Лекарь Фамильяров. Том 18

Глава 1

Медоед не брал еды из чужих рук. Из моих тоже не брал. Брал он белое с ложки, и только у Олеси. Колбаса белой не была, а рука, сунутая к нему в будку без приглашения, для него была примерно тем же, что для меня чужая рука, залезшая ко мне в карман. За такую руку он мог взяться зубами и не отпускать, пока не надоест. Челюсти у медоеда были такие, что телогрейку под ним он, при желании, порвал бы за минуту.

Из будки донеслось глухое, низкое ворчание. Тамара его не услышала. Она как раз снова кричала Жанне.

«…чужая… пахнет… не моё… уйди…»

Я в три шага пересёк двор и встал между Тамарой и будкой, мягко отведя в сторону её руку с колбасой.

— Тамара Петровна, — сказал я. — Не надо. Он злой. Он после операции.

— После операции? — Тамара глядела на меня снизу вверх, всё ещё сидя на корточках. — Это вы его, что ли, оперировали? Вы что, доктор?

— Фамтех, — сказал я. — Это я его штопал.

— Ой, — Тамара засияла. — Ой, невесте-то как повезло, жених-то доктор! — Она встала, отряхнула колени и снова наклонилась к будке, но руку на этот раз держала при себе. Медоед продолжал ворчать в темноте. — А что за собачка? Тёмная какая. Я таких не видела. Это какой породы?

Я открыл рот, чтобы назвать породу, и понял, что ни одной породы тёмной лохматой собаки с седой полосой по хребту у меня в голове нет. Я знал сотни пород, но в эту минуту на ум шли одни таксы. Такса не подходила ни по росту, ни по совести.

— Это… — начал я.

— Щенка Жанна взяла, — за моей спиной сказал Георгий Иваныч.

Он спустился с крыльца, держа папиросу в углу рта, и встал рядом со мной, плечом к плечу. Плащ на нём был распахнут, руки он держал в карманах.

— Весной, после Буяна, — не моргнув, продолжал Георгий Иваныч. — Из района привезла. Порода барсучья. Их на барсука держат, в нору пускать. Злые, мелкие. Чужих не любят.

— Надо же, — с уважением сказала Тамара. — А я и не знала, что такие бывают.

— В районе всё есть, — сказал Георгий Иваныч.

Тамара снова наклонилась к будке. Медоед в темноте перестал ворчать и повернул голову так, что на его спину упал свет лампы. По чёрной шерсти от макушки до хвоста шла широкая седая полоса.

— А чего он полосатый? — спросила Тамара. — Белое по спине.

Георгий Иваныч вынул папиросу изо рта.

— Седой, — сказал он. — От переживаний.

Тамара прижала ладонь к груди.

— Ой, бедненький, — сказала она с чувством. — Это он по Буяну, что ли? Он же Буяна и не знал.

— Будку знает, — сказал Георгий Иваныч. — Будка-то Буянова. Пахнет.

Я стоял между ними и боялся пошевелиться. Георгий Иваныч врал так, как я никогда в жизни не слышал, чтобы врали. Он не улыбался и не добавлял ни одного лишнего слова. Каждую новую ложь он выкладывал, как кирпич на раствор, и стоял возле неё со скучающим лицом. После такого вранья мне самому почти захотелось сходить в район за щенком барсучьей породы.

Тамара отломила ещё кружок колбасы и, держа его теперь на открытой ладони, медленно вытянула руку к лазу. Медоед заворчал снова, громче, и его ворчание из глухого стало хриплым. Тамара отдёрнула руку.

— Не берёт, — обиделась она. — Колбаса ж хорошая, докторская.

— Он у неё одной ест, — я кивнул на крыльцо, откуда как раз выглянула Олеся. — У невесты. Олесь! Принеси творог, пожалуйста. Покажем Тамаре Петровне, как он ест.

Олеся посмотрела на меня. Секунду я был уверен, что она откажется и уйдёт в дом, оставив меня самому разбираться. Потом она кивнула и исчезла в сенях. Через минуту она вышла с эмалированной миской и столовой ложкой. Жанна, видимо, выскребла ей остаток творога из своей кастрюли, миска была почти полная.

Олеся спустилась во двор, присела у будки рядом с Тамарой и, будто делала это каждый вечер всю жизнь, откинула край простыни и зачерпнула творог.

— Ужин, Буян, — сказала она. — Вторая смена.

Я чуть не поперхнулся. Георгий Иваныч рядом со мной не шевельнулся, но я услышал, как он медленно выдохнул через нос.

