Лекарь Фамильяров. Том 9

Глава 1

Ночь легла на клинику густым покровом. Дежурная лампа держала над нами круг тёплого света, а за его границей, в полумраке тонули вольеры со спящим личным составом, и только купол Вэллора дышал ровным жаром под ладонью Артура. Кружки уже остывали.

Артур заговорил не сразу.

Он ещё раз обвёл ладонью тёплую чешую на драконьей шее, посмотрел в свой остывший чай и начал. Голос у него был тихий, без единой истерической ноты, и от этого пробирало сильнее, чем от любого крика.

— Я нашёл яму, док. Настоящую, действующую. Подпольная арена, хозяина зовут Гиря, в лицо его мало кто видел. Крутится там всё, ставки, бои, торговля. Я почти месяц там прожил.

— Как ты туда попал?

— Ногами, — Артур невесело усмехнулся. — Разнорабочим. Моя любимая схема! Клетки таскал, полы драил после боёв. Кровь, опилки… остальное. Охрана таких, как я, не видит в упор. Ты для них ведро с тряпкой, а не человек. Через неделю при мне уже говорили всё что угодно.

Вэллор под его рукой шевельнулся и устроил голову удобнее. Артур машинально погладил его и продолжил, глядя в темноту недостроенного зала за плёнкой.

— Ты знаешь, что такое «мёртвые души», Док? Не по литературе. По делу.

Я молчал. Он и не ждал ответа.

— Это их боевые петы. Зверь, которого не существует. Ни регистрации, ни карты, ни чипа, вообще никаких бумаг, нигде. Понимаешь, что это значит? Его не надо лечить, он никому не принадлежит. За его смерть никто никогда не спросит, его же не было. Их берут щенками у таких же подпольных заводчиков, накачивают дрянью, форсажем, стимуляторами, всем подряд, и выставляют на убойные бои. Зверь тащит, пока тащится. А когда ломается… — Артур сделал глоток остывшего чая. — Когда ломается, его выносят. В чёрном мешке, через задний двор, на свалку. И списывают. Как ветошь. Я эти мешки таскал, док. Они лёгкие. Всегда почему-то очень лёгкие.

В стационаре стояла полная тишина. Я смотрел на Артура, двадцатилетнего парня с фирменной ухмылкой, и видел, откуда взялись эти тени под глазами. Такое не выспишь, либо ты его перерабатываешь, либо оно тебя.

— Сколько их там? — спросил я.

— В обороте у Гири десятка два постоянно. Плюс приток. Мясорубка не простаивает.

Он помолчал и добавил:

— Там пёс был. Боевой, порода смесовая, ухо рваное. Кличек у них нет, номера, но я его про себя Седым звал, у него грудь седая была. Он меня по шагам узнавал. Я клетки мимо таскал, а он подойдёт к прутьям и стоит. Не просил ничего, просто стоял рядом, пока я работал. Последние две недели так, — Артур смотрел в пол. — А потом его выставили против двоих сразу, ставки под это дело хорошо шли. И утром я его мешок выносил. В тот же день я оттуда ушёл.

Он поставил кружку и впервые за весь рассказ посмотрел мне в глаза.

— Я туда больше не сунусь. И не потому, что страшно, хотя страшно тоже. Просто это тупик. Я месяц крутил это в голове со всех сторон. Что я сделаю изнутри, с тряпкой в руках? Одного вынесу? Меня повяжут на выходе, зверя вернут, а следующей тряпке будут смотреть в руки. Сдам их? Кому? У Гири прикормлено всё, что можно прикормить. В одиночку эту систему не сломать. Там можно только сгинуть, тихо и без толку, — он потёр лицо ладонями. — Я не знаю, что делать дальше. Вот честно. Первый раз в жизни не знаю.

С верхней жёрдочки грянуло хлопанье крыльев.

Феликс, который весь разговор образцово изображал спящего, целиком лишился выдержки. Он вскинулся, распахнул крылья на весь размах и обрушил на стационар речь, которой позавидовал бы любой трибун:

— Вот она! Истинная гладиаторская сущность гниющего капитализма! Эксплуатация животного пролетариата до полного истощения ресурса! Кровь петов на жерновах буржуазных амбиций! Требую занести в протокол!

— Занесено, — сказал я, потому что спорить с формулировками не хотелось. Формулировки, если вычесть лозунговую упаковку, были безупречны.

Артур слабо улыбнулся сове и снова опустил взгляд. Я смотрел на него и понимал главное. Он не вербовал меня в подпольные мстители и не просил денег на крестовый поход. Парень с разбегу упёрся в бетонную стену, простоял перед ней в одиночку и пришёл к единственному человеку, которому доверял настолько, чтобы сказать «не знаю».

Такое доверие, это груз.

— Ладно, — сказал я. — Давай думать.

Мы стали перебирать варианты, и они быстро кончились.

Ломать ямы снаружи, силой? Нечем и некому. Полиция без доказательств не шевельнётся, добыча же доказательств упирается всё в тот же тупик со «сгинуть без толку». Выкупать зверей? На выкупленном месте назавтра будет два новых, а Гиря ещё и спасибо скажет за оборот. Всё это мы проговорили и отбросили за четверть часа.

— Остаётся один путь, — сказал я. — Длинный. Через парадный вход.

— Это как?

— Легальная арена. Официальная лига, санкционированные бои, врачи у ринга, регламент. Ты идёшь туда, показываешь класс, цепляешься за рейтинг, потом за элитную гильдию. А гильдия, это уже статус, деньги, юристы и связи. И вот с этой позиции до теневого мира можно дотянуться проверками и перекрытым для них финансированием. В подвале их не задушишь, Артур. Их душат из президиума.

— Все лиги я знаю изнутри, со своей стороны баррикады, — добавил Арутр.

— Да, я тоже, — подтвердил я. — В прошлой жизни я стоял у таких рингов дежурным врачом, ещё ординатором. Там жёстко, врать не буду. Но там регламент, взвешивание, допинг-контроль, обязательный врач у ринга и стоп-протокол, по которому бой прерывают до непоправимого. Небо и земля рядом с ямой.

— Санкционированное гладиаторство! — немедленно отозвался с верхней жёрдочки Феликс, который после своей речи о пролетариате следил уже в открытую. — Меньшее зло, узаконенное соглашением сторон! Допускаю как переходную форму!

— Спасибо за резолюцию, — сказал я, и сова с достоинством умолкла.

Артур слушал, и в потухших глазах постепенно занимался знакомый мне азартный огонёк. Он был боец, ему требовалось направление удара, и он его получил.

Азарт разгорелся и погас.

— План хороший, — сказал он. — Красивый даже. Я тоже о нем думал, только у меня нет пета. А боец без зверя, это никто. Купить зверя с потенциалом мне не на что, ты мои финансы знаешь. А с дворнягой с рынка в лигу не пустят, там ценз.

Повисла пауза.

И в этой паузе мой рот открылся и, не согласовав с головой, произнёс:

— У меня есть боец. И она чахнет без боёв.

Сказал и осёкся.

Что ты несёшь, Покровский. Ты врач. Ты две жизни подряд вытаскивал зверей с арен, штопал рваные бока и выхаживал тех, кого «спорт» выжимал досуха. Ты ненавидел арену, всеми годами стажа. И теперь ты сам, добровольно, предлагаешь отдать туда своего пациента?

А потом поверх этого праведного хора поднялся внутренний диагност и тихо напомнил факты.

Я вспомнил, как Искорка лежит в тёплой воде, свернувшись потухшей подковой. Как её чешуя, которой положено гореть, месяцами отдаёт остывшей золой. Как она поднимает голову на каждый резкий звук, вспыхивает на долю тона и гаснет, когда выясняется, что это всего лишь упавшая швабра.

Я лечил её эфирную депрессию всем, что у меня было, и всё, чего я добился, называлось «стабильно». Стабильно тоскует и угасает.

Диагноз я поставил давно, просто не хотел проговаривать его до конца. Искорка, боевой тип. Бой для неё не жестокость и не работа. Бой для неё, это обмен веществ. Держать её в безопасном тёплом стационаре означало калечить её тем же самым увечьем, только растянутым на годы. Безопасность убивала её медленнее арены.

А Артур был лучшим бойцом из всех кого я знал. Надежнее рук не придумать.

— Ты про Искорку, — Артур не спросил, он понял сразу. И нахмурился. — Док. Ты уверен? Это же… Я помню, чья она. Ты её у Клима с его хозяином из глотки выдирал. Она тебе не побрякушка, она тебе… — он поискал слово. — Она тебе выстрадана. Это огромный риск.

— Уверен. Ей плохо без боев, — сказал я, и по тому, как это прозвучало, понял, что внутри решение уже принято. — Оставить её здесь огромный риск. Сидеть и смотреть, как она гаснет, тоже риск, только без шанса на выигрыш. Лига, это регламент, врач у ринга и ты в её углу. Яма, это чёрный мешок. Между этим и этим я выбираю ринг.

Артур молчал. Потом сглотнул и сказал совсем не своим, севшим голосом:

— Док. Я не знаю, что на такое отвечают.

— На такое отвечают делом. Иди выспись, завтра ты мне нужен со свежим контуром и без этих твоих теней под глазами. Но есть условие, без которого весь разговор пустой, — продолжил я. — Она должна выбрать тебя сама. Боец и зверь без Сопряжения, это не пара, это два одиночества в одном углу ринга. Завтра вечером, после закрытия. Попробуем провести Сопряжение.

Следующим вечером я выставил Саню и Ксюшу из клиники за час до закрытия.

Официально, за переработки и образцовую службу. Неофициально, потому что для дела, которое мы затеяли с Артуром, даже самые родные свидетели не требовались.

Эти двое переглянулись, покраснели и испарились с подозрительной синхронностью.

***

Столик у окна Саня забронировал ещё днём, позвонив в кафе из подсобки трагическим шёпотом. В процессе бронирования он потребовал «чтобы свечка была, ну, для атмосферы», согласился на электрическую и взял с администратора слово, что музыка будет «не кислая». К самому мероприятию он подготовился со всей серьёзностью, и серьёзность его и подвела.

Рубашка была новая, купленная в обед. В магазине она сидела нормально, а тут, за столиком, выяснилось, что воротник давит на шею, плечи просят привычное худи, а руки в этой рубашке вообще некуда девать. Саня сидел прямо, как на медкомиссии, и потел от ответственности.

Ксюша пришла в платье и в линзах. Без привычных очков-блюдец лицо у неё сделалось новым, распахнутым, и Саня, увидев её на пороге, забыл заготовленный комплимент целиком, вместе с запасным.

К линзам Ксюша не привыкла и меню читала, чуть щурясь, отчего вид у неё делался задумчивый и загадочный, а на деле она просто не могла разобрать, что там написано про пасту. Возможно, эти линзы ей не подошли.

Стол между ними лежал нейтральной полосой. Руки держались строго по своим краям, как войска по границам после перемирия.

Меню Саня уронил дважды, причём второй раз — поднимая после первого. Заказал он в итоге «то же самое», не уточнив, что именно, и официант унёс эту загадку с собой. Разгадка прибыла через десять минут: два капучино с корицей и сырники со сметаной, отсчитанные от соседнего столика, где ужинали две пенсионерки. Сырники Саня съел с мужеством: планировался-то стейк.

С разговором не клеилось совсем. Одну попытку пошутить Саня предпринял: начал анекдот, на середине сообразил, что финал для первого свидания не годится, испугался собственного голоса и свернул историю туда, где у неё не осталось ни финала, ни смысла.

Ксюша улыбалась так старательно, что у неё устали щёки, и мягко вытягивала беседу вопросами, на которые Саня отвечал «ага» и «не, ну а чё».

А ведь эти двое работали бок о бок. Держали зверей на операциях, ругались из-за графика, мыли полы после потопов, спали вповалку на раскладушках в ночные дежурства. Друг друга они знали наизусть, до жеста, до интонации. Разговаривать «просто так», за столиком, при свечке в стакане, они не умели совершенно: не было случая научиться.

За пару столиков от них сидела дама. Гламурная, ухоженная, с укладкой, и при даме состоял зверь: юркий эфирный хорёк на тонкой шлейке, пристёгнутой к поводку-рулетке. Хорёк изнывал от скуки и обследовал пространство под столиками ровно на длину поводка.

Ближе к десерту дама поднялась.

— Я на минуточку в дамскую комнату, — сообщила она то ли хорьку, то ли залу, накинула петлю рулетки на спинку тяжёлого стула и ушла, цокая каблуками.

Хорёк остался. Скучать в одиночестве он не собирался.

Хрип раздался минуты через три. Из-под столиков, низкий, свистящий, страшный.

Хорёк, разведывая территорию, нырнул под соседние столы, обвёл тонкий тросик рулетки вокруг ножек двух стульев, запутался, дёрнулся и запаниковал. От рывка шлейка съехала с груди на горло и затянулась. Зверёк забился, засипел, и каждый новый рывок затягивал петлю туже. Официант сунулся помочь, хорёк рванулся от него с удвоенной силой, и вокруг мгновенно образовался вакуум: люди повскакивали с мест, кто-то звал хозяйку, кто-то администратора, и все дружно не знали, что делать.

Знал один человек в зале.

Саня нырнул под стол рыбкой, не пожалев ни рубашки, ни приличий: и то и другое перестало для него существовать. Он единственный сообразил главное: тянуть задыхающееся животное нельзя, петля от этого только давит. Вместо этого он опрокинул стул, на котором была защёлкнута рулетка, разом дав тросику слабину, корпусом перекрыл хорьку коридор для рывка и накрыл зверька руками.

Хорёк в слепой панике извернулся и всадил зубы ему в предплечье, насквозь через нарядный рукав. Саня зашипел сквозь зубы, но хватку не ослабил ни на волос: жёстко, бережно зафиксировал извивающееся тельце, прижав его к полу и к себе.

— Держу! — выдохнул он. — Ксюх!

А Ксюша уже была рядом, на коленях, в новом платье на грязном полу кафе. Страха в ней не было ни грамма: голыми пальцами она полезла прямо к оскаленной морде, к клацающим зубам, к затянутому на горле карабину. Не дрогнув и не замедлившись ни на такт.

— Держи здесь, — голос у неё стал ровным и чётким, операционным. — Чуть ниже… вот так. Не дави ему на рёбра, он и так на пределе.

Её руки работали поверх его рук, в четыре руки, как за смотровым столом их клиники. Пальцы нащупали карабин, примерились.

Щёлк.

Петля распустилась. Хорёк судорожно, со всхлипом втянул воздух, ещё раз, ещё, и обмяк в Саниных ладонях, мелко дрожа. Сипение выровнялось в частое, но чистое дыхание.

Именно эту картину и застала вернувшаяся хозяйка: перевёрнутый стул, двое на полу, у парня разодран и набухает красным рукав, а её питомец лежит на руках у девушки в платье и дышит.

— Я же только на минуточку! — воскликнула дама.

Ксюша поднялась с колен, отряхнула платье и выдала ей лекцию. Мягкую по форме, ледяную по содержанию, поставленным голосом старшей ассистентки клиники Покровского: о том, что рулетка, накинутая на стул и оставленная без присмотра, из аксессуара превращается в орудие удушения за две минуты, и что сегодняшние две минуты у её зверя уже почти истекли. Дама слушала, бледнела и прижимала хорька к укладке. На прощание она записала адрес клиники, аккуратно, в заметки телефона, под диктовку.

Рукав Ксюша осмотрела тут же, не отходя от места происшествия: закатала, промокнула салфетками, оценила глубину проколов и вынесла вердикт «жить будешь, но завтра покажешь Михаилу Алексеевичу, и это не обсуждается». Саня разглядывал собственную рану с плохо скрываемой гордостью, как медаль, выданную прямо на поле боя.

А потом эти двое вернулись за свой столик. Чай остыл. Рукав был порван и перетянут салфеткой, платье украсилось пылью пола, которую принесли на подошвах люди за вечер.

Официант, наблюдавший операцию от начала до конца, принёс им чайник свежего чая за счёт заведения и поставил его с уважением, с каким ставят кубок на пьедестал.

И выяснилось, что говорить им теперь легко.

Неловкость не пережила совместной работы. Они просидели до самого закрытия, болтая и смеясь, заказали ещё сырников, уже сознательно, и руки их так и остались сцепленными поверх стола, прямо посреди бывшей нейтральной полосы.

***

А в клинике тем временем шла подготовка совсем к другому вечеру.

Денисов ушёл по графику, не задав ни единого вопроса про то, зачем мне вечером клиника, такт у этого человека был академической выучки.

Мы заперли входную дверь и погасили лишний свет. В стационаре остались четверо: я, Артур, Пуховик и Искорка в своём аквариуме. Даже Феликса я отправил на дальний пост в приёмную, к его громкому неудовольствию.

Стационар за минувший день успел измениться. Дальний угол, где раньше стояла ширма, закрывала теперь свежая фальшстена, Алишер сдал её утром, приняв за обычную кладовку под расходники, и только я знал, что дверца этой «кладовки» открывается на кварцевый купол. Стыки листов ещё ждали шпаклёвки, но снаружи угол уже выглядел скучно и убедительно, лучшая маскировка из существующих.

Сопряжение всегда рождалось по-разному. С Пуховиком контур замкнулся мгновенно, встречным ударом, пульс барсёнка просто взял и лёг в такт моему сердцу, без подготовки. С Шипучкой и Ксюшей всё шло долго, через руки, доверие, наращиваемое по миллиметру. Общее в обоих случаях было одно, это я и вбивал сейчас Артуру, как вбивают технику безопасности.

— Никаких резких движений. Не форсируй, вообще ничего не делай первым. В глаза ей прямо не смотри, для хищника это вызов, а тебе нужен не поединок. Руки опусти и раскрой ладони. Стой и жди. Она должна выбрать сама. Не ты её. Она тебя.

— А если не выберет?

— Значит, будем думать дальше. Это проба, а не экзамен.

— Док, а ей… — Артур замялся. — Ей это не навредит? Проба эта. Если не выйдет.

Хороший вопрос. Парень, у которого на кону висела вся его лига, первым делом спросил про зверя, и за этот вопрос я утвердился в выборе кандидата окончательно.

— Проба не вредит. Сопряжение не операция, резать никого не будут. Худшее, что может случиться, это не получится, и она расстроится. Расстройство я вылечу.

Пятачок для пробы я подготовил по уму, кафель застелил ковриком с подогревом, потому что гонять саламандру по холодному полу, значит начинать знакомство с оскорбления, а все посторонние запахи, от кормов до антисептика, убрал и провентилировал ещё засветло.

Артур кивнул и встал, где было велено, посреди свободного пятачка, руки вдоль тела, ладони раскрыты. Волновался он отчаянно, я видел это по линии плеч, но дыхание держал ровным. Боец.

Пуховик разлёгся рядом со мной этаким снежным сугробом и включился в работу без всякой команды. От него по стационару расходилась тяжёлая, уверенная волна, что всё спокойно, территория под охраной, никто никого не обидит. Четвёртый уровень в мирном применении, мой барс глушил чужую нервозность самим фактом своего присутствия.

Я подошёл к аквариуму.

— Искорка. Выходи. К тебе пришли, — сказал я.

Саламандра медленно поднялась из тёплой воды, как поднималась последние месяцы. Перевалилась через бортик, встала на подогретый коврик. С Пуховиком они обменялись короткими взглядами старых соседей, пар и снег эти двое когда-то уже делили, и вопросы между ними были давно закрыты. А потом она замерла.

