Лекарь Фамильяров. Том 6

Глава 1

Ксюша сорвалась с места, из хирургии донёсся щелчок лампы и звон раскладываемых лотков. Саня подошёл к химере и посмотрел на неё сверху. Кислотная слюна продолжала капать с нижней челюсти, и на кафеле рядом с его ботинком расползалась мутная лужица.

— Мих, — сказал Саня осторожно. — А она меня не укусит?

— Она в шоке. Через минуту под седативным перестанет двигаться, — я присел рядом с химерой, держа дистанцию от пасти, и навёл браслет. Данные побежали по экрану, подтверждая то, что я уже видел глазами: рана глубокая, некроз пошёл по краям, инфекция в подкожных каналах. Ядро на грани отказа. — Бери за задние лапы. Я возьму за грудную пластину. Ксюша, «Нокаут» из третьей полки, синяя маркировка, ноль-пять кубика.

Саня присел, осторожно, на вытянутых руках ухватил химеру за задние лапы, отводя лицо от хвоста с костяными шипами. Я просунул ладони под грудную пластину, и мои пальцы тут же стали мокрыми от эфирной крови.

Мы подняли химеру. Бок прострелило болью, я стиснул зубы и шагнул к двери хирургии. Саня пятился впереди, и по его лицу было видно, что ему тяжеловато. Скорее потому что тащить такое существо крайне неудобно, нагрузка распределяется неправильно. Жаль, что в этой версии эфирографа выносные датчики всё ещё не предназначены для глубокого и точного сканирования и не подсветят нам всё в полном объёме.

Ксюша ждала у платформы эфирографа с наполненным шприцем. Мы опустили химеру на стальную поверхность, и зверь дёрнулся, хрипнул и попытался щёлкнуть пастью. Я перехватил голову за затылочную пластину и прижал к столу. Ксюша быстро и точно вколола седативное в шейную складку, одним движением, и химера обмякла. Хрип перешёл в тяжёлое, булькающее дыхание. Глаза закатились.

По эмпатии голос стих. Осталось только слабое, угасающее:

«Темно… тепло… спать…»

Пока спит. Я выпрямился и посмотрел на рану при хирургическом свете.

Под лампами картина стала яснее и хуже. Три выломанные пластины обнажили мягкие ткани на площади в двадцать квадратных сантиметров. Осколки хитина вошли в мышечный слой, два из них торчали из мякоти, как зубья сломанной расчёски. Вокруг каждого осколка расплывался лиловый ореол, эфирный ожог от повреждённых каналов. Желтоватый налёт, который я видел при первичном осмотре, оказался гнойным экссудатом. Инфекция сидела глубоко.

Я включил эфирограф и навёл датчик на рану.

На мониторе проступила картина, от которой у меня похолодело в животе.

Расколотый панцирь повредил защитную оболочку Ядра. Тонкая мембрана, которая окружала пульсирующее ядро химеры, была пробита в двух местах, и через пробои внутрь просачивалась грязь. Ядро боролось с заражением, расходуя последние резервы энергии, и каналы вокруг пробоев уже начинали темнеть.

Некроз эфирных каналов. Через два-три часа процесс станет необратимым.

Я посмотрел на часы. Потом на Ксюшу и на рану.

— Микрохирургия, — сказал я. — Нужно извлечь осколки, вычистить инфекцию и зашить мембрану Ядра. Ксюша, лоток с микропинцетами, алхимический тампон, стерильная салфетка, зажимы четвёрка и шестёрка. Саня, держи передние лапы, если она рефлекторно дёрнется под наркозом, одно неверное движение пинцетом, и Ядро лопнет.

Ксюша выложила инструменты на лоток. Я натянул свежие перчатки, взял микропинцет и наклонился к ране.

Первый осколок я извлёк через минуту. Кусок хитина длиной с фалангу мизинца, с зазубренным краем, сидел в мышечном слое под углом. Я подцепил его пинцетом, потянул вверх, и осколок вышел с тихим чавканьем, выпустив за собой тёмную каплю.

Ксюша промокнула рану тампоном и молча подала зажим. Угадала.

Второй осколок сидел глубже. Его острый конец упирался в пульсирующую нить эфирного канала, и при каждом ударе Ядра нить подрагивала, задевая кончик хитина. Миллиметр в сторону и канал порвётся, а по нему пойдёт волна обратного давления, которая дестабилизирует всю сеть.

Я зафиксировал пинцет. Повёл осколок по дуге, огибая нить, и вытащил его вбок, через соседний мышечный карман. На кончике пинцета хитин блеснул тёмным.

— Тампон.

Он уже лежал в моей левой руке. Ксюша вложила.

Третий и четвёртый осколки вышли легче, а пятый, мелкий, застрявший в эфирном узле, его пришлось доставать изогнутым зажимом, и я семь раз менял угол, пока не зацепил край. Пот выступил на лбу, стекал по вискам, и я тряхнул головой, сбрасывая каплю с брови. Бок тянуло при каждом наклоне, и я перестал обращать на это внимание, руки работали, всё остальное подождёт.

Саня держал передние лапы химеры, упираясь локтями в край платформы. Его мутило от запаха, он дышал ртом, отвернув лицо. Но хватку держал.

Я вычистил рану. Промыл щелочным раствором и убрал гнойный экссудат. Прижёг края некроза, серая ткань зашипела и почернела.

Теперь мембрана Ядра.

Я переключил эфирограф на глубокий режим. На мониторе проступило мутно-зелёное Ядро, с двумя тёмными пятнами в оболочке. Через пробои сочилась желтоватая мутная взвесь, инфицированный эфир. Ядро пыталось стянуть мембрану вокруг повреждений, но резервы кончались.

Взял иглу с эфирной нитью из нижнего ящика. Наклонился к первому пробою.

Первый стежок вошёл точно. Мембрана дрогнула от прокола, но приняла нить, края пробоя начали стягиваться. По эмпатии от спящей химеры пришло далёкое, глухое облегчение, давление внутри оболочки чуть выровнялось.

Второй стежок. Третий. Четвёртый и пробой закрылся. Я перевёл дыхание, отвёл иглу и посмотрел на монитор. Стабильное зелёное свечение, показатели ползут в норму. Первая дыра заштопана.

Перешёл ко второму пробою. Развернул иглу, нашёл угол входа, примерился.

Монитор пискнул.

Я поднял глаза. Ядро на экране мигнуло жёлтым и тут же восстановило зелёный. Я остановил руку, игла торчала из мембраны.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша тоже увидела.

— Вижу, — сказал я. — Продолжаем.

Первый стежок на втором пробое. Мембрана приняла нить. Я начал второй, и монитор пискнул снова. Дважды. Три раза подряд.

Ядро на экране пожелтело целиком. По краям проступил оранжевый. Цифры пульса поползли вверх: двадцать, двадцать пять, тридцать ударов в минуту. По сети эфирных нитей побежала рябь, на мониторе она выглядела как волна мелкой дрожи, расходящаяся от места шва к периферии.

Каскадный эфирный коллапс.

Ядро отторгало шов. Я видел это на мониторе: вокруг каждого стежка расплывалось воспалённое пятно, и мембрана вспухала, выталкивая нить. Словно это классический иммунный ответ — Ядро восприняло чужеродный материал как угрозу и бросило остатки энергии на борьбу с ним. Давление в каналах росло, нити раздувались.

Я выдернул иглу. Набрал шприц стабилизатора — «Эфирный якорь», стандартный препарат для подавления иммунной реакции Ядра, — и вколол в точку доступа у основания мембраны.

На мониторе ничего не изменилось. Ядро продолжало желтеть.

Не сработал. Я перебрал в уме возможные причины: несовместимость по типу Ядра, истощённый рецепторный слой, мутация каналов — у лабораторных гибридов архитектура Ядра непредсказуемая, и стандартные препараты могут просто не попадать в нужные рецепторы.

Второй шприц «Кортизол-Э», резервный, широкого спектра, для тяжёлых случаев. Вколол. Давление в каналах продолжало расти. Оранжевый расплывался к краям Ядра.

Мои руки замерли. Монитор пищал, и с каждым сигналом цвет Ядра на экране сдвигался от оранжевого к красному.

Два препарата в пустоту. Ядро их проглотило и не заметило. В моей голове прокручивались десятки схем: алхимические коктейли для мутировавших рецепторов, комбинации катализаторов для нестандартных гибридов, экспериментальные протоколы из статей, до публикации которых оставалось лет двадцать. Всё это требовало времени и реактивов, а у меня не было ни того, ни другого.

Если я вколю ещё один препарат наугад, то в лучшем случае ничего не произойдёт. В худшем спровоцирую полный коллапс. Четвёртый уровень при неконтролируемом выбросе разнесёт хирургию. Вместе со мной, Ксюшей и Саней.

Я поднял руки над столом. Инструменты остались в ране, вытаскивать их означало бы потревожить мембрану.

— Стоп, — сказал я. — Всем стоп. Ядро не отвечает на стабилизаторы. Мне нужно подумать.

В хирургии стало слышно, как пищит монитор и капает вода из крана.

Ксюша стояла с зажимом в руке, застыв на полудвижении. Саня держал лапы химеры и смотрел на меня.

— Мих, — голос у него сел. — Она рванёт?

— Не двигайся, — сказал я. — И не отпускай.

Я стоял над раскрытой раной и перебирал в голове всё, что знал. Тысячи операций, десятки справочников и ни одного протокола для бронированной химеры, лабораторного гибрида трёх видов, чьё Ядро работало по схеме, описанной в литературе один раз, в сноске мелким шрифтом.

Из приёмной донёсся звук.

Колокольчик над входной дверью тренькнул. По кафелю зацокали каблуки. Размеренный, чёткий шаг. Каблуки прошли мимо стойки администратора и направились к хирургии.

Дверь была открыта, мы не закрывали её, когда заносили химеру.

В дверном проёме появилась Антонина Викторовна Комарова.

Серый костюм, планшет в правой руке. Волосы стянуты в тугой пучок. Она шагнула через порог и остановилась. Взгляд скользнул по залитой кровью платформе эфирографа, по спине Сане, застывшей Ксюше, и остановился на мне, с поднятыми руками над раскрытой раной, из которой торчали пинцет и тампон.

Тонкие губы Комаровой дрогнули и сложились в узкую усмешку.

— Ну и что тут у нас происходит, гражданин Покровский? — строго спросила она.

Я даже не повернул головы.

На мониторе Ядро мигало красным. Давление в каналах, сто двадцать три и ползло вверх. До полного коллапса оставалось немного, и в этом уравнении инспекторша ГосВетНадзора со своим планшетом имела нулевой приоритет.

— Анотонина Викторовна, прошу вас выйти из операционной, — сказал я. — Здесь стерильная зона! И экстренный пациент.

Голос вышел звенящим, с металлической кромкой, которую я сам от себя не ожидал. Ксюша за спиной вздрогнула. Саня чуть сильнее вжал локти в край платформы.

Комарова открыла рот. Закрыла. Красные пятна проступили на её скулах и расползались к вискам.

— Да как вы… — начала она. — Я при исполнении! У вас тут явные нарушения, Покровский, и я требую…

— Саня, — сказал я, по-прежнему глядя на монитор. — Выведи её за дверь. Если не выйдет сама, вызывай полицию за препятствование оказанию экстренной помощи.

Саня посмотрел на меня. Медленно начал подниматься, не отпуская лап химеры, и на его лице мелькнула знакомая смесь азарта с готовностью, та самая, с которой он когда-то выливал на эту женщину чай в кафе.

Он стоял к ней спиной, и пока его лица она не видела. Плюс основной свет падал на операционный стол. Но, если бы он повернулся…

— Мужчина, руки убрали! — Комарова шагнула назад, каблук скрежетнул по кафелю. — Я… Это самоуправство! Я вернусь, Покровский! С комиссией! Вы у меня попляшете!

Каблуки зацокали обратно по приёмной. Входная дверь хлопнула. Колокольчик жалобно звякнул и затих.

Я перевёл взгляд на монитор. Красный стал ярче, давление поднялось до ста двадцати шести. Каскад продолжался, и Комарова не отняла у меня ни одной секунды, но и не добавила.

Я перебирал в голове варианты.

Алхимический коктейль на основе сырого лунного кварца мог бы погасить иммунный ответ, но готовить три часа. Инъекция «Хрусталя» стабилизирует мембрану, но препарат стоит годовую выручку клиники и хранится в двух местах в Петербурге, до которых ехать полчаса. Прямое вливание эфирной плазмы, тоже мимо, Ядро химеры несовместимо с эфирным фоном других существ.

Все варианты требовали времени или препаратов, которых у меня здесь и сейчас не было.

— Мих, — голос Сани прервал мои мысли. — Она реально сдохнет?

— Если я не придумаю, чем заткнуть каскад, — да.

Саня молчал. Я чувствовал его взгляд на своей спине, пока он смотрел на монитор, на пульсирующее красное Ядро с тёмными пробоями, на рану, на расколотый панцирь, через который сочилась вязкая тёмная жижа.

— Мих, — сказал он наконец, и голос у него был задумчивый и непривычно медленный. — Я вот чего не пойму. Если у неё бак пробит, смысл туда бензин лить? Ты ей колешь всякое в Ядро, а оно через дырку в панцире обратно вытекает. Может, надо сначала дырку залепить? Как скотчем? А потом уже заводить?

Я открыл рот, чтобы объяснить ему, что панцирь и мембрана Ядра, это разные системы, что хитиновый экран и внутренняя оболочка работают автономно, и что «скотч на дырку» это не…

И закрыл рот. Потому что Саня был прав.

Я пытался лечить Ядро изнутри. Искал причину в иммунном ответе, в несовместимости рецепторов, в мутации каналов и ни разу не посмотрел на то, что было прямо перед глазами. Панцирь расколот. Наружный хитиновый контур разрушен.

Через брешь Ядро теряло эфирную статику, и каждый препарат, попадая внутрь, рассеивался через открытую дыру, как вода из дырявого ведра. Сначала закрыть контур, а потом лечить. Элементарный принцип, вбитый в память назубок, и я его упустил, потому что смотрел на мембрану и забыл про панцирь.

— Ксюша! — я развернулся к стеллажу. — Эфирную смолу, серая банка, третья полка! И тонкую, реатильную армирующую сетку!

Ксюша метнулась. Серая банка и рулон мелкоячеистой сетки стояли рядом с моей рукой.

Я сорвал крышку. Ножницами отрезал кусок сетки по размеру пролома, вдавил в смолу, дал пропитаться. Наложил заплатку на расколотый панцирь, прижав края к уцелевшим пластинам хитина.

Смола схватывалась быстро. Я держал заплатку обеими руками, и под пальцами горячела и твердела масса, принимая форму панциря. Сетка вросла в смолу и в хитин, и под моими ладонями лежала сплошная горячая, серебристо-серая, герметичная пластина.

Я отнял руки и посмотрел на монитор. Давление в каналах остановилось. Дрогнуло. И поползло вниз.

Сто двадцать. Сто пятнадцать. Сто восемь. Красное свечение Ядра побледнело, и по краям экрана проступил жёлтый.

Контур замкнулся. Ядро перестало выбрасывать энергию наружу.

Я набрал шприц «Эфирного якоря», тот же стабилизатор, который пять минут назад не подействовал и вколол в точку доступа у основания мембраны.

Ядро приняло препарат. Жёлтый на мониторе светлел, дрожал и переходил в зелёный. Пульс падал: двадцать, пятнадцать, десять. Давление: восемьдесят, семьдесят пять, семьдесят.

Ровный зелёный. Девять ударов в минуту.

Химера глубоко вздохнула, первый полноценный вдох за всю операцию. Хитиновые пластины разошлись, впуская воздух в лёгкие, и тяжело опали. По эмпатии пришло сонное, тёплое:

«Не больно… тепло… спать…»

Теперь доделать. Я аккуратно вынул пинцет и тампон из раны. Мембрана дрогнула, но на мониторе зелёный не шелохнулся потому что стабилизатор держал. Взял иглу с эфирной нитью и зашил второй пробой. Четыре стежка, мембрана приняла каждый ровно, и края затянулись плотным чистым швом. Промыл рану, наложил антисептическую повязку поверх заплатки и зафиксировал бандажной лентой.

