Лекарь Империи 20

Глава 1

Дверь за командой захлопнулась. Минуту назад в холле кричали «Горько!», и эхо этого крика ещё стояло в ушах. Теперь все они оказались в тесной комнате для гостей. Лучшая команда Муромского Диагностического центра в полном парадном обмундировании, плюс Кристина и несколько ближайших друзей.

И тишина.

Семён Величко мерил комнату шагами от угла до угла. Каждые пять-шесть шагов Семён резко разворачивался, и пола его пиджака взмётывалась.

— Так не делается, — говорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Так. Не. Делается. Человек только из комы вылез! У него сегодня свадьба! Сегодня! У него жена беременная! А они приходят прямо в ЗАГС, прямо после росписи, да в таком виде, будто из мясорубки, и…

Он остановился у стены, упёрся в неё ладонью. Перевёл дыхание.

— Зачем Канцелярия припёрлась прямо сейчас? Они что, не могли подождать до завтра? До понедельника?

Артём Воронов ослабил воротник.

— Семён прав, — буркнул Артём. — Это свинство. Даже полицейские дают людям догулять свадьбу. Хоть час дают. Хоть полчаса! А эти…

Кристина, сидевшая рядом на узком диване, положила ладонь ему на руку. Погладила. Лицо у неё было бледное, и подведённые ресницы дрожали.

— Тёма, тише. Ну тише, пожалуйста.

— Да я тихо! — Артём фыркнул, но руку из-под её ладони не убрал. — Я просто говорю…

Голос у него тоже дрожал. От страха.

Главврач Кобрук стояла у окна. Она смотрела через стекло во внутренний двор ЗАГСа, и её лицо было неподвижным.

— Как ни крути, — произнесла она негромко, не оборачиваясь, — от появления Серебряного ничего хорошего не жди. Если Магистр Канцелярии появляется лично, в таком виде… значит, запахло большой кровью.

Мышкин, стоявший рядом, мрачно кивнул. Анна Витальевна отвернулась от окна. Лицо у неё было непривычно серым.

В самом дальнем углу, у книжного стеллажа со свадебными альбомами, сидел Денис Грач.

Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. До этой минуты он не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел в одну точку.

Тарасов, в третий раз обойдя комнату по периметру, остановился у его кресла.

— Грач, ты живой?

Денис поднял голову.

И заговорил.

Голос у него был тихий, очень спокойный. Без эмоций.

— Что бы сейчас ни сказал Серебряный Разумовскому, — произнёс Грач, — вы все здесь самые близкие Илье люди.

Пауза.

В комнате стало очень тихо. Семён замер у стены. Артём медленно повернул голову. Кобрук от окна перевела взгляд на угол с креслом.

— И если ему потребуется помощь, — продолжил Грач, его глаза медленно, по очереди прошлись по лицам, — вы поможете.

Никто не ответил.

Это было утверждение. Грач сказал то, чего в этой комнате не сказал бы никто другой. Потому, что у других была эмпатия, и эмпатия мешала формулировать жёстко.

У Грача эмпатии не было. У него была функция.

И функция эта сейчас работала на Илью Разумовского.

Тарасов первым нашёлся. Тяжело, по-мужски кивнул один раз. Зиновьева, стоявшая у двери, кивнула следом. Лицо у неё было сосредоточенное, отчуждённое. Она думала о чём-то своём, но кивок её был твёрдый.

Шаповалов, кивнул третьим. И положил ладонь на плечо сыну. Денис от прикосновения едва заметно дрогнул, но не отстранился.

Кобрук от окна. Мышкин рядом с ней. Семён у стены. Артём с Кристиной на диванчике. Ордынская, кивнула, не поднимая глаз. Коровин кивнул, и его лицо означало готовность. Никто не сказал ни слова.

Они просто кивнули, по очереди.

И каждый из них, за этот один свадебный день, перешёл из режима «гость на торжестве» в тот режим, который у медиков есть всегда, в любой момент. Это был режим войны.

***

Кабинет заведующей ЗАГСом оказался огромным.

Я переступил порог и сразу почувствовал, как в нос мне ударил особый запах казённого помещения. Я сглотнул. Горло пересохло, и слюна прошла трудно.

Сама заведующая, надо отдать ей должное, исчезла из своего кабинета моментально. Видимо, ей хватило одного взгляда на Серебряного, чтобы понять, что сейчас лучше пойти попить чаю в другой части здания. Час. Или два.

Я обвёл взглядом обстановку. Низкий журнальный столик в центре, два диванчика напротив и огромный рабочий стол заведующей.

Мы с Никой сели на один диванчик. Серебряный опустился на второй, напротив. Между нами оказался журнальный столик с графином воды и стопкой свадебных журналов.

Я смог наконец рассмотреть его вблизи.

То, что показалось мне страшным от дверей холла, вблизи оказалось ещё страшнее. Плащ серого тонкого сукна, всегда у Серебряного безупречный, теперь покрывала тонкая дорожная пыль.

Я профессиональным взглядом оценил ссадину на скуле. Свежая, часов десять-двенадцать, поверхностная, без шва, обработанная второпях каким-то антисептиком, оставившим жёлтое пятно на коже. И главное, лицо. Землисто-серое, с заострёнными скулами и провалившимися глазами.

Но взгляд.

Взгляд у него остался прежний. Острый и спокойный. Внутри этого вымотанного человека сидел всё тот же Магистр-менталист, способный за десять минут перебрать любую ментальную защиту в чьем-нибудь мозгу.

На моём правом плече шевельнулся Фырк.

В материальной форме, видимый. После материализации в холле он оставался видимым. Команда уже привыкла, а Серебряному наша конспирация была без надобности. Бурундук сидел на моём плече прижавшись к шее. Шерсть у него ещё стояла дыбом.

— Двуногий, — мысленно сказал он мне, — этот лысый пахнет кровью. Чужой. И ещё чем-то горелым. Будь начеку.

— Я в курсе, — мысленно ответил я. — Сиди тихо.

Серебряный коротко кивнул фамильяру. Признание факта присутствия. Фырк фыркнул, но больше ничего не сказал.

Ника сжала мою левую руку.

Её ладонь была холодной. Она сжала мои пальцы крепко и убедительно. Я чувствовал, как у неё чуть дрожит мизинец. Остальные пальцы держали ровно.

Серебряный заговорил.

Голос у него тоже изменился. Голос был ровный, сухой, инструментальный.

— Илья Григорьевич. Вероника Сергеевна. Я понимаю, что выбрал… крайне неудачный момент. Поверьте, мне самому это неприятно. Но у меня нет выхода.

— Игнатий, — сказал я. — Давайте по существу. Что случилось.

Он коротко кивнул.

— Архивариус. Павел Демидов. Тот, кто выкачивал Искру из духов и калечил людей, имитируя несчастные случаи.

— Так, — сказал я. — И что с ним?

— Мы не успели его взять.

Серебряный сделал паузу. Налил себе воды из графина. Я увидел, как его рука дрогнула. Он поднёс стакан к губам, отпил и поставил.

Я переглянулся с Никой. Она поймала мой взгляд и едва заметно нахмурилась.

— Демидов залёг на дно, — продолжил Серебряный ровно. — Вчера ночью мы вышли на одну из его явочных квартир в Москве. Не на основную. На вспомогательную. Завязалась стычка, мы потеряли двух менталистов. Демидова на квартире не оказалось. Там нас ждали его люди. По нашим сведениям, он ушёл за два-три часа до нашего прихода. Информацию ему слили из самой Канцелярии. Однако, он так и не знает кто за ним охотится. И пока это играет нам на руку.

Я ощутил, как у меня медленно холодеют кисти.

У Демидова есть свой человек в ведомстве Серебряного. На высоком уровне. И сейчас Магистр не просто ловит преступника. Он внутри своего же ведомства идёт по тонкому льду, не зная, кому из коллег можно доверять.

Поэтому он пришёл сам. Лично. В порванном плаще, со ссадиной на скуле. Пришёл сам.

— Игнатий, — сказала Ника тихо, — а почему вы здесь, а не продолжаете его искать?

— Потому что я его уже нашёл, — ответил Серебряный. — Точнее, понял, где он будет завтра вечером.

Он посмотрел на меня.

— На банкете в честь вашей свадьбы, Илья Григорьевич.

На моём плече дёрнулся Фырк.

— Простите? — сказала Ника. И в голосе её появилась такая концентрация льда, какой я давно не слышал. — На каком ещё банкете?

Серебряный коротко вздохнул. Едва заметно прикрыл глаза.

— Барон фон Штальберг, ваш владимирский инвестор, с присущим ему размахом приготовил для вас сюрприз. Грандиозный банкет, около двухсот гостей, лучший зал «Гранд-Отеля Владимир», полный список высшего света Владимирской губернии. Я узнал об этом сегодня утром, когда Канцелярия плотно проверяла всех, кто будет вокруг вас в ближайшие сутки.

Ника медленно повернула голову ко мне.

— Илья. Ты знал?

Я сглотнул. Под её взглядом я чувствовал себя так, словно меня подвергают ментальному сканированию без анестезии.

— Я знал, что Штальберг что-то готовит. Он намекал. Но…, но не банкет на двести человек. Я думал, ужин в узком кругу, человек двадцать, в его особняке. Он сегодня после ЗАГСа должен был пригласить нас.

— А никто из вас не подумал спросить у нас заранее? — Ника не повысила голоса. Её голос остался спокойным, но в нём звенела сталь. — Никто?

— Штальберг этого не знает, — мягко вмешался Серебряный. — Он не в курсе, что Павел Демидов, это Архивариус. Для барона Демидов, он давний приятель, замглавы Владимирской Гильдии и уважаемый человек. Барон, разумеется, внёс его в список почётных гостей. Демидов получил приглашение по официальным каналам ещё неделю назад.

Серебряный посмотрел на меня.

— И сегодня утром мои источники сообщили, что приглашение принято. Демидов завтра будет на банкете.

Я молчал.

Голова у меня работала очень быстро. Сонар отсутствовал, но логика была на месте, и она просчитывала картину.

Демидов знает, что мы его ищем. Знает, что Фырк вернулся ко мне. Знает, что у Канцелярии есть подозрения. Но не знает, насколько глубоко мы успели копнуть. Поэтому Демидов, человек умный и осторожный, не побежит. Он поведёт себя так, словно ничего не произошло. Поедет на банкет. Будет улыбаться. Смотреть. Прощупывать. Оценивать, насколько я опасен, что я знаю и что я успел передать в Канцелярию.

И на банкете он окажется в ловушке, потому что будет под наблюдением Серебряного.

Если, конечно, мы туда поедем.

Если же мы не поедем, или если банкет отменится…

Я понял, к чему он клонит.

— Если банкет отменят, — медленно сказал я, — Демидов поймёт, что что-то не так. Что мы знаем. И он растворится.

— Именно, — кивнул Серебряный. — Если вы откажетесь от банкета, или если Штальберг по любой причине его отменит, Демидов почует. Этот человек в Империи последние тридцать лет работает в режиме абсолютной паранойи, иначе он не дожил бы до своих лет. Он почует. Уйдёт в подполье или, что еще хуже, за границу. Купит себе новое имя. И тогда мы потеряем его окончательно. Возможно, навсегда.

В кабинете повисла тишина.

Я почувствовал, как у меня на левой ладони, под пальцами Ники, выступил пот.

— Я не согласен.

Сказал я это твёрдо. Может, слишком твёрдо, потому что у меня внутри уже всё клокотало. Сорванный праздник, и ужас от того, что Ника оказалась прицепом к чужой охоте, и злость, копившаяся с самого появления Серебряного в дверях.

— Игнатий. Я не готов подвергать опасности Нику и команду. Они все будут на банкете. Двести человек гостей, и среди них моя команда, мой тесть, мои друзья. Пусть Штальберг свой сюрприз отменит. Найдём предлог. Скажу, что плохо себя чувствую, и это, между прочим, чистая правда. Три недели как из реанимации. Никто не удивится. Барон поворчит, но переживёт. А мне плевать на высший свет Мурома и Владимира.

Я говорил, и голос у меня твердел с каждой фразой.

— Я только что, Игнатий, десять минут назад дал клятву. Под Мендельсона, при всём зале. Я обещал Нике, что буду беречь себя. Что не буду больше пытаться умереть на каждой смене. И вы предлагаете мне эту клятву нарушить. Через десять минут. К тому же она беременна и мне нужно беречь себя, чтобы беречь её.

Серебряный не повысил голоса.

Это было первое, что я заметил. Я повысил, а он нет. Его голос остался ровным и тихим.

— Я не могу на вас давить, Илья Григорьевич, — мягко произнёс он. — Вы не в штате Канцелярии. Вы вольный мастер-целитель. Я могу вас только просить.

Он сделал паузу.

— И могу обрисовать вам последствия.

Ника рядом со мной чуть напряглась.

— Подумайте, Илья Григорьевич, — продолжил Серебряный, и взгляд у него стал тяжёлый, человеческий, безо всякой канцелярской позы. — Преступник, который столько лет выкачивал Искру из десятков, может, сотен духов. Который калечил людей, имитируя несчастные случаи на дорогах, в больницах, дома. Который держал в заложниках вашего фамильяра. Который подсадил Сергею Петровичу ментального паразита и едва не убил вашего тестя.

На этом слове Ника дрогнула.

— Этот человек, — тихо произнёс Серебряный, — останется на свободе. И будет ходить рядом. Жить в одной с вами Империи. Будет узнавать о ваших движениях через своих агентов в Гильдии. Через своих знакомых в Канцелярии. И будет планировать.

Серебряный наклонился чуть вперёд.

— Вы будете спать спокойно, Илья Григорьевич, зная, что Архивариус где-то рядом и строит новые планы? Что он, рано или поздно, доберётся до вашей семьи? Когда мы его ещё поймаем, если упустим сейчас?

Я молчал.

Кисти у меня замёрзли окончательно. На лбу выступил пот. Я чувствовал, как у меня частит пульс, и считал автоматически. Сто десять, сто пятнадцать. Многовато для сидящего человека.

