Лекарь Фамильяров. Том 13

Глава 1

До шести я просидел над журналом.

Спать не ложился, смысла в этом уже не было, до выезда оставалось меньше двух часов, если бы я лег на полтора часа после такого звонка, я встал бы хуже, чем не ложился.

Записал я всё, что успел вытащить из Романа по телефону.

Потом перечитал и добавил то, что вспомнил про Тапка, и на этом остановился, потому что дальше шли догадки, а им в журнале не место.

Любовь Степановна пришла ровно в шесть.

Она открыла дверь своим ключом, увидела меня за стойкой, посмотрела на журнал, перевела взгляд на моё лицо и, не задав ни одного вопроса, ушла на кухню и поставила чайник.

Пришла она с тарелкой.

— Ешьте, — сказала Люба.

— Я не голодный, — ответил я.

— Та вы себя видели? Вы больше суток на ногах, у вас глаза как у кролика. Человека после такого кормят, а не спрашивают.

Спорить я не стал.

Пока ел, она разложила на стойке журнал записи и стала перебирать день вслух.

— Так, — говорила Любовь Степановна. — Пудель на девять, пуделя сдвигаю на после обеда, у них хозяйка всё равно всегда опаздывает. Йорка на вечер, там на прививку, это быстро. Киселю в одиннадцать второй заход по схеме, это Екатерина Андреевна. Так, а карты со вчера подшить надо, у нас за вторник четыре штуки лежат неподшитые…

— Люба, — сказал я.

— Что?.

— Спасибо.

— Та ешьте вы.

Ксюша приехала без десяти семь.

Она пришла в куртке поверх халата, с блокнотом под мышкой, и по её лицу было видно, что она тоже не спала, только у неё это было от нетерпения.

— Я всё нашла, — начала она с порога. — Все свои записи по Гражданке. Вот.

Она открыла блокнот и повернула ко мне.

Там были подробные записи. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора. Внутренняя дверь, которую зверь открывает лапой. Подъездная, которая не закрывается второй год. Направление ухода на север через арку, по записи с камеры соседа.

— Молодец, — сказал я.

— Я ещё вопросы написала, — сказала Ксюша. — Восемь штук.

— Покажешь в такси, — сказал я.

Дальше я раздал задачи, потому что времени оставалось мало.

— Приём сегодня ведёт Екатерина Андреевна, — сказал я. — Всё, что записано, всё её, кроме экстренных. Люба, если приедут без записи, ставь после обеда и не спорь.

— Та я и не спорю никогда, — сказала Любовь Степановна.

— Кирилл на бумагах, — продолжил я. — Второй ответ ушёл, дальше он готовит справку по форме четыре-бэ и следит за проведением первого. Саня начинает с раствора для щели в кладовке, замешивает и лезет в дальний угол. Скажи ему, чтобы не халтурил там, где неудобно.

— Скажу, — сказала Люба.

— Мы с Ксюшей на Гражданку.

Из коридора немедленно раздался стук копыт.

— Я с вами, — заявила Нюша, входя в холл.

— Нет, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, — звонко сказала она. — Я вчера идеально несла пост в холле. Идеально. Четыре часа, никого не пропустила, ни разу не отошла. Меня надо включить в опергруппу.

— В какую ещё опергруппу? — спросил я.

— В ту, которая едет, — сказала Нюша. — Я слышала, вы сказали «мы с Ксюшей». Значит, есть группа и в неё можно вступить.

С антресоли послышалось шевеление.

— Отказано, — сказал Феликс.

— Тебя не спрашивали! — сказала Нюша.

— Основание, — продолжил комендант, не обратив на это внимания. — Отсутствие допуска к работе вне расположения. Личный состав, не имеющий такого допуска, к выездным мероприятиям не привлекается.

— А откуда его берут, допуск? — спросила Нюша.

— Допуск оформляется по результатам аттестации, — сказал Феликс.

— Так давайте аттестуемся! — сказала она.

— Аттестация допусков проводится в установленные сроки, — сказал Феликс. — Ближайшие сроки будут определены после утверждения плана.

— А когда утвердят план? — спросила Нюша.

— Вопрос будет рассмотрен, — сказал комендант.

Нюша посмотрела на меня, ища поддержки, перевела взгляд на Любу и снова подняла его наверх.

— Он опять со мной так разговаривает, — фыркнула она.

— Он председатель, — сказал я.

Она ушла к миске, бормоча, что в этом учреждении всё держится на бумажках и что она это ещё припомнит на ближайшем собрании.

Ксюша уже вызвала такси.

Я надел куртку и остановился в дверях, потому что одну вещь надо было сказать заранее, а не в чужой квартире.

— Ксюша, — сказал я. — Мы едем не спасать зверя.

Она подняла голову.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — сказал я. — Он цел, вернулся своим ходом, ел, пил, не ранен и не истощён. Медицински там делать нечего, я туда еду не как врач.

— А как кто?.

— Как человек, у которого есть шестое наблюдение и нет ни одного объяснения, — сказал я. — Мы едем собирать факты. Всё, что там будет, надо записать и не додумать ни одного слова.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— И ещё, — сказал я. — Роман четверо суток не спал. Он ждёт, что мы приедем и скажем ему что-нибудь хорошее. Хорошего у меня для него мало, врать я не буду.

В такси она открыла блокнот и вполголоса прочитала мне свои восемь вопросов.

Три я вычеркнул, два переформулировал, и один она дописала сама уже на середине проспекта.

***

Роман открыл дверь так быстро, что стало ясно, он стоял в коридоре и ждал.

— Заходите, — сказал он. — Он там.

Тихон лежал в коридоре.

Барсук-хранитель шести лет, крупный, с широкой мордой и белой полосой, идущей от носа через лоб. Лежал он у стены, вытянув передние лапы, и морду держал на них.

Когда мы вошли, он поднял голову.

Ноздри у него дрогнули, он повёл мордой в мою сторону, разбирая, чем от меня пахнет.

Он меня узнал.

Я видел это, потому что уши у него пошли вперёд и хвост шевельнулся под задней лапой. На этом всё кончилось.

Он остался лежать в трёх метрах и просто смотрел, а я стоял в дверях и вспоминал, как этот же зверь весной, на плановой прививке, влез мне на колени целиком и не хотел слезать, пока Ксюша не отвлекла его печеньем.

— Вот так, — сказал Роман. — Всё время так.

— Я понял, — сказал я. — Ксюша, записывай.

Осматривал я его на полу, там, где он лежал, потому что тащить его на стол необходимости не было.

Работал я минут десять.

Подушечки на всех четырёх лапах были стёрты равномерно, без единого пореза и задиров по краю. Складка на загривке при щипке расправлялась мгновенно.

Дёсны были влажные и розовые. Глаза чистые. Уши без выделений. Живот мягкий, безболезненный, в кишечнике по звуку нормальное содержимое.

Когти были целы. Все.

Шерсть я перебрал руками по всей длине, участок за участком, и ничего не нашел, что набирает на себя зверь, который четверо суток ходит по городу.

Вес я оценил на руках и потом уточнил у Романа.

— Сколько он весил в последний раз? — спросил я.

— Одиннадцать шестьсот, — сказал Роман. — Я его в марте взвешивал у вас, а в июне дома на весах, было столько же.

— Сейчас примерно столько же и есть, — сказал я. — Может, минус двести.

Я сел на пол и стал говорить, глядя на хозяина.

— Роман, — сказал я. — Слушайте внимательно. Ваш зверь не жил на улице эти четверо суток.

— Как не жил? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Зверь, который четверо суток провёл в городе сам по себе, приходит домой с потерей веса минимум в десятую часть. У него в шерсти репьи, на морде грязь, когти сбиты об асфальт, а на подушечках порезы, потому что в городе везде лежит битое стекло. Он приходит обезвоженный, и складка на загривке у него расправляется медленно.

— А у него?

— А у него ничего этого нет, — сказал я. — Вес на месте. Когти целые. Шерсть чистая, я её всю перебрал руками. Дёсны влажные, значит, он пил, и пил регулярно. Живот мягкий и полный, значит, он ел не помойку, потому что после помойки у зверя понос, а у него его нет.

Роман сел на тумбочку в коридоре.

— То есть его кто-то кормил, — сказал он.

— Его четверо суток кормили, поили и держали в чистом закрытом помещении, — сказал я. — Держали так, что он там не бился, потому что на морде и на боках нет ни одной ссадины.

— А лапы? — спросил он.

— А лапы он стёр в дороге. Туда и обратно.

В коридоре стало тихо.

Ксюша писала, не поднимая головы, я только слышал, как скребёт ручка.

Дальше я приоткрылся.

Делать это в чужой квартире при постороннем человеке неудобно, потому что приходится держать лицо, оно в такие моменты держится плохо. Я сел поудобнее, положил руку зверю на бок и стал разбирать то, что от него шло.

Шло от него ровно то же, что от Тапка.

Ровный белый шум испуга, без адреса, картинки и без узла, за который можно ухватиться. Так шумит зверь, который пришёл в себя не там, где засыпал, и не может вспомнить промежуток.

Я подумал о Романе.

Вызвал в памяти его лицо, свитер с растянутым воротом, голос в телефоне.

Шум не изменился.

Хозяин не проходил у зверя ни по одной графе, ни как угроза, ни как спасение, и это в точности повторяло сурка за парком.

А потом я зацепил другое.

Оно лежало на самом краю, за белым шумом, и вытащить его целиком было нельзя, потому что это был обломок воспоминания, из которого всё выпало, кроме трёх вещей.

Ровный низкий гул.

Тепло снизу, от того, на чём он лежал.

И человеческие голоса. Несколько, негромкие, без единого различимого слова, идущие откуда-то сбоку и сверху.

Обрывок держался мгновение и погас.

Я попробовал вернуться к нему и не смог, там, где он был, снова стоял белый шум.

— Ксюша, — сказал я. — Пиши дословно.

Она перевернула страницу.

— Согласно осмотра, — начал я. — Первое, ровный низкий гул, непрерывный. Второе, тепло, идущее снизу, от поверхности, на которой лежал.

— Записала, — сказала она. — А что это значит?

— Потом объясню. Дальше, — сказал я. — В остальном фон совпадает с наблюдением по войлочному сурку от субботы. Хозяин у зверя как источник угрозы не проходит.

Роман смотрел на меня.

— Вы что-то поняли? — спросил он.

Вот здесь надо было решать быстро.

Врать я не собирался. Рассказывать человеку, который четверо суток не спал, про эмпатический фон и обрывки чужой памяти означало нагрузить его тем, с чем он всё равно ничего не сделает.

— Я осмотрел его целиком, включая то, что не видно снаружи, — сказал я. — Он не в панике. Он в состоянии зверя, у которого в памяти дыра на четверо суток. Он вас узнаёт и не боится, и это самое важное, что я вам сегодня скажу.

— Он вернётся прежним? — спросил Роман.

Я помолчал.

— Отвечу честно, — сказал я. — У меня есть второй такой зверь, войлочный сурок, он вернулся домой в ту же ночь, что ваш ушёл. Он узнал хозяйку и не подошёл, тоже забился в угол. На вторые сутки после того, как мы начали работать, он вышел оттуда сам и лёг на своё место.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Это единственное, что у меня есть. Один зверь и вторые сутки. Обещать я вам ничего не буду, потому что я вижу это второй раз в жизни, и первый был четыре дня назад.

Роман кивнул.

— Спасибо, что не врёте, — сказал он.

— Теперь что делать, — сказал я. — Записывайте или запоминайте.

Он достал телефон и включил диктофон.

— Не тащить, — сказал я. — Не брать на руки, не подтягивать за ошейник, не выманивать едой из угла. Если он лежит в коридоре, пусть лежит.

— А если он не ест? — спросил он.

— Воду ставьте рядом с местом, миску с едой в двух шагах, — сказал я. — Есть он будет тогда, когда решит, скорее всего, ночью. Не караульте.

— А что мне делать?

— Быть рядом и молчать. Сядьте в коридоре на пол, с телефоном, книжкой, с чем угодно. Час утром, час вечером. Не зовите его, не смотрите на него в упор.

— Просто сидеть? — спросил он.

— Просто сидеть, — сказал я. — Я понимаю, что это звучит как ничего, но ему сейчас надо заново выяснить, что рядом с вами не происходит ничего плохого, а выяснить он может это только опытом.

Роман кивнул и посмотрел на бегущие секунды диктофона.

— И последнее, — сказал я. — Звоните мне. Каждый день, в любое время, даже если ничего не изменилось.

Ксюша закрыла блокнот, когда мы уже стояли в дверях.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Можно вопрос?

— Давай, — сказал я.

— Гул ровный, низкий, — сказала Ксюша. — И тепло снизу, я понимаю, что каким-то образом он передал вам воспоминание. Наверное из-за испуга образовалась тонкая нить сопряжения и сразу порвалась, читала о таком.

Я кивнул. Ксюша сама придумала идеальное оправдание.

— А где в городе такое бывает? — спросила она наконец.

Я посмотрел на неё.

Вопрос был тот самый, который я держал в голове с той минуты, как обрывок погас, она задала его вслух первой.

— Мест немного, — сказал я. — Котельная. Трансформаторная подстанция. Цех с работающей линией. Машинное отделение. Подвал с общедомовым узлом. Везде, где стоит что-то большое и круглосуточно работает.

— Это же полгорода, — сказала она.

— Да, — согласился я. — Но это уже не «неизвестно где».

Мы отправились на выход. Но на площадке я остановился.

— Постой, — сказал я. — Роман!

Он выглянул из квартиры.

— Запись, которую вы показывали Ксении, — сказал я. — Откуда она?

— У соседа, — сказал Роман. — С третьего этажа, у него камера во двор. Я к нему на второй день пошёл, он показал кусок, я снял с экрана на телефон.

— Какой кусок? — спросил я.

— Как он уходит, — сказал Роман. — От двери и до арки.

— А дальше? — спросил я.

— А дальше зачем? — сказал он. — Дальше его во дворе нет.

Вот тут я и остановился.

— Роман, — сказал я. — Ваш зверь вернулся. Он вошёл во двор, прошёл его весь и сел у подъезда. И всё это время камера соседа писала.

Роман открыл рот.

— Я не подумал, — сказал он.

— Никто не подумал, — сказал я. — Вы смотрели только минуту, в которой он уходит, потому что дальше смотреть было незачем. Мне надо посмотреть.

— Так он вам не даст, — сказал Роман. — Он вредный.

Но мы пошли пробовать. Дверь Геннадия Палыча открылась на цепочку.

В щели показался человек за шестьдесят, в спортивных штанах и в майке, с очками на лбу, смотрел он на нас так, как смотрят на людей, которые пришли что-то продавать.

— Не надо, — сказал он.

— Мы из ветеринарной клиники, — сказал я. — Покровский, Михаил Алексеевич. Мы к вашему соседу с четвёртой квартиры, у него зверь пропадал.

— Ну и что? — сказал он.

— Он вернулся, — сказал я. — Четверо суток отсутствовал и вернулся. Мы пытаемся понять, откуда.

— А я тут при чём? — спросил он.

— У вас во двор смотрит камера, — сказал я.

Цепочка не двинулась.

— Нет у меня никакой камеры, — сказал Геннадий Палыч.

— Есть, — сказал я. — На кронштейне, из окна кухни, повёрнута на парковку. Я её со двора видел.

— Молодой человек, — сказал он. — Я вам ничего давать не буду. Мне за неё в управляющей уже мозги делали, там штраф выписывают за самовольную установку на фасаде. Идите, куда шли.

Вот здесь я мог начать давить.

Я мог сказать, что о камере уже знает управляющая компания и хуже не станет. Мог напомнить, что речь о пропаже животного. Мог, в конце концов, предложить денег.

Ничего из этого я делать не стал, потому что человек за цепочкой держал на руках кота.

Кот был крупный, немолодой, с надорванным левым ухом. Правый глаз у него был приоткрыт нормально, а левый наполовину, веко висело неровно, углом вниз.

Голову он держал чуть склонённой влево.

— Давно у него глаз не закрывается? — спросил я.

Геннадий Палыч моргнул.

— Что? — спросил он.

— Левое веко, — сказал я. — Оно висит и не смыкается до конца. И голову он держит на левую сторону. Давно так?

— Да с весны, — сказал он растерянно. — А вы откуда…

— И ест он, скорее всего, на правую сторону, — сказал я. — Крутит голову, когда берёт корм, и роняет мимо миски.

Пауза вышла долгая.

— Роняет, — сказал Геннадий Палыч. — Я думал, он от старости.

— Он не от старости, — сказал я. — Покажете?

Цепочка звякнула.

Смотрел я кота на подоконнике лестничной площадки, под лампочкой, потому что в квартиру он меня всё-таки не пустил.

Ухо было надорвано давно, шрам старый и зарос. А вот внутри левого уха, глубоко, шла хроническая история, покраснение по всему ходу, характерный запах и утолщение стенки, которое пальцем чувствуется как валик.

— Отит, — сказал я. — Хронический, левосторонний, запущенный.

— Ему кололи что-то, — сказал Геннадий Палыч. — Весной. В районной. Сказали, ухо чистить надо, дали капли.

— Капли не помогли?

— Три дня покапал, он вырывался, я бросил, — ответил он.

— И правильно, что бросил, — сказал я. — Капли в такое ухо лить бесполезно, они до места не доходят. Ему нужна промывка под седацией и потом системный препарат курсом.

— А глаз? — спросил он.

— А глаз это следствие, — сказал я. — Воспаление ушло глубоко и задело нерв, который отвечает за смыкание века. Из-за этого веко висит, глаз сохнет и голова идёт на больную сторону.

Геннадий Палыч смотрел на кота.

— Это лечится? — спросил он.

— Ухо лечится, — сказал я. — Нерв как повезёт. Если начать сейчас, шанс на частичное восстановление есть. Если бросить, через полгода он оглохнет на это ухо совсем, а на глазу пойдёт язва, потому что несмыкающееся веко его не защищает.

Он молчал.

Я достал из кармана визитку и положил её на подоконник.

— Это моя клиника, — сказал я. — Приезжайте на неделе, я вам всё сделаю. И капли для глаза начните сегодня, самые обычные увлажняющие, они в любой аптеке.

— Сколько это будет стоить? — спросил он.

— Промывка с седацией три с половиной, — сказал я. — Препараты около двух. Осмотр сегодняшний бесплатно.

Геннадий Палыч поднял голову.

— Погодите, — сказал он. — Вы сейчас что, денег с меня не берёте?

— За осмотр на подоконнике под лампочкой я денег не беру, — сказал я.

Он постоял, глядя на визитку.

Потом сказал коту что-то, чего я не разобрал, повернулся и ушёл в квартиру, оставив дверь открытой.

Вернулся он с ноутбуком.

— Садитесь на подоконник, — сказал Геннадий Палыч. — Я вам скину. Только это долго, у меня хранение на десять суток, там объём большой.

— Десять суток? — переспросила Ксюша.

— А то, — сказал он с гордостью. — Я специально диск покупал. У домофона в подъезде трое суток, а у меня десять. Потому что если что случится, за три дня никто не почешется, зато на десятый вспомнят.

Скачивалось минут двадцать.

Всё это время он говорил про управляющую компанию, которая третий год обещает поменять козырёк над вторым подъездом, про дворника, который метёт вокруг машин и никогда под ними, фонарь над детской площадкой, менявшийся шесть недель, и про соседку с пятого, которая выставляет мусор на площадку и делает вид, что это не она.

Ксюша слушала и кивала.

Я в это время смотрел на экран, где шла полоска копирования, и думал о том, что этот человек вешал камеру не от вредности, а потому что ему одному в подъезде не всё равно.

— Готово, — наконец сказал Геннадий Палыч.

Он вытащил флешку и отдал её мне.

— Спасибо, — сказал я. — И вот что. Если ваша камера ночью запишет ещё что-нибудь странное, позвоните мне.

— А что искать? — спросил он.

— Ничего не искать, — сказал я. — Просто если само бросится в глаза.

Он посмотрел на меня внимательно.

— У вас там что-то серьёзное, — сказал Геннадий Палыч.

— Не знаю, — сказал я. — Правда не знаю.

Во двор мы вышли в двадцать минут девятого.

Ксюша пошла к арке, а я остановился посередине и стал смотреть.

Обычный двор, две линии парковки, детская площадка с горкой, четыре подъезда, мусорные баки в дальнем углу. Асфальт старый, с латками. Один широкий проход в арку, через него вся эта коробка соединяется с проспектом.

Три фонаря было во всём дворе.

Один над детской площадкой, тот самый, который меняли шесть недель. Второй у второго подъезда. Третий стоял перед самой аркой, на столбе, и светил в проход.

Я прошёл маршрут, от подъезда до арки и насчитал восемьдесят шагов. Через арку на улицу, там тротуар и разделительная полоса с кустами, а дальше проспект уходит на север, прямо, без единого поворота.

— Он шёл сюда, — сказала Ксюша, показывая в арку.

— Он шёл отсюда, — добавил я. — И это мы знаем. А вот откуда он пришёл обратно, мы не знаем, и это на флешке.

— Когда смотреть будем? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

Двадцать пять минут девятого. В клинике начался приём, у Смолиной первый пациент, у Денисова бумаги, у Сани раствор, а на флешке в моём кармане лежало четверо суток чужого двора.

— Вечером, — сказал я. — Днём мы клиника.

Глава 2

В клинику мы вернулись в половине десятого, в самый разгар работы.

В коридоре сидели трое. У стойки стояла женщина с переноской и объясняла Любови Степановне, что ей очень срочно и что она всего на пять минут.

— После обеда, я сказала, — отвечала Люба. — У нас не конвейер. Я вас на два поставлю, приезжайте и без очереди пойдёте.

— Но у меня же…

— И у всех у них тоже, — сказала Любовь Степановна, показывая на коридор. — Они, между прочим, записывались.

Из первой смотровой вышла Смолина, ведя перед собой хозяйку с котом на руках, и на ходу договаривала:

— Капли греете в ладони до температуры тела, иначе он будет мотать головой и половина вытечет, — говорила она. — Три раза в день, ровно семь дней, даже если станет лучше на третий.

Ксюша скинула куртку на бегу и ушла переодеваться.

Я дошёл до стойки, положил флешку в ящик и запер его, и в этот момент понял, что меня ждут.

Денисов стоял у ординаторской с папкой, рядом с ним стояла Смолина.

— Михаил Алексеевич, — позвала Смолина. — На две минуты.

Мы зашли в ординаторскую.

— Карта Селивановой, — сказала Смолина и положила её на стол. — В ней была ошибка. Назначение записано как два раза в день вместо трёх.

Я взял карту.

Исправление было внесено по всей форме. Неверная строка зачёркнута одной чертой так, что прежняя запись читается. Ниже правильная кратность. Рядом «Исправленному верить», дата, время и две подписи.

— Кто? — спросил я.

— Я писала, — сказала Смолина.

— Я диктовал, — добавил Денисов.

— Кирилл, ты диктовал правильно, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, я этого не помню и утверждать не могу, — сказал Денисов. — Я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал с трёх листов сразу.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы решили, что виноваты оба, и пришли вдвоём.

Я положил карту на стол.

Первый вопрос в таких случаях всегда один и тот же, и задавать его надо до всего остального, потому что от ответа зависит, разговор это или разбор.

— Что с пациентом? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Селиванова давала два раза, начиная с вечера понедельника. Двое суток недодачи по препарату, который работает накопительно. Я вчера вечером ей позвонила, извинилась, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, чтобы закрыть недобор.

— Она приняла? — спросил я.

— Приняла нормально, — сказала Смолина. — Сказала, что и сама думала, чего это так мало.

— Кирилл? — сказал я.

— Ошибку нашёл я, — сказал Денисов. — Вчера в семь вечера, при выборочной сверке перед отправкой пакета. Я звонил Селивановой первым, но только уточнил, сколько раз в день она даёт. Схему не менял, не имею права.

— Правильно, что не менял, — сказал я.

Оба молчали.

Я посмотрел на них двоих и подумал о том, как это выглядело бы в моей прошлой жизни.

Такую ошибку я находил через неделю, листая карты от нечего делать, и дальше начиналось то, что все называли разбором, а на деле было поркой. И следующую такую ошибку от меня прятали до последнего.

— Спасибо, что сказали сами, — сказал я.

Денисов поднял голову.

— И это не вежливость, — продолжил я. — Это по существу. Если бы я нашёл это через неделю сам, разговор был бы другой, и не потому, что ошибка стала бы хуже. Потому что к ошибке добавилось бы то, что вы её знали и молчали.

— Понятно, — сказала Смолина.

— Теперь два решения, — сказал я. — Первое общее. С сегодняшнего дня любая карта, написанная после полуночи, на следующий день сверяется вторым человеком на свежую голову. Кто писал, тот не сверяет. Кирилл, оформи это как порядок и повесь у картотеки.

— Оформлю, — отозвался Денисов.

— И запиши туда причину, — сказал я. — Не «в связи с выявленным нарушением», а нормальными словами, ночью ошибаются все, включая тех, кто не ошибается днём.

— Так и запишу, — сказал он.

— Второе персональное, — сказал я и повернулся к Смолиной. — Екатерина Андреевна, работать в ночь после суток на ногах вы больше не будете.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Это не обсуждается. Вы в понедельник приехали в четыре утра после шести часов сна, отработали до шести, дальше весь день и с вечера заступили на ночное дежурство. Карта, которую мы сейчас держим в руках, написана в шестом часу утра на исходе этих суток.

— Я справлялась, — настояла она.

— Вы справились со всем, кроме одной цифры, — сказал я. — И цифра эта была в назначении. Вы сами мне говорили, что комиссия смотрит не на то, как человек работает в хороший день.

Смолина молчала.

— Принято, — сказала она.

— В график ставлю вас через две ночи после дневной смены, не раньше, — сказал я. — И если вы просыпаетесь в три и не можете заснуть, вы не едете сюда. Вы читаете книгу.

— Я попробую, — сказала Смолина.

— Попробуйте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич...

— Я знаю, что вы сейчас скажете.

— Тогда я скажу коротко, — сказала она. — Вы не спали больше суток. Сегодня в девять вечера вы уезжаете домой, и ночное дежурство беру я, потому что к субботе нам нужен главный врач, а не то, что от него осталось.

Возразить мне было нечего, и это было самое неприятное.

— В девять, — сказал я.

Дверь ординаторской распахнулась.

— Михал Алексеич! — крикнула Любовь Степановна из коридора. — Первая смотровая! Приехали без записи, у них проглотили!

— Что проглотили? — спросил я.

— Та кто их разберёт! — сказала Люба. — Они там оба белые стоят, парень с девушкой. Говорят, срочно.

Я снял куртку и надел халат.

— Иду, — сказал я.

В смотровой стояли двое.

Ему было лет двадцать семь, ей примерно столько же, и оба они были на той стадии паники, когда человек не садится на стул, даже если ему предлагают.

На столе стояла переноска.

— Здравствуйте, — сказал я. — Рассказывайте.

— Он сожрал коробочку, — сказал парень.

— Какую коробочку? — спросил я.

— Маленькую, — сказал он. — Бархатную. Она под подушкой лежала.

Я перевёл взгляд с него на девушку.

Девушка стояла у стены, смотрела строго на переноску и на лице у неё было выражение человека, который изо всех сил не понимает, о чём идёт речь.

— Боже, — сказала она. — Он отравится.

— Как зовут зверя? — спросил я.

— Кекс, — сказала девушка. — Эфирный корсак, три года. Я Вера. Это Никита.

— Открывайте, — сказал я.

Из переноски вышел корсак. Мелкий, рыжий, с огромными ушами и с той степенью самодовольства, которая бывает у зверя, только что сделавшего что-то запрещённое и пока не пойманного.

Чувствовал он себя прекрасно.

— Когда он это съел? — спросил я.

— Сегодня ночью, — сказал Никита. — Часа в четыре, наверное. Я утром встал, а подушка сдвинута и… и всё.

— Что всё? — спросил я.

— И коробочки нет, — сказал он с отчаянием.

— А коробочка сама где? — спросил я.

— Он её выплюнул, — сказал Никита. — Коробочка на полу, пустая. А содержимое… содержимого нет.

