

— Как скажете, доктор, — покладисто кивнул он.

Я внес все назначения в его карту, поставив пометку «срочно». И обязательно поговорю с этим Фроловым. Забывчивость это была или он решил, что халатность — это новый метод лечения, о котором я еще не слышал?

Я вернулся в ординаторскую и сел за свой компьютер. Неразбериха с Зацепиным не давала мне покоя. Открыл больничную систему и целенаправленно начал просматривать все записи и назначения, сделанные Фроловым за последние несколько дней.

Так я и думал.

Ни одного, даже самого короткого упоминания о визите пациента Зацепина. Ни записи о первичном осмотре, ни предварительного диагноза, ни рекомендаций. С точки зрения системы этого человека здесь просто не было.

Как можно было забыть внести запись? Это же основы основ, этому учат еще на первом курсе. Простое разгильдяйство или нечто большее?

— А я говорю, нечисто тут! — Фырк, который материализовался у меня на плече, заглядывал в экран. — Этот ушастый точно что-то скрывает! Забыл он, как же! Забыл он свой носовой платок в карман положить, а про пациента он забыть никак не мог! Удобная отмазка!

— Или он просто лентяй и разгильдяй, — мысленно возразил я. — Иногда самые простые объяснения — самые верные. Сначала факты, Фырк, потом — выводы. А пока у нас нет фактов.

В этот момент дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась, и в нее, запыхавшись, влетел Величко. Вид у него был такой, будто он только что пробежал марафон.

— Илья! Выручай! У меня там пациентка… сложная! Я не понимаю, что с ней!

Я спокойно откинулся на спинку стула.

— Успокойся, Семен. Что случилось?

— Бабушка с деменцией! Или нет… Я не пойму! Она то одно говорит, то другое, а жалобы вообще какие-то странные!

Я встал. Что ж, разборки с Фроловым могут и подождать, а вот сложная пациентка — это уже интересно.

— Пойдем, посмотрим на твою бабушку.

Мы быстрым шагом направились по коридору. Величко, семеня рядом, тараторил без умолку, вываливая на меня всю информацию:

— Зинаида Кирилловна, семьдесят два года. Родственники говорят, две недели назад начались проблемы. Резко. Стала путаться в словах, забывать имена, даже родную дочку не всегда узнает. Классика, я уж думал, болезнь Альцгеймера, но… Она еще и жалуется на дикую тошноту и сильные боли в костях. Говорит, ломит так, будто сейчас все переломают. Я уже всю голову сломал!

Мы зашли в палату. На кровати, подперев подушками спину, сидела на вид вполне бодрая, миловидная старушка. Увидев нас, она тут же заулыбалась.

— Ой, сыночки пришли! А я вас уже заждалась! — она повернулась к Величко, который застыл на пороге. — Петенька, а ты чего так похудел-то? Совсем тебя там твоя Марфа не кормит!

— Я Семён, — шепотом сообщил мне Пончик. — И она меня каждый раз по-разному называет. С утра был Егорушкой.

Я подошел к пациентке.

— Здравствуйте, Зинаида Кирилловна.

— Здравствуй, милый! А ты у нас новенький, что ли? И красивый какой, ладный! Сразу видно — лекарь хороший!

Я улыбнулся и начал осмотр, параллельно расспрашивая ее о самочувствии.

— Все болит, сынок, все ломит, — пожаловалась она. — Кости будто переломают сейчас. И тошнит постоянно, сил нет. Уже есть совсем не могу.

Деменция, боли в костях, тошнота. Мозг тут же начал анализировать. Сочетание и впрямь странное. При болезни Альцгеймера или сосудистой деменции не бывает ни таких резких болей, ни тошноты. Надо копать глубже. Я проверил ее рефлексы, просмотрел свежие анализы в планшете.

— Семён, это не Альцгеймер, — сказал я, когда мы вышли из палаты.

Величко удивленно посмотрел на меня.

— А что тогда?

— Пока точно не знаю. Но у меня есть одна теория. Сделай ей дополнительные анализы. Самые простые. Проверь уровень общего и ионизированного кальция в крови. И обязательно — уровень паратгормона.

Величко растерянно моргал. — Паратгормон? А при чем здесь он? Я думал — типичная сенильная деменция. Назначить ноотропы, сосудистые препараты и все…

— Семен, запомни, — я по-дружески положил ему руку на плечо. — При классической деменции не бывает генерализованных костных болей. Никогда. Это аксиома. А вот сочетание психических нарушений вроде спутанности сознания, болей в костях, тошноты и мышечной слабости может указывать на кое-что другое. Например, на гиперпаратиреоз. Это когда паращитовидные железы вырабатывают слишком много гормона, который вымывает кальций из костей в кровь. Отсюда и боли, и проблемы с головой.

Мы шли обратно в ординаторскую. Величко качал головой, переваривая услышанное.

— Эх, сложно-то как все… Я бы в жизни не догадался. Спасибо тебе, Илья. Кстати! Я же совсем забыл, с дядей я все уладил! Документы на твое досрочное прохождение аттестации уже готовы, Шаповалов их подписал утром. Тебе послезавтра во Владимир.

— Отлично! Пакуем чемоданы! — тут же оживился Фырк у меня в голове. — Во Владимир! Какой красивый город! Посмотрим соборы, погуляем по…

— Ты же не можешь далеко отходить от больницы, — спокойно напомнил я ему.

Фырк на мгновение замолчал, а потом я услышал самый трагический вздох на свете.

— Точно… Я и забыл. Опять облом. Что ж, тогда тебе придется привезти мне оттуда какой-нибудь сувенир. Магнит на холодильник или… фарфорового бурундука

Ближе к вечеру, когда основной поток суеты схлынул, а за окном начали сгущаться сумерки, в ординаторской стало тихо. Мы остались втроем: я, Величко, старательно дописывающий что-то в истории болезни, и Шаповалов, который с мрачным видом перебирал какие-то бумаги, изредка что-то ворча себе под нос. В воздухе висела приятная усталость успешно завершенного дня, смешанная с запахом крепкого кофе.

Наконец, Шаповалов с шумом отодвинул от себя стопку бумаг, давая понять, что его терпение на исходе. Он открыл верхний ящик своего массивного стола и с видом фокусника, достающего из шляпы главного кролика вечера, извлек три официальных бланка с сургучными печатями Гильдии.

— Держи, Разумовский, — он с легким, почти небрежным шлепком бросил их на мой стол. — Как и обещал. Не смей говорить, что я не держу слово.

Я взял документы. Тяжелая гербовая бумага, витиеватый шрифт, пафосные формулировки. Три ходатайства от трех разных Мастеров-целителей — Шаповалова, Киселева и, что меня особенно удивило, даже от самого консервативного Гогиберидзе — о досрочном допуске адепта Разумовского Ильи к аттестационным экзаменам на ранг Подмастерья в связи с решением клинического случая особой важности. Получилось.

Шаповалов, заметив мою реакцию, усмехнулся.

— Ты думаешь, это было легко, да? Думаешь, я просто щелкнул пальцами? Ты хоть представляешь, Разумовский, сколько моих бесценных нервных клеток пало смертью храбрых в бою за эти бумажки? Киселев полчаса нудел мне про «нарушение традиций» и «священные правила Гильдии», пока у меня уши не начали сворачиваться в трубочку. А этот старый лис Гогиберидзе вообще заявил, что подпишет, только если я за него месяц в терапии дежурить буду! Еле отбился, пообещав ему ящик раритетного коньяка. Так что ты мне теперь по гроб жизни должен. Как минимум.

Передо мной сидел типичный Шаповалов. Сначала сделает что-то действительно важное и хорошее, а потом тут же выставит такой счет, чтобы ты чувствовал себя вечным должником. Что ж, это были его правила игры, и я был готов в них играть.

— Я ценю ваши усилия, Игорь Степанович, — я спокойно посмотрел на него. — Спасибо. Я не подведу.

— Вот и славно, — он кивнул, довольный моим ответом. — На подготовку даю тебе два полных дня. Послезавтра утром чтобы был во Владимире как штык. А когда вернешься оттуда с новенькими корочками Подмастерья… — Шаповалов хитро улыбнулся, и в его глазах блеснул хищный огонек, — вот тогда и поговорим всерьез о том, как ты будешь мне на операциях ассистировать. А пока — свободен. Иди готовься, учи устав Гильдии. И всех своих нынешних пациентов официально передай Величко.

Он встал, начал сгребать в свой портфель бумаги, давая понять, что представление окончено.

— Все, я поехал. Жена грозилась выставить мои вещи на лестничную клетку, если я еще раз задержусь.

Шаповалов ушел. Я подошел к своему столу и открыл на планшете список своих текущих пациентов. Теперь нужно было ввести их в курс дела Семёна.

— Семен, подойди, — позвал я Величко, который уже тоже собирался уходить. Он подошел, и я развернул к нему планшет. — Вот мои «первичные». Тут большинство — рутина, разберешься без проблем. Но вот на этого, — я ткнул пальцем в фамилию Зацепин, — обрати особое внимание. Там что-то нечисто. Я назначил ему гастроскопию и рентген. Как только придут результаты его анализов — сразу мне звони, в любое время.

Пончик серьезно и ответственно кивнул.

— Понял, Илья. Сделаю. Ты не волнуйся, я за всеми твоими присмотрю. Если что-то пойдет не так, я тебе сразу сообщу. Особенно меня та бабушка беспокоит, Зинаида Кирилловна. Я тебя обязательно в курсе ее анализов держать буду.

Он тоже ушел, и я остался в ординаторской один. В голове был приятный гул от свалившихся новостей. Экзамены. Шанс наконец-то сбросить с себя это унизительное звание «адепта».

Но одна мысль все же не давала мне покоя. Фролов и его история с Зацепиным. Надо бы найти его и все-таки поговорить.

И как по заказу, в дверях появился сам Суслик. Видимо, вернулся за чем-то забытым. Заметив меня одного, он заметно напрягся и сделал было движение, чтобы развернуться и уйти.

— Максим, постой, — позвал я его. — Нужно поговорить.

Фролов нехотя зашел в ординаторскую, стараясь держаться поближе к двери, как будто готовил пути к отступлению.

— Что тебе, Разумовский? Я домой тороплюсь.

— Сегодня был твой пациент. Егор Зацепин, — я смотрел на него в упор. — Говорит, что пару дней назад ты его осматривал.

Фролов дернулся, и его глаза забегали.

— Не помню такого.

— Крепкий мужик, со стройки, — я решил ему «помочь». — Жаловался на изжогу и ночной кашель.

— Мало ли у меня пациентов с изжогой! — огрызнулся он.

Он врал. Нагло и неумело. Я видел, как нервно он теребит пальцами полу своего халата.

— Странно. А он тебя очень подробно описал. Даже твои большие уши упомянул.

Фролов тут же вспыхнул до корней волос.

— Ну и что?! Может, он меня с кем-то перепутал!

— Возможно. Только почему тогда в базе нет ни одной записи о его приеме? — добил я его.

— Да откуда я знаю?! — почти выкрикнул он. — Может, система в тот день глючила! Ты что теперь, следить за мной вздумал?! Начальник нашелся!

Он резко развернулся и почти бегом выскочил из ординаторской.

— Ну и реакция! — присвистнул Фырк, материализовавшись на спинке соседнего стула. — Как будто ему скипидара в штаны налили! Точно что-то скрывает, говорю тебе, двуногий! Этот Суслик не так прост!

Да, здесь определенно было что-то нечисто. Но сейчас не до этого. Экзамены были гораздо важнее. А с Фроловым и его странной забывчивостью я разберусь потом. Обязательно разберусь.

***

Леопольд Константинович Величко, приличный мужчина в идеально отглаженном костюме, нервным движением поправил узел галстука. Он уже в третий раз делал это за последние пять минут. Воздух в кабинете казался густым и тяжелым, как патока. Массивный дубовый стол, за которым восседал хозяин кабинета, занимал, казалось, половину всего пространства, излучая ауру незыблемости и власти.

За столом, в глубоком кожаном кресле, которое жалобно скрипнуло под его весом, сидел Магистр второго класса Аркадий Платонович Журавлев. Грузный, обрюзгший мужчина с тяжелым, бычьим взглядом исподлобья. Он олицетворял собой все то, что было в Гильдии Целителей самым незыблемым, традиционным и косным.

— Нет, Леопольд, — его голос, казалось, заполнил собой весь кабинет. — Ответ — нет.

— Но, Аркадий Платонович, прошу вас! — Величко подался вперед. — Случай же уникальный! Совершенно беспрецедентный! Молодой адепт, без году неделя в профессии, раскрыл сложнейшее дело, над которым бились лучшие умы неврологии, включая Мастера-Целителя!

Журавлев поморщился, словно съел кислый лимон. — Повезло вашему парню. Просто повезло. Такое бывает. И это — не повод нарушать вековые традиции нашей Гильдии. Не повод устраивать цирк.

— Но это же талант! Чистый, самородный талант, признанный тремя Мастерами! — не отступал Величко. — Кроме того, Аркадий Платонович, если мне не изменяет память, в Уставе Гильдии Целителей есть пункт сорок семь-бэ. Он как раз касается подобных исключительных случаев.

Журавлев недовольно посмотрел на него.

— Я прекрасно знаю устав, Леопольд.

— Тогда вы знаете, что если адепт «в критической ситуации спас жизнь или решил медицинский случай, имеющий особую государственную важность», то по ходатайству руководства он может быть допущен к экзаменам досрочно, — Величко процитировал почти дословно. — Случай с Шевченко, с учетом его прежних заслуг перед городом, вполне подпадает под это определение.