Она почувствовала. Не знаю, что именно дошло до неё первым, запах чужого человека, стойка Артура, общий настрой помещения, но она поняла, что этот вечер устроен не для осмотра и не кормёжки. Что-то в этом вечере было про неё.

[Вид: Саламандра огненная, боевая линия | Класс: Пет | Ядро: Уровень 3 | Состояние: эфирная депрессия; резкая положительная динамика на фоне мотивации | Угроза: контролируемая]

Потухшая чешуя дрогнула и начала разгораться. Изнутри, от хребта к бокам, по ней пошёл давно забытый рабочий жар, сначала углями, следом ровным огненным подбоем. Глаза вспыхнули расплавленным золотом. Движения перестроились на глазах, вместо старушечьего шарканья, короткие, собранные, боевые перекаты веса с лапы на лапу.

Передо мной, впервые за долгие месяцы, стояла та самая Искорка. Боец, отбитый когда-то у сволочей. Зверь, ради которого всё и затевалось.

Я поймал взгляд Артура. Он не дышал.

Искорка пошла к нему сама.

Медленно, оценивая, не приближаясь по прямой. Обошла его по кругу раз, другой, сокращая радиус. Остановилась у ботинок и обстоятельно их обнюхала, задержавшись на дорожной пыли. Артур стоял статуей, только жилка на шее выдавала, чего ему это стоило.

Потом она подняла голову и потянулась мордой к его опущенной ладони.

Вот оно. Я знал этот момент, последний миллиметр, за которым контуры смыкаются и два живых существа становятся чем-то третьим, большим, чем простая сумма.

Контакт почти состоялся.

Морда замерла в сантиметре от раскрытой ладони, и ничего не произошло. Ни щелчка, ни волны, ни того самого беззвучного удара, от которого у меня в своё время подогнулись колени. Как искра в свече зажигания, которой не хватило доли миллиметра до электрода, напряжение есть, зазор есть, разряда нет.

Искорка отступила. Мотнула головой, будто стряхивая наваждение, попробовала снова, подошла с другой стороны, ткнулась носом в раскрытую ладонь, прижалась щекой. Настойчиво, почти требовательно.

Ничего. Эфирный контур не смыкался.

Она попробовала в третий раз, и после третьего отошла к аквариуму. Села. Жар в чешуе начал спадать, откатываясь обратно, к остывшей золе.

Пуховик приподнял голову и издал озадаченное «фр?». Мой барс разбирался в сопряжениях не хуже меня, на собственной шкуре, и происходящее у него не укладывалось, всё же было готово, всё сходилось, почему не щёлкнуло?

Хороший вопрос, зверь.

Артур медленно опустил руку. Я видел, каких усилий ему стоило это движение, внутри у парня в этот момент рушилось что-то большое, выстроенное за один вечер надежды, и рушилось молча. Лицо он удержал. Даже улыбку изобразил, и на эту улыбку было больно смотреть.

— Ну… — голос сел, он откашлялся. — Значит, не судьба. Я ей не подхожу. Бывает.

— Не гони лошадей, — сказал я. — Сопряжение не приходит по расписанию. С Пуховиком у меня щёлкнуло сразу, а Шипучка выбирала Ксюшу долго, через три ведра слёз. Это не отказ, это первая проба. Попробуем ещё.

Говорил я спокойно, а сам уже работал. Открылся эмпатией на полную, потянулся к саламандре, сидевшей у аквариума потухшей подковой.

И услышал то, о чём она молчала.

Там не было отторжения. Ни капли. Там было горькое, беспримесное расстройство, какое бывает у зверя, не допрыгнувшего до нужного уступа. Она хотела. Она тянулась к этому человеку всем своим боевым нутром, она трижды выкладывалась в этот контакт целиком… и трижды упиралась во что-то. В невидимую, гладкую стену там, где полагалось быть открытой двери.

«…не смогла… тянулась… не пускает… почему не пускает?..»

Я аккуратно свернул эмпатию и посмотрел на Артура другими глазами. Врачебными.

Передо мной был симптом. Зверь в отличной мотивации, контур зверя рабочий, тяга взаимная, а смычки нет. Значит, препятствие не в ней. Что-то мешало контуру самого Артура принять пета, что-то стояло в этом контуре.

Что именно, я не знал. Загадка легла в мою мысленную картотеку, на полку срочных. Профессор во мне уже листал прецеденты, и не находил.

Искорку я вернул в аквариум сам, на руках.

Она не сопротивлялась. Улеглась в тёплую воду, свернулась привычной подковой, и последние угли в чешуе подёрнулись серым. Я задержался у стекла и приложил ладонь к прохладной поверхности, напротив её головы.

«…не получилось…» — донеслось тускло, уже из-под остывающей золы.

«Не вешай нос, боец», — подумал я ей в ответ, толкая ровное, твёрдое тепло. — «Проба первая, а не последняя. Мы что-нибудь придумаем. Я тебе это уже однажды обещал и слово тогда сдержал.»

Уголёк под золой мигнул. Кажется, услышала.

Артур тем временем приходил в себя, единственным способом, через бытовуху. Он собрал кружки со стола, отнёс в раковину, снял с крючка куртку и стал одеваться, застёгивая молнию так, будто в этом была отдельная задача.

— Ладно, Док. Пойду я, — сказал он. — Спасибо. За всё это… — он неопределённо повёл рукой, включив в жест и стационар, и аквариум, и вечер целиком. — Похожу пока по рынкам, что ли. Присмотрюсь к другим зверям. Мало ли.

— Походи, — согласился я. — Только сам ничего не покупай. На рынках тебе такого чемпиона навпаривают, что я потом полгода лечить буду. Не нужны тебе рынки.

— Да, брось. Тут и так всё понятно.

Уже одетый, он подошёл к аквариуму и присел напротив стекла на корточки. Искорка не подняла головы, но угли под золой чуть шевельнулись, она слушала.

— Извини, подруга, — сказал он негромко. — Я старался. Честно.

Вода в кране шумела, фаянс позвякивал, Пуховик в вольере укладывался на ночь, обстоятельно уминая лапами плед. Обычный конец необычного вечера.

Профессор в голове тем временем работал и не думал сворачиваться. План обследования складывался сам, завтра посмотреть Артура моим браслетом, благо парень и не от такого не бегал. Поднять всё, что я знаю про эфирные контуры носителей, травмы, блокады, врождённые аномалии. Прецеденты, когда зверь рвётся к человеку, а контур не пускает, в моей практике не значились. Значит, до сих пор их плохо искали, и искать теперь буду я.

А потом Артур замер.

Прямо на полуслове какого-то дежурного «ну, я пош…», с рукой, застывшей на недотянутой молнии куртки. Я увидел это от раковины, боковым зрением, и сначала решил, что он что-то забыл.

Потом я увидел его лицо.

Оно менялось, медленно и страшно. Артур слышал что-то, чего не слышал я, и, судя по глазам, сам не верил тому, что слышит. Глаза у него стали в пол-лица, рука так и висела забытая на молнии.

— Артур? — я перекрыл воду. — Что такое?

Он сглотнул. Очень медленно повернул ко мне голову, как будто резкое движение могло что-то спугнуть, и голос его дрожал от шока на каждом слове:

— Со мной… Док. Со мной только что связался Вэллор.

У меня внутри ухнуло и провалилось. Вэллор. Дракон, который молчал всегда. В чьей эмпатической тишине я жил столько месяцев, что почти научился считать её нормой.

Мы одновременно обернулись. Пуховик в вольере уже стоял, вытянувшись в струну, и смотрел в дальний угол, и в его позе не было ни грамма тревоги. Только благоговение.

В дальнем углу стационара, из-за свежей фальшстены, сквозь незашпаклёванные стыки листов, било сияние. Мягкое, глубокое, оно билось ровными медленными толчками, как бьётся сердце, и с каждым толчком по стационару расходилась волна тепла.

Привычной эмпатической тишины в стационаре больше не было. Эфир гудел мощно, как гудят под напряжением провода высоковольтной линии.

Немой дракон светился изнутри.

Глава 2

Сияние за фальшстеной набирало силу.

Стыки листов из тонких полосок разгорелись в прожекторные щели, и тёплые волны мощно, одна за другой шли по стационару. Рука сама дёрнулась к смарт-браслету. Экран моргнул, поймал сигнал из-за стены, и я уставился на цифры, которым отказывался верить.

Показатели дракона росли. Не ползли, как положено у детёныша на хорошем корме, а шли скачками, плотность Ядра прыгала ступенями вверх, эфирный фон вокруг купола зашкаливал за все известные мне детские нормы.

Прямо сейчас, за свежей фальшстеной, в кварцевом инкубаторе, шла эволюция. Без стимуляторов и внешней подпитки и единой предпосылки в анамнезе.

Стационар не спал. Пуховик стоял у решётки вольера навытяжку, забыв про плед, и смотрел на светящиеся щели. Искорка приподнялась в аквариуме, геккон выполз на край грелки. Даже Паскаль на шкафу перестал притворяться деталью интерьера и открыл оба глаза.

— В смысле — не скажешь? — громко спросил Артур у стены.

Я обернулся. Наш будущий чемпион лиги стоял посреди стационара и разговаривал с фальшстеной, активно жестикулируя. Со стороны зрелище тянуло на вызов психбригады.

— Как это «рано»? Ты мне в голову влез, представился и замолчал на самом интересном! Я твой проводник или где?.. Чего?.. Какой ещё «горизонт событий», ты дитё, тебе про горизонты рано!

Я сделал единственное, что мог, мягко накинул эмпатическую сеть в сторону купола, как накидывал её на самых пугливых пациентов. Чтобы уловить хоть краем уха, хоть отзвук.

Сеть легла на стену. Не на фальшстену из гипсокартона, на другую. Гладкую, без единой щели, ментальную стену, по сравнению с которой любая защита любого зверя из моей практики была занавеской. Меня не отталкивали и не гнали. Меня просто не пускали. Столько месяцев я считал его немым. А он, выходит, всё это время молчал.

С верхней жёрдочки грохнуло крыльями. Феликс подпрыгивал на насесте всё выше, и выдержка его лопнула с треском:

— Товарищ Горай! Транслируйте директиву! О чём вещает чешуйчатый авангард?! Грядёт цунами? Падение астероида? Козни мирового капитала?!

— Да погоди ты! — отмахнулся Артур, послушал ещё, и лицо у него вытянулось. — Так. Ладно. Перевожу, как понял.

Он повернулся к нам с Феликсом, набрал воздуха и закатил глаза.

— Значит, так. Он говорит, что всё помнит, что было, помнит зачем переместил нас сюда и у него есть план. Но никакой конкретитки он не скажет. Цитирую: «чтобы вы дров не наломали». Что-то там про временную линию, которую нельзя ломать… не понял я эту часть, честно. Дальше от нас двоих требуется объединить усилия. От меня и от тебя, док. Зачем и против чего, раскроет позже, когда… — Артур прислушался и повторил с чужой интонацией: — «Когда вырасту». Сам он пока никуда не пойдёт. Говорит, слаб ещё. И ещё говорит… — тут Артур поморщился, — что у тебя, Док, кормят хорошо. Это прямая цитата, если что.

— Передай, что польщён, — сказал я. — Кухню хвалит существо, которое знает будущее. Это лучший отзыв в истории моей клиники. Теперь мои вопросы. Как он себя чувствует? Боли, дискомфорт, что там с этим ростом изнутри?

Артур прислушался, шевеля губами.

— Говорит… растёт и чешется. Всё чешется. Изнутри тоже. Просит… — он хмыкнул, — просит тепло не убавлять и рыбы больше.

— Рыбы больше, — повторил я. — Диагноз здорового растущего организма, зафиксировано. Дальше, эволюция сейчас, это норма для него или экстренный режим?

— Говорит, «так надо». Всё, Док, больше не расшифровывает. У него на половину вопросов один ответ: «так надо».

— Разрешите вопрос по существу! — Феликс вытянулся на жёрдочке в струну. — Директива по продовольствию! Увеличить пайку личному составу в целом или только чешуйчатому авангарду?!

Артур прислушался, и по лицу его расползлась ухмылка.

— Он говорит: «сове тоже можно». Феликс, тебя дракон премировал.

— Служу Покровскому пет-пункту! — гаркнул Феликс, и по тому, как он приосанился, стало ясно, что Вэллор только что занял должность где-то между командармом и политбюро.

— А мне… — Артур снова прислушался, и голос у него подобрался. — Мне он поручает идти на арену. В легальную лигу. Зарабатывать имя и авторитет. Говорит, это понадобится. Для чего понадобится, «позже». У него вообще всё «позже», у этого…

Артур внезапно моргнул. Постоял, наклонив голову, как человек, у которого посреди разговора оборвалась связь, и растерянно развёл руками.

— Всё. Сказал, что устал, и уснул. Просто взял и вырубился. На полуслове.

Сияние за фальшстеной послушно пошло на убыль, толчки тепла стали реже и из щелей сочился уже только обычный жар инкубатора. Браслет пискнул: показатели встали на новом уровне и замерли. Дракон спал.

— Отбой тревоги, — прокомментировал Феликс с глубоким разочарованием. — Директива не получена. Авангард отбыл на боковую.

Я ещё раз посмотрел на браслет. Новые показатели дракона стояли ровно, организм закрепился на очередной ступени и ушёл в сон без последствий. Врач во мне сделал две пометки, пересмотреть нормативы кормления в сторону «рыбы больше» и завести на этого пациента отдельный журнал наблюдений, потому что в стандартную карту существо, которое знает будущее и хвалит кухню, уже не помещалось.

В приёмную мы с Артуром вышли молча, и молчание было двух сортов, моё врачебное и его контуженное.

Горела одна лампа над стойкой. Артур добрёл до стула для посетителей, сел и некоторое время смотрел в тёмный проём с плёнкой.

— Миш, — сказал он. — Ну и что будем делать?

— Мне-то проще всех, — я пожал плечами. — Моя функция определена и озвучена, я кормовая база. Продолжаю кормить хорошо, жду дальнейших директив.

— Смешно ему… — Артур потёр лицо ладонями. — А мне на арену надо. Вот прямо поручено. Дракон, который знает будущее, поручил мне идти в лигу. А я туда даже войти не могу, у меня нет пета. Вэллор в инкубаторе, Искорка меня не пускает… Замкнутый круг какой-то.

— Не замкнутый, в этом вся и беда, — я прошёлся вдоль стойки, прикидывая. — Слушай сюда. Побудь у меня неделю. Прямо тут, в клинике. Возись с Искоркой каждый день, играйте, тренируйтесь, корми её с рук. Сопряжение, это контур, а контуры иногда пробиваются долгим ручным контактом там, где не сработал разовый разряд. Я такое видел с Шипучкой, когда система уступила. Гарантий нет. Но шанс есть.

Артур поднял голову, и в глазах у него снова затеплилось.

— Я согласен. Мне и жить сейчас негде, честно говоря… — он не договорил. — Согласен, короче. Где тут у тебя можно упасть?

— Да как обычно, на раскладушке. И вот ещё что, — добавил я, пока мысль не остыла. — Про сегодняшнее молчим. Всё, что за фальшстеной, и всё, что у тебя теперь в голове, наружу не выходит. Круг посвящённых, ты, я и комендант. Остальным будем рассказывать дозированно, по мере необходимости и моими словами.

— Обижаешь, Миш, — Артур глянул на меня почти сурово. — Я месяц отработал среди тех, кто за лишнее слово в мешок зашивает. Молчать я теперь умею лучше прежнего.

Раскладушку я извлёк из недр шкафа в подсобке. Раскладушка была со скрипом на каждый шарнир, помнившая ещё Ксюшины ночные дежурства. К ней прилагался комплект белья и подушка.

Артур принял всё это хозяйство с благодарностью бездомного, каковым, подозреваю, он последний месяц и был.

— Условия постоя простые, — сказал я, пока он воевал с шарнирами. — Душ в стационаре, кухонный угол с недавних пор в подсобке, кормовой склад не трогать. За постой отрабатываешь, полы по вечерам твои, ночные кормёжки геккона делите с Феликсом по чётным и нечётным дням. И главное, с комендантом не спорить. Себе дороже.

— Подтверждаю! — донеслось сверху.

— Принято, — Артур наконец победил раскладушку и уселся на неё, проверяя на скрип. — Слушай…, а ведь неплохо. Крыша, работа, зверь для тренировок и дракон-комментатор. У меня месяц назад из всего этого была только сумка и яйцо.

Я смотрел, как он раскладывает своё скрипучее ложе между стойкой и стеной, и думал о том, что в смету нового крыла я не зря заложил ординаторскую. Просторную, с диваном и нормальным душем. Потому что клиника моя на глазах превращалась в постоялый двор для неприкаянных героев и их фамильяров, и тенденция эта, судя по всему, планировала только крепнуть.

— Спокойной ночи, Миш, — Артур улёгся, и раскладушка отозвалась всеми шарнирами сразу. — И спасибо.

— Спокойной. Феликс, гостя не досматривать, он свой.

— Есть не досматривать! — с сожалением отозвались с жёрдочки. — Объект под охраной! Гостю выдано одеяло! Отбой по расписанию!

Я вышел и запер за собой дверь клиники, в которой теперь спали дракон со знанием будущего, его контуженный всадник и комендант, довольный жизнью как никогда.

До кафе я добрался к самому концу Олесиной смены.

Она вышла в куртке поверх формы, увидела меня у крыльца и просияла так, что фонарь над входом сделался лишним. Мы взялись за руки и пешком пошли домой, через ночной город.

Питер летом ночью хорош по-особенному. Небо не гаснет до конца, держит над крышами серо-жемчужную полосу, дворы тёплые и даже проспекты к ночи стихают до полушёпота. Мы шли не торопясь, и я чувствовал, как из меня по капле выходит этот бесконечный день с драконьими директивами.

Олеся отчиталась о своём дне, смена прошла бойко, к вечеру размели все эклеры, а Марина отпустила её завтра пораньше. Дальше отчёт свернул в русло, которое я про себя уже называл штабным.

— Я списки составила, — сообщила она с гордостью. — Что приготовить, когда твои приедут. Пирог с капустой, ты говорил, отец любит. Утка, если заранее предупредят. И скатерть я нашла в коробках, бабушкину. Как думаешь, твоей маме скатерть важна?

— Маме важно всё, — честно сказал я. — Но больше всего ей важна ты, так что скатерть может выдохнуть.

— Вот поэтому я и волнуюсь, — Олеся вздохнула и тут же перескочила: — А этот твой… Шторм сегодня опять охотился на собственные искры. Мурчит, искрит и сам же на искры прыгает. Полчаса. Я думала, помру со смеху. Миш, я тут подумала… Я хочу его тренировать.

— Кого?

Она запнулась, сообразив, что забежала вперёд собственного рассказа, и засмеялась.

— Ой. Ну… леопардёнка нашего. Я хочу его тренировать по-настоящему. Как боевого пета. Только не как для арены, а для дома. Чтобы слушался, чтобы защищал.

Я хмыкнул. Разговор, который я собирался когда-нибудь осторожно начать сам, Олеся начала первой.

— Ты представляешь, что это за работа? Электрический леопард, это не собачка «дай лапу». Это месяцы ежедневной дрессуры. Это покусанные руки, причём твои. Это удары током, тоже твои, он в азарте искрит, и искрить будет сильнее по мере роста. Это режим, от которого нельзя отступать ни на день, иначе всё насмарку.