Я выпрямился. Бок ударил по рёбрам тупой волной боли, пот стекал по затылку за воротник. Перчатки были чёрные от эфирной крови. Я стянул их и бросил в лоток, пальцы дрожали так, что даже с третьей попытки промахнулся.

Монитор пульсировал зелёным. Мерно и спокойно.

Ксюша первая подала тихий голос, похожий на всхлип. Она швырнула зажим на лоток, обежала платформу и кинулась Сане на шею.

— Шестаков, ты гений!

Саня от неожиданности выпустил лапы химеры и шатнулся назад, врезавшись спиной в стеллаж. Пузырёк с антисептиком качнулся на полке, но устоял. Ксюша висела на нём, обхватив руками, и Саня покраснел до корней волос, до шеи.

— Ксюх… Ксюх, задушишь, — он неловко похлопал её по спине.

Я подошёл к нему. Ксюша отцепилась, шмыгнула носом и отступила, поправляя очки, съехавшие на кончик носа.

Саня смотрел на меня. Красный, с жёлтой шишкой на лбу. Мой друг детства, контрабандист, генератор хаоса, который только что спас бронированную химеру одной фразой про бензобак и скотч.

Я протянул ему руку.

— Спасибо, Сань, — сказал я. — Мы бы её потеряли. Отличная работа.

Саня пожал мою ладонь. Выпрямился, расправил плечи и поправил воротник рубашки.

— Ну, Мих, — он кашлянул. — Я же говорил, что пригожусь.

Химера на платформе дышала ровно. Заплатка из смолы и сетки держала панцирь, и зелёное свечение на мониторе подрагивало в такт пульсу. Стабильно и безопасно.

Я вытер лоб тыльной стороной ладони и оглядел хирургию. Платформа залита кровью, на полу валяются упаковки от тампонов, в раковине стоит грязная ступка, и от стеллажа отвалилась дверца шкафчика.

— Ксюша, — сказал я. — Завари чай. На всех.

Мы с Саней осторожно перетащили химеру в стационар. Уложили в дальний вольер, подальше от Искорки и суслика. Зверь дышала ровно, заплатка на панцире держала, и по эмпатии тянулось тихое сонное тепло.

Я снял халат. Повесил на крючок. Посмотрел на стойку администратора.

Два пластиковых контейнера стояли на краю, там, где Олеся их поставила час назад. Борщ давно остыл, и крышки запотели изнутри.

Я подхватил оба контейнера, сунул под мышку и повернулся к Сане.

— Я через дорогу. Двадцать минут. Если кто придёт, записывай на вечер, если кто будет экстренный, звони мне.

— Понял, Мих, — Саня отсалютовал мне кружкой с чаем. — Иди. Заслужил.

Я вышел на крыльцо. Ветер ударил в лицо. Перешёл дорогу. Толкнул дверь кафе.

Внутри было пусто. Перерыв между обеденным наплывом и вечерней сменой. Клеёнка в клетку на столиках, меню мелом на доске и тишина, в которой гудел холодильник за стойкой.

Олеся стояла у дальнего столика, протирая столешницу тряпкой. Тряпка двигалась медленно. Хвост сбился набок, фартук расстёгнут, и на лбу чуть выше левой брови блестела капля пота.

Я поставил контейнеры на ближний столик. Пластик стукнул по клеёнке.

Олеся подняла голову. Её взгляд прошёлся по контейнерам, поднялся к моему лицу, и уголки губ поехали вверх.

— Спас? — спросила она.

— Спасли, — ответил я. — Все вместе.

Олеся бросила тряпку на соседний столик, обошла стул и села напротив. Подпёрла щёку ладонью и посмотрела мне в глаза.

— Ну, — сказала она с улыбкой. — Рассказывай. Как прошло?

Я снял крышку с контейнера. Борщ застыл, на поверхности лежала тонкая бордовая плёнка. Зачерпнул ложкой, попробовал. Холодный, с мозговой косточкой, которую Марина кладёт по четвергам. Вкус ударил в нёбо, и желудок, молчавший последние два часа от адреналина, проснулся и заурчал так, что Олеся фыркнула.

— Голодный, — констатировала она.

Я ел и рассказывал. Про операцию, про каскадный коллапс и про Санину фразу, которая всё перевернула.

— Бензобак и скотч, — Олеся хмыкнула и покачала головой. — Шестаков. Кто бы подумал.

Я доел борщ, поставил пустой контейнер на край стола и откинулся на стуле. Бок ныл, плечи гудели, и руки до сих пор мелко подрагивали. Но я сидел в тёплом пустом кафе, напротив Олеся подпирала щёку ладонью и смотрела на меня, и от этого взгляда гудение в плечах казалось далёким и неважным.

Мне было хорошо.

***

Саня Шестаков сидел за стойкой администратора и чувствовал себя королём.

Ксюша пристроилась рядом, на своём стуле, обхватив кружку с чаем обеими руками. Она смотрела на Саню.

— И тут, Ксюш, я смотрю на монитор, — Саня взмахнул рукой, чуть не опрокинув кружку. — А там всё красное, пищит, мигает, Мих белый стоит, руки трясутся. Вообще край.

— Ну не все, — Ксюша прищурилась. — Я ещё работала.

— Ну ты работала, да, — Саня великодушно кивнул. — Но медицинскую идею-то кто подкинул? Кто сказал про контур?

— Ты сказал «бензобак и скотч», Шестаков.

— Ксюш. Это была метафора. Медицинская. Мих, между прочим, руку мне пожал. Лично. И сказал, что без меня бы не справился.

Ксюша сделала глоток чая, и Саня увидел, что она прячет улыбку за краем кружки. Пусть прячет. Он заслужил. Сегодня он спас зверя, и Миха это признал. Миха, который комплименты просто так не раздаёт.

Шипучка у ножки стула зевнула и потянулась, обвив хвостом Ксюшин ботинок. За стеной стационара тихо булькала Искорка, и с жёрдочки доносилось бормотание Феликса, сова бубнила что-то про «пролетарскую медицину» и «социальное обеспечение рабочего класса».

Саня допил чай, поставил кружку и расправил плечи. Ему хотелось рассказать эту историю ещё раз, с дополнениями. Упомянуть, как он «интуитивно прочитал данные на мониторе» и «моментально вычислил уязвимость в эфирном контуре». Ксюша слушала, и ему нравилось, как она это делала, с прищуром и чуть наклонённой головой, будто взвешивала каждое слово.

Вдруг дверь приёмной ударилась в стену.

С грохотом, от которого стеклянная вставка загудела, а колокольчик над притолокой сорвался с крючка и покатился по кафелю, звеня.

На пороге стоял хозяин химеры.

За те часы, что прошли с утра, он напился ещё сильнее. Глаза стеклянные, с расширенными зрачками, куртка расстёгнута, тельняшка вылезла из-под ремня. Он заполнял дверной проём плечами и покачивался, упираясь обеими руками в косяки.

— Где моя тварь?! — рёв ударил по приёмной, и на стеллаже задребезжали пузырьки. — Отдавайте!

Ксюша вжалась в спинку стула и обхватила себя руками. Кружка с остатками чая покачнулась на стойке.

Саня встал.

Внутри у него ещё гудело тепло от Михиной похвалы и Ксюшиных объятий. Он был сегодня молодец. Он спас зверя. Он, Александр Шестаков, правая рука Покровского, человек, который держит клинику на плаву, когда шеф через дорогу ест борщ.

Мужик стоял в дверях и орал. Два метра, кулаки, перегар.

Саня вышел из-за стойки.

— Слышь, мужик, — сказал он и выпрямился во весь свой метр семьдесят четыре. — Пошёл вон отсюда, алкаш. Здесь клиника, хозяин ушёл, приходи завтра трезвый.

Мужик перестал качаться. Мутные глаза сфокусировались на Сане.

Тяжелый кулак прилетел справа. Саня дёрнулся назад, выставив локоть, и понял, что не успевает.

Кулак остановился в сантиметре от Саниного лица. Мужик взвыл и дёрнул руку на себя, но рука не шла. Кто-то держал его за запястье, перехватив в последний момент.

Все трое подняли глаза.

Артур Горай стоял сбоку. Он держал запястье мужика одной рукой, и жилы на его предплечье натянулись, как тросы. Лицо у него было спокойное, сонное, и от этого спокойствия по приёмной пошёл холод.

Мужик жалобно пискнул. Артур смотрел на него снизу вверх он был ниже на полголовы, взглядом от которого трезвеют.

— Ты ничего не перепутал, дядя? — тихо спросил Артур.

Глава 2

Мужик дёрнул руку. Локоть выпрямился, шея покраснела от натуги, и бицепс под курткой раздулся так, что Саня отчётливо услышал треск подкладки. Рука осталась на месте.

Артур держал его запястье одной ладонью и даже не переступил с ноги на ногу. Выглядело это настолько нелепо, что Саня, сидевший на полу после того как шатнулся от чужого кулака и приложился копчиком о кафель, забыл про страх и смотрел на происходящее, приоткрыв рот.

Рёв заполнил приёмную. Левая рука пошла Артуру в висок, кулак по корявой дуге. Артур переместился на полшага вбок, подшагнул под левую руку и перехватил её за предплечье. Никакой уличной суеты, никакого рывка. Два движения, каждое из которых выглядело так, будто он поправлял поводок упрямому зверю.

Тихий сухой хруст.

Колени мужика подломились, и двухметровый бык грохнулся на кафель. Артур держал его правую руку как на рычаге, локоть и запястье зафиксированы под углом, от которого у Сани заныло собственное плечо.

Ксюша выглянула из-за стойки. Очки съехали, она придерживала их одной рукой, а второй цеплялась за край столешницы.

— Я задал вопрос, — Артур чуть надавил на сустав, и мужик дёрнулся всем телом. — Здесь лечат, а не дерутся. Ты ничего не перепутал, дядя?

Из горла на полу вылетали обрывки слов, перемешанные со стонами и тяжёлым сивушным дыханием.

— Пус-сти… руку… сломаешь…

— Уже сломал, — Артур поправил хват. — Вывих, если быть точным. Вправят в травмпункте. Или я могу добавить, и тогда поедешь в хирургию. Выбирай.

Саня смотрел на Артура. Помятый, невыспавшийся парень стоял над мужиком, который утром нависал над самим Михаилом.

Саня решил, что с этим Артуром лучше дружить.

— Пусти, — мужик скулил. — Я понял. Всё, понял.

Артур посмотрел на Саню. Потом на Ксюшу. Разжал пальцы и отступил на шаг, убрав руки за спину. Мужик остался на коленях, прижимая вывернутую руку к животу, и подвывал в голос. По его красному лицу текли слёзы.

— Тебе лёд нужен, — сказал Артур. — Ксюш, есть лёд?

Ксюша сглотнула, поправила очки обеими руками и кивнула.

— В холодильнике стационара. Сейчас принесу, — ответила она.

И скользнула к двери стационара, стараясь обойти лежащего мужика, вернулась с пакетом замороженного физраствора и протянула его Артуру. Тот присел рядом на корточки и приложил пакет к его предплечью.

— Держи. Через час опухнет, потом болеть будет дней пять. Но сустав цел, я контролировал, — обозначил он.

Мужик всхлипнул, принял пакет здоровой рукой и прижал к больной. Огромный, двухметровый, он сидел на кафеле и выглядел маленьким.

Саня поднялся с пола, потирая копчик. Ощупал челюсть, мужик его так и не достал, но от рывка назад Саня прикусил щёку.

— Ксюш, — он посмотрел на неё. — Ты как?

— Нормально, — Ксюша стояла у стойки и быстро дышала, грудь ходила ходуном, но голос держала ровно. — Шестаков, у тебя кровь на губе.

Саня вытер рот тыльной стороной ладони. Посмотрел на красное пятно. Потом на Артура, тот стоял над мужиком, засунув руки в карманы, и скучал.

— Слушай, Горай, — сказал Саня. — Ты где так научился?

Артур посмотрел на него и промолчал.

***

Я вошёл в клинику.

Первое, что я увидел, это мужик на коленях посреди приёмной, прижимающий пакет со льдом к руке и тихо скулящий. Рядом стоял Артур, его руки были в карманах. Саня сидел на краю стойки администратора, прикладывая к губе бумажную салфетку. Ксюша стояла за стойкой, и глаза у неё были круглые, как после взрыва.

На кафеле капли крови, которые могли принадлежать кому угодно.

— Что здесь произошло? — приподнял бровь я.

— Небольшой отрезвляющий урок, — пожал плечом Горай, хрустнув костяшками пальцев.

Понятно. Пьяный пришел качать права. Но с Гораем шутки плохи. Он в молодом теле еще свирепее от гормонов. Таблеточки, что я ему даю от отравления, все-таки помогают. Наш чемпион возвращается. Ух, что будет когда он начнет подниматься по лестнице чемпионата снова.

Я снял куртку, повесил на крючок и прошёл к раковине. Открыл кран, вымыл руки. Холодная вода приятно свела пальцы.

Вытер руки полотенцем и повернулся к мужику.

Он посмотрел на меня снизу вверх, и я увидел мокрые глаза, распухшее предплечье. Рот у него кривился от боли, и нижняя губа тряслась.

— Очнулся? — спросил я. — Отлично. Ваша химера в стационаре. Операция прошла успешно, Ядро мы стабилизировали. Мембрану зашили, панцирь поставили на временную заплатку. С вас шестьдесят тысяч рублей за экстренную хирургию и препараты.

Он уставился на меня. Рот приоткрылся, нижняя губа продолжала трястись, и я видел, что до него доходит медленно, через алкогольную ватную стену.

— Скоко?.. — выдавил он.

— Шестьдесят тысяч, — повторил я. — Пять осколков хитина из мышечного слоя, зашивание мембраны Ядра, экстренный стабилизатор, расходники. Могу расписать поимённо, если хотите квитанцию.

Он замотал головой и тут же скривился, потому что от движения дёрнуло больную руку.

— Нету у меня таких денег, — забормотал он. — Нету. Послушай, Док, она же не моя. Химера, ну. Не моя.

Я посмотрел на него. Совсем недавно он стоял в этих же дверях и требовал лечить «свою тварь». Теперь тварь стала чужой. Закономерная трансформация.

— А чья? — спросил я.

Он облизнул губы. Глаза метнулись к Артуру, к Сане и Ксюше, пересчитывал свидетелей и решал, что можно говорить.

— Арендованная, — выдавил он. — Мне её дали. На бой. Завтра в восемь. На Ваське.

— Где именно на Ваське?

Он замолчал и втянул голову в плечи.

— На Васильевском, — повторил я с терпением. — Какой адрес? Подпольная арена?

Кадык его дёрнулся. Потом он дерганно кивнул, будто от этого кивка зависела его жизнь.

— Линия, — прохрипел он. — Шестнадцатая линия, во дворах. Подвал. Там… ну, бои. Без правил. Подпольная, да.

Я молчал. Шестнадцатая линия Васильевского, это промзона, старые дворы-колодцы, заброшенные подвалы под расселёнными домами. Идеальное место для подпольной арены, соседей нет, полиция заглядывает раз в квартал, а звукоизоляция старых бомбоубежищ глушит любой рёв.

Я знал о подпольных аренах. Самое дно индустрии. Списанных петов, бракованных химер, проигранных фамильяров с просроченными документами выставляли там друг против друга под ставки. Зверей накачивали кустарными стимуляторами, промышленными растворителями и чем-то ещё похуже, и бои шли до смерти одного из участников. Победитель редко жил дольше месяца. Проигравший умирал на полу прямо там.

— Я им должен, — мужик говорил теперь быстро и торопливо, будто спешил выговориться, пока хватало воздуха. — Проиграл четыреста штук. Они дали химеру и сказали, выставишь её завтра, если выиграет, долг списывается. Если сдохнет, то я следующий. Я её и повёз к тебе, потому что она уже еле стояла, а мне её нужно было хоть как-то до завтра починить.