Журавлев снисходительно хмыкнул, отмахиваясь от его слов, как от назойливой мухи.

— Мало ли что там в уставе написано, Леопольд. В нем много всяких пунктов. Но есть не только буква закона, но и его дух. И дух нашего устава гласит: шесть месяцев обязательного стажа для адепта — это минимум, установленный еще основателями! — он тяжело стукнул кулаком по столу. — И я не намерен из-за одного удачливого выскочки и какого-то там пункта создавать опасный прецедент для всей системы!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Леопольд Константинович на мгновение замер. Было видно, что он колеблется, решаясь на свой последний, самый рискованный шаг. Потом он сделал едва заметный вдох.

— А если… если в качестве практической части на экзамене дать ему пациентку Волосенкову?

Журавлев, который до этого с ленивым видом разглядывал свои массивные пальцы, замер. Затем очень медленно поднял на Величко свой тяжелый взгляд.

— Что ты сказал?

— Пациентку Волосенкову. Екатерину. На практический экзамен, — спокойно повторил Леопольд Константинович, глядя ему прямо в глаза. — Если он справится с ней, значит, он действительно достоин. Значит, это не просто везение.

Лицо Журавлева преобразилось. Скука и надменность исчезли, а в глубине его маленьких, глубоко посаженных глаз зажегся живой, хищный интерес.

— Волосенкову?..

— Именно ее, Аркадий Платонович, — кивнул Величко.

В кабинете снова повисла тишина, но теперь она была другой — звенящей от напряжения. Журавлев медленно барабанил своими толстыми пальцами по полированной поверхности стола. Думал.

— Хорошо, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на предвкушение. — Согласен. Я подпишу допуск. Но если ваш протеже провалится с ней…

— Он не провалится, — уверенно сказал Величко.

Глава 8

Конец рабочего дня вывалил меня из душных стен больницы во двор, наполненный свежей вечерней прохладой. Я сделал глубокий вдох, пытаясь избавиться от запаха лекарств и хлорки, который, казалось, успел въесться в саму кожу.

Кристина уже была там.

Она ждала меня у старого раскидистого дуба, который рос посреди больничного сквера. Хорошее, кстати, место выбрала. Просматривается со всех сторон, но при этом находится в стороне от основных тропинок. Подальше от лишних глаз и ушей. Соображает.

Я неторопливо подошел к ней. Она стояла, обняв себя за плечи, и нервно смотрела по сторонам.

— Ну что, есть новости? — я не стал тратить время на светские любезности.

— Илья, я… — она вздрогнула и обернулась. — Я еще ничего не успела.

Я нахмурился.

— Как это «не успела»? Прошли почти сутки.

— Ты просто не понимаешь! — в ее голосе зазвенели слезливые нотки. — Я не могу вот так просто подойти к дяде и начать задавать вопросы о каких-то лекарствах! Он же не дурак, он сразу что-то заподозрит! Мне нужно выждать подходящий момент, улучить минутку, когда он будет в настроении или…

— Тянет время! Кота за хвост тянет! — зашипел у меня в голове Фырк. — Может, она уже передумала и все ему рассказала? Дурачит тебя, двуногий!

— Кристина, увы у нас не так много времени, — я постарался, чтобы мой голос звучал твердо, но без излишнего давления.

— Я стараюсь! Честно! Просто… это все так сложно. Он же мой дядя! Единственный родной человек, который у меня остался…

Она говорила сбивчиво, отчаянно, и я понял — она не врет. Ей действительно было тяжело. Она разрывалась между страхом перед родственником, который, несмотря ни на что, был ей дорог, и страхом передо мной.

— Хорошо, — я немного смягчил тон. — Я понимаю. Но и ты пойми — долго ждать я не буду.

Кристина с благодарностью кивнула.

— Дай мне еще пару дней. Пожалуйста. Я что-нибудь придумаю, обещаю.

— У меня послезавтра экзамены, я уезжаю во Владимир. У тебя будет время. Но когда я вернусь, я буду ждать конкретных результатов. Иначе наш уговор не в силе.

Она покорно опустила голову.

— Хорошо. Я что-нибудь придумаю.

Она развернулась, чтобы уйти, но на полпути остановилась.

— Илья… спасибо, что даешь мне шанс.

Я ничего не ответил. Лишь молча проводил ее взглядом. Она шла быстрым шагом, почти бежала, не оглядываясь. Хотелось верить, что я не пожалею о своем решении дать ей этот шанс.

Я повернулся, собираясь идти к выходу из больничного двора, и замер.

В десяти шагах от меня, под светом фонаря, стояла Вероника. Судя по всему, она стояла там уже какое-то время и видела весь наш разговор с Кристиной.

Черт. Опять.

— Беги, двуногий, беги! — запаниковал Фырк у меня в голове. — Тревога! На нас надвигается грозовой фронт восьмого уровня! Сейчас будет сцена ревности с метанием молний и битьем посуды!

Но бежать было уже поздно. Вероника, заметив, что я ее увидел, медленно, с грацией хищницы пошла прямо ко мне. Ее лицо было абсолютно непроницаемым, как у игрока в покер, но в глазах плескался холодный, темный вопрос.

Ну что ж, Илья Разумовский. Попробуем объясниться. Снова.

***

Кабинет старшего врача смены на станции скорой помощи погрузился в густой вечерний полумрак. Единственным источником света была старая настольная лампа, выхватывающая из темноты стопку бумаг и уставшее лицо Федора Максимовича Волкова. Он сидел за столом, вчитываясь в строки отчетов, но мысли его были далеко.

В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Григорий Сычев. Вид у него был необычно решительный, даже дерзкий.

— Федор, нам нужно поговорить.

Волков медленно отложил документы.

— О чем, Гриша? Что-то на смене?

— О деньгах, — отрезал Сычев, подходя ближе. — Я хочу больше.

Волков удивленно приподнял бровь.

— С чего вдруг такая спешка?

— Я устал, Федор, — в голосе Сычева прозвучали нотки неподдельного измождения. — Каждый вызов — как по минному полю ходишь. Эти молодые адепты теперь везде, смотрят на тебя как на микробов под лупой, каждый шаг записывают. Моя фельдшерица, эта Яковлева, строчит отчеты так, будто диссертацию пишет! Я за такие нервы хочу получать больше.

Волков медленно откинулся в своем старом, скрипучем кресле.

Слова Сычева упали на благодатную почву. Его самого последние дни терзало какое-то смутное, необъяснимое беспокойство.

Там, глубоко внутри, где жила его «Искра», он ощущал странное, едва заметное дрожание. Колебания. Тревогу. Как будто кто-то далеко-далеко ударил в огромный колокол, и до него донеслось лишь слабое, но настойчивое эхо.

— Знаешь что, Гриша? — наконец произнес он. — А давай мы, наоборот, пока это дело приостановим.

Сычев удивленно уставился на него.

— Что? Почему? Все же идет как по маслу!

— Чутье, — коротко ответил Волков. — Что-то не так в последнее время. Воздух будто дрожит.

— Да брось ты! — отмахнулся Сычев. — Какое еще к черту чутье? Денег зажал — так и скажи!

Но Волков только отрицательно покачал головой. Годы практики на скорой научили его двум вещам: всегда иметь при себе запас адреналина и безоговорочно доверять своей интуиции.

Его «Искра» была не просто источником силы — она была его барометром, его системой раннего оповещения. И она никогда не ошибалась.

— Моя «Искра»… она беспокоится, — сказал он, глядя куда-то в темноту. — Тревожится, как перед сильной грозой.

Он встал, подошел к окну и вгляделся в россыпь огней вечернего города.

— Давай просто переждем. Недельку-другую. Пусть все успокоится, уляжется. А там и видно будет.

Сычев недовольно засопел. — И что, из-за твоих этих… предчувствий… я теперь деньги терять должен?

Волков повернулся к нему. Взгляд его был тяжелым и холодным.

— Лучше потерять немного денег, чем всю свою свободу, Гриша. Запомни это.

Сычев еще поворчал что-то себе под нос, но спорить не решился. Он знал — если уж Волков начал говорить о предчувствиях, переубедить его было невозможно. Он развернулся и, уже взявшись за дверную ручку, обернулся.

— Федор… — его голос стал тише. — А может, стоит тогда Архивариуса нашего предупредить? Пусть, так сказать, ухо держит востро. Мало ли что.

Волков, стоявший у окна, покачал головой.

— Я подумаю Гриша. Но это пока лишь мои ощущения. Торопится пока не стоит. Может я ошибаюсь? Однако мысль здравая.

— Лишним не будет, — пробурчал Сычев. — Времена нынче неспокойные.

Он вышел из кабинета. А Волков остался стоять у окна, вслушиваясь в тревожную тишину внутри себя

Он не знал, откуда исходила угроза. Но чувствовал, что кто-то уже готовит для них ловушку. Кто-то очень умный и очень опасный. Но кто?

***

Маленькое, почти безлюдное кафе в центре города тонуло в синеватых вечерних сумерках.

В дальнем, самом темном углу, за столиком у окна сидела Алина Борисова. Перед ней стояла чашка с давно остывшим чаем, к которому она так и не притронулась.

Ее взгляд был устремлен в одну точку, на свои руки, лежащие на столе. Антимагические браслеты, тускло поблескивая на ее тонких запястьях, казались уродливыми, чужеродными кандалами.

Входная дверь тихо скрипнула, впуская в кафе порыв сырого вечернего воздуха. Вошел Максим Фролов. Он неловко огляделся по сторонам, заметил ее и, помедлив секунду, направился к ее столику.

Он молча сел напротив. Долгое, тяжелое молчание повисло между ними.

— Привет, Алина.

Она медленно подняла на него глаза. Они были красными и опухшими от слез.

— Привет, Максим. Спасибо, что пришел.

— Как ты? — глупый, дежурный вопрос, который он задал просто потому, что не нашел другого.

— Как я? — она криво усмехнулась. — Уничтожена. Раздавлена. Растоптана. Все, ради чего я жила последние десять лет, отобрали одним щелчком, — она с ненавистью посмотрела на свои запястья. — Теперь я никто. Пустышка. Обычный человек, без «Искры», без будущего.

Фролов нервно сглотнул.

— Алина…, но как ты могла? Подменить анализы… Ты же чуть не убила пациента!

Она вздрогнула, как от удара.

— Не напоминай! — почти прошептала она. — Я и так себя корю за это каждую секунду! Я спать не могу, Максим! Каждую ночь одно и то же перед глазами — что, если бы он не успел? Что, если бы Илья не…

— Так почему?!

— Потому что я была уверена! — ее голос сорвался на крик, и она тут же испуганно огляделась. — Все симптомы указывали на васкулит! Все сходилось! А Разумовский… он просто… он просто везунчик! Ему опять повезло!

Фролов медленно покачал головой.

— Он не везунчик, Алин. Он талант. Настоящий. И ты сама это прекрасно знаешь. Просто признать это очень тяжело.

— Из-за него я все потеряла! — она сжала кулаки так, что побелели костяшки.

— Нет, Алина, — тихо, но твердо сказал он. — Не из-за него. Ты сама все потеряла. В тот самый момент, когда решила, что твоя гордыня важнее жизни пациента.

По ее щекам снова покатились слезы. На этот раз она не пыталась их скрыть, просто сидела и тихо, беззвучно плакала. Фролов, не зная, что делать, неловко протянул руку и погладил ее по руке.

— Максим… помоги мне, — вдруг прошептала она, поднимая на него заплаканные глаза. — Помоги вернуться. Пожалуйста.

— Я не знаю, как, Алина. Это же дело Гильдии. Следователь Мышкин… Он, кажется, очень серьезно настроен.

Она медленно вытерла слезы рукавом. И в ее глазах больше не было отчаяния. Только холодная, злая решимость.

— А я знаю как.

Фролов напрягся, почувствовав эту внезапную перемену. — Что ты задумала?

Она наклонилась к нему через стол, и ее голос стал тихим и ядовитым, как змеиный шепот.

— Есть один способ, Максим. Всего один. И для него мне понадобится твоя помощь.

***

Вероника медленно подошла и остановилась в метре от меня. Ее руки были скрещены на груди, а на лице играла холодная, вежливая улыбка, от которой было неуютно.

— Опять ты с ней. Под самым романтичным дубом на территории больницы, — ее голос был ровным и спокойным. Слишком спокойным.

Я вздохнул. Можно было начать оправдываться, что-то мямлить про работу. Но я устал. Устал от интриг, от недомолвок, и последнее, чего мне хотелось, — это играть в угадайку в личных отношениях.

— Вероника, — сказал я ровно, глядя ей прямо в глаза. — Давай договоримся сразу. У меня была здесь деловая встреча. Да, с Кристиной. И да, она конфиденциальная. Я не могу рассказать тебе детали.

Ее улыбка стала еще более ледяной.

— Деловой? После работы? Под деревом? Очень интересно.

— Влип ты, двуногий! По самые уши! — заверещал Фырк. — Она тебе не верит! Срочно ври про то, как вы разрабатывали план по спасению мира от гигантских амеб!

— А знаешь, что интересно мне? — я сделал шаг ей навстречу, сокращая дистанцию. — Мне интересно, почему ты сразу делаешь выводы. Почему вместо того, чтобы спросить, ты выбираешь сарказм и недоверие?

Она явно не ожидала такого поворота. Ее уверенность на мгновение дрогнула.

