Лекарь Фамильяров. Том 16

Глава 1

Дымовая завеса у Феликса защитная и срабатывает при испуге в том числе. Пугаться тут было нечего, и я решил, что сову так же сильно разобрал восторг. Дым пошёл по столу и накрыл переноску.

Я закашлялся и полез к окну открывать форточку. Саня влетел в стационар, схватил со стула полотенце и стал махать им, разгоняя дым к окну. Кувалда в дверях чихнул, попятился и ушёл в приёмную, за стойку.

— Отставить! — каркнул из дыма Феликс. — Это не нападение! Это салют в честь союзника!

— Принято, — донеслось из переноски. — Отвечаю салютом.

Когда дым разошёлся, я увидел, что Юрка держится за решётку одной лапой и отдаёт честь левым крылом. Тем самым, на котором шесть стежков.

— Юрка! — рявкнул я. — Крыло опусти. Немедленно.

Он опустил крыло и сложил его вдоль тела.

— Виноват, доктор.

— Ещё раз махнёшь им, пока не зарос разрыв, я тебе его к телу прибинтую. Будешь висеть как кулёк. Понял?

— Так точно. Как кулёк.

Я подошёл и осмотрел шов. Нитки держали, края разрыва лежали ровно, сукровицы на перепонке не было. Мышь была тёплая и смотрела на меня бодро. За одну ночь она пережила оцепенение и шов без обезболивания, утром получила вдобавок дым от совы и выглядела при этом лучше меня.

— Феликс, — сказал я, не оборачиваясь. — Ещё одна дымовая завеса возле раненого, и твоя грамота отправится в архив.

— Принято к сведению, товарищ главврач, — Феликс уже сидел на своей жерди, распушённый и очень довольный. — Но протокол я составлю. Новый жилец, разведчик, без документов, с ранением. Подлежит учёту.

Из приёмной донёсся голос Любы:

— Шо у вас тут горит? Михаил Алексеевич, вы шо, опять ночевали? Та на вас лица нет!

Любовь Степановна стояла у стойки в пальто, с пакетом в руке, и смотрела на дым, выползающий из двери стационара.

— Ничего не горит, Любовь Степановна. Феликс знакомился.

— С кем?

— С новым пациентом. Летучая мышь. Говорящая.

Люба посмотрела на меня и на Саню с полотенцем и махнула пакетом.

— Ото ж, — сказала она. — Ещё один. Я сырники принесла, на всех рассчитывала, а вас теперь, выходит, больше. Садитесь, ешьте, пока горячие, а то вы опять с утра ничего, я ж вижу.

Сырники Люба жарила толстые, с румяной коркой с обеих сторон, а сметану принесла в отдельной баночке. Три я съел у стойки, не успев снять халат. Саня съел пять. Когда он отломил половинку одного и понёс в стационар, Люба крикнула ему вслед, что мышам творог нельзя, а Саня ответил, что это Феликсу.

Саня вернулся из стационара без сырника и сел напротив, подперев щёку кулаком.

— Ну? — спросил он. — Мих, ты мне обещал. Утром. Сейчас утро, чайник Любовь Степановна поставила, я сам видел.

Я рассказал ему про задание, коротко, пока Люба не начала спрашивать, что за задание и у кого. Саня слушал, забыв про сырники.

— Слушай, — сказал он, когда я закончил. — Так, а кто его послал-то?

— Он не знает. Попросили, сказали, что доверяют, и ему этого хватило. Ему сказали «важно», он и пошёл.

— Как не знает? Его послали, а он не знает кто? Он же разведчик.

— Вот именно, — сказал я.

Павел позвонил ближе к десяти, когда я мыл руки перед вторым пациентом. Номер был незнакомый.

— Доктор? — голос у Павла был усталый, но не слабый. — Это Павел. С отлова.

— Да, Павел, слушаю. Вы где?

— В травмпункте. Как вы сказали, сразу со смены. Посмотрели руку, сказали, правильно, что пришёл. Выписали антибиотики, пить неделю. Полоса уже не растёт.

— Хорошо. Пейте всю неделю, даже если полоса уйдёт завтра. Не бросайте на третий день.

— Понял, — он помолчал. — Доктор, я про тех двоих. Они в восемь приехали, ровно. Я ещё не ушёл.

— Рассказывайте, — я закрыл кран.

— Старший с бумагами, младший в машине. Григорьич как раз пришёл. Старший ему договор показывает, говорит, мышь наша, вчера к вам привезли. Григорьич журнал открыл, а там нет никакой мыши. Ни вчера, ни позавчера. Григорьич на меня смотрит. Я говорю, была мышь, я её в подсобке держал, а ночью форточку открыл проветрить, она и улетела.

— А они?

— Старший в подсобку прошёл, на форточку посмотрел. Долго смотрел. Потом спросил, где доктор. Я сказал, доктор руку мне посмотрел и уехал, а кто такой, не знаю. Григорьич подтвердил, что ночью никакого доктора на пункт не пускал, он про ночь и правда ничего не знает. Старший постоял ещё, ничего не сказал, и они уехали.

Моё имя и клинику Павел им не назвал, хотя визитка с моим номером лежала у него в кармане.

— Спасибо, Павел, — сказал я. — Правда, спасибо.

— Да ладно, — ответил он. — Мышь как?

— Висит вниз головой и требует документ у совы.

В трубке помолчали.

— Какой совы? — спросил Павел.

— Это долго объяснять. Пейте антибиотик.

***

До обеда я принял семь пациентов и думать про мышь мне было некогда. Около часа, как договаривались, приехала хозяйка Муси и забрала её домой.

Ксюша пришла к девяти, услышала от Сани про летучую мышь и про задание, ахнула и всё утро бегала в стационар каждые двадцать минут, то с водой, то с мучным червём на пинцете. Юрка каждый раз докладывал ей о своём состоянии, и каждый раз Ксюша выходила из стационара с таким лицом, что Люба качала головой и говорила «ото ж».

