Лекарь Фамильяров. Том 17

Глава 1

— Я проснулся. Что там?

— Мои люди услышали шум из зала. Звери кричали, сказали, несколько сразу. Старший зашёл внутрь посмотреть. Свет горит, никого нет. Но у енота на столе пищит прибор, часто, и линия на экране, он говорит, скачет. В клетках звери не спят, ходят и бьются. Старший взял со стола тетрадь, посмотрел и положил обратно. Он в ней ничего не понял.

— Он ничего там не трогал?

— Ничего. Я велел ничего не касаться. Он стоит у двери и ждёт. Что ему делать?

Я сел на кровати. В комнате было темно, только из коридора падала полоска света от фонаря за окном. Олеся рядом не шевелилась, но дышала уже не как спящая.

— Ничего не делать, — я спустил ноги на пол. — Пусть стоит у двери и не подходит к клеткам. Я еду. Через сорок минут буду.

— Хорошо, — сказал Сенклер и положил трубку.

Я посидел ещё немного, держа телефон в руке. В голове у меня раскладывалась картина зала, какой я её оставил утром. Енот шёл на вчерашней дозе ровно, без провалов с трёх часов ночи. Лисе я сдвинул ступень, остальные держали вторую. Если бы кто-то из них сорвался от подпитки, то сорвался бы один, тот, у кого ступень оказалась слишком быстрой. Звери, которые все разом кричат, срываются по другой причине.

Я встал и начал одеваться, стараясь не греметь пряжкой ремня.

— Миш, — тихо позвала Олеся.

— Спи. Это в зале у Ветшева. Его там нет, он в отделе до утра, а у зверей что-то случилось.

Она откинула одеяло и села.

— Я с тобой.

— Олесь, там промзона, три часа ночи и клетки с больными зверями. Тебе там делать нечего.

— Мне здесь делать нечего, — отрезала Олеся, нашаривая на стуле джинсы. — Если я тебя сейчас отпущу, утром тебя опять не будет дома, и днём тоже, и вечером ты придёшь с какой-нибудь новой собакой. А так я хотя бы буду знать, где ты.

— Я тебе пришлю адрес.

— Ты мне его уже присылал. Одним сообщением, как обещал. Я его до сих пор не стёрла.

Олеся уже надела один носок, и спорить с ней было бесполезно. Я вышел в коридор и набрал Саню. Саня ответил после шестого гудка совсем сонным голосом.

— М-м?

— Сань, это я. Седан ещё у тебя?

— У меня, — Саня сразу проснулся. — Толян пока не забирал. Мих, что случилось?

— Зал у Ветшева. Ветшева нет, звери сорвались. Забери меня от дома. И Кувалду бери, одного я тебя туда ночью не потащу.

— Кувалду? Мих, он у меня на ногах спит, я из-под него полчаса вылезать буду, — Саня уже чем-то гремел. — Ладно, ладно, беру. Пять минут. Нет, десять. Ты там без меня не выходи, на улице холодно.

— Я оденусь.

— Еду, — сказал Саня, и я услышал, как у него что-то упало.

Пуховик спал на куртке у вешалки. Когда я потянул куртку, он не проснулся, а только сжал зубами рукав. Я потянул сильнее. Пуховик открыл глаза.

«…опять… ночью… без меня…»

— С тобой, — пообещал я. — Вставай. Только в зал не полезешь, будешь лежать там, где я скажу.

Барс поднялся, отряхнулся так, что в коридоре на меня полетела шерсть, и сел у двери. Из комнаты на это смотрел Шторм. Он сидел на моей подушке очень прямо и, кажется, был доволен, что гость уходит.

Саня приехал через двадцать минут. Седан Толяна стоял у подъезда с включёнными фарами, а с заднего сиденья в окно смотрел Кувалда. Увидев Пуховика, пёс шумно засопел и прижал морду к стеклу.

— Это кто? — спросил Саня, высунувшись в окно. — Мих, ты с барсом? Он же в стационаре живёт.

— Сегодня он живёт со мной. Олеся тоже едет.

— Здрасте, — Саня посмотрел на Олесю. — Ой. Так это ж хорошо. Олесь, ты садись вперёд, назад тебе нельзя, там Кувалда, он тебя всю дорогу облизывать будет.

Пуховик сам забрался на заднее сиденье. Кувалда посторонился, освободив ему ровно половину, и лёг, привалившись к барсу боком. Я сел рядом с ними, подложив куртку себе под локоть, и Саня тронулся.

Мы ехали быстро по ночному городу. Я смотрел в окно и считал. Что бы там ни случилось, у меня были руки и журнал Ветшева. В сумке у меня лежало успокоительное. Стабилизатора не было, а антидот закончился. Синюю коробку мы потратили на стариков. За две ночи, ушло двадцать ампул, все до одной. Последнюю, запасную, Ветшев отдал на Юрку. Если там в зале было то, о чём я думал, то лечить мне было нечем.

— Миш, — негромко окликнула меня Олеся с переднего сиденья, не оборачиваясь. — Ты так молчишь, что у меня уши закладывает.

— Я считаю.

— Что?

— Чего у меня нет, — признался я.

Она обернулась и посмотрела на меня через плечо, но ничего больше не спросила.

