Лекарь Фамильяров. Том 8

Глава 1

— Мишенька! — грянуло в трубке так звонко и радостно, что я невольно отстранил телефон от уха. — Привет, сынок! Ну как ты там? Почему матери не звонишь, а? Совсем забыл! Здоровье как? Кушаешь нормально или опять одними своими макаронами с сосисками питаешься, как студент?

Голос катился из динамика тёплой, напористой волной, не давая вставить слова, перескакивая с вопроса на вопрос. Я стоял на крыльце, вцепившись в перила, и горло у меня сжималось всё туже.

Для парня двадцати одного года это был обыкновенный докучливый звонок матери, из тех, что пропускаешь мимо ушей. Для меня, прожившего долгую жизнь и схоронившего этих людей много лет назад, это был голос с того берега. Живой, выговаривающий мне за макароны.

— Привет, мам, — выдавил я, и собственный голос показался мне хриплым. — Всё хорошо. Питаюсь нормально, не голодаю. Работаю вот.

— Работает он, — донеслось из трубки с ласковой укоризной. — Сутками небось в своей лечебнице пропадаешь, на зверушек этих здоровье гробишь. Худой, поди, как щепка.

«Своей лечебницей» они называли ветклинику в которой я работал до того как открыл пет-пункт. О том, что у меня теперь она своя они не знали.

На заднем плане что-то пророкотало густым басом, и я узнал отца, хоть слов поначалу и не разобрал.

— Чего он там говорит-то? — повторил отец громче, поближе к трубке. — Где обитает вообще, спроси! Опять в шараге своей ветеринарной околачивается? Когда уже делом займётся, не пойму.

— Лёша, не лезь! — мама прикрыла микрофон ладонью, но я всё равно расслышал. — Дай с сыном поговорить по-человечески! — И снова в полный голос, мне: — Не слушай отца, он ворчит по привычке, а сам тобой гордится, вон всем рассказывает, что ты фамтех. Миш, слушай, я ведь чего звоню-то. У нас послезавтра годовщина свадьбы, тридцать пять лет, представляешь? Своих собираем, тётю Раю, Лёшку с семьёй. Стол накрою, твой любимый пирог с капустой испеку. Приходи, а? Соскучились мы. Сто лет тебя не видели.

Я молчал. Внутри всё переворачивалось. Пойти к ним означало сесть за стол с теми, кого я оплакал. Смотреть в живые, смеющиеся лица и каждой клеткой помнить, что им отмерено, что будет потом, чего они ещё не знают. И в то же время не пойти я не мог, никакими силами не мог отказаться от этого невозможного, незаслуженного подарка судьбы.

— Хорошо, мам, — сказал я тихо. — Приду. Обязательно приду.

— Вот и умница! — обрадовалась она. — Ну всё, не отвлекаю, работай. Себя береги! Целую!

В трубке пошли гудки. Я опустил телефон и еще постоял на крыльце, глядя в стену дома напротив, пока сырость не пробрала меня до костей.

Когда я вернулся в приёмную, лицо у меня, видно, было такое, что разговоры стихли сами собой. Денисов молча домывал инструменты. Ксюша делала вид, что перебирает карточки. Один Саня не выдержал и подал голос.

— О, Мих, ты чего такой кислый? — он отложил швабру. — На тебе лица нет. Кто звонил-то, случилось чего?

— Родители, — коротко ответил я.

— А-а, — Саня понимающе протянул и фыркнул. — Ну ясно. Они такие. Вечно всю малину испортят. То не звонишь, то не женишься, то работа у тебя не та. Знаю я это дело, у самого предки такие были, пока я из дому не съехал. Достанут нравоучениями, аж выть охота.

Я слабо усмехнулся. Когда-то, в первой своей молодости, таким же зелёным оболтусом, как сейчас Саня, я думал то же самое. Отмахивался от родительских звонков, морщился от наставлений, считал, что сам всё знаю лучше.

А потом прожил целую жизнь, и пришло понимание, что во всём, они тогда были правы, а я был дурак. Отец звал меня в нормальную профессию, мама умоляла беречь себя, а я гнул своё, считал их брюзжание стариковским занудством. Только сказать им, что они были правы, стало уже некому.

Я стоял у двух могил и говорил это глухой земле. И вот теперь, чудом, мне выпал второй заход. Я мог прийти, сесть рядом и просто с ними побыть, помолчать, послушать отцовское ворчание, подержать мамину руку. Это дорогого стоило и было больно.

Но раскисать было некогда. Я встряхнулся, как пёс, выходящий из воды, и сбросил с себя всю эту тяжесть. Старые раны подождут. У меня имелись дела поживее и поближе.

— Ладно. Хватит сентиментальщины, — сказал я, и голос мой снова окреп. — К делу. Саня, что там по твоему номеру? Ты ведь пробил фирму, которая помещение у Панкратыча оттяпала. На кого она оформлена?

Саня мигом подобрался, азарт вытеснил у него с лица всякое сочувствие.

— О, вот это другой разговор! — он выудил из кармана измятую бумажку. — Пробил, Мих, до самого донышка пробил. Контора подставная, пустышка, зарегистрирована на какого-то номинала, бомжа по сути. Но Левчик копнул глубже, по платёжкам, по учредителям через третьи руки. И знаешь, куда ниточки сходятся? — Он сделал многозначительную паузу. — К «Здоровому Ядру». К соседям нашим лощёным, напрямую. Они за этой фирмой стоят.

— Так я и знал, — процедил я. Последние сомнения отпали. — Флаберсы. Всё одна рука. Они подослали ко мне Паскаля шарить по картотеке. Они через подставную контору отжали у Панкратыча моё помещение. Они скормили Пуховику алхимический форсаж, чтобы он взбесился и порвал кого-нибудь у меня в клинике. Один почерк, один заказчик.

Ксюша, слушавшая молча, вдруг охнула и прижала ладонь ко рту.

— Михаил Алексеевич! — выдохнула она, и глаза у неё округлились. — Так это получается, они и Семёна Панкратыча специально споили?! Он же десять лет в рот не брал, кодированный был! А тут вдруг сорвался ни с того ни с сего! Это же они ему подстроили! Подлили чего-нибудь в чай или в лимонад, какой-нибудь эфирный спирт, что кодировку ломает! Я про такое читала, есть составы, которые блок снимают!

— Скорее всего, так и было, — мрачно кивнул я. Догадка Ксюши легла точно в строку, я и сам уже думал в ту же сторону. Старик не сорвался бы сам, не после десяти-то лет. Ему аккуратно и подло помогли. — Сломали кодировку, подсунули бумаги, поймали на пьяную руку. Только вот доказать это сейчас нельзя. Ни эфирный спирт, ни порошок в кормушке к делу не пришьёшь, улики жидкие, свидетелей нет. В суде нас засмеют, а Флаберсы откупятся и выйдут чистенькими.

Я обвёл взглядом притихшую команду.

— Поэтому судом мы их не возьмём. Возьмём иначе. Их нужно проучить. Так проучить, чтобы надолго запомнили и забыли дорогу к нашему порогу. Жёстко.

Договорить я не успел. Над входной дверью звякнул колокольчик, и в приёмную вплыла посетительница, при виде которой Саня машинально расправил плечи, а Денисов потянулся за бейджиком.

Дама была фактурная, из тех, что заполняют собой помещение целиком. Дородная, статная, в широкополой шляпке с траурной вуалькой, она походила на оперную приму, давным-давно сошедшую со сцены, но так и не растратившую привычки царить. Тяжёлый аромат её духов вкатился в приёмную раньше неё самой, заставив Ксюшу деликатно зажать нос. На толстом бархатном поводке дама вела пациента.

Пациент стоил отдельного описания. Эфирный павлин, раскормленный до размеров индюка, переливался лазурью и бирюзой, волоча по полу роскошный хвост. Птица держалась с тем же надменным достоинством, что и хозяйка, но достоинство поминутно нарушалось.

— Ик! — судорожно дёрнулся павлин, и из его хвоста, мерцая, выпало и спланировало на пол длинное переливчатое перо.

— Доктор! Вы доктор?! — дама устремилась прямо ко мне, безошибочно вычислив главного, и голос её зазвенел трагическим контральто. — Спасите! Умоляю, спасите моего Артемона! Его рекомендовал ваш покровитель, сам господин Гольдман, сказал, только сюда, только к Покровскому! Поглядите, что творится! Он же лысеет на глазах!

— Ик! — подтвердил Артемон и выронил ещё одно мерцающее перо.

— Каждое перо по три тысячи, если на аукцион! — простонала дама, прижимая к груди унизанные перстнями руки. — А у нас послезавтра выставка! Главная выставка сезона! Он же выйдет на подиум общипанный, как курица! Это позор, конец карьеры! Сделайте что-нибудь!

— Спокойно, — я поднял ладонь, останавливая поток. — Без паники. Давайте-ка вашего красавца на стол. Сейчас разберёмся.

Денисов с Саней общими усилиями водрузили упирающегося павлина на смотровой стол. Птица возмущённо клекотала, икала и роняла перья, но я уже видел картину. Я раскрылся к павлину эмпатией, послушал, и Ядро отозвалось коротким, бестолковым «жжёт, жжёт изнутри, противно».

— Та-ак, — протянул я, прощупывая раздутый зоб птицы. — А скажите-ка, любезная хозяйка. Не терял ли ваш Артемон в последнее время аппетита к корму? И не пропадало ли у вас чего блестящего? Украшения, пуговицы, мелочь какая?

Дама округлила глаза.

— Боже мой! — ахнула она. — Запонки! Запонки мужа, золотые, с бриллиантовой крошкой! Лежали на трюмо и пропали! Я на горничную грешила, чуть со свету не сжила бедную! Неужто он?!

— Он самый, — кивнул я. — Ваш красавец польстился на блеск и наклевался. Эфирные птицы до блестящего падки, как сороки. Только золото с бриллиантами для его желудка не еда, вот Ядро и пошло вразнос. Никакое это не облысение. Банальнейшая эфирная изжога. Перья сыплются от спазмов, потому что при каждой икоте идёт выброс по хвостовому контуру. Лечится в два счёта.

— В два счёта?! — дама схватилась за сердце. — Так делайте же! Я заплачу сколько угодно!

Лечение и впрямь было нехитрое. Я приготовил тёплый зондовый раствор, мягкий и обволакивающий, с эфирным нейтрализатором, аккуратно промыл павлину зоб, выводя застрявшую дрянь. Артемон сопротивлялся, норовил клюнуть, обдал Саню облаком искрящейся отрыжки, отчего тот шарахнулся и витиевато выругался себе под нос. Но дело пошло. Следом я дал птице абсорбент, гасящий эфирное жжение, развёл в поилке ложку успокаивающего настоя.

Минут через десять Артемон встряхнулся, расправил хвост, горделиво распустил его веером и издал зычный, ликующий крик, от которого зазвенело в ушах. Икота прошла. Перья держались крепко, как влитые.

— Ну вот, — я потёр руки. — Жить будет. Запонки, к слову, выйдут естественным путём в ближайшие сутки, так что велите горничной приглядывать за лотком, авось выловит, золото не пропадёт. И впредь блестящее от него подальше прячьте. И на выставку ваш Артемон выйдет во всей красе, ни одного пёрышка не потеряет, ручаюсь.

Что тут началось. Дама всплеснула руками, прослезилась, прижала павлина к необъятной груди, обозвала меня спасителем, кудесником и единственным порядочным врачом на весь город.

Расплатилась она, не торгуясь, по особому тарифу, отсчитав купюры с такой щедростью, будто я воскресил Артемона из мёртвых. Сунула сверх того Ксюше шоколадку, Сане банкноту «на чай», величественно кивнула Денисову и уплыла, оставив за собой шлейф духов и сияющего, надменного павлина.

Когда колокольчик за ней смолк, Саня шумно выдохнул и помахал перед носом ладонью, разгоняя аромат.

— Фу-ух. Вот это мадам. Думал, я от её парфюма раньше копыта отброшу, чем павлин от изжоги, — он покосился на пачку купюр у меня в руке и присвистнул. — Но платит-то как! Мих, нам бы таких побольше. На одних запонках разбогатеем.

— Клиенты Гольдмана, — хмыкнул я, убирая деньги в кассу. — С них и кормимся. Ладно. Передышка кончилась.

— Кирилл, — повернулся я к Денисову, — останешься на приёме, подержишь оборону. Если что серьёзное, кричи. А мне нужны Саня и Ксюша. На пару слов.

Денисов кивнул и занял место за стойкой, а я поманил тех двоих за собой, в стационар, и плотно прикрыл дверь.

Пуховик дремал в углу, разморённый остатками седатива. Из птичьей клетки на стеллаже за нами настороженно следили два выпученных глаза. Паскаль, едва завидев меня, вжался в дальний угол сетки и мелко задрожал.

— Только не к барсу! — пискнул он заранее, на всякий случай. — Я ж сотрудничаю! Я весь ваш, по доброй воле!

Саня и Ксюша встали передо мной, переглядываясь, не понимая, к чему такая таинственность. Я выдержал паузу, обвёл взглядом эту разношёрстную компанию, преданного балбеса с барахолки, гиперответственную девчонку, что не умеет врать, и трясущегося в клетке шпиона-невидимку. Странное войско. Но другого у меня не было, и для того, что я задумал, оно годилось как нельзя лучше.

— Слушайте сюда, — негромко начал я. — Я знаю, как проучить Флаберсов. Как вернуть помещение Панкратыча и отбить у этих лощёных охоту к нам соваться. У меня есть план. Паскаль! Ты нам нужен. Есть шанс искупить свои грехи.

Я понизил голос, и трое моих заговорщиков, каждый на свой лад, подались ближе. Саня предвкушающе потёр ладони, Ксюша прикусила губу, а в птичьей клетке затих Паскаль. То, что я собирался им изложить, не годилось для чужих ушей, и стены стационара были сейчас самым надёжным местом во всём Петербурге.

***

Утро в клинике «Здоровое Ядро» начиналось неспешно, как и всё в жизни её владельцев.

В кабинете Александра Флаберовича стояли два глубоких кресла цвета благородного коньяка, друг против друга, между ними поблёскивала никелем итальянская кофемашина, размером с тумбочку и ценою с подержанный автомобиль.

За панорамным окном просыпался город, но хозяев кабинета город интересовал мало.

Сам Александр Флаберович, моложавый господин с холёным лицом и той самой ехидной, скользкой улыбочкой, что не сходила с его губ даже во сне, лениво помешивал серебряной ложечкой в крошечной чашке. Напротив развалился его компаньон, Ник Якубс, помоложе, с наглым прищуром и повадкой человека, привыкшего, что мир уступает ему дорогу.

— Нет, ты вообрази, — тянул Якубс, разглядывая собственные ногти. — В этом сезоне в Париже носят запонки с цветными камнями. Цветными! Сапфир, изумруд, всякая такая радость. Я заказал пару с турмалинами, под новый костюм. Думаю, к осенней неделе как раз поспеют.

— Турмалины это пошло, Ник, — Флаберович пригубил кофе и поморщился с видом тонкого ценителя. — Турмалины носят нувориши и футболисты. Истинный класс это чёрный жемчуг. Скромно и убийственно дорого. Никто не поймёт, кроме своих, а свои оценят.

— Тебе лишь бы поспорить, — лениво огрызнулся Якубс и потянулся за второй чашкой.

Жизнь, что и говорить, удалась. Конкурент на окраине шатался, лишённый зала под расширение. Старик-арендодатель надолго выбит из колеи. Барс ветеринара, если верить отчёту шпиона, должен был устроить хороший погром, и оставалось лишь дождаться, когда район облетит слух о бешеных тварях в подпольной живодёрне. Газетная похвала в «Вестнике» компаньонов поначалу взбесила, но они списали её на нерасторопность журналистишки и махнули рукой. Всё шло своим чередом, к закономерной победе.

— А этот окраинный коновал, — Якубс лениво усмехнулся, припомнив соседа, — он же до сих пор не понял, откуда ветер дует. Сидит в своей конуре, зверушек лечит за копейки, благородство изображает. Прихлопнем, как муху, и не заметит.

— Не скажи, — Флаберович качнул чашкой. — Скользкий тип. С Комаровой как-то ловко выкрутился, я до сих пор не понял, чем он её взял. Но это мелочи. Против денег и связей одно благородство не пляшет. Сожрём.

Идиллию нарушил телефон. Аппарат Флаберовича завибрировал на столе, и на экране высветился прораб, нанятый ломать стену в отжатом у старика помещении.

— Да, — лениво отозвался Флаберович, не вставая. — Что там у тебя, любезный?

Трубка заговорила быстро и сбивчиво, и холёное лицо Александра поплыло, теряя благодушие.

— Что значит «проблемы»? — он выпрямился в кресле. — Какая ещё дрянь? Ты прораб или кто? Решай вопросы… Что? — Он послушал ещё, и брови его поползли вверх. — Бред какой-то. Сейчас придём, разберёмся. Жди.

Он отбросил телефон и поднялся, одёргивая пиджак.

— Идём, Ник. На объекте что-то стряслось. Прораб лепечет, будто там завелась какая-то пакость. Сам, болван, разобраться не может.

— Вечно эти работяги панику разводят, — Якубс нехотя поднялся, допивая кофе. — Из-за каждой мыши шефа дёргают. Ну пойдём, глянем на твою пакость.

Компаньоны вышли из уютного кабинета, спустились и вразвалочку, пересекли улицу, направляясь к зданию напротив, тому самому, что ещё недавно принадлежало бесхитростному соседу-старику, а теперь по бумагам отошло в их пользование.

Они почуяли вонь ещё на крыльце.

Сначала потянуло чем-то кисловатым, гнилым, будто где-то протухла рыба. С каждым шагом к двери смрад крепчал, наливался густотой, и Якубс, шедший впереди, невольно замедлил ход и сморщился.

— Фу, чёрт. Это что, канализацию прорвало?

Они толкнули дверь, вошли и отшатнулись, как от удара.

Изнутри ударила волна такого зловония, что у обоих мгновенно заслезились глаза. Воздух в помещении стоял тошнотворный, в нём мешались запахи гнили, серы и протухших яиц. Но хуже запаха было то, что они увидели.

По стенам, по полу, по недоломанной кирпичной кладке расползались пятна. Не плесень в обычном смысле, не сырые потёки. Живые, пульсирующие наросты грязно-бурого и болезненно-зелёного цвета, они медленно вздувались и опадали, будто дышали.

По краям пятна отливали гнилостным фосфорическим свечением, а из вздутий с тихим чавканьем лопались пузыри, выпуская новые порции смрада. Пятна ширились на глазах, перетекали по поверхностям, тянулись друг к другу склизкими отростками.

Прораб и трое рабочих жались в дальнем углу крыльца, на свежем воздухе, бледные, с платками у лиц.

— Вот, шеф, — прораб мотнул головой в сторону двери, не решаясь приблизиться. — Сами видите. С утра пришли, открыли, а тут вот это. За ночь наросло, везде уже. Дышать там нельзя совсем, башка кругом идёт от одного запаха. Мужики наотрез отказываются заходить.

— Мы туда не полезем, — подтвердил один из рабочих, здоровенный детина, прятавший нос в воротник. — Хоть увольняйте. Оно ж токсичное, эта зараза. Глаза режет, в горле дерёт, того гляди траванёмся. Нам наше здоровье дороже вашего ремонта.

— Сёма сунулся было с утра, с ломом, — добавил прораб, кивнув на самого молодого рабочего, бледно-зелёного и осунувшегося. — Пять минут внутри пробыл. Вон, отдышаться не может, голова кружится, мутит парня. Что это за дрянь, мы знать не знаем, но штука недобрая. Может, и заразная. Тут без спецов никак.

Молодой рабочий в подтверждение слабо махнул рукой и сглотнул, борясь с тошнотой.

Флаберович, прижав к лицу надушенный платок, заглянул в дверь ещё раз и брезгливо отдёрнулся. Одно из пятен прямо у порога вздулось, лопнуло жирным пузырём и выпустило особенно густую волну смрада, от которой Александра передёрнуло.

— Что за мерзость, — прогнусавил он сквозь платок. — Откуда она взялась? Немедленно убрать! Залейте всё хлоркой, отдраить до блеска! Я плачу вам не за то, чтобы вы тут носы морщили!

— Какой хлор, ты в своём уме? — Якубс отступил от двери на безопасное расстояние, разглядывая пульсирующие пятна с опасливым знанием дела. — Хлором ты её только раздразнишь. Это не грибок и не плесень, это эфирная спора. Вонючка. Дрянь редкая. Её специально выводят. Хлоркой такую не возьмёшь, она на химию только злее растёт. Тут спецы нужны, дезинфекция эфирного класса, а это деньги и время.

— Откуда ты знаешь, что специально выводят? — Флаберович резко повернулся к компаньону, и в холёных глазах мелькнуло подозрение.

— Да слышал, начитан я, в отличие от некоторых, — огрызнулся Якубс. — Не я ж её сюда притащил, если ты на это намекаешь.

— А кто тогда? Само наросло, по-твоему? За одну ночь, прямо в нашем помещении?

— Откуда мне знать! Может, у тебя в документах что нечисто, может, помещение гнилое всучили!

Слово за слово, и компаньоны сцепились прямо на крыльце, на глазах у ухмыляющихся работяг, тыча друг в друга пальцами и повышая голос, два лощёных господина, враз растерявшие весь свой лоск посреди облака вони.

Перепалку оборвал телефонный звонок. Снова затрезвонил аппарат в кармане Флаберовича особой трелью, выделенной для важных контактов. Александр глянул на экран, и раздражение на его лице сменилось настороженностью. Звонила инспектор Комарова.

— Антонина Викторовна, — он отвернулся от компаньона и прижал платок к носу плотнее. — Чем обязан в такой ранний…

Он осёкся. Из трубки частила взвинченная, испуганная скороговорка, и с каждым словом холёное лицо Флаберовича бледнело, вытягивалось, теряло последние краски.

— Что значит «берегитесь»? — выдавил он. — Какая проверка?.. Внеплановая? Сегодня?.. Антонина Викторовна, да вы же сами обещали, что прикроете! Мы платим вам не за…

Трубка перебила, голос Комаровой сорвался почти на крик, который расслышал даже стоявший рядом Якубс.

— Я не смогла её остановить, Александр! — захлёбывалась инспектор. — Понимаете, не смогла! Это не моя инициатива, это приказ сверху, с самого верха спустили, через мою голову! Я узнала в последний момент! Они уже выехали к вам! Прячьте всё, что можно, и молите бога! Я вас предупредила, дальше сами!

В трубке щёлкнуло. Комарова бросила звонок, спасая собственную шкуру.

— Какой ещё верх? — пролепетал Флаберович в умолкший телефон. — Кто спустил?..

Ответа не было. Кто дёрнул за нити где-то наверху, кто превратил их уютную, отлаженную схему в готовую ловушку, осталось для компаньонов чёрной, непроницаемой загадкой.

— Саша, — глухо позвал Якубс, глядя поверх его плеча на улицу. — Саша, обернись.

Флаберович обернулся.

К парадному входу клиники «Здоровое Ядро», к их сияющим стеклянным дверям с золотыми буквами, медленно и неотвратимо подкатывал чёрный микроавтобус с тонированными стёклами. Он бесшумно остановился у крыльца. Распахнулись дверцы.

Из машины один за другим вышли трое. Двое крепких, в одинаковых тёмных костюмах, с одинаково непроницаемыми лицами, с папками и опечатанными кофрами в руках.

А впереди них шагал третий, постарше, седоватый, сухой, с цепким взглядом и складкой жёсткого рта, человек, привыкший, что при его появлении у людей холодеет в животе.

Компаньоны переглянулись, сглотнули и побросав всё, кинулись через дорогу к своей клинике, на ходу натягивая на побелевшие лица радушные, заискивающие улыбки.

— Господа! Господа инспекторы! — Флаберович подоспел первым, отдуваясь и пряча платок. — Доброе утро! Какая честь, какой неожиданный визит! Чем обязаны?

Седой смерил его долгим взглядом, от которого улыбка на лице Александра застыла и пошла трещинами.

— Инспектор Сидорович, Пётр Сидорович, городской ГосВетНадзор, — отчеканил он, не подавая руки. — Со мной группа. К нам поступил сигнал о грубых нарушениях в вашем учреждении. Очень серьёзных нарушениях, — он коротко кивнул на двери. — Нам нужно немедленно осмотреть клинику и ваш склад препаратов. Полный доступ ко всем помещениям. Будьте любезны не чинить препятствий.

Проверка покатилась по клинике «Здоровое Ядро» неторопливым, дотошным катком.

Инспекторы рассыпались по помещениям, работа у них была отлажена до автоматизма. Один сверял лицензии и сертификаты, листая папки с бесстрастностью счётной машины.

Другой простукивал холодильники, считывал температурные журналы, перебирал ампулы в лотках, сверяя маркировку с описью. Сидорович обходил клинику сам, заглядывая в каждый угол, открывая каждую дверцу, и от его цепкого взгляда, казалось, не могло укрыться ничто.

Флаберович и Якубс ходили за инспекторами по пятам, не отставая ни на шаг, улыбки на их лицах мало-помалу из заискивающих становились уверенными. Потому что проверка шла, а придраться было не к чему.

— Всё чисто, — едва слышно шепнул Якубс компаньону, прикрываясь ладонью. — Расслабься, Саша. У нас полный порядок. Лицензии в ажуре, склад в норме. Пусть роются.

— Знаю, — так же тихо отозвался Флаберович, к нему понемногу возвращался прежний скользкий лоск. Он украдкой потёр руки. — Пусть. Поищут, понюхают и уберутся. А мы потом жалобу накатаем, за необоснованную проверку, за моральный ущерб. Я этому их «верху» ещё попорчу крови.

Инспектор, листавший документы, закрыл последнюю папку и кивнул Сидоровичу, с бумагами порядок. Тот, простукивавший склад, доложил, что холодильники и опись сходятся, нарушений по хранению нет. Лощёные компаньоны переглянулись с плохо скрытым торжеством. Каждая минута безрезультатного обыска возвращала им уверенность, и Флаберович уже прикидывал, какими словами будет жаловаться наверх на самоуправство надзора.

— Видишь, всё путём, — одними губами шепнул Якубс. — Сейчас в кабинете поковыряются для виду и отвалят. Держи лицо, Саша. Главное, не суетись.

Флаберович держал лицо. Он даже обронил вслух, с холодком в голосе, что подобные внеплановые набеги дорого обходятся городскому бюджету и что у него найдётся, кому позвонить по этому поводу, фамилии он называть не станет, но люди серьёзные. Сидорович на колкость не ответил, лишь скользнул по нему тем же ровным взглядом, в котором не отражалось ровным счётом ничего, и двинулся в кабинет главного врача, последнее непроверенное помещение. От этого молчаливого равнодушия Флаберовичу впервые за утро стало чуть неуютно, но он отогнал тревогу, бумаги в порядке, склад чист, бояться нечего.

Он въедливо прошёлся по кабинету. Заглянул в шкаф с наградами и дипломами, где за стеклом красовались купленные сертификаты и снимки компаньонов с нужными людьми. Выдвинул верхний ящик массивного стола, перебрал бумаги, ничего не нашел. Якубс за его спиной уже почти расслабился, привалился плечом к косяку и предвкушал, как через пять минут будет с ледяной вежливостью провожать незваных гостей.

А потом второй инспектор, осматривавший угловой сейф, который Флаберович по требованию открыл сам, нехотя, с видом оскорблённой невинности и полной уверенности в своей чистоте, вдруг замер, наклонился ниже и потянулся внутрь рукой в перчатке.