Вэллор позвал меня в начале третьего. Я стоял у стойки и подписывал Любе счёт за корма, когда у меня в голове раздался голос.

«Принеси мышь. Хочу посмотреть, кто ему дал задание».

Я поставил подпись не в той графе. Люба посмотрела на бланк, потом на меня.

— Шо такое?

— Ничего, Любовь Степановна. Подпись съехала. Перепишите, пожалуйста, на новый, я сейчас вернусь.

В стационаре Вэллор лежал на своём месте у стены, головой к двери. Глаза у него были открыты и смотрели на переноску.

— Ты ночью не спал, — сказал я.

«Я слушал. Он говорил правду. Но он не всё помнит. Там есть ещё».

— Ты хочешь посмотреть его память.

«Да».

— Он маленький, — сказал я. — Сорок граммов. Он вчера чуть не умер от холода, а ночью я ему шил крыло.

«Знаю. Я буду осторожно. Позови вашу женщину со шприцем».

Под «женщиной со шприцем» Вэллор с прошлого раза понимал Смолину и только её. После сеансов с Паскалем он слушался её команд без обсуждений и, по-моему, гордился этим больше, чем следовало бы дракону.

Смолина выслушала меня в дверях кабинета и, сказав «через десять минут», ушла мыть руки. Через десять минут она стояла в стационаре с пульсоксиметром и фонендоскопом, а из нагрудного кармана халата у неё торчал шприц.

— Он маленький, — сказала она, разглядывая Юрку через решётку. — У него пульс под четыреста, Михаил Алексеевич. Я на нём ничего не услышу.

— Клипса на ухо встанет?

— Самая маленькая встанет. На честном слове.

— Значит, смотрим на клипсу.

Ксюшу я позвал сам. Задача у неё была та же, что с Паскалем: держать и разговаривать. Юрка, услышав, что его будут держать, смирно повис на решётке.

— Разрешите вопрос, доктор. Это допрос?

— Нет. Это осмотр. Вэллор посмотрит, что ты помнишь. Больно не будет, страшно будет только первую минуту.

— Мне не страшно, — сказал Юрка. — Я разведчик.

Ксюша вынула его из переноски, бережно, двумя ладонями, уложила себе в горсть и прикрыла сверху пальцами, как крышкой. Юрка торчал из её ладоней одной головой с острыми ушами.

— Пушистенький, — выдохнула Ксюша. — Ой, он тёплый. Ой, у него сердечко как моторчик. Юрочка, ты не бойся, я тебя держу, я рядом.

— Я не боюсь, — сказал Юрка из ладоней. — Спасибо.

Смолина приладила ему на ухо клипсу, та качнулась и повисла. На экранчике замигали цифры, пульс там стоял за триста шестьдесят.

— Правило прежнее, — сказала Смолина Вэллору, не повышая голоса. — Я говорю «выводим», вы выводите.

«Принято».

Феликс слетел со своей жерди на шкаф, откуда стационар был виден целиком, и замер там. Из бокса в углу за происходящим следила Нюша. Подходить ближе она не стала: Вэллора она боялась и при нём разговаривала шёпотом. Саня стоял в дверях. Я встал рядом с Ксюшей.

Вэллор поднял голову и посмотрел на Юрку.

Первые полминуты ничего не происходило. Ксюша держала мышь, а мышь с драконом смотрели друг на друга.

— Докладываю, — сказал Юрка из ладоней. — Щекотно. В голове, изнутри.

— Так и должно быть, — сказал я. — Не дёргайся и не докладывай. Он сам всё увидит.

Потом Юрка закрыл глаза и у Ксюши в горсти обмяк, и она тихонько ахнула, но рук не разжала.

— Пульс триста, — сказала Смолина. — Ровный.

— Подвал, — заговорил Юрка. Голос у него был сонный и тихий. — Нет. Раньше подвала. Чердак. Наш чердак, на Химиков. Ночь. Человек стоит на лестнице, я вишу у балки. Он меня позвал. Он знал, что я умею говорить.

«Как он выглядит», — сказал Вэллор. Он говорил всем сразу, и я видел, как вздрогнула Ксюша.

— Не вижу лица. Темно. Фонарик у него в руке. Куртка. Тёмная куртка. Рукав. На рукаве…

Юрка замолчал. Пульс на клипсе прыгнул.

— Триста восемьдесят, — сказала Смолина.

— На рукаве нашивка, — сказал Юрка. — Круглая. Фиолетовая. На ней змея. Голова змеи. Он светит фонариком на меня, и я вижу рукав. Он говорит, надо попасть в отлов. Надо найти тех, за кем не приходят. Он говорит, ты маленький, тебя не заметят, а мы будем знать, кому помочь.

— Кому помочь, — повторил я тихо.

— Четыреста, — сказала Смолина. — Дыхание частит. Ещё полминуты.

«Здесь больше ничего, — сказал Вэллор. — Он не видел его лица. Я выхожу».

Я не услышал, как Вэллор ушёл из его памяти. Я увидел это по клипсе: цифры поползли вниз, Юрка завозился у Ксюши в ладонях и открыл глаза.

— Докладываю, — сказал он слабо. — Я вспомнил больше. Я вспомнил нашивку. Я её раньше не помнил.

— Ты молодец, — Ксюша погладила его пальцем по макушке. — Юрочка, ты такой молодец.

— Пульс триста сорок, — Смолина сняла клипсу. — Всё. Больше сегодня не трогаем.

Ксюша вернула Юрку в переноску. Я повернулся к Вэллору, чтобы спросить про нашивку, но он заговорил первым.

«Я эту змею уже видел».

— Где?

«У совы. И у свинки. Когда я смотрел их память. Тогда я не понял, что это. Это было пятно на рукаве. Теперь вижу, что змея».