— Знаю, — спокойно сказала Олеся. — Я почитала уже кое-что. Руки заживут, ток я и так от него ловлю через день. Зато у нас дома будет воспитанный хищник, который охраняет нас и квартиру. Лучше воспитанный хищник, чем электрошокер на диване. Он же всё равно вырастет, Миш. Вопрос только, каким.

Я посмотрел на неё. В жёлтом свете фонарей шла женщина, которая голыми руками схватила искрящего зверя, потому что «ему было страшно», а теперь собиралась воспитать из него защитника дома.

— Договорились, — сказал я. — Завтра принесу тебе лучшую монографию по эфирным хищникам. Штудировать будешь как миленькая, с конспектом. Но начнём с главного. Чтобы тренировать зверя, ему нужно имя. Настоящее, постоянное. Имя, это первый шаг к привязке, зверь должен знать, что зовут его, а не вообще.

— А я уже, — Олеся остановилась, развернулась ко мне и победно поцеловала. — Ты не заметил, а я его уже назвала. Шторм. Он когда мурчит и искрит, у нас в эркере пахнет грозой. Самый настоящий шторм, только маленький и любит сыр.

Шторм. Звучное, короткое, с раскатом. Зверю пойдёт, а через год, когда в этом звере будет тридцать кило мышц и статики, оно перестанет быть авансом.

— Шторм так Шторм, — согласился я. — Утверждаю. Заносим в карту. Из практического, тренировать будешь в перчатках, у тебя же кондитерские есть, плотные? Вот в них. Пока у него зубы молочные и разряды детские, надо ставить правильные привычки, его и твои. И первые недели только игровые команды, никакого «фас», это я тебе как врач и как монография говорю.

— В перчатках так в перчатках, — покладисто согласилась Олеся.

Наш эркер мы увидели ещё с угла, в тёмном ряду окон он один слабо, уютно вспыхивал изнутри голубыми искорками, размеренно, как маяк. Шторм сидел на подоконнике и встречая мурчал в стекло. Служба, о которой он ещё не знал, уже началась.

***

Утро встретило меня сюрпризом ещё с порога.

Я хотел отпереть клинику своим ключом, но уже было открыто, шагнул в приёмную и остановился. Из глубины, от стойки шел дружный, ничем не сдерживаемый хохот.

Картина открылась такая. Вокруг стойки, сдвинув стулья кружком, сидела вся моя гвардия, Ксюша с кружкой в обнимку, Денисов с блюдцем на колене, Артур на стуле задом наперёд, а в центре композиции возвышался Саня и, судя по позе, дожимал кульминацию.

— …значит, контекст, — Саня держал паузу, как артист разговорного жанра. — Мне лет шестнадцать, я у бабы Зины во дворе за гаражи её хлам таскаю. И среди хлама, тапок. Один! Войлочный! А на этом тапке, я точно знаю, её Барсик три года спал безвылазно, а Барсик у бабы Зины был зверь третьего уровня, серьёзный кот. И я этот тапок несу на барахолку, к барыге, который «артефактами» торгует. И вот он берёт тапок, подносит к своему детектору, а детектор — пи-пи-пи! Фонит! Честно фонит, зуб даю, эфирный след-то настоящий! И барыга такой, шёпотом: «Беру за восемьсот. Заряженная вещь». Восемьсот рублей! За тапок!

— А второй? — сквозь смех выдавила Ксюша. — Второй тапок где?!

— А второй я ему на следующей неделе принёс! — гордо объявил Саня. — Со скидкой! Как парный артефакт! Сказал, по отдельности они «фазу теряют»!

— Это же… — Денисов пытался вдохнуть и договорить одновременно, — это же чистое мошенничество!

— Это маркетинг! — оскорбился Саня. — Товар фонил? Фонил! Кот на нём спал? Спал! Я за достоверность отвечал головой!

Приёмная грохнула. Денисов, наш образцовый, хохотал в голос и утирал слёзы. Артур ржал, уронив лоб на спинку стула. Ксюша повизгивала.

Я стоял в дверях, смотрел на это безобразие, и внутри у меня разливалось тепло. Пол года назад в этих стенах был я, ржавая дверь и долги. Теперь тут сидели люди, которые пришли на работу за полчаса до смены, просто чтобы попить чаю друг с другом.

Это уже не штат сотрудников. Это была команда, а если совсем честно, то семья. В прошлой жизни я тридцать лет вёл утренние планёрки, по регламенту, с повесткой, с кофе из аппарата в коридоре. За тридцать лет ни на одной из них никто ни разу не смеялся так, чтобы утирать слёзы. Теперь я знал, чего именно там не хватало.

Пряники, как выяснилось из обрывков, притащил Артур, купил вечером на свои последние в благодарность за постой, а Ксюша с утра заварила «нормальный чай, а не эти ваши пакетики».

Даже кружку Артуру уже выделили персональную, со сколом, но с котом. Постоялец врастал в коллектив. Жаль только, что ненадолго. Я знал, что он скоро уйдет. Да и остальные догадывались. Но он должен был понимать, что его здесь всегда ждут.

Потом меня заметили.

Смех оборвался. Все четверо синхронно выпрямились, Саня попытался спрятать за спину пряник, Денисов придал лицу планёрочную строгость.

Я выдержал паузу. Обвёл собрание строжайшим главврачебным взглядом.

— Вольно, — сказал я. — Докладываю, начинать смену с чаепития, грубое нарушение всех протоколов, какие у нас есть.

Пауза. Четыре пары глаз уставились на меня.

— Потому что утро надо начинать с кофе! — расплылся в улыбке я. — Но если иногда, то можно. Налейте и мне кружку. И пряник верните на стол, Шестаков, я его видел.

Из стационара доносилось посапывание, ночная смена в лице коменданта отсыпалась после дежурства, сунув голову под крыло, и не подозревала, что премию «сове тоже можно» команда уже отложила ей в отдельное блюдце.

Рабочий день покатился своим чередом, под привычный уже аккомпанемент перфоратора за стеной. Орлы Алишера выводили стены нового крыла, пациенты шли потоком пожиже вчерашнего, и к обеду я выкроил десять минут заглянуть в стационар, проведать постояльца.

Постоялец времени не терял.

Посреди стационара, на расчищенном пятачке, шла тренировка. Артур стоял в центре, а вокруг него работала Искорка. Именно работала, по короткому свисту она делала выпад, по щелчку пальцев замирала в фиксации, распластавшись и прижав голову, по открытой ладони откатывалась назад, разрывая дистанцию. Чешуя её горела ровным рабочим огнём, движения были точными.

Я застыл в дверях и досмотрел связку до конца.

Он управлял боевым петом третьего уровня без эмпатического сопряжения. Вообще без канала. Ни волны, ни контура, ни той невидимой ниточки, по которой хозяин обычно ведёт зверя. Только голос, свист, пальцы и глаза. Он читал её язык тела точнее моего сканера, видел микросдвиг веса за долю такта до прыжка, ловил разворот ушных валиков, дышал с ней в одном ритме. Это была не дрессура из учебника. Это было двуязычие.

Гениально. Парень, которого не пустил контур, взял и выучил язык зверя напрямую.

Контур его, к слову, я утром просканировал, под предлогом планового осмотра постояльца. Браслет показал ровную, здоровую картину, ни травм, ни блокад, ни врождённых аномалий. Чистый контур, который не пускает рвущегося к нему зверя. После ночного сеанса драконьей связи загадка перестала ей быть и переехала в раздел закономерностей, но вслух я этого пока не формулировал даже себе.

А зверь отвечал взаимностью. Я приоткрыл эмпатию и услышал то, чего не слышал от Искорки долгие месяцы:

«…работаю!.. живая!.. ещё связку!.. смотри, как могу!..»

Жар в её чешуе держался не спадая со вчерашнего вечера, сутки ровного рабочего огня после месяцев остывшей золы. Медицинский факт был налицо, и факт этот стоил любых микстур. Лучшим лекарством от эфирной депрессии для боевого зверя оказался человек со свистком, который принимает тебя всерьёз.

— Выпад. Фиксация. Наза… — Артур осёкся на полукоманде, резко обернулся к фальшстене и рявкнул в пустоту: — Нет! Никто форму не растерял, ящерица ты переросток! Это называется «разминка»! Раз-мин-ка! Не хочешь смотреть, спи дальше!

Искорка вопросительно замерла. Я деликатно кашлянул.

— Проснулся, значит.

— Проснулся и комментирует, — Артур страдальчески возвёл глаза к потолку. — У меня в голове теперь спортивный канал, Док. С одним ведущим. Ведущий считает, что выпад у Искорки «вчера был резче», а я «завалил темп». Ему чуть больше месяца от роду, он яйцо покинуть не может, но темп я завалил!

За фальшстеной довольно полыхнуло. Кто-то там был в полном восторге от собственного остроумия.

Из вольера тем временем доносилось нарастающее сопение. Пуховик стоял, просунув нос между прутьями, и следил за каждой связкой Искорки.

«…я тоже так могу!.. я лучше могу!.. выпустите меня, я покажу!..»

— Завтра, — сказал я ему. — Завтра и покажешь.

Я посмотрел на Искорку, которая пружинила на лапах и требовательно ждала продолжения, на её ровный боевой огонь, и решился.

— Артур. Просьба. Дай мне пару таких уроков. С Пуховиком. Контур у нас с ним есть, а вот этой физической дисциплины, команд и выдержки, нет. Он у меня умный, но воспитан как диванный кот весом в центнер. Четвёртый уровень на одной эмпатии, это баловство, сам понимаешь.

— Без проблем, — Артур ухмыльнулся, и в ухмылке проступил будущий тренер лиги. — Утром или вечером?

Я честно вспомнил себя вечернего, выжатого, с гудящими ногами, мечтающего о стуле.

— Утром. Вечером из меня дрессировщик никакой.

— Тогда в семь, до приёма.

— В половине восьмого, — поторговался я. — И без фанатизма, пациенту сто с лишним кило, а тренеру, между прочим, шестьдесят один год.

— Тренеру двадцать один, — прищурился Артур. — Я видел, как ты мешки со шпаклёвкой таскаешь. В семь пятнадцать, Док, и это моё последнее слово. Свисток за мной.

Из вольера донеслось торжествующее «фр-р»: запись на семь пятнадцать была услышана и одобрена.

Ближе к закрытию поток иссяк, и я подозвал Ксюшу к рабочему компьютеру.

— Так, Ксения. Садись, разговор денежный. Новое крыло достроят, и его надо чем-то наполнять. Делим работу. Медицинское оборудование я беру на себя, это операционные столы из нержавейки с подогревом, эфирограф, бестеневые лампы, вся диагностика. Есть у меня одно мероприятие на примете, где это можно взять разом и по уму, — про Корпоративный аукцион я распространяться не стал, ей хватало забот и без гольдмановских затей. — А с тебя всё остальное. Мебель. Целиком.

— В смысле… вся? — Ксюша моргнула.

— Вся, — я стал загибать пальцы. — Новая стойка регистрации, чтобы не стыдно. Стулья в зону ожидания, удобные, на которых человек с больным зверем может просидеть час и нас не возненавидеть. Шкафы со стеклянными дверцами под твою картотеку. В ординаторскую диван и стол. Выбирай сама, сравнивай, торгуйся. Счета скидывай мне, бюджет обсудим по верхней планке.

По мере перечисления Ксюша выпрямлялась на стуле, и глаза разгорались хозяйским огнём. Шкафы со стеклянными дверцами добили её окончательно, картотека была её государством, а я только что выделил этому государству новые границы.

— Я всё посчитаю, — она уже открывала вкладки, по три за раз. — Я знаю, где стулья нормальные, давно смотрела! По четыре двести, металлокаркас, их мыть можно! И стойку я присмотрела ещё в мае, тысяч шестьдесят выйдет с доставкой, но она на века!..

— По верхней планке в триста тысяч на всё, — уточнил я, пока государственный аппетит не разогнался. — Уложишься, остаток твой, на картотечные нужды.

Судя по хищному блеску за очками, укладываться она собиралась с запасом.

— И последнее, — я дождался, пока она обернётся. — Дай объявление на профильные сайты. Два. Нам нужен второй администратор. И ещё один врач, в помощь Кириллу.

Вот тут она осеклась. Пальцы над клавиатурой замерли, и по лицу тенью прошло то, чего я ждал и к чему был готов, короткий, почти детский испуг. Сменщица. Замена.

— Ксения, — сказал я спокойно, глядя ей в глаза. — Клиника выросла. Ты видела график, мы вдвоём с Кириллом уже не вывозим приём, а ты работаешь за троих и однажды свалишься, и вот тогда нам всем действительно конец. Новые люди будут работать у тебя. Ты старший администратор этой клиники, параллельно мой ассистент, ты знаешь тут каждую карточку и каждого кота. Твоя задача, не уступить место, а выстроить смену под себя. Поняла?

Ксюша выдохнула, испуг в глазах сменился уже знакомым огнём, только теперь с оттенком державности.

— Поняла, Михаил Алексеевич. Я напишу такую вакансию… — она хрустнула пальцами над клавиатурой, — что случайные люди испугаются ещё на первом абзаце.

Через десять минут она позвала меня обратно и с выражением зачитала черновик:

— «Требуется администратор в ветеринарную клинику. Обязанности: регистратура, картотека, работа с людьми и зверьми в равных пропорциях. Требования: грамотность, стрессоустойчивость, отсутствие страха перед совами, хамелеонами и крупными кошачьими. Стрессоустойчивость проверяется на собеседовании. Практикой». Ну как?

— Про сов оставь, — оценил я. — Сэкономит нам три четверти собеседований.

— А я про что, — Ксюша удовлетворённо кивнула и застучала дальше. — Теперь врача… «Требуется ветеринарный врач-фамтех. Опыт работы с прейскурантом вместо головы просьба не указывать, всё равно отучим».

— Это вычеркни.

— Уже вычеркнула, — вздохнула она. — Но красиво же было.

— Вот и отлично. Действуй.

Клиника росла из ржавого прилавка и долгов в живой организм со штатом, операционной в проекте и собственным картотечным государством. Глядя, как Ксюша яростно печатает первый в своей жизни текст вакансии, я поймал себя на чувстве, которого в прошлой жизни не испытывал даже на посту главврача. Там я управлял готовым. Здесь я растил своё.

Домой я шёл пешком, не торопясь, сквозь тёплый вечерний город. В пакете у меня ехала обещанная монография, «Эфирные хищники: воспитание и коррекция поведения», лучшее из того, что нашлось днём у букиниста, с моими закладками на главах про вольтовых. Олеся сильно ее ждала.

Усталость была приятная, рабочая, из тех, что честно заработана и легко смоется душем. В голове неспешно ворочались планы, список оборудования к аукциону, обещанная Олесе монография и утренняя дрессура, на которую Артур велел явиться «со свистком и без жалости к себе».

Телефон зазвонил на середине этих мирных размышлений. Экран высветил «Мама».

— Да, мам, — сказал я, прижимая трубку плечом.

— Мишенька! — голос у мамы был торжествующий и звонкий, как фанфары. — Сюрприз! Мы уже подъезжаем! Будем у тебя минут через двадцать. Решили не тянуть и посмотреть, как ты там устроился в новой квартире! Пирог со мной, отец за рулём, всё как договаривались!

— Мам, вы… сейчас? Уже?

— Ну а чего тянуть! Ты же сам звал! Лёш, не сюда, дальше по набережной!.. Мишенька, мы почти на твоей улице, навигатор говорит, восемнадцать минут! Целую!

Гудки.

Я остановился посреди тротуара как вкопанный.

В квартире, до которой родителям оставалось восемнадцать минут, сейчас была ничего не подозревающая Олеся и вольтовый леопардёнок Шторм, о котором мама пока не догадывалась.

Пешком до дома было пятнадцать минут. Бегом, восемь.

Телефон в руке лежал гранатой с сорванным кольцом, один звонок Олесе, и у неё будет фора, чтобы… чтобы что? Спрятать в шкаф пятнадцать килограммов искрящего леопарда? Выучить легенду, кто она мне по документам? Мама везёт пирог. Она будет здесь раньше меня, если я продолжу стоять посреди тротуара и составлять списки, которые надо было выполнить неделю назад.

Восемь минут. Значит, погнали!

Глава 3

Бежал я так, как не бегал со времён студенчества, причём своей первой жизни.

Молодое тело оказалось на удивление годным к делу, дыхание ложилось в ритм, ноги несли, пакет с монографией молотил по бедру. Проблема была не в теле. Проблема сидела в мозге, который на полном ходу генерировал сценарии катастроф и параллельно пытался руководить обороной по телефону.

— Леся! — выдохнул я в трубку, срезая двор по диагонали. — Слушай внимательно! Шторма в ванную, дверь закрой! Пирог… пирог не бери первой, мама должна сама предложить, это протокол! Документы в ящике не…

— Миша.

— …и скатерть, если спросит про скатерть, то бабушкина, это правильный ответ!..

— Миша, — голос Олеси в трубке был спокоен. Фоном уютно шкворчало, она что-то помешивала на плите. — Выдохни. Это твои родители, а не комиссия ГосВетНадзора. Утка в духовке, я была готова, стол накрыт, Шторм уже в ванной спит, и давно получил сыр за молчание. Я справлюсь.

— Я через пять минут буду!

— Беги аккуратно. Ужин на четверых, покойники не предусмотрены.

Она отключилась, а я прибавил, хотя прибавлять было уже некуда. Вечерний город проносился мимо смазанной декорацией, дворник у арки проводил меня понимающим взглядом, две бабушки на лавочке синхронно повернули головы, а такса у мусорных баков увязалась следом из чистой солидарности и отстала только на третьем дворе.

Хладнокровный фамтех, оперирующий разорванные Ядра боевых хищников, нёсся по вечернему городу, раздавая панические инструкции женщине, у которой всё давно было под контролем. Со стороны, наверное, выглядело как побег из-под стражи.

Во двор я влетел на последнем дыхании, готовый грудью лечь на амбразуру прихожей.

И встал.

У подъезда, аккуратно, впритирку к бордюру, стояла знакомая машина.

Опоздал. Смотрины начались без меня.

В прихожую я ввалился взмыленный, с прилипшими ко лбу волосами и пакетом наперевес, готовый к любому из отрепетированных по дороге сценариев катастрофы.

К одному сценарию я готов не был. К идиллии.

В прихожей пахло уткой. Мама стояла посреди этого благоухания и обнимала Олесю. Не для приличия, а по-настоящему, двумя руками, как обнимают своих.

Знаменитый мамин пирог, гордость и дипломатический инструмент, уже был торжественно передан из рук в руки и красовался на кухонном столе на почётном месте.

Из глубины квартиры доносился отцовский бас, отец, судя по звуку, простукивал костяшкой стену в комнате. Тапочки, приготовленные Олесей для гостей, пришлись ему впору, и по квартире он перемещался уже по-хозяйски, эркер одобрен, стеклопакеты тоже, смеситель на кухне вызвал короткое инженерное хмыканье и обещание «привезти нормальный, немецкий».

— …и стяжка свежая, ровно положили! — донеслось оттуда с одобрением. — И район у вас хороший, зелёный! Я во дворе глянул, детская площадка новая!

Олеся поверх красивого платья была в фартуке и сияла. Из всех моих панических инструкций выполненной оказалась только одна, дверь в спальню была плотно закрыта. Остальные, судя по обстановке, улетели в пустоту за ненадобностью.

Мама выпустила Олесю, повернулась ко мне и окинула единственного сына критическим материнским взглядом, от макушки до кроссовок.