Четыреста тысяч долга и арендованная боевая химера. Подпольный бой, из которого зверь с расколотым панцирем и пробитой мембраной не вернулся бы живым.

— Починить, — повторил я вслух, и голос мой прозвучал очень тихо.

Голова ушла в плечи ещё глубже. Он услышал в моём тоне то, чего не расслышал утром, когда орал на меня в этих же дверях. Утренний крик его бодрил. Тихий голос пугал.

— Я не знал, что она такая плохая, — забормотал он. — Мне сказали, у неё царапина, мол, подлатай и вперёд. А она…

— А она умирала, — закончил я. — Панцирь был расколот. Кто бы ни сказал вам «царапина», он знал, что отправляет зверя на убой. И вас заодно.

Мужик перестал скулить. Медленная мысль поползла по его лицу, он переваривал то, что я сказал. Они знали. Ему дали заведомо мёртвое животное, чтобы он проиграл и остался должен ещё больше. Классическая долговая петля, из которой выбирались только ногами вперёд.

— Сука, — выдохнул мужик. — Сука, они же специально…

— Скорее всего, — подтвердил я.

Я стоял над ним и думал. Химера лежала в стационаре, дышала ровно, заплатка держала, и мне за неё никто не заплатит. Мужик сидел на кафеле, пьяный, побитый, с вывихнутой рукой и четырьмястами тысячами долга, и у него тоже денег не было.

А на Шестнадцатой линии Васильевского стояла подпольная арена, куда завтра в восемь повезут следующего зверя, и послезавтра ещё одного, и через неделю пятерых. Каждый из них хрипел бы на бетонном полу тем же детским голосом: «Помогите… больно…»

— Артур, — я повернулся к нему. — Отпусти его. Пусть сидит.

Артур пожал плечами и отступил к стене.

— Сань, — я посмотрел на своего друга, прижимавшего салфетку к губе. — Принеси стул. И воды.

Саня кивнул, притащил стул из-за стойки и стакан воды. Мужик покачнувшись поднялся с кафеля, и тяжело опустился на стул. Здоровой рукой взял стакан и выпил залпом. Кадык ходил ходуном, вода текла по небритому подбородку.

Я подтащил второй стул и сел напротив. Бок под рубашкой тянуло, обед с Олесей слегка размягчил тугую пружину боли, но она по-прежнему ныла при каждом повороте корпуса.

— Имя, — сказал я.

— Чё?

— Как вас зовут?

Мутные глаза уставились на меня.

— Толик. Анатолий Степаныч.

— Анатолий Степаныч, — я сцепил руки перед собой. — Расскажите мне про арену. Кто держит, сколько зверей, как часто бои. Всё, что знаете.

Толик рассказывал сбивчиво, глотая окончания и путая порядок событий. Я слушал, сортируя информацию по привычке, отсекая шум, выуживая факты.

Арена работала три раза в неделю, вторник, четверг, суббота. Подвал бывшей котельной во дворе-колодце, вход через железную дверь с домофоном. Держал всё некий Гиря, кличка, настоящего имени Толик не знал. Бои шли по двум категориям, обычная и «смертельная», где ставки выше и зверь выходит только победителем или трупом. Толику назначили смертельную.

Сколько зверей содержат, Толик не видел. Его пускали только в зал через чёрный ход, и на обратном пути он слышал за стенами рёв, скулёж и лязг клеток. По звукам, там десятка полтора зверей.

— Охрана? — спросил я.

— Двое у входа. Ещё один внутри, у клеток. Здоровые, в одинаковых куртках. Серьёзные ребята, — ответил он.

— Оружие?

Толик задумался. Морщины на его лбу собрались гармошкой.

— Не видел. Но у того, который внутри, на поясе что-то было. Электрошокер, может. Или дубинка.

Я кивнул. Этого было достаточно.

Артур стоял у стены и слушал. Руки по-прежнему в карманах, лицо спокойное, но я видел, как подрагивает мышца у него на скуле, он считал, прикидывал. Привычка тактика, которая въедается за годы на аренах.

— Что с ним делаем? — Артур кивнул в сторону Толика.

Я посмотрел на мужика. Он сидел на стуле, притихший, прижимая пакет со льдом к распухшей руке. Глаза красные и мокрые. Я слишком часто видел таких тупых, отчаянных, попавших в долговую петлю, из которой Синдикаты и бандиты выжимали последние соки, а потом сбрасывали, как расходный материал. Мне было жаль его примерно так же, как жаль окурок на тротуаре. Он не вызывал никаких чувств.

Зверя жаль. Его — нет. Он притащил умирающую химеру, орал, требовал починить её к завтрашнему бою и замахнулся на Саню, как мне рассказали. Потом вернулся пьянее прежнего и замахнулся снова.

— Саня, — я кивнул в сторону подсобки. — Принеси стяжки.

Саня метнулся в подсобку и вернулся с пачкой пластиковых стяжек, которые Алишер оставил после ремонта. Подошёл к Толику сзади и аккуратно стянул ему запястья за спинкой стула. Толик даже не дёрнулся. Он сидел, раскачиваясь и подвывая, и мне казалось, что он уже не в этой комнате, а где-то в подвале на Шестнадцатой линии, где люди режут должников на ремни.

Я поднялся со стула.

— Артур, — сказал я тихо. — На минуту.

Артур оттолкнулся от стены и пошёл за мной. Мы вошли в хирургию, я прикрыл дверь. Через щель виднелась приёмная, Ксюша за стойкой, Саня рядом с Толиком, тишина, нарушаемая только монотонным подвыванием.

В стационаре, через открытую дверь, тускло светилось багряное яйцо в термовольере. Ровные мягкие толчки пробегали по скорлупе, зародыш спал.

— Вот твой шанс, — сказал я, повернувшись к Артуру. — Этот идиот, прямой выход на подпольную арену. Адрес есть, расписание боёв есть, имя организатора известно. Если хочешь что-то менять в этой индустрии, вот тебе начало.

Артур стоял у хирургического стола и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые вывернули сустав двухметровому быку одним движением. Пальцы у него были длинные, с белыми шрамами на костяшках, и он разглядывал их так, будто видел впервые.

— Покровский, — сказал он, и голос у него поменялся. Стал глуше, осторожнее, будто он подбирал слова, боясь задеть что-то хрупкое внутри себя. — Физически я в порядке. Ты видел. Но в голове…

Он замолчал. Потёр ладонью затылок, поморщился.

— «Серпентин-Д» ещё не до конца вывел токсин. Я пью по схеме, утром и вечером, но иногда накатывает. Вот так стою, думаю, планирую — и вдруг всё гаснет. Минуты на три, иногда на пять. Та же пустота, будто выключили свет в голове, и мне плевать на всё — на яйцо, на Вэллора, на арену, на тебя. Потом отпускает, и я снова в норме. Но если меня накроет во время разговора с людьми Гири — они это увидят. И закопают прямо в подвале.

Укус Пустотного Скорпиона. Я сам нашёл след на его пятке в первый вечер, назначил курс «Серпентин-Д» и объяснил, что три с половиной месяца мнимой апатии были не экзистенциальным кризисом, а медленной химической депрессией от паразитарного нейротоксина. Курс уже шёл больше недели. Основная масса яда должна была выйти. Но скорпионий токсин — вещь упрямая, «хвосты» метаболитов задерживались в синаптических щелях и давали вот эти короткие провалы.

— Когда последний раз накрывало? — спросил я.

Артур подумал.

— Позавчера вечером. Минуты на четыре. Саня рассказывал что-то смешное, и я вдруг перестал слышать. Сидел и смотрел в стену.

— А до этого?

— За пару дней до того. Минут на семь.

Интервалы росли, длительность падала. Классическая кривая вымывания остаточного токсина. Через пару недель «хвосты» уйдут окончательно.

— Токсин выводится, — сказал я. — Промежутки между приступами удлиняются, сами приступы короче. Скорпионий яд уже практически разложился, остались метаболиты в синапсах. Ещё две-три недели, и забудешь.

Артур поднял голову и посмотрел на меня.

— А если накроет завтра? Или послезавтра, когда я буду в подвале на Шестнадцатой линии, и напротив меня будет сидеть человек по кличке Гиря?

Я помолчал. Потом подошёл к стеллажу и открыл нижний ящик. Среди упаковок с расходниками лежала коробка с надписью «Экстренные», в которой я держал препараты на крайний случай. Достал маленькую ампулу с прозрачной жидкостью и повертел в пальцах.

— «Кортекс-Альфа», — сказал я. — Стимулятор короткого действия. Если почувствуешь, что накрывает, раздавишь ампулу, вдохнёшь пары. Туман рассеется на два-три часа. Есть побочка, это тахикардия и бессонница до утра. Но ты будешь в сознании и в тонусе.

Артур взял ампулу, покрутил и убрал в нагрудный карман.

— Но решать тебе, — добавил я. — Если не готов, мы просто сдадим этого кретина полиции, они проведут рейд по адресу, и забудем. Кому-нибудь другому достанется эта арена.

— Кому-нибудь другому, — повторил Артур.

Он повернулся к двери стационара. Через щель между косяком и створкой пробивался тёплый багряный свет. Яйцо пульсировало мерно, и эти ровные толчки я чувствовал по эмпатии даже отсюда, глубокое, сонное биение маленького Ядра.

Артур смотрел на этот свет. Я видел, как менялось его лицо, мышцы у рта подобрались, подбородок опустился, и в глазах появилось выражение, от которого мне стало не по себе. Человек, принявший решение и готовый за него ответить.

— Нет, — сказал он. — Не кому-нибудь. Нужно с чего-то начинать. И я пожалуй займусь этим аккуратно.

Я кивнул. Ожидаемо.

— Тогда начнём с малого. Сперва разведка. Никакого геройства, никаких драк. Ходишь, считаешь. Сколько зверей, какая охрана, где входы и выходы. Потом возвращаешься и рассказываешь мне, — обозначил я.

Артур посмотрел на меня, и уголок его губ дрогнул в подобии усмешки.

— Покровский, — сказал он. — Ты хитрый.

— Я старый, — поправил я. — Это эффективнее.

Из приёмной донёсся голос Ксюши:

— Михаил Алексеевич, к нам кто-то едет.

Я вышел из хирургии. Ксюша стояла у окна и смотрела на улицу через жалюзи, раздвинув пластины двумя пальцами. Саня подошёл к ней и заглянул через плечо.

За окном, у крыльца клиники, тормозил бело-синий «Форд» с включённой мигалкой. Мигалка работала беззвучно, синие всполохи скользили по мокрому асфальту. Передняя дверь открылась, и из неё вышел крепкий сержант. За ним второй, из задней двери, помоложе, с папкой планшетом.

Полицейские. А этих-то чего вдруг принесло?

Толик в углу перестал подвывать. Он скосил глаза к окну, увидел мигалку, и красное опухшее лицо перекосило.

— Док, — прошептал он сипло. — Ну зачем… ну зачем ты так…

Колокольчик над дверью звякнул.

Сержант вошёл первым, придержав дверь напарнику. Коренастый, с обветренным лицом и спокойными глазами, словно его давно ничем не удивить. Напарник был совсем молодой, с тонкими усиками и планшетом наготове, он встал чуть позади и уже строчил что-то стилусом.

Сержант окинул взглядом клинику. Стойку администратора, стеллаж с пузырьками, кафель с бурыми пятнами эфирной крови. Потом его взгляд упал на Толика, привязанного к стулу стяжками, и задержался.

Прошёлся по Сане с салфеткой у губы, по Ксюше за стойкой, по Артуру в дверях хирургии. Добрался до меня.

— Пет-пункт Покровского? — спросил он буднично. — Сержант Дёмин, двадцать третье отделение. Вызов о нападении и жестоком обращении с питомцами. Кто потерпевший?

Глава 3

Сержант остановил на мне взгляд и повторил вопрос медленнее, будто проверял, всё ли у меня в порядке со слухом:

— Кто вызывал наряд? Что у вас тут происходит?

Ладонь он держал у пояса, ближе к ремню, так обычно держат в спокойном разговоре. Молодой за его плечом перестал водить стилусом по планшету и уставился на Толика, привязанного стяжками к стулу.

Я шагнул вперёд, вставая между сержантом и мужиком, и заговорил негромко и ровно.

— Покровский Михаил Алексеевич, владелец клиники. Этот гражданин ворвался сюда дважды. Привёз тяжело раненого зверя, требовал срочно подлатать его к подпольному бою. Я отказался, и он полез с кулаками на моего помощника, — я кивнул на Саню, который сидел на краю стойки и держал у губы бумажную салфетку с расплывшимся красным пятном. — Мой охранник его остановил. Стяжки — чтобы он не покалечил кого-нибудь, пока вы едете.

Сержант слушал. Ладонь медленно отошла от ремня, и я понял, что первую проверку прошёл.

Молодой шагнул к Толику, присел на корточки и отшатнулся, поморщившись: перегар бил в лицо с полуметра. Толик плавал мутными глазами и не понимал толком, что вокруг происходит.

— Я… ничё я не ворвался, — забормотал он. — Я зверя привёз, лечить. А они мне руку! Руку сломали, начальник! Вон тот!

Он мотнул подбородком в сторону Артура.

Сержант перевёл взгляд на дверь хирургии. Артур стоял в проёме, руки в карманах, лицо сонное и тяжёлое, и молодой полицейский, поймав этот взгляд, не донёс стилус до планшета.

— Вывих там, — сказал Артур ровно. — Он замахнулся, я зафиксировал. Сустав цел, я проверил. В травмпункте вправят за пять минут.

Сержант хмыкнул и снова посмотрел на Толика. На красную опухшую руку, прижатую к животу, на пакет подтаявшего физраствора, на стеклянные глаза. Потом обвёл взглядом приёмную, бурые потёки на кафеле и дрожащую за стойкой Ксюшу.

— Документы у него есть? — спросил он, не уточняя у кого.

— Не проверял, — я пожал плечом и тут же пожалел: бок отозвался тупой болью. — Мне было чем заняться, его химера умирала.

Молодой обшарил карманы Толика, выудил мятый паспорт и принялся переписывать данные. Толик не сопротивлялся. Он сидел, втянув голову в плечи, и переводил взгляд с одного полицейского на другого, нащупывая, кому из них жаловаться выгоднее.

— Анатолий Степанович Курпатов, значит, — сержант прочёл через плечо напарника. — Ну что, Анатолий Степанович. Поедем, протрезвеешь, там и разберёмся, кто кому что сломал.

— Не поеду! — Толик дёрнулся на стуле, стяжки впились в запястья, и он зашипел от боли в руке. — Вы не понимаете! Мне зверя вернуть надо! Сегодня бой! Если я химеру не привезу, меня самого там… меня самого на ремни порежут!

— На ремни, значит, — сержант достал наручники и кивнул напарнику. — Режь стяжки.

Молодой щёлкнул складным ножом, перепилил пластик за спинкой стула. Толик растирал освобождённое запястье здоровой рукой и продолжал гундеть про бой, про долг, который с него спишут, только если он привезёт зверя. Сержант защёлкнул один браслет на здоровом запястье, второй пристегнул к своему.

— В отделе всё расскажешь, — сказал он. — И про долг, и про того, кто тебе эту химеру всучил. Внимательно запишем.

Он поднял Толика. Мужик качнулся, упёрся плечом в стеллаж, пузырьки на полке звякнули. Молодой подхватил его под локоть и повёл к двери.

На пороге сержант обернулся ко мне.

— Зверь у вас? — спросил он.

— В стационаре. После операции, под седацией. Ему пока перевозка противопоказана.

— По факту жестокого обращения мы отзвонимся в ГосВетНадзор. — Он перехватил Толика поудобнее. — Животное проходит вещдоком. Подъедет дежурная бригада, оформят изъятие. До их приезда зверя не трогайте и никуда не перевозите. Ясно?

— Ясно, — сказал я.

Сам кивал, а в голове уже щёлкало. Химеру, которую я час назад вытащил с того света, теперь оформят чужой уликой и увезут в казённый загон, где ею займётся дежурный ветеринар по протоколу. Спорить об этом с патрульным было бессмысленно, он выполнял инструкцию.