***

У ворот стоял тот же тёмный внедорожник. Из него вылез второй охранник, помоложе, посветил фонариком в лобовое стекло седана и узнал Саню раньше меня.

— Вы к зверям?

— Я врач, — ответил я, выходя. — Мне звонил Сенклер.

— Проходите. Старший внутри, у двери. Машина пусть тут стоит.

Он перевёл фонарик на заднее сиденье, где Кувалда и Пуховик одновременно повернули к нему морды, и задержал луч на барсе.

— Это тоже врачи? — спросил он.

— Санитары, — не моргнув, заявил Саня. — Без них никак.

Охранник подумал над этим и полез обратно в машину.

Дверь в зал была приоткрыта. Старший стоял за ней, у самого порога, крупный, в той же куртке, что и позавчера, и держал руки в карманах. Когда я вошёл, он отступил на шаг в сторону.

— Ничего не трогал, — доложил он сразу. — Как велели.

— Спасибо. Обойдите здание, пожалуйста, и позвоните мне, как закончите.

— Позвоню, — он кивнул и вышел, прикрыв за собой дверь.

Ещё с порога я услышал шум. Звери не спали. В двух рядах клеток вдоль стен они ходили и скреблись, а кто-то у дальней стены коротко взвизгивал на одной ноте. У стола под лампой на штативе висела капельница, флакон был почти пустой, а монитор рядом с енотом пищал часто и неровно. Я подошёл и посмотрел на экран. Линия шла рваная, с провалами через раз.

Енот лежал на боку, на той же подстилке, на которой я его оставил утром, и тяжело дышал открытым ртом. Седая морда у него была мокрая.

— Олесь, вон там на полке толстая тетрадь, в клеёнке, — сказал я, не оборачиваясь. — Дай мне. И ручку, она там же, в стакане.

Олеся подала мне журнал. Ручку она оставила в руке и стояла у стола, глядя на енота.

— Миш, он живой?

— Живой. Он старый, Олесь, и ему сейчас хуже, чем вчера, но он дышит и Ядро отвечает. Встань сюда, к столу, с этой стороны, чтобы я тебя видел. Я буду говорить, ты будешь писать.

Я открыл журнал на последней странице, где утром оставлял свои записи. Ветшев после меня вписал две строки: в два часа дня поменял еноту флакон, в половине третьего прошёл ряды, всё ровно. Записи шли его мелким убористым почерком, и после половины третьего их не было.

Я положил ладони еноту под рёбра, туда, где отдаётся Ядро, и стал держать его ровно, без спешки, под каждый сигнал монитора. Ядро отвечало, но сбивалось, будто кто-то толкал его изнутри не в такт.

— Сань, — позвал я. — Флакон. На полке слева, где помечено «Е», три штуки стоят. Сними один, принеси сюда. Не встряхивай.

Саня принёс флакон, держа его перед собой обеими руками. Я показал ему, как перекрыть зажим и снять пустой, и он поменял флакон сам, медленно и с высунутым языком, а я всё это время держал Ядро.

Через четыре минуты линия поднялась. Я ослабил нажим, и она опять пошла вниз, хотя не так глубоко, как до этого.

— Олесь, пиши, — велел я. — Время, потом «енот, флакон, рукой четыре минуты, держит плохо». Как я говорю, так и пиши.

— Два сорок восемь, — сказала Олеся, и я услышал, как она пишет. — Енот, флакон, рукой четыре минуты. Держит плохо.

Я прошёл по рядам. Лиса со сдвинутой ступенью лежала у задней стенки и часто дышала. Когда я положил руку на её клетку, она даже не подняла головы. Я открыл дверцу и нащупал Ядро. Оно частило, и частило не так, как вечером, когда ей просто не хватало дозы. Двое с катетерами шли ровнее, но тоже с запинкой. Остальные, на второй ступени, были беспокойные, и только.

Я вернулся к столу и открыл в журнале страницу с рядами. Дозы стояли правильные. Утром их расписал я, а вечером Ветшев подтвердил каждую своей рукой: еноту вчерашняя, двоим с катетерами вчерашняя, лисе ступень сдвинута на сутки. Я пересчитал два раза, сверяя с флаконами на полке. Всё сходилось.

— Дозы верные, — сказал я вслух. — Ни одной ошибки.

— Это хорошо или плохо? — спросила Олеся.

— Это значит, что дело не в дозах, — я постучал пальцем по странице с рядами. — Если бы я ошибся в дозе, сорвался бы один, кому её не хватило, и сорвался бы ровно по часам, я это вчера видел. А тут двое, и у обоих ритм рвётся через раз. От дозы так не бывает. Пиши: дело не в дозах.

Олеся подумала и это тоже записала. Я заглянул ей через плечо. Внизу страницы её почерком, круглым и крупным, рядом с убористыми строками Ветшева стояло: «2:55. Дозы верные. Дело не в дозах». Почерк у неё был школьный, с завитком на «д». Ветшеву бы не понравилось.

Пуховика я оставил у входа. Я положил куртку на пол у самой двери, подальше от клеток, и он лёг на неё, как я велел, мордой к залу. Мне не хотелось, чтобы он подходил к чужим зверям ближе, чем на десять метров. В прошлый раз, когда он лежал рядом с больными стариками, чужой ритм за одну ночь перешёл к нему.