— Ты же знаешь, какая у нее репутация. И видела я вас…

— А какая у меня репутация, Вероника? — я не повышал голоса, но в нем появился металл. — Я дал тебе повод не доверять мне? Хоть раз? Мы договорились быть вместе. А отношения, насколько я понимаю эту сложную материю, строятся на доверии. Если ты собираешься бросаться на меня каждый раз, когда я разговариваю с женщиной, и устраивать сцены ревности, то ты мне просто не доверяешь.

Я сделал паузу, давая ей осознать сказанное.

— А если нет доверия, то может, нам обоим стоит задуматься, есть ли вообще смысл пытаться что-то строить дальше?

В ее глазах промелькнуло что-то похожее на обиду, затем на растерянность. Моя атака сработала. Я видел, что она не готова к такому ультиматуму. Она молчала несколько долгих секунд, просто глядя на меня.

Наконец, она медленно выдохнула, и лед в ее взгляде начал таять.

— Прости, — тихо сказала она. — Ты прав. Я… я просто испугалась.

Она сделала шаг вперед, подошла вплотную и взяла меня под руку. Ее пальцы крепко сжали мой локоть.

— Пойдем домой. Я так устала сегодня.

Мы пошли к выходу с территории больницы. Молча. Она прижималась к моему плечу, и я не мог понять — это было проявлением нежности. Она сделала свой выбор. Она выбрала доверять мне.

— Как твой день прошел? — спросила она, когда мы уже вышли за ворота, явно пытаясь сменить тему на более безопасную. — Справился со всей работой?

— Справился, — кивнул я. — И Шаповалов в качестве награды даже дал мне два официальных выходных на подготовку к экзаменам.

Я ожидал, что она обрадуется, но вместо этого ее лицо снова поникло, а плечи опустились.

— Выходные… — она грустно усмехнулась. — Вот ведь ирония. В кои-то веки у нас совпали, а мне, как назло, нужно уезжать.

— Куда?

— Во Владимир, — она тяжело вздохнула. — Нужно опять выручать моего непутевого отца. У него снова проблемы, кажется, в очередной раз допился до чертиков. Пришло письмо от соседей… Нужно съездить, привести его в чувство, иначе его просто выселят из квартиры.

Она посмотрела на меня с таким отчаянием и усталостью в глазах, что мне стало ее искренне жаль. Бороться с алкоголизмом близкого человека — это как тащить на себе камень, который никогда не кончается.

— Прости, что испортила нам выходные, — тихо добавила она. — Я так хотела провести их с тобой.

Я на мгновение задумался. Владимир. Мне ведь все равно туда ехать на экзамены. Так какая, в сущности, разница, стартовать туда через два дня или прямо сейчас? Можно совместить неприятное с полезным. Помогу ей с отцом, сам осмотрюсь в городе перед экзаменами. Да и не хотелось оставлять ее одну в такой ситуации.

— А кто сказал, что ты их испортила? — я остановился и посмотрел на нее. — Я поеду с тобой.

Она удивленно вскинула на меня глаза. — Что? Но… зачем? У тебя же подготовка…

— Учить устав Гильдии можно и во Владимире. Заодно и тебе помогу с отцом, и сам к городу привыкну. Так что собирай вещи. Поедем сегодня же вечером.

Лицо Вероники преобразилось. Усталость и отчаяние исчезли, а в глазах зажегся огонек неподдельного, детского счастья. Она ничего не сказала, просто крепко обняла меня.

— Ну ты даешь, двуногий! Настоящий герой! — восхищенно присвистнул у меня в голове Фырк. — И экзамены сдаст, и даму сердца от депрессии спасет, и с ее папашей-алкоголиком разберется! Прямо рыцарь в белом халате! Куда там этим вашим сказочным принцам!

Я усмехнулся. План был спонтанный, но, кажется, единственно верный. Похоже, ближайшие два дня будут очень насыщенными.

Может, это и к лучшему. Немного отдохну, перезагружу мозг. А потом, с новыми силами и новыми корочками Подмастерья, вернусь и разберусь со всеми этими Волковыми, Сычевыми и их таинственными Архивариусами.

Вероника счастливо улыбнулась и, привстав на цыпочки, быстро поцеловала меня в щеку. Вся ее недавняя холодность испарилась без следа.

Сборы заняли у меня рекордно короткое время. Все, что нужно было для двухдневной поездки, легко уместилось в небольшую дорожную сумку. Настоящие проблемы создали не вещи, а провожающие.

Морковка, учуяв неладное по запаху дорожной сумки, крутилась под ногами и недовольно мяукала, заглядывая мне в глаза с немым укором.

— Не переживай, рыжая. Два дня всего, даже соскучиться не успеешь, — сказал я, насыпая ей в миску корма с хорошим таким запасом. Рядом поставил еще одну миску с водой. Не пропадет. Не в первый раз одну оставляю, она у меня дама самостоятельная.

Гораздо сложнее было с Фырком. Он уселся на подоконнике в позе трагического героя, покинутого всеми, и сверлил меня взглядом, полным вселенской обиды.

— Предатель! — наконец изрек он, когда я уже застегивал молнию на сумке. — Бросаешь меня, своего верного соратника и боевого товарища, ради… ради этой юбки!

— Фырк, не драматизируй, пожалуйста, — я устало посмотрел на него. — Я уезжаю по делу. Экзамены сдавать. Совсем скоро уже вернусь.

— А если здесь случится что-то важное? Заговор? Переворот? Землетрясение? Кто будет спасать эту больницу, пока ты там развлекаешься?

— Ты и спасешь, — я подмигнул ему. — Ты же у нас самостоятельный. Главное, все записывай, потом мне расскажешь.

Я вызвал такси и, заехав за Вероникой, приятно удивился. Она уже была готова, стоя на пороге с небольшой практичной сумкой через плечо. На ней были удобные джинсы и свитер. Никаких лишних понтов и огромных чемоданов. Молодец.

На автовокзале мы без проблем купили билеты на ближайший рейс до Владимира. Автобус оказался полупустым, и мы с комфортом устроились на задних сиденьях.

Но едва транспорт тронулся, и за окном замелькали огни Мурома, Вероника тут же достала из сумки толстый блокнот и ручку. Мои надежды на спокойную, расслабленную дорогу тут же рухнули.

— Так! Не будем терять времени. Я помогу тебе с Уставом Гильдии, — деловито заявила она. — Начнем с основ. Статья первая Устава Гильдии Целителей. Цели и задачи. Рассказывай.

Я чуть не закатил глаза.

— А что, отличная мысль! Давай скоротаем дорогу.

— Правильный выбор, — усмехнулась она. — У нас всего два вечера и одна дорога! Время — наш самый ценный ресурс!

И она начала гонять меня по статьям. Похоже это был ее способ отвлечься от мыслей об отце, а я не стал настаивать.

Основные положения, права и обязанности целителей, дисциплинарные взыскания, структура Гильдии… Удивительно, но она действительно знала этот талмуд наизусть, помня даже самые мелкие и заковыристые формулировки.

При этом процесс обучения она сделала… весьма своеобразным. Попутно с вопросами она прижималась все ближе, ее рука, как бы случайно, скользила по моему бедру, а губы оказывались у самого уха, когда она задавала очередной вопрос.

— Статья двадцать третья. Права пациента. Начинай.

— Э-э… — я пытался сосредоточиться, но ее тепло и легкий аромат духов сбивали с толку. — Пациент имеет право на… э-э-э… полную информацию о состоянии своего здоровья… и… и на выбор целителя… ммм…

Она тихо хихикнула мне в ухо.

— Отвлекаю? Это тоже часть подготовки. Называется «проверка на стрессоустойчивость в экстремальных условиях».

Ну и проверка. Приятная, конечно, до невозможности, но концентрации не способствующая. Хотя, должен признать, материал с такой методикой усваивался намертво.

Дорога пролетела незаметно. Нас встретил вечерний Владимир, сияющий огнями. Старинные улочки, мощные стены кремля, подсвеченные соборы, купола которых золотом горели на фоне темного неба. Мы быстро нашли небольшую, уютную гостиницу недалеко от центра.

— Пожалуйста, одноместный номер, — в шутку сказал я администратору, пожилой даме с высокой прической.

И тут же почувствовал, как Вероника с улыбкой ущипнула меня за бок.

— Двухместный, — смеясь сказала она даме, сверкнув на меня глазами. — С одной большой кроватью.

Администратор понимающе улыбнулась и протянула нам ключи.

Номер оказался простым, но чистым и очень уютным. Деревянная мебель, мягкий ковер и, самое главное, огромная кровать, занимавшая полкомнаты.

Едва за нами закрылась дверь, как Вероника оказалась в моих объятиях.

— Сначала душ, — прошептала она, целуя меня. — А потом… практические занятия по снятию предэкзаменационного стресса.

Интересная все-таки методика подготовки. И, надо сказать, очень эффективная.

Ночь пролетела как одно мгновение, и утро пришло слишком быстро, ворвавшись в нашу идиллию резким, безжалостным звонком телефона. Он лежал на прикроватной тумбочке и надрывался так, будто случился пожар. Я недовольно проворчал и, пытаясь не разбудить спящую Веронику, потянулся к трубке.

На экране светилось имя: «Величко». Что ему могло понадобиться в такую рань?

— Алло? — прохрипел я сонным голосом.

— ИЛЬЯ! — голос Пончика на том конце провода был наполнен такой паникой, что я мгновенно проснулся. — ЧТО ДЕЛАТЬ?! ТУТ ТАКОЕ ТВОРИТСЯ!

Глава 9

— Семен, без паники. Успокойся и говори по порядку, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более ровно. — Что случилось?

— Анализы Зацепина пришли! Те, что мы вчера назначали! Всё чисто! Понимаешь?!

— Успокойся. Что именно «чисто»?

— Рентген легких — идеальная норма! ФГДС показал только умеренный поверхностный гастрит! — тараторил Величко. — А ему хуже, Илья! Кашель за ночь только усилился, говорит, изжога просто сжигает его изнутри! Я не знаю, что делать!

Странно. Если легкие чистые… Я на мгновение задумался, выстраивая в голове логическую цепочку.

— Так, Семен. Давай без паники. Включай мозг и думай логически. Что нам говорят анализы?

— Что… что у него нет пневмонии? — неуверенно предположил он.

— Верно. Рентген чистый — значит, причина кашля не в легких. Теперь второе. ФГДС показал гастрит. Что это нам дает?

— Ну… у него воспаление желудка…

— И, как следствие, повышенная кислотность, которая вызывает рефлюкс, — подсказал я ему. — Кислота из желудка забрасывается в пищевод, а оттуда — в гортань. Она раздражает кашлевые рецепторы. Вот тебе и кашель при чистых легких. Это классическая картина ГЭРБ.

На том конце провода повисла тишина. Видимо, Пончик переваривал услышанное.

— И… и что теперь делать?

— Лечить гастрит и снижать кислотность, — терпеливо объяснил я. — Назначь ему ингибиторы протонной помпы. Омепразол в двойной дозировке, утром и вечером. Плюс антациды после каждой еды, чтобы гасить кислоту. И, само собой, строжайшая диета, ничего острого, жирного, кислого. Думаю, через пару дней он о своем кашле и забудет.

— Понял! Илья, спасибо! А с Зинаидой Кирилловной что? Ну, той бабушкой.

— Анализы еще не готовы?

— Нет. Обещали только к обеду.

— Как только придут — сразу звони. В первую очередь смотри кальций. И общий, и ионизированный. Если он повышен — значит, моя догадка подтвердилась.

— Хорошо… Илья, а…, а если я опять что-то не так сделаю? Если что-то пойдет не по плану?

— Справишься, — твердо сказал я. — Ты умный парень, Семен, просто слишком в себе не веришь. Думай, анализируй. И все получится.

— Спасибо тебе. Правда, спасибо. Удачи на экзаменах!

Я положил трубку и вернулся в номер. Вероника еще спала, свернувшись под одеялом трогательным калачиком. Одна прядь ее темных волос упала ей на лицо, и я осторожно убрал ее. Красивая. И умная. Чертовски мне с ней повезло.

Прошел на небольшую кухоньку, встроенную в нишу, и включил чайник. Пока он закипал, я обдумывал план на день. Экзамен уже завтра. К теории я был готов на все сто. Вероника хорошо помогла с уставом. А вот уже экзамен зависит от удачи — что достанется. Но сначала нужно помочь Веронике с отцом.

— Уже не спишь? — сонный голос Вероники заставил меня оторваться от телефона.

Она встала с кровати и, подойдя ко мне сзади, обняла за плечи. От нее пахло сном, теплом и чем-то неуловимо родным.

— Звонили с работы. Мелкие проблемы, ничего серьезного.

— Справился? — пробормотала она, целуя меня в шею.

— Конечно, — я усмехнулся. — Я же будущий Подмастерье.

— Самоуверенный. Мне это нравится.

Она отошла к чайнику, который как раз закипел.

— Давай быстро завтракать, — сказал я. — А потом… потом пойдем искать твоего отца.

Вероника напряглась, ее утренняя расслабленность тут же испарилась.

— Думаешь, мы его найдем?

— Найдем, — уверенно ответил я. — Владимир не такой уж большой город.

Алкоголики, как и болезни, часто бывают предсказуемы. У них есть свои привычные маршруты, свои «симптомы». Далеко от привычных мест обитания они обычно не уходят. Главное — правильно собрать анамнез и начать поиски с самых вероятных точек.

