Лекарь Фамильяров. Том 7

Глава 1

Личного кабинета у меня не было. Богатые клиники вроде «Здорового Ядра» принимали серьёзных гостей в переговорных с кожаными креслами. У меня для таких бесед имелись стулья для посетителей, на которых вчера ждали бесплатной диагностики пенсионеры с пуделями.

Я придвинул два стула друг к другу прямо в приёмной и указал гостю на один из них. Сам сел напротив, спиной к стойке, чтобы видеть и его, и дверь.

Гость неторопливо опустился на стул, расстегнул плащ, но снимать не стал. Сел прямо, без развязности мажоров и без напряжённой готовности человека, замышляющего пакость.

Ксюша принесла чай, в нашей лучшей кружке, я заметил, как она специально выбирала, поставила перед гостем и отступила за стойку, не сводя с него глаз.

— Спасибо, — он кивнул ей, кивок вышел уважительным. Потом перевёл взгляд на меня и чуть заметно улыбнулся, оценив, видимо, и сдвинутые стулья, и швабру в руках Сани, и общую атмосферу обороны. — Расслабьтесь, Михаил Алексеевич. Я вам не враг.

Вот тут я перестал даже пытаться изображать гостеприимство.

— Знаете, — я скрестил руки на груди и взгляд у меня, надо полагать, стал под стать словам, — за последний месяц через эту приёмную прошло много людей, которые с порога говорили ровно это же. «Я вам не враг», «я хочу как лучше», «давайте по-хорошему». И почти каждый из них в итоге хотел одного, закрыть мою клинику. Так что простите за прямоту, но я давно никому здесь не верю на слово. Говорите суть. Кто вы и что вам нужно.

Я ждал реакции. Обиды, напора, фальшивого смеха, любой из заготовленных реакций человека, которому сорвали вступление. Гость не дал ни одной. Он выслушал меня до конца, не перебивая, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Справедливо, — он чуть склонил голову, признавая мою правоту. — Совершенно справедливо. На вашем месте, после всего, что вокруг вас творилось, я доверял бы ещё меньше. Это говорит в вашу пользу.

Он взял кружку, сделал аккуратный глоток обычного пакетного чая так, будто это был чай за тысячу рублей, и поставил обратно.

— Меня зовут Давид Маркович Гольдман, — имя он произнёс спокойно, не следя за моей реакцией, как произносят имя, которое в определённых кругах поясняют редко. В моих кругах оно пока не значило ничего. — Фамилия вам ничего не скажет, и это нормально. Я не из тех, кто мелькает в новостях. Я из тех, кто стоит чуть дальше, за теми, кто мелькает.

Он сложил руки на колене, я заметил часы под манжетой, не кричащие, как у Якубса, простые и плоские, из тех, чья цена прячется в названии и не выходит в блеск.

— А теперь по сути, как вы и просили. Я вчера два часа смотрел ваш эфир. Не из любопытства, у меня мало свободных часов, и я не трачу их на чужие стримы. Я смотрел как профессионал. И то, что вы сделали с Ядром того мангуста, прямая стимуляция узлов голой рукой, с одновременным наложением шва, на затухающем Ядре, это не талант, Михаил Алексеевич. Талант я видел. Это другое.

Он подался чуть вперёд и голосе прибавилось веса.

— Так не работают участковые ветеринары с окраины. Так не работают даже хорошие хирурги в Фам-госпитале. Этот уровень я встречал у ведущих фамтехов корпораций, у людей, которых растят десятилетиями и берегут, как золотой запас. А у вас, — он коротко обвёл взглядом приёмную, щербатые стулья, прейскурант на стене, Саню со шваброй, — у вас всё это в комплекте со скромной клиникой на окраине, ассистентом-новичком и девочкой с телефоном. Несоответствие, которое меня по-настоящему заинтересовало.

Я слушал и чувствовал, как под рёбрами натягивается холодок, и шёл этот холодок от настороженности высшего порядка, страхом тут и не пахло. Этот человек за два часа эфира разглядел во мне то, что я полгода старательно прятал под маской хваткого, но обычного провинциального ветеринара. Он смотрел сквозь маску так же легко, как Олеся накануне смотрела сквозь моё «обычная работа». Только Олесин интерес грел, а этот холодил, оценивал. Так смотрят не на человека. Так смотрят на актив.

— Я пришёл не мешать вам. — Гольдман выдержал паузу. — И не закрывать вашу клинику, можете убрать оборону, ваш сотрудник может поставить швабру на место. Я пришёл сделать вам предложение. Серьёзное. Такое делают один раз. Я прошу только об одном, выслушайте меня до конца, не перебивая и не отказываясь сразу. А потом решите сами. Идёт?

Я смотрел на него и взвешивал. Спокойствие человека, за спиной которого стоит что-то большое и тяжёлое, отчего ему самому незачем повышать голос или угрожать. Он не был похож ни на бандита, ни на дешёвого решалу, ни на чиновника. Он был похож на крупного игрока, заглянувшего в маленькую лавку, потому что разглядел в ней то, что проглядели остальные.

Кем бы он ни был, разговор предстоял из тех, что делят жизнь на «до» и «после». Это я понял ещё до того, как он назвал хоть одну цифру.

— Идёт, — сказал я. — Слушаю, — я приготовился слушать по-настоящему.

Гольдман не привирал. Это я понял по первым же фразам, по тому, как он строил речь.

— Тогда без предисловий. — Он чуть повернул кружку на блюдце, выравнивая ручку параллельно краю стола, и в этом машинальном жесте было больше, чем в иной биографии, так выравнивает мелочи тот, для кого порядок естественен, как дыхание. — Я владелец питомника «Золотой питомец». Возможно, не слышали. Это нормально, мы не даём рекламы, к нам приходят по рекомендации или не приходят вовсе.

Питомник «Золотой питомец» я действительно не слышал, но название легло в память само, как ложатся имена, за которыми чувствуется вес.

— Мы занимаемся редкими породами. Не теми, что продают в зоомагазинах под видом редких, а настоящими. — Он говорил перечисляя, и я слушал, прикидывая порядок цен за каждой строчкой. — Серебристые грифоны, изумрудные мантикоры, эфирные соколы, чьё Ядро настроено тоньше любого хронометра. Мы выводим их, выхаживаем с яйца или со слепого детёныша, обучаем у лучших наставников и продаём. Кому, вы понимаете. Топ-менеджерам Синдикатов. Коллекционерам. Людям, для которых живой грифон в вольере загородного дома, то же, что для других картина на стене. Цена одного такого зверя начинается там, где у обычной семьи кончается стоимость квартиры.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть. Я молчал, не помогая ему и не мешая.

— А теперь, Михаил Алексеевич, проблема, из-за которой я сижу на этом стуле в вашей приёмной вместо собственного кабинета. — Голос его не изменился, но в нём прибавилось веса. — Я продаю здоровых зверей. Безупречно здоровых, я лично подписываю каждый племенной паспорт. А через год-другой они начинают ко мне возвращаться. Точнее, возвращаются жалобы их новых хозяев. Зверь угасает, теряет силу Ядра, чахнет. И почти всегда причина одна, владелец, когда зверь приболел, понёс его в дорогую модную клинику. В такую, где мягкие кресла, смузи в приёмной и лак для когтей. Где над уникальным грифоном с тонко настроенным Ядром склоняется выпускник, купивший диплом, с вибрационным массажёром в руках.

Я невольно усмехнулся уголком рта. Картинку эту я знал до мелочей, она работала ровно через дорогу от того места, где мы сидели.

— Вижу, вы понимаете, о ком я. — Гольдман поймал мою усмешку. — Да, в том числе и о тех, что напротив. Мои клиенты несут зверей именно к таким, потому что выбирают по вывеске и цене, а руки врача в расчёт не берут. И калечат. А страдает в итоге моя репутация, о питомнике начинают говорить, что у «Золотого питомца» звери слабые, болезненные, мрут через год. Хотя я продал их крепкими, как орех. Меня это, — он помолчал, подбирая слово, — оскорбляет. И как профессионала, и лично.

Я выслушал всё это, не разнимая скрещённых на груди рук. История была складная и, скорее всего, правдивая, но складные правдивые истории я за две жизни научился любить меньше всего, в них удобнее всего прятать крючок.

— Звучит красиво, Давид Маркович, — сказал я. — Допустим, всё так. Тогда у меня встречный вопрос, простой. Почему я? У вас, судя по всему, денег как у небольшого государства. Купите себе клинику. Хорошую, с чистого листа, под свои нужды. Наймите туда профессоров из Фам-госпиталя, посадите на оклад, поставьте лучшее оборудование. Зачем вам лекарь с окраины, у которого вместо кабинета два сдвинутых стула?

Гольдман посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки. В них стояла не усмешка превосходства, которой я ждал, а удовольствие человека, которому задали правильный вопрос.

— Потому что профессора, Михаил Алексеевич, работают по протоколам. Я нанимал профессоров. Троих, в разное время, — начал объяснять он. — Они прекрасные специалисты. Они открывают методичку, находят пункт, соответствующий симптому, и делают, что написано в пункте. Когда симптом в методичку не лезет, они разводят руками и пишут в карту «неблагоприятный прогноз». А вы вчера сунули голую руку в открытое Ядро умирающего мангуста и завели его пальцами, потому что в вашей голове нашёлся пункт, которого нет ни в одной методичке. Я смотрел два часа. Я понимаю, что видел.

Он подался вперёд на пару сантиметров.

— Вы не специалист по протоколам. Вы работаете руками и головой, отложив справочник в сторону. Таких единицы. Их не выпускают академии, они получаются сами, от практики и склада ума. Это первое. А второе, — он коротко обвёл взглядом приёмную, сдвинутые стулья, Саню, замершего со шваброй, — второе я увидел десять минут назад, когда вы встретили меня в штыки и потребовали назвать суть. Мои клиенты, люди тяжёлые. Капризные, надутые собственной важностью, привыкшие, что перед ними стелются. Профессор на окладе будет стелиться. А вы, нет. Вы и им скажете правду в лицо, как сказали мне. Мне нужен врач, которого не прогнёшь под капризы тех, кто платит. Золотые руки при несгибаемом хребте. Редкое сочетание.

Я собирался ответить, и ответ у меня был холодный и осторожный. Но ответить мне не дали.

Из глубины клиники, из стационара, отделённого от приёмной одной дверью, раздался скрипучий, исполненный пролетарского негодования вопль:

— Капиталисты скупают труд рабочего класса за бесценок! Доколе?! Нет — монополиям! Слава труду, позор эксплуататорам!

В приёмной повисла тишина того особого свойства, какое наступает, когда случается непоправимое. Ксюша, как раз переставлявшая у дальнего стеллажа лоток с пустыми пробирками, дёрнулась всем телом, и лоток выскользнул у неё из рук. Стекло грохнуло об пол с раскатистым звоном, и пробирки разлетелись по плитке во все стороны. Саня очень медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо, целиком, как закрываются от взрыва.

Я не шевельнулся. Внутри у меня всё опустилось, за той дверью, в полутора метрах от чужого человека, рядом с говорящей совой стоял кварцевый купол с нелегальным новорождённым драконом, и одного любопытного шага хватило бы, чтобы вся конспирация рухнула.

Гольдман медленно поднял бровь. Повернул голову в сторону стационара, прислушался, словно проверяя, не послышалось ли, и так же неторопливо вернулся взглядом ко мне. Поднял кружку, сделал глоток и опустил её на блюдце всё с той же выверенной аккуратностью.

— Я вижу, у вас тут собственный профсоюз, — произнёс он без тени улыбки на лице, но с отчётливой искрой где-то в глубине глаз. — Сильное профсоюзное движение. Ценю плюрализм мнений в коллективе. Это говорит о здоровой атмосфере.

Феликс, с меня премия. Двойная пайка мучных червей и отдельная жёрдочка с видом на улицу. Мысленно я уже оформлял наградной лист, а вслух, ровным голосом, не позволив ни одной нотке выдать пронёсшийся над клиникой ураган, сказал:

— Ближе к делу, Давид Маркович. Что конкретно вы предлагаете? — предложил я.

— Конкретику, — повторил Гольдман с одобрением, будто я снова сдал маленький экзамен. — Хорошо. Условия простые, хорошие условия всегда просты, сложности заводятся только в плохих.

Он отставил кружку и сложил руки на колене.

— Я начинаю рекомендовать ваш Пет-пункт всем своим клиентам. Эксклюзивно, только вас, больше никого. Для людей этого круга моя рекомендация перевешивает любую рекламу, за неё я отвечаю собственной репутацией. Это с моей стороны. С вашей стороны, одно требование, и оно жёсткое. Если звонит мой клиент, для него у вас всегда есть окно. В любой день, в любой час. Хоть в воскресенье, хоть посреди записи. Эти люди не умеют ждать в очереди и не станут. Принимаете день в день, без «приходите через неделю».

Я прищурился, прикидывая, как это ложится на реальность.

— Экстренный приём вне очереди ломает график. У меня запись, у меня плановые пациенты, стационар. Я не могу бросить капельницу мангусту, потому что чьему-то грифону приспичило сегодня.

— Вы и не будете бросать. — Гольдман качнул головой. — Вы будете расширяться, и очень быстро, как только пойдёт поток. А что до графика, за сломанный график платят. И тут переходим к приятной части. — Он впервые улыбнулся почти по-настоящему. — Эти люди не считают деньги, когда речь идёт об их статусе и их зверях. Для них дешёвая услуга, это подозрительная услуга. Если вы возьмёте с такого клиента по своему обычному прейскуранту, он насторожится, почему так дёшево, наверное, шарлатан. Поэтому к своему прайсу вы смело ставите множитель. Я рекомендую пять.

— Пять, — повторил я ровно.

— Пять. — Он кивнул. — И они заплатят с удовольствием, потому что заплатить дорого, для них удовольствие, подтверждение, что они доверили зверя лучшему и обошли стороной дешёвку с окраины. Вы окажете услугу высшего качества и возьмёте за неё цену, которая эту услугу в их глазах подтверждает. Все довольны. Включая, замечу, самих зверей, которых наконец-то возьмёт в руки врач взамен массажёра.

Я молчал и считал. Считалось легко и сладко, и именно эта лёгкость заставляла меня держать лицо каменным. Когда цифры складываются слишком красиво, под красотой обычно лежит подвох. Прайс на пять. Поток платёжеспособных клиентов, которым некуда больше идти. Соседнее помещение, на которое я скребу по копейке. Полноценная клиника вместо Пет-пункта. Всё, ради чего я пахал, лежало в одной протянутой руке человека в сером плаще.

И всё-таки внутри ворочалось что-то, чего цифры не покрывали. Я слишком долго был врачом и слишком недолго управленцем, чтобы пропустить простую вещь, окно, которое всегда найдётся для грифона топ-менеджера, кто-то другой при этом теряет.