Серебряный знал, куда бить. Он бил профессионально, точно, в самое больное место. Просто формулируя то, что я и сам отлично понимал.

— Ну так идите и арестуйте его в его же особняке! — сказала Ника.

Звонко прозвучал ее голос.

— У него во Владимире особняк. У него лаборатория. Пошлите туда наряд Канцелярии, арестуйте его и допросите. Зачем нам в это влезать?

Серебряный медленно покачал головой.

— Оснований нет, Вероника Сергеевна. Если бы мы взяли его на квартире — это одно. Там бы были доказательства. А так…

— Как нет?! Этот человек…

— Этот человек, — спокойно перебил её Серебряный, — замглавы Владимирской Гильдии Целителей. Уважаемый дворянин. Кавалер ордена Святой Анны второй степени. Человек, у которого в Имперской канцелярии есть знакомые на самом высоком уровне. Чтобы арестовать его, мне нужны железобетонные основания, иначе через сутки он выйдет на свободу, а я отправлюсь в Туркестан служить полковым менталистом. Если повезёт. Но это не так важно, по сравнению с тем, что мы потеряем след.

Он отпил воды.

— Лабораторию из особняка он вывез подчистую сразу после побега Фырка. Это опять же сообщили наши источники. Чисто. Голые стены, переклеенные обои, новый паркет. Никакого биоматериала, никакой Искры. Я еще не видел, чтобы так оперативно заметали следы.

Серебряный посмотрел на меня.

— У нас нет ни одной материальной улики, Илья Григорьевич. Ноль. Только показания вашего фамильяра и старого ворона, которые в имперском суде, разумеется, недопустимы. Дух свидетелем в суде быть не может.

Я кивнул.

Это я понимал. И это было системно. В законе духов вообще не фигурировало. И они не имели правосубъектности, и их показания не принимались.

— А что тогда меняется на банкете? — спросил я. — Как он там себя проявит? Будет пить шампанское, улыбаться, поздравлять молодожёнов. Я в его адрес слова не скажу. Что от этого изменится?

Серебряный внимательно посмотрел на меня.

— Демидов знает, что Фырк вернулся к вам, — сказал он. — Он же не дурак. Понимает чей был бурундук. Он знает. Но знает он и то, что его до сих пор не арестовали. Из чего он делает один из двух выводов. Первый. Вы ничего не успели рассказать Канцелярии и чего-то ждете. Второй. Вы рассказали, но улик недостаточно для ареста.

Магистр подался вперёд.

— И ему жизненно важно понять, какой из двух выводов верный.

Он постучал пальцем по краю столика. Дробно.

— Если первый вариант, у Демидова есть время на свёртывание операции и аккуратный отъезд. Если второй вариант, ему нужно либо вас устранить, либо с вами договориться, либо понять, что именно вы знаете, и подчистить хвосты. В любом случае, ему нужно к вам подобраться.

Серебряный перевёл взгляд на Нику.

— В обычной жизни он этого не сделает. Илья Григорьевич как говорится то тут, то там. Он мог до вас доехать после возвращения, но не сделал этого по неясным мне причинам. Но он и не подобрался бы. Да, Илья Григорьевич, именно так. На территории больницы постоянно дежурят два моих сотрудника, вы их не видите, но они есть. К вам не подобраться. Ваша жена тоже под наблюдением. Дом ваш на Оке тоже.

Я приподнял бровь. Этого я не знал.

— А вот светский раут, — продолжил Серебряный, — толпа, шампанское, общая суета, это идеальный повод. Никто не удивится тому, что Демидов подошёл поздравить молодожёнов. Никто не заподозрит, если он пожмёт вам руку и пять минут поговорит. И при этом он окажется в физическом контакте с вами, на расстоянии вытянутой руки.

Серебряный сделал паузу.

— И вот здесь он сделает ошибку. Он обязательно попытается прощупать вас ментально, Илья Григорьевич. Это его метод. Он старый менталист, очень опытный, и для него прощупать собеседника во время короткого касания, это рутина. Он не сможет удержаться. Он попытается заглянуть в вашу память, что вы знаете, кому говорили, насколько глубоко.

— И вот в этот момент, — тихо добавил Серебряный, — он окажется у меня.

Я понял.

У меня в голове щёлкнуло во второй раз за этот разговор.

Серебряный, Магистр-менталист, сидит в зале на банкете. Со своим опытом он почувствует ментальный зонд Демидова в ту самую секунду, когда тот этот зонд развернёт в мою сторону. Почувствует и засечёт. И в этот момент Демидов автоматически подпадёт под имперскую статью: «несанкционированное ментальное воздействие на гражданина без согласия, повлёкшее или могущее повлечь…» Срок до пятнадцати лет. И главное, основание для немедленного ареста. На месте. С обыском, с экспертизой, со всем юридическим аппаратом.

Демидова возьмут в тот момент, когда он будет жать мне руку.

— Фактически, — горько усмехнулся я, — это ловля на живца. А я наживка.

Серебряный посмотрел на меня без улыбки.

— Я бы сформулировал по-другому. Вы, Илья Григорьевич, человек, ради которого Архивариус сделает ошибку. На остальных он не ведётся. Его уже пытались провоцировать, мы пробовали. Он не клюёт. Он клюнет только на вас, потому что вы для него, это единственная серьёзная угроза за последние годы работы.

Это был… комплимент. В своём роде.

— Гарантии? — сухо спросил я.

— Беспрецедентная охрана, — ответил Серебряный без паузы. — Двенадцать сотрудников Канцелярии в зале под видом гостей. Четыре менталиста на крышах соседних зданий с прямой видимостью на банкетный зал. Шесть в коридорах гостиницы. Четыре снайпера на запасных позициях, на случай если Демидов решит нарушить план и применить силу. Лично я буду в зале постоянно, в радиусе пяти метров от вас. Невидимая, но тотальная охрана. Никому из вас и из ваших гостей ничего не будет угрожать. Вам тем более! Потому что вы важны для Империи. Слишком важны.

Внутри ёкнуло. Приятно, чёрт возьми.

— Угу, — но вслух это говорить не стал. — А пуля, выпущенная случайно в толпе из двухсот человек, к чему она приведет?

— Пуль не будет, — твёрдо ответил Серебряный. — Демидов не работает грубо. Он работает ментально. Он социопат-аккуратист, не убийца с тесаком. Но даже если случится непредвиденное, я дам слово менталиста, что вы и Вероника Сергеевна выйдете с банкета невредимыми. Это слово я готов закрепить ритуалом, если вы потребуете.

Я знал, что значит это слово. Ритуал слова менталиста, это не пустая формальность. Если Серебряный произнесёт его в ритуальной форме и нарушит, он лишится Искры пожизненно. Менталист без Искры, это инвалид первой группы.

— Игнатий, — сказал я, и голос у меня снова потяжелел. — Вы меня ставите в невыгодное положение. Моя жена беременна.

Серебряный посмотрел на меня. И позволил себе короткую, очень человеческую, едва заметную, искреннюю улыбку.

— Я вас поздравляю, Илья Григорьевич. И вас, Вероника Сергеевна. Я не знал. Прошу простить.

Он кивнул нам обоим, серьёзно.

— И поверьте, именно потому, что вы так ценны для Империи, охрана будет беспрецедентной. Я лично, как Магистр Канцелярии Императора, ручаюсь за безопасность Вероники Сергеевны и вашего будущего ребёнка. Поверьте, я бы сюда не пришёл, если бы у меня был другой выход. Я бы не стал рисковать вами. Не стал бы подходить к Веронике Сергеевне с таким разговором, зная, что у неё в утробе ребёнок.

Он замолчал. Откинулся на спинку дивана. И стало видно, насколько он устал.

В кабинете повисла тишина.

Я молчал. Ника молчала. Серебряный молчал.

У меня в голове картинка раскладывалась пасьянсом. Демидов на банкете. Менталисты Серебряного на крышах. Двенадцать сотрудников в зале. Шесть в коридорах. Четыре снайпера. Команда, все тут, все на банкете.

Это было бы… грамотно. Технически грамотно.

Но это была свадьба. Моя. Наша.

Ника заговорила первой.

Голос у неё был тихий. Не дрожал. Смотрела она не на меня, а на Серебряного.

— Игнатий Алексеевич, — сказала она — Скажите, это из-за него всё случилось? С моим папой? Это он подсадил ментального паразита ему?

Серебряный посмотрел ей в глаза.

И ответил серьёзно.

— Да, Вероника Сергеевна. Это он.

Пауза.

— И это малая часть того вреда, который этот человек причинил. Я сейчас не буду называть вам цифры, у нас нет на это времени, и вам не надо это всё знать в подробностях. Скажу только, что мы насчитали больше двухсот случаев за восемь лет, в которых Архивариус, по нашим оценкам, прямо или косвенно причастен. Около тридцати человек погибли. Около сотни искалечены. Десятки духов выкачаны до остаточного состояния, до полураспада, после которого восстановление невозможно.

Серебряный сделал короткий вдох.

— Если его не остановить сейчас, он продолжит. Через год-два будет ещё двести случаев. Ещё тридцать смертей и еще сотня калек.

Ника медленно сжала мою руку.

Я почувствовал, как её пальцы напряглись и сжали мои очень крепко. И в этом сжатии я узнал свою Веронику.

Это была не невеста с розового пуфика. Это был боевой фельдшер Орлова, ныне Разумовская. Тот самый лекарь, который не может пройти мимо чужой беды, потому что у него внутри есть та самая жилка, делающая человека боевым медиком.

Ника повернулась ко мне.

Глаза у неё были ясные и спокойные.

— Илюша, — сказала она тихо. — В таком случае… мы должны помочь.

Я смотрел на неё.

На свою молодую беременную жену, десять минут назад, под Мендельсона, поклявшуюся беречь меня. На свою Нику, которая сейчас, через эти пять минут, пройдя через шок, страх, расчёт и совесть, говорила мне, что мы должны.

Я тяжело выдохнул.

Конечно, понимал, что да. Должны.

Потому что есть у нас с Никой одна общая, выработанная за годы работы черта. Мы не умеем сидеть и смотреть, как кто-то другой ловит чудовище, пока чудовище ходит рядом с нашими родными.

Мы или ловим вместе со всеми. Или не спим по ночам. Третьего варианта мне не удалось найти.

Я перевёл взгляд на Серебряного.

И посмотрел на него жёстко, без эмоций.

Мастер-целитель Илья Разумовский, готовый к работе.

Я кивнул.

Один раз. Коротко и отчётливо.

— Да, Игнатий. Я согласен.

Серебряный закрыл глаза. На секунду. Я увидел, как у него опустились плечи.

И вот этот момент я поднял правую ладонь.

— Но у меня есть условия.

Глава 2

Серебряный молча кивнул.

Я выпрямил спину. Левой рукой я по-прежнему держал ладонь Ники, и эта связь служила мне якорем: пока я её чувствую, я не уплыву в холодную канцелярскую логику.

— Первое, — сказал я. — Вероника. К ней приставлен отдельный сотрудник. Лично. Только она. Не «один из двенадцати в зале» и не «у меня там менталисты на крышах». Один человек, который весь вечер видит её и больше никого, и при первом же чихе в зале выводит её оттуда.

— Илья, — тихо начала Ника, и я почувствовал, как её пальцы у меня в руке напряглись, — это лишнее.

— Не лишнее.

Я не стал смотреть на неё. Мне сейчас нельзя было смотреть на неё, иначе бы я поплыл. Я смотрел на Серебряного.

— Магистр?

— Принято, — спокойно произнёс Серебряный. — Я выделю Веронике Сергеевне сотрудника класса «А-плюс». У нас есть два таких в Москве, я вызову одного рейсом завтра. Имя я вам сообщу сегодня вечером.

— Класс «А-плюс» это что? — деловито спросила Ника.

— Это уровень личной охраны членов императорской семьи, Вероника Сергеевна.

Я почувствовал, как Ника на миг сжала мою ладонь сильнее. Такого ответа она не ожидала. Я тоже не ожидал. Видимо, степень серьёзности, с которой Серебряный относился к делу, была глубже, чем я успел оценить.

Ника тем не менее не сдалась.

Она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах упрямство.

— Илья. Я не стеклянная, — голос у неё был тихий. — Он покалечил моего отца. Сделал из него куклу. Я тогда сидела по ночам у его кровати и держала его за руку, потому что когда папа просыпался, он не помнил, кто я.

Она остановилась.

— Я буду на этом банкете, Илья. И я хочу видеть, как эта тварь пойдёт ко дну. Я хочу видеть это своими глазами. Поэтому отдельный сотрудник пусть стоит рядом со мной, ладно. Но эвакуировать меня досрочно при «первом чихе» он не будет. Он будет эвакуировать меня тогда, когда там реально станет опасно. Так и распорядитесь, пожалуйста.

Я смотрел на неё.

И понял, что спорить бесполезно. Потому, что моя жена сейчас была сильнее своего страха.

Я перевёл взгляд на Серебряного.

— Сотрудник «А-плюс» работает в режиме, который определит Вероника Сергеевна, не я. Эвакуация по её сигналу или по моему. Не раньше.

— Принято, — кивнул Серебряный.

— Второе, — продолжил я. — Команда. Они там все будут. Как мы их прикроем?

— Ваша команда не должна знать оперативных деталей, — ровно сказал Серебряный. — Я бы предпочёл, чтобы они вообще не были вовлечены.

— Они уже вовлечены, — возразил я. — В тот момент, когда вы вошли в ЗАГС и определили их в участников операции. Они вовлечены. Если я не дам им инструкций, они начнут импровизировать. А импровизация двенадцати лекарей на банкете в двести человек, это та самая суета, которой вы боитесь.

Серебряный посмотрел на меня внимательно.

— Думаете они все поняли?

— Уверен в этом.

Магистр едва заметно кивнул. Принял.

— Хорошо, Илья Григорьевич. Вы можете дать им рамочные инструкции. Но без операционных подробностей. Они должны знать, что вечер потенциально опасен, что им следует быть начеку и эвакуация при сигнале обязательна. Это для их же безопасности: если кого-то из них попытаются позже допросить, они должны быть искренними. А для этого они должны быть неосведомлены.