План действий ясен. «Сначала — кофе и хотя бы подобие завтрака. На голодный желудок ни расследования, ни подготовка к экзаменам не идут,» — решил я про себя.

Вероника, кажется, думала о том же. Она быстро привела себя в порядок, и через двадцать минут мы уже сидели в маленьком, почти пустом кафе недалеко от гостиницы. Утренний город за окном лениво просыпался.

— Расскажи, откуда ты узнала, что отцу нужна помощь? — спросил я, помешивая ложкой в своей чашке.

Вероника вздохнула.

— Он вчера утром позвонил. Первый раз за последние два месяца. Голос у него был какой-то… странный. Тихий, виноватый.

Она сделала глоток кофе, глядя куда-то в пустоту.

— Сказал всего пару фраз. Что-то вроде: «Прости меня, дочка. За все прости». И что ему очень плохо. Я начала спрашивать, где он, что случилось, а он только и ответил, что во Владимире, и бросил трубку.

Это было похоже либо на классический пьяный «крик о помощи», либо на нечто гораздо худшее — на прощальный звонок. Статистически, первое встречалось чаще.

Я достал телефон, открыл карту Владимира и начал прикидывать маршрут. Где в первую очередь можно искать пропавшего человека с алкогольной зависимостью? Стандартный набор: вокзалы, всевозможные рюмочные и пивные в районе его проживания, ближайший пункт неотложной помощи…

— У него здесь есть своя квартира? — спросил я.

— Да. Мамина была, по наследству ему досталась, — она кивнула. — Он после ее смерти сюда и переехал. Сказал, что в нашей старой квартире жить не может. Слишком много воспоминаний.

— Логично, — сказал я. — Значит, начнем поиски с нее.

Покончив с завтраком мы отправились туда.

Спальный район Владимира встретил нас знакомой еще с Мурома серостью пятиэтажек. Обшарпанные подъезды, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Вероника остановилась у одного из таких домов.

— Вот здесь.

Она достала из сумки связку ключей и привычным движением нашла нужный. Мы поднялись на третий этаж. Дверь была заперта на оба замка. Как правило, это означало, что человек уходил осознанно и не собирался возвращаться в ближайшее время.

Внутри квартиры стоял тяжелый, затхлый воздух — смесь перегара, немытой посуды и пыли. Повсюду валялись пустые бутылки. Но что меня удивило, так это относительный порядок. Кровать была аккуратно, хоть и по-мужски, заправлена, вещи не были разбросаны.

— Он старался держаться, — заметил я.

На кухонном столе лежала записка, написанная корявым, дрожащим почерком. «Верочка, прости. Не ищи меня. Ухожу к друзьям.»

Вероника нахмурилась.

— К каким еще друзьям? У него здесь, кроме одного, никого не было.

— С кем он общался? Я имею в виду, собутыльники?

— Был один… Михалыч, — она поморщилась. — Тоже вдовец, они вместе горе заливали. Он где-то через квартал отсюда жил.

Михалыча мы нашли без труда. Дверь нам открыл помятый, небритый, но на удивление трезвый мужик, от которого, впрочем, все равно несло вчерашним.

— Петровича ищете? — спросил он, сразу все поняв. — А, был тут. Позавчера заходил. Денег занял и ушел. Сказал, что последний раз, мол, на билет.

— Куда он собирался?

— А пес его знает, — Михалыч пожал плечами. — Не говорил. Все твердил про какую-то бесплатную столовую.

Благотворительная столовая? Круг поисков сужался.

После пары неудачных попыток, на окраине города нам наконец-то улыбнулась удача. Пожилая женщина на раздаче, услышав фамилию «Орлов», понимающе кивнула.

— Как же, помню такого. Вчера у нас обедал. Вид у него был совсем плохой, еле ходил. Говорил, что совсем плох стал здоровьем и что вроде как в бесплатной ночлежке на Студеной улице ночует.

Вот честно говоря не понял. Есть же квартира. Но таких людей понять тяжело. Логика здесь отдыхает.

Вероника схватила меня за руку, ее пальцы были ледяными.

— Пойдем туда! Быстро!

Ночлежка располагалась в мрачном подвале старого здания. Внутри пахло сыростью и безысходностью. Администратор, уставший мужчина с потухшим взглядом, выслушал нас и равнодушно кивнул.

— Есть такой. Петрович. Только его сейчас нет.

— А где он?! — голос Вероники дрогнул.

— А кто ж его знает, — администратор пожал плечами. — Утром ушел, еле на ногах держался. Сказал, что помирать пойдет. Да они тут часто такое заявляют, не обращайте внимания.

Вероника побледнела как полотно.

— Как… как помирать? Куда?

Опытные алкоголики не умирают на центральной площади. Куда он мог пойти? Туда, где тихо, безлюдно, и где его не найдут сразу. Больничный парк, заброшенные стройки, глухие дворы…

— Быстро! — скомандовал я, видя, что Вероника вот-вот впадет в ступор. — Далеко он уйти не мог, в таком состоянии и с его скоростью! Нужно осматривать окрестности!

Мы выбежали на улицу. Я махнул рукой первому попавшемуся такси.

— Куда? — спросил таксист.

— Поехали! Быстро!

В такси я быстро назвал таксисту несколько ключевых точек вокруг ночлежки: больничный городок, небольшой заброшенный сквер и два круглосуточных магазина, торгующих дешевым спиртным. Мозг работал четко, почти автоматически. Человек в таком состоянии и с такими намерениями далеко уйти не мог.

После бесплодных поисков у больницы и магазинов мы остановились у входа в старый, запущенный парк. Я уже был готов отправить Веронику в одну сторону, а себя в другую, когда она вдруг замерла.

— Там… — прошептала она, указывая дрожащей рукой вглубь аллеи.

У старого, неработающего фонтана, на облупившейся скамейке сидела одинокая, сгорбленная фигура. Он просто сидел, глядя в одну точку перед собой, и казался органичным в этом утреннем пейзаже.

— Папа! — голос Вероники сорвался, и она, не дожидаясь меня, бросилась к нему.

Я пошел следом, и пока бежала Вероника, мой профессиональный взгляд уже ставил диагноз. Желтый, почти шафрановый цвет кожи, видимый даже на расстоянии. Нездорово раздутый, напряженный живот, проступающий из-под старой куртки — асцит.

И даже с нескольких метров я уловил этот приторно-сладковатый, печеночный запах изо рта. Терминальная стадия цирроза с печеночной недостаточностью. Ему оставались не дни — часы.

Он поднял на подбежавшую дочь мутные, почти безжизненные глаза.

— Верочка? Зачем… зачем ты пришла? Не надо было… Я хотел тихо, чтоб ты не видела…

— Вероника, вызывай скорую, — сказал я, подходя к ним. — Прямо сейчас.

Пока она дрожащими руками набирала номер, я опустился на колени рядом с ее отцом. Пульс на сонной артерии был слабым, нитевидным, дыхание — поверхностным и редким. Он был на самой грани.

— Говори с ним, Вероника, — сказал я, не оборачиваясь. — Просто говори. Держи его здесь, пока помощь не приедет.

Я приложил ладонь к его лбу, концентрируя свою «Искру». Я не мог излечить его цирроз, но мог попытаться сделать другое — поддержать угасающую нервную систему, снять интоксикацию с мозга, хоть немного прояснить его сознание, выигрывая драгоценные минуты. Я направил тонкий, едва ощутимый поток энергии прямо в его мозг, стараясь стабилизировать нейронные связи, которые вот-вот грозили оборваться окончательно.

Это было все равно что пытаться удержать ладонями рассыпающуюся песчаную стену. Энергия уходила впустую, но я упорно продолжал. Через пару минут его дыхание стало чуть ровнее, а из груди вырвался тихий стон. Он все еще был здесь. Он боролся.

— Что с ним? Печень? Цирроз? — Вероника спрятав телефон оказалась рядом со мной.

— Сама знаешь, — кивнул я и она присоединилась ко мне.

Ее «Искра» присоединилась к моей, и пусть у нее тоже она была не намного сильнее моей, но вдвоем поддерживать была гораздо эффективней.

Скорая приехала на удивление быстро, буквально через семь минут. Из машины вышли двое: пожилой, уставшего вида фельдшер и совсем молодой парень, на лице которого было написано вселенское отвращение к этому миру.

— Печеночная кома? — старший фельдшер беглым, но опытным взглядом оценил пациента, пока они с напарником перекладывали его на носилки.

— Близко к ней, — кивнул я. — Цирроз, стадия декомпенсации.

— Опять диагносты-любители, — проворчал молодой себе под нос, закатывая глаза.

— Вообще мы врачи. Муромская центральная больница, — возмутилась было Вероника, но я остановил ее положив руку на плечо.

Мешать нельзя. Это их зона ответственности. Главное, чтобы работали правильно. В карете скорой помощи старший тут же приступил к осмотру.

— Давление? — бросил он молодому. На фразу Вероники он не обратил никакого внимания, только неопределенно хмыкнул.

— Восемьдесят на пятьдесят. Пульс нитевидный, еле прощупывается.

Правильно. Первым делом — витальные показатели. Молодой, хоть и ворчал, но дело свое знал. Он уже приготовил капельницу и привычно потянулся за стандартным пакетом физраствора.

— Глюкозу давай, — остановил его старший. — Пятипроцентную. И туда же — пару ампул аскорбинки и тиамин.

Умница. Я мысленно кивнул. Печень отца Вероники уже не могла синтезировать глюкозу, поэтому солевой раствор был бы ему бесполезен. Нужен был прямой источник энергии.

Мы мчались с сиренами, и фельдшеры работали четко и слаженно.

— Каждый день одно и то же, — не унимался молодой. — Алкаши эти уже достали. Таскаешь их, возишься, а они на следующий день опять за бутылку.

— Работа у нас такая, — коротко оборвал его старший.

В приемном покое царила знакомая суета. Нас встретила дежурная врач. Старший фельдшер четко доложил:

— Мужчина, шестьдесят два года. Предположительно, цирроз печени в стадии декомпенсации, прекома. Давление низкое, состояние тяжелое.

Врач кивнула, бегло осмотрев пациента на каталке.

— Понятно. Здесь мы уже ничем не поможем. Срочно в реанимацию. Нужна интенсивная терапия.

Отца Вероники тут же увезли вглубь отделения. Мы остались стоять вдвоем посреди коридора приемного покоя.

— Он… он выживет? — тихо спросила она, не глядя на меня.

Вряд ли. С такой клиникой чудес не бывает. Причем Вероника сама не могла этого не знать. Как и не могла убить в себе последнюю надежду.

— Лекари сделают все возможное, — сказал я единственно правильную в этой ситуации фразу.

Она ничего не ответила, только молча кивнула. И в ее глазах я увидел тихое, горькое понимание. Умная девочка, она и сама все прекрасно понимала.

Мы сидели в пустом и гулком больничном кафе. Вероника медленно мешала сахар в чае, хотя была уверена, что он давно растворился. Она была спокойна. Слишком спокойна. Эта звенящая тишина после бури эмоций пугала гораздо больше, чем крики или слезы.

— Ты не плачешь, — заметил я. Это была не констатация, а скорее, вопрос.

— А какой в этом смысл? — она пожала плечами, не поднимая глаз от чашки. — Слезы его не вылечат. И ничего не изменят.

— Но он же твой отец…

Она подняла на меня глаза, и в них не было ни грусти, ни жалости. Только холодная, бездонная усталость. И горькая усмешка на губах.

— Отец? Знаешь, Илья, каким он был отцом?

Она поставила чашку.

— Пил он всегда. Сколько я себя помню. Просто раньше мама его как-то сдерживала, контролировала. А когда выпивал — становился не буйным. Нет. Он становился злым. Не бил. Он унижал ее словами. Методично, медленно, с наслаждением. Я помню этот его тихий, ядовитый шепот. Эти слова… они били гораздо больнее любых кулаков.

Вот оно что. Какая там была идиллия.

— Мама все терпела. Говорила, ради семьи, ради меня. Я верила. А в восемнадцать просто собрала вещи и сбежала. Поступила в медицинский, лишь бы уехать из того дома, лишь бы не видеть больше, как он ее уничтожает. Как она гаснет с каждым днем.

— Почему тогда ты приехала сейчас? Зачем помогаешь?

Вероника долго молчала, глядя в окно. Потом тихо ответила:

— Он все-таки отец. Плохой, пьющий, жестокий…, но отец. Единственный, который у меня есть. И мама просила… Перед самой смертью взяла с меня обещание. Сказала: «Присмотри за ним, дочка. Не бросай его. Он на самом деле не злой. Он просто очень слабый».

Она криво усмехнулась.

— Вот я и присматриваю. По мере сил. Вытаскиваю из вытрезвителей, отправляю в клиники, выслушиваю пьяный бред.

Я протянул руку через стол и накрыл ее ладонь своей. Ее пальцы были ледяными.

— Ты очень хорошая дочь, Вероника.

Она покачала головой, и в ее глазах блеснули первые слезы.

— Нет. Хорошая дочь любила бы его, несмотря ни на что. Простила бы. А я… я просто выполняю долг. Исполняю обещание, данное маме.

— Иногда, — сказал я тихо, — долг — это и есть высшая форма любви.

— Это форма вины, Илья, — прошептала она. — Вины за то, что я не могу его любить. Вины за то, что когда он уехал, я испытала облегчение. Вины за то, что сейчас… — ее голос сорвался, — за то, что сейчас я жду, когда все это, наконец, кончится.