— Худой какой, — вынесла она вердикт. — И взмыленный. Бежал, что ли?

— Я жилистый, мам.

— Худой, — отрезала мама, закрывая дискуссию. — Ну проходи, проходи. Мы тут уже без тебя познакомились, раз ты по клиникам своим пропадаешь допоздна.

— Мам, я…

— Мой руки, «я». Лесенька, он всегда такой загнанный ходит?

— Только по вторникам, Светлана Николаевна, — ответила Олеся. — По средам он задумчивый.

Мама рассмеялась, и по этому смеху я понял окончательно, пока я бежал спасать положение, оно спаслось само. Эти двое нашли друг друга за пятнадцать минут, без моих протоколов и легенд. Мне в этом вечере отводилась роль любимого, слегка бестолкового реквизита. Режиссёрское кресло было занято.

Я выдохнул, повесил пакет с монографией на крючок и пошёл мыть руки. Реквизит так реквизит. Бывают роли хуже. В ванной Шторм сидел за шторкой прям в самое ванне. Конспирология отличная. Я погрозил ему пальцем и чуть поддавил эмпатией чтоб он сидел тихо. Шторм свернулся калачиком и уснул.

Чаепитие «до ужина» шло гладко, как по нотам.

Мама рассказывала дачные новости, отец вставлял технические уточнения, Олеся подливала чай и смеялась в правильных местах, причём искренне. Между новостями мама провела и встречный опрос, деликатный, где Олеся работает, кем, давно ли, как её родители и что у них со здоровьем.

Олеся отвечала легко и без запинки: кафе «У Марины», повар, хлеб на закваске, её отдельная гордость, вот, кстати, попробуйте, утренний. Хлеб был предъявлен, продегустирован и одобрен с таким лицом, что я понял, по маминой внутренней шкале Олеся только что прошла аттестацию на высший разряд.

Я почти расслабился.

И тут из-за двери ванной раздался звук.

Началось с низкого, вибрирующего мурчания, к которому тут же подмешался сухой электрический треск, будто в соседней комнате закоротило старый холодильник. Шторм проснулся, провёл инвентаризацию, обнаружил себя в одиночестве и перешёл к официальному протесту.

«…человеки там!.. сыр там!.., а я тут один! в темноте!.. это ошибка!..»

Мама поставила чашку и прислушалась.

— Миш, у вас проводка, что ли, шалит? Лёш, ты слышишь? Треск какой-то. Страшный.

Отец уже слышал. Инженерная душа уже развернула его к коридору, и я почти видел, как в отцовской голове раскладывается схема квартиры с отметкой «щиток».

— На проводку не похоже, — задумчиво пробасил он. — Частота плавает. Больше на дроссель похоже… или на компрессор.

— Компрессор! — обрадовался я подсказке. — Точно! Это у соседей за стеной! Аквариумный компрессор, старый, советский ещё! Он… резонирует! Стена несущая, вот и резонирует, по всей квартире слышно!

Олеся, стоявшая ко всем спиной у плиты, издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем, и загремела чашками с удвоенной силой.

— Кому добавки? — громко спросила она поверх треска. — Светлана Николаевна, вам с чабрецм? А варенье попробуйте, вишнёвое!

Мама отвлеклась на варенье. Отец не отвлёкся, он послушал еще, покачал головой и негромко сообщил в пространство, что советские компрессоры так не трещат, у них гармоника чище.

Отец против пирога не устоял. Треск за дверью тем временем стих, Олеся, выходившая с кухни, вернулась с подозрительно чистыми руками. Сырные резервы квартиры несли потери, зато фронт молчал.

Я сидел, улыбался и потел. Две жизни за плечами. Сотни переговоров с бандитами, чиновниками и людьми пострашнее тех и других, где я не моргнул и глазом. А тут соврал маме про треск за дверью, и голос дал петуха, как в шестом классе, когда я прятал дневник с двойкой по химии. Есть, видимо, категория собеседников, против которых не работает никакой стаж.

Погорели мы на утке.

— Пойду руки сполосну перед уткой, — объявил отец, поднимаясь. — Не провожай, найду, квартира-то однокомнатная.

И пошёл в прихожую, к единственной двери, за которой в этой квартире могла находиться ванная. К той самой, за которой сидел, дожидаясь амнистии, наш засекреченный «компрессор».

Мы с Олесей сообразили одновременно и одинаково: замерли поверх чашек, не успев ни встать, ни крикнуть. Щёлкнула ручка. Наступила пауза, длинная и очень содержательная.

Потом отец вышел обратно на кухню.

На вытянутых руках, держа под передние лапы, он нёс Шторма. Леопардёнок висел покорной пятнистой колбасой, растопырив задние лапы, и не искрил. Вообще. Ни одной искры, ни единого потрескивания: висел и с любопытством разглядывал гостя в упор.

Я успел удивиться и тут же понял. Отец вошёл в тёмную ванну спокойно, взял зверя уверенно, без суеты и без страха, руки у него были тёплые, хватка правильная.

«…большой человек!.. спокойный!.. пахнет папой Миши!.. свой?..»

— А чего вы кота прячете-то? — добродушно пробасил отец на всю квартиру. — Хороший котяра, пятнистый. Свет, глянь, какой…

Мама обернулась, отшатнулась, вдох у неё вышел резким, со всхлипом. Травма была свежая, месячной давности, зелёная тварь у хлебницы, отец с совком наперевес. И теперь, без подготовки, пятнистый хищник на руках у мужа, мордой к ней. Мама тонко и в голос вскрикнула и ноги сами вознесли её на стул.

И вот тут холодно стало уже мне, по-настоящему. Это сердце я знал не по-сыновьи. Я знал его по выпискам, кардиограммам и одному звонку из той, первой жизни, о котором запретил себе вспоминать. Пугаться ей было нельзя. Категорически.

Крик сделал то, что делает любой резкий звук с любым котёнком. Шторм перепугался сам. Шерсть на нём встала дыбом по всей длине, и прямо на руках у отца сорвался сноп голубых искр, добротный и трескучий.

Отец крякнул и присел, не выпуская зверя. Мама на стуле вскрикнула второй раз. Стол качнулся, и пирог поехал к краю.

Я дёрнулся с места. Олеся успела первой, и в этом «первой» было всё.

Она перехватила искрящего леопарда у отца одной рукой, второй продолжая помешивать соус на плите, и сделала это с такой бытовой небрежностью, будто снимала с верёвки пересохшее полотенце. Взяла угрозу голыми руками, прижала к фартуку и качнула, как качают младенцев.

— Ой, ну напугали ребёнка, — сказала она маме укоризненно и ласково. — Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, он не кусается. Он подлизывается. Хуже другое, он сыр выпрашивает так, что устоять невозможно. Вот где настоящая опасность.

На её руках Шторм мгновенно погас, как выключенный, искры опали, шерсть улеглась, и по гостиной поплыло густое, довольное тарахтение маленького трактора. Зверь ткнулся мордой Олесе под подбородок и зажмурился.

Мама застыла на стуле, держась за спинку, и смотрела во все глаза. Смотрела на хрупкую девушку в фартуке, которая стояла у плиты, держа на сгибе локтя гаснущую грозу, и свободной рукой снимала пробу с соуса. Я видел, как страх в маминых глазах даёт трещину, не выдержав столкновения с этой картиной.

Сам я к этому моменту уже отработал по своему профилю. Пульс на маминой шее бился видимо, но ровно, губы держали цвет, дыхание после второго вскрика выравнивалось само. Испуг вышел бытовой, короткий, без того обвала, которого я боялся больше всего на свете. Отпустило. Теперь можно было работать голосом.

— Мам, пап, всё под контролем, — я включил скучный врачебный тон. — Знакомьтесь, Шторм. Вольтовый леопард, возраст детский. Разряды у него сейчас как зимой от свитера, зубы молочные. Мы занимаемся его воспитанием профессионально, по монографии, вон она на крючке висит. К вашему следующему приезду будет сидеть, лежать и не позорить семью.

— Профессионально… — слабым голосом повторила мама, слезая со стула при помощи подставленной отцовской руки. — По монографии…

Она перевела дух, поправила причёску и задала первый мирный вопрос, по которому я понял, что кризис миновал:

— А он линяет? А то у Вари с йоги ангорский кот, так у них весь дом…

— Линяет умеренно, — заверила Олеся. — И искры за собой не оставляет, они гаснут.

Отец, надо сказать, к этому моменту для общества был уже потерян. Он стоял посреди гостиной, нюхал собственные ладони, и в глазах его разгорался хорошо знакомый мне с детства огонь технического восторга.

— Погоди, Свет, — сказал он. — Погоди. Он же грозой пахнет. Озоном! Это же прямая ионизация воздуха, без разрядника! Мишка, а как у него накопитель устроен? Где он заряд держит, в шерсти? А заземляется как? Он же по паркету ходит, паркет — диэлектрик!

— Пап…

— Нет, ну интересно же! А если его расчесать эбонитовой расчёской, что будет?

— Папа. Эбонитовой, не надо.

Дожал аудиторию сам Шторм, и сделал это без единой команды, чистой самодеятельностью.

Наигравшись на Олесиных руках, он спрыгнул на пол, прошёлся по гостиной с независимым видом, а потом заметил собственную искру, соскочившую с хвоста. И началась охота. Леопардёнок припадал, крался, прыгал и звонко щёлкал зубами по воздуху, пытаясь поймать голубые вспышки, которые сам же и производил. Чем азартнее он охотился, тем сильнее искрил, и тем больше становилось добычи. Замкнутый цикл в исполнении пятнистой колбасы на ещё коротких лапках.

Первой не выдержала мама.

Она хихикнула, зажала рот ладонью, покосилась на нас и рассмеялась в голос, вытирая уголки глаз.

— Он же… он же сам за собой! — выговорила она сквозь смех. — Сам искрит и сам ловит! Лёша, ты посмотри, это же вечный двигатель!

— Вечный двигатель невозможен, — машинально поправил отец и тут же увяз взглядом в процессе: — Хотя КПД у него, конечно… Страх не пережил этого зрелища, бояться существо, которое гоняется за собственным хвостом по причине его электрификации, человеческая психика отказывается наотрез.

Шторм услышал смех, бросил охоту и оценил обстановку. Дальше сработал инстинкт, отточенный на мне и Олесе до остроты. Зверь подошёл к маме, сел напротив, аккуратно обернул лапы хвостом и включил фирменный взгляд. Тот самый, где сирота стоит на морозе, а последний кусок хлеба у него отняли ещё вчера.

— Ой, — сказала мама. — Ой, а чего он смотрит так? Лесенька, ему что, можно сыру? Кусочек?

— Ему нельзя, — честно сказала Олеся. — Но он об этом договорится.

Договорился он мгновенно, и к ужину дремал на диване, набитый сыром.

Ужин удался. Утка вышла с той самой корочкой, ради которой Олеся третий день гоняла духовку на прогревах, едва не упавший мамин пирог торжественно разрезали на сладкое, и отец, подняв чашку с чаем за неимением другого, произнёс тост из четырёх слов: «Ну. За этот дом».

К чаю Шторм перебрался с дивана выше и уснул окончательно, свернувшись клубком прямо на маминых коленях. Мама сидела, не шевелясь, боясь потревожить, гладила пятнистый бок одним пальцем и время от времени яростным шёпотом шипела на нас с отцом:

— Тихо вы! Разбудите ребёнка!

После чая компания естественным образом разделилась на пары.

Мама увела Олесю «помочь с посудой», и очень скоро оттуда потёк приглушённый смех вперемешку с обрывками фраз, от которых я начал покрываться испариной прямо в гостиной.

— …а он в шесть лет всех дворовых котов зелёнкой измазал! Всех до одного! Мы неделю понять не могли, что за эпидемия… «Я их лечу, они болеют»! Врач растёт, я тогда ещё сказала…

— …а в третьем классе?..

— Ой, а в третьем классе он хомяка…

Про хомяка я слушать не стал, у психики есть пределы. Хуже стало, когда темы сменились и из-за двери долетело Олесино невинное «а расскажите про его институт».

Я напрягся, институтский период у Михаила Покровского в этой жизни был местами мифологизирован. Мама, к счастью, свернула на общежитие и голодные годы, и легенда устояла.

Зато следом прозвучало Олесино «а детские фотографии у вас есть?» и мамино торжествующее «привезу альбом! оба привезу!», и я понял, что следующий родительский визит уже неотвратим.

Тем более что отец, оставшийся со мной в гостиной, явно настраивался на разговор, а такие с отцом всегда были лаконичным жанром.

Он неспешно обошёл комнату ещё раз. Потрогал подоконник эркера, глянул на спящего у стены зверя, на дверь кухни, из-за которой смеялись два самых важных в этой квартире голоса. Потом сел рядом со мной и помолчал, как умел молчать только он, основательно и с пользой.

— Смотрю я, Миш, — сказал он. — Своё дело у тебя. Зверюшек лечишь. Свой дом вот. Женщина своя, правильная… — он кивнул на кухню, — вон, грозу руками берёт и не морщится. Это, знаешь, дорогого стоит. Мать твоя вот так же меня всю жизнь… берёт.

Он тяжело положил мне руку на плечо.

— Правильно живёшь, сын. Продолжай, — закончил он.

Я сидел и молчал, потому что говорить было опасно, голос бы не выдержал. В той, первой жизни у меня были степени и госпиталь на тысячу коек. И были родители, от которых я отдалился на дистанцию праздничных звонков, а потом хоронил их, по очереди, между двумя конференциями, и на обоих похоронах думал о работе, потому что думать о другом не умел.

Скупая отцовская похвала, выданная на диване под треск спящего леопарда, стоила всех регалий той жизни, вместе взятых. Гештальт длиной в шестьдесят лет тихо закрылся.

— Стараюсь, пап, — сказал я, когда голос вернулся.

— Вижу, — сказал отец. И добавил: — А расчёску эбонитовую я всё-таки привезу. Для науки.

Провожали их в одиннадцатом часу.

В прихожей мама обнимала Олесю уже без всяких церемоний, как обнимают своих, с наказами звонить и приезжать. Шторм, разбуженный сборами, сидел тут же и провожал гостей со значением, что с этих людей причитался сыр, и зверь запоминал лица.

«…сырные люди уходят… запомнил обоих… пусть приходят…»

— Ой, Лесенька, — сказала мама уже в дверях, тоном настолько невзначай, что фальшь зазвенела на весь подъезд, — а я тут подумала… Летом ведь свадьбы красивее всего получаются. Зелень, свет…

Я поперхнулся воздухом. Олеся звонко расхохоталась, ничуть не смутившись.

— А что я такого сказала? — мама сделала невинное лицо. — Я же просто говорю. Про погоду. Летом погода хорошая. Отец с лестничной площадки, поверх маминой головы, подмигнул мне и пробасил:

— Мать, не дави на молодёжь. Сами разберутся. Пошли.

Хлопнули дверцы, машина мигнула фарами и укатила.

Мы с Олесей вернулись в квартиру, сели на диван и одновременно выдохнули, как по команде.

— Ну, — сказала Олеся, стягивая фартук. — По-моему, прошло идеально.

— По-моему, ты теперь любимая дочь, а я так, приложение к тебе.

— Так и задумывалось, — она положила голову мне на плечо.

Шторм запрыгнул на подоконник эркера, уселся и уютно заискрил в тёмное окно, пост принят, служба идёт.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Артура: «Док, завтра в 7:15. Свисток нашёл, с тебя не проспать».

— Что там? — сонно спросила Олеся.

— Спорт, — вздохнул я. — Завтра из меня будут делать дрессировщика.

В семь пятнадцать утра закрытый двор за клиникой принадлежал нам троим.

Спал я после смотрин часа четыре, и то вполглаза, но усталости не чувствовалось, бывают вечера, после которых организм заряжен лучше, чем после любого сна.

Бригада Алишера подтягивалась к восьми, город ещё досыпал, и утренняя прохлада стояла над асфальтом прозрачным слоем. Посреди заднего двора, со свистком на шнурке и лицом сержанта-инструктора, расположился Артур.

Рядом с ним переминался я, в роли неуклюжего хозяина-стажёра. Третьим участником, и единственным, кто был здесь по-настоящему счастлив, значился Пуховик.

Картину довершал Феликс, комендант сдал смену, но вместо сна занял пост на подоконнике у открытой форточки и наблюдал за занятием с видом принимающей комиссии.

На заднем дворе никого не было, поэтому я не стал переживать из-за того, что его кто-то увидит.

— Значит, так, док, — Артур покрутил свисток на шнурке. — Начнем с самых азов, потому что для боевого пета это прям база. Правило одно, команду даёшь один раз. Один. Дал, стой и жди исполнения, хоть минуту, хоть пять. Повторил команду, считай, научил его, что первые разы можно пропускать. Понял?

— Понял, тренер.

Работали азы. «Сидеть, пока не отпустил» далось Пуховику тяжелее всего, сто килограммов барса сидели, а страдало при этом всё, что могло страдать.

Хвост дёргался, уши прижимались и вставали, передние лапы переступали на месте, и весь зверь целиком походил на отличника, тянущего руку всеми четырьмя лапами сразу. Но сидел. По щелчку пальцев уходил в фиксацию, распластываясь по земле, по свистку взрывался с места и приходил к ноге.

Отдельным номером программы шёл апорт. Мячей мы не взяли, и Пуховик решил проблему снабжения сам, он чихнул, слепил из инея плотный снежок и положил к ногам Артура, глядя выжидательно.

Тренер оценил рационализацию, и следующие десять минут по двору летал самовозобновляемый снаряд, растаял, чихнул, слепил, принёс. Замкнутый цикл.

«…снежок!.. лучшая игрушка — это я сам!.. кидай!..»

— Требую внести в программу строевой шаг! — прокричал с форточки Феликс. — Личный состав без строевой подготовки распускается!

— Феликс, у него четыре лапы, — отозвался я. — Он тебе не рота.

— Тем более! Больше лап — красивее шаг!

— В следующий раз, — пообещал Артур. — Разучим коробочку, будете с ним на парад ходить.

— Зафиксировано! — с полной серьёзностью отозвался Феликс, и я понял, что в следующий раз нам этого обещания не забудут.

Артур внезапно скривился и повернул голову к стене клиники, за которой, через два помещения, спал в своём куполе известный комментатор.

— Что? — процедил он в пустоту. — Нет. Постановка лап нормальная… Да что ты понимаешь в постановке, у тебя самого лап четыре, и все в скорлупе!.. «У снежного вчера было чище»! Вчера он вообще не тренировался, вчера ты спал!.. Всё, канал закрыл, спортивный эксперт.

— Опять Вэллор комментирует?

— С шести утра, — страдальчески сказал Артур. — Он, оказывается, через меня «смотрит». Я у него теперь трансляция, Док. Прямой эфир с полей.

— А вообще скажу тебе, док, — Артур понизил голос, следя за очередной фиксацией, — связка у вас двоих редкая. Он тебя слушает не из страха и не за еду. Он тебя слушает, потому что ты его вожак, и это не выдрессируешь, с этим можно только родиться. Мне бы такой канал к Искорке… — он осёкся и сменил тему: — Кстати, она вчера две новые связки взяла.

А я слушал вполуха, потому что главное в этом дворе происходило по эмпатическому каналу. От Пуховика шла волна, какой я от него никогда не слышал, глубокий, полнотелый восторг зверя, чьей дурной силище впервые в жизни нашли настоящее применение. Ему давали задачу, и он её решал и от этого его распирало.

«…ещё!.. я могу лучше!.. смотри, как я могу!..»