— Понял. И последнее. Механика. Как именно вы возьмёте Демидова.

Серебряный наклонился вперёд.

И в этом наклоне я увидел концентрированного оперативника. Усталость с него на секунду как будто сошла. Глаза стали острыми, как ему положено по службе.

— Демидов, Илья Григорьевич, гений паранойи. Он не работает в лоб. Он не подойдёт к вам с заклинанием на устах и с боевой Искрой в руках. Это для него непрофессионально и опасно. У него есть метод, выработанный. Метод аккуратный, незаметный, и до сих пор ни разу не пойманный.

Серебряный помедлил, словно прикидывая, как мне это объяснить, чтобы я понял с первого раза.

— Ему нужен бытовой повод для физического контакта. Любой. Поздравить молодожёнов. Пожать руку. Любой светский раут даёт такой повод сотней способов.

— Как.

— Кожа к коже, — тихо произнёс Серебряный.— Это самый надёжный проводник для менталиста, Илья Григорьевич. Через одежду тоже можно, но это требует усилия и оставляет отчётливый след. Через стекло, металл, через дерево менталист работать может, но с десятикратной потерей мощности и оставляя след, который засекут даже стажёры. А кожа к коже, это идеальный канал. Мгновенный.

Я слушал и автоматически вспоминал собственные ментальные касания с Серебряным. Все они, до единого, шли через рукопожатие. Профессионал всегда работает только так.

— Демидов как только пожмёт вам руку, — продолжил Магистр, — пустит микроимпульс длительностью в долю секунды. Вы его не почувствуете, у вас нет менталистской подготовки. Импульс пройдет по вашему ассоциативному ряду, нащупает блок, связанный с ним самим, и быстро снимет верхний слой: что вы знаете, кому говорили, насколько глубоко.

— А если в этом верхнем слое его имени уже нет, потому что я о нём думаю редко? — спросил я.

— Будет, — спокойно ответил Серебряный. — На банкете будет, потому что вы будете готовы. Вы будете знать, что Демидов придёт и будете о нём думать. Это естественно, и от этого никуда не деться. Но это, кстати, и хорошо: он зацепится за свежий слой и обработает его быстро. Не полезет глубоко.

Я кивнул.

— И в этот момент, — продолжил Серебряный, — я почувствую его импульс. У меня будет достаточно времени, чтобы зафиксировать факт несанкционированного ментального воздействия. Я работаю в зале с самого начала вечера, я уже возведу мост с фоном и почувствую любое ментальное движение в радиусе пятидесяти метров. Демидов даже зрачком не успеет дёрнуть, как я уже зафиксирую. И в этот момент он подпадает под статью и я даю отмашку.

— Что от меня требуется?

Серебряный посмотрел мне прямо в глаза.

— Просто пожать ему руку и смотреть в глаза.

Пауза.

— Вы, Илья Григорьевич, не должны изображать ничего особенного. Не должны напрягаться и изображать любезность. Будьте собой — сдержан, вежлив, без эмоций. Любое ваше нестандартное напряжение он почувствует и насторожится. Ваша задача, пожать ему руку, посмотреть в глаза и ничего не делать.

— Звучит просто.

— Должно быть незаметно. Это разные вещи.

Я едва заметно улыбнулся. Серебряный иногда умел такие фразы вворачивать, что хотелось записать.

Встал с диванчика.

Колени слегка подрагивали, то ли от длительного сидения в напряжённой позе, то ли от количества информации, которую мне сейчас пришлось переварить за двадцать минут. Я подал Нике руку, она поднялась рядом.

Серебряный тоже встал. Едва заметно покачнулся, опёрся пальцами о столик, выпрямился. Подошёл к двери.

— Сегодня вечером, — сказал он, — у меня будет к вам ещё несколько коротких уточнений по логистике. Я подъеду к вам около двадцати трёх часов вас устроит?

— Устроит, — сказал я.

— Тогда до вечера, Илья Григорьевич. Вероника Сергеевна.

Магистр коротко поклонился. Открыл дверь и вышел.

Дверь за ним закрылась мягко.

Я постоял секунду, держа Нику за руку. Потом повернулся к ней.

— Ну что, госпожа Разумовская.

— Что, господин Разумовский.

— Возвращаемся к гостям?

Ника улыбнулась. Глаза у неё блестели, и я не мог бы сейчас точно сказать, от чего: от слёз ещё свадебных, от усталости, или просто от того, что мы только что вместе, рядом, без разногласий, договорились с Магистром Канцелярии о том, как поймать одного из самых опасных людей Империи.

— Возвращаемся, — сказала она.

Мы вышли в коридор.

Команда сидела в комнате для гостей в той же расстановке, в какой я их оставил.

Когда мы с Никой вошли, все встали.

Молча, разом, словно по команде «смирно». Я этого не ожидал, и от неожиданности у меня дёрнулось в груди. Тёплая короткая вспышка благодарности, которую я тут же подавил, потому что благодарность сейчас была неуместна. Сейчас было нужно дело.

Я закрыл за нами дверь. Прошёл в центр комнаты, к низкому журнальному столику. Ника села на кресло рядом. Я остался стоять.

Обвёл их взглядом и заговорил.

— Свадьба продолжается. Гуляем сегодня в семейном кругу, как и планировали, у нас дома. Пьём шампанское. Танцуем. Едим торт. Никаких тревожных лиц, никаких конспирологических разговоров между собой при гостях. Сегодня для всех нас обычный свадебный вечер.

Я выдержал паузу.

— А завтра вечером у нас банкет в Гранд-Отеле «Владимир». И на нем мы опергруппа поддержки.

В комнате стало тихо.

Я увидел только, как у Семёна пошли желваки на скулах, и как Тарасов медленно, кивнул сам себе.

— Деталей оперативной работы я вам сообщить не могу. Не имею права, и это не из недоверия. Это для вашей же безопасности. Что будет на банкете, кого мы там ждём, и что именно произойдёт, это вам знать не нужно. Возможно, ничего не произойдёт. Если произойдёт, ваша задача: не паниковать, не лезть вперёд, выполнять то, что я скажу или что скажет человек Канцелярии, который к вам обратится.

Все смотрели на меня непонимающе. И я понял, что должен провести хотя бы поверхностный инструктаж.

— Ладно, — сказал я, — поехали к нам, там все объясню.

Артём дёрнул бабочкой и кивнул.

— Другой разговор, шеф.

Кристина кивнула молча, без улыбки. Я впервые увидел в ней не просто подружку Артёма, а человека, который умеет в нужный момент собраться.

— Всё. Свадьба продолжается. Поехали.

И я подал руку Нике.

***

Сутки спустя.

Я никогда не был в Гранд-Отеле «Владимир».

Слышал о нём, конечно. Барон фон Штальберг как-то намекал, что «после свадьбы будет нечто», и слово «Гранд-Отель» прозвучало в его рассказе с той интонацией, которая характерна для людей, привыкших называть дорогие места по именам. Но в самом отеле я не бывал ни разу.

Я и сейчас, входя через двустворчатые двери парадного входа шёл с напряжением плеч и прямой спиной человека, попавшего в чужую среду обитания.

Под левой ладонью у меня лежала рука Ники.

Ника была в платье цвета слоновой кости, длинном, в пол, с открытыми плечами. Волосы у неё были собраны в высокую причёску, и на шее висел медальон.

— Илюша, — тихо сказала она, когда мы вошли в фойе, — выдохни. Ты как тигр в клетки.

— Я в клетку и захожу, — пробормотал я, но сделал, как она велела.

Выдохнул.

Огляделся.

Фойе Гранд-Отеля «Владимир» оказалось огромным. Мраморный пол с серыми прожилками, отполированный до зеркального блеска, отражал хрустальную трёхъярусную люстру под потолком. Колонны из розового камня, лепнина, фрески на тему имперских завоеваний, и в самом центре фойе фонтан в виде чугунного двуглавого орла, из клювов которого ровными струйками стекала розовая вода, подкрашенная для торжества.

— Розовая вода, — сказала Ника тихо. — Боже мой, Илья. Они правда подкрасили воду в фонтане.

— Подкрасили.

Я моргнул и постарался переключиться с режима «провинциальный лекарь, попавший в дворянские палаты» на режим «оперативник, работающий в незнакомой обстановке». Это потребовало усилия. Сонар у меня по-прежнему молчал, и лишённый этой опоры, я работал глазами.

Глаза работали хорошо.

Я зафиксировал четырёх агентов Серебряного за первые двадцать секунд.

Двое в швейцарских ливреях у входа: на вид настоящие швейцары, при шевронах и фуражках, вежливо склонились перед нами, открыли двери, поприветствовали. Только взгляд у обоих был не не подобострастный. Швейцар смотрит на верхнюю пуговицу пальто гостя, чтобы оценить статус и положение, и его глаза двигаются в очень определенном сегменте. У этих двоих глаза двигались по другому сектору, охватывая всё пространство за моей спиной до самой двери. Это были менталисты в маскировке.

Третьим я выцепил официанта с подносом шампанского. Он стоял в десяти метрах от входа, и поднос держал на вытянутой руке. Любой настоящий официант смотрит на свой поднос, потому что бокалы тяжёлые и неравномерные, и он автоматически следит за центром тяжести. Этот свой поднос игнорировал. Глаза у него работали по периметру.

Четвертым я опознал скрипача из квартета.

В дальнем углу фойе, у колонны, стояли четверо музыкантов в чёрных фраках с альтом, виолончелью и двумя скрипками. Они играли вступление к «Севильскому брадобрею», негромко, для атмосферы. Первый скрипач прижимал инструмент к подбородку с правильной классической постановкой, но левая рука у него на грифе была другая. Не музыкантская.

У классического скрипача мизинец и безымянный палец вытянуты тонко и натренированы, но запястье работает мягко, виолинно. У этого скрипача запястье было жёсткое, как у фехтовальщика. И плечи. Плечи у настоящего скрипача чуть скошенные внутрь, у этого расправленные, по-офицерски.

Спецназовец с скрипкой.

Я едва заметно усмехнулся. Серебряный действительно постарался.

— Илья! Илья Григорьевич! Вероника Сергеевна! Голубчики мои!

Барон фон Штальберг налетел на нас с правой стороны. Он был в чёрном фраке с серебряной звездой на левом лацкане, и был похож на самовар, который кто-то надел в смокинг. Лицо у него сияло, как будто его натёрли воском. Что, по существу, и было правдой.

Ульрих Карлович обнял меня. Быстро, по-мужски, прижав к себе с одной стороны и тут же отпустив.

— Голубчик, ну как же я рад! Наконец-то мы это сделали, наконец-то мы празднуем как положено! Этот ваш ЗАГС, эта конторская роспись… ну какая это свадьба! Свадьба, это вот!

Он развёл руками, показывая на фойе.

— Вероника Сергеевна, вы божественны, — барон поцеловал Нике руку с таким пиететом, словно она была наследной принцессой. — Илья Григорьевич, вы должны мне разрешить вас сегодня проводить. По всему банкету. Вы наш человек, наш муромский лекарь, наш герой. Все должны увидеть!

— Ульрих Карлович, спасибо вам, — сказал я искренне, но в этой искренности у меня теперь было двойное дно, и от этого свербело внутри. — Это потрясающе. Спасибо.

— Ну, идёмте, не стойте в фойе, идёмте в зал. Там уже собрались.

И он повёл нас под локти в банкетный зал.

Банкетный зал оказался ещё больше, чем фойе.

Высокий потолок с фресками, пятиметровые окна в пол, выходящие на парадную набережную Клязьмы, длинные, стол на двести персон, накрытый белыми скатертями с золотым шитьёмя, ледяные скульптуры в форме лебедей, икра, расставленная в прозрачных ведёрках со льдом, и струнный квартет в этом зале уже другой, четверо в смокингах, играющих Шуберта.

И ещё агенты.

Я насчитал в банкетном зале шестерых, вне всяких сомнений. Метрдотель у дверей. Двое официантов у стены с шампанским. Один «гость», стоящий в одиночестве у одного из окон, делающий вид, что любуется Клязьмой. Двое «технических» работников у дальнего конца, поправляющих ширму, за которой скрывался служебный выход.

Помимо них было, очевидно, ещё несколько, которых я не сумел вычислить за первые две минуты. И были менталисты на крышах соседних зданий, как обещал Серебряный. Невидимые, разумеется.

И сам Серебряный.

Магистра я заметил не сразу. Только когда в дальнем углу зала увидел невысокого пожилого джентльмена в безупречном чёрном фраке с белой бабочкой, беседующего с какой-то дамой в зелёном.

И только когда он мельком, поднял глаза и поймал мой взгляд через весь зал, я узнал.

Серебряный.

В гриме.

Старая ментальная иллюзия плюс реальный грим, который держится на его лице ровно столько, сколько нужно. Я едва не выдал себя кивком. Удержался. Перевёл взгляд дальше.

На моём левом плече зашуршало.

Фырк сидел в астральной форме. Он прижался к моей шее, и я чувствовал лёгкое покалывание там, где его коготки касались кожи. Это был не сигнал тревоги. Это был фон.

— Двуногий, — тихо сказал Фырк у меня в голове, — астрал в этом зале гудит.

— Гудит чем?

— Менталистами. Они все на взводе. Все двенадцать в зале и четыре на крышах, и Магистр, все на пределе. Если бы я не знал, что они свои, я бы тебя отсюда вытащил уже. От такого фона у нормального духа волосы дыбом.

— У тебя на загривке тоже дыбом?

— Тоже. Я уже привык.

Я почувствовал, как у меня по спине, пробежала тонкая дорожка пота.

Ника сжала мою ладонь. Я перевёл глаза на неё.

— Илюша. Дыши.

— Я дышу.

— Глубже.

Я выдохнул.

Огляделся ещё раз. Гости. Двести человек, собранные со всей Владимирской и Муромской губерний. Дамы в платьях разной степени изысканности, мужчины во фраках и парадных мундирах.

Среди них вкраплены наши. Кобрук с Шаповаловым уже у группы губернатора, Тарасов с Семёном незаметно растворились в стороне выходов, Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого.