— Пётр Сидорович, — позвал он ровным, лишённым выражения голосом. — Подойдите-ка сюда. Я нашёл.

В кабинете повисла тишина. Улыбка сползла с лица Якубса. Флаберович непонимающе шагнул было к сейфу, но наткнулся на предостерегающий взгляд Сидоровича и застыл.

Седой инспектор неторопливо подошёл к сейфу. Натянул на руку латексную перчатку, аккуратно, палец за пальцем. Наклонился и двумя пальцами извлёк из глубины сейфа маленький предмет. Поднял его на уровень глаз, к свету.

Это был крошечный прозрачный пакетик с зип-застёжкой. На дне его белела щепоть тонкого, едва заметного порошка с искрящимися вкраплениями.

Сидорович поднёс пакетик ближе, чуть приоткрыл застёжку и осторожно потянул носом. Глаза его сузились. Он перевёл медленный, тяжёлый взгляд на Флаберовича, следом на Якубса. Оба компаньона стояли белые как полотно, и ни один не мог выдавить ни звука. Они смотрели на пакетик, и в глазах у них плескался один и тот же ужас.

— Любопытно, — произнёс Сидорович, и его голос упал до ровного, ледяного тона, от которого по кабинету будто потянуло холодом. — Очень любопытно, господа. Незарегистрированный алхимический стимулятор. Высшая категория опасности. Запрещён к обороту повсеместно. — Он покачал пакетик в затянутых перчаткой пальцах. — А вы, я погляжу, держите его прямо в кабинете, в личном сейфе главного врача. Знаете, что вам за это полагается?

Он выдержал паузу, глядя в помертвевшие лица.

— От трёх до пяти лет лишения свободы. Каждому.

Глава 2

День выдался солнечный, и зрелище под этим ясным небом разворачивалось такое, что вся моя команда высыпала на крыльцо пет-пункта и замерла, боясь упустить хоть мгновение.

Через дорогу, у стеклянных дверей клиники «Здоровое Ядро», стояли полицейские машины и тот самый чёрный микроавтобус надзора. А из дверей, под локотки, выводили хозяев. Александра Флаберовича и Ника Якубса, лощёных господ вели в наручниках.

От прежнего лоска ничего не осталось. Помятые пиджаки, галстуки сбиты набок, серые холёные физиономии. Якубс затравленно озирался, Флаберович смотрел под ноги. У микроавтобуса оба подняли головы и нашли нас взглядом, стоящих напротив, и сквозь всю их растерянность плеснула такая чистая, концентрированная ненависть, что Ксюша поёжилась.

Саня сдержанностью не страдал.

— Эй, костюмчики! — заорал он через дорогу, сложив руки рупором, и замахал обеими ладонями. — Давай, до свидания! Пишите письма! В клеточку! Привет передавайте сокамерникам!

Он состроил такую зверскую рожу, скосив глаза и высунув язык, что Ксюша прыснула в кулак. Денисов, стоявший с краю, не выдержал и с облегчением расхохотался в голос, выпуская из себя напряжение этих жутких дней, когда над клиникой висела угроза. Смех у него вышел заразительный, и Ксюша, отбросив всякую солидность, тоже залилась, прикрывая рот ладошкой.

Я не кривлялся и не хохотал. Когда полицейский уже подсаживал Флаберовича в машину, я поймал его взгляд, тот в последний раз обернулся и я спокойно, без тени злорадства, доброжелательно склонил голову. Так кивают проигравшему сопернику, признавая, что партия сыграна честно.

Пусть бесятся. Я зверей не калечу и не пинаю людей лежачими. Я просто вернул им то, что они посылали мне, ровно в той же монете. Флаберович от моего кивка перекосился сильнее, чем от Саниных гримас, и нырнул в машину. Дверца захлопнулась.

Микроавтобус и полицейские отъехали, над улицей повисла тишина.

— Ну всё, — выдохнул Денисов, отсмеявшись и утирая выступившие слёзы. — Гора с плеч. Я ведь, честно сказать, всё время переживал. Всё ждал, что к нам нагрянут с проверкой, найдут Феликса, дракона, и закроют клинику к чёртовой матери. А оно вон как обернулось. К ним нагрянули.

— Прочувствовал, каково это, когда живёшь под топором? — хмыкнул я. — Вот они теперь то же самое испытают, только всерьёз и надолго.

— А поделом, — Ксюша поджала губы, и в ее обычно мягком голосе прорезалась несвойственная жёсткость. — Они же Пуховика отравить хотели. Беднягу. Чуть не убили. Таким и тюрьмы мало.

Саня всё ещё провожал взглядом опустевшую улицу, явно жалея, что спектакль так быстро кончился.

— Эх, жалко, телефон не достал, — сказал он. — Заснял бы, как этих франтов под белы рученьки выводят. Цены бы такому видео не было. Всем бы показывал.

Пока машины таяли в конце улицы, в голове у меня сама собой прокручивалась вся комбинация, разложенная по ходам. Со стороны вышло гладко, почти изящно. На деле же самым тонким и трудным звеном оказался маленький трусливый хамелеон, а вовсе не порошок.

Уговорить Паскаля просочиться к мажорам и подбросить улику в сейф было задачкой не из лёгких. Хамелеон упирался до последнего, трясся, скулил, что его поймают, сотрут в порошок, что он не самоубийца.

И тогда я зашёл не со страха, а с того единственного, что у этой склизкой твари оставалось. С профессиональной гордости.

— Тебя ведь кинули, Паскаль, — сказал я ему тогда. — Заказчики. Поматросили и бросили здесь за решеткой, и если мы тебя закуем навсегда, они не бросятся тебя выручать. А это, последнее дело. Это бесчестье. Какой же ты после этого профессионал, если позволяешь так с собой обходиться и упираешься?

И хамелеон дрогнул.

Гордость мастера, которую он ставил выше собственной шкуры, взыграла в нём с новой силой. Но одной гордости было мало, и я добавил к ней то, чего у бездомного говорящего пета отродясь не было.

Я пообещал ему дом. Полную защиту под крышей клиники, сытую жизнь, свободу ходить, где вздумается, без клетки и привязи. А главное, я дал ему клятву. Поклялся, что рано или поздно отыщу ту лабораторию, где его вывели, искорёжили мутагеном и выбросили в мир чужаком, и спрошу с неё за всё сполна. Вот это его и переломило. Одно обещание перевесило, что за него, безродного и битого, кто-то наконец вступится.

А чтобы внеплановая проверка свалилась на «Здоровое Ядро» внезапно, сверху, через головы прикормленных инспекторов, мне хватило одного звонка. Я набрал Гольдмана и попросил его об услуге.

У теневого мецената с его связями рычаги тянулись куда выше, чем у мелких клиник и их карманных контролёров, стоило ему шевельнуть пальцем, как машина надзора пришла в движение, и остановить её было уже некому. Кто и почему спустил приказ, Флаберсы так и не поняли, и пусть себе гадают хоть до самого приговора.

— Ну всё, спектакль окончен, граждане зеваки, — объявил Саня, потирая руки. — Расходимся по рабочим местам. Хотя нет, погодите. Кирилл-то наш половины не знает!

Мы вернулись в приёмную, и едва за нами закрылась дверь, Денисов развернулся ко мне с горящими глазами. Все эти дни он был на подхвате, ведя приём, пока остальные шептались по углам, и теперь требовал своего.

— Саня прав. Я в этой истории как слепой котёнок, — заявил он, скрестив руки. — Меня держали в неведении, я понимаю, конспирация, меньше знаешь — крепче спишь. Но теперь-то можно? Рассказывайте, как вы это провернули! Откуда взялась проверка, откуда вонища в их помещении, как попала к ним улика? Я же лопну от любопытства!

Саню и Ксюшу упрашивать не пришлось. Они наперебой кинулись рассказывать, поминутно перебивая друг дружку, и в четыре руки нарисовали Денисову всю картину.

— Так это я плесень добывал! — Саня выпятил грудь. — На барахолке, у одного барыги в дальнем ряду, он её продает только проверенным людям. Эфирная плесень-вонючка, культурная спора, страшная дрянь. Он её в трёх банках держал, в свинцовом ящике, и то воняло на весь прилавок!

— А я раскидывала споры, — подхватила Ксюша, у которой от возбуждения порозовели щёки. — Ночью, пока никого не было. Всё рассчитала в какую вентиляцию заложить, чтобы за ночь расползлось по всему залу. Ну и по углам разложила еще. На стенах.

Денисов слушал, кивал, а потом вдруг нахмурился, и в нём проснулся въедливый врач.

— Стоп. Эфирная плесень-вонючка? — переспросил он. — Так это же беда. Я про неё в академии слышал краем уха. Она ведь въедается в стены намертво, её ничем не вывести. Споры живучие, прорастают в любую щель. Помещение теперь, считай, заражено. Им-то поделом, но вы же сами хотели этот зал отбить под расширение. И что, теперь полгода ждать, пока эта зараза сама передохнет, а уж после туда соваться? Какое же это расширение?

— Отставить панику, Кирилл, — я усмехнулся. — Полгода ждать никто не собирается. Эта твоя страшная неистребимая плесень выводится элементарно. Эфирный раствор медного купороса, плюс ультрафиолетовая лампа. Пара часов работы, и от спор не останется и следа. Стены чистые, запах выветрится за сутки.

Денисов на меня удивленно уставился.

— Медный купорос? И ультрафиолет? — он недоверчиво моргнул. — Да быть такого не может. Нас учили, что против эфирной споры нет надёжных средств, только полная замена поражённых поверхностей. Снос и перештукатурка. Откуда вы…

— Из практики, Кирилл. Из долгой практики, — мягко ушёл я от ответа.

А про себя усмехнулся. Этот способ наука откроет для себя ещё не скоро. Лет через десять, если память меня не подводит, выйдет статья, наделает шуму, методику признают, внесут в протоколы. А пока что про дешёвый медный купорос против дорогущей напасти не знает почти никто.

— То есть, — медленно проговорил Денисов, — мы их вонючкой выкурили, помещение освободили, а сами за пару часов всё отмоем и въедем как ни в чём не бывало?

— Именно, — кивнул я. — Они долго будут думать, что зал отравлен намертво. А мы его вычистим за вечер.

Денисов покачал головой с уважительным восхищением и пробормотал что-то про то, что в академии явно учат не тому. Я только усмехнулся. Парень и не догадывался, насколько он прав, и сколько ещё подобных фокусов припрятано у меня в рукаве за долгие годы будущей практики, которую я уже однажды прожил.

— Это всё хорошо, — не унимался Денисов. — Плесень, проверка. Но кто же всё-таки рискнул сунуться к ним в кабинет и подбросить улику прямо в сейф главного врача? Это ж надо было пробраться мимо охраны. Кто этот герой?

Улыбнувшись, я выпрямился. Вот теперь настал момент, которого я ждал.

— Сейчас покажу, — сказал я и пошёл в стационар.

Я вернулся с клеткой в руках. Внутри, нахохлившись, сидел Паскаль, маленький, серый от привычной осторожности, и таращился на собравшихся с опаской зверя, не понимающего, к добру его вынесли или к худу. Я водрузил клетку на стол посреди приёмной, на самое видное место.

— Прошу любить и жаловать. Вот наш главный герой, — объявил я. — Паскаль. Это он просочился к Флаберсам в кабинет, мимо всех замков и подложил улику им в сейф. Он, рискуя собственной шкурой, сделал то, чего не смог бы никто из нас. Этот пет спас нашу клинику.

Повисла пауза. А потом приёмная взорвалась.

— Ура Паскалю! — заорал Саня, вскидывая кулак. — Молоде-е-ец! Чешуйчатый, ты гигант!

— Паскаль, ты герой! — Ксюша захлопала в ладоши и ее глаза сияли.

Денисов присоединился, размеренно хлопая. Шум поднялся такой, что задребезжали стёкла. С жёрдочки сорвался Феликс, спикировал на стол, приземлился рядом с клеткой и важно, сквозь прутья, похлопал хамелеона крылом по чешуйчатой спине.

— А что, недурно для мелкобуржуазного элемента, — снисходительно прокомментировал он. — Искупил, можно сказать, кровью. Реабилитирован перед лицом трудового коллектива! Объявляю тебе благодарность от лица партийной ячейки!

Потом из стационара, привлечённый гвалтом, вышел Пуховик. Огромный барс неторопливо подошёл к столу, поднялся, поставив на столешницу тяжёлые передние лапы, склонил здоровенную голову к клетке и через прутья лизнул Паскаля широким шершавым языком, прямо в морду, ласково и одобрительно.

И тут с Паскалем случилось что-то небывалое.

Хамелеон, всю свою жизнь сливавшийся с фоном, прятавшийся, делавшийся невидимым и незаметным, вдруг вспыхнул. Его чешуя пошла волнами чистого, яркого цвета, заиграла, переливаясь всеми красками разом, алым, изумрудным, засветилась изнутри, как праздничная иллюминация.

Он сиял. А по сияющей морде, из выпученных глаз, катились крупные прозрачные капли.

— У меня… у меня никогда такого не было, — выговорил он сквозь всхлипы, и голос его дрожал. — Меня… мной никто никогда так не восхищался. Никто. Я всю жизнь был мусором. Отбросом. Тварью, которую отовсюду гоняют, которой брезгуют, используют и выбрасывают. А вы… вы мне хлопаете. Барс меня лизнул. Спасибо вам. Спасибо, кожаные!

Он закрыл морду лапками и разрыдался уже в голос, сияя всеми цветами радуги, чем немало меня удивил. Видимо мутация не ограничивалась наличием голоса.

И эта смесь слёз и света была до того трогательной, что у Ксюши тоже заблестели глаза, а Саня шумно засопел и отвернулся, делая вид, что ему что-то попало в глаз.

Я смотрел на этого плачущего разноцветного хамелеона и думал, что вот сейчас, у нас в клинике стало одним обитателем больше.

Пет, которого всю жизнь гнали и использовали, впервые в жизни услышал, что он кому-то нужен и кем-то ценится, это всё перевернуло сильнее любого форсажа. Я знал по долгому опыту, что нет преданнее существа, чем-то, которое однажды подобрали и пригрели, когда оно уже махнуло на себя рукой. Паскаль был теперь наш. Окончательно и бесповоротно.

— Ну будет, будет реветь, — проворчал я, открывая дверцу клетки. Прежней нужды держать его взаперти больше не было. — Вылезай, герой. Хватит тебе по клеткам сидеть. Дом у тебя теперь есть, живи. Только по чужой картотеке больше не шастай, договорились?

Паскаль робко выбрался наружу, всё ещё переливаясь, утёр морду крылом и часто закивал, не в силах вымолвить ни слова. Саня тут же сунул ему кусок печенья из своих запасов, Ксюша погладила по чешуйчатой спинке, и хамелеон, обласканный со всех сторон, засиял тёплым, золотистым светом, какого я у него ещё не видел.

Я дал команде нарадоваться вволю, а сам, прихватив с собой только хорошее настроение, отправился по следующему делу. Денисова оставил на хозяйстве за главного и отправился разыскивать Панкратыча, чтобы обрадовать старика.

Долго искать его не пришлось. Я знал, где он пропадает с утра до вечера. Свернув за угол, я толкнул дверь пекарни Валентины Степановны.

Картина, открывшаяся мне за прилавком, стоила того, чтобы её запомнить. Семён Панкратыч, суровый отставной вояка, гроза дворовых алкашей, стоял у разделочного стола, повязанный поверх тельняшки фартуком в мелкий цветочек и месил тесто. Месил старательно, а рядом, направляя его огромные ручищи своими ладонями, стояла румяная Валентина Степановна и что-то приговаривала ему на ухо.

Стояли они очень близко и когда колокольчик звякнул, оба отпрянули друг от друга и залились краской, как пойманные за лишним школьники. Панкратыч сделался пунцовым до самой лысины и торопливо вытер руки о фартук, а Валентина засуетилась с полотенцем.

Я сделал вид, что ничего не заметил. Мало ли, человек тесто месит, дело житейское, а что щёки горят, так это от печного жара, известное дело.

— Доброго утречка, Валентина Степановна, — поздоровался я как ни в чём не бывало. — Семён Панкратыч, а я к вам. Есть хороший разговор. Уделите минутку?

— А, Мишаня! — обрадовался Панкратыч, явно радуясь поводу сбежать от неловкости. — Конечно! Я мигом! Валюш, я отойду по делу, скоро буду.

Он стянул цветастый фартук, нахлобучил кепку и выкатился ко мне на улицу, всё ещё пунцовый.

— Ну её, эту выпечку, — пробурчал он, отводя глаза. — Валентина попросила подсобить, тесто тяжёлое, ей одной не вымесить. Вот и того… помогаю. Чего хотел-то?

— Пойдёмте, — я кивнул в сторону его бывшего помещения. — Покажу кое-что. Идёмте, идёмте.

Мы подошли к двери отжатого помещения, того самого, где ещё вчера хозяйничали мажоры. Я повернул ключ и потянул дверь на себя.

Изнутри шибануло такой густой, тошнотворной вонью, что Панкратыч отшатнулся и зажал нос обеими руками.

— Тьфу, мать честная! — прогундосил он сквозь пальцы. — Это чего ж там сдохло-то?! Газовая атака, ей-богу! Я такой вони со срочной службы не нюхал!

Внутри по стенам всё ещё пульсировали гнилостные пятна плесени, медленно вздуваясь и опадая, отливая болезненным свечением. Зрелище было апокалиптическое.

— А вот это, Семён Панкратыч, — сказал я с удовольствием, прикрыв дверь, чтобы старик отдышался, — и есть ваш билет на свободу.

— Это как? — он непонимающе уставился на меня.

— А так. Помните, вы сокрушались, что договор аренды железный, что выпнуть жильцов нельзя, неустойка разорит? Так вот. Гляньте в свой контракт повнимательнее. В любом таком договоре есть пункт о сохранности и порче имущества. Арендатор обязан содержать помещение в порядке и не наносить ему вреда. А ваши драгоценные арендаторы развели тут агрессивную биологическую угрозу. Токсичную эфирную плесень. Привели помещение в негодность, создали опасность для жизни и здоровья. Это грубейшее нарушение договора с их стороны. А раз нарушили они, то расторгаете вы. В одностороннем порядке. И никакой неустойки с вас. Неустойку, наоборот, можно стрясти с них за порчу.

До Панкратыча дошло. Лицо его медленно расплылось в широченной, недоверчивой улыбке.

— Это что ж выходит… я их законно турнуть могу? И без штанов не останусь?

— Не останетесь, — заверил я. — Зафиксируйте порчу официально. Вызовите спецслужбу по эфирным угрозам, пусть составят акт. С этим актом и с пунктом договора любой нотариус в два счета оформит вам расторжение. Они в наручниках, оспаривать им сейчас некогда.

Панкратыч сгрёб было меня в охапку от полноты чувств, но тут же сник.

— Так-то оно так, Мишаня. Турну я их, спасибо тебе. А дальше что? Кто ж теперь снимет эту вонючую дыру? Помещение-то с такой славой да с такой плесенью никто за версту не подойдёт. Сидеть мне опять без арендатора и дохода.

— Я сниму, — спокойно сказал я.

Панкратыч моргнул.

— Ты?! Да куда тебе, ты ж в этой вони задохнёшься!

— Это моя забота, — улыбнулся я. — Помещение мне так и нужно. Так что беру. Только уговор. Раз помещение с вредностью, то и аренду давайте по-божески. Скидка двадцать процентов за вредность. По рукам?

— По рукам! — взревел Панкратыч и всё-таки облапил меня, оторвав от земли. — Мишаня! Спаситель! Да я тебе не то что двадцать, я тебе тридцать скину! Ну ты голова! Всё, бегу к нотариусу, и в эту, как её, в спецслужбу звонить, акт составлять! Сейчас всё оформим!

Он отпустил меня, нахлобучил кепку поглубже и припустил по улице с прытью, неожиданной для своих лет, на ходу выуживая телефон. От недавней пунцовой смущённости не осталось и следа, старик ожил и помолодел лет на двадцать.

Вечер незаметно опустился на город. Приём закончился, команда разошлась по домам, клиника затихла, и я, провозившись допоздна с бумагами, наконец добрался до съёмной квартиры. Олеся была на кухне, хлопотала у плиты, и по всей квартире плыл запах жареной картошки с луком.

Я залюбовался ею. А потом завёл разговор, который мы откладывали.

— Олесь. Может, хватит нам по разным комнатам ютиться? Перебирайся ко мне. Места хватит.

Она обернулась, держа лопатку, и щёки порозовели.

— Миш, ну как ты себе это представляешь? — она смущённо опустила глаза. — Тут же стенки картонные. В соседней комнате Кирюша. Я же при нём… ну, при родном брате за стенкой… я так не смогу. Стыдно же. Он всё слышать будет. Нет, ты что.

— Я, в общем, такого ответа и ждал, — кивнул я. Возразить было нечего, я и сам понимал, что брат за тонкой перегородкой не лучшее соседство для двоих. — Поэтому у меня другое предложение. Давай снимем отдельную квартиру. Свою. Только для нас двоих, без братьев и соседей.

Олеся захлопала ресницами, и на лице у неё проступил испуг.

— Мишенька, да ты что! — она всплеснула руками. — Это же дорого! Отдельная квартира, в приличном районе, да чтобы со зверями пускали. Это таких денег стоит! Мы не потянем. Ты и так на одну комнатушку еле наскрёб, я ж вижу, как ты считаешь каждую копейку.

Я улыбнулся. Пора было раскрыть один маленький секрет.

— За деньги не переживай, — мягко сказал я. — Это давно уже не проблема. Клиника на ногах, поток идёт, богатые клиенты платят щедро. Я ведь в этой комнатушке жил вовсе не от бедности. Я мог бы давно перебраться в нормальное жильё. Я жил тут только из-за тебя, Олесь. Чтобы быть рядом, через стенку. А теперь могу позволить нам обоим жильё, какое захочешь. Выбирай район, выбирай квартиру.

Олеся смотрела на меня во все глаза, переваривая услышанное, а потом вдруг просияла, подлетела и крепко обняла, ткнувшись носом мне в плечо.

— Правда? — выдохнула она. — Своя квартира? Только наша?

— Только наша, — подтвердил я, обнимая её в ответ.

Но радость её тут же сменилась тревогой. Олеся отстранилась, и лоб у неё озабоченно наморщился.

— Ой, Миш, а как же Кирюша? — спохватилась она. — Если мы оба съедем, то он же один в двушке останется. А аренду за две комнаты ему одному в жизни не потянуть, у него зарплата продавца, сам знаешь. Придётся ему всё бросать и в общагу перебираться. Жалко-то как.

— А вот об этом не печалься, — я хитро прищурился. — Кажется, у меня есть для Кирюши идеальный сосед. Точнее, соседка. Ксюша как раз ищет, куда бы съехать. Тихая, ответственная. Вот завтра ей мою комнату и предложу, я ж её освобождаю. И Кирилл при квартире, и человек при жилье. Все довольны.

— Мишка, ты гений! — Олеся звонко чмокнула меня в щёку и снова повисла на шее, сияя не хуже Паскаля. — Всё-то ты придумал, всё устроил!

Она отстранилась, глаза у неё горели уже совсем другим, мечтательным огнём. Принялась вслух перебирать районы, прикидывать, где бы хотела жить, чтобы и парк рядом, и до клиники моей недалеко, и кухня большая, она же готовить любит.

Я слушал её щебет, кивал, подбрасывал словечко, на душе у меня было тепло и спокойно, как не было давно. Картошка шкворчала на сковородке, за окном догорал майский вечер, рядом строила планы любимая женщина.

После всех этих дней с укусами, ядом, газетами и шпионами это простое домашнее счастье казалось мне самой большой наградой из всех. Старик во мне, переживший одиночество долгой первой жизни, тихо радовался, что на этот раз всё складывается иначе.

***

Утро следующего дня застало меня в пет-пункте раньше обычного. До начала приёма оставался ещё час, в клинике было пусто, только я и Ксюша, прибиравшая в приёмной перед открытием. Я решил, что момент подходящий, и завёл разговор о жилье, тем более что у меня для неё теперь имелось готовое предложение.

— Ксюш, — начал я как бы между делом, перебирая карточки. — Ну что, нашла себе квартиру? Ты ведь говорила, со следующей недели съезжаешь.

Ксюша, протиравшая стойку, замерла. Уши у неё мгновенно вспыхнули.

— Да… — она отвела глаза и заёрзала тряпкой по одному и тому же месту. — Уже почти… ищу вот. Варианты смотрю. Скоро найду.

Её голос, эта суетливая тряпка и пунцовые уши меня насторожили. Я отложил карточки, присмотрелся к ней повнимательнее и понял, что меня водят за нос.

— Ну-ка стоп, — я включил голос начальника. — А ну посмотри на меня. Ты ведь даже не искала никакой квартиры. Ни одного объявления не открыла, угадал? Признавайся, Мельникова. Сколько можно? Что ты как неприкаянная? Зачем тебе ютиться на раскладушке в стационаре, среди зверья, когда у тебя зарплата позволяет нормальное жильё? В чём дело?

Ксюша сжала тряпку в кулаке, и вдруг подбородок у неё задрожал. Моё давление оказалось последней каплей и она сорвалась.

— Да потому что мне здесь нравится! — выпалила она, и на глаза навернулись слёзы. — Потому что я не хочу никуда съезжать! Как я их всех брошу, вы понимаете?! Я же ночью встаю по три раза! Искорку проверить, чтоб вода не остыла, ей же холодно делается, мёрзнет она! Шипучку погладить, она без этого не засыпает, скулит! Пухлю одеялком укрыть, он же раскрывается во сне и дрожит, толстый, а мёрзнет! Феликс ночами не спит, ему поговорить надо, он мне про революцию рассказывает, а кто его слушать будет, если меня нет?! Как они тут все будут одни, без присмотра, всю ночь?! Я не могу их бросить! Не могу!

Я опешил. Стоял и хлопал глазами, как первокурсник на первой в жизни лекции.

Вот этого я никак не ожидал. За всеми хлопотами, за войной с Флаберсами, расширением и деньгами я проглядел простую вещь, что творилась у меня под носом. Девчонка без своего угла, нашла угол здесь, среди моих хвостатых пациентов. Для неё этот пет-пункт стал не местом работы, куда приходят с девяти до шести, а единственным на свете домом, где её ждут и в ней нуждаются.

И мохнатая, чешуйчатая, пернатая орава отвечала ей полной взаимностью, ходила за ней хвостом, привыкла к её ночным обходам и её рукам. Я-то, старый дурак, видел только неустроенный быт и лез чинить его деньгами, а тут дело было совсем в ином.

— Погоди, — медленно проговорил я. — То есть тебя и из той, прежней квартиры, не выгоняли? Ты сама не сьехала?

Ксюша шмыгнула носом и потупилась.

— Выгнали, — призналась она тихо. — Тогда, по-настоящему выгнали, хозяйка квартплату подняла, это правда. А потом… потом, когда деньги появились и можно было снять своё, я вдруг поняла. Что никуда не хочу. Что мне тут хорошо. Что это и есть моё место, моё призвание. Жить рядом с ними, заботиться. Вот и осталась. И не уйду.