Медоед высунул нос из лаза, понюхал ложку и, не раздумывая, одним движениям губ снял с неё творог. Олеся зачерпнула ещё. Медоед снял и это, а потом облизал ложку дочиста, с одной стороны и с другой.

«…белое… она… ещё… хорошая…»

— Ой, — растрогалась Тамара. — Ой, смотрите! С ложечки! Как ребёночек!

— Он у нас ласковый, — зачерпывая третий раз, сказала Олеся. — Только со своими.

— Да вижу я, вижу! — Тамара обернулась ко мне, и глаза у неё были влажные. — Доктор, это ж примета. Хорошая примета, верная. Если невеста с хозяйской собакой ладит, значит, в доме ей жить будет хорошо. У нас так всегда говорили. Мой покойный со мной год не разговаривал, пока меня его Шарик не признал.

— Мне такая примета нравится, — сказал я.

Олеся, не поднимая головы от будки, наступила мне на ногу.

Миска опустела. Посмотрев на пустую ложку, медоед решил, что вторая смена закончилась, и убрал голову в будку. Олеся опустила край простыни.

— Ну, — Тамара подхватила свой пакет и пошла к калитке за тазом. — Пойду я, Жанночке на стол помогу. А потом домой, брату позвоню. Он у меня в районе работает, в надзоре, ему всё интересно. Расскажу, какое у Жанночки сватовство. И про собачку расскажу, барсучью. Он собак любит, у него у самого три.

Она скрылась в сенях. Олеся поднялась с корточек, держа пустую миску.

Георгий Иваныч бросил папиросу в траву у забора и растёр её сапогом. Потом он наклонился ко мне так, что я почувствовал запах табака, и сказал вполголоса, глядя мимо меня на будку:

— Ну, доктор. Теперь мы с тобой за овраг квиты.

Жанна накрыла к сватовству такой стол, что у меня отвисла челюсть. Пока Тамара парилась, Жанна добавила к остаткам рыбы и картошки солёные грузди с салом, нарезанным тонкими розовыми ломтиками. Посередине стола на доске лежал Тамарин пирог с капустой, развёрнутый из фольги, рядом стояла бутылка Георгия Иваныча. Жанна налила Олесе морса.

Георгий Иваныч успел за это время сходить в баню и вернулся оттуда с мокрой головой, такой же хмурый, как уходил. Максим сидел в углу и молчал. Он старался не смотреть ни на меня, ни на дверь Жанниной спальни, и от этого смотрел на неё постоянно.

— Ну! — Тамара вскинула рюмку. — За молодых!

Все выпили. Я тоже выпил, потому что жених, который не пьёт за собственное сватовство, вызвал бы у Тамары больше вопросов, чем барсучья собака. Самогон у Георгия Иваныча был крепкий, на чём-то травяном, и пошёл по горлу так, что я закашлялся.

— Ой, горько! — обрадовалась Тамара.

— Тамара Петровна, это же не свадьба ещё, — Олеся улыбнулась ей самой ласковой из своих улыбок. — Это сватовство. На сватовстве не горько.

— А, ну да, ну да, — спохватилась Тамара. — Я забежала вперёд. А как познакомились-то? Расскажите! Я так люблю, когда рассказывают.

Я посмотрел на Олесю. Олеся посмотрела на меня. Мне стало ясно, что рассказывать будет она, и что мне это не понравится.

— Он у меня в доме зверя лечил, — сказала Олеся. — У брата. Пришёл, весь в халате, серьёзный. Я ему чай налила, а он мне за чаем полчаса рассказывал, какие бывают глисты у кошек. С картинками. На телефоне показывал.

— Ой! — Тамара прижала ладонь к груди. — Романтично как!

— Очень, — сказала Олеся. — Я тогда сразу поняла: этот не пропадёт. Если человек про глистов за чаем может полчаса, он и про любовь когда-нибудь сможет. Надо только подождать.

Ничего этого не было. Познакомились мы в кафе «У Марины», Олеся там работала официанткой, и про глистов за чаем я ей никогда не рассказывал. Олеся выдумывала на ходу и, судя по тому, как она на меня поглядывала, нарочно выбрала историю, в которой жених выйдет посмешнее.

У плиты Жанна отвернулась к окну, и плечи у неё затряслись. Георгий Иваныч жевал сало и не поднимал глаз от тарелки. Я взял кусок пирога и откусил побольше, чтобы занять рот.

Пуховик лежал под столом. Он забрался туда, как только мы сели, и улёгся у моих ног, но Тамара сидела рядом со мной, а под столом места было мало. Пуховик вытянулся во всю длину. Я почувствовал, как от него потянуло холодом по полу. Холод полз по половицам в сторону Тамариных ног.