Старался он так, что от каждого рывка по асфальту с хрустом расходились звёзды инея, а воздух над двором ощутимо студенел. Азарт в эмпатическом канале густел с каждой связкой, и я, любуясь, пропустил момент, когда его стало слишком много.

Первой поплыла точность.

Пуховик начал предугадывать. Он срывался с места за долю такта до свистка, угадывал команду по вдоху Артура, по развороту плеча, и приходил к ноге раньше положенного.

Со стороны это выглядело блестяще. Изнутри, по каналу, это звучало иначе, ровный восторг густел, темнел, и в привычном «фр-р» прорезался новый тон. Низкий, рокочущий, из глубины грудной клетки.

Артур попробовал сбросить темп по-тренерски грамотно, сменил упражнение на спокойное, на выдержку. Не помогло. Пуховик отработал выдержку за половину положенного и снова подобрался, дрожа от нетерпения всей шкурой. Пауза между командами, которая должна была остужать, теперь только копила в нём давление, как в перекрытом котле.

Артур увидел это первым. Он опустил свисток и сделал шаг назад, разрывая рабочую дистанцию.

— Док. Притормозим. Он перегрелся.

Я уже и сам тянулся по каналу к своему зверю, привычным движением, каким остужал его после игр. И впервые за всё наше сопряжение уткнулся в помеху. Канал не закрылся, нет. Он был залит. Затоплен горячим, густым фоном, сквозь который мои волны спокойствия проходили, как шёпот через рёв стадиона.

«…ещё!.. быстрее!.. ДОГНАТЬ!.. ОХОТА!..»

Игровой режим кончился. Где-то на последних связках азарт соскользнул с накатанной колеи в другую, куда более древнюю, и теперь по двору в боевой стойке стоял не мой домашний увалень с пледом. Стоял хищник четвёртого уровня, разогретый до рабочей температуры, и хищник этот искал, куда приложить разгон.

— Пуховик, — сказал я вслух. — Отбой. Слышишь меня? От-бой.

Ухо дёрнулось в мою сторону. На мгновение рокот в канале притих, и я успел поверить, что дотянулся.

А потом из-за угла во двор вышла ранняя собачница. Которая неизвестно что здесь забыла, обычно сюда они не суются.

Женщина в спортивном костюме, с пакетиками и поводком-рулеткой, обычная утренняя картина любого двора. Я узнал её со второго взгляда, домработница блогерша, я видел её в клинике на прививках. А на поводке у неё семенил серебристый, вычесанный до состояния рекламы шампуня йорк.

Женщина, увидев нас, вежливо кивнула и потянулась за пакетиком. Йорк разглядел картину раньше хозяйки и целиком, двор, иней, стокилограммового хищника в низкой стойке. И сделал единственное, что умеет делать йорк в минуту опасности, отточенное поколениями, впал в истерику. Визг ударил по двору на частоте, от которой ныли зубы, терьер забился на поводке и зашёлся ещё выше.

До залитого охотой контура визг долетел уже сигналом, старше любых дрессировок и сопряжений, мелкое и громкое бьётся в панике. Добыча.

Канал полыхнул белым.

Пуховик сорвался с места, взорвав лапами звёзды инея. Свисток Артура резанул по двору и ушёл в никуда. Мой ментальный приказ, вложенный весь, до донышка, разбился о стену инстинкта.

Сто килограммов льда и мышц стелились через двор длинными махами, стремительно и страшно красиво, прямо на визжащего йорка и застывшую над ним женщину. Она даже поводок не бросила, вцепилась в рулетку намертво и этим же держала свою добычу на месте, как привязанную.

Геометрия двора была проста и беспощадна. От Пуховика до визжащего комка шерсти оставалось метров пятнадцать, и он их пожирал махами по три метра. От меня до точки встречи было двадцать пять. Я уже бежал наперерез, по хрустящему инею, срезая угол, и с ледяной, абсолютной ясностью понимал одно.

И не успевал.

Глава 4

Артур меня даже догонять не стал.

Пока я рвал дистанцию по прямой, честно и безнадёжно, он сделал единственно верное, срезал угол. Три длинных шага наискось, и он вклинился прямо в траекторию атаки, между летящим барсом и визжащим комком шерсти. Бить зверя он не пытался. Вместо этого он резко просел, опустив центр тяжести, развернулся плечом вперёд, закрыв собой линию на йорка, и выдал звук.

— Хэй!

Короткий, низкий, из самой диафрагмы. Испугом там и не пахло, так вожак перекрывает гон.

И этот звук сработал там, где отказали свисток, эмпатия и вся моя двухжизненная квалификация. Охотничий транс наткнулся на препятствие, которое инстинкт не смог ни обогнуть, ни проигнорировать, на доминанту.

Пуховик ударил по тормозам. Когти с мерзким скрежетом вспороли асфальт вместе с инеем, сто килограммов разгона смялись в длинный юз. Барс стоял в полуметре от ног Артура, носом к колену.

Двор на полминуты накрыла звенящая тишина. Домработница застыла с пакетиком в поднятой руке. Йорк хрипло дышал у её ног, израсходовав весь визг до дна. Я стоял на полпути своего бесполезного забега и слушал, как колотится сердце.

Пуховик моргнул. Ещё раз. Потом осел на задние лапы и затряс головой, как после купания.

Я потянулся к нему по каналу, осторожно, готовый к чему угодно. И не нашёл там ничего из того, к чему готовился, ни кровожадности, ни бунта. В канале сидело чистое, искреннее, глубоко подростковое недоумение.

«…а где добыча?.., а что это было?.. я же просто бежал… я же хорошо бежал?..»

Он не понимал. Он вообще не понял, что произошло, секунду назад мир состоял из погони и азарта, а теперь перед ним стоял человек-стена, добыча куда-то делась, и все почему-то молчали. Зверь не взбесился и не предал. Зверь просто провалился в дыру, которую мы сами оставили в его воспитании.

Я вытер со лба холодный пот и пошёл к ним через двор, на ватных ногах, стараясь ступать ровно.

Артур тем временем уже работал дальше, взял барса за загривок, без злости, одним движением, и повёл шагом по большому кругу, разгружая перегретый организм, как выгуливают скаковую лошадь после дистанции.

Пуховик шёл рядом, притихший, и на каждом круге косился на меня, сердится ли тёплый человек. Тёплый человек не сердился. Тёплый человек стоял и переваривал, насколько всё могло кончиться иначе.

Виноват был пробел в дрессуре. И пробел этот носил мою фамилию.

Разбор полётов Артур провёл на месте, не сходя с точки перехвата.

— Мы проспали перелом ритма, док. Оба. Я обязан был снять его с работы двумя связками раньше, ты, почуять через связь. Запоминай главное, эмпатия не пробивает раж. Раж — это гормональная стена, химия в чистом виде. Ты не можешь успокоить падающий кирпич мыслями, его надо ловить руками. Инерцию ломает только физический блок плюс доминанта. Тело и голос. Всё.

Он говорил без рисовки, ровно, глядя при этом на Пуховика, который виновато вылизывал переднюю лапу.

А я слушал и честно, признавался себе в неприятном. Этому меня не учили. Нигде, ни в одной из жизней. В госпиталях Синдиката при малейшей агрессии зверя глушили химией с безопасного расстояния, дротик с седативным, и протокол закрыт.

Никто не выходил навстречу ста килограммам разгона с голым плечом и правильным звуком, за такое лишали допуска.

— Завтра в семь пятнадцать, — Артур поймал мой взгляд, смутился и торопливо перевёл всё в работу. — Будем ставить стоп-команду. Намертво, до рефлекса. Теперь это упражнение номер один, остальное подождёт.

— Принято, тренер.

С форточки веско откашлялись. Радует, что у него хватило ума дождаться, когда девушка уйдет

— Инцидент прошу занести в журнал! — Феликс, наблюдавший весь эпизод с поста, был мрачен и официален. — Формулировка: «личный состав проявил несдержанность, пресечено силами инструктора». Ходатайствую о введении утренней политинформации!

— Отклонено, — сказали мы с Артуром хором.

Пуховик, отбыв круги позора, подошёл к нам сам. Чихнул в лапы, слепил снежок, аккуратнее обычного, и положил его на асфальт ровно посередине между мной и Артуром, сел и уставился на нас с надеждой. Дипломатическая нота была составлена безупречно, снаряд один, адресата два, вина признаётся, игра предлагается.

— После обеда, — сказал я, почёсывая повинную башку. — Заслужишь.

Оставался последний пункт программы, и этот пункт уже уходил со двора, таща за собой на рулетке прихрамывающего от пережитого йорка. Я догнал домработницу у самой арки.

— Постойте. Простите нас. Зверь молодой, на тренировке сорвался, такого больше не повторится, — пообещал я.

Она посмотрела на меня взглядом человека, который уже сочинял в голове жалобу, и я включил всё обаяние, какое нашлось с утра. Присел к йорку, дал обнюхать руку, мягко взял за грудку, посчитал. Сердце частило, но держало ритм: тахикардия испуга, не более.

— Пульс частый, но ровный, угрозы нет. И всё же. — Я достал визитку. — Стресс-чекап для него, вне очереди и бесплатно, в любой день. Передайте хозяйкам, доктор Покровский лично осмотрит. Мы этого красавца прививали, карта у нас есть.

Слово «бесплатно» в сочетании со словом «лично» произвело обычное своё волшебство. Домработница оттаяла, визитку взяла, йорк на прощание даже тявкнул, уже почти светски. Минус одна жалоба, плюс лояльность блогерского канала, у которого, судя по йорковой стрижке, аудитория солидная. Репутация в нашем деле растёт из правильно разруленных провалов быстрее, чем из подвигов.

К девяти клиника уже гудела на два фронта, в смотровой шёл приём, за плёнкой шёл ремонт, и фронты эти время от времени обменивались делегациями.

Первая делегация прибыла в лице Алишера.

— Слушай, Михаил Алексеевич, тут такое дело… Пойдём, покажу, словами это обидно рассказывать.

В будущей операционной, в свежей штробе под мойку, из стены смотрел он. Стояк. Ржавый до махровости, вздутый на стыках, доисторический. Труба гнила в этой стене явно не первое десятилетие и держалась, судя по виду, на честном слове и минеральных отложениях.

— На планах БТИ его нет, — Алишер развёл руками. — Панкратычу я звонил, тоже не знал. Сказал он дословно: «Это до меня лепили, ироды». И добавил, чтобы мы его в операционной не оставляли ни в коем случае, он лично приедет проверить. Теперь смотри, хозяин, развилка. Вариант «А»: зашиваем обратно, мойку переносим на другую стену. Быстро, дёшево, труба остаётся в стене. Вариант «Б»: вскрываем пол, меняем стояк целиком. Это плюс два дня работы и тысяч тридцать сверху.

Решение у меня созрело, пока он договаривал про вариант «Б».

— Меняем. В стене операционной сюрпризов быть не должно, тем более гнилых. Оставить эту трубу за стерильной зоной, это как зашить пациента с забытым тампоном, до поры незаметно, потом смертельно. Вскрывай.

Алишер посмотрел на меня и кивнул так, как кивают мастера, дождавшиеся от заказчика правильного ответа.

— Уважаю, Михаил Алексеевич. Знаешь, сколько у меня хозяев на скрытых работах жались? «Зашей, никто не увидит». А потом соседей снизу топит… Сделаем стояк.

Смета пухла на глазах. Тридцать за трубу, раньше — семьдесят за сигнализацию, мебельные триста у Ксюши, а впереди, через десять дней, маячил Корпоративный аукцион с оборудованием, ради которого я и коплю каждую копейку.

Деньги считаем, как напомнил я себе. Считаем и ужимаем, но на фундаментальных вещах не экономим, в моей профессии за такую экономию расплачиваются пациенты.

Вторая делегация прибыла к обеду и загудела у крыльца газельным клаксоном. Привезли Ксюшину гордость, новую стойку регистрации, ту самую, «на века», за шестьдесят тысяч с доставкой.

Дальше случился мини-хаос по всем законам логистики. Грузчикам требовалось сгрузить и немедленно уехать. В старой приёмной места не было, там ещё стояла старая мебель и шёл приём. В новом зале была пыль, кирпич и орлы. Ксюша металась между тремя точками.

Разрулили по-свойски. Орлы Алишера, отставив вёдра, взялись за стойку вшестером и внесли её в дальний, уже чистый угол стройки, под руководством Пухлежуя, который сопровождал процесс с деловитостью прораба, он бежал впереди, оглядывался, показывал дорогу и дважды чуть не устроил производственную травму, попав под ноги.

Стойку укутали плотной плёнкой в два слоя и примотали скотчем. Ксюша обошла свёрток, достала из кармана тряпочку и начала бережно, вдумчиво протирать плёнку сверху.

— Ксюх, — сказал Саня. — Она же под плёнкой. Пыль внутрь не попадёт.

— Я знаю! — Ксюша продолжала протирать. — Но пыль всё равно найдёт щель. Я с ней четвёртый день воюю, я её повадки выучила.

Спорить с ветераном пылевой войны никто не решился. Зато мне было предъявлено фото стойки на телефоне, ещё магазинное, во всех ракурсах, столешница под светлый дуб, закруглённый край, ниши под картотеку. Смотрел я, честно говоря, вполглаза, но кивал со всей ответственностью, ибо для Ксюши это праздник, и ей положено соучастие.

Я же смотрел поверх всей этой суеты на настенный календарь. Обведённый срок окончания ремонта, мой восклицательный знак поверх. Два дня на стояк, впереди аукцион, а родители, между прочим, обещали привезти альбом с детскими фотографиями, и привезут без предупреждения. Сроки горели рабочим пламенем, как всё в этой клинике.

Демона привезли после обеда, и приёмная притихла заранее, ещё на звуке шагов с крыльца.

Сначала в дверях появился хозяин, мужик лет пятидесяти в спецовке сторожа, с руками в вековых мозолях. Потом, на двойной цепи, порог переступил сам пациент, и в приёмной стало тесно.

Эфирный волкодав. Полтора центнера мышц, холка мне по пояс, лапы с блюдце. Очередь в приёмной самоорганизовалась мгновенно, бабушка с хомяком отступила к стеллажу с кормами, дама с котом просто взяла переноску на руки и прижала к груди, на всякий случай.

На морде сидела стальная корзина намордника, поводьев было два, и держал их хозяин так, как держат провода под напряжением. Причём боялся этот тёртый, битый жизнью мужик, судя по всему, не за окружающих. Он боялся своего собственного пса.

— Взбесился, доктор, Демон наш, — сказал он глухо. — Неделю уже. Кидается на своих, на меня кинулся, страшно воет по ночам, будку в щепки разнёс. Жрать перестал совсем. Мужики на базе говорят, что Ядро поехало, усыплять пора, пока беды не вышло. А я ж его… я ж его щенком вот с этой ладошки кормил.

Он разжал мозолистую ладонь, посмотрел на неё и убрал за спину. Всё было ясно без перевода, человек привёз друга за смертным приговором и надеялся, что приговор вынесет кто-то другой.

Я просканировал пса браслетом с дистанции.

[Вид: Волкодав эфирный, сторожевая линия | Класс: Пет | Ядро: Уровень 3 | Состояние: истощение, обезвоживание лёгкой степени; патологий Ядра не выявлено | Угроза: высокая, ситуативная]

— Идиопатическая агрессия, — тихо, для меня одного, произнёс Денисов за плечом. Голос у него был похоронный. — Нас так учили, немотивированная злоба при стабильном Ядре. В «Здоровом Ядре» таких списывали первым же заключением.

А я не смотрел на прибор. Я смотрел на пса и слушал окружение.

Перфоратор за стеной как раз выдохся и смолк. И Демон, полтора центнера ярости, просто стоял. Тяжело, со свистом дышал, покачивался и держал голову чуть набок, склонив её к левому плечу.

Потом перфоратор дал очередь.

Пса подбросило. Он взвился на дыбы, захрипел, забился в цепях, молотя воздух лапами и пытаясь достать врага, которого в приёмной не было. Хозяин повис на поводьях всем весом. А по эмпатическому каналу мне в голову ударил чистый, отчаянный сигнал:

«…в голове!.. сверлит в голове!.. прямо в кость!.. убейте это!..»

Перфоратор смолк. Пёс осел, дрожа крупной дрожью, и снова склонил голову набок. К левому плечу.

— Значит, так, — сказал я. — Вибрация от стройки отдаёт ему в череп, потому и взрывается на каждую очередь. Голову держит набок, всегда на одну сторону, видите? Твёрдое есть перестал. А кашу, поди, ест?

Мужик моргнул.

— Кашу жрёт, да… Жидкую если. Я думал, помирает, вот и…

— Он не помирает. И психика у него в порядке, и Ядро в порядке. У него болит зуб. Сильно и давно, без перерывов, а стройка ему в этот зуб долбит с утра до вечера, как в барабан. Я бы на его месте тоже будку разнёс.

Хозяин с облегчением выдохнул.

— Демоном-то за что назвали? — спросил я, пока пёс отдыхивался. — Он же у вас, судя по всему, до этой недели золото был.

— Так это… — мужик впервые за визит слабо улыбнулся. — Щенком он у нас на базе за одну ночь проводку в сторожке съел. Свет вырубился, мужики орут «демоны балуют», а это он. Вот и прилипло.

Денисов за моим плечом тем временем добыл блокнот и писал. Заглянув краем глаза, я прочитал верхнюю строку, «Слушать не только пациента. Слушать окружение». Академическая школа дополнялась на глазах.

По приёмной прошёл общий выдох. А я уже смотрел на стальную корзину намордника и прикидывал следующую задачу, и задача мне не нравилась.

Осмотреть пасть. Полтора центнера ярости с острой зубной болью, неделя голодовки. Седация в лошадиной дозе на пустой желудок и обезвоженный организм могла его попросту убить, а меньшая доза такого зверя не возьмёт.

— Артур! — крикнул я в сторону стационара. — Подсоби!

Артур вышел, оценил диспозицию с порога и дальше двигался уже по-своему. К псу он не пошёл, тем более напролом. Он зашёл, встал полубоком, на корпус дальше, чем встал бы любой нормальный человек, увёл взгляд в сторону и издал звук. Низкий, горловой, на выдохе, ни на что человеческое не похожий.

Демон, только что рвавший цепь, замер. Уши развернулись на звук, ноздри заходили. Перед ним стоял кто-то, кто говорил на его языке, и говорил правильные вещи, тут свои, дыши.

— Парень, — сипло сказал хозяин, — ты не дури, а? Он же руку отхватит и не заметит…

Артур не ответил. Он сократил дистанцию мелкими полушагами, всё так же полубоком, дотянулся до пряжек и расстегнул намордник. Стальная корзина повисла на цепи. Потом он положил обе ладони на массивные челюсти, снизу и сверху, без фиксаторов и ремней, одними руками.

— Работай, док. Держу.

Я надел налобный фонарь и полез в пасть зверя, который час назад значился в очереди на усыпление.

Нашлось всё сразу. Левый верхний клык был сколот наискось, скол свежий, край острый, и в изломе воспалённо багровела открытая пульпа. Живой нерв, неделю открытый всем ветрам, каше и перфоратору.

— Арматура, — глухо сказал за спиной хозяин и хлопнул себя по лбу. — Он же по весне арматурину перекусил на базе, воры лезли… Я ещё ржал, во, говорю, кусачки у меня. Дурак старый…

— Не казните себя. Такой скол снаружи не видно, а жаловаться он не умеет. Точнее, умеет, но вы его жалобы читали как бешенство.