Дверь за полицейскими закрылась. Через стекло я увидел, как Толика грузят на заднее сиденье «Форда», как он что-то говорит сержанту, мотая головой. Синяя мигалка крутилась беззвучно, всполохи скользили по мокрому асфальту. Машина тронулась, развернулась во дворе и ушла за угол. Свет ушёл вместе с ней.

В приёмной стало тихо. Только Феликс на жёрдочке у окна переступил с лапы на лапу и буркнул что-то про «полицейский произвол и репрессивный аппарат».

Я обернулся к своим.

Саня отлепил салфетку от губы и разглядывал красное пятно. Артур так и стоял в дверях хирургии. Ксюша вышла из-за стойки, прижимая к груди регистрационный журнал, и смотрела в пол.

— Так, — сказал я. — Кто вызвал полицию?

Саня поднял брови.

— Не я, Мих. Я думал, ты вызвал, — ответил он.

— Я никому не говорил звонить, — Я посмотрел на Артура. Тот качнул головой. Перевёл взгляд на ассистентку. — Ксюш?

Она побледнела так, что веснушки на скулах проступили отдельными точками. Журнал в её руках дрогнул, и обложка скрипнула под пальцами.

— Это я, — выдохнула она. Голос сорвался на середине слова, и ей пришлось начать заново. — Это я вызвала. Я думала, что если он вернётся в третий раз, то нас всех тут поубивает, он же огромный, и пьяный, и орёт, а вы через дорогу, и я просто… Артура в следующий раз могло не быть… Пока вы его допрашивали быстро позвонила в подсобке.

Она замолчала и сглотнула. Очки сползли на кончик носа, она не стала их поправлять.

Я выдохнул и потёр переносицу. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, и злости в этом не было.

— Ксюш, — я говорил мягко, но без поблажки в голосе, потому что поблажка сейчас обидела бы её сильнее. — По закону ты всё сделала правильно. Телефон для того и создан.

Она подняла на меня взгляд, и в нем блеснула короткая надежда, что на этом всё.

— Но есть и вторая сторона, — продолжил я. — Этот Толик был нашим единственным заходом на ту арену. Должник, которого там ждали сегодня к восьми. Он мог провести Артура внутрь, мы бы посмотрели изнутри, кто держит, сколько там зверей. Теперь он в отделе и минимум до утра оттуда не выйдет. А те, кто дал ему химеру, к вечеру поймут, что должник пропал вместе со зверем. Запахнет ментами, и они свернут лавочку, сменят подвал, залягут на дно. Адрес у нас есть, но к утру по этому адресу будет пустая котельная.

Ксюша слушала, и с каждым словом плечи у неё опускались ниже. Уголки губ поползли вниз, она прикусила нижнюю губу, удерживая всхлип.

— Я не подумала, — прошептала она. — Я не знала про арену, я только видела, что он на Саню…

Слеза сорвалась с ресниц и пошла по щеке. Ксюша торопливо вытерла её тыльной стороной ладони, размазав тушь, и от этого стало только хуже.

Саня соскочил со стойки.

— Да ладно тебе, Мих! — он встал рядом с Ксюшей, чуть впереди, развернувшись ко мне, и я узнал эту позу: так он как-то закрывал собой Пухлежуя от ветеринарного сачка. — Ксюха всё верно сделала. Этот бугай мне реально чуть челюсть не свернул. И если б Артур не перехватил, он бы и до неё дотянулся. Зверя жалко, ну так найдём мы другую арену! Питер большой, подпольных боёв в нём как грязи. Была бы голова цела.

Он положил руку Ксюше на плечо. Она шмыгнула носом и быстро глянула на него снизу вверх.

Артур оттолкнулся плечом от косяка.

— Шестаков прав, — сказал он негромко. — Арена не последняя. А девчонка перепугалась и позвонила. Я бы на её месте за лом схватился.

Ксюша всхлипнула, и в этом всхлипе мелькнуло что-то похожее на смешок.

Я смотрел на них троих и понимал, что злиться не на кого и не за что. Да, я не хотел связывать с полицией. Они-то это еще ничего. А вот ГосВетНадзор…. В общем, с этой конторой лучше не связываться. Никому.

Ну и билет на арену мы потеряли, это факт, и осадок от потерянной ниточки оставался во рту железным привкусом. Но в приёмной у меня стояли свои люди, целая упрямая команда, и каждый только что закрывал спину другому. За такое не наказывают.

— Ладно, — сказал я. — Замяли. Ксюш, вытри слезы. И завари себе чай, ты бледная. Ничего критичного ты не сделала. Будем считать, что следовала протоколу.

Ксюша кивнула, шмыгнула ещё раз и пошла за стойку. Шипучка, которая все это время сидела у ножки стула, приподняла голову, потёрлась ей о щиколотку, и девушка наклонилась её погладить. Плечи у неё чуть распрямились.

Я взялся за ведро и швабру. Бурые потёки на кафеле подсыхали по краям, эфирная кровь химеры темнела до черноты, и оставлять её до приезда инспекторов не стоило: грязная приёмная лишний пункт в их протоколе. Саня молча взял вторую тряпку. Артур остался у двери, поглядывая то на окно, то на щель в стационар, где тускло горел багряный свет термовольера.

Прошло около получаса. Кафель я отмыл, колокольчик повесил обратно на крючок, Ксюша допивала вторую кружку чая и почти пришла в себя — щёки порозовели, и она снова заполняла карточку химеры круглым старательным почерком.

Я как раз убирал ведро в подсобку, когда снаружи зашуршали шины.

Подошёл к окну, раздвинул пластины жалюзи двумя пальцами. У крыльца тормозил белый фургон с синей полосой и эмблемой ГосВетНадзора на борту. Заглушили двигатель. Из кабины никто пока не выходил, кто-то внутри собирал бумаги.

Сердце у меня не ёкнуло, но мысль метнулась в нужную сторону сразу. ГосВетНадзор — это ведомство Комаровой, той самой, что час назад вылетела из моей операционной с обещанием вернуться с комиссией. Она давно точила зуб на клинику. Если из фургона сейчас выйдет она и увидит Саню, она вцепится в него мёртвой хваткой и будет трясти, пока не вытрясет повод.

— Саня, — сказал я, не оборачиваясь. — Бери Артура, и оба в хирургию. Закройтесь и сидите тихо.

— А чё такое? — Саня уже шёл к окну.

— ГосВетНадзор приехал. Если это Комарова, она тебя на дух не переносит. А нам сейчас лишний скандал ни к чему. Артур, проследи, чтоб он не высовывался.

Саня хотел возразить, но Артур взял его за плечо и развернул к хирургии.

— Пошли, Шестаков, — сказал он. — Заодно расскажешь, где так драться научился.

— Это я-то? — Саня просиял и тут же забыл про возражения. — Да я в школе…

Дверь хирургии закрылась, и голоса стихли. В стационаре, за приоткрытой створкой, мерно толкался багряный свет.

Колокольчик звякнул.

В приёмную вошли двое. Грузный мужчина лет пятидесяти в форменной куртке с растянутыми локтями и жилистый парень помоложе с потёртым кофром через плечо. Старший зевнул в кулак, младший на ходу тёр покрасневшие глаза. Комаровой среди них не было, и плечи у меня сами собой опустились на полсантиметра.

— ГосВетНадзор, дежурная бригада, — грузный показал удостоверение, не особо рассчитывая, что я буду вчитываться. — По сигналу из полиции. Тут у вас животное проходит вещдоком по жестокому обращению. Бронированная химера.

— Здесь, — подтвердил я. — В стационаре, после операции.

— Показывайте, — грузный убрал корочку. — Глянем, оформим, заберём. Дело на пять минут, если зверь транспортабельный.

Я повёл их к стационару. У самой двери на полшага опередил гостей и вошёл первым, чтобы оказаться между ними и теми вольерами, куда им заглядывать незачем. Искорка булькала в своём углу слева, и я двинулся так, чтобы загородить её аквариум корпусом, оттесняя инспекторов вправо, к дальней секции. Термовольер с яйцом стоял у стены и для постороннего глаза сходил за обычный инкубатор, ровно гудящий и мигающий зелёным индикатором. Жилистый скользнул по нему взглядом и отвернулся. Мало ли у врача гудящих ящиков.

Химера лежала в дальнем вольере, на чистой подстилке, мордой к стене. Дышала ровно и глубоко, хитиновые пластины на боку поднимались и опадали. По эмпатии от неё тянулось сонное, тёплое, на грани слов: «не болит… спать…». Заплатка из эфирной смолы на расколотом боку схватилась окончательно, серебристо-серая пластина с вросшей сеткой держала контур, и поверх неё белела бандажная лента.

Жилистый присел у вольера, достал из кофра ручной сканер и навёл на спящего зверя. Цифры на экране заставили его поднять брови, оглянуться на химеру и проверить ещё раз.

— Слышь, Палыч, — позвал он напарника. — Глянь сюда.

Грузный нагнулся, опираясь ладонями о колени. Прищурился на экран сканера, на ровную зелёную линию пульса Ядра, на стабильные цифры давления в каналах. Потом перевёл взгляд на сам бок, на шов, уходящий под заплатку.

— Это кто оперировал? — спросил он, не разгибаясь.

— Я.

— Один?

— С ассистенткой.

Грузный медленно выпрямился, кряхтя, и оглядел меня заново, теперь с прищуром.

— У неё панцирь был разнесён, — сказал он. — Я по сигналу видел первичную ориентировку, патруль фотал. Думал, везём дохлятину оформлять. А тут… — Он кивнул на бок химеры. — Контур замкнут, мембрана зашита, и Ядро держит зелёный. Чисто сшито, док. В синдикатовских госпиталях и то не всегда так аккуратно делают. У них поток, им шашечки не нужны, лишь бы до арены доехал.

— Заплатка временная, — сказал я. — Через неделю-другую панцирь нарастит свою пластину, тогда сниму. Сейчас она только держит контур, чтобы Ядро не теряло статику.

Жилистый поднялся, убирая сканер в кофр.

— Эфирной смолой с армировкой, что ли? — уточнил он.

— С мелкой сеткой. Иначе под давлением выдавит.

— Хм. — Он переглянулся с напарником. — Надо запомнить.

Грузный достал из внутреннего кармана сложенный бланк, развернул, пробежал глазами и поскрёб затылок. Я смотрел на этот бланк и понимал, к чему всё идёт. Они оценили шов, признали работу и всё равно увезут спящую химеру в казённый загон, потому что в графе стояло короткое слово «изъять».

— Ну, — грузный щёлкнул ручкой. — Оформляем.

Грузный расстелил на стойке сложенный вчетверо бланк, разгладил ладонью и занёс над ним дешёвую шариковую ручку.

— Вид животного? — спросил он деловито.

— Бронированная химера. Лабораторный гибрид трёх видов, — ответил я.

— Так и писать «гибрид трёх видов»?

— Так и пишите. Точнее в природе никто не скажет.

Он вывел это медленным крупным почерком, шевеля губами.

— Уровень Ядра? — продолжал спрашивать он.

— Четвёртый.

— Характер повреждений?

— Раскол панциря в левой боковой проекции, два пробоя эфирной мембраны, эфирный коллапс на стадии каскада. Стабилизировано.

Грузный покосился на меня, не поспевая записывать, и я повторил медленнее.

— Распишитесь здесь и здесь. — Он развернул бланк ко мне и ткнул в две клетки.

Я расписался дважды, проставил дату. Ручка цеплялась за бумагу и оставляла кляксы, и от этого подпись выходила корявой.

Жилистый тем временем сходил к фургону и прикатил серый пластиковый бокс на колёсиках, с прорезями для воздуха по бокам и мягким ложементом внутри. Поставил рядом с дальним вольером, откинул тяжёлую крышку.

— Поднимаем? — спросил он напарника.

— Подождите. — Я шагнул ближе и присел у вольера. — Берите под лопатку и под шею. За бок не тяните, там свежий шов и заплатка, если сдвинете — поплывёт.

Они пропустили мимо ушей мое замечание.

Грузный подхватил химеру под передние лапы, жилистый под заднюю часть. Зверь оказался тяжелее, чем выглядел, бронированные пластины тянули вниз, лапы безвольно мотались. Он был ослаблен после операции, но это не отменяло его агрессивной природы.

Пока его перекладывали, по эмпатии плеснуло мутное, сонное, с прожилками боли: «больно. а-а-ай!».

Я метнулся к ним обоим.

— А ну стоять! — громко сказал я. Получилось громче обычного, но это никак не помогло.

Химера открыла глаза, ей было больно. И взгляд ее зацепился за грузного. Она открыла пасть, готовясь к укусу!

Глава 4

Дальше время разорвалось на куски, как всегда бывает, когда секунда растягивается под завязку.

Грузный шарахнулся назад, увлекая за собой химеру и жилистого. Пасть лязгнула в воздухе, там, где полмгновения назад была его щека. Капля слюны шлёпнулась на кафель.

Зверь, наполовину вывалившийся из рук инспекторов, выгибался и тянулся утробным рыком за отпрянувшим лицом. По эмпатии хлестало багровым всполохом без слов. Это была чистая боль и злоба загнанного существа, и сквозь это пробивалось детское, обиженное:

«больно… за что…»

Я был уже там.

Тело двинулось само, раньше всех мыслей. Я обогнул стойку, сбоку поднырнул под лязгающую пасть, и снизу, левой рукой поймал нижнюю челюсть, отжимая её прочь от лица грузного. Правой вдавил два пальца в основание шеи, под затылочную пластину, в ту самую точку, где у химеры сходятся эфирные узлы.

Утром я нащупывал её иглой стабилизатора и помнил наизусть, до миллиметра.

Зверя свело. Пасть осталась раскрытой, но застыла, мышцы шеи окаменели под пальцами, рык оборвался на полуноте. Парализующий узел держал. В приёмной повисла короткая тишина, и я успел перевести дыхание.

Только химера была четвёртого уровня. Молодость молодостью, но руки у меня всё-таки были руками районного хирурга, а не борца.

Зверь начал продавливать захват. Узлы под пальцами наливались силой, лапа заскребла по кафелю, нащупывая опору, и я почувствовал, как точку понемногу выдавливает из-под пальцев.

Удержать его и одновременно дотянуться до шприца я не мог. Шприц с «Нокаутом» лежал за спиной на столике в трёх шагах. Отпусти я узел хоть на миг, чтобы развернуться и зверь сорвётся.

— Ксюша, — позвал я, не отрывая глаз от пасти. — Шприц с синей маркировкой, на лотке. Быстро, но не беги и не пугай её.

Ксюша шагнула вперёд.

Я ждал, что она метнётся к лотку за шприцем, как делала это сотню раз. Вместо лотка она пошла ко мне. Маленькая, в съехавших на кончик носа очках-блюдцах, она обошла стойку и двинулась прямо на бьющегося в моих руках зверя, на раскрытую пасть с капающей слюной. Грузный вжался в стену и сипло выдохнул что-то предостерегающее. Жилистый дёрнул её за рукав, она мягко высвободила локоть и не сбилась с шага.

— Ксюш, шприц, — сказал я сквозь зубы, потому что узел уже плыл под пальцами. — Не лезь к голове.

Она будто не услышала. Подошла вплотную, с другой стороны от меня, и положила ладонь химере на лоб, между шипами, прямо над клацающей пастью.

— Тише, — сказала она.

Самым тёплым голосом, которым она разговаривала с ворчащими переносками и с мантикорой в коридоре. В нем не было ни тени страха, и в этом, состоял весь её секрет. Зверь читает даже не слова, ему важно, что у тебя под ними, а под Ксюшиными словами не пряталось ничего, кроме спокойствия.

— Тише, хороший мой. Тише, пирожочек бронированный, — пальцы её медленно двигались по шипастому лбу, обходя гребень. — Тебе просто больно, я знаю. Никто тебя тут не обидит. Уже всё.

По эмпатии я почувствовал, как меняется поток от зверя. Багровое не ушло, но в него просочилась эта ровная теплота, и зверь будто споткнулся, потеряв в ней цель. Он искал, на кого броситься, источник боли, угрозу, а наткнулся на ладонь, в которой не было ни капли угрозы, и не нашёл, за что зацепиться.