— Так, это никуда не годится, — я нахмурился, сам не зная, сердиться мне или умиляться. — Ксюша, тебе сколько лет? Двадцать два? У тебя должна быть нормальная жизнь. Своя кровать, кухня, ванная, а не раскладушка в подсобке рядом с икающей саламандрой. Ты молодая девушка, тебе личную жизнь устраивать надо, а не Пухлю по ночам укрывать. Звери под присмотром, я камеры поставлю, сигнализацию на температуру, ночного сторожа найму, если надо. А ты будешь жить по-человечески. И у меня, кстати, как раз есть для тебя отличный вариант. Комната. Я свою комнату освобождаю, съезжаю. Хорошая комната, в двушке, сосед тихий, порядочный. Заодно и человеку поможешь аренду тянуть. Соглашайся.

— Не поеду! — Ксюша топнула ногой, и покатились слезы. — Не поеду никуда! Останусь тут, с ними! А если выгоните силой, я… я буду стоять под дверью клиники и плакать! Каждую ночь! Так и знайте!

Я стоял посреди приёмной и не знал, что мне делать с этой девчонкой. Ни уговоры, ни начальственный тон, ни логика на неё не действовали. Денежная неустроенность тут была ни при чём. Передо мной стояла упрямая, почти фанатичная преданность, против которой у меня не находилось ни единого приёма.

Гнать её силой? Рука не поднимется, да и не уйдёт она, и впрямь будет торчать под дверью. Оставить как есть? Тоже не дело, нельзя молодой девчонке всю жизнь куковать на раскладушке. Ситуация заходила в тупик, обе стороны упёрлись намертво и каждая по-своему была права.

Открыв рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, я тут же закрыл его, так и не найдя слов. Ксюша стояла напротив, шмыгая носом, сжав кулачки, готовая защищать своё право на раскладушку до последнего.

И в эту патовую тишину, шурша крыльями, с верхней полки спланировал Феликс.

Сова приземлилась прямо на стол, ровно между мной и Ксюшей, развернулась туда-сюда, оглядела заплаканную ассистентку, смерила взглядом меня и приосанилась с видом председателя, взявшего наконец слово на буксующем заседании.

— Отставить слёзы и прения! — провозгласил он деловито, пристукнув лапой по столешнице. — Налицо тупиковая конфронтация двух упрямых классов, грозящая расколом в рядах! Но не отчаивайтесь, товарищи. У меня есть для вас решение. Идеальный компромисс, удовлетворяющий все слои населения!

Глава 3

Феликс обвёл нас с Ксюшей строгим взглядом.

— Суть конфликта мне ясна, — изрёк он. — Товарищ Мельникова не желает оставлять вверенный ей живой инвентарь без ночного присмотра. Опасение здоровое, классово верное. А вот решать его бегством с трудового поста, это мелкобуржуазный уклон, недостойный сознательного бойца.

Ксюша шмыгнула носом и насупилась, но возражать сове не стала. Со зверьём она была кремень, а перед говорящей химерой, которая читала ей лекции о пролетарской бдительности всегда робела.

— Посему, — продолжил Феликс и повернул голову ко мне, — вношу предложение. Назначить ответственным за ночную вахту меня.

Я сложил руки на груди. До приёма оставался час, и препираться с химерой в мои планы не входило. Сова, похоже, вписывала себя в них сама.

— Тебя? — хмыкнул я.

— Меня, — подтвердил Феликс. — Я сова. У меня, к вашему сведению, генетически обусловленная бессонница. Природа спроектировала меня бодрствовать в тёмное время суток, покуда всякие теплокровные дрыхнут. Я и так всю ночь сижу при товарище драконе, несу караул. Расширить зону ответственности на весь стационар мне не составит ни малейшего труда. Случись что внештатное, пожар или поползновение классового врага, немедля подниму тревогу. Глотка у меня, сами знаете, лужёная.

— Допустим, — кивнул я. — И что ты просишь за свои услуги?

Этого вопроса он ждал. Подобрался, янтарные глаза довольно сузились.

— Условия скромные, продиктованные исключительно нуждами службы, — объявил он. — Первое. Улучшенный паёк. Несение вахты требует калорий, на голодный желудок оборону не держат. Второе. Требую повесить в стационаре портрет. Для идейного воспитания пациентов и поддержания боевого духа личного состава. Зверь, выздоравливающий под верным портретом, выздоравливает сознательнее.

— Какой портрет? — спросил я, уже подозревая, что зря спрашиваю.

— Феликса Эдмундовича Дзержинского, — торжественно произнёс он. — Грозы контрреволюции и лучшего караульного в истории отечества. Кому, как не ему, осенять собой ночную вахту.

Я молча посмотрел на сову. Сова с достоинством, посмотрела на меня.

— Тёзку, значит, увековечить решил, — заметил я.

— Совпадение имён несущественно, — отрезал он, но перья на груди самодовольно встопорщились и выдали его с потрохами. — Существенны заслуги. И третье, последнее. Право на один свободный вылет в город. Раз в месяц. Размять крыло, обозреть с высоты пролетарские кварталы, проветрить мысли. Узник в четырёх стенах деградирует, а деградировавший караульный, это дыра в обороне.

Я перевёл взгляд на Ксюшу.

— Тебя такой охранник устроит?

Ксюша посмотрела на сову. Феликс приосанился, выпятил белоснежную грудь и застыл в позе памятника, всем видом показывая, что лучшего сторожа ей в жизни не сыскать. И ведь не врал. За напыщенным канцеляритом и расстрельными лозунгами в этой химере жила собачья верность команде. Он неотлучно стерег дракона, а в случае беды поднял бы такой хай, что вскочил бы мёртвый.

Ксюша всё это знала не хуже меня. Она вздохнула, поправила запотевшие очки и нехотя кивнула.

— Устроит, — буркнула она. — Только паёк я ему сама отмерять буду. А то он опять начнёт требовать добавки и пугать всех расстрелом за недовес.

— Клевета и поклёп, — оскорбился Феликс. — Я требую положенного по уставу. Сторож на голодном пайке, это прямой подрыв обороноспособности.

Я махнул рукой. Семь утра, а я торгуюсь с совой об усиленном пайке и портрете.

— Так и быть. Утверждаю, — я хлопнул ладонью по стойке. — Феликс заступает на ночную вахту. Портрет повесим, паёк назначим, вылет раз в месяц согласован, маршрут докладываешь заранее. А ты, Мельникова, слушай задачу. Сегодня проведёшь для нового сторожа полный инструктаж. Где какая поилка, у кого что в карте, какой температуры вода у Искорки, как часто проверять купол. Объяснишь, какие звуки ночью нормальные, а от каких надо поднимать всех на уши. Чтобы он не дёргал меня среди ночи из-за того, что Пухлежуй храпит во сне.

«…кто звал?.. вкусно где?.. я хороший…»

Я обернулся. В проёме маячила круглая морда Пухлежуя. Санин питомец, травоядная мохнатая сосиска на коротких лапах и первейший добряк во всём Питере, он услышал собственное имя и приплёлся выяснять, не дают ли где еды. По связи долетело сонное, благодушное:

— Никто тебя не звал, иди спать, — сказал я ему. Пухлежуй философски моргнул, развернулся и поковылял обратно к лежанке. Где-то на полпути он, судя по звуку, всё-таки нашёл чей-то ботинок и удовлетворённо начал его слюнявить.

— А сама, — продолжил я, снова поворачиваясь к Ксюше, — собираешь вещи и переезжаешь. Я освобождаю свою комнату, сосед остаётся на месте, человек тихий и порядочный, а вдвоём аренду тянуть всяко легче, чем поодиночке. Обживёшься, дальше сама решишь, что и куда. Вопрос закрыт.

Ксюша открыла было рот для нового раунда обороны, но передумала. До неё дошло, что её не выставляют на улицу и не отрывают от зверья. Что ей подыскали тёплый угол в десяти минутах ходьбы от клиники, с отдельной комнатой и нормальной постелью. Что о ней попросту позаботились, как умеют заботиться о своих.

Подбородок у неё дрогнул, на этот раз без всякой обиды. Она шагнула ко мне, и я уже приготовился к тому, что меня сейчас будут обнимать, чего я на дух не переношу с самого первого тела, но Ксюша в последний момент сдержалась и засияла благодарной улыбкой.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — тихо сказала она. — Я Феликса так выдрессирую, что он у меня каждую поилку по часам проверять будет.

— Только без перегибов, — встрял сторож. — Дисциплина дисциплиной, а творческая инициатива караульного священна.

До открытия еще оставалось время, был один пациент, до которого у меня всё не доходили руки.

Я заглянул в стационар. Пуховик лежал в дальнем углу, на своей подстилке, и откровенно тосковал. Он вымахал такой, что от прежнего подобранного в подворотне калеки с отнявшимися лапками не осталось и следа. Густая дымчатая шкура в чёрных розетках, лапы шириной в две мои ладони. Ядро, которое я слышал не прикасаясь пальцами, билось ровно и сильно, на твёрдом четвёртом уровне. Зверь, способный за минуту выстудить комнату до инея на стёклах, валялся в углу и маялся от безделья.

Я присел рядом, положил руку ему на загривок. По связи плеснуло горячее, давящее:

«Тесно, бежать хочу, и драться хочу… сила внутри давит, наружу просится.»

— Знаю, — сказал я вслух и мысленно толкнул в ответ волну спокойствия. — Чувствую. Тесно тебе в четырёх стенах.

«Хочу доказать, что сильный… хочу как те, на картинках, где звери бьются.»

Вот оно что. Где он успел углядеть Арену, я не знал, разве что Саня по своей дурости показал ему ролик на телефоне. Барс рос, копил силу и начинал смутно понимать, на что эта сила годится. У меня внутри шевельнулось нехорошее. Я слишком хорошо помнил, чем кончаются такие желания, когда зверя выпускают без подготовки, на чужой кураж и чужие ставки. Помнил до последнего вздоха, и не на одном звере.

— На Арену, значит, хочешь, — проговорил я. — Себя в деле попробовать.

«Да-да!»

— Хорошо, — сказал я. И сразу, пока он не возликовал: — Но запомни. Без подготовки тебя там сразу же сомнут. Сила без школы, это телега без вожжей. Ты ею не правишь, она сама тащит тебя в канаву. Будем укреплять базу. Сперва выносливость и точность, а после научишься держать лишний эфир в себе и спускать его строго по команде, когда я скажу. Договорились?

Барс поднялся, потянулся всем телом и в глазах у него зажёгся такой азарт, что ответ читался без всякой эмпатии.

Мы выскользнули через заднюю дверь на улицу. Утро выдалось тёплое, какое в мае в Питере выпадает не каждый год, и до ближайшего лесопарка было минут пятнадцать. Барс шёл у моей ноги, редкие прохожие косились на нас, но без испуга. Город фамильяров давно отучил людей шарахаться от чужого зверя. Навстречу прорысила тётка в спортивном костюме, а за ней по пятам, едва не отрываясь от асфальта на каждом шаге, катился толстый воздушный мопс. Чуть дальше дед на лавочке щурился на солнце, и у его ног, лениво пощёлкивая иглами, грелся старый игольчатый бродяг. Снежный барс посреди тротуара никого не смущал.

В парке я отцепил поводок, и началась работа. На дальней аллее парень в спортивной куртке гонял по кругу поджарого огнешёрстного мурлока, отрабатывая разгон с места. Он покосился на нас с уважительным любопытством, оценил барса намётанным глазом и одобрительно кивнул. Я кивнул в ответ. В городе, где у каждого второго прохожего за плечом трусит магический зверь, утренняя тренировка фамильяра была самым житейским делом.

Я гонял его между сосен, заставляя на полном ходу закладывать виражи и тормозить у самого ствола. Барс с разгону взлетал на пологий склон, перемахивал поваленные стволы, разворачивался в прыжке. Силищи в нём было через край, а вот точности не хватало, пару раз, не рассчитав инерции, он впечатывался плечом в сосну с такой дури, что сверху сыпалась прошлогодняя хвоя.

— Не на массу работай, на управление, — командовал я, отбегая в сторонку. — Лапу ставь мягче. Силой тут не возьмёшь, бери точностью.

Из-под куста прыснула шальная белка, и весь мой грозный фамильяр четвёртого уровня сиганул за ней, мигом позабыв про эфир и дисциплину. Белка ушла на сосну, барс затормозил у самого ствола, разочарованно фыркнув облачком инея, оглянулся на меня, будто спрашивая, засчитали ли попытку.

— Сосредоточься, охотник, — велел я, пряча усмешку. — Вернулись к делу.

Впереди было главное. Я заметил ещё в клинике, что барс, едва раззадорится, принимается сбрасывать лишнюю энергию вслепую, выдыхая морозный пар, с подушечек у него течёт иней. На улице или на песке это выдаёт его с головой и тратит силы впустую. Я подзывал его, заставлял замереть, набрать полную грудь, а потом по хлопку резко выпустить всё, единым облаком. Снова и снова. Чтобы холод выходил тогда, когда я скажу, и ни секундой раньше.

Вышло с четвертой попытки. По хлопку Барс выдохнул такой плотный клуб морозного пара, что трава вмиг поседела от инея, а сам он остался сухим и собранным.

«Вот так? Правильно сделал?»

— Вот так, — я потрепал его по холке. — Молодец. Теперь холод выходит из тебя по команде. Скажу, выпустил, промолчу, держишь в себе. Это и называется власть над силой.

От избытка чувств он на радостях чихнул, из ноздрей вылетела горсть снежинок, осевшая мне на рукав белой бахромой. Я отряхнулся. Барс смотрел на меня честнейшими глазами, всем видом давая понять, что это вышло само собой и к делу совершенно не относится.

К обеду я был голоден по-волчьи. Ноги сами понесли меня через дорогу, в кафе.

Я устроился за угловым столиком, и Олеся торжественно выплыла из кухни. Она поставила передо мной дымящееся чахохбили, пряное, с разварившимся до нежности куриным мясом в густом томатном соусе, а следом водрузила здоровенный хачапури, румяную лодку из теста, доверху налитую расплавленным сыром, посреди которого подрагивал желток, готовый растечься от первого касания вилки.

— Это я сама приготовила, — объявила она и встала напротив, с гордостью мастера, ждущего вердикта. — Марина разрешила поэкспериментировать на тебе, раз ты всё равно ешь что попало.

Я разбил вилкой желток, размешал его с сыром и маслом в кипящей сырной заводи, подцепил кусок горячего теста, обмакнул в эту золотую гущу и отправил в рот. И на мгновение напрочь выпал из реальности.

Пол жизни я провёл на варёной брокколи и протёртых супах, какие врачи прописывают человеку с убитым желудком, на пресной казённой бурде из корпоративной столовой, где еду оценивали по калориям и совместимости с зондом, а про вкус никто и не вспоминал. Я успел забыть, что еда бывает вот такой. Что тесто умеет таять на языке, сыр тянуться нитями, а желток обволакивать всё это тёплой плёнкой так, что хочется зажмуриться и не открывать глаз.

— Олесь, — выговорил я, прожевав, — это божественно.

Она засияла, но старалась не подать виду, только уголок рта дёрнулся вверх.

— То-то же, — сказала она. — А то заладил, «перекушу на ходу», «некогда мне». Сиди и ешь по-человечески, не на бегу.

Я уминал хачапури за обе щёки, подбирая хлебом соус со дна миски, и где-то между третьим и четвёртым куском вспомнил, что шёл сюда не только по зову желудка.

— Кстати. Хорошие новости, — сказал я. — Можешь искать нам квартиру.

Олеся замерла с пустым подносом в руках. Глаза вспыхнули, но тут же придержала радость и прищурилась.

— А Кирилл? — спросила она. — Удалось решить?

В этом был весь вопрос. Съехать из двушки и снять с Олесей собственный угол означало бросить её брата одного тянуть аренду, на которую и вдвоём-то хватало впритык. Кирилл пустил меня в комнату, ни разу не попрекнул лишним и даже изображал строгого старшего брата, оберегая Олесю. Оставлять его на мели я не собирался.

— С Ксюшей я поговорил, — сказал я. — Она переезжает в мою комнату. Ксюша девушка тихая, порядочная, по ночам разве что с совой про революцию беседует, да и то в клинике, а не дома. Аренду пополам потянут.

Олеся опустила поднос на соседний стол, и сдержанность с неё окончательно слетела.

— Ура! — выпалила она. — Я ведь уже присмотрела пару вариантов! Тут недалеко, две остановки. Светлая однушка, окна во двор.

Я прикинул в уме. Светлая однушка в этом районе потянет тысяч на двадцать пять, а то и на тридцать в месяц. Плюс сотня аренды за клинику, плюс сто двадцать особого кредита, а теперь ещё и стройка нового помещения на носу. Цифры выстраивались серьёзные, старик внутри меня привычно поджал губы и потянулся за тетрадкой. А потом я поднял глаза на сияющую Олесю, и старик молча убрал тетрадку обратно.

— Бери на заметку, — сказал я. — Вечером заскочу, гляну своими глазами.

Мы сидели и улыбались друг другу, как два дурака.

Вернулся я в клинику сытый и подобревший. Толкнул дверь, навстречу из приёмной шагнул Панкратыч, занимая собой весь проём, с широченной улыбищей.

Он молча, торжественно прошагал к стойке и звучно припечатал к ней ладонью сложенный вдвое лист. Свежий договор аренды.

— Всё! — рявкнул он так, что в стационаре кто-то пискнул. — Расторгли, как миленькие! Подчистую! Помещение снова наше!

— Сами съехали рабочие? — уточнил я, хотя уже всё понял.

— А куда б они делись! — Панкратыч раскатисто захохотал, и стёкла в окнах отозвались дребезгом. — Вонища там такая встала, что хорёк на пороге сдохнет! Они не выдержали. Прибежали, суют ключи, бледные, неустойку даже постеснялись просить, лишь бы я их с этим амбре отпустил восвояси. Я уж их не неволил, сам понимаешь, со всем нашим радушием проводил.

Повылезала вся команда. Саня, услыхав «помещение наше», радостно взвыл и, недолго думая, кинулся на шею опешившему десантнику. Следом, заразившись общим порывом, подскочила Ксюша и обхватила Панкратыча с другого бока, так что суровый бывший вояка, прошедший огонь, воду и медные трубы, очутился в кольце восторженных объятий и совершенно не знал, куда себя девать. Лицо у него медленно налилось багровым, как у школьника, которого при всём классе расцеловала учительница.

— Да ну вас, — пробурчал он, неловко похлопывая обоих по спинам своими лапищами. — Распустили нюни. Чисто дети малые, ей-богу.

— Панкратыч, вы герой! — заверил его Саня, отлипая.

— Герой, герой, — отмахнулся тот, пунцовый до самых ушей. — Отстаньте уже, кому говорю.

Я дал им порадоваться, а потом мягко вернул всех на землю.

— Отлично сработано, — сказал я. — А теперь за дело. Пока эта вонь не въелась в стены намертво, нам надо срочно избавляться от собственного биологического оружия. Иначе ремонтировать будет нечего, споры сожрут все подчистую.

Саня смотался в хозяйственный приволок, принес два мешка медного купороса и пару длинных ультрафиолетовых ламп. Я тем временем выдал штурмовой группе снаряжение. Респираторы и толстые резиновые перчатки по локоть, а поверх одежды, одноразовые защитные костюмы, в которых Саня немедленно стал похож на астронавта, упавшего духом.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — инструктаж я провёл коротко. — Купорос разводите один к десяти, не крепче, иначе заодно с плесенью сожжете стены. Наносите жёсткой щёткой, втирайте в каждую щель и под плинтусы. Где плесень была гуще всего, проходите дважды. Как высохнет, светите ультрафиолетом, по всей площади. Спора у эфирной плесени живучая, недоглядите, за неделю прорастёт заново, и начинай сначала. Вопросы?

— А если отравимся? — деловито осведомился Саня из-под респиратора.

— Не отравитесь, если респиратор не снимать. Окна нараспашку, работать только в проветривании. Через каждые два часа, перерыв на воздух, это обязательно, не геройствовать.

Денисов, до того молча наблюдавший, как ребята обряжаются в скафандры, вдруг стянул с себя чистый, отглаженный халат и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Я с вами, — сказал он. — Нечего от коллектива отрываться. Быстрее управимся.

Я посмотрел на него. Бывший главврач конкурентов, человек, ещё месяц назад щеголявший в накрахмаленной сорочке и впаривавший богатым петам клиентов омоложение по тройной цене, по доброй воле вызвался драить плесень, бок о бок с Саней. Система портила его долго и старательно, да, видно, так до конца и не доломала.

— Без проблем, — сказал я. — Тогда расклад такой. Вы идёте мыть. Приём сегодня веду я один. Управлюсь, май на дворе, не сезон для лавины пациентов.

***

Управился я, надо сказать, без всякого надрыва. Народ в этот тёплый майский день предпочитал гулять по набережным, а не таскать зверьё по врачам, так что после обеда пациенты заходили редко и на удивление все безобидные.

Заглянула бабушка с электрическим хомяком, который перезарядился у неё на солнечном подоконнике и теперь искрил, словно неисправная розетка, и бил статикой каждого, кто совал палец в клетку. Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Хомяк электрический | Класс: Пет | Ядро: Уровень 1 | Состояние: перенасыщение статическим зарядом | Угроза: бытовая]

Лечение тут было копеечное. Заземляющий коврик в клетку, влажную тряпицу под поилку и строгий указ убрать зверя с солнцепёка. Хомяк, посаженный на коврик, обиженно затрещал, спуская лишнее напряжение в землю, и через несколько минут уже гладился без всякого членовредительства. Триста рублей, и довольная бабушка отбыла, прижимая клетку к груди.

Следом старичок принёс декоративного хорька, объевшегося чужого корма и страдавшего животом. Я прощупал тугое гладкое пузо, прописал щадящую диету и сорбент по граммам на вес зверька, взял полторы тысячи и проводил обоих до двери.

Уже под вечер прибежала запыхавшаяся школьница лет двенадцати с картонной коробкой, в которой обиженно ворочался стеклянный ёж. Зверёк в траве налетел на осколок бутылки и расколол одну из своих хрустальных иголок, оттого притих и нахохлился. Я подровнял скол небольшим алмазным напильником, чтобы ёж не поранился об острую кромку, запаял трещинку капелькой эфирной смолы и сказал девчонке неделю выгуливать колючего питомца только по чистым газонам. Денег с неё брать не стал, положил ежа обратно в коробку и отправил довольную хозяйку домой.

Мёртвый пациент рекомендаций соседкам не даёт. Зато спасённый задаром, нашепчет про меня всему двору надёжнее любой газеты. Так, в неторопливом ритме, день докатился до самого вечера.

Под закат, когда я уже подбивал кассу в тетрадке и прикидывал, не пора ли запирать лавочку, дверь в смежное помещение распахнулась, и оттуда, пошатываясь, вывалилась моя штурмовая бригада. Зрелище было то ещё. Грязные, потные, в подсохших разводах купороса на костюмах, они пропахли химией так, что у меня самого защипало в носу. Саня первым стащил респиратор, и под ним обнаружилась взмокшая, осоловелая, но совершенно счастливая физиономия.

— Всё, Мих, — выдохнул он. — Отмыли подчистую. До последнего уголка прошлись, по два раза. Аж блестит теперь, хоть прием веди.

— Блестит, — подтвердила Ксюша, сдирая взмокшие перчатки. — Светили ультрафиолетом везде, как вы велели, по всей площади. Ни единой споры не оставили, проверили.

Денисов молча кивнул, утирая лоб, вид у него был как у человека, который впервые поработал руками до седьмого пота и остался этим до странности доволен.

Я их ждал. И подготовился заранее.

Покуда они оттирали стены, я успел сгонять к Валентине Степановне в пекарню за стеной и вернуться с богатой добычей. Так что, когда уборщики, кое-как переодевшись и ополоснувшись под краном для зверей, вползли в приёмную, там их встречал накрытый стол. Заварочный чайник с крепким чаем исходил паром, а рядом, на широком блюде, громоздилась целая гора плюшек и пирожков, ещё пышущих жаром.

Команда, не веря глазам застыла.

— Это что, нам? — недоверчиво уточнил Саня, потянув носом.

— Заработали, — сказал я. — Налетайте, пока горячее.

Упрашивать их не пришлось. Голодная после многочасовой возни бригада набросилась на угощение. Саня запихивал в рот по полпирожка зараз, Ксюша дула на обжигающий чай и блаженно жмурилась, даже сдержанный Денисов потянулся за второй плюшкой и слегка смутился, поймав мой взгляд. На запах сдобы притащился Пухлежуй, встал у стола с такой умоляющей мордой, что Саня сжалился и отломил ему кусок без начинки. Из дальнего угла, за пиршеством настороженно следил Паскаль, и Ксюша, поколебавшись, протянула и ему пирожок. Хамелеон осторожно принял подношение, словно всё ещё не верил, что его и вправду угощают без подвоха.

Феликс, надзиравший за всем этим безобразием с верхней полки, не вынес зрелища провианта, расхищаемого без всякого учёта и ведомости.

— Возмутительно, — проскрипел он сверху. — Распределение идёт стихийно, без норм и отчётности! Этак мы и до махрового анархизма докатимся! Караульному, между прочим, по справедливости полагается двойная пайка за вредность ночной службы.

— Тебе Ксюша отмерит, по уставу, ты ж сам просил, — отозвался Саня и закинул в рот очередные полпирожка.

Сова оскорблённо нахохлилась, побормотала что-то про бюрократический произвол на местах, но с полки за пирожком всё-таки спикировала.

Пока команда жевала, отогреваясь чаем, я отошёл к окну и набрал Алишера.

— Алишер, привет, — сказал я, когда он отозвался. — Помещение освободилось, теперь оно наше окончательно. Когда сможешь зайти с бригадой, прикинуть фронт работ?

— Михаил Алексеевич, дорогой! — обрадовался он. — Рад бы хоть завтра прибежать, да никак. Дай неделю, дорогой, скорее при всём желании не выйдет. Объект тут внезапный нарисовался, горящий, кровь из носу надо сдать в срок, я на него всех людей бросил. Освобожусь, сразу к тебе, в первую же очередь, обещаю.

— Ничего страшного, — ответил я. — Подождём неделю. Зато я за это время как раз стройматериалы успею закупить.

— О, это дело! — оживился он. — Я тебе тогда списочек накину, что брать и сколько, чтоб ты барыгам втридорога не переплачивал. Ты только скажи, что конкретно строить будем. Планировку какую задумал? Сколько кабинетов, где операционная встанет, где стационар, или что ты там задумал. От этого ж всё дальше и пляшет.

Я хотел было ответить, открыл рот и осёкся.

Он спрашивал про планировку как про самую обыденную вещь на свете, а я стоял у окна, держал трубку и смотрел на свою команду. Саня с набитым ртом что-то горячо доказывал хохочущей Ксюше, Денисов отогревался чаем и впервые за долгое время выглядел своим, Пухлежуй клянчил третий по счёту кусок, а сова с верхней полки строго надзирала за расхищением общественного провианта, готовая в любой миг призвать расхитителей к революционному порядку. И до меня вдруг дошло, что планировка эта будет уже не только моя.

— Знаешь что, Алишер, — медленно проговорил я. — Перезвоню тебе попозже.

Я положил трубку и подошёл к стойке. Выдвинул нижний ящик, достал чистый, большой лист бумаги формата А3, припасённый невесть на какой случай, и чёрную ручку. Расстелил лист на столе, разгладил ладонью и придвинул табурет.

Команда притихла, не донеся плюшки до ртов, и уставилась на меня.

— Ну что, банда, — сказал я, щёлкнув колпачком ручки. — А сейчас начнётся самое интересное. Будем планировать нашу будущую клинику!