Кувалда держался рядом с Саней и медленно обнюхивал пол у клеток, метр за метром, иногда останавливаясь и фыркая.

Кстати, им с пуховиком я предварительно дал одно средство, которое держал дома. Выглядит как вкусняшка. Паштет. Животные едят, она создает барьер на слизистых, и на несколько часов они под защитой от заражения. Не идеальная защита, конечно, но думаю если питомцы не будут лизать стариков, то сработает.

Я снова встал к еноту и положил руки на рёбра. Линия опять поползла вниз.

Пуховик зарычал.

Он рычал низко и долго, на одной ноте, и такого звука я от него ни разу не слышал. Олеся подняла голову от журнала, а Саня перестал гладить Кувалду и выпрямился.

Барс лежал на куртке, вытянув передние лапы, и смотрел вверх. Я проследил за его взглядом. Под самым потолком, над рядом клеток у правой стены, темнела пыльная квадратная решётка вентиляции, сантиметров сорок в ширину.

«…там… наверху… кто-то есть… ходит… не наш… ходит туда-сюда…»

Я не стал отрывать руки от енота. Я только поднял голову и посмотрел на решётку.

Решётка была на месте. Пыль на ней лежала ровным слоем, и снизу, от стола, я не мог разглядеть, трогали её или нет. За решёткой было темно.

— Сань, — сказал я, не поднимая голоса. — Там наверху кто-то есть. Пуховик слышит. Не лезь пока, просто смотри туда.

— Крыса? — шёпотом спросил Саня.

— Из-за крысы он бы так не рычал. Он на крыс внимания не обращает.

Я снова опустил глаза на енота, и только тут признал то, что почувствовал руками ещё минут десять назад.

У енота между ударами Ядра стучал ещё один, слабый и с опозданием. Утром его не было. Вчера я держал это Ядро руками и знал каждый его удар. Ядро тогда сбивалось, потому что забыло свой ритм, и сбивалось ровно, предсказуемо, на каждом третьем. Сейчас оно сбивалось там, куда влезал этот лишний удар.

Я убрал одну руку с енота и, не отпуская вторую, подтянул к себе лисью клетку за край. Лиса не сопротивлялась. Я положил ладонь ей под рёбра и подождал.

У неё был тот же лишний удар, слабый и с опозданием.

Этот удар я знал. Я ловил его руками у Найды, когда она гасла у меня в стационаре, и слышал через Сопряжение у Пуховика, пока антидот его не вытравил. Его гнал паразит, тот самый, которого к нам в отлов принёс Юрка. Юрка пил из поилок стариков неделю, оставляя в каждой немного своей слюны. Старики начали гаснуть один за другим, с одинаковым чужим ритмом.

Я посмотрел на поилки. У енота поилка стояла на краю стола, у лисы была прикручена снаружи к дверце, носиком внутрь. Обе были мокрые снаружи, по краю. Лиса изнутри до этого края не доставала, из её поилки пили сверху, снаружи клетки. На краю лисьей поилки прилипли два коротких рыжевато-бурых волоска. У лисы шерсть была серая с рыжим, а таких волос у неё не было.

— Их заражают, — выдохнул я. — Прямо здесь, сегодня ночью.

— Кто? — спросила Олеся.

Я поднял голову и снова посмотрел на решётку.

Олеся проследила мой взгляд и, ничего больше не спросив, записала в журнал время. Рука у неё на цифре дрогнула, и цифру она написала второй раз, поверх.

Я достал телефон и набрал старшего охранника. Он ушёл обходить здание минут двадцать назад и обещал позвонить, а звонка так и не было. Сенклер прислал мне его номер ещё позавчера, и я сохранил его под словом «ворота». Гудки шли долго, потом соединение сбросилось.

Я набрал ещё раз, и во второй раз было то же самое.

— Не отвечает, — я опустил телефон.

— Может, он там, ну… — Саня покрутил рукой в воздухе. — В туалет пошёл?

— На двадцать минут?

— Мих, ну ты мою бабушку не видел. Она там на сорок уходит. С кроссвордом.

Я хотел ответить, но не успел. За дверью в коридоре погас свет.

Я заметил это по полоске под дверью: она была жёлтая, а стала тёмной. В зале свет продолжал гореть, мониторы пищали. А в коридоре стало темно. Дверь туда у нас была приоткрыта.

Звери в клетках разом затихли.

— Это щиток, — сообразил Саня. — Мих, там в коридоре щиток, я видел, когда мы заходили. Автомат выбило. Или кто-то выбил.

— Иди посмотри, — кивнул я. — С Кувалдой. Свет себе включи на телефоне и иди медленно. Ничего не трогай, если там кто-то есть. Просто включи автомат и возвращайся.

— Понял.

Саня достал телефон, включил фонарик и пошёл к двери. Кувалда двинулся за ним сам, без команды, низко опустив голову, и встал у Саниной ноги, плечом к колену. Олеся тоже включила фонарик на телефоне, но никуда не пошла, а направила луч мне на руки и на енота. Свет в зале и так горел, но я ей ничего не сказал. Ей нужно было что-то держать.

На куртке у двери Пуховик встал на все четыре лапы. Он больше не рычал и смотрел вверх, на решётку. Шерсть у него на загривке поднялась, и с неё на куртку сыпался мелкий иней.