— Ой, — Тамара поёжилась и поджала ноги. — Жанночка, у тебя дует, что ли? Ноги как во льду.

— Дует, — не оборачиваясь, сказала Жанна. — Пол старый.

— Ты бы утеплила. Ой, прямо ледышки.

Я наклонился под стол и посмотрел Пуховику в глаза.

«…тёплый человек… моё… она близко… холодно ей будет…»

— Пуховик, — сказал я шёпотом. — Перестань. Это не наш враг.

«…твоё… берегу…»

Он вздохнул и подтянул лапы. Холод под столом стал слабее, но не ушёл совсем.

Из-за двери Жанниной спальни донёсся тихий звук. Я подумал, что скрипнула кровать, но длинный и жалобный звук повторился. Так скулит собака, которую оставили одну в закрытой комнате, а за стеной ходят и разговаривают чужие.

Волчица слышала голоса. Голоса за стеной были чужие и громкие, а меня среди них она не находила.

Тамара замерла с рюмкой у рта.

— Это кто? — спросила она. — Жанночка, кто это у тебя там?

Жанна обернулась от плиты. Георгий Иваныч перестал жевать. Я открыл рот, ещё не зная, что скажу, и в эту секунду из угла раздался громкий, страдальческий стон.

— Я, — сказал Максим.

Все повернулись к нему. Максим сидел в углу, держась за щёку обеими ладонями, и лицо у него было перекошено от боли.

— Зуб, — сказал Максим. — Ой. Зуб у меня. С утра ноет. Как в болоте застудил, так и ноет.

— Ой, батюшки! — Тамара поставила рюмку. — Так это ты так скулишь?

— Я, — Максим покивал, не отнимая ладоней от щеки. — Я, тёть Тамара. Ой.

Из-за двери снова донеслось жалобное, тонкое поскуливание. Максим тут же протяжно и горько завыл в лад, и не отставал ни на миг.

— Ой, да как же так! — Тамара обернулась ко мне. — Доктор! Вы ж доктор! Посмотрите ему, что там!

— Тамара Петровна, я ветеринар, — сказал я. — Я людей не лечу.

— Ну и что? — удивилась Тамара. — Максимка-то у нас кто? Тоже, считай, зверь, с утра до ночи в лесу. Посмотрите, жалко ж парня!

Жанна у плиты закрыла лицо полотенцем. Георгий Иваныч кашлянул и потянулся за салом.

Выхода у меня не было. Я встал, вытер руки о Жаннино полотенце и подошёл к Максиму. Максим смотрел на меня снизу вверх, и по глазам было видно, что он сам не знает, как теперь выкрутиться.

— Открывайте рот, — сказал я.

Максим открыл. Я включил на телефоне фонарик, взял со стола чистую чайную ложку и, оттянув ею щёку, заглянул внутрь. Зубы у Максима были как у молодого коня, крупные и белые, без единой пломбы. Такими зубами можно было открывать пиво и колоть орехи до самой пенсии.

— Где болит? — спросил я.

Максим ткнул пальцем куда-то в правую сторону, наугад.

— Тут?

— Ага.

Я постучал по зубу ложкой. Максим вспомнил, что ему больно, и дёрнулся. Из-за двери снова заскулили. Максим подхватил, не закрывая рта. Получилось у него низкое, булькающее «у-у-у», от которого Тамара прижала обе ладони к груди.

— Ну что там? — зашептала она.

— Воспаление, — сказал я с самым серьёзным видом, на какой был способен. — Застуженный нерв. Сильный. Видите, как реагирует.

— Ой, ещё как! — Тамара закивала.

— Значит, так, — я выпрямился. — Полоскать солью с содой, по чайной ложке на стакан тёплой воды. Каждый час. На щёку не греть ни в коем случае. Спать на другом боку. И к стоматологу в район, как только сможете. Я напишу направление. А пока…

Я посмотрел на Максима. Максим смотрел на меня с надеждой.

— А пока не разговаривать, — сказал я. — Совсем. Нерв от разговоров воспаляется. Сидите и терпите.

— Угу, — с благодарностью сказал Максим.

Он просидел в углу, держась за щёку, до самого ухода гостей. Каждый раз, когда за дверью спальни скулила волчица, Максим подвывал ей в тон, а Тамара каждый раз сочувственно вздыхала и подкладывала ему на тарелку пирога, который он не мог жевать. Под конец перед ним выросла горка. Волчица поскуливала всё реже. Я понадеялся, что она узнала мой голос через стенку и успокоилась. Максим в последний раз провыл уже без всякой нужды, по привычке, и сам этого смутился.