Я держал узел, но чувствовал, как зверь сам, изнутри перестаёт рваться против него.

Мутные, налитые кровью глаза химеры дрогнули. Зрачки, расплывшиеся в чёрные блюдца, начали стягиваться. Окаменевшие под моими пальцами мышцы поплыли. Зверь тяжело, всем корпусом вздохнул, пасть закрылась, и тяжёлая шипастая морда ткнулась Ксюше в ладонь. Из глотки вышел тихий, почти щенячий скулёж.

— Вот так, — прошептала Ксюша, придерживая его голову. — Вот так, маленький.

Я осторожно снял пальцы с узла, готовый вернуть их назад при первом же рывке. Рывка не было. Зверь обмяк и только сипло, устало дышал. Я выпрямился, и поясница отозвалась болью, которую я последний час не замечал.

Инспекторы стояли вдоль стены, как приклеенные.

— Кладите, — сказал я тихо, чтобы не спугнуть. — Сейчас. Аккуратно, на ложемент, пока она в покое.

Грузный с жилистым отлепились от стены и на негнущихся ногах подхватили обмякшего зверя, на этот раз под лопатку и под шею, и опустили в бокс. Ксюша шла рядом, не отнимая ладони от морды, до последнего, пока крышка не пошла вниз. Защёлки встали на место одна за другой. Через прорези было видно, как химера привалилась к стенке и засыпала.

Только теперь, когда зверь был заперт, я дал волю тому, что копилось.

Я встал между инспекторами и боксом и посмотрел на грузного. Много лет я разговаривал таким голосом с интернами, запоровшими простую манипуляцию, и голос никуда не делся за прошедшее время, он нашёлся сразу.

— Я вам что сказал? — спросил я. — Я сказал: брать под лопатку и под шею, за бок не тянуть. Русским языком, ещё до того, как вы за неё взялись.

Грузный, белый как простыня, открыл рот.

— Мы…

— Вы сдавили свежий шов, — продолжил я, не повышая тона. — Вырвали зверя из седации болью. Четвёртый уровень, в полусне, дезориентированный. Вы понимаете, что было бы сейчас с вашим лицом, замешкайся я на секунду? — я не повышал тона, и от этого выходило только тяжелее. — Я понимаю. Я бы вас потом по частям собирал. И пациента бы потерял, потому что в драке у неё разошёлся бы шов, и каскад пошёл бы по новой, и второй раз я бы её уже не вытащил.

Жилистый забормотал что-то про регламент переноски и про то, что они привыкли к смирным, под полной седацией.

— В следующий раз, — отрезал я, — когда ветеринар говорит вам, как брать зверя с пробоем панциря, вы открываете уши и слушаете. Молча. Это всё, что от вас требуется.

Грузный мелко и часто закивал, вытирая ладонью лоб. Спеси в нём не осталось ни на грош. До них обоих, кажется, только сейчас доходило в полной мере, что районный коновал минуту назад голыми руками увёл одного из них от больничной койки, а то и чего похуже.

— Виноваты, Михаил Алексеевич, — выдавил жилистый. — Недоглядели.

— Недоглядели, — повторил я. — Закатывайте бокс в угол, чтоб под ногами не стоял. И не трясите его больше.

Они послушно откатили бокс к стене, под вешалку, и поставили на тормоз с осторожностью.

— Теперь всё? — спросил я. — Забрали, оформили. Выметайтесь.

Грузный замялся, переступил с ноги на ногу и сделался ещё несчастнее.

— Михаил Алексеевич, мы бы с радостью… — он развёл руками. — Только не можем. Тут такое дело.

Грузный замялся, комкая в пальцах край бланка, и наконец выговорил, что регламент со вчерашнего числа поменяли.

— Если у пета повреждение Ядра четвёртого уровня или выше, изъятие должен лично заверить старший инспектор района. Без его подписи акт не примут, развернут с порога. Так что мы зверя забрать-то заберём, а вот закрыть всё без начальства не можем. Ждём. Сказали, она уже едет, — объяснил он.

Старшего инспектора района я знал даже слишком хорошо. Скорее всего Комарова им и была. Час назад она вылетела из этой самой операционной с обещанием вернуться с комиссией, и вот регламент сам, безо всяких комиссий, тащил её обратно, под акт, что без её подписи не закрыть. Я представил, как она входит, видит у порога серый бокс с подлатанной химерой и понимает: повод явился к ней сам, на блюдечке. Такие подарки судьба подкидывала Комаровой нечасто, и упустить этот она точно не собиралась.

За закрытой дверью хирургии было тихо. Я мысленно понадеялся, что у Сани хватит ума не геройствовать и не лезть наружу, когда она войдёт, и что Артур его удержит.

Во второй раз за день, шины зашуршали под окном. Коротко и резко хлопнула дверца машины. По ступеням крыльца, размеренно и четко застучали каблуки, тем же шагом, что и в момент, когда я оперировал химеру. Над дверью тренькнул колокольчик.

Антонина Викторовна Комарова остановилась на пороге и оглядела приёмную так, будто принимала её в собственность. Серый костюм сидел без единой складки, в правой руке планшет, волосы стянуты в тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Тонкие губы тронула узкая усмешка, и понравилась она мне куда меньше, чем крик в операционной час назад: тогда она злилась, загнанная в угол, а теперь была спокойна и довольна.

Меня Комарова будто не заметила. Прошла мимо, не повернув головы, прямо к боксу, наклонилась над прорезями и заглянула внутрь, к спящему зверю.

— Ох, — произнесла она громко, на всю приёмную, и прижала свободную руку к груди. — Ох, бедная. До чего же довели животное.

В голосе было ровно столько жалости, сколько нужно для зрителей в первом ряду. Она цокнула языком, выпрямилась и медленно пошла по приёмной, держа планшет наготове. Провела пальцем по краю стойки, осмотрела подушечку. Заглянула в угол за вешалкой, скользнула взглядом по лицензии в рамке над столом Ксюши, по витрине с препаратами. Пол я вымыл, протёр и стойку, так что зацепиться было не за что, и шаг её делался всё медленнее, а складка у губ залегала глубже.

У дверного косяка она всё-таки нашла, к чему придраться: чиркнула ногтем по табличке с режимом работы, повернула её к свету.

— Табличка пыльная, — сообщила она с удовлетворением и что-то отметила в планшете. — Антисанитария в зоне приёма.

Пыли на табличке было на полногтя, в углу, куда тряпка не доставала. На фоне опечатывания клиники замечание звучало смешно, и она сама это понимала, но записала с таким видом, будто поймала меня на разделке трупов посреди приёмной.

Ксюша вжалась в спинку стула и следила за её перемещениями, как следят за осой в комнате. Шипучка под столом замерла серой кляксой.

Грузный, всё это время мявшийся у стойки, решил, должно быть, что молчание затянулось, и шагнул вперёд доложиться.

— Антонина Викторовна, тут у нас всё чисто, по красоте, — начал он, и в голосе зазвучала искренняя профессиональная радость. — Зверь поступил в тяжелейшем состоянии, на грани эфирного коллапса. Панцирь в куски, Ядро в красной зоне. Я по первичной ориентировке думал, мы дохлятину оформлять едем. А гражданин Покровский его вытащил. Стабилизировал Ядро, свёл контур мембраны — я, Антонина Викторовна, такого и в синдикатовских госпиталях не каждый раз вижу. Жизни сейчас ничего не угрожает, показатели в зелёном.

— Транспортабелен? — сухо спросила она, и было слышно, что отчёт о моих успехах ей поперёк горла.

— Вполне. Хоть сейчас вези, — удовлетворённо ответил грузный.

— Вот и славно, — с ноткой ядовитого недовольства процедила Комарова.

Чем дольше грузный говорил, тем кислее становилось лицо Комаровой. Похвала в мой адрес расходилась с тем сценарием, что она писала по дороге сюда. На словах «жизни ничего не угрожает» инспекторша поморщилась и, обрывая хвалебный поток грузного, подняла ладонь.

— Я не спрашивала вашего мнения о малярных талантах районного ветеринара, — сказала она, по-прежнему не глядя на грузного. — Меня интересует статус животного и его происхождение. Этим и займёмся.

Грузный осёкся на полуслове, переглянулся с напарником и отступил к стойке. Радости в его лице заметно поубавилось.

Я следил за Комаровой и понимал, куда дует ветер. Работу мою она прищучить не могла, работа была сделана чисто, и её собственный инспектор подтвердил это при свидетелях. Значит, заходить она станет с другой стороны, со стороны бумаг. Легального происхождения у этой химеры отродясь не водилось, и Комарова, похоже, чуяла это нутром.

Она отстегнула от пояса служебный сканер, плоскую чёрную коробочку с узким экраном, и склонилась над боксом. Сунула руку в прорезь, нашарила шею спящей химеры, прижала прибор под нижнюю пластину, туда, где петам вживляют идентификационный чип. Сканер пискнул.

По экрану побежали строки.

Экран меня не интересовал, я смотрел на её лицо и видел, как оно меняется. Комарова прочла одну строку, чуть нахмурилась, провела пальцем вниз, прочла следующую, и усмешка из предвкушающей стала голодной. В уголках глаз собрались мелкие довольные морщинки. Она даже сканер отвела и поднесла снова, будто хотела убедиться, что не ошиблась и счастье настоящее.

— А вот это уже любопытно, — проговорила она почти ласково, не отрываясь от экрана. — Зашито, надо признать, неплохо. Для районного коновала даже на удивление неплохо.

Комарова выпрямилась и наконец-то посмотрела на меня, впервые, как переступила порог. В глазах стояло неприкрытое торжество.

— Только вот незадача, Покровский. — Голос её сделался почти медовым. — Этот чип… номер на нём числится за Синдикатом «Алмазный Клык», — она постучала наманикюренным ногтем по экрану. — А само животное по государственной базе проходит как уничтоженное при выбраковке. Три месяца назад. То есть, по всем документам, этого зверя не существует. Его списали и сожгли ещё весной.

Я молчал, а в голове складывалась картинка, которую я предпочёл бы не знать. Синдикаты выбраковывают слабых или увечных боевых зверей, списывают их по акту как уничтоженные, а на деле туши и полутуши утекают на сторону, в подвалы вроде той арены на Шестнадцатой линии, где их за деньги стравливают между собой до последнего.

Толик привёз мне такого. Списанного, по всем бумагам несуществующего, с чужим клеймом в шее. И я его спас. Не зная про базу и чужое клеймо, просто потому, что зверь хрипел у меня на полу детским голосом и просил, чтобы стало не больно. То, что для меня было рядовой операцией, в устах Комаровой превращалось в уголовную статью.

Дежурные за моей спиной притихли. Я услышал, как жилистый переступил с ноги на ногу, а грузный, кажется, только теперь сообразил, кого он нахваливал при начальстве, и какого цвета теперь будет его собственный рапорт.

Комарова шагнула ко мне. Каблук отчётливо щёлкнул по чистому кафелю.

— Вы хоть понимаете, гражданин Покровский, во что вляпались? — Она держала паузу, смакуя каждое слово. — Вы оказали сложную, дорогостоящую медицинскую помощь контрабандному боевому зверю. Существу, которого по всем документам не существует в природе. На языке Уголовного кодекса это называется соучастием в теневом обороте нелегальных петов. А с учётом того, чей это чип, дело потянет куда серьёзнее, чем районная клиника с пыльной табличкой.

— Зверь умирал у меня на полу, — сказал я ровно. — Я ветеринар. Я лечу то, что ко мне приносят, и не требую у издыхающего животного паспорт и справку о происхождении.

— Незнание не освобождает от ответственности, Покровский. — Она почти промурлыкала это, наслаждаясь. — Вы человек грамотный, должны понимать.

Спорить дальше смысла не было. Я перебирал в голове варианты так же, как перебирал утром схемы, когда стандартные препараты не шли. Звонить знакомому юристу было поздно. Пока тот доберётся до окраины, клинику давно опечатают. Качать права при свидетелях означало подарить ей в протокол запись с моим возмущением, а большего повода ей и не надо. Оставалось тянуть время и не давать ей ни единой лишней зацепки сверх той, что уже лежала в боксе у двери.

Комарова отвернулась от меня, растягивая удовольствие, и обернулась к дежурным. Планшет уже был наготове.

— Так, оформляем по полной, — голос её снова сделался деловым и сухим. — Изымаем всю медицинскую документацию и записи с камер наблюдения. Оборудование переписываем по описи, до последнего датчика. А клинику опечатываем до окончания расследования. Прямо сейчас.

Я стоял неподвижно, держа руки в карманах халата, и со стороны это, должно быть, сходило за спокойствие. Считал я в этот момент совсем другое.

Слово «оборудование» она бросила небрежно, мелочью в конце списка, но именно от него у меня похолодело под ложечкой. Взгляд сам ушёл за её плечо, в приоткрытую дверь стационара, где ровно и успокаивающе горел багряный огонёк термовольера.

Под скорлупой в нём спало драконье яйцо, то самое, ради которого ко мне явился Артур. Через час оно будет лежать в казённом ящике с биркой «инкубатор неустановленного образца», и никто не знал, как я потом стану его оттуда вытаскивать. Рядом, в своём углу, дремала Искорка.

А за стеной, в запертой хирургии, ждали двое: Саня с его контрабандным прошлым и Артур, которому в этом городе и появляться-то не следовало. В клинике, где вот-вот перепишут по описи каждый угол и опечатают каждую дверь, спрятать их было решительно негде.

Комарова поймала мой взгляд, перехватила его направление и широко мне улыбнулась.

— С чего начнём, Михаил Алексеевич? — Сладковато-ядовитый вопрос повис в воздухе.

Комарова стояла, чуть склонив голову набок, и ждала, какой угол я начну защищать первым, чтобы тут же ударить в другой. Опытная. За её плечом грузный с жилистым переминались у бокса, готовые по команде идти описывать каждую склянку. До стационара ей оставалось десять шагов, дверь была приоткрыта, и за этой дверью лежало всё подозрительное для проверки: яйцо, неизвестный леопардёнок, ещё в хирургии два человека, которым нельзя попадаться ей на глаза.

Я молчал. Со стороны это выглядело как растерянность загнанного в угол человека. Но внутри в это время крутилось совсем другое.

Я перебирал то, что знал. Не про эту химеру, про нее я уже знал достаточно, а про тех, кто поставил ей в шею клеймо. «Алмазный Клык». Крупный синдикат, бойцовые лиги, племенные программы, поточная селекция боевых зверей. Я помнил их не отсюда. В той, прошлой жизни, через мои руки и мои справочники прошли десятки таких контор, и все они работали по одной и той же бухгалтерии, потому что иначе боевое звероводство просто не сходится в деньгах.

Синдикаты не списывают боевых петов из жалости. И не сжигают исправный, дорогой в выращивании материал просто потому, что он подрался. Если зверь официально, по базе, проходит как уничтоженный при выбраковке, значит, на него оформили не что-нибудь, а Протокол корпоративной утилизации. А Протокол утилизации означает только одно. Ядро зверя признали нестабильным и опасным, списали актом и закрыли страховым возмещением. Синдикат получил за эту химеру деньги. Большие деньги, потому что боевой пет четвёртого уровня страхуется на суммы, от которых у районной инспекторши зарябит в глазах.

А зверь при этом был жив. Спал сейчас в сером боксе у двери, дышал ровно, и Ядро его держало стабильный зелёный, который я лично выправил час назад.

Что-то щёлкнуло у меня в голове.

Я вынул руки из карманов халата.

Напряжение, которое Комарова так старательно во мне выискивала, ушло, и я почувствовал, как лицо само складывается в спокойную, чуть насмешливую гримасу.

— Начнём, пожалуй, с регламентов, Антонина Викторовна, — сказал я ровно. — Раз уж вы их так любите.

От авторов:

Дорогие читатели! Сегодня в рубрике про Ваших питомцев история от нашей читательницы Юлии Сариевой:

« Мне было шестнадцать, я только поступила в медицинский колледж и в тот январский вечер, как всегда, шла после занятий до остановки пешком. На улице было минус двадцать пять, к без четверти пять уже смеркалось, и я торопилась, втянув подбородок в воротник и считая шаги до тёплого автобуса.

