Лекарь Империи 10

Глава 1

Анастасия Шелестова развернулась и ушла. А я стоял глядя ей вслед с хищной улыбкой.

— Двуногий, ты чего застыл как соляной столб? — Фырк нервно топтался на моем плече, его коготки царапали через ткань халата. — У нас тридцать восемь минут до аудиенции с самим Императором! Самодержцем Всероссийским! Нужно переодеться, привести себя в порядок! Ты же не можешь предстать перед Его Величеством в таком виде.

— Не нужно, — сказал я, продолжая смотреть вслед Шелестовой.

— Как это не нужно?! — Фырк чуть не свалился с плеча от возмущения. — Ты что, собираешься явиться к Императору похожим на бомжа из подворотни?!

— Я вообще никуда не собираюсь идти.

Бурундук издал звук, похожий на предсмертный хрип астматика.

— Ты спятил окончательно?! Это же не просто начальство. Это ИМПЕРАТОР! Тот самый, чей портрет висит в каждом чиновничьем кабинете. Тот, чье имя упоминают в молитвах. Ты не можешь просто взять и не пойти!

— Могу. И не пойду. По крайней мере, пока не пойму, что на самом деле происходит.

Я сунул руки в карман и прислонился к холодной кирпичной стене больницы.

— Подумай сам, Фырк. Зачем Императору лично, тайно встречаться со мной? С простым провинциальным лекарем из Мурома?

— Ну... ты же нашел лекарство от стекляшки!

— И что? У него есть целый штат придворных лекарей. Императорская медицинская академия. Лучшие умы Империи падают ниц при одном упоминании его имени. Если нужна моя экспертиза, могли бы вызвать официально — через Гильдию, с соблюдением всех протоколов.

Если бы меня сейчас кто-то видел со стороны. То точно принял бы за городского сумасшедшего, который говорит сам с собой. Но я все проконтролировал.. Кроме меня и Фырка здесь никого не было.

— А тут что? Тайная встреча. После угроз и шантажа. В подвале больницы. Это либо самая идиотская ловушка в истории, либо...

— Либо? — Фырк навострил уши.

— Либо увидишь, что будет дальше, — решил я. — Пойдем. Нужно посмотреть, к чему все это приведет. В конце концов, любопытство — профессиональная болезнь всех

Я прошел по коридору и спустился вниз.

Внизу меня уже ждала Анастасия Шелестова.

— Знала, что вы примете верное решение, — она окинула меня оценивающим взглядом, и по ее лицу пробежала тень отвращения. — Вы так и не переоделись. Для встречи с императором.

— Я лекарь, а не придворный паж, — парировал я. — Император позвал меня как медицинского специалиста, а не на светский раут. Или вы думаете, Его Величество больше интересует мой дресс-код, чем моя способность создать антидот? Первое впечатление я произвожу на пациентов, когда вытаскиваю их с того света. И поверьте, их обычно не волнует, во что одет их лекарь.

Анастасия поморщилась, словно откусила лимон.

— Вы не понимаете. При дворе важно все — как вы выглядите, как говорите, как держитесь. Первое впечатление...

— Первое впечатление мы уже произвели друг на друга, — прервал я ее. — И оно, кажется, было взаимно неприятным.

Она хотела что-то возразить, но передумала. Резко развернулась на каблуках — движение отточенное, как у балерины.

— Идемте. У нас мало времени.

Мы пошли по коридору подвала.

— Его Величество действительно придет сюда? В больницу? — я не стал скрывать своего скепсиса. В этот раз он был уместен. — Простите, но это звучит как бред. Тут даже нормальной охраны организовать негде.

Анастасия остановилась так резко, что я чуть не врезался в нее.

— А вы думаете, где сейчас безопаснее? Во дворце, где каждый второй слуга — потенциальный шпион? В министерстве, нашпигованном магической прослушкой? Или здесь, в глубоком подвале больницы, о существовании которого не знает почти никто?

Логика была железная. Дырявая, как решето, но по-своему железная.

— И вы в это верите?

Ее глаза в полумраке коридора сузились до змеиных щелочек.

— А вы — нет?

— Я верю в факты. И факты говорят, что Император Александр Четвертый не станет рисковать своей жизнью, приезжая инкогнито в сомнительное место ради тайной встречи с группой... как бы это помягче выразиться... не самых законопослушных граждан Империи.

Анастасия усмехнулась. Не улыбнулась — именно усмехнулась, одним уголком рта.

— О, вы правы. Среди нас действительно есть люди с... весьма запятнанной репутацией.

Она пошла дальше, я последовал за ней. Ее каблуки мерно стучали по кафельному полу, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

— И с такими людьми Император хочет встречаться? — усмехнулся я.

— Император — прагматик. Ему плевать на наше прошлое, если мы можем обеспечить будущее его Империи.

Она остановилась у тяжелой двери в подвал и повернулась ко мне.

— Но вы правы в одном. Если пресса узнает о связи Его Величества с нами, скандал будет грандиозный. Оппозиция в Думе получит такие козыри, что их хватит не только на импичмент — на полноценную революцию.

— Тогда зачем ему вообще с вами связываться?

— Потому что у нас есть то, чего нет у других — решение проблемы. И готовность делать грязную работу, не задавая лишних вопросов.

Она открыла дверь.

— Его Величество уже связался с нашими людьми, — добавила она, уже начиная спускаться. — Встреча подтверждена. Он будет здесь.

Если бы Император действительно нуждался в услугах таких сомнительных личностей, он бы действовал через посредников. Через подставных лиц, которых потом можно было бы списать, как использованную туалетную бумагу.

Министр такой-то действовал без ведома Его Величества. Генерал такой-то превысил свои полномочия. Классика жанра.

А тут — личная встреча. В подвале. Вывод напрашивался сам собой — он был лично заинтересован во встрече со мной.

— Ставлю свой последний астральный орех на то, что это блеф! — прозвучал в голове азартный голос Фырка. — Император в подвале? Да скорее я балетом займусь!

— Ты не прав, Фырк, — мысленно ответил я. А вслух сказал. — Понятно. Ведите.

Мы спустились в подвал. Те же каменные стены. Те же тусклые магические лампы, больше создающие тени, чем рассеивающие их. Тот же запах — сырость, гниль и что-то неуловимо медицинское.

Прошли по длинному коридору, свернули налево, потом направо. Лабиринт. Я пытался запомнить дорогу, но после третьего одинакового поворота сбился. Все коридоры здесь были одинаковые — серые, сырые, безликие.

Наконец мы остановились у знакомой двери. За ней — тот самый кабинет с камином.

Анастасия постучала — три коротких, два длинных. Код.

— Входите, — раздался из-за двери голос Васнецова.

Мы вошли.

Атмосфера в кабинете была как перед грозой — тяжелая, наэлектризованная. Камин все так же потрескивал в углу, но его тепло не ощущалось. Скорее наоборот — от пляшущих на стенах теней становилось еще холоднее.

Васнецов стоял у камина, глядя в огонь. В руках он вертел что-то — при ближайшем рассмотрении оказались старинные янтарные четки, потемневшие от времени и частого использования.

Он перебирал их механически, отсчитывая невидимый ритм. Лицо было спокойным, но жилка на его виске мелко подрагивала — верный признак сильного внутреннего напряжения.

Серебряный стоял в самом темном углу, почти сливаясь с тенями. Неподвижный, как статуя. И он молчал.

Обычно от него исходила аура контролируемой угрозы — как от дремлющего хищника, готового к прыжку. А сейчас — пустота.

Громов нервничал. Сейчас он был на грани полноценного нервного срыва. Его лицо блестело от пота, хотя в подвале было довольно прохладно. Руки тряслись так сильно, что он в конце концов спрятал их за спину. Взгляд метался по комнате, не задерживаясь ни на чем дольше секунды. Классические признаки надвигающейся панической атаки.

— Ну наконец-то! — он бросился ко мне, но остановился в полушаге, словно наткнулся на невидимую стену. — Разумовский! Вы... вы понимаете, что происходит? Император! Сам Император придет сюда!

— Я в курсе, Федор Ильич. Успокойтесь.

— Успокоиться?! — его голос сорвался на визг. — Как я могу успокоиться?! Если что-то пойдет не так, нас всех... всех...

Он не договорил, схватившись за горло, словно уже чувствовал на нем тугую петлю.

Фырк оживился на моем плече.

— О, смотри-ка, двуногий! Этот скоро зубы сотрет.

Я мысленно согласился с Фырком.

Рядом из воздуха начал проступать золотистый силуэт. Сначала смутные контуры, потом детали. Ррык, призрачный лев этой больницы, материализовался с присущей ему неспешной, ленивой грацией. Он потянулся, зевнул, демонстрируя полупрозрачные клыки.

— Надо же, какое сборище, — прогудел он. — Последний раз столько важных шишек здесь собиралось, когда… а неважно, — равнодушно махнул он лапой, — главное тогда обошлось без Императора.

Громов как раз в этот момент попытался налить себе воды из хрустального графина. Его руки тряслись так сильно, что вода плескалась во все стороны. Половина пролилась.

— Да что ж такое! — он попытался вытереть огромную лужу рукавом своего пиджака, но только размазал ее по полированной поверхности стола.

Фырк хихикнул.

— Смотри, двуногий! Он так трясется, что сейчас обмочится! Может, подсунуть ему утку заранее? Или памперс предложить?

Ррык величественно кивнул.

— Человек явно не на своем месте. Пахнет от него страхом на весь подвал. И еще... — лев принюхался, — ...дешевым одеколоном. «Шипр» что ли? Пытается замаскировать запах пота. Безуспешно.

Громов поднес дрожащий стакан к губам. Руки тряслись так сильно, что вода выплескивалась ему на подбородок. Он сделал судорожный глоток, поперхнулся, закашлялся. Стакан выскользнул из мокрых пальцев и с глухим стуком покатился по столу.

— Осторожнее! — крикнул Васнецов, успев подхватить стакан у самого края.

Но Громов уже тянулся за графином. Его рука дрогнула, тяжелый графин качнулся и с грохотом упал на каменный пол. Вода растеклась темным пятном, осколки хрусталя хищно блеснули в свете камина.

— Да что с вами такое, Федор Ильич? — Анастасия подскочила к нему, ее лицо исказилось от ярости. — Вы что, первый раз на важной встрече?! Соберитесь немедленно!

Она размахнулась и отвесила ему звонкую, от души, пощечину. Хлопок эхом отразился от каменных стен.

Громов прижал ладонь к вспыхнувшей щеке. На его глазах выступили слезы — то ли от боли, то ли от унижения.

— П-простите... я просто... я просто очень волнуюсь... Император же... сам Император...

— Да заткнитесь вы! — Анастасия была в ярости. — Вы позорите всех нас! Если не можете держать себя в руках, выйдите вон!

— Н-нет! Я справлюсь! Честное слово, справлюсь!

Он попытался выпрямиться, изобразить на лице остатки достоинства. Получилось жалко — как у побитого пса, который из последних сил пытается вилять хвостом.

Фырк буквально покатывался со смеху на моем плече.

— Вот это цирк! Шапито отдыхает! Только клоунов не хватает для полного счастья! Хотя нет, вон Громов вполне сойдет за Петрушку!

Ррык философски заметил:

— Странное дело. Зачем брать такого человека на столь важную встречу? Он же развалится при первом серьезном давлении. Как карточный домик на ветру.

И правда, очень странно. Громов здесь был очевидно слабым звеном. Зачем он им?

Цирк. Дешевый, плохо срежиссированный балаган для простаков. Вот только для кого было это представление? Для меня? Чтобы убедить, что встреча реальная? Или...

Моя мысль не успела оформиться.

Дверь распахнулась — резко, с оглушительным грохотом. В комнату ворвались пятеро людей в черной тактической форме.

Их движения были четкими, отработанными до полного автоматизма. За три секунды они заняли ключевые позиции по периметру комнаты, перекрыв все возможные пути к отступлению.

В их руках были не обычные пистолеты, а короткоствольные штурмовые автоматы. Стволы смотрели в пол, но пальцы лежали на спусковых крючках.

Профессионалы. Это было видно по всему — по тому, как они двигаются, как держат оружие, как контролируют пространство.

Императорская гвардия. Элита из элит. Эти ребята не шутили и в плен не брали.

— Всем оставаться на местах! — рявкнул один из них, судя по нашивкам — старший по званию. — Руки держать на виду! Любая попытка достать что-либо из карманов будет расценена как агрессия.

Громов побледнел. На его лице я увидел откровенный страх.

Жалкое зрелище. Хотя, признаться, я и сам ощутил, как пульс подскочил до ста двадцати. Одно дело — знать, что, возможно, придет Император. Другое — видеть его личную гвардию с боевым оружием наизготовку.

— Господа офицеры, — Васнецов медленно поднял руки ладонями вперед. — Мы ждали вас.

— Молчать! — рявкнул старший. — Говорить будете только с разрешения!

Васнецов послушно замолчал. Даже Анастасия, со всей ее аристократической спесью, не рискнула возражать. Железная хватка гвардии была сильнее ее стальной воли.

Последним в комнату вошел человек в простом темном плаще. Капюшон был глубоко надвинут на лицо, скрывая его черты. Высокий. Широкие плечи. Движения... движения были странными. Не военные, нет. Скорее, властные. Как у человека, который привык, что перед ним расступаются, а не он обходит препятствия.

Он остановился в центре комнаты. Медленно оглядел всех присутствующих — я почти физически ощущал его взгляд, тяжелый и пронзительный, хотя лица не было видно. Потом он поднял руки к капюшону и сбросил его одним плавным движением.

У меня перехватило дыхание. Все мышцы разом напряглись, готовые к бегству или драке — древняя, первобытная реакция на встречу с верховным хищником.

Фырк на моем плече взвизгнул и вцепился в воротник халата.

— Хрена се! Мать честная! РЕАЛЬНО Император! В подвале! Двуногий, это же... это же...

Александр Четвертый. Во плоти. Живой, настоящий, не идеализированный портрет и не холодная статуя. Прямой нос с легкой горбинкой — говорили, сломан в юности на подпольной дуэли. Глаза серые, холодные, как зимнее небо. Виски были тронуты сединой, хотя ему было всего сорок пять — бремя власти старит быстрее любой болезни.

Глубокие морщины залегли у глаз и рта. Кожа имела нездоровый, землистый оттенок. Под глазами — легкая отечность. Проблемы с почками? Или просто хроническая усталость и недосып? Но дело было даже не во внешности. От него исходила... аура. Сила. Власть. Как от высоковольтной линии — не видно, но чувствуешь кожей, как волосы на руках встают дыбом.

— Ваше Величество! — Анастасия грациозно опустилась в глубоком реверансе. Движение было отработанным, безупречным.

Остальные поклонились — кто как умел.

А мой мозг лихорадочно работал. Император в подвале больницы. Настоящий, живой Император. Самодержец Всероссийский. Правитель ста пятидесяти миллионов подданных. Человек, который одним росчерком пера мог начать войну или подписать мирный договор.

Здесь. В этой крысиной норе. Все складывается, как я и предполагал.

— Достаточно церемоний, — голос у него был хриплый, усталый. Как у человека, который слишком много кричал. Или слишком долго молчал. — У меня мало времени. Когда Император не на виду, многие начинают... нервничать. Переходите к делу.

Он снял плащ одним движением и бросил его одному из охранников. Тот поймал на лету — отточенный рефлекс. Под плащом был простой черный костюм. Хороший, дорогой, но без всяких там орденов и регалий. Если бы не лицо и не аура власти, его можно было бы принять за высокопоставленного чиновника.

— Ваше Величество, — Васнецов откашлялся, нервно теребя свои янтарные четки. — Позвольте доложить о наших успехах. Мы нашли лекарство от Стеклянной лихорадки.

— Нашли? — Император резко повернулся к нему. Движение было быстрым, хищным. — Или думаете, что нашли? Это разные вещи.

Васнецов слегка побледнел.

— Нашли, Ваше Величество. Доказано экспериментально.

Он попытался что-то добавить, открыл рот, но только просипел что-то нечленораздельное. Император даже не посмотрел в его сторону — для него администратор просто не существовал.

— Рассказывайте. Коротко. По существу.

И они начали рассказывать. Вернее, пытались — перебивали друг друга, сбивались с мысли, повторялись.

Васнецов говорил про организационные моменты — как собрали команду, как получили доступ. Громов вываливал на Императора тонны технических деталей — формулы, компоненты, методы синтеза. Анастасия пыталась вставить слово про политические последствия — как правильно подать информацию публике, чтобы избежать паники.

А я стоял в стороне и смотрел на Императора. Длинная, сложная цепочка размышлений мгновенно выстроилась у меня в голове.

Эпидемия «стекляшки» — это угроза самому существованию Империи. Не просто болезнь — биомагическое оружие массового поражения. Миллионы потенциальных смертей означают неминуемый коллапс экономики. Паника. Голодные бунты. Возможно — революция. Трон под ним зашатается.

Официальная медицина бессильна. Гильдия Целителей топчется на месте, погрязнув в бюрократии, интригах и борьбе за гранты. Придворные лекари боятся взять на себя ответственность — вдруг не получится, и их головы полетят в самом буквальном смысле.

Единственные, кто нашел лекарство — эта странная группа. Полулегальные авантюристы. Бывшие преступники. Безумные ученые. Но Император не может открыто с ними сотрудничать. Анастасия была права — связь с такими людьми равносильна политическому самоубийству.

Значит, он вынужден действовать тайно. Ночные встречи в подвалах. Неофициальные каналы. Подставные лица, которых потом можно будет безжалостно отдать на заклание.

А если «Совет» говорил правду... Если вокруг него действительно одни враги... Министры, думающие только о личной выгоде. Генералы, втайне мечтающие о военном перевороте. Аристократы, плетущие бесконечные интриги. Даже его собственная семья — братья и сестры Императора тоже имеют права на престол.

Он не может доверять никому из своего официального окружения. Поэтому он вынужден искать союзников среди отбросов общества. Враг моего врага — мой друг. Классика.

Бедный, бедный Император. Самый могущественный человек в Империи — и самый одинокий. На самой вершине власти, но в полной, абсолютной изоляции. Золотая клетка, из которой нет выхода.

И все же помимо этого им точно двигали еще и личные мотивы.

— ...таким образом, Ваше Величество, — Васнецов наконец смог закончить свою путаную, но в целом связную фразу, — антидот готов к массовому производству. Технология отработана. Нужно только решить вопрос с... сырьем.

Сырьем. Какой изящный эвфемизм для человеческих жизней.

Император медленно повернулся ко мне. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. Он смотрел долго, не мигая — как удав на кролика.

Я выдержал его взгляд. В конце концов, я видел смерть в лицо сотни раз. А это был всего лишь человек. Могущественный, опасный, но человек.

— Разумовский.

— Ваше Величество.

— Это правда? Вы нашли лекарство?

Формулировка вопроса была интересной. Не «вы участвовали», не «вы помогли». «ВЫ нашли». Он был прекрасно информирован о моей ключевой роли.

— Я знал, где искать, Ваше Величество. И как именно искать. Остальное — дело техники.

Дипломатичный ответ. Не присваиваю все лавры себе, но и не отказываюсь от них.

Он продолжал смотреть, словно пытался прочитать мои мысли. Может, и мог — ходили слухи, что в роду Романовых есть врожденные ментальные способности.

— Вы скромничаете, Разумовский. Мне докладывали о ваших... талантах.

— Я давал клятву, Ваше Величество.

— Благодарю за службу, — сказал он наконец. — Империя в долгу перед вами.

Стандартная формула. Ничего не значащая. «Спасибо и до свидания». Он развернулся к остальным.

— Теперь мы сами разберемся с масштабированием производства. Князь Васнецов, вы получите все необходимые полномочия — указ будет подготовлен к утру. Профессор Громов — неограниченное финансирование. Сколько нужно, столько и получите. Анастасия...

— Я подготовлю информационную кампанию, Ваше Величество.

— Действуйте. У нас мало времени. Каждый день промедления — это сотни смертей.

Они закивали, заулыбались. Даже Громов приободрился — раз Император доволен, значит, головы не полетят.

А я сделал шаг вперед.

Безумие. Чистое самоубийство. Но чтобы играть эту роль до конца для него, не нужно было молчать.

— Простите, Ваше Величество.

Охрана мгновенно напряглась. Несколько стволов автоматов тут же повернулись в мою сторону. Крошечные красные точки лазерных прицелов заплясали у меня на груди.

Но Император поднял руку — жест был небрежным, почти ленивым, но охрана тут же, как по команде, опустила оружие.

— Что такое, Разумовский?

Я сделал глубокий вдох. Момент истины. — План «Тайной Канцелярии»... План использования безнадежных больных для получения «Слез Феникса»... Ваше Величество, это ужасно.

Тишина.

Анастасия зашипела:

— Разумовский, вы забываетесь!

— Молчать, — Император даже не повысил голос, но Анастасия тут же захлопнула рот. — Продолжайте, Разумовский.

— Использовать умирающих людей как сырье... Превратить медицину в конвейер смерти... Это противоречит всему, ради чего существует врачевание. Клятва Гильдии...

— Клятва Гильдии не спасет Империю от эпидемии, — голос Императора стал холоднее. — Я сам разберусь с этическими вопросами.

— Нет, позвольте, Ваше Величество!

Я знал, что переступаю все мыслимые и немыслимые границы. Перечить Императору — это даже не должностное преступление. Это государственная измена. Но молчать было нельзя.

— Я настаиваю — есть другой способ! Должен быть другой способ! Мы просто еще не нашли его.

— У нас нет времени на поиски, — Император сделал шаг ко мне. Его тень упала на меня, полностью скрывая от света камина.

— Ваше Величество, подумайте о последствиях! — я не отступил. — Если вы открыто скажете народу «умирайте ради других» — пусть даже только безнадежным больным — что произойдет?

Еще шаг. Он был теперь в двух метрах от меня.

— Продолжайте.

— Ваш рейтинг упадет. Это минимум. Церковь объявит вас еретиком — человеческие жертвы противоречат всем канонам. Армия может отвернуться — солдаты не захотят служить правителю, который превратил медицину в скотобойню. Начнутся бунты. Саботаж. Возможно — революция.

Император медленно подошел еще ближе. В упор. Я чувствовал его дыхание — оно пахло мятой и еще чем-то неуловимо горьким... лекарствами? Он болен?

— Вы думаете, меня волнуют рейтинги, Разумовский?

Его голос был тихим, почти шепотом, но в нем была такая сталь, что, казалось, она могла бы резать металл.

— Вы думаете, я сижу во дворце и считаю проценты популярности, как какой-то выборный клоун из западных демократий?

Еще полшага. Теперь между нами было меньше метра.

— Мне плевать на рейтинги. Мне плевать, что обо мне напишут в учебниках истории — тиран или спаситель. Мне плевать, проклянет меня Церковь или канонизирует.

Он говорил все громче, и в его голосе появилась настоящая, неподдельная, выстраданная страсть.

— Меня волнует только одно — чтобы жил мой народ! Чтобы Империя выстояла! Чтобы не повторилась Черная Чума, когда вымерла треть населения! Если для этого нужно стать чудовищем в глазах современников — я стану чудовищем!

Последние слова он почти выкрикнул мне в лицо. Он прошел мою проверку. По крайней мере на словах.

Император вдруг сник. Его плечи опустились. На лице проступила бесконечная, смертельная усталость.

— Но вы правы в одном, — продолжил он уже тише, почти беззвучно. — Открыто я этого сделать не могу. Народ не поймет. Поэтому и нужны... посредники. Люди, готовые взять этот грех на себя.

Он посмотрел на Анастасию, на Васнецова.

— Вы понимаете это? Вы готовы стать козлами отпущения, если потребуется?

— Да, Ваше Величество, — ответили они хором.

Готовые на все. Фанатики. Или просто люди, которым уже было нечего терять.

В этот момент один из охранников — молодой, лет двадцати пяти, светловолосый парень, стоявший у двери, — вдруг схватился за горло. Его глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Лицо начало стремительно синеть. Потом он упал.

Я активировал Сонар. Это была не игра. Человек реально задыхался. Более того — он умирал. Прямо сейчас.

Это было уже ни в какие ворота.

Я сделал шаг вперед и пристально посмотрел на Императора.

— Хватит, ваше величество, — сказал я, когда тот обернулся на меня. — Я уже понял, что это проверка. Больше не нужно подвергать опасности людей.

Александр Четвертый не сдержал улыбку. Уголок его губ пополз в сторону и делался все шире и шире.

— Догадались все-таки, — усмехнулся он. — Но как?

Глава 2

Все присутствующие в комнате смотрели на меня.

Охрана держала автоматы опущенными, но я видел — пальцы лежат на спусковых крючках. Профессионалы.

Готовы открыть огонь за долю секунды. Император ждал ответа, и в его глазах плясали отблески камина. Или это был интерес? Сложно сказать — лицо оставалось непроницаемой маской власти, отточенной десятилетиями.

Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как адреналин холодит кончики пальцев.

Момент истины. Но в своей правоте я не сомневался. Вопрос только в том, признается ли он.

— Прежде чем я объясню, Ваше Величество, — сказал я, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось как молот по наковальне — ударов сто тридцать в минуту, не меньше. — Прошу вас ввести антидот вашему охраннику. Ведь это яд, который я должен был обнаружить, верно?

приподнял бровь. Впервые за весь вечер на его лице промелькнуло искреннее, неподдельное удивление. Всего на мгновение — но я успел заметить. Первая трещина в безупречной маске.

— Проницательны, господин лекарь. Очень проницательны.

Он кивнул одному из охранников — короткий, почти незаметный жест. Но его поняли мгновенно.

— Введите противоядие.

Второй охранник — коренастый детина с лицом боксера — достал из подсумка автоинъектор. Опустился на одно колено рядом с «умирающим» товарищем.

Сорвал защитный колпачок и вонзил иглу в шею — точно в проекцию яремной вены. Без суеты.