— Господи, — сказала Вера в стену. — Он проглотил что-то из коробочки.

Я взял корсака на стол и начал осмотр.

Слизистые розовые, влажные. Дыхание чистое. Сердце ровное, восемьдесят четыре. Температура нормальная. Живот при пальпации мягкий, безболезненный, зверь при нажатии не поджимается и не рычит.

Пальпировал я его от рёбер вниз, слой за слоем, и на середине тонкого отдела нашёл.

Небольшое, твёрдое, круглое.

Оно свободно смещалось под пальцами, перекатывалось и не давало ни малейшей болезненности, по размеру оно было примерно такое, какое я и ожидал.

— Так, — сказал я.

Оба перестали дышать.

— Кольцо, — сказал я.

— Он умрёт? — спросил Никита.

— Он объелся, — сказал я. — Ему ничего не сделается.

— Как ничего? Он проглотил металл!

Я положил руку корсаку на бок и стал объяснять, потому что паника у хозяев лечится только этим.

— Разбираем, — сказал я. — Первое, предмет гладкий. Кольцо это замкнутый обод без острых краёв и без зацепов. Оно не режет стенку кишки и не цепляется за складки.

— А если там камень? — спросил он.

— Камень был? — спросил я.

Никита посмотрел на Веру и обратно.

— Был, — сказал он тихо. — Небольшой.

— В оправе или накладной? — спросил я.

— В оправе. Утопленный.

— Тогда всё в порядке, — сказал я. — Утопленный камень в оправе не выступает, зацепиться ему нечем. Второе, размер. Оно у него в тонком отделе, оно там свободно двигается, значит, просвет проходит спокойно. Третье и главное, зверь себя хорошо чувствует. Живот мягкий, боли нет, рвоты не было, аппетит есть.

— И что теперь? — спросила Вера.

— Вазелиновое масло, — сказал я. — По чайной ложке три раза, сегодня и завтра. Клетчатка в корм, обычная еда, много воды. Выйдет само в течение суток, скорее всего, к утру.

Никита схватился за спинку стула.

— К утру, — повторил он.

— Да, — подтвердил я.

— Мне не подходит к утру, — сказал Никита.

Я поднял голову.

— Почему? — спросил я.

Он открыл рот, посмотрел на Веру и закрыл его.

— У меня вечером бронь, — сказал он наконец. — В восемь. Я её месяц назад делал.

— Бронь где? — спросил я.

— В ресторане.

Вера очень внимательно рассматривала плакат с эфирными меридианами на стене.

— Достаньте сейчас, — сказал Никита. — Пожалуйста. Я заплачу втройне, я всё оплачу, только достаньте.

— Каким образом? — спросил я.

— Ну… операция? Или чем-нибудь его… чтобы быстрее?

Вот здесь я перестал говорить мягко, потому что дальше начиналось место, где это вредит.

— Никита, — сказал я. — Слушайте меня внимательно. Полостная операция у здорового зверя это общий наркоз, разрез брюшной стенки, вскрытие кишки, шов на кишке, брюшине и на коже. Это две недели восстановления, риск расхождения шва, перитонита и риск того, что он не проснётся, потому что наркоз никогда не бывает нулевым.

— Я понимаю, но…

— Вы не понимаете, — сказал я. — Я предлагаю вам это представить. Через три часа он лежит на столе, у него вскрыт живот, и всё это потому, что у вас в восемь бронь.

Никита замолчал.

— Я не режу живот здоровому зверю, — сказал я. — И не даю ему наркоз ради того, чтобы вы успели к брони в ресторане. Ни за тройную цену, ни за какую.

— А слабительное? — спросил он.

— Слабительное при инородном теле в кишечнике опасно, — сказал я. — Оно ускоряет продвижение, а при ускорении твёрдый предмет может встать поперёк. Именно так здоровые звери попадают на операционный стол, и именно поэтому мы даём вазелиновое масло, которое ничего не гонит и только смазывает.

Никита сел на стул.

— То есть до завтра, — сказал он.

— До завтра, — сказал я. — И вот что. Кольцо целое, оно выйдет целым, и никакого вреда ему не будет. Промоете, отнесёте в ювелирный на чистку, там это делают за час.

— Промою, — повторил Никита.

Дальше в дело вступила Любовь Степановна.

Как она узнала, о чём идёт речь, я не знаю до сих пор, потому что в смотровую она за всё время не заходила. Тем не менее к моменту, когда пара вышла к стойке, у неё уже был готов пакет.

— Так, молодой человек, — сказала Люба, выкладывая на стойку содержимое. — Перчатки. Одноразовые, две пары, вторая на всякий случай.

— Зачем? — спросил он.

— Пакеты, — продолжила она. — Три штуки, плотные. Это чтобы лоток выносить.

— И вот, — сказала Любовь Степановна и поставила на стойку пластиковое сито с ручкой. — Это самое главное.

Никита посмотрел на сито.

— Что это? — спросил он.

— Та шо непонятного, — сказала Люба. — Как он сходит, вы содержимое лотка в сито, и под воду. Аккуратненько, без напора, а то улетит. И промываете, пока чисто не пойдёт. Оно там и останется, в сите.

— Я не буду, — сказал он.

— Будете, — сказала она. — А кто ж за вас? Вы ж не хотите его потом в лотке пальцами искать.

Никита стал светло-зелёного цвета.

Вера в этот момент смотрела в потолок с таким видом, будто на нём происходило что-то невероятно интересное.

Пока Люба выписывала счёт, я вышел в холл.

Там шла обычная жизнь.

Саня протискивался вдоль стены с ящиком расходников, потому что посередине лежал Пуховик, который поднялся и отошёл на полметра, чтобы ящик прошёл, и лёг обратно.

В проходе стояла Нюша.

Роль она отрабатывала со вчерашним усердием, стояла неподвижно, смотрела в одну точку и молчала. При этом мелко подрагивала, потому что удержаться, слушая разговор про сито, ей было почти невозможно.

Из смотровой вышла Вера.

Никита остался у стойки с пакетом, ситом и счётом, и Вера, проходя мимо меня, вдруг остановилась.

— Извините, — сказала она тихо.

— Да? — сказал я.

Она посмотрела на стойку, убедилась, что Никита занят, и наклонилась ближе.

— Я вообще-то согласна, — сказала Вера. — Только вы ему не говорите.

Я кивнул.

— Не скажу, — сказал я.

— Он месяц готовился, — сказала она. — Он думает, я не знаю. Он эту коробочку три раза перепрятывал, я её в прошлом месяце ещё нашла, случайно.

— Понял.

— И спасибо, что не стали резать, — сказала Вера. — Он бы вас правда уговорил, он упрямый.

Они ушли.

Нюша дождалась, пока за ними закроется дверь, и издала звук, который держала последние десять минут.

— Я больше не могу, — сказала она.

— Отставить разговоры, — сказал Феликс с антресоли.

— Они ушли! — сказала Нюша.

— Роль отрабатывается до конца, — сказал комендант. — Иначе это просто настроение.

***

Кабинет Комаровой был угловой, с двумя окнами. Стеллажи стояли вдоль стен от пола до потолка, забитые папками с наклейками по годам.

Комарова читала уже минут сорок.

Перед ней лежал ответ пет-пункта Покровского на запрос номер два, четыре листа основного текста и шесть страниц приложений, сшитых в отдельную папку.

Читала она с карандашом.

Первый проход она сделала быстро, отмечая места, к которым стоит вернуться. Обычно их набиралось шесть или семь, и дальше начиналась работа.

Сейчас их было два.

Второй проход шёл медленно, строчку за строчкой, и к обоим отмеченным местам она вернулась дважды.

Первое было в третьем абзаце, где речь шла о сроках хранения журнала учёта. Формулировка стояла обтекаемая, и Комарова долго искала, за что зацепиться, пока не поняла, что дословно она повторяет текст самого приказа.

Приказ был процитирован с указанием пункта.

Второе место было в приложении четыре, где приводился перечень оборудования. Комарова сверила его с актом ввода нового крыла, лежавшим у неё в папке с прошлого раза.

Перечень сходился до последней позиции.

Она отложила карандаш и откинулась на спинку.

За двадцать два года работы Комарова научилась определять качество ответа по одному признаку. Плохой ответ пытается убедить, хороший сообщает и ссылается.

Этот сообщал и ссылался.

В нём не было ни одного оценочного слова, ни одной попытки объяснить, почему что-то не сделано, ни единого места, где автор оправдывался. Каждое нарушение было названо прямо, с датой устранения и с приложенным подтверждением, а везде, где нарушения не нашлось, стояла ссылка на норму.

Придраться было не к чему.

Комарова взяла трубку и набрала внутренний номер канцелярии.

— Елена Викторовна? — сказала она. — Это Комарова. По входящему от пет-пункта Покровского, первый ответ. У меня в карточке стоит, что он проведён датой первичной подачи. Поясните.

В трубке помолчали.

— Он и был подан в ту дату, — сказал женский голос. — Первичная подача пятнадцатого. При регистрации не было учтено приложение с доверенностью, оно шло третьим листом.

— То есть подпись была ненадлежащая, — спросила она.

— Подпись была надлежащая, — вежливо сказала Леночка. — Доверенность оформлена в соответствии с пунктом четвёртым и приложена к первичной подаче. При регистрации входящего её не увидели, о чём мы направили уведомление, а затем при повторной подаче установили, что документ был приложен изначально.

— Кто устанавливал? — спросила она.

— Регистратор входящей корреспонденции, — сказала Леночка. — В соответствии с инструкцией по делопроизводству, пункт двадцать шесть. Дата подачи в таких случаях восстанавливается по первичной.

Комарова помолчала.

— У вас там новая девочка на входящих, — сказала она.

— У нас там новая сотрудница на входящих, — согласилась Леночка. — Ей провели дополнительный инструктаж по работе с приложениями. Антонина Викторовна, вам справку по этому входящему подготовить письменно?

— Не надо, — сказала Комарова.

Она положила трубку.

Придраться и здесь было не к чему, это было даже красивее, чем ответ клиники, потому что тут не было ни одного письменного следа, обычный разговор двух сотрудниц по внутреннему номеру, в котором одна вежливо процитировала инструкцию.

Комарова придвинула к себе папку с запросами и раскрыла её на первой странице.

Три запроса. Три ответа.

Первый по нелегальной операции третьей категории, ответ дан в срок, приложены объяснительная, копия журнала и заключение, нарушение признано частично, устранено, подтверждено документом.

Второй по условиям хранения и учёта, четыре листа с шестью приложениями, лежит перед ней.

Третий по кадровому составу, закрыт ещё на прошлой неделе, там всё было чисто с самого начала.

Она сложила папку и завязала тесёмки.

Бумажную войну она проиграла, и признала это без всякой досады. Проиграла она её конкретному человеку, который сидит там на бумагах.

Комарова хорошо помнила его по трёхчасовой комиссии в прошлом месяце, молодой, в очках, с папкой, за три часа ни разу не сбился. Тогда она решила, что он просто хорошо подготовился.

Теперь стало понятно, что он такой всегда.

Против такого человека бумажный метод не работает, потому что рассчитан он на то, что проверяемый рано или поздно ошибётся в оформлении. Этот не ошибётся.

Комарова достала из ящика чистый бланк служебной записки.

Писала она долго, ровным почерком, без черновика.

«В связи с необходимостью проверки фактического состояния помещений, оборудования и порядка содержания животных прошу назначить внеплановую выездную проверку ветеринарного пет-пункта индивидуального предпринимателя Покровского М. А. Основание: наличие ранее выявленных нарушений, устранение которых подтверждено исключительно документально».

Дату она поставила на следующую неделю.

Внизу, в графе «примечание», она написала одну строку.

«Проверку прошу поручить мне лично».

Глава 3

В час дня Феликс потребовал слова. Он спустился с антресоли на спинку стула, дождался, пока в холле окажутся все, кого он считал нужным, и объявил:

— Особое мнение. Четыре пункта.

— Читай, — сказал я.

— Пункт первый, — сказал комендант. — Изоляция коменданта на время присутствия постороннего зверя не имеет под собой уставного основания. В уставе отсутствует норма, обязывающая старшего по расположению покидать пост по причине прибытия гостя.

— Дальше.

— Пункт второй. — В момент наибольшей опасности для расположения старший по расположению обязан находиться в расположении, а не за запертой дверью.

— Дальше, — велел я.

— Пункт третий, — сказал комендант и сделал паузу. — Мера, применённая ко мне, по форме неотличима от взыскания. Личный состав, наблюдающий это со стороны, сделает вывод о наличии проступка. Тем самым затрагивается моя офицерская честь.

Нюша в проходе перестала жевать.

— Пункт четвёртый, — сказал Феликс. — Прошу рассмотреть альтернативные варианты, включая размещение коменданта на антресоли с ограничением перемещений и с сохранением наблюдения.

Он закончил и стал ждать.

Спорить я не собирался.

Спорить с ним по существу означало обсуждать несуществующий устав, и в этом обсуждении он был бы дома, а я в гостях. По форме оставалось только сказать «потому что я так решил», и это единственное, чего нельзя говорить тому, кто минуту назад произнёс слово «честь».

Я достал телефон.

— Иди сюда, — сказал я. — Гольдман прислал утром.

Феликс перелетел на стойку.

Видео было короткое, снятое на телефон с приличного расстояния. Показывали двор промышленного объекта, бетонный забор и возле него старую голубятню, на двух опорах.

Голубятня была пустая, на ней сидело пару обычных голубей. Один из них взлетел, захлопав крыльями.

В кадр справа вошёл бык.

Дальше всё заняло несколько секунд. Он просто пошёл, набирая скорость на третьем шаге, и всей массой вошёл в опору.

Голубятня сложилась.

Один столб ушёл вбок вместе с куском фундамента, второй переломился, конструкция легла набок и рассыпалась, в кадре летели доски.

Бык остановился и постоял.

Потом развернулся и пошёл обратно, как будто ничего не произошло, и на этом запись кончилась.

В холле стало тихо.

— Покажите ещё раз, — сказал Феликс.

Я показал.

— Ещё раз, — сказал комендант. — Покадрово.

Мы смотрели минуты три.

Феликс просил останавливать в определённых местах и молчал, разглядывая стоп-кадр, особенно долго он смотрел на тот, где столб уходит вбок вместе с бетоном.

— Что там было? — спросил он наконец.

— Голубятня, — сказал я. — Пустая, без единой домашней птицы. На объекте её собирались сносить, она стояла третий год.

— Почему он на неё пошёл? — спросил он.

— Потому что сверху хлопнуло, — сказал я. — Голубь решил взлететь.

Феликс помолчал.

— Прошу внести поправку в протокол, — сказал он.

— Диктуй, — сказал я.

— «Изоляция коменданта в субботу принимается добровольно как мера безопасности, — сказал Феликс. — Оснований считать её взысканием нет. Особое мнение снимается по пунктам первому, второму и четвёртому. Пункт третий снимается ввиду разъяснения обстоятельств».

— Кирилл, запиши.

— Записываю, — сказал Денисов.

— И в журнал дежурства тоже, — добавил комендант. — Чтобы личный состав видел формулировку.

— И в журнал, — согласился я.

Я убрал телефон и решил, что на этом всё.

Но ошибся.

— Остаётся вопрос связи, — сказал Феликс.

— Какой связи? — сказал я.

— Я нахожусь за запертой дверью с девяти утра. Расположение при этом функционирует. Прибывает посторонний зверь четвёртого уровня, двое сопровождающих и специалист по эфиру. Руководить операцией из-за двери, не имея связи, я не могу.

— Тебе не надо руководить операцией, — сказал я.

— Мне надо иметь возможность доложить, — сказал Феликс. — Это разные вещи.

Вот с этим я спорить не стал, потому что тут он был прав.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Канал связи, — сказал комендант. — Односторонний меня устроит.

Из коридора появился Саня.

— У меня есть, — сказал он.

— Что у тебя есть? — спросил я.

— Ошейники с рациями, мы же их зарядили обратно, — сказал Саня. — И берут прилично, мы же проверяли.

— Тащи, — сказал я.

Он принес ошейник с микро-рацией. Который соединялся с устройством покрупнее, напоминающим радионяню. Ими и пользовались в прошлый раз во время поисков Нюши.

Я нажал кнопку на ошейнике.

— Проверка, — сказал я.

Вторая рация в руках у Сани зашипела и выдала мой голос с задержкой в полсекунды и с металлическим призвуком.

— Работает, — сказал Саня.

— Дай сюда, — сказал Феликс.

Сам он надеть на себя ошейник не мог, поэтому эту честь взял на себя Саня.

— Приемлемо, — сказал он.

Дальше мы стали проверять каналы — обычная проверка, и на третьем случилось то, чего никто не ждал.

Рация зашипела громче.

Шипение стало ритмичным, сквозь него пробилось что-то похожее на музыку, и наконец из динамика на весь холл раздался хриплый мужской голос.

— Михалыч! Михалыч, приём! Я на разгрузке!

В холле все замерли.

— Михалыч, ты меня слышишь? — сказал голос. — Я говорю, я на разгрузке, тут очередь на два часа. Михалыч?

Паскаль слетел с грелки на пол.

— Требую зафиксировать присутствие постороннего голоса в расположении! — заявил он.

— Это со склада, — сказал Саня. — Который за гаражами. У них грузчики на таких же сидят, диапазон общий, тут все на нём.

— Мне всё равно, кто это, — сказал Паскаль. — В расположении звучит голос неустановленного лица. Это должно быть занесено.

— Занесено, — сказал Денисов, не поднимая головы. — «Посторонний радиообмен на третьем канале. Источник установлен, гражданская связь».

— Михалыч, ну ты где? — сказал голос и пропал.

Я переключил колёсико на седьмой.

— Проверка, — сказал я.

Чисто.

— Работаем на седьмом, — сказал я. — Феликс, рация у тебя будет с собой, и правила такие, докладываешь коротко, только если видишь то, чего не вижу я.

— А что я могу увидеть из-за двери? — спросил комендант.

— Ты слышишь через стену лучше нас всех, — сказал я. — Если в холле что-то пойдёт не так, ты услышишь это первым.

Феликс подумал и остался доволен.

— И последнее, — сказал я. — В пятницу генеральная репетиция. Все по местам, с девяти утра, как в субботу. Пуховик в холле, Феликс за дверью с рацией, Нюша в роли, Паскаль тоже, Саня встречает у крыльца.

— А я? — спросила Нюша.

— А ты обычная свинка, — сказал я. — И проверять я буду именно тебя.

— Я готова, — гордо заявила она.

— Ты не готова, — сказал я. — Ты сегодня десять минут дрожала в проходе, слушая про сито.

Мимо, застёгивая халат на ходу, прошла Смолина.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — Послушайте Ядро во второй смотровой. У меня по прибору чисто, а зверь третий день вялый, мне это не нравится.

— Иду, — сказал я.

Я ушел, послушал пальцами, нашёл сбой ритма на выдохе и вернулся к стойке, где Феликс с Саней уже вовсю тестировали ошейник, словно прошлого раза им было мало.

***

В половине третьего я пошёл в изолятор.

Дальше случилось то, чего за все дни не было ни разу, Мшистый услышал мои шаги в коридоре.

Услышал он их за дверью, и, когда я открыл, он уже стоял перед ней. Стоял он в полуметре, не отступая и смотрел на дверь так, как смотрит на неё зверь, который ждёт человека.

— Здравствуй, — сказал я.

Он развернулся и пошёл сам к лежанке, как будто показывая дорогу.

Шестой участок я взял на спине, между лопатками, работали мы без единой заминки. Ксюша принесла миску, поставила её у лежанки, он подошёл и стал есть при нас, не поднимая головы.

Он всё доел.

Потом остался стоять у миски, не уходя в угол, и это было третье изменение за день.

— Ксюша, — сказал я. — Записывай, я продиктую разбор.

Она села и открыла блокнот.

— Сравниваем троих, — сказал я. — Войлочный сурок за парком, барсук с Гражданки и вот этот. У всех троих одно общее, провал в памяти на весь эпизод, белый шум испуга без адреса, изменение поведения после возвращения.

— Записала, — сказала она.

— Дальше различие. У сурка и у барсука хозяин не вызывает никакой реакции. Он у зверя просто не проходит по этой линии. У Мшистого образ хозяина вызывает такой ужас, что зверь сворачивается в точку и готовится умирать.

— Почему? — спросила Ксюша.

— Вот это и есть вопрос, — сказал я. — И у меня есть одно объяснение, которое сходится со всеми фактами.

Она подняла голову.

— Сурка и барсука отпустили, — сказал я. — Их взяли, продержали и вернули. Барсук вернулся домой сам, сытый, чистый и в весе, а сурок вообще развернулся на полдороге и пришёл обратно той же ночью. Их никто не удерживал.

— А Мшистый? — спросила она.

— А Мшистого не отпускали, — сказал я. — Он ушёл сам, единственный из троих, кого мы нашли на улице, в кустах, истощённого, с рубцом от фиксатора

И с побегом в кошмарах. Но на этот раз я был более предосторожен и этого говорить не стал.

Ксюша перестала писать.

— То есть он точно сбежал, — сказала она.

— Да. И то, от чего он бежал, стоит у него в голове отдельно от того, что было в ту ночь. Это две разные истории, и мы их всё время складывали в одну.

— А хозяин? — спросила она.

— А хозяин относится ко второй, — сказал я. — И к первой, возможно, не имеет вообще отношения.

Проверять я его сегодня не стал.

Зверь ел при нас, встречал меня у двери и набирал вес третий день подряд, гонять его через ужас ради того, что я уже знаю дважды, я не собирался. Если мне понадобится третье подтверждение, я получу его тогда, когда без него будет нельзя.

В кладовку я зашёл в четвёртом часу.

Саня работал там уже второй час.

Он лежал на боку, вытянув правую руку в дальний угол, и заполнял полость раствором, подавая его понемногу и прижимая шпателем.

— Как идёт? — спросил я.

— Плохо идёт, — сказал Саня, не поворачиваясь. — Тут глубина сантиметров двадцать, а рука проходит только по локоть. Я в два приёма делаю, первый слой уже схватился.

«Он делает правильно», — сказал Вэллор.

Дракон лежал под куполом и наблюдал за работой уже второй час, и за это время, как выяснилось, у него сложилось мнение.

«Хотя вести кладку в дальнем углу надо было иначе, — добавил он. — Я помню, как эту стену ставили. Там сначала положили целый ряд, а потом резали кирпич по месту, и в углу получилось четыре подрезки подряд. Резать надо было в середине, а в углу класть целое».

— Ты и за этим следил? — спросил я.

«Я лежал в двух метрах, — сказал Вэллор. — Больше смотреть было не на что».

Саня выбрался из угла и сел на пятки.

— Он всю неделю мне это говорит, — сказал он. — Про подрезки.

«Я говорю это второй раз».

— Второй только за сегодня, — сказал Саня.

Я присел рядом и посмотрел на заполненную полость.

Раствор лёг вровень со стеной, и после схватывания там не должно было остаться сквозняка и прямого канала.

И вот тут я понял, что мы сделали.

— Стой, — сказал я.

Саня остановился со шпателем в руке.

— Что? — спросил он.

— Мы только что закупорили ему единственный приток воздуха, — сказал я.

Саня посмотрел на стену, на дракона и опять на кладку.

— Так там же дверь, — сказал он.

— Дверь закрыта двадцать три часа в сутки, — сказал я. — Всё это время воздух шёл через эту щель, шёл он снизу, от пола подсобки. Купол работает с увлажнением, он гонит влагу, и если приток закрыть наглухо, влажность в объёме сначала подскочит, а потом упадёт, потому что вода осядет на холодных поверхностях и уйдёт в конденсат.

«А мне что будет?» — спросил Вэллор.

— Тебе будет плохо дышаться, — сказал я честно. — Не сразу. Через сутки станет душно, через двое ты начнёшь спать хуже, а через неделю у тебя пойдёт сухость слизистых.

«Тогда, может, не надо было заделывать?»

— Надо было, — сказал я. — Через ту дырку тебя слышно и через неё же тебя видно приборам. Мы заделали правильно, а вот подумать надо было раньше, и это моя ошибка, а не Санина.

Саня отложил шпатель.

— И что теперь? — спросил он.

— Теперь приток, — сказал я. — Отдельный, сделанный руками, а не оставшийся от выкрошившегося кирпича.

— Так это ж то же самое, — сказал он.

— Не то же самое, — сказал я. — Прямое отверстие проводит звук как труба, а нам надо, чтобы шёл воздух и не шёл звук. Значит, короб.

Я взял у него карандаш и нарисовал прямо на стене.

— Смотри, — сказал я. — Отверстие внизу, у пола, со стороны подсобки. От него короб идёт горизонтально, сантиметров тридцать. Потом колено вверх, ещё тридцать. Потом второе колено, и уже оно выходит в кладовку, тоже понизу.

— Два колена, — сказал Саня.

— Два, — подтвердил я. — Звук идёт по прямой, и на каждом повороте он гасится. Два поворота убирают почти всё, что идёт по такому сечению. Воздух при этом проходит спокойно, ему повороты безразличны.

— А из чего короб? — спросил Саня.

— Из чего угодно жёсткого, — сказал я. — Оцинковка, пластиковая труба квадратного сечения, хоть фанера. Внутри желательно обклеить чем-нибудь мягким, у нас в подсобке лежит остаток вспененного полотна с прошлого ремонта.

Саня записал на ладони.

— Сделаю, — сказал он. — До пятницы.

— Хорошо, — сказал я. — И не выводи оба конца друг напротив друга.

Из холла донёсся голос Любови Степановны, который ни с чем не спутаешь.

— Молодой человек! Молодой человек, я вам русским языком говорю, накладная в двух экземплярах! Что значит нету? А я что подписывать буду, воздух?

— Люба воюет, — сказал Саня.

— Ксюша! — крикнула Смолина из коридора.

Ксюша сунула блокнот под мышку и убежала.

***

В доме за парком в семь часов вечера было тихо.

Тамара Ивановна сидела в ванной на табуретке, пятый вечер подряд, ровно час, как велел доктор.

Табуретку она поставила у противоположной стены, чтобы не загораживать проход и не нависать.

На коленях у неё лежало вязание. Вязала она носочки для Тапка, потому что те, что ей дали в клинике, оказались велики и сползали с задних лап, она решила связать свои, по размеру, из остатков пряжи.

Смотреть за стиральную машинку было нельзя.

Первые вечера это давалось ей тяжело. Глаза сами шли туда, в щель между машинкой и стеной, она ловила себя на этом по три раза за десять минут.

Помогал счёт вслух.

— Лицевая, — говорила Тамара Ивановна тихо. — Изнаночная. Лицевая. Изнаночная.

Резинку она вязала шестьдесят лет и могла делать это во сне, так что счёт был нужен ей для другого. Чтобы не позвать.

Имя стояло у неё в горле все эти пять вечеров. Оно поднималось само, особенно на середине часа, и один раз, в воскресенье, она произнесла первый слог вслух и оборвала себя.

Доктор сказал не звать.

Доктор сказал, сидеть молча, ничего от него не хотеть и не заглядывать. Объяснил он это так, что она поняла с первого раза, зверю надо самому убедиться, что рядом с ней не происходит ничего плохого, а убедиться можно только опытом.

В воскресенье ночью он вышел.

Она услышала это, лёжа в кровати, и не встала, хотя ей хотелось так, что заболело в груди. Звонить в клинику она тогда не стала. Доктор сказал звонить, если он выйдет сам, а он вышел, когда её не было в комнате, и ей показалось, что это не считается и что радовать людей раньше времени нельзя. Он вышел, дошёл до лежанки, которую она перенесла ближе к двери, и лёг на неё.

Утром он поел при ней.

А вот из-за машинки при ней он ни разу не выходил. Только один раз, когда она ушла.

Она сидела и вязала, и на счёте дошла до двадцать восьмой петли, когда справа, на границе зрения, сдвинулась тень.

Тамара Ивановна не повернула голову.

Она вязала дальше и дальше считала вслух, только голос у неё стал на полтона выше, она это услышала сама и постаралась выправить.

— Лицевая, — сказала она. — Изнаночная.