Вчера утром у меня в очереди сидел пенсионер с пуделем, который пришёл «просто посоветоваться» и притащил с собой полпакета своих собственных лекарств, чтобы я заодно разобрался, что от чего. Такие приходят без записи, ждут по часу, торгуются за каждую сотню и платят с одной пенсии. Если я начну день в день впихивать между ними капризного клиента Гольдмана, который не умеет ждать, кого-то из этих стариков я отодвину в хвост. А ведь ради них, ради очереди из небогатого района, я когда-то и открывал этот Пет-пункт, и мраморные холлы тут были вовсе ни при чём.

Старый профессор внутри меня, тот, что лечил по бюджетным квотам и грызся с завотделением из-за расходников, морщился от всей этой истории с множителем. Делец, которым мне волей-неволей пришлось стать в новой жизни, возражал ему трезво, деньги богача можно пустить на лечение бедняка, и одно другому только в помощь. Этот спор во мне не решился, и я отложил его на потом, понимая, что решать всё равно придётся.

Поэтому свою руку я в ответ не протянул.

— Я вас услышал, Давид Маркович. Подробно и ясно, — я разомкнул наконец руки. — И вот мой ответ.

От авторов:

Дорогие читатели! Мы наконец сделали схему клиники. Которая актуальна именно на данный момент Прошу любить (не жаловать), мы старались и сверялись с текстом:

Глава 2

Гольдман смотрел на меня в напряжении.

— Я ничего не скажу вам прямо сейчас, — весомо сказал я. — Мне нужно подумать. Взвесить. Проверить пару вещей. Предложение серьёзное, такие на коленке не решаются.

Я ждал нажима. Любой из прежних гостей на этом месте надавил бы: ограниченное время, уникальный шанс, решайте сейчас или никогда. Гольдман не нажал. Напротив, его лицо снова придвинулось к тому самому удовлетворению.

— Правильно, — он поднялся со стула, застегнул плащ. — Человек, который кидается на такое предложение с ходу, не считая и не проверяя, это человек, которому я не доверил бы и больного хомяка. Думайте, проверяйте. Проверяйте особенно тщательно меня самого, я настаиваю. — Он достал из внутреннего кармана визитку, матово-чёрную, с золотым тиснением, и положил её на стойку. — Здесь прямой номер. Не секретаря, мой. Когда решите, позвоните в любое время. Я не тороплю.

Он коротко кивнул Ксюше: «Спасибо за чай, очень кстати», кивнул мне, обвёл напоследок приёмную тем же быстрым, всё подмечающим взглядом и вышел. За стеклом он помедлил, прежде чем сесть в машину, постоял, оглядывая фасад моего Пет-пункта с непонятным мне выражением, и только потом ушёл из поля зрения.

Дверь ещё не успела толком закрыться, как меня обступили со всех сторон.

— Михаил Алексеевич! — Денисов выскочил из-за стойки, глаза горели. — Это же… вы понимаете, что это? «Золотой питомец», это легенда! Про них в академии рассказывали как про эталон племенной работы! Их грифонов на выставках за бронестеклом показывают! Если он начнёт рекомендовать вас своим клиентам, мы…

— Прайс на пять умножай! — Саня прыгал рядом, уже забыв про рассыпанные пробирки. — Мих, ты считал вообще? На пять! Да мы этот соседний зал не то что выкупим, мы его золотом изнутри обошьём и швейцара в ливрее поставим! Я первый в швейцары пойду, у меня опыт! Мы ж озолотимся!

Я подобрал с пола закатившуюся под стойку пробирку, повертел в пальцах. Денисов и Саня сыпали цифрами и планами наперебой, перебивая друг друга, и в их азарте была своя правота, предложение и вправду тянуло на джекпот.

— Вы поймите, Михаил Алексеевич, тут ведь дело даже не в деньгах, — Денисов наконец подобрал главное для себя. — Тут уровень. Лечить грифона за двадцать миллионов, это другая медицина. Их Ядра настолько тонкие, что под них отдельные протоколы пишут. Я о таких пациентах в академии только в учебнике читал, а тут они сами к нам пойдут. За год такой практики я как врач вырасту больше, чем за пять лет в обычной клинике.

— А я тебе про приземлённое, — встрял Саня. — Мих, мы ж на соседний зал копим. А с прайсом на пять выкупим его, ещё и на ремонт останется. Денисову нормальную операционную, Ксюхе кабинет, тебе наконец стол человеческий вместо двух стульев для гостей. Это не жадность, это развитие!

Доводы у обоих были крепкие, крыть мне их было нечем, потому что думал я ровно о том же.

Молчала только Ксюша. Она присела на корточки, собирала пробирки в лоток, по одной, лицо у неё было хмурое и сосредоточенное.

— А мне он не понравился, — сказала она негромко, не поднимая головы. Саня осёкся на полуслове. — Не знаю. Вежливый весь такой, гладкий, чай похвалил. А улыбается… как акула. Знаете, как, рот улыбается, а глаза холодные, считают. Скользкий он, Михаил Алексеевич. Я таким не верю.

— Да ну тебя, Ксюш, — отмахнулся Саня. — Он богатый просто, они все так смотрят. Деньги считать привыкли.

— При чём тут богатый. — Ксюша подняла голову, и за стёклами очков было видно, что отступать она не собирается. — Комарова не богатая была, а такая же гладкая. И мажоры эти улыбались. Я не про деньги, Саня, я про то, что нормальный человек, когда приходит с добром, он не такой отрепетированный. А этот будто каждое слово заранее у зеркала проговорил. Мне от него не по себе.

— Так, может, потому и проговорил, что серьёзный человек, а не балабол, как некоторые. — Саня обиделся за солидность гостя, как за свою.

— Может. А может, и нет. — Ксюша опустила в лоток последнюю пробирку, и стекло звякнуло. — Вот пробью его, узнаем.

Я не стал ни соглашаться, ни спорить. Чутьё у Ксюши было хорошее, проверенное, я научился его уважать. Но я знал и другое, сдержанность сильного человека легко спутать со скользкостью, если ты привык, что доброта бывает только громкой и улыбчивой. Гольдман не лез в душу и не сыпал любезностями, и для Ксюши, выросшей среди людей попроще, эта скупость звучала фальшью. Кто из нас прав, покажет проверка.

Думать на людях я не умел никогда. Мне нужно было занять руки привычным делом, и я ушёл в стационар, оставив команду спорить дальше.

Я прошёл вдоль вольеров, проверяя своих по очереди, и руки, занятые делом, потихоньку отпускали голову думать.

Пуховик встретил меня бодрым мявом и сам полез под ладонь. Я прощупал пульс на задней лапке, послушал Ядро через браслет, ровно, сильно, по возрасту даже с запасом. Барсёнок мурчал и пускал из шерсти знакомый холодок, и для моей правой ладони с подживающим ожогом тот холодок шёл лучше любой мази. Я задержал руку у него на загривке чуть дольше нужного.

«…тёплый человек думает… трудное думает… я рядом…»

Рядом. Это помогает.

Искорка сидела по горло в подогретой плошке и блаженно щурилась. Я тронул воду тыльной стороной ладони, поправил на градус, и саламандра в благодарность выпустила аккуратное колечко пара, которое поднялось к потолку и растаяло. Леопардёнок спал, раскинув лапы в стороны. Мангуст в дальнем вольере приоткрыл глаз, узнал меня, шевельнул хвостом и снова уплыл в лечебный сон.

Дальше пошел к скрытому от чужих глаз. Вэллор спал в половинке своей скорлупы, и воздух над ним дрожал ровным жаром. Датчик показывал стабильность. Эмпатией я по привычке потянулся к нему и упёрся в ту же глухую немоту, к которой так и не научился относиться спокойно.

Спи, малыш. Когда-нибудь разберёмся и с этим.

И, наконец, я остановился у жёрдочки, на которой, нахохлившись, сидел виновник сегодняшнего инфаркта моей конспирации.

— Ну, Маркс, — я понизил голос. — Герой профсоюзного движения. Ты понимаешь, что чуть не спалил нас всех со своим интернационалом? В десяти метрах чужой человек сидел.

Феликс приоткрыл один глаз и смерил меня взглядом, в котором не было ни тени раскаяния.

— Бдительность пролетариата не знает выходных, — проскрипел он. — Классового врага я чую через стену.

— Это был не классовый враг. Возможно. — Я облокотился на стойку. — Скажи лучше как старый теоретик, продаваться буржуазии или нет? Он предлагает деньги. Много. За то, чтобы я лечил зверей богачей.

Феликс распушил перья, повертел головой, обдумывая вопрос со всей марксистской основательностью. А потом выдал то, чего я, признаться, не ожидал.

— Экспроприация прибавочной стоимости у эксплуататоров есть священный долг сознательного пролетария! — провозгласил он с трибунным пафосом. — Бери деньги буржуя, товарищ Покровский! Бери и обращай их на благо трудового народа! Лечи на них зверьё бедноты, расширяй народную лечебницу, корми сову! Изъять у класса-паразита и пустить на пользу, вот высшая революционная справедливость!

Из приёмной донёсся хохот: Саня с Денисовым подслушивали в дверях и теперь ржали в голос. Я и сам не сдержал усмешки. Сова только что сформулировала мою деловую стратегию точнее любого консультанта за деньги.

— Знаешь, Маркс, — сказал я, — а в этом что-то есть. Изъять и пустить на пользу.

Я вернулся в приёмную с готовым решением.

— Так, бойцы. Слушайте сюда. — Команда повернулась ко мне. — Предложение мы, скорее всего, примем. Деньги нам нужны, помещение само себя не выкупит, и лечить грифонов с мантикорами интереснее, чем подрезать когти пуделям, при всём уважении к пуделям. Маркс, как ни странно, прав, возьмём деньги богачей и пустим на дело.

Саня издал короткий победный клич и вскинул кулак.

— Но, — я поднял палец, и клич осёкся. — В омут с головой не прыгаем. Я не знаю этого человека. Он говорит складно, держится солидно, но складно говорили все, кто потом пытался нас закрыть. Поэтому, перед тем как набрать номер с этой визитки, мы его проверим. Ксюша.

— Да? — Она выпрямилась.

— Это по твоей части, ты у нас в сетях как рыба в воде. Пробей мне Гольдмана Давида Марковича и его питомник «Золотой питомец». Всё, что найдёшь, реестры Синдиката, профильные форумы, отзывы заводчиков, новости, суды, если были. Меня интересует, кто он на самом деле, чем дышит и не тянется ли за ним хвост. Накопай всё, до донышка.

Ксюшу не пришлось просить дважды. Дело было ей по душе, и недоверие к Гольдману добавляло азарта. Она уселась за компьютер, размяла пальцы над клавиатурой и нырнула в браузер с видом сыщика.

— Будет вам досье, Михаил Алексеевич, — пообещала она, не отрываясь от экрана. — Если на нём есть хоть пятнышко, я найду.

Договорить ей не дал колокольчик. Дверь открылась, вошла женщина с переноской, следом мужчина с поводком, на другом конце которого упиралось что-то мелкое и яркое. А за ними в окне мелькнули ещё двое, идущие к крыльцу.

Вчерашний стрим возвращался к нам процентами.

Дальше время свернулось в плотную ленту приёма, и разматывал я её до самого обеда.

Первой на стол попала дымчатая кошка по кличке Милли, и хозяйка с порога объявила страшное слово «лишай». Шерсть у кошки и впрямь местами потеряла цвет, выцвела до белёсых проплешин, выглядело это тревожно. Но под браслетом картина прояснилась за минуту, грибка нет, чистое эфирное выцветание, обесцвечивание остевого волоса из-за сбитого питания фолликула.

— Лишая нет, — сказал я хозяйке, и она выдохнула. — У вас другое. Чем моете зверя?

Выяснилось, что мыли дешёвым шампунем с рынка, «для всех видов петов, экономичная канистра». Эта канистра и подъедала эфирную подпитку шерсти.

— Канистру в помойку, — резюмировал я. — Вот рецепт: травяные ванночки, состав записал, делать через день две недели. И нормальный шампунь под эфирную шерсть. Цвет вернётся.

Следующего пациента вёл Денисов, и я нарочно отдал кейс ему целиком, наблюдая со стороны. Бронзовая черепаха, медлительная и философски настроенная, объелась мелочи, хозяин держал в прихожей блюдце с медяками «на удачу», а черепаха приняла их за минеральную подкормку и оприходовала горсть, монету за монетой. Монеты лежали в ней грузом, эфирная бронза панциря от меди уже начинала тускнеть.

— Эфирный магнит, — скомандовал Денисов сам себе, разложил инструменты по ходу и принялся аккуратно, по одной, вытягивать монеты через приоткрытый клюв магнитным зондом. Черепаха перенесла процедуру легко. Денисов работал чисто, и придраться мне было не к чему. Растёт парень.

Третьим был йоркширский терьер неоновой породы, проблема у него была курьёзная, он слишком ярко светился. Хозяева жаловались, что собака не даёт спать, по ночам пёсий силуэт горел в темноте, как ночник. Я прощупал у него вдоль позвоночника регулирующие точки Ядра, нашёл перевозбуждённый узел и массажем приглушил свечение. Йорк под моими пальцами обмяк, прикрыл глаза и уснул прямо на столе, посапывая и светясь теперь тускло, как ночная лампадка.

Четвёртый пациент потребовал Саниных рук. Водяной прыгун, упитанная пучеглазая жаба, страдал эфирной икотой, при каждом «ик» выпускал изо рта мыльный пузырь, эти пузыри плыли по приёмной вереницей, веселя очередь.

Само по себе безобидно, но икота у прыгунов изматывает Ядро, и лечить её надо. Я набрал в шприц пеногаситель.

— Держи его, только нежно, он скользкий, — велел я Сане.

Саня обхватил жабу обеими ладонями с осторожностью, жаба икнула ему в лицо облаком пузырей, Саня не дрогнул, я успел сделать укол. Икота стихла.

— Я теперь жабья нянька, — сообщил Саня, отмывая руки. — Бабушка была бы горда.

Пятым пришёл перьевой барсук, застрявший в линьке, половину старых игл он сбросил, половина засела намертво, и зверь ходил всклокоченный и несчастный. Тут хватило осмотра и назначения, авитаминоз, помог сезонный сбой плюс скудный корм. Я выписал витаминный курс и размягчающую мазь на застрявшие фолликулы, объяснил хозяину, как обрабатывать. Через неделю-другую барсук должен был вернуть себе приличный вид.

А шестого я запомню надолго. Электрический хомяк, крошечный сердитый комок рыжей шерсти, прибыл на приём в стеклянной банке. Хозяин нёс эту банку на вытянутых руках, как несут что-то взрывоопасное. Сам хозяин, грузный мужчина в очках, замотанных на дужке изолентой, осторожно поставил банку на стол и показал мне ладони. По подушечкам пальцев шла россыпь мелких подживших ожогов, точечных, будто его тыкали раскалённой иглой.

— Доктор, я уже боюсь его на руки брать, — пожаловался он сипло. — Симпатяга же, Борей зовут, я его внуку покупал. А он бьётся, как электрошокер. Возьму погладить, щёлк, искра, палец дымится. Жена говорит, выкинь это чудовище, а внук рыдает. Может, у него с нервами чего? Или порча какая на Ядре?