Я наблюдал, но уже не как участник драмы, а как лекарь. Десять секунд. Пятнадцать. Двадцать…

Вот оно.

Цианоз начал отступать, сначала вокруг рта, потом со щек. Восстанавливается нормальный цвет кожных покровов, улучшается капиллярное наполнение. Дыхание из стридорозного, с хрипами и свистом, переходит в везикулярное — ровное, глубокое.

Реакция на антидот почти мгновенная. Значит, яд и противоядие — парные, скорее всего, из одной лаборатории. Быстродействующий нейротоксин и специфический ингибитор.

Красивая работа.

«Отравленный» закашлялся, сел, потирая горло, и виновато посмотрел на Императора.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Не рассчитал дозу. Чуть не переиграл.

— Потом разберемся, — отрезал Александр Четвертый и снова повернулся ко мне. — Благодарю за заботу о моих людях. Теперь объясните — как догадались?

Я усмехнулся. Не удержался.

Обвел взглядом всех присутствующих. Васнецов перестал теребить свои янтарные четки — застыл, превратившись в статую. Громов вспотел еще сильнее, если это вообще было возможно; по его лицу текли настоящие ручьи.

Анастасия смотрела на меня с… интересом? Предвкушением?

А Серебряный в своем углу по-прежнему казался частью тени.

— С самого начала это походило на дешевый фарс, Ваше Величество.

Анастасия дернулась, словно ее хлестнули кнутом. Ее губы инстинктивно сжались в тонкую линию. Защитная поза, задетое самолюбие. Она, видимо, была одним из режиссеров этого балагана. И ей очень не понравилось, что главный актер отказался играть по ее сценарию.

— Меня вызвали сюда якобы для важного разговора. Угрожали. Шантажировали. Загоняли в угол как дикого зверя. И все ради чего?

Я сделал театральную паузу.

— И что же в этом странного? — Анастасия все-таки не выдержала, скрестила руки на груди.

— То, что содержание разговора можно было передать по телефону за тридцать секунд. «Илья Григорьевич, сходите в архив Снегирева, поищите еще информацию». Все. Конец связи. Но нет — меня притащили в подвал, устроили целое представление…

— Двуногий, осторожнее, — прошептал Фырк на моем плече, нервно перебирая лапками. Как будто его кто-то слышал. — Не зарывайся. Император — это тебе не Кобрук, у него чувство юмора может быть очень… летальным.

Но все мои слова были расчетливы и точно выверены. Я знал по каким правилам я играю. Тем более адреналин бурлил в крови, требуя выхода, и мысли, до этого разрозненные, складывались в стройную, неопровержимую картину.

— Серьезно? Для этого нужна была тайная встреча в подвале? Окружение охраной? Весь этот… — я обвел рукой помещение, — театр?

Васнецов наконец подал голос. Тихо, размеренно, словно отсчитывая слова по своим четкам:

— Возможно, мы перестарались с антуражем.

— Перестарались? — я покачал головой. — Дальше стало еще веселее. Мне начали навязывать философию «убийства ради спасения большинства». Проблема вагонетки в чистом виде. Пожертвовать одним, чтобы спасти пятерых.

Император сделал шаг ближе. Всего один шаг — но температура в комнате словно упала на несколько градусов.

— И что же вас смутило в этой дилемме, господин лекарь?

— Сначала — ничего. Признаюсь честно, эта тема меня задела. Как лекаря. Как человека, который дал клятву «не навреди». Я даже начал сомневаться — а вдруг действительно нет другого выхода? Вдруг придется выбирать меньшее из зол?

Перед глазами на долю секунды вспыхнула картина из прошлой жизни. Ночь. Перевернутый автобус. Запах крови и горелой проводки. Крики, стоны…

И я, молодой ординатор, с зажатыми в липкой от крови руке сортировочными бирками. Красная — в операционную немедленно. Желтая — может подождать. Зеленая — ходячий.

И черная… черная для тех, кого уже не спасти. Проблема вагонетки — это игрушка для сытых философов в теплых кабинетах.

В реальной медицине, на поле боя со смертью, нет простых ответов. И я сразу почувствовал фальшь в их словах, в их давящей, показной убежденности.

— Но потом я понял — меня намеренно провоцируют. Склоняют к неправильному выбору, нагнетая обстановку. Давят на эмоции, а не на логику. Классическая манипуляция.

— О, браво, двуногий! — Фырк мысленно зааплодировал своими крошечными лапками. — Ты их раскусил как гнилой орешек!

— А когда заявили, что в подвал приедет сам Император…

Я фыркнул. Ради антуража. Не любил этого, но так было нужно.

— Простите, Ваше Величество, но это уже было слишком. Перебор. Ту мач, как говорят студенты.

— Почему же? — голос Александра Четвертого стал холоднее. Опасно холодным.

Но я уже взял разгон.

— Император? В подвал захудалой больницы? Серьезно? Это не ваш уровень, Ваше Величество. Слишком большой риск для слишком размытой цели. Вы бы не стали так рисковать ради простой проверки какого-то провинциального целителя. Если бы меня позвали во дворец с пышным приемом, я бы еще поверил. Ну или на худой конец встреча тет-а-тет в частной резиденции. Но не подвал.

Громов нервно сглотнул. Я слышал, как щелкнул его кадык. Пот катился по его лбу градом, капал на воротник рубашки, оставляя темные влажные пятна.

Император — это не просто человек, это символ, центр тяжести всей государственной машины. Его безопасность — приоритет номер один.

Любой его незапланированный выезд — это масштабная операция с привлечением десятков, если не сотен, агентов личной охраны, гвардии, местной полиции.

Проверяются все маршруты, все подвалы и чердаки.

А тут — приехать в крысиную нору, известную только этой группе сомнительных личностей? С десятью охранниками? Это не риск, это идиотизм. Так не поступают.

Ни один здравомыслящий правитель так не поступит. Следовательно, либо передо мной не Император, а очень хороший актер, либо… сам Император, но цель этой встречи — и этой проверки — совсем другая. И я должен был понять, какая.

— И потом ваши реакции на появление Императора — слишком наигранные, — я повернулся к тайной канцелярии. — Слишком… театральные, — продолжил я, чувствуя, как кураж разгоняет кровь по венам. — Когда профессор Громов уронил стакан, я чуть не расхохотался. Это было как в плохой пьесе провинциального театра.

— Я… я действительно нервничал! — взвизгнул Громов. Голос сорвался на фальцет.

— Конечно, нервничали, — кивнул я. — Но это был страх актера провалить свою роль, а не благоговейный трепет подданного перед самодержцем. Разные виды страха, Федор Ильич, вызывают разные биохимические маркеры. У вас был классический выброс кортизола, гормона стресса. А у человека, видящего живого Императора, должен быть еще и всплеск адреналина, дофамина, серотонина… целый коктейль. Вы играли роль. Причем играли плохо. Переигрывали.

— Петрушка совсем расклеился! — хихикнул в голове Фырк. — Сейчас заплачет и к мамочке попросится! Скажи ему, что у него грим потек, двуногий!

Я помолчал, оценивая их реакцию. Следующее признание должно было их сильно удивить.

— Я ожидал увидеть двойника. Актера. Или хотя бы очень похожего человека. У Императора же есть официальные двойники для публичных мероприятий — это ни для кого не секрет.

Я сделал паузу и посмотрел прямо в серые глаза Александра Четвертого.

— Но когда увидел вас, понял — передо мной настоящий Император.

— И как вы определили, что я настоящий? — в голосе Императора появился искренний интерес. Даже что-то похожее на… уважение?

Я пожал плечами.

— Не спрашивайте как — не отвечу. Профессиональная тайна.

— Да просто аура власти от него прет как радиация от реактора! — прошептал мысленно Фырк. — Любой дух больницы почувствует!

На самом деле, бурундук был прав.

Именно по его словам я и понял, что это не двойник.

— Но когда я понял, что передо мной настоящий Император, — продолжил я, — все встало на свои места. Как кусочки пазла. Щелк — и картинка сложилась.

Я обвел взглядом «Тайную Канцелярию».

Все они как один выглядели недоумевающими. Каждый по своему, но все равно из шок было видно.

— Я удивлен, что он доверяет именно вам, — я посмотрел на Васнецова, потом на Громова, а затем и на Шелестову. Серебряного проигнорировал сознательно. — Но видимо, на то есть веские причины. Возможно, вы уже однажды доказали свою преданность. Или у вас есть общий секрет, который связывает крепче любых клятв.

Васнецов чуть улыбнулся уголками губ. Едва заметно. Но я увидел. Попал. Слишком близко к истине.

— Но это лирика. Главное другое, — качнул головой я.

Я сделал глубокий вдох. Переходим к основному блюду:

— Существует человек, которого Император прячет ото всех. Кто-то настолько важный, что ради него Александр Четвертый готов рискнуть всем. Репутацией. Троном. Жизнью.

Император не шевельнулся. Ни единый мускул не дрогнул на его лице. Но воздух вокруг него словно сгустился. Стал плотным, тяжелым, как перед грозой.

Он сильный маг. Я не удивлюсь если в этот момент он готовит какое-нибудь заклинание. Но я не скажу ничего такого, чего бы присутствующие не знали. Так что не страшно.

— Я уверен, этот человек находится на грани жизни и смерти, — я говорил медленно, размеренно, как будто ставил диагноз. — В коме? Или в состоянии, которое наша медицина не может объяснить? И все лекари в один голос твердят, что его нужно… отпустить. Прекратить поддерживающую терапию. Дать умереть с миром.

В камине треснуло полено, и сноп искр взметнулся вверх по дымоходу. Громов вздрогнул от резкого звука, словно от выстрела.

— Но этот человек дорог Его Величеству. Настолько дорог, что он готов пойти на все. Даже на сотрудничество с такими… неоднозначными личностями, как эти, — я кивнул в сторону «Канцелярии» — Даже на тайные встречи в подвалах. Даже на риск разоблачения.

Еще одна пауза. По их вытянутым лицам я понял, что попал в точку. Они не смогли скрыть от меня удивление.

— Именно поэтому была нужна эта проверка, — продолжил я. — Именно поэтому — в этом подвале. О ней не должен был знать вообще никто. Ни министры, ни генералы, ни придворные. Никто. Потому что любая утечка информации — это конец.

Я выдержал взгляд Императора. Серые глаза смотрели на меня в упор, и в их глубине плясали тени.

— И я должен был ее пройти, — сказал я. — Доказать, что я не просто хороший лекарь. Не просто талантливый диагност. А человек, способный сделать невозможное. Спасти того, кого все остальные признали безнадежным.

Последние слова повисли в воздухе. Тишина была абсолютной — слышно было только потрескивание дров в камине и тяжелое, прерывистое дыхание Громова.

— И я ее прошел.

— Двуногий, смотри! — восторженно зашептал Фырк, перебегая по моему плечу с азартом спортивного комментатора. — Васнецов восхищен — глаза блестят как у кота, который добрался до сметаны! Громов в шоке — челюсть отвисла, того гляди слюни потекут!

Бурундук был прав. Васнецов смотрел на меня с нескрываемым, почти отеческим одобрением. Громов выглядел так, будто увидел призрака.

— Шелестова… ох, двуногий, она на тебя смотрит как… как голодная кошка на миску с валерьянкой! Губы облизывает, дыхание участилось. Кажется, ты ее впечатлил! Или она решает, с какой стороны тебя лучше сожрать!

Картинка сложилась. Теперь главный вопрос — что это за пациент? И выдержу ли я сам эту ношу? Триумф смешивался со смертельной усталостью. Я выложил на стол все свои карты, и теперь ход был за Императором.

— А Серебряный… — продолжал свою трансляцию Фырк. — У него такая ухмылочка! Знаешь, как смотрят отцы, когда их сын забивает первую шайбу? Вот точно такая же! Он в тебя верил, двуногий!

По лицу Императора по-прежнему невозможно было прочитать ничего. Идеальная маска власти. Ни единой эмоции. Ни намека на мысли. Политик высшего класса, прошедший огонь, воду и бесконечные подковерные интриги.

Я решил рискнуть. Сосредоточился, направил свой дар, свой внутренний Сонар, на Александра Четвертого и… ничего. Абсолютно ничего.

Это было все равно что пытаться просканировать толстую каменную стену. Или свинцовый саркофаг. Пустота. Непроницаемый барьер, глушивший мой дар на корню.

— Фырк, можешь заглянуть внутрь Его Величества? — мысленно спросил я.

Бурундук на моем плече поежился, и его шерстка встала дыбом.

— Не-а, двуногий. Не могу и не буду. И не спрашивай почему. Просто… не могу. Там такая защита, что лучше даже не соваться. Как будто пытаешься голыми руками в раскаленный реактор залезть.

— И ты Ррык? — посмотрел я на льва.

— Даже близко к нему не подойду, — прогудел Ррык из своего угла. Призрачный лев выглядел… встревоженным? — Слишком много магии. Слишком много артефактов. Он как ходячая крепость. От него фонит, как от прорванной магической плотины.

Понятно. На Императоре столько защитных амулетов и артефактов, что он практически непроницаем для любого магического воздействия. Параноидально, но умно. Впрочем, для правителя Империи паранойя — это просто здоровая осторожность.

Александр Четвертый наконец усмехнулся. Уголок губ дрогнул, пополз вверх. Первая искренняя эмоция за весь вечер.

— Интересная теория, Разумовский. Очень интересная. Но скажите — если все это была проверка, то зачем понадобился последний эпизод? Отравление охранника?

Я пожал плечами.

— Одно дело — рассказы о моих способностях. Слухи. Легенды. «Говорят, Разумовский может диагностировать что угодно». Красиво звучит, но это просто слова. Даже если их произносит магистр Серебряный. Другое дело — моя идеалистическая готовность всех спасать. «Илья спасет даже безнадежных. Он не даст умереть и одному ради большинства». Тоже красиво, но опять же — слова, слова, слова.

Я сделал паузу очень уместную, чтобы они успели переварить сказанное.

— И совершенно третье — своими глазами увидеть, на что я способен в критической ситуации. Когда счет идет на секунды. Когда нет времени на раздумья. Когда нужно действовать здесь и сейчас.

Они хотели увидеть не только мои знания, но и мою реакцию. Не запаникую ли я? Не растеряюсь? Смогу ли действовать под давлением, когда на кону человеческая жизнь, да еще и в присутствии первого лица государства? Это был тест на стрессоустойчивость. И я его сдал.

— Давайте я заочно пройду вашу очередную проверку, — предложил я с легкой улыбкой. Выложи перед ними все козыри. — Раз уж мы играем в открытую.

Император приподнял бровь. Жест означал «продолжайте».

— Это был нейротоксин замедленного действия. Если точнее — синтетическое производное тетродотоксина с добавлением модифицированного батрахотоксина. Военная разработка, если не ошибаюсь. Проект «Медуза»?

Громов ахнул. Громко, театрально, как актер на сцене.

— Но как?! Это же экспериментальный состав! Секретная разработка Императорского НИИ токсикологии! Откуда вы…

— Федор Ильич, — мягко, но с нотками стали в голосе прервал его Васнецов. — Помолчите.

Бедный Громов. Он, видимо, и есть куратор этого НИИ. Сейчас он чувствовал себя так, будто я залез в его личный сейф и вытащил на всеобщее обозрение самые охраняемые секреты.

— Читал о нем в медицинском вестнике. Еще на стадии экспериментов. Определил по триаде симптомов, — продолжил я, наслаждаясь произведенным эффектом. — Прогрессирующий паралич дыхательной мускулатуры — началось с межреберных мышц, потом диафрагма. Классика для этой группы токсинов. Сознание при этом полностью сохранно — мозг получает достаточно кислорода до самого конца. Жестоко, кстати говоря.

Я шагнул ближе к охраннику, который недавно «умирал». Тот смущенно отвел взгляд.

— Характерный цианоз губ — не такой, как при обычной асфиксии. Синюшность с фиолетовым оттенком. Специфично именно для батрахотоксина. Мелочь, но показательная.

— Невероятно, — выдохнула Анастасия. — Вы все это заметили за несколько секунд?

— Профессиональная деформация, — пожал я плечами.

Как пианист не думает, куда ставить пальцы, — просто играет. Так и я. Хотя в прошлой жизни за такие знания о военных ядах меня бы самого… проверили. С пристрастием. И вряд ли отпустили бы.

Я повернулся к Императору.

— Вы дали специфический антидот на основе моноклональных антител. Вижу по маркировке автоинъектора — «Империал-Фарм», специальная серия для силовых структур. Партия МА-7, если не ошибаюсь. Свежая — выпущена месяц назад.

Охранник, который делал укол, рефлекторно прикрыл рукой использованный инъектор на своем поясе. Поздно.

— Но если бы я не знал о его наличии, пришлось бы импровизировать.

Я начал загибать пальцы.

— Промывание желудка бессмысленно — токсин введен ингаляционно. Аэрозоль, если точнее. Вижу по микрокаплям на воротнике — характерный маслянистый блеск. Первое — атропин. Два миллиграмма внутривенно, струйно. Блокирует холинергические рецепторы, частично нейтрализует эффект. Второе — немедленная интубация и перевод на ИВЛ. Стопроцентный кислород первые десять минут, потом можно снизить до шестидесяти процентов. Третье — празозин, один миллиграмм внутривенно капельно. Стабилизирует давление, предотвращает гипертонический криз. И главное — экстренная гемосорбция. У вас же есть аппарат «Гемос-М5» в реанимации? Видел, когда проходил мимо. С целлюлозными фильтрами и иммобилизованными антителами. Три цикла по сорок минут — и токсин выведен из кровотока на девяносто процентов.

Я закончил и замолчал. В кабинете стояла абсолютная тишина. Даже Громов перестал потеть — застыл с открытым ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Вот это да, двуногий! — восхищенно присвистнул Фырк. — Ты их сделал! Размазал по стеночке! Показал, кто тут настоящий профи, а кто — просто штаны в кабинетах протирает!

Император медленно, очень медленно начал аплодировать. Одинокие, размеренные хлопки эхом отразились от каменных стен.

— Браво, господин лекарь. Искренне — браво. Вы превзошли все мои ожидания.

Император одним едва заметным жестом остановил зарождающиеся аплодисменты и повернулся к своей «Тайной Канцелярии».

— Господа, кажется, мы нашли того, кого искали.

— Безусловно, Ваше Величество, — Васнецов поклонился, и в его голосе слышалось неподдельное облегчение. — Илья Григорьевич продемонстрировал не просто знания. Он показал способность мыслить нестандартно. Видеть картину целиком. Это… редкий дар.

— Согласен, — неожиданно подал голос Серебряный. Его тихий, вкрадчивый голос заставил всех обернуться. Он шагнул из тени, и свет камина выхватил его бледное лицо с хищной ухмылкой. — Особенно впечатляет психологический анализ. Он разобрал нашу инсценировку как часовой механизм. По винтикам.

— Илья Григорьевич Разумовский, — Император произнес мое имя полностью, с отчеством. Официально. Торжественно. — Вы сказали все абсолютно правильно, чем повергли меня в шок. И это… случается крайне редко.

Он подошел ближе. Теперь между нами было не больше метра.

— Все действительно так, как вы описали. Каждая деталь. Каждый вывод. Я не ошибся в вас. С этого момента, — Александр Четвертый повысил голос, обращаясь ко всем присутствующим, — господин Разумовский — мой почетный гость. Относиться соответственно.

Охранники синхронно кивнули. Отрепетированное, слитное движение. Автоматы исчезли за спинами так быстро, что я даже не успел проследить, как именно они это сделали.

— Капитан Сидоренко, — Император обратился к старшему охраннику, — проследите, чтобы для Ильи Григорьевича был оформлен пропуск высшего уровня. Немедленно.

— Будет исполнено, Ваше Величество.

Император снова повернулся ко мне.

— Прошу вас пройти со мной, Илья Григорьевич. Нам многое нужно обсудить. И времени, боюсь, очень мало.

Вот оно. Главная цель визита. Личный вопрос. Но я не мог уйти, не прояснив главный общественный. Иначе какой я лекарь?

Я поклонился. Одной головой. Не слишком низко — я не придворный. Но достаточно, чтобы выказать уважение.

— Признателен за столь важное приглашение, Ваше Величество. Но прежде чем мы уйдем…

Я выдержал паузу. Император терпеливо ждал.

— Что решили насчет массового производства антидота для стекляшки? Это ведь не менее важно, чем ваш… личный вопрос. Эпидемия не ждет.

Александр Четвертый медленно повернулся к своей «Тайной Канцелярии». В его движении было что-то хищное, опасное.

— Действительно. Господа, доложите. Коротко и по существу.

Серебряный откашлялся, собираясь взять слово, но его опередил Император.

— Надеюсь, — голос самодержца стал ледяным, — версия с умерщвлением безнадежных больных не потребуется? Мы же обсуждали это. Политические последствия будут катастрофическими.

— Позвольте мне, Ваше Величество, — Васнецов сделал шаг вперед. Янтарные четки снова оказались в его руках — он перебирал их с механической точностью. Нервничает. Интересно.

— Говорите, князь.

— Сначала хочу извиниться перед Ильей Григорьевичем за весь этот… фарс. — Васнецов повернулся ко мне. — Мы должны были убедиться в вас. Проверить не только ваши медицинские навыки, но и… моральную устойчивость. Способность принимать сложные решения. Рассказам Игнатия мы поверили, но…

— Но я не поверил, — перебил его Император. Резко, как ножом отрезал. — Слишком много было поставлено на карту, чтобы доверять слухам. Даже из надежного источника. Продолжайте, князь.

— Да, Ваше Величество. В общем, мы сейчас ищем альтернативный способ. Пытаемся копировать «Слезы Феникса» с помощью артефактов. Теоретически, это возможно. Структура вещества поддается магической репликации.

— И? — нетерпеливо спросил я.

— Пока безуспешно, — Васнецов развел руками. — Мы испробовали семнадцать различных методик. Алхимическая дистилляция. Астральное копирование. Даже ментальную проекцию — Игнатий помогал. Но структура распадается через несколько минут после создания. Нестабильна.

— Двуногий, они гонят! — прошептал Фырк. — Чую нутром — что-то недоговаривают. Как тот водила Петрович про свою щуку размером с дирижабль!

— Да вроде правда, — ответил я ему мысленно. — Посмотрим что дальше скажут.

— Правду говорят они, — заверил нас Ррык. Он был в этом уверен. А почему — это еще предстояло выяснить, но не сейчас.

— Но мы далеко не все попробовали, — поспешно добавил Васнецов. — У нас есть еще несколько перспективных идей. Профессор Громов работает над биосинтезом… Арбенин сотрудничает с нами…

— Д-да! — встрепенулся Громов. — Я… мы… то есть моя лаборатория… Мы пытаемся выделить активный фермент и встроить его в геном бактерии! Кишечная палочка, штамм К-12, безопасный… Если получится, можно будет производить литрами!

— «Если», — холодно заметил Император. — Ключевое слово.

— Из остатков пузырька от Снегирева мы уже сделали небольшую партию, — быстро вставила Анастасия. — Сорок доз. Она уже отправлена к самым тяжелым больным. В первую очередь — детям.

При упоминании детей лицо Императора чуть смягчилось. Едва заметно, но я уловил.

— Все остальное… — Васнецов пожал плечами, — не особо ваша забота, господин Разумовский. У нас получится, я уверен. Вопрос только времени.

— У нас НЕТ времени, — отрезал я. — Каждый день промедления — это десятки смертей. Сотни к концу недели.

— Мы понимаем, — Серебряный наконец подал голос. — Именно поэтому работаем без сна и отдыха. Но некоторые вещи нельзя ускорить. Наука требует времени.

— Довольны? — Император посмотрел на меня вопросительно. В его взгляде читался вызов.

С одной стороны, они явно темнят. С другой — сейчас не время и не место для допроса с пристрастием. Главное — процесс идет. И дети получат лекарство. Моя задача сейчас — решить проблему Императора. Это даст мне рычаги, чтобы потом разобраться и с этим.

— На данный момент — да, Ваше Величество, — кивнул я. — Я вижу, что работа ведется. Это главное.

— Отлично. Тогда идёмте, — Александр Четвертый развернулся к выходу, — Теперь я покажу вам всё, ради чего мы вас звали.

Глава 3

Шикарный внедорожник качнуло на повороте, и я инстинктивно попытался ухватиться за ручку.

Промахнулся — черная шелковая повязка на глазах лишала меня даже этой малости. Пальцы нашарили гладкую обивку сиденья, вцепились в мягкую, податливую кожу.

— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал максимально тактично. — Эта повязка действительно необходима? Я не страдаю топографическим кретинизмом, но вряд ли смогу запомнить маршрут вслепую. Да и смысл? Если вы мне не доверяете...

— Дело не в доверии, Илья Григорьевич, — голос Императора звучал устало. Голос человека, который не спал несколько суток подряд, лишенный всякого металла, одна лишь костяная изможденность. — Это простая предосторожность. Не для вас — для тех, кто может следить за вами.

Внедородник снова дернулся. Резкий поворот вправо. Или влево? Черт, без зрения вестибулярный аппарат сходит с ума.

— Чем меньше вы знаете, — продолжил Александр Четвертый, — тем меньше сможете рассказать. Даже под самым сильным ментальным воздействием. Даже под пытками. Считайте это... формальностью. Неприятной и необходимой.

Он не просто предполагает, что за мной могут следить. Он допускает, что меня могут захватить и допрашивать с пристрастием. Уровень угрозы, который он рассматривает как реальный, — запредельный. Это не игра.

— Двуногий, а он параноик, — прошептал Фырк, устроившийся у меня на плече. Его коготки нервно впились в ткань куртки. — Хотя... если у тебя паранойя, это еще не значит, что за тобой не следят.

Бурундук был прав. Император всея Руси не стал бы так осторожничать без веской на то причины. Значит, то, куда мы едем, и тот, кто там находится, настолько важны, что он готов на все эти шпионские игры.