Из-за машинки показалась морда, не целиком, сначала только нос и один глаз, и держалась там какое-то время, и за это время Тамара Ивановна не сделала ни одного лишнего движения, хотя спицы у неё в руках стали как деревянные.

— Лицевая, — сказала она.

Тапок вышел.

Вышел он целиком, боком, не отрывая от нее взгляда, остановился и постоял на месте. Потом сделал два шага по кафелю и встал опять.

Лежанка лежала в трёх шагах от машинки, у батареи.

Он дошёл до неё, обошёл по кругу, как обходил всегда, и лёг мордой к ней.

На виду, посреди ванной комнаты, под лампой, не забиваясь и не прикрываясь, хвост у него лежал вдоль тела ровно, а не поджатый под живот.

Тамара Ивановна продолжала вязать.

Она довязала ряд, за ним второй и третий, и на четвёртом обнаружила, что вяжет уже бог знает чем, потому что смотрела она всё это время не на спицы.

Час она досидела до конца.

Досидела ровно, до минуты, потому что доктор сказал час, а она за пять вечеров ни разу не встала раньше.

Когда время вышло, она положила вязание на табуретку.

Встала она медленно, не глядя на зверя, вышла в коридор и притворила за собой дверь, оставив щель, как делала все эти дни.

В коридоре она постояла, держась за стену.

Потом вытерла глаза рукавом кофты, дошла до тумбочки, взяла телефон и набрала номер клиники.

***

Трубку я положил в двадцать минут десятого.

Ксюша стояла в дверях ординаторской и ждала, потому что слышала мою половину разговора и всё поняла ещё на середине.

— Вышел? — спросила она.

— Вышел, — сказал я. — При ней. Прошёл через всю ванную, лёг на лежанку на виду и лежал мордой к ней, пока она не ушла.

— Он же в воскресенье уже выходил, — сказала Ксюша.

— В воскресенье он выходил ночью, когда её не было в комнате, — сказал я. — Это другое. Выйти, когда никто не смотрит, зверь может и от голода. Лечь на открытом месте при человеке он может только тогда, когда перестал ждать плохого.

Ксюша села на стул.

— Пятые сутки, — сказала она.

— Да, — подтвердил я. — Работает.

Я записал это в отдельный лист, который завёл сегодня утром, дата, время звонка, что именно произошло и на каких сутках от начала работы.

Потом достал из ящика флешку.

— Кирилл! — позвал я. — Мы начинаем.

Денисов пришёл с ноутбуком и блокнотом.

Сели мы втроём, за столом в ординаторской, и распределились сразу, потому что четверо суток записи без этого не разберёшь.

— Кирилл ведёт таймкоды, — сказал я. — Всё, что происходит, с точным временем. Ксюша считает людей, кто вошёл во двор, кто вышел, во сколько. Я смотрю на зверя и на всё, что двигается ниже колена.

— А скорость? — спросил Денисов.

— Начинаем на восьмикратной, — сказал я. — Ночь ставим на шестнадцатикратной, там меньше движения.

Первые трое суток заняли у нас чуть больша часа.

Двор жил обычной жизнью. Люди уходили утром и приходили вечером. Машины уезжали и приезжали. Дворник мёл дважды в день, всегда вокруг машин и никогда под ними, чем полностью подтвердил Геннадия Палыча.

В понедельник во двор въезжал мусоровоз.

Во вторник у второго подъезда двое мужчин двадцать минут перекладывали что-то в багажнике.

Ночами двор был пустой.

Ни одного зверя. Свет горел ровно, все три фонаря, с вечера и до пяти утра, когда включали общее.

— Ничего, — сказала Ксюша к концу третьих суток.

— Смотрим дальше, — сказал я.

Четвёртые сутки пошли так же.

День, вечер, ночь. Двор пустой, свет ровный, машины на местах.

— Стоп, — сказал я.

Денисов остановил.

На таймере стояло четыре часа две минуты. В кадре был двор, освещённый тремя фонарями, и в нижней части кадра, слева, только что прошла тень.

— Отмотай на минуту назад и поставь на нормальную скорость, — сказал я.

Он отмотал.

Мы смотрели три минуты подряд, не отрываясь, и на второй минуте это произошло.

Двор погас, целиком, все три фонаря одновременно, без мигания и просадки. Изображение перешло в тот серо-зелёный режим, в который камеры уходят при недостатке света, и во дворе стало видно только общие очертания.

— Отключение, — сказал Денисов. — Четыре ноль три двадцать восемь.

— Смотрим, — сказал я.

Через две секунды в кадре появился зверь.

Он вошёл в кадр справа, и я остановил запись, потому что это было первое, что не сходилось.

— Ксюша, — сказал я. — Куда он уходил?

Она посмотрела в блокнот.

— На север, — сказала Ксюша. — Через арку. Арка вон там, слева.

— А пришёл он откуда? — спросил я.

Она подняла глаза на экран.

— Справа, — сказала она. — Со стороны гаражей.

— То есть он вернулся не тем путём, которым ушёл, — сказал Денисов.

— И не через арку вообще, — сказал я. — Через арку в этот двор ведёт единственный нормальный проход. Со стороны гаражей туда можно попасть только вдоль забора, там щель между гаражами и торцом дома.

Я пустил запись дальше.

Барсук шёл по двору ровно.

Он не останавливался. Он прошёл по прямой от угла дома к второму подъезду, тем же ровным шагом, которым уходил, сел у двери и стал ждать.

— Свет, — сказал Денисов.

На таймере было четыре ноль четыре.

Двор включился обратно.

Все три фонаря загорелись одновременно, так же ровно, как погасли, и в кадре снова стало светло, в этом свете у второго подъезда сидел барсук и смотрел на дверь.

— Сорок секунд, — сказал Денисов, глядя в блокнот. — Отключение длилось ровно сорок секунд.

— Проверь остальное, — сказал я.

Он проверил.

Проверял он минут пятнадцать, прогоняя все четверо суток по своим таймкодам и отмечая каждое изменение освещённости.

— Ни разу, — сказал Денисов. — За четверо суток свет во дворе не гас ни разу. Даже просадки нет, я смотрел на яркость по кадру.

— Кто может выключить целый двор? — спросила Ксюша.

Денисов снял очки.

— Вариантов немного, — сказал он. — Дворовое освещение в таких домах сидит на отдельной группе в общедомовом щитке. Управляется оно либо автоматом по времени, либо фотореле, либо вручную.

— И кто до него дотягивается? — спросила она.

— Ручное отключение делается двумя способами, — сказал Денисов. — Либо с пульта диспетчерской управляющей компании, если у них стоит телемеханика, а в этом районе она стоит, я знаю, потому что мы с ними по нашему дому переписывались. Либо физически, рубильником в щитке, а щиток в подвале или в электрощитовой на первом этаже, и он под замком.

— И в обоих случаях? — спросил я.

— В обоих случаях остаётся след, — сказал Денисов. — При работе с пульта событие пишется в журнал телемеханики автоматически, там время до секунды. При ручном отключении в подвал заходит человек с ключом, и это тоже фиксируется, потому что ключи от электрощитовой выдают под роспись в аварийной службе.

Я откинулся на спинку.

— Завтра подадим запрос, — сказал я. — Официальный, на нашем бланке, за моей подписью.

— В управляющую компанию, — сказал Денисов.

— Да, — подтвердил я. — Формулируй ты, ты это умеешь. Нам нужно одно, было ли отключение дворового освещения по этому адресу в ночь на четвёртые сутки, в интервале с четырёх ноль трёх до четырёх ноль пяти, и на каком основании.

— Они спросят, зачем нам, — сказал Денисов.

— Скажи правду, — сказал я. — Ветеринарная клиника устанавливает обстоятельства пропажи и возвращения животного, находящегося у нас под наблюдением. Мы сторона, у нас есть карта пациента и есть заявление владельца.

— Тогда нужна копия заявления от Романа, — сказал Денисов.

— Позвони ему утром, он напишет, — велел я.

Денисов записал.

— И ещё, — сказал я. — Отдельным пунктом спроси, поступали ли в тот интервал заявки в аварийную службу по этому адресу. Если света не было, кто-то мог позвонить.

— В четыре утра? — спросил он.

— В четыре утра люди звонят чаще, чем кажется, — сказал я.

В дверях появилась Любовь Степановна с чайником.

— Так, — сказала она. — Касса за день сорок одна двести, из них двенадцать наличными. Кекс этот ваш заплатил полностью и ещё сито купил. Я домой, у меня автобус.

— Спасибо, Люба, — сказал я.

— И вы тоже по домам не забудьте, — сказала она и ушла.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

Уехать я обещал в девять, и обещал человеку, который завтра об этом спросит. Я посмотрел на часы, посчитал, сколько мне осталось до конца записи.

Пуховик лежал в дверях ординаторской поперёк прохода.

За его спиной, в коридоре, стояла Нюша и минут десять пыталась найти способ попасть внутрь, а барс каждый раз, не поднимая головы, чуть сдвигал лапу и закрывал ей проход.

— Я по делу! — сказала Нюша.

— Ты по любопытству, — сказал я.

— Одно другому не мешает, — сказала она.

Я отмотал запись назад.

Отмотал я её к четырём ноль три и поставил на паузу за секунду до отключения, потому что мне нужно было увидеть кадр целиком в свете.

Двор в свете. Три фонаря. Машины на местах. Пустая площадка.

Я пустил вперёд по одному кадру.

Свет ушёл на третьем кадре, и следующие кадры пошли уже в темноте, серо-зелёные, с общими очертаниями.

На четвёртом я остановил.

— Смотрите, — сказал я.

Ксюша наклонилась к экрану.

— На зверя? — спросила она.

— Смотрите не на зверя, — сказал я. — Смотрите на окно.

Оба замолчали.

На стоп-кадре двор был тёмный. Все три фонаря погасли. Окна в доме напротив были чёрные, потому что в четыре утра нормальные люди спят.

Одно окно светилось.

Второй этаж, третье слева от арки, ничем не примечательное окно с занавеской, и за ней ровный жёлтый свет, который горел до отключения, и после него.

— Оно и раньше горело, — сказала Ксюша.

— Оно горело все четверо суток, — сказал Денисов, отматывая. — Я сейчас проверю… да. Все четверо суток, круглосуточно, без единого перерыва. Я его не отмечал, потому что мало ли, человек свет не гасит.

— Оно единственное, — сказал я. — Двор погас, и в этом дворе не осталось ни одного источника света, кроме этого окна. Сорок секунд, пока зверь шёл через двор, оно было единственным освещённым местом.

Ксюша выпрямилась.

— Так, может, там просто не спят, — сказала она.

— Может, — сказал я. — Скорее всего.

Я смотрел на экран.

Двор, темнота, светящееся окно на втором этаже и барсук, который в эту секунду делал шаг от угла дома.

— Завтра мы узнаем, чья это квартира, — сказал я.

Глава 4

В клинику я приехал в половине девятого и впервые за неделю выспавшимся.

Разница ощущалась сразу. Вчерашние выводы, вечером казавшиеся натянутыми, с утра выглядели ровно тем, чем были, точки сбора нет, я её нарисовал сам, а зверей выгоняли из домов. За ночь бредом воспалённого сознания это не стало.

В холле шла обычная утренняя война.

— Та не могу я на десять, — говорила Любовь Степановна в трубку. — На десять у меня Ерохины с двумя!

Мимо пронеслась Ксюша с картами, а в коридоре уже сидел первый клиент с переноской на коленях, приехавший, минут за сорок до своего времени.

Денисов ждал меня в ординаторской.

Перед ним на столе лежал распечатанный запрос.

— Читайте, — сказал он.

Я прочитал.

Запрос был на нашем бланке, в три вопроса, которые стояли так, что ответить расплывчато было невозможно. Производилось ли отключение дворового освещения в интервале с четырёх ноль трёх до четырёх ноль пяти. Поступали ли в аварийную службу заявки по этому адресу. Выдавался ли в ту ночь ключ от электрощитовой, кому и на каком основании.

— Хорошо, — сказал я.

— Это ещё не всё, — продолжил Денисов и подвинул второй лист. — Обоснование.

Оно занимало страницу и объясняло, кто мы и почему спрашиваем, клиника, у которой на наблюдении животное с установленным изменением состояния, письменное обращение владельца, сторона, устанавливающая обстоятельства. Ни одного лишнего слова и ни одной попытки надавить.

— Заявление Романа? — спросил я.

— Прислал в семь двадцать, — ответил Денисов. — Он, по-моему, тоже не спал.

Люба распечатала заявление, подшила его к пакету и поставила исходящий номер, шлёпнув по журналу так, что вздрогнул стакан с ручками.

Я подписал.

В девять пятнадцать курьер забрал пакет, Денисов унёс копию с отметкой о приёме в ординаторскую.

Я на пять минут собрал планерку.

— В субботу Гадицкий, завтра репетиция с девяти утра, все по местам, — сказал я. — Сегодня работаем и собираем факты, ответ управляющей компании, звонок Тамары Ивановны, всё, что скажет сосед с Гражданки. И скажу одну вещь, пока мы не разбежались.

— Мне не нравится то, что у нас на руках, — сказал я. — Одна ночь и одна минута. Двор погас, и в это время вошёл во двор зверь. Это всё, на таком не строят.

— Но это же не совпадение, — сказала Ксюша.

— Скорее всего, нет, — сказал я. — Только «скорее всего» и «доказано» разные вещи, и я не хочу, чтобы мы про это забыли.

С антресоли раздалось шевеление.

— Прошу внести отправку запроса в журнал, — сказал Феликс.

— В какой журнал? — спросил я.

— В журнал исходящей документации, — сказал комендант. — До настоящего момента учреждение вело только входящую. Это упущение.

— У нас нет журнала исходящей документации.

— Значит, надо завести.

Денисов посмотрел на него, помолчал и достал из ящика чистую тетрадь.

Из коридора донёсся стук копытц.

— Михаил Алексеевич, — выходя, сказала Нюша. — Вопрос по компенсациям.

— Слушаю, — ответил я.

— Я вчера ночью не мешала спать. Совсем. Ни разу. Я лежала и молчала всю ночь.

— И? — спросил я.

— И я подумала, — сказала Нюша, — что если за ночной подъём положено яблоко, то за ночь без подъёма тоже что-нибудь должно быть. Логически.

— Логически, — согласился я, — за ночь без подъёма положен сон.

Нюша обдумала это.

— Я его получила, — признала она.

— Вот и хорошо, — ответил я.

— Но я считаю, что вопрос не закрыт.

***

Тамара Ивановна приехала в половине десятого, на полчаса раньше.

Она поставила на стол переноску сама, откинула крышку и отошла на шаг.

Тапок вышел сам, без уговоров и без того, чтобы я подставлял ладонь ко входу. Огляделся и сел на столе, повернувшись к хозяйке.

Неделю назад его вынимали из переноски руками.

— Он теперь сам, — сказала Тамара Ивановна и посмотрела на меня так, будто это она сделала что-то неприличное.

— Отлично, — сказал я. — Показывайте лапы.

Лапы были хорошие. Корки сошли на всех четырёх, под ними шла молодая розовая кожа, воспаления и трещин не было.

— Мазь отменяем совсем, — сказал я. — Оставляем носки на ночь ещё на неделю, чтобы он не расчёсывал во сне. Дальше ничего не надо, будет ходить как раньше.

Дальше я сделал то, ради чего и назначал этот приём.

— Отойдите вон туда, к двери, и позовите его, — сказал я. — Как дома зовёте.

Она отошла в угол смотровой.

— Тапочек, — сказала Тамара Ивановна.

Сурок повернул голову с задержкой, его уши пошли вперёд.

Тамара Ивановна прижала ладонь ко рту.

— Он же с той ночи ни разу не оборачивался.

— Ксюша, отдельной строкой, — сказал я. — Реакция на голос владельца восстановлена, шестые сутки.

— Это хорошо? — спросила Тамара Ивановна.

— Это лучшее, что было за неделю, — сказал я. — То, что он ест, это про тело. То, что он лёг при вас, это про доверие. А голос он должен узнать, услышать звук, вытащить из головы, что этот звук значит, и повернуться. У него там была пустота, и через неё голос не доходил. Сейчас доходит.

Она вытерла глаза.

— А остальное вернётся? — спросила она.

— Не обещаю, — сказал я. — Но реакция на голос сейчас важнее аппетита.

Дальше в кабинете произошла та часть визита, к которой я не был готов. Тамара Ивановна достала из сумки пакет.

— Я вам тут навязала, — сказала она.

— Мне? — спросил я.

— Ну не совсем вам. — Зверям вашим. Я же пять вечеров сидела в ванной, а руки надо чем-то занимать. Я сначала Тапочку связала, а потом думаю, чего я сижу.

Она вытряхнула пакет на стол.

Четыре синих носка, среднего размера. Четыре крошечных зелёных, размером с напёрсток. Пара коротких широких манжет. И один большой синий носок отдельно.

— Это свинке, — показала Тамара Ивановна. — Ей же холодно на кафеле стоять. А зелёненькие ящерке вашей.

— Он хамелеон.

— Ну хамелеончику, — согласилась она. — А это на когти сове, чтобы не скользила по полке. А большое барсу.

— Один? — спросил я.

— Один, — сказала она с сожалением. — Пряжи не хватило. Я в среду в магазин ходила, а там синей не было, только розовая.

Я вынес носки в холл, потому что скрывать такое от коллектива нельзя, и следующие двадцать минут клиника не работала.

Нюша согласилась на примерку без единого вопроса, вытерпела, пока Ксюша натягивала носки ей на копытца, и прошла через холл до стойки и обратно, высоко поднимая ноги.

— Ну как? — спросила она.

— Хорошо, — сказала Люба.

— Я так и думала, — сказала Нюша и пошла на второй круг.

С Паскалем вышло сложнее.

Зелёные носки Ксюша надела ему на передние лапы, он оглядел их сначала одним глазом, после другим и попробовал зацепиться за край стойки.

— Так, — сказал Паскаль. — Снимайте.

— Тебе не нравится? — спросила Ксюша.

— Мне нравится, — сказал он. — Мне не нравится, что я в них не держусь. Я цепляюсь. В носках я не удержусь и не займу позицию, а без позиции моя роль становится невыполнимой.

— Какая роль? — спросила Люба.

— «Отсутствие», — напомнил Паскаль. — В субботу я исполняю отсутствие. Отсутствие исполняется сверху.

— Так снимем в субботу, — сказала Ксюша.

— Я требую закрепить это письменно, — сказал Паскаль. — Право разуваться на время исполнения.

— Феликс, — позвал я. — Слышал?

— Занесено, — отозвался комендант.

Сам он от носков отказался наотрез, объяснив, что предмет неуставного образца на когтях коменданта недопустим, но потребовал внести всю партию в реестр как натуральную выплату от третьего лица, с указанием дарителя, количества и назначения.

— Одиннадцать единиц, — сказал Феликс.

— Десять, — сказал Саня от двери.

Все обернулись.

Пуховик лежал на своём месте у стойки, перед ним лежал единственный большой синий носок, от которого осталась примерно половина.

Вторая половина в нём отсутствовала.

— Ксюша, — сказал я. — Отбирай.

Она отобрала.

Я разложил остатки на стойке и минуты две прикидывал, чего не хватает.

— Сколько он съел? — спросила Ксюша.

— Примерно треть, — сказал я.

— Это опасно?

— Это шерсть. Она не переваривается. У кота такое встало бы в желудке и через месяц выросло в комок, а у барса под сорок килограммов треть носка пройдёт насквозь, только медленно. Вазелиновое масло сегодня и завтра, трое суток следить за стулом. Не выйдет за трое суток или начнёт отказываться от еды, будем смотреть прибором.

Пуховик слушал этот разговор с выражением полного покоя, а после отвернулся и положил морду на лапы, чем полностью снял с себя ответственность.

Телефон зазвонил на стойке в одиннадцать.

— Антонина Петровна, — сказала Люба и передала мне трубку.

— Михаил! — сказала трубка. — Не отвлекаю?

— Не отвлекаете. Как он? — спросила она.

— Ой, хорошо, — сказала Антонина Петровна. — Сидит под лампой с самого утра, я ему полку поставила. Поел вчера двоих, сегодня не хочет, но вы говорили, что через день.

— Через день нормально.

— Я его Семёнычем назвала, — напомнила она. Хотя имя мы уже обсуждали. — У меня сосед был, Пётр Семёнович, с четвёртого, он в позапрошлом году умер. Тихий был мужчина, никогда ничего не просил. Сидел всегда у окна и грелся.

— Подходит, — сказал я, хотя Олеся мне ещё тогда уже сказала как Антонина Петровна его назвала.

— Он и сидит так же, — сказала она. — Я ему утром говорю, Семёныч, ты бы поел. А он смотрит и не ест. Вылитый.

Из второй смотровой вышла Смолина, договаривая назначение на ходу.

— Именно двенадцать дней, я специально написала цифрой, — говорила она. — И приходите, даже если всё хорошо.

У двери Любовь Степановна принимала коробки у курьера.

— Накладная где вторая? — говорила она.

— Мне так дали, — ответил курьер.

— А мне так подписывать нечем, — сказала Люба. — Идите к машине и посмотрите в папке. И не надо на меня так глядеть.

***

Соседу с Гражданки я позвонил в половине двенадцатого.

Геннадий Палыч снял трубку сразу.

— Слушаю! — сказал он.

— Это Покровский, ветеринар.

— А, доктор! — сказал он, и голос потеплел. — Я капли купил. Капаю с вечера, он почти не вырывается.

— Записывайтесь на понедельник. И вопрос по вашей записи.

Я объяснил, что смотрю на кадр, где двор погашен, и что на этом кадре светится одно окно.

— Второй этаж, — сказал я. — Третье слева от арки.

— А, — отозвался Геннадий Палыч. — Так это Светлана.

— Кто?

— Светлана с сыном, — сказал он. — На втором живут, третья квартира от угла. Она одна с пацаном, пацану девять лет.

— И почему у неё свет всю ночь горит?

— Так пацан темноты боится, — сказал Геннадий Палыч. — С позапрошлого года. У них там что-то было, я не лезу, но с тех пор свет у них вообще не гасят. Она мне сама жаловалась, что по счётчику платит как за трёхкомнатную.

Я закрыл глаза.

— И в ту ночь горело? — спросил я.

— И в ту, и в эту, и во все. Оно и когда двор гасили горело, я на записи видел. Я, честно говоря, думал, вы про другое спросите.

Три вопроса я задал для очистки совести. Горело до отключения. Горело во время. Не погасло после.

— Спасибо, — сказал я. — Приезжайте в понедельник, и телефон мой держите под рукой.

Я положил трубку и позвал команду.

Ксюша пришла первой, и по её лицу было видно, что она всю ночь думала про это окно и придумала не меньше трёх версий.

— Окно закрыто, — сказал я.

— Как закрыто? — спросила она.

— Насовсем, — сказал я. — Там живёт женщина с девятилетним сыном. Мальчик боится темноты, и у них свет горит круглосуточно. Это знает весь двор.

Ксюша села.

— И всё? — спросила она.

— Да, — сказал я.

— Но оно же горело одно во всём дворе!

— Оно горело одно, потому что в четыре утра остальные спят, — сказал я. — Дворовое освещение и освещение квартир висят на разных группах. Когда гасят двор, в квартирах ничего не происходит. Совпадение в чистом виде.

Ксюша молчала.

— И вот что я тебе скажу, — продолжил я. — Я это понимал ещё вчера вечером.

— Тогда зачем вы сказали смотреть на окно? — спросила она.

— Потому что в кадре больше ничего не было. Двор пустой, темнота, зверь и одно светящееся окно. И мне очень хотелось, чтобы это что-то значило.

— И что теперь? — спросила Ксюша.

— Теперь отбрасываем, — сказал я. — И запоминаем ощущение. Отбрасывать свою догадку неприятно, а не отбрасывать хуже, потому что тогда всё остальное начинаешь подгонять под неё.

Денисов, стоявший в дверях, кивнул.

— Важно не окно, — сказал я. — Важно, кто и как целиком погасил двор.

— Ответ по регламенту до тридцати дней, — сказал Денисов.

— А по практике? — спросил я.

— По практике на такие отвечают за два-три дня. Вопрос узкий, ответ там на одну выписку из журнала. Могут прислать и раньше.

***

Никита приехал в половине первого без записи.

Вид у него был как у человека, за плечами которого остался самый длинный вечер в его жизни, и при этом он улыбался.

— Я на две минуты, — сказал он. — Я его привёз показать, что всё нормально.

— Проходите, — кивнул я.

Кекс выскочил из переноски сам и немедленно направился к чужой переноске, стоявшей у стены, чтобы выяснить, что в ней.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Всё по схеме. Масло три раза, он всё съел. Ночью я не спал, сидел у лотка. В половине пятого услышал, что он копает, и пошёл.

— С ситом?

— С ситом, — сказал он и слегка изменился в лице. — Я думал, это будет ужасно. Оно и было ужасно. Но оно там было. Целое, ни царапины. Я его в ювелирный отнёс к открытию, девушка на меня посмотрела и ничего не спросила. Почистили быстро.

Он расплылся в улыбке.

— И я сделал предложение, — сказал Никита. — На кухне. В трениках.

— Не в ресторане? — спросил я.

— Какой ресторан... Я бронь ещё вчера отменил, я же не знал, когда оно выйдет. Она вышла на кухню, я ей эту коробочку протянул, и она сказала «да», не дав мне договорить.

— Поздравляю.

Осмотр занял минут пять. Живот мягкий, слизистые чистые, стул нормальный, повреждений нет, чего и следовало ждать от гладкого обода.

— Здоров, — обозначил я. — Совершенно.

Кекс к этому моменту уже наполовину влез в чужую переноску и был извлечён оттуда Ксюшей за задние лапы.

Никита достал карту.

— Я хочу заплатить вдвое, — сказал он.

— Не надо, — сказал я.

— Михаил Алексеевич.

— Никита. Вчера я сделал ровно то, что стоит своих денег, и это в прейскуранте. Сегодняшний контроль я вам не выставляю, он занял пять минут. А за то, что я не резал вашего зверя, доплачивать не нужно. Это не услуга, это то, за что меня не должны сажать.

Он постоял с картой в руке и убрал её.

— И теперь неприятное, — сказал я.

— Что? — спросил он.

— Мелкие предметы под подушкой это система. Именно так, потому что подушка это то место, куда лезут все звери подряд. Кольцо было гладкое, без выступов и без замка, и поэтому мы отделались ситом. А если бы там лежала серьга с застёжкой, мы бы сегодня разговаривали в другом месте и другими словами, — сказал я. — Застёжка цепляется за стенку кишки. Это срочная операция.

Никита побледнел.

— Понял, — сказал он.

— Всё, что мельче спичечного коробка, кладёте в закрывающийся ящик, — объяснил я. — И это касается не только колец.

У стойки его перехватила Любовь Степановна.

— Молодой человек, — сказала она. — А сито вы куда дели?

Никита остановился на полушаге.

— Я его… — сказал он. — Я его вымыл.

— И? — спросила она.

— И оставил, — сказал он.

Любовь Степановна посмотрела на него долгим взглядом.

— Ну и правильно, — сказала она. — В хозяйстве всё пригодится.

Никита очень быстро ушел.

В коридоре сидели двое очередных. Мимо, боком, извиняясь на каждом шагу, протискивался Саня с листом оцинковки, который был шире прохода.

— Извините, — говорил он. — Простите. Я сейчас. Извините.

На стойке росла стопка карт на подпись.

А посреди прохода, неподвижно стояла Нюша, она смотрела в одну точку и молчала. Ни один из двоих сидевших в коридоре не догадался, что перед ним свинья с мнением по любому вопросу.

Роль она выдержала до конца.

Сорвалась она только после того, как за последним посетителем закрылась дверь.

— Я была великолепна! — заявила Нюша.

***

Два конверта пришли днем дня с разницей в двадцать минут.

Первый привёз курьер управляющей компании.

Денисов вскрыл его по кромке, вытащил лист, прочитал про себя и поднял голову с таким лицом, какого я у него не видел ни разу.

— Ответили, — сказал он.

— Быстро, — хмыкнул я.

— Пять часов. Михаил Алексеевич, я работаю с этими давно. Они за пять часов вообще ни на что не отвечают.