«…он двигается… ближе… он над теми, с краю…»

Из коридора донёсся Санин голос:

— Мих! Тут автомат вниз! Я поднимаю!

Щёлкнуло. Полоска под дверью снова стала жёлтой.

— Мих, — Санин голос стал тише. — Тут на коробе, где провода идут, следы. Лапы маленькие. И шерсть.

Я поднял голову. Решётка вентиляции под потолком была уже не на месте. Она висела на одном винте, косо, и за ней было темно.

***

Он спустился по прутьям верхней клетки у правой стены, головой вниз, длинный и гибкий, остановился на крыше лисьей клетки и поднял голову.

Это был хорь, рыжевато-бурый, с тёмной маской вокруг глаз. Он был такой тощий, что рёбра у него под шерстью были видны даже отсюда. Он стоял на крыше клетки, вытянув шею, и смотрел вниз, на поилку, прикрученную к дверце. Лиса под ним вжалась в задний угол.

Нас он видел, но смотрел только на поилку.

В дверь влетел Кувалда.

Он рванул от Саниной ноги без звука, одним броском. Половину зала он прошёл за два прыжка. Я успел только развернуться и встать у него на дороге. Кувалда врезался мне в бедро всей грудью, меня качнуло к столу.

— Стоять! — рявкнул я и поймал его обеими руками за ошейник. — Кувалда, стоять. Нельзя.

Пёс рвался вперёд, хрипя в ошейнике, и под ладонями у меня ходили его плечи. Я держал. Если бы он сейчас дотянулся до хоря, он разнёс бы заодно лисью клетку, а лиса и так еле держалась.

— Сань, забери его!

Саня подлетел сзади, обхватил Кувалду поперёк груди и повис на нём всем весом.

— Кувалда, свои, свои, это свои, — затараторил он псу в ухо. — Это не тебе, это доктору, доктор сам, понял? Сидеть. Сидеть, я сказал!

Кувалда сел, не сводя глаз с хоря, и мелко дрожал.

Я отпустил ошейник и шагнул к лисьей клетке. Теперь я стоял между хорём и остальными клетками правого ряда, и до хоря было на вытянутую руку.

Хорь перевёл взгляд с поилки на меня. Глаза у него были чёрные и блестящие, без белков. Он прижал уши.

Я медленно поднял руку ладонью вверх. Со зверем, который боится, я всегда начинаю так: открытая ладонь, без резких движений, на уровне его морды. Я потянулся к нему через эмпатию, мягко, как к любому новому пациенту.

«…надо… надо… успеть… успеть до того… иначе… отпусти… надо…»

Больше в нём ничего не было, одно «надо», и под этим «надо» было столько страха, что у меня самого свело живот.

Хорь бросился.

Глава 2

Он прыгнул с крыши клетки мне на руку, целясь в запястье. Я увидел, как раскрылась пасть с мелкими острыми зубами. Я отдёрнул руку. Зубы щёлкнули у самой кожи и захватили только край рукава. Ткань с треском разошлась, хорь повис на рукаве, и я, перехватив его второй рукой за загривок, снял с себя и прижал к крыше клетки.

Он забился. Для зверя такого размера он бился очень сильно, выгибаясь всем телом, царапая жесть задними лапами. Я держал его за загривок одной рукой, а вторую положил ему на грудь, под рёбра.

Тогда я услышал его Ядро.

Оно у него было маленькое. Сидело глубоко, как у Юрки. И неслось в чужом ритме, в том ровном общем ритме, какой даёт подпитка. Шло оно на последнем запасе. Между ударами, через раз, проскакивал лишний удар, куда сильнее, чем у енота. Паразит в нём сидел давно и сидел плотно. Подпитку ему, похоже, дали в последний раз перед тем, как отправить сюда. Рассчитали её ровно на дорогу. Ядро сейчас держалось на ней и на страхе. Запас кончался у меня под ладонью.

Зверь, которого я держал, умирал и при этом продолжал делать своё дело.

— Олесь, свет сюда. На руки.

Луч фонарика лёг мне на пальцы. Я перестал держать хоря и начал держать его Ядро. Ровно, без спешки, мелкими толчками, в ритме, какой нужен Ядру этого размера. С енотом полчаса назад было то же самое, только енот был старый и тяжёлый, а этот лёгкий и бился. Ядро отвечало через раз, потом на каждый толчок. Вдруг хорь обмяк, и Ядро у него под ладонью запнулось.

«…не надо… отпусти… всё равно… на забор…»

— Никакого забора, — сказал я ему вслух. — Лежи.

Я мог держать его руками сколько угодно, хоть до утра, но паразита руками не убьёшь. Его убивал антидот, которого у меня не было.

— Олесь, — окликнул я. — Журнал. Открой на последних страницах, где Ветшев пишет про свои запасы. Там должен быть список. Ищи слово «ампула».

Олеся положила телефон на стол фонарём вверх и зашуршала страницами. Я считал удары под ладонью, дошёл до сорока пяти, поймал провал и считал дальше.

— Тут таблица, — Олеся провела пальцем по странице. — Флаконы, шприцы, катетеры… Миш, тут в самом низу, отдельно, карандашом. «одна амп. — нижний ящик, под коробкой с перчатками. На всякий случай». И дата.