Я провёл над банкой сканером браслета. Хомяк прижал уши и сверкнул на меня глазом-бусиной.

[Вид: Хомяк электрический | Ядро: Уровень 1 | Состояние: здоров | Заряд статический: высокий]

— Нервы у вашего Бори крепче ваших, — сказал я. — И Ядро здоровое, и порчи никакой. Беда в другом, порода у него такая, накопительная. Эфирный заряд копится в защёчных мешках, как в конденсаторе, и стекать ему некуда. Вот он и разряжается в первое, до чего дотронется. В вашу ладонь.

— И что делать-то? — Хозяин жалобно сдвинул залатанные очки. — Усыплять?

— Обувать.

Лечить тут было нечего, зверь был здоров. Зато было что придумать. Я достал из ящика крошечные эфирные заземлители и по очереди закрепил их хомяку на все четыре лапки, придерживая верещащего Борю за шкирку. На звере они смотрелись четырьмя миниатюрными резиновыми тапочками. Теперь заряд уходил через подошвы, минуя хозяйские ладони.

— Носить постоянно, менять раз в месяц, заказывать у нас, — сказал я хозяину, который умилённо разглядывал обутого зверя. — И гладьте на здоровье, током больше не ударит. Внуку скажите, чудовище реабилитировано.

Хозяин осторожно, с опаской, протянул палец и тронул Борю по рыжей спинке. Искры не было. По лицу мужчины расползлась такая детская радость, что очередь невольно заулыбалась вместе с ним.

— Не бьётся, — прошептал он, гладя хомяка одним пальцем, потом всей ладонью. — Доктор, да вы волшебник.

— Я обувщик, — сказал я. — Следующий, пожалуйста.

Хомяк негодующе пошевелил тапочками и попытался цапнуть меня за палец, но без искры. Очередь, наблюдавшая за обуванием, тихо умилялась.

К обеду поток наконец схлынул. Последний хозяин вынес из клиники переноску, колокольчик звякнул и затих, и в приёмной впервые за несколько часов стало тихо. Я опустился на стул для посетителей, тот, на котором утром сидел Гольдман, вытянул ноги и налил себе чаю из остывшего чайника. Спина гудела, правая ладонь после стольких процедур ныла в полную силу, но усталость была хорошая, заработанная руками.

Саня плюхнулся на соседний стул, вытер лоб рукавом и блаженно выдохнул.

— Мих. Это не трафик, это нашествие. — Он сиял. — Реклама вчерашняя сработала процентов на двести. Народ прёт и прёт. Я уж думал, после стрима схлынет, а оно наоборот разгоняется. Зверски круто!

— Круто, — согласился я, отхлёбывая чай. — И, заметь, без единого вибромассажёра. Просто лечим зверей и говорим хозяевам правду. Оказывается, на этом тоже можно построить очередь.

— На этом-то она и держится, — неожиданно умно сказал Саня и сам, кажется, удивился собственной мудрости.

Я хотел ответить чем-нибудь столь же философским, но тут из-за компьютера в углу приёмной поднялась Ксюша.

Она шла ко мне медленно, глядя куда-то внутрь себя, и держала перед собой раскрытый блокнот, исписанный за эти часы вдоль и поперёк. Глаза у неё были раскрыты широко, на щеках горел румянец, а на губах застыла растерянная полуулыбка.

Я поставил чашку на стойку.

— Ксюш? Ты чего такая? Накопала на Гольдмана? — прямо спросил я.

Ксюша остановилась передо мной. Сглотнула.

— Накопала, Михаил Алексеевич, — выговорила она, и голос у неё дрогнул. — Та-а-ам… там тако-о-ое…

Глава 3

— Что там, Ксюша? — я отставил чашку. — Не тяни, говори как есть.

Она шумно набрала воздуха, поправила очки обеими руками, как делала перед всем важным, и затараторила, проглатывая половину запятых:

— Я сначала по реестрам Синдиката пошла, по официальным. Там пусто, там он просто владелец питомника, частное лицо, налоги платит, ни судов, ни жалоб, чистый, как стёклышко. Я уж думала, меценат и меценат, чего завелась. А потом полезла по старым базам, по форумам благотворительных фондов, я их со школы знаю, я доклад про благотворительность делала в девятом классе, у меня там до сих пор аккаунт живой. И вот там, Михаил Алексеевич… — Она сделала паузу, в которой уместилось всё её потрясение. — Там его знают. Только не как Гольдмана. Там он проходит под именем Базиль.

Имя ударилось о что-то в памяти и отдалось глухим эхом. Базиль. Я слышал это раньше, мельком, краем уха.

А вот Денисов не пропустил. Он застыл.

— Базиль? — переспросил он сипло. — Тот самый Базиль? Теневой меценат?

— Тот самый. — Ксюша торжествующе кивнула. — Ты знаешь?

— Кто ж его не знает. — Денисов опустился на стул, будто у него подкосились ноги. — Про него в академии легенды ходили. Михаил Алексеевич, Базиль, это целое явление. Он анонимно спонсирует независимые исследования в фам-медицине, те, на которые ни один Синдикат денег не даёт, потому что они невыгодные. Он содержит приюты для отбракованных петов, тех, которых заводчики выбраковывают и усыпляют. Целые приюты, на свои деньги. Половина новых методик за последние десять лет родилась в лабораториях, которые он тихо финансирует. Никто не знает, как он выглядит, он принципиально держится в тени. И вот этот человек запросто зашёл к нам в приёмную и выпил чаю.

Ксюша затрясла головой, подхватывая:

— Я там целую ветку нашла, люди годами гадают, кто такой Базиль. Одни считают, что это коллективный псевдоним фонда, другие, что какой-то старый профессор. А это он. Гольдман. Я по совпадению вышла, он один раз перевёл деньги приюту со счёта питомника, кто-то заметил и связал концы. Михаил Алексеевич, он не торгаш. Он фанатик. Настоящий, который реально тысячи зверей спас, своими деньгами, молча, без всякой рекламы.

Я слушал и чувствовал, как внутри меня медленно отключается то реле тревоги, которое щёлкнуло при первом же слове «серьёзный разговор» и не отпускало с тех пор.

Человек, который вкладывает миллионы в невыгодную науку и в приюты для брака, который делает это анонимно, годами, без вывески и без расчёта на налоговые льготы, такой человек не ходит закрывать маленькие клиники на окраине.

Ему это незачем. Складная история Гольдмана про загубленных грифонов и оскорблённую репутацию перестала казаться мне подозрительно складной. За ней стояла обычная правда.

Больше того, я вдруг узнал в нём знакомую породу. В прошлой жизни я про Базиля не слышал, но встречал таких. По пальцам пересчитать, но встречал. Врачи и учёные, которые тянули безнадёжные направления не из-за грантов и званий, они иначе попросту не могли, потому что душа у них была устроена так, что чужую боль они принимали за свою.

Их считали чудаками, над ними посмеивались, а они тихо делали своё и спасали тех, кого больше спасти было некому. Гольдман, похоже, был из этой породы, только с деньгами вместо скальпеля. И если так, то он не зря разглядел во мне что-то родственное во время эфира.

— Ну вот, — сказал я. — А ты говорила, акула.

Ксюша залилась краской до самых очков и уткнулась в монитор.

— Я же не знала… Он правда холодно улыбается. Я по улыбке судила, а надо было по делам. Виновата.

— Не виновата. — Я положил руку ей на плечо. — Ты сделала ровно то, что я просил, и сделала отлично. Усомнилась, проверила, докопалась до сути. Это не ошибка, это работа, причём хорошая. Подозревать незнакомца, это правильно. Менять мнение, когда факты повернулись, умеют немногие, а ты сумела.

Денисов всё ещё сидел пришибленный величием момента, а Саня встрепенулся и хлопнул в ладоши.

— Так чего, берём?! Базиль, не Базиль, а прайс на пять как был, так и есть! Да к нам теперь сам этот меценат клиентов погонит!

— Берём. — Я выпрямился. — Ксюша, звони ему. По той визитке, прямой номер. Скажи, что мы обдумали предложение и принимаем его условия. Работаем.

Денисов выдохнул так, будто ему лично вручили диплом, и в глазах у него засветилась мечта о грифонах под бронестеклом. Саня уже что-то прикидывал на пальцах, шевеля губами, и по ним читалось «золотом обошьём».

Каждый радовался своему, Денисов — пациентам, о которых читал в учебниках, Саня, деньгам и сияющему будущему, в котором он непременно стоит швейцаром в ливрее. Я радовался тому, что чутьё Ксюши на этот раз дало осечку, значит, хоть один человек за последний месяц пришёл ко мне с пустыми руками, без ножа за пазухой.

А ещё я, пока остальные ликовали, успел про себя прикинуть ближайшую арифметику. Если Базиль и вправду погонит ко мне своих клиентов, нагрузка резко вырастет, а нас четверо, и стол один.

Денисова быстро надо доучивать до самостоятельных приёмов. Соседний зал надо оформлять, не дожидаясь, пока накопится вся сумма, иначе поток богачей задавит нас в тесноте прежде, чем мы успеем развернуться.

И надо как-то увязать две очереди, невидимую ви-ай-пи и обычную, из нашего района, так, чтобы вторая от первой не страдала. Задачка выходила непростая, но хорошая. Я отложил её на вечер.

Посреди всеобщего ликования звякнул колокольчик и в клинику вошла Олеся.

Она держала в руках объёмный термопакет, и от него по всей приёмной поплыл запах, от которого мой отощавший за утро желудок свело судорогой. Куриный бульон. Наваристый, домашний, с тем духом, какой бывает у супа, сваренного без спешки.

— Обед для главврача! — она подняла пакет, как трофей. — Марина сказала, раз муж теперь знаменитость на весь интернет, пусть хоть ест по-человечески, а не всухомятку.

«Муж» она выговорила легко, будто пробуя слово на вкус, и сама чуть смутилась.

И тут моя команда показала себя во всей красе. Саня первым завёл, протяжно и гнусаво, на одной ноте:

— У-у-у-у-у…

Денисов тут же подхватил, и даже Ксюша, забыв свой стыд за «акулу», присоединилась тонким голоском, и втроём они вывели это школьное дразнящее «у-у-у» так слаженно, будто репетировали неделю. Олеся вспыхнула разом, прижала термопакет к груди, не зная, куда деваться.

— А ну цыц, балаганщики, — рявкнул я. — Шестаков, у тебя вольер недомытый. Денисов, бери карту следующего и готовь стол. Ксюша, к телефону. Развели тут детский сад.

Команда прыснула и сделала вид, что взялась за дело, продолжая давиться смешками. Я взял Олесю под локоть и увёл её в стационар, под прикрытие двери, за которой эти трое уже не могли её доставать.

В стационаре было тихо, Олеся принялась выгружать из термопакета контейнеры. Бульон в большой банке, ещё горячий. Котлеты, плотно уложенные, рядом домашнее пюре. Отдельно завёрнутый хлеб. Кормили меня как на убой, и желудок одобрял каждое движение её рук.

Пока она расставляла еду, я заметил в дальнем углу стационара то, чего там утром не было.

Купол с Вэллором стоял на прежнем месте, но теперь его загораживала ширма из трёх створок, обтянутая плотной тканью и поставленная так, чтобы скрыть разом террариум, провода, и дрожащий над ним жар.

Раньше купол стоял открыто, прикрытый только моим присутствием и закрытой дверью. Теперь он был спрятан по-настоящему, от любого случайного взгляда. Ставил эту ширму не я. Я нахмурился и отложил вопрос на потом.

— Садись уже, остынет, — Олеся сунула мне ложку. — И не вздумай говорить, что некогда.

Спорить было бессмысленно и не хотелось. Я сел и накинулся на бульон.

Голод, накопленный за полдня конвейера, гнал меня вперёд, и первую половину банки я опорожнил почти не жуя, обжигался и не замечал этого, заедал котлетой прямо из контейнера. Тело молодое, обмен быстрый, а с утра в нём не было ничего, кроме чая.

Олеся следила за этим процессом со всё возрастающим неодобрением, скрестив руки, и наконец не выдержала.

— Покровский. Ты не ешь, ты заглатываешь, — она ткнула пальцем в мою сторону. — Кусками, как удав. Я полтора часа над этим бульоном стояла, кости вываривала, а ты его в себя за минуту опрокинул, даже вкуса не разобрал. Так и язву наживёшь. Ядовитых петов лечить умеешь, грифонам сердца чинишь, а собственный желудок угробить норовишь.

— Олесь, — я прожевал и виновато развёл руками, — это привычка.

— Привычка, — она покачала головой, но в голосе звучала ворчливая забота, которой меня не баловали. — Все вы спешите, пока вас в больницу не увезут. Жуй медленнее. Хоть пять минут поешь по-человечески. Никто там без тебя не помрёт за пять минут.

Я честно сбавил темп, скорее ради неё, чем ради желудка, и оставшийся бульон доедал размеренно, и он от этого, надо признать, стал вкуснее. Олеся проследила, чтобы я прожевал как следует, удовлетворённо кивнула и только тогда отошла к вольеру леопардёнка. Тот, заслышав её, заворочался и потянулся.

— Можно? — Она оглянулась на меня.

— Бери, он любит руки. Только осторожно, рёбра ещё срастаются.

Она бережно вынула вольтового леопардёнка и взяла его на руки, подложив ладонь под забинтованный бок. Зверёныш доверчиво обмяк, ткнулся носом ей в сгиб локтя и заурчал, пуская из шерсти слабые голубые искорки. Олеся замерла, боясь шевельнуться, с восхищённо-серьёзным лицом человека, впервые взявшего на руки что-то живое и хрупкое.

Я смотрел на неё, жевал котлету и вдруг расплылся в улыбке, потому что услышал то, что слышал только я.

«…мама… тёплая мама пришла… мягко… хорошо…»

Олеся подняла на меня глаза, и они у неё мгновенно заблестели. Она прижала леопардёнка к себе чуть крепче, склонилась над ним и совсем тихо, чтобы не разбудить, погладила между ушами.

— Мама, здесь, — прошептала она зверёнышу. Надо же, как будто слышала.— Ишь ты. Маленький.

И вид у неё был такой, что я забыл про котлету.

Я доел, вытер губы салфеткой и встал. Подошёл к Олесе сзади, осторожно, чтобы не потревожить дремлющего у неё на руках леопардёнка, обнял её за талию и уткнулся носом в макушку.

— С тобой так тепло, — выговорил я ей в волосы, — но пора работать.

— Знаю, — она кивнула, не оборачиваясь, чтобы не разбудить зверёныша. — Иди уж. Я понимаю.

Я видел, что она понимает, и от этого теплело ещё сильнее. Олеся не дёргала меня, не обижалась на вечную нехватку времени, не устраивала сцен из-за того, что я живу клиникой. Она приносила бульон и говорила «я понимаю», и это стоило дороже любых слов.

— Слушай, — я не разжал рук. — А давай устроим выходной. Один. Целый день, только ты и я. Без клиники и кафе. Просто наш день.

Олеся усмехнулась, и я почувствовал движение её плеч.