Внедорожник набрал скорость. Под колесами зашуршала брусчатка — характерный, почти музыкальный перестук старых московских улиц. Центр города. Затем звук сменился ровным, глухим гулом гладкого асфальта. Мы выехали на проспект или покинули старый район.

Поворот. Еще поворот. Резкое ускорение. Торможение, от которого меня качнуло вперед. Снова поворот. Классика запутывания следов. Водитель — не прост. Это профессионал из спецслужб.

Я попытался считать секунды, чтобы хотя бы примерно понять, как долго мы едем. Досчитал до трехсот и сбился. Фырк начал комментировать каждый маневр с азартом ребенка на карусели, и я потерял нить.

— Вправо! Нет, влево! Стоп, это был разворот на сто восемьдесят градусов? Двуногий, мы что, по кругу катаемся?

— Так, тише, — слегка успокоил его я. — Мешаешь думать.

— А о чем тут думать? Везут тебя как барана на заклание. В мешке. Ну, почти в мешке. С завязанными глазами — это то же самое.

— Следи за дорогой, Фырк.

Да, бесполезно было завязывать мне глаза. Мой фамильяр все равно расскажет куда мы приехали.

Я сосредоточился на других ощущениях. Запахи. Сначала — типичный городской коктейль: выхлопные газы магических двигателей, пыль, немного гари от уличного торговца пирожками. Потом стало чище. Появился тонкий, сладкий аромат. Парковая зона? Или загородная резиденция?

Температура тоже менялась. В салоне стало ощутимо прохладнее. Мы спускались? Подземный тоннель? Звуки и Фырк подтвердили догадку. Шум города пропал, сменившись гулким эхом наших собственных колес, отражающимся от бетонных стен. Определенно тоннель. Или подземный гараж.

Насколько же отчаянным должен быть Император, чтобы пойти на такие меры? Это не просто болезнь. Это государственная тайна высшего уровня.

Тайна, которую он прячет даже от своего ближайшего окружения, от этой странной «Тайной Канцелярии». Кто же этот пациент? Член императорской семьи?

Но тогда почему такая секретность? Болезнь наследника — это, конечно, династический кризис, но не повод для такой конспирации. Нет, тут что-то другое. Что-то, что может пошатнуть сами основы власти.

Экипаж остановился. Резко, но плавно — профессиональная работа.

— Приехали, — констатировал Император. — Расслабьтесь. Сейчас вас проводят.

Дверца открылась. Холодный воздух ворвался в салон, принося с собой сильный, почти осязаемый запах озона. Так пахнет воздух после грозы. Или после срабатывания мощных магических барьеров. Многослойных.

— Так, двуногий, мы недалеко от Кремля. Здесь нет адреса, но если надо будет я запомнил это место, — проговорил Фырк.

— Я понял, — сказал я. — Держи меня в курсе.

Чья-то рука — твердая, но не грубая — взяла меня под локоть.

— Прошу вас, господин Разумовский, — незнакомый мужской голос. Профессионально нейтральный. Охрана.

Меня вывели из внедорожника. Ноги ступили на каменный пол. Гладкий. Отполированный веками мрамор? Шаги гулко отдавались эхом. Огромное помещение. Холл? Вестибюль?

Мы пошли. Десять шагов прямо. Поворот направо. Коридор стал уже — эхо изменилось, стало глуше. Запах старого камня и пыли усилился. Древнее здание.

Щелчок. Потом еще один. И еще. Чик-чик-чик. Серия механических замков, открывающихся один за другим. Серьезная физическая защита вдобавок к магической.

Температура снова изменилась. Стало теплее. И запах другой — дорогая полироль для дерева с нотками пчелиного воска и лимона. Шаги стали почти беззвучными. Ковровая дорожка. Мы в жилой или рабочей зоне.

Остановка.

— Можете снять повязку, Илья Григорьевич, — голос Императора прозвучал совсем рядом.

Я потянулся к затылку, нашел тугой узел. Шелк соскользнул с глаз.

Первые секунды — полная дезориентация. Глаза, привыкшие к абсолютной темноте, взорвались болью от яркого, ровного света. Я зажмурился, заморгал, подождал, пока зрачки адаптируются.

Когда зрение восстановилось, я увидел маленькую комнату. Белые стены. Стерильные, почти больничные. Но это не больница — слишком… лично. Не было казенного запаха хлорки и отстраненности.

И стекло. Толстое, бронированное стекло во всю стену, от пола до потолка.

За стеклом была палата.

Фырк на моем плече испуганно пискнул.

Я смотрел за стекло, и единственное, что смог выдохнуть, забыв о субординации, рангах и всем на свете, было:

— Ох ты ж черт…

За стеклом была не палата. Это были апартаменты.

Роскошные, но не кричаще-богатые. Со вкусом обставленные. Светлые тона, много естественного света из огромного панорамного окна, выходящего в идеально ухоженный сад.

Кто-то очень постарался, чтобы это место не выглядело как больница. Чтобы не давило. Не угнетало. Чтобы создать иллюзию нормальной жизни.

Но от меня этого не скрыть.

Запах озонированного воздуха, едва слышный писк аппаратуры, напряжение, витающее в самой атмосфере... Капельница была спрятана за изящной ширмой с вышитым японским пейзажем.

Мониторы, показывающие жизненные показатели, были встроены прямо в стену и замаскированы под картины в дорогих рамах. Даже медицинская кровать с противопролежневым матрасом и изменяемой геометрией больше напоминала обычную, просто очень удобную кровать из пятизвездочного отеля.

Это была палата интенсивной терапии высшего класса. Золотая клетка для очень важной птицы.

И в центре всего этого великолепия, в кровати, полулежала девочка.

Подросток. Лет четырнадцать, может, пятнадцать. Худенькая — болезненная худоба долгой, изматывающей болезни. Бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали тонкие синие венки. Темные волосы были аккуратно заплетены в длинную косу, лежавшую на плече.

И глаза. Серые глаза, которые смотрели на мир с недетской, всепонимающей усталостью

Знакомые глаза.

Я перевел взгляд на Императора. На его профиль — он смотрел на девочку, не отрываясь, и в жесткой линии его челюсти читалась вся боль мира. Потом снова на девочку.

Тот же разрез глаз. Та же линия подбородка — упрямая, волевая. Те же высокие скулы. Даже форма ушей, которую я едва мог разглядеть, была похожа.

Все понятно…

— Ее зовут Ксения, — сказал Александр Четвертый глухим голосом. Голосом человека, который держится из последних сил, и если его сейчас тронуть — он рассыплется пылью. — Ей четырнадцать лет. Это все, что вам нужно знать о ней. Никаких вопросов о ее статусе, семье, происхождении. Только то, что касается ее здоровья.

Я молча кивнул. Вопросы были не нужны. Все было написано на их лицах.

Дочь. Его дочь.

— Двуногий, да тут и к бабке не ходи! — Фырк подпрыгнул на моем плече, его усики дрожали от возбуждения. — Внебрачная, сто пудов! Нагулял Император ребеночка с какой-нибудь фрейлиной, а теперь расхлебывает! Вот тебе и «Помазанник Божий»! Вот тебе и «Отец Нации»! Сам-то отцом быть не научился!

— Не время и не место для твоих шуточек, — мысленно одернул я бурундука.

Воздух рядом задрожал. Золотистая дымка начала сгущаться, принимать форму. Через несколько секунд рядом с нами материализовался Ррык.

Величественный, огромный, полупрозрачный. Призрачный лев Центральной Клиники.

Он лениво потянулся, зевнул, и уселся, обвив хвостом лапы.

— Император, император... — прогудел он с философским презрением. — А в итоге просто испуганный отец. Все они одинаковые, когда дело касается их детенышей. Всего лишь люди. Жалкие, слабые, смертные люди.

Я удивленно уставился на льва.

— Ррык? Что ты здесь делаешь? Тебе же должно быть нельзя покидать Центральную Московскую? Ты разве не привязан к месту?

Лев фыркнул. Презрительно, по-кошачьи.

— Кто тебе такую глупость сказал? — он покосился на Фырка. — Этот мелкий паразит?

— Сам ты паразит, блохастый переросток! — взвизгнул Фырк, распушив хвост. — Мне нельзя было покидать больницу!

Ррык лениво махнул лапой, словно отгоняя назойливую муху.

— Этот запрет распространяется только на всякую мелочь вроде тебя. Чтобы не шлялись где попало и не нарушали Равновесие. Вы, мелкие духи, слишком... нестабильны. Эмоциональны. Можете натворить дел.

Он повернул свою огромную голову ко мне. Его призрачные глаза, казалось, смотрели мне прямо в душу.

— А я — Хранитель. Я и есть Равновесие. Где я — там центр мира. Мне можно все.

Лев помолчал, потом добавил уже другим тоном, в котором слышалось нечто похожее на скуку:

— А если серьезно — стало любопытно. Поживи пару тысяч лет, и тебе тоже станет невыносимо скучно. Одни и те же болезни. Одни и те же лекари. Одни и те же ошибки. А тут такое шоу намечается. Император, тайная дочь, неизлечимая болезнь, лекарь-гений... Занимательно.

— Ты следил за нами? — спросил я.

— Не следил. Просто... почувствовал. Когда Император вошел в больницу, все духи города заволновались. Такая концентрация власти и страха — это как маяк в астрале. Невозможно не заметить.

Император, не слышавший нашего ментального разговора, продолжал смотреть на девочку за стеклом.

Его лицо было маской, высеченной из камня, но руки... руки его выдавали. Пальцы сжимались и разжимались в медленном, судорожном ритме. Мелкая дрожь. Почти незаметная, но она была. Классический тремор при запредельном психоэмоциональном напряжении.

— Когда мы можем войти? — спросил я, возвращая его в реальность.

— Сейчас, — Император нажал кнопку на стене рядом со стеклом. — Ксюша, к тебе посетитель. Тот самый лекарь.

Тот самый? Я не ослышался?

Девочка за стеклом чуть повернула голову. Только голову — тело оставалось почти неподвижным. И улыбнулась. Слабо, устало, но искренне.

Александр Четвертый повернулся ко мне, и в его глазах была такая мольба, какой я не видел ни у одного пациента.

— Входите, Илья Григорьевич. И... будьте с ней честны. Она не любит, когда ей врут. Даже из жалости. Особенно из жалости.

Дверь в палату открылась с тихим шипением — воздушный шлюз.

В нем контроль давления, многоступенчатая фильтрация воздуха. Здесь создана абсолютно стерильная среда. Либо у пациентки тотальный иммунодефицит, либо они боятся, что ее болезнь заразна. Или, что вероятнее всего, и то, и другое.

Я шагнул внутрь. Запахи изменились — больше не было больничной стерильности. Пахло... домом. Свежим, выглаженным бельем. Легкими духами — что-то цветочное, ненавязчивое, едва уловимое.

И книгами — на прикроватной тумбочке высилась аккуратная стопка толстых томов в кожаных переплетах. Они пытаются обмануть ее мозг. Создать иллюзию дома, чтобы снизить уровень стресса. Грамотно. Хронический стресс и выброс кортизола — мощный иммуносупрессор. Но это все равно был обман.

Девочка смотрела на меня умными, не детски серьезными глазами.

Она была полностью неподвижна — руки лежали поверх одеяла, как у фарфоровой куклы. Только голова могла слегка поворачиваться на специальной ортопедической подушке.

Тетраплегия. Полный паралич.

Я заметил на ее шее аккуратный, почти незаметный шрам от трахеостомы — тонкая розовая линия. Была на ИВЛ, но сейчас дышит сама. Значит, была ремиссия или хотя бы стабилизация. Но дыхание было поверхностным, неглубоким, с видимым участием вспомогательной мускулатуры шеи. Дыхательная недостаточность нарастает.

Я подошел ближе, стараясь улыбаться. Не слишком широко — это выглядело бы фальшиво. Но достаточно, чтобы показать дружелюбие.

— Здравствуй, Ксения. Меня зовут Илья Григорьевич Разумовский. Я лекарь.

Она чуть улыбнулась в ответ, одними уголками губ.

— Я знаю, — голос был тихий, немного хриплый из-за долгого отсутствия практики, но ясный. Четкая дикция — кто-то определенно занимался с ней, чтобы сохранить речь. — Я видела вас в новостях.

Я удивленно приподнял бровь. В новостях? Каких? Про барона? Про драку в полицейском участке?

— Про вас рассказывали... — она сделала паузу, набирая в легкие воздуха. Говорить ей было тяжело. — Когда вы спасли во Владимире сына графа Ушакова. Тот мальчик... Все говорили, что он умрет, а вы... вы его спасли.

Не помню чтобы меня снимали. Возможно, на балу у Фон Штальберга кто-то делал записи на телефон и они как раз и попали к репортерам.

— Я смотрела репортаж, — продолжила Ксения. — Вы были такой... уверенный. Спокойный. Вы не боялись. Все вокруг паниковали, а вы просто... делали свою работу. Я тогда подумала...

Она замолчала, переводя дыхание.

— Я запомнила вашу фамилию. Разумовский. И сказала дяде Саше...

Я непонимающе нахмурился.

— Дяде Саше?

Из динамика интеркома, спрятанного где-то в стене, донесся голос Императора. С ноткой смущения. Почти неуловимой, но она была.

— Это я, Илья Григорьевич.

— Двуногий, ты слышал?! — Фырк буквально покатывался от беззвучного смеха на моем плече. — Дядя Саша! Самодержец Всероссийский, Император и Автократор, а для девчонки — дядя Саша! Ой, не могу!

— Какой позор, — философски заметил Ррык, умывая призрачную морду огромной лапой. — Впрочем, чего еще ждать от человека, который прячет собственную дочь? Трус и лицемер.

Ксения не слышала фамильяров — для нее они не существовали. Она продолжала, глядя на меня с такой надеждой, что мне стало физически больно:

— Я сказала ему... если бы меня лечил целитель Разумовский, он бы точно смог помочь. Я была уверена. Не знаю почему, просто... чувствовала.

Она снова замолчала. Дыхание стало чаще — этот короткий монолог утомил ее.

— И вот вы здесь. Дядя Саша вас привез. Он сказал, что вы лучший. Что если кто-то и может мне помочь, то только вы.

Вся эта проверка. Весь этот театр в подвале. Риск, интриги, гвардия с автоматами... все из-за веры больного ребенка. Из-за ее наивной детской надежды, что где-то есть волшебный лекарь, который придет и сотворит чудо.

И этот «волшебный лекарь» — я. Ответственность навалилась на плечи как бетонная плита. Вжала в пол.

Я взял себя в руки и присел на стул рядом с кроватью. На уровне ее глаз — чтобы ей не приходилось смотреть на меня снизу вверх, как на божество или палача. Чтобы мы были на равных.

— Ксения... Ксюша. Можно я буду звать тебя Ксюша?

Она кивнула. Точнее, попыталась кивнуть — голова едва заметно шевельнулась на подушке.

— Ксюша, я постараюсь тебе помочь. Обещаю, что сделаю все, что в моих силах. Но для этого мне нужно знать все. Абсолютно все о твоей болезни. Это может быть неприятно. Больно — не физически, но... эмоционально. Придется вспоминать то, о чем ты, возможно, хочешь забыть. Ты готова?

В ее серых глазах — таких похожих на глаза отца — мелькнула стальная, несгибаемая решимость.

— Я готова. Мне уже два года говорят, что я умру. Сначала — через полгода. Потом — через три месяца. Потом — вот-вот. А я все еще здесь. Упрямая, как...

— Как твой дядя Саша? — подсказал я с легкой улыбкой.

Она улыбнулась в ответ. Шире, чем раньше. На бледных щеках даже появился намек на румянец.

— Да. Он всегда говорит, что упрямство — его фамильное проклятие. Он не умеет сдаваться. Даже когда надо.

Из динамика донесся тихий вздох Императора. Печальный. Усталый. Полный бесконечной любви.

В этот момент в палату бесшумно вошла медсестра и положила на прикроватный столик толстую, пухлую папку с историей болезни.

— Тогда начнем, — сказал я, открывая первую страницу. — Расскажи мне, как все началось. С самого начала. Каждую мелочь, которую помнишь.

Ксюша говорила медленно, с частыми паузами, чтобы отдышаться. Я не торопил — время сейчас было на нашей стороне. Чем больше деталей, тем точнее диагноз.

— Сначала просто уставала, — начала она. — Это было... два года назад? Да, точно два. Весной. Мы были на даче. Я любила кататься на велосипеде, могла часами гонять по парку. А тут... после получаса уже задыхалась. Думали — переходный возраст. Растет организм, перестраивается.

Я делал пометки в своем мысленном блокноте. Утомляемость. Начало в двенадцать лет. Прогрессирующая неврологическая симптоматика.

— Потом стали не слушаться пальцы на левой руке, — продолжила Ксюша. — Сначала мизинец. Я играю... играла на фортепиано. На этюде Шопена заметила — мизинец не попадает по клавишам. Промахивается. Учительница ругалась, думала, я ленюсь практиковаться.

Начало асимметричное, с дистальных отделов — мелкие мышцы кисти.

— Больно было?

— Нет, — она покачала головой. Минимальное движение, но я заметил. — Было не больно. Просто... тело как будто становилось чужим. Деревянным. Знаете, как когда отсидишь ногу? Вроде она есть, но не чувствуешь. Только это не проходило.

Парестезии без болевого синдрома. Классика для нейродегенеративного заболевания. Я листал медицинскую документацию параллельно с ее рассказом.

МРТ головного и спинного мозга — десяток снимков за два года. КТ с контрастом. Позитронно-эмиссионная томография. Электромиография, игольчатая и стимуляционная. Биохимия крови — сотни анализов, от банального общего до редчайших генетических маркеров.

Консультации... Ого, кого тут только не было. Профессор Сидорчук — светило неврологии. Академик Неволин — нейрохирург с мировым именем. Даже иностранцы — доктор Вульф из Вены, профессор Морияма из Токио.

И все они, на разных языках, разными терминами, писали одно и то же.

«Прогрессирующий идиопатический бульбарный паралич. Этиология неясна. По клинической картине соответствует боковому амиотрофическому склерозу, ювенильная форма. Прогноз абсолютно неблагоприятный».

БАС. Болезнь Лу Герига. Приговор. Смертный приговор, отсроченный на пару лет. Жестокая, неумолимая болезнь, которая превращает человека в запертого в собственном теле узника, пока не откажут дыхательные мышцы. Они поставили диагноз-исключение. Когда не знаешь, что это, но симптомы похожи — ставь БАС. Проще всего.

— Самое страшное было потом, — голос Ксюши вернул меня к реальности. — Когда я поняла, что не могу позвать маму.

Она замолчала. В ее серых глазах блеснули слезы, но она упрямо сдержалась, не давая им скатиться по щекам. Фамильная черта.

— Я проснулась ночью. Хотела пить. Не смогла встать. Попыталась позвать, но... голоса не было. Я кричала, но никто не слышал. Потому что я не кричала. Только думала, что кричу.

— Двуногий, — тихо, на удивление серьезно, сказал Фырк. — Это жестоко. Это... даже я не буду шутить. Это просто жестоко.

Ррык молча кивнул своей огромной головой, выражая согласие.

Я продолжал изучать снимки. МРТ показывала обширное, диффузное поражение ствола мозга.

Размытое, без четких границ. Как будто кто-то пролил кислоту на нежную нервную ткань. Хирургически неоперабельно. Слишком глубоко, слишком обширно, слишком близко к жизненно важным центрам дыхания и сердцебиения.

Но что-то было не так. Что-то в этой идеально выстроенной картине не сходилось.

— Ксюша, — я отложил снимки. — У тебя был зуд? Кожный зуд, без видимой причины?

Она удивленно моргнула.

— Да. Но лекари сказали, это от лекарств. Побочный эффект.

— А головокружения? Особенно по утрам?

— Были. Но редко.

— Изменение вкуса? Металлический привкус во рту?

Она задумалась, нахмурив тонкие брови.

— Да... был. Месяца три назад. Все казалось горьким. Даже сахар.

Зуд. Головокружение. Дисгевзия. Это не БАС. Это вообще не похоже на БАС. Это симптомы поражения... чего? Центральной нервной системы, да. Но не только двигательных нейронов. Это что-то системное. Что-то, что затрагивает весь организм.

Я снова взглянул на анализы. Потом на снимки. Потом опять на анализы. Кусочки пазла начинали складываться. Но картина получалась... неправильная. Абсурдная.

— Ксюша, сожми мою руку. Так сильно, как сможешь.

Она посмотрела на свою неподвижную левую руку, потом на меня. В ее глазах плеснулось такое отчаяние, что у меня сжалось сердце.

— Я не могу. Вы же видите. Я ничего не могу.

— Я знаю, — я осторожно взял ее руку в свои. Кожа была теплой, живой. Пульс на лучевой артерии прощупывался отчетливо. Кровообращение в норме. — А теперь попробуй просто подумать об этом. Очень сильно. Представь, как ты сжимаешь мою руку. Визуализируй. Каждую деталь, каждое мышечное усилие.

Она закрыла глаза. Сосредоточилась. Ее лоб покрылся мелкими капельками испарины от невидимого усилия.

Я тоже закрыл глаза и активировал Сонар.

Мир взорвался информацией. Потоки данных хлынули в мозг, перегружая сознание. Температура тканей. Электрическая активность нейронов. Скорость химических реакций. Микровибрации мышечных волокон.

И я почувствовал.

Не движение. Нет. Но импульс. Слабейший, микроскопический всплеск нервной активности. Сигнал родился в моторной коре ее головного мозга, пронесся через спинной мозг, добрался до плечевого сплетения, пробежал по срединному нерву, достиг мышц-сгибателей предплечья...

И погас. Не прервался. Не исчез. Именно погас. Как будто наткнулся на невидимую, вязкую стену, которая поглотила всю его энергию в точке нервно-мышечного синапса.

Это не дегенерация нейронов! Нейроны целы! Сигнал проходит! Проблема не в «проводке». Проблема в «приемнике»! Что-то блокирует передачу сигнала от нерва к мышце!

Я резко открыл глаза. Сердце колотилось как бешеное от сделанного открытия.

— Двуногий? — встревоженно пискнул Фырк у самого уха. — Ты чего?

Я не ответил. Смотрел на руку Ксюши в своих ладонях. Потом перевел взгляд на Императора за стеклом. Он напрягся, подался вперед, почувствовав, что что-то изменилось.

— Ксюша, — сказал я медленно, взвешивая каждое слово. — Мне нужно провести еще несколько тестов. Это может быть неприятно, но очень важно. Ты доверяешь мне?

— Да, — ответила она без малейших колебаний.

****

Следующие полчаса я методично проверял каждый нерв. Каждый рефлекс. Каждый проводящий путь. Я использовал Сонар на пределе возможностей, игнорируя тупую, ноющую боль, которая начала зарождаться в висках от перенапряжения.

И с каждым тестом картина становилась яснее. И страннее.

Локтевой нерв — сигнал проходит. Лучевой — проходит. Седалищный... тоже. Все магистральные пути были целы. Сигналы шли от мозга к мышцам, но что-то их блокировало. Что-то не давало им дойти до цели. «Блокпосты» стояли на самых последних метрах, на конечных станциях.

Это не БАС. Точно не БАС.

При боковом амиотрофическом склерозе мотонейроны умирают. Необратимо. Окончательно. Нервный путь разрушается, как взорванный мост. И восстановить его невозможно.

А здесь... здесь мост был цел. Просто кто-то опустил на нем шлагбаум. Не давал сигналам проходить.

Но что? И главное — почему никто из десятков светил этого не заметил раньше?

Я снова взглянул на стопку снимков МРТ. На то самое размытое пятно в стволе мозга, которое все сочли очагом дегенерации.

Подождите-ка. Я поднес снимок к яркому свету лампы. Присмотрелся внимательнее, почти касаясь пленки носом.

Пятно было... слишком правильным. Слишком симметричным. Природа, болезни, опухоли — они хаотичны, асимметричны, они растут, как им вздумается. А это пятно было почти идеально овальным.

Как будто... как будто это нечто инородное. Не выросшее, а внедренное.

— Черт, — выругался я вполголоса.

— Что? — Ксюша испуганно посмотрела на меня. — Что-то плохое?

— Нет, — я заставил себя улыбнуться успокаивающе. — Наоборот. Кажется, я кое-что понял. Но мне нужно проверить одну теорию. Ксюша, ты можешь еще немного потерпеть?

— Конечно, — она попыталась пожать плечами, но вышло только слабое подергивание мышц. — У меня все равно никаких планов на вечер.

Черный юмор. Тоже фамильная черта? Сильная девочка. Невероятно сильная.

Я встал и подошел к окну связи с наблюдательной комнатой.

— Ваше Величество, мне нужно поговорить с вами. Наедине. Это важно.

В глазах Императора за стеклом мелькнула надежда. Слабая, трепетная искорка, но она была.

— Ксюша, я скоро вернусь, — пообещал я. — Отдохни пока. Ты молодец. Ты очень сильная.

— Я знаю, — ответила она с грустной улыбкой. — Дядя Саша всегда это говорит.

Я вышел из палаты. Дверь закрылась за мной с тихим шипением.

Император ждал меня в маленькой наблюдательной. Его поза была напряжена, в глазах — немой вопрос, смешанный с надеждой и всепоглощающим страхом.

— Ну? — только и сказал он сдавленно.

Я глубоко вздохнул. Сейчас. Главное — правильно подобрать слова. Сначала дать надежду, потом — обозначить новую, еще более страшную проблему.

— Ваше Величество, у меня две новости. Плохая и... странная.

— Начните со странной.

— Это не БАС, — сказал я четко, раздельно, глядя ему прямо в глаза. — Все ошиблись. Все светила медицины, все профессора и академики. У Ксении не боковой амиотрофический склероз.

Император покачнулся. Он инстинктивно схватился за стену, чтобы не упасть. Его лицо побелело так, что стало похоже на мрамор.

— Вы... вы уверены?