Для Юрки Ветшев прислал одну ампулу и сказал, что держал её в зале на всякий случай. Выходило, что на всякий случай у него была ещё одна, и про эту он не сказал никому.

— Сань, стол Ветшева, нижний ящик. Там коробка с перчатками, под ней ампула. Тёмное стекло, без надписи. И шприц на два, они на полке над раковиной.

Саня отпустил Кувалду, велев ему сидеть, и через полминуты стоял рядом со мной с ампулой в одной руке и шприцем в другой. Ампула была такая же, как те двадцать, тёмная, без маркировки.

— Набери. Отломи носик через марлю, вот так, и набери всю. Олесь, держи ему лапу. Вот здесь, двумя пальцами выше локтя, и прижми. Не бойся, он сейчас кусаться не будет.

Олеся держала лапу. Я выбрил ему полоску над веной одноразовым станком из ящика и медленно ввёл антидот, по делению в несколько секунд, не отпуская второй ладони от его груди. На последнем делении Ядро у хоря один раз сильно толкнулось и замерло. Я ждал. Прошла секунда, потом вторая, и оно ударило снова, слабо и неровно, но само. Лишнего удара в нём пока оставалось столько же. Ветшев говорил, паразит дохнет за сутки.

Хорь перестал вырываться. Он лежал у меня под ладонью на крыше лисьей клетки, вытянувшись, с закрытыми глазами, и дышал часто, но ровно.

— Пустая клетка, — распорядился я. — Сань, в конце левого ряда, нижняя. Подстели что-нибудь.

Саня принёс полотенце из шкафа и постелил. Я переложил хоря в клетку и закрыл дверцу. Хорь не открыл глаз, только подобрал под себя хвост.

Пуховик у двери лёг обратно на куртку и положил морду на лапы.

«…всё… он теперь тихий… не ходит…»

Олеся опустила руки. Я посмотрел на неё. Она держала в одной руке ручку, и смотрела на клетку с хорём.

— Миш, — тихо проговорила она. — Он же тебе чуть руку не прокусил.

— Рукав, — поправил я. — Рукав прокусил.

— Покажи.

— Олесь…

— Миш, покажи руку. Я вижу, что ты на неё не смотришь, значит, боишься смотреть.

Я протянул ей руку. Она взяла её за запястье, повернула к лампе над столом и отогнула пальцем края рукава. Ткань на запястье разошлась на ладонь в длину, края были мокрые. Кожа под ними была целая.

— Целая, — выдохнула Олеся и руку не отпустила. — Сейчас целая. Ты его к себе подпускал с открытой ладонью, я видела.

— Я со всеми так начинаю.

— Я знаю, как ты начинаешь. Теперь я ещё знаю, чем это кончается, — она отпустила запястье и подобрала с пола ручку, которую уронила. — Дай мне минуту, у меня рука не держит.

***

К шести утра енот держал сам. Лишний удар у него никуда не делся, у лисы тоже. Но Ядра у обоих шли ровнее, чем ночью. Линия на мониторе больше не проваливалась. Я снял руки с енота в последний раз в половине шестого и с тех пор только смотрел. Олеся исписала в журнале две страницы своим круглым почерком, с завитками на «д», а потом уснула на табурете, привалившись плечом к стене и не выпуская ручки.

Хорь спал в клетке на полотенце, свернувшись в кольцо. Я подходил к нему каждые полчаса. Ядро у него било само, редко, но без чужого ритма. Лишний удар в нём слабел.

Саня вернулся со двора в начале седьмого с таким лицом, что я сразу понял: что-то нашёл.

— Мих, — сказал он шёпотом, покосившись на спящую Олесю. — Иди глянь. Тебе понравится.

Мы вышли во двор. Уже светало, небо над гаражами было серое. Внедорожник стоял у ворот, где стоял ночью, двигатель работал, и стёкла изнутри запотели. Саня подвёл меня к водительской двери и показал пальцем.

За рулём, откинув сиденье, спал младший, в больших чёрных наушниках, и я даже через стекло слышал из них что-то с барабанами. Рядом, на пассажирском, спал старший, скрестив руки на груди и приоткрыв рот. Куртку он подложил себе под голову.

— Он обход закончил, — зашептал Саня. — С той стороны, через склад, обошёл. Пришёл погреться, ну и всё. А телефон у него вон, на торпеде. На беззвучном.

— Откуда ты знаешь, что он через склад обошёл?

— У него ботинки в побелке, Мих. На складе стены в побелке, я ночью видел, когда автомат включал. Там дверь открыта была.

Я посмотрел на ботинки старшего. Они действительно были в побелке до шнурков.

— Будить будем? — спросил Саня.

— Пусть Сенклер будит.

Сенклер приехал без двадцати восемь. Из его машины, вставшей за внедорожником, вышли двое: сам Сенклер, в пальто и с термосом в руке, и Ветшев, небритый и серый лицом, был в том же свитере, в каком я оставил его вчера утром. Очки у него висели на груди на резинке.

Сенклер подошёл к внедорожнику, постучал костяшкой в стекло и, не дожидаясь, пока внутри проснутся, повернулся ко мне.

— Рассказывай.