— Миш. С нашими графиками целый выходной вдвоём, это из области фантастики. У меня смены, у тебя клиника.

— Клиника подождет, — я говорил ей в макушку. — Денисов один день подержит оборону, он уже почти готов. Мангуст стабилен. Один день, Олесь. Мы его заслужили.

Она повернулась в кольце моих рук, медленно, чтобы не потревожить спящего леопардёнка, оказалась лицом к лицу, ее серые глаза посмотрели на меня, серьёзно, без обычной насмешки. Потом приподнялась и поцеловала меня в губы. Долго, тепло, без вчерашней отчаянной жадности, спокойно и хорошо.

— Давай попробуем, — сказала она, отстранившись на сантиметр. — В субботу. Если ничего не рухнет. Договорились?

— Договорились, — я не удержался и прищурился. — Целый день…, а может, заодно и ночь?

Она отстранилась совсем, фыркнула и щёлкнула меня по носу свободной рукой.

— Но-но. Не закидывай удочку так далеко, деловой. Сначала выходной выгуляем, а там посмотрим на твоё поведение.

И ушла, передав мне на руки сонного леопардёнка, забрав пустые контейнеры и оставив меня посреди стационара с улыбкой, которую я не очень-то и прятал.

Я стоял, держал тёплого зверёныша, смотрел на закрывшуюся за Олесей дверь, и на губах ещё держался вкус поцелуя. Хорошо мне было. Просто, по-человечески хорошо.

Идиллию, разумеется, нарушил Феликс.

— Одобряю, — проскрипело с жёрдочки, и я обернулся. Сова сидела нахохлившись и смотрела на меня с видом партийного работника, утверждающего кадровое назначение. — Решительно одобряю выбор, товарищ Покровский. Хорошая она. Правильная.

— Маркс, — я вздохнул. — Ну хоть ты не лезь.

— Лезу по идейным соображениям, — Феликс распушил перья. — Анализирую с классовых позиций. Самка трудовая, при деле, работает у плиты, не белоручка. Готовит сытно, я по запаху из коридора оценил, наваристо. Преданная, носит пропитание соратнику в разгар трудового дня. Из такой выйдет образцовая ячейка общества и крепкий тыл революционера. Бери, товарищ, и не задумывайся. Партия благословляет.

Я расхохотался, осторожно, чтобы не растрясти леопардёнка, который у меня на руках даже не проснулся.

— Спасибо, Маркс. Учту твоё партийное напутствие. Передам невесте, что прошла проверку парткома.

— Невесте, — удовлетворённо повторил Феликс и прикрыл глаза. — Растёшь, товарищ. Сознательность крепнет.

Я вернул леопардёнка в вольер, укрыл, проверил напоследок жар над куполом за ширмой, стабильно, и вышел в приёмную, всё ещё улыбаясь. Идиллия кончалась здесь, за этой дверью. Дальше начиналась работа.

В приёмной я первым делом отправил Саню с Денисовым обедать.

— Идите, пока затишье. Шестаков, рот не набивай на ходу, подавишься на радостях от Базиля. Денисов, через сорок минут жду обратно, после обеда у нас плотно. Ксюша остаётся на стойке, — указал я.

Они ушли, всё ещё обсуждая грифонов и золото на стенах, и в приёмной стало тихо. Я подошёл к стойке, оперся на неё и вспомнил про вопрос, который отложил на потом.

— Ксюш. Ширма в стационаре. Откуда?

Она оторвалась от монитора, и вид у неё стал чуть виноватый.

— А, это… Это мы с Денисовым поставили. Денисов придумал. Сказал, надо прикрыть от греха. Притащил ширму откуда-то с барахолки. Мы хотели вам сразу рассказать, честно, но то поток, то Гольдман этот, то стрим разбирали, всё минутки не было. Я уж и забыла, что не сказали. Вы не сердитесь? Я ее убираю на ночь, а с утра ставлю.

Я не сердился. Наоборот, внутри потеплело. Денисов, ещё недавно чужой человек с той стороны баррикады, бывший главврач мажорской конторы, сам, без подсказки, додумался прикрыть мою главную тайну от чужих глаз. Не спросив, не выслужившись, просто потому, что понял риск и решил его закрыть. Так не отрабатывают зарплату. Так берегут своё.

— Не сержусь, — я качнул головой. — Передай Денисову, что он молодец. Голова варит в правильную сторону. И ширму он угадал, она там нужна. Хорошо, что в команде кто-то думает про безопасность, пока я думаю про всё остальное.

Ксюша заметно повеселела и вернулась к монитору.

— Кстати, — я вспомнил главное. — Дозвонилась Гольдману?

— Дозвонилась, — она кивнула. — Не сразу, раза с пятого, у него то занято, то сбрасывает. А потом ответил и… знаете, Михаил Алексеевич, он как будто ждал звонка. Я ему только: «Здравствуйте, это от Покровского», а он сразу, «Принимаете? Прекрасно. Сегодня в восемнадцать ноль-ноль к вам подъедет мой человек с пациентом». И всё, положил трубку. Как заранее знал, что согласимся.

Я хмыкнул. Вот же хитрый. Не успели мы решить, а у него уже и клиент наготове, и время назначено заранее. Он не сделку мне предлагал, он с первого же дня устраивал проверку, посмотрим, как ты держишь слово про «всегда найдётся окно».

— Понятно, — сказал я. — Проверяет. Хочет глянуть, не трепло ли я. Ну что ж, не будем разочаровывать мецената. Записывай его человека на восемнадцать ноль-ноль, отдельной строкой. К этому времени стол должен быть свободен. Если на шесть кто-то записан, двигай, придумай что-нибудь вежливое.

— Уже двигаю, — отозвалась Ксюша, открывая журнал. — Перенесу Зубова с его игуаной на полседьмого, он мужчина спокойный, поймёт.

День покатился дальше плотным валом приёмов, и я снова утонул в нём по локоть.

После стрима поток не желал спадать. Шли с настоящими болячками и с надуманными, шли поглазеть на «врача из интернета», вели на поводках и несли в переносках всех, кого только держат в этом городе.

Я работал, Денисов тоже, Ксюша крутилась на стойке и телефоне, стрелки часов ползли к вечеру незаметно.

Запомнился один случай из этого вала. Привели болотную выпь, странную птицу с длинным клювом и Ядром на удивление капризного устройства. Хозяйка, замотанная женщина с тремя детьми, виновато объяснила, что денег у неё немного, но выпь у старшего сына вместо игрушки и друга, и если что серьёзное, она хоть в рассрочку, хоть как.

Птица держала крыло на отлёте и не давала к нему прикоснуться. Я осмотрел, вывих в эфирном сочленении, плёвое дело на пять минут, вправляется одним движением под лёгкой седацией. Я вправил, выпь возмущённо клекотнула, расправила крыло, и насупленный, серьёзный мальчишка лет шести вдруг просиял так, что осветил мне всю смотровую.

— Сколько с меня? — женщина полезла в потёртый кошелёк с такой обречённостью, что я понял, там негусто.

— Триста рублей, — сказал я, хотя по прейскуранту выходило вдвое больше. — Вправление лёгкое, не переживайте.

Она ушла, благодаря и оглядываясь, а я поймал себя на простой мысли, вот ровно за таких я и держусь, за женщину с тремя детьми и выпью вместо игрушки. И вот ровно это окно, потраченное на её птицу, я по уговору с Гольдманом должен буду в любой день уступить грифону какого-нибудь надутого богача, который не умеет ждать. Старый спор во мне снова шевельнулся и снова не разрешился. Я отодвинул его и взял следующую карту.

К без четверти шесть я начал освобождать стол под VIP-клиента. Доделал текущего пациента, отпустил его, протёр поверхность и разложил свежий комплект. Ксюша придержала очередь, объяснив, что на шесть у нас особая запись.

Зубова с игуаной она переставила, тот не возражал. К восемнадцати ноль-ноль смотровая была чиста и готова, инструмент разложен, эфирограф прогрет. Я стоял у вычищенного стола, при полной готовности, и ждал присланного Базилем человека.

Восемнадцать ноль-ноль. Никого.

Колокольчик молчал, за окном никто не парковался, дверь не открывалась. Я списал это на пробки, город большой, дороги вечером стоят, пять минут опоздания не криминал.

Восемнадцать десять. По-прежнему пусто.

Я прошёлся по смотровой, поправил и без того ровный инструмент. Ксюша поглядывала на меня от стойки и помалкивала, но я видел, что и она поглядывает на часы. За окном вечерело, фонари ещё не зажглись, по тротуару шли люди с работы, и ни один из них не сворачивал к моему крыльцу.

Восемнадцать двадцать. Тишина.

Во мне поднималось медленное едкое раздражение. Я освободил стол, передвинул живого, реального клиента с игуаной, заставил очередь ждать дольше положенного, всё ради VIP-персоны, которая не соизволила приехать вовремя. Или приехать вообще. И ладно бы это была чистая потеря времени. Хуже было другое, я впервые опробовал на себе ту самую систему, на которую подписался, и система с первого же раза показала мне свой неприятный бок.

Сегодня я отодвинул Зубова с игуаной, человека спокойного и понимающего. А что будет, когда ради такого вот невидимки придётся отодвинуть кого-то вроде той женщины с тремя детьми? Кого-то, кому это окно нужно позарез, а не для статуса?

Профессор внутри меня ворчал, вот оно, начинается, продал душу за множитель на пять, теперь будешь плясать под дудку тех, кто платит. Делец возражал ему вяло, потому что в эту минуту, у пустого стола, дельцу было нечем крыть. Я стоял и злился, и злился, честно говоря, на пропавшего клиента вполовину, а на себя самого даже больше.

Восемнадцать тридцать. Я выдохнул и поставил точку.

— Всё, хватит, — я повернулся к Ксюше. — Подставил нас Базиль, или его человек, неважно. Богатей просто не явился, а мы полчаса воздух греем впустую, пока живые люди в очереди сидят. Окно своё мы предоставили честно, по уговору, претензий к нам быть не может. Кто там у нас на полседьмого по живой записи?

— Громов, с алабаем, — сверилась Ксюша. — Уже пришёл, ждёт минут двадцать.

— Зови Громова. Хватит ждать призраков.

Алабай у Громова оказался зверем серьёзным, бронированная сторожевая порода, холка мне почти по грудь, костяные пластины вдоль хребта тускло отливали под лампами.

На таких ставят охрану складов и режимных объектов, и характер у них под стать. Но этот стоял смирно, понурив тяжёлую голову, и при каждом шаге заметно припадал на левую переднюю.

— Третий день хромает, — пояснил Громов, здоровенный мужик под стать собаке. — Думал, ушиб, пройдёт. А он скулит по ночам, лапу зализывает, не даёт трогать. И горячая лапа-то, доктор.

Я уложил пса на широкий стол, успокоил голосом и ладонью на загривке, провёл сканером. Эфирограф высветил картину, в мягких тканях левой передней, глубоко, у самого канала, сидело инородное тело, и вокруг него расплывался воспалённый ореол.

Эфирная заноза. Скорее всего, обломок костяного шипа или осколок брони, загнанный под кожу в драке или о железо, и теперь он гноился, фонил, сбивал течение эфира по каналу лапы и тёк отравой в окрестные ткани.

— Заноза у вас, Громов. Только не простая, эфирная. Инородный осколок засел глубоко, у канала, и пошло воспаление. Надо доставать, иначе канал перекроет, и тогда лапа отсохнет. Сейчас займёмся, — сказал я.

И обезболил лапу, развёл шерсть, обработал поле. Работа предстояла тонкая, достать осколок, не задев сам канал, который проходил впритык. У бронированных пород такие каналы залегают глубоко, под слоем уплотнённой ткани, и пробираться к занозе приходилось буквально на ощупь, сверяясь с монитором, где осколок горел маленькой тревожной точкой в миллиметре от золотой нити канала. Заденешь нить и вместо одной занозы получишь перебитый канал, а это уже не амбулаторный случай, это инвалидность зверя.

Я взял зонд и пинцет, склонился над раскрытой раной, где поблёскивал эфирный гель и темнела точка инородного тела, и весь ушёл в процедуру. Правая ладонь, едва зажившая после мангуста, отозвалась знакомой тупой болью на точное усилие, но руки держали ровно.

Громов сопел над душой, дыша мне в затылок, алабай под наркозом дышал глубоко, мир сжался до сантиметра раны и засевшего в ней осколка. Зонд отодвинул край уплотнённой ткани. Темный осколок показался и впрямь обломок чьего-то костяного шипа, засевший боком. Я подвёл пинцет, нащупал грань. Тянуть надо было строго вдоль, чтобы не качнуть осколок в сторону канала.

— Спокойно, родной, — сказал я не то псу, не то Громову, не то себе. — Сейчас.

Я почти подцепил осколок, когда колокольчик над дверью звякнул резко и зло, будто его дёрнули за язык.

— Так. Кто здесь главный?

Голос был громкий, капризный, привыкший, что на него оборачиваются. Я не обернулся, я не мог. Пинцет стоял в миллиметре от канала, и любое лишнее движение руки стоило бы псу лапы. Но боковым зрением уловил вошедшего.

В приёмную ввалился мужчина, упакованный в костюм такой кричащей дороговизны, что рядом с ним даже пальто Гольдмана сошло бы за рабочую спецовку. Лиловый бархат, золотые запонки величиной с фасолину, перстни, платок, лаковые туфли с зеркальным блеском. На холёном лице застыла брезгливость человека, которого заставили дышать одним воздухом с простолюдинами.

— Я Стоцкий, от Гольдмана, — объявил он на всю приёмную, не здороваясь, обмахиваясь ладонью, словно от запаха. — Опоздал, да. Пробки кошмарные, я полтора часа в этой вашей пробке простоял, кошмар. Так, бросайте всё немедленно. Меня нужно принять. Срочно.

В приёмной стало тихо. Очередь, и без того просидевшая лишних полчаса, повернулась к нему вся разом, и в этой тишине копилось дружное недоумение людей, которые ждут честно, по записи, с больными зверями на руках, и вдруг видят, как кто-то с порога лезет впереди всех.

Женщина с переноской поджала губы и прижала к себе переноску. Старик с таксой проворчал что-то себе под нос, и такса согласно тявкнула. Ксюша поднялась из-за стойки, вся маленькая и собранная, и шагнула наперерез гостю с той тихой твёрдостью, которая прорезалась у неё всякий раз, когда задевали клинику или её людей.

— Здравствуйте. Вы на восемнадцать ноль-ноль? — голос её звенел вежливо, но непреклонно. — Вы опоздали почти на час, врач вас прождал и сейчас занят экстренной операцией. Присядьте, пожалуйста, я вас запишу следующим, как только он освободится.

— Девочка, ты кто такая, чтобы меня записывать? — Он смерил её взглядом, в котором она весила меньше пылинки, повёл плечом, оттесняя её с дороги, не коснувшись. — Где врач? А, вон он, в собаке ковыряется. Эй! Да-да, ты!