Дальше пошла тихая, точная работа. Проводниковую анестезию я поставил прямо в челюсть, длинной иглой, в нужную точку у нервного ствола. На укол Демон не дёрнулся вовсе: ладони Артура лежали на его морде, и по этим ладоням в зверя текло ровное, монолитное спокойствие, какое не выдашь ни одним препаратом. Я снял бором острый край, вычистил канал, просушил и запечатал эфирным герметиком, слой за слоем, до гладкой пломбы.

Саня, вышедший из подсобки на шум, так и застыл в дверях с коробкой корма в обнимку и все десять минут стоял не шевелясь. Дышать он, по-моему, тоже забывал.

Через десять минут пёс, которого привезли закапывать, сидел посреди приёмной с онемевшей половиной морды и недоверчиво, раз за разом, трогал лапой собственный нос. Выражение у него при этом было настолько человеческое, что Ксюша за стойкой всхлипнула.

«…не сверлит… — плыло по каналу медленное, оглушённое счастье. — В голове тихо… ТИХО…»

— Мягкий корм две недели, потом постепенно на обычный, — я стягивал перчатки. — Цепи, арматуру и прочий металл не грызть, это теперь пункт договора. Через десять дней на контроль.

Хозяин смотрел, как его «людоед» осторожно, боком, подваливается к Артуру и благодарно, во всю ширину языка, лижет ему руку от запястья до локтя.

— А он у вас кто вообще? — севшим голосом спросил мужик.

— Тренер, — сказал я.

Мужик покивал, полез во внутренний карман и вытащил мятый веер купюр.

— Сколько, доктор? Я ж его… я ж его закапывать вёз, ты пойми.

Я назвал сумму. Мужик отсчитал, подумал и попытался вложить сверху ещё пару купюр, «за страх». Лишние купюры я вернул, а вместо них выдал с полки упаковку мягкого корма, в счёт сдачи от пяти тысяч и в знак начала долгой дружбы. Взял в итоге ровно по прайсу, четыре тысячи с анестезией, с небольшим минусом для себя из-за корма. Стоматология есть стоматология, за неё чемпионских гонораров не берут, даже когда пациент полтора центнера и его держали голыми руками.

Уже с крыльца, не отойдя и десяти шагов, мужик загудел в телефон на всю улицу:

— Слышь, Петрович! Тут доктор есть, на окраине… Да живой Демон, живой, зуб у него был, представляешь!.. И мужик при докторе есть, зверей лютых голыми руками держит, я сам видел!.. Записывай адрес, говорю!

Сарафанное радио сторожевых баз вышло в эфир, и вещание у этого радио, я знал по опыту, покрывает полгорода быстрее любой рекламы.

За два дня я второй раз работал в пасти бодрствующего хищника, которого держал человек, без единого ремня и фиксатора. И, что характерно, начинал считать это нормой. В Синдикатах за подобное лишали лицензии пожизненно. А здесь это называлось «Артур, подсоби» и заканчивалось вылизанной рукой.

Вечером, когда клиника опустела и затихла, я проходил мимо стационара и остановился в дверях.

Свет там горел вполнакала. Посреди помещения, на подогретом коврике, друг напротив друга расположились Артур и Искорка, и между ними шёл разговор, в котором не было ни одной команды.

Дрессурой это уже не называлось. Артур едва заметно сдвигал плечо, и саламандра перетекала на полшага влево. Она коротко приподнимала гребень, и он в ответ раскрывал ладонь. Микрожесты, полутона, реплики длиной в один мускул. Так разминаются спарринг-партнёры, отработавшие вместе не один год, два бойца, которым слова только мешают.

Я досмотрел один такой обмен целиком. Искорка качнула головой влево, Артур зеркально сместил вес. Она выбросила язык, пробуя воздух, он держал полную неподвижность, давая себя прочитать.

Потом она сделала то, чего я не видел за ней никогда, подошла вплотную, положила голову ему на колено и глядя на него застыла. Артур не шелохнулся, только накрыл её ладонью, между гребнем и лопатками, где чешуя тоньше всего. Со стороны это было похоже на присягу, только я не взялся бы сказать, кто кому присягал.

Пуховик наблюдал за ними из вольера молча, положив морду на лапы, и в его канале стояло непривычное, вдумчивое уважение, так смотрят на чужую работу мастера.

Я не стал входить. Просто стоял в дверях и слушал канал.

От Искорки шёл жар. Ровный, рабочий, без единого провала. Третьи сутки подряд, ни одного отката в золу. За все месяцы лечения, за все мои протоколы и прогревы я не выжал из её Ядра и половины такой динамики. Лучшим препаратом от эфирной депрессии оказался человек, сидящий напротив на корточках.

Контур Артура закрыт, думал я, глядя на них. Заперт кем-то очень большим, и дверь эту мне не открыть. Сопряжения между этими двумя нет и, возможно, не будет никогда.

А они взяли и начали строить мост в обход. Без магии, без контура, из голого доверия и выученного языка тела, жест за жестом, день за днём. Ни в одной из моих жизней я не видел ничего подобного.

Может быть, думал я, тихо отступая от двери, чтобы не мешать, магическое Сопряжение, это вообще не единственная дверь к сердцу зверя, а просто самая широкая. Есть ещё калитки, и ходить через них дано не каждому.

Свет в стационаре я гасить не стал. У этих двоих ещё шла смена.

Утро следующего дня началось правильно, с семи пятнадцати и стоп-команды.

Артур ставил её жёстко, как и обещал, упражнением номер один. Разгон, азарт, резкое «Хэй» с блоком корпусом, и так по кругу, раз за разом, пока на четвёртом десятке повторов Пуховик не начал гаснуть от одного звука, без блока, срабатывал уже чистый рефлекс, без всякого расчёта. К концу тренировки барс валился из полного маха в фиксацию так, что иней летел веером, и был страшно горд собой. Дыру в воспитании мы штопали с перехлёстом. А потом начались странности, и первую я чуть не проглотил вместе с кофе.

— Ксюш, — спросил я, листая за стойкой планы на день. — По объявлениям звонил кто-нибудь? Вакансии же висят.

— Нет, — сказала Ксюша.

Сказала быстро. Слишком быстро, на вдохе, и тут же с преувеличенным вниманием занялась картотекой, выровняла стопку, которая была ровной, переложила карточки, которые лежали правильно. Глаз она не поднимала.

Я отхлебнул кофе и промолчал. Фальшь я услышал отчётливо, но давить не стал, не хватало данных.

Данные подъехали в течение дня, и чем дальше, тем страннее.

Звонки по вакансиям пошли. Телефон оживал, Ксюша записывала, на послезавтра выстроились три собеседования. Только вот все звонившие до единого были врачами. По вакансии администратора не позвонил никто. Ноль. За весь день.

Врачи, к слову, звонили толковые. Один с опытом экзотов, одна дама с хирургической специализацией, ещё один с посёлка, готовый на разъезды. Ксюша записывала их на собеседования вежливо, аккуратно и с явным трудом.

На третьем звонке она попросила Саню подменить её у телефона, и Саня, наш громогласный Саня, взял трубку и разговаривал так тихо и кратко, будто звонили из военкомата.

Перекос был диким. Я в этом городе нанимал людей две жизни подряд и знал расклад наизусть, на админскую позицию в приличном месте очередь из студентов выстраивается к обеду первого дня, а врача ищи-свищи неделями. У нас выходило зеркально наоборот, и такое зеркало в природе не встречается.

Третья странность добила систему до диагноза. Я вспомнил, что Денисов третьего дня обещал привести знакомую, коллегу по академии, толкового фельдшера. Подошёл, спросил, как продвигается.

Денисов покраснел. Взрослый, академической выучки человек залился краской, уставился в журнал и выдавил:

— Она… не смогла. Передумала. Обстоятельства у неё.

Врал Денисов ещё хуже Ксюши, а хуже Ксюши врать надо уметь.

Артура я в расчёты не включал, постоялец жил тут меньше недели, в местные интриги вложиться не успел и на мой косвенный вопрос честно пожал плечами. Значит, трое. Мой старший администратор и попутно ассистент, мой второй врач и мой завхоз. Ядро коллектива, гордость и опора.

Улику я нашёл под вечер, и даже искать особо не пришлось.

Ксюша выдавала пациента, стойка пустовала, и я сел за рабочий ноутбук посмотреть завтрашнюю запись. Браузер был открыт на сайте вакансий, во вкладке личного кабинета.

Я глянул. Потом глянул внимательнее.

Вакансия врача, которую я поручил разместить позавчера вечером, значилась опубликованной сегодня. Сегодня, в одиннадцать сорок утра, аккурат через полчаса после моего вопроса про звонки. А вакансии администратора не было вообще. Ни опубликованной, ни в черновиках, нигде. Её просто никто не создавал.

Я проверил черновики, пусто. Проверил архив и удалённые, пусто. Открыл историю личного кабинета и получил хронику, единственная публикация за трое суток, сегодня, 11:40, «Требуется ветеринарный врач-фамтех». Та самая вакансия, которую Ксюша зачитывала мне с выражением, с совами и стрессоустойчивостью. Написана она была давно. Опубликована сегодня.

Картина собралась. Никто не звонил по объявлениям, потому что объявлений не существовало. Врачебное появилось сегодня с перепугу, после моего вопроса, отсюда и звонки со второй половины дня. А админское не появилось вовсе, и не по забывчивости.

Я закрыл вкладку, вернул стул на место и до конца приёма работал молча. Принял хомяка с расстройством, выдал капли от клеща, проконсультировал по кормам, и всё это на автопилоте, потому что внутри, под халатом, по нарастающей закипал чайник, и крышку на нём удерживал только накопленный стаж.

Сорванное поручение было полбеды. Беда была в том, что эти люди, моя команда, зачем-то решили, что мне нельзя сказать правду в лицо.

Вечером, когда последний пациент ушёл, я запер входную дверь на ключ, ключ положил в карман халата и вернулся в приёмную. Команда как раз расслабленно рассаживалась пить чай.

Чай в этот вечер был какой-то особенно уютный, Ксюша достала пряники из заначки, Саня травил очередную байку вполголоса, Денисов слушал, сняв очки. Идиллия, при виде которой мой внутренний чайник дошёл до свистка. Они сидели тут, мои заговорщики, такие домашние и такие виноватые, и очень старались не смотреть в мою сторону всем коллективом сразу.

Я встал во главе стола и не сел.

По тому, как стихло звяканье ложек, все всё поняли ещё до первого слова. Режим «главврач» включается у меня без предупреждений и опознаётся мгновенно.

— Ксения, — сказал я ровным, ледяным тоном, от которого в прошлой жизни вытягивались целые отделения. — Объявление, которое я поручил разместить позавчера вечером, опубликовано сегодня. В одиннадцать сорок. Только врачебное. Административного не существует вообще.

Ксюша побледнела и вжала голову в плечи.

— Я… забыла.

— Ты. Забыла, — я дал этим двум словам отвисеться в тишине. — Ты помнишь срок годности каждой пачки корма на складе и кличку каждой дворовой собаки в радиусе километра. Кирилл. Твоя коллега «забыла». Что за бред? Кто-нибудь из вас объяснит мне, что происходит в моей клинике?

Пауза вышла тяжёлая, в ней было слышно, как за плёнкой оседает строительная пыль.

Феликс на верхней жёрдочке молча, демонстративно спрятал голову под крыло, и по этому манёвру я понял окончательно, заговор был поголовным, включая ночную смену.

Ксюша в панике посмотрела на Денисова. Денисов сглотнул и беспомощно посмотрел на Саню. Саня виновато разглядывал пол.

Глава 5

Пауза висела и наливалась весом. Я стоял во главе стола, скрестив руки, и ждал.

С верхней жёрдочки за происходящим наблюдали, не вынимая головы из-под крыла, комендант формально спал и юридически на допросе отсутствовал. Уши, впрочем, отсутствовали как-то очень внимательно.

Первым, как и положено самому честному человеку в комнате, раскололся Денисов.

— Я говорил, что это плохая идея! — выпалил он, багровея от собственной решимости. — С самого начала говорил! Ещё когда обсуждали, я сказал, что Михаил Алексеевич заметит, он всегда всё замечает, давайте лучше честно…

— Кирилл! — страдальчески взвыл Саня.

— Что «Кирилл»?! Я предупреждал! Я в первый же вечер сказал, это подлог, за такое в приличных местах увольняют! Меня уговорили, что это «временная мера»!

— Ты сам сказал «ну, если временная»! — процитировал Саня Денисова.

— Под давлением коллектива! — попытался оправдаться Кирилл, посматривая за моей реакцией.

Артур у стойки следил за перепалкой с откровенным удовольствием.

— Стоп, — сказал я. — Что именно обсуждали и кто предлагал?

Саня понял, что оборона рухнула, и пошёл сдаваться в полный рост, как и положено человеку, заварившему кашу.

— Да это я посоветовал, Мих. Придержать вакансию. Ну, не публиковать пока. Чтобы мы сами сначала нормального человека нашли, своего, а не абы кого с улицы. У меня и кандидат был готов!

— Кандидат, — повторил я.

— Готовый!

— Какой кандидат, Саня?

Саня помялся, покосился на Ксюшу, на Денисова, набрал воздуха и выпалил:

— Кирюха!

Секунды две я честно пытался понять, о ком речь, потому что первым в голову лез Денисов, а тот в администраторы не просился.

— Кирилл? — уточнил я. — Брат Олеси? Тот Кирилл?

— Ну да! — Саня воодушевился, приняв мой ступор за интерес. — Мих, ну сам подумай! Он с людьми умеет, весь день их уговаривает. Витрины оформляет, глаз намётан, у нас бы стойку такую навёл! Салон у него всё равно загибается, того и гляди прикроют. Стрессоустойчивость вообще железная, он барыгам чехлы по три года впаривает и живой! И главное, свой пацан! Проверенный! Мы же с ним пиво пили!

Про то, чем закончилось знакомство Кирилла с одной нашей сотрудницей и её питомцем, Саня умолчал. Видимо, по его системе координат разгромленный салон и осада в подсобке тоже проходили по графе «проверенный».

Аргументация была исчерпывающей. Я прикрыл глаза и живо, в деталях, представил себе этого кандидата на рабочем месте.

Кирилл. Человек, который зверей не любит в принципе, ящериц боится до визга. И вот этот человек сидит в моей приёмной, а мимо него несут волкодавов, саламандр и кислотных мимиков. В первый же день у нас будет два пациента, и во второй его повезут в человеческую клинику.

— Значит, так, — сказал я. — Записывайте резолюцию. Двух Кириллов эта клиника не вынесет. Одного зовут доктор Денисов, он у нас по штату и по призванию. А второй пусть оформляет витрины дальше, у него это правда хорошо получается.

— Но Мих…

— Саня! Он боится ящериц!

Саня открыл рот, подумал и закрыл. Крыть было нечем.

Парни выдохнули с облегчением. Гроза, по их расчётам, прошла стороной, план вскрыт, вердикт вынесен, можно жить.

Только вот правда была вскрыта не до конца. Я видел это по Ксюше. Пока Саня бравировал кандидатурой соседа, она не проронила ни слова и всё так же прятала глаза, изучая узор на своей кружке. Санин дурацкий план объяснял врачебную вакансию. Он не объяснял, почему админской не существовало в природе.

— Мих, ну а если… — Саня предпринял последнюю попытку. — Если он сначала ко мне в стажёры, по хозяйству? Я бы его натаскал!

— Саня. У тебя в хозяйстве Пуховик, Пухлежуй и склад кормов. Твой кандидат из этого списка переживёт только склад.

— Ладно, — Саня сдался и тут же просветлел: — Но идея была красивая!

— Идея была уголовная, — поправил Денисов.

— Так, — сказал я. — Мужчины свободны. Все трое. Артур, тебя тоже касается, кино кончилось.

Артур хлопнул Саню по плечу, шепнул что-то утешительное и ушел в стационар. Судя по Саниному «да ну тебя», утешение содержало слова «я же говорил».

Ретировались они со скоростью, которая делала честь их инстинкту самосохранения. Мы с Ксюшей остались вдвоём, смотря друг на друга через стол, на котором остывал общий чай.

Я сел напротив и стал ждать. Молча. В некоторых разговорах вопросы только мешают.

Ксюша держалась некоторое время. Потом шмыгнула носом, сняла очки, протёрла их подолом халата, надела обратно и заговорила, глядя в кружку.

— Это не Санин план, Михаил Алексеевич. То есть план Санин, но он про врача. А про администратора… — она вдохнула. — Про администратора это я сама. Я три дня открывала этот сайт и смотрела на кнопку. «Опубликовать». Сяду, наберу текст, наведу курсор… и закрою вкладку. Назавтра опять. Я всё понимаю, честно. Понимаю, что не справляюсь уже, что запись растёт, что я на два фронта не разрываюсь. Умом понимаю. А рука не поднимается. Я же… я же собственную сменщицу нанимаю. Сама. Своими руками.

Она подняла на меня отчаянные глаза.

— Вы наймёте кого-то, она будет молодая, весёлая, будет всё успевать. А я тогда кто? — спросила она.

Вот она, сердцевина. Не саботаж и не лень. Обыкновенный, честный человеческий страх, который три дня жал на «отмену» её руками.

Отчитывать тут было нечего и некого. Тут надо было лечить, и схему лечения я уже отработал на этой же пациентке неделю назад, в карантинной зоне, на пару с Саней. Страх не выжигают. Страх переводят в полномочия.

— Ксения, ты же тоже молодая и очень весёлая, — сказал я. — Смотри на меня. Теперь слушай внимательно, повторять не буду. Ты не нанимаешь себе замену. Ты строишь собственное государство. Ты старший администратор этой клиники, и это не просто название, а должность с содержанием. Новенький человек придёт не на твоё место. Он придёт к тебе в стажёры. Отбирать его будешь ты. Собеседовать тоже. Гонять по картотеке и мотать нервы на испытательном сроке, тоже ты, и я тебе в этом заранее сочувствую, ему то есть. Я только утверждаю финальную кандидатуру, и всё. Поняла меня?

По мере того как я говорил, с ней происходило то же, что при первом нашем таком разговоре, спина выпрямлялась позвонок за позвонком, подбородок поднимался, а страх в её глазах перегорал во что-то рабочее.

— Поняла, — сказала она уже другим голосом. — Значит, я отбираю.

— Ты отбираешь. И последнее. Вакансию публикуешь тоже ты. Сегодня, сейчас, пока я стою рядом и любуюсь. Текст твой, тот с совами и стрессоустойчивостью. Я в него не лезу, у тебя хорошо получилось.

Ксюша села за ноутбук, открыла черновик, занесла палец над кнопкой и оглянулась на меня. Я кивнул.

Кнопка «Опубликовать» щёлкнула с первого раза. Оказывается, она всегда так умела.

— Смешно, — сказала Ксюша, глядя на своё объявление, повисшее в общем списке. — Я же сама по такому пришла. Сидела, листала вакансии, увидела вашу, странную, про «не бояться крупных животных»… Думала, не возьмут. А теперь вот с этой стороны стойки сижу и боюсь тех, кто придёт по моему объявлению.

— Круговорот администраторов в природе, — согласился я. — Заметь, тебя тогда отобрал я правильно. Значит, метод рабочий и он теперь твой.

— У меня уже и критерии есть, — Ксюша загнула палец. — Чтобы сов не боялась. Чтобы почерк разборчивый, карточки, это святое. И чтобы из моей кружки чай не пила. Остальное воспитаем.