— Абсолютно. При БАС нервные пути мертвы. А у Ксюши они живы. Заблокированы, но живы. Это принципиальная разница между смертным приговором и шансом на излечение.

— А плохая новость? — прошептал он, все еще не веря.

Глава 4

Я помедлил. Как сказать отцу, что его дочь…

— Я не знаю, что это. Пока не знаю. Что-то блокирует ее нервную систему. Что-то, что выглядит как БАС, но им не является. И я понятия не имею, что это может быть.

Александр Четвертый дернулся, словно от удара. Едва заметно, но я увидел — плечи напряглись, челюсть сжалась.

— То есть? — его голос был ровным, но в нем звучала сталь.

— Я вижу, что это не БАС. Это точно. Нервные пути живы — я проверил каждый рефлекс, каждый проводящий путь. Сигналы идут от мозга к мышцам, но что-то их блокирует. Что-то не дает им дойти до цели.

Я повернулся к нему, встретил его взгляд.

— Но чтобы понять, что именно блокирует нервную систему Ксении, мне нужен полный доступ. К архивам. К полной истории болезни — не к той причесанной версии, что лежит в палате. Ко всем исследованиям, которые проводились. К заключениям всех специалистов.

Сделал паузу. Следующие слова были рискованными, но необходимыми.

— Даже к тем, которые были… изъяты из официальной документации.

Вот так. Карты на стол. Я знаю, что ты что-то скрываешь, «дядя Саша». И не уйду, пока не получу всю правду.

Александр Четвертый усмехнулся.

Не зло, не насмешливо. Скорее… с удовлетворением? Как шахматный гроссмейстер, чей оппонент наконец-то разгадал первый ход в сложной партии. Уголки его губ поползли вверх, в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Быстро вы, Илья Григорьевич. Очень быстро.

Он отошел от стекла, прошелся по комнате. Походка уверенная, но в ней чувствовалась усталость — человек, который слишком долго держит маску.

— Я думал, вы дольше будете настаивать на своей первоначальной версии. Будете требовать новые обследования, дополнительные анализы. Бегать по кругу, как белка в колесе. Как все остальные.

Все остальные? Значит, я не первый. Интересно, сколько лекарей прошло через эту комнату? Сколько специалистов сломало зубы об эту загадку?

— Но вы сразу поняли, что ответ уже есть, — продолжил Император. — Просто его нужно найти среди того, что уже известно. Не искать новое, а правильно интерпретировать старое.

Меня словно окатило ледяной водой. Кусочки пазла встали на место с почти слышимым щелчком.

Сукин сын. Он опять со мной играет. Всю дорогу сюда в экипаже с завязанными глазами. Весь этот спектакль в подвале с отравленным охранником. И теперь это. Он знал. Он с самого начала знал, что это не БАС.

— Вы знали, — сказал я вслух. Не вопрос — констатация факта. — Вы с самого начала знали, что это не БАС.

— Конечно, знал, — Император пожал плечами. Жест был неожиданно простым, человеческим. Не императорским. — Вы думаете, я привез бы вас сюда, рискнул бы раскрыть самую охраняемую тайну Империи, если бы речь шла о банальном, пусть и редком заболевании?

— Двуногий, да он издевается! — взвизгнул Фырк на моем плече. Бурундук подпрыгивал от возмущения, его маленькие лапки сжимались в кулачки. — Водит тебя за нос, как бычка на веревочке! Как последнего лоха! Скажи этому «дяде Саше», чтоб прекращал свои царские замашки! А то я ему сейчас в тапок нагажу!

Успокойся, Фырк. Хотя соблазн действительно есть. Особенно насчет тапка.

Ррык, развалившийся в углу комнаты, лениво приоткрыл один золотистый глаз. Его призрачный хвост мерно покачивался, отсчитывая невидимый ритм.

— А чего ты хотел, лекарь? — прогудел он с философским спокойствием тысячелетнего существа. — Он Император. Его жизнь — это вечная игра, где ставка — его голова и судьба Империи. Он не доверяет никому. Даже тем, кого сам привел. Особенно тем, кого сам привел.

Призрачный лев потянулся, его полупрозрачные мышцы заиграли под золотистой шкурой. Красиво, черт возьми. Даже будучи духом, он оставался идеальным хищником.

— Он проверяет всех. Смотрит, не сломаешься ли ты, не отступишь ли. Не побежишь ли жаловаться или требовать гарантий. Он ищет не просто лекаря. Он ищет равного себе в упрямстве. В готовности идти до конца, чего бы это ни стоило.

Мудрые слова для призрачной кошки. Хотя какая к черту кошка — это же лев размером с хорошую лошадь.

Я мысленно согласился со Рыком. Император действительно вел сложную игру. Многоуровневую, многоходовую. И я был в ней не игроком, а… кем? Фигурой? Пешкой, которую двигают по доске? Или все-таки партнером?

— Так в чем же игра, Ваше Величество? — спросил я вслух, глядя ему прямо в глаза. Серые встретились с серыми. — Чего вы от меня хотите на самом деле? Подтверждения того, что уже знаете? Или опровержения?

Александр Четвертый подошел к стеклу, положил ладонь на холодную поверхность. Жест был неожиданно нежным — так трогают лицо любимого человека. Или надгробие.

— Пять лучших целителей Империи осматривали ее, — сказал он тихо. Голос изменился — исчезла императорская сталь, остался просто уставший мужчина средних лет. — Четверо, включая академика Грушевского — вы знаете это имя?

Я кивнул. Грушевский был легендой. Семьдесят лет практики, тысячи спасенных жизней, десятки революционных методик. Если Грушевский сказал «безнадежно», то так оно и было.

Обычно.

— Все четверо поставили диагноз БАС. Ювенильная форма. Самая агрессивная, самая беспощадная. Приговор, который не подлежит обжалованию.

Он помолчал, не отрывая взгляда от спящей дочери.

— Но был и пятый…

Пауза затянулась. Я не торопил — иногда молчание красноречивее любых вопросов. Дай человеку время, и он сам расскажет то, что хотел скрыть.

Старый трюк из практики в приемном покое. Молчи и жди. Рано или поздно пациент выложит то, о чем стеснялся сказать.

— Пятый целитель, — продолжил наконец Император. — Очень старый. Девяносто с лишним лет. Очень своенравный — мог послать к черту любого, включая меня. И безумно, невероятно гениальный.

Он повернулся ко мне. В серых глазах плясали тени — не от света ламп, а от внутренней борьбы.

— Он осмотрел Ксюшу всего один раз. Пробыл с ней не больше часа. Провел одно-единственное исследование, которое другие сочли… неинформативным. Бесполезной тратой времени. И поставил совершенно иной диагноз.

— Какой? — не выдержал я.

— Не скажу. Пока не скажу. Это часть проверки.

Да что ж такое! Опять эти игры! У тебя дочь умирает, а ты устраиваешь мне квест «Угадай диагноз»?

— Диагноз, который давал надежду, — продолжил Император, не замечая моего внутреннего возмущения. Или делая вид, что не замечает. — Микроскопическую, безумную, почти нереальную — но надежду. Мне нужен не подхалим, который будет кивать и соглашаться. Мне нужен тот, кто скажет правду. Даже если она неприятна.

Интересный поворот. Может, он не такой уж и мудак, каким казался?

— Вы хотите, чтобы я прошел тем же путем, — сказал я. — Без подсказок. Без наводок. И пришел к тому же выводу. Или опровергнул его.

— Да.

— Зачем? Если диагноз уже есть…

— Потому что мне нужно знать, — голос Императора стал жестким, как закаленная сталь. — Мне нужно знать, что это не ошибка старого, выжившего из ума гения. Что это не его последняя попытка прославиться перед смертью. Не бред воспаленного воображения.

Я кивнул. Все встало на свои места.

— Я принимаю вызов, Ваше Величество, — сказал я твердо. — Но мне нужен полный карт-бланш. Любые обследования, которые я сочту нужными. Доступ ко всем данным — абсолютно всем, включая личные записи того пятого целителя. И никаких ограничений. Никаких «это слишком опасно» или «это неэтично». Если вы хотите правду — дайте мне возможность ее найти.

— Вы получаете все, — Император нажал кнопку на стене. — К сожалению, мне пора. Государственные дела не ждут.

Дверь открылась. В комнату вошел пожилой мужчина.

Первое, что бросалось в глаза — идеальная выправка. Спина прямая, как струна, несмотря на возраст. Седые волосы аккуратно зачесаны назад, ни один волосок не выбивается из прически. Тонкие, старомодные усы, подстриженные с точностью до миллиметра. Темный костюм сидел безупречно.

Но главное — глаза. Умные, внимательные, все замечающие. И бесконечно печальные. Глаза человека, который видел слишком много смертей.

— Знакомьтесь, Илья Григорьевич, — сказал Император. — Филипп Самуилович Гольдман. Он… присматривает за Ксенией с самого начала ее болезни.

Старик поклонился. Движение было старомодным, из другой эпохи, но в нем чувствовалось достоинство.

— К вашим услугам, господин Разумовский.

— Он ответит на все ваши вопросы и обеспечит всем необходимым. В некоторых вопросах… — Император помедлил, — он знает больше меня.

Александр Четвертый направился к выходу, но в дверях обернулся.

— Илья Григорьевич. У вас есть время до завтрашнего вечера. Потом… потом мне нужен будет ответ. Окончательный.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я остался наедине с Филиппом Самуиловичем. И с загадкой, которую предстояло разгадать.

Без давления, ага. Всего лишь жизнь ребенка на кону. И моя репутация. И, возможно, моя собственная жизнь — кто знает, как отреагирует Император, если я провалюсь.

— Ну что ж, — сказал я, поворачиваясь к старику. — Начнем?

— Итак, — Филипп Самуилович аккуратно поправил манжеты. Движение было механическим, отработанным годами — так люди успокаивают себя в стрессовых ситуациях. — С чего желаете начать, господин Разумовский?

Его голос был мягким, с едва заметным акцентом.

— Для начала — без «господина», — сказал я. — Илья Григорьевич или просто Илья. Мы будем работать вместе ближайшие сутки, возможно — дольше. Формальности только мешают. Создают дистанцию там, где нужно доверие.

Старик улыбнулся. Грустно, но тепло — как улыбаются старые лекари, повидавшие все на свете.

— Как скажете… Илья. Тогда и вы зовите меня просто Филипп. Филипп Самуилович — это для молодых лекарей, которые боятся со мной разговаривать.

— Боятся? — я приподнял бровь. — Вы что, кусаетесь?

— О, да, — он хмыкнул. — Я имею репутацию… сложного человека. Педант, зануда, въедливый старик — это самое мягкое, что обо мне говорят. А уж что говорят за глаза…

Он подошел к окну, за которым спала Ксения. Положил ладонь на стекло — точно так же, как недавно Император.

— Но когда дело касается этого ребенка, я готов быть кем угодно. Хоть самим дьяволом. Хоть ангелом господним. Лишь бы помочь.

В его голосе звучала такая боль, такая глубокая, личная вовлеченность, что я невольно спросил:

— Вы давно ее знаете?

— С первой минуты жизни, — Филипп не отрывал взгляда от девочки. — Я принимал роды. Четырнадцать лет, три месяца и восемь дней назад. В два часа ночи. Частная клиника на Остоженке.

Помнит точное время. Это не просто профессиональная память. Это личное.

— Сложные роды, — продолжил он. — Очень сложные. Отслойка плаценты, массивное кровотечение. Мать…

Он замолчал. Адамово яблоко дернулось — сглотнул.

— Мать не выжила. Мы боролись четыре часа. Переливание крови, экстренная гистерэктомия, все, что могли… Не хватило минут. Может быть, секунд.

Он отвернулся от стекла, и я увидел в его глазах слезы. Не пролитые, сдержанные усилием воли, но они были.

Он не договорил, но я понял. Старик принял решение, и оно было окончательным. Либо спасти девочку, либо уйти вслед за ее матерью.

Вот это преданность. Или одержимость. Грань тонкая.

— Тогда давайте спасать, — сказал я твердо. — Покажите мне все. Абсолютно все данные. Официальные, неофициальные, вообще любые. Даже если это записи на салфетке.

Следующий час Филипп таскал папки, диски, распечатки. Стол прогибался под тяжестью документов. МРТ — десятки снимков за два года. КТ с контрастом и без. ПЭТ — позитронно-эмиссионная томография. Анализы крови — общий, биохимия, гормоны, онкомаркеры, аутоантитела. Моча, кал, ликвор. Электромиография — проверка проводимости нервов. Электроэнцефалография — активность мозга. Генетические тесты — полное секвенирование генома. Биопсии — те немногие, что удалось взять с периферических нервов.

— Это официальные данные, — Филипп положил последнюю папку. Вытер пот со лба — таскать тяжести в его возрасте нелегко. — То, что есть в истории болезни. То, что видели все консультанты.

Он огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Потом полез во внутренний карман пиджака.

— А это…

На свет появилась флешка. Обычная, на восемь гигабайт. Потертая, явно не новая.

— Это неофициальные данные. Исследования пятого целителя. Его личные записи, размышления, гипотезы. То, что Император приказал никому не показывать.

— Почему? — я взял флешку, повертел в руках. Обычная флешка, а может содержать ключ к спасению. Или окончательный приговор. — Зачем вы нарушили приказ Императора?

— Потому что тот человек был гением, — Филипп выпрямился. — Да, старым — девяносто четыре года. Да, своенравным — мог послать к черту любого, от санитара до министра. Да, на грани безумия — разговаривал сам с собой, забывал имена, путал даты. Но гением.

Он подошел ближе, понизил голос:

— За семьдесят лет практики он ни разу не ошибся в диагнозе. Ни разу, вы понимаете? Тысячи пациентов, сотни редчайших случаев — и всегда точное попадание. Его называли «диагностической машиной». И если он сказал, что у Ксении не БАС…

— То это не БАС, — закончил я.

— Именно.

Я вставил флешку в ноутбук. Открылась папка с десятками файлов. Документы, таблицы, сканы рукописных заметок. Почерк неразборчивый, торопливый — лекарь старой школы, когда рецепты были шифром, понятным только фармацевтам.

— Как его звали? Этого пятого целителя?

Филипп покачал головой.

— Простите, не могу. Прямой приказ Императора — не раскрывать личность до тех пор, пока вы сами не придете к диагнозу. Если вы найдете тот же ответ независимо — тогда скажу. Но не раньше.

— Двуногий, да что за детский сад! — возмутился Фырк. Бурундук топал лапками по моему плечу. — Секреты, тайны, недоговорки! Тебе что, пять лет? Скажи старому пердуну, чтоб выкладывал все начистоту!

— Это проверка, — прошептал Ррык из своего угла. Лев лежал, положив массивную голову на лапы, но глаза были открыты и внимательны. — Последняя проверка. Если ты найдешь ответ сам, без подсказок — значит, ты достоин. Значит, диагноз верен. Если нет… то и диагноз того целителя ничего не стоит. Просто бред старика.

Логика железная. Жестокая, но железная. Независимая верификация — основа доказательной медицины.

— Хорошо, — кивнул я. — Работаем с тем, что есть. Филипп, мне нужны ответы на несколько вопросов. И прошу — максимально подробно, любые детали могут быть важны.

— Слушаю вас внимательно.

— Первое. Была ли травма? Любая — физическая, психологическая. За полгода-год до начала симптомов.

Старик задумался, потер подбородок. Потом глаза его расширились.

— Да! Точно! Как я мог забыть… Ксения упала с лошади. За восемь месяцев до первых признаков болезни. Мы были в загородной резиденции, она каталась на своей любимой кобыле — Грозе. Спокойная лошадь, но что-то ее напугало. Фейерверк, кажется.

— И?

— Гроза встала на дыбы. Ксюша не удержалась, упала. Головой об землю — шлем треснул от удара. Потеря сознания на несколько минут, ретроградная амнезия, тошнота, головокружение. Классическое сотрясение мозга средней степени тяжести.

Черепно-мозговая травма. Возможный триггер. Запускающий механизм для чего-то, что дремало в организме.

— Как лечили?

— Стандартно. Постельный режим, ноотропы, сосудистая терапия. Через неделю все симптомы прошли. МРТ показала небольшой очаг контузии в височной доле — размером с горошину. Через месяц на контрольном снимке его уже не было.

— Второе. Были ли в семье похожие случаи? У матери, у родственников матери?

— Нет, — ответ был мгновенным. — Мать была абсолютно здорова. Я знал ее родителей — дожили до восьмидесяти с лишним, умерли от старости. Братья и сестры — трое братьев, две сестры — все живы, здоровы. Никаких неврологических заболеваний.

— А со стороны отца?

Филипп покосился на меня. В глазах мелькнуло понимание — я знаю, кто отец.

— Отца мы не знаем, но я уверен, что с ним все было в порядке.

Все понятно. Он до последнего будет хранить тайны своего императора.

— Третье. Тот пятый целитель — какое исследование он провел? То самое, единственное?

— Магнитно-резонансная спектроскопия, — ответил Филипп. — Очень специфическая методика. Позволяет определить химический состав тканей. Какие вещества накапливаются в конкретной области мозга.

Я открыл файлы с флешки. Нашел результаты спектроскопии. Графики, пики, цифры. Для обычного лекаря — китайская грамота. Но я не был обычным лекарем. В моей прошлой жизни я защищал диссертацию именно по МР-спектроскопии опухолей мозга.

Спасибо тебе, прошлая жизнь.

Норадреналин — норма. Глутамат — норма. ГАМК — норма. N-ацетиласпартат — чуть снижен, но в пределах допустимого. И еще один пик. Высокий, острый, не характерный для нормальной ткани мозга.

Холин.

Холин — маркер разрушения клеточных мембран. Появляется при некрозе, воспалении или…

Или при опухоли. Но МРТ не показывает опухоль. Парадокс.

— Филипп, мне нужно поговорить с Ксенией? Не как лекарю с пациентом. Просто… поговорить. Как человек с человеком.

Старик улыбнулся — впервые за все время искренне, тепло.

— Конечно. Она проснулась десять минут назад — я вижу по монитору. Ждет вас. Она всегда чувствует, когда рядом происходит что-то важное.

Я вернулся в палату. Ксения лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. На нем были нарисованы облака и птицы — кто-то очень постарался сделать комнату менее больничной. Художник был талантливый — облака казались объемными, а птицы вот-вот готовы были взлететь.

— Не спится? — спросил я, садясь на стул рядом с кроватью.

— Я много сплю днем, — ответила она. Голос тихий, но четкий. — А ночью думаю. Или читаю. Или просто… мечтаю.

Я заметил электронную читалку на специальном держателе. Хитрая конструкция — экран на уровне глаз, управление голосовое и одна кнопка, которую можно нажать подбородком. Один из немногих способов хоть что-то делать самостоятельно, когда тело не слушается.

— О чем мечтаешь сейчас?

Она помолчала, собираясь с силами. Говорить ей было тяжело — каждое слово требовало усилий.

— Я мечтаю увидеть море. Настоящее. Не на картинке, не в кино, не в виртуальной реальности. Почувствовать соленый ветер на коже. Услышать, как волны бьются о берег — говорят, это особенный звук, ни на что не похожий. И просто… просто идти по песку.

Последние слова она произнесла с такой тоской, что у меня сжалось сердце. Сжалось и заныло, как старая рана.

— Просто идти, — повторила она, и в глазах блеснули слезы. — Это ведь так просто, правда? Люди делают это не задумываясь. Встал и пошел. Куда хочешь, когда хочешь. А для меня это… это как полететь на Луну. Как стать невидимкой. Как вернуть маму. Невозможно.

— Пока невозможно, — поправил я мягко.

Она грустно улыбнулась. Взрослая, понимающая улыбка на детском лице.

— Вы добрый. Все лекари добрые — это профессиональное. Но не надо. Я не маленькая. Я знаю свой диагноз.

— И какой же?

— БАС. Боковой амиотрофический склероз, ювенильная форма. Филипп Самуилович думает, что скрывает, но я не глупая. У меня есть интернет, я умею читать. Прогрессирующий паралич, потеря речи, потом — дыхательная недостаточность. Финал известен.

— А если это не БАС?

Она медленно, с усилием повернула голову. Посмотрела на меня внимательно, изучающе. В серых глазах — точная копия отцовских — мелькнула искра. Надежда? Или недоверие?

— А что же тогда?

— Вот это мы и выясним. Ксюша, мне нужно посмотреть твои старые видео? Филипп Самуилович сказал, у вас есть записи до болезни.

— Зачем?

— Хочу увидеть, какой ты была. Как двигалась, как говорила, как смеялась. Это поможет понять, что именно изменилось. Иногда важны не симптомы, а их последовательность. Что появилось первым, что вторым.

Она подумала, потом кивнула. Минимальное движение, но я заметил.

— Попросите Филиппа. У него целый архив. Даже…

Она замолчала.

— Даже что?

— Даже записи с маминых похорон.

Следующие три часа я провел, изучая данные. Филипп принес ноутбук с видеоархивом — терабайты записей. Вся жизнь Ксении, задокументированная с параноидальной тщательностью.

Первые шаги — неуверенные, с падениями, но упорные. Даже в год было видно — упрямая девчонка.

Первые слова. Трехлетка на утреннике в частном садике — танцует. Неуклюже, но с энтузиазмом. Костюм снежинки, корона набекрень.

И так далее, и так далее… Время итак уже было далеко за полночь, но меня это не останавливало. Я смотрел видео.

Последняя запись — месяц назад. Полная неподвижность. Только глаза живые. В них — ужас. Ужас человека, запертого в собственном теле.

Стоп. Что-то не так.

Я вернулся к записям годичной давности. Потом к тем, что через полтора года. Сравнил.

Паралич прогрессировал, но…

— Филипп, — позвал я. — Смотрите сюда.

Старик подошел, наклонился к экрану.

— Что именно?

— Атрофия мышц. Точнее, ее отсутствие. При БАС мышцы истончаются — нет нервной стимуляции, нет работы, мышца усыхает. А здесь…

Я показал на экран.

— Смотрите на предплечья. Год назад и сейчас. Объем практически одинаковый. Да, тонус снижен, но массы не потеряла.

— Может, из-за массажа? Мы делаем ежедневно…

— Массаж помогает, но не настолько. При полном параличе в течение двух лет мышцы должны были уменьшиться минимум на тридцать процентов. А тут — максимум десять.

Значит, нервно-мышечная связь не прервана полностью. Что-то поддерживает трофику. Но что?

Я вернулся к медицинским данным. МРТ. То самое пятно в стволе мозга. Взял первый снимок — два года назад. Потом последний — неделя назад.

Наложил их друг на друга в графическом редакторе. Сделал полупрозрачными, чтобы видеть оба одновременно.

— Фырк, что видишь?

Бурундук прищурился, разглядывая экран.

— Пятно как пятно. Размытое, овальное. Одинаковое на обоих снимках. Не растет.

— Именно. Не растет вширь. За два года — ни миллиметра. При БАС была бы прогрессия. Зона поражения увеличивалась бы. А тут…

Раз за разом опровергая диагноз БАС, я понимал, что двигаюсь в правильном направлении. Я увеличил изображение. Максимально. Пиксели расползлись, но…

— Смотрите на плотность. На интенсивность сигнала в центре пятна.

Филипп присмотрелся.

— Боже мой. Она увеличилась.

— Минимально. На пять-семь процентов. На грани погрешности измерения. Но увеличилась. Пятно не растет вширь, но становится плотнее. Как будто…

— Как будто что-то замещает нормальную ткань, — закончил Филипп. — Медленно, постепенно, клетка за клеткой.

— Ррык, — позвал я. — Можешь взглянуть на это… астрально?

Лев лениво поднялся, подошел к экрану. Его призрачные глаза засветились золотом — цвет магического зрения.

— Интересно, — прогудел он после долгой паузы. — Очень интересно. Это не некроз — мертвая ткань выглядит иначе. Не опухоль — нет характерного свечения. Это… замещение. Что-то чужеродное замещает нормальную ткань. Медленно, но неуклонно.

— Что-то?

— Не знаю. За две тысячи лет я видел все виды болезней. Рак, инфекции, паразиты, проклятья, одержимость… Но такого не видел никогда. Это что-то новое. Или очень, очень старое.

Старое? Что он имеет в виду?

Я открыл результаты спектроскопии. Тот самый пик холина. Но теперь я смотрел внимательнее. Рядом с холином был еще один пик. Маленький, едва заметный.

Миоинозитол.

Миоинозитол плюс холин — классическое сочетание для…

Нет. Не может быть.

Я открыл другие файлы. Анализ ликвора — спинномозговой жидкости. Белок — повышен. Незначительно, но повышен. Глюкоза — норма. Клетки… В ликворе были обнаружены «атипичные клетки». Единичные, их списали на артефакт. На загрязнение при заборе.

— Филипп, делали цитологию этих клеток? Микроскопию?

— Нет. Их было слишком мало — две-три на миллилитр. Решили, что это ошибка.

Или не ошибка. Если я прав…

— Мне нужно посмотреть гистологию биопсии. Ту, что брали с периферического нерва.

Филипп принес снимки. Срезы ткани под микроскопом, окрашенные разными красителями.

Норма. Абсолютная норма. Никаких изменений. Но если поражен только ствол мозга, периферия будет чистой. Логично.

Я встал, прошелся по комнате. Мысли неслись вскачь, складываясь в безумную картину.

Травма головы запустила процесс. Генетическая предрасположенность сделала организм уязвимым. Что-то — инфекция? Токсин? Аутоиммунный процесс? — начало замещать нормальную ткань ствола мозга.

Но что?

Что может замещать нервную ткань? Что растет медленно, избирательно, без признаков воспаления? Что дает пик холина и миоинозитола на спектроскопии?

Опухоль. Но не обычная опухоль.Диффузная инфильтративная опухоль ствола мозга. Но почему ее не видно на МРТ?

Потому что она изоденсна. Имеет ту же плотность, что и нормальная ткань. Отличается только химическим составом.