На шкафу Феликс медленно, всем телом, повернулся к дракону.

— У меня? — проскрипел он.

«У тебя. Рядом с зелёной лампой. Фиолетовое пятно».

Феликс молчал. Я знал, что из лаборатории он помнит немного: зелёную лампу, клетку с птенцами и картонную коробку под товарняком. Сейчас он сидел на шкафу и смотрел куда-то сквозь стену, и голова у него была втянута в плечи.

— Было, — сказал он тихо, без лозунгов. — Было фиолетовое. Рядом с лампой, внизу. Двигалось. Я думал, это свет так лежит. Это был рукав.

Из бокса донёсся шорох. Нюша подошла к самой решётке, хотя Вэллор был от неё в трёх метрах.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — У человека в синих перчатках. Который воду менял. У него на рукаве была змея. Я помню. Я её боялась. Я думала, она живая.

Ксюша прижала ладони ко рту. Саня в дверях перестал жевать.

— Нюш, — сказал он с набитым ртом, — а ты чё раньше молчала?

— Меня про рукав никто не спрашивал, — Нюша не отошла от решётки. — Спрашивали про перчатки. Я про перчатки и сказала.

— Товарищи, — заговорил Феликс, и голос у него снова стал скрипучий и громкий. — Товарищи, я требую занести в протокол! Классовый враг метит своих приспешников змеиной символикой! Змея, товарищи, это ползучая гидра капитала, она проникла в отловы, она шлёт своих агентов по чердакам вербовать несознательных граждан…

— Феликс, — сказал я.

— …несознательных, но честных граждан! — поправился Феликс, покосившись на переноску. — Требую принять меры!

Человек со змеёй на рукаве стоял у клеток в том месте, откуда вывезли Феликса и сбежала Нюша. Тот же человек или такой же, с той же нашивкой, этой осенью стоял на чердаке на Химиков и просил летучую мышь найти в отлове тех, за кем никто не придёт. Если из отлова пропадёт старый пёс, за которым никто не пришёл, о нём никто и не спросит. Нюшу никто не искал. Феликса вывезли в коробке и бросили под нашу дверь.

Ночью я спрашивал Юрку, зачем посылать мышь, если всё это можно спросить у отлова. Теперь у меня был ответ, который мне не нравился. После официального запроса остаётся бумага с подписью.

— Ксюша, — сказал я. — Завтра у тебя задание. Найди мне эту змею. В интернете, где угодно. Фиолетовый круг, голова змеи. Чья это эмблема.

— Найду, Михаил Алексеевич, — Ксюша кивнула так, что очки съехали на нос. — Я найду, вечером ещё поищу, я…

— Вечером ты спишь. Завтра. И второе. Обзвони отловы и спроси, кому они отдают невостребованных. Тех, за кем не пришли. Кто их забирает, куда, по каким бумагам.

— А если спросят, зачем?

— Скажешь, что мы клиника и хотим помогать. Это правда.

Ксюша поправила очки и вытянулась у стола, как на присяге.

— Сделаю, Михаил Алексеевич.

«Он устал, — сказал Вэллор. — Мышь. Дайте ему поесть».

— Дадим, — кивнул я. — А ты?

«Я тоже устал. Я посплю».

Он положил голову на пол и закрыл глаза.

***

В четверг Ксюша пришла на полчаса раньше Любы. Она открыла клинику своим ключом, включила в приёмной свет, поставила чайник и села за компьютер, не снимая куртки.

Вечером Михаил Алексеевич велел ей спать. Она честно легла в одиннадцать и честно пролежала до часу, глядя в потолок и думая про змею. В час она взяла телефон и пролистала картинки по запросу «эмблема змея фиолетовый круг», но на телефоне всё было мелкое, и она запуталась между аптеками, спортклубами и одной татуировкой. Тогда она положила телефон под подушку и решила, что это не считается.

Сейчас она открыла поиск на большом экране и начала заново.

Аптеки она отбросила сразу: у аптек змея обвивала чашу, а на нашивке у Юрки была одна голова, без чаши. Спортклубы отбросила следом, у них змеи были злые, с раскрытой пастью.

Через двадцать минут, на четвёртой странице картинок, Ксюша нашла фиолетовый круг, а в круге змеиную голову в профиль, спокойную, с закрытым ртом. Под картинкой стояла подпись: «Благотворительный фонд помощи животным „Вторая жизнь“».

Ксюша перешла на сайт.

Сайт был красивый. На главной странице сидела лохматая собака в шарфике, рядом лежал рыжий кот с одним ухом, а над ними крупными буквами было написано: «Мы забираем тех, за кем никто не пришёл». Ниже шёл текст о том, что каждый год в городских отловах усыпляют сотни невостребованных животных, а фонд считает своим долгом дать им второй шанс. Дальше стояла кнопка «Помочь» с реквизитами для перевода, а под ней был раздел «Наши подопечные» с фотографиями. Ксюша пролистала его до конца. На всех фотографиях звери были молодые, здоровые и весёлые.

Она вернулась к эмблеме и долго её разглядывала. Змея была нарисована в профиль, и с картинки на Ксюшу смотрел один её глаз.

— Нашла, — сказала Ксюша вслух пустой приёмной. — Нашла, нашла.

Пустая приёмная оказалась не совсем пустой. Со шкафа, где Феликс с утра устраивал себе наблюдательный пост, раздался шорох.

— Доложите, — потребовал Феликс.

— Фонд. «Вторая жизнь». Забирают из отлова стариков, которых должны усыпить.

— Вторая жизнь, — Феликс помолчал. — У меня тоже была вторая жизнь, Мельникова. В коробке. Звоните.

Первым Ксюша набрала городскую службу отлова, по номеру с официального сайта. Ответила женщина, уставшая, судя по голосу, с самого утра.

— Служба отлова, слушаю.