Глава 4

— Пойдёмте. На бумаге ничего толком не разглядишь, тут ногами надо.

Я встал посреди приемной, прикинул на глаз расстояния и зашагал вдоль стены, ведя перед собой в воздухе воображаемую черту.

Ксюша семенила следом с планшетом и карандашом, ловя каждое моё слово и тут же перенося его линиями на схему. Саня болтался позади, засунув руки в карманы, глазел по сторонам с видом человека, забредшего на бесплатную экскурсию. Денисов пошёл следом, молча.

— Начнём отсюда, — я остановился посреди приемной. — Смотровой стол убираем. Там будет большой открытый холл. Просторный, чтобы звери в очереди не сидели на головах и не грызлись. Ксюш, рисуй пустой прямоугольник, стойка вот тут, у окна.

Карандаш зашуршал по бумаге.

— Дальше. Нашу тесную операционную, где мы сейчас кромсаем и штопаем, отдаём под Смотровую номер один, — я вышел и толкнул дверь хирургии. — Для быстрых дел. Когти подстричь, уши почистить, осмотр, прививка. Оперировать тут можно сказать негде, повернуться толком нельзя, так что ее нужно переносить. Но помещению нечего пропадать зря.

Я прошёл дальше, к двери стационара, и придержал шаг.

— Стационар оставляем как есть. Зверьё лишний раз не дёргаем, переезды они не любят. Единственное, — я коротко глянул в сторону дальнего угла, где под куполом дремал дракон. — Ширму у купола при ремонте заменим на глухую фальшстену. От греха и от чужих глаз подальше. Снаружи будет выглядеть как кладовка, а что за ней, никому не надо знать.

Ксюша молча кивнула и вывела на схеме ровный прямоугольник без единой пометки. Умница, лишнего не пишет.

Мы вернулись в новый зал, и вот тут я развернулся по-настоящему.

— Здесь, у смежной двери, ставим Смотровую номер два. С раковиной, с подводом воды. Это уже для тяжёлых и сложных, для випов от Гольдмана. Разводим потоки, чтобы районная старушка с хомяком и клиент с породистым зверем друг другу не мешали. Простые случаи принимаем в первом, у самого входа. Тяжёлые ведём сюда, вглубь.

— С понтом, — уважительно вставил Саня. — Как в банке. Одно окошко для простых смертных и отдельный кабинет для солидных господ.

— Вроде того, — усмехнулся я и шагнул к центру зала.

И вот тут я остановился и заговорил не сразу.

— А здесь, — сказал я наконец, — будет сердце клиники. Настоящая операционная. Глухая, без окон. Бестеневая лампа над столом, нормальная приточная вентиляция, кафель. Рядом, дверь в дверь, помывочная со стерилизационной, чтобы руки готовить и инструмент обрабатывать, не бегая через весь зал.

Я стоял, водил ладонью по пустому воздуху, размечая то, что видел перед собой так ясно, словно оно уже поблёскивало никелем и белым кафелем. За многолетний опыт прошлой жизни я прооперировал не одну тысячу пациентов, и всегда в чужих стенах.

Больничных, устроенных по чьей-то смете и чьим-то правилам. А эту я разложу под собственную руку, до последней розетки, до высоты крючка на стене, как удобно мне и как надо моим зверям. И впервые за всю мою длинную практику она будет устроена так, как считаю правильным я сам, и принадлежать будет мне одному.

Я поймал на себе взгляд Ксюши. Она смотрела притихнув и, кажется, уловила краем что-то из того, что творилось у меня внутри. Саня ничего такого не понимал и, пользуясь паузой, почесал затылок.

— Мих, а эта твоя операционная, она ж денег сожрёт прорву, — заметил он. — Бестеневая лампа, вентиляция, кафель. Мы такое потянем?

И это я ещё про хирургический стол с антигравитационной платформой, на которой зверь лежит в невесомости, не стал вспоминать… Как-нибудь потом.

— Потянем, — ответил я. — Только растянем по времени, будем строить поэтапно, по мере денег. Сперва стены и коммуникации, оборудование докупим частями, что-то возьмём с рук, что-то у Гольдмана выпрошу. Год провозимся, зато сделаем как следует.

— Дальше, — я встряхнулся и пошёл к дальнему торцу. — Прямо из операционной, отдельной дверью, выход в послеоперационный стационар. Маленький, чистый, только тех, кто со стола. Никакой заразы, хроников по соседству. Отлежался, окреп, тогда уже переводим в общий.

Ксюша одобрительно кивнула. Денисов следом за ней.

— В углу, у чёрного хода, изолятор, — я притопнул ногой, размечая пятно на полу. — Со своей отдельной дверью на улицу. Заразного заводим и выводим только там, чтобы через общий холл не таскать и никого не перезаражать.

Я перешёл к стене у смежной двери, хлопнул по ней ладонью, и в голосе у меня прорезалась злость.

— А вот тут, рядом со Смотровой номер два, будет наша собственная лаборатория. Микроскоп, эфирный анализатор, центрифуга. Чтобы мы больше никогда не гоняли кровь на анализ через полгорода среди ночи, теряя драгоценные часы, когда у зверя эти часы могут быть последними.

Ребята притихли. Лаборатория клинике была нужна, чтобы не мотаться каждый раз в городскую и оперативно смотреть кровь пациента.

— У чёрного хода, — продолжил я спокойнее, — ставим постирочную с промышленной машиной и морозильник для реактивов. Чтобы всё держалось тут, в одном месте, под рукой, и не приходилось грязные халаты таскать по домам.

— Так, стоп, стоп, — Саня наконец не выдержал и всплеснул руками. — Мих, ты всё про работу да про работу. А телик?! А диван во всю стену?! Человеку же и отдохнуть где-то надо! Мы что, роботы бездушные, по-твоему?

Я не сдержал улыбки.

— А вот здесь, — я указал на светлый угол у окна, — будет ординаторская. Твой диван во всю стену, Саня, холодильник, кофемашина. И там же, у стенки, Ксюшин шкаф под карточки, во всю высоту, чтобы вся картотека была под рукой.

Саня расплылся, услыхав про диван, а Ксюша порозовела от удовольствия при упоминании своего шкафа. Денисов лишь слегка улыбнулся, он уже видимо устал, и сил на эмоции осталось мало.

Разморённую идиллию нарушил шум крыльев. С верхней балки, тяжело спланировал Феликс, сделал круг над нашими головами и приземлился Ксюше на планшет, едва не смазав лапой свежую схему.

— А позвольте полюбопытствовать, — проскрипел он, вертя головой и оглядывая разметку с дотошностью ревизора, — где на вашем прожекте отмечен пост караульного? Я вижу диваны, вижу кофемашины, буржуазный уют для личного состава. А где боевая позиция ночного часового, то бишь меня? Где, я спрашиваю, надлежащее место для портрета Феликса Эдмундовича?

— Твой пост, — терпеливо ответил я, — там же, где и был, при стационаре, у купола. Оттуда тебе весь новый зал простреливается через смежную дверь. А портрет повесим в холле, на видном месте, чтобы каждый входящий проникался.

Феликс это обдумал, важно переступил лапами по планшету и, кажется, остался доволен стратегической ценностью позиции.

— Резонно, — снизошёл он. — Обзор хороший, отход обеспечен. Утверждаю. Но требую, чтобы портрет висел не ниже метра семидесяти от пола. Для должного почтения.

— Кыш с чертежа, стратег, — Ксюша осторожно согнала сову с планшета. — Затопчешь мне всю Смотровую.

Мы обошли зал ещё раз, я поправил пару мелочей, сдвинул изолятор поближе к вытяжке, а Ксюша сноровисто перечертила схему. Через полчаса у нее на планшете лежал чёткий, толковый план, где всё стояло на своих местах. Потоки разведены, стерильная зона отрезана от грязной, каждый метр при деле.

— Отлично, — я оглядел готовый чертёж и остался доволен. — Теперь, Ксюша, слушай главную задачу. По этому плану составишь мне два списка. Первый, всё оборудование, что надо закупить, от смотровых столов и бестеневых ламп до анализатора, стерилизатора и последнего лотка. Второй, перечень строительных работ для Алишера. Где стену возвести, где воду подвести, где вытяжку ставить. Распишешь подробно, я проверю, и завтра всё скинем Алишеру, пусть прикидывает смету и материалы.

Ксюша кивнула. По глазам было видно, что задача ей в радость, что она уже мысленно раскладывает будущие списки по графам и столбикам. Дай ей волю, она бы и заночевала с этим планом, вычерчивая таблицы.

— Не сегодня, — предупредил я, разгадав её замысел. — Сегодня спать. Списки на свежую голову, с утра.

Ксюша вздохнула, явно прикидывая, нельзя ли всё-таки начать одну малюсенькую табличку прямо сейчас, но под моим взглядом сдалась.

— Хорошо, Михаил Алексеевич. С утра так с утра, — она бережно погасила планшет и прижала его к груди. — Только я половину списка уже в голове составила. Столы смотровые, две штуки, лампа бестеневая, лампа кварцевая для стерилизации…

— В голове держи сколько влезет, — усмехнулся я. — А на бумагу завтра.

***

Домой я добрался поздно и порядком вымотанный, но с той лёгкой, гудящей усталостью, что остаётся после хорошего, плотного дня. Кирилл засел у себя за приставкой, откуда доносились автоматные очереди и азартное бормотание, а сама Олеся дожидалась меня на кухне.

Едва я переступил порог, как она поманила меня к столу, где уже был раскрыт и подсвечивал синим ноутбук.

— Смотри, что я нашла! — глаза у неё горели азартом.

Я пристроился рядом, она защёлкала по вкладкам, которые успела найти. Пошли квартиры. Одна тесная, как пенал, другая с ремонтом времён застоя и коврами на стенах, третья хорошая, но заломили за неё столько, что впору было ахнуть. Олеся листала, коротко комментируя каждую, безжалостно отсеивая на ходу, пока не добралась до последней, прибережённой напоследок.

— А вот эта, — сказала она и торжественно развернула ко мне экран. — Гляди.

Светлая однушка на снимках выглядела уютно и приветливо. Большие окна, свежий простой ремонт без выкрутасов, кухня, где помещался нормальный обеденный стол, а не одинокая табуретка. Две остановки от клиники, тихий зелёный двор с тополями.

— Понимаешь, я ведь до неё ещё штук пять пересмотрела. И по той квартире, что раньше показывала, звонила, ту уже сдали, — затараторила Олеся, тыча пальцем в экран. — А эта их всех обходит, во всех смыслах. Она светлее, просторнее, и до тебя рукой подать, и хозяйка, я позвонила уточнить, оказалась адекватная, без закидонов и без «только славянам, только без животных». Я ей сразу про клинику и про то, что мы со зверьём возимся, а она ничего, только рада. Тридцать восемь тысяч в месяц. По нынешним временам за такую, считай, задаром.

Я разглядывал фотографии, прикидывая так и эдак, и чем дольше смотрел, тем больше она мне нравилась. Всё в ней было к месту, без показухи и без гнильцы. В какой квартире хочется остаться и обжиться всерьёз, на долгие годы.

— Хорошая, — согласился я. — Глаз у тебя намётанный.

— Завтра с утра позвоню, всё разузнаю, — Олеся уже светилась, подхваченная предвкушением. — Может, на днях и посмотрим её? А то по фотографиям одно, а придёшь, а там потолки в разводах и соседи с дрелью.

— Обязательно посмотрим, — сказал я и притянул её к себе.

Она уткнулась мне в плечо и я поймал себя на непривычном, почти забытом чувстве. После стольких лет, прожитых в прошлый раз на голом упрямстве и работе до седьмого пота, это тихое домашнее счастье казалось мне почти неправдоподобным. Слишком хорошим, чтобы верить без опаски.

Олеся, словно подслушав эту опасливую мысль, чуть отстранилась и посмотрела на меня.

— Ты чего вдруг задумался? — спросила она. — Не понравилась квартира?

— Понравилась, — я улыбнулся. — Прикидываю просто, куда диван встанет и где ты свою кулинарную библиотеку разместишь. Её у тебя, между прочим, на целый стеллаж набралось, все полки завалены.

— Ой, да ну тебя, — она шутливо пихнула меня локтем в бок, но по глазам было видно, что попал я в точку и она уже сама мысленно расставляет по будущим полкам свои затрёпанные поваренные книжки. — Стеллаж мы купим первым делом. И большой стол, чтобы можно было гостей звать.

***

Утро я по устоявшейся уже привычке начал затемно, раньше всех. В клинике стояла тишина, только за дверью стационара сонно посапывала на своей раскладушке Ксюша. Будить её я не стал, тихо прошёл мимо.

Куртку я накинул прямо на футболку, поманил Пуховика, и снежный барс, разом стряхнув дремоту, поднялся и потянулся, играя тяжёлыми мышцами под дымчатой шкурой. За последние дни он окончательно заматерел, вымахал в такого здоровенного зверя, рядом с которым волкодав показался бы болонкой.

Четвёртый уровень Ядра давал о себе знать в каждом движении, в этой сдержанной, пружинистой мощи, что копилась под шкурой и просилась наружу.

Мы выскользнули через задний двор и двинулись знакомой дорогой к лесопарку. Телефон, брошенный с вечера на стойке, так и остался лежать в приёмной, я об этом даже не вспомнил.

В лесопарке в такую рань не было ни души, мы с ходу принялись за работу. Я гонял барса по укатанным дорожкам, заставлял брать разбег, стелиться в длинных прыжках через коряги, тормозить у самого края оврага и по хлопку сбрасывать морозный пар единым выдохом. Пуховик слушался всё чётче, лишний эфир теперь выходил по команде, там, где он выдыхал, трава покрывалась ровным седым инеем.

«Нравится бегать. Я сильный, ещё хочу» — довольно постукивало по связи, и я невольно улыбался этому щенячьему азарту в теле матёрого хищника.

Я и сам, признаться, входил во вкус этих утренних вылазок. В прошлой жизни, прикованный к операционному столу и к больничным коридорам, я и мечтать не мог о таком, чтобы на рассвете, по росе, гонять через сосны снежного барса. Молодое тело просило движения и простора, и я, старый ворчун, впервые за долгие годы давал ему всё это без оглядки на возраст и болячки, которых у него попросту не было.

Мы уже заканчивали, когда на дальней спортивной площадке, за деревьями, появилась ещё одна пара. Девушка и собака.

Девушка была видная, спортивная, в облегающей форме для бега, с собранными в тугой хвост волосами, из тех, на кого невольно оборачиваются на улице. Но куда больше самой девушки меня заинтересовал её пёс.

Крупный поджарый доберман, только шерсть у него отливала глубокой, влажной синевой, словно вымоченная в чернилах, а с длинных клыков то и дело срывались и падали на землю прозрачные капли воды. Водный доберман, порода редкая и недешёвая.

Девушка гоняла его через барьеры, отрабатывая полосу, и дело у них не клеилось. Пёс подбегал к препятствию, приседал, коротко взлаивал и обходил барьер стороной, наотрез отказываясь прыгать. Хозяйка злилась всё сильнее, дёргала поводок и повышала голос.

— Барьер, я сказала! Барьер! Ну что ты как неживой сегодня?! Тысячу раз же брал!

Я смотрел на них и всё видел. Видел, как пёс бережёт заднюю правую лапу, как с опаской переносит на неё вес, как приседает перед барьером и в последний миг уходит вбок. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело сквозь собачью преданность и желание угодить: «…больно… нога… не могу… больно, когда толкаюсь…»

Девушка, в очередной раз дёрнув поводок, обернулась и перехватила мой взгляд. Лицо у неё вспыхнуло.

— Мужчина, вам что-то не нравится? — она подбоченилась и двинулась ко мне, чеканя шаг. — Чего вы на нас всё пялитесь? Стоит, понимаешь, глазеет из кустов.

— Смотрю, потому что ваш пёс не капризничает, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. — Ему больно. Вы гоняете его через барьеры, а у него травма на задней лапе. Он обходит барьеры не от упрямства. Толкаться больной лапой ему сейчас попросту невмоготу.

Девушка осеклась, сбитая с толку моим ровным тоном. Злость на её лице поплыла, сменяясь растерянностью.

— Какая ещё травма? — она нахмурилась. — Он здоровый как бык. Просто характер показывает, разленился.

— Разрешите, — я, не дожидаясь особого позволения, подошёл к доберману, присел перед ним на корточки и осторожно взял в руки его заднюю лапу. Пёс напрягся, шевельнулся, но, почуяв уверенные пальцы, стерпел и не отдёрнулся. Я прощупал подушечки, косточки и суставы, под пальцами нашлось то, что искал. Один из пальцев сидел вывернутый в суставе, на ощупь был горячим и припухшим. Обыкновенный вывих, какой пёс запросто мог заработать, неудачно приземлившись после барьера.

— Вот оно, — сказал я. — Палец выбит. Обычный вывих. Держите его крепко за ошейник и не дёргайтесь, что бы сейчас ни услышали.

Поймав сустав, коротким выверенным движением я вправил палец на место.

Доберман пронзительно взвизгнул и дёрнулся всем телом.

— Осторожнее! — девушка шарахнулась назад, но тут же метнулась вперёд, чуть не сбив меня с ног, и голос её взвился до крика. — Идиот! Сумасшедший! Вы что творите, живодёр?! Что вы ему сделали, псих ненормальный?!

— Тихо, — я перехватил её занесённую руку за запястье, останавливая, и говорил, гася её панику собственным спокойствием. — Ничего страшного я ему не сделал. Всё уже позади, худшее кончилось. А теперь просто попробуйте. Дайте ему команду.

— Какую ещё команду?! — Девушка задыхалась от возмущения, у нее на глазах блестели злые слёзы. — Вы ему лапу сломали, а он команду!

— Дайте команду, — повторил я, не отпуская её взгляда. — Барьер. И увидите всё сами.

Она смотрела на меня как на буйнопомешанного, но что-то в моём непоколебимом спокойствии заставило её послушаться. Всё ещё дрожа от гнева, она обернулась к псу и неуверенно, вполголоса выговорила:

— Барьер…

Доберман сорвался с места. Без хромоты и скулежа, он с ходу махнул через препятствие, легко и мощно, оставив за собой в воздухе мелкий сверкающий шлейф водяных брызг, и приземлился на все четыре лапы чисто, как влитой. Развернулся, подбежал к хозяйке как ни в чём не бывало и завилял обрубком хвоста, требуя похвалы.

Девушка застыла с приоткрытым ртом.

— Он… — она перевела ошалелый взгляд с собаки на меня и обратно. — Он прыгнул. И совсем, ни капельки не хромает…

— Больно ему было бы в любом случае, — сказал я, поднимаясь и отряхивая колени от земли. — Можно было сделать всё культурно. Отвезти в клинику, уложить на стол, вколоть наркоз, вправить во сне, чтобы ничего не почувствовал. Только это лишний стресс и приличная нагрузка на Ядро на пустом месте. А так, пять секунд боли, и всё, зверь снова здоров и бегает.

Она медленно опустилась на корточки рядом с псом и провела ладонью по его синеватой спине, словно заново с ним знакомясь. Доберман благодарно ткнулся мокрым носом ей в руку.

— А я на него всю неделю ругалась, — тихо проговорила она, и в голосе прорезалась вина. — Думала, ленится, характер перед соревнованиями показывает. Дёргала, покрикивала. А он терпел и молчал, бедняга, слова ведь не скажет.

Гнев с девушки сошёл окончательно, сменившись чем-то вроде восхищённого смущения. Она присела на корточки, потрепала по загривку добермана, недоверчиво ощупала его лапу, будто не веря, что всё и вправду прошло, и подняла на меня совсем другой, потеплевший взгляд.

— Вы ветеринар? — спросила она. — Настоящий? Это ж надо, вот так, с ходу, на глаз, без всяких там анализов… Слушайте, а дайте мне свой телефон? Я бы к вам своего оболтуса на нормальный осмотр привела. А то гоняю его по площадкам к соревнованиям, а он, оказывается, травмированный бегал, бедолага.

Свой телефон я как раз давать не хотел. Какая бы миловидная эта дамочка ни была, знаем мы таких. Только волю дай будут по каждому чиху своего добермана мне звонить. Так что лучше дать номер клиники.

— Конечно, — я кивнул. — У меня своя клиника тут неподалёку. Пет-пункт. Приводите вашего пловца, посмотрим его как следует, не на бегу.

Я похлопал себя по карманам куртки в поисках телефона. Пусто. Похлопал по другим, проверил задние, обшарил футболку. Телефона нигде не было.

— Хм, — я озадаченно оглядел себя. — А телефона-то при мне и нет.

— Вы что не помните номер своего телефона? — повела бровью девушка.

— Нет, — почти честно признался я. Свой-то номер я знал, а вот рабочий клиники напрочь вылетал у меня из головы. Надо будет кстати купить какой-нибудь красивый и простой номер. Но это потом.

Девушка прыснула, глядя, как я обхлопываю сам себя, будто на мне загорелась одежда, и, не удержавшись, принялась помогать мне искать вокруг того места где мы стояли.

— А тут смотрели? А сбоку? Может, сюда завалился?

— Да нет его, всё обшарил, — я развёл руками и рассмеялся сам. — Видно, на стойке в клинике оставил. Собирался впопыхах, затемно, вот и забыл. Ну да не беда, память дырявая, зато руки помнят.

— Забывчивый вы для доктора, — фыркнула она, и прозвучало это уже совсем весело, без прежней колючки.

— Есть такой грех, — согласился я. — Тогда сделаем проще. Клиника называется «Пет-пункт Покровского», это здесь недалеко, всякий покажет. Приходите, если что. Покровский Михаил.

— Ульяна, — она протянула руку, и рукопожатие у неё оказалось крепким и спортивным. — Спасибо вам огромное. Правда. Обязательно загляну.

— Заглядывайте. И пса пока поберегите, — кивнул я. — Недельку без барьеров, пусть сустав уляжется. Гулять можно, прыгать пока нельзя.

— Поняла. Доктор, — она улыбнулась. — Спасибо, доктор.

Она подхватила поводок и зашагала прочь, а водный доберман бодро потрусил рядом, оставляя на асфальте цепочку мокрых следов.

Пуховик, всё это время смирно просидевший поодаль в тени сосны, проводил уходящую пару долгим, одобрительным взглядом, и по связи от него долетело мечтательное:

«Красивая!»

— Молчи, ловелас мохнатый, — буркнул я ему вполголоса, пристёгивая поводок. — Ты у меня снежный барс, гроза будущих арен, а не кобель подзаборный. Веди себя соответственно званию.

Барс невозмутимо фыркнул облачком инея, нисколько не устыдившись потрусил за мной к выходу из парка.

В клинику мы вернулись, когда солнце уже поднялось и город окончательно проснулся. Ксюша к тому времени встала, умылась, привела себя в порядок и хлопотала в приёмной, заваривая утренний кофе. Пуховик, набегавшись до отвала, сразу утопал в стационар отсыпаться, а я скинул куртку и с наслаждением потянулся, разминая спину.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — Ксюша поставила передо мной кружку, но вид у неё был какой-то надутый и обиженный. Она отошла к стеллажу, сняла с полки Шипучку, устроила зверька на локте и принялась поглаживать, пряча за этим занятием досаду. — Вы вот Пуховика каждое утро тренируете, возитесь с ним, в парк водите… А мы с Шипучкой чем хуже? Мы тоже хотим. Мы бы старались, честно.

Я отхлебнул горячего крепкого кофе и посмотрел на неё. За надутыми губами пряталась простая, понятная девчачья ревность, что учитель занимается с любимчиком, а её обходит вниманием.

— Ксюш, тут дело не в том, кто лучше, а кто хуже, и не в любимчиках, — сказал я. — Всё дело в Ядрах, они у них совершенно разного порядка. Пуховик у нас зверь боевой, четвёртый уровень, силища в нём такая, что дай слабину, он и человека покалечить может и стену выморозить до трещин. Его в узде держать надо, каждый божий день, иначе рано или поздно беда. Потому я с ним и вожусь. Любовь тут ни при чём, одна необходимость, чтобы он сдуру никого не покалечил. Твоя же Шипучка, это пока ещё мирный и тихий зверь, ей эти боевые нагрузки без надобности и даже пойдут во вред.

Ксюша слушала, всё ещё поглаживая зверька, но обида на её лице уже сходила.

— А чтобы ты не думала, будто я про вас забыл, — добавил я, — так я тебе ещё тогда целый набор упражнений для мимиков надиктовал. На маскировку, на быструю смену окраса, на реакцию. Вот их спокойно и делай с Шипучкой, хоть каждый день. Тут мне нянчиться без надобности, ты с ними один на один прекрасно справишься, лучше меня.

Ксюша мигом просияла, и вся обида слетела с неё, как не бывало.

— Правда? — она прижала Шипучку к груди, и та в ответ довольно сменила окрас под цвет её кофточки. — Ой, а я про них и подзабыла совсем, закрутилась. Я же их в блокнотик записывала, сейчас найду и прямо сегодня начну!

Она сунулась к своим записям, но вдруг замерла, будто что-то вспомнив, и хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Ай, чуть не забыла! Михаил Алексеевич, вы ж телефон свой на стойке забыли, он разрывался всё утро. И пока вас не было, вам звонили. Ваша мама.

Я оглянулся на стойку, где и вправду лежал мой брошенный телефон, и в голове у меня что-то щёлкнуло, а следом накатило запоздалое, неприятное понимание.

— Ох, ёлки-палки, — я хлопнул себя по лбу вслед за ней. — Годовщина же. Сегодня. Совсем вылетело из головы за всей этой стройкой и планировкой.

— Ага, годовщина, — Ксюша сложила руки на груди, и в голосе у неё прорезались новые, наставительные нотки. Я же ей тоже рассказал, что мне нужно будет отойти к родителям. — Тридцать пять лет, между прочим, не шутка. Вам обязательно надо прийти!

— Ладно, ладно, приду, — я примирительно поднял ладони. — Схожу, конечно, куда я денусь.

Ксюша прищурилась и смерила меня строгим взглядом, разом сделавшись похожей на въедливую учительницу, поймавшую ученика на вранье.

— Михаил Алексеевич, — протянула она с подозрением. — А чего это вы кисло так? Вы что, не хотите идти к родителям на праздник?

Глава 5

— Хочу, Ксюш. Иду. Вечером буду у них как штык, — сказал я и отхлебнул кофе, надеясь этим глотком закрыть тему.

Глоток не помог. Ксюша поставила Шипучку обратно на стеллаж, вышла из-за стойки и встала напротив меня, скрестив руки на груди. Очки она поправила указательным пальцем, коротким отработанным движением, каким строгие учительницы поправляют их перед объявлением двойки за четверть.

— Михаил Алексеевич, — начала она, глядя на меня поверх этих самых очков. — А вот скажите мне честно. Почему ваша мама была так удивлена?

— Чем удивлена? — я нахмурился, не совсем понимая, о чем речь.

— Всем! — Ксюша всплеснула руками. — Она не знала, что у вас собственный пет-пункт. Вообще! Она думала, вы где-то там работаете, на кого-то. А я ей говорю, пет-пункт Покровского, я ассистент хирурга. А она переспрашивает, какого Покровского. Вашего, говорю, Михаила Алексеевича, я у него работаю. И тишина в трубке. Долгая такая. Вы что, совсем им ничего не рассказываете? Вы что им не доверяете?

Я поставил кружку и пошёл за халатом, выигрывая себе время. Вопрос был из тех, на которые отвечать не хочется именно потому, что ответ есть.