Я рассказал коротко, по порядку: звонок, звери, лишний удар, поилки, свет на щитке, хорь. Сенклер слушал, глядя на меня поверх термоса, и только один раз перебил.

— Мои спали?

— Ваши обошли здание, — сказал я. — Потом спали.

Сенклер обернулся к внедорожнику. Старший уже проснулся и сидел прямо, не сводя с Сенклера глаз через запотевшее стекло. Сенклер ничего ему не сказал и снова повернулся ко мне.

— Потом, — сказал он. — Дальше.

Ветшев за всё это время не сказал ни слова. Когда я договорил про хоря, он повернулся и пошёл в зал. Мы пошли за ним.

В зале он первым делом подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Коробка с перчатками лежала сверху, сдвинутая набок. Под ней было пусто. Ветшев посмотрел в ящик, потом на меня.

— Нашли, значит, — протянул он.

— Нашёл. По вашему журналу. Вы её там записали.

— Записал, — Ветшев задвинул ящик. — Держал на всякий случай. Вам не говорил, потому что вы бы её забрали. А мне без неё было бы неспокойно.

— Илья, у меня в клинике мышь ждала антидот. Я вам звонил.

— Мыши я одну отдал, — Ветшев махнул рукой. — Эту не отдал. Кому вы её?

Я кивнул на клетку в конце левого ряда.

Ветшев подошёл к ней, нагнулся и надел очки. Хорь не спал. Он лежал на полотенце, подняв голову, и смотрел на Ветшева через прутья. Ветшев долго молчал. Я видел только его спину и то, как у него напряглись плечи под свитером.

— Шнурок, — сказал он.

Хорь опустил голову на лапы.

— Это ваш? — спросил я.

— Был мой, — Ветшев выпрямился и, сняв очки, стал протирать их краем свитера, хотя они были чистые. — Я про него вам говорил. Я его по отловам посылал, чтобы находил, кого фонд наметил. А его поймали и поняли, чей он. С тех пор он под ними ходит.

— Ходит и заражает брошенных, — подхватил я. — Это вы тоже говорили.

— Говорил. Имени не говорил. Теперь вы и сами знаете.

Ветшев надел очки обратно и посмотрел на енота и на лису, а потом снова на хоря.

— Сам он сюда не пришёл бы, — сказал он. — Он этот зал знает и сюда никогда не ходил, даже когда я звал. Боялся. Его прислали.

— Кто?

— Те, кому он теперь отчитывается, — Ветшев пожал плечами. — Вчера утром я сказал вам «подумаю». Днём меня забрали в отдел. А ночью, пока я там сидел, сюда пришёл Шнурок и стал пить из поилок моих зверей. Мне кажется, они знают, что я ухожу к вам. И знают, что я заберу с собой зверей.

Я вспомнил, что вчера вечером пчела передала мне согласие Ветшева при открытой форточке, на всю ординаторскую. Потом подумал, что догадаться об этом можно было и без пчелы, если знать Ветшева.

— Тогда звери здесь больше не остаются, — решил я.

— Не все, — Ветшев покачал головой. — Енота и двоих с катетерами везти нельзя. Я вам это говорил. Тряхнёт на переезде, и у кого-нибудь встанет Ядро. Лису тоже не повезу, она теперь заразная, и енот заразный. Пока их антидотом не прочистят, они остаются тут, со мной.

— Антидота нет, Илья. Последний я отдал Шнурку.

— Я знаю, что нет, — Ветшев посмотрел на меня поверх очков. — Остальных берите. Кто на второй ступени, кого он не поил. Шнурка тоже берите. У вас его не тронут. Ему у вас в изоляции посидеть, сутки, двое, пока паразит из него не выйдет. Я буду тут.

— Один?

— Мои люди останутся, — от двери сказал Сенклер. — Не эти. Другие.

Он сказал это так, что старший у внедорожника, если бы слышал, сел бы ещё прямее.

Я посмотрел на ряды клеток. Звери на второй ступени утром держали ровно, все до одного. В седан Толяна поместилась бы в лучшем случае одна клетка, если положить её на заднее сиденье и придерживать руками.

Саня стоял у двери и смотрел на меня. Он думал о том же самом и изо всех сил молчал, хотя сказать ему очень хотелось.

— Звони, — разрешил я.

— Кому? — у Сани заблестели глаза.

— Своему мужику с минивэном.

Саня позвонил прямо из зала, отойдя в угол. Говорил он быстро, прикрывая трубку ладонью, и я разобрал только «доктор сам», «прямо сейчас» и «промзона за товарной». Через минуту он вернулся.

— Едет, — выпалил Саня. — Он тут рядом, оказывается, через два квартала гараж. Говорит, через двадцать минут будет. Мих, он говорит, раз доктор сам, он сам и пригонит.

Минивэн пригнали минут через двадцать пять. Он въехал в ворота медленно, объехав внедорожник, и встал посреди двора. Минивэн был серебристый, с тонированными задними стёклами и пыльный по низу. Из-за руля выбрался мужчина лет пятидесяти, в куртке нараспашку. Он сразу пошёл ко мне, на ходу вытирая руку о штаны, чтобы протянуть.