— Здравствуйте, — Ксюша выпрямилась на стуле. — Я из ветеринарной клиники Покровского, это частная клиника на… это неважно. Мы хотели бы узнать, кому вы передаёте невостребованных животных. Тех, за кем хозяева не пришли. У вас же есть организации, которые их забирают?

— Такие сведения по телефону не даём.

— А как можно узнать?

— Официальным запросом. На имя начальника службы. С печатью организации и с обоснованием.

— А обоснование какое нужно?

— Девушка, — сказала женщина. — Это вам виднее, какое у вас обоснование. Пишите запрос, рассмотрим в течение тридцати дней.

Трубку повесили. Ксюша посмотрела на телефон.

— Тридцать дней, — сказала она Феликсу. — Это же месяц.

— Бюрократия, — проскрипел Феликс со шкафа. — Оружие правящего класса. Но мы её обойдём. Мельникова, записывайте легенду. Вы звоните от имени районного комитета по защите прав трудящихся животных…

— Таких комитетов нет.

— Значит, будет первый!

В половине девятого Саня вернулся из пекарни, с пакетом и мокрый от дождя. Пакет он положил на стойку, а из кармана куртки достал футляр и сунул Ксюше в руки.

— Это тебе. Вчера не успел, оптика до семи работала.

В футляре лежали очки в тонкой золотистой оправе. Ксюша сняла свои, с треснутым левым стеклом, и надела новые. Дальний угол приёмной она теперь видела чётко, без двоения.

— Сань, это же дорого…

— Сам сказал, хоть в золотой, — Саня отвернулся к пакету. — Носи. Чё там у тебя?

Он выслушал про фонд, про женщину и про тридцать дней и сел на край стола.

— Ксюх, ты неправильно звонишь, — сказал он. — Ты звонишь как клиника. Клинике никто ничего не скажет, клиника для них непонятное начальство. Звони просто от себя. Типа ты волонтёр, хочешь собаку забрать. Старую. Чтобы не усыпили. Тебе всё расскажут, ещё и спасибо скажут.

— Это же враньё.

— Это легенда, — сверху поправил Феликс.

— Это полуправда, — сказал Саня. — Ты же правда хочешь, чтобы не усыпили.

Ксюша подумала и признала, что хочет.

Из стационара донёсся голос Юрки. Дверь была приоткрыта, и Юрка, судя по всему, слышал всё.

— Разрешите совет. Когда представляешься, называй себя полностью. Имя, кто ты. Тогда верят. Я так контрразведке представлялся.

— Контрразведка тебе поверила, потому что ты сказал «разведчик», — сказал Саня. — Ей было не до проверок.

— Всё равно, — сказал Юрка. — Полностью.

Во второй раз Ксюша позвонила в районный пункт отлова на Выборгской стороне. Номер она нашла в справочнике, гудки шли долго, потом ответил мужчина.

— Да.

— Здравствуйте. Я из районного коми… — Ксюша зажмурилась и выдохнула. — Простите. Меня зовут Ксения, Ксения Мельникова, я волонтёр. — Саня показал ей большой палец, Феликс на шкафу одобрительно щёлкнул клювом. — Я хотела бы забрать собаку. Взрослую, даже старую. Из тех, за кем не пришли. Ну, которых… вы понимаете.

— На усыпление которые, — сказал мужчина без всякого выражения.

— Да. Можно приехать посмотреть?

— Опоздали вы. Нет никого. Забрали.

— Как забрали? — опешила Ксюша. — Кто забрал?

Глава 2

— Фонд. «Вторая жизнь». У них с нами договор, они всех стариков забирают, раз в неделю. Позавчера были.

— Всех? — переспросила Ксюша.

— Всех, кого на списание. Нам же лучше, девушка. Меньше работы.

Ксюша поблагодарила и положила трубку. Руки у неё были холодные, и она сунула их под мышки.

В третий раз она позвонила на юг, в пункт под Колпином. Там ответила молодая девушка, судя по голосу, ровесница Ксюши, и поначалу обрадовалась, что кто-то хочет забрать старую собаку, а потом расстроилась.

— Ой, а у нас никого. Фонд забрал, «Вторая жизнь». У нас с ними уже полгода договор, они хорошие, они всех берут, даже совсем плохих, кого с улицы с переломами привозят. Мы так рады, у нас теперь почти никого не усыпляют.

— А куда они их везут? — спросила Ксюша. — Ну, вы не знаете, у них приют, или они по семьям раздают?

— Ой, я не знаю. У них же сайт есть, там всё. Хотите, я вам их телефон дам?

— Не надо, спасибо, у меня есть.

— А давайте я ваш запишу? — предложила девушка. — Если вдруг кто-то поступит, а фонд не заберёт, я вам позвоню. Вы же из ветклиники, вы сказали?

Ксюша не помнила, когда успела сказать про ветклинику. Видимо, сказала, когда объясняла, что умеет ухаживать за старыми собаками.

— Да, — сказала она. — Я в ветклинике работаю. Записывайте.

И продиктовала свой номер.

В четвёртом пункте сказали то же, что во втором, а в пятом трубку не взяли. В шестом ответила пожилая женщина. Она долго не могла понять, чего от неё хотят, а потом сказала, что «Вторая жизнь» забирает их стариков каждый вторник, и что это, конечно, хорошо, но жалко, что никто из этих стариков потом ни разу не попал в объявления о пристройстве.

— Я же смотрю, — сказала женщина. — У меня внучка следит. Они ж на сайте только молоденьких выкладывают. А куда стариков девают, кто ж его знает.

Ксюша записала это дословно, крупными буквами, и подчеркнула.

Михаил Алексеевич начал приём, Люба вела запись, а Ксюша всё сидела за компьютером. Вместо звонков она теперь искала адрес фонда.