Но еще я не ожидал, что когда Ксюша говорила, что мне звонила мама это значило, что она взяла трубку. Другой бы человек отклонил вызов или не стал трогать… Но не Ксюша.

И в этом заключалась главная опасность оставления телефона на работе.

— Стоп, — я снял халат с крючка и обернулся. — А зачем ты вообще стала им расписывать про пет-пункт? Кто тебя за язык тянул?

— А что мне было делать?! Врать?! Женщина спрашивает, где работает её сын. Я и сказала правду. Что тут секретного? Это же гордиться надо, а не скрывать!

Крыть было нечем. Я сунул руки в рукава и занялся пуговицами, а внутри тем временем шёл привычный спор.

Молодой во мне пожимал плечами, подумаешь, узнали и узнали. Старик ворчал и качал головой, потому что он знал своих родителей.

Люди они были старой закалки. Для них правильная жизнь выглядела просто и надёжно. Устроился в контору, получаешь оклад, идёшь по ступенькам, к пенсии у тебя есть свой угол и грамота от начальства. Отец сорок лет отстоял у станка и этой биографией заслуженно гордился.

А теперь им предстояло узнать, что сын взял кредит, от которого у нормального человека темнеет в глазах, снял помещение и лечит аномальных зверей в компании бывшего контрабандиста. Мама схватится за сердце. Отец скажет, что он так и знал. И теперь оба будут переживать каждую ночь, а переживания в их возрасте выходят боком, я это знал лучше любого кардиолога.

— Ничего секретного, — сказал я вслух, застёгивая верхнюю пуговицу. — Просто родители у меня люди старой закалки. Для них надёжная работа в большой конторе, это хорошо и спокойно. А собственное дело с кредитами, это повод пить валидол. Узнают подробности, начнут переживать, звонить через день и спрашивать, не описали ли у меня имущество. Я их берегу, Ксюш. По-своему.

— Бережёт он, — Ксюша фыркнула и упёрла кулачки в бока. — Знаете, как это называется? Это называется, вы их держите за чужих. А ваша мама, между прочим, милейшая женщина! Мы с ней долго разговаривали. Она мне про ваш пирог с капустой рассказала и про то, как вы в третьем классе кота с дерева снимали и сами застряли. И она меня очень, очень просила проследить, чтобы вы сегодня пришли. Лично просила! И я обещала!

— Ксюш…

— И я прослежу! — она вскинула подбородок и посмотрела на меня с решимостью. — Весь день буду следить. Шаг вправо, шаг влево считается побегом. Прыжок на месте — провокация!

Кот с дерева. Я и сам забыл про этот подвиг, а мама, выходит, хранила его все годы и выдала первой же незнакомой девочке из трубки. Спорить с двумя такими женщинами сразу у меня не было ни единого шанса.

— Договорились, конвой, — вздохнул я. — Только под ногами не путайся. У нас приём через час.

Саня и Денисов пришли чуть позже. И мы начали готовить пет-пункт к открытию.

Слово «следить» Ксюша поняла буквально.

Я взял со стойки карту вчерашнего пациента, и она немедленно выросла у меня за плечом, заглядывая в записи с видом ревизора. Я пошёл в смотровую мыть руки, и она пристроилась у раковины, протирая и без того чистое зеркало. Полез в шкаф за перчатками, и её отражение уже стояло в стеклянной дверце, когда я потянулся к ручке.

— Мельникова, — не выдержал я на четвёртом круге. — Ты мне сейчас на пятку наступишь.

— Я слежу, — с достоинством ответила она. — Я обещала.

— До вечера ещё восемь часов. Ты собираешься дышать мне в затылок все восемь?

— Если потребуется.

Я закрыл шкаф и посмотрел на неё. В голове тем временем сложилось изящное решение, как всякое, позволяющее убить двух зайцев чужими руками.

— Хорошо. Раз ты у нас сегодня такая инициативная и ответственная, будет тебе задание по профилю, — я кивнул на кассу. — Бери деньги и дуй за подарком для моих родителей. Годовщина, тридцать пять лет, сама понимаешь. Чтобы к обеду подарок был здесь.

Ксюша вспыхнула так, что запотели очки.

— Я вам ассистент, между прочим! — выпалила она. — А не девочка на побегушках! Сами идите за своим подарком!

Над входом звякнул колокольчик. В приёмную вошла Олеся, и с порога оценила диспозицию. Я у шкафа со скрещенными руками, Ксюша напротив с горящими щеками, между нами звенящий воздух.

— Ого, — сказала Олеся. — Какие страсти с утра пораньше. Из-за чего воюем?

— Он не хочет идти к родителям на годовщину! — наябедничала Ксюша, пока я набирал воздух для ответа. — Отпирается всё утро! А меня за подарком посылает, как курьера!

Олеся повернулась ко мне, и насмешка у неё в глазах погасла.

— Миш. Ну ты чего, — сказала она серьёзно. — Это же родители. Конечно, надо идти.

Двое на одного, и обе смотрят так, будто я собрался украсть пенсию у ветерана. Я почувствовал, что ещё немного, и меня поведут к родителям под конвоем, в наручниках, с зачитыванием прав.

— Да иду я туда! — не сдержался я, и вышло громче, чем хотелось. — Иду! Никто не отпирается! Я про подарок говорю. Если я сам пойду его выбирать, я куплю какую-нибудь лажу. Набор бокалов. Или чайный сервиз, шестой по счёту, мама их складирует в серванте. У Ксюши глаз на такие вещи, чутьё женское, вот пусть она и выберет. Это называется стратегическим распределением ресурсов.

Ксюша приоткрыла рот для нового залпа, но Олеся её опередила.

— Слушайте, — она подняла ладонь, и в глазах у неё зажёгся азарт, знакомый мне по кухонным экспериментам. — А давайте я к вечеру испеку праздничный торт. У Марины одна духовка свободна, я успею. Заодно и проставлюсь заочно перед свекром и свекровью, а то неудобно, сын у них какой-то есть, а меня как бы нет.

Слово «свекровь» она выговорила легко, без запинки, а мой организм отреагировал на это слово волной тепла. Возразить тут было нечего.

— Олесь, ты спасительница, — выдохнул я. — Согласен. С меня продукты.

— Продукты мои, дарительница тоже я, — отрезала она. — А ты вечером цветы маме купи. Только сам, без Ксюши. С этим ты справишься.

Она подошла, чмокнула меня в щёку, кивнула Ксюше и пошла к выходу. У самой двери обернулась.

— Миш! Чуть не забыла. Завтра в пять смотрим квартиру, я договорилась. Та самая. Не вздумай застрять на работе!

— Буду, — пообещал я.

Дверь за ней закрылась. Я повернулся к Ксюше, которая всё ещё стояла оскорблённая, и молча кивнул на кассу.

— Ну? Чего стоим? Деньги в тетради распишешь как хозяйственный расход. К обеду жду с трофеем.

Ксюша фыркнула, гордо прошагала к кассе, отсчитала десять тысяч, вписала сумму в тетрадь и удалилась, задрав подбородок. Дверь за ней закрылась чуть громче необходимого.

Без Ксюши в клинике сразу стало тише. До приёма оставалось минут сорок, и Денисов, пользуясь затишьем, раскладывал по ящикам вчерашнюю поставку расходников.

А потом понеслась. Клиенты пошли друг за другом и мы едва успевали присесть. Успокоилось все только ближе к обеду. А мы с Денисовым присели передохнуть.

Из стационара вышел Саня с пустым ведром из-под корма, и на плече у него, вцепившись всеми лапами, восседал Паскаль.

Хамелеон выглядел до неприличия довольным. Его чешуя отливала ровным золотистым цветом, глаза вращались в разные стороны, обозревая владения, он был похож на мелкого начальника, которого впервые прокатили по цеху на служебной машине.

— Шеф, ну а чего он в клетке киснет, — Саня перехватил мой взгляд и заранее перешёл в оборону. — Пусть лапы разомнёт. Я за ним слежу, во все глаза.

— Разомнёт, — согласился я. — Под твою ответственность. Упустишь, будешь сам по всей клинике невидимку ловить.

— Обижаешь. У нас с ним взаимопонимание.

— Я никуда не денусь, начальник! — тут же сказал Паскаль. — Мне бы реально ноги размять.

Саня поставил ведро в угол, добыл из закромов пачку печенья и разлил по кружкам кофе на троих. Мы расселись за стойкой и пару минут просто молчали над кружками.

— Красота, — Саня откинулся на спинку стула и вытянул ноги. — Давно вот так не сидели, чисто своим составом. А то с нашими девчонками вечно как на иголках. То не так сел, то не то сказал.

— Это точно, — Денисов покосился на дверь. — Ксюша сегодня с самого утра как гроза. Я к ней с журналом стерилизации подошёл, так она на меня таким взглядом посмотрела, что я решил зайти попозже. Лет через пять.

— Служба у неё сегодня, — пояснил я. — Особое задание от моей мамы. Охрана, конвой и надзор в одном лице.

Паскаль на плече у Сани дотянулся до печенья, ухватил кусок обеими лапками и захрустел, роняя крошки Сане за воротник. Его чешуя при этом медленно перекрасилась под серое худи с полосой, то ли для маскировки, то ли из чувства прекрасного.

Сверху ударили крылья. Феликс слетел со своего шкафа, спланировал через приёмную и приземлился на стойку прямо между кружками, едва не снеся сахарницу. Янтарные глаза оглядели нашу компанию с прокурорской пристальностью.

— Так-так, — проскрипел он. — Рабочее время, смена в разгаре, а личный состав предаётся чаепитию. Напоминаю присутствующим, что в былые годы за подобное полагалась статья. Тунеядство и саботаж производственного плана!

— Кофе будешь, Маркс? — спросил Саня.

— Буду, — с достоинством ответил Феликс. — В порядке исключения. Для поддержания караульной бодрости.

— Я тебе дам кофе! — отобрал я у них кружку. — Тебе нельзя. Весь район на уши поставишь. Только вода!

Саня плеснул ему в блюдце воду, и сова, нахохлившись, принялась степенно лакать, не переставая при этом коситься на печенье.

— Кстати, о карауле, — я отодвинул кружку. — Как продвигается подготовка к ночным вахтам? Докладывай, часовой.

Феликс оторвался от блюдца и приосанился. Грудь его раздулась от сознания собственной важности.

— Подготовка идёт по графику, — отчеканил он. — Товарищ Мельникова проводит со мной занятия. Пройдены темы, где хранятся бинты, где вода для саламандры, как проверяется температура купола и какие замки надлежит инспектировать после отбоя. Освоен график обхода и тревожная кнопка. Заучены нормальные ночные звуки вверенного контингента. Храп пухлежуя, бульканье саламандры, скрежет мимика о прутья. К несению службы почти полностью готов!

— Почему почти?

— Не решён вопрос довольствия, — сова сверкнула глазом. — Я подавал рапорт о двойной пайке за вредность ночного труда. Рапорт рассмотрен не был. Отмечаю также, что портрет Феликса Эдмундовича до сих пор не повешен, хотя обещание было дано при свидетелях.

— Повесим, когда переедем, — пообещал я. — С новым ремонтом, в раме, а то ведь могут и разбить. Потерпи.

— Зафиксировано, — важно кивнул Феликс. — И ещё. Напоминаю, что на сегодняшний вечер у меня согласован плановый облёт территории. Маршрут доложен заранее, крыши квартала до пекарни и обратно. Вернусь к полуночи и заступлю на пост.

— Помню. Летай аккуратно и пониже, без демонстраций.

— Конспирация мне ведома, человечишка, — оскорбился Феликс, допил своё блюдце и удалился обратно на шкаф, отсыпаться перед вечерним моционом.

Паскаль проводил его взглядом одного глаза, вторым продолжая следить за печеньем, и высказался тонким голосом:

— Строгий. У нас в лаборатории такой же был, в белом халате. Только тот не летал.

Колокольчик над дверью подал голос, и приёмная преобразилась.

На пороге стояла Ульяна. Спортивный костюм сидел на ней так, как сидит форма на мастерах спорта, высокий хвост качнулся в такт шагу, и дневной свет из окна завершил композицию. Рядом с ней, натягивая поводок, перебирал лапами Дик, и с его клыков привычно капала вода, оставляя на пороге тёмные точки.

Эффект наступил мгновенно. Саня втянул живот, развернул плечи и пригладил вихор. Денисов выпрямился на стуле, поправил бейдж и придал лицу выражение глубокой учёности, какое я видел у него разве что на собеседовании.

— Михаил! Здравствуйте! — Ульяна просияла с порога. — Я вас нашла, как обещала. Вы простите, что без записи, но Дик после дневной тренировки опять прихрамывает. Можно лапку посмотреть?

— После дневной тренировки, — повторил я, поднимаясь. — Той самой, которой, по нашей договорённости, полагалось быть не раньше следующей недели?

Ульяна виновато прикусила губу. Дик прижал уши. Синхронность у этой пары была отработана до полного единства.

— Ну он так просился, — вздохнула она. — Скулил у барьеров. Я думала, легонько пробежимся, без прыжков. А он разошёлся, и я не уследила.

Пока она каялась, мои орлы перешли к активным действиям. Саня подлетел к гостье с грацией официанта из дорогого ресторана, куда его самого не пустили бы дальше порога.

— Проходите, проходите! Вот сюда присаживайтесь, тут кресло самое удобное, я его лично для лучших клиентов берегу! Может, кофе? Чай? Водичка минеральная, с газом, без газа?

— Если позволите, — Денисов поднялся и заговорил басом, которого я у него отродясь не слышал, — я лично помогу зафиксировать животное. У водных доберманов, знаете ли, встречается сложная эфирная реакция на осмотр. Тут нужен опытный глаз.

Дик тем временем лизнул Саню в ладонь и завилял обрубком хвоста. Сложная эфирная реакция во всей красе.

— Спасибо, коллеги, я справлюсь, — я забрал у Ульяны поводок. — Дик, за мной.

Я увёл пса в смотровую, к эфирографу. Ульяна двинулась следом, и оба моих сотрудника синхронно шагнули за ней, как приклеенные, но я прикрыл дверь у них перед носом.

Послушный пёс запрыгнул на платформу по первому жесту. Я приоткрылся эмпатией, и от добермана долетело виноватое, вперемешку с преданностью:

«…нога тянет… немножко… хозяйка расстроена… я плохой?..»

— Хороший, хороший, — вполголоса сказал я ему, запуская сканер. — Плохой тут только режим тренировок.

Эфирограф прогудел и развернул над платформой модель. Я повернул проекцию, увеличил заднюю правую лапу и присмотрелся. Сустав, который я вправлял в парке, сидел на месте, отёка нет. Зато мышечный эфирный узел над ним светился неравномерно, с характерным мерцанием по краю.

— Смотрите сюда, — я подозвал Ульяну и обвёл пальцем мерцающую зону. — Вывих ваш в порядке, сустав стоит как надо. А вот это спазм мышечного эфирного узла. Мышца вокруг свежей травмы ещё держит оборону, а вы её вчера нагрузили. Вот она и зажалась. Ничего критичного, если прямо сейчас перестать геройствовать.

— Перестанем, — с готовностью закивала Ульяна. — Честное слово. Что делать?

Я достал из шкафа тюбик прогревающей эфирной мази.

— Втирать сюда, над суставом, два раза в день, три дня подряд. Втирать по кругу, до тёплой кожи. И неделю, теперь уже настоящую неделю, никаких барьеров. Шагом гулять можно сколько угодно.

— А он выдержит неделю? Он же с ума сойдёт без тренировок.

— Выдержит. Замените барьеры плаванием, для водной породы это родная стихия и никакой нагрузки на лапу. Есть где плавать?

— Есть! — обрадовалась она. — У нас за домом пруд, он туда всё лето просится, а я боялась пускать, вдруг вредно.

— Для его суставов вредны только ваши барьеры. Пруд прописываю официально.

Приём с мазью вышел на две двести, и Ульяна расплатилась не глядя, счастливая, что обошлось.

В приёмной её встретил почётный караул. Саня распахнул перед ней дверь с полупоклоном, Денисов солидно порекомендовал обращаться в любое время, при любых, даже самых незначительных симптомах, и оба проводили её до порога с таким усердием, что Дик на всякий случай оглянулся, не увязались ли они следом.

— Спасибо вам огромное, Михаил! Вы чудо! — Ульяна кивнула всем троим и зашагала прочь той самой спортивной походкой.

Саня и Денисов застыли плечом к плечу у окна, провожая её взглядом. На платформе эфирографа тухла голограмма, на полу подсыхали мокрые следы, а эти двое стояли и смотрели.

Ульяна шла к выходу, и в этот момент дверь распахнулась. В приёмную боком, толкая створку плечом, ввалилась Ксюша, увешанная пакетами по самые очки.

Ульяна придержала ей дверь, и они разминулись на пороге, навьюченная Ксюша и спортивная богиня, скользнувшая мимо с вежливой улыбкой.

Ксюша проводила её взглядом. Потом перевела взгляд в приёмную. Где внутри стоял Саня и Денисов, и Саня смотрел вслед уходящей Ульяне, приоткрыв рот, взгляд его был прикован к той части спортивного костюма, которая при ходьбе работала особенно выразительно.

Температура в приёмной упала градуса на три без всякого участия Пуховика.

— Чего это ты так сияешь, Шестаков? — осведомилась Ксюша голосом, которым объявляют штормовое предупреждение.

— А? — Саня вздрогнул и обернулся. — Что? Где?

— Нигде, — отрезала она.

Она прошла мимо него со всеми своими пакетами, демонстративно, по дуге, как проходят мимо лужи. Саня похлопал глазами, честно не понимая, в чём провинился, и на всякий случай втянул голову в плечи.

Ксюша взгромоздила самый большой пакет на смотровой стол, и стол крякнул.

— Та-дам! — объявила она, и обида на Шестакова временно уступила место гордости. — Подарок куплен! Принимайте!

Она взялась за пакет обеими руками, поднатужилась и извлекла на свет покупку. На столе, придавив собой бланки, воздвиглась пузатая чугунная бандура литров на восемь, с литыми ручками и тяжеленной крышкой.

Я обошёл её кругом, не веря глазам.

— Ксюш. Это казан, — констатировал я.

— Это отличный казан! — гордо поправила она.

— Зачем моим родителям на годовщину свадьбы казан?!

— Вы ничего не понимаете! — Ксюша ахнула от такой чёрствости. — Это же шикарный подарок! Практичный! Вечный! Он внукам еще вашим послужит! Ваша мама обмолвилась, у них дача есть. А что на даче главное? Правильно, плов! Я туда ещё внутрь упаковку девзиры положила, элитной, ферганской! Родители такой плов сделают, закачаетесь!

Слово «внукам» я решил пропустить мимо ушей, для сохранности нервной системы. Взялся за крышку и поднял её, ожидая увидеть рис. Рис там был. А поверх пакета с девзирой лежали три восточные картонные коробки в золотых узорах и надписях вязью.

— А это ещё что за сокровище Алладина?

— А это рахат-лукум! — Ксюша расцвела окончательно. — Настоящий! Продавец, Аслан его зовут, такой душевный дядечка, сказал, свежайший, утром привезли, во рту тает. И акция у него, три коробки по цене одной! Я же не могла упустить, правда?

— Аслан в тебе не ошибся, — я взвесил коробку в руке. — Ладно. Хвалю, снабженец. Две коробки клади обратно в казан, поедут к родителям. А третья остаётся тут, к вечернему чаю. Заслужили.

Ксюша, довольная, утащила премиальную коробку на стойку. На запах немедленно явился Пухлежуй. Он вытек из стационара, встал под стойкой столбиком, насколько позволяла его комплекция мохнатой сосиски, и уставился на коробку взглядом сироты.

«…сладко пахнет… розочками… дайте попробовать… я хороший…»

— Тебе нельзя, — сказал я ему. — В тебе и так сахара больше, чем в этой коробке. Брысь.

Пухлежуй тяжко вздохнул всем телом и улёгся под стойкой, поближе к запаху. Раз нельзя съесть, он собирался хотя бы надышаться.

Чек Ксюша выложила на стол с бухгалтерской торжественностью. Казан потянул на семь девятьсот, девзира на тысячу двести, лукум усилиями душевного Аслана обошёлся в восемьсот за все три, два пакета по пять. Сдачу, девяносто рублей, она высыпала в кассу и вписала расход в тетрадь, дважды подчеркнув итог.

После обеда возобновился приём. Открыл его декоративный хорёк с расчёсом за ухом, за ним кошка-сквозняк на плановую прививку. Тучный кот с подозрением на камни при ближайшем рассмотрении оказался банальным обжорой. Я осматривал, Денисов вёл записи. Саня таскал зверей на стол, а со стола, Ксюша подавала инструменты.

Подавала, впрочем, избирательно.

— Ксюх, подай бинт, а? — Саня, придерживая хорька, кивнул на полку у неё за спиной.

— Сам возьми, — процедила она, не поворачивая головы. — У тебя глаза вон какие зоркие. Всё видишь, всё замечаешь.

— Да чего я сделал-то?! — взвыл Саня, дотягиваясь до бинта через весь стол.

Ответом ему было красноречивое молчание. Хорёк под шумок цапнул Саню за палец, довершая картину дня.

В перерыве между пациентами Ксюша подошла ко мне с планшетом. Поверх схемы новой планировки, той самой, которую она вычерчивала под мою диктовку, был приколот исписанный её круглым почерком лист.

— Михаил Алексеевич, вот. Список закупок для первой очереди, по вашей разметке. Я всё посчитала и ещё утром сама скинула Алишеру, номер у нас в тетрадке был записан. Вы же не будете ругаться?

— Нет. Эта инициатива только одобряется, в отличие от некоторых других… Молодец!

— Отлично! — обрадовалась Ксюша. — А он успел переслать мне список обратно. Гипсокартон на перегородки, профиль, кабель для новой проводки, короба вентиляции, краска для стен, двери. Плитку для операционной взял с запасом десять процентов. Итого выходит двести шестьдесят четыре тысячи.

Я пробежал список глазами. Посчитано было дотошно, до крепежа, с ценами и телефонами поставщиков напротив каждой позиции. За такую смету иной прораб взял бы дополнительные деньги.

— Провод пускай берет на сечение выше, — сказал я, возвращая планшет. — Эфирограф переедет туда же, а с ним шутки плохи, я на старой линии уже накушался. Остальное утверждаю. Молодец, Мельникова, сработано чисто.

Ксюша порозовела от похвалы, тут же сфотографировала лист и снова отправила Алишеру. Тот ответил, коротко и по делу, в своём духе. Материалы примет на объекте с понедельника, бригада к тому дню освобождается, начнут со стен.

Стройка из разговоров и чертежей превращалась в даты и рубли, и от этого делалось одновременно радостно и страшновато, как всегда бывает, когда большие планы начинают сбываться.

Денисов улучил момент, когда Ксюша ушла в стационар по дороге задев Саню плечом, и наклонился ко мне над журналом.

— Михаил Алексеевич, — зашептал он, косясь на дверь. — А что между ними происходит? Она же его весь день казнит. Он у неё уже трижды прощения просил, неизвестно за что.

— Дети, — я покачал головой, забинтовывая хорьку расчёс. — Не обращай внимания. Само пройдет.

К шести вечера поток пациентов иссяк, и колокольчик отзвенел по последнему из них. А ещё через четверть часа он звякнул снова, и в приёмную вплыла большая белая коробка, перевязанная атласной лентой, а следом за ней Олеся.

— Принимайте, — она опустила коробку на стойку и потянула ленту. — Только из духовки, ну, почти. Крем схватился, шла, как с хрустальной вазой.

Крышка откинулась, и вокруг стойки немедленно собрался весь личный состав. Торт был хорош. Три яруса, белоснежный крем, бока в шоколадных подтёках, поверху россыпь свежих ягод, малина к малине, и кремовая надпись «35 лет вместе», выведенная красивым почерком.

— Олесь, — честно сказал я, — если твои щи произвели на меня впечатление, то это уже прямая заявка на семейную династию поваров.

— Ого-о, — Саня склонился над коробкой, изучая ягодную россыпь с восторгом искреннего сладкоежки. — Вот это красота! Прямо глаз оторвать невозможно!

Договорить он не успел.

— Да ты, я смотрю, сегодня вообще ни от кого глаз оторвать не можешь! — взорвалась Ксюша так, что Пухлежуй под стойкой подпрыгнул всем своим весом. — На всё подряд пялишься! Специалист широкого профиля!

— Да что ты злая-то весь день, как оса?! — Саня выпрямился, задетый за живое. — Я про торт говорю! Про торт! Вот он, лежит!

— Знаем мы твои торты! — Ксюша подбоченилась. — В спортивных штанах твои торты! С хвостиком!

— При чём тут… Да я вообще в окно смотрел! На погоду!

— На погоду! Ага! Пока погода за угол не завернула!

Про торт все забыли. Саня огрызался, Ксюша наступала, голоса набирали высоту, и Олеся наблюдала за баталией, приподняв бровь. Пропущенный день ей, судя по лицу, объяснили одной этой сценой.

На шум из стационара выглянул Пуховик. Барс постоял в дверном проёме, обвёл поле боя сонным взглядом и фыркнул облачком инея.

«…громкие… днём спать не дают… ночью спать не дают…»

Сочувственно вздохнув, он развернулся и утопал обратно на подстилку. Мудрое решение, я бы и сам так поступил, будь у меня подстилка.

— Ребята, ну тише вы, — Денисов замахал руками, оказавшись между фронтами. — Успокойтесь, ну что вы в самом деле, вдруг клиенты зайдут, услышат…

Зря он это. Ксюша развернула орудия на новую цель.

— А ты вообще молчи! — отрезала она. — Тоже мне, миротворец! Сам-то хорош!

— А я-то при чём?! — Денисов отшатнулся и прижал к груди журнал, как щит.

Я хлопнул ладонью по стойке. Звук вышел убедительный, посуда звякнула, и перепалка оборвалась.

— Тихо! — сказал я в наступившей тишине. — Детский сад, ей-богу. Один в окно посмотрел, вторую весь день штормит. Разберётесь между собой после работы, без меня и без клиентов.

Все молчали. Потом Ксюша поправила очки и произнесла:

— Между прочим, Михаил Алексеевич, вам пора выходить. Опоздаете к родителям.

— Точно! — Олеся глянула на часы и ахнула. — Миш, время! Пока доедешь!

Крышка захлопнулась над ягодной красотой, лента затянулась обратно в бант, и про торт, на который полагалось любоваться, больше никто не вспомнил.

Сборы вышли короткими. Я переоделся, Олеся придирчиво поправила мне воротник и вручила коробку с наставлением держать строго горизонтально. Коробку я принял на левую руку, как ребёнка. Правой взялся за ручку пакета с казаном, стоявшего у двери, и потянул.

Казан не шелохнулся. Я потянул сильнее и оторвал его от пола вместе с девзирой и двумя коробками лукума внутри. Плечо отозвалось сразу.

— Тяжёлый, зараза, — прокряхтел я, делая первый шаг. — Ксюш, ты когда его выбирала, ты как его поднимала вообще?

— Аслан донёс до остановки, — невозмутимо ответила она.

— Передай Аслану, что он святой человек. Я с этим арсеналом до метро не дойду, лягу где-нибудь в районе пекарни, и Валентина Степановна найдёт меня утром под дверью.

Я опустил казан обратно, достал телефон и вызвал такси прямо к крыльцу. Машина нашлась быстро. Саня помог загрузить чугунного монстра в багажник, Олеся устроила торт у меня на коленях, и вся команда высыпала на крыльцо провожать, будто я отбывал в полярную экспедицию, а мимо как раз шли последние прохожие.