Каждое «чтобы» звучало твёрже предыдущего. Государство обрастало законами на глазах.

На следующий день в семь пятнадцать утра двор за клиникой снова хрустел инеем.

Утро после вскрытой луковицы выдалось на удивление лёгким. Вчерашний нарыв сошёл без следа, Ксюша с рассвета отвечала на первые звонки по своему объявлению голосом хозяйки государства, Саня насвистывал, Денисов сиял чистой совестью человека, который «с самого начала говорил». Воздух в клинике очистился и дышалось всем заметно свободнее.

Стоп-команду Артур ставил, как обещал, намертво, упражнением номер один и до седьмого пота, причём пот был мой, а иней Пуховика. Схема выглядела просто. Разгон по дуге, полный мах, и на пике скорости, резкое «хэй» с условной чертой, за которую нельзя.

Просто она только выглядела. Чуда за одну ночь не случилось, и по-честному оно и не должно было случиться. Первые заходы Пуховик тормозил на чистом энтузиазме, в звук он верил всей душой, а вот физику ещё не освоил.

Сто килограммов входили в юз, скребли когтями, поднимали снопы инея и проезжали условную черту метра на три, и барс оборачивался на собственный тормозной след с искренним недоумением: как это меня туда занесло, я же остановился?

— Зачёт не сдан! — с подоконника комментировал Феликс, вошедший в роль инспектора на экзамене. — Тормозной путь как у трамвая! Где сцепление с грунтом?! Пересдача!

— Работаем, — невозмутимо отзывался Артур и разворачивал барса на новый заход.

К десятому повтору юз сократился до метра. К пятнадцатому Пуховик начал приседать на задние лапы до черты, гася скорость корпусом, и однажды встал так чисто, что сам себе не поверил и оглянулся на нас за подтверждением. Подтверждение, лакомство и торжественный вопль Феликса «Зачёт!» прибыли одновременно.

Под занавес Артур устроил экзамен с провокацией. По его знаку Феликс, вошедший во вкус, слетел с подоконника и прошёл на бреющем через весь двор, точно поперёк курса разогнавшегося Пуховика, белое, быстрое, дразнящее, идеальный соблазн для любого хищника. «хэй» грянуло в тот же миг.

Пуховик встал. Юзом, с воем когтей по асфальту, с разворотом всего корпуса вслед пролетевшей сове, с мукой в каждой мышце, но встал, не пересёк черту и остался стоять, дрожа от нереализованного порыва. Феликс заложил победный вираж и вернулся на подоконник.

— Провокация отражена! — доложил он. — Нарушитель условный, выдержка подлинная! Зачёт с отличием!

«…видели?.. я стена!.. я лучшая стена!..» — распирало канал, и я не стал напоминать герою дня про три метра юза получасовой давности. Лакомств Пуховик в то утро получил столько, что Ксюше предстояло списывать недостачу.

А потом Артур привычно дёрнул головой и уставился на стену клиники. За стеной, в двух помещениях от нас, проснулся известный комментатор.

— Ну чего тебе… — начал Артур обычным своим страдальческим тоном и осёкся. Дослушал Вэллора. Лицо у него стало другим. — Док. Он говорит… Дословно: «Стоп-команда пригодится раньше, чем вы думаете».

Мы переглянулись.

— В смысле раньше?! — рявкнул Артур в стену. — Когда?! Где?! Ты можешь хоть раз договорить до конца?!

Он прислушался, подождал и махнул рукой.

— Всё. Опять уснул, засранец. Выдал прогноз и на боковую.

— Он еще совсем маленький, — усмехнулся я. — Ему нужно набираться сил.

Мы постояли, глядя на мирную утреннюю стену, за которой спало существо, знающее будущее и выдающее его порциями по одной фразе. Потом, не сговариваясь, вернулись к тренировке.

Стоп-команду в то утро мы отработали ещё двадцать раз сверх плана, до звона и рефлекса, я поймал себя на том, что считаю повторы с прилежанием, какого не знал за собой со времён ординатуры.

Прогнозам этого синоптика я верил. В том и беда.

Собеседования с врачами мы проводили в смотровой, в окнах между пациентами. Кандидатов подавала Ксюша, по списку и с комментариями на полях, которые она зачитывала вполголоса, как сводки: «первый, резюме на трёх страницах, шрифт с завитушками, но академия серьёзная»; «второй, доктор наук, пишет без ошибок, редкость»; «третья, прислала фото в резюме, зачем нам её фото?».

Первый же кандидат задал планку. Низкую, но выразительную.

Вошёл он красиво, выпускник элитной академии, костюм под свежеотглаженным халатом, резюме на плотной бумаге, рукопожатие поставленное. Сел, закинул ногу на ногу, обвёл смотровую снисходительным взглядом ревизора в провинции.

Начал он сам, не дожидаясь вопросов, окинул смотровую оценивающим взглядом и поинтересовался, где у нас зона ожидания премиум-класса и кофе-пойнт для клиентов. Узнав, что кофе у нас наливает Ксюша и только тем, кто ей понравился, кандидат сделал пометку «провинция», которую показал всем своим видом, и заметно заскучал.

Я не стал ходить кругами и выдал ему вчерашний кейс, живьём, без купюр. Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю назад сорвался, кидается на своих, воет, разнёс будку, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно, воспалений нет. За стеной у хозяина базы вторую неделю идёт стройка. Ваши действия, коллега?

— Идиопатическая агрессия, — отчеканил коллега, не взяв и секунды на подумать. — Классическая картина. Направление в стационар, МРТ мозга, полная томография Ядра для исключения микроразрывов, курс седативных по схеме. Бюджет от сорока тысяч, с хозяином работаем мягко, через страх потерять животное, они в таком состоянии подписывают всё.

— Вопросов к анамнезу не будет? — я дал ему вторую попытку. — Я упоминал стройку за стеной. Отказ от твёрдой пищи. Голову держит набок.

— Стройка, стрессовый фон, войдёт в анамнез стационара, — отмахнулся он. — Отказ от пищи подтверждает системный характер. Всё вписывается в картину.

В его картину вписывалось всё, кроме зубной боли за пару сотен рублей осмотра. Двадцать минут работы фонариком, и пациент здоров, но фонарик в прейскуранте премиального сегмента не значился.

Я покосился на Денисова. Денисов сидел мрачный и я понимал, что он видит себя. Себя двухмесячной давности, с тем же пробором, тем же прейскурантом вместо головы и той же схемой «через страх подписывают всё».

— А диагноз? — спросил я.

— Я озвучил: идиопатическая агрессия.

— «Идиопатическая», это по-латыни «мы не нашли причину». Вы предлагаете хозяину сорок тысяч за то, что мы не нашли причину.

— Ну… — кандидат впервые запнулся. — Такова практика рынка.

Прощаясь, он уже от двери обернулся и уточнил:

— Кстати, а какой у вас процент врачу с допродаж процедур?

— Ноль, — сказал я. — У нас с допродаж процент нулевой, дверь вон там. Всего доброго.

— Кофе он бы не получил в любом случае, — донеслось от стойки. Ксюша, оказывается, слушала. — У меня на таких чутьё.

Когда за ним закрылось, Денисов помолчал, снял очки и протёр их с несвойственной ему яростью.

— Совсем недавно я отвечал бы слово в слово, — сказал он. — Вплоть до «подписывают всё». Михаил Алексеевич, а вы меня тогда почему вообще взяли?

— По глазам, — честно ответил я. — У тебя глаза уже тогда с прейскурантом спорили. У этого не спорят.

Денисов подумал над этим, достал блокнот и записал. Что именно, я подсматривать не стал, но страница, судя по движению карандаша, ушла целиком.

Дальше пошёл монтаж, который я бы охотно вырезал.

Кандидат номер два прибыл после обеда, солидный мужчина с энциклопедическими знаниями и диссертацией по динамике эфирных контуров. На теоретической части он был великолепен, сыпал классификациями, ссылался на источники, поправил меня в терминологии, причём по делу.

На вопрос про эфирные заломы он выдал пятиминутную лекцию с таким разбором механики волокон, что Денисов заслушался и исписал полстраницы, а я поймал себя на желании законспектировать пару формулировок для собственных лекций Ксюше. Я уже начал прикидывать график, когда предложил перейти к практике и выдал ему на осмотр нашего геккона. Простейший пациент, ручной, ленивый, тёплый, откормленный до философского спокойствия.

Диссертант посмотрел на геккона с выражением, с каким смотрят на гранату. Попросил перчатки. Надел. Попросил вторую пару, надел поверх первой. После чего попытался провести аускультацию, держа стетоскоп на вытянутых руках и отклонившись корпусом назад, как сапёр над неизвестным устройством.

Геккон, за всю жизнь не обидевший и мотылька, зевнул.

Прощаясь, я попросил его оставить контакт. Голова такого калибра в городе на дороге не валяется. Консультация по эфирным контурам, чуяло моё сердце, могла понадобиться мне раньше любых штатных расписаний. Пусть будет. В окопы не годен, но штаб на то и штаб.

Кандидат номер три ворвалась ближе к вечеру, дама с пятнадцатилетним опытом «элитных клиник премиального сегмента». Резюме у неё было на двух страницах, а список условий, на трёх. График строго гибкий, ассистент персональный, парковка обязательна. Отдельным пунктом значилось: «с грызунами не работаю, у меня на них эстетическая аллергия». Ещё одним, отдельным от отдельного: «ночные вызовы не рассматриваю в принципе».

— Эстетическая, это как? — не удержался Денисов.

— Они мне неприятны визуально, — с достоинством пояснила дама.

Добил её Алишер, сам того не зная, за стеной как раз вышла из перекура болгарка. Дама поморщилась, приложила пальцы к виску и спросила:

— А этот грохот, это надолго? У меня мигрени.

— До конца месяца, — честно сказал я. — А потом мы откроем операционную, и начнутся звуки поинтереснее.

Проводили и её.

— А ведь по резюме она сильный хирург, — вздохнул Денисов, глядя ей вслед. — Жалко.

— Хирург, который не рассматривает ночные вызовы, называется лектор, — сказал я. — Лекторы у нас уже есть, целых двое, и оба бесплатные, один на жёрдочке, второй за стеной.

К вечернему чаю мы подводили итог дня, и он был круглый, как ноль.

— Рынок избалован сетевыми конторами, — сказал я. — Там врача десять лет учат продавать и отучают щупать. Люди, у которых руки и голова работают одновременно, штучный товар. Ничего. Ищем дальше, штучный товар тем и хорош, что он существует.

— Есть мысль, — Денисов повертел кружку. — Напишу на кафедру, куратору своему бывшему. У него в ординатуре всегда есть пара человек, которые руками работать любят, а в сетевые идти не хотят. Молодые, без лоска, но глаза правильные.

— Пиши, — согласился я. — Лишь бы глаза были правильные, остальному научим. У нас тут, как выясняется, целая академия, тренер есть, комендант есть, теперь и наставник появился.

Тренер правда ненадолго, но в целом могли к нему обращаться в случае чего.

Гольдман позвонил вечером, когда я уже собирался домой.

— Михаил Алексеевич, дорогой мой. Не отвлекаю? — голос у Давида Марковича был бархатный, как всегда. — Уточняю по нашему мероприятию. Аукцион через неделю, в субботу. Формат строго закрытый, список гостей утверждён, вы в нём значитесь при мне, мой личный эксперт. Дресс-код костюм, и это, Михаил Алексеевич, не рекомендация, это условие входа. Предпоказ лотов начнётся за час до торгов, нам с вами этот час важнее всего остального вечера.

— Понял вас. Костюм будет, — ответил я, рассчитывая в ближайшее время зайти в магазин. — Как Бастион?

— Летает и наглеет, — в голосе Гольдмана прорезалось неприкрытое дедовское тепло. — Осмотр ваш в силе, на той неделе привезу.

— Давид Маркович, у меня и свой интерес на этом мероприятии, я говорил.

— Помню и подтверждаю, — с удовольствием отозвался Гольдман. — После основных торгов всегда идёт распродажа, стендовое оборудование, выставочные образцы, конфискат. Публика к тому часу занята шампанским и самолюбованием, и хорошие вещи отдают по цене металлолома… если знать, что брать. А вы, знаете. Считайте, что этот час я вам тоже зарезервировал.

— Спасибо. Постараюсь быть полезным на вашем часе.

— Не сомневаюсь. Кстати, с кем будете? Приглашение ваше на два лица.

— С тем, кто разбирается в оборудовании, — сказал я.

Гольдман выдержал паузу ровно той длины, чтобы обозначить, что уклончивость замечена, оценена и принята.

— Разумно, — сказал он. — И последнее, Михаил Алексеевич.

Голос его опустился на полтона, и бархат из него исчез.

— Смотреть на предпоказе — смотрите, на то он и предпоказ. Спрашивайте о статьях, о родословных, о чём угодно. Но вопросов о происхождении некоторых лотов не задавайте. Ни продавцам, ни соседям, ни мне. Там этого очень не любят, а «не любят» в этих кругах, это понятие с последствиями. Вы меня услышали?

— Услышал, Давид Маркович.

— Вот и славно. До субботы.

Он отключился, а я постоял с телефоном в руке дольше, чем требовало прощание.

Происхождение некоторых лотов. Звери, о которых нельзя спрашивать, откуда они. Гольдман не бросает слов для красоты, раз предупредил, значит, вопросы там задавали, и задавшим они обошлись дорого.

Врач во мне автоматически перебрал варианты, откуда берутся звери без вопросов о происхождении, и ни один из вариантов мне не понравился. Особенно на фоне рассказа, услышанного недавно ночью, за остывшим чаем, про мешки, которые всегда почему-то очень лёгкие.

Я запретил себе достраивать эту цепочку раньше фактов. Суббота покажет. Смотреть, смотрите, сказал Гольдман. Вот и посмотрим, и глаза у меня, в отличие от вопросов, запрету не подлежат.

Дальше мы с Денисовым сели составлять список оборудования, столы, свет, диагностика, по позициям и приоритетам, от «без этого не откроемся» до «если повезёт».

Список вышел на две страницы. Один операционный стол из нержавейки с подогревом тянул в рознице на четыреста тысяч, бестеневая лампа на полтораста, эфирограф новый стоил как автомобиль. По цене металлолома, обещанной Гольдманом, весь список умещался в мой бюджет с запасом, и оставалось надеяться, что «знать, что брать» я действительно знаю.

Перед закрытием я, как повелось, заглянул в стационар.

Картина там стояла уже привычная и всё равно каждый раз новая. Артур и Искорка отрабатывали новую связку, которую он называл «щит»: по короткому жесту саламандра взлетала ему на предплечье и обвивала руку от запястья до локтя, прижав гребень, живым огненным наручем. Смотрелось это так, что любой промоутер арены подписал бы обоих не глядя.

«…щит!.. я — щит!.. никто не пройдёт!..» — гордо плыло из-под чешуйчатого наруча.

Пользуясь паузой, я провёл плановый осмотр. Чешуя набрала цвет и блеск, тонус мышц вернулся к боевой норме, вес прибавился на двести граммов чистой мускулатуры. Жар шёл ровный, рабочий, шестой день подряд, без единого отката. Мост в обход запертого контура рос, кирпичик за кирпичиком, и загадку этого моста я по-прежнему держал на полке срочных.

— Док, — Артур поднялся, отряхивая колени. — Разговор есть. Предметный.

— Слушаю.

— Отборочные на арену скоро. Точную дату объявят, но коридор такой. К отборочным нужен заявленный пет и взнос за участие. Пет у нас… — он посмотрел на Искорку, и та требовательно ткнулась носом ему в ладонь, — пет у нас в процессе. А про взнос я скажу так, я подкоплю, но впритык.

— Про взнос поговорим отдельно, — сказал я. — Считай, что эта строка в смете уже есть. Твоя задача, пет и форма. Остальное, моя.

— Док…

— Артур. Мы это уже проходили с драконом, у каждого своя функция. Твоя — это арена. Моя — тыл. Споры по распределению функций принимает Феликс.

— Не приму! — отозвались из-под потолка. — Распределение утверждено командованием!

Артур хотел спорить, посмотрел мне в лицо и спорить передумал.

До отборочных оставалось совсем немного. Неделя до аукциона. Ремонт, который должен закончиться до родительского пирога. Таймеры в моей жизни тикали уже хором, и все, как назло, были заведены на разное время.

Наутро клиника жила обычной жизнью, и эта жизнь была хороша. Первым пациентом прошёл попугай с подозрением на простуду, оказавшийся симулянтом с хорошим аппетитом.

Саня мыл пол и вполголоса спорил с Феликсом о графике проветриваний. Денисов заполнял карты. Ксюша за стойкой правила расписание собеседований, после вчерашнего парада к отбору врачей добавились первые звонки по её объявлению, и два админских собеседования она уже назначила своей рукой.

А потом колокольчик над дверью звякнул как обычно, и на этом обычное кончилось.

В клинику вошла девушка, и приёмная затихла на вдохе, всем составом.

Она была красива не гламурно. Породисто. Идеальная осанка, дорогой сдержанный стиль без единого лишнего элемента, возраст, который не угадывается и не имеет значения.

И взгляд. Спокойный, прямой, властный взгляд, от которого все мужчины одновременно в помещении инстинктивно втянули животы и поправили воротники, не сговариваясь.

Саня застыл посреди зала со шваброй наперевес. Денисов выронил ручку, проводил её взглядом до пола и не сделал ни единой попытки поднять. Со шкафа, из пустоты, раздалось учтивое, с лёгким придыханием:

— Мадам.

На голос ниоткуда посетители реагируют одинаково, вздрагивают и ищут источник. Девушка не сделала ни того, ни другого. Она чуть повернула голову в сторону шкафа, кивнула пустоте и продолжила осмотр.

Паскаль на шкафу, судя по наступившей тишине, впал в глубокую задумчивость, его коронный номер впервые не сработал, и это требовало переосмысления всей карьеры.

Единственной, кто сохранил рассудок, оказалась Ксюша. Рассудок она сохранила, а температуру нет, от стойки повеяло таким льдом, что Пуховик в стационаре наверняка в ней почуял родню. Оценка вошедшей по женской шкале была произведена мгновенно, по всем пунктам, от каблуков до укладки, и результаты этой оценки Ксюше категорически не понравились. Пальцы её сами собой выровняли уже ровную стопку карточек.

Врачебная оптика, которую не отключить, доложила своё, осанке этой учат не в модельных школах, а годами другой выправки, руки ухоженные, но с рабочей постановкой пальцев, и двигалась она так, как двигаются люди, привыкшие, что пространство уступает само.

В руке она держала тонкую кожаную папку, какие носят на подпись, а не на собеседование.

Девушка неторопливо обвела приёмную взглядом. Не так, как осматриваются клиенты, ища, куда встать и к кому обратиться. Так осматривают объект, походя прикидывая входы и слабые места. За стеной, довершая картину, смолк перфоратор, бригада ушла на перекур, и встала полная тишина, парадная, будто по заказу.

Взгляд завершил круг на мне, и она произнесла глубоким, спокойным голосом:

— Добрый день. Я по объявлению.

Глава 6

Немая сцена грозила затянуться до обеда, и снимать её пришлось мне. Из всего мужского состава клиники профессионализм в этот момент оставался включённым у меня одного.

— Проходите, — я указал на смотровую, которая по совместительству служила нам переговорной. — Присаживайтесь. Меня зовут Михаил Алексеевич Покровский, главный врач. Слушаю вас.