Грач стоял у колонны, держа в руке полный бокал шампанского, который он за весь вечер так и не пригубит. А Кристина с Артёмом были рядом с Никой.

К Нике, помимо Кристины, был приставлен ещё один человек. Молодая женщина в скромном чёрном платье, представившаяся Натальей Игоревной. Это и был «А-плюс» из Москвы, прилетевшая утренним рейсом. Ника на знакомстве с ней слегка приподняла бровь, потому что Наталья Игоревна выглядела как тихая библиотекарша, но я-то видел, как у Натальи на запястье под манжетой выглядывает кончик татуировки в виде серебряной нити.

Это работа.

Я выдохнул ещё раз.

И в эту секунду струнный квартет оборвал Шуберта.

Музыка стихла на полузвуке.

Это было сделано профессионально: квартет не просто резко замолчал, а свернул фразу в естественной точке, после половинного аккорда, как будто Шуберт сам так задумал. В зале на секунду повисла лёгкая, вежливая тишина гостей, ожидающих анонса.

У двойных дверей зала я услышал зычный голос метрдотеля и в двери вошел заместитель главы Владимирского отделения Гильдии Целителей, магистр Павел Демидов.

Зал слегка расступился, создавая коридор. Как будто ждали его появления и немного побаивались. Но сделано это было не специально. Демидов вошёл в этот коридор.

Я смотрел.

Идеально сидящий чёрный фрак, с такой посадкой плеч, какая бывает только у фрака, шитого на заказ. Седые виски, аккуратно подстриженные, и тёмно-русая шевелюра зачёсанная назад. Лицо узкое, с тонкими чертами, высоким лбом. И улыбка.

Та самая лисья улыбка, за которой он скрывал свою истинную сущность.

Глаза светло-серые, спокойные и оценивающие. Просто внимательные.

Это лицо не было лицом маньяка.

Просто лицо человека, охотно избираемого вице-президентом благотворительных фондов, к чьему мнению прислушиваются по сложным кардиологическим случаям, перед кем раскланиваются на лекарских ассамблеях.

Лицо спасителя отечества практически.

И именно поэтому Канцелярия не могла его взять. Он был слишком хитер.

Демидов шёл по коридору гостей плавно и уверенно. Он кивал направо, налево, узнавал лица, говорил короткие приветствия. Голос у него, я слышал даже отсюда, был низкий, чуть хрипловатый, очень приятный.

Барон Штальберг в восторге замахал ему рукой со своего места.

— Павел Сергеевич! Голубчик! Идите, идите сюда!

Демидов улыбнулся барону. Кивнул. И повернул голову, чтобы найти, очевидно, нас с Никой.

Я внутренне собрался.

Сейчас.

Сейчас он подойдёт, поздравит, протянет руку. Кожа к коже. Он пустит микроимпульс, Серебряный его засечёт, и через три секунды весь этот аристократический блеск этого зала разлетится вдребезги, и в банкетном зале Гранд-Отеля «Владимир» начнётся арест Магистра Гильдии в окружении двухсот гостей высшего света. Это будет скандал, какого Империя не помнила лет двадцать.

Демидов нашёл нас глазами.

Лисья улыбка стала чуть шире. На один миллиметр в каждом уголке.

Он смотрел на меня и Веронику.

Я смотрел в его глаза.

И в эту самую секунду Демидов сделал то, чего я не ожидал.

Он не пошёл к нам.

Он остановился. Посередине банкетного зала, в десяти метрах от нас. Поднял правую руку в жесте старомодного приветствия, прижал пальцы к груди и склонил голову в учтивом, аристократически отточенном поклоне.

Не подошёл.

Не протянул руку.

Просто склонил голову.

Я не сразу понял, что произошло. Всё внутри меня готовилось к рукопожатию, и когда рукопожатия не последовало, мозг отказался это принимать. Я машинально кивнул в ответ. Ника тоже.

На правой кисти Магистра Демидова, плотно облегая каждый тонкий аристократический палец, до самого запястья, доходя до манжеты фрачной рубашки, надета была белая лайковая перчатка. Безупречная. И на левой руке такая же перчатка.

Я перевёл взгляд на его лицо.

Демидов смотрел прямо мне в глаза. И его лисья улыбка стала чуть шире ещё на полмиллиметра.

Он знал.

Он знал, что мы здесь ждем. И он пришёл в перчатках. По спине у меня прокатился ледяной холод. План Серебряного только что рухнул.

Даже не начавшись.

Глава 3

Я смотрел на белые лайковые перчатки и считал свой пульс.

Я считал свой пульс автоматически, как делал это всю последнюю неделю после реанимации, потому что сонар у меня молчал, и эта тихая вычислительная привычка стала моим единственным внутренним монитором. Сто двадцать. Многовато для жениха, мирно стоящего посреди банкетного зала в окружении двухсот гостей высшего света.

Демидов выпрямился из своего поклона и, не подходя ближе, отвернулся.

Это было сделано так естественно и аристократично, что никто из гостей вокруг ничего не заметил. Просто Магистр Демидов, оказав молодожёнам почтение издалека, переключил внимание на стоящего рядом губернаторского секретаря и завёл с ним короткую беседу. Лисья улыбка, наклон головы, что-то про погоду в Клязьменском уезде.

Безупречно.

Я сглотнул. Слюна снова прошла трудно.

Ника рядом со мной не пошевелилась. Я почувствовал её пальцы на своей левой ладони. Она держала их ровно, и только в самой подушечке большого пальца у неё чуть подёргивался мускул. Я знал этот тик. Так у Ники бывало, когда у неё на руках начинал умирать пациент, а она ещё продолжала качать ему сердце.

— Илюша, — сказала она тихо, не повернув головы и продолжая улыбаться куда-то в сторону колонны. — Что теперь.

— Сейчас, — так же тихо ответил я. — Минуту дай.

Я повернулся к ней. Поднёс её правую кисть к своим губам, как и положено новобрачному, не спускающему с молодой жены глаз. Ника подыграла. Глаза у неё блестели, и для постороннего наблюдателя это были глаза счастливой невесты в первый час после ЗАГСа.

Для меня это были глаза боевого фельдшера Орловой.

— Стой здесь, — пробормотал я ей в запястье, и слова мои прошли через ткань её перчатки, не дойдя до чужих ушей. — С Кристиной и Натальей Игоревной. Никуда не отходите. Я к Серебряному.

— Поняла.

— Если что-то покажется странным, любая мелочь — Наталья тебя выводит.

— Поняла, Илюш.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Я опустил её руку и обернулся.

Кристина, стоявшая в трёх шагах позади Ники, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула. Она держала Артёма за локоть — крепко, как держат не любимого, а раненого. Артём выглядел спокойно. Он был в режиме, когда у него на смене начиналась реанимация, и я знал, что он сейчас не дёрнется без команды.

Наталья Игоревна возникла рядом с Никой бесшумно, словно её туда поставил кто-то невидимый одним лёгким толчком. На её лице сохранялась всё та же выражение тихой провинциальной библиотекарши, искренне благодарной за приглашение. Только глаза у неё прошлись по залу один раз, очень быстро, и я знал, что в этом взгляде она зафиксировала всё: входы, выходы, расстояния, ближайшее укрытие, свободное направление эвакуации.

«А-плюс».

Я взял с подноса проходившего мимо официанта бокал шампанского. Сделал глоток. На вкус оно было прекрасным, но я не почувствовал ни запаха, ни газа. Поставил бокал на ладонь, как делают на светских раутах те, кто умеет держать его весь вечер, не пригубив больше двух раз.

И пошёл сквозь толпу.

Я шёл медленно, узнавая лица, кивая, отвечая на поздравления короткими, отработанными фразами: спасибо, спасибо, безмерно тронут, Вероника передаёт благодарность, разумеется, разумеется. У меня в голове работал параллельный канал: я мысленно фиксировал каждого агента Серебряного, мимо которого проходил.

Тарасов у дальней колонны. Семён у выхода в коридор. Зиновьева у одного окна, Ордынская у другого. Шаповалов с Кобрук у группы губернатора. Грач у второй колонны, с тем же нетронутым бокалом, который он держал уже двадцать минут.

Мои.

И поверх — свои. Менталист в швейцарской ливрее на дверях. Двое официантов с подносами по периметру. Один «гость» у окна с видом на Клязьму. Двое «технических» работников у служебной ширмы. Скрипач с офицерскими плечами в составе квартета, перебравшегося из фойе сюда, в банкетный зал, уже после нашего с Никой выхода.

Серебряный.

Я заметил его в дальнем углу, всё в той же гриме пожилого джентльмена, всё в той же беседе с дамой в зелёном. Дама смеялась чему-то, что он ей рассказывал. Если бы я не знал, я бы решил, что это какой-нибудь генерал-майор в отставке, доживающий век во владимирском поместье.

Я подошёл к буфетной стойке в трёх метрах от него. Поставил свой бокал. Взял другой. Это был уже какой-то ритуал.

И в эту секунду рядом со мной оказался Серебряный.

Он подошёл к стойке за моей спиной, тоже взял бокал, и теперь мы стояли спина к спине, в полуметре друг от друга, оба лицом к залу. Идеальная позиция для разговора, который никому не должен достаться.

— Он в перчатках, — сказал я сквозь зубы, не двигая губами больше необходимого.

— Вижу, — голос у Серебряного звучал глуше, чем в кабинете заведующей. Грим менял ему резонанс. — Контакт исключён, Илья Григорьевич. Ему придётся отказаться от рукопожатия.

— Он не отказывается. Он просто не подходит.

— Что ещё хуже. Значит, контакт ему вообще не нужен. Он почувствовал ловушку до того, как она захлопнулась.

Я отпил шампанское. Раз, для виду.

— Отменяем?

Серебряный молчал две секунды.

— Я склоняюсь к этому, — наконец тихо произнёс он. — Без ментального воздействия с его стороны у меня нет статьи. А значит, нет и ареста. Если возьму его сейчас, через сутки его освободят, а через двое он будет за границей. Лучше упустить здесь, чем спугнуть и потерять навсегда. Я подумаю над другим заходом.

— Игнатий.

Я повернул голову на пару градусов. Не к нему, а к колонне справа от него.

— Дайте мне попробовать.

— Что попробовать?

— Его раскачать. Я подойду сам. Поздороваюсь, протяну руку. Заставлю объясняться при всех. Если он откажется снимать перчатку публично, у меня будет повод задавить. Я лекарь. У меня есть профессиональный предлог. В общем я справлюсь.

— Он почувствует провокацию.

— Пусть чувствует. Я не менталист, я лекарь. У лекаря своя логика поведения, и она не пересекается с вашей. Пусть он гадает, что я знаю и что я делаю.

Серебряный молчал. Я слышал, как он отпивает шампанское. У него пауза получалась длинной. Слишком длинной для светского разговора у буфета, и я уже хотел развернуться, когда он заговорил.

— Это азартная игра, Илья Григорьевич. Если он клюнет и попробует просканировать вас через ткань — у меня будет статья. Если не клюнет — у нас останется только публичная неловкость. И мы по-прежнему ничего не сможем ему предъявить.

— Хоть что-то.

— Он может сорваться. Если поймёт, что вы давите осознанно.

— Он не сорвётся при двухстах гостях и губернаторе.

Серебряный снова замолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Идите. Любое его движение в астрале я зафиксирую. Если рискнёт через перчатку, я вас прикрою. Если нет — отступайте мягко, без обострения.

— Принято.

Я повернулся, поставил бокал на стойку и пошёл.

Демидов стоял в группе из четырёх человек: губернаторский секретарь, две дамы, и сам Демидов в центре, как солнце маленькой светской системы. Он что-то рассказывал, и собеседники смеялись — не той вежливой улыбкой, какой смеются над шуткой важного гостя, а искренне. Он умел рассказывать.

Я подошёл и сделал то, чего на светском рауте не делают: вторгся.

— Павел Сергеевич! — сказал я громко, и в моём голосе прозвучала та самая неподдельная радость, которой ждут от молодожёна, увидевшего знакомое лицо. — Какая честь, что вы выбрались.

Группа разомкнулась, пропуская меня в круг. Дамы заулыбались мне, секретарь почтительно отступил на полшага. Демидов повернулся ко мне всем корпусом и улыбнулся так, словно ждал моего появления весь вечер.

— Илья Григорьевич, голубчик. Поздравляю. От всего сердца.

Голос у него был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. Голос человека, которому хочется доверять. Я внутренне сделал зарубку: вот этим голосом он и приговаривал своих жертв.

Я протянул ему правую руку.

Прямо. Без подготовки. Жест, на который в любом мире не ответить нельзя.

Демидов посмотрел на мою ладонь.

И только потом — на меня. И в эту микросекундную задержку я увидел, как в его светло-серых глазах что-то быстро посчиталось, отложилось и приняло решение.

Он протянул мне свою руку. В белой лайковой перчатке.

Я сжал её.

Через лайку я почувствовал кисть худощавую, с длинными аристократическими пальцами и абсолютно холодную. Никакого тепла. У живого человека рука в перчатке через десять минут на банкете прогревается до температуры тела. У Демидова рука была температуры воды из-под крана.

— В перчатках, Павел Сергеевич? — сказал я с тёплой улыбкой, не выпуская его кисти. — В помещении? Извините, не удержусь, как лекарь спрошу: что у вас?

Дамы рядом коротко переглянулись. Секретарь чуть приподнял бровь.

Демидов улыбнулся мне ещё шире.

— Возрастное, Илья Григорьевич, — сказал он мягко. — Дерматит обострился. Контактная форма, на руках. Лечащий запретил рукопожатия категорически, особенно в людных местах. Вы же понимаете, инфекционная нагрузка…

— Контактный дерматит, — эхом повторил я, мысленно прокручивая дифдиагностику. — Это любопытно. У вас он односторонний или симметричный?

— Симметричный.

— А зуд ночной или дневной?

— Простите?

Демидов улыбнулся, но я заметил: на полмиллиметра его улыбка стала жёстче. Он не ожидал клинического допроса.