У дороги, прямо на снегу, темнело чёрное пятно, и в сумерках я не сразу разобрала, что это. Только подойдя вплотную и наклонившись, я узнала большую ворону: по растрёпанному перу было видно, что птица немолодая. Лапы её вмёрзли в наледь, она почти не двигалась и лишь поводила головой, провожая меня взглядом.

Раздумывать на таком морозе было некогда. Вернувшись в колледж, я выпросила в гардеробе картонную коробку и пошла обратно. Лёд вокруг лап пришлось обкалывать пальцами, осторожно, чтобы вместе с ним не сорвать кожу. Уложив птицу в коробку, я загадала про себя: если выживет, назову Фениксом.

Дома меня уже ждал небольшой зверинец: хромой кролик, которого когда-то отдали мне из зоопарка, две песчанки и пара крыс. Ворона стала пятой.

Феникс выжил. Всю зиму и часть весны он отогревался и набирался сил, понемногу привыкая к людям и к рукам. О нём знала вся наша группа: Феникса подкармливали куриными сердечками и желудочками, приносили лекарства, и он быстро сделался общим пациентом.

Когда крылья окрепли, я перевела его в просторный вольер, где он заново учился летать, а в июне мы окольцевали Феникса и выпустили. История кончилась хорошо, вот только сам он никуда не делся. Феникс остался жить при колледже. Иногда он спускался на крыльцо, а под настроение садился и на руку, хотя баловал этим нечасто.

Снимков с той поры не осталось. Тогда снимали только на плёнку, а собственный фотоаппарат, тоже плёночный, появился у меня позже. Так что в памяти он и остался: сначала тёмный ком у обочины, а потом ворона на перилах крыльца, искоса поглядывающая, не спустится ли кто её угостить.»

Глава 5

Улыбка на её лице чуть дрогнула. Перемены в моём тоне она не ждала.

— Вы утверждаете, что я оказал помощь контрабандному зверю, — продолжил я. — Давайте посмотрим, кому именно я оказал помощь. По вашему же сканеру, по государственной базе, по бумагам Синдиката это животное уничтожено. Списано. Сожжено три месяца назад. Юридически его не существует на свете, вы сами это с удовольствием зачитали.

— И что с того? — она вздёрнула подбородок.

— А то, что нельзя незаконно лечить того, кого нет.— Я развёл руками, — ко мне на пол приволокли бесхозную биологическую массу неустановленного происхождения. Подобрали, можно сказать, на улице. Я как ветеринар оказал ей первую помощь, не дав сдохнуть.

Нет зарегистрированного субъекта, нет живого пета в реестре, нет владельца, который заявил бы права. Нет субъекта, нет и незаконного оборота. Не из чего складывать статью.

Комарова фыркнула, и в этом фырканье я расслышал первую неуверенность.

— Словоблудие, — отрезала она. — Жонглируете формулировками. Чип есть? Есть. Вот он, в шее. Я изымаю животное и чип как вещественное доказательство, оформляю по факту, а с вашей казуистикой пускай следователь разбирается.

— Изымайте, — сказал я и сделал к ней шаг.

Она не ждала, что я подойду сам, и едва заметно качнулась назад, но удержалась.

— Изымайте обязательно, — повторил я тихо. — Только оформите всё как положено. С печатью ГосВетНадзора, с вашей личной подписью как старшего инспектора района. Зафиксируйте чёрным по белому: такого-то числа инспектор Комарова обнаружила в районной клинике живого, здорового зверя. Того самого, за официальную утилизацию которого синдикат «Алмазный Клык» три месяца назад получил корпоративную страховку. Многомиллионную, я полагаю, для четвёртого уровня иначе не бывает.

Я смотрел ей в лицо и видел, как до неё доходит. Не сразу, по частям. Сначала она хотела вставить очередное «словоблудие», открыла рот, и слово не пришло. Потом сдвинулись брови. Потом краска медленно отлила от скул, и наманикюренные пальцы на планшете побелели в костяшках.

— Знаете, что будет дальше, Антонина Викторовна? — я говорил совсем негромко, так что грузный с жилистым у двери подались вперёд, чтобы расслышать. — Как только ваш красивый акт с печатью ляжет куда положено, его копия рано или поздно всплывёт там, где страховые компании сверяют выплаты. И выяснится прелюбопытная вещь. Что зверь, за гибель которого «Алмазный Клык» получил страховое возмещение, преспокойно дышит и числится теперь вещдоком районной инспекции. Это называется страховое мошенничество. И вскрыли его не безопасники Синдиката, не их юристы, а вы. Лично. Своей подписью и своей печатью.

В приёмной было очень тихо.

— Подумайте, к кому придут с вопросами, — продолжил я. — Не ко мне. Я подобрал умирающего бесхозного зверя, мне предъявить нечего. Придут в «Алмазный Клык». А там сядут, посчитают, во что им обошлась ваша инициатива, сколько страховщики теперь стрясут с них за вскрытую схему и сколько таких же списанных по утилизации зверей всплывёт следом. И зададут один-единственный вопрос: кто эта районная сотрудница, которая полезла в наши страховые дела? — я выдержал паузу. — Поверьте человеку, который видел, как такие конторы решают подобные неудобства. Они не пишут жалоб в вышестоящую инстанцию. Им проще, чтобы сотрудницы не стало.

Комарова молчала. Планшет в её руке опустился. Та сладкая, предвкушающая уверенность, с которой она вошла, утекла без следа, и на её месте проступил расчётливый испуг.

Она пришла развести районного простака, у которого нашёлся неучтённый зверь, а оказалась стоящей одной ногой на краю чужой корпоративной войны, куда её аккуратно подвёл этот самый простак.

Сканер в её руке опустился окончательно. Пальцы, державшие планшет, чуть подрагивали, она это заметила и перехватила прибор крепче, пряча дрожь. Смотрела она на меня теперь иначе. Не как на районного коновала, которого можно прижать парой бланков и угрозой комиссии, а как на человека, который знает слишком много такого, чего знать ему не положено, и от этого делается опасен.

Я не дал паузе затянуться.

— Поэтому поступим так, Антонина Викторовна, — сказал я негромко, по-прежнему ровно, будто диктовал ей протокол. — Вы сейчас молча забираете этот неопознанный биологический объект. Найдёныш с улицы, с не установленным происхождением и нечитаемым чипом, к моей клинике отношения не имеет. Так и пишете, если вообще станете писать. О нашем разговоре мы оба забываем, будто его и не было, — я выдержал короткую паузу. — А если вам вдруг захочется всё-таки оформить эту химеру как положено, с чипом и моим именем в акте, копию этого акта безопасники «Алмазного Клыка» получат в тот же день. Лично прослежу.

Комарова сглотнула. Горло у неё дёрнулось, и звук вышел сухой. Она искала, чем ответить, как сохранить лицо, я видел это по тому, как заходили желваки, но крыть было нечем, и она это понимала лучше меня.

Тогда она развернулась к дежурным. Краска неровными пятнами вернулась ей обратно в лицо, и весь страх, который она не могла выместить на мне, выплеснулся на них.

— Чего встали? — рявкнула она. — Забирайте тварь и в машину. Живо!

Каблуки крутанулись на месте. Она вылетела из приёмной, не оглядываясь, рванула дверь на себя так, что колокольчик зашёлся захлёбистым дребезгом и долго потом качался. Через стекло я увидел, как она, прямая, как палка, идет к фургону и как с размаху захлопывает за собой дверцу кабины.

Воцарилась долгожданная тишина.

Грузный и жилистый переглянулись. До них дошло всё, что произошло, и дошло куда скорее, чем доходило до их начальницы. Они, не торопясь, сняли бокс с тормоза и покатили к выходу, на этот раз бережно, придерживая его с двух сторон. У самого порога грузный остановился. Обернулся ко мне, и на его помятом, усталом лице было написано простое, честное уважение, какого я давно не видел в глазах человека при его должности.

— Красиво вы её, Михаил Алексеевич, — сказал он негромко, чтобы не услышали в фургоне. — Прямо по всем правилам. Мы, считайте, этот чип и не сканировали вовсе. Подобрали найдёныша на улице, отвезли куда положено. Так и в рапорте будет.

— Спасибо, — сказал я.

— Это вам спасибо, — он кивнул вниз и в сторону, на всё ещё целую щёку, и хмыкнул, после чего добавил: — За лицо. Будьте здоровы, док.

Жилистый кивнул мне на прощание, и они выкатили бокс за дверь. Я смотрел в окно, пока белый фургон не завёлся, не сдал назад и не уполз со двора в сторону проспекта, увозя спящую химеру туда, где её хотя бы не будут стравливать насмерть. Большего я для неё сейчас сделать не мог, и это царапало, но из всех возможных исходов этот был не самым плохим.

Огни задних фар мигнули за углом и пропали.

Я выдохнул. Только теперь, когда двор опустел, я почувствовал, как ноет раненый бок и как гудят ноги. На самом деле странно, что он всё ещё не прошёл, я-то думал, что там уже остаточная боль, но не похоже…

Адреналин уходил, оставляя после себя ту особую усталость, какая бывает после долгой операции.

И вот в эту звенящую тишину врезалась Ксюша.

Она сорвалась от стойки с коротким, тонким визгом и кинулась мне на шею, я и сообразить ничего не успел. Маленькая, лёгкая, она повисла на мне, обхватив руками.

— Михаил Алексеевич! — захлёбывалась она куда-то мне в плечо. — Вы гений! Вы её просто… вы её размазали! По стенке! Я ничего не поняла, про страховку, про синдикат, но как она побледнела! Как она вылетела отсюда!

Я застыл, не очень понимая, куда деть руки. Ксюша вообще-то шарахалась от прикосновений и лишний раз ни к кому не подходила. А сейчас висела на мне и трясла за плечи. Я неловко похлопал её по спине.

— Ну, будет, будет, — пробормотал я. — Будет тебе. Сядь, ты весь день на ногах.

Она красная, счастливая, отлипла, поправила очки и смущённая собственным порывом засмеялась.

Дверь хирургии распахнулась.

Саня вылетел первым, и по его лицу было видно, что он слышал каждое слово через тонкую перегородку. Сиял он так, что хоть лампы в приёмной выключай.

— Миха! — он подлетел, хлопнул меня по плечу обеими руками. — Миха, да ты акула! Натуральная акула юриспруденции! Я там за дверью стою, думаю, всё, кранты, сейчас опечатают, а ты её, раз! Страховой компанией по темечку! Я аж дышать перестал! — он обернулся к выходившему следом Артуру и ткнул в меня пальцем. — Видал, Горай? Вот как дела делаются. На кулаках любой дурак может, а ты попробуй человека одной бумажкой так уработать, чтобы он сам себя боялся. Учись, пока я добрый.

Артур медленно вышел из хирургии. Просто остановился, посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом.

— Сильно, док, — сказал он наконец, и в этих двух словах от него было больше, чем во всех Саниных восторгах. — Очень сильно. Я думал, ты просто хороший врач. А ты их собственную кухню знаешь лучше, чем они сами.

Артур чуть прищурился. Мы поняли друг друга без лишних слов.

А из стационара, перекрывая нас всех, грянул скрипучий, торжествующий голос. Феликс, который весь разговор сидел тихо, теперь сорвался с жёрдочки, влетел в приёмную, шумно молотя крыльями, и приземлился на верхушку стеллажа, выпятив грудь.

— Бюрократическая машина дала сбой перед лицом пролетарского интеллекта! — проскрипел он на всю клинику. — Аппарат угнетения посрамлён! Слава товарищу Покровскому, который голыми руками вырвал жало у цепного пса системы! Смерть коррупционерам и страховым спекулянтам!

— Феликс, — сказал я устало. — Ты великолепен. Но сейчас, молчание, это золото. Так что помолчи.

— Молчание есть форма соглашательства! — отрезал он и, кажется, остался очень доволен собой.

Саня заржал в голос. Ксюша прыснула в ладошку. Даже у Артура дрогнул уголок рта.

Я оглядел их всех. Отмытый наспех кафель, губу Сани с кровоподтеком, серое после «Серпентина», но живое лицо Артура, нахохлившуюся на стеллаже сову с программой давно умершей идеологии в голове. Свою клинику. Свою странную, ни на что не похожую команду.

Кризис прошёл стороной. Клиника стояла. Все были целы. А я снова, в который уже раз, вытащил то, что вытащить было нельзя. Без оружия, без кулаков, одним-единственным, чего у меня не отнять никакому синдикату и никакой инспекции. Тем, что я знал.

Я улыбнулся.

— Так, — сказал я. — Кто-нибудь, поставьте чайник. И, Ксюш, посмотри, остались ли там пирожки Валентины Степановны. Кажется, мы их сегодня заслужили.

***

На следующий день я поймал Артура в дверях, в начале седьмого.

Он уже застегнул куртку и перекинул через плечо обмотанной синей изолентой рюкзак.

На улице ещё не рассвело, фонарь над крыльцом тянул в приёмную грязный свет, и в этом свете лицо Артура казалось серым. То ли «Серпентин» не отпустил с ночи, то ли он просто не спал. Перед тем как взяться за ручку, он обернулся к стационару. Сквозь приоткрытую дверь виднелся термовольер, и под скорлупой ровно горел багряный огонёк. Артур смотрел туда. Потом отвернулся, и желваки на скуле дёрнулись один раз.

— Уже уходишь, — спросил я.

— Да. Нужно всё-таки проверить эту подпольную арену. Присмотри за ним, — сказал он.

— Температуру держу на тридцати шести и две, влажность семьдесят. Переворачиваю каждые шесть часов, — я кивнул на стационар. — С ним будет лучше, чем с тобой в подвале на Васильевском.

— Знаю. Потому и оставляю.

Я полез во внутренний карман халата и вытащил конверт. Толстый, перетянутый аптечной резинкой, я собирал его со вчерашней выручки. Протянул Артуру.

Он опустил взгляд на конверт.

— Это что?

— Деньги. Возьми на первое время. — Я подержал конверт в воздухе. — В низах с пустыми карманами с тобой даже разговаривать не сядут. На арену Гири за красивые глаза не пускают, там за всё платят вперёд, и за вход, и за информацию, и за то, чтобы тебя запомнили правильно.

Артур качнул головой.

— Я не нахлебник, Покровский. Сам заработаю.

— Заработаешь, — я не убрал руку. — А пока заработаешь, тебя там трижды раскусят и закопают. Считай это вложением в безопасность клиники. Если тебя на первой же неделе утопят в Неве, я останусь с яйцом, которое некому передать, и с дырявым планом дракона. Мне это невыгодно. Так что бери.

— Покровский…

— Бери, Артур. Иначе запру дверь и будешь сидеть тут, пить чай и переворачивать своё яйцо сам. У меня для упрямых пациентов отдельный режим, спроси у Сани.

Артур помолчал. Губы, сжатые в линию, чуть дрогнули и ослабли. Сил спорить с упрямством крепче собственного у него не нашлось, и он сдался единственным доступным ему способом, молча. Взял конверт, прикинул на ладони толщину и сунул в нагрудный карман, к ампуле «Серпентина», что я выдал ему на дорогу.

— Верну с процентами, — сказал он.

— Вернись живым. А проценты вещь обсуждаемая.

Он усмехнулся. Потом толкнул дверь, и в приёмную влетел холодный воздух. Артур шагнул на крыльцо, поднял воротник и пошёл вниз по улице, к остановке. Я смотрел ему вслед, пока он не свернул за угол.

Фонарь напротив мигнул и погас. Светало.

Я закрыл дверь, привалился к ней спиной и постоял. Бок под рубашкой заныл. Я растёр ладонью больное место поверх ткани и пошёл ставить чайник. До открытия оставалось два часа, и я собирался потратить их на эфирограф и кружку чая с чабрецом, потому что желудок с утра уже подавал знакомые сигналы.

В стационаре сопели звери, барсёнок спокойно лежал и смотрел на меня.

Дальше все зарутилось и время потекло незаметно. Неделя прошла как одна длинная смена с короткими провалами в сон.