Она прошла под взглядами Денисова и Сани. Я прошел за ней по дороге строго зыркнув на них

— Екатерина Смолина, — она села с прямой спиной, положила папку на колени и открыла её. — Врач-фамтех, по вашему объявлению. Вот моё резюме.

Резюме оказалось из тех, что читаются как хорошая карта пациента, без воды, по хронологии, с конкретикой. Стаж двенадцать лет. Хирургическая практика, реабилитация боевых петов, отдельной строкой, работа со сложными и агрессивными. Опыт в структурах Синдиката значился солидным блоком, и вот тут начиналось интересное.

— В какой гильдии работали? — спросил я. — Или в каком отделе?

— В крупной структуре, — ответила она. — Профиль и реабилитация. Подробности связаны обязательствами о неразглашении, они у Синдиката бессрочные. Могу отвечать на вопросы о методиках, протоколах, о чём угодно по существу. Названия и фамилии нет.

Сказано это было без единого напряженного мускула на лице. Я мысленно отметил эту гладкость. Ложью тут и не пахло: пахло отработанной, отполированной фигурой умолчания, которую человек носит давно и надевает мгновенно. Недосказанность на вырост так сказать.

Ладно. У меня самого за душой числился дракон за фальшстеной, и в незнакомые фигуры умолчания я первым кидать камень не собирался.

— Хорошо. Тогда по существу. Почему мы? С вашим резюме перед вами открыты конторы, где зарплата выше.

Она впервые посмотрела на меня в упор, и взгляд у неё оказался тяжелее папки.

— Я видела стрим. Тот самый. Вы сняли перчатку и полезли голой рукой в Ядро мангусту. В Синдикате за такое увольняют, я лично видела, как увольняли. А у вас зверь выжил, — она закрыла папку. — Я хочу работать там, где сначала зверь, а потом протокол. По моим данным, в этом городе такое место одно.

В смотровой стало тихо. Комплиментом это не было, она констатировала факт.

— Тестовое задание, — сказал я и, не давая ей время на подготовку, выдал вчерашний кейс, слово в слово, как мажору. — Сторожевой волкодав, полтора центнера. Неделю как сорвался, агрессия на своих, вой, отказ от твёрдой пищи. Ядро по сканеру стабильно. Коллеги рекомендуют усыпление. Идиопатическая агрессия в карте. Ваши действия.

Екатерина думала секунд пятнадцать, взгляд ушёл внутрь, пальцы на папке замерли.

— Первое, списание отменяется, — начала она тем же голосом. — «Агрессия при стабильном Ядре» — это описание симптома, а решение об эвтаназии по симптому принимают только те, кому лень искать болезнь. Второе, слово «идиопатическая» из карты вычёркиваем и ищем заново. Отказ от твёрдой пищи при сохранном аппетите, это боль при жевании или глотании. Агрессия на своих у сторожевой линии, это оборона, зверь защищается от того, чего мы не видим. Вектор, скрытый источник боли. Голова, пасть, уши, шея, по порядку исключения. Осмотр под контролем специалиста по фиксации, седация только по жизненным показаниям, если он неделю не ест, стандартная доза его положит.

— Дополнительный вопрос, — сказал я. — Самый крупный зверь, с которым вы работали лично. Вид и вес.

— Вид не назову, обязательства, — ответила она. — Вес, чуть за полтонны. Работали вдвоём с фиксатором, штатно.

«Чуть за полтонны» она произнесла, как другие говорят «кошка, четыре кило». Я сделал в мысленной карте ещё одну пометку.

Про зуб она не угадала, зуб по такой вводной не угадывается, он находится руками и фонариком. Но вектор она взяла с первого захода, единственно верный, тот самый, мимо которого вчера на полном ходу пролетел выпускник элитной академии.

И про седацию на голодном звере она сказала сама, без наводящего вопроса.

Я смотрел на неё, достраивая то, чего не было в резюме.

Такую породу людей я знал по первой жизни, встречал в ординаторских и на кафедрах.

Роскошная внешность у женщины-врача работает против неё всю карьеру, безотказно, как гравитация, половина начальников не воспринимает всерьёз, вторая половина воспринимает слишком охотно и не по делу.

Отсюда и вырастает ледяная броня, дистанция в милю, абсолютная, перфекционистская точность в работе, потому что точность, единственный аргумент, который у неё невозможно отнять. Дорого же ей обошёлся этот панцирь. И как же хорошо он был подогнан.

— Вы приняты, — сказал я. — Испытательный срок месяц, дальше по результатам. Условия работы…

— Условия я слышала от вашего администратора по телефону, они мне подходят, — она кивнула и добавила: — У меня одно встречное. Мне нужны три дня до выхода. На старом месте у меня двое тяжёлых в середине протокола, я обязана довести их до передачи и передать с рук на руки. Уходить надо правильно, пациенты не виноваты в моих кадровых решениях.

Плюс в её карму упал такой жирный, что стол должен был качнуться. Врач, который на пороге новой работы думает о недолеченных зверях старой, стоил дорого.

— Три дня ваши. Выход в понедельник, в девять.

Мы вышли в приёмную, и я убедился, что эволюция, процесс наблюдаемый. За время собеседования мужской состав проделал путь от парализованного восторга к следующей стадии, теперь Саня и Денисов смотрели на Екатерину, как школьники на нового завуча, о строгости которого уже ходят легенды. Саня даже швабру держал по стойке смирно.

Ксюша все слышала, мы находились недалеко, а слух у моего администратора профессиональный. Лёд на стойке растаял бесследно. Соперница по неведомой женской шкале оказалась профессионалом, а таких государство уважало и в кадрах нуждалось остро.

— Берём, — постановила Ксюша, как будто последнее слово было за ней, и потянулась за чистым бланком. — Я сейчас же заведу карточку сотрудника. Екатерина… по отчеству как?

— Просто Екатерина.

— Екатерина Просто, — пробормотала Ксюша, выводя первую строку, и я не взялся бы сказать, шутит она или нет.

— Всем всего доброго, коллеги, — Екатерина кивнула всем и вышла.

— Мих, — осторожно спросил Саня, когда дверь закрылась. — А она точно врач?

— Точно. А что?

— Да не… — Саня почесал в затылке, подбирая слово. — Просто у меня ощущение, что нас сейчас приняли на работу. Всех.

Остаток дня прошёл в рабочем темпе, под перфоратор и колокольчик.

Из пациентов запомнился эфирный енот, добравшийся дома до бруска хозяйственного мыла и съевший его, по словам хозяйки, «с аппетитом и почти целиком». Выглядел пациент довольным собой, он сидел на смотровом столе и с интересом пускал из пасти радужные пузыри, один за другим, провожая каждый взглядом исследователя.

Один пузырь, особо крупный, отделился, проплыл через смотровую и лопнул точно на носу у Денисова, заполнявшего карту. Денисов дописал строку до конца и только потом вытер нос, продемонстрировав выдержку, за которую я мысленно повысил ему квалификационную категорию.

Промывание, сорбент, строгая лекция хозяйке про запирание шкафчиков, и енота унесли, всё ещё слегка искрящего радугой на отрыжке.

Ксюша между делом отбила два звонка по своей вакансии и назначила собеседования на конец недели, с пометками в блокноте, содержание которых я решил не выяснять.

Обедали мы с Артуром в подсобке, по-холостяцки: гречка, тушёнка, крепкий чай. Разговор крутился вокруг отборочных, и Артур между делом, продолжая какую-то свою мысль, сказал:

— Знаешь, Док, что бывает, когда зверь в яме срывается и крушит клетку? Зрители разбегаются. Все и всегда, хоть какие билеты плати. А зверю от этого только хуже. Для него бегущий человек, это…

— Михаил Алексеевич! — в подсобку заглянула Ксюша. — Там по оптовому корму счёт пришёл, они цену подняли, вы посмотрите или мне торговаться?

— Торгуйся, у тебя лучше выходит.

Ксюша исчезла, а разговор уже свернул на график тренировок, и фраза Артура так и осталась висеть недоговорённой. Я про неё вспомнил позже. Много позже, чем следовало.

А ближе к вечеру Артур, когда мы с ним пили чай, вдруг отставил кружку на полуглотке, склонил голову набок и уставился в стену знакомым мне уже взглядом принимающей антенны.

— Чего? — спросил он у стены. — В смысле? Куда пораньше?.. Эй!

Подождал. Постучал зачем-то пальцем по столу и повернулся ко мне.

— Дракон проснулся. Выдал одну фразу и отключился. Дословно: «Сегодня ложитесь пораньше, вам понадобятся силы». Я спрашиваю «зачем», а там тишина. Опять уснул, прогнозист хренов, — сообщил он.

Мы посидели, переваривая. Прогнозы нашего синоптика имели одну общую черту, они сбывались, и сбывались всегда не так, как хотелось бы.

— Ляжем пораньше, — решил я. — С этой метеослужбой не спорят.

Так и поступили. Разошлись каждый по своим домам — я в свой, к Олесе, а он в свой… точнее мой стационар.

Следующий день прошел без приключений, за исключением исключительно молчаливого настроения Ксюши. Но она молчала, а я не стал донимать вопросами. Пускай выдохнет и расслабится. Время оно быстро ставит на свои места и успокаивает.

Близился вечер.

Клиника закрылась, вечерний обход был сделан, и мы с Артуром доедали поздний ужин в подсобке под бубнёж старенького телевизора. Телевизор этот притащил Саня, ловил четыре канала и служил не источником информации, а звуковым фоном, под который лучше жуётся.

Диктор монотонно читала городские новости. Потом её голос споткнулся, в студии зашуршало, и на полуслове про подготовку к фестивалю она сменила тон:

— …экстренная информация. В центральном районе при перевозке произошло чрезвычайное происшествие. На месте работает съёмочная… нам передают кадры очевидцев.

Экран сменился дёрганым вертикальным видео с телефона. Ночная улица в свете фонарей. Грузовой фургон, вставший поперёк проезжей части, и борт этого фургона был не открыт. Борт был вырван, выворочен наружу, с мясом креплений. Камера рыскнула, поймала фокус, и по улице, через весь кадр, пронеслось нечто огромное и рогатое, смяв по пути дорожный знак.

— Таранный вепрь, — сказал я, подаваясь к экрану. — Матёрый. Это же… пятый уровень, не меньше.

Камера дёрнулась к фону, и фон я узнал сам, диктор с адресом только подтвердила. Угловая булочная с зелёной вывеской, аптека напротив, характерный дом с эркерами.

— Это же перекрёсток у Сиреневой. Недалеко от нас!

Артур не ответил. Он смотрел не на зверя, на фургон, на уцелевшую половину борта, где камера на полсекунды зацепила эмблему перевозчика, тёмный ромб с какой-то стилизованной головой. Мне эмблема не говорила ничего. Артуру, судя по лицу, она говорила много, и только плохое. Лицо его каменело на глазах.

— Это же… — начал он и не договорил. Челюсть у него сжалась так, что заходили желваки.

— Что?

— Потом, Док.

Диктор тараторила поверх видео, движение перекрыто, жителей просят не покидать помещения, полиция и служба отлова Синдиката прибудут на место в течение семи-десяти минут.

Камера очевидца тем временем показала главное, улица не была пустой. За смятой легковушкой у столба шевелился человек. На тротуаре, вжавшись в нишу магазина, застыли ещё двое. Между ними и зверем никого не было.

Десять минут. Для города это мгновенно. Для людей на той улице это вечность, и эта вечность могла кончиться в любую секунду.

Мы с Артуром переглянулись. На весь обмен мнениями ушла доля секунды, и прений не было.

Дальше тело работало на рефлексах, я уже стоял у шкафа и снимал с полки экстренный хирургический чемодан. Артур уже держал дверь.

— Феликс! Охраняешь!

— Есть охранять! Куда?..

Ответа комендант не дождался. Мы выбежали в ночь.

Расстояние мы преодолели за три минуты, и на последних метрах улица стала слышна, звон стекла, тяжёлый удар с хрустом и низкий, вибрирующий не то рёв, не то стон, от которого поджимались внутренности.

Перекрёсток выглядел как кадр из плохого сна. Фургон поперёк дороги, вывороченный борт, пустая распахнутая клетка-бокс внутри. Легковушка со смятым в гармошку капотом, въехавшая в столб, водитель, видимо, уходил от зверя и не ушёл.

Витрина углового магазина осыпана до рамы, манекен из неё лежал посреди тротуара, и его я принял за пострадавшего. Фонарный столб у перехода стоял под углом, которого проектировщики не закладывали.

А по этому разгромленному пятачку, от фургона до витрины и обратно, ходил зверь.

Таранный вепрь вблизи оказался ещё больше, чем на экране. Полтонны живого веса, покатая спина в роговых броневых пластинах, между которыми проглядывала бурая щетина, и главное, рога.

Два костяных тарана, вынесенных вперёд, толщиной в мою ногу, с обломанным правым кончиком. Зверь не бежал и не атаковал, он ходил. По кругу, тяжело, взрыкивая, разворачиваясь всем корпусом на каждый звук.

Зеваки, конечно, нашлись. Из-за углов и припаркованных машин торчали телефоны, город снимал контент, не приближаясь. Из-за ближайшей арки доносился азартный полушёпот: «…находимся в эпицентре, зверь в десяти метрах…»

Врал стример безбожно, до зверя ему было все пятьдесят, но просмотры, видимо, требовали жертв. А в мёртвой зоне, той самой, куда не совались даже телефоны, у смятой легковушки, привалившись к колесу, сидел оглушённый водитель.

Сидел, держался за голову и явно не понимал, где он и почему земля качается. От вепря его отделяло метров двенадцать. Три прыжка, если считать по-зверски.

Я вскинул браслет и просканировал с дистанции.

[Вид: Вепрь таранный, тягловая боевая линия | Класс: Пет |

Ядро: Уровень 5 | Состояние: множественные травмы, интоксикация боевыми стимуляторами, концентрация критическая | Угроза: экстремальная]

Врачебная оптика доложила остальное, без всякого браслета. Зверь двигался асимметрично, правую заднюю он подволакивал, не нагружая. На левом боку, под пластинами, расплывалось тёмное, влажно блестящее пятно. Из ноздрей при каждом выдохе летела розоватая пена. А зрачки… зрачки у него были расширены до края радужки, в пол-глаза, и не сужались даже на свет фар.

— Он ранен, — сказал я тихо. — И накачан химией под завязку. Боевой коктейль, судя по зрачкам. Штатные дротики отлова его не возьмут, седация об эту дрянь разобьётся, как об стену. Его будут глушить повторными дозами, пока сердце не встанет.

— Знаю я, чем его накачали, — отозвался Артур. Голос у него был очень нехороший. — Насмотрелся.

Он смотрел на зверя не как я. Я видел пациента, травмы, интоксикацию, прогноз. Он видел рисунок. Движение по кругу, развороты на звук, короткие ложные выпады в сторону шороха.

— Док, он не нападает. Смотри на круг. Он обороняется. Его загнали, и он держит периметр. Я это видел, вот ровно это, в яме их так перегоняют после боя, по коридору из щитов, и зверь учится держать круг, пока его гонят. Он сейчас не на улице. Он у себя в коридоре, и ждёт щитов со всех сторон. Не охотится сейчас, он ждёт атаки отовсюду. И как только кто-нибудь из этих, с телефонами, дёрнется побежать… — Артур не договорил, но недоговорённая утренняя фраза встала на место сама, целиком. Для него бегущий человек, это спусковой крючок.

Сирены пока выли где-то по соседним проспектам, без всякой пользы для этой улицы. Хуже того, на каждом их подвывании вепрь сбивался с круга, дёргал башкой и ускорялся, а пятно на боку с каждым таким рывком расползалось шире. Таймер работал сразу против всех, и против людей, и против зверя.

Артур на ходу скинул куртку на асфальт.

— Док. Уведи людей, вытащи водителя. И готовь чемодан. Он мой.

«Стой» застряло у меня в горле на полпути.

Я посмотрел на парня, который спокойно разминал кисти, глядя на полтонны брони и химии, и осёкся. Перед глазами прошли, один за другим, Демон, полтора центнера ярости в голых ладонях этого парня, Искорка, читающая его по движению брови, Пуховик, осевший из полного маха в полуметре от его колена.

Если на этой улице у зверя и был шанс, шанс этот сейчас просто разминался.

— Работай, — сказал я и побежал делать свою часть.

Своей части хватало. Зевак из ближайшего укрытия я разогнал коротким рыком «полиция сказала очистить квартал», который сработал безотказно, проверять никто не стал.

Двоих из ниши магазина, парня и девушку, вросших в стену, пришлось выводить лично, подойти по стеночке, взять за рукава и повести шагом, приговаривая шёпотом, идём медленно, не бежим, не оборачиваемся, вы молодцы.

Девушка на выходе из мёртвой зоны всё-таки всхлипнула, и я накрыл этот всхлип ладонью. Потом, через мёртвую зону, я добрался до легковушки. Водитель был в сознании, зрачки реагировали, из рассечённой брови текло. Сотрясение, ушибы, шок. Я взвалил его руку себе на плечи и повёл, почти понёс, за угол, в безопасность, шёпотом приказывая не оборачиваться и не топать.

А за спиной у меня тем временем становилось очень тихо.

Уложив водителя у стены и сунув ему под голову чью-то брошенную сумку, я обернулся.

Артур выходил на открытое пространство. На пустую, засыпанную стеклом середину перекрёстка, ровно между зверем и людскими укрытиями. Шёл он так же, как выходил к Пуховику тем утром, корпус вполоборота, руки на виду, опущены и раскрыты, шаг ровный, размеренный, без единого рваного движения.

Ни геройской позы, ни киношных поднятых ладоней. Просто человек, идущий так, как ходят свои.

Только теперь перед ним был не мой домашний барс. Перед ним стоял пятый уровень, полтонны брони, свежие раны и боевой коктейль в крови.

Вепрь его заметил. Грузно, с усилием, развернулся всем корпусом, царапнув асфальт обломанным рогом. Развернулся и встал, стойка на стойку, туша против человека. Из ноздрей с каждым хрипом летела пена. Пятнадцать шагов. Двенадцать. Я поймал себя на том, что считаю их и не дышу. Десять.

Артур остановился и стоял, глядя чуть в сторону, мимо налитых кровью глаз, ниже, на уровень плеча.

Сам я к этому моменту уже занял позицию у стены, на границе мёртвой зоны, с раскрытым чемоданом у ног. Руки работали без участия головы, жгут наружу, тампонады наружу, стабилизатор Ядра в шприц, по максимальной массе тела.

Если у Артура получится, у меня будут секунды, и терять их на возню с замками я не собирался. Если не получится… вторую половину этой мысли я достраивать себе запретил.

И тогда Артур издал звук. Тот самый, низкий, ровный, на длинном выдохе, ни на что человеческое не похожий. Звук, которым он заставил Демона замереть. Уши вепря дрогнули и развернулись вперёд.

Вся улица замерла, до последнего телефона за углом. В тишине остались два звука, хриплое, рваное дыхание зверя и далёкий, всё ещё бесполезный вой сирен.

Я не выдержал и приоткрыл эмпатический канал. Осторожно, на щёлочку, только прощупать, с чем Артуру предстоит работать, сколько там ярости, сколько химического бешенства, сколько боли.

И меня прошибло холодным потом.

От полутонного монстра, разнёсшего полквартала, от машины убийства с рогами-таранами, по каналу шла одна-единственная эмоция… Ярость!

Надо срочно спасать Горая!