Адрес был на сайте, в самом низу, мелким шрифтом: Кирпичный переулок, дом семь. Ксюша открыла карту и ввела адрес. Метка встала на серое пятно между промзоной и железной дорогой. Ксюша увеличила, но и на увеличении пятно осталось пустым, без здания и без подписи. Тогда она включила снимки с улицы и увидела бетонный забор с лужей перед ним и ржавый ларёк с закрытыми ставнями.

— Саня, — позвала она. — Саня, иди сюда.

Саня подошёл, посмотрел через её плечо на лужу.

— Это чё, офис?

— Это адрес фонда.

— Может, карта старая?

— Снимок прошлогодний.

Саня почесал затылок.

— Ну, может, они в ларьке сидят, — сказал он без всякой уверенности. — Ксюх, а у тебя лицо странное.

— У меня нормальное лицо, — сказала Ксюша и сняла куртку.

Ей было странно, но она не могла объяснить себе отчего. Фонд забирает стариков из отловов. Это хорошо: звери не умирают.

Только клинике отлов ничего не сказал и велел ждать тридцать дней, хотя волонтёру по телефону это выкладывали в каждом пункте. Все хвалили фонд, а на сайт за полгода не попал ни один старик с переломами. И адрес у этих хороших людей был в луже за бетонным забором.

Она дождалась, когда из первой смотровой вышла хозяйка с котом, выдрала из блокнота листок с записями и пошла к Михаилу Алексеевичу.

Он мыл руки над раковиной. Ксюша положила листок на край стола рядом с ним и, пока он вытирал руки, рассказала всё по порядку, от эмблемы до лужи на снимке. Про то, что продиктовала свой номер, она рассказала тоже, в самом конце, и почему-то покраснела.

Михаил Алексеевич выслушал её не перебивая. Потом взял листок и прочёл его ещё раз, сам.

— Молодец, — сказал он. — Ты всё правильно сделала, Ксюша. Правда.

Ксюша покраснела ещё сильнее и поправила очки.

— Михаил Алексеевич, а это плохо, что я номер дала?

Михаил Алексеевич посмотрел на листок, потом на неё.

— Сделано уже, — сказал он. — Если позвонят, ты первым делом скажешь мне. Ничего им не обещай, никуда не вздумай ехать.

— Хорошо. А если они правда хорошие, Михаил Алексеевич? Та девушка из Колпина так радовалась.

— Бывает, что хорошие, — он вытер руки насухо и повесил полотенце. — Тогда у них найдётся адрес с домом. Пока у них адрес с лужей.

— И ещё. Эту змею больше не ищи. Ты её нашла, хватит.

— Почему?

— Потому что, если они так аккуратно прячутся, они и смотрят, кто их ищет, — он сложил листок вдвое и убрал в нагрудный карман халата. — Иди работай. Там Люба уже кого-то записывает на одиннадцать.

***

Пятница ушла на обычный приём: одиннадцать пациентов и один кот, которого принесли «на всякий случай» и который оказался здоров, а хозяйка всё равно заплатила за осмотр и ушла довольная. Номер Ксюши за пятницу никто не набрал. Юрка съедал свою норму мучных червей, докладывал Сане о самочувствии три раза в день и каждый вечер просился в разведку. Феликс завёл на него личное дело и диктовал его Ксюше, а Ксюша делала вид, что записывает.

Листок Ксюши всё это время лежал у меня в кармане халата.

В субботу приём шёл до двух. Когда за последней хозяйкой закрылась дверь, я снял халат, переложил листок в карман куртки и пошёл в стационар.

Пуховик лежал на своём пледе у батареи и жевал угол пледа. Увидев, что я одеваюсь, он перестал жевать и поднял голову.

«…уходишь… опять…»

— Ухожу, — согласился я. — Поедешь со мной?

Плед выпал у него из пасти.

«…я?.. охраной?..»

— Охраной.

Пуховик встал так быстро, что задел батарею плечом, и уже стоял у двери, когда я ещё только застёгивал куртку. Кувалда, лежавший у стойки, поднял на него голову и опустил обратно.

Такси я вызвал из приложения и в комментарии написал «со мной крупная собака». Снежный барс это, строго говоря, не собака, но водители на слово «барс» не приезжают, это я уже выучил. Приехал немолодой таксист на серой машине, посмотрел на Пуховика, потом на меня и тоже сказал, что это не собака.

— Не собака, — признал я. — Но смирный и привитый. Двести сверху.

— Триста, — сказал таксист.

— Двести пятьдесят. С карты.

Таксист вздохнул и открыл заднюю дверь. Пуховик залез первым и лёг на пол, аккуратно, не задев сиденья, и всю дорогу смотрел на меня снизу вверх.

Кирпичный переулок оказался тупиком за товарной станцией. С одной стороны тянулись гаражи, с другой бетонный забор промзоны. Там, где по моему листку должен был стоять дом семь, переулок упирался в пустырь.

— Подождите минут десять, — попросил я. — Я только посмотрю и назад.

— Десять подожду, — таксист оглядел забор и гаражи. — Больше не буду, хоть за ваши двести пятьдесят, хоть за триста. Место мне не нравится.

Место и мне не нравилось. Пустырь зарос сухим бурьяном по колено, в бурьяне валялись покрышки. У забора стоял ржавый ларёк с закрытыми ставнями, тот самый, со снимка, и перед ним разлилась та самая лужа, которая, судя по всему, тут ежегодно.

Седьмого дома здесь не было, как и любого другого. Таблички тоже не было. На заборе кто-то написал краской из баллончика короткое слово, но к фонду оно отношения не имело.

Я обошёл ларёк кругом. Ставни были заперты на навесной замок, замок заржавел так, что его не открывали, наверное, несколько лет. Задняя стенка ларька прогнила снизу. Я присел и посмотрел в щель, но внутри было темно, и разглядел я только пустые ящики и битое стекло.