Тамара засобиралась в одиннадцатом часу. Она обняла Жанну, расцеловала Олесю и взяла меня за обе руки.

— Вы её берегите, — сказала она и потрясла мои руки. — Девушка хорошая, я сразу увидела. С собакой вон как ладит, а за столом ни разу не скривилась. И Жанночка у вас хорошая, раз такую невесту нашла. Вы ей спасибо скажите. Мужики спасибо говорить не умеют, мой покойный вот не умел, так вы учитесь.

При чём тут была Жанна, я не понял, но кивал.

Георгий Иваныч ушёл вместе с ней, проводить до дома. На крыльце он задержался, взял с перил свою бутылку, где ещё оставалась треть, и молча сунул её мне в руки.

— Жениху, — сказал он и пошёл за калитку.

Тамара обернулась уже из-за калитки, подняв таз над головой.

— Ну, ребятки! — закричала она на всю улицу. — Чтоб до субботы!

Калитка хлопнула. Мы постояли на крыльце, пока Тамарин голос не стих за поворотом, и вернулись в дом.

Максим первым делом убрал ладони от щеки и пошевелил челюстью туда-сюда, проверяя, на месте ли она.

— Доктор, — сказал он хрипло. — Я теперь сколько не разговариваю?

— Можете уже, — разрешил я. — Нерв прошёл.

— Слава богу, — Максим выдохнул и, не садясь, взял со своей тарелки кусок пирога. — Я думал, я до утра так просижу. Я ж ей подвывал, ты слышал? Она там скулит, а я подвываю. Мам, ты слышала, как я подвывал?

— Тебя до Ладоги было слышно, — сказала Жанна. — Иди спать.

Максим ушёл, жуя на ходу. Жанна стала убирать со стола. Олеся взялась ей помогать. Жанна, к моему удивлению, не отогнала её, а дала полотенце и показала на мокрые тарелки. Некоторое время они работали молча. Я сидел на табурете у печки, держа на коленях бутылку Георгия Иваныча, и не знал, куда её деть.

Жанна поставила на полку последнюю тарелку и вытирая руки повернулась к нам.

— Вы на меня не обижайтесь, — сказала она. — Я как Тамару увидела, у меня в голове одно было, этот ваш парень с поводком. Вот и сказала. — Она помолчала. — А извиняться не буду. Сработало ж.

— Ещё как, — сказала Олеся. — Жанна, спасибо.

— За что спасибо? Вам теперь до субботы невестой ходить, по всей деревне. Тамара разнесёт.

— Я переживу, — сказала Олеся и посмотрела на меня. — А вот он не знаю.

Жанна усмехнулась, впервые за весь вечер, и пошла к себе в спальню. У двери она остановилась.

— Миша. Она там как, на ночь-то? Мне с ней спать можно?

— Можно, — сказал я. — Она тихая. Если ночью скулить начнёт, просто скажите ей что-нибудь. Неважно что. Ей голос нужен.

— Ну, голос у меня есть, — хмыкнула Жанна.

Она ушла и прикрыла дверь. Через минуту из-за двери донёсся её негромкий, ровный голос. Жанна что-то рассказывала волчице по-карельски, и я не понял ни слова, но, судя по интонации, речь шла о том, какой бестолковый у неё сын. Волчица молчала.

Мы с Олесей вышли на крыльцо. Ночь стояла холодная, ясная, звёзд над Ладогой было столько, сколько не бывает в городе и в планетарии. Олеся села на верхнюю ступеньку, подоткнула под себя куртку и посадила Шторма на колени. Шторм свернулся клубком и сразу замурчал. От его мурчания по шерсти бегали крохотные искры, которые гасли, не долетая до Олесиных рук. Пуховик лёг у двери, положив морду на порог.

Я сел рядом с Олесей и достал телефон. От Сани ничего не было. Я открыл переписку, посмотрел на фотографию, где Ксюша стояла у подъезда в платье с этим своим лицом, и стал писать.

Писал я долго. Первым у меня вышло целое письмо про то, что женитьба — серьёзный шаг, что надо подумать о жилье и о том, как они будут работать вместе в одной клинике. Я перечитал письмо, и целиком стёр. Саня такое не дочитал бы и до середины, а главное, ему это сейчас было не нужно. Ему сейчас нужно было одно: чтобы кто-нибудь сказал, что ничего страшного не случилось.

Я написал заново: «Поздравляю. Что бы она ни сказала, ты молодец, что сказал. Мы тут, кажется, тоже помолвлены. Долгая история. Приеду, расскажу».

Я отправил. Под сообщением появилась одна серая галочка, потом вторая. Синими они не стали.