Какая опухоль может быть изоденсной? Глиома. Низкозлокачественная диффузная глиома. Но глиомы у детей агрессивны, быстро растут… Кроме одного типа.

И тут меня озарило. Как молнией ударило. Нет. Не может быть. Это слишком редко. Слишком… Но все сходилось. Каждая деталь. Каждый симптом. Каждый лабораторный показатель.

Я открыл глаза.

— Двуногий, — встревоженно пискнул Фырк. — Ты чего побелел как мертвец? Что ты там надумал?

То, что думать страшно. Но если я прав, то понятно, почему Император так отреагировал. Понятно, почему он искал того, кто не побоится. Потому что это действительно безумие.

В дверях стоял Император.

Он вернулся тихо, незаметно — я даже не услышал, как открылась дверь. Стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Под глазами залегли темные круги — он не спал всю ночь. Костюм помят, галстук ослаблен. Небритая щетина серебрилась на щеках.

Император Всероссийский выглядел как обычный измученный отец у постели больного ребенка. Что, в общем-то, соответствует действительности.

— Не спали, Ваше Величество? — спросил я.

— А вы? — он кивнул на гору документов, пустые чашки кофе, исписанные листы.

— Тоже. Но у меня была работа. А вы могли отдохнуть.

— Отдохнуть? — он криво усмехнулся. — Для императора не существует такого слова.

Он замолчал, сжал переносицу пальцами. Жест усталости и отчаяния.

— Ну что, Илья Григорьевич? — спросил он, выпрямляясь. Маска Императора вернулась на место. — Нашли?

Я медленно кивнул. Смотрел ему в глаза — долгим, тяжелым взглядом человека, который знает правду и не хочет ее озвучивать.

— Нашел. И теперь я окончательно понял, зачем вам понадобился именно я. Почему не кто-то из ваших придворных медиков. Почему не профессор Грушевский. Почему не иностранные светила.

Пауза. Пусть слова повиснут в воздухе. Пусть он поймет — я знаю. Все знаю.

— Вам не нужен был диагност, — продолжил я. — Диагноз уже был. Тот самый пятый целитель — он все правильно определил. И вы это знаете.

Я встал, подошел к окну. За стеклом спала Ксения. Такая хрупкая. Такая беззащитная. Такая обреченная.

— Вы хотите, чтобы я провел операцию, за которую не возьмется ни один здравомыслящий хирург в этом мире. Операцию на стволе головного мозга. В самом его центре. Там, где сходятся все жизненно важные пути. Там, где малейшая ошибка означает мгновенную смерть.

Глава 5

Император не ответил. Ждал продолжения. Но в его глазах я видел — он знает. Знает, что я разгадал загадку.

— У Ксении не БАС, — сказал я. — У нее диффузная внутристволовая глиома. Редчайший тип опухоли. Настолько редкий, что в медицинской литературе описано меньше сотни случаев.

Я стоял посреди наблюдательной комнаты, чувствуя, как адреналин щекочет верх живота. Знакомое ощущение — так бывает после особенно сложной операции, когда понимаешь, что все кончено, пациент стабилен, и можно наконец выдохнуть. Только сейчас все только начиналось.

Император ждал. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его костяшки побелели от напряжения. Филипп Самуилович замер с папкой в руках; его старые пальцы, пораженные легким тремором, чуть подрагивали. Эссенциальный тремор, не Паркинсон. Волнение усиливает симптомы. Даже Фырк притих на моем плече. Он тоже чувствовал напряжение.

Пора было озвучить вердикт.

Говори как на консилиуме — четко, без эмоций, только факты. Сейчас передо мной не отец. Передо мной самый важный и самый сложный случай в моей жизни. На данный момент, конечно.

— Диффузная. Интрамедуллярная. Глиома. Ствола. Головного. Мозга.

Я произнес это медленно, раздельно, чтобы каждое слово не ускользнуло от уха императора.

— Низкой степени злокачественности — уровень один или максимум — два по классификации ВОЗ. Медленнорастущая, что объясняет относительно позднее проявление симптомов. Но…

Я сделал паузу, встретив взгляд Императора.

— Но расположенная в абсолютно неоперабельной зоне. Она проросла в продолговатый мозг, мост и частично средний мозг. Как-будто кто-то залил жидким цементом главный распределительный щит в огромном городе. Щит, от которого идет провода ко всему: к свету, воде, связи, системе жизнеобеспечения. Любая попытка отколоть этот цемент, даже на миллиметр, приведет к обрыву тысяч проводов. Мгновенная и тотальная катастрофа.

Александр Четвертый медленно выдохнул. Это был даже не выдох, а тихий, свистящий звук, который издает человек, долго бывший под водой и наконец глотнувший воздуха. Его плечи обмякли, словно из него вынули стальной стержень.

— Да… — голос сорвался, он откашлялся и повторил тверже: — Да. «Приговор, не подлежащий обжалованию». Он так и сказал.

Облегчение. Он боялся услышать что-то новое, неизвестное. Старый, знакомый враг, пусть и непобедимый, пугает меньше, чем новая угроза. И одновременно — ужас. Теперь его последняя надежда на ошибку пятого целителя рухнула. Я подтвердил приговор.

Я мысленно прокрутил в голове вопрос, который сейчас должен был последовать. Тот самый вопрос, от которого сбежали все остальные.

— Возьметесь?

Он задал его почти шепотом. И в этом шепоте было больше мольбы, чем власти.

Я снова посмотрел на Ксению за стеклом. Ее ресницы дрожали — фаза быстрого сна. Она видела сны. Снится ли ей, что она бегает по этому саду за окном? Что снова играет на фортепиано? Я не могу отнять у нее даже эту возможность. Не имею права.

Я выдержал долгую, мучительную паузу, чувствуя, как на меня смотрят две пары глаз.

— Да.

Слово прозвучало оглушительно в наступившей тишине.

Император отшатнулся от окна, как от удара. Его рука метнулась к стене, пальцы вцепились в подоконник до хруста. Филипп Самуилович бросился к нему, но Александр остановил его резким, почти грубым жестом.

— Простите… — голос хриплый, сорванный. — Простите. Я просто… я уже не надеялся услышать это слово. Столько отказов. Столько «невозможно»…

Он с усилием выпрямился, силой воли собирая себя по частям. На моих глазах измученный отец снова надевал непроницаемую маску Императора.

— Вы не представляете, через что я прошел за эти два года. Пятый целитель сказал мне тогда: «Ваше Величество, за эту операцию не возьмется никто. Даже если будет просить сам Император». И знаете что? Старый хрыч оказался чертовски прав.

Александр прошелся по комнате.

— Я умолял! Я, Император Всероссийский, стоял на коленях в кабинете академика Грушина! А он: «Я хирург, а не палач». И вышвырнул меня, как мальчишку! Утрирую, конечно, но суть ясна.

— Профессор Печерский был вежливее. Выслушал, посмотрел снимки, покачал головой. «Это не операция, это эвтаназия с мучениями. Девочка умрет на столе, и это будет милосердием по сравнению с альтернативой». Предложил морфий. Большие дозы. Чтобы конец был легким.

Он остановился у окна, прижал ладонь к стеклу. На холодной поверхности остался влажный отпечаток — ладонь вспотела.

— Я предлагал деньги. Миллионы. Десятки миллионов. Титулы — хотите стать князем? Пожалуйста! Графом? Без проблем! Землю, дворцы, власть — все, что угодно! Знаете, сколько согласились?

Пауза. Я молчал, давая ему выговориться.

— Один. Молодой хирург из Швейцарии. Доктор Хансруди Кеммерер. Восходящая звезда, амбициозный, жадный до славы. Согласился за пятьдесят миллионов франков. Приехал, посмотрел снимки…

Император усмехнулся. Горько, зло.

— Посмотрел и сказал: «Извините, я думал, это обычная глиома. А это… это я не трону даже за все золото мира. Я хочу войти в историю как великий хирург, а не как убийца». И уехал. В тот же день.

Теперь я понимал глубину его отчаяния. Когда даже деньги и власть бессильны. Когда твое положение ничего не значит перед лицом неумолимой болезни.

— А знаете, что самое страшное? — Александр повернулся ко мне. — Я начал ненавидеть их. Всех этих лекарей с их «этикой», «клятвой Гиппократа», «не навреди». Трусы! Все они трусы, прячущиеся за красивыми словами!

— Они правы, — сказал я спокойно.

Он дернулся, как от удара:

— Что?!

— Они правы. С точки зрения классической медицины это действительно невозможно. Это не трусость, это здравый смысл. Опухоль расположена там, где проходят все жизненно важные пути. Тронешь — и человек мертв. Или хуже — овощ на аппаратах.

— Но вы же согласились!

— Потому что я не классический лекарь. У меня есть то, чего нет у них. И я готов рискнуть. Но это именно риск, а не гарантия.

— Вы — моя последняя надежда, Илья Григорьевич.

Он произнес это так тихо, что я едва расслышал.

— Последняя. После вас… после вас остается только сидеть рядом с ней и смотреть, как она угасает. День за днем. Час за часом. Видеть, как свет в ее глазах тускнеет. Как она перестает улыбаться. Как перестает надеяться. Как перестает бороться. А потом однажды утром…

Он осекся. Сглотнул. Адамово яблоко дернулось.

— Однажды утром я приду, а она уже не проснется. И я буду знать, что не сделал все возможное. Не нашел того единственного безумца, который попытался бы.

Тишина повисла в комнате.

— Двуногий, — прошептал Фырк. — Он на грани. Еще чуть-чуть — и сломается. Даже императоры не железные. Особенно когда речь о детях.

Бурундук был прав. Я видел эти признаки сотни раз. Родители у постели умирающих детей. Сначала отрицание, потом гнев, потом торг, потом депрессия… Император застрял где-то между торгом и депрессией. Опасное состояние. Могло качнуться в любую сторону.

— Я понимаю, Ваше Величество, — сказал я, стараясь говорить твердо, но не жестко. — И я сделаю все возможное. И невозможное тоже попытаюсь. Но…

— Но? — он напрягся, как струна перед разрывом.

— У меня есть условия.

— Все, что угодно!

Слова вырвались мгновенно, как пробка из бутылки шампанского. Даже не дослушав, даже не узнав, что именно я хочу. Готовность отдать все — признак полного отчаяния.

— Любые условия! Хоть полцарства! Хоть все царство! Хотите дворец? Будет дворец! Титул? Какой пожелаете! Деньги? Сколько унесете!

Он говорил быстро, захлебываясь словами, и я понимал — передо мной не Император, а отец, готовый на все. На что угодно. Продать душу дьяволу, если потребуется.

Поосторожнее с обещаниями, Ваше Величество. А то я ведь и правда могу попросить полцарства. Хотя что мне с ним делать?

— Мне не нужно ваше царство, — сказал я спокойно, усаживаясь за стол. — Мне нужны инструменты для работы. Люди. Оборудование. Время. И еще кое-что, о чем поговорим отдельно.

Я взял лист бумаги — обычный, в клеточку, из блокнота Филиппа Самуиловича. Ручка была дорогая, с золотым пером — наверное, стоила как моя годовая зарплата в Муроме. Почерк у меня врачебный — неразборчивый для посторонних. Но сейчас каждое слово должно было быть понятным. Это не рецепт, это приказ.

— Первое и самое главное — команда, — начал я, проговаривая вслух каждое написанное слово. — Мне нужен ассистирующий хирург. Не просто хороший — лучший нейрохирург Империи.

Я поднял взгляд на Императора.

— Представьте операцию как сложный балетный номер на минном поле. Я — премьер, но мне нужен партнер, который знает партию лучше меня. Который подхватит, если я оступлюсь. У которого руки ювелира, способные не дрожать восемь, десять, двенадцать часов подряд. Нервы из стальных тросов — никакой паники, даже если все полетит к чертям. И опыт. Сотни, лучше тысячи операций на стволе мозга.

— Академик Неволин, — мгновенно отозвался Филипп Самуилович, заглядывая в мои записи. — Виктор Семенович Неволин. Семьдесят один год, из них пятьдесят — в нейрохирургии. Провел больше полутора тысяч операций на головном мозге. Первым в Империи удалил опухоль эпифиза. Легенда.

— Характер? — спросил я, помня, что к гениальным навыкам обычно прилагается букет неврозов.

— Мерзкий, — честно ответил старик. — Высокомерный, желчный, не терпит возражений. Считает всех моложе шестидесяти желторотыми птенцами. Вас, простите, вообще за человека не сочтет.

Я задумался. Риск того, что он не будет мне подчиняться велик. Однако, в прошлой жизни, я и не с такими справлялся. Я спросил у Филлипа Самуиловича, чтобы знать, к чему быть готовым. И Неволин может не сомневаться — я буду. Главное — его опыт и навыки.

«Веселенькая» намечается операция.

— Плевать на характер. Главное — руки и мозги. Пишу — Неволин.

— Ох, интересное намечается мероприятие. Два петуха в одном курятнике. Перья полетят! — фыркнул у меня в голове Фырк.

— Да брось! Не до территориальных споров, когда на кону жизнь ребенка. Все будет нормально.

— Второе. Нейрофизиолог, — вслух продолжил я. — Специалист по интраоперационному мониторингу стволовых структур.

Я постучал ручкой по столу, формулируя мысль.

— Во время операции мне нужны будут глаза внутри мозга. Представьте сапера, разминирующего бомбу. Я — руки, которые режут провода. А нейрофизиолог — прибор, который пищит за миллисекунду до того, как я задену что-то критически важное.

— Профессор Астафьева, — снова Филипп Самуилович. Похоже, он был ходячей энциклопедией медицины Империи. Полезный старик. — Марина Львовна Астафьева. Заведующая лабораторией нейрофизиологии Императорской академии. Разработала половину протоколов интраоперационного мониторинга.

— Тоже с характером? — усмехнулся я.

— Педант до мозга костей, — вздохнул Филипп Самуилович. — Дотошная до занудства. Но в нейрофизиологии ствола ей нет равных.

— Отлично. Педантичность в нейрохирургии — не недостаток, а добродетель. Пишу — Астафьева. Третье, — я поднял голову, встретив удивленный взгляд Императора, — инженер-артефактор.

— Артефактор? — Александр нахмурился. — Зачем?

— Мне нужен зонд для термокоагуляции. Но не простой.

Я перевернул лист и начал рисовать схему.

— Смотрите. Обычный нейрохирургический зонд — это трубка диаметром два-три миллиметра. А мне нужен зонд толщиной в человеческий волос. Пятьдесят микрон. Это как если бы вам нужно было проткнуть иглой конкретную букву на странице книги, которая лежит в запертом сейфе, не открывая сейф.

— Но это невозможно… — сказал Филипп Самуилович.

— Для обычной инженерии — да. Но с магией? Артефактор может создать зонд из стабилизированной энергии, который будет твердым на конце и эфемерным у основания. Который сможет проникнуть на глубину восемь сантиметров через крошечное отверстие. И который будет нагреваться с точностью до десятой доли градуса.

Филипп Самуилович задумался. Впервые за все это время.

— Доронин. Иван Сергеевич Доронин. Гений из Академии. Ему тридцать два, но он уже создал скальпель из чистой энергии, имплант для слепых, протез руки, управляемый мыслью…

— Звучит как-то, что нам нужно. Характер?

Филипп Самуилович поморщился:

— Странный. Разговаривает сам с собой. Но гений. Несомненный.

— Пусть будет хоть сумасшедший, лишь бы руки росли откуда надо. Четвертое — операционная сестра.

Я посмотрел на Филиппа Самуиловича.

— Хирург может быть гением, но без хорошей операционной сестры он как пианист-виртуоз без рояля. Мне нужна лучшая. Высшей категории. Опыт работы в нейрохирургии минимум двадцать лет. Которая подаст инструмент раньше, чем я попрошу. Которая не дрогнет, если все пойдет не так — а оно пойдет не так, это я гарантирую. Которая сможет стоять у стола пятнадцать часов и на шестнадцатом часу быть такой же собранной.

— Матрона Егоровна, — Филипп Самуилович улыбнулся. Впервые за все время я увидел на его лице теплую, искреннюю улыбку. — Матрона Егоровна Железнова. Пятьдесят три года, тридцать из них — в операционной.

— Железнова? — переспросил я. — Та, что ассистировала при разделении сиамских близнецов?

— Она самая. Двадцать два часа в операционной. Ни разу не присела.

— А характер?

— Как у фельдфебеля царской армии. Молодые медсестры ее боятся как огня. Но в операционной она — бог.

— Отлично. Мне как раз нужен фельдфебель, а не институтка из благородных девиц.

Я дописал имя и посмотрел на Императора.

— Это основная команда. Но есть еще одна позиция. Самая важная.

— Анестезиолог, — кивнул Александр. — Я удивился, что вы не назвали его сразу.

— Потому что анестезиолог будет не из вашего списка. Это будет мой человек, — я произнес это слово с особым нажимом. — Друг. Тот, кому я доверяю абсолютно.

Я поднял руку, останавливая готовые сорваться с губ возражения.

— Его зовут Артем Воронов. Ему тридцать четыре года. Он работает в Центральной Муромской больнице. Да, провинция. Да, не академик. Но… Операция продлится минимум двенадцать часов. Может быть, пятнадцать. Все это время Ксения будет балансировать между жизнью и смертью. Анестезия должна быть достаточно глубокой, чтобы полностью выключить болевые реакции, но не слишком глубокой, иначе начнется отек мозга. Это как идти по канату над пропастью с завязанными глазами. Один неверный шаг — и падение. Я доверю жизнь Ксении только ему.

Император нахмурился, явно не ожидая такого поворота.

— Разве не лучше взять более опытного? Из столицы? У нас есть профессора, чьи имена гремят на всю Империю…

— У вас есть профессора, которые привыкли работать по протоколам, — мягко, но непреклонно прервал я его. — Делать как написано в учебнике. А мне нужен тот, кто забудет про учебники и будет делать как нужно. Кто поймет меня с полувзгляда, с полужеста. Мы с Артемом провели вместе много часов в операционной. Он знает, как я думаю. Я знаю, что могу ему довериться.

И еще мне нужен хоть один нормальный, свой человек в этом змеином гнезде. Тот, с кем можно будет поговорить без оглядки на титулы, регалии и политические игры. Мой тыл.

Император смотрел на меня несколько долгих секунд, оценивая. Затем медленно кивнул.

— Хорошо. Артема Воронова доставят. Что еще?

Теперь самое сложное. То, что может показаться им безумием. Но без этого я не начну.

— Самое главное и самое сложное. Мне нужен симулятор.

— Что? — Император и Филипп Самуилович переглянулись в полном недоумении.

— Симулятор? — переспросил старый лекарь. — Вы имеете в виду компьютерную модель?

— Нет. Реальный, физический, функционирующий симулятор. Фантом, имитирующий болезнь Ксении с точностью до миллиметра. С точным воспроизведением анатомии ствола мозга, расположения опухоли, плотности тканей, реакций на температурное воздействие.

Я встал и подошел к окну. За стеклом Ксения все еще спала. Или делала вид — я заметил, как на мониторе чуть участился ее пульс.

— Я не прикоснусь к девочке, — сказал я твердо, глядя на Императора, — пока не проведу эту операцию виртуально. Не войду в ствол ее мозга и не удалю опухоль. Пока мои руки не запомнят каждое движение до уровня рефлекса.

— Таких симуляторов не существует, — покачал головой Филипп Самуилович. — Есть компьютерные модели, но они слишком примитивны. Двухмерные картинки. Есть трупный материал, но мертвая ткань не реагирует как живая. Нет кровотечения, нет отека, нет электрической активности.

— Тогда создадим, — решительно сказал я.

Я вернулся к столу, взял новый лист бумаги. План формировался в голове прямо на ходу, безумный, дерзкий, но, как мне казалось, абсолютно выполнимый. Руки двигались сами, воплощая образ из головы на бумаге.

— У вас есть маги-иллюзионисты? — спросил я, не отрываясь от чертежа.

— Конечно. Лучшие в Империи.

— Алхимики, способные создать биосовместимый гель с консистенцией мозговой ткани?

— Да, но я не понимаю…

— Инженеры-биомеханики? Специалисты по созданию протезов?

— Разумеется, однако…

— Тогда слушайте.

Я рисовал и объяснял одновременно. Император и Филипп Самуилович наклонились над столом, следя за быстрым движением ручки.

— Основа — алхимический гель. Полисахаридная матрица с включениями белковых комплексов. Консистенция должна точно имитировать мозговую ткань — восемьдесят процентов воды, двадцать процентов сухого вещества. Плотность — один и три сотых грамма на кубический сантиметр.

В гель встраиваем сеть микроскопических датчиков. Пьезоэлектрические — для регистрации давления моего инструмента. Термопары — для контроля температуры. Электроды — для имитации биопотенциалов ядер ствола. Все это подключается к артефакту-процессору, который в реальном времени будет обсчитывать реакции.

— Но как вы увидите, что происходит внутри? — спросил Император. В его голосе я услышал нотки, которых не ожидал. Не просто интерес. Азарт.

— Вот тут и нужны иллюзионисты. Поверх физической модели накладывается многослойная визуальная иллюзия. Которая по моим ментальным командам будет воссоздавать визуальную и тактильную картину. Я буду видеть и ощущать симулятор как настоящий мозг.

Филипп Самуилович присвистнул.

— Это же… гениально! Комбинация магии, алхимии и технологии!

— И еще, — я дописывал последние детали, — система обратной связи. Если я задену что-то критическое — дыхательный центр, например — симулятор должен «умереть». Перестать реагировать, имитировать остановку всех жизненных функций. Чтобы я знал — ошибся. И мог попробовать снова.

Я закончил и отложил ручку. В глазах Императора горел огонь. Не императорский — инженерный. Говорят, в молодости он увлекался механикой. Попал в точку.

— Интересная мысль. Дерзкая. Безумная, — он взял схему, повертел, разглядывая под разными углами.

— Но в принципе… да, осуществимая. Потребуется команда из двадцати-тридцати специалистов. Алхимики, инженеры, маги, программисты артефактов. Дня три-четыре на создание. Но да, это можно сделать.

— Отлично, — я потянулся. Спина затекла от долгого напряжения. — Пока вы будете собирать команду и создавать симулятор, я съезжу в Муром. У меня там пациенты, которых я не могу бросить.

Нужно было вернуться. Проверить Веронику, убедиться, что с ней все в порядке. Проведать Мишку Шаповалова, Яну Смирнову, Ашота… И просто выдохнуть перед самым сложным испытанием в моей жизни.

Голос Императора изменился мгновенно. Стал холодным, режущим, как арктический ветер.

— Исключено.

Глава 6

Я замер и напрягся. А вот сейчас пойдут условия императора. Нужно их сделать максимально выгодными для себя и своих пациентов.

— Простите, что?

— Вы не покинете это место до окончания операции.

Император произнес это тоном, которым отдают приказы о казнях. Спокойно, буднично, без эмоций. Это не обсуждается, это уже решено, смиритесь.

— Почему?! — я встал так резко, что стул с грохотом опрокинулся. — Я не заключенный! Не раб! Не крепостной! Я свободный человек и лекарь, у которого есть обязательства перед другими пациентами!

— Двуногий, осторожнее! — испуганно заверещал на моем плече Фырк. — Это же Император! Он тебя сейчас в порошок сотрет и по ветру развеет!

Но мне было плевать. Ярость поднималась из живота горячей волной, заливала грудь, стучала в висках.

— Да, вы свободный человек и можете уйти прямо сейчас. Дверь открыта.

Он указал на выход. Действительно, дверь была приоткрыта. Виднелся коридор, мягкий свет ламп.

— Никто не станет вас удерживать. Вас проведут до машины и отвезут в Муром. К вашим пациентам, к вашей обычной жизни. Мы забудем об этом разговоре, как будто его не было.

Он сделал паузу, глядя мне в глаза, не мигая.

— Но если уйдете — не возвращайтесь. Операции не будет. Ксения проживет столько, сколько отмерено. Год, может, полтора. Будет умирать медленно, день за днем. Она очень дорога мне. А я буду сидеть рядом и держать ее за руку, которую она не чувствует. И мы оба — и я, и она — будем знать, что был шанс. Был человек, готовый попытаться. Но он выбрал других пациентов.

Сукин сын. Манипулятор. Шантажист высшей пробы. Бьет по самому больному — по врачебному долгу.

— Это шантаж!

— Это предосторожность.

Александр подошел ближе. Теперь между нами было меньше метра, и я чувствовал запах его одеколона — что-то дорогое, с нотками бергамота и табака. Он начал ходить вокруг меня, как хищник вокруг добычи. Медленно, размеренно.

— Вы хотели правды? Всегда требуете честности? Получите. Вы сейчас — самый ценный и одновременно самый уязвимый актив Империи. Единственный человек в мире, готовый оперировать девочку. Единственный, у кого есть хотя бы призрачный шанс ее спасти.

Он остановился прямо передо мной.

— Вы думаете, у меня нет врагов? Думаете, императорская власть — это сплошные балы и парады? Половина аристократии мечтает меня свергнуть. Четверть генералитета планирует военный переворот. Три моих двоюродных брата имеют права на престол и с удовольствием воспользуются любой моей слабостью.

Логика железная, черт возьми. Циничная, жестокая, но абсолютно железная. Он прав.

— Но есть и другой вариант, — продолжил Император. — Если кто-то узнает, что есть лекарь, способный ее спасти… Что, вы думаете, произойдет?

Я молчал, но ответ знал.

— Правильно. На вас начнется охота. Похищение, пытки, убийство — что угодно, лишь бы операция не состоялась. А может, наоборот — похитят и заставят оперировать, но так, чтобы она умерла. И это будет выглядеть как медицинская ошибка.

— Бред! Паранойя! Кто вообще знает обо мне?