— Маме привет передавайте! — крикнула Ксюша. — Скажите, я проследила!

— Цветы! — напомнила Олеся. — По дороге ларёк какой-нибудь найди!

Дверца хлопнула, и такси покатило по вечерней улице, увозя меня, торт и восемь литров чугунной родительской любви.

***

Пет-пункт закрылся. Ксюша мыла полы в приёмной. Швабра в руках ходила размашисто и зло, углы получали двойную порцию, а под стульями доставалось даже тем местам, куда неделями не ступала ничья лапа. Пол был ни в чём не виноват, но кому-то за этот день полагалось ответить.

— Шестаков! — крикнула она в сторону подсобки, отжимая тряпку с такой силой, что та жалобно скрипнула. — Ставь чайник! Рабочий день окончен!

— Ставлю уже! — отозвался из подсобки Саня, гремя посудой. — Заварка где, командир?

— Где всегда! На второй полке! Глаза разуй!

В приёмную заглянул Денисов, уже без халата, в куртке, с портфелем под мышкой. Уходить он, судя по всему, не спешил.

— О, чай, это правильно, — оживился он. — А где тот рахат-лукум, который к вечернему чаю оставляли? Я, честно говоря, из-за него и задержался. Весь день на эту коробку смотрел, слюну сглатывал.

— Я его в приемную унёс! — крикнул Саня из подсобки. — На шкаф повыше положил! А то Пухля возле стойки уже дырку в коробке взглядом протёр!

Ксюша подхватила ведро со шваброй и направилась в стационар, домывать полы там. А Денисов двинулся в приемную, на ходу потирая руки.

В стационаре стояла вечерняя тишина. Пухлежуй посапывал в своём вольере, укрытый одеялком. Искорка дремала в тёплой воде, пуская редкие сонные пузыри. Из-за ширмы в дальнем углу шло ровное, привычное тепло.

Денисов подошёл к шкафу у стены и остановился.

— Сань! — позвал он. — Тут нет лукума!

— Как нет? — Саня влетел в приемную с чайной ложкой в руке. — Я сам клал! Вот сюда, на шкаф. А, да вот же коробка! Вот она стоит! Слепой, что ли?

— Коробка есть, — Денисов взял её, и картон подался в его руках слишком легко. Он приподнял крышку, заглянул внутрь и повернул коробку к свету. — А лукума нет. Пустая. Одна пудра на дне.

— Как пустая?! — Саня выхватил коробку, потряс её над ладонью, и из угла высыпалась щепотка сахарной пыли. — Я же её полную ставил!

Ксюша перестала возить шваброй в стационаре. Она медленно выпрямилась, и взгляд её пополз по клеткам вдоль стены, к стеллажу, туда, где стояла клетка с мелкоячеистой сеткой.

Дверца клетки была приоткрыта. Дужка замка висела в петлях свободно, не защёлкнутая до щелчка, точно так, как оставляет её человек, который днём доставал жильца погулять и закрывал второпях, одной рукой.

Внутри было пусто.

Швабра выпала у Ксюши из рук и стукнула черенком об пол.

— Ребята, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Идите сюда… У нас похоже проблема. Паскаля нет нигде!

Глава 6

Первым опомнился Денисов. Он отставил портфель и полез с телефонным фонариком под смотровой стол, откуда скомандовал:

— Саня, проверяй за шкафами! Ксюша, стеллажи! Он куда угодно мог забиться!

Стационар перетряхнули за десять минут. Отодвинули тумбочку, простучали короб вентиляции, перебрали корзину с чистыми пелёнками. Саня, встав на четвереньки, обшарил пространство под вольерами и вылез оттуда в пыли, с паутиной на макушке и без единой находки.

— Да как он выбрался-то?! — простонал он, отряхивая колени. — Я ж его только на минутку на плечо брал! Ну на две! Я же… забыл поставить его обратно…

— Забыл он! — Ксюша ткнула пальцем в висящую дужку. — Вот, полюбуйся. Дверь нараспашку, никого нет!

— Так, без паники, — Денисов вылез из-под стола. — Рассуждаем логически. Двери закрыты, окна тоже. Значит, он в помещении. Возьмём Пухлежуя, у него нюх, пусть след возьмёт.

Пухлежуя извлекли из вольера ничего не понимающим. Ему сунули под нос подстилку из клетки беглеца, и зверь честно завертел ноздрями, вдохнул поглубже, чихнул, вдохнул ещё раз и зачихал уже безостановочно, крутясь на месте и подметая пол ушами.

— Что с ним? — растерялся Саня.

— Блокиратор запаха у хамелеонов, — мрачно сказал Денисов. — Читал про них. Такие следы не оставляют в принципе ни для собак ни для… пухлежуев. У Пухли от блокиратора нос свербит, вот и всё, что мы имеем.

Пухлежуй чихнул напоследок, виновато лизнул Санину ладонь и уселся посреди стационара.

От переполоха проснулась Искорка, она высунула морду из тёплой воды, оглядела мечущихся по стационару людей и на всякий случай выпустила облачко пара, обозначая боевую готовность. Из-за ширмы в дальнем углу не доносилось ни звука, и Ксюша, пробегая мимо, машинально коснулась купола ладонью, проверяя тепло. Хоть здесь всё было в порядке.

Феликс сидевший на своем месте, застучал крыльями.

— Предатель! — грянула сова, не слушая. — Перебежчик! Мелкобуржуазный элемент! Я предупреждал! Его кормили! Выгуливали на плече, как барина! И чем он отплатил трудовому коллективу?!

— Хватит митинговать, — Ксюша сжала виски ладонями. — Лучше скажи, часовой, куда он мог деться. Ты его повадки знаешь.

Феликс защёлкал клювом, остывая до рабочего состояния.

— Дверь, — Саня побледнел. — Мы же дверь настежь держали, когда казан в такси грузили.

Все замолчали и посмотрели на входную дверь.

— Так. Ищем. Хоть всю ночь. Всю клинику, сантиметр за сантиметром, двор и новое помещение. Михаилу Алексеевичу пока ни слова, у него праздник, вечер с родителями. Утром признаемся. Если не найдём.

— Найдём, — без уверенности отозвался Саня.

Они разделились. Денисов взял на себя смотровую и подсобку, Саня пошёл с фонариком в пустое помещение, Ксюша принялась за приёмную. Феликс по всем правилам караульной науки облетал помещение за помещением, зависая у каждой форточки и заглядывая в каждый вентиляционный зазор.

Через час у них была полная опись всего, что копилось за шкафами пет-пункта, включая засохший фикус и Санину пропавшую зимой перчатку. Хамелеона в описи не значилось.

— Слушайте, — Саня сел прямо на пол, вытирая лоб. — А может, он это. Домой пошёл. Ну, в лабораторию свою. Куда там контра ходит.

— Контра ходит в лес, — отрезал с высоты Феликс. — А этот пойдёт туда, где еда.

Ксюша застыла со стулом в руках. В клинике сегодня сильнее всего пахло тортом и рахат-лукумом, и оба этих запаха два часа назад уехали в такси.

— Да ну, — сказала она вслух, сама себе не веря. — Ну не мог же он…

Договаривать она не стала. Стало тихо.

***

Подъезд встретил меня свежеокрашенной лестницей, ее перекрасили в казённый зелёный, почтовые ящики заменили на новые.

Перед дверью родительской квартиры я стоял, как студент перед пересдачей, и никак не мог заставить себя нажать кнопку звонка.

Смешно. За две жизни я входил без стука в операционные, где счёт шёл на минуты, докладывал министерским комиссиям и ассистировал светилам, от одного имени которых у ординаторов потели ладони. А тут стоял перед обитой коричневым дерматином дверью, держа торт на сгибе локтя, и сердце колотилось так, что пакет с казаном в правой руке отзывался дрожью.

За этой дверью меня ждала мама, которую я в этой жизни видел мельком, в самые первые, мутные после переноса дни, когда больше всего боялся сказать что-нибудь не то и выдать себя с головой. Тогда я сбежал от разговора, сославшись на учёбу. И с тех пор отделывался редкими звонками.

Я выдохнул и нажал кнопку.

За дверью протопали быстрые шаги, замок провернулся дважды, и дверь распахнулась настежь.

— Мишенька!

Мама в этой жизни оказалась моложе, чем я её помнил. Лёгкая, загорелая, в льняной тунике, с распущенными волосами, в которых седина глядела скорее украшением. Она обхватила меня руками, привстав на цыпочки, у меня перехватило в груди так, что пришлось пережидать, уткнувшись подбородком ей в макушку.

— Приехал, — сказала она.

— С годовщиной, мам, — выговорил я. — Тридцать пять лет, это вам не шутки!

— Свет, ну ты его хоть в квартиру впусти! — прогудел из глубины квартиры отцовский бас. — Человек с грузом стоит!

Мама отступила, оглядела меня с ног до головы, отдельно задержавшись взглядом на букете, и просияла. Цветы я, к собственной гордости, купил сам, как было велено.

Я внёс своё хозяйство в прихожую и с облегчением опустил казан на тумбочку.

— Это вам. С годовщиной. Тут подарок и торт, Олеся пекла, — я запнулся, сообразив, что имя вылетело раньше времени.

— Олеся, — мама с удивлением подняла бровь. — Так. Об этом мы ещё поговорим за столом, и подробно. Разувайся, все уже собрались.

Из зала вышел отец, широкий, бородатый, в растянутой футболке, облапил меня и хлопнул по спине так, что торт спасло только чудо.

— Ну здоров, пропащий! — пробасил он. — Возмужал! Идём, а то без нас всё съедят.

В зале был накрыт стол, знакомый мне до последней трещины на полировке, раздвинутый по-праздничному, с крахмальной скатертью и маминым парадным сервизом, тем самым, из серванта, давнего года выпуска. За столом сидели гости.

— Мишка! — первым поднялся дядя Володя, мамин брат. — Ох ты ж, вымахал! Лена, глянь, помнишь, он у нас по двору на трёхколёсном гонял?

— Ой, Мишенька, — тётя Лена всплеснула руками. — Совсем взрослый. Как работа? Мама говорит, ты по зверушкам пошёл?

— По зверушкам, — подтвердил я, пожимая руки и целуя щёки.

— А это Варя, помнишь Варю? — мама подвела меня к худощавой женщине с короткой стрижкой. — Мы с ней на йогу вместе ходим. И Ваня, её сын.

Варю я не помнил ни в одной из жизней, но кивнул со всей возможной сердечностью. Ваня, подросток лет четырнадцати, с наушником в одном ухе, поднял на меня глаза, буркнул «здрасте» и вернулся к телефону.

Расспросы покатились по накатанной. Как доехал, как учёба, как здоровье, не похудел ли. Я отвечал, улыбался и ловил себя на странном раздвоении. Старик во мне умилялся каждому вопросу, потому что помнил, каково это, когда спросить уже некому. Молодой ёрзал на стуле и мечтал, чтобы его оставили в покое.

Спасение выкатилось из-под стола.

Именно выкатилось. Из-под скатерти выплыл пушистый шар размером с хорошую тыкву, дымчато-серый, с прижатыми ушами где-то на экваторе и янтарными глазами, утонувшими в меху. Шар прокатился по паркету, притормозил у моих ног и уставился.

— Мехалина! — Ваня мгновенно ожил и вынул наушник. — Иди сюда, маленькая!

— Котобок, — с уважением сказал я, присаживаясь на корточки. — Таких красивых ещё не встречал.

Мехалина обнюхала мою ладонь и милостиво позволила почесать себя где-то в районе подбородка, если у этой геометрии был подбородок. Профессиональный глаз тем временем работал без спроса. Экстерьер отличный, шерсть блестит, глаза чистые. И килограмма два лишнего веса, не меньше. Под пальцами, там, где у котобока полагалось прощупываться цепочке эфирных узлов, пружинил ровный слой сала, узлы заплыли и еле теплились. Раскормлена ветчиной безбожно.

— Она у нас особенная, — Ваня оживился так, будто в нём переключили тумблер. — Редкая порода! Их всего ничего. Она умеет катиться с горки по прямой, я ролики снимаю, у неё двести подписчиков уже.

— Вижу, — согласился я и от дальнейших комментариев воздержался. Праздник есть праздник, лекции о лишнем весе подождут.

Все расселись. Стол у мамы, как всегда, ломился, салаты шли слоями, и первые четверть часа разговор состоял из передай, положи и попробуй вот это.

Потом мама отложила приборы, сцепила пальцы под подбородком и посмотрела на меня взглядом следователя по особо важным делам.

— Так, — сказала она, и стол притих в предвкушении. — Теперь рассказывай. Кто такая Олеся.

— Олеся, — я понял, что отступать некуда, — это девушка, с которой мы вместе живём. Она повар. Торт — её работа, сама пекла, вам в подарок.

— Живёте, — повторила мама. Пауза у неё была выдержана безупречно. — Вместе. И давно?

— Порядочно, мам. Снимаем. Завтра, кстати, смотрим квартиру побольше.

— Квартиру, — мама прикрыла глаза, что-то прикидывая. — Так. Аура у этой истории хорошая, я чувствую. Но на смотрины ты её привезёшь. В ближайшие выходные.

— Свет, отстань от парня, — вступился отец, накладывая себе третью порцию оливье. — Повар! Ты слышала? Мужик с голоду не помрёт. Считай, партия.

— А клиника? — тётя Лена подалась вперёд. — Светочка говорила, у тебя целая клиника своя! Это же надо, в твои-то годы!

— Пет-пункт, — поправил я. — Небольшой. Два врача, ассистент, администратор. Лечим магических питомцев.

— И как, — отец глянул на меня, и в добродушном басе прорезалась отцовская бухгалтерия, — концы с концами сходятся? Аренда, налоги, вот это всё?

— Сходятся, пап. На аренду хватает, на зарплаты тоже, сейчас второе помещение под расширение ремонтируем. Приезжайте, покажу. У нас там снежный барс живёт, между прочим.

— Барс! — восхитилась Варя, и разговор, к моему облегчению, свернул на зверей, а дядя Володя поднял рюмку и произнёс тост за молодых, которые не сидят на шее, а сами шевелятся. Мехалина всё это время курсировала под столом от ноги к ноге, собирая дань с каждого сердобольного. Ваня, воровато оглянувшись на мать, спустил ей кусок ветчины, и котобок, довольно заурчав, укатился с добычей в сторону кухни.

Дядя Володя как раз дошёл до середины истории про соседский колодец, когда с кухни раздался визг.

Визг был дикий, с шипением и подвыванием, и следом загрохотала посуда, что-то покатилось, зазвенело и хлопнуло. Я сорвался со стула первым, рефлексы двух жизней сработали единогласно.

Навстречу мне из кухонного проёма пушечным ядром вылетела Мехалина. Шерсть стояла дыбом во все стороны, отчего шар стал вдвое больше, лапы работали, не касаясь паркета. Она пронеслась мимо меня, с разгону взлетела Ване на руки и вжалась в него, мелко дрожа всем своим желеобразным телом.

На кухне было пусто. Опрокинутая миска с водой докручивала последний оборот на линолеуме, с сушилки свисало сброшенное полотенце, а на полу валялся кусок ветчины, недоеденный и брошенный в панике. Зверь, бросивший еду, напуган всерьёз, это я знал по работе. Я заглянул за холодильник и под стол, пока подтягивались остальные.

— Да бывает, — дядя Володя оглядел разгром. — Тени своей испугалась, они такие.

— Или огурца! — хохотнул отец. — Я видосы смотрел, коты от огурцов до потолка сигают. Свет, у нас огурцы на кухне лежали?

— Мехалина не кошка! — оскорблённо крикнул из зала Ваня. — Она Котобок! Она огурцов не боится, она их ест!

— Вот и я говорю, странно, — Варя вернулась к столу, оглядываясь на сына. — Она у нас вообще ничего не боится. К ней соседский алабай однажды сунулся, так она его сама с участка выкатила.

Ваня тем временем прижимал свой дрожащий шар к груди и наглаживал его обеими руками, шепча что-то успокоительное в прижатое ухо. Шерсть на Мехалине медленно и неохотно опадала.

Пока родня, посмеиваясь, поднимала миску и вытирала лужу, я присел рядом с Ваней и легонько, самым краешком, приоткрылся эмпатии. От дрожащего шара плеснуло ужасом пополам с обидой.

«…зелёное!.. там зелёное было!.. из воздуха!.. прямо из воздуха, из ниоткуда!..»

Я почесал Мехалину за прижатым ухом, успокаивая, а внутри у меня неприятно похолодело. Зелёное, из ниоткуда. Перекормленному котобоку с заплывшими узлами могло померещиться что угодно, звери с ожирением вообще склонны к тревожности, это я знал по опыту. Одна беда, конкретно это видение до дрожи напоминало мне одного конкретного пациента, оставленного на другом конце города в запертой клетке.

В запертой ли, кольнуло меня. Я вспомнил Санину манеру закрывать замки одним пальцем и велел себе не накручивать. Праздник же. У родителей годовщина. Всё хорошо.

Мы вернулись за стол, отшутились, налили по новой. Мама пошла на кухню за компотом.

Крик раздался опять.

Кричала мама, и от этого крика у меня внутри всё оборвалось. Она вылетела из кухни, белая как скатерть, прижимая ладонь к груди, и осела на подставленный отцом стул.

— Там… — она хватала воздух ртом. — Там ящерица! Огромная! Зелёная! На столе, прямо возле хлебницы! Я потянулась, а она как прыгнет!

Отец переменился в лице мгновенно. Добродушный бородатый гик исчез, у стула стоял собранный мужик с тяжёлым взглядом.

— Где? — коротко спросил он, уже разворачиваясь. По дороге к кухне он выдернул из подставки в коридоре металлический совок на длинной ручке и перехватил его, как биту.

Я пошёл следом, и нехорошее предчувствие шло в ногу со мной.

Кухня встретила нас всё той же пустотой. Отец, сопя, посветил телефоном под шкафами, отодвинул хлебницу, заглянул за плиту и в зазор у трубы.

— Ушла, зараза, — процедил он и опустил совок. Потом покосился на дверь в зал и понизил бас. — Слушай, Миш. Тут такое дело. Мать месяц назад на даче ужик тяпнул, за палец, когда она клубнику полола. Ужик, ерунда, а ей так плохо стало, что скорую вызывали, еле откачали. С тех пор у неё на ящериц и змей фобия, трясёт от одного вида. А пугаться ей нельзя категорически. Сердце у неё, сам знаешь какое.

— Знаю, — сказал я. И даже больше, чем ты думаешь, договорил я про себя, потому что в той, другой жизни это самое сердце я знал по выпискам, кардиограммам и одному страшному звонку, о котором вспоминать себе запрещал.

— Ну вот, — отец потёр бороду. — Ты пока молчи про ящерицу, я скажу, что померещилось. Хотя откуда в квартире ящерица, не пойму. Форточки с сетками, я сам весной перетягивал.

— Может, с балкона, — предложил я. Версию с балконом я не одобрял сам, но отцу требовалось хоть какое-то объяснение, а правду выкладывать было рано.

— Может, — с сомнением согласился он. — Ты вот что. Ты же по зверям у нас. Если эта зелёная зараза ещё раз мелькнёт, ты уж среагируй по-своему, по-профессиональному. А то я совком, боюсь, только сервант расколочу.

Он ушёл в зал успокаивать маму, а я остался на кухне. Постоял. Потом присел на корточки и негромко, сквозь зубы, сказал в тёмную щель под кухонным гарнитуром:

— Паскаль. Это ты? Выходи. Я не сержусь. Пока не сержусь.

Тишина. Я потянулся эмпатией и упёрся в пустоту. Толку от этого не было никакого. Обычного зверя я бы почуял за стеной, но Паскаля моё чутьё не видело в упор даже с полуметра, пустота была его родной стихией.

— Если ты здесь и напугаешь мою маму ещё раз, — сообщил я, — от возмездия тебе не убежать.

Он не ответил. Я поднялся, велел себе успокоиться и признать очевидное. Может, и правда померещилось. Обоим. И котобоку, и маме. Бывают же совпадения.

Совпадения такими не бывают, отозвался во мне старый хирург, который за много лет не встретил ни одного честного совпадения.

Дальше праздник покатился своим чередом, только я в нём уже участвовал вполуха. Я ел, поддакивал, смеялся в положенных местах, а сам прислушивался к каждому шороху из кухни и коридора. Нервы были натянуты.

Мехалина, кстати, разделяла мою настороженность целиком. С Ваниных колен она больше не слезала ни за какую ветчину, сидела, вжавшись в хозяина, и оба глаза у неё безостановочно обшаривали плинтусы. Раз за разом её взгляд цеплялся за угол у кухонной двери, и всякий раз, проследив за ним, я ничего там не находил. От этого «ничего» становилось только тревожнее.

После горячего мама хлопнула в ладоши и объявила подарки.

Начал отец. Он с загадочным видом удалился в спальню и вернулся с бархатной коробочкой, внутри которой на подушечке лежал кулон, золотая капля с зелёным камнем на тонкой цепочке.

— Свет, ну, с годовщиной, — сказал он, отчаянно смущаясь. — Тридцать пять лет ты меня терпишь. Камень под твои глаза выбирал.

Мама ахнула, расцеловала его и тут же потребовала застегнуть цепочку у неё на шее. Пока отец сражался с замочком, она вручила ответный подарок, плоскую коробку в строгой чёрной бумаге. Отец надорвал обёртку и издал звук, который я последний раз слышал от Сани при виде эфирографа.

— Коллекционка! — взревел он на всю квартиру. — Юбилейное издание! Свет! Ты же говорила, что это деньги на ветер!

— Деньги на ветер и есть, — со вздохом подтвердила мама. — Но раз в тридцать пять лет можно.

— Тут артбук! Тут фигурка вождя орды! Мишка, ты понимаешь, что это такое?!

— Смутно, пап.

— Эх ты. Ничему я тебя не научил. Двадцать лет человеку, а он вождя орды в лицо не знает. Вот выйду на пенсию, засядем с тобой на даче, я тебе расскажу.

— Договорились, пап.

Мама и тётя Лена переглянулись с одинаковым выражением, в котором смирение много лет назад победило всё остальное.

Дядя Володя с тётей Леной подарили триммер для дачи, солидный, в фирменном кейсе, и мужская половина стола немедленно провалилась в обсуждение лески, ножей и кромки вдоль забора. Отец с дядей успели поспорить, чем брать крапиву за баней, и сошлись на том, что по такой крапиве нужна не леска, нужен диск, а лучше два, и мама с тётей Леной вернули их за стол только обещанием чая. Варя с Ваней преподнесли набор силиконовых форм для выпечки, и мама тут же пообещала опробовать их на шарлотке.

Ваня, к моему удивлению, тоже подготовился. Он вытащил из рюкзака самодельную открытку, на которой был нарисован улыбающийся шар с ушами, и подписано «35 лет. Мехалина поздравляет». Мама растрогалась чуть не до слёз и пообещала повесить на холодильник.

Настала моя очередь. Я сходил в прихожую и внёс казан, держа его перед собой в обеих руках.

— Ого! — стол оживился.

— Это от меня. С годовщиной, — я водрузил чугунную махину в центр стола, предусмотрительно сдвинув салатницы. — Для дачи. Мне сказали, что главное на даче плов, а я спорить не рискнул.

Отец приподнял крышку, заглянул внутрь и расплылся.

— Чугун! — с чувством пробасил он, оглаживая бок казана. — Литой! Ты смотри, и рис! Свет, глянь, девзира настоящая, ферганская! Всё, решено, на следующих выходных зову Володьку, ставим казан на летнюю печку и делаем плов по всей науке. Ну, сын. Ну, угодил.

Мама тоже подошла, положила ладонь на чугунный бок и прикрыла глаза с видом дегустатора.

— Хорошая вещь, — вынесла она вердикт. — Тяжёлая. У чугуна энергетика заземляющая, еда из него силу держит. Не то что эти ваши тефлоны.

— Вот! — Ксюшиными интонациями отозвалось у меня в голове, и я мысленно пообещал передать ей мамину рецензию слово в слово.

— А это что за коробочки? — мама вытянула из казана две восточные коробки и просияла. — Ой, рахат-лукум! Обожаю! Мы с папой в Турции когда были, в отпуске, я тогда его килограммами ела, помнишь, Лёш?

— Помню, — хмыкнул отец. — Чемодан на обратном пути помню, поднять не мог.

Мама потянула крышку первой коробки, заглянула внутрь, и улыбка у неё сделалась озадаченной. Она наклонила коробку над столом. На скатерть высыпалось облачко сахарной пудры. Больше в коробке не было ничего.

— Пустая, — удивилась она и взялась за вторую. — И эта… тоже пустая?

За столом повисла пауза, а потом дядя Володя грохнул кулаком по столу и загоготал так, что зазвенел сервиз.

— Ну, Мишка! Ну, студент! — он вытирал выступившие слёзы. — По дороге всё и схомячил! Не удержался! Ох, не могу, коробки-то привёз, отчитался!

— Володя! — укоризненно одёрнула его тётя Лена, но уже смеялась сама. Смеялись все, даже Ваня оторвался от телефона и хрюкнул. Мама, отсмеявшись, погладила меня по руке и заверила, что коробки тоже очень красивые, а сладкое мне в моём возрасте нужнее.

Я сидел, улыбался деревянной улыбкой и половины не слышал. В ушах у меня щёлкали костяшки счётов. Коробки я лично укладывал в казан полными, вес их помнил в ладонях. Зелёное из ниоткуда на кухне. Ящерица у хлебницы. И вот теперь кило лукума, испарившееся из-под чугунной крышки.

Сомнений не оставалось. Сытый и наглый Паскаль был здесь, в этой квартире, и показаться на глаза собирался только тогда, когда сам сочтёт нужным.

Как он сюда попал, я уже понимал. Чугунная крышка прилегала неплотно, для твари, которая продавливается в дверную щель, зазор под ней был воротами. Тёплая тёмная нора, полная сладостей, и бесплатная доставка через весь город у меня под рукой. Безбилетник выбрал маршрут со знанием дела.

Оставался вопрос, что делать. Устраивать облаву при гостях означало объяснять, откуда у моего пет-пункта нелегальный говорящий хамелеон шпионской породы. Не устраивать означало ждать, когда он снова попадётся на глаза маме с её сердцем. Я покосился на маму, смеявшуюся над чем-то рядом с Варей, и выбрал третье. Найти первым, тихо.

Я выбрался из-за стола под предлогом размять ноги и ушёл на кухню. Медленно ее осмотрел. Заглянул за штору, в зазор между холодильником и стеной, в нишу под мойкой, простучал костяшкой цоколь гарнитура. Пусто. Ни движения, ряби на обоях, ни малейшего сбоя в рисунке кафеля, где маскировка выдала бы беглеца.

— Учти, я терпеливый, — тихо пообещал я. — А Феликс ещё терпеливее.

Кухня осталась при своём мнении. Я на пробу оставил на краю стола кусочек зефира из вазочки, отступил к двери и выждал, глядя на приманку боковым зрением. Зефир никого не заинтересовал. Разумеется. Зачем твари, умявшей кило лукума, размениваться на зефир.

— Мальчики! — донеслось из зала. — Чай накрываем! Лёша, Миша, несите торт, который Олеся испекла! Посмотрим, что за мастерица!