Слезы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались. Она закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись в беззвучных рыданиях.

— Я ужасная дочь! Просто ужасный, отвратительный человек!

Я встал, обошел стол и, сев рядом, просто обнял ее.

— Нет. Ты не ужасная. Ты честная. Честная с самой собой. И не все обязаны любить своих родителей. Особенно тех, кто эту любовь не заслужил.

Она уткнулась мне в плечо и плакала. Долго, тихо, надрывно, выплакивая, наверное, все те годы обид, боли и сдерживаемых эмоций. А я просто сидел рядом, молча давая ей эту возможность. Иногда человеку нужно просто позволить быть слабым.

Наконец, она успокоилась. Отстранилась, вытерла глаза рукавом.

— Прости. Спасибо. Мне… мне стало немного легче.

Она посмотрела на меня, и в ее глазах было столько благодарности и тепла.

— Знаешь, я рада, что ты сейчас рядом. Ты единственный, кому я вообще смогла все это рассказать.

— Я всегда рядом.

Она грустно улыбнулась. — Спасибо тебе. Сейчас мне это было очень нужно. Пойдем отсюда? Может, узнаем, что с папой?

В реанимации ничего не изменилось. Врач лишь устало покачал головой.

— Состояние критическое. Но стабильное. Можете идти отдыхать. Мы позвоним, если будут какие-то изменения.

Мы вышли из больницы на улицу, где уже сгущались вечерние сумерки.

— Что теперь? — тихо спросила Вероника.

— А теперь, — я решительно взял ее за руку, — мы идем готовиться к моему экзамену. У меня послезавтра судьбоносный день, и я намерен его встретить во всеоружии.

Она кивнула и даже слабо улыбнулась.

— Пойдем. Будем зубрить устав.

Молодец. Взяла себя в руки.

Мы вернулись в гостиницу, и остаток дня прошел в подготовке. Вероника, как и обещала, оказалась отличным репетитором. Она гоняла меня по самым каверзным пунктам Устава, устраивая настоящие мини-экзамены, пока у меня от всех этих параграфов и подпунктов не начинало рябить в глазах.

На следующий день мы снова съездили в больницу. Новости были неутешительными, но ожидаемыми. Состояние ее отца оставалось стабильно тяжелым, без какой-либо положительной динамики. Лекари лишь разводили руками. Мы пробыли там около часа, а потом снова вернулись в гостиницу и до поздней ночи зубрили.

Утром, когда я только проснулся, Вероника, уже одетая, подошла ко мне.

– Я на весь день отпросилась с работы, поеду к отцу, – тихо сказала она. – Буду там, вдруг что… А ты… ты справишься сам?

– Конечно, – я взял ее за руки. – Иди, будь с ним рядом. А я разберусь со своим экзаменом и сразу к тебе.

Она поцеловала меня — долгий, нежный поцелуй, полный надежды и тревоги.

– Удачи тебе, Илья. Я в тебя верю.

Она ушла, и я остался один. Душ. Бритье. Лучший костюм, который у меня был… Никакой лишней суеты. Сегодня день, который должен был решить мое будущее.

Здание областной Гильдии Целителей во Владимире выглядело внушительно. Старинное, монументальное, оно давило своим авторитетом. Я медленно поднялся по широким гранитным ступеням и толкнул тяжелые дубовые двери.

Холл с высокими сводчатыми потолками. Стены украшены строгими портретами бывших и нынешних Грандмагистров. Тишина, нарушаемая лишь гулким эхом моих шагов. Я подошел к стойке регистрации, за которой сидела безупречно одетая девушка-секретарь. Она выжидающе посмотрела на меня.

Я сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. И уверенным, спокойным голосом произнес:

— Здравствуйте. Я, адепт Илья Разумовский, пришел сдавать экзамен на ранг Подмастерья.

***

Кабинет следователя Мышкина был воплощением казенного порядка. Идеально ровные стопки папок на столе, аккуратно расставленные канцелярские принадлежности, ни одной лишней бумажки.

За столом напротив него, на жестком стуле для посетителей, сидел молодой лаборант Стас. Он явно нервничал. Его руки, лежавшие на коленях, мелко, но непрерывно дрожали.

Мышкин неторопливо листал папку с протоколом допроса, делая вид, что полностью поглощен чтением.

— Итак, Станислав Игоревич… В ночь предполагаемой подмены анализов, с пятницы на субботу, вы находились на суточном дежурстве?

— Д-да, я дежурил, — голос у Стаса дрогнул. — Но я ничего такого не видел, господин следователь!

— Илья Разумовский в своих показаниях утверждает, что видел, как подмастерье Борисова заходила в лабораторию в то время.

— Не было ее! — почти выкрикнул лаборант. — Я бы ее запомнил! Точно бы запомнил!

Мышкин медленно поднял на него свои холодные, ничего не выражающие глаза.

— Вы уверены? Может, вы отходили? Или просто не обратили внимания?

— Абсолютно уверен! Я почти весь вечер на своем месте был, анализы раскладывал! Она и близко к лаборатории не подходила, клянусь!

— А кто подходил? — буднично поинтересовался Мышкин.

Стас нахмурился, напряженно вспоминая.

— Ну… медсестры из отделений за результатами забегали… Хирург Фролов, кажется, приходил, какой-то срочный анализ приносил, просил побыстрее сделать… Пара адептов еще… Но Борисовой точно не было!

Мышкин откинулся на спинку своего кресла. Либо парень врет. Либо Разумовский по какой-то причине ошибся.

— Станислав, вы понимаете, что даете официальные показания под магической присягой? И что за лжесвидетельство в Гильдии полагается суровое наказание?

— Я все понимаю! — в голосе Стаса зазвенели слезы. — Но я говорю вам чистую правду! Не было ее в ту ночь в лаборатории! Клянусь своей «Искрой»!

Парень был напуган до смерти. Это было очевидно. Но что скрывалось за этим страхом? Искренняя паника невиновного человека, попавшего под каток гильдейского правосудия?

Или страх быть пойманным на лжи? Мышкин за свою карьеру повидал и то, и другое.

И сейчас, глядя в эти бегающие, полные ужаса глаза, он не мог сказать с уверенностью. Этот страх был настолько сильным, что полностью скрывал за собой правду.

— Хорошо. Можете пока идти.

Стас подскочил, как ошпаренный.

— Это… это всё? Я свободен?

— Пока да. Но оставайтесь в городе и будьте доступны для связи.

Лаборант пулей выскочил из кабинета, будто за ним гналась стая адских гончих.

Мышкин остался один. Он задумчиво барабанил пальцами по папке. Слово против слова. Доказательств, кроме заявления Разумовского, не было. Да, Борисова под давлением косвенно признала свою вину, но ее показания были сбивчивы и полны самооправданий.

А теперь еще и свидетель, который начисто отрицает сам факт ее присутствия на месте преступления.

Пальцы Мышкина нырнули в портсигар и извлекли оттуда плоский артефакт из черного обсидиана. В центре его тускло мерцала крошечная лазурная искра.

Он поднес артефакт к глазам. Искра горела ровным, спокойным, чисто-синим светом. Это значило, что парень говорил правду.

А если Разумовский ошибся? Или, что хуже, намеренно оклеветал коллегу из-за конкуренции?

Следователь медленно покачал головой. Нет. Это было не в стиле Разумовского. Все, что он знал об этом парне, кричало о том, что он не такой. Но факты — упрямая вещь. И сейчас факты были не на его стороне.

Он достал телефон и набрал хорошо знакомый номер.

— Анна? Это я. У нас здесь намечается проблема…

Глава 10

Девушка-секретарь, сверившись со списками, выдала мне пластиковый бейдж и зачетку для оценок, после чего вежливо объяснила, что экзамен начнется через час в семьдесят второй аудитории на втором этаже.

Я поблагодарил и неторопливо направился к лестнице.

Пока я шел по широким, пустынным коридорам, мысли сами собой вернулись к Мурому. Странно, что Величко так и не позвонил. Прошло два дня, а от него ни слуху ни духу, ни по одному из пациентов.

А ведь бабушка, Зинаида Кирилловна, меня беспокоила. Да и по Зацепину анализы уже должны были прийти. Надеюсь, Пончик там не натворил дел, испугавшись ответственности.

Я достал телефон и набрал его номер.

Длинные гудки. Никто не отвечал.

Странно. Очень странно.

Это было совсем не в его стиле — он парень ответственный. Я почувствовал легкий укол беспокойства, но тут же его подавил. Ладно, разберусь с этим вечером. Всё же там есть Шаповалов, а мне сейчас нужно было сосредоточиться на экзамене.

Семьдесят вторая аудитория оказалась огромной.

С высокими, метров шесть, потолками, украшенными лепниной, и громадными витражными окнами, сквозь которые пробивался мягкий, рассеянный утренний свет. Ряды деревянных парт темного дерева лесенкой уходили вверх, амфитеатром. Судя по всему, здесь проходили крупные гильдейские конференции или лекции для Магистров. А сейчас это приспособили под зал ожидания для нас, адептов.

Я оказался первым. Это давало преимущество. Я прошел в самый центр зала и занял место в середине среднего ряда. Идеальная позиция. Отсюда я мог видеть и кафедру, и всех, кто входит в аудиторию, оставаясь при этом не на виду.

Постепенно начал подтягиваться народ. Такие же, как я, адепты.

Большинство из них выглядели напуганными и потерянными. Юные мальчики и девочки с зазубренными конспектами в руках, они жались по углам, что-то шепча себе под нос и боясь поднять глаза.

На их фоне выделялась парочка дерзких мажоров, которые, судя по всему, были знакомы. Они вели себя шумно, по-хамски, пересмеиваясь между собой и свысока разглядывая остальных, будто уже сдали все экзамены на десять лет вперед.

Я с легкой иронией наблюдал за ними, как за пациентами в приемном покое. Каждый проявлял свои симптомы стресса по-разному.

Ровно в назначенное время дверь аудитории открылась, и вошел преподаватель.

Я ожидал увидеть седовласого, косного бюрократа, о которых ходили легенды, но ошибся.

Вошедший был моложавым, подтянутым мужчиной лет сорока пяти, с энергичной походкой и живыми, умными глазами за стеклами очков. На нем были идеально отглаженные брюки, бежевая рубашка, коричневая жилетка и галстук в тон.

Нетипичный гильдийский чиновник. Скорее, университетский преподаватель, которого любят студенты.

— Доброе утро, уважаемые адепты, — его голос был бодрым и доброжелательным. — Меня зовут Демидов Павел Андреевич, Магистр третьего класса. Поздравляю вас. Сегодня для каждого из вас — важный день. Вы подниметесь на одну ступеньку выше в нашей нелегкой, но благородной профессии.

Он прошелся вдоль кафедры.

— Наш экзамен будет состоять из двух частей. Теоретической и практической. Сегодня — теория. Сначала я задам вам несколько общих вопросов, чтобы, так сказать, размяться. Затем вы получите тестовые задания, на которые нужно будет ответить письменно. А вот завтра… Завтра вас ждет много практики, — он улыбнулся, но в улыбке мелькнуло что-то хищное. — Очень много практики. Мы должны быть уверены, что вы не только знаете теорию, но и умеете применять ее на деле, когда на кону стоит человеческая жизнь.

Я задумался. Зачем этот устный опрос перед основным теоретическим экзаменом? Нелогично. Хотя… если предположить, что это не просто проверка знаний, а своего рода смотр, то все встает на свои места.

Он оценивает нас. Нашу реакцию, уверенность в себе, стиль мышления. И от того, как мы сейчас себя проявим, будет зависеть, какого пациента нам подсунут завтра на практике. Либо банальный случай для галочки, либо действительно сложный ребус. Значит, нужно себя проявлять. Определенно.

И тут же возникла другая мысль. А как же Пончик сдал этот экзамен? Я не мог представить его, блистающего эрудицией перед магистром. Скорее всего… дядя помог. Да, это было самое логичное объяснение. Что ж, у меня дяди в Гильдии не было. Придется брать все своим умом.

— Итак, начнем, — Демидов оперся руками о кафедру. — Вопрос первый, для разминки. Назовите три классических симптома острой печеночной недостаточности.

Вверх тут же взметнулся лес рук. Даже парочка наглых мажоров лениво подняли свои ладони. Демидов, не глядя, ткнул пальцем в сторону какой-то девушки на переднем ряду.

— Пожалуйста, вы.

— Ирина Ветрова. Вторая владимирская больница. — представилась она, — Желтуха, геморрагический синдром и печеночная энцефалопатия, — без запинки оттарабанила она.

— Верно. Как я и сказал, вопрос для разминки, — кивнул Магистр. Я тоже поднимал руку, просто для проформы. Нужно было показать свое присутствие. — Теперь немного усложним. Чем принципиально отличается септический шок от инфекционно-токсического? Назовите ключевые различия в патогенезе.

Тут лес рук заметно поредел. По аудитории пронесся сдавленный шепот. Я снова поднял руку, на этот раз уже с реальным намерением ответить. Вопрос был хороший, на понимание, а не на зубрежку.

Демидов окинул аудиторию взглядом. Мою руку он заметил, но намеренно проигнорировал. Его взгляд остановился на симпатичной девушке с русой косой.

— Как вас зовут?

— Ольга Перова, — девушка встала. — Из Ковровской уездной больницы.

— Слушаем вас, Ольга.