— Пока никто, кроме присутствующих, — вмешался Филипп Самуилович, привлекая внимание. — Его Величество прав, Илья Григорьевич. Два года назад мы пытались сохранить болезнь Ксении в тайне. Приглашали консультантов, якобы для другой пациентки. Через неделю весь двор знал. Пришлось объявить, что девочка умерла, и спрятать ее здесь.

— Двуногий, — прошептал Фырк с неподдельным ужасом. — А ведь они могут быть правы. Если кто-то узнает, что ты — единственная надежда императорского бастарда… Ой, не завидую я тебе. И Веронике не завидую. И всем, кто тебе дорог.

Император прав. Недоброжелатели могут добраться не только до меня, но и до Вероники. Когда у человека есть слабости, обычно, ими начинают пользоваться.

— Вы ведете нечестную игру, ваше величество, — резонно сказал я.

— Жизнь вообще нечестна, — философски заметил Император. — Особенно к маленьким девочкам, которые ни в чем не виноваты. Но я не деспот, Илья Григорьевич. Я не держу вас силой.

Он отошел к двери и широко ее распахнул. Свет из коридора сделал его силуэт темным, почти зловещим.

— Вы можете отказаться прямо сейчас. Без последствий, без обид, без претензий. Мы забудем друг о друге. Вы вернетесь к своей жизни, я — к своей. Ксения… Ксения проживет столько, сколько проживет. Мне не по чину просить или умолять. Я привык к беспрекословному исполнению всех моих приказов. Но именно вам я не хочу отдавать приказ, Илья Григорьевич. У меня ощущение, что я достаточно о вас узнал. Поэтому решайте сами. Либо вы уходите, либо остаетесь — но тогда до конца. До операции. Успешной или нет — не важно. Но до конца.

Проходимец. Умный, расчетливый проходимец. Он же знает — знает! — что я не уйду. Знает, что для меня здоровье пациента важнее собственной свободы. Он видел, как я бился за каждого больного. И сейчас использует мою клятву, мой долг против меня самого. Однако, он должен понимать, раз так хорошо меня узнал, что я не оставлю своих пациентов на волю судьбы.

Я посмотрел на девочку за стеклом. Она не спала — я видел, как дрожат ее ресницы. Я медленно подошел к опрокинутому стулу. Поднял его и аккуратно поставил на место.

И устало, но твердо сказал:

— Закройте дверь, Ваше Величество. Сквозит.

Четырнадцать лет. Парализована. Умирает. И мечтает увидеть море.

А я тут размышляю о своей свободе.

— О моих пациентах в Муроме позаботятся? — спросил я. Вопрос прозвучал твердо и уверенно.

В глазах Императора мелькнуло торжество.

— Разумеется. Если понадобится, я отправлю лучших лекарей из столицы. Но на сколько я знаю, ваша команда прекрасно справляется без вас. Кстати, я слышал, Михаил Шаповалов пришел в сознание. Узнает маму, пытается говорить.

Ну да. Император. У него глаза и уши везде. Наверное, знает, что я ем на завтрак и какого цвета носки ношу. Паранойя и тотальный контроль — две стороны одной медали.

— И Веронике передадут, что я на важном правительственном задании?

— Если хотите. Можете написать письмо. Его доставят. Без цензуры, — добавил он, уловив мой скептический взгляд.

В общем-то, условия были достойными. А мне было действительно интересно заняться случаем Ксении.

— Я остаюсь, — спокойно ответил я.

— Благодарю, — ответил Александр Четвертый. — вы приняли верное решение.

Император слегка поклонился. Жест был неожиданным — императоры не кланяются простым смертным.

— Вам будут предоставлены лучшие апартаменты. Любая еда — хоть устрицы из Франции, хоть черная икра ложками. Любые развлечения — книги, музыка, что пожелаете. Библиотека, лаборатория, тренажерный зал — все к вашим услугам. Просто…

— Просто не покидая территорию, — закончил я за него. — Золотая клетка остается клеткой, Ваше Величество. Даже если прутья из чистого золота.

— Но золотая, — усмехнулся он без веселья. — А это лучше, чем железная в каземате.

Туше. Намек понят.

— Филипп, — обратился он к старику, — проводите Илью Григорьевича в его покои. И распорядитесь насчет команды. Всех, кого он назвал — сюда. Немедленно. Если надо — силой.

— А если откажутся? — спросил Филипп Самуилович.

— Не откажутся, — голос Императора снова стал жестким, как сталь. — Объясните им, что это не просьба. Это приказ. Именем Императора.

Он направился к выходу, но в дверях остановился.

— Илья Григорьевич. Я знаю, что вы думаете обо мне сейчас. Но мне абсолютно плевать.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Император, он и есть Император.

— Пойдемте, — мягко сказал Филипп Самуилович. — Покои действительно великолепные. Вы удивитесь.

— Вряд ли. После всего случившегося меня уже сложно чем-то удивить.

Но я ошибался.

Филипп не соврал — апартаменты были не просто великолепны. Они были абсурдно роскошны. Три комнаты, каждая размером с мою квартиру в Муроме. Спальня с кроватью, на которой можно было бы устроить небольшой балет — четыре метра в ширину, с балдахином из темно-синего бархата и периной, в которой тонешь как в облаке. Кабинет — дубовые панели на стенах, камин из цельного куска белого мрамора, библиотека от пола до потолка, заставленная фолиантами в кожаных переплетах. Гостиная с панорамным окном на тот самый сад, который был виден из палаты Ксении.

— Это западное крыло, — пояснил Филипп, открывая тяжелые шторы. Солнечный свет ворвался в комнату, заиграв на хрустальных подвесках огромной люстры. — Полностью в вашем распоряжении. Звоните — и прислуга исполнит любое желание.

— Кроме желания выйти отсюда, — усмехнулся я.

— Кроме этого, да, — старик не стал притворяться. — Но поверьте, Илья Григорьевич, это для вашей же безопасности. Император не преувеличивал насчет врагов. Слишком многие заинтересованы в смерти Ксении.

— Почему? — я опустился в кресло. Мягкое, удобное, засасывающее как трясина. — Она же бастард.

Филипп Самуилович одобрительно посмотрел на меня и подошел к бару — да, тут был и бар, полный хрусталя и бутылок с дорогим алкоголем — налил себе в бокал коньяка. Мне предложил жестом, я отказался.

— Я не сомневался, что вы все поймете. Видите ли, мертвый бастард — это проблема. Живой бастард — это инструмент. Ее можно выдать замуж за нужного человека. Можно использовать как заложницу. Можно шантажировать Императора ее безопасностью.

Он сделал глоток, поморщился — коньяк был крепким.

— Но главное — живая Ксения делает Императора уязвимым. Он сильно любил ее мать, но она была ему не по статусу и умерла при родах. Это стало для него большой потерей и всю свою любовь он отдал дочери. Любит ее больше жизни. Готов на все ради нее. А правитель, у которого есть слабость — это подарок для заговорщиков. Мертвая Ксения…

Получается, в этом мы похожи с Императором, мы бережем свои слабости.

— Сломает его, — закончил я за Филиппа Самуиловича.

— Именно. Сломленный отец — слабый правитель. А слабого правителя легко свергнуть. Особенно если у тебя есть армия, деньги и права на престол.

Грязная, циничная, кровавая политика. И посреди всего этого змеиного клубка — четырнадцатилетняя девочка, которая ни в чем не виновата. Которая просто хочет жить.

Следующие два дня тянулись странно. Время словно загустело, как патока. Минуты превращались в часы, часы — в дни.

Я изучал медицинские данные до рези в глазах. Строил трехмерные модели ствола мозга на основе МРТ-снимков, рисовал схемы оперативных доступов, рассчитывал углы входа зонда. И проводил время с Ксенией.

Она оказалась удивительным собеседником. За внешней хрупкостью скрывался острый, как скальпель, ум и едкое, самоироничное чувство юмора.

— Знаете, господин лекарь, что самое смешное в моей ситуации? — спросила она как-то вечером, когда я читал ей вслух.

— Что?

— Я прочитала больше книг о путешествиях, чем иной путешественник за всю жизнь. Знаю названия всех морей — Средиземное, Черное, Красное, Желтое, даже море Лаптевых, хотя кто такой этот Лаптев, я не помню. Могу по памяти нарисовать карту любого побережья — вон, на потолке, видите? Это Скандинавия. Я сама нарисовала. Ну, продиктовала художнику, что где рисовать.

Действительно, на потолке ее палаты была детальная, точная карта с фьордами и заливами.

— Но я ни разу не видела настоящего моря. Ни разу не трогала песок — он правда такой, как пишут? Мелкий, сыпучий, просачивается сквозь пальцы? Ни разу не пробовала морскую воду — правда ли она настолько соленая, что щиплет язык?

— После операции увидишь, — пообещал я, откладывая книгу. — И потрогаешь. И попробуешь.

— Если выживу.

— Выживешь.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты упрямая, — сказал я с улыбкой. — Как твой… дядя Саша.

Слово «отец» так и просилось на язык, но я сдержался. Не мое дело. Мое дело — сделать так, чтобы она увидела это прекрасное море.

— А упрямые не сдаются, — закончил я. — Они вцепляются в жизнь зубами и не отпускают.

Она улыбнулась. Грустно, но с надеждой.

— Он очень хороший, знаете? Дядя Саша. Всегда был рядом, сколько я себя помню. Приносил игрушки, когда я была маленькой. Читал сказки — у него красивый голос, глубокий. Учил играть в шахматы — я у него даже выигрывала иногда, хотя подозреваю, он поддавался.

Ее взгляд затуманился воспоминаниями.

— Когда мне было восемь, я спросила, почему у меня нет мамы. Все дети говорили о мамах, а у меня ее не было. Он тогда… я никогда не видела, чтобы взрослый человек так плакал. Обнял меня и просто плакал, молча. А потом рассказал о ней. О том, какая она была красивая, добрая, умная. Показал портрет — я храню его рядом с собой.

— Можно взглянуть?

Она кивнула в сторону тумбочки. Я осторожно открыл ящик, достал небольшую миниатюру в овальной серебряной рамке. С портрета на меня смотрела молодая женщина с живыми, смеющимися глазами. Темные волосы, тонкие черты лица, чуть грустная улыбка. Красивая. И сразу стала понятно на кого похожа дочь.

— Единственное, что меня огорчает… — Ксения замялась.

— Что?

— Он не дает мне видеться с друзьями. Говорит, это опасно. Слишком опасно.

Она попыталась пожать плечами — вышло только легкое подергивание.

— Раньше они приходили — дети придворных, мои ровесники.

Ее голос стал тише.

— А потом я заболела. И их перестали пускать. Уже больше года я не видела никого, кроме лекарей, учителей и дяди Саши. Иногда мне кажется, что я не больна, а заключена. Что эта палата — не больничная, а тюремная камера.

Бедная девочка. Как будто паралича и смертельного диагноза мало — еще и тотальное одиночество. Ее заперли, чтобы защитить тайну Императора. Принесли ее детство, ее дружбу, ее последние радости в жертву политике.

— Это временно, — сказал я, хотя сам не очень в это верил. — После операции все изменится.

— Вы правда в это верите? — она посмотрела на меня своими серыми глазами-сканерами. Глазами отца.

— Стараюсь верить.

На второй день привезли Артема.

Я сидел в своем роскошном кабинете, в сотый раз просматривая трехмерную модель ствола мозга, когда дверь распахнулась без стука.

— Ни хрена себе хоромы!

Знакомый голос заставил меня вскочить. Артем стоял в дверях, ошарашенно озираясь по сторонам.

— Илюха, ты что — в лотерею выиграл? Или банк ограбил?

— Хуже, — я шагнул к нему и обнял. Крепко, по-мужски. — Сел в золотую клетку.

— В смысле?

Артем отстранился, внимательно меня разглядывая. Я, как лекарь, тут же отметил — он похудел. Темные круги под глазами, щетина, похоже, уже дневная. Не выспался, не поел нормально.

— Ну что, как тебе императорский эскорт? — спросил я, усаживая его в кресло.

— А то ты не знаешь! Среди ночи — три часа, мать их! — в дверь ломятся. Люди в черном, без опознавательных знаков. «Артем Воронов? Собирайтесь, поедете с нами». Я было дернулся, думал, арестовывают за что-то. А они: «По приказу Императора». Императора!

Он устало потер лицо ладонями.

— Сунули в машину, повезли. Куда — не сказали. Зачем — тоже. Сначала в поезде трясли, потом в машине не пойми по каким дорогам, потом еще фиг знает сколько по коридорам водили. И вот я здесь. Где, кстати, «здесь»? И что за херня, Илья, происходит?

Я вкратце обрисовал ситуацию. Без имен, без титулов, без статусов. Девочка четырнадцати лет, опухоль ствола головного мозга, операция, которую никто в мире не хочет делать.

Артем слушал, и лицо его становилось все серьезнее.

— Стоп! — он поднял руку. — Стоп, стоп, стоп! Не говори, кто она. Пожалуйста.

— Но…

— Я догадываюсь, Илья. Не дурак. Тайная резиденция, приказ Императора, четырнадцатилетняя девочка, которую прячут ото всех… Но знать точно не хочу. Пусть для меня она останется просто пациенткой. Самой важной в моей жизни, но просто пациенткой. Так будет правильнее. И безопаснее. Для всех.

Мудрое решение. То, чего не знаешь, не сможешь выболтать. Даже под сывороткой правды.

— Хорошо. Как там Муром? Мишка Шаповалов?

Артем улыбнулся — впервые с начала разговора.

— Мишке лучше. Намного лучше. Пришел в себя полностью. Узнает родных, говорит — пока простые слова, но говорит! «Мама», «папа», «пить».

Камень с души. Здесь я победил.

— А Игорь Степанович? Наверное, рад?

Улыбка сползла с лица Артема.

— Его арестовали.

— Что?! — я подскочил. — За что?!

— Говорят — превышение должностных полномочий и халатность, повлекшая тяжкие последствия. Не знаю что конкретно, но по больнице ходят такие слухи.

— Бред же!

— Конечно, бред. Шаповалов — самый «правильный» лекарь из всех, кого я знаю, — Артем понизил голос, хотя мы были одни в огромном кабинете, — Кобрук ему помогает, вроде как у нее все схвачено, но сколько он пробудет в СИЗО — не известно.

Настораживает эта несправедливость. Но… сначала нужно спасти Ксению, чтобы выбраться оттуда. А потом я получу влияние и вытащу Игоря Степановича.

— Беда. Будем надеяться Кобрук справится. А Вероника? — с интересом спросил я, надеясь, что хотя бы у нее все в порядке.

— Переживает за тебя страшно. Места себе не находит. Мы все за тебя переживали — ни слуху, ни духу, теперь понятно, почему.Так что за операция нас ждет? Покажешь?

Я разложил на огромном столе снимки, схемы, расчеты. Артем изучал их молча, но я видел, как постепенно бледнеет его лицо.

— Охренеть, — выдохнул он наконец, отодвигаясь от стола, как от ядовитой змеи. — Это же… это же убийство, Илья.

— Десять процентов успеха, — мой голос звучал уверенно.

— Оптимист хренов. Я бы дал пять. От силы. И то если звезды сойдутся в правильном созвездии.

— Но ты поможешь?

— А у меня есть выбор? — он усмехнулся, но в глазах была неподдельная тревога. — Они же меня отсюда не выпустят, пока все не закончится. Так же?

— Так.

— Золотая клетка на двоих. Или уже на скольких? Кого еще притащат?

— Ага, команду кошмара, — пробормотал у меня в голове Фырк. — Все с гонором, все звезды. Вот увидишь, двуногий, передерутся еще до начала операции.

И знаете что? Ворчливый бурундук оказался прав.

— Целую команду, — усмехнулся я.

К вечеру нас всех собрали в большой симуляционной комнате.

Огромное белое пространство, залитое ровным, без теней, светом. Похоже на чистилище. Или на арену перед выходом гладиаторов. В центре — пустота.

Император так и не появился с момента нашего разговора. То ли занят, то ли решил дистанцироваться. Если операция провалится, он сможет сказать: «Я в этом не участвовал, это все они». Умно.

Команда собиралась постепенно. Первым вошел академик Неволин.

Я ожидал увидеть дряхлого старца, но вместо этого в комнату вплыл человек, излучающий гранитную уверенность и абсолютное превосходство. Да, седой. Да, в возрасте. Но спина прямая как струна, походка твердая, а взгляд острый как скальпель. Он окинул меня взглядом, каким ценитель оценивает картину сомнительного происхождения, и поморщился.

— Меня зовут Виктор Семенович. А вы и есть тот самый Разумовский? — голос неожиданно молодой, звучный, с бархатными нотками.

— Я.

— Хм.

Одно «хм», но в нем было столько презрения.

— Молодой человек, вы хоть понимаете, от чего меня оторвали? Я готовил доклад для Всемирного конгресса нейрохирургов! Революционная методика! Это прорыв! Это Нобелевская премия! А меня притащили сюда как какого-то…

Следом вошла профессор Астафьева.

Если Неволин был огнем, то она была льдом. Строгий темно-синий костюм, волосы в идеальный пучок, ни грамма косметики. Очки в тонкой оправе делали ее похожей на директрису элитной школы для девочек.

— Профессор Астафьева Марина Львовна, — представилась она, протягивая руку. Рукопожатие крепкое, сухое, короткое. — Нейрофизиолог. Надеюсь, меня вызвали не зря. Мое время стоит очень дорого.

— Надеюсь, что не зря, — ответил я.

Она посмотрела на меня так, словно я был студентом, не выучившим урок.

— Надежда — не медицинский термин, молодой человек. Оперируйте фактами.

— О, эта тетка думает, что тебя живьем съест, двуногий. И не подавится, — хихикнул Фырк. — Но она плохо знает моего двуногого.

Третьим влетел — именно влетел — Доронин.

Молодой, тощий, с взъерошенными волосами, которые торчали во все стороны, как у безумного ученого из комиксов. В руках планшет, из карманов торчали какие-то инструменты и мотки проводов.

— Где пациент? Где оборудование? Мне нужны параметры! — он тараторил без остановки, его глаза лихорадочно бегали. — Точные параметры! Температура коагуляции? Глубина проникновения? Диаметр зонда?

— Успокойтесь, Иван Сергеевич, — холодно осадила его Астафьева. Похоже, они уже были знакомы. — Сначала дождемся всех.

— Ждать?! У меня семнадцать проектов в работе, Марина Львовна! Я не могу ждать!

Последней вошла Матрона Егоровна Железнова.

И если все предыдущие входили, то она материализовалась. Просто в какой-то момент она уже была в комнате, хотя секунду назад ее не было. Дородная, основательная, как русская печь. И взгляд. Взгляд человека, который видел все и уже ничему не удивляется.

Она окинула всех нас тяжелым взглядом и хмыкнула:

— Ну и сборище. Прямо консилиум нобелевских лауреатов.

— Я действительно номинирован на Нобелевскую… — напыжился Неволин.

— И чего это Император нас всех сюда стащил? — беззастенчиво перебила его Матрона. — Меня с дежурства сняли. Впервые за пять лет! У меня там две полостные операции были намечены!

Все смотрели на меня. Четыре пары глаз. Презрение, скепсис, нетерпение и усталое любопытство. Я стоял как первокурсник перед экзаменационной комиссией, состоящей сплошь из профессоров-садистов.

В этот момент двери распахнулись, и двое техников в белых комбинезонах ввезли в комнату… нечто.

Это был большой куб из матового, молочно-белого, полупрозрачного материала, установленный на специальной тележке. Внутри куба клубилась и медленно пульсировала какая-то туманная, светящаяся субстанция. От основания куба тянулись десятки проводов и тонких трубок к сложному аппаратному комплексу, который прикатили следом.

Вся «команда мечты» замолчала и с изумлением уставилась на этот странный объект. Даже Неволин забыл о своей Нобелевской премии.

— А вот и наш пациент, господа, — сказал я спокойно, с легкой усмешкой. — Прошу любить и жаловать.

Глава 7

Конструкция была размером с большой операционный стол. Хромированный каркас, густое переплетение трубок и проводов, россыпь мигающих индикаторов. В центре — прозрачная капсула из какого-то кристаллического материала, похожего на горный хрусталь. А внутри капсулы…

Внутри медленно пульсировало что-то розовато-серое. Размером с человеческую голову, но бесформенное. Как гигантский комок живого, дышащего теста. При каждой пульсации по его поверхности пробегали мимолетные искры — голубые, фиолетовые, золотистые.

— Господа, дамы, — Филипп Самуилович вышел вперед. Старик выглядел изможденным — наверное, не спал все эти дни, организовывая это чудо. — Перед вами уникальный симулятор. Совместная разработка лучших магов, алхимиков и инженеров Империи. Фактически — искусственно созданная модель человеческого мозга с имитацией конкретной патологии.

— Что за чушь? — фыркнул Неволин, скрестив руки на груди. — Мозг нельзя смоделировать! Это не механизм!

— Можно, если очень постараться, — возразил Доронин, уже вовсю сканируя симулятор каким-то жужжащим прибором. Его глаза горели фанатичным огнем. — О, интересно! Белковая матрица? Нет, полисахаридная! С включением органических полимеров! Гениально!

— Он магически скопирован с Ксении. Лучшие маги Империи постарались, над этим. Все повторяет ее организм до миллиметра. Вы будете тренироваться на нем, — продолжил Филипп, игнорируя их перепалку. — Оттачивать технику, отрабатывать взаимодействие. Симулятор реагирует как живая ткань. Если допустите критическую ошибку — он «умрет». Покажет остановку витальных функций.

— Какую операцию мы отрабатываем? — резко, как выстрелил, спросил Неволин. — И почему я, академик, должен подчиняться этому… мальчишке? — он ткнул в меня пальцем.

Пора. Момент истины.

Я молча подошел к проектору, вставил в него небольшой кристалл-носитель. На белой стене появилось изображение. Снимок МРТ. То самое размытое, зловещее пятно в самом центре человеческого мозга.

— Диффузная интрамедуллярная глиома ствола головного мозга, — произнес я четко, громко, чтобы услышал каждый.

На секунду в комнате повисла тишина.

А потом комнату взорвало.

— Вы с ума сошли?! — Неволин побагровел так, что я всерьез испугался за его сосуды. — Это неоперабельно! Категорически! Абсолютно!

— Я не буду участвовать в этом… в этом преступлении! — Астафьева резко сняла очки и начала яростно протирать их платком. Ее руки заметно дрожали — первая эмоция, которую я у нее увидел. — Это не медицина, это варварство! Вы хотите починить швейцарские часы кувалдой!

— Технически невозможно создать инструмент для такой операции! — запричитал Доронин, хватаясь за свои взъерошенные волосы. — Слишком глубоко! Слишком тонко! Погрешность в микрон — и пациент мертв! Это даже не ювелирная работа, а субатомная физика!

— А я вообще не понимаю, о чем речь, — буркнула Матрона Егоровна, скрестив на груди свои могучие руки. — Но если эти умники говорят, что невозможно, значит, невозможно. Я тридцать пять лет в операционной, всякого насмотрелась. Но чтобы оперировать то, что оперировать нельзя…

Они развернулись к выходу. Синхронно, как по команде. Единым фронтом гениев, столкнувшихся с задачей, которую считали ниже своего достоинства. Все, кроме Артема, который стоял в углу, белый как полотно, и Филиппа, который лишь грустно качал головой.

— Стойте!

Громогласно произнес я.

Они остановились у самой двери, но не обернулись.

— Нам нечего слушать, юноша, — произнес Неволин. — Диагноз — приговор. Диффузная глиома ствола — это смерть. Любое вмешательство — не лечение, а убийство. Просто более быстрое. Тема закрыта.

Старик сделал шаг к выходу. Еще один — и он исчезнет, а за ним и остальные. И тогда все.

— Академик, вы правы.

Это заставило его замереть. Нога, уже занесенная для следующего шага, застыла в воздухе.

— Вмешательство скальпелем — убийство. Классическая резекция — самоубийство. Попытка выпарить опухоль — безумие. Поэтому я и не предлагаю ничего из этого.

Неволин наконец развернулся полностью. В его глазах читался вопрос и скепсис в равных пропорциях.

— И что же вы предлагаете, юноша? Молиться? Или, может, танцы с бубном?

Я проигнорировал сарказм. Неспешно, отмеряя каждый шаг, я подошел к проектору.

Сарказм — это защитная реакция. Он пытается скрыть свою растерянность. Хороший знак. Значит, я его зацепил. Теперь — факты. Только факты, от которых он не сможет отмахнуться.

— Я не собираюсь вырезать опухоль, — сказал я, включая проектор. — Это действительно невозможно — она проросла ствол насквозь, как корни дерева прорастают землю. Попытка удалить ее — все равно что пытаться вытащить арматуру из бетона. Бетон рассыплется.

Щелчок мыши. На экране появился снимок — не обычный МРТ. Он было отражением того, что показывал Сонар. Достаточно близко, чтобы передать суть.

— Но я собираюсь уничтожить ее командный центр.

Астафьева развернулась. Резко, словно ее дернули за невидимую нить.

— Командный центр? У опухоли нет командного центра. Это не армия, это…

— Это колония, — перебил я. — Колония клеток. И как у любой колонии, у нее есть ядро. Метаболическое ядро — зона наиболее активного роста, откуда идут сигналы к периферии.

Новый слайд. ПЭТ-скан с радиоактивной глюкозой. На фоне серой, неактивной массы мозга — яркое, пылающее пятно.

— Вот оно. Два миллиметра в диаметре. Расположено в дорсальной части моста, между ядром отводящего нерва и медиальной петлей. Это источник. Остальное — просто реактивная зона, клетки, которые следуют приказам центра.

Взъерошенный Доронин оторвался от своего планшета. Его глаза за толстыми стеклами очков заблестели. Я узнал этот взгляд — так смотрит инженер, которому только что предложили спроектировать вечный двигатель. Невозможная, но безумно интересная задача.