Пуховик тем временем занимался своим делом. Обнюхав покрышки, он вышел к луже и потрогал воду лапой. Вода оказалась мокрой. Ему это не понравилось. Когда он подержал над ней лапу, у края лужи побелело и по воде пошла тонкая корка льда. Пуховик потрогал корку, убедился, что держит, и прошёлся по луже из конца в конец, оставив на льду цепочку следов.

«…мокрое было… теперь твёрдое… я молодец…»

— Молодец, — сказал я. — Теперь у них в офисе каток.

Пуховик подошёл к ларьку, сунул морду в щель под задней стенкой и долго нюхал.

«…кошки ходили… давно… мышей нет… скучно тут…»

Следов колёс у ларька не было, людских следов тоже. Адрес для сайта фонда выбрали с умом: на карте он попадает в серое пятно, а на месте оказывается пустырём, куда никто не поедет проверять. Фонд не хотел, чтобы его нашли.

Я сфотографировал пустырь вместе с ларьком, хотя зачем, толком не объяснил бы и себе. Фотографии номеров фургона с ночи среды до сих пор лежали у меня в телефоне без дела, теперь к ним добавился пустырь.

— Пошли, охрана, — сказал я. — Тут нечего охранять.

Пуховик напоследок обнюхал покрышку и затрусил к такси. Таксист увидел на луже лёд со следами лап, ничего не сказал и всю обратную дорогу поглядывал на меня в зеркало.

Ехали молча. Пуховик лежал на полу и время от времени выдыхал на коврик облачко холода, отчего коврик белел по краям. Я сидел и думал, что Ксюша сделала больше, чем я ей поручал, а нашли мы с ней вдвоём ровным счётом одну лужу.

К клинике мы подъехали в начале седьмого, когда уже стемнело. С карты у меня ушло девятьсот восемьдесят рублей вместе с надбавкой за барса. Пуховик выпрыгнул из машины первым и, не дожидаясь меня, побежал к двери.

***

Саня дежурил. Он сидел за стойкой и ел из контейнера гречку с котлетой, которую ему с вечера оставила Люба, и при виде нас отставил вилку.

— Мих, вы где были? Пуховик, ты где был? Ты чё такой довольный?

— Каток строил, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ты мне всё «потом» говоришь.

— Потому что «потом» у нас не кончается.

Я разделся и прошёл в стационар. Феликс сидел на жерди, и Юрка, судя по голосам, только что закончил докладывать ему о своём самочувствии. Феликс явно мысленно записывал доклад и хмыкал.

— Товарищ главврач, — проскрипел он, увидев меня. — Новый жилец докладывает, что ему лучше, и просит разрешения выйти на патрулирование стационара. Пешком. Я как контрразведка возражаю. Патрулировать здесь буду я.

— Юрка сидит, — сказал я. — Феликс патрулирует. Все довольны.

— Есть сидеть, — сказал Юрка из переноски.

— Неравноправие, — заметил Феликс, но без настоящего возмущения.

Телефон зазвонил, когда я наливал себе чай. На экране стояло «Артур».

— Миша, привет, — Горай начал без предисловий, как всегда. — Завтра мы готовы. Убежище достроено, защита стоит. Давай на воскресенье. Можем пораньше.

Я поставил кружку на стол. Мы с ним говорили об этом уже несколько недель, и всё это время я ждал звонка. Теперь, когда он позвонил, я поймал себя на том, что не очень рад.

— Привет, Артур. Хорошо. Подъезжай с утра, — я посмотрел на дальнюю стену стационара. Вэллор лежал там, вытянув хвост вдоль плинтуса, и, кажется, спал. — Только твои люди понимают, что дракона нельзя никому показывать? Ты им доверяешь?

— Как себе, — твёрдо сказал Горай.

Феликс за моей спиной откашлялся.

— Товарищи! В час, когда мировой империализм…

Я прикрыл трубку ладонью и посмотрел на Феликса. Феликс замолчал, но клюв так и не закрыл.

— Это Феликс, — сказал я в трубку. — Не обращай внимания. Тогда в девять. Жду. У меня никого не будет, только Саня. Он надёжный, ты знаешь. Только вот что…

Я замолчал. Перед клиникой шла улица, напротив стояли дома с окнами на наше крыльцо, и по выходным там с утра гуляли с собаками. Дракона не спрячешь под пледом и не проведёшь по тротуару под видом крупной собаки.

— Подгоняй машину прямо к главному входу, — сказал я. — Вплотную к дверям. И нужен коридор от дверей до кузова, закрытый. Чтобы с улицы никто ничего не увидел.

— С коридором решим, — сказал Горай. — Не первый раз.

— Не первый раз ты дракона возишь?

— Не первый раз решаю, — усмехнулся он. — До завтра, Миш.

Он отключился. Я постоял с телефоном в руке и положил его на стол рядом с кружкой.

Саня стоял в дверях стационара. Давно ли он там стоит, я не заметил.

— Это Артур? — спросил он. — Мих. Это за Вэллором?

— За Вэллором. Завтра в девять.

Саня помолчал. Потом вошёл, сел на табурет и уставился на дальнюю стену.

— Насовсем?

— Насовсем. У Артура для него место построено. Большое, закрытое, с защитой. Здесь ему тесно, Саня, ты сам видишь. Он за фальшстену уже не помещается, лежит на полу у стены, и каждый раз, когда в приёмной чужой человек, мы молимся, чтобы он не поднял голову и не стукнул хвостом.

— Он и не ходит, — сказал Саня. — Он умный.

— Умный. Тем более ему у Артура будет лучше.

— Ну да, — Саня шмыгнул носом. — Ну да, понятно. Просто привыкли же. Он мне вчера сказал, что я неправильно котлету ем. В голову прямо. Я ем, а он мне: ты неправильно ешь. Я ему: а как правильно? А он: целиком. И всё. Я потом весь вечер думал, как это целиком.

— Завтра в девять ты здесь. Только ты и я. Ксюше пока не говори, я ей сам скажу, когда он уедет.

— Почему?