И вот тут я медленно поднял глаза от алабая. Пинцет с зажатым осколком из руки не выпустил, пальцы остались твёрдыми, но дар речи у меня и впрямь отнялся от этой простой, ничем не замутнённой наглости. Человек опоздал на сорок пять минут, ввалился в клинику, где врач стоит по локоть в открытой ране живой собаки, отодвинул плечом моего сотрудника и теперь тычет в меня пальцем через всю приёмную.

— Вы опоздали на сорок пять минут. Я занят. Передо мной пациент на столе, открытая процедура. Сядьте и ждите своей очереди, — строго обозначил я.

Индюк побагровел. Краска поднялась от тугого воротника вверх, залила щёки, и лицо исказилось от возмущения, как у человека, которому впервые в жизни отказали.

— Ждать?! — взвизгнул он. — Я сказал — принять сейчас! Ты что, оглох?! Ты вообще понимаешь, кто я и от кого?! Принимай немедленно, деревенщина!

Глава 4

Я не дрогнул и не ускорился от слов богача. Пинцет стоял где стоял, в миллиметре от золотой нити канала, и крик Стоцкого значил для моих пальцев не больше, чем уличный шум за окном. Я довёл движение, которое начал, медленно потянул осколок вдоль, не задевая нить, и тёмный обломок костяного шипа вышел из раны и я положил его в лоток. Только после этого я разогнулся.

— Я повторю один раз, — сказал я, не поворачиваясь всем телом, лишь скосив на него взгляд. — Вы опоздали на сорок пять минут. Передо мной на столе собака с открытой раной. Сядьте, выпейте чаю, дождитесь, пока я закончу. Это не просьба.

Индюк побагровел ещё гуще, до свекольного, и затрясся.

— Чаю?! Вы предлагаете мне чай?! Да вы знаете, сколько стоит моё время?! Я — Аркадий Виленович Стоцкий! Меня к вам прислал сам Гольдман, а вы заставляете меня сидеть в этой… в этой будке и ждать, пока вы возитесь с дворнягой! Принимайте немедленно, я сказал!

Я бросил на него один взгляд. Тот самый, которым в прошлой жизни осаживал ординаторов, вздумавших спорить у операционного стола, и родственников, требовавших скандала вместо лечения. Взгляд подействовал на мгновение, Стоцкий поперхнулся, но гонор пересилил, и он снова открыл рот.

Договорить ему не дала Ксюша.

— Аркадий Виленович, вас же Аркадий Виленович зовут, да? — Она возникла у него под боком, вся улыбчивая, с журналом записи наперевес, и затараторила так, что вставить слово стало некуда. — Я вас сразу по осанке определила, вы человек явно непростой, сразу видно. А пальто у вас итальянское? Нет, ну я же вижу, что итальянское, у нас тут абы кто не ходит. Вы присаживайтесь вот сюда, на лучшее место, у окна, тут вид, тут чистенько. А зверя вашего как зовут? Ой, а кто у вас, ласочка? Породистая, наверное, у такого солидного мужчины абы какой не будет…

Пока индюк, сбитый с яростного разгона этим потоком, недоумённо моргал и соображал, хвалят его или заговаривают, к делу подключился Саня.

— Аркадий Виленыч, а правда, что в этом сезоне лиловый снова в моде? — Саня подкатил с другого боку, на ходу придвигая стул. — Я ж по костюму вижу, вы человек со вкусом, не то что эти, в сером ходят. Вот объясните мне, простому, чем бархат от велюра отличается, а то я всё путаю…

— Велюр… велюр совершенно иная фактура, — машинально начал Стоцкий, разворачиваясь к Сане, и сам не заметил, как из обличителя превратился в лектора. — Это распространённое заблуждение, путать их. Бархат имеет ворс плотный, короткий…

— Ой, а покажите ещё раз запонки, я таких сроду не видела! — встряла Ксюша с другого фланга, и Стоцкий послушно повернулся к ней, выставляя манжету. — Это что, настоящее золото? И камешки настоящие? Аркадий Виленович, вы прямо как из журнала, честное слово. У нас тут таких гостей не бывает, у нас всё больше с дворнягами да хомяками…

— Натуральные сапфиры, разумеется, — приосанился Стоцкий, окончательно забыв, зачем кипятился. — Под заказ, у одного ювелира на Большой Морской…

Они перебрасывали его, как мячик, от Сани к Ксюше и обратно, не давая ни секунды на то, чтобы вернуться к скандалу. Саня восхищался костюмом, Ксюша запонками, оба ахали в нужных местах, и распушившийся от лести индюк отвечал то одному, то другому, всё больше теплея, больше веря, что попал к людям, которые наконец оценили его по достоинству. Пока этот ватный волейбол шёл своим чередом, я спокойно зашил алабаю рану, наложил повязку и закрепил лапу.

— Готово, Громов, — я выпрямился, разминая поясницу. — Осколок достал, канал цел. Швы снимем через десять дней, пока обрабатывать вот этим, два раза в сутки. Бегать запретите неделю.

Громов, всё это время простоявший над душой бледной горой, выдохнул, стиснул мою руку обеими лапищами и забормотал благодарности. Алабай, ещё сонный от наркоза, на трёх лапах поковылял к выходу, и здоровенный хозяин повёл его, поддерживая, мимо опешившего индюка.

У двери Громов обернулся, смерил Стоцкого тяжёлым взглядом, и сказал в пространство:

— Бывают же люди, — и вышел.

Дверь за Громовым закрылась. Я наконец повернулся к нему целиком, вытирая руки полотенцем.

— Ну, — я смотрел на него спокойно. — Теперь я свободен. Что у вас?

И Стоцкий, едва спихнутый Ксюшей и Саней с кипящей точки, тут же снова полез в бутылку.

— Что у меня? — Он вскинул подбородок. — У меня то, что я прождал у вас в очереди, как простой смертный! Я, Стоцкий! Неужели до вас дошло, что меня нужно было принять сразу?! Сколько можно испытывать моё терпение?!

Я отложил полотенце. Подошёл к нему вплотную, спокойно, так что ему пришлось чуть задрать голову, чтобы держать взгляд, и заговорил без капли злости. На таких тихий голос действует сильнее крика.

— Аркадий Виленович, послушайте меня внимательно, я скажу один раз, — я выдержал паузу. — Здесь ваши деньги не работают. Совсем. Можете предлагать мне любую сумму, можете трясти знакомствами, можете кричать, на мою работу это не повлияет ни на грамм. В моей клинике есть правила, есть очередь и есть уважение к чужому труду и времени. Если вы хотите лечить здесь своего зверя, вы эти правила соблюдаете, как все. А если не хотите, — я качнул головой в сторону двери, — вон выход. Я вас не держу и держать не стану.

— Да как вы смеете! — задохнулся Стоцкий. — Вы понимаете, с кем разговариваете?! Я таких, как вы…

— Прекрасно понимаю, — я не повысил голоса. — И вы тоже сейчас поймёте, с кем. Давайте по фактам. Вас прислал Гольдман. А Гольдман не разбрасывается рекомендациями, он осторожен. Значит, до меня вы обошли не одного фамтеха. Самых дорогих, самых модных, с холлами в мраморе и смузи в приёмной. И ни один вас не устроил, иначе вы не стояли бы тут. Вам не нужен просто врач, Аркадий Виленович. Вам нужен лучший. Вы за лучшим и пришли.

Я сделал паузу, давая словам осесть. И продолжил:

— Так вот. Лучший перед вами. Это не хвастовство, это диагноз, который вам уже поставил Гольдман, иначе вас бы тут не было. Но лучший работает только на своих условиях. Не уважаете мой труд, не цените моё время, считаете, что деньги дают вам право орать на врача посреди операции, тогда пожалуйста, дверь открыта, ищите дальше. Только искать вы уже устали, иначе не пришли бы. Лучшего вы нашли. Вопрос один, нужен он вам или нет.

В приёмной стало очень тихо. Ксюша застыла с журналом, Саня прирос к стулу, Денисов смотрел на меня так, будто впервые видел. А Стоцкий жевал губами, переваривая. Бил я его собственной логикой, его же снобизмом, развёрнутым против него самого, безо всякого оскорбления, он всю жизнь искал лучшее и платил за лучшее, а я предложил ему ровно это, только с ценником из уважения вместо денег.

Гонор выходил из него медленно, как воздух из проколотого шарика. Свекольный цвет сползал с лица, плечи опускались.

— Я… — он сглотнул. — Возможно, я был несколько резок. Пробки, нервы, тяжёлый день, — он помолчал и выдавил, явно непривычно для себя: — Прошу прощения. Посмотрите мою Жизель. Пожалуйста.

— Конечно посмотрю, — я кивнул, и тон у меня сам собой переменился на рабочий. — Ради зверя я что угодно посмотрю, зверь в наших разногласиях не виноват. Несите на стол.

Стоцкий бережно, двумя руками, извлёк из дорогой переноски ласку, и я невольно отметил, что зверь и впрямь хорош. Изящная, длинная, с шерстью цвета топлёного молока, отливающей шёлком, породистая до кончика хвоста.

На ней была надета попона, миниатюрная, расшитая мелкими сверкающими камешками, из тех висюлек, какими богачи наряжают питомцев под собственный статус. Ласка лежала на руках вяло, растеряв всю живость, какая положена её породе.

— Жизель третьи сутки ничего не ест, — заговорил Стоцкий, и в голосе у него прорезалась настоящая тревога, спрятанная под спесью. — Совсем. Воду пьёт, а еду не берёт. Вялая стала, лежит. Я уж и корм менял на самый дорогой, и ветеринара на дом вызывал, тот руками развёл, говорит, везите в стационар на обследование. А она у меня… — он осёкся, — она мне дорога. Не как вещь. Просто дорога.

Вот это «просто дорога», сказанное сквозь весь его гонор, мне понравилось куда больше итальянского пальто. Под индюком прятался человек, который любит своего зверя.

Я уложил ласку на стол, Денисов тут же оказался рядом, собранный, готовый показать себя на VIP-пациенте. Я провёл над зверьком сканером браслета.

[Вид: Ласка эфирная, выставочная линия | Ядро: Уровень 2 | Состояние: норма по всем показателям]

Норма. Я прогнал ещё раз, по каналам, по органам. Эфирограф развернул картинку. Ядро ровное, каналы чистые, ни воспаления, ни паразитов, ни сбоя терморегуляции. Ни одной из тех патологий, что положены зверю, трое суток не евшему. Зверь по всем приборам был здоров.

Денисов нахмурился, вглядываясь в монитор, и начал вслух перебирать страшное.

— Михаил Алексеевич, если по приборам чисто, а симптом есть… Это может быть скрытая эфирная дистрофия Ядра, начальная стадия, она на ранних сроках на сканере не видна. Или аутоиммунное, когда организм сам глушит аппетитный центр. Или, — он понизил голос, покосившись на хозяина, — неоперабельная опухоль в эфирном узле, такие тоже сначала не светятся…

Стоцкий побелел и схватился за край стола.

— Опухоль?! Неоперабельная?! Доктор, сделайте что угодно, любые деньги!..

— Денисов, — я остановил его одним словом. — Прекрати пугать хозяина страшными словами. И вот тебе урок, запоминай на будущее. Когда прибор говорит, что зверь здоров, а зверь болеет, причин ровно две. Либо прибор чего-то не видит. Либо болезни нет вовсе, и за неё мы приняли что-то другое. Не лезь сразу в неоперабельные опухоли, исключи простое. Ты ищешь болезнь, а я для начала поищу причину.

Я отложил браслет. Приборы я уже спросил, они сказали «здорова». Теперь следовало спросить самого зверя, руками и глазами, по-старому, как лечили до всяких эфирографов.

Ласка не ест трое суток, но пьёт. Активность снижена, но не лежит пластом. Здорова по всем системам. Что мешает здоровому зверю есть? Вопрос стоял именно так, не про болезнь, а про то, что мешает. И зашёл я с самого простого, с того, чем зверь ест, а Ядро оставил напоследок.

Я мягко придержал ласку и раскрыл ей пасть.

Зубы целые, дёсны розовые, язык чистый. Я заглянул глубже, посветил и осторожно прощупал пальцем защёчные мешки, в которых ласки таскают добычу. Левый пуст. А в правом, глубоко, у самого основания, пальцы наткнулись на мелкий твёрдый острый предмет.

Вот оно.

— Пинцет тонкий, — сказал я. — И поднесите лампу.

Под лампой я раскрыл мешок шире, завёл длинный пинцет и осторожно, чтобы не протолкнуть глубже, подцепил инородное тело. Оно сидело плотно и выходить не желало. Я подработал, потянул. Из защёчного мешка ласки показался и лёг мне на ладонь маленький блестящий предмет.

Камешек. Сверкающий стразовый камешек, гранёный, размером с горошину.

Я молча поднёс его к попоне Жизели, к ряду расшитых по краю украшений. В одном гнезде зияла пустота, камешек выпал из оправы. Точно такой же, как тот, что лежал у меня на ладони.

— Вот ваша неоперабельная опухоль, Аркадий Виленович, — я положил страз на стол перед остолбеневшим Стоцким. — С попоны. Открепился, а Жизель его подобрала и сунула за щёку, как они таскают всё блестящее. Закатился глубоко, к основанию мешка и застрял. Есть с такой занозой за щекой больно и неудобно, вот зверь три дня и отказывался от еды. Причина не в болезни. В камешке.

В смотровой повисла тишина. Денисов смотрел на страз с открытым ртом, осмысляя, как бытовая мелочь свела на нет весь его список смертельных диагнозов. Саня тихо присвистнул.

А Стоцкий переводил взгляд с камешка на ласку, с ласки на меня, и на холёном лице проступало особое потрясение человека, который выложил кучу денег за обследования и услышал в итоге, что всё дело в выпавшей стекляшке.

Жизель тем временем шевельнулась на столе, повела носом и ожила прямо на глазах. Я поднёс ей кусочек лакомства из банки на стойке, и ласка, избавленная от помехи, схватила его и сжевала с аппетитом.

— Ест, — выдохнул Стоцкий. — Господи, она ест.

— Ест, — я убрал пинцет. — Здоровый был зверь, Аркадий Виленович. Всё это время. Просто с камнем за щекой. Попону с украшениями я бы вам посоветовал снять совсем или сменить на такую, где нечему отваливаться. Красиво, но вот вам цена красоты.

Денисов всё ещё смотрел на страз, и я видел, что у него в голове со скрипом перестраивается какая-то важная конструкция. Я тронул его за плечо и негромко сказал, чтобы слышал только он.

— Запомни этот случай, Кирилл. Крепко запомни, он дороже десяти лекций. Тебя в академии учили, видишь симптом, ищи болезнь. Перебирай диагнозы от частого к редкому, от лёгкого к смертельному. И это правильно, но это полдела. Потому что есть ещё целый пласт, который ни в один диагноз не лезет, инородные тела, бытовые мелочи, дурацкие случайности. Зверь проглотил, накололся, запутался. Прибор тут бессилен, он ищет патологию, а патологии нет.

— Я сразу полез в опухоли, — пробормотал Денисов, и в голосе у него была честная досада на себя. — Прибор чистый, а я первым делом про худшее подумал.