— Подождите… подождите-подождите! — он подскочил ко мне, его пальцы забегали по экрану планшета, вызывая какие-то схемы. — «Выключить»? Вы имеете в виду точечную термоабляцию? Но… это же невозможно! Чтобы прижечь ядро размером в пару миллиметров на такой глубине, нужен зонд… он должен быть не толще иглы! И при этом способным генерировать импульс с точностью до десятых долей градуса! Таких технологий не существует!

Вот. Теперь Доронин говорит как инженер. Он обсуждает не «как навести», а «каким инструментом работать».

Я кивнул. Первый пошел.

— Именно поэтому вы здесь, Иван Сергеевич. Я слышал, вы лучший инженер-артефактор в Империи. Вы можете создать такой зонд?

Доронин закусил губу, его взгляд забегал по моим схемам. — Теоретически… если использовать монокристалл адамантина в качестве световода… и магическую фокусирующую линзу на конце… и систему охлаждения на микротрубках… Черт, это безумие! Но… это может сработать. Это гениально! Но даже если я создам такой зонд… — он поднял на меня взгляд. — Как вы собираетесь наводить его? Погрешность стереотаксической рамы — плюс-минус полмиллиметра. Вы промахнетесь.

Теперь его вопрос логичен. Он создал «снайперскую винтовку», но не понимает, у кого есть такой же «снайперский глаз».

— Рама даст нам базовые координаты, — объяснил я, подходя к проектору и указывая на схему. — Грубую наводку. А дальше…

Я постучал себя пальцем по виску.

— Дальше навигатором буду я. Я буду вести зонд, ориентируясь не на статичные снимки, а на живую, пульсирующую картину внутри ее мозга. Ваша задача — дать мне идеальный инструмент. Моя — провести его по единственно верному пути.

Доронин замер на секунду, переваривая услышанное. А потом его лицо расплылось в безумной, восторженной улыбке. — Идеальный инструмент и идеальный оператор… — прошептал он. — Боже мой. Это… это самая красивая инженерная задача в моей жизни. Я в деле!

А вот и первый союзник. Доронин — инженер. Он мыслит не как лекарь, а как технарь. Для него нет «невозможно». Есть задача и поиск решения. Он уже не видит пациента. Он видит сложнейшую техническую проблему. И его глаза горят азартом.

В комнате повисла тишина. Слышно было только тихое гудение вентиляции и едва различимое попискивание симулятора.

— Даже если это возможно технически… — первой нарушила молчание Астафьева. — При прохождении зонда через ствол мозга вы вызовете каскад рефлексов. Раздражение ретикулярной формации — потеря сознания. Задели вагусное ядро — брадикардия вплоть до остановки сердца. Коснулись дыхательного центра — апноэ. Это минное поле, где каждый квадратный миллиметр — потенциальная смерть.

— Именно поэтому вы здесь, Марина Львовна.

Я смотрел ей прямо в глаза, не позволяя отвести взгляд.

— Ваша система интраоперационного мониторинга — лучшая в Империи. Шестьдесят четыре канала ЭЭГ, соматосенсорные вызванные потенциалы, моторные вызванные потенциалы, мониторинг черепных нервов. Вы можете отследить активность каждого ядра в стволе. И предупредить меня за мгновение — буквально за миллисекунду — до того, как рефлекс станет необратимым.

Я повернулся к Артему, который все это время молча стоял в углу. Наши взгляды встретились.

— А твоя задача, друг, быть готовым к кризу. К любому. Атропин под рукой для вагусного криза. Адреналин для остановки. ИВЛ в режиме «готов». И главное — не паниковать. Что бы ни случилось.

Артем кивнул. Коротко, по-военному. Без тени сомнения. Мы понимали друг друга без слов.

— А моя задача? — в дверях стояла Матрона Егоровна. Оказывается, она не ушла. Она стояла и слушала. — Что должна делать старая операционная сестра?

— Быть моей памятью, — ответил я, глядя на эту основательную, невозмутимую женщину с огромным уважением. — Операция продлится часы. Десять, двенадцать, может, пятнадцать. Концентрация ослабнет. Руки устанут. Глаза перестанут четко видеть. Вы должны помнить каждый мой шаг, каждое движение. И напоминать, если я начну отклоняться от плана.

— Ого, двуногий! А ты, оказывается, не только резать умеешь, но и языком чесать! — восхищенно проскрипел в голове Фырк. — Смотри-ка, всех построил! Этот старый павлин Неволин аж клюв свой заткнул. Ледышка Астафьева растаяла. А сумасшедший профессор сейчас от восторга в штаны наложит! Прямо секта имени Разумовского!

Я мысленно усмехнулся.

— Я не нейрохирург, парень. Откуда мне знать ваш план? — хмыкнула Матрона Егоровна, но я видел, что она не сдвинулась с места. Ждала.

— Вы работали на сотнях операций. Видели, как работают лучшие. Вы умеете читать хирурга как открытую книгу — по дыханию, по напряжению плеч, по микродвижениям пальцев. Вы поймете, когда я делаю что-то не так. И остановите меня.

Она снова хмыкнула. Несогласие, но уже и не отказ. Этого было достаточно.

Я повернулся к последнему бастиону — к Неволину. Старик стоял, скрестив руки на груди. Лицо — непроницаемая маска презрения, но в его глазах, отражавших свет от симулятора, я видел крошечную искорку. Интерес. Профессиональный азарт. То, что заставляет хирурга в семьдесят один год продолжать оперировать, а не сидеть в кресле-качалке, пописывая мемуары.

— Академик Неволин. Вы провели тысячу пятьсот тридцать семь операций на головном мозге. Из них двести восемьдесят четыре — на стволе. Вы знаете эту область как свою квартиру. Каждый изгиб, каждую борозду, каждое ядро.

— Льстить не надо, юноша. Факты мне известны.

— Это не лесть. Это признание вашего опыта. Который мне нужен. Потому что мой план сработает только если вы — именно вы — будете контролировать макродвижения. Я вижу микромир, клеточный уровень. Но я могу потерять общую картину. Зациклиться на деталях. А вы… вы видите лес, а не отдельные деревья.

Пауза повисла в комнате. Долгая, тягучая, как сироп.

— Даже если все это сработает… — Неволин наконец медленно покачал головой. — Это безумие.

— Академик, год назад вы дали этой девочке ноль шансов. Помните? Вы смотрели на снимки, видели расположение опухоли и сказали отцу: «Готовьтесь к худшему. Медицина бессильна». Я читал ее карту и видел там вашу фамилию.

Старик дернулся, как от физического удара. Помнил. Конечно, он помнил. Такие диагнозы не забываются. Они остаются рубцами на совести даже самого опытного лекаря.

— Я предлагаю десять процентов. Один шанс из десяти. Это мало, но бесконечно больше нуля. Выбор за вами: остаться в истории человеком, который подписал смертный приговор ребенку. Или человеком, который рискнул ради одного шанса из десяти.

Я протянул руку и выключил проектор. Комната погрузилась в мягкий полумрак, освещаемая лишь ровным светом симулятора. Все было сказано. Больше слов — только испорчу эффект.

— Я свой выбор сделал. А вы?

Тишина растянулась на минуту. Две. Три. Фырк ерзал на моем плече, еле сдерживаясь, чтобы не заверещать от нетерпения. Я чувствовал, как его маленькое сердечко колотится о мою шею. Ррык в углу приподнял свою огромную голову, его золотые глаза внимательно следили за людьми, не мигая.

Первой сдалась Астафьева. Она решительно надела очки и подошла к своему пульту.

— Покажите мне параметры мониторинга. Детально. Какие именно ядра нужно отслеживать, с какой частотой, какие пороговые значения.

Доронин, словно очнувшись, подскочил к симулятору.

— Мне нужны характеристики зонда! Материал, диаметр, теплопроводность! И алгоритм нагрева! Линейный? Импульсный? Градиентный?

Матрона Егоровна подошла к столу с инструментами, накрытому стерильной простыней. Сдернула ее одним резким движением.

— Что ж, покажите вашу схему, Разумовский. Посмотрим, что за бред вы там нарисовали. И если это полная херня, я первая вас отсюда выкину. За шкирку. Как котенка.

Неволин стоял дольше всех. Он смотрел на меня долгим, тяжелым, оценивающим взглядом. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Хорошо. Попробуем. Но если эта девочка умрет из-за вашей самоуверенности, юноша… Я лично позабочусь, чтобы вас больше никогда не подпустили к операционной. Ни в этой жизни, ни в следующей.

— Договорились.

Они остались. Не из веры в меня — ее не было. Не из сострадания к Ксении — они ее даже не видели. Они остались из профессионального азарта.

Из страха упустить шанс сделать невозможное. Из опасения, что какой-то мальчишка может оказаться прав, а они — нет. Но остались. И это все, что мне было нужно.

Симулятор гудел как потревоженный улей. Десятки проводов тянулись от него к мониторам, на экранах которых уже бежали бесконечные столбцы цифр, графики и трехмерные диаграммы.

Доронин носился вокруг установки с какими-то приборами, что-то измерял, калибровал, бормотал себе под нос формулы, понятные, кажется, только ему одному.

— Готово! — выкрикнул Доронин, отскакивая от установки, словно она была раскаленной. — Зонд откалиброван! Диаметр — пятьдесят три микрона! Температурный диапазон — от тридцати семи до девяноста градусов с точностью в одну десятую! Скорость нагрева — два градуса в секунду!

— Мониторинг подключен, — доложила Астафьева, не отрывая взгляда от своих экранов. Ее пальцы летали над сенсорной панелью. — Отслеживаю активность шестнадцати ядер ствола. Пороговые значения установлены. При приближении к критическим параметрам — звуковой сигнал.

— Инструменты готовы, — Матрона Егоровна разложила на столике все необходимое с маниакальной аккуратностью. Скальпели, пинцеты, ретракторы — все блестело стерильной чистотой. — Хотя какие тут инструменты… Одна игрушка светящаяся.

Неволин надел хирургические очки с мощным увеличением, превратившись в некое подобие стрекозы.

— Начинаем. Разумовский, вы ведете зонд. Я контролирую общую траекторию по данным рамы. Малейшее отклонение — останавливаемся.

Я взял манипулятор. Тонкая, почти невесомая рукоятка, похожая на стилус для планшета, только в сто раз точнее. От нее тянулся световод — тоньше человеческого волоса, гибкий, светящийся изнутри мягким голубым светом.

Глубокий вдох. Выдох. Еще один вдох.

Сонар активировался мгновенно. Мир вокруг словно расслоился. Я видел симулятор не как розовую гелевую массу в прозрачной капсуле, а как живую, пульсирующую трехмерную карту. Каждый «сосуд», каждое «ядро», каждый «проводящий путь». Алхимики и маги постарались на славу — имитация была почти идеальной.

— Начинаю введение. Точка входа — пять миллиметров каудальнее большого затылочного отверстия.

Зонд коснулся поверхности. Я почувствовал на кончиках пальцев легкое сопротивление — «твердая мозговая оболочка». Чуть больше давления — мягкий прокол.

— Прохожу оболочки… Вхожу в ткань… Глубина — пять миллиметров.

На мониторах Астафьевой забегали зеленые линии ЭЭГ. Симулятор «ожил», имитируя реакцию живого мозга на вторжение.

— Параметры в норме, — подтвердила она своим ровным, бесцветным голосом. — Продолжайте.

Глубже. Десять миллиметров. Пятнадцать. Зонд медленно, микрон за микроном, погружался в вязкую, податливую массу, оставляя за собой тончайший, почти невидимый канал. Все шло по плану.

— Приближаюсь к первой опасной зоне. Позвоночная артерия справа.

Вот она. Пульсирует в такт невидимому сердцу. Сонар показывает ее как алую реку жизни. Всего полмиллиметра зазора. Одно неверное движение — и я проткну ее. В реальности это означало бы массивное субарахноидальное кровоизлияние. Мгновенная смерть. Спокойно. Дыши. Ты делал и не такое.

— Корректирую траекторию. Отклонение влево на ноль-два миллиметра.

— Вижу на мониторе, — подтвердил Неволин. Его голос был напряженным, но все еще ровным. — Хорошо. Продолжайте.

Двадцать миллиметров. Тридцать. Зонд послушно шел вперед, погружаясь в тайны самого древнего и самого важного участка мозга.

— Вхожу в ствол мозга. Продолговатый мозг, уровень перекреста пирамид.

Напряжение в комнате можно было резать ножом. Даже Филипп Самуилович, стоявший в стороне, замер и, кажется, перестал дышать. Доронин впился взглядом в свой монитор, его пальцы нервно постукивали по краю стола.

— Сорок миллиметров… Пятьдесят… Прохожу ретикулярную формацию…

— Осторожно! — предупредила Астафьева. — Вижу нарастание активности! Еще немного и…

— Контролирую. Шестьдесят миллиметров… Семьдесят…

Цель была близко. Я видел ее Сонаром — яркое, злое пятно, пульсирующее чужеродной, раковой энергией. Метаболическое ядро опухоли.

— Подхожу к цели… Еще три миллиметра… Два…

— Давление растет! — крикнул Артем, не отрывая взгляда от своего монитора. — Сто шестьдесят на сто!

— Это нормальная реакция, — отмахнулся я, полностью сосредоточенный на кончике зонда. — Еще миллиметр…

И тут симулятор взвизгнул. Пронзительно, оглушительно, как пожарная сирена.

На главном мониторе вспыхнула надпись, выжженная на сетчатке кроваво-красными буквами:

«КРИТИЧЕСКОЕ ПОВРЕЖДЕНИЕ СОСУДОДВИГАТЕЛЬНОГО ЦЕНТРА. НЕОБРАТИМЫЙ КОЛЛАПС. СМЕРТЬ ЧЕРЕЗ 0.3 СЕКУНДЫ.»

Я рефлекторно отдернул руку, но было поздно. Симулятор «умер». Индикаторы погасли, на всех мониторах вытянулись идеально прямые, безжизненные линии.

— Какого черта?! — я в ярости ударил кулаком по столу. — Я шел идеально! По всем расчетам до сосудодвигательного центра было еще полтора миллиметра!

Невозможно! Я все рассчитал! Траектория была идеальной! Я чувствовал расстояние, каждый микрон! Какого черта?!

Астафьева, единственная сохранившая ледяное спокойствие, подошла к мониторам и пролистала запись последних секунд:

— Пульсация ткани. Смотрите — вот здесь, на отметке семьдесят один миллиметр. Систола сердца вызвала микросмещение ткани мозга. Всего на ноль-два миллиметра. Но зонд в этот момент оказался ровно напротив критической зоны.

— Вы хотите сказать, что мозг… двигается?

— Конечно, двигается! — рявкнул Неволин, подходя ближе. Его лицо побагровело от раздражения. — Это не мертвый препарат в формалине! Живая ткань пульсирует в такт сердцу! Смещается при дыхании! Любой первокурсник это знает!

— Опаньки-опаньки! Первый блин комом! — прокомментировал в голове Фырк. — Или, в нашем случае, первая дырка в мозгах. Ничего, двуногий, со всеми бывает! Главное — не проткнуть настоящий мозг!

Черт. Конечно, знаю. Но одно дело — знать теоретически, как аксиому из учебника. Другое — ощутить это на кончиках пальцев. Учесть этот микроскопический танец живой ткани.

Я сделал глубокий вдох, заставляя ярость отступить.

— Перезапускаем. Доронин, перенастройте симулятор.

— Уже делаю! Две минуты!

Семнадцать.

Семнадцать раз за последние восемь часов я убил Ксению.

Поначалу это был профессиональный азарт. Команда, собранная Императором, скрипя зубами, но взялась за работу. Академик Неволин цедил сквозь зубы, но ассистировал. Астафьева следила за «нервами» симулятора, Доронин колдовал над своим зондом. Мы были полны энтузиазма.

Первая «смерть» была быстрой. Я не учел пульсацию мозговой ткани. Зонд сместился на долю миллиметра и проткнул артерию. «Критическое повреждение сосудистого центра. Смерть». Урок усвоен.

Мы попробовали другой подход. Через ликворную цистерну, чтобы меньше травмировать ткань. Я шел идеально, обходя нервные ядра, которые видел только я.

Неволин даже пробормотал «невероятно». Я почти дошел. И снова визг сирены. «Необратимый вагусный криз. Смерть». Оказалось, я пересек пучок блуждающего нерва под неверным углом. Еще один урок, купленный ценой еще одной виртуальной жизни.

Мы меняли тактику. Пробовали входить с разных сторон, меняли скорость, температуру. И каждый раз нас ждал провал. Смерть от отека. Смерть от кровоизлияния. Смерть от рефлекторной остановки сердца. Мы изучили все способы, которыми ствол мозга может убить себя, защищаясь от вторжения.

На десятой попытке закончился кофе. На четырнадцатой — терпение.

Я пытался спорить. Кричал, что это не игра в дартс, что каждая неудача — это не провал, а бесценные данные. Что мы не проигрываем, а составляем карту минного поля, по которому нам предстоит пройти всего один раз.

Но они меня не слышали. Они видели только семнадцать смертей. Семнадцать доказательств того, что они были правы с самого начала.

И вот теперь… семнадцатая попытка. Она была идеальной. Я учел все. Каждый нюанс, каждую ошибку. Я довел зонд до цели. Я активировал его. Я видел своим Сонаром, как «сердце» опухоли начало таять, разрушаться под действием температуры. Я почти закричал от триумфа. Мы побеждали.

А потом симулятор завыл, как сирена воздушной тревоги. «Массивный отек ствола мозга. Остановка дыхания через 15 секунд. Смерть через 6 минут».

Я смотрел на монитор, не веря своим глазам.

— Но…, но я все сделал правильно! Опухоль уничтожена!

— Именно поэтому! — Астафьева вскочила, тыча пальцем в экран, ее лицо исказилось от ужаса и понимания. — Смотрите! Некроз опухоли вызвал массивный выброс токсинов! Клеточный детрит, свободные радикалы, медиаторы воспаления! Все это хлынуло в окружающую здоровую ткань!

— И вызвало отек, — закончил Неволин. Его голос был глухим, мертвым. Он выглядел постаревшим на десять лет. — Мы не учли постабляционный синдром. Опухоль можно уничтожить. Но продукты ее распада убьют пациента быстрее, чем сама опухоль.

Тишина. Мертвая, оглушающая тишина.

А потом Неволин взорвался.

— ХВАТИТ! — он с силой ударил кулаком по столу. Инструменты подпрыгнули со звоном. — Достаточно! Это бессмысленно!

Он бьет не по моей технике, не по моим знаниям. Он бьет по моей вере. По той самой надежде, которую я им продал. И он прав. Семнадцать из семнадцати — это не статистика. Это приговор.

— Вы говорили — десять процентов! ДЕСЯТЬ! — кричал он, его лицо налилось кровью. — Это значит, что из десяти попыток одна должна быть успешной! А мы провалили СЕМНАДЦАТЬ! Не десять, не пятнадцать — СЕМНАДЦАТЬ!

Он подошел ко мне вплотную.

— Знаете, что это значит, юноша? Это значит, что ваши десять процентов — ЛОЖЬ! Реальные шансы не десять процентов! Они НОЛЬ! НОЛЬ, вы понимаете?!

— Виктор Семенович… — попыталась вмешаться Астафьева.

— Молчать! Мы тут восемь часов убиваем виртуальную девочку! Восемь часов! И каждый раз — смерть! Мы не лекари, мы палачи! Экспериментаторы над трупами!

Он сорвал с головы хирургическую шапочку, скомкал и швырнул на пол.

— Я ухожу. И советую всем сделать то же самое. Это не медицина. Это шарлатанство! Попытка выдать желаемое за действительное!

Он развернулся и, не оглядываясь, направился к двери.

Доронин молча, сгорбившись, начал собирать свое оборудование. Его движения были медленными, как у старика.

Астафьева сняла очки, устало потерла переносицу.

Матрона Егоровна встала, ее суставы громко хрустнули в тишине.

— Парень, старик прав. Мы попробовали. Семнадцать раз. Этого достаточно, чтобы понять — не выйдет. Бывает.

Они уходили. Все. Один за другим. Даже Артем смотрел на меня с таким сомнением и жалостью, что мне стало тошно.

А я стоял посреди комнаты, глядя на семнадцатый «мертвый» симулятор, и не мог произнести ни слова.

Потому что возразить было нечего. Они были правы.

Комната опустела. Гудящая тишина давила на уши после яростных криков Неволина. Остались только я, Артем и Филипп Самуилович. Ну и симулятор номер семнадцать, светящийся в полумраке, как надгробие на могиле моей самоуверенности.

Артем подошел, осторожно положил руку мне на плечо.

— Илья… может, они правы? Может, стоит признать…

— Что? — я резко обернулся, и в моем голосе прозвучала горечь, которой я сам от себя не ожидал. — Что я обнадежил умирающего ребенка зря?

— Что ты человек, — тихо сказал он. — У людей есть пределы.

Он сжал мое плечо и ушел, оставив меня одного. Даже Филипп, что-то неразборчиво пробормотав про необходимость отдохнуть, тихо выскользнул за дверь.

Я опустился на пол прямо там, где стоял, прислонившись спиной к холодной, гладкой стене симулятора. Голова откинулась назад. Пустота.

Семнадцать раз. Семнадцать способов убить Ксению. Я перебрал их все. Как искусный палач, изучающий анатомию для более эффективной казни. Может, восемнадцатый способ — это пуля в мою собственную голову? Быстро, эффективно и милосердно. По крайней-мере, для меня.

— Лекарь…

Голос Ррыка прозвучал неожиданно мягко, без обычной ленивой насмешки. Огромный лев материализовался рядом, его призрачное тело отбрасывало мягкое золотое свечение на кафельный пол.

— Возможно, они правы. Возможно, эта задача действительно невыполнима. Даже для тебя.

Он лег рядом, положив массивную голову на передние лапы, и посмотрел на меня своими древними, мудрыми глазами.

— Я видел многих целителей за свои две тысячи лет. Великих и бездарных. Упрямых и сдающихся. Ты — из упрямых. Но упрямство имеет оборотную сторону. Иногда оно заставляет биться в закрытую дверь, когда рядом есть окно.

— Какое окно? — устало спросил я. Голос был чужим, безжизненным. — Тут глухая стена. Со всех сторон.

— Может быть. А может, ты просто не видишь окна из-за усталости. Ты уже семнадцать раз убил ее, лекарь. Виртуально, но убил. Может, хватит?

Даже он. Фамильяр, видевший все. Даже он считает, что это конец. Голос холодного, беспристрастного разума. И этот разум говорит: «Сдавайся».

И тут взорвался Фырк.

Маленький бурундук спрыгнул с моего плеча на пол и встал между мной и Ррыком. Он распушил свой хвост так, что тот стал похож на ершик для бутылок, и оскалил крошечные зубки. Вся его фигурка излучала концентрированную ярость.

— Заткнись, блохастый мешок с экскрементами! — заверещал он мысленно. — Облезлая кошка! Призрачный трус!

Ррык лениво приподнял голову, в его золотых глазах мелькнуло удивление.

— Что?

— Ты меня слышал, ленивая задница! Как ты смеешь сомневаться в моем двуногом?! Он не убивал! Он УЧИЛСЯ! Каждая эта «смерть» — урок! Каждая неудача — шаг к успеху!

— Грызун, ты забываешься…

— Это ТЫ забываешься! — Фырк подскочил и ткнул лапкой прямо в нос гигантского льва. Его палец прошел насквозь, но жест был более чем красноречив. — Ты называешь себя Хранителем? Да ты просто декорация! Бесполезная призрачная декорация! Сидишь тут, философствуешь, умничаешь! А когда нужно поддержать — сразу «может, сдаться»!

— Я реалист, грызун. В отличие от тебя.

— Реалист?! Да ты пораженец! Сдался, не начав бороться! Мой двуногий не такой! Он найдет способ! Он ВСЕГДА находит способ!

— Твой «двуногий» уперся в стену. Семнадцать раз уперся. Упрямство — это хорошо. Но глупое упрямство ведет в могилу. Он человек, у него есть предел.

— Да я тебе сейчас покажу предел!

С диким воплем Фырк бросился на Ррыка. Его маленькие лапки замахали в воздухе, отчаянно пытаясь достать до львиной морды.

— Я тебе усы повыдергиваю! Гриву на сувениры распущу! Хвост в узел завяжу!

Глава 8

Это было одновременно смешно и грустно. Крошечный бурундук атаковал льва размером с лошадь. Его лапки проходили сквозь призрачное тело, не причиняя ни малейшего вреда, но Фырк не сдавался, продолжая свою яростную и безнадежную атаку.

— Фырк… — начал я.

— НЕ ВМЕШИВАЙСЯ! — заверещал он, не прекращая молотить воздух. — Это между мной и этой ленивой кошкой! Он посмел усомниться в тебе! В ТЕБЕ! Ты спас сотни людей! Вылечил безнадежных! Сделал невозможное!

Он запрыгнул Ррыку на спину, пытаясь вцепиться в несуществующую гриву.

— А этот… этот диванный философ сидит и вещает про пределы! Да что ты знаешь о пределах, а?! Ты столько лет просидел призраком! Ни разу не пытался что-то изменить! Только смотрел со стороны!

— Потому что я нематериален, идиот! — рыкнул Ррык, слегка тряхнув головой. — Я не могу влиять на физический мир!

— А мой двуногий — МОЖЕТ! И он ПОВЛИЯЕТ! Он спасет эту девочку! Потому что он не сдается! НИКОГДА не сдается!

Ррык медленно встал, отряхиваясь, как мокрая собака. Фырк кубарем свалился на пол, но тут же вскочил, готовый к новой атаке.

— Грызун, твоя преданность достойна восхищения. Но глупа. Посмотри на него! — Лев кивнул своей огромной головой в мою сторону. — Он измотан. Он в отчаянии. Он сам уже не верит. А без веры не будет успеха.

Странно впечатление я на него произвел. Обманчивое.