— Читай вслух.

Он прочитал.

— «На ваш запрос сообщаем. Первое. Отключений дворового освещения по указанному адресу в указанный интервал средствами телемеханики не производилось, соответствующие события в журнале отсутствуют».

— Дальше, — сказал я.

— «Второе. Заявок в аварийно-диспетчерскую службу по указанному адресу в указанный интервал не поступало».

Денисов сделал паузу.

— «Третье, — прочитал он. — Ключ от электрощитовой дома выдавался под роспись в журнале выдачи в три часа сорок минут, возвращён в четыре часа двадцать минут. Получатель, представитель подрядной организации, наряд-заказ номер такой-то, вид работ, замена вводных автоматов». И фамилия.

В холле стало тихо.

— Прочитай третий пункт ещё раз, — попросил я.

Он прочитал.

Я сел на стул и стал считать.

— С пульта двор не гасили, заявок не было, никто не выезжал, — сказал я. — А ключ от щитовой всё это время был на руках у человека, и держал он его сорок минут.

— С трёх сорока до четырёх двадцати, — сказал Денисов.

— И двор погас в четыре ноль три, — сказала Ксюша.

— Ровно посередине, — понял я.

— То есть рубильник дёргали руками, — догадался Саня.

— Да, — подтвердил я. — И у человека, который его дёргал, был ключ, полученный под роспись, и наряд с номером.

Второй конверт Люба принесла минут через двадцать, молча, что для неё нехарактерно. Серый, с оттиском вместо марки.

Денисов вскрыл и его.

— Уведомление, — сказал он и стал заметно бледнее. — «Уведомляем о проведении внеплановой выездной проверки ветеринарного пет-пункта индивидуального предпринимателя Покровского М. А. Дата проведения…»

Он назвал дату.

— Это следующая неделя, — сказала Ксюша.

— Да, — подтвердил Денисов. — И там дальше: «Проверка проводится должностным лицом Комаровой А. В.»

Глава 5

Дальше произошло всё сразу.

Ксюша села на подоконник. Саня сказал то, чего при Любови Степановне обычно не говорят, и немедленно извинился. Люба спросила, что убирать в первую очередь, коридор или подсобку. Смолина промолчала и посмотрела на меня.

— Стоп, — отрезал я. — Десять минут, все садитесь.

Они послушались.

— Мы выиграли бумажную войну, — сказал я. — Три запроса, три ответа, все в срок и с приложениями. Придраться не к чему, и человек, который умеет придираться профессионально, не придрался. Поэтому он перешёл на выезд.

— Так это же хуже, — сказала Ксюша.

— Это другое. Бумагу можно читать бесконечно, а выезд идёт по регламенту, перечень того, что смотрят, сроки, форма акта. Мы всё это знаем заранее, потому что Кирилл это уже читал.

— Дважды, — поднял вверх палец Денисов.

— Значит, к ней можно подготовиться, — обозначил я. — За неделю приведём в порядок журналы, хранение, маркировку, холодильник, сроки годности. Работа скучная, зато конечная. Мы уже делали это много раз.

Люба выдохнула.

— Так шо, ничего страшного? — спросила она.

— Есть страшное, — сказал я. — И вот теперь плохая новость.

Все замолчали.

— К следующей неделе в этом здании не должно остаться ни одного зверя, которого нельзя показать проверяющему, — закончил я.

Нюша перестала переступать копытцами. Паскаль на грелке очень медленно свёл оба глаза на мне. С антресоли не донеслось ни звука.

— Меня можно показать, — неуверенно сказала Нюша. — Я же свинья.

— Тебя можно, — кивнул я. — По бумагам ты декоративная свинья при клинике, и молчать умеешь, мы это проверяли два дня. Паскаля можно, он умеет становиться батареей.

— Я умею становиться отсутствием, — поправил Паскаль.

— Тем более. Феликс сова, на него оформлено содержание как на дикое животное, изъятое из среды.

— Документы я делал в апреле, — сказал Денисов.

И на этом всё кончилось, потому что дальше начиналось то, о чём никто не хотел говорить первым.

Разговор упёрся в стену в конце коридора. Это понимали все, кроме Любы и я попросил её сходить за карточками.

— Дракон, — сказала Смолина.

— Да, — согласился я.

— Скажу прямо, деликатность тут не поможет. Он растёт, за месяц прибавил треть. Через полгода он не поместится в кладовку, а стена перестанет быть решением гораздо раньше.

— Знаю.

— Вы знаете и откладываете, — хмыкнула Смолина. — Я вас понимаю, хорошего решения нет. Но проверка на следующей неделе это уже не полгода.

Я посмотрел на конец коридора.

— Порядок такой, — сказал я. — Сначала суббота. У нас послезавтра в здании будет эфирный тополог, и до этого момента мы никаких решений не принимаем, потому что нельзя думать о двух вещах сразу.

— А потом? — спросила Смолина.

— А в воскресенье садимся все вместе и решаем по Вэллору. Всей командой, с бумагой и с вариантами. Я не буду решать это один.

Смолина кивнула.

— Это правильно, — сказала она.

***

В пять часов Денисов сел за телефон.

Перед ним лежал ответ управляющей компании и чистый лист.

Номер диспетчерской он взял из шапки бланка.

— Аварийно-диспетчерская, — сказал женский голос.

— Добрый день, — начал Денисов. — Пет-пункт Покровского, Денисов. Мы сегодня получили ваш ответ, спасибо, всё исчерпывающе. У меня пара уточнений для акта, чисто формальных.

Настороженность в трубке немедленно уменьшилась, потому что слово «акт» действует на диспетчерские как пароль, и Денисов знал это лучше всех в клинике.

— Спрашивайте, — сказала она.

— Заявок по этому адресу вообще никаких не было или только по свету?

— Никаких, — сказала диспетчер. — Я смотрела журнал, пусто с полуночи до восьми.

— Ключ от щитовой выдавали вы лично?

— Я. Моя смена.

— Опишите порядок, мне нужно для приложения.

Она изложила. Человек предъявляет наряд-заказ, диспетчер переписывает номер в журнал выдачи, вносит фамилию, время выдачи и время возврата, человек расписывается дважды.

— А наряд вы как проверяете? — спросил Денисов.

— Смотрю, — сказала диспетчер. — Бланк, печать, подписи.

— И каким вам показался тот наряд?

— Нормальный. Печать мокрая, свежая. Бланк ихний, я их бланки знаю. Если бы это была распечатка с цветного принтера, я бы увидела, у меня глаз намётанный, ко мне всякие ходят.

— А человек? — спросил он.

— Человек как человек. В спецовке, она чистая, я ещё подумала, что новая. Разговаривал вежливо.

Денисов записывал дословно, потому что пересказ в такой работе бесполезен.

— И последнее, — сказал он. — Сколько занимает замена вводных автоматов в таком доме?

В трубке помолчали.

— Нормально? — переспросила диспетчер. — Часа четыре минимум. А обычно полдня.

— Четыре часа?

— Четыре, — сказала она. — Это же весь дом обесточивать надо, у нас потом полподъезда звонит, что холодильники текут. Мы такие работы на день ставим и жильцов предупреждаем за сутки.

— А ночью?

— А ночью такое никто не делает. Ночью только аварию.

Денисов поблагодарил её, попрощался и положил трубку.

Потом он посмотрел на свои записи.

Ключ выдан в три сорок, возвращён в четыре двадцать. Замена вводных автоматов занимает минимум четыре часа и делается с обесточиванием всего дома, а дом в ту ночь не обесточивали, останься полподъезда без холодильников, заявки пошли бы обязательно, диспетчер сама это сказала.

Денисов снял очки и потёр переносицу.

Вывод складывался сам и был неприятно простой.

Никаких работ в ту ночь не производилось. Человек пришёл с настоящим нарядом на работы, которые он не собирался делать, взял ключ, пробыл в доме сорок минут и ушёл.

А посередине этих сорока минут двор погас ровно на то время, за которое зверь пересёк его от угла до подъезда.

Денисов взял журнал.

Он записал разговор, с указанием времени звонка, номера, должности собеседника и всех ответов по пунктам. Внизу он поставил подпись и дату.

Потом отдельной строкой, ниже подписи, он написал ещё одно предложение, подумав над формулировкой какое-то время.

«Фактическое выполнение заявленных работ в указанный период представляется невозможным по времени».

После этого он закрыл журнал и пошёл искать Михаила.

***

Доклад Денисов делал стоя, с журналом в руках, потому что, по его словам, сидя докладывать неудобно.

Изложил он всё за шесть минут.

— Итого три факта, — заключил в конце Денисов. — Наряд настоящий, и это оценка человека, который каждый день видит их бланки. Человек с этим нарядом существует, я позвонил в подрядную контору под видом уточнения по другой заявке, контора реальная, сотрудник с такой фамилией работает там восемь лет.

— А третье? — спросил я.

— Третье главное. Работ не было. Ключ держали сорок минут, а работа занимает минимум четыре часа с обесточиванием дома. Дом не обесточивали.

В ординаторской стало тихо.

— Значит, он приходил не работать, — поняла Ксюша.

— Он приходил к рубильнику, — сказал я.

Ксюша встала.

— Давайте к нему поедем, — предложила она. — Прямо завтра. У нас есть фамилия и контора, мы просто приедем и спросим.

— Или позвоним в контору, — сказала Смолина. — Официально, от клиники. Спросим, что за работы и почему их нет в отчётности.

Оба варианта были плохие, я объяснил почему.

— Есть два варианта, — обозначил я. — В первом он ни при чём, дали бланк, попросили взять ключ и постоять. Он взял, постоял, потому что кто-то попросил, кому не отказывают. Тогда мы напугаем человека, которому нечего рассказать.

— А во втором? — спросила она.

— А во втором он при чём, — сказал я. — И через час после нашего визита те, кто за ним стоит, узнают, что есть ветеринарная клиника, которая смотрит записи с камер и считает минуты в журнале выдачи ключей.

Смолина медленно кивнула.

— То же самое со звонком в контору, — сообразила она. — Только быстрее.

— Быстрее, — подтвердил я. — В конторе про наш звонок будут знать к вечеру.

Ксюша села обратно.

— И что тогда? — спросила она. — У нас же всё есть.

— У нас ничего нет, — сказал я.

Она с недоумением посмотрела на меня.

— Перечисляю, — начал я. — Запись с камеры, установленной незаконно. Ответ управляющей компании, из которого следует, что ключ выдавался. И арифметика, из которой следует, что работы не выполнялись.

— Это уже много.

— Этого нет. Нет свидетеля, второго такого случая, и ни одной связи между человеком с ключом и зверями, кроме одной ночи. С этим не идут к людям и в полицию, потому что в полиции нас выслушают и спросят, что именно у нас украли.

— Тогда что делать? — спросила Смолина.

— Ждать второго раза. И приготовиться к нему. Решение такое, слушайте. Выставляем наблюдение. Если двор гасили один раз, погасят снова, потому что система не бывает из одного элемента.

— У нас нет людей, — напомнил Денисов.

— У нас есть Геннадий Палыч, — сказал я и взял телефон.

Он снял трубку на третьем гудке.

— Геннадий Палыч, это Покровский, — сказал я. — Просьба есть серьёзная.

— Слушаю, доктор, — ответил он.

— Если ночью во дворе погаснет свет, звоните немедленно, — попросил я. — В любое время, хоть в четыре утра, и запишите время по часам, до минуты. И главное на улицу не выходить.

— Это ещё почему? — недоумевал он.

— Потому что я не знаю, кто гасит вам свет во дворе, — сказал я честно. — И пока не знаю, я не хочу, чтобы вы стояли у него на дороге. Смотрите из окна и звоните.

Геннадий Палыч помолчал.

— Понял, — сказал он. — А камеру мне не снимать?

— Ни в коем случае.

— Я так и думал, — сказал он с явным удовольствием.

Роману я позвонил следом.

— Ест, — поделился он. — Сегодня при мне поел. И на кухню приходил, посидел минут пять.

— Хорошо, — сказал я, — Теперь слушайте, на улицу его не выпускать вообще.

— Так он и не просится.

— Попросится. Не выпускать даже на минуту, даже во двор, даже с вами рядом. Если надо, лоток в квартире.

— А почему? — спросил он.

— Потому что я не знаю, кончилось это или нет, — сказал я и завершил звонок.

Денисов всё это время сидел с папкой, на корешке у неё стояла аккуратная надпись от руки, которую я прочитал, только когда он положил её на стол.

«Обстоятельства ухода и возвращения животных. Материалы».

— Что это? — спросил я.

— Всё, — сказал Денисов. — Копия запроса с отметкой, ответ управляющей компании, запись разговора с диспетчером, таймкоды, заявление владельца, копии карт трёх пациентов и мои выписки. Если однажды это придётся показывать, показывать надо будет сразу и в одном порядке, а не собирать по столам.

Собрал он её на тот случай, когда напротив будет сидеть человек в форме и спрашивать, откуда у нас эти сведения.

— Правильно, — кивнул я. — Веди дальше.

Приём к этому времени кончился.

Из коридора доносился голос Смолиной, которая вслух считала остатки препаратов. В мойке гремела инструментом Ксюша.

***

Саня доделал короб к восьми. Он вывел его двумя коленами, как я рисовал, обклеил внутри остатком вспененного полотна и вывел концы так, чтобы они не смотрели друг на друга.

Тягу проверяли спичкой. Саня чиркнул и поднёс её к выходу короба со стороны подсобки, пламя наклонилось в отверстие ровно, без рывков.

— Тянет, — сказал я.

«У меня стало свежее», — сообщил Вэллор из-за стены.

— Тебе слышно, что мы говорим? — спросил Саня.

«Слышно хуже, чем раньше, — ответил дракон. — Раньше я слышал слова. Сейчас слышу, что кто-то разговаривает, а какие слова, не разберу».

— Значит, работает, — сказал я.

«Мне это, по-хорошему, не нравится»

— Мне тоже, — хмыкнул я. — Но в субботу тебе это спасёт шкуру.

Плед Пуховика мы перенесли в холл в девятом часу.

Перенесли торжественно, Саня нёс, Ксюша показывала, куда стелить, а Люба руководила из-за стойки и трижды сказала, что криво.

Расстелили слева от входа, чтобы вошедший видел барса сразу. Пуховик пришёл сам, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

От этого в холле немедленно возникло ощущение, что всё готово и суббота пройдёт нормально, какое-то время я верил этому ощущению.

Ксюша написала расписание маркером на листе покрупнее и повесила у стойки, где видно всем.

«10:00 — приезд Титана. Двое сопровождающих. Вход через холл.

12:00 — Гадицкий.

13:00 — обед. Всем сесть за стол, вести себя нормально.

17:00 — отъезд.»

— «Вести себя нормально» это кому? — спросил Паскаль.

— Это всем, — строго сказала Ксюша.

Отработку легенды я начал в половине девятого.

— Каждый проговаривает вслух свою фразу, — указал я. — Ситуация одна: Гадицкий идёт в конец коридора. Екатерина Андреевна.

Смолина ответила сразу.

— «Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, — сказала она. — У меня там зверь на четырнадцати сутках с неустановленным анамнезом, я вас туда не пущу и себя тоже».

— Хорошо, — сказал я. — Саня.

Саня набрал воздуха.

— Ну, я скажу, что там… — начал он.

— Стоп, — сказал я. — Не «я скажу». Говори фразу.

— «Туда не надо, там ремонт», — сказал Саня.

— Годится, — кивнул я. — Ксюша.

— «Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование», — сказала Ксюша.

— Отлично. И запомните, фраза, придуманная в момент, звучит как ложь, потому что перед ней человек делает паузу, ее слышно.

— А если он спросит, что за ремонт? — спросил Саня.

— Тогда ты говоришь правду, — сказал я. — Что менял трубу, раствор ещё не встал и что туда лучше не наступать. Правда, сказанная в нужном месте, работает лучше любой выдумки.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

— Докладываю готовность, — сказал Феликс. — Изоляция с девяти ноль-ноль, место назначения подсобка, связь по рации на седьмом канале, клин под кнопку установлен и проверен дважды. Остаётся экстренная связь на случай отказа рации.

— Предложения? — спросил я.

— Условный стук, — сразу сказал комендант. — Три коротких удара клювом в дверь: требуется немедленное внимание. Два удара: у меня всё в порядке.

— А один? — спросил Саня.

— Один означает, что я задел дверь случайно, — сказал комендант. — Такое возможно, помещение тесное.

Проверили дважды.

Феликса заперли в подсобке, он постучал три раза, следом два, а после мы выпустили его, заперли снова и получили один удар, изображающий случайность.

Разница была слышна отчётливо.

— Завтра репетиция, — сказал я. — С девяти утра, как в субботу. Всем быть.

В девять я уехал домой.

Смолина заступила на дежурство и открыла журнал.

Дома я поужинал с Олесей, рассказал ей про носки, про Никиту с ситом, не рассказал про уведомление и лёг в половине одиннадцатого.

Заснул я почти сразу. Телефон лежал на тумбочке, заряжался и молчал.

***

В клинике ночь шла ровно.

Смолина поставила отметку в четыре ноль ноль, обошла стационар и изолятор, вернулась за стойку, налила себе остывший чай из Любиного термоса.

Пуховик спал на пледе у стойки.

Нюша спала в проходе, Паскаль на грелке. Феликс сидел на спинке стула и смотрел на дверь.

В четыре ноль пять зазвонил дежурный телефон, звук в пустом холле ударил по ушам. Пуховик поднял голову. Смолина сняла трубку.

— Пет-пункт Покровского, — сказала она.

— Это Геннадий Палыч! — ответили в трубку. — С Гражданки! Мне доктор велел звонить!

— Я вас слушаю, — сказала Смолина и придвинула журнал.

— Двор погас.

Голос у него был напряжённый и очень отчётливый, как у человека, который последние минуты повторял про себя то, что собирается сказать.

— Когда? — спросила она.

— В четыре ноль три, — сказал он. — Я по часам смотрел.

— Сколько длилось?

— Сорок секунд, — сказал Геннадий Палыч. — Я считал вслух, чтобы не сбиться, до сорока досчитал, и на сорок первой загорелось.

Смолина писала.

— Всё погасло? — спросила она.

— Всё, — сказал он. — Три фонаря разом. Как рубильником, без всякого моргания.

— На улицу вы не выходили?

— Не выходил, — сказал Геннадий Палыч. — Мне доктор запретил. Я в окно смотрел, я даже свет на кухне погасил, чтобы стекло не бликовало.

— И что вы видели? — спросила она.

В трубке помолчали.

— Ничего, — сказал он.

— Совсем ничего? — переспросила Смолина.

— Совсем, — сказал Геннадий Палыч. — Пустой двор. Никакого зверя во дворе не было. Ни одного.

Смолина остановила ручку.

— Вы уверены?

— Я сорок секунд смотрел на пустой двор, — сказал он. — Я больше ни на что не смотрел. Там никого не было, ни в темноте, ни когда загорелось.

— Спасибо, — сказала Смолина. — Не вешайте трубку, я запишу дословно.

Она записала всё, что он сказал, без сокращений, и в конце попросила его повторить время и продолжительность, чтобы сверить.

— Четыре ноль три, сорок секунд, — повторил Геннадий Палыч.

— Записано, — отозвалась Смолина. — Ложитесь спать. И спасибо вам.

Она положила трубку.

В холле было тихо. Пуховик уже опустил голову обратно на плед. Феликс на спинке стула развернулся к ней и молчал.

Смолина придвинула журнал дежурства.

«04:05. Звонок Г. П., адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в 04:03, продолжительность сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное. Со слов звонившего: во дворе за всё время отключения не находилось ни людей, ни транспорта, ни животных».

Она перечитала запись.

Потом поставила время, подпись и добавила снизу ещё одну строку.

«Сообщено будет передано Покровскому в 08:00. Оснований для подъёма ночью нет».

Ручку она положила рядом с журналом и посмотрела на тёмное окно.

Глава 6

Смолина ждала меня в ординаторской.

Только я вошёл, она сразу развернула ко мне журнал дежурства.

— Четыре ноль пять, — сказала она и стала читать. — Звонок Геннадия Палыча, адрес Гражданка. Отключение дворового освещения в четыре ноль три, продолжительностью сорок секунд, все три фонаря одновременно. Наблюдение из окна, непрерывное.

Она подняла взгляд.

— Со слов звонившего, — продолжила Смолина, — во дворе за всё время отключения никто не находился.

Я сел и взял журнал.

— Записывали дословно? — спросил я.

— Дословно, — кивнула она. — Потом попросила повторить время и продолжительность и сверила. Он считал вслух до сорока, чтобы не сбиться.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Та я вам русским языком объясняю, на после обеда! — говорила она в трубку. — Утром у нас плановые, они за неделю записывались. Приезжайте в два, и без очереди пойдёте.

Я дочитал запись до конца и положил журнал.

— Почему вы меня не разбудили? — спросил я.

— Зверя во дворе не было. Ехать было не к кому и спасать некого. На улицу Геннадию Палычу вы выходить запретили, он и не собирался. Всё, что вы могли сделать в четыре утра, это не спать.

— Правильно сделали.

— Я знаю.

Пуховик обошёл стол, лёг в дверях поперёк прохода и вытянул лапы. Делал он так с того дня, как в ординаторскую повадилась заглядывать Нюша, и с тех пор вход у него был закрыт по умолчанию.

Я откинулся на спинку и стал думать вслух, потому что молча у меня в таких случаях выходило хуже.

— Вчера у меня была связка, — сказал я. — Двор гасят затем, чтобы зверь прошёл. Сорок секунд, ровно столько, сколько нужно барсуку на восемьдесят шагов от угла дома до подъезда. Я эту связку вчера всем изложил и был ею доволен.

— Она красивая, — согласилась Смолина.

— Она была красивая, — помотал головой я. — Сегодня двор погасили на те же сорок секунд, и во дворе никто не прошёл. Значит, свет гасят по какой-то своей причине, и зверь тут ни при чём.

— Или зверь в этот раз не пришёл, — сказала она.

— Или так, — согласился я. — И это хуже всего, потому что оба объяснения сходятся с фактами одинаково, а фактов у меня по-прежнему два.

В дверях с папкой появился Денисов.

Пуховик убрал лапу, пропустил его и положил обратно.

— Кирилл, — сказал я. — Слушай и запоминай. Тема «зова» замораживается до воскресенья.

Денисов остановился.

— То есть как замораживается? — спросил он.

— Так, — сказал я. — Никому не звоним, никуда не едем, никого не расспрашиваем и новых теорий не строим. Завтра в клинике будет Гадицкий. Держать в голове две вещи сразу я не умею и вам не советую. Лучше сосредоточимся на нем.

— А наблюдение?

— Наблюдение остаётся. Геннадий Палыч смотрит из окна и записывает время. Роман держит барсука дома, на улицу не выпускает. Если ночью снова погаснет, дежурный записывает и до утра меня не будит.

— Понял, — кивнул он.

— В воскресенье садимся и все разбираем, — сказал я.

Денисов взял журнал со стола и молча отнес, снял копию с нужной страницы, вернулся, пробил лист дыроколом и вложил в свою папку третьим по счёту.

Копию он положил перед Смолиной.

— Екатерина Андреевна, — сказал Денисов. — Распишитесь вот здесь.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что журнал это внутренний документ, — сказал он. — А ваша подпись на копии делает вас человеком, который лично принял сообщение и лично его записал. Если однажды напротив сядет человек в форме, разница выйдет большая.

Смолина взяла ручку и расписалась.

— Как под свидетельским, — сказала она.

— Именно, — кивнул Денисов.

Держалась она ровно, но белки у неё были в красных прожилках.

— Домой, — велел я.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — У меня в одиннадцать Кисель.

— Киселя я посмотрю сам, — ответил я. — Вы отработали ночь, правило мы вводили не для красоты.

— Правило вы вводили для меня, — сказала она.

— Для клиники, — уточнил я. — Завтра вы нужны мне с ясной головой на весь день. Спите до трёх и не заводите будильник.

Она подумала и встала.

В коридоре звякнула молния переноски.

— Михал Алексеич! — крикнула Люба. — Первая пришла, они уже разделись!

***

Без двух минут час холл был пустой.

Окно в расписании Люба держала железно. Двоих она с вечера сдвинула на после обеда, а одного вообще на понедельник.

Я встал у стойки и проверил диспозицию.

Саня стоял у двери, в чистом халате, с руками по швам. Нюша замерла в проходе и смотрела в одну точку. Пуховик лежал на пледе слева от входа.

Паскаль сидел на шкафу серо-жёлтый, под цвет стены, из чего следовало, что он на месте.

Феликс ждал на антресоли с девяти ноль-ноль, потому что раньше срока он принципиально никуда не уходил.

Все было готово к репетиции.

— Пошли, — сказал я.

Денисов вышел на крыльцо, закрыл за собой дверь и постучал.

— Кто там? — спросил Саня.

— Он не почтальон, — одернул его я. — А ты не у себя дома! Открываешь дверь и здороваешься.

Саня открыл.

Денисов играл всерьёз, с папкой под мышкой и той быстрой походкой, какой ходят по чужим учреждениям, когда уже опаздывают. Он дошёл до середины холла, повернулся к стойке, и папка выскользнула из-под руки. Она ударилась о плитку плашмя, и хлопнуло так, что у стойки подпрыгнул стакан с ручками.

С антресоли захлопали крылья.

Феликс слетел с места, прошёл над всем холлом и сел на стойку. В закрытом помещении крупная птица звучит тяжело, и таких взмахов было четыре или пять.

В холле стало очень тихо.

— Вот, — сказал Денисов, поднимая папку. — Любая нештатная ситуация, и ты летишь.

— Я не летел, — заявил Феликс.

— Ты пролетел восемь метров, — указал Денисов.

— Я сменил позицию, — настаивал комендант. — Резкий звук снизу означает падение или нападение, старший обязан выйти на точку обзора.

Денисов был прав. И он подсветил проблему, которая сначала была не так очевидна.

— В субботу ты будешь заперт, — строго обозначил я.

— В подсобке лететь физически невозможно, там метр восемьдесят от стены до стены и полки.

— Взлететь на полку ты сможешь. И этого хватит.

— Кому хватит? — спросил Феликс.

— Быку, — сказал я.

Феликс замолчал.

— Дверь подсобки деревянная и выходит прямо в холл, — сказал я. — От места, где встанет бык, до неё четыре метра. Хлопанье крыльев через такую дверь слышно, я вчера проверял, пока ты стучал. Ему не надо тебя видеть, ему достаточно услышать. На том видео он пошёл в опору голубятни оттого, что сверху хлопнул один голубь.

— Один, — повторил комендант.

— Обычный сизый голубь весом в триста граммов, — сказал я. — А ты весишь три кило и хлопаешь так, что у Любы прыгают ручки в стакане.

Феликс распушился и сложил перья обратно.

— Все совы летают бесшумно, — сказал он с достоинством. — Это общеизвестно.

— Это нормальные совы, — согласился я. — А ты магическая химера, которая шлёпает крыльями, как тюлень в цирке.

Саня прыснул в кулак.

Ксюша попыталась не смеяться, не справилась и ушла за стойку разглядывать журнал записи.

— Прошу отразить оскорбление, — возмутился Феликс.

— Отражено, — сказал Денисов, не поднимая головы и сдерживая смех.

— А Паскаль? — сказала вдруг Ксюша из-за стойки.

Все посмотрели наверх.

— У него тоже крылья, — сказала Ксюша. — Мы же видели, он их раскрывал, когда они с Феликсом дрались из-за бутерброда.

На шкафу шевельнулось.

Паскаль проступил из стены и пошёл вниз, меняя цвет на тёмно-зелёный с красными пятнами по хребту, что у него означает крайнюю степень оскорблённого достоинства.

— Я ими не хлопаю, — сказал он.

— А что ты ими делаешь? — спросил я.

— Я их раскрываю, когда есть настроение.

— Беззвучно?

— Абсолютно.

— Паскаль, — сказал я. — Я стоял в двух метрах. Ты раскрылся со звуком, с каким раскрывают старый зонт. Хлопок и щелчок.

— Щелчок это сустав, — сказал Паскаль. — За суставы я не отвечаю.