— Потому что Ксюша захочет попрощаться, а прощаться она будет вслух и со слезами, на крыльце, под тентом. А нам на крыльце нужна тишина.

Саня подумал и кивнул.

— А Любовь Степановна?

— Воскресенье. Любовь Степановна дома.

— А Феликс?

— Феликс будет на шкафу и будет молчать.

— Протестую, — сказал Феликс с жерди.

— Принято к сведению.

Саня ушёл в приёмную доедать гречку. Я допил чай, вымыл кружку и пошёл к дальней стене.

Вэллор не спал. Я понял это, когда оказался от него в трёх шагах: он открыл глаза и снизу посмотрел на меня, положив голову на передние лапы.

Я сел на пол рядом с ним, спиной к стене. Пуховик пришёл следом и лёг мне на ноги, головой к дракону.

— Артур звонил, — сказал я.

«Я знаю. Он мне сказал раньше, чем тебе. Днём».

Я хмыкнул. Между ними был канал, которого у меня с Вэллором не было, и через этот канал новости шли быстрее любого телефона.

— Значит, ты знаешь, что завтра в девять.

«Знаю».

— И что ты думаешь?

Вэллор помолчал. Он вообще мало говорил, и паузы у него были длинные, но пустыми они никогда не были.

«Там будет просторно, — сказал он. — Здесь я лежу и слышу, как вы все ходите на цыпочках. Мне это не нравится».

— Мы ходим на цыпочках, чтобы тебя не нашли.

«Я знаю. Поэтому мне это не нравится. Вы ходите на цыпочках из-за меня».

Я не нашёлся, что ответить. Я положил ладонь ему на шею, на тёплую чешую, и мы посидели так. В боксе в углу зашуршала Нюша. Она подобралась к самой решётке и спросила шёпотом, обращаясь ко мне, хотя смотрела на дракона:

— Михаил Алексеевич. А он правда завтра уедет?

— Правда, Нюша.

Нюша подумала.

— Я его боюсь, — сказала она честно. — Но мне будет его не хватать. Это странно.

«Я тебя пугал не нарочно», — сказал Вэллор, и сказал это, судя по тому, как Нюша отпрянула от решётки, ей одной.

Нюша постояла, потом снова подошла к решётке.

— Я знаю, — сказала она. — Всё равно спасибо.

Вэллор закрыл глаза. Я посидел ещё, пока Пуховик у меня на ногах не начал похрапывать, потом осторожно выбрался из-под него и встал.

У двери стационара я обернулся. Вэллор лежал у стены, вытянув хвост вдоль плинтуса, и в первый раз за всё время, что он у нас прожил, мне захотелось, чтобы до девяти утра было подольше.

***

В воскресенье утром на улице стоял густой холодный туман. Дома напротив я из окна приёмной видел только до второго этажа. Лучшей погоды для такого переезда нельзя было и заказать. Я пришёл к восьми, Саня не уходил со вчерашнего вечера. До девяти мы успели выпить по две кружки чая, ни о чём толком не поговорив.

Ровно в девять к клинике подъехал серый фургон без надписей. Он развернулся на пустой улице, сдал задом к крыльцу и встал, прижавшись бортом почти к самым перилам. Из кабины вылезли двое, водитель и второй, коренастый, постарше, и, не глядя по сторонам, начали вытаскивать из кузова свёрнутый брезент и алюминиевые дуги.

Дверь в приёмную открылась, и вошёл Горай. На плече у него, свернувшись, лежала Искорка и смотрела на меня одним приоткрытым глазом. Следом за ним в приёмную вкатился Живчик и сразу полез обнюхивать Кувалду.

— Миша, — Горай протянул руку.

Я её пожал. Ладонь у него была сухая и жёсткая, а пожатие такое, что я после него пошевелил пальцами, проверяя, все ли на месте.

— Сейчас приведу, — сказал я. — Он знает, что ты приехал. Он и вчера знал раньше меня.

— Он всегда знает раньше, — сказал Горай.

Я пошёл по коридору к стационару и уже у двери услышал за спиной, как Саня вылетел из подсобки.

— Артур! — заорал Саня на всю приёмную. — Ты почаще бы к нам заезжал! Тут же у нас столько всего, ты не представляешь!

— У нас тоже кое-что было, — сказал Горай. Голос у него был довольный.

Потом, услышав со шкафа в приёмной шорох крыльев, я понял, что Феликс молчать не будет. Я остановился у двери стационара и стал слушать.

— Товарищи! В то время как мировой империализм в лице корпоративных Синдикатов сжимает костлявую руку на горле трудового народа, мы не должны расслабляться! Бдительность, товарищ Горай, бдительность! Пролетариат не дремлет!

— И тебе доброе утро, Феликс, — сказал Горай.

Покачав головой, я толкнул дверь стационара.

Вэллор уже стоял. Он стоял посреди стационара, на всех четырёх лапах, сложив крылья вдоль спины, и смотрел на дверь. Он ждал меня.

— Пора, — сказал я.

«Я знаю».

Он пошёл к двери. Я придержал её, и Вэллор прошёл мимо меня в коридор. Его когти тяжело и мерно стучали по кафелю. Юрка в переноске повис на столике на решётке головой к двери и, когда Вэллор проходил мимо, сказал вслед:

— Счастливого пути. Спасибо за осмотр.

Вэллор не остановился и не повернул головы, но шаг у него стал мягче.

В приёмной Пуховик уже кружил вокруг Горая. Он тёрся о его ноги, потом бросил Горая и обнюхал Живчика. Живчик в ответ радостно залаял. Когда Искорка спрыгнула с плеча Горая на пол, они втроём закрутились посреди приёмной, каждый по-своему: Пуховик фыркал снежинками, а Искорка выпустила мыльный пузырь, который Пуховик тут же поймал носом и чихнул. Все трое были знакомы и встрече радовались. Кувалда наблюдал за этим из-под стойки, не вылезая.