— Видите ли, Павел Сергеевич, — сказал я с тем же неподдельным интересом, не выпуская его руки, — у симметричного контактного дерматита есть характерная суточная динамика. Если зуд ночной — это, скорее всего, аллергический генез, и я могу подсказать неплохой протокол. А если дневной, то стоит подумать о профессиональной сенсибилизации, в нашем возрасте это бывает. Я много с таким работал. Хотите, посмотрю ладони прямо сейчас? У окна свет хороший, пять минут разговора.

Я говорил всё это с тёплой, приветливой интонацией коллеги, готового бескорыстно помочь старшему товарищу. Дамы рядом снова переглянулись. Одна из них — пожилая, с диадемой — посмотрела на Демидова с сочувственным любопытством. У неё на лице было ясно написано: ну посмотрите, какой милый молодой человек, какой внимательный, не упустите случая.

Демидов держал лисью улыбку идеально. Только в самом нижнем веке у него теперь чуть-чуть подрагивал мускул. Я зафиксировал это автоматически, как фиксируют у пациента признак, который он сам ещё не осознал.

— Илья Григорьевич, — произнёс он с мягкой вежливостью человека, отказывающего ребёнку, — вы крайне любезны. Но банкет, не место для медицинских консультаций. Тем более что мой случай уже находится под наблюдением, и протокол расписан на полгода вперёд. Я непременно воспользуюсь вашим предложением как-нибудь в более подходящей обстановке.

— Жаль, жаль, — сказал я искренне. — В моём центре завтра приёмный день, у меня окно в одиннадцать. Запишитесь по телефону на моё имя, я буду рад.

— Непременно, — кивнул он.

— И помните: дерматит в вашем возрасте — это часто маркер чего-то более системного. Эндокринология, обменные нарушения, ранние признаки… ну, разного. Лучше показаться. Вы как магистр должны это понимать.

Я наконец отпустил его кисть. Перчатка под моими пальцами была сухой, гладкой, и в самой подушечке большого пальца я успел нащупать едва заметный уплотнённый шов. Лайка дорогая, шитая на заказ, под его руку.

Демидов выдержал короткую паузу.

— Вы очень внимательный коллега, Илья Григорьевич, — произнёс он. — Я всегда это ценил. Ещё с того экзамена по подмастерью, помните? Вы тогда поставили диагноз Волосенковой. Случай был сложный.

Это было сказано без угрозы. Он только что напомнил мне, что знает меня давно. Что у нас общая профессиональная история. Что у него на меня есть свой, выстроенный за годы психологический портрет. И что ничего из того, что я сейчас изображаю, его не сбивает.

Я посмотрел ему в глаза.

— Помню, Павел Сергеевич, — сказал я ровно. — Хороший был экзамен.

— До встречи, Илья Григорьевич.

— До встречи.

Я кивнул дамам, секретарю, отступил на шаг и пошёл прочь.

Шёл я медленно. Снов не торопясь и кивая встречным. Внутри у меня клокотало, и я держал клокотание исключительно за счёт привычки. У лекаря с реанимационным стажем под крышкой всегда что-нибудь клокочет — пациент умирает, родственник кричит, операционная медсестра роняет инструменты, — и крышка остаётся на месте автоматически.

Я отошёл к Нике. Кристина и Наталья Игоревна стояли там же, где я их оставил.

— Ну? — тихо спросила Ника.

— Ничего, — сказал я. — Не клюнул. Перчатки не снял. Скан не пустил. Вежливо ушёл.

Ника всмотрелась в моё лицо.

— Ты что-то понял, Илюша. У тебя глаза.

Я молчал.

Я только сейчас, с трёхсекундным запозданием, понимал, что именно я понял.

Демидов мог пустить ментальный зонд через перчатку. С потерей мощности, с риском, со следом в астрале — но мог. Десятикратная потеря для него, опытного менталиста с тридцатилетней практикой, не катастрофа. Если бы он действительно хотел снять с меня слепок — что я знаю, кому говорил, насколько глубоко, — он бы рискнул. Я предъявил ему повод. Я держал его кисть пять секунд. Этого было бы достаточно.

Он не пустил.

Не потому, что не мог. А потому, что ему это не было нужно.

Он пришёл сюда не за тем, чтобы прощупать меня.

— Илюша, — повторила Ника. — Что?

— Подожди, — сказал я. — Дай ещё минуту.

Я повернулся к залу. Огляделся.

Музыка. Шуберт сменился вальсом, и пары уже начинали выстраиваться в центре зала под открытие танцевальной части. Барон Штальберг суетился у главного стола, проверяя что-то у метрдотеля. Икра на льду. Ледяные лебеди. Двести лиц во фраках и платьях, говорящих между собой, смеющихся, поднимающих бокалы.

И в этой картине, по периметру, у выходов и окон — мои и его.

Тарасов. Семён. Зиновьева. Ордынская. Шаповалов. Кобрук. Грач. Артём с Кристиной. Это мои.

Швейцар у дверей. Двое официантов. «Гость» у окна. Двое «технических». Скрипач в квартете. Это его.

Демидов.

Демидов знал моих. Каждого. Но они-то как раз подозрений не вызывали. Были моими друзьями и все. Это нормально.

А теперь — самое тонкое.

Демидов мог знать и Серебряного. Знал, что Канцелярия его ищет, знал, что Канцелярия его ловит, знал, что Канцелярия может быть в этом зале. Один-единственный плотный взгляд по периметру, и для опытного менталиста — это пять минут профессиональной развёртки. Швейцар, у которого глаза двигаются по неправильному сектору. Официант, игнорирующий поднос. Гость у окна, который не пьёт. Скрипач с офицерскими плечами.

Если я их раскусил сразу, мог и он. Но я знал, что они точно будут. А он — нет. Всё неоднозначно. Если он их узнал, то почему остался?

Я понял, к чему пришёл, на полсекунды раньше, чем Ника снова открыла рот.

Ему не нужно было меня сканировать.

Он пришёл инвентаризировать.

И ему сейчас не нужно было моё рукопожатие.

Ему нужно было время.

— Илюша…

Я не успел ответить.

В зале разбился бокал.

Звук пришёл слева, со стороны буфетной стойки, где минут двадцать назад играл квартет. Короткий звон хрусталя по мраморному полу, и на этот звон обернулось десятка два голов из ближайших гостей.

И сразу за ним крик женщины:

— Человеку плохо!

Я обернулся.

В центре зала, в десяти шагах от паркета для танцев, на полу лежал человек во фраке. Его выгибало дугой, голова запрокинута, руки сведены в кулаки и прижаты к груди. Скрипка валялась рядом, смычок откатился к ножке стула.

Скрипач.

Тот самый, с офицерскими плечами.

Я бросился к нему. По дороге в голове у меня щёлкнул переключатель: режим «жених на банкете» отвалился сам собой, и подхватил режим «дежурный лекарь на неотложке». Никаких раздумий. Ноги несли быстрее мысли.

— Расступитесь! Я лекарь! Расступитесь!

Гости отшатывались от меня без вопросов. У меня, видимо, на лице было что-то такое, что не оставляло сомнений. Я опустился на колени рядом со скрипачом. Под коленями у меня хрустнули осколки.

Зрачки. Я первым делом проверил зрачки. Большим пальцем оттянул верхнее веко. Зрачки у скрипача были широкие, реакция на свет вялая, и внутри них уже плавала та самая тень, которую у пациента видишь за две минуты до остановки.

— Фырк, — мысленно скомандовал я. — Внутрь. Полный скан. Сейчас.

— Иду, двуногий.

Бурундук соскочил с моего плеча в астральную форму и нырнул в грудь скрипача. Я почувствовал, как Фырк прошёл по его сосудистому руслу, по сердцу, по дыхательным центрам в стволе мозга — за две секунды собрал картину и вернулся.

— Двуногий, он без сознания.

Я положил ладонь на грудь скрипача. Сонар у меня по-прежнему молчал, и я работал на чистой клинике: пульс под пальцами, частый и неровный, дыхание поверхностное, прерывистое. Агонический тип. Я знал, что это значит. Это значит, что он уже уходит, и моё прикосновение его не вытащит, потому что без сонара я не поставлю даже временного моста к стволу мозга.

— Семён! — крикнул я через зал, не поднимая головы. — Тарасов! Сюда!

Они оба уже бежали. Тарасов с сумкой, которую держал у дальнего выхода. Семён рядом.

И в эту секунду в дальнем углу зала, у второй буфетной стойки, разбился ещё один бокал.

На этот раз это был поднос. Поднос с шампанским, целиком. Звон полудюжины бокалов одновременно и низкий, тяжёлый звук падения подноса.

Крик женщины:

— Ой! Ой, что с вами, что вы…

Я повернул голову.

У стойки лежал на полу один из официантов Серебряного. Тот самый, с подносом, который не следил за центром тяжести. Он лежал на боку, и ноги у него подёргивались мелко, ритмично, как у человека под током. Изо рта у него уже шла розоватая пена.

— Тарасов! — крикнул я, и Глеб понял меня без слов: бросился ко второму официанту, на ходу расстёгивая сумку.

Семён упал на колени рядом со мной у скрипача.

— Илья, что? — голос у Семёна был спокойный, рабочий. Ординаторский режим.

— Сознание выключило.

Я подхватил скрипача под лопатки, запрокинул ему голову, выдвинул нижнюю челюсть и стал делать рот в рот через свою же ладонь, потому что во фраке на банкете под рукой нет мешка Амбу. Воздух пошёл, грудная клетка приподнялась. Один вдох. Второй.

Третий вдох.

В фойе грохнуло.

Сначала тяжёлый, мясистый стук два удара друг за другом, словно с двух сторон одновременно упали два мешка с мукой. Потом короткий пронзительный женский вскрик из фойе, перешедший в долгое, нечеловеческое «а-а-а-а», на той ноте, на которой человек кричит, когда видит то, что отказывается принимать его сознание.

Ника.

Я выдохнул в скрипача четвёртый раз и обернулся.

Ника стояла там же, где я её оставил. Бледная, но в порядке. Наталья Игоревна была рядом с ней, и её рука уже лежала у Ники на пояснице, готовая в любую секунду повести её к ближайшему выходу. Кристина с Артёмом стояли вплотную. Команда стягивалась к нам с разных концов зала.

Это кричала не Ника.

Через стеклянные двери, ведущие в фойе, я видел.

Двое швейцаров оседали по стенам. Медленно, плавно, так оседают в обморок люди в дамских романах, только это был не обморок. Один уже лежал, второй ещё стоял на коленях, держась рукой за лепнину колонны. Изо рта у обоих шла та же розоватая пена. Глаза закатывались. У того, что ещё стоял, дёргалась нижняя губа.

Дама в розовом платье у дверей кричала на одной ноте, не останавливаясь, и я понимал, что прекратится это нескоро.

Скрипач у меня под руками вздрогнул.

Все они были агентами Серебряного.

Это была не операция Канцелярии против Архивариуса. Это было что-то противоположное. Архивариус методично, аккуратно, на расстоянии, выводил из строя людей Серебряного — одного за другим, тех, кого он успел вычислить в первые двадцать минут вечера.

И делал это так, чтобы для гостей это выглядело как несчастливое стечение обстоятельств. Сердечный приступ. Эпилепсия. Что-нибудь ещё.

Я поднял голову.

Серебряный стоял в трёх шагах позади меня.

Грим с него никуда не делся, но лицо под гримом стало каменным. Он смотрел поверх моей головы, в дальний угол зала. Туда, где минуту назад в группе из четырёх человек стоял Магистр Демидов.

В углу никого не было.

Я обвёл взглядом зал.

Гости. Дамы. Мужчины во фраках. Барон Штальберг, бледный, стоит у главного стола и не понимает, что происходит. Губернатор и его секретарь. Аркадий Платонович. Лекарские старшины. Ещё лица, ещё лица, ещё лица.

Демидова нигде не было.

Лисьей улыбки не было ни у одной колонны.

Перчаток не было ни у одного фрака.

Он ушёл.

Он использовал банкет как смотр. Он пришёл сюда не за моим слепком и не за прощупыванием — он пришёл собрать и опознать всех людей Серебряного, которых в обычной жизни никогда не увидит вместе в одной комнате. Он опознал и начал убирать.

Прямо здесь. На моей свадьбе.

— Двуногий, — тихо прозвучал в моей голове Фырк. — Двуногий. Этот старый козел сейчас сделал то, о чем я знал только по легендам.

Глава 4

Зал взорвался на пятой секунде.

Не сразу. Сначала была короткая пауза, когда двести человек уже понимают, что происходит что-то непоправимое, но ещё не разрешают себе в это поверить. Дама в розовом продолжала кричать в фойе. Скрипач хрипел подо мной. Официант у второй стойки бился ногами по мрамору. И в этой паузе у двухсот гостей одновременно щёлкнуло.

Кто-то из мужчин у дальнего конца зала рявкнул густым басом «Назад!», и этот крик пробил дыру в общей панике. Толпа хлынула. К главным дверям, к фойе, к выходу на террасу. Кто-то опрокинул стол с ледяными лебедями, и я услышал, как лёд сходит на пол лавиной, как звенят бокалы, как падает поднос с икрой. Дамы кричали тонко и пронзительно, мужчины хрипло, и в этом общем крике уже размазывались отдельные голоса.

Я поднял голову от скрипача.

— Работаем! — крикнул я, и голос у меня вышел такой низкий и плотный. Такого голоса у меня давно не было. Даже на самой жёсткой смене. — Команда! Укладки к тяжёлым! Сдерживать толпу!

Команда услышала.

Я увидел это, не оборачиваясь, потому что услышал. Шаповалов ответил мгновенно, своим генеральским басом, привычным к операционным:

— Стойте! Все стоят! Не давить! Спокойно к дверям! Не давить!

Бас Шаповалова остановил у главных дверей сразу человек двадцать. Я знал, как это работает. На такой голос у людей включается рефлекс из армии, из школы, из больничного коридора. Кто-то остановился, кто-то даже попятился. Кобрук подхватила тут же, ровным канцелярским голосом главврача, привыкшего успокаивать родственников в приёмном:

— Господа, господа. Прошу к боковому выходу. Спокойно. По одному.