— Бык тоже не будет разбираться, чей это сустав, — сказал я. — В общем ты тоже представляешь опасность. Случись что-то неожиданное — а зная наше везение, оно обязательно случится — и мы потом будем отскребать кого-нибудь от эфирографа.

Дальше я объявил решение, потому что обсуждать тут было нечего.

— Оба летающих едут ко мне домой, — сказал я. — Сегодня вечером я забираю вас обоих, вы ночуете у нас и сидите там всю субботу. Возвращаетесь в воскресенье утром.

— А рация с ошейником? — спросил Феликс.

— Рация остаётся в клинике, — сказал я. — Операция «связь из подсобки» отменяется.

Комендант выпрямился и какое-то время молчал.

— Требую внести в журнал, — заявил Феликс.

— Диктуй, — сказал Денисов.

— «Изменение диспозиции по инициативе руководства. Причина: несовместимость коменданта с посторонним зверем четвёртого уровня по акустическому признаку. Инициатива личного состава отсутствует».

— Записываю, — пробормотал Денисов.

— И про хамелеона отдельной строкой, — повысил голос Феликс.

— «Аналогично по хамелеону», — вздохнул Денисов.

— Не аналогично, — парировал Паскаль с середины стены. — У меня другое основание. У него крылья, а у меня суставы.

— «Аналогично по хамелеону, с особым мнением хамелеона».

— Вот теперь верно, — сказал Паскаль.

Из прохода послышалось негромкое:

— А кто старший по холлу на ночь?

Нюша спросила это, не двигая ничем, кроме глаз. Феликс развернулся к ней.

Осматривал он её долго, сверху донизу, обвёл взглядом стойку, вернулся и проверил ещё раз, и всё это время в холле никто не говорил.

— Она, — сказал комендант.

Нюша задрала пятачок и встала ещё прямее.

— Я оправдаю доверие, — сказала она.

— Молчи, — сказал Феликс. — Ты в роли.

***

Из смотровой я вышел в два, снимая перчатки на ходу.

Утро прошло конвейером. Кролик с отросшими коренными зубами, две прививки и Кисель, на котором я потерял двадцать минут, потому что котёнок третий раз подряд отказывался от шприца, пока Ксюша не догадалась подогреть смесь до температуры тела.

У стойки меня ждала Люба. Она посмотрела на пустой коридор и поманила меня пальцем.

— Звонил Пахомов, — начала она.

Я бросил перчатки в бак.

— Когда? — спросил я.

— В час десять, — сказала Люба. — Я записала. Михал Алексеич, он пьяный был.

— Уверены?

— Та я что, пьяных не слыхала? — сказала она. — Он слова тянул и дышал в трубку. И громко очень говорил, знаете, как говорят, когда сами себя подзаводят.

— Что хотел?

— Дату, — сказала Люба. — Требовал, чтоб я ему прямо сейчас назвала день, когда зверя вернут. Я говорю, четырнадцать суток карантина. А он мне такое сказал, что я записывать не стала.

— И правильно. А что записали?

Она взяла листок из-под стакана с ручками.

— Если вкратце, — сказала Люба. — «Я на вас жалобу уже накатал». И потом ещё: «Добрые люди подсказали, куда нести».

В холле стало тихо.

Я взял листок и прочитал сам, потому что на слух и глазами это читается по-разному.

— Так и сказал? Добрые люди?

— Да, — сказала она. — Я переспросила, какие такие добрые люди. А он засмеялся и бросил трубку.

Я положил листок на стойку и стал считать.

Мшистого я принял поздним вечером в понедельник позапрошлой недели и в ту же ночь завёл карту с отметкой о поступлении неизвестного животного. Четырнадцать суток от этой даты. Я сложил, проверил себя и получил среду.

— Среда, — сказал я вслух.

— Что среда? — спросила Люба.

— В среду у Мшистого кончается карантин, — сказал я. — С этого дня удерживать его на законных основаниях я больше не могу. Владелец опознан по чипу, зверь оформлен на него, и требование вернуть его становится законным.

За спиной открылась дверь ординаторской.

Денисов подошёл, ничего не спрашивая, достал из папки серый лист с оттиском вместо марки и положил его рядом с запиской Любы.

Я посмотрел на дату.

— Значит в четверг его нужно отпускать, — сказал Денисов.

— Да, — кивнул я.

Люба перевела взгляд с одного листа на другой.

— Так вы ж сказали среда, — не поняла она.

— На следующий, — сказал я. — Среда последний, в четверг отпускаем.

Оба листа я повернул к себе, потому что мне нужно было увидеть их рядом.

В среду кончается моё право держать зверя. В четверг приезжает Комарова.

— Кирилл, — сказал я негромко, потому что в коридоре уже сидели двое. — Скажи мне, я всё правильно понимаю?

— Вы всё правильно понимаете, — сказал Денисов.

— Журналы она уже читала три раза и ничего не нашла, — сказал он. — Она приедет с жалобой владельца на руках, поданной за несколько дней до выезда и принятой в работу.

— На что будет жалоба? — спросил я.

— На незаконное удержание чужого животного, — сказал Денисов. — Основание для выезда у неё уже есть, а это будет повод. Пунктом первым в акте.

Я стоял и смотрел на два листа.

Сделано всё было аккуратно. Владелец сам подаёт жалобу, инспектор приезжает на следующий день после того, как у клиники кончается право держать зверя, и до тех пор, пока не положишь бумаги рядом, это выглядит совпадением.

— Михал Алексеич, — сказала Люба. — А кто ж ему подсказал?

Я подумал.

Первое, что напрашивалось, я вслух говорить не стал. Слишком уж легко оно напрашивалось.

— Не знаю, — сказал я. — И вот это мне не нравится больше всего. Пахомов не тот человек, который сам ходит в надзор. Он трус, он показал это на осмотре, врал мне про адрес и путался. Такие сами жалоб не пишут.

— Значит, кто-то помог, — сказал Денисов.

— Именно, — сказал я. — И я даже не понимаю, откуда он это взял. Мы Пахомова видели один раз, он ушёл ни с чем и с тех пор только звонил.

Денисов достал ручку.

— Справку о звонке подошью к материалам Мшистого, — сказал он. — Время, содержание, кто принял. Любовь Степановна, напишу я, вы прочитаете и распишетесь, что с ваших слов записано верно.

— Распишусь, — сказала Люба.

Из прохода донёсся шёпот.

— Кто такой Пахомов?

Нюша стояла на своём месте, всё в той же позе, и шевелила только пятачком.

— Хозяин Мшистого, — сказал я.

Она помолчала.

— При Мшистом эту фамилию не произносите, — сказала Нюша. — У него от неё пульс скачет, я слышу через стену.

— Слышишь через стену? — спросил я.

— Я в проходе стою, — сказала Нюша. — Мне всё слышно. Я вообще много чего слышу.

Из смотровой вышла хозяйка кролика, я проводил её до стойки, договаривая на ходу.

— Хондропротекторы в еду не мешать, — сказал я. — Он их выплюнет вместе с едой и потом две недели будет обходить миску. Кладите на корень языка и придерживайте морду.

***

Я вызвал такси на половину восьмого.

Собирались мы двадцать минут, потому что Феликс потребовал внести в опись всё, что кладут внутрь, Паскаль отказался ехать в переноске, где возили Киселя, объяснив это тем, что она пахнет чужой болезнью.

Машина ждала у бордюра с работающим двигателем. Обе переноски я поставил на заднее сиденье рядом с собой, сетками к себе, и придержал рукой.

Водитель посмотрел в зеркало.

— Кого везём? — спросил он.

— Сова и хамелеон, — сказал я. — С работы забираю.

— А. Понятно.

Что ему стало понятно, я уточнять не стал.

Я держал руку на переносках и думал о том, что делаю.

Двадцать один год мне было последний раз сорок лет назад. Тот мальчик жил в общежитии и не имел ничего, кроме конспектов. Скажи ему кто-нибудь, что он повезёт через весь Питер говорящую сову и говорящего хамелеона, спрятанных от государства, он покрутил бы пальцем у виска.

Машину тряхнуло на выбоине.

Переноски подскочили и стукнулись друг о друга углами.

— Ой! — сказали слева. И голос подозрительно был похож на Феликса.

Водитель дёрнул головой и посмотрел в зеркало.

— Было неожиданно, да, — продолжил я так, чтобы было похоже будто я ойкал.

Он посмотрел ещё раз и вернулся к дороге, а перед светофором перестроился и взял правым колесом вторую выбоину, глубже первой.

Переноски поехали.

— Да что ж такое! — сказал Паскаль. — Я держусь когтями! У меня когти по пластику скользят!

— Прошу вести аккуратнее, — сказал Феликс.

Сказал он это своим дикторским голосом, которым объявляет пункты особого мнения, и в закрытой машине его было слышно очень хорошо.

Водитель ударил по тормозам.

Сзади посигналили. Он поднял руку, извиняясь, тронулся и уставился в зеркало круглыми глазами.

Ну, приехали!

Глава 7

Я развернул обе переноски сетками к спинке сиденья.

Говорить надо было немедленно, потому что пауза здесь стоила дороже любой ерунды, которую я мог сказать.

— Я в цирке выступаю, — сказал я скучным голосом.

— Где? — неверящим тоном спросил водитель.

— В цирке. Номер с говорящими животными. Там динамики в переносках, запись идёт с телефона, мы синхрон репетируем. Аппаратура китайская, срабатывает от тряски.

Он молчал полквартала.

— От тряски, значит, — сказал водитель.

— Уже второй комплект, — ответил я. — Первый я вернул.

Он выдохнул и расслабился, потому что в дешёвый динамик поверить легче, чем в говорящую сову.

Из-под сиденья послышалось бубнение.

Света в переноске у Феликса теперь было мало, и он взялся за единственное, что ему осталось.

— Позднее торможение, — говорил он вполголоса. — Перестроение без указателя поворота. Нарушение рядности.

Я кашлянул.

— Дистанция не выдерживается вообще, — продолжал комендант.

Я кашлянул громче.

— Вы бы горло полечили, — посоветовал водитель.

— Простыл, — сказал я. — На работе сквозняки.

— А где выступаете-то? — спросил он вдруг. — Я бы с детьми сходил, у меня младшая как раз животных любит.

Вот тут я понял, что расплата пришла быстрее обычного.

— Дом культуры на Ветеранов, — сказал я. — Только у нас программа не постоянная, мы приезжаем.

— А когда будете?

— Афишу вешают за две недели, — сказал я. — Точнее не скажу.

— Творческая работа.

Я согласился, что творческая. И прошипел в сторону переносок:

— А ну-ка тихо там оба, а то снимут с довольствия.

Молодец, Покровский. Теперь у тебя цирк на Ветеранов и человек, который повезёт туда двоих детей.

Остаток дороги комендант рецензировал езду, я кашлял, а водитель рассказывал, что раньше работал на грузовых. У подъезда он вышел и помог мне выставить переноски на асфальт, хотя я не просил.

— Слушайте, — сказал он. — А он точно записанный?

— Кто? — спросил я.

— Ну который «прошу вести аккуратнее», — сказал водитель. — Прямо как живой ругался.

— Точно записанный, — сказал я. — Только качество ужасное. Придётся всё переписывать.

Я взял переноски и пошёл к подъезду.

За спиной хлопнула дверь машины, и стало слышно, как он с кем-то говорит по телефону.

— Слушай, — говорил водитель. — Сейчас расскажу, кого вёз.

В прихожей горел свет.

Обе переноски я открыл прямо на полу.

Феликс вышел первым, осмотрел прихожую и поднялся на спинку кухонного стула, где устроился как на насесте. Паскаль ушёл по шторе на карниз, свесил хвост и стал серым в тон обоям, оставив зелёными только глаза.

— Полка висит косо, — сказал Феликс.

Я стягивал ботинок и не сразу понял, о чём он.

— Какая полка? — спросил я.

— Над тумбочкой. Уклон вправо, градуса два.

— Пыль на верху шкафа, — продолжил за ним Паскаль. — Отсюда отлично видно. Слой ровный, значит, лежит давно.

— Холодильник грязный, — сказал Феликс, повернув голову к кухне. — Дверца шкафчика не закрыта до конца, там горит лампа и стоят три предмета. Чайник без воды. Розетка над столом не заземлена.

Я сунул ботинки под тумбочку.

— Мы сутками работаем, — сказал я. — Домой приезжаем спать. Пыль на шкафах стоит у нас в списке дел последней, и очередь до неё не доходит.

— Беспорядок в быту есть первый признак общего упадка дисциплины, — настаивал Феликс.

— Спасибо, — легко сказал я.

— Перехожу к инспекции санузла, — сказал комендант и слетел со стула.

Щёлкнул замок.

Олеся вошла с сумкой в одной руке и ключами в другой, и по тому, как она поставила сумку, было видно, какая была смена. Она увидела сову посреди коридора и хамелеона на карнизе и улыбнулась.

— О, — протянула Олеся. — У нас гости.

Феликс договорил то, что начал.

— И ужин не приготовлен, — сказал он.

Улыбка у неё сошла.

Она постояла секунду, молча сняла пальто, повесила его, разулась и прошла мимо совы в спальню. Дверь она закрыла плотно, без стука.

В прихожей стало тихо.

Я присел перед Феликсом на корточки, потому что сверху вниз такие вещи не говорят.

— Ты обнаглел, комендант, — хмыкнул я.

Голос я не поднял.

— Профсоюз тебе сделали, — сказал я. — Требования рассмотрели, особое мнение выслушали, честь офицерскую признали письменно. Меру ты за этим потерял.

Феликс молчал.

— Мы с Олесей пашем, — родолжил я. — Она приходит домой в восемь вечера с ног валясь, и это её дом. Тебя сюда привезли гостем, ради твоей же безопасности, потому что завтра в клинике будет зверь, при котором тебе находиться нельзя.

— Я понимаю обстановку, — сказал Феликс.

— Обстановку ты понимаешь. Ты человека не понимаешь. Олесю обижать нельзя. Ещё одно слово таким тоном, и ночевать ты будешь на балконе, и никакой устав тебе не поможет, потому что балкон это моя территория.

Комендант сжался и стал ощутимо меньше.

— Михаил прав, — поддержал с карниза Паскаль.

Феликс поднял голову.

— Я не против, чтобы ты был главным, — сказал Паскаль. — Мне всё равно, кто главный, у меня своя работа. Но ты берега перестал видеть, Феликс. Следи за собой, а не только за полками. И другими зверями.

Феликс долго смотрел в одну точку у плинтуса, и по нему было видно, что он заново прокручивает всё сказанное за последние пять минут и что удовольствия ему это не доставляет.

— Признаю, — сказал он так тихо, что я едва разобрал. — Нарушил субординацию гостя.

Он помолчал.

— Я извинюсь, — сказал комендант.

Лететь он не стал.

Он пошёл к спальне пешком, переваливаясь и стуча когтями по паркету, и шёл он эти шесть метров долго.

В дверь он постучал клювом.

Дверь открылась.

Олеся стояла на пороге в домашней футболке, с полотенцем в руках, и смотрела вниз.

Феликс поднял голову.

— Я зарвался, — сказал он. — Права не имел. Мне объяснили, и я согласен со всем. Простите.

Она присела на корточки.

— Иди сюда, — сказала Олеся.

Она взяла его обеими ладонями под грудь, он позволил и даже не растопырил крылья, хотя обычно на руки никому не давался, кроме Ксюши, и то через раз.

Олеся прижала его к себе.

— Я всё понимаю, — сказала она. — Я тебя всё равно люблю, пернатый бюрократ. Только меру знай.

— Я за вас переживаю, — выдохнул Феликс ей в плечо.

— Знаю.

Она включила лампу на кухне и открыла холодильник.

Феликс был прав. Початая банка огурцов, кусок сыра, полпалки колбасы и молоко на дверце.

— Ужин из того, что есть, — сказала Олеся.

— Мой любимый жанр, — улыбнулся я.

Хлеб был, и это решало дело.

Я резал, она раскладывала, и через десять минут на столе стояли бутерброды, чайник и блюдце с кормами, которые я взял из клиники специально для зверей.

Феликс ел молча. Он не сказал ни слова. Я это заметил, но хвалить не стал.

Паскаль спустился по шторе на стол, прошёл по нему и остановился напротив Олесиной чашки, глядя в неё сверху.

— Сладкое есть? — спросил он.

— Нет, — ответил я.

— Я спросил не у вас.

— У тебя поджелудочная, — также продолжил я. — Эклер на этой неделе ты уже получил. Следующий по расписанию.

Олеся встала и открыла шкафчик над мойкой.

Порылась она недолго и достала пакет сушёных бананов, о котором я вообще не помнил и который лежал там, судя по всему, давно.

— Вот, — сказала Олеся. — Это же не эклер.

Паскаль развернулся к пакету.

Я забрал у неё пакет и прочитал таблицу на обороте. Читать такие вещи я приучен давно.

— Сорок семь граммов сахара на сто, — сказал я.

— Сколько? — спросила Олеся.

— Сорок семь, — сказал я. — В свежем банане около двенадцати. Из сушёного ушла вода, а сахар остался, и на ту же дольку его теперь приходится вчетверо больше.

Я достал один кружок, отломил от него четверть и положил её перед хамелеоном, а остальное убрал и закрыл пакет.

— Вот это предел, — сказал я. — Две дольки, и у него скакнёт глюкоза так, что задние лапы перестанут держать, и я потом буду сидеть тут до утра и капать ему физраствор.

Он взял четвертинку, положил её на язык и стал жевать.

Жевал он долго, с закрытыми глазами, поворачивая голову то одним боком, то другим, будто ему налили что-то дорогое и он решал, стоило оно того или нет.

— Приемлемо, — сказал Паскаль.

Олеся засмеялась и уронила бутерброд.

На следующее утро, в субботу кофе я пил стоя, потому что торопился.

Времени было без двадцати восемь, рубашку я застёгивал одной рукой, а второй держал чашку, Олеся смотрела на это и молчала.

— Слушайте оба, — начал я.

Феликс сидел на холодильнике. Паскаль висел на карнизе и слушал одним глазом, вторым он следил за вороной на подоконнике.

— Сидеть обоим тихо, — сказал я. — К окнам не подходить. Звонок в дверь, звонок в домофон, шаги на лестнице, стук от соседей. Ни единого слова, пока за дверью кто-то есть.

— Запрет распространяется на комментарии шёпотом? — спросил Феликс.

— Распространяется, — сказал я.

— Уточняю, — сказал комендант. — Шёпот через закрытую дверь не проходит, у меня есть наблюдения.

— Все равно лучше молчать, — сказал я. — Как можно больше.

Феликс подумал и принял.

— Да я с ними посижу, — сказала Олеся, переворачивая рубашку. — Мне только к вечеру ехать, Марина на банкет вызвала, какую-то делегацию кормят. Днём я дома.

— Кто является старшим по квартире после вашего ухода? — деловито спросил Феликс.

Олеся поставила утюг на пятку.

— Я, — сказала она. — И в твоём присутствии тоже я.

Комендант кивнул.

— Принято без возражений, — сказал он.

Обувался я в прихожей.

— Лампу включите, — сказал Паскаль с карниза. — У окна дует, а мне надо держать температуру. Я вам не тропический же.

— Одно другому не мешает, — сказал я.

— Включу, — сказала Олеся.

Я взял ключи и вышел.

Уже с лестницы, закрывая дверь, я услышал из-за неё приглушённое.

— Олеся, у вас есть чистая тряпка? Я нашёл пыль. Хочу протереть.

***

В десять ноль пять фургон стоял у крыльца пет-пункта задом, с опущенным трапом, двигатель на нём не глушили.

На трапе стоял бык.

Передними ногами он стоял на металле, задними ещё в кузове, и дальше не шёл. В холке он был мне выше макушки, тёмно-бурый, с широким лбом и коротким рогом, спиленным и обточенным до тупого. Бока у него ходили часто и мелко, а мышца на левом плече дрожала отдельно от всего остального.

Двое в спецовках тянули его за недоуздок, упираясь пятками в трап, и один при этом объяснял ему всё, что о нём думает.

Бык сделал шаг назад.

— Стоп! — велел я. — Отпустите верёвки.

Старший обернулся.

— Вы кто? — спросил он.

— Я тот, к кому вы его везли, — сказал я. — Отпустите верёвки и отойдите от него на два шага. Оба.

Они отпустили.

С места он не сошёл, но задняя нога у него сдвинулась, и он перенёс на неё вес, что было уже лучше.

— Где сопровождающий от питомника? — спросил я.

— Заболел, — сказал старший и вытер лоб рукавом. — Ночью, живот. Мы в восемь утра узнали, замену искать негде, бык уже стоял в кузове. Нам сказали, вези так, он смирный.

На крыльцо за мной вышли Ксюша и Саня.

— Смотрите оба, — сказал я им. — Зверь четвёртого уровня, полчаса дороги, чужой двор, ни одного знакомого запаха на весь квартал. И при этом двое тянут его за шею туда, куда он не видит.

— И что? — спросил Саня.

— И он будет стоять, пока вы не устанете, — сказал я. — А дёрнете сильнее, он пойдёт в другую сторону и по дороге сложит вам трап.

Старший посмотрел на трап.

— Ксюша, — сказал я. — Иди сюда.

Она поднялась на трап и зашла к быку сбоку.

Бык скосил на неё лиловый глаз с горизонтальным зрачком и повёл ухом. Ксюша молча положила ладонь ему на шею повыше плеча и больше ничего не делала.

Дрожь на боках стала реже, позже ушла совсем, бык опустил голову сантиметров на десять.

«…тёплое рядом… тёплое стоит и не тянет…»

— Хорошо, — сказал я. — Держи ладонь и никуда не убирай.

Дальше я поднялся на трап сам.

Подошёл к быку под левый бок вплотную, так что моё плечо встало у его лопатки, постоял пару секунд, чтобы он почувствовал меня целиком, и сделал шаг вперёд, к дверям клиники.

Бык повернул голову и пошёл за мной, шаг в шаг, стуча по металлу. Он сошёл на асфальт, поднялся на крыльцо и тяжело ввалился в холл, задев боком косяк так, что тот заскрипел.

Перевозчик снял кепку.

— Ё-моё, — сказал он. — Это что за гипноз?

— Никакого гипноза, — сказал я. — У травоядных слепое пятно прямо перед мордой. Того, кто тянет за недоуздок спереди, он не видит и только чувствует, что его душат, а слева, у лопатки, он видит всё. Зверь с тяжёлым Ядром идёт туда, где рядом идёт спокойное живое тепло.

— Это где так учат? — спросил старший.

— В старых учебниках. Их сейчас никто не читает.

Саня захлопнул борт.

Грохнуло на весь двор. Я обернулся и увидел, как бык в холле дёрнул головой и как Ксюша тут же положила ладонь обратно ему на шею.

— Понял? — спросил я.

— Да, — отохвался Саня. — Тихо.

Старший полез в кабину.

— Будем к пяти! — крикнул он из окна и добавил напарнику вполголоса, но я стоял близко. — Надо запомнить, про тепло-то. Нам его ещё грузить.

Фургон уехал.

В холле Люба говорила женщине с переноской на коленях тем голосом, каким говорит, когда в помещении происходит что-то, чего клиенту знать не нужно.

— Да не волнуйтесь вы, — говорила Любовь Степановна. — Ваш приём через десять минут, Екатерина Андреевна уже руки моет. А это к нам на передержку, до вечера постоит.

Пуховик стоял в створе дверей, он смотрел на быка не отрываясь.

А Титан занял половину холла.

Он встал между стойкой и коридором, дышал тяжело и шумно, и от него на всё помещение шёл запах.

Я собрал всех к стойке.

— Оставлять его на ногах нельзя, — сказал я. — Ему тут стоять до пяти вечера в чужом помещении, а с двенадцати здесь будет ходить посторонний человек и разговаривать.

— Он спокойный, — сказала Ксюша.

— Пока ты его гладишь, — напомнил я. — Семь часов подряд ты столько не выдержишь. Считаем дальше. Упала миска. Просигналил грузовик на улице.

— И он пошёл, — понял Саня.

Все посмотрели в конец коридора.

— Седация, — сказала Смолина.

— Да, — согласился я.

Денисов снял очки.

— Я обязан спросить, — сказал он. — У нас лицензия до второго уровня. Если это ляжет в журнал как манипуляция с животным четвёртого, Комарова в четверг прочитает это первым делом.

— Мы его не лечим, — сказал я. — Мы его держим. Он не поступал за медицинской помощью, у него ничего не болит, и никакого вмешательства мы ему не делаем.

— А седация? — спросил он.

— А седация тут мера безопасности при временном содержании, — сказал я. — Владелец передал зверя на передержку и просил обеспечить покой, я обеспечиваю. Лечение это восстановление здоровья, а восстанавливать нечего, зверь здоров.

— Тогда оформлям через договор передержки, — сказал Денисов. — Отдельным листом наблюдение, кто, когда и на каком основании. Уровень напишу прямо, скрывать его бессмысленно, он в паспорте.

— Пишите прямо, — сказал я. — И приложи телефонограмму от питомника.

Смолина взяла калькулятор.

Она обошла быка кругом, посмотрела на него от стойки, постояла у плеча и вернулась.

— Одиннадцать сотен, — сказала она. — Может, двенадцать, но я буду считать по одиннадцати. По индукции четыре миллиграмма пропофола на килограмм, это четыре и четыре грамма. Релаксант по нижней границе.

— Считайте на десять процентов ниже, — сказал я.

— Обоснуйте, — сказала Смолина.

— Он двадцать минут простоял на трапе на адреналине, — сказал я. — Сердце гонит, кровь идёт быстро, препарат разойдётся быстрее обычного. На полной дозе вы положите его глубже, чем нужно, и встанет он к семи вечера.

Она пересчитала.

— Три и девять, — сказала Смолина.

— Хорошо, — согласился я. — Ляжет через три минуты, спать будет четыре с половиной часа. В четырнадцать я его слушаю, в шестнадцать он начнёт вставать.

Работали втроём. Саня держал недоуздок, Ксюша стояла у морды и не убирала ладонь, а Смолина выбрила пятно на шее и поставила катетер в яремную вену с первого раза.

Титан медленно моргнул, второй раз ещё медленнее, переступил задними ногами и стал оседать. Садился он долго, сначала на передние колени, следом всем боком, и когда лёг, плитка под ним отчётливо гуднула.

— Одиннадцать двадцать пять, — записывая сказал Денисов.

Я присел рядом и послушал руками. Ядро шло глубоко и медленно, ровным широким ритмом, какой бывает у тяжёлых зверей, и сбоев на выдохе я не поймал.

[Вид: эфирный бык-тяжеловоз |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 4 |

Сила 92 / Ловкость 11 / Живучесть 88 / Энергия 71 |

Состояние: медикаментозный сон]

— Норма, — сказал я.

В кладовку я ушёл, прикрыв за собой дверь, сел на корточки у короба и постучал по стене костяшкой два раза.

— Слышишь меня? — спросил я.

«Слышу, — сказал Вэллор. — Плохо. Ты как будто в подъезде».

— А его слышишь?

Дракон помолчал.

«Я его не слышу, но чувствую, — сказал он. — Он лежит на всё помещение, и под ним ничего не разобрать. Меня тоже не разобрать, если ты про это спрашиваешь».

— Именно про это, — сказал я. — Он спит. Работает?

«Работает. Даже лучше, — сказал Вэллор. — У спящего нет всплесков».

— Тогда лежи и с полудня молчи, — сказал я.

«Мне и так не с кем тут болтать».

Без десяти двенадцать Пуховик обошёл спящего быка по дуге и лёг на плед у стойки, мордой к двери. Нюша вышла в проход и замерла.

Я прошёл по холлу и прогнал всех троих по фразам, как вчера.

— Вениамин Сергеевич, туда нельзя, там карантинный бокс, — сказала Смолина, поправляя халат. — У меня там зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.

— Туда не надо, там ремонт, — сказал Саня, опираясь на швабру.

— Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? Там же оборудование, — сказала Ксюша.

— Годится, — сказал я.

Люба стояла за стойкой у окна и смотрела на улицу.

Она замерла с журналом записи в руках, и по этому молчанию я всё понял ещё до её слов.

— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна. — К вам молодой человек. С чемоданом на колёсиках.

Я поправил воротник халата.

— Начали, — скомандовал я.

Глава 8

Чемодан на колёсиках застрял в пороге, Веня дёрнул ручку, поднял его и внёс на руках.

— З-здравствуйте, — выговорил он Любе. — Я к П-п… к П-покровскому. Гадицкий, Вениамин Сергеевич.

— Ждём, — откликнулась Любовь Степановна.

Он поставил чемодан, поправил очки и поднял глаза.

Дальше он перестал двигаться.

Титан лежал посреди холла, занимая половину пространства, дышал так, что было слышно от дверей. Гадицкий смотрел на него. Ручка выскользнула из пальцев, и чемодан с грохотом завалился набок.

— Т-тяжеловоз, — выдохнул он. — Четвёртого. Настоящий.

Заикание у него на этих трёх словах кончилось.

Он пошёл к быку, обошёл его от головы к хвосту и остановился в метре от плеча. Стоял он там долго, наклонив голову набок, один раз присел на корточки, чтобы посмотреть, как ходят рёбра.

Потом он вспомнил про руку.

— Извините, — спохватился Гадицкий, разворачиваясь ко мне. — Здравствуйте. Откуда вы его нашли?

— Он на передержке. — Я кивнул на быка. — Владелец попросил обеспечить покой до вечера.

— П-понятно, — кивнул он.

Больше про быка он ничего не спрашивал, поскольку человеку хватило объяснения, которое сходится, проверять его он не собирался.

Я представил команду.

Он заикался на каждом имени и всякий раз отвечал полным «очень приятно», а перед Смолиной ещё и наклонил голову, потому что Екатерина Андреевна посмотрела на него ровно так же, как смотрит на всех, а выдерживают этот взгляд немногие.

Люба подняла чемодан и поставила его к стойке.

Мимо Пуховика Гадицкий прошёл, скользнув по нему глазами.

— Ага, — обронил он и пошёл дальше.

Барс встал, обошёл стойку и лёг снова, на метр ближе к чемодану, положив морду на лапы. Гадицкий этого не заметил. Я заметил и решил разобраться позже.

Мы всё сделали правильно.

Пуховик лежал легально, с бумагами для четвёртого уровня, с оформленной регистрацией и оплаченной пошлиной, и для эфирного тополога он был самой скучной вещью в этом здании.

— Ой, а можно я вам сначала покажу новое крыло? — выпалила Ксюша. — Там же оборудование!

— М-можно, — кивнул Гадицкий.

В новом крыле он ожил.

Он потрогал эфирный анализатор, открыл и закрыл дверцу второй смотровой, заглянул в стационар, постоял у стойки с расходниками и спросил про мощность общего контура.

— Двенадцать условных единиц по паспорту. При монтаже намеряли одиннадцать и восемь.

— А п-просадка на пиковой нагрузке?

— В пределах десяти процентов, — тут же ответил я. — Больше не видел.

Он записал это в папку, я успел заметить, что записывает он мелко и очень быстро.

Из холла доносился голос Любы, принимавшей оплату. В коридоре у первой смотровой сидели двое с переносками и ждали Смолину.

На обратном пути Гадицкий поравнялся с Нюшей.

Она стояла неподвижно, глядя перед собой, двигалось у неё только ухо. Он остановился и посмотрел на неё.

— К-какой умный взгляд у поросёнка, — восхитился он.

— Она у нас воспитанная, — отозвалась Люба из-за стойки.

— Это в-видно, — согласился Гадицкий и пошёл дальше.

Нюша не шевельнулась. Я поставил себе галочку не забыть об этом, потому что похвала, доставшаяся при исполнении роли, у нас в клинике обязательно требует оформления.

У поворота он остановился и посмотрел в конец коридора.

— А т-там что?

Саня оперся на швабру.

— Туда не надо, там ремонт, — буркнул он. — Раствор не застыл, наступите и по всему полу разнесёте.

Смолина вышла из смотровой с картой в руках.

— Там карантинный бокс, — отрезала она. — Зверь на четырнадцатых сутках с неустановленным анамнезом. Я вас туда не пущу и себя тоже.

Гадицкий отступил на шаг.

Он посмотрел на свои руки, перевёл взгляд на дверь в конце коридора и вернулся к рукам.

— П-понял, — сказал он. — Я туда не пойду.

У стойки его ждал Денисов с двумя листами.

— Вениамин Сергеевич, — сказал он. — Две подписи. Первый лист это ваш допуск в помещения, второй обязательство о неразглашении сведений о клиентах.

— А это обязательно?

— Обязательно, — сказал Денисов. — У нас в картах адреса и телефоны владельцев. Вы их весь день будете видеть. Значит, подписываете.

Гадицкий прочитал оба листа целиком, от первой строки до последней.

— Хорошо составлено, — сказал он и подписал.

Денисов пробил листы дыроколом и убрал в папку.

Человек, дочитывающий бумагу до последней строки, обычно и сам пишет так, что его бумаги стоит читать целиком.

Люба посмотрела на часы над стойкой.

— В час у нас обед, — объявила она. — Все за стол, у нас так заведено. Вы борщ едите?

— Ем. А м-можно я до часу посижу рядом с быком?

***

На кухне кипел чайник, и Олеся его не слышала.

Она сидела за столом с телефоном в руке и третий раз перечитывала список, который прислала Марина. Делегация на тридцать человек, зал закрывают целиком, накрывать надо в один заход. Половина позиций была отмечена галочками, у остальных стояли вопросительные знаки, и Марина, судя по этим знакам, сама ещё ничего не решила.

Паскаль сидел на спинке стула напротив и смотрел на сахарницу.

Смотрел он на неё с той минуты, как Олеся села за стол, цвет у него был ровный, песочный, под столешницу.

— У меня стресс от переезда, — протянул он.

— Угу, — отозвалась Олеся, не поднимая глаз.

— Стресс требует глюкозы. Это физиология, а не каприз.

— Сорок семь граммов на сто. Михаил сказал, четвертинка в сутки. Четвертинка была вчера вечером.

— Вчера был другой день.

— Нет, — отрезала она и поставила против котлет галочку.

Паскаль развернулся к окну и стал тёмно-зелёным.

Олеся отложила телефон и посмотрела на вытяжку.

Феликс сидел там с самого утра. На «стресс требует глюкозы» он открыл клюв, и Олеся успела приготовиться к докладу про нарушение режима питания личным составом. Клюв закрылся молча.

— Что такое, Феликс?

Он не ответил.

Она подождала. Уже знала, что молчание у него бывает двух видов, и это было второе, при котором лучше не торопить.

Феликс слетел на стол.

Сел он на дальний конец, боком, так, что смотрел в окно, а не на неё, и стал перебирать когтями по клеёнке.

— Я не всегда себя контролирую, — сказал он.

Голос у него был не тот, каким он объявляет пункты. Слова он подбирал по одному, с долгими паузами, и на второй паузе Олеся поняла, что говорить об этом ему трудно и что он всё равно скажет.

— Вчера я это понял. Мне сказали, и я согласился. А потом я сидел и думал, почему так вышло, и до утра не придумал.

— И сейчас придумал?

— Сейчас придумал. Вы все хрупкие.

Олеся молчала.

— Я это вижу каждый день, — сказал Феликс. — С антресоли видно всё. Михаил ходит в бытовку к людям, которые бьют его по лицу. Ксюша берёт голыми руками то, что кусается, и удивляется, когда её кусают. Саня лезет вперёд всех и только потом думает. Ночью в клинике только дежурный и я.

Он замолчал и повернул голову к окну.

— Я боюсь, что если я перестану смотреть, — сказал комендант. — Пыль, розетки, замки, кто где стоит и кто куда пошёл. Если я перестану, кто-нибудь ошибётся один раз. И его не станет.

Чайник давно выключился сам.

— Я умею только придерживаться устава, — сказал Феликс. — А больше я ничего не умею. Летаю я плохо, вы это вчера слышали. Драться я не умею. Это единственное, чем я могу — вас держать.

Олеся встала.

Она включила чайник заново, дождалась, пока он вскипит, и налила две чашки. Одну поставила себе, вторую рядом с совой, хотя сова чай не пьёт и оба это знали.

Феликс посмотрел на чашку. А потом выразительно посмотрел на Олесю. С благодарностью, за то что его считают за человека.

Потом она села ближе.

— Я помню клетку, — сказал Феликс, глядя на чашку. — Меня оставили у двери клиники под покрывалом. Я сидел в темноте и не знал, кто откроет. Мог открыть кто угодно.

— Открыл Михаил, — подсказала Олеся.

— Да. С тех пор я слежу, чтобы у него всегда было кому открыть.

Олеся положила ладонь ему на спину и один раз погладила по перьям. Феликс не отодвинулся.

— Я тебя поняла. И Михаил понял, поэтому он вчера не кричал. Он вообще редко кричит, а на тебя не кричал ни разу.

— Он говорил тихо, — поник комендант. — Это было хуже.

— Он со мной так же говорил. Я притащила с помойки эфирного суслика и напоила его молоком из холодильника. Стояла и радовалась, что он пьёт.

— И что?

— И Михаил посмотрел на пакет и очень тихо объяснил мне, что коровье молоко у эфирных грызунов кристаллизуется внутри и что с каждой минутой ему хуже. Вот этим самым голосом.

Феликс отвернулся от окна.

— А дальше?

— А дальше он вымыл руки и полтора часа доставал это из суслика эндоскопом, — сказала Олеся. — И ни разу мне про молоко не напомнил. Ни в тот вечер, ни через месяц.

Феликс молча перебрал когтями по клеёнке.

— Теперь послушай меня, — сказала Олеся. — Есть вещи, на которые ты повлиять не можешь. Совсем. Их много, и они будут случаться, сколько бы ты ни смотрел.

Комендант не отвечал.

— Если ты будешь ловить каждую, — сказала она, — ты оттолкнёшь тех, кого держишь. Вчера ты сделал первый шаг в эту сторону, и тебя остановили. В следующий раз может никто не остановить.

— Тогда что мне делать?

— Довериться. Это тоже работа старшего, она тяжелее твоей. Иногда старший тот, кто отпускает. Ты не можешь стелить солому везде, Феликс. Никто не может.

Он долго думал.

Паскаль ничего не сказал, и это было самое удивительное, что произошло на кухне за это утро.

— Ты хорошая, Олеся, — сказал наконец Феликс. — Михаил выбрал правильного командира гарнизона.

Олеся засмеялась.

Он не стал её поправлять, что смешного тут ничего нет.

— Я всё слышал, — сказал Паскаль со стула.

Все посмотрели на него.

— В протокол не внесу, — заявил хамелеон.

***

Стол в ординаторской раздвинули в час.

Люба принесла борщ из дома в трёхлитровой кастрюле, Ксюша нарезала хлеб, а Петрович поднялся из лаборатории с банкой, в которой у него было что-то своё, тёмное и с укропом.

Нюша за стол при госте сесть не могла.

Люба поставила ей миску на пол у двери. Свинка подошла, встала перед миской и стала есть.

Гадицкий смотрел на это, забыв про ложку.

— Она и правда в-воспитанная, — заключил он.

— Очень, — подтвердила Люба.

Ксюша уронила вилку.

Гадицкий доел половину тарелки, вытер руки и достал из папки лист с вопросами.

— Вкуснота какая! Извините, что за едой. У м-меня на всё три часа, и я не успею иначе.

— Спрашивайте.

— Первый вопрос, — сказал он и повёл пальцем по строке. — Разрыв сети на контуры. С чего вы начали? Что было первым случаем?

Я положил ложку.

Вопрос был хороший, но он был опасный ровно настолько, насколько я сам захочу на него ответить.

— Первый раз я это сделал, потому что другого выхода не было, — сказал я. — Зверь уходил, времени на размышления не оставалось, и я сделал то, что показалось единственным осмысленным. Оно сработало. Дальше я год проверял, повторяется ли, и на каких случаях повторяется, а на каких нет.

— А зверь? — спросил Гадицкий. — К-какой вид?

— Мелкий. Больше я вам про него не скажу, там частная жизнь владельца.

— П-понял, — сказал он и записал.

Всё сказанное было правдой, и по этой правде нельзя было никуда проехать.

Он развернул на столе второй лист.

— Тогда в-второй. Таблица Дронова по стволам. Вот эта часть закрытая, я её вам показываю под своё слово.

Смолина отставила чашку и наклонилась над листом.

Я смотрел туда же. Таблица была разбита по числу стволов от одного до пяти, и в третьей колонке стояли цифры, которых я в открытых источниках никогда не видел.

— У вас пороговое значение для трёхствольного ниже, чем для двухствольного, — уточнила Смолина. — Это опечатка или так и есть?

— Так и есть, — сказал Гадицкий.

— Трёхствольный держит нагрузку хуже, потому что при трёх стволах появляется средний, а он работает на сжатие с обеих сторон. У двухствольного такой геометрии нет, там нагрузка делится пополам и всё. Порог падает почти на четверть, это считали на семистах животных.

Ксюша перестала жевать и посмотрела на него, опустила глаза в тарелку, и по её лицу было понятно, что она это заметила.

— И ещё вопрос, — сказал Гадицкий, не поднимая головы от листа. — Сколько у вас приёмов в месяц?

— Около четырёхсот. Из них с эфирными Ядрами примерно две трети.

Он посчитал что-то на полях.

— Тогда вы один за год дадите мне больше, чем питомник Гольдмана за три, — сказал он. — У них там сплошь породистые и дорогие, контингент однообразный. А к вам с улицы идут все подряд.

За стеной загудело.

Титан во сне перевалился на другой бок, плитка в холле отдала гулом, и стол подпрыгнул. Чай выплеснулся из трёх чашек сразу, а банка Петровича проехала сантиметра три и остановилась.

Все замерли, всерьёз, с ложками в руках.

— И вот из этого, — говорил Гадицкий, глядя в свой лист, — следует, что у трёхствольных нельзя брать средний порог по группе. Их надо считать отдельно.

Он поднял голову.

— А чего вы все замерли? — спросил он.

— Та чай горячий, — отмахнулась Люба.

Тряска пола от зверя четвёртого уровня была для него нормой, и удивляло его сейчас только то, что она удивила нас.

Петрович доел первым.

Он собрал свою банку, поблагодарил Любу, пошёл к двери и на выходе поймал мой взгляд. Кивнул он едва заметно, одним подбородком.

В коридоре зазвонил телефон. Люба вышла и вернулась через полминуты.

— В два записались, — сказала она. — Я ответила, что в два тридцать пусть приходят.

Гадицкий сложил таблицу и убрал её в папку.

— Спасибо. М-можно начинать со следующего пациента?

— Да, — ответил я.

Чемодан он раскрыл на полу у стойки.

Внутри лежал прибор его собственной сборки, коробка размером с обувную, экран на шарнире, моток проводов и датчик на гибкой ножке. Половина корпуса была из фанеры, и в двух местах фанера была прихвачена изолентой.

— Он т-точный, — сказал Гадицкий, поймав мой взгляд. — Он просто некрасивый.

— Я не про красоту. Питание от розетки?

— От розетки.

Дальше пошёл рабочий режим.

Смолина принимала в первой смотровой, я во второй, Денисов сидел у стойки с бланками. Согласие на анонимное участие в исследовании, галочка, подпись, дата. Люба объясняла каждому владельцу, что это бесплатно и идёт на пользу науке, отказался за всё время один человек, да и тот через время передумал.

Гадицкий работал челноком.

Спаниель с гастритом у Смолиной, тридцать секунд, «спасибо, извините». Кот с лишаём у меня, столько же. Йорк на прививку, и снова полминуты. Он входил, ставил датчик, смотрел на экран, записывал в папку и выходил, и ни разу никого не задержал.

Хозяйка кота стояла рядом и спрашивала, надолго ли это, Гадицкий уже собирался уходить, когда Ксюша сняла кота со стола и сунула ему в руки.

— Подержите, а я лоток вынесу, — бросила она.

Он взял.

Кот у него на руках устроился сразу, и Гадицкий, придерживая его под грудь, повернулся к хозяйке.

— Это называется одноствольный контур. У вашего кота эфирная магистраль одна, поэтому лишай ушёл вглубь и держится дольше обычного. Мазь будет работать медленнее, чем вам обещали, недели три. Это нормально, не пугайтесь и не бросайте на середине.

Заикания не было ни на одном слове.

Хозяйка забрала кота.

— Д-до с-свидания.

Ксюша прошла мимо меня с лотком и посмотрела на меня так, будто мы только что вместе что-то выиграли.

На четвёртом пациенте Смолина перестала на него коситься. Он никому не мешал, работал быстро, ничего не трогал без спроса и один раз придержал дверь, когда она выходила с переноской.

В окно между пациентами я вышел в коридор с кофе.

Саня подпирал стену со шваброй.

— Мих, — сказал он вполголоса. — Очкарик вроде нормальный.

— Нормальный, — согласился я.

— Я думал, он нос совать будет. По углам ходить, вопросы задавать с подвохом. А он в приборчик свой пялится и по сторонам вообще не смотрит.

— Он учёный. Ему нужна статистика, а не наши секреты.

— Считай, пронесло.

— Считай, — сказал я. — Главное, чтобы бык не проснулся раньше времени.

Я посмотрел на часы.

Без четверти два. Уснул он в половине двенадцатого, встанет ближе к четырём, перевозчики приедут в пять. Два часа с четвертью запаса, и за эти два часа Гадицкий должен закончить и уехать.

Из лаборатории поднялся Петрович с распечаткой в руке.

— Ну чё, — прогудел он на весь коридор. — Где этот инквизитор от Дронова?

— В первой.

— Зря боялись, получается? — хмыкнул Петрович. — Парень-то безобидный. Я таких в НИИ десятками видел, у них дальше своей темы ничего в голове нет. Ты ему хоть пожар в коридоре устрой, он спросит, какая температура.

— Похоже на то.

У стойки лежал Пуховик.

Лежал он поперёк провода, идущего от прибора к розетке, всем весом, морду держал на лапах с видом зверя, который занял это место первым.

Мимо пронеслась Ксюша с лотком.

— Михаил Алексеевич, там следующий! — крикнула она.

Из первой смотровой выглянул Гадицкий.

Лицо у него было белое.

— М-михаил А-алексеевич, — выдавил Гадицкий. — В-вам надо это увидеть. Т-там аномалия.

Прибор он держал на руках, прижав к животу, провод волочился за ним по полу вместе с выдернутой вилкой.

Чемодан остался у стойки.

Пуховик лежал на проводе всем весом, и, когда Гадицкий рванул ручку, чемодан не сдвинулся ни на сантиметр. Возиться с барсом он не решился. Он выдернул вилку из розетки и понёс коробку в руках.

Я пошёл за ним.

В первой смотровой на столе лежал эфирный хорёк.

Тёмный, с рыжим подпалом на груди, взрослый, килограмма полтора. Дышал он часто и передними лапами перебирал по клеёнке, а задние у него лежали так, как лежат ноги, которых зверь не чувствует.

Хозяин стоял у окна с телефоном в руке. Лет двадцати пяти, в дорогой куртке, которую он не стал снимать, и по лицу его было понятно, что его тут задерживают.

— Вколите ему обезболивающее, и всё, — потребовал он. — Мне ехать надо.

Смолина стояла у стола, и в руке у неё был закрытый шприц.

— Докладываю, — сказала она. — Поступил двадцать минут назад. По картине защемление в поясничном отделе, травма от прыжка, я собиралась ставить релаксант и вести на снимок.

— Собирались.

— Да, — сказала Смолина. — Рефлексы не те. При защемлении на этом уровне коленный должен быть повышен, а он у меня совсем выпадает, хвост при этом живой. Картина не сходится, я шла за вами.

Шприц она положила на столик, отдельно, подальше от края.

Гадицкий поставил прибор на подоконник и развернул экран ко мне.

[Вид: эфирный хорёк |

Класс: Пет |

Ядро: Уровень 2 |

Сила 14 / Ловкость 61 / Живучесть 22 / Энергия 9 |

Состояние: критическое]

— Смотрите. Магистраль не разорвана.

На экране шла кривая, в середине она заворачивалась сама в себя и замыкалась.

— Она в-втянулась внутрь себя, — сказал Гадицкий. — Кольцо. Эфир идёт по кругу и не выходит наружу, он жжёт изнутри всё, что вокруг. Отсюда лапы.

— Долго он так может?

— Часа два, — сказал он. — Дальше кольцо сожмётся само.

Заикание у него полностью пропало.

— И ещё, — сказал Гадицкий, повернувшись к Смолиной. — Релаксант ему давать нельзя. Мышцы держат кольцо снаружи, они единственное, что мешает ему затянуться. Расслабите мышцы, оно за минуту схлопнется.

Смолина посмотрела на шприц.

Она отсчитывала назад собственные шаги и уже поняла, на каком именно остановилась.

Я положил руки на хорька. Ядро шло в два ритма. Первый был частый и слабый, каким ему и полагалось быть при болевом шоке. Второй лежал поверх него и запаздывал на долю, и без экрана я принял бы его за аритмию, поставил обезболивающее и потерял зверя за час.

— Сходится. То, что я слышу руками, сходится с тем, что показывает ваш прибор. Второй ритм это ваше кольцо.

Я убрал руки.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы только что спасли ему жизнь.

Он поправил очки.

В дверях стоял Саня.

— Барс чемодан ему не отдал, — сказал он тихо. — Я думал, очкарик разозлится, а он вилку выдернул и побежал.

— И правильно сделал, — кивнул я.

— Екатерина Андреевна, релаксант отменить, — распорядился я. — Шприц вылить. Готовьте операционную, наркоз ингаляционный, зовите Ксюшу.

— Поняла, — сказала Смолина и вышла.

Я повернулся к хозяину.

— Что он делал перед тем, как упал?

— Ничего, — буркнул тот. — Играл.

— Играл во что?

Хозяин посмотрел в телефон, перевёл глаза на хорька и уставился в окно.

— Мы ролик снимали, — сказал он. — Он у меня через кольца прыгает, я их сам ставлю, они дешёвые. Красиво выходит, у меня на этом канал держится.

— Сколько дублей?

— Ну десять, — сказал хозяин. — Девять он нормально прошёл. На десятом прыгнул, приземлился и не встал.

За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и приём сдвигается.

— Ему нужна операция, — сказал я. — Сейчас, а не завтра. Вскрываем эфирный канал и распускаем руками узел. Полтора часа под наркозом и трое суток стационара.

— Сколько?

— Восемьдесят тысяч, — сказал я. — Плюс стационар отдельно, по восемь в сутки.

Он полез в карман за картой так быстро, что уронил телефон.

— Да сколько угодно, — выпалил хозяин. — Только сделайте.

— Сколько угодно не надо. Надо восемьдесят. Люба выпишет, платите на стойке.

Он вышел.

Хорёк часто дышал под моей ладонью, за десять минут это дыхание не изменилось ни в одну сторону. Пока оно держалось, у меня было время.

Часы показывали без десяти два.

Полтора часа операции, если пойдёт ровно. Ещё минут двадцать на подготовку и мытьё. Бык встанет ближе к четырём, и к этому моменту я должен стоять в холле, а не над столом с раскрытым эфирным каналом.

Я снял часы и положил их на подоконник. И отправил мыться примерно в двадцать минут третьего.

Хорька забрали в операционную и уложили под ингаляционный наркоз, Ксюша обрила ему поясницу и обработала поле, Смолина села к монитору. Гадицкий встал в изголовье с прибором на руках, потому что ставить его было некуда, Ксюша принесла ему табурет, на который он поставил коробку и развернул экран так, чтобы мне было видно, не поворачивая головы.

За дверью Люба говорила кому-то, что доктор занят и что записи на сегодня больше нет.

Пуховик лёг в коридоре у самой двери.

— Начинаем, — сказал я.

Эфирный канал я вскрывал по средней линии, отступив на два сантиметра от последнего ребра.

Когда края разошлись, я увидел узел.

Магистраль была завязана сама на себя, светилась изнутри и шла волной. Такое я видел второй раз в жизни. Первый раз это была цветная вклейка в справочнике, которого в этом мире ещё не издали.

— Дальше руками я его не разберу, — сказал я. — Объём я слышу. Где второй контур входит в первый, сверху или снизу, на ощупь не различается. Вениамин Сергеевич?

Гадицкий смотрел на экран.

— Сверху. Два миллиметра влево от верхней фасции, угол сорок градусов.

Ни одной запинки.

— Принял. Тогда иду под него, а не над ним.

Скальпель я повёл под узел, коротким движением, на длину лезвия.

— Синий контур подхватили, — сказал Гадицкий.

— Ксюша, зажим.

Дальше мы работали в одном ритме.

Каждое движение я называл вслух заранее. Он смотрел на экран и отвечал цифрами. Смолина держала расширители и молчала. Ни одного лишнего слова между нами не прозвучало.

— Иду на верхний виток, беру его на держалку.

— Держалку левее на миллиметр, там вход.

— Левее. Взял. Тяну на себя очень медленно.

— Пошёл. Натяжение падает.

— Держу. Екатерина Андреевна, расширитель на два миллиметра шире, мне не видно нижний край.

— Есть два миллиметра, — сказала Смолина.

Края разошлись, под верхним витком открылся второй, прижатый к фасции.

— Второй виток идёт под фасцию, — сказал я. — Резать фасцию я не буду, там сосуд. Обхожу сверху и веду виток на себя. Что с натяжением на дальнем конце?

— Дальний конец свободен. Всё натяжение на ближнем.

— Тогда работаю с ближним.

Вторую держалку я подвёл под виток, развёл их на полсантиметра.

— Раскрылось, — сказал он. — Просвет полтора миллиметра. Сейчас будет виден вход.

— Ксюша, отсос. Аккуратно, стенки не касайся.

Ксюша вытерла мне лоб.

Я этого не заметил и понял только потом, когда она сделала это второй раз.

— Сколько там? — спросил я.

— Три десять, — сказала Смолина.

Пятьдесят минут. Бык встанет ближе к четырём, и мне надо к этому времени закрыть зверя и вымыть руки.

— Идём дальше.

Первый контур высвободился.

Он лёг ровно, вытянулся и перестал светиться, вслед за ним пошёл второй, легче первого, потому что натяжение с него ушло.

— Хорошо, Веня, — сказал я. — Ещё один ход, и он свободен.

Ни он, ни я на это не обратили внимания.

Я завёл под последний виток лопатку.

Эфир под пальцами поменял цвет.

Он был белым с синевой, а стал алым, сразу, весь, по всей длине, за одно движение волны.

— Стойте! — крикнул Гадицкий.

Рука у меня остановилась.

— Напряжение растёт. Мы не учли вторичную петлю. Она под основной, я её вижу сейчас. Если сейчас потянете, будет разрыв.

Лопатка стояла в миллиметре от узла.

Под ней шла волна, теперь чаще, и на каждой волне алое становилось ярче.

— Три двадцать, — сказала Смолина.

Глава 9

Лопатка стояла там же, где остановилась, в миллиметре от узла, я держал её на весу, не давая себе довести движение и отвести его назад. Под ней шла алая волна.

Паниковать было некогда, думать никто не мешал.

— Где вторичная петля входит в узел? — спросил я. — Снизу или сбоку?

Гадицкий смотрел на экран.

— Снизу. Под первым контуром, три миллиметра от края, угол пологий.

— Тогда первый я не трогаю, — сказал я. — Иду под вторичную, снимаю с нее натяжение. Первый потеряет опору и сойдёт сам.

— Он может не сойти, — обронила Смолина.

— Тогда я вернусь к нему. Сначала петля.

Я убрал лопатку и сменил на самую тонкую из тех, что у нас есть.

— Веду под петлю справа налево. Ксюша, держи отсос в двух сантиметрах, не ближе.

— Правее на полмиллиметра, — сказал Гадицкий. — Там край основного контура, вы его сейчас заденете.

— Правее. Обхожу, — продолжил я.

— Прошли. Угол держите тот же.

Я вёл лезвие под его голос.

Диктовал он цифрами, коротко, без единого лишнего слова, и каждый свой поворот я всё равно называл вслух, потому что руки были мои и отвечать за них мне.