— Ну… — она запнулась, — при септическом шоке есть живой возбудитель в крови, а при инфекционно-токсическом — только его токсины…

— Неверно, — мягко, но непреклонно прервал ее Демидов. — Возбудитель может присутствовать в обоих случаях. В чем разница в реакции организма?

Ольга покраснела, что-то промямлила и села.

Демидов обвел взглядом оставшихся четверых смельчаков с поднятыми руками. Его выбор пал на какого-то парня, сидевшего недалеко от меня. Тот тоже начал говорить что-то путаное про токсины и бактерии.

— Тоже не то. Садитесь, — Магистр начал терять терпение. Наконец, его взгляд остановился на мне. — Так, хорошо. Давайте послушаем вас. Представьтесь.

— Адепт Илья Разумовский. Муромская городская больница.

— Слушаем, адепт Разумовский.

— Ключевое различие в иммунном ответе, — начал я спокойно. — При инфекционно-токсическом шоке основное повреждающее действие оказывают экзотоксины конкретного возбудителя, вызывая специфические поражения. При септическом же шоке запускается неконтролируемая, системная воспалительная реакция самого организма. То есть, организм начинает убивать сам себя цитокиновым штормом в ответ на наличие любого возбудителя. Именно в этом и есть принципиальная разница в патогенезе.

На несколько секунд в аудитории повисла тишина. Демидов смотрел на меня с нескрываемым интересом.

— Вот, — он обвел аудиторию рукой. — Не просто правильно, а с полным пониманием сути процесса. Очень хорошо, Разумовский. Садитесь.

Я сел, чувствуя на себе несколько десятков удивленных и парочку завистливых взглядов.

— Хорошо. Третий вопрос. И это вопрос со звездочкой, — в глазах Демидова заиграли азартные огоньки. — Пациент с установленным диагнозом «ботулизм». На стандартную терапию антитоксической сывороткой не отвечает. Состояние прогрессивно ухудшается. Ваши дальнейшие диагностические и лечебные действия?

В этот раз руку подняли всего трое, включая меня. Магистр обвел нас взглядом.

— Так… значит, знают немногие. Ничего, ничего страшного. Вы, Разумовский, уже отвечали, — он кивнул мне. — Давайте послушаем кого-нибудь из ваших коллег. Пожалуйста, вы.

Он указал на молодого, крепкого парня с упрямым выражением лица.

— Киржаков Михаил. Центральная больница города Гусь-Хрустальный, — представился тот, поднимаясь. — В таком случае нужно… нужно увеличить дозу сыворотки и добавить мощные антибиотики широкого спектра!

— Увеличить дозу? — Демидов усмехнулся. — Коллега, вы рискуете спровоцировать у пациента анафилактический шок и убить его на месте. Не говоря уже о том, что сыворотка действует только на несвязанный токсин, а если она не помогла сразу, то дальше лить ее бессмысленно. Неправильно.

— Но я на практике… — начал было спорить Киржаков.

— Ваша практика может стоить пациенту жизни, — отрезал Магистр. — У нас есть стандартные протоколы.

— Но если других вариантов нет, а пациент умирает?! — не унимался парень. — Иногда риск — единственное, что остается!

— Как ваша фамилия, вы сказали? — терпение Демидова явно подходило к концу.

— Киржаков.

— Так вот, Киржаков, пока вы адепт, вы должны следовать протоколам, а не рисковать. Давайте прекратим этот бессмысленный спор.

Тут я не выдержал. Парень, конечно, излагал свои мысли коряво, но в них было рациональное зерно, которое Демидов в упор не хотел видеть.

— Прошу прощения, Магистр, что вмешиваюсь, — я поднялся со своего места. — Но, я думаю, коллега Киржаков, возможно, имел в виду, что в условиях ограниченных ресурсов, как, например, в его уездной больнице, где может не быть доступных альтернативных методов лечения, его тактика, пусть и крайне рискованная, но может оказаться единственным шансом. Иногда действительно приходится выбирать из двух зол меньшее.

Ольга Перова, девушка с русой косой, бросила на меня быстрый, но явно одобрительный взгляд.

— Мы здесь не обсуждаем особенности работы в уездных больницах! — мягко ответил Демидов. — Хватит устраивать балаган! Садитесь, Разумовский.

И тут подал голос один из мажоров — рослый блондин с наглой физиономией.

— Да, действительно, хватит затягивать этот цирк. Магистр сказал «нет», значит «нет». Давайте уже дальше.

Магистр, который только что отчитывал меня и Киржакова, на эту откровенную наглость не отреагировал никак. Вообще. Словно и не слышал.

Ага. Вот оно что. Ситуацию стала кристально ясной. У этих ребят врожденный иммунитет к правилам Гильдии. Сынки каких-нибудь важных чиновников, не иначе. Понятно, почему они так себя ведут.

— Ладно, — Демидов прокашлялся. — Переходим к следующему вопросу…

— Хорошо. Следующий вопрос, — Демидов обвел аудиторию взглядом хищника, высматривающего добычу. — И, я вам обещаю, это будет самый сложный вопрос за сегодня. Сомневаюсь, что кто-то из вас сможет на него ответить. Пациент после тяжелой черепно-мозговой травмы в реанимации. Внезапно развивается картина несахарного диабета: неукротимая жажда, огромный объем выделяемой мочи. Анализы показывают критически низкий уровень антидиуретического гормона. Стандартная внутривенная терапия препаратами вазопрессина не дает абсолютно никакого эффекта. Ваши дальнейшие действия?

В аудитории повисла мертвая тишина. На этот раз вверх не поднялось ни одной руки.

Кроме моей.

Демидов усмехнулся.

— Ага. Так и знал. Как доходит до реальной, сложной клиники, так все сразу в кусты, — он посмотрел на меня. — Да-да, Разумовский, я вижу. Вы сегодня у нас фаворит, на все вопросы руку тянете, еще и в спорах участвуете. Ну, давайте, отвечайте, раз уж вы у нас такой умный. Посмотрим, что вы скажете.

Я встал. Был спокоен как удав. Классическая задачка на дифференциальную диагностику. Центральная форма или нефрогенная? Всех ловят на очевидном — раз травма головы, значит, проблема в мозге. Но если стандартная терапия гормоном не работает, значит, мозг тут уже ни при чем. Проблема в почках.

— Магистр, в данном случае, учитывая неэффективность заместительной терапии, мы должны предположить развитие нефрогенного несахарного диабета, — начал я размеренно. — То есть, проблема не в выработке гормона, а в том, что рецепторы в самих почках перестали на него реагировать. Скорее всего, вследствие травматической ишемии или токсического поражения.

Я сделал короткую паузу, собираясь с мыслями.

— Мои действия были бы следующими. Первое — отменить бесполезную и потенциально опасную терапию вазопрессином. Второе — немедленно назначить биохимический анализ мочи и крови для подтверждения диагноза. И третье — начать совершенно другую, парадоксальную, на первый взгляд, терапию: назначить пациенту тиазидные диуретики.

— Что?! — не выдержала Ольга Перова. — Диуретики?! Но ведь у него и так полиурия! Вы же его просто убьете обезвоживанием!

— Нет, — я спокойно посмотрел на нее. — В данном конкретном случае тиазидные диуретики оказывают антидиуретический эффект. Это один из парадоксов фармакологии. Они помогут почкам удерживать воду.

Снова тишина. Магистр Демидов смотрел на меня очень внимательно. Он явно испытывал симпатию.

— Но…, но ведь нефрогенная форма… она же встречается в одном случае из тысячи! — Ольга никак не могла успокоиться. — Я… я тоже подумала об этом варианте, но сразу его отмела как казуистику! Не может же быть, чтобы…

— Может, коллега, — мягко сказал я. — В нашей профессии возможно все. Потому мы и должны рассматривать все варианты, а не только самые очевидные.

Тут парочка мажоров на задней парте, которые до этого скучали, откровенно заржали, показывая на Ольгу пальцем. Она вспыхнула и села, готовая провалиться сквозь землю. Демидов, к моему удивлению, даже не сделал им замечания.

— Из какой больницы вы сказали будете? — его голос был холоден.

— Центральная Муромская.

— А-а-а, так это вы тот самый Разумовский? Я о вас наслышан, — он криво усмехнулся, и в его голосе прорезался откровенный интерес. — Тот самый вундеркинд, который каким-то чудесным образом пропустил полгода обязательного стажа адепта, а до этого, я слышал, еще и практику на скорой почти не проходил. Вот, ребята, посмотрите на него, — он обвел аудиторию рукой. — Этот человек, пока вы тут целый год в поте лица вкалывали, за пару недель каким-то образом дорос до экзамена. Карьерист, который…

Я не дал ему договорить.

— Прошу прощения, Магистр, — перебил я его, и мой голос, на удивление мне самому, прозвучал спокойно и иронично. — А с каких пор обширные знания и умение применять их на практике у нас считаются недостатком? Или это какой-то новый гильдейский устав, о котором я еще не читал?

В аудитории кто-то нервно хихикнул. Лицо Демидова залила краска, он побагровел. Я видел, как напряглись желваки на его скулах. Явно боролся с желанием высказать мне все, но он сдержался. Профессорская выдержка, помноженная на публичность момента, взяла верх.

— Садитесь, Разумовский, — процедил он сквозь сжатые зубы. Каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Ваша самоуверенность вас когда-нибудь погубит.

Я спокойно сел на свое место, не выказав ни капли волнения. Погубит? Вряд ли.

В моей прошлой жизни именно эта «самоуверенность», которую на самом деле стоило бы называть просто уверенностью в собственных знаниях, спасла не один десяток жизней.

Она заставляла меня идти против мнения профессоров и авторитетов, если я видел, что они ошибаются. И в девяноста девяти процентах случаев я оказывался прав.

А Магистр Демидов, при всей своей эрудиции, оказался обычным человеком, не терпящим, когда его авторитет ставят под сомнение. Что ж, это мы учтем.

— Что ж, — Демидов с трудом взял себя в руки. — Устная часть окончена, — он взял в руки какой-то листок. — Теперь о нюансах. Все, кто просто поднимал руку и проявлял активность, получают по ноль целых пять десятых балла. Те, кто пытался отвечать, но был неправ — по одному баллу. Те, кто ответил правильно на первые три вопроса — по два балла. И, наконец, тот, кто смог разгадать последний ребус — получает дополнительно три балла.

Я быстро посчитал. Ноль пять за первую попытку, два за вторую, и три за последнюю. Итого — пять с половиной баллов. Неплохая фора перед письменной частью.

— А теперь, — Демидов снял очки, — прошу всех по очереди подойти ко мне. Я вам выдам зачетки для проставления баллов.

Почти вся аудитория тут же вскочила, образовав у кафедры плотную, гудящую толпу. Я остался сидеть. Не хотелось толкаться.

Рядом со мной остались только Киржаков, который о чем-то напряженно думал, и Ольга Перова, которая сидела, опустив голову. Мажоры, что характерно, тоже никуда не пошли, с ленивым видом развалившись на своих местах.

Видимо, им зачетки должны были принести с личным эскортом.

При это с каждой секундой им становилось все более скучно. Толпа у кафедры медленно редела, а до них очередь должна была дойти в последнюю очередь. Решив развлечься, они выбрали самую легкую мишень.

— Эй, косатая! — громко, на всю аудиторию, бросил блондин, обращаясь к Ольге Перовой. — Ты чего нюни распустила? Завалила вопрос и теперь реветь будешь? Может, тебе валерьянки принести?

Ольга вздрогнула и еще ниже опустила голову, ее плечи мелко затряслись.

— Да не трогай ты ее, — хихикнул его дружок. — Видишь же, девочка впечатлительная. Наверное, думала, что она тут самая умная, а ее какой-то адепт со скорой уделал. Трагедия!

Киржаков, стоявший рядом со мной, напрягся. Его кулаки сжались.

— Вот же уроды, — процедил он сквозь зубы и сделал шаг в их сторону.

Я успел перехватить его за локоть.

— Стой. Драка? Здесь? Перед экзаменом? Идеальный способ вылететь из Гильдии, не успев даже сесть за парту. Глупо.

— Но они же ее унижают! — зашипел он.

— А мы решим этот вопрос более цивилизованно, — сказал я.

****

Кабинет главврача Анны Витальевны Кобрук был наполнен напряжением. Она нервно ходила от окна к столу, ее каблуки отбивали по паркету резкую, раздраженную дробь.

— Должен же быть хоть какой-то способ! — она резко остановилась напротив Мышкина, который спокойно сидел в кресле. — Это какой-то бред, Корнелий! Девочка чуть не убила пациента на глазах у половины отделения, а ты говоришь мне, что ничего не можешь сделать?!

Следователь Мышкин медленно поднял на нее глаза.

— Анна, я перепробовал все. Я допросил всех, кого мог. Я перерыл все их личные дела. Тут не подкопаешься, понимаешь? Система себя защищает.

— А почерк?! — воскликнула Кобрук. — Илья же сказал, что на пробирке ее почерк! Это же прямая улика!

— В том-то и дело, что нет, — Мышкин устало потер переносицу. — Мы провели графологическую экспертизу. Почерк на пробирке — не ее. Он принадлежит другому человеку. Какому именно — неизвестно. И у нее есть железное алиби. Лаборант Стас, который дежурил в ту ночь, под присягой клянется, что Борисовой и близко не было у лаборатории.

— И ты ему веришь?! Разумовский же…

— Разумовский всего лишь человек, Анна. Гений, самородок, кто угодно, но человек. Он мог в суматохе ошибиться. Мог перепутать. Его слово — это единственное, что у нас есть против ее алиби и чужого почерка.