— Все так делают поначалу. Это от страха пропустить страшное. — Я качнул головой. — Но хороший диагност первым делом исключает простое, а уже потом берётся за страшное. Простое встречается в сто раз чаще, проверяется быстро и не пугает хозяина зря. До того как напугать человека словом «опухоль», загляни зверю в пасть, в уши, под хвост, прощупай руками. В девяти случаях из десяти ответ лежит на поверхности, и лезть в глубину не приходится. Был у меня один знакомый врач, лучший диагност, какого я встречал. Так он лечил не приборами, он лечил головой. И ты учись думать, а не пугаться.

Денисов уловил смысл и кивнул. Растёт парень. Из таких ошибок, осознанных вовремя, и вырастают настоящие врачи.

Стоцкий смотрел, как его Жизель уминает второй кусок лакомства, с ним на глазах происходило превращение. Спесь сошла окончательно, а на её место пришёл почти детский восторг, которому вернули любимое существо.

— Невероятно, — пробормотал он. — Три дня я с ума сходил, ветеринара вызывал, корма перебирал, в интернете про опухоли читал, а вы за пять минут… камешек, — он поднял на меня глаза, и в них теперь не было ни капли прежнего высокомерия. — Гольдман не врал. Он сказал: «Стоцкий, я знаю одного человека, езжайте к нему и не спорьте, он гений». Я не поверил, я думал, очередная провинциальная самоделка. А вы и правда… вы действительно гений, доктор. Я всем расскажу. Всем своим. У меня круг, знаете, обширный, и у всех звери, и все мучаются с этими модными коновалами. Я вас на руках разнесу по всему городу.

— Расскажите лучше, что лечиться надо вовремя и без истерик, — сказал я. — И что врача стоит уважать. Этого будет достаточно.

— И это тоже, — он пристыжённо закивал. — И за сцену простите ещё раз. Сорвался. Бывает.

Расплачиваться он подошёл к стойке, к Ксюше, и тут случилось то, ради чего, собственно, и затевалась вся история с Гольдманом. Ксюша назвала сумму по нашему прейскуранту, помноженному на пять, как договаривались, и назвала её слегка севшим голосом, явно ожидая, что сейчас начнётся новый скандал, теперь из-за цены.

Скандала не последовало. Стоцкий услышал цену в пять раз выше обычной и впервые за вечер одобрительно кивнул, будто только теперь окончательно убедился, что попал к серьёзному специалисту. Он достал портмоне, отсчитал сумму и сверху, не считая, добавил толстую пачку.

— Это чаевые. Персоналу, — он покосился на Ксюшу с Саней. — За… за находчивость. И вообще. И запишите меня на профилактический осмотр через месяц, я теперь только к вам.

Он бережно убрал воспрянувшую Жизель в переноску, ещё раз потряс мне руку, на сей раз с искренним почтением, и удалился, унося переноску и твёрдую убеждённость, что нашёл лучшего ветеринара Петербурга.

Мы все молча смотрели на стойку, где лежали деньги.

Потом Саня подошёл, взял пачку, пересчитал, шевеля губами, и поднял на нас ошалевшие глаза.

— Мужики, — голос у него сел. — Это за один приём. За один. Плюс чаевые сверху. Да тут больше, чем мы за иной день всей кассой наколачиваем, со всеми когтями, ушами и глистогонками вместе взятыми.

— Помножь на поток, — тихо сказала Ксюша, и в глазах у неё зажглись цифры. — Если Гольдман таких будет присылать каждый день…

— Да мы за полгода тут дворец отгрохаем! — Саня уже воспарил. — Я серьёзно говорю. Второй этаж надстроим, вывеску неоновую, я себе форму закажу, настоящую, с галунами…

— Сначала нормальную вентиляцию в стационаре, — приземлил его Денисов. — И автоклав новый, наш уже на ладан дышит, ещё второй смотровой стол, иначе с потоком не справимся. И расходники закупить впрок.

— И то, и другое, и третье, — сказал я, и они повернулись ко мне. — Вы все правы, каждый по-своему. И вентиляция будет, и стол, и Санины галуны когда-нибудь, если очень захочет. Всё будет. Теперь главное, не потерять голову от первых денег.

Я обвёл их взглядом, по очереди.

— И насчёт клиентов Гольдмана. Да, они проблемные. Стоцкий не последний и, боюсь, не худший, будут и капризнее. Но я с такими разговаривать умею, вы сегодня видели. Деньги для них, это единственный привычный язык, и им кажется, что этот язык открывает любые двери. Уважение за деньги не купишь, и они это нутром чуют, оттого, наткнувшись на человека, которого не купить, теряются и идут на попятную. Так что проблем я не жду. Справимся.

Перед тем как расходиться, мы сделали ревизию.

Заперли дверь, опустили жалюзи. Ксюша достала из сейфа под стойкой всё, что мы скопили: отложенную на расширение выручку, ту самую заветную сумму на аренду и ремонт соседнего зала. Пересчитали вместе, дважды, сверяясь с тетрадью, в которой я вёл учёт.

— Миллион пятьсот тридцать тысяч, — объявила Ксюша итог и сама притихла от цифры.

Полтора миллиона.

Ещё недавно я начинал здесь с нуля, с чужого пустого зала, долга и одной саламандры в стационаре. Тогда я считал пятисотками, не миллионами, прикидывая по вечерам, чем заплатить за аренду, и каждый пациент был на счету.

Я помнил тот первый месяц до мелочей, как сидел вечерами над тетрадью и складывал жалкие цифры, как радовался постоянным клиентам, как боялся, что не потяну. Сейчас под стойкой лежали полтора миллиона, рядом стояли трое людей, которым эта клиника была так же дорога, как мне.

Я смотрел на стопки купюр, на тетрадь, на усталые довольные лица команды, и думал, что деньги, это, конечно хорошо, но настоящий капитал, который я нажил за это время, стоял сейчас вокруг меня и просил галуны.

— Так, — я закрыл тетрадь. — Слушайте план. Копим до двух миллионов. С потоком от Гольдмана это теперь вопрос недель. Как только наберём два, звоню Алишеру. Он соседний зал под клинику и переделает. Мужик надёжный, нам и силовую линию тянул, и стационар оборудовал, всё своими руками, молча и на совесть. Запросит по-божески, не рвач, ему семью кормить, а работает так, что комар носа не подточит. Сделает нам нормальную клинику, вторая смотровая, операционная, палаты стационара, вентиляция, всё как у людей. И тогда заживём.

— И галуны, — вставил Саня с надеждой.

— И галуны, Шестаков. Один комплект, хотя не знаю зачем тебе эти ленточки. Если до того не пропьёшь премию.

Они засмеялись, усталые и довольные стали собираться по домам. День выдался длинный. Я отпустил Саню и Денисова, проверил напоследок стационар, все спали, жар над куполом за ширмой держался ровно, мангуст дышал спокойно. Ксюша оставалась на ночь, как всегда.

— Запрись за мной как следует, — сказал я ей на пороге. — И ложись уже, ты сегодня заслужила.

— Лягу, Михаил Алексеевич. — Она улыбнулась, держа Шипучку на плече. — Вы не волнуйтесь, тут всё под контролем. Спокойной ночи.

Я вышел, услышал, как за спиной щёлкнул замок, и пошёл домой. День был окончен. Так мне, по крайней мере, казалось.

***

Когда за Михаилом Алексеевичем закрылась дверь и щёлкнул замок, Ксюша осталась в клинике одна.

Спать ей, впрочем, хотелось, но сначала надо было закончить вечерний обход. Ксюша любила обход больше всего на свете. Она прошла вдоль вольеров, проверяя каждого. Мангусту поправила подстилку, послушала, как он ровно дышит во сне.

Леопардёнку подоткнула край пелёнки, которую он во сне сбрасывал с забинтованного бока. Искорке долила тёплой воды и саламандра, не открывая глаз, благодарно булькнула из-под полуприкрытого века.

Пуховик во сне гонялся за кем-то, перебирая лапами, и Ксюша осторожно погладила его между ушей, отчего барсёнок заурчал и пустил из шерсти морозное облачко.

Купол за ширмой она трогать не стала, только глянула на датчик, цифры держались ровные, жар над террариумом дрожал как положено.

Последним был Феликс. Сова сидела на жёрдочке, нахохлившись, и при появлении Ксюши приоткрыла один глаз.

— Уже спишь, Маркс? — шёпотом спросила Ксюша. — Спи, я только воду проверю.

— Сова не спит, сова бдит, — проскрипел Феликс негромко. — Сова на боевом посту охраняет завоевания революции и трудовой коллектив, — он повертел головой и добавил с неожиданным самодовольством: — Между прочим, я лучшая сова в мире. Никто так не несёт службу, как я. Так и запиши в протокол.

Ксюша тихонько засмеялась.

— Запишу, Феликс. Самая лучшая сова в мире. Никаких сомнений.

— То-то же, — удовлетворённо буркнул Феликс и снова прикрыл глаза. — И паёк лучшей сове полагается двойной. Это не лесть, это по справедливости.

— И паёк двойной, обещаю, — согласилась Ксюша и погасила в стационаре верхний свет.

Закончив обход, Ксюша стала готовиться ко сну. Настроение было прекрасное.

День вышел длинный, но счастливый, да и вчерашний стрим всё ещё гудел в сети, клиника поднималась, Михаил Алексеевич её сегодня похвалил при всех, а потом она ловко заболтала того грозного индюка, который под конец оказался просто несчастным дядькой с лаской.

Полтора миллиона в сейфе. Скоро ремонт, скоро у неё будет свой кабинет, и можно будет не ютиться на раскладушке. Хотя раскладушку, если честно, Ксюша даже немного полюбила.

Она расправила одеяло, забралась под него и позвала Шипучку. Кислотный мимик, дремавший на полке, перетёк к ней под бок, устроился на подушке у самого уха и заурчал, тихо и переливчато, как маленький моторчик. Под это урчание засыпалось лучше всего. Ксюша закрыла глаза, и тёплый спокойный сон пришёл почти сразу.

Разбудил её тычок в нос.

Что-то мягкое и настойчивое ткнулось ей в кончик носа, раз и ещё раз. Ксюша, не открывая глаз, сонно отмахнулась.

— Шипучка, ну хватит. Спи.

Тычок повторился, требовательнее. Мимик упёрся ей в щёку всем тельцем и заёрзал, дёргая, тревожно посвистывая.

— Ну что ты, — пробормотала Ксюша, разлепляя один глаз. — Чего тебе не спится-то…

Она попыталась уложить Шипучку обратно, но та не давалась. Соскользнула с подушки, забралась Ксюше на грудь и замерла, вытянувшись в струнку в сторону двери. Вся напряжённая и застывшая. Так Шипучка вела себя только в одном случае, когда чуяла чужого.

И в этот момент Ксюша услышала.

Из приёмной, из-за двери стационара, донёсся тихий шорох. Будто что-то задели в темноте. Сердце у Ксюши сжалось и заколотилось. Она замерла, вслушиваясь и уговаривая себя, показалось, ветер, дом старый, трубы, мало ли. Она заперла дверь. Снаружи никто не войдёт.

Она лежала, не дыша, и считала про себя, как считала в детстве, когда боялась темноты, вот досчитает до двадцати, окажется, что почудилось и можно будет снова уснуть.

Один, два, три. Тишина. Десять, одиннадцать. Тишина. К двадцати она почти убедила себя, что всё это нервы и долгий день, и уже начала отпускать стиснутые в одеяле пальцы.

Шорох повторился.

На этот раз отчётливее, ближе, и сомнений не осталось. В приёмной кто-то был. Кто-то двигался там, в темноте за стеной, осторожно, стараясь не шуметь, и от этого становилось страшнее всего, вор не крадётся так в пустом, как он думает, помещении, вор шарит.

А этот именно крался, будто знал, что в клинике кто-то спит, и не хотел разбудить. У Ксюши пересохло во рту. Звери не проснулись, никто, кроме Шипучки, и это пугало отдельно, чужой проник так тихо, что не потревожил даже чуткий сон стационара, где мангуст вскидывался от каждого скрипа.

Бежать было некуда. Телефон остался на стойке, в приёмной, прямо там, где сейчас кто-то ходил. Есть только дверь, а за ней, та самая приёмная. Получалось, что единственный выход вёл прямо к источнику страха. В стационаре оставались только она, раскладушка и дрожащий у неё на груди мимик.

Можно было затаиться. Закрыться, забиться в угол, ждать утра, надеяться, что чужой возьмёт что хотел и уйдёт. Но в стационаре спали её звери.

Мангуст после операции, леопардёнок с незажившим боком, Искорка, Пуховик. И тот, в куполе за ширмой, о ком нельзя было даже думать вслух. Если чужой пришёл за ними или просто наткнётся на них впотьмах, Ксюша не простила бы себе, что отсиделась.

Эта мысль оказалась сильнее страха. Не намного, на самую малость, но сильнее.

Ксюша сглотнула, медленно спустила босые ноги на пол и встала. Огляделась в темноте, нашарила на полке тяжёлую металлическую стойку для капельниц и ухватила обеими руками, как дубину. Холодный металл добавил капельку храбрости. Шипучка перебралась к ней на плечо и вцепилась коготками, напряжённая, готовая плюнуть кислотой в первого, кто покажется не своим.

— Идём, — выдохнула Ксюша одними губами, не то мимику, не то себе. — Тихо.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно по всей клинике. Стараясь не скрипнуть половицей, прижимая к себе стойку, она подкралась к двери стационара, помедлила, собираясь с духом, и приоткрыла её, по сантиметру, чтобы не выдать себя скрипом петель.

Шагнула в тёмную приёмную. Под босой ногой холодил кафель. Глаза не сразу привыкли к темноте, разбавленной лишь бледной полосой фонарного света через щель в жалюзи. Знакомая днём приёмная ночью стала чужой, полной теней, и в одной из этих теней, у стойки, у дальней стены, что-то шевельнулось.

Ксюша сильно стиснула стойку, подняла её повыше и, набрав полную грудь воздуха, спросила в темноту голосом, который дрогнул, но не сорвался:

— Кто здесь?

Глава 5

— Кто здесь? — повторила Ксюша.

Вопрос упал в темноту и утонул в ней без следа. Тишина стояла такая плотная, что Ксюша слышала, как стучит её собственное сердце, и стук этот казался оглушительным.

Секунду назад у дальней стены, у стойки, что-то шевельнулось. Ксюша готова была поклясться. А теперь там ничего не двигалось, ничего не дышало, и от этой внезапной неподвижности страх ударил с новой силой.

Ноги сами понесли её назад, к спасительной двери стационара: запереться, забиться под одеяло, дождаться утра, дождаться Михаила Алексеевича, который придёт и разберётся. Стойка для капельниц дрогнула в опущенных руках.

И в этот момент Шипучка на её плече вздыбила гребень и зашипела.

Шипение было злым, ничего общего с обычным недовольным бульканьем, и следом сорвалась капля кислоты, упала на кафель и тихо зашипела, протравливая в плитке крохотную оспину. Этот деловитый ядовитый плевок привёл Ксюшу в чувство вернее любого окрика.