— Захожу под петлю на всю длину, — сказал я. — Зажим сюда. Держу.

— Стойте, — сказал Гадицкий. — У вас на конце петли утолщение, я его вижу. Два миллиметра, оно шире просвета.

Я остановился и посмотрел сам.

Утолщение было, и без экрана я принял бы его за край основного контура, потянул и порвал.

— Вижу, — сказал я. — Это не утолщение, это она сама на себя намотана вторым слоем. Слоёв два, и снимать их надо по очереди. Ксюша, вторую держалку.

— Есть вторая, — сказала она.

— Беру верхний слой. Веду вправо. Екатерина Андреевна, свет мне на два пальца левее.

Лампу Смолина подвинула, не глядя, и попала точно.

Верхний слой сошёл первым.

Он раскрутился сам, едва я снял с него натяжение, и лёг рядом с основным контуром, под ним открылся второй, тоньше и бледнее.

— Нижний идёт свободно, — сказал Гадицкий. — Ничего под ним нет.

— Тогда веду его до конца, — сказал я.

— Натяжение пошло вниз, — доложил Гадицкий. — Восемь. Шесть.

Ксюша промокнула мне лоб.

— Четыре. Два, — сказал Гадицкий.

Алое под пальцами стало розовым.

Оно медленно уходило из цвета, я успел досчитать до шести, пока эфир не сел в свой обычный тон, белый с синевой.

Петля распалась.

Верхний контур постоял недолго без опоры и соскользнул сам, туда, куда ему полагалось лечь, и вытянулся вдоль магистрали.

— Свободен, — выдохнул Гадицкий.

Я положил лопатку на лоток.

— Сколько? — спросил я.

— Пятнадцать тридцать восемь, — ответила Смолина.

Я опустил руки на хорька и послушал.

Ядро шло одним ритмом. Ровным, чистым, без второго слоя поверх, и на выдохе оно больше не запаздывало.

— Закрывать, — велел я. — Екатерина Андреевна, ваш шов. Узловой, семь узлов, натяжение не давайте, у него кожа тонкая.

— Поняла, — сказала она.

— Ксюша, грелку в стационар и самую нижнюю клетку.

— А поилку низкую? — спросила Ксюша.

— И поилку низкую, — кивнул я.

Смолина взяла иглодержатель.

Шила она быстро, на третьем узле я уже отходил от стола и стягивал перчатки.

Из холла ударило.

Грохнуло так, что на лотке подскочили инструменты и зазвенели, звон шёл ещё какое-то время после самого удара.

Первая мысль у меня была не про быка.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Закрывайте с Екатериной Андреевной. Из операционной не выходить.

— А что там? — спросил он.

— Ничего. Шов.

Я плотно прикрыл за собой дверь и быстро пошёл по коридору.

В холле на передних коленях стоят Титан, задними копытами он скрёб плитку, и от этого шёл тот самый звук. Голова у него тяжело ходила вправо и влево, он пытался подобрать под себя задние ноги и не мог, потому что они его ещё не держали.

Ксюша была уже рядом.

Она стояла у его шеи, положив ладонь повыше плеча, и говорила ему что-то без остановки, тихо и однообразно, что именно она говорит, разобрать было нельзя.

Саня перекрыл собой входную дверь.

Люба уводила в первую смотровую женщину с переноской, в которой орал кот, и говорила ей на ходу, что это к нам на передержку и что мы его сейчас уложим.

Говорила она без пауз и держала женщину за локоть, та шла, оглядываясь.

Денисов стоял у стойки с открытым журналом и записывал время.

Я посмотрел на часы.

Пятнадцать сорок. Петля на моём столе распалась в тридцать восемь. Бык встал через две минуты.

— Плитку не мыть, — бросил я Сане. — Будет скользкая.

Арифметику я вёл вслух, потому что команде её стоило услышать.

— Доза была на четыре с половиной часа, — сказал я. — Прошло четыре с четвертью. По часам почти сходится, только такой зверь из пропофола так не выходит, он должен был всплывать полчаса, сначала ухом, потом головой, а он дал глаза и сразу ноги.

— А встал, — буркнул Саня.

— Встал он потому, что я у него за стеной распустил замкнутую магистраль, — сказал я. — Оттуда вышел выброс. Через всё здание, сквозь пол. Я этого в расчёт не взял, потому что такого раньше ни у кого не было.

Ксюша ладонь не убирала.

«…тёплое рядом… тёплое говорит… не тянет…»

— Держи его. Не убирай руку до самого конца, — сказал я.

Бык качнулся.

Он подобрал одну заднюю ногу, оперся на неё и поднял круп сантиметров на двадцать, копыто поехало по плитке.

Ксюша переступила вместе с ним.

Руку она не отдёрнула. Она сделала полшага туда же, куда пошёл он, ее ладонь осталась там, где была.

— Не поднимай его, — сказал я. — Если он сядет обратно, пусть садится.

Дальше я думал.

В двадцати шагах по коридору стоял человек, которому для ответа на любой вопрос нужен был только его прибор.

— Люба. Дверь операционной держать закрытой. Если Вениамин Сергеевич выйдет, встречаете его у двери и ведёте пить чай в ординаторскую. Мимо холла.

— Поняла, — откликнулась Любовь Степановна.

Катетер у Титана стоял с утра в яремной.

Я взял флакон, набрал половину той дозы, что мы давали в половине двенадцатого, показал шприц Смолиной, которая вышла на шум в дверях коридора.

— Половина, — сказал я. — Час сна, не больше. В шестнадцать сорок пять начнёт подниматься, в семнадцать пойдёт к фургону сам, под левый бок.

— Ксюша не уйдёт от него час, — заметила Смолина.

— И не надо, чтобы уходила, — сказал я.

Ввёл я сам.

Вену я нашёл вслепую, потому что смотреть туда было некогда, рука помнила её с половины двенадцатого. Шприц пошёл тяжело, я давил на поршень, считая про себя до двадцати.

Титан моргнул, переступил передними, постоял ещё какое-то время и стал оседать обратно, садился он на этот раз быстрее, потому что не успел встать до конца.

Плитка снова загудела.

Пуховик, всё это время стоявший у двери операционной, прошёл через холл и лёг на свой плед.

Нюша в проходе не сдвинулась ни на миллиметр.

Часы над стойкой показывали пятнадцать сорок четыре.

Четыре минуты. Ровно столько в этом здании ничего не было, что глушило бы фон, и всё это время человеку с прибором хватало двадцати шагов и одного поворота датчика в сторону коридора.

Дальше я подумал, что за фальшстеной сидел зверь, у которого сегодня весь день над головой лежало одеяло, и последние четыре минуты этого одеяла не было. Спрашивать у него, слышал ли он что-нибудь, я не пошёл, потому что идти туда сейчас означало показать пальцем, где именно надо смотреть.

— Кирилл. Время подъёма и время второй дозы в журнал, — сказал я. — И припиши причину.

— Какую писать? — спросил он.

— Пиши как есть. Досрочное пробуждение вследствие процедуры, проводившейся в соседнем помещении. Без подробностей процедуры.

Денисов записал.

— До пяти от него не отходить, — сказал я команде. — Ксюша у головы. Саня, ты рядом. Любой звук, гудок на улице, миска, дверь, и вы оба у него, пока он ещё не поднял голову.

— Понял, — кивнул Саня.

Дверь операционной открылась.

Гадицкий вышел в коридор, стягивая на ходу окровавленные перчатки.

— Что упало? — спросил он.

— Бык во сне завалился на бок и попробовал встать, — сказал я. — Такое бывает, он уже лежит.

— А, — отозвался Гадицкий и пошёл мыть руки.

Про плитку он не спросил, в холл не пошёл.

К стойке я вышел в четыре.

Хозяин хорька стоял там уже минут десять, телефон у него был убран в карман, чего за весь день не случалось ни разу.

Смолина вышла из стационара с переноской и с картой.

— Отошёл от наркоза в пятнадцать пятьдесят пять, — доложила она. — Дыхание ровное, температура тридцать семь и восемь, задние лапы даёт. На шов не тянется.

— Обезболивающее? — спросил я.

— Поставила, по нижней границе. Он спит.

Смолина вынесла переноску.

Хорёк лежал на пелёнке и спал, и сквозь выбритую полосу на пояснице проступал свежий шов, короткий, в семь узлов. Кожа вокруг была бледная, почти серая.

Люба положила счёт на стойку и развернула к нему.

Он прочитал и перестал суетиться.

— Теперь слушайте, — сказал я. — Вы знаете, что происходит с эфирной магистралью, когда зверь прыгает сквозь эфирное кольцо?

— Ну… она светится, — сказал хозяин.

— Она ложится на поле кольца и складывается пополам. Девять раз она разворачивается обратно сама, потому что зверь молодой, магистраль упругая. На десятый раз она складывается и не разворачивается. Замыкается сама на себя и начинает жечь всё вокруг изнутри.

Хозяин смотрел на переноску.

— То, что сегодня лежало у меня на столе, это удачный исход, — сказал я. — Мне повезло, что в клинике сегодня был человек с прибором. Без него я поставил бы обезболивающее, вы бы уехали домой с живым зверем, который умер бы к ночи.

Он моргнул.

— На следующем вашем ролике он умрёт в кадре. И вы это выложите, потому что не поймёте, что случилось. Подумаете, что он неудачно приземлился.

В холле было тихо.

Он долго смотрел на шов. За весь день это был первый раз, когда он глядел на своего зверя, а не на то, что из него можно снять.

— А чего ж он девять раз-то нормально? — спросил он.

— Потому что вы девять раз успевали, — сказал я. — Магистраль разворачивается за полторы-две минуты, а вы между дублями давали ему минуты три. На десятом вы, я думаю, торопились.

Он молчал.

— Свет уходил, — сказал наконец хозяин. — Я его почти сразу и пустил.

— Кольца выбросить, — сказал я. — Сегодня же, все. Две недели полного покоя, клетка низкая, прыгать нельзя вообще. Через неделю на контроль.

— В следующую субботу в одиннадцать, — вставила Люба и записала.

Он расплатился картой, взял переноску обеими руками и понёс её к двери.

У двери он остановился и обернулся.

— Спасибо, — сказал хозяин.

Дверь закрылась.

Люба убрала чек в кассу и захлопнула ящик.

— За сегодня это третий, — сказала Любовь Степановна. — Который до вашего разговора вообще ничего не понимал.

— А первые два? — спросил я.

— Тётка с кроликом и этот, с йорком, — отмахнулась она. — Тётка думала, что зубы у кролика не растут. Который с йорком, тот был уверен, что прививку можно раз в три года, ему в интернете написали.

Она поправила стакан с ручками.

— Я вам так скажу, Михал Алексеич, — сказала Люба. — Половина из них не злые. Они просто не знают, и спросить им не у кого.

Гадицкий сидел на стуле у окна в ординаторской.

Он был бледный, держал чашку обеими ладонями. Руки дрожали, он это видел и старался поставить её на стол ровно, отчего она стучала о столешницу.

Я сел напротив и какое-то время молчал, потому что человеку после первого настоящего стола, слова только мешают.

Он поставил чашку и открыл папку.

Таблицу Дронова он развернул той стороной, где шли столбцы по типам поражений, и положил палец на предпоследнюю строку.

— Замкнутая магистраль, — прочитал он. — Исход летальный во всех описанных случаях. Двадцать два наблюдения.

Я кивнул.

— В таблице так, — он поднял на меня глаза. — А я сегодня видел, что не так.

— Видели, — согласился я.

— Т-то, что делает ваша клиника… — начал он и запнулся. — То, что здесь делают, ломает всё, чему меня учили. И не из-за метода. Метод я понял, я его сегодня записал по шагам. Меня добило другое, — сказал Гадицкий. — Вы это делали как рутину. Екатерина Андреевна подала расширитель, а вы ещё не успели попросить. Девочка вытирала вам лоб и не смотрела на стол, потому что ей незачем. У вас в операционной никто не волновался, кроме меня. Я такого не видел ни в одном институте.

Отвечать на это было нечего.

— Я вам ещё одно скажу, — сказал Гадицкий. — Владимир Константинович собирает эту таблицу шесть лет. У него в ней двадцать две замкнутые магистрали и двадцать два трупа. Он на её основании писал, что случай в принципе неоперабельный, потому что доступ к узлу без разрыва невозможен.

— Доступ возможен, — сказал я. — Нужен только второй человек, который видит то, чего не видят руки.

Он посмотрел на свой чемодан.

— Я об этом не думал в таком порядке, — сказал Гадицкий. — Я думал, прибор нужен, чтобы поставить диагноз. А он нужен, чтобы кто-то другой мог работать. У меня один вопрос. Можно?

— Спрашивайте.

— Как вы услышали второй ритм руками? Без экрана. Я нашел его на приборе, а вы положили ладонь и сказали, что сходится.

— Практика, — сказал я.

Он кивнул и больше ничего не спросил, и вот это было самое важное, что произошло между нами за весь день.

Этот парень за шесть часов увидел в моей клинике столько, что хватило бы на сотню неудобных вопросов. Он задал один и принял ответ из одного слова.

Союзника из такого человека расчетом не сделаешь. Он идёт с тобой потому, что лишнее ему попросту не интересно.

Я научился делить людей по одному признаку. Одни, увидев непонятное, спрашивают, что это такое. Другим интересно, как оно устроено. Первые опасны всегда, вторые только до тех пор, пока им не покажут устройство.

Гадицкому я сегодня показал.

— Сколько вы набрали? — спросил я.

— Девятнадцать, — сказал Гадицкий. — Двадцатую сниму с последнего и поеду. Мне ещё вечером всё это переносить в таблицу.

— Тогда закрываем день, — сказал я.

Он допил кофе залпом, немного поморщился, поставил чашку и пошёл за чемоданом.

***

Олеся вышла в половине пятого.

Паскаля она сняла с блузки за двадцать минут до этого, снимать руками не пришлось. Она перенесла настольную лампу на подоконник в спальне, развернула на кровать и включила на полную, хамелеон слез с воротника сам, доехал до покрывала и растёкся под лампой, не сказав ни слова.

В прихожей она проверила сумку, ключи и телефон.

— Сидеть тихо, — сказала Олеся. — К окнам не подходить. Еда на столе, я открыла, она в контейнерах. Ведите себя хорошо.

— Принято, — отчеканил Феликс с вешалки.

— Приемлемо, — донеслось из спальни.

Дверь закрылась.

Щёлкнул верхний замок, за ним нижний. Шаги пошли вниз, на два пролёта, стихли, и внизу хлопнула подъездная дверь.

В квартире стало очень тихо.

Феликс дал тишине постоять какое-то время и снялся с вешалки.

— Строевой смотр вверенного объекта, — объявил он.

Начал он с прихожей.

Прошёл вдоль плинтуса пешком, заглянул под тумбочку, поднялся на полку, которая висела с уклоном вправо, постоял на ней, проверяя, качается она или нет. Полка не качалась.

На кухне он подошёл к чайнику и клювом тронул вилку, выдернутую из розетки.

На окне он проверил шпингалет.

Он был закрыт, но подёргал его дважды, чтобы убедиться.

Контейнеры с едой стояли на столе.

Феликс обошёл их по кругу, заглянул в каждый и остановился у того, где лежала курица. Олеся мелко нарезала курицу, это он отметил отдельно.

В спальне он застал Паскаля растёкшимся под лампой в форме, напоминавшей о хамелеоне только цветом.

— Ты не участвуешь в смотре, — упрекнул Феликс.

— Я тепловой элемент, — отозвался Паскаль, не открывая глаз. — У меня свой пост.

Комендант сел на спинку стула.

— Тяжело быть нелегальным, — вздохнул он.

— Столько лет, — отозвался Паскаль. — Привык.

— Я не про привычку.

Феликс переступил на спинке и повернулся к окну, за которым темнело раньше обычного.

— Я про то, что я нелегален, а по опасным местам ходят они, — сказал он. — Михаил сейчас в клинике с чужим человеком, который читает эфир руками. Олеся уехала к тридцати незнакомым людям. А я тут проверяю шпингалеты.

Паскаль приоткрыл один глаз.

— Ты это уже говорил утром. Олесе. Она тебе ответила.

— Ответила, — подтвердил он.

— И ответ был правильный, — сказал хамелеон и закрыл глаз обратно.

Феликс переступил на спинке стула.

— Тебе легко, — сказал он. — Ты ни за кого не отвечаешь.

— Я отвечаю за себя, — отозвался Паскаль. — Это больше, чем кажется. Меня долго никто не видел, и это вышло не само собой.

— Тебя вчера видели. Таксист, — сказал Феликс.

— Таксист меня слышал, — протянул Паскаль. — Это разные вещи, и разница в том, что слышанное можно объяснить динамиком, а увиденное объяснить нечем.

Он подумал.

— И вообще я тогда сказал «ой», — добавил хамелеон. — Одно слово. А кто сказал «прошу вести аккуратнее» поставленным голосом, тот пусть первым и молчит.

Феликс не нашёл, что возразить, и промолчал.

В дверь постучали.

Стук был одиночный, негромкий, костяшкой, и он пришёлся ровно в тот момент, когда в квартире стояла тишина.

Оба замерли.

— Сидим тихо, — прошипел Феликс.

Постучали второй раз.

Паскаль под лампой пошёл пятнами, тёмными и рваными, пятна побежали от хвоста к голове.

— Что нам делать? — шепнул он.

— Ничего. Молчать, — сказал Феликс.

В замке заскрежетало.

Ключ вошёл в нижний замок и дважды провернулся, дверь пошла внутрь.

— Хладнокровие, — отчеканил Феликс одними губами. — Если что, действуем.

— Как?

— Как учили.

В прихожей раздались шаги.

***

Последний пациент ушёл без двадцати пять.

Это была старушка с кастрированным котом на контрольный осмотр, кот весил восемь кило, был здоров, и двадцатую эфирограмму Гадицкий снял с него за те же тридцать секунд.

Клиника заметно выдохнула.

Люба села пересчитывать кассу, Саня перестал держать швабру как копьё, Ксюша сидела на полу возле спящего быка и гладила его по шее, потому что от головы ей уходить было нельзя.

Гадицкий сматывал провода.

Он делал это аккуратно, кольцами по ладони, укладывал в чемодан по одному, а прибор стоял рядом на стойке и всё ещё светился экраном, потому что выключать его он собирался последним.

— Михаил Алексеевич, — сказал он и покраснел. — Я х-хочу сказать.

— Говорите.

— Я т-теперь фанат вашей клиники, — выговорил Гадицкий. — Я н-напишу такой отчёт, что Владимир Константинович сам приедет посмотреть. И если от меня что-то потребуется, что угодно, вы говорите. Я сделаю.

— Договорились, — сказал я.

Он кивнул, повернулся за следующим мотком и увидел Нюшу.

Она стояла в проходе.

Стояла она там с полудня, в той же позе, глядя перед собой, и за шесть часов только немного сдвинулась, чтобы перенести вес с одной пары ног на другую.

До неё было два шага.

Прибор стоял на стойке, датчик на гибкой ножке лежал сверху, Гадицкий взял его, пока никто из нас не успел открыть рот.

— Одну секунду. Я же не снял хозяйского поросёнка.

Датчик он навёл от бедра, не целясь.

Дальше он не двигался.

Он стоял глядя в экран. Снял очки, протёр их полой халата, надел обратно и посмотрел снова. Глаза у него были круглые.

— П-поразительно, — выдохнул Гадицкий.

Люба продолжала считать купюры.

— У неё объём Ядра как у боевого зверя третьего уровня, — сказал он. — При габаритах декоративного мини-пига. Это… я такого соотношения не видел ни разу. И контуров у неё больше, чем положено одноствольному, я сейчас считаю, их три.

Нюша не шевелилась.

Я стоял в четырёх шагах и был приоткрыт ровно настолько, чтобы слышать зверей в холле, и вот это я слышал очень отчётливо.

«…не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески… не хрюкать по-человечески…»

— Та она у нас просто умненькая, — сказала Люба, не отрываясь от кассы. — Всё понимает.

— Это не ум, — отрезал Гадицкий. — Это структура. Ум тут ни при чём.

Он присел на корточки, не доходя до Нюши шага, и держал датчик на вытянутой руке.

— Смотрите, — позвал он меня, забыв, что экран повёрнут к нему. — Вот тут должен быть один ствол, у свиней всегда один. У неё три, и они не расходятся веером, а идут параллельно, как будто их кто-то уложил. Так само не растёт.

— Так не растёт, — согласился я.

— Вот и я говорю.

Саня за моей спиной очень тихо переставил швабру.

Делал он это медленно, тем движением, каким сокращают расстояние, когда не хотят, чтобы это заметили, и оказался на полшага ближе к проходу.

Гадицкий достал блокнот и записал одно слово.

Слово было «феномен», и он подчеркнул его дважды.

— Михаил Алексеевич, — сказал он и повернулся ко мне. — Можно мне её изучить? Серию замеров, неделю, я сам приеду, я привезу второй прибор.

— Нельзя, — сказал я.

Сказал я это быстро, жёстче, чем собирался.

— Почему?

— Потому что у неё нет владельца, — ответил я. — Она не моя, и распоряжаться ею я не могу.

— А чья она?

— Ничья. Пришла во двор с месяц назад, — назвал я примерный срок, — истощённая, со стёртыми копытами. Хозяин не нашёлся.

Денисов подошёл к стойке.

Он открыл папку и положил перед Гадицким акт о приёме безнадзорного животного. В графе «владелец» стоял прочерк, в графе «основание содержания» — «безнадзорное, владелец не установлен».

— Согласие на исследование даёт владелец, — сказал Денисов. — Владельца нет. Значит, согласия не будет ни от кого.

Он ещё раз посмотрел на Нюшу, во взгляде у него была тоска.

— А хотя бы серию из трёх снимков? — спросил Гадицкий. — В динамике, без имени и адреса клиники. Я даже породу не укажу.

Нюша шевельнула ухом.

Один раз, и больше ничем, и я понял, что роль она додержит до конца, сколько бы он тут ни стоял.

— Вениамин Сергеевич...

Ответить полностью я не успел.

Над дверью звякнул колокольчик.

Вошедший был в костюме. Он был дорогой, из тех, которые не надевают в субботу на окраину, обувь у него блестела так, что было видно, что по нашему двору он шёл, глядя под ноги. В руке он держал папку из кожи.

Он обвёл холл взглядом.

Взгляд прошёл по плитке, стойке, Сане со шваброй и вернулся ко мне.

— Кто здесь Покровский? — спросил он.

Я был единственным человеком в халате и стоял прямо перед ним.

— Я.

— Аркадий Сергеевич, — представился он. — Представитель гражданина Пахомова по доверенности. Доверенность в папке, показать?

— Покажите, — кивнул я.

Он показал.

Доверенность была настоящая, нотариальная, выданная в среду, с гербовой бумагой и с двумя печатями. Пахомов в ней значился полностью, с отчеством и годом рождения, его подпись стояла ровная, что для человека, звонившего нам в час дня пьяным, было отдельной новостью.

Дальше он выложил на стойку два листа.

— Первый, — сказал Аркадий Сергеевич. — Требование незамедлительно выдать законному владельцу принадлежащее ему животное. До истечения надуманного карантина.

— Второй? — спросил я.

— Копия жалобы моего доверителя в надзорный орган, — сказал он. — С отметкой о приёме. Оригинал там же, в работе.

Я взял второй лист.

Жалоба была написана хорошо. В ней стояли номера пунктов регламента, оборот «удержание без законных оснований», ссылка на статью и просьба провести внеплановую выездную проверку. Пахомов в трубку не выговаривал слово «карантин», а тут идеальная бумага.

Денисов молча подошёл и встал рядом.

Он достал из своей папки серое уведомление и положил его на стойку третьим листом, рядом с копией жалобы, и слегка развернул оба, чтобы мне было удобно.

Я посмотрел на даты.

Отметка о приёме жалобы стояла четвергом. Серое уведомление о выездной проверке было подписано средой. Проверку назначили в среду, а жалоба, ради которой её просят, легла в надзор только в четверг.

Значит, тот, кто подписал уведомление, знал про жалобу за сутки вперёд. И этот же человек знал, в какие слова её надо одеть, потому что нотариус в среду работал уже с готовым текстом.

Добрые люди, подсказавшие Пахомову, куда нести, звались Комаровой.

Вслух я ничего не сказал.

— Требование частного лица не является предписанием надзорного органа, — сказал Денисов. — Срока исполнения по нему не установлено. Выдавать животное по нему мы не обязаны.

Аркадий Сергеевич улыбнулся.

— Разумеется, — сказал он. — Зато в четверг вы будете объяснять инспектору Комаровой, почему занимаетесь самоуправством и незаконным удержанием чужого имущества.

— Я отвечу, — кивнул я. — Животное поступило без документов, прививок и сведений о контактах, с неустановленным анамнезом. По ветеринарному регламенту карантин четырнадцать суток от даты поступления. Выдать его раньше я не имею права.

— Владелец согласен принять риск, — ответил он.

— Владелец не ставит подпись под актом выдачи, — сказал я. — Подпись под ним ставит врач. Если этот зверь после выдачи кого-нибудь заразит, отвечать буду я, уголовно. Поэтому я его не выдам.

Аркадий Сергеевич поднял бровь.

— То есть вы отказываетесь.

— Я называю дату, — сказал я. — В среду карантин заканчивается. В четверг я передам животное лично владельцу, в присутствии инспектора, под акт, с осмотром и с описью. Пусть приезжает.

— Мой доверитель хочет сегодня, — сказал он.

— Ваш доверитель хотел его две недели назад, — сказал я. — Зверь тогда лежал на пустыре, истощённый, с чипом, которого никто не искал. Я поднял базу в тот же вечер. Заявления о пропаже там нет.

Аркадий Сергеевич посмотрел на меня внимательнее.

— Это к делу не относится.

— К вашему не относится, — согласился я. — К моему относится напрямую, потому что акт выдачи подписываю я и в акте будет строка о состоянии животного при поступлении. Она уже написана.

Дальше он начал хамить.

Делал он это спокойно и по нарастающей, и было понятно, что делает он это специально, потому что мои слова он записывал бы иначе. Он спросил, давно ли у нас тут лечат за деньги. Спросил, сколько стоит у нас передержка чужого имущества. Сказал, что понимает, как тяжело маленькой клинике на окраине и как легко при таком положении перепутать своё с не своим.

Ксюша встала.

Она поднялась от быка, сделала шаг вперёд, и лицо у неё пошло красными пятнами.

Саня оказался рядом раньше меня. Он положил ей руку на плечо и сжал, Ксюша один раз дёрнулась и осталась стоять.

Гадицкий у своего чемодана сжался и смотрел на всё это, забыв закрыть крышку.

Аркадий Сергеевич закончил и снова обвёл холл взглядом.

Взгляд остановился на Титане.

Потом он перешёл на стену за стойкой, где у нас в рамке висит лицензия, и я понял, что сейчас будет, за мгновение до щелчка.

— «Ветеринарная деятельность в отношении животных с эфирным Ядром крупного размера», — прочитал он вслух.

Он посмотрел на быка, на лицензию.

Потом он медленно, без всякой спешки, достал из внутреннего кармана телефон.

— Съёмка в медицинском учреждении запрещена, — сказал я.

— А я не снимаю учреждение, — сказал Аркадий Сергеевич. — Я фиксирую факт нахождения животного четвёртого уровня в помещении, где разрешена работа со вторым.

Щёлкнуло дважды. Бык и рамка на стене.

Телефон он убрал во внутренний карман и застегнул пуговицу.

— Благодарю, — сказал он. — Это всё, что мне сегодня требовалось. До четверга.

Он повернулся к двери.

Пуховик бесшумно встал с пледа, вышел на середину прохода между стойкой и дверью и перекрыв его остановился. Головы он не поднимал и не рычал. Он просто стоял и не пропускал.

Аркадий Сергеевич остановился.

Улыбка у него никуда не делась, но правая рука с папкой пошла вверх, к груди.

Я посмотрел на барса.

«Пусти».

«…он пахнет неправильно…»

«Пусти. Он пришёл за бумагами, а не за нами».

Пуховик подержал ещё мгновение и отошёл в сторону.

Дверь закрылась.