Шаповалов держал главные двери. Кобрук разводила толпу к боковому выходу. Я видел краем глаза, как они работают парой — он мощно, она ровно, — и думал в этот момент только об одном: пять секунд назад это были хирург и главврач, а сейчас это были два полевых офицера медицины катастроф, и я не знал, когда они успели в это переключиться.

Я склонился обратно к скрипачу.

— Артём! — крикнул я через зал. — Сюда! Вентиляция! Семён, переходи на следующего!

Артём вырос рядом со мной через две секунды. Он поставил укладку на пол, разломал её одним движением, выхватил воздуховод и, не теряя темпа, опустился у скрипача с правой стороны. Я отодвинулся, освобождая ему голову пациента. Артём отработанным жестом выдвинул нижнюю челюсть, ввёл воздуховод, прицепил мешок Амбу — на всё это у него ушло шесть секунд, я считал.

— Принял, Илья. Держу.

— Семён, — повторил я. — Иди дальше. Тарасов на втором, ты на третьего бери.

Семён убрал руки с груди скрипача, поднялся и побежал. Я увидел, как он на ходу высматривает третьего: в дальнем углу за колонной у служебной ширмы лежал ещё один официант, я не успел его раньше заметить. Семён добежал, упал на колени.

Тарасов в десяти шагах от меня уже работал над агентом-официантом. Я повернул голову на одну секунду — увидел: Глеб обеими руками держал грудную клетку, и у него на запястьях горели жёлтые жгуты Искры. Тарасов работал не как биокинетик, он работал как реаниматолог, у которого Искра поставлена на сердечный массаж в обход рук. Я знал этот его приём. Эффективно, грубо, выматывает донора за полчаса до пустоты, но в крайнем случае — работает.

Зиновьева вынырнула из паникующей толпы. Она опустилась на колени рядом с Тарасовым и заговорила быстро, чётко, отрывистыми фразами клинического разбора:

— Глеб. Зрачки точечные, не реагируют. Слюна с пеной розовая, без запаха. Мышечные подёргивания симметричные. Это не интоксикация. Это центрогенное. У него мозг.

— Понял.

— Вентиляция приоритет. Сердце ты держишь, а дыхание у него ушло.

— Понял.

Чёрное вечернее платье у Зиновьевой задралось почти до колен, по подолу шла белая пенная полоса от того, что она встала коленом в чужую слюну. Она этого не замечала. У неё было лицо ассистента-диагноста на разборе сложного случая, ровное и сосредоточенное, и я в эту секунду понял, что Александра Зиновьева в платье от дорогого портного работает точно так же, как в халате у меня в Диагностическом центре. Платье ничего не меняет.

Я оглянулся в поисках Грача.

Грач стоял в трёх метрах от меня, в стороне от центра событий. У него на лице была та самая холодная, сканирующая маска, какую я у него видел только однажды — когда он проходил конкурс в Диагностический центр. Сейчас эта маска работала на меня. Грач медленно водил глазами по бегущей толпе, и я видел, как он вычленяет.

В толпе у бокового выхода молодой мужчина в белом фраке вдруг стал валиться вбок. Глаза у него закатились, ноги подломились. Никто из бегущих рядом этого не заметил — все смотрели только на двери.

Грач увидел.

Он сделал три быстрых шага наискосок, прошёл сквозь толпу как нож сквозь масло, перехватил падающего за плечи, опустил его на пол не на спину, а на бок, в безопасную позу, и придержал ему голову, чтобы тот не разбился затылком о мрамор. Увидел падающего человека, увидел знакомые симптомы — пену, закатившиеся глаза, конвульсии — и сделал то, что делает любой ординатор-первогодник, когда видит у соседа атипичный приступ. Перехватил, уложил, удержал.

Но падал он у Грача под рукой как агент. Седьмой.

Я повернулся к Нике.

Кристина с Артёмом отошли к скрипачу. У Ники остались Наталья Игоревна и теперь больше никого.

Наталья Игоревна уже работала. Она стояла за спиной Ники, обхватив её одной рукой за пояс, и тащила её спиной вперёд к запасному выходу.

Лицо у Натальи Игоревны больше не было лицом провинциальной библиотекарши. Это было лицо агента категории «А-плюс» из Москвы. Лишь бы и по ней не прошелся ментальный удар.

Ника сопротивлялась, но не вырывалась. Она понимала, что вырваться нельзя, но она упиралась пятками, и я видел, как она оглядывается на меня, на скрипача, на лежащих агентов, на залежащую Зиновьеву в перепачканном платье. Лицо у Ники было, какого я никогда не видел, жёсткое, сухое, с теми же скулами, что у её отца перед операцией.

«Полевой медик» Орлова, ныне Разумовская, рвалась обратно в зал.

Я поймал её взгляд через десять метров паники, но не сказал ничего вслух. Я только посмотрел на неё и одной мыслью, одной короткой и самой плотной мыслью, какая у меня осталась без сонара, передал ей всё.

«Уходи».

Ника замерла на полсекунды. Потом без лишнего движения положила левую руку на свой ещё плоский живот. Этот жест у неё пошёл из глубины, из того места, куда паника и долг не достают. Полевой медик у неё внутри уступил матери. Ника перестала сопротивляться. Она поняла мою мысль без слов.

Я выдохнул. И вернулся к скрипачу.

— Двуногий, — раздалось у меня в голове.

Голос Фырка был резкий, без сарказма. Бурундук появился у меня на правом плече, материальный, и шерсть у него стояла дыбом по всему загривку. Фырк только что вернулся из астрального тела скрипача.

— Что?

— Двуногий, это не химия. Слышишь? Не яд и не препарат — это чистый астральный огонь, прямой ввод в синапсы. Кто-то выжигает им синаптические соединения, как паяльной лампой по медной проволоке. У них в мозгу плавится сама ткань ментального проведения. Понимаешь? Аптечками ты их не вытащишь.

— Сколько у скрипача осталось?

— Минуты три. У второго и третьего меньше. У того, что у тебя сзади за колонной, две минуты, не больше.

— А выжигает кто? Демидов?

— Демидов где-то близко. Но он не один. Я его астральный почерк знаю, у него в почерке сейчас усиление. Кто-то ему помогает или он использует ретрансляторы. Я в астрале толком ничего не вижу. Все словно в тумане.

— Можешь его найти?

— Нет, двуногий. Не могу. И Серебряный не может. Я уже видел, как он пробовал.

Я обернулся.

Серебряный стоял в двух шагах за моей спиной.

Грим у него потёк. Седые виски пожилого джентльмена держались, но кожа лица под слоем тонального грима пошла серыми пятнами от выступившей капельной воды. Рубашка под фрачным жилетом у Магистра тоже промокла, и фрак на спине выгнулся жёсткой коркой.

Лицо у Серебряного было… каменное. Но я понимал, что под этой маской скрыта ярость такого порядка, какой я в нём раньше не видел.

— Игнатий, — сказал я. — Остановите это. Ударьте в ответ.

— Я не вижу его, Илья, — глухо ответил Серебряный.

— Что значит не вижу?

— Он работает через цепочку ретрансляторов. Не одну, через каскад. Я ставил пеленг трижды, у меня ушло двадцать секунд, и каждый раз я выхожу не на него, а на гостя в зале. У меня сейчас в каскаде пять ни в чём не повинных мужчин и две дамы, которых он использует как зеркала. Я не могу ударить, не убив их. И каждое следующее зеркало он подбирает всё дальше. У меня в астрале муть.

— Сколько у вас людей в зале ещё на ногах?

Серебряный сделал паузу.

— Двое. Один в фойе, один на крыше. Остальных он положил.

Семеро в зале. Двое в фойе. Один на крыше остался от четверых снайперов. Три из шести в коридорах. Из двенадцати «гостей» в зале на ногах — никого. Я считал быстро, и от этого счёта у меня сжались зубы.

— Илья, — Серебряный шагнул ко мне ближе и положил мне ладонь на плечо. Жёстко положил, не по-светски. — Илья, послушайте. Операция провалена. Мы уходим.

— Я не брошу команду.

— Команда справится. Вашу команду он не трогает.

Я посмотрел на Серебряного.

— Что?

— Подумайте, Илья Григорьевич. Он положил восемь моих за две минуты. Ваши работают в одном зале с моими, на расстоянии метров. Если бы он хотел положить ваших, у него было два хода и десять секунд на каждого. Шаповалов у дверей, Кобрук рядом с Шаповаловым, Тарасов на корточках, Зиновьева на коленях. Все на виду. Никого из них он не тронул. Ни одного.

Я перевёл взгляд на Тарасова. На Зиновьеву. На Шаповалова у дверей.

Серебряный был прав.

— Он их не трогает, — продолжил Магистр тихо, — потому что ему не нужна трата сил понапрасну. Ему нужны мои люди. Я. И вы. Особенно вы. Илья, послушайте меня. Если Демидов сейчас возьмёт вас, без сонара, без Канцелярии вокруг, это конец. Вы слишком важны для Империи, чтобы вот так оставаться здесь. Вероника Сергеевна уже выведена. Команда работает. Я вытащу вас по протоколу «Зеро», у меня по этому протоколу машина на парковке и защищённый коридор. Идём. Сейчас.

Я молчал.

В голове у меня одновременно работали два разных человека.

Один — лекарь со стажем, который не уходит со смены, пока на полу остаются раненые. Этот человек видел перед собой скрипача под Артёмом, второго агента под Тарасовым, третьего под Семёном, седьмого под Грачом.

Второй — муж беременной женщины. Этот человек уже отправил жену с «А-плюс» в коридор и понимал, что оставаться без сонара в зале, где Архивариус специально держит контроль над астралом, означает развязать Демидову руки. Если Демидов возьмёт меня он вернётся за Никой. Я знал это так же чётко, как названия всех костей черепа.

Второй человек выиграл.

Я повернулся к Семёну, стоявшему на коленях у третьего агента. Он работал двумя руками, и я видел, как у него на пальцах дрожат тонкие ниточки Искры — не толстыми жгутами, как у Ордынской, а ровными нитями, на которых он сейчас держал чужое сердце. Без Шипы, ушедшей к Старейшинам неделю назад, Семён работал на собственной молодой Искре биокинетика. На «удовлетворительно» у мастера. Сегодня он работал на «хорошо».

— Сёма, — сказал я. — Я ухожу с Серебряным.

Семён поднял голову. Глаза у него были ясные и сухие.

— Шеф, — сказал он, — мы держим. Иди.

Я кивнул. Не сказал ему «спасибо», и не сказал «продержитесь». Это были бы лишние слова, и Семёну в них не было нужды.

— Ордынская! — крикнул я через зал. — Возьми второго запасным донором, Тарасов идёт на выгорание!

Ордынская у дальнего окна обернулась, поняла без слов и пошла.

Я повернулся к Серебряному.

— Идём.

Серебряный быстро оглядел зал — один долгий взгляд по периметру, как сканер, — и кивнул. Он тронул меня за локоть и повёл назад, мимо буфетной стойки, к служебной ширме у задней стены банкетного зала.

Мы нырнули за ширму.

И зал отрезало.

Это было удивительное ощущение. Только что у меня в ушах стоял сплошной плотный гул из крика, ора, женского визга, баса Шаповалова, голоса Зиновьевой, грохота падающей посуды. Я нырнул за ширму, прошёл два метра и оказался в служебном тамбуре, и Серебряный закрыл за нами тяжёлую двойную дверь с уплотнителем. Гул схлопнулся в бас. Бас схлопнулся в гул. Гул отрезало совсем.

В тамбуре воздух оказался чуть холоднее. Под низким потолком гудели люминесцентные лампы, бросавшие на голые бетонные стены мертвенный сине-зелёный свет.

Мы прошли тамбур и оказались в служебном коридоре.

Стены некрашеные, пол серый промышленный линолеум, потолок ниже на полметра, чем в банкетном зале. Через каждые пять шагов в потолке гудела вентиляционная решётка. Через каждые десять шагов мерцала лампа. Одна из ламп в дальнем конце коридора моргала с неправильной частотой, и от этого мерцания у меня сразу заныло в висках.

Серебряный шёл впереди.

Он держал в правой руке маленький предмет величиной с пуговицу. Артефактный пульсар Канцелярии — я знал такие по описаниям. Пульсар на ладони у Магистра светился ровным тёплым жёлтым, и каждые две секунды по нему пробегала короткая голубая вспышка — это был астральный сканер ближнего радиуса.

Серебряный шёл быстро, почти переходя на бег, но не глядел вперёд. Он смотрел на пульсар. Каждые две секунды — голубая вспышка. Каждые две секунды — Магистр успевал прочитать с пульсара текущий астральный фон в радиусе двадцати метров вокруг нас.

Я шёл следом.

Фырк сидел у меня на плече и был непривычно молчалив. Бурундук обычно в любой нештатной ситуации либо ругал меня, либо комментировал. Сейчас он молчал. Я чувствовал, как у него на лапках напряжены коготки и как он буквально вцепился в плечо моего фрака. Это была хватка маленького зверя, у которого на загривке поднялась шерсть и который ждёт чего-то очень нехорошего.

— Фырк, — мысленно позвал я.

— Двуногий, — ответил он. — Не сейчас. Я слушаю.

— Что слушаешь?

— Воздух. Здесь воздух пахнет неправильно.

Я принюхался. Воздух пах машинным маслом, аммиаком, и чем-то ещё. Лёгкой нотой одеколона. Дорогого мужского одеколона, с верхней нотой бергамота и нижней — кожаной. Не моего одеколона. И не Серебряного.

— Игнатий, — сказал я тихо.

— Идём, — отозвался Серебряный, не оборачиваясь. — Двадцать метров до лифта. Не отставайте.

— Здесь кто-то проходил недавно. Чужой.

Серебряный коротко глянул на пульсар. Голубая вспышка.

— Мой сканер чисто. В радиусе двадцати метров ни одного астрального следа кроме нашего.

— Я не про астрал. Я носом.

Серебряный замедлился на полшага. Посмотрел на меня через плечо.