В руках у неё тяжёлая металлическая стойка. На плече — кислотный мимик, способный за секунду выжечь нападавшему глаза. За спиной, в стационаре, спали её звери: беззащитные, спящие, доверенные ей.

И страх отступил, уступив место чему-то горячему и злому.

«Не дам, — пронеслось в голове. — Своих не дам».

Ксюша перехватила стойку покрепче и, вместо того чтобы пятиться, рванулась вперёд, к стене, к выключателю. Хлопнула ладонью по клавише.

Вспыхнул свет.

Приёмная была пуста.

Электрический свет залил знакомое до мелочей помещение, и не было в нём ровным счётом никого. Стойка регистрации на месте. Стулья для посетителей выстроены ряд в ряд, как она сама их составила вечером. Кулер, стеллаж, вешалка.

Пусто.

Ксюша, не опуская стойку, медленно обошла приёмную по периметру. Заглянула за стеллаж — никого. Под стойку регистрации — пусто.

Она проверила входную дверь: заперта на два оборота изнутри, ключ в скважине, как и оставил Михаил Алексеевич. Окна за жалюзи — шпингалеты на месте, стёкла целы. Задняя дверь, пожарный выход в дальнем конце коридора, закрыта, засов задвинут.

Никаких следов. Ни одной зацепки. Запертая изнутри клиника, где, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Как же так, — прошептала Ксюша в пустоту, и собственный голос показался ей чужим. — Кто-то же ходил. Я слышала. Два раза слышала.

Или не слышала. Она опустила стойку, прислонила к стене и потёрла глаза.

Если вдуматься, день был сумасшедший, длинный, на нервах. Может, переутомление. Может, задремала, и шорох приснился ей на грани сна и яви, бывает же такое.

Шипучка отреагировала на испуг Ксюши, а мимики чуткие. А никого и не было. Просто усталость, просто разыгравшееся воображение в тёмной пустой клинике.

Разумное объяснение не успокаивало совершенно.

Ксюша погасила свет, вернулась и забралась на раскладушку, натянув одеяло до подбородка. Шипучка устроилась рядом, но гребень держала торчком ещё долго.

Сон не шёл. Ксюша лежала, вслушиваясь в темноту, и от каждого скрипа старого здания, от каждого щелчка остывающих труб, от каждого шума с улицы вздрагивала и замирала.

К утру она забылась тяжёлой, рваной дрёмой, из которой выныривала каждые полчаса, и проснулась окончательно совсем разбитой, не понимая толком, что из ночного было правдой, а что почудилось.

***

Я зашёл в клинику в начале девятого, в отличном расположении духа.

Утро выдалось из тех, что примиряют с жизнью: солнце, сухой тротуар, по дороге взял у Василисы хороший кофе в стаканчике, с правильной обжаркой, какую не в каждой кофейне сделают.

В сейфе под стойкой лежали полтора миллиона, до мечты о собственной полноценной клинике оставалось всего полмиллиона и пара недель потока, и впереди был обычный рабочий день, который после военных действий последней недели казался почти отдыхом. Я отхлебнул кофе и толкнул дверь, готовый бодро поздороваться.

Бодрость завяла на пороге.

За стойкой сидела Ксюша и выглядела так, будто всю ночь разгружала вагоны. Под глазами залегли серые тени, лицо бледное, осунувшееся, веки припухли. Она подняла на меня взгляд и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Доброе утро, Михаил Алексеевич, — сказала она и потянулась передать мне журнал записи.

Журнал она уронила. Подхватила, выронила ручку, полезла за ней, задела локтем стопку бахил, и та рассыпалась по полу. Природная Ксюшина неуклюжесть, обычно умилительная, сегодня помножилась на десять и смотрелась тревожно: руки у неё не слушались, движения шли вразнобой, будто между мозгом и пальцами оборвалась связь.

— Мельникова, — я поставил кофе на стойку и присмотрелся. — Ты ночью с вампирами дралась, что ли? На тебе лица нет.

— Всё нормально, — она отвела глаза, наклонилась подбирать бахилы. — Просто не выспалась. Душно было ночью, ворочалась.

Душно. В мае, при открытой форточке в стационаре. Я отметил это, но давить не стал: человек явно держался на честном слове, и наседать с порога было ни к чему.

Колокольчик звякнул, и ввалился Саня, бодрый, отдохнувший, на ходу снимая курточку.

— Здорово всем! — он осёкся, разглядев Ксюшу, и брови у него полезли вверх. — Оба-на. Ксюх, ты чего такая? Краше в гроб кладут. Тебя поднять-то подняли, а разбудить забыли, а?

— Вот видишь, — сказал я. — Даже Шестаков заметил. А он обычно дальше своего носа ничего не видит.

— Эй, — обиделся Саня.

— Да отстаньте вы от меня! — Ксюша выпрямилась с бахилами в руках, и в голосе у неё прорезалась несвойственная ей резкость. — Сколько можно. Просто плохой сон приснился, не выспалась, с кем не бывает. Что вы пристали оба.

Она отвернулась и принялась расставлять бахилы по местам, демонстративно занятая.

Я промолчал и взял кофе. Но про себя отметил главное. Ксюша не умела врать, я это знал давно, и врала она всегда одинаково: отводила глаза в сторону и чуть вниз, и говорила быстрее обычного, проглатывая слова.

Точно так же она прятала взгляд, когда скрывала, что ей вот-вот станет негде жить. И сейчас прятала его ровно тем же манером. «Плохой сон» был такой же выдумкой. Что-то случилось ночью. Что-то, о чём она решила молчать.

Я не стал ловить её на лжи при всех. Но мысленно переклеил бирку «Ксюша» на красную доску и решил, что доберусь до правды до конца дня. Так или иначе.

Денисов явился минута в минуту, свежий, выбритый, в отглаженном халате, рядом с измученной Ксюшей особенно бодрый. Он успел заразиться общим азартом последних дней и рвался в бой.

— Так, бойцы, по местам, — я хлопнул в ладоши. — Два миллиона на ремонт сами себя не заработают. Открываемся, работаем. Денисов, берёшь несложное, я страхую и веду тяжёлых, как обычно. Ксюша, карточки. Поехали!

Первым ко мне на стол попал зеркальный хамелеон, и хозяин его, нервный молодой человек, с порога объявил, что зверь «сломался».

— Понимаете, он же подстраивается под фон, в этом весь смысл породы, — частил хозяин, пока я доставал зверька из переноски. — А он застрял. Сидит вторые сутки красный в клетку, как плед, и не меняется. Я его на белое сажаю — красный в клетку. На зелёное — красный в клетку. Сломался совсем!

Хамелеон и впрямь был хорош: ровная красно-чёрная клетка по всему телу, аккуратная, точно с шотландского пледа. Я прощупал зверьку шею вдоль эфирных желёз, отвечающих за смену окраски, и нашёл то, что искал, на третьей секунде. Под пальцем у основания черепа сидел тугой спазм, железа зажалась намертво и держала один-единственный узор.

— Не сломался, — я начал мягкий круговой массаж по железе. — Испугался. Громкий звук был? Хлопок, грохот?

— Так… петарду под окном взорвали позавчера, я аж подскочил, — припомнил хозяин. — А он на пледе сидел в тот момент. На шотландском.

— Вот и весь диагноз, — я разминал железу и чувствовал, как спазм поддаётся. — Испугался хлопка, железа от стресса зажалась и зафиксировала ту расцветку, что была на нём в момент испуга. Узор пледа. Сейчас отпустим.

Спазм ушёл из-под пальцев, железа дрогнула, и хамелеон на ладони поплыл цветом: клетка размылась, побежала волнами и сменилась ровным серым, под цвет стола. Хозяин охнул.

В этот момент за спиной у меня раздался грохот: Ксюша уронила лоток с инструментами, и пинцеты с зажимами раскатились по полу. Она бросилась их собирать, бормоча извинения, и руки у неё заметно дрожали.

Я не обернулся, но отметил.

Денисову я отдал каменную черепаху с переросшим эфирным клювом, и отдал нарочно: случай аккуратный, на твёрдую руку и глазомер, как раз чтобы он показал себя. Древняя, невозмутимая, как валун, черепаха отрастила роговой клюв сверх меры, и теперь он мешал ей есть, загибаясь внутрь.

Денисов работал эфирным напильником, спокойно и сосредоточенно, снимая лишний рог тонкими движениями, по чуть-чуть, сверяясь с контуром. Не суетился и держал черепаху уверенно.

Я краем глаза держал каждое его движение и про себя ставил галочки: угол правильный, нажим дозированный, вовремя остановился, не сточив лишнего. Растёт парень. Месяц назад я бы не доверил ему и стрижку когтей без присмотра, а сейчас спокойно отдал клюв.

А вот краем другого глаза я следил за Ксюшей, и то, что я видел, мне не нравилось. Она сидела за стойкой, привалившись к ней, и смотрела в одну точку перед собой пустым, остановившимся взглядом.

Журнал лежал перед ней раскрытым, ручка валялась рядом, а Ксюша не писала и не двигалась, залипла, глядя в пространство. Когда следующий хозяин подошёл к стойке записаться на повторный приём, она вздрогнула и уставилась на него так, будто он возник из воздуха.

Этого было достаточно. Гиперответственная Ксюша, помнившая клички всех пациентов и даты всех прививок, сейчас не могла записать в журнал одного-единственного человека.

Перед тем как вызвать третьего пациента, я остановил приём и подошёл к стойке.

— Ксюша, — я говорил негромко, но так, что она поняла: спорить бесполезно. — Идёшь в стационар. Ложишься и спишь. Это не просьба, это назначение врача.

— Что? — она вскинулась. — Михаил Алексеевич, нет, я в порядке. А кто карточки будет вести? У нас запись плотная, я не могу…

— Можешь. И будешь, — я мягко, но твёрдо развернул её в сторону стационара. — Ты сейчас работаешь хуже, чем спишь. От тебя на стойке толку, как от меня без кофе. Иди отлежись, это приказ.

— Но карточки…

— Карточки, — я повернулся к Сане, который с интересом наблюдал за сценой. — Шестаков. Надевай халат и бейдж. С этой минуты ты администратор и лицо клиники. Веди журнал, записывай, встречай. Да поможет нам эфир.

Саня вытаращил глаза и расплылся.

— Серьёзно? Я? Лицо? — он уже тянулся к халату. — Так я ж говорил, у меня к этому талант! Ксюх, иди дрыхни, я тут всё разрулю, не переживай.

Ксюша посмотрела на нас обоих, поняла, что сопротивление бесполезно, и, ссутулившись, побрела в стационар. Через минуту оттуда не доносилось ни звука: она уснула, едва коснувшись раскладушки.

Я подозвал Саню с Денисовым ближе, к стойке, и понизил голос.

— Так. Пока её нет, обсудим. Что с ней происходит, по-вашему?

— Это ненормально, — сразу сказал Денисов, серьёзнея. — Я её недолго знаю, но даже я вижу. Она же гиперответственная, до невозможности. За всё переживает, всех помнит. И вдруг отрубается на ходу, лоток роняет, в стенку смотрит. Так не от одной бессонной ночи бывает. Тут либо заболела, либо напугалась сильно.

— Зуб даю, дело не в бессоннице, — Саня говорил уверенно, прилаживая новый бейдж. — Я Ксюху знаю. Она кремень, хоть и неуклюжая. Помнишь, Мих, когда мы химеру сшивали, кровищи было по локоть, а она хоть бы хны, инструмент подавала и не моргала. А тут трясётся вся, как осиновый лист, и врёт, что приснилось. Не-е. Её что-то напугало. По-настоящему.

— Вот и я о том же, — я кивнул. Их наблюдения совпали с моими до точки, и от этого тревога только окрепла. — Запугать Ксюшу — это надо постараться. Ладно. Проснётся, отдохнёт — поговорю с ней по-человечески, без вас, и вытащу, что случилось. А пока работаем. Шестаков, кто там следующий по записи?

— Э-э… — Саня уткнулся в журнал, поводил пальцем. — Тут почерк Ксюхин, я половину не разбираю… А, вот. Барсук какой-то. Перьевой. На осмотр.

— Зови барсука.

К обеду поток схлынул, и мы устроили перерыв прямо в приёмной. Валентина Степановна с утра занесла противень пирожков, ещё тёплых, с капустой и с повидлом, и мы с Саней и Денисовым уселись их уминать, запивая чаем. Ксюша спала в стационаре, и будить её к обеду я не велел: сон сейчас был ей нужнее пирожков.

Идиллию нарушила сама Валентина Степановна. Дверь распахнулась, и пекарша влетела в клинику с перекошенным от ужаса лицом, прижимая к груди свою Булочку, жемчужного фенека с огромными ушами.

— Мишенька! Доктор! — запричитала она с порога. — Беда! У Булочки на боку пятно тёмное вылезло, я как увидела, так и обмерла! Это же некроз, да? Эфирный некроз? Я в интернете читала, от него звери за неделю сгорают! Спаси, Мишенька, что хочешь сделаю!

Понятно, пирожки были подкупом.

Саня поперхнулся пирожком. Денисов привстал. Я отложил чай, поднялся и забрал у трясущейся пекарши фенека. Булочка, против ожидания, чувствовала себя превосходно: вертелась, нюхала мои пальцы, стригла огромными ушами и на умирающего от некроза зверя не походила ни единым волоском. На светлом боку у неё и впрямь темнело пятно неправильной формы.

Я наклонился и принюхался. Потом взял со стойки влажную салфетку и осторожно потёр пятно. Тёмное послушно смазалось и побледнело, а под ним открылась чистая жемчужная шерсть.

— Валентина Степановна, — я выпрямился, сдерживая улыбку. — Ваш некроз пахнет черничным джемом.

— Чем? — опешила пекарша.

— Черничным джемом, — я показал ей салфетку с лиловым разводом. — Булочка ваша, видать, обтёрлась боком о противень или о банку. Это варенье, а не некроз. Сейчас домоем, и будет ваша красавица как новенькая.

Повисла секундная тишина, а потом Валентина Степановна расхохоталась, схватившись за грудь, и следом захохотали все: Саня в голос, Денисов сдержанно, я улыбался. Напряжение, копившееся всё утро вокруг Ксюшиной бледности и непонятной тревоги, прорвалось этим нелепым домашним смехом, и дышать стало легче.

— Ох, дура старая, — утирала слёзы пекарша. — Я ж её утром у противня держала, она и влезла мордой в джем. А я-то, я-то перепугалась! Некроз! Мишенька, золотой ты человек, дай я тебя расцелую.

— Лучше пирожков ещё занесите, — отбился я. — Эти уже кончаются.

Успокоенная и сконфуженная пекарша ушла домывать свою Булочку, и едва за ней закрылась дверь, как у меня в кармане завибрировал телефон.

Номер высветился незнакомый, но я уже знал, чей он. Прямой. Тот самый, с матово-чёрной визитки.

— Покровский, — ответил я.

— Михаил Алексеевич, добрый день. Гольдман, — голос в трубке был всё тот же: ровный, неторопливый, узнаваемый с первого слова. — Не отвлекаю?