Кобрук с силой сжала кулаки.

— А если он был прав? Корнелий, просто подумай — если бы он не успел, у меня в больнице сейчас был бы труп. Труп по вине моего ординатора! Это факт. А все твои экспертизы и алиби — это просто бумажки!

— Я не могу сажать людей в тюрьму или лишать их ранга бездоказательно, — Мышкин развел руками. В его голосе прозвучало неподдельное разочарование. — У нас инквизиция, но даже она следует букве закона. У нас есть устав Гильдии, по которому мы работаем. А по уставу, для обвинительного заключения нужна доказательная база. Я собрал базу, и знаешь что? По ней выходит, что Борисова, ни в чем не виновата. У нас на руках только голословные обвинения Разумовского. И все.

Она смотрела на него, и в ее глазах было отчаяние. Она понимала, что он прав.

— Мне придется закрыть расследование, — тихо сказал он. — За отсутствием прямых улик.

Мышкин встал, собираясь уходить. На пороге он остановился.

— Анна, мне очень жаль. Но тебе придется вернуть Борисову обратно на работу. У тебя нет законных оснований держать ее отстраненной.

Глава 11

— Ты еще кто такой, защитник униженных? — блондин лениво повернул голову в нашу сторону.

— Просто неравнодушный коллега, — я спокойно посмотрел на него. — Считаю, что умственную энергию нужно тратить на запоминание редких болезней, а не на заучивание дешевых острот. Хотя, понимаю, каждому свое.

Толпа у кафедры притихла, все обернулись к нам. Представление начиналось.

— А ты, я смотрю, самый умный тут? — блондин медленно поднялся. — Думаешь, ответил на пару вопросов и теперь можешь всем тут указывать?

— Я не указываю, а предлагаю. Предлагаю вести себя как будущие целители, а не как гопники в подворотне.

— Этот выскочка еще и учить нас будет! — блондин картинно обратился к своему другу.

Я усмехнулся.

— Какие вы нервные. Наверное, переживаете за экзамен больше всех. Говорят, отпрыскам великих фамилий сейчас труднее всего — спрос как с гениев, а в голове… эхо.

По аудитории прокатился сдавленный смешок. Даже Демидов, делавший вид, что ничего не замечает, едва заметно улыбнулся.

— Ты… ты за это ответишь! — побагровел блондин.

— Обязательно, — кивнул я. — Сразу после того, как сдам экзамен. В порядке живой очереди. А ты — нет!

В этот раз уже рассмеялись в голос. Весь спектакль с зачетками был забыт, теперь все внимание было приковано к нашей перепалке.

— Ты об этом сильно пожалеешь, — прошипел блондин. Он бросил злой взгляд на своего дружка, и они вдвоем, с гордым видом, направились к выходу.

Они шли прямо на нас, явно намереваясь задеть меня плечом, чтобы продемонстрировать свое превосходство. Я не пошевелился.

Когда блондин был уже в паре шагов, я просто посмотрел на него и сказал четко, но так, чтобы он услышал:

— Только попробуй.

В моем голосе не было угрозы.

Только холодная констатация факта. Он на мгновение заколебался, его взгляд встретился с моим, и он, кажется, увидел там что-то, что ему очень не понравилось. Он неуклюже свернул в сторону, почти врезавшись в парту, и им пришлось боком протискиваться мимо.

Они подошли к кафедре, бесцеремонно растолкали оставшихся в очереди, выхватили свои зачетки, в которых, я был уверен, не было ни одного балла, и, бросив на меня полный ненависти взгляд, вышли из аудитории.

Спектакль был окончен. Тишина в аудитории стала почти благоговейной.

— Ну… ты им и выдал, — с восхищением произнес Киржаков. — Круто.

— Драки бы этому делу точно не помогли, — повторил я.

К нам подошла Ольга. Ее глаза еще блестели от слез, но на лице была благодарная улыбка.

— Спасибо вам, ребята, — тихо сказала она. — Они такие уроды. Ненавижу таких.

— Не проблема, — ответил я.

— Блин, а я ведь и правда хотел им морды набить, — вздохнул Киржаков. — Но ты меня опередил. Словами оказалось эффективнее.

Мы втроем подошли к уже опустевшей кафедре. Демидов посмотрел на меня с каким-то новым, нечитаемым выражением.

— Разумовский, у вас крепкие не только знания, но и нервы, — сказал он, ставя мне в зачетку жирные пять с половиной баллов. — В нашей профессии это бывает даже важнее.

Странный все-таки тип. Еще полчаса назад он пытался меня публично утопить, а теперь почти хвалит. Похоже, ему просто до смерти не нравятся чванливые аристократы. Или он просто любит хорошее шоу. В любом случае, я заработал еще пару очков в его глазах.

Забрав свои зачетки, мы решили, что стоит держаться вместе теперь — самый разумный вариант. По крайней мере, до конца этого сумасшедшего экзамена.

После короткого перерыва нас препроводили в другую аудиторию. В отличие от предыдущего помпезного зала, это было обычное, почти школьное помещение, с рядами потертых парт и большой меловой доской. Воздух здесь пах пылью и напряженным ожиданием.

Нас встретила женщина, вид которой мгновенно объяснял, почему адепты боятся теоретического экзамена больше, чем вызова на массовую катастрофу.

Это была пожилая, сухопарая дама в строгом сером костюме и роговых очках, на толстых линзах которых играли блики света. Ее тонкие губы были поджаты в вечно недовольную ниточку, а на носу красовалась внушительных размеров бородавка, которая, казалось, жила своей собственной, отдельной жизнью.

— Рассаживайтесь, адепты, — ее голос был таким же сухим и скрипучим, как несмазанная телега. — Меня зовут Ефросинья Марковна Пыжова, Магистр Целитель. Сегодня я принимаю у вас теоретическую часть экзамена.

Она подождала, пока все рассядутся по местам, и обвела нас тяжелым, пронизывающим взглядом.

— На выполнение вам дается три академических часа. На столах ничего. Оружие сегодня — ручка и мозг. Всё остальное — лишнее. Списывать или использовать любую магию не советую. Замечу — выкину обоих, без права пересдачи в этом году. Начали.

Она махнула рукой, и на партах перед каждым из нас материализовались толстые, запечатанные конверты.

Я вскрыл свой и бегло пробежался по вопросам. Работа предстояла обширная, но, к моему облегчению, вполне подъемная.

Первый, самый большой блок, занимавший добрых две трети всего экзамена, был по сути, проверкой базовых медицинских знаний. Стандарты лечения инфаркта миокарда, техника наложения артериального жгута, дифференциальная диагностика острого живота, интерпретация ЭКГ… Основы. Это я знал еще лет двадцать назад, в своей прошлой жизни, и мог бы написать по каждой из этих тем небольшую монографию.

Второй блок касался непосредственно целительства с применением «Искры». Техники снятия магических ожогов, купирование последствий проклятий низшего уровня, способы энергетической подпитки пациента в критических состояниях.

Память услужливо подкинула мне наши ночные бдения над фолиантами, четкие и ясные объяснения моих преподавателей в Академии. Да, спасибо им, с этим я тоже справлюсь без проблем.

И, наконец, третий, самый нудный раздел — Устав Гильдии. Права и обязанности целителя, этика и деонтология, юридические аспекты, порядок взаимодействия с инквизицией… Если бы не Вероника и ее почти сумасшедшая зубрежка, я бы точно заночевал здесь, пытаясь вспомнить разницу между параграфом «бэ» и подпунктом «вэ» статьи о врачебной тайне.

Я взялся за ручку. Время пошло. Вопросы были стандартные, не требующие долгих размышлений. Главное — правильно и полно изложить то, что я и так знал.

Время тянулось медленно. В аудитории стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь скрипом ручек и покашливанием экзаменатора. Я закончил писать одним из первых, оставив себе еще минут двадцать на проверку. Перечитал все от корки до корки, исправил пару мелких стилистических огрехов. Все было готово.

Я уже собирался встать и сдать работу, как вдруг с передней парты поднялась девушка. Ольга Перова, та самая, с русой косой. Она подошла к столу Пыжовой, положила перед ней свой листок и, кивнув, вышла из аудитории. Первой.

Ага. А девочка-то, оказывается, не только плакать умеет. Шустрая.

Я подождал пару минут, чтобы не создавать толчеи, и тоже встал. Подошел к кафедре и положил свою работу поверх ее. Пыжова мельком взглянула на меня поверх своих очков, поджала губы, но ничего не сказала.

Я вышел из аудитории, чувствуя на себе несколько десятков завистливых и удивленных взглядов. Что ж, теоретическая часть позади. Осталась самая непредсказуемая — практика.

В длинном, залитом светом коридоре у окна стояла Ольга Перова. Она, видимо, тоже решила перевести дух, а не идти сразу домой.

— А ты быстрая, — сказал я, подходя к ней. — Я думал, это я закончу самым первым, но ты меня обогнала.

Она обернулась, и на ее лице промелькнула легкая, смущенная улыбка.

— Да уж, стараюсь. Привыкла все делать быстро и четко. Хотя, признаться, на последнем вопросе и я «поплыла». Ты здорово придумал с этим нефрогенным диабетом. Как ты вообще догадался?

— Опыт, — ответил я на автомате, а потом мысленно себя одернул. Черт, надо следить за языком.

Она удивленно вскинула на меня брови.

— Опыт? Но откуда? Ты же, как и мы все…

— Я имел в виду, опыт работы с литературой, — поправился я. — Много сидел за учебниками, пока готовился. Ну и на скорой пару раз видел нетипичные случаи, хоть и проработал там недолго. Это учит мыслить шире.

Из аудитории вышел Киржаков, сияющий, как медный таз.

— Ага, вот и вы, главные эрудиты нашего потока! — бодро заявил он. — Ну что, сделали их? По-моему, мы отлично справились! Ранг подмастерья нам точно светит!

— Результаты тестирования будут только завтра утром, — заметила Ольга. — А сегодня что? Мы уже свободны?

— Ну да! — Киржаков хлопнул себя по бокам. — Самое страшное позади! Предлагаю это дело отметить! Я тут знаю одно отличное местечко недалеко, с недорогим, но вкусным пивом!

Ольга, на удивление, согласилась почти сразу.

— А почему бы и нет? Я за! Нужно же как-то снять стресс. Илья, а ты с нами?

Я на мгновение задумался. С одной стороны, предложение было заманчивым. Но с другой… мысли о Муроме не отпускали. Зинаида Кирилловна, Зацепин, и этот Пончик, который почему-то не отвечал на звонки…

— Спасибо за предложение, ребята, но я, пожалуй, откажусь, — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более дружелюбно. — Какие-то празднования будем устраивать, когда все экзамены сдадим. А сейчас пока еще рановато. Да и дела у меня еще есть.

Они переглянулись.

— Ну, как хочешь, — протянул Киржаков. — Наше дело предложить.

Они ушли, оживленно обсуждая, куда именно пойдут, а я остался в коридоре один. Достав телефон, я снова набрал номер Величко, пока шел к выходу из здания Гильдии.

Гудки. Длинные, безнадежные гудки. Он снова не брал трубку. Во мне начало закипать раздражение. Да что с ним такое, в конце концов?! Даже если он занят, мог бы скинуть и написать сообщение.

На улице я набрал другой номер. Вероники. Она тоже не ответила. Но здесь, по крайней мере причина была понятна. Она с отцом. Скорее всего, просто не до телефона ей сейчас.

Я медленно побрел в сторону гостиницы, чувствуя, как праздничное настроение после успешного экзамена улетучивается. На смену ему приходила глухая, необъяснимая тревога. Что-то было не так. Я это чувствовал.

После нескольких безуспешных попыток дозвониться и до Величко, и до Вероники, я решил, что сидеть сложа руки — худший из вариантов. Нужно было действовать. Собравшись с мыслями, я набрал номер, который, как я надеялся, уж точно ответит.

Шаповалов отозвался после второго гудка.

— Разумовский? Какого черта? Ты должен экзамены сдавать, а не по телефонам названивать! Случилось что?

— Здравствуйте, Игорь Степанович. Прошу прощения за беспокойство. Просто хотел узнать, как там обстановка в отделении. Волнуюсь за своих пациентов, — как можно более спокойно произнес я.

На том конце провода раздался его фирменный смешок.

— Боже мой, Разумовский, ты даже во Владимире умудряешься пациентов из Мурома лечить! Дай им хоть пару дней отдохнуть от твоего гения, может, само все пройдет? — он хохотнул. — Не переживай, все под контролем. Наш хомяк Величко бегает, старается, пыхтит. Все нормально.

— С ними точно все в порядке?

— Точно-точно. Хочешь, сам с ним поговори? Он как раз тут, отчет мне принес. Сейчас трубку передам.

Я услышал приглушенное «Эй, хомяк, иди сюда, твой коллега на проводе!», а затем в трубке раздался голос Величко. Он звучал на удивление бодро, даже как-то слишком бодро.

— Илья, привет! Как ты там?

— Нормально. Как у вас дела? Как пациенты?

— Да все в порядке! Все по плану, все стабильно! — отчеканил он. — Не переживай, я тут за всем слежу!

— Анализы пришли?

— Пока нет, ждем! Ну, все, бывай, мне тут Игорь Степанович уже знаки подает, работы много! Удачи на экзамене!

И он положил трубку. Я остановился посреди улицы, переваривая услышанное. Голос у Пончика был спокойный, даже веселый. Значит, я зря себя накручивал. Все действительно в порядке. Настроение тут же поползло вверх.