Потом в дверях коридора появился Вэллор, и приёмная притихла. Пуховик сел, а Живчик перестал лаять и прижался к ноге Горая. Феликс на шкафу сложил крылья и закрыл клюв.

Горай шагнул навстречу. Вэллор остановился напротив него и издал тихий низкий рык, от которого у меня загудело в груди. Горай положил ладонь ему на лоб и так и стоял, ничего не говоря.

Я подошёл и встал сбоку, погладил Вэллора по шее.

— Я к тебе скоро приеду, — сказал я. — Навещу.

Низкий и спокойный голос прозвучал у меня в голове. По тому, как Горай поднял голову, я понял, что он слышит то же самое.

«Я сам скажу тебе, когда меня навестить, Покровский».

Я вздрогнул. Сказано это было без обиды и без холода, ровно, как он говорил всегда, но меня это всё-таки задело. Когда я посмотрел ему в глаза, обида прошла. Он просто назначал время сам, как взрослый.

— Хорошо, — сказал я. — Я понял. Когда придёт время.

— Пора, — сказал Горай.

— Коридор? — я взялся за ручку двери.

У Горая в кармане пиликнул телефон. Он посмотрел на экран.

— Готово. Поставили.

Я распахнул обе створки входной двери. От крыльца к кузову фургона шёл плотный тёмно-зелёный тент на дугах, глухой, без единой щели, и от ветра его бока чуть колыхались. В конце тоннеля, в кузове, горели две лампы.

Вэллор шагнул в полумрак. Под высоким тентом Вэллор прошёл до самого кузова, не пригибая головы. Там его ждала гидравлическая платформа. Водитель стоял у пульта в глубине кузова. Увидев дракона, он замер с поднятой рукой и простоял так, пока Горай не крикнул ему из дверей: «Поднимай!» Тогда он нажал кнопку, платформа дёрнулась и с жужжанием подняла Вэллора в кузов. Изнутри стенки были обшиты серыми листами. Я догадался, что это экранировка.

Водитель захлопнул тяжёлые створки и задвинул засов. Потом, не говоря ни слова, вылез и вместе с коренастым принялся снимать тент.

Горай повернулся ко мне и протянул руку второй раз. Искорка вскарабкалась ему по ноге на плечо и, устраиваясь там, фыркнула в сторону Пуховика. Пуховик тонко и жалобно заскулил, совсем по-щенячьи, и Живчик у ног Горая заскулил следом, почти так же.

— Спасибо тебе, Миша, — сказал Горай. — За всё, что ты для него сделал.

— А как я мог по-другому? — сказал я. — Удачи вам, Артур. Береги его. И себя береги.

Горай кивнул и помолчал. Было видно, что он хочет рассказать что-то ещё и прикидывает, стоит ли сейчас. На неделе я пролистал в телефоне новость про один из Синдикатов, короткую, без подробностей, и, глядя на Горая, понял, что эта новость имеет к нему самое прямое отношение. Спрашивать я не стал. Захочет, расскажет сам.

— И тебе удачи, — Горай усмехнулся. — Будем на связи.

Когда он вышел и прыгнул в кабину к водителю, фургон тронулся и через десять метров пропал в тумане. Я ещё какое-то время слышал мотор, пока и он не стих.

Саня стоял посреди приёмной и смотрел на дверь. Пуховик сидел у моих ног.

— Всё, — сказал Саня. — Уехал.

— Уехал.

— Мих, а он Юрке на «спасибо» не ответил. Это нормально?

— Нормально. Он так отвечает.

Я прошёл в стационар. Место у дальней стены, где всё это время лежал Вэллор, было пустым. На полу осталась вытертая полоса вдоль плинтуса, где он клал хвост. В одном месте линолеум у стены продавился от его веса. Пуховик подошёл к этому месту, обнюхал его, потом лёг на него сам, на всю длину, и положил морду на лапы.

Феликс прилетел следом и сел на свою жердь.

— Товарищ главврач, — сказал он без всякого пафоса. — Прошу внести в протокол. Объект сменил дислокацию. Личный состав уменьшился на одну единицу.

— Вноси, — сказал я.

***

Саня поставил чайник и вернулся ко мне с двумя кружками. Мы сидели в стационаре на табуретах, пили чай и смотрели, как Пуховик лежит на месте Вэллора. Говорить не хотелось обоим. Я думал о том, что Ксюше надо позвонить сегодня, пока она не узнала от Сани, и что звонить я не хочу, потому что говорить придётся долго.

Телефон зазвонил сам. На экране было «Ксюша».

— Мельникова, — определил Феликс с жерди, не открывая глаз. — Передайте ей, что личное дело на разведчика не дописано. Она остановилась на особых приметах.

— Передам, — сказал я и взял трубку.

— Ксюша, привет. Я как раз хотел тебе…

— Михаил Алексеевич, — перебила она. Голос у неё был тихий и твёрдый, тот самый, который появлялся у неё у операционного стола и больше нигде. — Михаил Алексеевич, вы мне велели первым делом сказать вам. Я говорю. Мне сейчас позвонили.

— Кто? — я поставил кружку на пол.

— Женщина. Вежливая очень. Сказала, что из фонда «Вторая жизнь», что им передали мой номер из пункта в Колпине и что они очень рады, что я хочу помогать. Я ей ничего не сказала, Михаил Алексеевич, я честно ничего, я сказала, что перезвоню. А она сказала, что знает, что я работаю в ветклинике, и спросила, в какой.

Саня перестал пить чай и смотрел на меня.

— Ты назвала?

— Нет. Но она не очень и спрашивала, Михаил Алексеевич. Она как будто уже знала. Она сказала…

Ксюша замолчала. Я услышал, как она вдохнула.

— Она сказала, что фонд готов сотрудничать с клиникой. Спрашивают, сколько у нас невостребованных и когда можно забрать.