— Уже отвлекли, — сказал я. — Слушаю вас, Давид Маркович.

— Буду краток. Мне сегодня звонил Стоцкий, — в трубке возникла короткая пауза. — Аркадий Виленович редко бывает чем-то доволен, такой уж характер. А сегодня он был в восторге. Полчаса рассказывал мне, как вы при нём за пять минут отыскали причину, которую до вас проглядели три других фамтеха. И как поставили его на место, что ему, кажется, понравилось даже больше, чем спасённая ласка. А раз доволен Стоцкий, доволен и я.

Я усмехнулся и отошёл с телефоном к окну, подальше от Саниных ушей.

— То есть это был тест, — сказал я. — Вы специально прислали мне первым делом самого тяжёлого из своих клиентов. Сноба, скандалиста. Да ещё, подозреваю, велели ему опоздать?

В трубке послышалось нечто похожее на одобрительный смешок.

— Опаздывать я ему не велел, это уж его собственная привычка, на неё я и рассчитывал. — Гольдман не стал отпираться. — А в остальном вы правы. Считайте это стресс-тестом. То, что у вас золотые руки, я видел на стриме, тут вопросов не было. Но золотые руки есть и у некоторых моих профессоров. Мне нужно было другое. Мне нужно было убедиться, что к золотым рукам у вас прилагаются стальные нервы. Что вы не дрогнете, не рассыплетесь в извинениях, не прогнётесь под чужой гонор и чужие деньги. Стоцкий — лучшая проверка на это из всех, что я знаю. Вы её прошли. Блестяще прошли, Михаил Алексеевич.

— Рад соответствовать.

— Соответствуете, — в голосе его прибавилось чего-то, похожего на удовлетворение. — Поэтому слушайте дальше. Стоцкий был первым и, считайте, пробным. Теперь к вам пойдут настоящие. Люди серьёзные, с серьёзными зверями и серьёзными деньгами. Готовьтесь. И ещё раз: вы меня не разочаровали. Это дорогого стоит, но я разочаровываюсь часто, имейте это в виду.

Он попрощался и положил трубку, как всегда, первым, не дожидаясь ответных любезностей.

Я постоял у окна, глядя на улицу, на фасад «Здорового Ядра» через дорогу, и переваривал. Картина складывалась всё отчётливее. Гольдман вёл крупную игру и подходил к ней основательно: проверял меня сразу на два умения.

Скальпель и характер. Руки и хребет. Убедился, что есть и то, и другое, и только теперь открывал шлюзы. Что ж. Проверку мы прошли, клиенты пойдут, деньги пойдут, до ремонта рукой подать. Игру я принимал.

Только одна мелочь не давала мне покоя на этом радужном фоне. Бледное Ксюшино лицо и её отведённые глаза.

Ксюша проспала почти три часа и вышла из стационара к середине дня заметно посвежевшей: тени под глазами поредели, взгляд прояснился, движения вернулись в норму. В клинике как раз настало затишье, очередной поток прошёл, следующий ещё не подтянулся, и я решил, что момент настал.

— Шестаков, стой за стойкой. Денисов, если кто придёт, начинай без меня, — я кивнул Ксюше на стул в углу хирургии, подальше от двери. — А ты садись. Поговорим.

Она села, сразу насторожившись, и принялась теребить край халата.

— Михаил Алексеевич, я правда уже в порядке, выспалась…

— Ксюша, — я сел напротив, близко, глядя ей в глаза. — Рассказывай. Всё, с самого начала. И давай без «мне приснилось» и «душно было». Я тебя насквозь вижу, ты же знаешь. Тебя ночью что-то напугало по-настоящему. Что?

Она открыла рот, чтобы снова отговориться, встретила мой взгляд и сдалась. Плечи у неё опустились.

— Вы будете смеяться, — тихо сказала она. — Или решите, что я с ума схожу.

— Не буду и не решу. Говори.

И она рассказала. Про то, как легла спать, как Шипучка разбудила её среди ночи тычком в нос, как чуяла чужого. Про тихий, осторожный шорох в приёмной. Про то, как взяла стойку для капельниц и вышла в темноту, как крикнула «кто здесь», как включила свет, а там пусто. Про то, что в наглухо закрытой клинике, кроме неё и зверей, не было ни души.

— Я всё проверила, Михаил Алексеевич, честное слово, всё, — закончила она почти шёпотом. — Закрыто наглухо. Войти неоткуда. Вот я и решила, что у меня от усталости галлюцинации. Зачем вас зря дёргать среди ночи из-за моих глюков? Я и промолчала.

Я слушал и не улыбался. Мне не было ни капли не смешно.

— Ты не сумасшедшая, — сказал я, когда она замолчала. — И не галлюцинировала. Шипучка тоже галлюцинировала? Мимик кислотой в пол плюнул на воображаемого гостя? Нет. Если зверь чует чужого, значит, чужой был.

Ксюша смотрела на меня расширившимися глазами, и в них облегчение мешалось с новым испугом: одно дело собственная мнительность, и совсем другое — реальный чужой в запертой клинике.

— Но дверь же заперта была…

— Вот это меня и беспокоит больше всего, — я поднялся. — Заперто наглухо, а кто-то ходил. Так не бывает без объяснения. И объяснение мне нужно найти.

До того как строить версии, я решил исключить простое, как вчера учил Денисова. Вышел из хирургии.

— Так. Шестаков и Ксюша. Бросаем всё, обыскиваем клинику. Всю, целиком, от черного хода до вентиляции, — я уже шёл к стационару. — Ищем две вещи. Первое: не пропало ли что. Деньги в сейфе, оборудование, лекарства, бланки. Второе, и это важнее: не остался ли тут кто. Если дверь заперта изнутри, а кто-то ночью ходил, то, может статься, он отсюда и не выходил. Сидит где-нибудь и сейчас. Так что смотрим внимательно, по углам, под столами, в шкафах. Осторожно.

Искали мы основательно, почти час. Я прошёл стационар, заглянул за каждый вольер, проверил купол за ширмой, шкафы с инструментом и кладовку с расходниками. Саня облазил приёмную, подсобку, перевернул всё под стойкой, сунулся даже в короб вентиляции. Ксюша пересчитала бланки, лекарства и сверила сейф. Я проверил пожарный ход изнутри и снаружи, осмотрел замок входной двери, окна, шпингалеты.

Ничего не пропало: сейф в целости, полтора миллиона на месте, бланки Гознака все до единого, оборудование, лекарства, расходники — всё по описи. И никого не нашлось: ни человека в шкафу, ни следов взлома на дверях и окнах, ни царапины на замках. Клиника была пуста и заперта так же надёжно, как ночью. Будто и вправду ничего не было.

— Чисто, Мих, — доложил Саня, отряхивая от пыли колени. — Я везде полазил. Ни души, ничего не тронуто. Может, Ксюхе и правда показалось?

Ксюша виновато сжалась.

Но я смотрел на эту идеальную пустоту, на запертые двери, на нетронутый сейф, и чем чище всё выглядело, тем меньше мне это нравилось. Профессиональный вор, который проникает в наглухо запертое помещение, ничего не берёт и бесследно уходит, пугает сильнее любого громилы с монтировкой. Потому что громила хочет денег, а этот хотел чего-то другого.

— Не показалось, — я обвёл их взглядом. — Ксюша слышала, Шипучка чуяла. Был кто-то. А раз ничего не взял и не наследил, значит, приходил не за деньгами. И вот это мне совсем не нравится.

— А за чем тогда? — спросил Саня.

— Не знаю пока. Осмотреться. Понять, что у нас где лежит. Подготовиться к чему-то. Или, — я понизил голос, хотя посторонних не было, — узнать, что мы прячем.

Ксюша побледнела, метнув взгляд в сторону стационара, где за ширмой стоял купол. Я едва заметно качнул головой, и она прикусила язык.

— Давайте по фактам, — продолжил я. — У нас в сейфе полтора миллиона. В стационаре кое-что, чего быть не должно и что стоит дороже сейфа. А в городе у нас завелось врагов на небольшую армию. Якубс и Флаберович, которым мы испортили заказную статью и которые потом стояли в своём окне с такими лицами, что я их до сих пор помню. Комарова, которая затаилась, но никуда не делась. Я в призраков не верю и в совпадения тоже. Кто-то залез к нам ночью с непонятной целью. И я хочу знать кто.

— И что делать будем? — Денисов подался вперёд.

— Ловить, — я невесело усмехнулся. — Раз он повадился ходить по ночам в запертую клинику, мы его в этой клинике и встретим. Устраиваем засаду. Сегодня же ночью.

День мы дотянули до закрытия в обычном режиме, чтобы со стороны всё выглядело буднично, а вечером, проводив последнего пациента, занялись подготовкой.

Денисов мялся у вешалки, снимая халат, и видно было, что он хочет что-то сказать и не решается. Наконец собрался.

— Михаил Алексеевич. Мужики, — он виновато потёр шею. — Вы только не подумайте чего, я всей душой за засаду и вообще…, но у меня сегодня вечером никак. Совсем. У меня свидание. С девушкой. Мы месяц назад договорились, в кои-то веки оба свободны выпали, она ждёт, я обещал. Если сегодня сорву, она меня…

— Кирилл, — я поднял руку, останавливая поток оправданий. — Брось. Свидание — это святое. Иди.

— Точно? — он явно мучился. — Может, я перенесу, дело-то важное…

— Дело важное, а девушка важнее, — отрезал я. — С призраками мы и втроём управимся, тут толпа ни к чему, скорее наоборот. Иди на свидание, причешись только, а то взъерошенный, как из стационара. И не вздумай завтра являться с виноватой рожей, это приказ. Свободен.

Денисов благодарно закивал, повеселел, наскоро попрощался и убежал, на ходу приглаживая волосы. Я проводил его взглядом без тени осуждения. Парень последние недели пахал как проклятый, ни одной жалобы, заслужил вечер для себя.

Остались втроём: я, Саня и Ксюша. Ксюша, переодевшаяся в домашнее, мялась посреди приёмной, и на лице у неё проступало прежнее сомнение.

— Михаил Алексеевич, Саня… — начала она нерешительно. — А вдруг мне всё-таки почудилось? Ну, правда. Вы сейчас из-за моих, может, глюков всю ночь спать не будете, караулить непонятно что. А там пусто окажется, и я опять виноватая выйду. Может, по домам, а?

— Ксюша, — я повернулся к ней. — Слушай меня. Даже если это окажется мышь под полом, сквозняк в трубе или ветка по стеклу, мы всё равно должны знать точно. Неизвестность хуже любого вора. И одну я тебя тут на ночь не оставлю, ни за что, хоть ты тресни. Так что мы остаёмся. Втроём. И разбираемся.

Ксюша посмотрела на меня, и в глазах у неё мелькнула благодарность пополам с виной, но спорить она больше не стала.

Дальше начался спектакль.

Около десяти вечера мы устроили громкие, нарочито шумные проводы. Распахнули входную дверь, и я во весь голос, чтобы слышала вся улица и кто угодно на ней, объявил:

— Всё, по домам! Устал зверски, поехали уже. Ксюша, закрывайся как следует, до завтра!

— До свидания, Михаил Алексеевич! — звонко откликнулась Ксюша. — Саня, пока!

Мы с Саней вышли на крыльцо, потоптались, переговариваясь о всякой ерунде, а за нашими спинами Ксюша демонстративно, с нарочитым лязгом, провернула в замке ключ на два оборота. Для любого наблюдателя картина была однозначной: рабочий день кончился, врач с помощником ушли, девушка заперлась внутри одна.

Мы с Саней неторопливо двинулись по улице, свернули за угол, прошли ещё немного и нырнули в тёмный проулок, огибающий здание сзади.

— Куда мы, Мих? — шёпотом спросил Саня.

— На рабочее место, — я достал из кармана связку ключей и нашёл нужный, потёртый, на отдельном колечке. — Панкратыч после ремонта отдал мне дубликат от пожарного хода. На всякий случай, говорит, мало ли что, я твой арендодатель, должен иметь доступ. Вот и пригодился случай.

Задняя дверь, пожарный выход, пряталась в нише со двора, в темноте, невидимая с улицы. Я вставил ключ, медленно, придерживая, провернул, и дверь подалась почти беззвучно, только петли тихо вздохнули. Мы скользнули внутрь, в тёмный коридорчик, ведущий прямо в стационар, и я так же осторожно запер дверь за собой изнутри.

Ксюша ждала нас в темноте стационара, и когда мы возникли из коридора, едва не подпрыгнула, прижав руку к груди.

— Ой. Это вы. Напугали.

— Свои, свои, — шепнул я. — Всё, теперь тихо. Располагаемся и ждём.

Мы устроились в приёмной, за стойкой регистрации, в самом тёмном углу, откуда просматривалась вся комната, а нас видно не было. Свет не зажигали. Я положил рядом увесистый разводной ключ из ящика с инструментом, на случай, если призрак окажется из плоти и крови. Ксюша прихватила свою стойку для капельниц. Саня вооружился шваброй и страшно этим гордился.

И мы стали ждать.

Ждать в темноте и тишине оказалось делом муторным.

Первый час тянулся бесконечно. Глаза привыкли к полумраку, разбавленному полосой фонарного света из щели в жалюзи, и очертания приёмной проступили: стойка, стулья, кулер. Город за окнами постепенно затихал, шаги и машины на улице редели. В стационаре изредка возились во сне звери. Всё было спокойно. Слишком спокойно.

Второй час давил на нервы сильнее первого. Сидеть неподвижно, вслушиваясь в каждый звук, выматывает почище физической работы. Ксюша рядом со мной то застывала, то нервно перебирала пальцами. Саня держался дольше, чем я ожидал, но к середине второго часа сопение его стало подозрительно ровным, а потом из угла донёсся тихий, переливчатый храп.

Я молча ткнул его локтем под рёбра. Храп оборвался, Саня дёрнулся, прошептал «а, что, я не сплю, я бдю» и снова уставился в темноту.

— Во сколько это было вчера? — выдохнул я Ксюше на ухо, едва слышно.

— Примерно… сейчас, — так же беззвучно ответила она. — В это самое время Шипучка меня и разбудила, — она помолчала и совсем сникла. — Михаил Алексеевич, тихо же всё. Никого. Я правда зря вас тут держу всю ночь. Простите меня, дуру. Глюк это был, точно глюк.

— Зато проверим наверняка, — шепнул я. — Это всегда лучше, чем гадать. Посидим ещё полчасика и пойдём по до…

Я не договорил.

Потому что в этот самый момент тишину распорол звук.

Шурх. Скрип.

Тихий, осторожный, крадущийся, и шёл он изнутри, из приёмной, прямо перед нами, в нескольких метрах от нашего угла, из темноты, которую я только что обводил взглядом и в которой никого не было.

Ксюша вцепилась мне в руку обеими ладонями, ледяными, и я почувствовал, как её колотит. Глаза у неё в полумраке стали огромными. Она беззвучно, одними губами, выдохнула мне в лицо:

— Не может быть… опять…

Я медленно, не издав ни звука, перехватил разводной ключ поудобнее…