— Доктор? Доктор, здравствуйте. Мне Саня всё про вас рассказал, я так и понял, что это вы. Вот. Смотрите. Не битый, ни одной вмятины, можете обойти. Движок перебранный, Саня сам под ним лежал, подтвердит. Восемь мест, а задние снимаются, там защёлки, две минуты, я покажу.

— Саня говорил, — кивнул я.

— Ну и вот, — он заторопился, распахивая заднюю дверь. — Вот, смотрите, раз, раз, и снято. А туда вольер встаёт. Два вольера. Я когда собаку возил, у меня тут лежак стоял на всю длину.

Пока он показывал защёлки, я кругом обошёл минивэн. Колёса были хорошие, резина почти новая. Сзади, под бампером, ржавчины не было. Внутри я почувствовал запах собаки и освежителя с ёлочкой.

— Миллион сто, — сказал продавец. — Доктор, я Сане уже говорил, меньше никак. Я и так его даром отдаю. У меня переезд в пятницу, мне его хоть кому, только чтобы в хорошие руки. А тут, Саня говорит, скорая для зверей будет. Ну это ж совсем другое дело.

— Скорая, — повторил я и посмотрел на Саню. Саня смотрел на минивэн.

— Он мне, доктор, пока под машиной лежал, всю вашу клинику пересказал, — заторопился продавец. — Я теперь будто сам у вас в приёмной сидел. Так что вы не думайте, я цену не из-за скорой держу, я её с самого начала такую сказал.

На счету у меня лежал миллион сто с копейками сверху. Эти копейки подушкой назвать было стыдно. Я стоял посреди двора и считал. За месяц мы наездили на такси до Бродов и до отлова столько, что половина минивэна уже стояла бы во дворе, а в седан Толяна, который нельзя царапать, помещалась разве что одна клетка. Звери на второй ступени ждали в зале. Вывезти их надо было сегодня, потому что ночью сюда уже приходили.

Ветшев стоял у двери зала и рассказывал Сенклеру про Шнурка. Я слушал вполуха и вдруг поймал себя на том, что разглядываю свою правую руку. Рукав на запястье был разорван.

Ночью я успел отдёрнуть руку, но отдёрнул её позже, чем должен был, на полсекунды или чуть меньше. Хорь прыгнул с крыши клетки с расстояния вытянутой руки, и я видел, как он собирается, по тому, как он прижал уши и подобрал задние лапы. Я это видел, а руку убрал, только когда он уже раскрыл пасть.

Ещё неделю назад я убрал бы руку до прыжка. Сейчас я часами держал Ядро без единой ошибки и при этом на полсекунды опоздал с самым простым, что умеет любой, кто работает со зверями.

Олеся была права. Мне нужен был отпуск, и нужен прямо сейчас.

— Доктор? — продавец смотрел на меня. — Так что, берёте?

— Беру, — сказал я и достал телефон. — Диктуйте номер.

Я перевёл миллион сто одним платежом. Продавец дважды сверился с телефоном и только после этого протянул ключи.

— Документы в бардачке, — добавил он. — Все, полный комплект. Переоформим, когда скажете, я до пятницы тут. Доктор, вы только его не гоняйте. Он хороший. Он у меня ни разу не подвёл.

Я взял ключи. Они были тёплые от его руки.

***

Саня сам снял задние сиденья, за две минуты, как обещал продавец, и сложил их у стены склада. Сенклер посмотрел на них и велел одному из своих отвезти их потом в клинику.

Грузили мы вчетвером. Ветшев подавал клетки из зала по одной и про каждого зверя говорил мне два слова: кличку, если она была, и ступень. Я записывал в телефон, а Саня с Олесей ставили клетки в салон, вплотную, одну на другую. Крепили их ремнём от сумки и куском верёвки, найденным в багажнике минивэна. Клетка Шнурка встала последней, отдельно, у самой двери, подальше от остальных. Ветшев сам принёс её и сам поставил.

— Его в изоляцию, — сказал он. — Сутки, двое. Поилку отдельную. Из общих мисок не пить.

— Знаю, — усмехнулся я. — У меня одна такая мышь уже сидела.

— Мышь не кусалась.

— Мышь докладывала, — напомнил я. — По форме.

Ветшев хмыкнул. Это был его первый за утро звук, похожий на смех.

Ветшев остался у двери зала с журналом под мышкой и ссутулился. Сенклер стоял рядом, держа термос, а у ворот к внедорожнику подъехала вторая машина, тёмная. Из неё вышли двое, которых я раньше не видел. Старший и младший пересели в неё и уехали, не попрощавшись.

— Илья, — сказал я. — Енот и лиса. Антидот.

— Я помню, — отмахнулся Ветшев. — Езжайте, доктор. Мне тут думать надо.

Сенклер кивнул мне, и я сел в машину.

Пуховик забрался в салон сам и лёг в проходе между клетками и передними сиденьями, положив морду мне на ботинок. Кувалда устроился рядом с ним и сразу привалился к барсу боком, как ночью в седане. Олеся села вперёд, рядом с Саней. Я сел позади неё, на единственное оставшееся сиденье второго ряда, и Саня тронулся.

Минивэн шёл мягко. Саня вёл его осторожно, объезжая каждую выбоину, и каждые две минуты поглядывал в зеркало на клетки.

— Мих, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты слышишь, как идёт? Слышишь? Это ж танк. Это ж корабль. Мих, мы на нём куда хочешь. В Броды. На трассу. К бабке с котом за город.