Мы с отцом сошлись у тумбочки в прихожей. По дороге он успел вполголоса доложить мне, что мама успокоилась, давление в норме, а про ящерицу решено официально считать, что это была игра света от гирлянды на балконе напротив.

Отец потёр ладони, ухватил коробку с двух сторон, оторвал от тумбочки и удивлённо крякнул.

— Ничего себе тортик, — просипел он, перехватывая ношу поудобнее. — Килограмм на пять тянет, не меньше! Что она туда положила, свинца?

Пять килограмм.

В голове у меня щёлкнуло так, что отдалось в затылке. Коробку я вёз на коленях через весь город. Коробка была лёгкой. Полтора кило вместе с картоном, от силы два. Я это знал руками, коленями, всем своим телом, и то же самое тело сейчас докладывало мне, что отец несёт в зал совсем другой вес.

— Пап, стой! — я рванулся следом. — Стоп! Не открывай!

Поздно. Отец уже опустил коробку в центр стола, на расчищенное место между чашками, и с видом фокусника потянул крышку вверх.

— Прошу!

Гости дружно подались к коробке и разом застыли.

Торта в коробке не было. Совсем. На картонном дне, среди рассыпанных крошек бисквита, лежали смятые останки кремовых роз, размазанные широкими уверенными мазками, и одинокая ягода малины сиротела в углу, чудом уцелевшая при разгроме.

— Миш, — отец поднял на меня глаза, в которых боролись недоумение и восхищение. — Ты чего… и торт по дороге сточил?!

— А почему коробка тогда такая тяжёлая была? — нервно хихикнула мама, и смешок у неё вышел натянутым.

Я стоял над разорённой коробкой и молчал. Говорить я не мог, потому что все слова, которые рвались наружу, при маме и гостях произносить не следовало.

Паскаль, думал я, глядя на размазанный крем. Только появись сейчас. Только посмей.

Из пустой коробки, прямо из воздуха над крошками, раздался тонкий, сытый, безмятежный чих.

— Апчхи-и-и!

Воздух над картонкой пошёл рябью, и посреди кремовых руин, обретая цвет от хвоста к морде, проступил Паскаль. Раздутый, как дирижабль, с белыми от крема лапами и сложенными на спине крыльями. Он сонно облизнул перепачканную кремом морду, посмотрел на два ряда окаменевших лиц и громко икнул.

Завизжали одновременно мама, тётя Лена и Варя, на три голоса. Мехалина сорвалась с Ваниных колен и укатилась под сервант. Я закрыл глаза и обречённо выдохнул.

А отец, не говоря ни слова, поднялся во весь рост и потянулся за металлическим совком.

Глава 7

Дальше всё происходило одновременно, и скорость событий стремительно нарастала.

Мама увидела Паскаля, побелела и с коротким пронзительным вскриком осела на стул, хватаясь за грудь. Тётя Лена завизжала и одним прыжком, которого я не ожидал от женщины её комплекции, оказалась на диване вместе с ногами.

Дядя Володя выронил вилку вместе с наколотым салатом. Мехалина, едва пришедшая в себя, издала утробный мяв и укатилась под сервант с грохотом боулинговой партии.

Из-под серванта тонко подвывало, и сквозь общий бедлам до меня докатилась паническая эмпатическая волна:

«…оно вернулось!.. оно в коробке жило!.. я говорила, я всем говорила!..»

А отец уже был в движении. Добродушного бородатого гика в растянутой футболке больше не существовало, к столу шагал разъярённый глава семьи с металлическим совком, перехваченным двумя руками, как боевой топор.

— Ах ты ж тварь зелёная! — взревел он. — Я тебе дам мать пугать!

— Папа, нет!

Совок описал дугу и с размаху обрушился на стол. Паскаль взвизгнул и сиганул вбок из-под самого удара. Удар пришёлся в коробку. Картон лопнул, чашки подпрыгнули, и остатки крема веером разлетелись по скатерти, по сервизу и по парадной рубашке дяди Володи.

— Караул! — заорал Паскаль дурниной, приземляясь на спинку стула. — Кожаные совсем с катушек слетели! Убивают!

После этого вопля в комнате стало тихо. Гости, и без того пришибленные явлением из торта, уставились на ящерицу, которая разговаривала. Варя беззвучно открывала и закрывала рот. Сердце у меня оборвалось и покатилось вниз, пересчитывая рёбра. А вместе с ним и конспирация, легенда, вся выстроенная по кирпичику жизнь.

Обдумать масштабы провала мне не дали. Отец выдернул совок из руин коробки и пошёл на второй заход.

Погоня по трёхкомнатной квартире с участием невидимки, берсерка и хирурга с зашитой ногой достойна отдельной монографии. Я бы её написал, если бы не был занят непосредственным участием.

Паскаль слетел со спинки стула и дал по квартире широкий круг. Летел он погано. Полтора кило чужого лукума и торта тянули его к земле, крылья молотили воздух с отчаянием перекормленной курицы, и держался он на высоте табуретки, задевая брюхом бутылки на полу.

— Стой! — гремел отец, ломясь следом и снося стулья. — Стой, кому говорю!

Требование было по меньшей мере спорным, учитывая занесённый совок, и Паскаль не останавливался. Он плюхнулся на ковёр и побежал, на ходу вспыхнув всей гаммой ковровых узоров, бордовым, бежевым, с ромбами. У стены он взял вертикаль и пошёл по обоям, перекрашиваясь в голубенький цветочек. По цветочку размазанной кляксой он обогнул сервант, за которым голосила Мехалина, и нырнул под стол.

— Папа, стой! — я бросился наперерез, и зашитая икра отозвалась первым злым уколом. — Не смей его бить! Это мой пациент!

Молодое тело неслось легко, ему погоня даже нравилась, оно жило такими вещами. Старик внутри на бегу прикидывал совсем другую арифметику. Удар металла по хрупкому черепу, отец с трупом разумного существа на руках и с этим грузом до конца жизни, мама с её сердцем при виде расправы. Проигрывали в этой задаче все, и решать её следовало до удара.

— Твой кто?! — переспросил отец.

Отвечать было некогда. Паскаль вылетел из-под скатерти прямо под ноги дяде Володе, тот шарахнулся, отец замахнулся, дядя Володя с неожиданной прытью ушёл нырком, и совок просвистел над его лысиной, срубив в конце салфетницу.

Второй круг прошёл через спальню. Оттуда донёсся грохот, звон и отцовский рык, и обратно они вылетели уже втроём, Паскаль, отец и настольная лампа, которую отец зацепил локтем и теперь волок за собой на проводе, не замечая. Лампу я поймал у самого пола и положил на комод, чувствуя себя вратарём.

На заднем плане тётя Лена, не слезая с дивана, обмахивала маму журналом и причитала. Варя металась между ними и кухней со стаканом воды. Праздничный стол стоял разгромленный.

— Лови его на кухне! — азартно ревел отец. — Заходи слева! Отрезай от коридора!

Отрезать от коридора не удалось. Паскаль проскочил у меня между ног, чиркнув хвостом по ботинку, вильнул в прихожую, и там его ждал подарок судьбы. Входная дверь какого-то дьявола оказалась приоткрытой. То ли забыли закрыть за мной, то ли специально кого-то ждали.

Незапертые двери сегодня определённо складывались в тему дня.

Зелёный зад с крыльями просочился в щель и исчез. Отец с рёвом рванул дверь на себя и вывалился на лестничную клетку. Я выскочил следом, и уже на площадке услышал за спиной мамино слабое «Лёша, куда вы?!».

Мы бежали вниз. Где-то на нижних пролётах цокали по ступеням когти, отец грохотал ботинками пролётом ниже, перепрыгивая через две ступени с совком наперевес, и я нёсся за ним, держась за перила и стараясь приземляться на здоровую ногу.

На четвёртом этаже у меня в кармане зазвонил телефон.

Рефлекс сработал раньше здравого смысла. Я выудил трубку, ткнул в зелёное и зажал её плечом, не сбавляя хода.

— Михаил Алексеевич!!! — ударило мне в ухо Ксюшиным паническим голосом, на такой громкости, что я чуть не промахнулся мимо ступени. — Беда! Паскаль пропал! Клетка пустая, Саня забыл убрать! Мы всё обыскали, но потом… До нас дошло. Рахат-лукум, который к чаю, он сожрал, коробка пустая! Мы тут подумали… Михаил Алексеевич, мне кажется, он к вам в казан залез! Вы там будьте аккуратнее, вдруг он выскочит!

Пролётом ниже грянул металлический лязг, посыпалась штукатурка. Отец промазал по беглецу и снёс совком угол стены. Мимо меня проскакали белые крошки.

— Да знаю я, Мельникова! — рявкнул я в трубку. — Знаю! Выскочил уже! Он сейчас прямо передо мной бежит! По лестнице! Всё, отбой, я занят!

— Он ЧТО?! Ребята, он у Михаила Алексеевича! Он там!

В трубке на заднем плане грянуло Санино «да ладно!», следом каркнуло требовательное «Трибунал! Судить перебежчика трибуналом!», и я понял, что поисковый штаб в полном составе.

Дослушивать я не стал, сунул телефон в карман. В голове мельком отметилось, что теперь хотя бы моим не придётся его искать.

Внизу беглеца ждал тупик.

Тяжёлая дверь с домофоном была закрыта, и открыть её самостоятельно Паскаль не мог при всех своих способностях. Он с разгону ударился в железо, отлетел, метнулся вправо, влево, понял, что деваться некуда, и забился в угол.

Там он сжался в комок, часто дыша и даже не пытаясь маскироваться. На маскировку у обожравшегося беглеца уже не оставалось сил.

Даже с лестницы было видно, как ходит ходуном его раздутый бок. Загнанный зверь в углу, страх в чистом виде, без примесей. Такое я за свою практику видел сотни раз, и всегда от этого зрелища у меня внутри что-то щёлкало.

— Попалась, — выдохнул отец, сходя с последней ступени.

Он надвигался на угол медленно, дыша, как после кросса, и глаза у него горели азартом, которого я у своего отца никогда не видел. Совок пошёл вверх.

— Сейчас я из тебя, мразь зелёная, коврик сделаю…

Дальше я перестал думать. Сработало то, что нарабатывается десятилетиями у операционного стола, когда у пациента падает давление и на размышления времени нет.

Я оттолкнулся от перил, в два шага перекрыл площадку, прокушенная икра полыхнула так, что в глазах поплыло, и в момент, когда совок пошёл вниз, моя ладонь легла отцу на запястье и намертво заблокировала удар. Совок замер в считаных сантиметрах от зажмуренной зелёной головы.

— Ты чего, Мишка?! — отец рванул руку, не понимая. Силы в нём было много, но рычаг и захват были мои. — Пусти! Чего ты мне не дал её прихлопнуть?! Ты глянь, какая здоровенная! Она мать до приступа довела!

— Отец, — голос у меня сел на октаву ниже. — Папа. Посмотри на меня.

Он посмотрел и осёкся.

Не знаю, что он увидел в моих глазах. Я держал его запястье, говорил тихо и раздельно.

— Остынь. Немедленно. Это живое существо. Оно наелось торта и умирает от страха. Мы не забиваем животных железными совками.

Отец моргнул. Ещё раз. Рука под моей ладонью обмякла, азарт вытекал из него на глазах. Он перевёл взгляд на угол. В углу, вжавшись в бетон и прикрыв голову передними лапами, трясся перепачканный кремом Паскаль, одно крыло у него нелепо топорщилось. Страшного в нём было ровно столько же, сколько в ёлочной игрушке.

— Ну да, — севшим голосом сказал отец и опустил совок. — Живое. Оно ж… живое, ёлки.

Он посмотрел на совок в своей руке так, будто увидел его впервые, и его крупно передёрнуло.

— Господи. Миш. Я ж чуть его не убил. Вот этой вот железкой, живую тварь. Я ж котов люблю, я видосы про них смотрю каждый вечер. Что на меня нашло-то, а?

— Адреналин на тебя нашёл, — я осторожно вынул совок из его пальцев. — Ты решил, что этой штукой напугали твою жену, и пошёл защищать семью. Это нормальная реакция, пап.

Он потёр лицо обеими ладонями, и из-под ладоней донеслось:

— А чего он огромный-то такой? И… он же сказал что-то. Человеческим голосом. Или мне уже мерещится?

— Не мерещится. Порода такая, копирует звуки, как попугай, он телевизора наслушался. Потом расскажу подробнее. Сейчас иди наверх, к маме, — я развернул его за плечо в сторону лестницы. — Сейчас ты ей нужнее. Дай воды, накапай корвалола, тридцать капель, посчитай пульс. Скажи, что мы справились и всё кончилось. Справишься?

— Справлюсь, — отец кивнул, помолчал и добавил, уже поставив ногу на ступень: — Ты это. Хорошо, что перехватил. Спасибо.

И он тяжело пошёл наверх, постарев лет на пять. Я смотрел ему вслед, пока за поворотом перил не исчезла его спина, и думал, что впервые в жизни командовал собственным отцом. Судя по тому, как легко он подчинился, голос старика Покровского пережил перенос без потерь.

Я повернулся к углу.

Паскаль решил, что настал его черёд, и на всякий случай прикинулся бетоном. Получилось у него погано, серый цвет шёл пятнами, поверх которых предательски розовели кремовые разводы.

Я взял его за шкирку и поднял на уровень глаз. Весил паразит как хорошая гиря, изнутри него булькнуло.

— Ты что здесь делаешь, вредитель? — спросил я. — Какого лешего ты за мной увязался? Ты понимаешь, что ты сегодня устроил?

— Торт! — пискнул Паскаль, растопырив лапы и болтаясь в моей руке всем своим раздутым существом. — Лукум! Сладкое, доктор! Я не хотел! Оно само!

— Само, — я встряхнул его, и внутри снова булькнуло. — Кило лукума само, торт сам. А ну рассказывай по порядку, как ты…

Договорить мне не дал телефон. Он разразился звонком, требовательным и длинным, и я, не глядя, выудил его свободной рукой. Ксюша, наверно опять. Сейчас начнётся: как он, где он, цел ли, поймали ли, кормить ли Пухлежуя успокоительным.

Я ткнул в зелёное и гаркнул в трубку:

— Я ЗАНЯТ!

Сбросил, и сунул телефон обратно в карман. Совесть кольнула, я пообещал себе перезвонить ей и вернулся к допросу.

— Значит так, — Паскаль повис в моей руке с видом кающегося грешника и зачастил: — Доктор, я всё скажу! Я сладкоежка! Больной, натурально больной! У меня как сахар рядом, так крышу сносит начисто! В лаборатории нам наверно глюкозу в награду давали, за выполненные задания, понимаете? Условный рефлекс! Я не соображал, что делаю, я как в тумане был, я…

Договорить ему снова не дали. На этот раз домофон.

Он пискнул, лязгнул замок, и дверь открылась. В подъезд, спиной вперёд, втягивая за собой тележку с авоськой, вошла старушка в плюшевой жилетке и цветастом платке, из тех несокрушимых бабушек, на которых держатся все подъезды страны. Она развернулась вместе с тележкой и оказалась с нами нос к носу.

— Здрасьте, — сказал я на автомате.

— Здрасьте, — сказал Паскаль на том же автомате, вися у меня в руке.

Пауза вышла звенящая. Бабушка застыла и вытаращила на нас глаза.

Взгляд её медленно прошёл по мне, спустился по моей руке и остановился на зелёном крылатом существе размером с кошку, которое только что вежливо с ней поздоровалось. Мы с Паскалем скосили глаза друг на друга, и в обоих взглядах читалось одно и то же слово — ПРОВАЛ!

Соображать пришлось быстро.

— Я чревовещатель! — выпалил я и для убедительности пошевелил Паскалем в воздухе. — Артист разговорного жанра! Тренируюсь на кукле, голос ставлю! Решил вот пошутить, простите великодушно!

Паскаль сориентировался мгновенно, спасибо шпионской закалке. Он обвис, остекленел глазами и принялся кивать головой с механической размеренностью, изображая куклу с таким старанием, что перекивал бы любой театр.

Узнал я её с первого взгляда. Баба Саня из сорок второй, гроза третьего подъезда, не изменившаяся ни на волос. Она вычисляла куряших на лестнице по одному щелчку зажигалки и однажды выгнала веником сантехника, который показался ей подозрительным. Врать ей следовало быстро и убедительно.

Бабушка перевела дух, махнула на меня рукой.

— Тьфу на тебя, шутник! — в сердцах сказала она. — Я уж думала, кот заговорил, чуть сердце не выскочило! Ходят тут, людей пугают… — она прищурилась на Паскаля и покачала головой уже с чистым осуждением: — А кота-то за что изуродовал? На хрена ты его в зелёный покрасил, изверг? И крылья какие-то нацепил, тьфу, срамота.

Она похоже не поняла, что Паскаль изображал куклу, и подумала что он кот.

— Это костюм! — я уже пятился к лестнице, прижимая «куклу» к груди. — Мы на парад костюмов идём! На конкурс! Простите, баб Сань, опаздываем!

— Ишь ты, признал, — подобрела она на полтона. — Мишка, что ли, Покровских? Вымахал-то. Парад у них, — тележка заскрипела к лифту, и вслед нам поплыло ворчание: — Что за молодёжь пошла, прости господи. Котов красят. В наше время такого не было…

Мы поднялись на пролёт выше и перевели дух только между этажами. Паскаль всё ещё по инерции кивал.

— Отставить кивать, — велел я. — Снято. Гениально сыграно, кстати. Где научился?

— Курс «Неодушевлённый предмет», — скромно сказал Паскаль. — Базовая подготовка. Я ещё вешалку могу и корягу.

— Коряга нам сегодня ещё пригодится, — пообещал я, начиная подъём. — Восемь этажей, запоминай легенду на ходу. Правило номер один, заруби на своём зелёном носу. Никогда, ни при каких обстоятельствах не разговаривай при посторонних. Ты нелегал. Тебя услышат, донесут, и приедут люди, против которых твоя лаборатория покажется санаторием. Тебя в казённую клетку, меня в тюрьму, клинику под снос. Дошло?

— Дошло, — Паскаль повесил голову. — Я же не хотел. Оно от страха вырвалось, когда железкой по столу. У меня инструкции стёрлись все, как ваш этот заорал.

— Этот, — я вздохнул, — мой отец, между прочим. Ладно. Рассказывай про сладкое. С самого начала — ты любишь сладкое.

Паскаль завозился, устраиваясь у меня на сгибе локтя поудобнее, наглец осваивался на глазах.

— Ну, значит, сижу я, — начал он. — Скучно. В клетку вы меня не отнесли. Ну, думаю, решили свободу дать, как и обещали.

— Обещали, — кивнул я. — Свобода по графику — как и договаривались, утром ты в клетке, вечером гуляешь. И никак не за пределами пет-пункта.

— Да-да, это я помню, — закивал Паскаль. — Ну мало ли, передумали. В общем, тут заносят коробку. И запах, доктор, вы не представляете, какой запах! Роза, пудра, рахат этот лукум! Ну я и поплыл. Думал, одну штучку возьму, кто считать будет. А очнулся, когда коробка кончилась.

— Кило. Одна штучка…

— Помутнение! — с достоинством сказал Паскаль. — Я же объясняю, медицинский случай! А потом чую, из большого чёрного горшка на столе тоже сладким тянет. Ну я под крышку просочился, там темно, лукум лежит. Рай. А потом горшок как поедет куда-то! Я сижу, ем, качает, хорошо-о. В сон клонит. Приехали, слышу, голоса. А потом торт учуял. Доктор, это был лучший торт в моей жизни. Я в нём сидел. Внутри. И ел. Изнутри. Понимаете масштаб?

— Масштаб я видел, — сказал я. — На картонке. И семья моя видела. И до инфаркта мою маму ты чудом не довёл.

Паскаль увял и прижал крылья.

— Я это, — пробормотал он. — Извиниться могу. Хотите, я ей спляшу? Нас учили, отвлекающий манёвр номер четыре, называется «весёлая зверушка».

— Упаси боже. Наказание я тебе придумаю позже, в пет-пункте. И вот ещё что. Раз у тебя рефлекс на сахар, будем лечить, ты теперь мой пациент, а не только квартирант. Назначаю режим. Сладкое будешь получать по норме, из моих рук, за дело, как в лаборатории, только без электродов. Заработал, получил. Стащил, месяц на несолёных сверчках. Это понятно?

— Как заработал? — оживился Паскаль, мгновенно переходя от раскаяния к торговле. — Что делать надо? Я могу смотреть, слушать, сквозь щели ходить. Могу корягу, вешалку. Расценки какие?

— Расценки обсудим позже.

Я остановился перед дверью квартиры, взял его двумя руками, разворачивая мордой к себе. Погоня вышла такая, что у меня едва швы не разошлись. Но благо, всё в порядке.

— Слушай, весёлая зверушка. Сейчас мы войдём. Там перепуганные люди и женщина с больным сердцем, которую надо отучить тебя бояться, иначе она с этим страхом будет жить. Твоя задача простая. Молчать. Сидеть смирно. Выглядеть безобидно. Ни звука, ни писка, что бы ни происходило. Всё остальное сделаю я. Понял меня?

— Понял, — прошептал Паскаль и втянул голову. — Молчу. Я умею.

Я выдохнул, поправил на локте несколько килограммов живого веса, из которых честная треть была тортом, и открыл дверь.

Мама полулежала на диване, бледная, с мокрым полотенцем на лбу. Тётя Лена обмахивала её всё тем же журналом, Варя стояла рядом со стаканом воды, отец сидел на подлокотнике и держал маму за руку. Дядя Володя у окна нервно вертел сигарету. Ваня с Мехалиной на руках забился в кресло, и оба круглыми глазами уставились на дверь.

При виде меня мама приподнялась, но, разглядев мою ношу, снова побелела и вжалась в спинку дивана.

— Убери! — сказала она. — Миша, убери его, ради всего святого!

— Миш, ты чего его назад притащил! — поддержала тётя Лена, замахиваясь журналом издали. — Выкинь на улицу эту страсть!

Отец промолчал, только нахмурился и посмотрел на меня вопросительно, мол, тебе виднее.

Я прошёл на середину комнаты, встал под люстрой, чтобы Паскаля было видно целиком, во всей его нелепой перекормленной красе, и спокойно заговорил, тем тоном, которым успокоил не одну сотню людей.

— Мам. Посмотри на меня. Дыши. Никто никого не выкинет, сейчас я объясню почему. Если я его унесу, ты до конца жизни будешь вздрагивать от каждой зелёной тени, на даче, в траве, у пруда. Так устроена фобия, она кормится избеганием. А если ты один раз посмотришь на свой страх вблизи и увидишь, какой он на самом деле, страх кончится. Это работает, мам. Это медицина, а я всё-таки врач.

— Он же… — мама сглотнула. — Он огромный. Он говорил. Я слышала, он кричал человеческим голосом!

Стол вопросительно притих. Я был готов.

— Звукоподражание, — ровно сказал я. — Как у скворца или попугая. Эта порода копирует звуки, из-за этого их и разводят. Он наслушался телевизора и в панике выдал всё подряд.

Паскаль на моих руках изобразил максимально бессмысленное существо. Глаза его разъехались в разные стороны, челюсть отвисла. Переигрывал, конечно, но публика была не театральная.

— Смотри на него, мам, — продолжал я, медленно подходя ближе. — Просто смотри. Это хамелеон. Он ест сладкое и спит. Сегодня он унюхал торт, залез в коробку и целиком его съел, потому что обжора. Характер у него, как у человека после диеты. Соблазнился и пал. Вот и вся его страшная тайна. Он не кусается, не жалит и боится тебя в сто раз сильнее, чем ты его.

— Это правда, — неожиданно подал голос отец. — Свет, я его в углу видел, вблизи. Он там от страха в комок сжался и лапами голову закрыл. Жалкий, как котёнок под дождём. Я ж на него с совком шёл, дурак старый, до сих пор стыдно.

— А я собак боялся, — вдруг сказал дядя Володя от окна. — Свет, помнишь? После того как меня цепной за ногу хватанул. Годами по другой стороне улицы ходил. А потом Ленка щенка принесла, и всё. Погладил раз, и как отрезало.

— И я с пауками так же, — вставила Варя. — Психолог заставила паука в руках подержать. Ревела, но держала. Теперь хоть бы что.

Зал работал на меня, лучшей группы поддержки не найти. Мама слушала, переводя взгляд с одного на другого, и ее рука на груди понемногу разжималась.

— Давайте так, — предложил я. — Сначала все остальные. По очереди, по одному поглаживанию. А ты, мам, просто смотри.

Первым, конечно, вызвался Ваня. Он ссадил Мехалину в кресло, подошёл и осторожно провёл пальцем по зелёной спине.

— Прикольный, — сообщил он. — Тёплый. А чего он такой толстый?

— Обожрался он, — коротко ответил я.

За Ваней потянулись остальные. Варя погладила и хихикнула. Дядя Володя потрепал по загривку с грубоватой мужской лаской, как треплют чужую собаку. Тётя Лена долго примеривалась, коснулась одним пальцем, взвизгнула, коснулась ещё раз и осталась довольна. Отец погладил молча и основательно, как бы извиняясь за совок.

Паскаль сидел смирно, только глаза безостановочно вращались, отслеживая каждую руку, и время от времени косили на меня с немым вопросом, всё ли он правильно делает.

— Хотя бы изобрази, что тебе нравится, — наклонившись, шепнул я ему сквозь зубы.

Паскаль понял задачу. Он мгновенно перевернулся у меня на руках кверху брюхом, разбросал лапы в стороны и подставил публике круглое зелёное пузо, туго набитое тортом, всем своим видом изображая абсолютное блаженство и доверие.

Зал дрогнул и пал.

— О-ой, — простонала тётя Лена. — Ой, какой ми-и-илый!

— Пузико! — восхитилась Варя. — Смотрите, он пузико подставляет, как собачка!

Его начали тискать. Он стоически терпел, изредка подрагивая лапой, когда пальцы попадали в особо чувствительное место, и мужественно изображал игрушку. Я держал его на вытянутых руках и чувствовал себя ассистентом фокусника.

Мама поднялась с дивана.

Она подошла маленькими шагами, остановилась в метре, посмотрела на зелёное пузо, на растопыренные лапы. Она протянула руку и отдёрнула её на полпути. Постояла, сжав губы, я видел, чего ей стоит каждое движение, и протянула снова.

Ладонь легла на тёплое пузо. Паскаль, умница, не шелохнулся.

— Тёплый, — удивлённо сказала мама. — И правда тёплый. А я думала, они холодные и склизкие.

— Сухой и тёплый, — подтвердил я.

Мама провела ладонью раз, другой, губы у неё дрогнули и поползли, она засмеялась. Смех начался неуверенно и окреп до настоящего, со слезами, которые бывают, когда отпускает долгий зажим.

— Дурак ты зелёный, — сказала она нежно Паскалю. — Напугал меня до полусмерти, обжора. Весь торт съел, ирод. Как тебя только не разорвало.

Потом она сделала то, чего я не ожидал даже при самом благоприятном прогнозе. Она забрала его у меня с рук. Просто взяла, охнув от веса, перехватила поудобнее и понесла к дивану, на ходу выговаривая ему за торт, за лукум и за свои нервы. Паскаль лежал у неё на руках пластом, вверх пузом, и на морде его было написано, что жизнь удалась окончательно.

— Миш, — мама подняла на меня глаза, продолжая наглаживать зелёное пузо, — а он чей вообще? Твой, из клиники?

— Наш, — сказал я чистую правду. — Пациент на реабилитации. Сегодня сбежал и увязался за мной. Точнее, за тортом.