Мы встали на режим, который Ксюша торжественно окрестила «Копим на расширение». На маркерной доске в приёмной, где обычно висело расписание прививок, она расчертила столбик из десяти делений и подписала сверху круглым старательным почерком: «РЕМОНТ. Первый взнос». Каждый вечер, закрывая кассу, мы подводили итог дня, и Ксюша закрашивала очередной кусочек синим маркером. К пятнице закрашенными стояли семь делений. Она пририсовала рядом улыбающуюся рожицу и кошачьи усы, потому что иначе Ксюша не умела.

Саня в эти дни выкладывался так, что я начал за него беспокоиться. Он встречал клиентов на улице под зонтом, провожал до дверей, таскал переноски, успокаивал нервных хозяев, по три раза на дню бегал к Валентине Степановне за выпечкой для зала ожидания, потому что сытый клиент терпеливее голодного.

К среде он осип, к четвергу начал называть всех котов «партнёрами», а в пятницу я застал его спящим стоя, прислонившись к стеллажу, с переноской в руках. Внутри переноски возмущённо орал жемчужный кот. Саня спал и во сне укачивал его, как младенца.

Ксюша забывала про обед. Я дважды находил её бутерброд нетронутым на стойке и силой загонял её на нашу импровизированную кухню, пока сам стоял на приёме. Её фамильяр, кислотный мимик Шипучка, переселился к ней на плечо и шипел на любого, кто подходил к хозяйке ближе чем на метр. А она его тут же успокаивала и он беспрекословно слушался.

Но все-таки за неделю он трижды прожёг ей воротник халата. Ксюша не ругалась, только меняла халат и говорила, что Шипучка просто за неё переживает.

Сам я вставал к эфирографу в восемь и отходил от него за полночь. И это без преувеличений. Поток клиентов шел такой, что аппарат отрабатывал каждую вложенную в него копейку. Я просвечивал ядра, ловил микротрещины, которых раньше не видел и руками, и старым сканером, писал заключения, проводил небольшие операции. Спина к вечеру переставала разгибаться, в глазах плыли зелёные разводы от экрана, но клиника наполнялась деньгами, и деления на доске синели одно за другим, и ради этого стоило терпеть.

Вольтовый детёныш, которого мы с Олесей выходили после той ночи под ливнем, понемногу обживался в стационаре. Рёбра срослись, контур держал ровную сеть, синие разряды по пепельной шерсти больше не пробегали. Имя ему так и не дали.

Толик нас тогда прервал, и пока он оставался просто «малым». Меня он по-прежнему не подпускал. Стоило мне в перчатках открыть вольер, по шерсти бежали злые короткие искры, и зверь шипел, вжимаясь в угол. А вот при Олесе он гас. Она наклонялась к решётке, и контур схлопывался в тишину, искры тонули, детёныш утыкался мордой ей в ладонь и мурчал низко, на всё тело. Эфирный глушитель в одном лице. Перед каждой сменой в кафе она забегала на пару минут к нему в стационар. Эти пара минут у вольера да записки на кухне — вот и всё, что осталось у нас за неделю.

Потому что в кафе «У Марины» навалился сезон банкетов. Чьи-то юбилеи, два корпоратива подряд, поминки, свадьба с двумя сотнями гостей. Олеся уходила до моего пробуждения, возвращалась, когда я уже спал, и единственным каналом связи между нами стал кухонный стол. Мы оставляли друг другу записки на оборотках чеков, прижатые солонкой.

«Бок мажешь?» — её почерк, с резким наклоном.

«Мажу. Суп в холодильнике, разогрей», — мой.

«Съела. Спасибо. Спи».

Я находил эти бумажки утром, перечитывал и убирал к себе, сам не понимая зачем. К пятнице их набралось штук пятнадцать. Я стоял на кухне и тосковал по официантке, которую видел в последний раз спящей за неплотно прикрытой дверью комнаты. Смешно.

А Кирилл только молча наблюдал за нашими переписками и ничего не говорил. Но по его виду было не сказать, что он доволен.

В пятницу, ближе к закрытию, дверь пет-пункта распахнулась с размаху.

— Покровский! Жив ещё?

Семён Панкратович заполнил собой весь дверной проём. В новой клетчатой рубашке, заправленной в брюки с безупречной стрелкой, выбритый до синевы, пахнущий одеколоном из тех, что выпускали ещё при его молодости. Под мышкой он держал свёрнутую газету, хотя газет, я готов был поспорить, он не читал лет десять. Вид у него был проверяющий, важный.

— Жив, Семён Панкратович. — Я отложил карточку пациента. — Какими судьбами?

— Инспекция. — он прошёлся по приёмной, заложив руку с газетой за спину, потом прошел до хирургии, затем в стационар. Оглядел потолок, потрогал косяк, поскрёб ногтем шпаклёвку, которой Алишер заделал след от Толиковой химеры. — Объект осматриваю. Я тут, между прочим, собственник. Имею право знать, в каком состоянии вверенное помещение.

Из стационара донёсся тихий стук. Панкратыч осёкся на полуслове. Ноздри у него дрогнули, и вся хозяйская важность поплыла с лица.

— Это кто там? — спросил он совсем другим голосом, на полтона выше.

— Барсёнок ваш любимый. Пуховик.

— А чего стучит?

— Лапой по миске стучит. Жрать просит, паразит. Только что ел.

Панкратыч уже не слушал. Он на цыпочках, насколько вообще способна цыпочничать его туша, двинулся к стационару, заглянул в щель и расплылся.

— Ути ж ты моя радость, — бас опустился до сюсюканья, от которого у меня всегда сводило скулы. — Кто тут у нас на лапки встал? Кто тут самый сильный барсик во всём Питере? Сейчас дядя Сёма тебе… Покровский, можно я ему дам чего-нибудь?

— Не давайте. У него диета и режим, — я подошёл и прикрыл дверь стационара перед носом у прапорщика. — Семён Панкратыч, вы что, пришли барсёнка кормить?

Он крякнул, выпрямился и попытался вернуть лицо в служебное положение. Получилось не сразу.

— Нет, конечно! С инспекцией, говорю ж. Ну, дела как? — буркнул он, отходя от двери с явной неохотой.

— Дела в гору, — я облокотился на стойку. — Как раз хотел с вами поговорить. Мы за неделю-другую соберём нужную сумму на ремонт соседнего помещения. Готовьте ключи и договор. Заберём цех под нормальную операционную, давно пора.

Вот тут он оживился по-настоящему. Сюсюканье ушло, в глазах зажёгся азарт.

Панкратыч раскатал газету, аккуратно положил её на стойку, разгладил ладонью, оперся на обе руки и важно покачал головой.

— Ну-у, не знаю, Покровский. Не знаю, — он причмокнул. — Там смотреть надо. Затекает в углу, я в том месяце глядел. Это тебе не шпаклёвочка, это кровельные работы на крыше здания, материал, бригада. И желающие на тот цех имеются. Серьёзные люди интересовались, с деньгами. Так что ты губу-то особо не раскатывай, тут думать надо. — Он выдержал паузу и припечатал коронным: — Подумаем.

Я смотрел на него и про себя усмехался.

Никаких серьёзных людей с деньгами на отшибе Питера, у затекающей крыши, не существовало. Цех стоял пустым третий год, и в этом районе на него не сыскать было арендатора даже под склад.

Затёкший угол прапорщик собирался залатать рулоном рубероида за выходные, теми самыми руками, которыми кидал мячик чужому фенеку. Помещение он мысленно уже отдал клинике, когда услышал из стационара стук барсиковой лапы по миске.

Просто старому служаке нужно было соблюсти ритуал, набить цену, показать, кто здесь хозяин положения, и насладиться единственной в его тихой жизни возможностью поторговаться с тем, кому это помещение по-настоящему нужно.

Я знал этого старого прапорщика. И он мне нравился именно таким.

— Думайте, Семён Панкратыч, — сказал я серьёзно, как и полагалось по сценарию. — Только недолго. А то ведь и я могу другое помещение присмотреть, у меня тоже желающие предложить найдутся.

Панкратыч прищурился, оценил ход, признал его достойным и довольно крякнул. Партия ему нравилась.

— Поговорим, — сказал он, забирая газету. — На той неделе занесу смету по крыше. Сам прикидывал.

Значит, прикидывал заранее. Цех был наш.

Он направился к выходу, но у самой двери не выдержал, оглянулся на стационар и понизил голос до заговорщицкого:

— Пуховику привет. Дядя Сёма зайдёт ещё.

Дверь мягко за ним закрылась. Я вернулся к стойке, посмотрел на доску с закрашенными делениями и поймал себя на том, что улыбаюсь просто так.

К девяти вечера, когда приём кончился и мы закрывались (позже обычного: график вообще по факту у нас всегда сильно отличался от написанного на табличке у двери), от хорошего настроения не осталось следа. День выдался длинный, я отстоял у эфирографа суммарно десять часов с двумя короткими перерывами на чай, спина одеревенела, в глазах плыло.

Ксюша сводила кассу за стойкой, шевеля губами над столбиком цифр. Шипучка дремала у неё на плече, свесив хвост.

Саня от усталости не страдал, у него был другой ресурс. Он притащил к стойке Пухлежуя и в десятый раз за вечер пытался научить его команде «дай лапу».

— Лапу. Ну лапу же. Смотри, как просто, — Саня тянул переднюю лапу вверх, пухлежуй глядел на него с безмятежной любовью и в ответ облизывал ему запястье. — Пухлежуй, ты же гений. Дай. Лапу.

Пухлежуй плюхнулся набок и подставил пузо.

— Это не лапа, это саботаж, — Саня выпрямился, разочарованно махнул рукой и задел локтем стакан с ручками на краю стойки.

Карандашница опрокинулась. Ручки и маркеры раскатились по столу и посыпались на пол, синий маркер для бюджетной шкалы укатился под стеллаж. Обычная мелочь. В другой день Ксюша цокнула бы языком и полезла собирать.

Сейчас она вскочила так, что стул отлетел назад и стукнулся о стену.

— Да сколько можно, Шестаков?!

Голос у неё сорвался. Лицо побелело до синевы под глазами, очки съехали, и за стёклами враз набухли слёзы. Шипучка слетел с её плеча на стойку и зашипел, выгнувшись дугой. По эмпатии от мимика ударило коротко и горячо: «Маме плохо, маме плохо, маме плохо». Зверь чувствовал то, что хозяйка прятала весь день под рабочей улыбкой.

— Ты вообще ни к чему серьёзно не относишься! Всё шуточки, всё хиханьки! А я тут… я… — Ксюша задохнулась, не договорила. Швырнула ручку, которую так и держала в кулаке, на стол. Сдёрнула с крючка куртку, попала в рукав со второго раза и вылетела вон, и дверь грохнула о косяк так, что задрожали стёкла, а с улицы коротко полоснуло шумом дождя.

Я стоял в проёме стационара с пустым шприцем в руке, на полпути от ночного обхода. За спиной у меня сонно потрескивал во сне леопардёнок.

Саня хлопал глазами, приоткрыв рот, и переводил взгляд с захлопнувшейся двери на рассыпанные ручки и обратно.

— Мих… — выговорил он наконец. — Я же просто карандашницу уронил. Чего она?

— Сам не понял, — сказал я.

И это была правда. Я понял только, что причина лежала где-то глубоко и копилась давно, а ручки Сани просто оказались последней каплей. Тонкий отчаянный крик Шипучки ещё стоял в голове, и такой регистр у зверей я знал.

Так звучит не усталость.

Саня не стал дожидаться, пока я соображу. Он сунул мне Пухлежуя, бросился к двери, на ходу хватая свою ветровку.

— Я догоню! — крикнул он и выскочил под дождь следом.

Дверь хлопнула во второй раз. В клинике стало тихо, только дождь шуршал по карнизу да Шипучка беспокойно перебирал лапками по стойке, вглядываясь в чёрное стекло, за которым исчезла хозяйка.

Я убрал зверей в стационар и пошёл собирать ручки. Сгибаться было больно, бок отозвался привычной тупой нотой, и я собирал их по одной, медленно, давая себе время подумать.

Я заварил чай и слушал дождь.

Потом замок щёлкнул, и дверь тихо открылась. Вошла Ксюша. Мокрая насквозь, волосы прилипли ко лбу, тушь развезло по щекам двумя серыми дорожками. За ней, ссутулившись, бочком протиснулся Саня, и вид у него был как у пса, который сжевал хозяйскую тапку и сам пришёл сдаваться.

Ксюша остановилась у порога, обхватив себя руками за плечи. Шмыгнула носом.

— Извините, Михаил Алексеевич. — Голос звучал глухо, выжато. — Я просто устала. Саня не виноват, я сама.

Саня открыл было рот заступиться за себя, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

Я смотрел на Ксюшу и складывал увиденное за день. Усталость я повидал за свою жизнь в любых видах, у ассистентов, у медсестёр, у себя самого после суток в операционной. Она давала вязкость в движениях, заторможенность, короткое глухое раздражение, которое гаснет, стоит человеку присесть. То, что стояло за Ксюшиными мокрыми ресницами, было другой природы. Отчаяние, загнанное внутрь и подъевшее её изнутри так, что хватило одной упавшей карандашницы.

Руки у неё подрагивали уже третий день, я замечал это над лотком с инструментами и списывал на переработку. Ошибся. Дело было не в кассе и не в Сане.

Я подошёл, поднял отлетевший стул, поставил перед ней.

— Садись, — попросил я.

Она осталась стоять.

— Я в порядке, правда, я пойду домой пере…

— Садись, я сказал, — уже настоял.

Ксюша опустилась на стул. Втянула голову в плечи, уставилась в пол. Саня вжался в стену у стойки и старался не дышать.

Я присел напротив на корточки, поймал её взгляд и негромко заговорил.

— Послушай меня. Я фамтех. Когда хозяин пета скрывает от меня симптом, тогда я ищу не там где надо и теряю животное прямо на хирургическом столе. Я не хочу помогать тебе вслепую.

Я дал словам осесть. И продолжил:

— Ты сорвалась на пустом месте. Руки у тебя трясутся не первый день. Зверь твой воет, потому что чувствует, как тебе плохо. Это не усталость, и мы оба это знаем. Выкладывай. Что стряслось?

Ксюша мотнула головой, упрямо, по-детски. Открыла рот, чтобы снова сказать про усталость, и не смогла.

Губы у неё задёргались. Под моим взглядом, который не отпускал и не торопил, её упрямство кончилось.

Она закрыла лицо ладонями и заговорила сквозь пальцы, быстро, захлёбываясь, будто прорвало плотину.

— Меня выселяют, Михаил Алексеевич.

Глава 6

Голос у Ксюши шёл глухо, сквозь пальцы, и я расслышал не всё, поэтому попросил повторить. Она убрала руки от лица и сказала ещё раз, уже разборчивее, но от этого не легче.

— Хозяйка квартиры подняла аренду вдвое, — продолжила Ксюша. Она жила в студии на Гражданской, двадцать метров, батарея грела через раз, зато близко к метро и хозяйка два года не поднимала цену. Теперь подняла. — Либо плати, либо освобождай к пятнице.

— К пятнице — это послезавтра? — уточнил я.

Ксюша кивнула, шмыгнула и стянула очки, чтобы протереть стёкла. Глаза у неё были опухшие и красные, с мелкими лопнувшими сосудиками, и по щекам блестели мокрые дорожки. Шипучка на стойке тихо скулила и по эмпатии от нее шло тонкое, жалобное:

«Маме плохо… маме плохо… почему маме плохо?..»

Саня стоял рядом, и я видел, как у него ходят желваки. Он переминался с ноги на ногу, сжимал и разжимал кулаки и явно готовился предложить что-нибудь героическое и бестолковое.

— Ксюш, давай по порядку. Сколько теперь нужно платить за аренду? — задал я ей вопрос.

— Много! — начала мяться Ксюша, не решаясь сказать.

— Много это сколько от твоей зарплаты? — спросил уже Саня.