— Слышу, — буркнул я. — На дорогу смотри. И Толяну машину не забудь вернуть.

— Смотрю, смотрю.

Я достал телефон и открыл переписку со Смолиной. Последнее сообщение от неё было позавчерашнее, про замеры, ровное и короткое, с точкой в конце. Я набрал: «Екатерина Андреевна, доброе утро. Мне нужно уехать на неделю. Не могли бы вы». Дальше я не знал, что писать. Я стёр всё и написал заново: «Екатерина Андреевна, у меня к вам просьба. Я хочу уйти в отпуск». Это было ещё хуже. Смолина прочитает «хочу» и спросит, почему я ей об этом сообщаю.

Я стёр и это.

Олеся обернулась с переднего сиденья и посмотрела мне в телефон.

— Ты пишешь Смолиной.

— Пробую.

— Третий раз пробуешь, — хмыкнула она. — Я в стекле вижу.

— Я не знаю, как это сформулировать, чтобы она не решила, что я заболел.

— Напиши, что заболел, — сказала Олеся. — Она поверит. Она тебя видела.

Я снова набрал: «Екатерина Андреевна, могу я попросить вас остаться за старшую на время моего отпуска? Подробности при встрече». Я посмотрел на это и подумал, что «могу я попросить» Смолина воспримет как вопрос, на который можно ответить «нет», и ответит. Я убрал «могу я попросить» и написал «прошу вас». Потом подумал, что «прошу вас» звучит как приказ, а приказывать Смолиной я пока не пробовал.

Так я и доехал до клиники с открытым сообщением, в котором было написано «Екатерина Андреевна,» и запятая.

Саня поставил минивэн у крыльца, задом к двери. Он заглушил мотор и, не снимая рук с руля, посмотрел на меня в зеркало сияющими глазами.

— Мих. Мы приехали. На своей.

— На своей, — согласился я. — Выгружай.

Саня вылез, обошёл машину и открыл боковую дверь. Пуховик вышел сам, потянулся на крыльце и сел у двери клиники, ожидая, пока ему откроют. Кувалда не вышел.

— Кувалда, — позвал Саня. — Выходи. Приехали.

Кувалда лежал в проходе между клетками, положив голову на лапы, и смотрел на Саню снизу вверх. Он не рычал и не скалился, просто лежал.

— Кувалда, ну. Выходи, говорю. Это ж не насовсем. Это ж машина, она тут стоит.

Пёс не пошевелился. Саня взял его за ошейник и потянул. Кувалда упёрся всеми четырьмя лапами в коврик и сделался в два раза тяжелее.

— Мих, он не выходит!

— Я вижу.

— Он не хочет! Мих, ему тут понравилось!

— Ему тут понравилось, — повторила Олеся, выходя из машины. — Сань, это ты его так научил. Ты всю дорогу говорил, что это корабль.

Я вылез следом. Утро было холодное, и на ступенях крыльца ещё лежала роса. Я посмотрел на окна клиники. В приёмной горел свет, значит, Ксюша уже пришла.

Телефон завибрировал у меня в руке. Сообщение для Смолиной было открыто на экране, и я по привычке подумал, что это она ответила на то, чего я так и не отправил. Но на экране было другое имя.

Звонил Гольдман.

Я смотрел на это имя секунды три. Гольдман улетел, связи с ним не было. Он просил его не беспокоить и не сказал, когда вернётся. Мы договорились ему не звонить и ждать, пока его спросит Сенклер. Сенклер, насколько я знал, ещё не спросил.

Я нажал зелёную кнопку.

— Михаил Алексеевич, голубчик, доброе утро! — голос у Гольдмана был бодрый и очень довольный. — Я вас не разбудил? Нет? Я так и знал, вы же у нас ранняя пташка, я всегда это говорил. Я, скажем так, вернулся. Вчера вечером, поздно, не хотел вас тревожить на ночь глядя. А сегодня с утра думаю: кому я первым делом позвоню? И, считайте, сразу вас и набрал. Вы не находите, что это о чём-то говорит?

— Здравствуйте, Давид Маркович.

— У меня к вам маленькая просьба, совсем крошечная, — продолжал Гольдман, не дожидаясь, пока я скажу что-нибудь ещё. — Мне нужна справка о здоровье на одного моего грифона. Обычная справка, ваша, с печатью клиники, вы такие делаете. Покупатель, видите ли, человек дотошный, хочет бумагу от независимого врача, моему ветеринару он не верит. А кто у нас независимый врач, как не вы? Я бы привёз его к вам сегодня или завтра, как вам удобно, вы бы посмотрели, вы бы подписали. Верно?

Я посмотрел на минивэн. Саня всё ещё тянул Кувалду за ошейник, а Кувалда лежал, упираясь. Олеся стояла на крыльце рядом с Пуховиком и смотрела на меня. Она, кажется, по моему лицу поняла, кто звонит, хотя я не сказал ни слова.

Гольдман на том конце ждал ответа. Я слышал, как он дышит, ровно и с удовольствием, и как у него где-то позвякивает ложка в чашке.

— Хорошо, что вы позвонили, Давид Маркович, — сказал я. — У меня к вам тоже есть пара вопросов.