— А порода какая? — Ваня уже сидел рядом с диваном на корточках и снимал Паскаля на телефон. — Я такого ни в одном справочнике не видел. Можно я его для канала сниму? У меня подписчики с ума сойдут.

— Нельзя, — отрезал я, пожалуй, резче необходимого, и тут же сбавил тон: — Порода редкая, краснокнижная, снимать таких запрещено, чтобы браконьеров не наводить. Извини, Вань. Закон.

Ваня расстроенно убрал телефон. О соцсетях с нелегалом в кадре не хватало только подумать.

— Краснокнижный, — с уважением протянул дядя Володя. — А жрёт, как санаторный. Слушай, Мишка, а он у тебя в клинике так и живёт?

— Живёт, — подтвердил я. — И проживание отрабатывает. Мышей гоняет.

Паскаль на маминых коленях приоткрыл один глаз, всем своим видом выражая протест против клеветы, но зачёт по молчанию держал твёрдо.

Отец поймал мой взгляд и молча показал мне большой палец. Инцидент был исчерпан.

Праздник, как ни странно, только выиграл от него. Разгромленный стол сообща привели в порядок, чай всё-таки накрыли, к чаю мама достала стратегический запас вишнёвого варенья, и о происшествии уже рассказывали друг другу со смехом, наперебой, украшая подробностями.

Дядя Володя в пятый раз показывал, как он уходил от совка нырком. Паскаль дремал у мамы на коленях, и она машинально гладила его, как кота.

— Значит, договорились, — отец обстоятельно загибал пальцы. — На следующих выходных вы с Олесей к нам на дачу. Обкатываем казан, ставим плов по всей науке, Володька привозит мангал. И зверя своего зелёного бери, пусть на травке погуляет, мать вон уже прикипела.

— Только Олесю сначала на смотрины, — напомнила мама, не отрываясь от поглаживания. — Я испеку что-нибудь. В силиконовых формах, — она кивнула Варе, и обе засмеялись.

Я слушал, как они делят мои выходные, и не возражал. В прошлой жизни я бы отдал что угодно за один такой вечер, с делёжкой выходных, с вареньем и с мамой, живой и смеющейся, на расстоянии вытянутой руки.

Я сидел, пил чай и понемногу отпускал. Нога ныла, впереди маячило объяснение с командой и транспортировка обожравшегося нелегала домой, но здесь и сейчас всё сложилось.

— А давайте его как-нибудь назовём, — предложила вдруг тётя Лена, разглядывая спящее зелёное пузо. — Ну что он у вас безымянный, пациент и пациент.

— У него есть имя, — сказал я. — Паскаль.

— Паскаль, — уважительно повторил отец. — Хм. Язык программирования такой был, я на нём в институте писал. Хорошее имя. Строгая типизация, никаких сюрпризов.

Я поперхнулся чаем. Если бы отец знал, сколько сюрпризов помещается в этой строгой типизации, он бы забрал свои слова назад вместе с совком.

Телефон зазвонил, когда я потянулся за второй чашкой.

Я посмотрел на экран мельком, раздражённо, готовя для Ксюши успокоительную сводку, жив, цел, до неприличия сыт, завтра привезу. Палец уже ткнул в зелёное.

— Да что там ещё у вас?!

В трубке помолчали. А потом заговорил голос, от которого моё раздражение осыпалось. Ровный, негромкий, с выверенными паузами голос человека, не привыкшего повторять дважды.

— Михаил, — сказал Гольдман. — Надеюсь, вы уже решили все свои мелкие проблемы, с которыми кричат в трубку. И больше не будете на меня рычать и бросать трубки. Потому что ждать дольше я не могу. Вы нужны мне. Срочно.

Глава 8

Я поставил чашку на стол и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь в зал. Голоса и смех остались за дверью, а со мной остался телефон и голос, который не тратил слов впустую.

— Слушаю вас, Давид Маркович. Что случилось?

— ЧП, Михаил, — Гольдман говорил отрывисто, и я понял весь масштаб произошедшего. Обычный его лоск, паузы, выверенные формулировки, всё это осыпалось, остался голый каркас человека в беде. — Бросайте всё. Мой лучший серебристый грифон бьётся в конвульсиях. Никого не подпускает. Полчаса назад был здоров, сейчас крушит всё, до чего дотягивается. Мои лучшие фамтехи разводят руками и предлагают на выбор транквилизатор слоновьей дозой или усыпление. Оба варианта меня категорически не устраивают.

Я прислонился к стене. Праздничное тепло выветривалось из меня с каждым его словом.

— Симптомы. Коротко, — ответил я.

— Ярость и хрип. Мечется, ломает вольер. Фамтехи со сканерами близко подойти не могут, кричат про спонтанное разрушение Ядра. Я в это не верю, зверь был идеален ещё утром, я лично смотрел. Михаил, если вы его спасёте, я заплачу любые деньги, называйте цифру сами. Куда прислать машину?

Спорить, торговаться, задавать лишние вопросы было некогда, зверь с разрушающимся Ядром живёт может погибнуть в любой момент — и это меня интересовало куда больше денег. Потому что такое Ядро и вовсе может взорваться.

Я продиктовал адрес родителей.

— Машина будет через пять минут, — сказал Гольдман и отключился без прощания.

Пять минут. За дверью зала взорвались смехом, дядя Володя как раз добрался до кульминации какой-то истории, и стало слышно, как мама просит его перестать, потому что у неё уже болят щёки. Тридцать пять лет они шли к этому вечеру, и вечер удался, с ящерицей в торте, с погоней, со всем.

Я сунул телефон в карман и пошёл портить людям праздник. Утешало одно, праздники заканчиваются в любом случае, а вот пациент с детонирующим Ядром заканчивается только одним способом.

Когда я вошёл, по моему лицу всё было понятно и без слов.

— Как уезжаешь? — мама приподнялась с дивана, и Паскаль у неё на коленях недовольно завозился. — Миша, десятый час всего!

— Экстренный вызов, мам. Прости. Очень тяжёлый пациент, счёт уже идет на минуты, за мной уже выслали машину, — я говорил и одновременно собирался, рассовывая по карманам телефон и ключи. — Такая работа. У хирургов не спрашивают, удобно ли им.

Последний довод подействовал, в нашей семье уважение к слову «хирург» было наследственным. Мама вздохнула и махнула рукой, отец крякнул с пониманием, дядя Володя уважительно поднял брови, мол, вон как у парня дело поставлено, машину высылают.

Оставался Паскаль. Обожравшийся, отяжелевший, разомлевший от маминых поглаживаний, он лежал у неё на коленях кверху пузом и всем своим видом сообщал, что никуда отсюда не поедет до конца времён.

— Извини, мам, — я подошёл и аккуратно взял его на руки. Весил он теперь как хорошая кошка. — Пациенту пора на процедуры. У него строгий график приёма таблеток, пропускать нельзя.

— Ох, бедолага, — мама напоследок погладила зелёное пузо. — Лечись давай. И не объедайся больше.

Паскаль скорбно прикрыл глаза, изображая мученика медицины. Артист.

— Пап, — я обернулся к отцу. — У тебя рюкзак какой-нибудь найдётся? Мне его нести не в чем, а на руках через проходную неудобно.

— Обижаешь, — отец уже разворачивался к коридору.

Он загремел антресолями и достал старый туристический рюкзак цвета выгоревшего хаки, с алюминиевой рамой, брезентовыми лямками и биографией, которую можно было читать по заплаткам. Судя по слою пыли, последний раз он ходил в поход очень давно.

— Держи. Мы с ним весь Карельский перешеек прошли. Вещь вечная, ещё твоим… — отец осёкся на слове «детям», покосился на маму и закончил: — Ещё послужит, короче.

Я отнёс рюкзак и хамелеона в коридор, подальше от глаз, расстегнул клапан и поставил Паскаля рядом. Хамелеон заглянул внутрь, отшатнулся и прижал крылья.

— Я туда не полезу, — свистящим шёпотом заявил он. — Там воняет старыми носками! И ещё чем-то! Чем-то страшным!

— Полезешь как миленький. Или поедешь в пакете из-под казана, выбирай.

— Произвол, — просипел Паскаль, но выбор сделал правильный. Уже наполовину скрывшись в брезентовом нутре, он высунул голову для последнего раунда: — А компенсация? За моральный ущерб?

— Ты торт ел изнутри. Твоя компенсация выплачена на год вперёд.

— Чёрствый вы человек, доктор.

Запихивал я его силком, придерживая крылья и утрамбовывая раздутое пузо, а он упирался всеми четырьмя лапами, икал кремом и бормотал про конвенцию о правах разумных существ, о которой явно услышал от Феликса. Я застегнул клапан, оставив щель в ладонь, для воздуха и переговоров.

Прощание вышло скомканным, зато тёплым. Мама сунула мне пакет с остатками салатов со словами: «Олесе передашь», отец стиснул руку и напомнил про дачу и плов, тётя Лена расцеловала в обе щеки, а Ваня попросил, если что, иметь его в виду насчёт редких зверей для канала. Уже от лифта я услышал, как мама говорит кому-то в глубине квартиры, что мальчик совсем не жалеет себя на этой работе.

Знала бы она, куда именно я сейчас еду. И главное, с кем.

Из рюкзака за спиной икнуло.

Машина ждала у подъезда, она впечатляла. Чёрный внедорожник размером с мою смотровую, с тонированными стёклами, стоял с работающим двигателем точно напротив двери, и возле него, заложив руки, ждал человек в костюме, по осанке которого профессию можно было не уточнять.

— Михаил Алексеевич? — он открыл мне заднюю дверь, не дожидаясь ответа. — Поехали. Пробок нет, будем за двадцать минут.

Салон внутри был кожаный. Я устроил рюкзак рядом с собой на сиденье, пакет с салатами в ноги, и мы мягко тронулись.

Город за тонированным стеклом стоял светлый, июньский, наполовину белонощный. Водитель ехал по вечерним улицам процентов на двадцать выше разрешённого и втрое увереннее любой скорой. Похоже, слово «срочно» в структурах Гольдмана понимали буквально.

Первые пять минут прошли спокойно. На шестой рюкзак ожил.

— До-ок, — донеслось из щели под клапаном, жалобно и с подвыванием. — Меня укачивает. Меня сильно укачивает. Я сейчас этот торт обратно верну. Весь.

— Терпи, — процедил я, наклонившись к клапану и делая вид, что поправляю лямку. — Дыши глубже. И не смей возвращать торт. Вообще не смей. Понял?

— Куда я его дену тут? Мне плохо. О-ох!

— Держи в себе! Терпи, говорю. Осталось пятнадцать минут.

— Пятнадцать, — рюкзак издал стон умирающего. — Я не доживу. Похороните меня в коробке из-под торта.

Охранник на переднем сиденье неторопливо поднял взгляд, и в зеркале заднего вида мы встретились глазами. Взгляд у него был профессионально нейтральный, но задержался на мне чуть дольше положенного. Со стороны картина того стоила, пассажир вполголоса ругается со своим багажом, а багаж ему отвечает.

— Рация, — пояснил я, похлопав по рюкзаку. — Рабочая, ветеринарная. Ловит помехи, вот и фонит голосами. Не обращайте внимания.

— Понял вас, — ровно ответил охранник и вернулся к дороге. Судя по невозмутимости, в этой машине возили и не такое.

— Унизительно, — тихо проворчала «рация». — Я бывший офицер разведки, между прочим. Меня в мешках не возили даже при задержании.

— Ещё слово, — шепнул я в щель, — и я застегну молнию до конца. Будешь дышать носками.

Рация заглохла, и я получил десять минут тишины на подготовку.

Первым делом я отписался Олесе. «Экстренный вызов от Гольдмана, подробности завтра, не жди, ложись, квартиру завтра в пять смотрим по плану, люблю». Короткий ответ в её стиле пришёл быстро: «Аптечку взял? Позвони, как закончишь, хоть в три ночи».

До самых ворот из рюкзака доносилось только страдальческое сопение и редкое иканье.

Питомник «Золотой питомец» я представлял себе иначе. Воображение рисовало что-то среднее между конефермой и элитным посёлком, ряды вольеров, газоны, таблички. Действительность началась с двойных ворот, шлюза с досмотром, который для нас свелся к взмаху пропуском водителя, и трёхметрового забора, поверх которого вместо колючки шла частая эфирная сетка, мерцавшая в темноте бледно-голубыми искрами.

А потом за деревьями поднялся купол.

Геодезический, из шестиугольных панелей на стальном каркасе, он вставал над парком, как второе небо, подсвеченный изнутри тревожным дежурным светом. Размерами сооружение было сравнимо с цирком, и до меня только теперь стало доходить, зверей какого калибра держит у себя Давид Маркович.

Изнутри купола шёл звук.

Я услышал его ещё через закрытые окна машины, а когда дверь открылась, звук ударил в полную силу. Скрежещущий клёкот, низкий, с металлическим обертоном, от которого вибрировала грудная клетка и что-то ныло в пломбах. Так могла бы кричать циркулярная пила размером с дом. Между клёкотом слышались тяжёлые удары, будто по территории работала свайная машина.

У машины нас ждал управляющий, немолодой мужчина в накинутом поверх пижамной рубашки пиджаке. Лицо у него было цвета его же седины.

— Господин Покровский? Скорее, прошу вас. Он только что снёс вторую скалу.

Мы почти побежали. По дорожке мимо тёмных вольеров, откуда провожали нас десятки встревоженных глаз, мимо охраны, которая занимала позиции с длинными эфирными парализаторами наперевес, к боковому входу под купол. Питомник не спал. В одном из вольеров переливалась и тихо гудела стая эфирных павлинов, сбившихся в плотный ком, из другого за нами следил кто-то крупный, кошачий, с глазами как две плошки расплавленного золота.

Звери чувствовали чужую панику лучше любого человека, и весь «Золотой питомец» этой ночью стоял на ушах. Рюкзак прыгал у меня на плече, из него сдавленно икало в такт шагам.

— Кормление шло штатно, — на бегу докладывал управляющий, задыхаясь. — В двадцать один десять смена услышала грохот. С тех пор он не подпускает никого. Двоих кормачей едва успели эвакуировать, одного он зацепил крылом, вскользь, слава богам, рёбра целы. Пробовали успокаивающий газ через вентиляцию, куда там, он при его массе как валерьянка слону. Пробовали любимого кормача через громкую связь, стало хуже. Ветслужба в панике, господин Гольдман запретил стрелять до вашего приезда, но если пойдёт на купол…

Он не договорил. Под куполом грянул удар такой силы, что дрогнула земля под подошвами, и с ближайшей панели посыпалась какая-то труха.

Мы поднялись внутрь по железной лестнице, на защищённую смотровую площадку, широкий балкон с бронированным остеклением, нависавший над главным вольером. Перила лестницы мелко дрожали под ладонью в такт ударам снизу, и с каждой ступенькой эта дрожь поднималась по руке выше, пока не поселилась где-то под ключицей.

И там, наверху, я впервые увидел пациента.

Вольер оказался целым ландшафтом под куполом. Искусственные скалы, песчаная арена, сухие деревья для присады, поилка размером с бассейн. Посреди этого великолепия, в туче поднятой пыли и пуха, бесновался серебристый грифон.

Я две жизни лечил зверей, но таких пациентов у меня ещё не было.

Он был размером с микроавтобус, и это без учёта крыльев. Крылья, каждое с гаражные ворота, молотили воздух, поднимая ветер, который дошёл до нашего балкона и толкнул меня в грудь через открытую створку. Серебристое оперение на груди и шее стояло дыбом, задняя, львиная половина тела ходила буграми мышц, а когти передних лап, каждый с мою ладонь, с визгом вспарывали искусственную скалу, кроша её, как пенопласт. Черный, загнутый, клюв размером с хороший якорь, разевался в том самом скрежещущем клёкоте, и при каждом крике зверя шатало.

— Бастион, — сказали рядом.

Это был Гольдман. Он стоял у стекла, и я не сразу его узнал. Безупречный Давид Маркович был без галстука, в наспех застёгнутой рубашке, держался за поручень так, что побелели костяшки. За его спиной жались двое в фирменных комбинезонах ветслужбы, у обоих в руках дрожали планшеты со сканерами.

— Гордость питомника, — продолжал Гольдман, не отрывая глаз от вольера. — Производитель линии, чемпион породы, я растил его с птенца. Он у меня с руки ест, Михаил. Ел. Я вернулся с совещания, когда мне позвонили, и он меня не узнал. Смотрел сквозь меня. Полчаса назад, во время кормления, он внезапно взбесился. Мои специалисты, — он повёл подбородком назад, и в этом жесте было всё, что он думал о специалистах, — утверждают, что это спонтанное разрушение Ядра. Предлагают транквилизатор. Или сразу усыпление, чтобы не мучился.

— Ядро не разрушается спонтанно за полчаса у здорового зверя, — сказал я, глядя вниз.

— Вот и я так думаю, — Гольдман коротко глянул на меня. — Поэтому вы здесь. Если он пробьёт купол и уйдёт в город, его положат из крупного калибра на первом же проспекте, и хорошо, если только его. Купол рассчитан на многое, но не на него в таком состоянии. Сделайте что-нибудь, Покровский. Стрелять транквилизатором я запрещаю до последнего. У него аллергия на всю эту химию. Мало того что это удар по здоровью, он потом выпадает из строя на месяцы, а это прямые убытки, у меня на его линию расписана очередь на два года вперёд.

Я покосился на него. Вот и пойми этих бизнесменов. В одной фразе у него умещалась искренняя, ничем не прикрытая тревога за зверя, которого он растил с птенца, и очередь на два года вперёд. Что перевешивало, знал только он сам.

По периметру балкона и на технических мостиках выше я насчитал шестерых с длинными парализаторами, и все шестеро, не опуская, вели стволами за серебристой тушей. У старшего из них рация не умолкала, он вполголоса докладывал кому-то дистанции и углы. Охота была готова начаться по одному слову, и это слово пока держал при себе человек рядом со мной.

В воздухе вольера висела серебристая взвесь. Пух. Он летел с грифона при каждом ударе крыльев и оседал медленно, как снег, и от этого снегопада всё происходящее делалось ещё неправдоподобнее.

Бастион с разбегу ударил грудью в опорную колонну, и весь купол загудел, как колокол.

— Время, Михаил, — тихо сказал Гольдман.

Один из ветслужбы, набравшись храбрости, сунулся ко мне с планшетом.

— Вот, доктор, свежий скан, снимали с дрона. Смотрите, эфирная активность Ядра зашкаливает по всем контурам, красная зона! Это классическая картина распада, в учебнике…

— В учебнике, — я мягко отвёл планшет в сторону, — та же картина у зверя в панике. Зашкал активности показывает, что Ядро работает на пределе, а не то, почему оно так работает. Причину ваш дрон не покажет. Ее надо смотреть вблизи.

— Вблизи?! — фамтех поперхнулся. — К нему?!

Я уже осматривал ярусы. Ниже балкона, метра на четыре, вдоль стены вольера шла техническая галерея, забранная решёткой из эфирных прутьев, судя по голубоватому отливу. Надо полагать для кормления и уборки. От зверя она защищала, а мне большего и не требовалось, для того, что я собирался сделать, нужна была дистанция контакта, а не броня.

— Мне нужно вниз, на галерею, — сказал я Гольдману. — Одному.

Гольдман посмотрел на меня и кивнул охране без единого вопроса. За это я почти его зауважал, за умение не мешать специалисту, которого сам же и позвал.

Рюкзак я прихватил с собой, оставлять его без присмотра рядом с любопытной ветслужбой было бы верхом легкомыслия.

Вниз вела винтовая лесенка. С каждым витком клёкот становился ближе и физически тяжелее, на середине спуска рюкзак на плече завозился.

— Док, — голос из-под клапана растерял всю сонливость. — Док, а что там такое орёт? Оно большое? По звуку оно очень большое. Давайте не пойдём туда, где оно орёт.

— Работа у нас там, — сказал я.

— У вас там работа, — уточнил Паскаль и затих, только вцепился всеми лапами во что-то внутри рюкзака.

На галерее клёкот уже бил по ушам. Я встал у решётки, поставил рюкзак у ног и взялся за эфирные прутья. Они были тёплые и мелко гудели.

Бастион прошёл мимо.

Он пронёсся вдоль галереи в трёх метрах и поток воздуха от крыльев ударил в решётку, сорвал с меня всякую уверенность и швырнул в лицо песок с арены. В этом звере было тонны полторы живого веса, и весь этот вес сейчас не помнил себя.

Я упёрся ногами, закрыл глаза и широко открылся, всей эмпатией, какая была.

Меня снесло.

Волна чужого ужаса вошла в меня. Колени подломились, я удержался только на прутьях, повиснув на руках, а в голове, вытеснив все мои собственные мысли, билось чужое и огромное:

«Нечем дышать! Режет! В горле режет! Задыхаюсь! Воздуха!»

Я усилием отцепился от связи и сполз по решётке на пол галереи, хватая ртом воздух. Дышалось тяжело, чужое удушье ещё сидело в моей груди фантомной болью. Из рюкзака высунулась встревоженная зелёная морда.

— Док? Вы чего? Вы серый весь.

— Порядок, — просипел я, поднимаясь по прутьям. Руки тряслись. — Сиди внутри.

Отдышавшись, я поднялся и приоткрылся снова, уже по-рабочему, тонкой щёлочкой, как приучен, взяв чужую панику на мониторинг, а не в себя. Через щёлочку тот же ужас шёл ровным давящим фоном, и сквозь него, если вслушиваться, пробивалось главное. Ощущение преграды. Рези на вдохе. Инородного, застрявшего, того, что зверь всем существом пытался вытолкнуть и не мог.

— Док, — зашептал рюкзак, когда я отлип от решётки. — Что с ним? Оно бешеное?

— Оно не бешеное. Оно подавилось.

— Подавилось, — повторил Паскаль с глубоким, выстраданным сочувствием существа, которое сегодня само ело торт. — Это я понимаю. Весь его ужас.

Порядка не было, зато была ясность. Ядро тут было ни при чём. Никакого распада, никакой магической патологии, никаких красных зон из учебника. Зверь задыхался. Чисто физически, как задыхается человек с куском мяса в трахее, и от удушья, от кислородного голода его перепуганная магия шла вразнос, детонируя по всем контурам. Паника плюс асфиксия. Разгром и зашкал на сканерах были следствием.

Теперь, зная, что искать, я видел в его буйстве рисунок.

Между заходами на скалы Бастион резко, судорожно дёргал шеей, вытягивал её, разевал клюв шире крика и делал горлом характерное волнообразное движение, которое я видел у сотен животных, от кошек до эфирных питонов. Он пытался отхаркнуть. Раз за разом, безрезультатно, и с каждой неудачей паника накрывала его с новой силой, и он снова бросался крушить скалы, потому что ничего другого его гаснущий от гипоксии мозг предложить не мог.

Хрип. Я вслушался в его дыхание между клёкотом. На вдохе к дыханию примешивался тонкий свист. Просвет есть, но перекрыт больше чем наполовину. Пока перекрыт частично, зверь жив. Сместится, встанет плотнее, и счёт пойдёт на минуты.

Я вернулся по винтовой лестнице на балкон.

— Чем вы его кормили? — с ходу спросил я у ветслужбы. — Сегодня, вечером. Точно, по граммам.

— Премиум-линейкой эфирной говядины, — залепетал тот, что со сканером. — Всё по протоколу, двадцать шесть кило, обвалка ручная, мы кости отдельно…

— Кости отдельно, — повторил я, глядя вниз, на арену.

Взял сканер у ветеринара и через него увидел. С помощью увеличения.

У дальней стены, в пыли, валялись останки тренировочного манекена. Здоровенной ростовой куклы на стальной раме, из тех, на которых отрабатывают атаки ловчие звери. Манекен был разодран в лоскуты, набивка разлетелась по всей арене, а от грудного щитка куклы не хватало куска. Хотя это я разглядел с большим трудом.

— Это что? — я ткнул пальцем.

— Тренажёр, — упавшим голосом сказал управляющий. — Атакующий манекен. Он его вчера… то есть его должны были убрать после вечерней тренировки, но Бастион его затрепал и утащил на скалы, к нему побоялись лезть, решили, утром краном…

— Из чего щиток?

Управляющий молчал. Ответил второй фамтех, тихо, уже понимая:

— Композит. Кевларовые пластины на полимере. Он же должен держать удар когтя…

— Поздравляю, — сказал я. — Ваш грифон во время кормления доигрался с манекеном и отхватил от щитка кусок. Кусок ушёл в глотку. Судя по хрипу и по тому, что зверь жив до сих пор, пластина встала поперёк дыхательного эфирного клапана и наполовину перекрыла просвет. Он задыхается. А кислородное голодание у эфирного зверя раскачивает магию, Ядро пытается компенсировать удушье и идёт вразнос. Вот и весь ваш спонтанный распад из учебника.

На балконе стало тихо, насколько бывает помещении, где орёт полуторатонный грифон.

Гольдман очень медленно повернулся к управляющему. Голос его вернулся к обычной негромкой ровности, управляющий сделался на тон белее.

— Манекен должны были убрать после тренировки. Вчера. Кто принял решение оставить его в вольере до утра, мы установим завтра, и я лично поговорю с этим человеком о цене его удобства. Сегодня все свободные руки работают на доктора Покровского.

— Кевлар, — он снова коротко прикрыл глаза. — В глотке. У Бастиона.

— Объясните, — потребовал Гольдман. — Я должен понимать, что происходит с моим зверем.

— Дыхательный эфирный клапан, — я показал на собственном горле, — это у крупных пород узел на стыке трахеи и магических контуров. Через него дыхание питает Ядро напрямую, поэтому любой затык в этом месте бьёт сразу по двум системам, по лёгким и по магии. Пластина стоит в просвете ребром и держится на мышечном тонусе, как заноза в сжатом кулаке. Пока зверь в сознании и глотка в тонусе, просвет наполовину открыт, он дышит, худо, со свистом, но дышит. Со временем ткани отекут, и просвет закроется сам. Часа два-три у нас есть. Может, меньше. И это, Давид Маркович, была хорошая новость.

— Хорошая?! — взвился фамтех со сканером. — Да если там инородное тело, мы к нему не подойдём! Вы его видели?! Он в аффекте, он галерею гнёт! Он любого, кто сунется в вольер, порвёт на куски, там шприц достать не успеешь! Надо глушить транквилизатором, полную дозу, и пока лежит…

— Пока лежит, — перебил я, — он умрёт.

Фамтех осёкся. Я обвёл взглядом балкон и стал объяснять то, что мне самому стало ясно ещё внизу, на галерее, и от этого холодело.

— Транквилизатор расслабляет мускулатуру. Всю, включая мышцы глотки и дыхательного клапана, которые сейчас, в тонусе, худо-бедно держат просвет и не дают пластине лечь плашмя. Уберите тонус, и пластина сядет плотно. Полная обтурация. Зверь под наркозом даже не забьётся, он просто тихо задохнётся во сне, за две, максимум три минуты, и никто из вас не успеет ни трахеотомию ему сделать, ни клюв разжать. Стрелять транквилизатором в задыхающегося зверя означает его убить.

— Тогда что вы предлагаете? — спросил Гольдман. — Вы описали задачу, в которой нельзя стрелять, усыплять и нельзя подойти. Я привык, что у задач есть решения. Я за это плачу.

— Решение есть, — сказал я, и слова вышли сами, без взвешивания. — Дайте мне пять минут подумать, как его не угробить.