— Что?

— Одеколон. Мужской, дорогой. Бергамот, кожа. Не наш.

Серебряный остановился.

И в эту секунду я вспомнил.

У Демидова, когда я жал ему руку через перчатку, было что-то едва уловимое. Я тогда не зафиксировал — отвлёкся на холод его кисти, на разговор про дерматит, на лисью улыбку. Но сейчас, в служебном коридоре, у меня в памяти всплыло точно: верхняя нота бергамота. Нижняя — кожа. Старый английский парфюм, дорогой, с восьмидесятых годов.

Демидов прошёл здесь раньше нас.

— Илья Григорьевич, — сказал Серебряный медленно, и голос у него сел до шёпота, — какой у одеколона запах?

— Бергамот. Кожа. Цитрус ушёл, осталась база. Прошёл минут пятнадцать назад, не меньше.

Серебряный замолчал. До него похоже тоже доходило.

Я смотрел ему в спину и видел, как у Магистра Канцелярии Императора, лучшего менталиста Империи, в плечах под фрачным сюртуком напряглись мышцы. Серебряный тяжело сглотнул. Я слышал, как он сглатывает.

— Илья, — сказал он почти беззвучно. — Назад.

— Что?

— Назад. В банкетный зал. Сейчас.

Я повернулся.

И в эту секунду в коридоре погасла одна из ламп. Та самая, которая мерцала в дальнем конце с неправильной частотой. Она погасла без щелчка, без звука, просто перестала светить. Через две секунды погасла вторая. Через две секунды третья. Лампы гасли последовательно от дальнего конца к нам, и в коридоре за моей спиной нарастала темнота, и темнота двигалась.

— Назад! — рявкнул Серебряный. — Бегом!

Поздно.

Передо мной, в трёх метрах впереди по коридору, стояла дверь. Я готов был поклясться, что когда мы свернули в коридор, никакой двери впереди не было. Но сейчас она была. Дубовая, тяжёлая, с медной ручкой, с матовой латунной табличкой посередине, на которой было выгравировано «404».

Серебряный налетел на дверь грудью, попытался свернуть назад, но я уже видел, как в его руке артефактный пульсар погас. Пульсар погас не голубой вспышкой, а медленно — желтый свет на ладони у Магистра посерел. Серебряный остановился. Лицо у него стало совершенно неподвижным.

— Глушилка, — сказал он тихо. — Артефактная. Из старой школы. Я такой не видел двадцать лет.

— Назад? — спросил я.

Я обернулся. За нами в коридоре уже стояла стена темноты. Лампы гасли дальше, и теперь между нами и тамбуром, который вёл в банкетный зал, было метров сорок чёрного коридора. Я не видел, есть ли в этой темноте кто-то живой.

— Назад нельзя, — сказал Серебряный сухо. — Ловушка с двух сторон. Лучше дверь, чем темнота. В двери я хоть что-то вижу.

Он сделал шаг к двери с табличкой «404», протянул руку и взялся за медную ручку.

Ручка повернулась легко.

Дверь была не заперта.

Серебряный коротко выдохнул, как делает человек перед нырком в холодную воду, и распахнул её.

Темнота за дверью.

Серебряный шагнул внутрь. Один шаг с пульсаром, поднятым на уровень груди, хотя пульсар был мёртвым. Я начал шагать за ним.

И в эту секунду Серебряный захрипел.

Коротко и сдавленно. Так хрипит человек, которому невидимая рука только что зажала горло. Артефактный пульсар выпал у него из ладони и стукнулся о паркет.

Серебряный не успел поднять руки для защиты. Он не успел даже обернуться. Я увидел, как у него под сюртуком резко напряглась и сразу обмякла спина, и Магистр Канцелярии Императора рухнул на колени, схватившись обеими руками за голову.

— Игнатий! — крикнул я.

Я шагнул вперёд.

И за моей спиной захлопнулась тяжёлая дубовая дверь. Я обернулся. Замок щёлкнул один раз, ровно и окончательно.

Заперт.

Я повернулся обратно.

В глубине комнаты, в дальнем углу, щёлкнул выключатель.

Загорелась настольная лампа. Маленькая, под зелёным стеклянным абажуром. Свет у неё был мягкий, желтоватый, точечный. Он выхватил из темноты круглый край стола красного дерева, край пепельницы из чешского хрусталя и угол кожаного кресла с высокой спинкой.

В кресле, закинув одну ногу на другую, сидел Павел Демидов.

Идеально сидевший чёрный фрак. Седые виски. Тёмно-русая шевелюра, зачёсанная назад. В правой руке Магистр держал бокал шампанского — бокал из того же сервиза, что разносили в банкетном зале, и я подумал, что Демидов взял его с собой, когда уходил из зала пятнадцать минут назад. На обеих руках Магистра по-прежнему сидели белые лайковые перчатки.

Лисья улыбка на его лице стала шире. На полтора миллиметра.

— Вы очень предсказуемы, Игнатий, — сказал Демидов.

Голос у него был тот же, что в зале: низкий, хрипловатый, тёплый. Голос, которому хочется доверять.

— Ваш протокол «Зеро» не менялся пятнадцать лет. Я ждал вас именно здесь, — Демидов перевёл взгляд на меня. Светло-серые глаза, спокойные и оценивающие, прошлись по мне сверху вниз, как пробегают по карте. — Добрый вечер, Илья Григорьевич. Присаживайтесь. Нам нужно о многом поговорить.

Серебряный на полу хрипел. Он всё ещё держался за голову обеими руками, и я увидел, как у него между пальцами, стекают тёмные кровавые капли.

Фырк у меня на плече вцепился в фрак коготками.

Я сделал один шаг вперёд.

И ничего не сказал.

Глава 5

Демидов сидел в кресле так, будто пришёл к себе домой после долгого рабочего дня.

Нога на ногу, бокал шампанского на весу. Зелёный абажур настольной лампы бросал на его лицо мягкие тени. За его спиной угадывались контуры каких-то стеллажей и папок — мы попали в один из хозяйственных кабинетов гостиницы, и Демидов превратил его в собственную переговорную. Даже пепельница из чешского хрусталя на столе выглядела так, будто стояла здесь всегда.

У моих ног хрипел Серебряный.

Магистр Канцелярии Императора стоял на коленях, обхватив голову обеими руками, и между его пальцев текла тёмная кровь. Хрип у него шёл ровный, ритмичный, и я по звуку определил: дыхательные пути свободны, сознание сохранено, ларингоспазма нет. Серебряный не умирал. Серебряный страдал, и разница между этими двумя состояниями в моей профессии принципиальна.

Фырк на моём плече вжался в шею. Бурундук весил граммов триста, но я ощущал его тяжесть так, будто мне на плечо сел годовалый ребёнок. Шерсть у него стояла торчком по всему загривку, и кончики ушей подрагивали.

Я не двинулся с места. Я стоял в трёх метрах от Демидова, и между нами было расстояние, в которое укладывались два хороших шага. Я прикинул, что если я прыгну сейчас, с левой ноги, используя инерцию корпуса, я смогу добраться до его горла за полторы секунды.

Демидов был менталистом с большим стажем. Магистром. Человеком, который за сегодняшний вечер парализовал десяток элитных агентов Канцелярии, работая через каскад ретрансляторов. Полторы секунды для него — это вечность. Он сломает мне всю моторику за четверть этого времени. Он был сильнее всех нас вместе взятых.

Мозг работал холодно, и я этому радовался. У лекаря с реанимационным стажем есть одно полезное свойство: чем хуже обстановка, тем спокойнее становится внутри. Адреналин идёт не в панику, а в расчёт. На операционном столе, когда пациент уходит, тебе некогда бояться. Ты считаешь. Ты оцениваешь. И ищешь выход.

Демидов отпил из бокала.

— Присаживайтесь, Илья Григорьевич, — сказал он тем самым низким, хрипловатым голосом, которому хотелось доверять. — Второе кресло за вами, у стены. Прошу, не стойте. У нас есть минут десять, прежде чем ваши друзья в зале поймут, куда вы делись, и начнут вас искать. Мне бы не хотелось торопиться.

— Я постою, — сказал я.

— Как угодно.

Демидов пригубил шампанское и поставил бокал на край стола, рядом с пепельницей. Аккуратно, по миллиметру, как ставят дорогую фигуру на шахматную доску.

— Вам, должно быть, интересно, почему вы ещё живы, — произнёс он мягко. — Я бы на вашем месте об этом задумался.

— Задумался.

— И к какому выводу пришли?

— Вам от меня что-то нужно, — сказал я ровно. — Иначе вы бы не устраивали этот спектакль с дверью, с лампами, с креслом и бокалом. Вы могли бы положить меня в коридоре, рядом с Серебряным. Вместо этого вы расставили мебель, зажгли лампу и ждёте. Значит, вам нужен этот разговор.

Демидов улыбнулся. Лисья улыбка стала чуть шире, и от неё у меня вдоль позвоночника пробежал ток. Эта улыбка означала: «Вот поэтому вы мне и интересны».

— Вы быстро соображаете, Илья Григорьевич. Большинство лекарей вашего поколения на вашем месте уже бы паниковали. Большинство лекарей любого поколения, если уж на то пошло. Я наблюдаю за вами с самого начала, и каждый раз вы меня удивляете.

— Польщён, — сухо ответил я.

— Не стоит. Это не комплимент. А скорее диагноз.

Демидов поднялся из кресла. Он встал легко, без усилия, и рост у него оказался выше, чем казалось раньше.

Как будто подрос. А может это его ментальное состояние так вытягивало.

Высокий, худощавый, с длинными руками в белых лайковых перчатках. Он обошёл стол и остановился в двух метрах от меня, сложив руки за спиной.

— Вы знаете, что такое «Кровь Лукумонов», Илья Григорьевич?

Я покачал головой. Не стоит ему знать что, я в курсе. Посмотрим, что он мне расскажет на этот счет.

— Нет. И, судя по вашему тону, вы сейчас мне объясните, — сказал я.

— С удовольствием. Лукумоны — это титул, старый, как сама Искра. Этрусские жрецы-правители, которые, по легенде, первыми научились проводить через своё тело чистую энергию астрала, не фильтруя её через ранговые ограничения Гильдии. Прямой канал, без посредников. Считалось, что их генетическая линия давно выродилась. Оказалось, что нет.

Вот и еще детали подъехали.

Он посмотрел на меня. И в его светло-серых глазах читалось выражение, которое я узнал сразу, потому что видел его в зеркале каждый раз, когда находил у пациента редкий и красивый диагноз.

Восхищение находкой.

— Вы, Илья Григорьевич, Лукумон. Ваша генетика уникальна. Я обнаружил это, когда изучал вашу медицинскую карту в архиве Гильдии. Ваш Искровой профиль не укладывается ни в одну стандартную категорию. Вы проводите энергию так, как не должен проводить ни один мастер-целитель. Вы должны были остаться адептом на всю жизнь, а вместо этого выросли очень быстро до мастера. Это не талант, не усердие. Это кровь.

— И что из этого следует? — спросил я, и голос мой звучал ровнее, чем я себя чувствовал.

Демидов склонил голову.

— Из этого следует, что вы слишком ценный ресурс, чтобы разбрасываться вами из-за мелких обид. У меня есть проект, Илья Григорьевич. Проект, для которого мне нужен проводник, способный стать вместилищем абсолютной Искры. Идеальный ключ к финальному замку. Вы — этот ключ.

— Двуногий, — прошелестел в моей голове Фырк, напряжённо, как натянутая струна, — он не врёт. Этот старый козёл верит в то, что говорит. Каждое слово. Я чую.

— А Серебряный? — спросил я вслух, кивнув на хрипящую фигуру на полу. — Он тоже часть вашего проекта?

Демидов посмотрел вниз, на Серебряного, с выражением преподавателя, обнаружившего под партой списывающего студента.

— Игнатий — досадная помеха. Талантливый менталист, спору нет, но ограниченный. Он видит мир через призму Канцелярии, а Канцелярия — структура мёртвая, бюрократическая, неспособная на…

Хрип на полу прекратился.

Я заметил это на полсекунды раньше Демидова, потому что мой натренированный слух автоматически фиксировал изменения в паттерне дыхания у лежащего человека. Секунду назад Серебряный хрипел ровно, с частотой четырнадцать-шестнадцать в минуту. Теперь хрип оборвался.

И Серебряный встал.

Не так встаёт человек, минуту назад получивший ментальный удар по черепу. Не цепляясь за стену, не переваливаясь через бок, не ища опору трясущимися руками. Серебряный встал одним движением, плавно, как поднимается из воды ныряльщик, оттолкнувшись от дна. Он выпрямил спину, провёл ладонью по брюкам, стряхивая пыль с колена, и повернулся к Демидову лицом.

Кровь между пальцев оказалась не кровью. На правой ладони у Серебряного лежала раздавленная тонкостенная ампула, из которой по коже расплылось тёмно-красное пятно. Бутафория. Театральная кровь, медицинского качества. Такими пользуются на учениях МЧС и в Канцелярии — при имитации ранений.

Лицо у Серебряного было спокойным. Ссадина на скуле никуда не делась, грим пожилого джентльмена потёк ещё сильнее, но под этим гримом проступило то, чего я не замечал за весь вечер. Серебряный улыбался. Тонко, краем рта, и левая бровь у него приподнялась на миллиметр — так он выглядел, когда знал ответ раньше всех в комнате.

У Демидова дрогнула лисья улыбка. Впервые за всё время нашего знакомства она скукожилась, как бумага, поднесённая к огню.

— Вы действительно предсказуемы, Павел Андреевич, — сказал Серебряный, и голос у него был ровный, сухой, и в нём не осталось ничего от измотанного, еле стоящего на ногах человека. — Вы так любите чувствовать собственное превосходство, что всегда оставляете жертве время на осознание поражения. Вам мало победить. Вам нужно, чтобы побеждённый понял, кто его победил. Это ваша главная слабость, Павел Андреевич, и я на неё весь и был расчёт сегодняшнего вечера.

Демидов отступил на полшага. Рука в лайковой перчатке потянулась к карману фрака.