— Что пишешь? — не поворачивая головы, спросила Олеся.

— Сане ответил.

— Покажи.

Я показал. Олеся прочитала, держа телефон одной рукой, а другой поглаживая Шторма. Дочитав, она его вернула.

— «Мы тут тоже помолвлены», — сказала она. — Это кто «мы»?

Я посмотрел на неё. Она смотрела на звёзды над Ладогой и краешком губ улыбалась.

— Ну, — сказал я. — Мы. Ты и я. По мнению Тамары Петровны, всей деревни и одного барсучьего щенка.

— А по твоему мнению?

— По моему мнению, — сказал я, — Тамара Петровна очень наблюдательная женщина. С ней лучше не спорить. У неё брат в надзоре.

Олеся тихо засмеялась, чтобы не разбудить Шторма, и толкнула меня плечом.

— Трус, — сказала она.

— Осторожный, — поправил я. — Это профессиональное. Я ветеринар, мне положено не делать резких движений рядом с дикими зверями.

— Это я дикий зверь?

— Ты главная по кормёжке. Тебя медоед слушается. Я с тобой ссориться боюсь.

Она опять засмеялась и, не ответив, положила голову мне на плечо. Я сидел и смотрел на телефон. Две серые галочки так и висели под моим сообщением. Время было без четверти двенадцать. Олеся на моём плече задышала ровнее и тише, и я понял, что она засыпает.

Саня, наверное, тоже спал. Поговорил с Ксюшей, выяснил, что она там ему сказала, и уснул, без сил, как и я сегодня после болота. Утром прочитает и перезвонит.

Я выключил экран и сунул телефон в карман. До утра можно было подождать.

Утром меня разбудила Жанна. Она стучала в дверь нашей комнаты костяшками пальцев, негромко, но так настойчиво, что я сразу проснулся.

— Миша, — сказала она через дверь. — Выйдите. Там к вам.

Я натянул штаны и свитер и вышел на крыльцо, щурясь от низкого утреннего солнца. Олеся вышла следом, закутанная в куртку, с телефоном в руке. Жанна уже стояла во дворе у будки и снимала с неё простыню. Простыня за ночь отсырела и стала тяжёлой. Жанна сложила её вчетверо и перекинула через руку. Медоед в будке поднял голову, увидел, что его окно снова открыто, и высунул нос наружу.

У калитки стоял Георгий Иваныч. Он был в том же брезентовом плаще, без полотенца и бутылки. Взявшись рукой за калитку, он не входил во двор. Лицо у него было хмурое, хмурился он сегодня на меня.

— Доброе утро, Георгий Иваныч, — сказал я. — Зайдёте?

— Некогда, — Георгий Иваныч покосился на будку, откуда на него смотрел медоед, и снова перевёл взгляд на меня. — Я тебе сказать пришёл, доктор. Тамара вчера брату позвонила. Как домой пришла, так и позвонила, я ещё за калитку не вышел.

У меня внутри всё сжалось. Я медленно спустился с крыльца на одну ступеньку.

— И что брат?

— Брат обрадовался, — сказал Георгий Иваныч. — Брат в субботу едет. На свадьбу вашу. И щенка от такого пса хочет. Барсучьего. У него, говорит, нора на участке, а собаки дурные, в нору не лезут.

Георгий Иваныч ждал, что я на это скажу. Медоед в будке, кажется, ждал того же.

Я не успел ничего сказать. У Олеси в руке зазвонил телефон.

Олеся посмотрела на экран и подняла брови.

— Ксюша, — сказала она. — В семь утра.

Она нажала зелёную кнопку и, не раздумывая, включила громкую связь. Олеся, видимо, решила, что раз уж у нас все разговоры теперь общие, то и этот пусть будет общий.

— Олесь, — голос у Ксюши был тихий и сиплый, будто она не спала всю ночь. — Олесь, привет. Ты прости, что так рано. Мне больше некому. Михаилу Алексеевичу я не могу, он начальник, а ты… ты поймёшь.

— Ксюш, что случилось? — Олеся прижала телефон к груди и тут же снова отняла, чтобы было слышно. — Ты где?

— Дома. Олесь, я позавчера… Саня позавчера… — Ксюша шмыгнула носом. — Олесь, я сказала «да».

Олеся подняла глаза на меня. Георгий Иваныч у калитки не шелохнулся, он стоял и ждал моего ответа про субботу, и ни о какой Ксюше знать не знал. Жанна замерла посреди двора с мокрой простынёй на руке.

— А Саня с вечера пропал, — сказала Ксюша. — Трубку не берёт, дома его нет. Кувалда со мной.