— Тогда я буду верить за него! — Фырк встал передо мной, раскинув лапки, словно защищая меня от всего мира. — Я буду его верой! Его надеждой! Его упрямством! И если ты еще раз…

— ФЫРК!

Мой мысленный крик прогремел как удар грома в замкнутом пространстве комнаты. Бурундук отлетел назад и испуганно прижался к моему плечу, дрожа всем телом.

— ДОСТАТОЧНО! Оба!

Я медленно, тяжело, как старик, поднялся на ноги.

— Ррык прав в одном — мне нужно отдохнуть.

Фырк тихо всхлипнул.

— Двуногий…

— НО, — я выпрямился, чувствуя, как где-то в глубине зарождается упрямый, злой огонек. — Завтра я попробую снова. И послезавтра. И буду пробовать, пока не найду решение или пока Ксения не умрет. Потому что пока она жива — есть шанс. Микроскопический, призрачный, почти нулевой — но есть.

Я посмотрел на Ррыка.

— Спасибо за честность. Она зачастую необходима.

Потом перевел взгляд на Фырка.

— И спасибо за веру. Даже если она иррациональна.

Бурундук утерся лапкой.

— Я просто… я не могу смотреть, как ты сдаешься.

— Я не сдаюсь. Я просто… устал. Мне нужен перерыв. Несколько часов сна. А потом — снова в бой.

Ррык величественно кивнул.

— Это мудро. Усталый разум не способен на прорывы.

Я пытался уснуть. Честно пытался.

Лег на эту огромную кровать в своих апартаментах. Закрыл глаза. Попробовал считать овец. Попробовал медитировать.

Бесполезно.

Каждый раз, когда я закрывал глаза, я снова был там. В симуляционной. Снова видел эти кроваво-красные буквы: «СМЕРТЬ». Семнадцать раз. Семнадцать вариантов. Семнадцать способов потерять Ксению.

В голове, как заевшая пластинка, крутились схемы, траектории, углы входа. Где ошибка? Что я упускаю? Пульсация. Ход волокон. Постабляционный отек.

Я учел все. Так почему же не получается?

Может, дело не в технике, а в самом подходе? Может, я с самого начала иду не в ту сторону?

К черту.

Я встал, натянул больничный халат поверх футболки и вышел из комнаты. Коридоры были пустынны и тихи — глубокая ночь.

Ноги сами привели меня к наблюдательной комнате. За стеклом, в мягком свете ночника, отбрасывающего длинные, уютные тени, лежала Ксения. Она не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, на расписные облака и птиц, которые никогда не улетят.

Я тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вошел в палату.

— Не спится? — спросила она, не поворачивая головы. Голос был тихим, но ясным.

— Как ты узнала, что это я?

— По шагам. У вас особенная походка. Быстрая, но с паузами. Как будто вы постоянно о чем-то думаете, даже когда идете.

Наблюдательная девочка. Когда ты заперт в неподвижном теле, ты начинаешь слышать мир. По-настоящему слышать. Каждый шорох, каждый скрип, каждую паузу в разговоре.

— Тебе тоже не спится, я смотрю.

— Я много сплю днем. Не специально — просто организм экономит силы. А ночью… ночью я думаю.

— О чем?

— О разном. О том, какой была бы моя жизнь, если бы я была здорова. Пошла бы я в университет? Или замуж? Были бы у меня дети?

Она помолчала, набирая в легкие воздух.

— А иногда думаю о смерти. Это странно — бояться и одновременно ждать ее. Как… как ждешь результатов экзамена. Знаешь, что провалился, но все равно надеешься.

Она говорит об этом спокойно, как о чем-то обыденном. Но это не спокойствие. Это броня. Защитная реакция психики, которая устала бояться. Она не ждет смерти. Она просто… смирилась с ней. И это страшнее любого крика, любой истерики.

— Не говори так.

— Почему? Это правда. Господин лекарь, можно я скажу вам кое-что? Честно?

— Конечно.

Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, жалко — лицевые мышцы уже плохо слушались.

— Знаете… я иногда думаю, что мое тело — это не тюрьма. Не клетка. А просто… сломанная кукла.

Сломанная кукла… Эта метафора резанула по сердцу острее скальпеля. Не тюрьма, не клетка. Именно сломанная вещь. Что-то, что потеряло свою функцию. И она говорит это без жалости к себе, с какой-то отстраненной, взрослой печалью. Она уже не идентифицирует себя со своим телом.

— А я — душа этой куклы. Сижу рядом и жду. Когда придет мастер и починит ее. Или… или признает, что она сломана окончательно, и выбросит. И тогда душа будет свободна.

— Мастер уже здесь, — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Просто у него очень сложные инструменты. И он не может позволить себе сделать еще хуже.

— Хуже уже не будет.

Она произнесла это так буднично, так просто, словно говорила о погоде за окном. И от этой простоты у меня по спине пробежал холодок.

— Господин лекарь, я не боюсь умереть. Правда не боюсь. Смерть — это просто переход. Из одного состояния в другое. Как засыпание. Или как нырок в воду — страшно только первую секунду, а потом…

— Потом что?

— Не знаю. Но точно не хуже, чем сейчас. Знаете, что самое страшное? Не смерть. А вот это — существование. Не жизнь, а именно существование. Ждать. День за днем, час за часом. Чувствовать, как тело становится все более чужим. Как оно перестает быть твоим.

Она замолчала, ее дыхание стало чуть чаще — этот монолог отнял у нее много сил.

— Вчера я попробовала пошевелить пальцем. Мизинцем на левой руке. Я так старалась… Представляла движение, посылала мысленные приказы. Час пыталась. И знаете что?

— Что? — прошептал я.

— Ничего. Абсолютно ничего. Даже дрожи не было. Как будто этого пальца вообще нет. Как будто его отрезали, но я не заметила.

Из ее глаз, не мигая смотревших в потолок, потекли слезы. Беззвучно, двумя тонкими ручейками по вискам. Она не могла их вытереть.

Я встал, взял со столика чистую салфетку и очень осторожно, почти не касаясь кожи, промокнул влажные дорожки. Этот жест был полон нежности и моего собственного, всепоглощающего бессилия.

— Спасибо, — прошептала она. — За все. За попытку. За то, что не врете. За то, что говорите правду. Даже если она страшная.

— Операция состоится, — сказал я твердо, сам не зная, откуда взялась эта уверенность. — Я найду способ.

— А если не найдете?

— Найду.

— Но если…

И тут она замолчала. Резко, на полуслове, словно кто-то выключил звук.

Ее глаза, до этого печальные, вдруг расширились. Огромные, серые, полные чистого, животного ужаса.

Губы задрожали. Она пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только сдавленный, булькающий хрип.

Нет! Нет-нет-нет! Только не сейчас! Не так!

Адреналин ударил в кровь, мгновенно сжигая всю усталость. Мозг переключился в режим «красного кода». Забудь отчаяние, забудь неудачи. Перед тобой пациент в кризе. Действуй!

— Ксения? Ксюша!

Изо рта пошла пена. Белая, с тонкими розовыми прожилками. Ее тело на кровати выгнулось дугой.

Мониторы взвыли. Все разом. Оглушительный, многоголосый хор смерти. Красные лампочки замигали, превращая уютную палату в адскую дискотеку.

ЧСС: 140… 150… 160…

Сатурация: 94%… 90%… 85%…

АД: 180/110… 190/120…

— ФЫРК!

Бурундук материализовался мгновенно, прямо на груди у девочки. Его астральные глаза горели синим огнем. Он запрыгнул в девочку и тут же вынырнул.

— Двуногий! У нее отек мозга! Острый! Массивный!

А потом снова нырнул.

— Вижу! Метаболическое ядро опухоли — оно активировалось! Как вулкан! Выброс токсинов! Воспалительных медиаторов! Оно ее убивает! ПРЯМО СЕЙЧАС!

Я бросился к стене и с силой ударил по красной тревожной кнопке.

Оглушительная сирена взревела, разрывая ночную тишину на куски.

— Держись, Ксюша! Слышишь меня?! Держись, — приговаривал я.

Красный свет аварийной тревоги залил палату пульсирующими волнами, превращая белые стены в дергающееся месиво. Мониторы пищали в истерике — каждый на своей высокой, пронзительной частоте, создавая какофонию электронного ужаса.

— Двадцать восемь… двадцать девять… тридцать!

Я считал компрессии вслух, сквозь зубы. Механический ритм, вбитый в мышечную память до автоматизма еще в ординатуре. Не думать. Просто давить.

Два резких вдоха через маску. Грудная клетка Ксении едва заметно поднималась — детская, хрупкая, похожая на птичью. Под моими ладонями ребра прогибались с тихим, тошнотворным хрустом. Слишком сильно давлю? Плевать. Сломанные ребра заживут. Мертвый мозг — нет.

Раз, два, три… Ритм. Главное — ритм. Не думать. Просто давить. Сжимать это маленькое, хрупкое сердце, заставляя его гнать кровь. Я не спасаю ее. Я просто торгуюсь со смертью. Вырываю секунду за секундой. Отчаянно, безнадежно.

— Двуногий! — Фырк метался по моему плечу, его коготки впивались в ткань халата. — Она уходит! Серебристая нить истончается!

Я не ответил. Не было времени. Пот катился в глаза, жег как кислота. Руки горели от молочной кислоты — сколько я уже делаю массаж? Три минуты? Пять? Время превратилось в вязкую, тягучую субстанцию.

Дверь распахнулась с грохотом. Артем влетел первым — волосы торчали во все стороны, халат расстегнут, под ним пижамные штаны. За ним Филипп — в футболке и больничных тапках на босу ногу.

— Что происходит?! — Артем бросился к мониторам, его глаза забегали по показателям. — Мать честная…

— Ядро опухоли активизировалось, — выдохнул я между компрессиями. — Массивный отек. Компрессия ствола.

Артем уже подключал мешок Амбу, его движения были четкими, отработанными. Мы работали вместе достаточно долго, чтобы понимать друг друга без слов. Он взял на себя вентиляцию, я продолжал массаж.

В палату ворвались остальные. Неволин — в домашних брюках и рубашке навыпуск, седые волосы растрепаны. Астафьева — в спортивном костюме, очки криво сидели на носу. Доронин — в мятой футболке с формулами, джинсах и… тапочках с зайчиками?

Неволин одним взглядом оценил ситуацию. Его лицо превратилось в погребальную маску.

— Это конец, — констатировал он тем тоном, которым подписывают смертные приговоры. — Она в агонии. Стволовые рефлексы угасают.

— Давление сорок на ноль! — выкрикнул Артем, не отрываясь от мешка Амбу. — Пульс нитевидный, прощупывается с трудом! Сатурация семьдесят и падает! Зрачки… черт, анизокория! Левый шире на два миллиметра!

Анизокория. Все. Финальный звонок. Ствол мозга сдавлен. Еще минута, две — и начнется необратимый некроз. Учебник неврологии, страница двести тридцать семь… Смешно, что я помню это сейчас. Как будто сдаю экзамен самой Смерти.

И я его проваливаю.

Я резко отстранился от Ксении. Мои руки подрагивали от усталости и адреналина. Повернулся к команде. Смотрел каждому в глаза по очереди — Неволину, Астафьевой, Доронину. В их взглядах читался приговор. Страх. Бессилие. Они уже мысленно хоронили ее.

К черту.

Они уже сдались. Мысленно констатировали смерть. Они видят труп. А я… я вижу шанс. Один. Последний. Безумный.

— Всем слушать сюда! — мой голос прозвучал как удар хлыста в оглушающей какофонии. — Медикаментозно мы ее не удержим. Маннитол не успеет. Дексаметазон — как мертвому припарки. У нас один шанс — экстренная операция. Прямо сейчас. В операционную. Бегом!

Астафьева отшатнулась, словно я ее ударил.

— Вы… вы с ума сошли! — ее голос сорвался на визг. — Мы провалили семнадцать попыток! СЕМНАДЦАТЬ! На симуляторе, в идеальных условиях! А вы хотите оперировать умирающего ребенка?!

Я сделал шаг к ней. Она попятилась.

— А она готова умереть? — мой голос стал тихим, почти шепотом. Но в этой тишине была ярость урагана. — Посмотрите на нее, Марина Львовна. ПОСМОТРИТЕ!

Я указал на бледное, безжизненное лицо Ксении. Синие тени легли под глазами. Губы приобрели восковой оттенок. Маленькая девочка, которая никогда не целовалась, не влюблялась, не ссорилась с подругами из-за мальчишки. Не прогуливала уроки, не врала родителям про оценки, не мечтала о свадебном платье.

— Она умирает. Прямо сейчас. С каждой секундой, что мы тут препираемся, ее мозг отмирает. Нейрон за нейроном. Необратимо.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

— У вас есть выбор. Уйти сейчас — и всю оставшуюся жизнь просыпаться в холодном поту, думая «а что, если бы я попытался?». Или пойти со мной и, возможно — ВОЗМОЖНО — сотворить чудо.

Пауза. Слышно было только отчаянный писк мониторов и шумное, упругое дыхание мешка Амбу в руках Артема.

— Я иду в операционную, — сказал я, поворачиваясь к кровати. — Кто со мной?

Не дожидаясь ответа, я схватился за холодные металлические поручни кровати.

— Артем, Филипп — катим!

Мы втроем с силой толкнули кровать. Колеса взвизгнули, протестуя против резкого движения. Капельницы на штативе закачались как пьяные. Монитор, закрепленный рядом, опасно накренился — Филипп подхватил его в последний момент, едва не выронив.

За спиной на мгновение повисла тишина. А потом — топот ног.

— Сумасшедшие, — пробормотал Неволин, догоняя нас. — Все вы тут сумасшедшие. Но я не дам мальчишке убить ребенка в одиночку.

— Мониторинг нужно откалибровать! — Астафьева бежала рядом, на ходу поправляя свои криво сидящие очки. — Без него вы слепые!

— А без зонда вообще ничего не выйдет! — Доронин нагнал нас, прижимая к груди свой драгоценный кейс с оборудованием, как мать — младенца.

Фырк на моем плече вдруг засмеялся — истерично, с облегчением, почти с восторгом.

— Вот это я понимаю, двуногий! Собрал банду самоубийц! Прямо «Чертова дюжина» в медицинском исполнении!

Они пошли. Они все пошли за мной. Не потому что поверили в успех. А потому что не смогли не пойти. Потому что в каждом из них, под слоями цинизма, усталости и академического снобизма, все еще жив лекарь.

И этот лекарь не умеет сдаваться. Теперь у нас есть шанс. Один на миллион. Но он есть.

Больничные коридоры превратились в размытое, смазанное месиво. Мы неслись как безумные — кровать гремела по кафелю, колеса визжали на поворотах, мониторы пищали свою предсмертную песню.

Операционный блок. Святая святых хирургии.

Матрона Егоровна уже стояла в распахнутых дверях операционной, как скала посреди шторма. Откуда она узнала? Неважно. В ее возрасте и с ее опытом у нее было шестое, седьмое и восьмое чувство на экстренные ситуации.

— Давно пора! — рявкнула она, и в ее голосе не было ни паники, ни страха — только ледяная ярость профессионала. — У нас код красный! Шевелите задницами, профессора!

Операционная встретила нас холодным, бестеневым светом и резким, чистым запахом дезинфектантов. Хлоргексидин, спирт, озон — стерильный коктейль, который всегда действовал на меня успокаивающе. Но не сейчас.

— На стол! Аккуратно! — командовала Матрона Егоровна, ее голос перекрывал вой сирены.

Перекладывание. Самый опасный момент.

Аккуратно. Нежнее. Тело Ксении легло на операционный стол — маленькое, почти невесомое. Как восковая кукла. Кукла, которую мы сейчас будем ломать, чтобы попытаться починить.

Доронин уже распаковывал свое оборудование, его руки летали, бормоча что-то про калибровку и температурные режимы. Провода змеились по полу, как клубок медицинских медуз-горгон.

— Калибровка займет минимум десять минут! — выкрикнул он, пытаясь соединить какие-то разъемы.

— Нет времени! — отрезал я, срывая с себя мокрый от пота халат. — Работаем с тем, что есть!

Астафьева развернула свою станцию мониторинга — три монитора, сенсорная клавиатура, масса проводов. Ее пальцы забегали по клавишам, выстраивая параметры на лету.

— Мне нужно подключить электроды! Шестьдесят четыре канала! Это займет…

— Подключайте самые критичные! — перебил я. — Ствол мозга, дыхательный центр, сердечный! Остальное потом!

Десять минут? Пять минут? У нас их нет! У нас есть секунды!

Каждая секунда промедления — это тысячи мертвых нейронов в ее мозгу. Плевать на калибровку, плевать на протоколы! Сейчас правила пишет Смерть, и мы должны играть быстрее нее.

Неволин уже стоял у раковины. Вода шумела, он методично, с яростью, тер руки щеткой. Движения автоматические, отточенные десятилетиями. Семь минут по протоколу? У нас их не было. Три минуты ускоренной обработки — и в перчатки.

Я рванул к раковине рядом. Вода обжигающе холодная, но я этого почти не чувствовал. Мыло щипало микротрещины на коже. Намылить, смыть, снова намылить. Между пальцами, под ногтями, предплечья до самых локтей.

Я посмотрел на свое отражение в стальном кране. Кто это? Бледное лицо, безумные глаза, мокрые волосы прилипли ко лбу. Не лекарь. Солдат перед штурмом. Солдат, который знает, что, скорее всего, не вернется.

В стекле наблюдательной комнаты, выходящей прямо в операционную, появились темные силуэты. Император Александр Четвертый — его лицо было как восковая маска, ни единой эмоции.

Рядом Васнецов, его пальцы судорожно перебирали янтарные четки. Анастасия Шелестова — бледная, губы сжаты в тонкую белую линию.

Пришли. Пришли посмотреть на финал своего жестокого спектакля. Увидите ли вы чудо или казнь? Или для вас это одно и то же?

Успели так быстро? Похоже находились где-то в этом же здании и скорее всего не спали

— Халат! — скомандовал я. Матрона Егоровна уже держала наготове стерильный комплект.

Руки в рукава. Завязки сзади — Матрона затягивала их с такой силой, что я едва не задохнулся. Перчатки — первая пара, вторая поверх. Двойная защита.

— Готовы? — спросил я, оглядывая команду.

Неволин, уже в маске, молча кивнул. В его глазах больше не было презрения — только холодная, ледяная сосредоточенность. Хирург перед боем.

Астафьева, не отрываясь от мониторов, подняла большой палец.

Доронин, все еще возившийся с проводами, коротко кивнул.

Артем, стоявший у наркозного аппарата, встретился со мной взглядом. Общий наркоз был невозможен — Ксения была слишком нестабильна. Вся надежда на его мастерство седации.

— К черту готовность! — рыкнула Матрона Егоровна, с грохотом раскладывая инструменты на столике. — Время пошло! Спасайте ее, лекарь, или я лично вас четвертую!

Фырк, все это время сидевший тихо, устроился на моем плече поудобнее, его усики подрагивали от напряжения.

— Ну что, двуногий. Час истины. Либо ты гений, либо мы все тут станем соучастниками убийства. Без давления, конечно.

Я подошел к операционному столу. Ксения лежала подо мной — бледная, почти прозрачная, опутанная проводами и трубками.

Мониторы показывали критические значения по всем параметрам. Она умирала. Прямо сейчас, прямо здесь, под безжалостным светом хирургических ламп.

— Начинаем, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. — Стереотаксическая рама. Матрона Егоровна, ассистируйте.

Спокойно. Весь хаос остался за дверью. Здесь, в этом круге света, есть только я, пациент и задача.

Семнадцать провалов. Восемь часов отчаяния. Все это не имеет значения.

Есть только восемнадцатая попытка. Последняя. И она должна быть успешной. Другого варианта у нас нет.

Стереотаксическая рама — конструкция из титана и отчаянной надежды. Я закреплял ее на голове Ксении, затягивая винты с ювелирной точностью.

Титан и надежда. Идеальное название для этого инструмента. Один винт перетянешь — трещина в черепе. Недотянешь — погрешность в миллиметр, которая там, в глубине, превратится в смертный приговор. Каждый щелчок фиксатора — как взвод курка.

— Координаты выставлены, — доложил я, проверяя показания на дисплее рамы. — Точка входа — пять миллиметров каудальнее большого затылочного отверстия. Угол введения — пятнадцать градусов к средней линии.

Неволин склонился над моим плечом, изучая траекторию на экране навигатора. Его дыхание шумело через маску — тяжелое, напряженное.

— Близко к позвоночной артерии, — заметил он сухо. — Промахнешься на миллиметр влево — массивное кровотечение.

— Не промахнусь.

Трепанационное окно уже было — маленький, аккуратный дефект кости, оставшийся от биопсии неделю назад. Размером с пятирублевую монету. Твердая мозговая оболочка просвечивала через него — тонкая, перламутровая пленка, последний барьер между миром и мозгом.

Я взял иглу для пункции. Четырнадцать гейдж, длина пятнадцать сантиметров. В моей руке она казалась непомерно тяжелой, как пистолет, из которого сейчас предстоит выстрелить вслепую.

— Вхожу в ткань, — прокомментировал я, и кончик иглы коснулся оболочки.

Характерный хруст — как когда прокалываешь плотную пленку на молочном коктейле. Сравнение до жути точное.

— Глубина пять миллиметров.

Мир вокруг начал меняться. Сонар активировался плавно, как фокусировка в дорогом бинокле. Сначала размытые, призрачные контуры, потом все четче, четче…

И я увидел. Мозг Ксении раскрылся передо мной как живая, дышащая трехмерная карта. Светящиеся магистрали нервных путей — автострады информации. Пульсирующие реки артерий — красные, набухшие от запредельного давления. Темные, плотные скалы ядер — командные центры всех жизненных функций.

А в самом центре, как черная дыра, пожирающая свет — опухоль.

Вот она. Не просто пятно на снимке. Живая, голодная, пульсирующая тьма. Я чувствую ее… злобу. Иррациональное, животное ощущение. Она не просто растет, она пожирает ее изнутри.

— Двуногий, — зашептал Фырк, вцепившись в мое плечо так, что я почувствовал его коготки сквозь три слоя ткани. — Я вижу ее на астральном плане. Она… живая. Она пульсирует как сердце. Темное сердце, качающее смерть.

— Потенциалы в норме, — доложила Астафьева. — Все каналы чистые. Продолжайте.

Я начал продвижение. Миллиметр за миллиметром. Каждое движение выверено, рассчитано до микрона. Игла скользила сквозь нежную ткань мозга как подводная лодка в глубинах неизведанного океана.

— Прохожу правую ножку мозга… Огибаю красное ядро… Глубина двадцать миллиметров.

Неволин, не отрываясь, следил за продвижением на мониторе навигационной системы. Его брови сошлись на переносице в одну сплошную линию.

— Слишком медленно, — пробормотал он. — У нее падает давление. Артем?

— Пятьдесят на тридцать и падает! — тут же отозвался анестезиолог. — Даю норадреналин, но это ненадолго!

Я ускорился. Осторожность против времени — вечная, проклятая дилемма хирургии.

— Внимание! — резкий крик Астафьевой пронзил напряженную тишину операционной. — Изменение потенциала по правому лицевому нерву! Вы в опасной близости!

Я замер. Рука застыла, как будто превратилась в камень.

За долю секунды до катастрофы. Сонар вспыхивает красным. Высоковольтный кабель, готовый ударить током. Еще один микрон — и ее лицо навсегда превратится в неподвижную маску. Дыши. Коррекция.

— Вижу, — сказал я, и мой голос был спокоен. — Смещаюсь на два градуса влево. Обхожу.

Игла плавно изменила курс, огибая опасную зону по широкой дуге. Как корабль, лавирующий между подводными рифами.

— Сумасшедший, — пробормотал Неволин себе под нос, но в гулкой тишине его услышали все. — И как он видит? Без МРТ-навигации, без нейронавигатора… Просто видит.

— Прохожу ретикулярную формацию, — продолжил я комментарий, игнорируя его. — Обхожу ядро отводящего нерва. Глубина пятьдесят миллиметров.

Минное поле. Каждый кубический миллиметр — потенциальная катастрофа. Справа — вечный сон. Слева — вечное косоглазие. Впереди — остановка дыхания. А я иду по единственной тропинке, которую вижу только я. И молюсь, чтобы она не оборвалась.

— Вижу цель, — объявил я. — Расстояние — пять миллиметров до ядра опухоли.

В Сонаре опухоль пульсировала как живое, злобное существо. Темная, вязкая масса, оплетенная кровеносными сосудами, врастающая в здоровую ткань миллионами микроскопических щупалец.

И тут Фырк взвизгнул — пронзительно, панически, прямо мне в ухо.

— ДВУНОГИЙ! Она просыпается! Ядро пульсирует! Я вижу выброс!

В ту же секунду мониторы взорвались какофонией сигналов. Все датчики сошли с ума одновременно.

— Что это?! — Астафьева вскочила со своего стула, ее лицо под маской побелело. — Все каналы перегружены! Спонтанная, хаотичная активность по всему стволу! Это невозможно!

— Давление двести на сто тридцать! — заорал Артем. — Гипертонический криз! Тахикардия! Пульс сто восемьдесят и растет!

Что это?! Агония? Защитная реакция? Она почувствовала угрозу и выбросила в кровь все, что у нее было? Весь свой яд? Она пытается убить носителя, чтобы выжить самой? Сука!

Я видел это в Сонаре — опухоль словно взорвалась изнутри. Волна черной, гнилой энергии прокатилась по стволу мозга, заставляя все ядра разряжаться хаотично, бесконтрольно, как в эпилептическом припадке.

— Это агония! — Неволин схватил меня за плечо, его пальцы впились как стальные клещи. — Опухоль умирает и убивает мозг! Вытаскивай зонд, немедленно! Прерываем!

— Нет! — я стряхнул его руку. — Если я сейчас отступлю, она умрет от инсульта! Давление разорвет сосуды!

— Она и так умрет!

— Нужно идти до конца! — рычал я.