— Вы думали, я поведу Илью Григорьевича в вашу ловушку вслепую? — продолжил Серебряный, и каждое его слово звучало как удар метронома. — Глушилка у двери. Дверь, которой здесь не было. Лампы, гаснущие по коридору. Вы использовали этот сценарий в Нижнем Новгороде в девяносто восьмом году, против магистра Ревякина. Тогда сработало. Ревякин был один. Я — нет.

Серебряный щёлкнул пальцами правой руки. Коротко и сухо, как выстрел стартового пистолета.

Стена справа от меня взорвалась.

Деревянные панели разлетелись кусками, и за ними открылся тёмный провал технического коридора, из которого в кабинет ворвались люди. Трое — одновременно, синхронно, как на учебном штурме.

Чёрная тактическая форма без знаков различия, закрытые шлемы с прозрачными забралами, на правой руке у каждого — по артефактному пульсару, горящему ровным голубым светом. Боевые менталисты Канцелярии.

Они рассредоточились по комнате за две секунды. Один ушёл влево, перекрыв Демидову путь к двери. Второй занял позицию справа. Третий встал прямо перед Демидовым, и артефактный пульсар на его руке загудел низким, густым гулом.

Демидов был окружён.

Я прижался к стене, уходя из зоны прямого контакта. Медицинский рефлекс: в зоне активных боевых действий первым делом убери себя с линии огня, потому что раненый лекарь — это минус один для раненых.

— Павел Андреевич Демидов, — произнёс Серебряный, и голос у него стал официальным, канцелярским. — Именем Императора и Канцелярии Его Величества, вы арестованы по подозрению в многократных актах несанкционированного ментального воздействия, хищении Искры и причинении тяжкого вреда здоровью. Вы имеете право…

Воздух в комнате задрожал.

Я это почувствовал не ушами и не кожей. Я почувствовал это вестибулярным аппаратом — отозвалось в костях внутреннего уха. Частота была ниже порога слышимости, инфразвук, и от неё у меня разом заложило оба уха, а в желудке прокатилась волна тошноты.

Демидов ударил.

Я не видел самого удара. Ментальные атаки для человека невидимы: нет вспышки, нет луча, нет летящего снаряда. Но последствия я увидел сразу.

Третий агент, тот, что стоял прямо перед Демидовым, оторвался от пола. Его подбросило вверх и назад, и он влетел в стену за моей спиной с таким звуком, с каким ломается крупная ветка. Удар пришёлся на левое плечо и затылок. Агент сполз по стене и остался лежать у плинтуса в позе, которая мне сразу не понравилась: голова запрокинута, ноги вытянуты, руки вдоль тела. Клинически — поза декортикации, а значит, повреждение ствола мозга или шейного отдела.

Я бросился к нему.

Мозг переключился в режим спасения, и вся политика, все архивариусы, все ментальные бичи отступили на задний план, потому что передо мной лежал человек с подозрением на перелом шейного позвонка. Я упал на колени рядом с агентом и первым делом зафиксировал ему голову обеими руками: одна ладонь под затылок, вторая на лоб, ось шейного отдела ровно, не дать ему повернуться, не дать кивнуть, любое смещение нестабильного перелома — и спинной мозг перережет себя сам об осколок кости.

— Фырк! — мысленно скомандовал я. — Шейный отдел, быстро!

Бурундук соскочил с моего плеча и нырнул в грудь агента. Я ощутил, как он прошёл по позвоночному столбу, от С1 до С7, прощупывая каждый позвонок.

— Двуногий, третий шейный, трещина дужки, без смещения. Связки держат. Мозг цел. Но если ты отпустишь голову, и он дёрнется…

— Понял. Не дёрнется.

Я одной рукой удерживал голову агента, а второй уже расстёгивал ему высокий ворот тактической формы. Под воротом шея была мокрой от пота, пульс на сонной артерии я нащупал сразу — частый, но ритмичный, наполнение хорошее, значит, шока нет. Зрачки одинаковые, средней ширины, реагируют на свет. Дыхание есть, самостоятельное, пятнадцать в минуту. Хорошо. Жить будет, если не сломает себе шею в ближайшие десять минут.

Мне нужен был шейный воротник, которого у меня не было. У меня вообще ничего не было, кроме фрака, рубашки и бабочки. Я содрал с себя фрачный сюртук, скатал его в тугой валик и аккуратно, не отпуская головы, подложил агенту под шею, фиксируя положение. Не бог весть что, но лучше, чем ничего.

Бой продолжался.

Я не видел его, потому что стоял на коленях лицом к стене, удерживая голову раненого, но я слышал. Слышал низкий, вибрирующий гул, от которого тряслась мебель. Слышал треск дерева — кто-то влетел в стеллаж. Слышал хлопок, похожий на удар бича, и за ним долгий, тянущий звон, как если бы кто-то провёл мокрым пальцем по краю хрустального бокала, только этот бокал был размером с комнату.

Взорвалась лампа. Зелёный абажур разлетелся осколками, и в комнате стало темнее.

— Двуногий, — Фырк вернулся на плечо и зашептал сдавленно, — второй агент, у окна, ему досталось. Лежит. Кровь из правого уха. Судороги.

Я обернулся. В четырёх метрах от меня, на полу, под окном бился в судорогах второй оперативник. Забрало шлема было разбито, и я видел его лицо — молодое, лет двадцать пять, не больше, — и из правого уха по щеке текла тёмная струйка. Ментальная контузия. Судорожный синдром. Если судороги продлятся дольше пяти минут — эпистатус, и тогда мозг начнёт выгорать от гипоксии.

Я зафиксировал голову агента скатанным фраком. Импровизация чистой воды, но другого под рукой не было.

Я переполз к судорожному.

Перекатил его на бок — устойчивое боковое положение, — придержал голову, чтобы он не разбил затылок о паркет. Изо рта у него шла розоватая пена, и я знал, почему: он прикусил язык или щёку во время приступа. Я просунул два пальца ему между зубами и оттянул нижнюю челюсть вперёд, предотвращая западение языка. Пальцы у меня тут же стали мокрыми от его крови и слюны.

— Время, Фырк!

— Тридцать секунд от начала, двуногий.

Тридцать секунд. Запас есть. Если судороги прекратятся в ближайшие три минуты, обойдётся. У меня не было ни диазепама, ни мидазолама — вообще ничего, чем можно купировать эпиприступ в полевых условиях. Я мог только фиксировать и ждать.

— Две минуты, двуногий. Судороги слабеют.

Я это чувствовал руками: толчки в его плечах становились реже и мельче. Тоническая фаза перешла в клоническую, и через минуту приступ угас. Агент лежал на боку, дышал хрипло, но ровно, и глаза у него были закрыты.

Я вытер пальцы о его тактическую форму и обернулся к центру комнаты.

В полутьме, освещённой только слабым отсветом из разбитого окна и мерцанием артефактных пульсаров, шёл бой.

Серебряный и оставшийся на ногах третий оперативник работали вместе. Серебряный стоял за спиной оперативника, и обе его руки были подняты на уровень груди, и между ладонями у него мерцало бледное голубое свечение. Оперативник впереди, со своим пульсаром, служил щитом, принимая на себя ментальные удары Демидова, а Серебряный из-за его спины наносил контратаки, пробивая защиту Архивариуса с флангов.

Демидов отступал. Его фрак был порван на левом плече, лисья улыбка исчезла, и теперь его лицо было такое, какое я видел у пациентов в критическом состоянии: пот на лбу, заострившиеся черты, учащённое дыхание. Он тяжело работал, и я видел, как при каждом ударе Серебряного у Демидова на руках вздувались жилы, проступающие даже через лайковые перчатки.

Его зажимали. Двое на одного, и у Серебряного «за спиной» были — оставшиеся агенты в здании, связь, выходы. А у Демидова за спиной была стена.

Но в этот момент Демидов перестал отступать.

Он сделал короткий шаг вперёд, в сторону от ментального луча Серебряного, и его правая рука нырнула во внутренний карман порванного фрака. Я увидел, как оттуда появился предмет — узкий, длиной с ладонь, похожий на рукоять старинного стилета с тёмной костяной отделкой.

Демидов сжал рукоять, и из её конца с треском вырвалась длинная, двухметровая полоса света. Фиолетового. Ядовитого, мерцающего, с рваными краями. Полоса извивалась, как живая, и кончик её подрагивал в воздухе, как язык змеи.

— Ментальный Бич, — прошептал Фырк.

Комнату залило фиолетовым сиянием. По стенам побежали острые тени. Воздух запах озоном, и у меня на затылке поднялись волосы.

Фырк на моём плече издал звук, которого я у него раньше не слышал. Это был даже не скулёж. Бурундук прижался к моей шее, и я ощутил, как всё его маленькое тело бьёт мелкая дрожь.

— Двуногий, — голос у Фырка стал тонким и хриплым, — это первородный артефакт. Настоящий. Она выжигает души, двуногий. Не тела — души. Астральные оболочки. Если он ударит ею Серебряного, от Магистра останется живой труп с пустыми глазами.

Подвздошную мышцу свело спазмом, и я чуть не согнулся пополам. Страх за Серебряного, который стоял в нескольких метрах от мерцающего фиолетового хлыста и не мог его видеть тем зрением, которое видел его Фырк.

— Игнатий! — крикнул я. — У него артефакт! Выжигатель! Назад!

Серебряный среагировал. Он отшатнулся, потянув за собой оперативника, и в эту секунду Демидов сделал замах.

Бич описал дугу и издал звук рвущейся ткани — тонкой, невидимой, будто само пространство в комнате лопнуло по шву. Фиолетовая полоса прошла горизонтально, на уровне груди, и от неё во все стороны хлестнула волна.

Меня подбросило.

Спиной я впечатался в стену, и из лёгких вышел весь воздух разом. Затылок ударился о деревянную панель, и в глазах вспыхнуло белое. Я сполз на пол и попытался вдохнуть, но диафрагма не слушалась — её парализовало от удара. Пять секунд я лежал на полу и не мог сделать ни одного вдоха, и эти пять секунд были одними из самых длинных в моей жизни.

На шестой секунде диафрагма разблокировалась, и я вдохнул. Воздух вошёл со свистом, и вместе с ним вернулся слух.

В комнате было тихо.

Тихо по-настоящему, той тишиной, которая наступает в операционной после того, как монитор выдаёт ровную линию. Я повернул голову.

Серебряный лежал в трёх метрах от меня, на спине. Глаза открыты, руки раскинуты, и всё его тело мелко подрагивало. Оперативник рядом с ним — тоже на полу, на животе, лицом вниз, и от его пульсара на правой руке шёл сизый дым. Двое других, которых я перед этим стабилизировал, лежали в тех же позах, в которых я их оставил.

Все четверо были выведены из строя.

Я попробовал подняться. Руки тряслись, и я опирался о стену, но встал. Ноги держали.

Фырк сидел на полу рядом со мной. Он упал с плеча при ударе и теперь стоял на задних лапах, и шерсть у него была мокрой — то ли от пота, то ли от влаги, которую духи выделяют в моменты предельного напряжения.

В комнате стоял тяжёлый дух горелой изоляции и перегретой меди. К нему примешивалось ещё кое-что, чему у меня не было медицинского названия, — так пахла сгоревшая астральная энергия, и от этого у меня закладывало нос.

Демидов шёл ко мне.

Он шёл медленно, чуть прихрамывая на левую ногу, и Ментальный Бич волочился за ним по паркету, оставляя на полированном дереве тлеющую черту. Фрак у него был порван в двух местах, на лбу блестел пот, и дышал он тяжело, с присвистом. Бой его измотал. Но Бич он держал, и тот мерцал.

— Ваши фокусы впечатляют, Игнатий, — произнёс Демидов, глядя на лежащего Серебряного, и каждое слово звучало ниже и грубее предыдущего, будто из него вместе с мягкостью уходил весь аристократизм. — Тройка в стене. Театральная кровь. Провокация. Это ведь учебник, Игнатий, чистый учебник. Но против первородной силы вы — дети.

Он перевёл взгляд на меня.

— Я заберу Лукумона, — сказал он. — А вы останетесь здесь. Все. Навсегда.

Демидов поднял Ментальный Бич.

Фиолетовая полоса вытянулась, загудела, и по её поверхности пробежали яркие искры. Демидов сделал широкий замах с проворотом плеча, и я понял, что этот удар будет добивающим.

Но не по мне. По Серебряному. По лежащему, беззащитному Серебряному, который смотрел в потолок открытыми, подрагивающими глазами.

Я шагнул вперёд, загораживая Серебряного собой, и это было глупое, бессмысленное движение обычного человека с пустыми руками и молчащим Сонаром. Лекарь, вставший между пациентом и угрозой, — единственное, что у меня оставалось.

Демидов даже не посмотрел на меня. Он занёс Бич.

Но тут… температура в комнате упала.

Я почувствовал это кожей — резкий, плотный холод, как при входе в морозильную камеру. За одну секунду температура скатилась градусов на пятнадцать, и мой выдох превратился в пар. Запах озона, и без того державшийся в воздухе, стал таким густым, что я ощутил его на языке — металлический, кислый привкус, как от батарейки.

Судя по выражению лица Демидов это тоже почувствовал.

Пространство между нами задрожало.

Пошло рябью, как водная поверхность, в которую бросили камень, и в этой ряби начал проступать контур. Он проявлялся медленно, снизу вверх: лапы, тело, голова. Бесшумно.

Так не умеют двигаться живые существа.

На паркете, между мной и Демидовым, грациозно стоя на задних лапах, возникла крупная лесная…

Куница!

Ростом с крупную кошку, с длинным пушистым хвостом, который мягко покачивался из стороны в сторону. Мех у неё был тёмно-коричневый, почти чёрный, и по нему пробегали серебряные искры — не отблески света, а настоящие искры, как на поверхности грозового облака. На горле у куницы светилось яркое пятно — голубовато-белое, будто кусок лунного света прилип к шерсти.

Она просто стояла на задних лапах и смотрела на Демидова.

Ментальный Бич в руке Архивариуса затрещал.