Я почти дошел до гостиницы, когда мой телефон снова зазвонил. На экране высветилось имя «Величко».

— Ну что, анализы пришли? — спросил я, ответив на вызов.

— ИЛЬЯ! — вместо ответа услышал я панический шепот. — Я не мог при Шаповалове говорить! Тут полная задница, Илья! Я ничего не понимаю!

Меня как холодной водой окатило.

— Так, спокойно. Что случилось?

— Зацепин! Твое лечение не помогает ему! Вообще! Ему стало только хуже! Он кашляет без остановки, почти не переставая, говорит, что задыхается! Он за два дня похудел, осунулся! Я не знаю, что делать, он меня скоро взглядом съест!

Что за черт?! Моя самая очевидная теория провалилась. Гастрит есть, а лечение от него не помогает. Легкие чистые, а кашель как у туберкулезника в последней стадии.

— Семён, успокойся, — я заставил себя говорить ровно, хотя в голове уже лихорадочно перебирал варианты. — Значит так. Прямо сейчас отменяешь ему все, что я назначил. И немедленно отправляешь его на КТ легких с высоким разрешением. Скажи рентгенологам, что подозрение на интерстициальное заболевание. И звони мне сразу, как только будет на руках заключение.

— Понял! А…, а Зинаида Кирилловна?

— Что с ней?

— Анализы на кальций и паратгормон пришли! Они в норме! Полностью! А ей еще хуже! Она почти все время спит, практически не реагирует, в сопоре!

Проклятье! Как же не хватает сейчас глаз моего пушистого шпиона! Если бы он мог заглянуть к ней в мозг, как Фырк… Но придется по старинке.

— Семен, нам нужно заглянуть ей в голову, раз анализы чистые. Отправляй ее на МРТ головного мозга с контрастным усилением. Мне нужно исключить опухоль, метастазы или признаки атрофии коры. Пусть нейрорадиологи дадут самое подробное описание, какое только возможно.

— МРТ с контрастом? Но это же…

— Семен! — рявкнул я в трубку. — У тебя там пациенты, возможно, умирают! Почему ты сразу не позвонил, когда увидел, что ей хуже?! И что анализы в норме?!

— Я… Шаповалов же сказал… он говорил, что тебе нужно сосредоточиться на экзаменах, не отвлекаться… Я думал, я сам справлюсь…

— Думал он! — я с трудом сдержал злость. — Значит так. Немедленно организуешь оба этих исследования. И держишь меня в курсе. Каждые полчаса. Понял?

— П-понял…

Я бросил трубку. Вот же засранец этот Пончик! С его «я думал, я справлюсь»! Еще не дай бог сейчас что-нибудь не то на себя возьмет, решит поэкспериментировать. И все это без Фырка, без возможности заглянуть внутрь, полагаясь только на долгие и не всегда точные инструментальные исследования. Дело дрянь.

Вернулся в гостиничный номер опустошенным и злым. Ситуация с пациентами выбила меня из колеи гораздо сильнее, чем любой экзамен. В номере я застал Веронику, которая проснулась от моего появления. Видимо, дремала очень чутко. Она села на кровати, откидывая одеяло.

— Ну как? — спросила она. — Сдал?

— Теорию — да, без проблем, — кивнул я. — А вот практика завтра.

— Я в тебе и не сомневалась, — она мягко улыбнулась, но я видел тревогу в ее глазах. — А я из больницы. Как ты? У тебя вид… встревоженный.

Она всегда это чувствовала. Я вздохнул.

— Звонили с работы. Пара сложных случаев. Ничего критичного, но нервы потрепали. Как отец?

— Состояние стабильно тяжелое, — она произнесла эту фразу с горькой усмешкой. — Любимая фраза реаниматологов. Это значит, что он все еще жив, но лучше ему не становится. Положительной динамики нет.

Я мысленно выдохнул. По крайней мере, с этим все было предсказуемо. Нет ухудшения — и на том спасибо. У меня не было ни физических, ни моральных сил разбираться еще и с этой проблемой.

За остаток вечера я еще несколько раз созванивался с Семеном. Как и ожидалось, результаты КТ и анализов обещали только утром. Оставалось только ждать и надеяться, что Пончик, напуганный моей реакцией, не натворит глупостей и будет четко следовать инструкциям.

Мы легли спать. Ночь была беспокойной, я то и дело просыпался, прокручивая в голове симптомы и возможные диагнозы.

Утром Вероника, едва проснувшись, уже собиралась.

— Я снова в больницу, к отцу, — сказала она, натягивая джинсы. — Отпросилась на работе еще на один день. Ты… ты сам справишься?

— Конечно, — я подошел и обнял ее. — Иди, не волнуйся.

Она поцеловала меня — долгий, нежный поцелуй.

— Удачи тебе сегодня, Илья. Я в тебя верю.

Она ушла, оставив после себя легкий аромат своих духов. Я остался один. Впереди был решающий день.

Через час я снова стоял в знакомой семьдесят второй аудитории.

Адепты уже сидели на своих местах. Я сразу заметил, что наша небольшая «команда аутсайдеров» — я, Ольга Перова и Киржаков — инстинктивно сели рядом.

Киржаков о чем-то оживленно шептался с Ольгой, но, увидев меня, приветственно кивнул. А вот парочки наглых аристократов сегодня видно не было. Видимо, они решили, что практика — это слишком хлопотно, и их влиятельные родственники решат вопрос с оценками как-нибудь иначе.

В аудиторию вошел Магистр Демидов. Сегодня он снова был в своем безупречном костюме.

— Доброе утро, — он окинул нас цепким взглядом. — Результаты вчерашнего письменного теста вы можете увидеть на информационном стенде в коридоре. — По аудитории пронесся вздох облегчения и нервного ожидания. — А сейчас я объявлю правила практического экзамена. Вас ждут три блока. Первый — «Стандартный случай», максимальная оценка — двадцать пять баллов. Второй — «Неотложное состояние», максимум десять баллов. И третий, самый важный — «Диагностический ребус», за который вы можете получить до двадцати пяти баллов. Проходной балл, напоминаю, девяносто восемь. Вопросы есть? Вопросов нет. Отлично.

Толпа адептов тут же ринулась в коридор, к стенду с результатами. Я не торопился. Подождав, пока основная волна схлынет, я спокойно подошел к листу. Моя фамилия была в самом верху списка. Письменный тест — 50 баллов из 50. Учитывая мои 5.5 бонусных, неплохое начало.

Нас разделили на группы и повели по смотровым кабинетам. Мне достался «пациент» с мигренью. Это был актер лет сорока, который старательно морщился и жаловался на пульсирующую боль в виске и светобоязнь. Актерская игра, если честно, была на троечку. Жалобы он заучил по методичке, но рефлекторно поворачивался к источнику света, что для пациента с реальной мигренью было бы пыткой.

Я провел полный осмотр по протоколу, задал все необходимые вопросы, исключил более серьезные патологии и назначил стандартное лечение. Все на автомате, почти не задумываясь.

Могли бы и повеселее что-то придумать. За мной через стекло наблюдала вчерашняя мегера, Ефросинья Марковна. Она смотрела с таким видом, будто ждала, что я предложу лечить мигрень трепанацией черепа. Когда я закончил, она с кислой миной поставила в моем листе максимальные двадцать пять баллов.

После первого блока у нас был небольшой перерыв. Я мысленно подбил итоги. Теория — 50, плюс 5.5 устных бонусов, плюс 25 за этот спектакль. Итого 80.5. До проходного балла оставалось набрать всего 17.5 баллов. Легкотня. Можно было бы уже расслабиться.

Второй блок был уже интереснее. Меня завели в симуляционную палату, где на кровати лежал высокотехнологичный манекен. Рядом стоял Демидов.

— Ваша задача — оказать неотложную помощь, — коротко бросил он.

Едва он это сказал, как манекен начал издавать хриплые, свистящие звуки, а на мониторе резко поползла вниз кривая сатурации. Анафилактический шок на неизвестный аллерген. Вот это уже было похоже на работу.

Я включился мгновенно. Все лишние мысли улетучились.

— Адреналин, ноль пять кубика внутримышечно, немедленно! — скомандовал я медсестре. — Преднизолон, сто двадцать миллиграмм внутривенно струйно! Антигистаминные!

Я имитировал все необходимые действия: обеспечивал проходимость дыхательных путей, проверял давление, пульс. Я действовал быстро, четко, без единого лишнего движения.

Это была моя стихия. Я видел, как Демидов, наблюдавший за мной, удивленно приподнял бровь. Он, видимо, не ожидал от адепта такой скорости и хладнокровия.

Через пять минут «пациент» был стабилизирован.

— Отлично, Разумовский, — кивнул Демидов, и в его голосе впервые прозвучали нотки неподдельного уважения. — Пятнадцать баллов. Можете идти.

Я вышел в коридор и снова подбил итоги. 80.5 плюс 15. Итого — 95.5.

После неотложки нас всех снова собрали в коридоре. Третий блок был индивидуальным. Адептов по одному вызывали по фамилии, и они скрывались за массивной дубовой дверью, над которой висела табличка «Симуляционный центр. Блок А».

Первой пошла Ольга Перова. Ее не было минут двадцать. Вышла она бледная, но с явным облегчением на лице. На наши вопросительные взгляды лишь молча кивнула — мол, сдала.

Следующим был Киржаков. Он пробыл там чуть дольше и вышел весь красный, взмыленный, но тоже, кажется, довольный. Он показал нам большой палец.

Наконец, Демидов, вышедший в коридор, произнес мою фамилию.

— Разумовский, ваша очередь. Пройдемте.

Я с уверенностью шагнул за ним, ожидая увидеть очередную палату с манекеном или актером. Но он повел меня дальше по коридору, к другой двери, без всяких опознавательных знаков.

— Здесь, — сказал он, открывая ее.

Я оказался в просторном кабинете, больше похожем на зал для заседаний. За длинным столом сидела комиссия — пять человек. Пятеро сурового вида мужчин в возрасте, одетых в строгие мантии Магистров.

В центре, во главе стола, восседал грузный мужчина. А сбоку я с удивлением узнал солидного, представительного мужчину, который был поразительно похож на нашего Пончика. Дядя. Леопольд Константинович Величко. Ага, вот значит, кто тут за всем стоит. Понятно.

— Адепт Илья Разумовский, — представил меня Демидов.

— Проходите, Разумовский, присаживайтесь, я — Магистр второго класса Аркадий Платонович Журавлев, — указал мне на стул напротив себя грузный мужчина. — Мы наслышаны о ваших… талантах. И о том, каким образом вы получили допуск к этой аттестации. Ваш случай, скажем прямо, беспрецедентный. И раз уж вы у нас такой уникум, который считает возможным перешагнуть через полгода обязательной практики, то и экзамен для вас будет… уникальным.

Я молча ждал, чувствуя, как расслабленность после первых двух блоков улетучивается без следа.

— Вам предстоит осмотреть не симулянта, и не актера. А настоящего пациента, — продолжал Журавлев. — Екатерина Волосенкова, двадцать пять лет. Она — племянница Алексея Воронцова, одного из магистров Владимирского отделение Гильдии Целителей.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ставки только что взлетели до небес.

Журавлев, кажется, наслаждался произведенным эффектом. Он даже не пытался скрыть циничную ухмылку.

— Лучшие Мастера-целители Владимира уже полгода занимаются этим случаем. Увы, безрезультатно. Поэтому, как вы понимаете, мы готовы рассматривать даже самые неординарные подходы.

Журавлев сделал паузу, и его тяжелый взгляд остановился на мне.

— Если вам удастся найти решение, которое упустили другие, Разумовский, — что ж, это будет настоящим триумфом, который, несомненно оценят в Гильдии. К тому же ее дядя очень авторитетный человек и к его мнению прислушиваются считаются даже в Столице. Мы, в свою очередь, будем рады, что смогли вовремя распознать ваш талант и дать ему дорогу, — он едва заметно кивнул в сторону Величко. — Ну а если нет… — он развел руками, — значит, вы просто подтвердите, что случай действительно безнадежен, и что установленные в Гильдии правила и сроки — не пустой звук. В любом случае, Гильдия получит определенность. Вы готовы приступить, адепт?

Я молча кивнул. Это был не вопрос, а констатация факта.

Меня провели в соседнюю палату.

Это была лучшая палата из всех, что я видел. Просторная, светлая, заставленная медицинской и магической аппаратурой. На широкой функциональной кровати, опутанная тонкими проводками и трубками, лежала молодая девушка.

Она была красива, даже в этом неподвижном состоянии — тонкие, правильные черты лица, длинные ресницы, копна темных волос, разбросанная по подушке. Настоящая спящая красавица.

Вот только спала она слишком глубоко. Ох ты ж чёрт… она же в коме. В стабильной, глубокой коме. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это не просто «диагностический ребус». Это самое сложное, что может быть в медицине. Практически черная дыра, из которой мало кто возвращается.

Комиссия во главе с Журавлевым вошла следом и встала у стены, молчаливыми тенями наблюдая за мной.

— Ваша задача, адепт Разумовский, — с улыбкой произнес Демидов, — провести осмотр, ознакомиться с историей болезни и дать свое заключение.

Он сделал паузу, а затем добавил, подливая масла в огонь:

— И имейте в виду, Разумовский. Все предыдущие консилиумы, в которых участвовали лучшие Мастера города, сошлись во мнении, что природа этого заболевания — исключительно магическая.