— Почти всё, — она всхлипнула. — У меня после коммуналки и еды останется три тысячи. На месяц. А Шипучке нужен корм, специальный, для кислотных пород, он стоит…

— Понял. Значит, вариант с доплатой отпадает. Я могу дать из кассы, — сказал я, выпрямляясь. — Закроем разницу за первый месяц, за это время найдём нормальное жильё.

Ксюша замотала головой так яростно, что мокрые пряди хлестнули по щекам.

— Это деньги на ремонт! На расширение! Мы неделю копили, я сама шкалу рисовала! Я не возьму ни копейки из общака, Михаил Алексеевич! Тем более хозяйка всё равно неадекватная, она мне ещё и замки менять грозилась! — заявила она.

Я потёр переносицу. Проблема была бытовая, и от этого она казалась простой, но такие проблемы, как я помнил из опыта, имели свойство разрастаться в катастрофы, если от них отмахиваться.

— Ксюш, — я прикинул в уме. — А ко мне может? Поживёшь, пока новую квартиру не найдем.

Ксюша подняла на меня глаза. Щёки, и без того красные от слёз, вспыхнули ещё ярче, до ушей.

— Я не могу стеснять вас с Олесей, — выпалила она торопливо. — У вас только-только всё наладилось, а тут я со своей Шипучкой, которая прожигает занавески, и вы…

— Ксюх! — Саня выступил вперёд и выпрямился. — Погнали ко мне! У меня диван раскладной, места навалом, и Пухлежуй тебя обожает, он тебе каждое утро будет морду в подушку совать!

Ксюша вытерла нос тыльной стороной ладони и посмотрела на Саню. Несколько секунд она молчала, разглядывая его с выражением, которое я бы описал как нежность, стремительно проигрывающую битву со здравым смыслом.

— Шестаков, — сказала она, и голос у неё почти выровнялся. — Я лучше на вокзале спать буду, чем в твоём холостяцком свинарнике. У тебя там на кухне три недели стоит сковорода с макаронами небось.

— Четыре, — машинально поправил Саня и тут же осёкся.

— Значит так, — я принял решение. — Поживёшь пока в клинике. Раскладушка стоит в подсобке, Артура пока нет. Матрас нормальный, одеяло есть, душ в стационаре работает, хоть он для зверей, но тёплая вода есть. Артур им спокойно пользовался. Заодно будешь ночным дежурным, мне всё равно нужен кто-то на ночные обходы. Неохота каждый вечер бегать проверять леопардёнка и яйцо. За неделю найдём тебе студию в радиусе двух остановок, с нормальной хозяйкой, которая не повышает цену без предупреждения.

Ксюша молчала. Очки в её руках замерли, и по стёклам медленно скатывалась последняя капля. Она надела их обратно на нос и посмотрела на меня. Я увидел, как у неё задрожал подбородок. Благодарность, которой слишком много для слов, стояла комом в горле и мешала говорить.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я отработаю. Честное слово. Ночные обходы, кормление, уборка, всё что скажете.

— Ты и так всё это делаешь. Просто теперь будешь делать это в тапочках, — ответил я.

Шипучка на стойке почувствовала перемену. Она перестала скулить, вытянула шею и ткнулась мордочкой Ксюше в запястье, осторожно обнюхивая. По эмпатии потянулось осторожное:

«Маме лучше?.. Маме лучше… хорошо…»

Ксюша погладила ее по загривку и впервые за вечер улыбнулась.

Саня открыл рот, собираясь что-то добавить, наткнулся на мой взгляд и закрыл обратно.

***

На следующий день Ксюша перенесла вещи.

Вещей оказалось мало: рюкзак с одеждой, пакет с кормом для Шипучки, зарядка от телефона и подушка в наволочке с котятами, которую она прижимала к груди. Рюкзак она пристроила у стены подсобки, застелила раскладушку, подушку положила в изголовье и тщательно разгладила ладонью наволочку, будто разглаживала план новой жизни.

На следующее утро она уже стояла за стойкой администратора и работала с такой энергией, что Саня, пришедший на полчаса позже обычного, споткнулся на пороге и уставился на неё с подозрением.

— Ксюш, ты чего такая бодрая? — спросил он, разматывая шарф.

— Я выспалась, Шестаков. Впервые за неделю. Тут тихо, тепло и никто не орёт за стеной до трёх ночи. И Пуховик сопит, как белый шум.

Саня хмыкнул, повесил шарф на крючок и пошёл за шваброй, бросив через плечо:

— Ну и ладно. А у меня зато ванная есть. И макароны.

— Четырёхнедельные, — добавила Ксюша, не поднимая глаз от журнала.

Я работал у эфирографа и слушал их краем уха. Привычная перепалка, за которой пряталось что-то, чего оба пока не могли назвать. Я это видел по тому, как Саня задерживал взгляд на её затылке, когда она отворачивалась к картотеке, и как Ксюша поправляла волосы каждый раз, когда он проходил мимо стойки.

В общем, рабочий день шел своим чередом.

Между визитом старушки с огнешёрстным хорьком и парнем, который принёс на осмотр линяющего жука-рогача колокольчик звякнул.

В приёмную вошла женщина с таким выражением лица, какое бывает у людей, не спавших всю ночь. В правой руке она сжимала поводок и он уходил вертикально вверх.

Я поднял голову от карточки и посмотрел на потолок.

Под самым плафоном, перебирая короткими кривыми лапами в воздухе, болтался мопс. Пухлый, бежевый, с чёрной мордой и выпученными глазами, которые выражали обиду. Мопс медленно вращался вокруг собственной оси, потому что пытался задней лапой почесать за ухом, и каждая попытка закручивала его тело, как пропеллер. Поводок натягивался с тихим скрипом.

По эмпатии от него тянулось возмущённое:

«Вниз хочу! Почему пол далеко? Жрать! Чешется! ВНИЗ!»

— Михаил Алексеевич, — женщина подтянула поводок и мопс опустился на полметра, упёрся передними лапами в воздух и снова всплыл, как поплавок. — Сделайте что-нибудь! Жорик со вчерашнего вечера не опускается! Я его дома к ножке дивана привязываю, чтобы в форточку не улетел!

Саня, протиравший стойку, застыл с тряпкой в руке. Рот у него медленно раскрылся и закрылся. Я видел, как у него задёргались плечи, и он отвернулся к стеллажу, давясь смехом.

— Ого, — выдавил он сдавленным голосом. — Дирижабль системы «Жорик». Ксюх, неси сачок.

— Шестаков, — Ксюша строго посмотрела на него из-за стойки, но я заметил, как у неё дрогнули уголки губ.

Она перевела взгляд на потолок, и строгость продержалась ровно до того момента, когда Жорик, завершив очередной оборот, громко чихнул и от отдачи улетел на полметра в сторону, стукнувшись боком о плафон. Ксюша прикусила губу и уткнулась в журнал.

Воздушный мопс. Порода с пористыми эфирными костями, способная к коротким прыжкам-зависаниям продолжительностью две-три секунды. Популярная у городских жителей за компактность и низкий расход корма. Я знал эту породу и знал, что без специальных тренировок, двухсекундный прыжок, это максимум их левитационного контура. Но даже с ними так высоко они не прыгают. То, что болталось у меня под потолком, прыжком назвать было трудно. Жорик висел там, по словам хозяйки, с вечера.

Я взял у женщины поводок, намотал на кулак и плавно подтянул мопса к платформе эфирографа. Жорик сопротивлялся с настойчивостью воздушного шарика. Стоило мне ослабить руку, его тут же выдёргивало обратно к потолку. Я ладонью прижал его к платформе. Он лежал под моей рукой, сопя и перебирая лапами, круглый живот раздувался от возмущённого дыхания. Ксюша подскочила и затянула ремни-фиксаторы, пока я удерживал пациента. По эмпатии от Жорика шло сплошное:

«Пустите! Неудобно! Жрать давайте! Чешется!!!»

Я включил сканер. Датчики загудели, и на экране поплыла знакомая зелёная сетка эфирных каналов.

Левитационные узлы Ядра горели оранжевым. Мощность работы, триста процентов от нормы. Гравитационные каналы расширены до предела, через них прокачивалось столько эфира, что мопс мог бы поднять в воздух ещё одного такого же мопса.

Я нахмурился и посмотрел на хозяйку.

— Воздушные мопсы зависают максимум на пару секунд. Чтобы Ядро так раскачало каналы, нужен мощный внешний стимулятор. Что он ел со вчерашнего вечера? — спросил я.

Женщина растерянно развела руками.

— Да ничего особенного. Сухой корм, как обычно. Правда, вчера у младшего был день рождения. Мы шариков надувных по комнате расставили. Жорик с ними играл, бегал, весело так лопал их зубами. Прямо гонялся за ними, штук десять загрыз, — ответила она.

Я посмотрел на неё. Потом на мопса и снова на неё.

— Шарики, — сказал я. — С гелием?

Женщина кивнула.

Я потёр переносицу. Тысячи пациентов, два десятка видов интоксикаций, а в моей практике ещё не было случая, когда собака буквально улетала от «переедания».

— Воздушные мопсы впитывают лёгкие элементы из воздуха для работы левитационного контура. Эфирная мембрана втягивает газ и закачивает его в каналы. Ваш пёс загрыз десять шариков с гелием. Мембрана всосала газ, каналы забились лёгким элементом, и гравитационный контур перешёл в постоянный режим работы. У вас собака легче воздуха.

— И что делать?! — женщина побледнела. — Он же так с голоду помрёт под потолком!

— Не помрёт.

Я открыл верхний ящик, достал шприц и ампулу с минерально-солевым раствором, эфирный утяжелитель, которым я пользовался при калибровке левитационных пород. Набрал полтора кубика, проверил иглу и вколол Жорику в холку. Мопс пискнул и дёрнулся, но Ксюша придержала его за загривок.

Я убрал шприц и начал массировать Жорику живот. Круговыми движениями, по часовой стрелке, продавливая мягкую шерстистую складку над диафрагмой. Через полминуты из глубин мопса поднялось утробное протяжное урчание, от которого завибрировала платформа эфирографа.

— Саня, — сказал я. — Возьми поводок. Крепко держи.

Саня подскочил и перехватил поводок обеими руками. Я отстегнул фиксаторы.

Жорик, покачиваясь повис в воздухе над платформой. Урчание нарастало, и по эмпатии от мопса пришло короткое, сосредоточенное:

«Щас… щас… щааааас…»

Мопс издал звук. Описать его можно только как писклявый, продолжительный выхлоп, от которого Ксюша зажала нос, Саня отвернулся и выругался, а женщина-хозяйка прижала ладонь ко рту.

Жорик начал снижаться. Медленно, покачиваясь, как сдувающийся матрас, он опускался к платформе, продолжая издавать мелкие писклявые звуки на выдохе. Через десять секунд четыре кривые лапы шлёпнулись о металлическую поверхность, мопс радостно отряхнулся, замотав обрубком хвоста.

По эмпатии тут же хлынуло счастливое:

«Пол! Пол вернулся! Жрать! Гулять! Жрать!»

— С вас три тысячи за укол и консультацию, — сказал я, снимая перчатки. — И больше никаких шариков с гелием. В следующий раз он у вас в форточку улетит, и будете ловить по району с сачком.

Женщина горячо закивала, расплатилась, подхватила Жорика на руки и вышла, прижимая мопса к груди так плотно, будто боялась, что он взлетит прямо с крыльца.

Саня помахал рукой перед носом, разгоняя остатки гелиевого выхлопа.

— Боевой газ, — констатировал он, открывая форточку. — Надо было к нему корзинку привязать. Катали бы детей по району, озолотились бы.

Ксюша за стойкой тихо смеялась, уткнувшись лбом в сложенные руки. Шипучка на её плече щёлкала челюстями, принюхиваясь к запаху, который явно не входил в ее представления о мире.

К полудню поток клиентов схлынул. Я закончил с грифонёнком, у которого западал третий эфирный клапан, выписал рецепт и отпустил хозяйку. Вымыл руки, вытер полотенцем, сел за стойку и потянулся к кружке с чаем, которая успела остыть.

Колокольчик над дверью тренькнул.

Олеся вошла быстро, пригнувшись от ветра, она захлопнула за собой дверь коленом, потому что обе руки были заняты. В правой она держала пакет, из которого торчал край фольги, а в левой, картонный стаканчик с кофе, судя по надписи маркером на крышке, двойной, без сахара. Мой.

Она была в рабочем фартуке, наспех накинутой куртке поверх него. Под глазами лежали тени от двенадцатичасовых смен и череды банкетов, но когда она увидела меня за стойкой, лицо у неё изменилось. Тени остались, усталость тоже, но поверх них проступило что-то тёплое и мягкое.

Я встал и подошёл.

— Привет, — сказала она и протянула мне стаканчик. — Вырвалась на пятнадцать минут. Соскучилась.

Я забрал стаканчик, и мои пальцы накрыли её. Она не убрала руку. Кожа у неё была холодная от улицы и чуть шершавая от постоянного мытья посуды.

— Я тоже, — сказал я. — Когда у вас закончатся эти банкеты?

— В воскресенье последний. Свадьба на сто двадцать человек, Марина уже третий день маринует мясо, у неё весь холодильник забит и характер соответствующий.

— Значит, в понедельник я тебя украду. На целый выходной. Телефон выключаешь, фартук снимаешь, и мы идём куда-нибудь, где не пахнет рагу.

Олеся фыркнула.

— Покровский, от тебя пахнет антисептиком и шерстью. Ты уверен, что хочешь критиковать чужие запахи?

— Шерсть Пуховика это благородный аромат, — возразил я. — Элитная парфюмерия для ценителей.

Она засмеялась, тихо, чтобы не мешать, и я почувствовал, как её пальцы под моими чуть сжались. Мы стояли у стойки администратора, пакет с рагу лежал между нами на столешнице, и пятнадцать минут казались одновременно вечностью и ничем.

Саня за нашими спинами внезапно увлёкся потолком. Он стоял, запрокинув голову, и с огромным интересом разглядывал плафон лампы. Ксюша уткнулась в регистрационный журнал и заполняла карточку с такой сосредоточенностью, словно от правильного написания клички пациента зависела судьба мировой ветеринарии.

Олеся скосила на них глаза и чуть улыбнулась.

— Твоя команда очень тактичная, — шепнула она.

— Они учатся, — шепнул я в ответ.

Олеся придвинулась ближе.

— Миш, — сказала она совсем тихо, так что я скорее прочитал по губам. — Я правда соскучилась. Записки на кухне, это мило, но мне их мало.

Я открыл рот, собираясь ответить что-то такое, от чего записки на кухне покажутся жалким суррогатом.

Из стационара ударил крик.

Высокий, срывающийся, с раскатистым «р» и металлическим дребезжанием, который мог издать только один обитатель моей клиники, тот, кого природа наградила голосовым аппаратом совы и словарным запасом марксиста.

— Ахтунг! — Феликс орал так, что стёкла в стеллаже зазвенели. — Внимание! Буржуазный инкубатор! Оно лезет! ЯЙЦО ВЫЛУПЛЯЕТСЯ!!!

Олеся вздрогнула и вцепилась мне в рукав халата. Ксюша вскочила из-за стойки, журнал грохнулся на пол. Саня выронил швабру, и черенок с деревянным стуком покатился по кафелю к стеллажу.

Я сунул стаканчик с кофе Сане в руку, развернулся и побежал к стационару.

Дверь стационара я рванул на себя, и оттуда ударило жаром.

Густым, плотным, как из открытой печи. Воздух обдал лицо и забился в лёгкие, я вдохнул и закашлялся, потому что температура в помещении подскочила градусов на пятнадцать и дыхание перехватило от резкого перепада. Пот мгновенно выступил на лбу и потёк по вискам.

Термовольер стоял у дальней стены.

Обычно он горел ровным багряным огнём, спокойным. Сейчас он пульсировал. Багровые вспышки шли одна за другой, быстрые и тяжёлые, будто внутри колотилось огромное сердце, и с каждым ударом свет разгорался ярче, заливая стены стационара красными волнами. Тени от вольеров прыгали по потолку.

Я шагнул ближе, заглянул внутрь и увидел трещину на яйце.

Вэллор идет!