За окном заскрипело и запищало, во двор сдавал фургон, приехали за быком.

Часы показывали шестнадцать пятьдесят пять.

Я стоял и складывал в голове то, что будет лежать у Комаровой в четверг. Жалоба владельца, поданная на день позже, чем она назначила проверку. Карантин, кончавшийся накануне. Две фотографии, на которых бык и рамка. По отдельности всё это разбирается за десять минут, а вместе оно ложится в акт и выглядит как система.

Мало мне было проблем, теперь ещё и этот.

Ладно.

Я обернулся.

Гадицкий стоял у своего чемодана и всё ещё держал в руке блокнот, а на стойке рядом с ним светился экраном невыключенный прибор, в памяти которого лежала двадцать первая эфирограмма за сегодня. Нюшина.

Теперь надо было разобраться с ней.

Глава 10

— Саня, — бросил я. — Выйди к перевозчикам. Скажи, десять минут, зверь поднимается сам, не давать тянуть. Если кто-нибудь возьмётся за недоуздок раньше срока, зови меня.

— Понял, — сказал он.

Ксюша сидела на корточках у бычьей головы, ее ладонь была на шее. Титан уже подобрал под себя обе задние ноги и водил ушами, вставать ему оставалось минуты три, не больше. Гадицкий стоял у стойки, придерживая чемодан за ручку, и смотрел на быка.

— Вениамин Сергеевич. На минуту.

Я закрыл за ним дверь в ординаторской и проверил, плотно ли она встала.

— Я что-то сделал не так? — насторожился он.

— Вы всё сделали так. Просто разговор не для холла.

Он сел, пристроил чемодан к ножке стола и стал ждать, а я в который раз за день пересчитал всё, что знал про этого человека.

За шесть часов он увидел в моей клинике достаточно, чтобы сделать себе карьеру или нас закрыть. Тяжеловоз четвёртого уровня посреди холла, при лицензии пет-пункта. Барс того же уровня на пледе у входа. Дверь в конце коридора, к которой его не пустили. Метод, которого нет ни в одной таблице его института. Свинья с тремя параллельными стволами в проходе. Любого из этих пунктов хватило бы на служебную записку, а всех вместе, на статью в отраслевом журнале с моей фамилией в качестве примера того, как не надо.

И ни одного из них он не стал разматывать. Про дверь не спросил ни разу. На главный свой вопрос получил одно слово вместо объяснения и его принял. Пока нам в холле хамил юрист, Гадицкий смотрел на него, хотя включённый прибор стоял у него под рукой и писал всё это время.

Против него было одно. Приехал он сюда не сам, его прислали, и всё, что он за день увидел, ляжет к Владимиру Константиновичу на стол в виде отчёта. Институт, собирающий шесть лет таблицу по замкнутым магистралям, это не человек. Человека можно попросить. Институт заводит карточку, присваивает номер и через год рассылает выводы по подписке.

И всё-таки порода у него была другая. Тому, что он уже видел, я мог доверять.

Оставалось проверить его на том, что уже лежало у него в чемодане.

— Двадцать первая эфирограмма, — сказал я. — Та, которую вы сняли последней.

Он выпрямился.

— Она не должна никуда попасть, — велел я.

— Я это уже записал, — сказал он.

— Записали вы отказ от измерения. А замер у вас в памяти прибора, и он там останется, пока вы его не сотрёте.

Гадицкий молчал.

— Допустим, в этой свинье находится то, что перевернёт вашу науку, — сказал я. — Совсем перевернёт, с ног на голову. Кому вы скажете?

Он не думал.

— Никому.

Сказал он это, не успев сообразить, во сколько ему это обойдётся, и вот в этом и была разница между ним и тем человеком, за которого я его держал утром. Люди, которым такие вопросы задают не в первый раз, отвечают медленно: прикидывают, чем рискуют, торгуются, просят гарантий. Он ответил так, как отвечают на то, что решено заранее.

— Данные на моём приборе, — продолжил Гадицкий. — Он мой, я его паял сам, он нигде не числится. Я ничего не заливал на институтский сервер и не залью, у меня и привычки такой нет, я всё держу на бумаге. Если вы разрешите, я буду смотреть её здесь, в те дни, которые вы назовёте. В записях она будет называться «объект».

Заикания не было ни на одном слове.

— Вы понимаете, что это значит для вашей работы? — спросил я.

— Понимаю. Это значит, что работы не будет. Будет тетрадь.

Он поправил очки.

— Мне всё равно интересно, — продолжил Гадицкий. — Мне, если честно, даже интереснее так. Когда никому не надо отчитываться, можно долго смотреть.

Я сел напротив.

— Мне тоже интересно, что там у неё внутри, — сказал я. — Сам я туда не залезу, у меня нет прибора и нет вашей головы.

— Значит, вместе? — спросил он.

Я выдохнул — теперь, он на моей стороне.

— Тайно, здесь и вместе, — обозначил я. —Третьего в это не берём.

Он кивнул и полез за блокнотом, ему надо было немедленно что-то записать.

— С чего начнём? — спросил он.

— С серии из трёх, в динамике, — сказал я. — Как вы и просили.

Он записал, поднял голову, и по лицу было видно, что серия из трёх для него важнее всего, что произошло за день, включая хорька.

Дальше начиналась вторая половина разговора, и её я обдумывал с той минуты, как дверь закрылась за юристом.

К четвергу у Комаровой соберётся три бумаги. Жалоба владельца, требование с нотариальной доверенностью и две фотографии с телефона человека в костюме. У меня против этого были журналы, папки Денисова и договор передержки, и всё это било ровно в ту же плоскость, бумага на бумагу. А там выигрывает тот, у кого выше подпись.

А вот отчёт института, другая плоскость. Замкнутая магистраль, двадцать два летальных исхода в закрытой таблице и двадцать третий живой, описанный сторонним специалистом с датой, адресом и фамилией. Этого нельзя оспорить бумагой, потому что это не бумага, это факт, за который отвечает не клиника на окраине, а институт Владимира Константиновича.

К четвергу отчёт не выйдет. Отчёты так быстро не пишутся и тем более не публикуются. Но он выйдет потом, и после него любая история про самоуправство маленькой клиники будет читаться иначе.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Теперь про то, что вы всё-таки напишете.

— Про двадцать эфирограмм, — сказал он.

— Про хорька. И замкнутую магистраль. Двадцать три наблюдения в таблице Владимира Константиновича, и двадцать третье живое. Вы это видели своими глазами, вели с прибором, и вы можете описать по шагам.

— Я так и собирался.

— Опишите подробно. С датой, с адресом клиники и с моей фамилией. И укажите, что операция проведена по договору с вашим институтом, в рамках исследования, на которое собраны согласия владельцев.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вам это зачем? — спросил он.

Врать тут было глупо, а объяснять целиком я не мог.

— У нас в четверг внеплановая проверка, приедет она не с добром. Ваш отчёт до четверга не выйдет, я понимаю. Но он выйдет позже. И когда это случится, в нём будет написано, что в этой клинике делают то, чего нигде не делают. Это не поможет мне в четверг. Это поможет потом.

Гадицкий помолчал. А потом сказал то, отчего я лишний раз уверился в нем.

— Я напишу так, чтобы помогло, — сказал он. — И я покажу это первым Владимиру Константиновичу. Он вредный, но он честный. Если в таблице появится живой исход, он это не спрячет.

— Больше мне ничего не нужно, — сказал я.

— А про свинью не будет ни строчки, — пообещал Галицкий.

Он закрыл блокнот и положил на него ладонь.

— Михаил Алексеевич, можно я скажу одну вещь? Она не по делу.

— Говорите.

— Мне двадцать восемь. Я в институте шесть лет. За шесть лет меня ни разу ни о чём не попросили.

— В каком смысле?

— В прямом. Мне давали задания. Съездить, снять, посчитать, свести в таблицу. А попросить, чтобы я чего-то не делал, потому что от этого кому-то будет плохо, никто ни разу не догадался. Потому что никому не приходило в голову, что от моих таблиц может кому-то стать плохо.

Он поправил очки.

— Мне сегодня первый раз объяснили, что я живой человек с прибором, а не приложение к прибору. Я это запомню.

Я кивнул. Отвечать на это было нечего.

— С-спасибо, — добавил он. — Я п-привезу второй датчик, он точнее.

По плитке за дверью простучали копыта. Стучали они тяжело, вразнобой, и после третьего удара пошли ровнее.

***

Дверь открывалась медленно, по этой медлительности было понятно, что открывающий никуда не спешит.

Феликс сидел на спинке стула с полуразведёнными крыльями и держался так, чтобы оказаться в проходе первым. Он был предельно напряжен и сосредоточен…

Паскаль стал в цвет обоев, до кончика хвоста, от него оставались только глаза, но и те он прикрыл.

В прихожую вошла…

Олеся.

Увидела сову в боевой стойке, постояла немного, держась за ручку двери, и поняла, что в квартире всё в порядке и что эти двое к её приходу приготовились всерьёз.

— Чего нахохлились? Я сумку забыла и решила заодно вас проверить. Постучала, послушала.

Она взяла сумку и перевесила на плечо.

— А вы уже драться собрались. Молодцы, конечно. Только действуйте тихо, ладно? Без криков.

Феликс не спеша сложил крылья, одно за другим.

— Учения прошли штатно, — отчеканил он.

Обои у комода пошли рябью, и из них проступил Паскаль.

— Меня не было видно, — сказал он.

— Тебя было слышно, — усмехнулась Олеся. —Ты громко дышал.

— Я дышал беззвучно.

Она поправила сумку и вышла. Щёлкнул нижний замок, за ним верхний. Каблуки простучали по лестнице.

Феликс сел. Паскаль сполз с обоев на пол и там растёкся, не выбирая цвета, отчего вышел пятнистым, в обои с одной стороны и в паркет с другой.

За диваном заскреблось. Скреблось коротко, три раза, и в этом звуке не было ничего человеческого.

Феликс слетел со стула. Он снова развёл крылья, на этот раз до конца. Паскаль под ним мгновенно ушёл в цвет паркета и вытянулся вдоль плинтуса.

Из-за дивана вышел зверь.

Он был размером с хорошую кошку, пятнистый, с длинными лапами и короткой мордой, на кончиках ушей у него потрескивали искры. Вышел он не торопясь, сел посреди комнаты, обернул хвост вокруг лап и посмотрел на них с интересом.

— Всего лишь мелкий зверь, — сказал Феликс.

— Всего лишь, — согласился Паскаль и проступил из паркета.

***

Титан стоял посреди холла на всех четырёх, его заметно качало. Он переставлял передние ноги маленькими шагами, ловя равновесие, голова ходила тяжело, потому что весила килограммов сорок и пока что жила отдельно от остального тела. Ксюша стояла у его шеи не убирая ладонь.

Я подошёл под левый бок и положил обе руки ему на лопатку.

Ядро шло ровно. Широко, медленно, без провалов на выдохе, как и полагается тяжеловозу, который выспался под препаратом и проснулся своим ходом. Я послушал, отмечая то, что не увидел бы ни один прибор, ритм держался одинаковым, когда бык переступал, стоял, и когда мотал головой. Значит, контур полностью закрылся и нагрузка его не проваливает. Такого зверя можно грузить.

— Годится, — сказал я. — Ещё пять минут, и грузим.

Гадицкий прощался у стойки. Делал он это обстоятельно, с каждым по очереди, чемодан при этом держал в руке, будто боялся, что его унесут.

— Спасибо за борщ, — он поклонился Любе. — Я такого не ел с института.

— Та приезжайте ещё, я наварю, — откликнулась Люба.

Смолиной он поклонился ниже. Екатерина Андреевна посмотрела на него, подумала и протянула руку, и он пожал её так осторожно, будто она могла отломиться.

— Ксюша, — он запнулся. — Вы единственная, кто д-догадался. Про кота. Я бы сам не сообразил, что с ним на руках у меня получается.

— Да я просто лоток несла, — буркнула Ксюша и стала красная.

Денисову он пожал руку. А Сане он сказал, что раствор, наверное, уже застыл.

— К понедельнику, — хмыкнул Саня.

Я смотрел на это и понимал, чего он добивается. Человек, который шесть лет ездил по объектам и собирал цифры, впервые попал туда, где его назвали по имени, накормили борщом и дали подержать кота. Сейчас он обходил всех по одному, чтобы каждый запомнил, и сам запоминал каждого, он делал это с тем усердием, с каким собирают что-то, чего раньше не было.

— Я был очень рад со всеми познакомиться, — сказал он наконец. — Правда. Я приеду ещё.

Ему ответили тем же, и искренне.

Потом он подошёл к проходу, где Нюша стояла на том же месте, что и с полудня.

— До свидания, — сказал ей Гадицкий, глядя прямо в глаза.

Она не пошевелилась.

На обратном пути он остановился у пледа и посмотрел на барса.

— И вам, барс.

Пуховик поднял голову, подержал её и уложил обратно на лапы. Гадицкий вышел, а вместо него зашли грузчики. Началась погрузка Титана.

Я встал быку под левый бок, вплотную, так что плечо пришлось к лопатке и пошёл. Титан двинулся следом, шаг в шаг, тяжело, через порог и вниз по крыльцу.

На трапе он встал. Постоял, перебрал передними, опустил голову, и стало понятно, что дальше он сам не пойдёт, потому что металл под ногами гудел, а за спиной у него уже никого не было.

Старший перевозчик поднялся на трап с другой стороны. Команды ему никто не давал. Он обошёл быка спереди, встал справа, к лопатке, вплотную, и просто стоял.

— Мы запомнили, — сказал он мне через холку. — Про тепло.

Утром эти двое тянули его за недоуздок вдвоём, упираясь пятками, и один при этом объяснял быку всё, что о нём думает. Восемь часов спустя старший сам, без команды и без объяснений, встал туда, куда надо, и нашёл единственное правильное место у правой лопатки.

Я за много лет перевидал достаточно людей, работающих со зверями за деньги, и научился различать два сорта. Одни делают, как привыкли, и переучиваются только под приказом. Другие однажды видят, что бывает по-другому, и с этого дня делают именно так. Первых большинство.

Дальше мы пошли вдвоём, медленно, в полшага, и каждый держал своё плечо у своей лопатки. Бык поднял голову, повёл ушами и двинулся, трап под ним загудел на весь двор. Второй перевозчик стоял внизу с верёвкой в руках и поднимать её не стал.

В кузов Титан вошёл сам, развернулся там и встал мордой к выходу.

Саня закрыл борт. Держал он его обеими руками до последних десяти сантиметров и опустил щеколду без стука, всё это молча, потому что про звук я сегодня дважды говорил при нём.

Фургон выехал со двора, притормозил у арки и ушёл направо.

Гадицкий стоял на крыльце с чемоданом.

— Ну, я к метро. Мне ещё всё это в таблицу переносить.

Он пошёл через двор, колёсики застучали по нашей плитке. В воротах он обернулся и помахал.

— Хороший мальчик, — вздохнула Люба.

— Хороший специалист, — поправила Смолина.

Во дворе стало пусто.

Я постоял на крыльце и почувствовал то, чего не ощущал с самого утра. Весь день на этом здании лежало одеяло. Тонна двести спящего тяжеловоза с Ядром четвёртого уровня давала такой фон, что под ним ничего не читалось. Прибор Гадицкого весь день показывал ему ровную серую пелену и был в этом честен.

Люба повесила на дверь табличку и щёлкнула замком.

— Двадцать два приёма, — сообщила она, проходя мимо меня со списком. — И хорёк. Такой субботы у нас, Михал Алексеич, ещё не было. Касса сто девять с копейками, из них восемьдесят ваш хорёк, остальное как обычно.

В ординаторской поставили чайник, Люба достала то, что осталось от обеда. Нюша забралась на свой стул, дождалась, пока перед ней поставят тарелку, и стала есть с таким видом, что всем за столом стало неловко. Про миску на полу она не сказала ни слова, и это было хуже любых слов. Пуховик лёг под стол и вытянул лапы через весь проход, Саня немедленно об них споткнулся, поймал чашку на лету и сел.

Денисов открыл папку и положил на стол копию жалобы, ту самую, которую оставил нам юрист. Развернул он её отметкой вверх, ровно посередине стола, чтобы было видно всем.

— Смотрите сюда. Вот штамп надзора о приёме. Это копия с оригинала, снятая уже после регистрации.

— И что? — не понял Саня.

— А то, что у представителя владельца такой копии быть не может. Владелец подаёт жалобу и получает на руки свой экземпляр с отметкой о приёме. А это копия с того, что легло в дело. Она могла выйти только изнутри.

Он мог не объяснять. Я прочитал эту отметку ещё в холле, когда юрист выкладывал бумаги на стойку, и тогда же сложил её с датой на сером уведомлении. Проверку Комарова подписала во вторник.

Жалоба, ради которой проверка назначена, легла в надзор в среду. Человек подписывает распоряжение о выезде за сутки до появления основания для этого выезда. Такое бывает по двум причинам. Либо он ошибся с датой, либо знал наперёд.

Комарова не ошибается. За три её визита Денисов не нашёл у неё ни одной описки, и я подозреваю, что он искал специально.

Значит, знала. А если знала за сутки, то подсказала, как писать жалобу. В бумаге Пахомова стоят номера пунктов регламента и оборот «удержание без законных оснований», а Пахомов в час дня по телефону не выговаривал слово «карантин».

— Это Комарова, — сказал Денисов.

— Знаю, — кивнул я.

Зашел Петрович. Сел на свободный стул, налил себе чаю и почитал отметку, пожевав губами.

— Ну, — сказал он. — Я ж говорил, безобидный он, очкарик-то.

— Очкарик тут ни при чём, — ответил я. — Это другое.

— Вижу, что другое.

Саня отставил чашку.

— Мих, а давай ей подлянку сделаем. Я знаю, где она паркуется. Там у них служебная стоянка, но она во двор ставит, потому что ближе. Я туда пару раз ходил, у меня тётка в том доме.

— Та сядь, — отрезала Люба.

Саня сел.

— С проверяющими надо держать ухо востро, — предупредила Смолина. — Я с ними столько сталкивалась. Они прощают ошибку и не прощают, когда их обошли на бумаге. Если она приедет и увидит, что мы её ждали и подготовились, будет хуже, чем если бы мы растерялись.

— Тем более с Комаровой, — вставила Ксюша.

Я взял вилку и положил её поперёк стола, и дальше, пока за столом разбирали, я молча считал.

Отдать Мшистого до среды можно хоть завтра. Пахомов заберёт зверя, юрист отвезёт доверителю акт выдачи, и жалоба формально потеряет предмет. Вот только акт этот подписываю я, и дата в нём встанет внутри тех четырнадцати суток, которые я сам вписал в карту при поступлении.

Инспектор прочитает две даты и получит готовый вывод, держали без оснований, отдали по первому требованию, значит, понимали, что держат незаконно. Признание, оформленное моей рукой и заверенное моей подписью.

Держать до среды, значит принять её в четверг с полным набором. Жалоба владельца, принятая в работу. Карантин, кончившийся накануне. Две фотографии, на которых бык четвёртого уровня стоит в помещении с лицензией до второго.

Каждый пункт по отдельности я разберу за десять минут. Карантин прописан в регламенте, бык оформлен договором передержки, жалобу подал человек, бросивший зверя на пустыре. Но акт составляется не по пунктам. Он составляется по картине, а она складывается из трёх строк подряд, и читать её будет уже не сама Комарова. Читать будет тот, кому она этот акт передаст.

За последние полгода я выбирался из вещей похуже. Из разборок с бандитами, статьи в газете и ночной драки на арене. Каждый раз выбирался потому, что находил третий ход, тот, которого от меня не ждали. Здесь третьего хода не было. Я искал его с четырёх часов дня и не нашёл.

Я убрал вилку.

— Оба хода проигрывают, — сказал я и коротко объяснил почему.

— А отдать в среду вечером? — предложила Смолина. — Карантин кончился, формально всё чисто, а до её приезда останутся часы.

— Останется её подпись под жалобой, принятой в работу, — сказал Денисов. — Жалоба не пропадает оттого, что предмет спора уехал домой. Проверка всё равно состоится, и в акте появится строка про четырнадцать суток удержания.

Нюша подняла голову от миски. А Денисов продолжил:

— Он не боялся. Который в костюме. Он у меня в двух шагах стоял, пульс у него всё время был ровный, даже когда встал барс. Он сюда не разговаривать приходил, ему всё равно было, что вы ему скажете. И он не удивился, когда увидел быка. Вот это я точно помню. Он на него посмотрел так, будто знал, что тот тут стоит.

Это была вторая плохая новость за вечер, и никто, кроме меня, ее не расслышал. Юрист вошёл в холл, где посреди помещения лежала тонна двести спящего тяжеловоза, и не сбился с шага. Так ведут себя люди, которых заранее предупредили, что они увидят и что им надо снять.

— А если её задобрить? — спросила Ксюша. — Ну, показать ей всё. Новое крыло, оборудование, журналы. У нас же правда всё хорошо.

— Она была тут трижды, — напомнил Денисов. — Всё видела и всё читала. В прошлый раз полтора часа сверяла расход препаратов по накладным и не нашла расхождений ни на грамм.

— И ушла злая, — вставила Люба.

— Да — подтвердил он.

Петрович хмыкнул в чашку. И тоже вставил слово:

— Такие, когда трижды не находят, на четвёртый раз приносят с собой.

За столом перестали жевать, и я понял, что дальше тянуть некуда. Ситуация была патовая.

Глава 11

Феликс сидел на шкафу нахохлившись.

В квартире, за которую он отвечал, находился зверь, о котором его никто не предупредил. Сидел этот неизвестный в комнате открыто, ни от кого не прятался и вёл себя так, будто жил тут всегда. Комендант еще ночью по старой привычке составил опись всего, что было в квартире, включая содержимое верхней полки в прихожей и количество вилок в ящике, и опись только что перестала быть полной.

Паскаль пошёл смотреть.

Ростом он был со взрослую кошку, и Шторм оказался ему как раз по глаза. Хамелеон медленно обошёл его по кругу, останавливаясь через каждые полшага, и осмотрел последовательно. Уши, пятна на боку, лапы и снова уши, на которых с сухим щелчком проскакивала искра.

Осматривал он не из любопытства. Много лет нелегальной жизни приучили его выяснять про каждое новое существо первым делом одно, способно ли оно его выдать и способно ли причинить вред. Уши с искрами отвечали на второй вопрос утвердительно.

— Отойди от него, — зашипел Феликс.

— Смотри, какой он милый.

— Он бьёт током, — сказал Феликс. — У него это на морде написано.

— На морде у него написано, что он сутки ни с кем не разговаривал, — отозвался Паскаль.

Хамелеон обошёл ещё раз.

— Как мы его не заметили?

— Кошка есть кошка, — сказал он. — Что большая, что маленькая. Вчера в дом привезли двоих чужих, шумных, с переносками. Он спрятался за диван и просидел там столько, сколько ему потребовалось. Все кошки так делают, и в этом нет ничего удивительного.

— Меня не предупредили, — буркнул Феликс. — Что он тут будет.

— Тебя и про меня в своё время не предупредили. К тому же ты должен был помнить, что Михаил и Олеся забрали его себе.

Комендант переступил по шкафу.

— Он подлежит внесению в список личного состава, — объявил он. — С указанием вида, веса и режима питания. Кто его кормит?

— Олеся, — сказал Паскаль.

— На каком основании?

— На основании того, что он голодный. Феликс, он тут живёт. Он тут жил до тебя.

Шторм слушал. Уши он держал развёрнутыми назад, и это означало, что расслабляться он не собирается. При этом он тянулся мордой вперёд, потому что любопытство у него пересиливало, и нос у него дёргался.

— Я подойду, — объявил Паскаль.

— Не подходи.

— Феликс. Ты сидишь на шкафу. С шкафа все смелые, а я смелый на передовой!

— Я держу точку обзора.

— Ты держишь шкаф.

Паскаль подошёл ещё на шаг и присел. Уши у Шторма дрогнули и развернулись чуть вперёд.

— Вот. Видишь? Он идёт на контакт, — сказал Паскаль.

— Он идёт на тебя, — ответил Феликс.

Паскаль протянул лапу.

Разряд щёлкнул коротко. Хамелеона отбросило на полметра, он проехал по паркету боком и остановился у ножки стола, по нему пошли все цвета сразу, от белого до фиолетового, волнами от хвоста к голове.

Потом он сказал слово. Нецензурное.

— Прошу не вносить в протокол, — быстро поправился Паскаль.

— Я говорил, — напомнил комендант.

— Это статика. В квартире сухо, батареи не топят, я сам сегодня от шторы получил.

Он вернулся и протянул лапу снова. На этот раз Шторм подставил голову сам, наклонил её, подсунулся под лапу лбом, застыл, и никакого разряда не было. Паскаль осторожно погладил его между ушами.

Вольтовые леопарды сбрасывают заряд один раз при первом касании незнакомого существа. Это проверка, а не нападение, второе касание проходит чисто, если после первого никто не убежал. Знай Паскаль об этом хоть что-нибудь, он всё равно полез бы снова, потому что упрямство у него всегда работало раньше осторожности.

— Смотри! — обрадовался он. — Мы почти друзья!

— Ты вводишь в заблуждение личный состав, — возразил Феликс с шкафа.

— Я констатирую факт.

— Ты констатируешь факт в тот момент, когда он на тебя смотрит.

— Он на меня смотрит с симпатией.

— Он на тебя смотрит, как на обед.

Паскаль не обращал внимания. Он повёл хвостом от радости, хвост пошёл из стороны в сторону.

Шторм посмотрел на хвост.

Первый прыжок был мягкий. Он прижал хвост лапой, без когтей, и тут же отпустил, это была игра, в которую играют все кошки на свете. Паскаль засмеялся.

Второй прыжок был с когтями.

— Ай, — дёрнулся Паскаль. — Не надо так.

Третий прыжок Шторм готовил уже всерьёз. Он подобрался, прижал уши к черепу, зрачки у него раскрылись во весь глаз, и по спине от загривка до хвоста побежали искры, и шерсть за ними поднялась дыбом.

— Беги-и-и! — заорал Феликс с шкафа.

Паскаль побежал. Он вылетел из комнаты в коридор, и следом за ним по паркету пошли искры.

***

Телефон зазвонил, когда я снимал куртку с крючка.

На экране всплыло «Гольдман». Я подержал его в ладони секунду, пересчитывая, что успело случиться за день такого, из-за чего он звонит мне лично вечером в субботу. Бык уехал живым и на своих ногах. Перевозчики довезут его к ночи. Претензий быть не могло.

— Михаил Алексеевич! — сказал он, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Ну как мой красавец? Отправили?

— Уехал полчаса назад. Здоровым.

— Не буянил?

— Один раз попробовал встать раньше времени, — сказал я. — Больше ничего. Я его немного подержал под препаратом, всё оформлено, бумаги вышлю в понедельник.

— Да боги с ними, с бумагами.

— И перевозчики ваши теперь больше умеют. Старший сам догадался встать быку под правую лопатку и довёл его в кузов на пару со мной. Я его не просил.

Гольдман хохотнул.

— Вот за это спасибо. Я им, знаете, сколько раз говорил не тянуть скотину за морду. А вы один раз показали.

Дальше он должен был попрощаться. Про быка спрошено, ответ получен, благодарность высказана — разговор кончился сам собой, и любой другой человек на этом бы и положил трубку.

Гольдман не положил.

— Михаил Алексеевич, — сказал он, и тон у него поменялся. — Я вас сегодня выручил. Признаёте?

— Признаю. Бык был нужен, я просил, вы дали.

— Вот и хорошо. Тогда я вас попрошу выручить меня.

— Слушаю.

— Не по телефону, — отрезал Давид Маркович. — Приезжайте.

— Когда?

— Сейчас. Прямо сейчас. Я скину координаты, тут недалеко от вас, минут сорок с вашей окраины.

— Сегодня суббота, вечер.

— Вот именно. Завтра я улетаю, а с понедельника меня не будет три недели. Приезжайте сегодня.

— Хотя бы скажите, о чём разговор. Мне готовиться.

— Готовиться не надо. Приедете — увидите.

— А место?

— Место хорошее.

Спорить было бессмысленно.

— Хорошо. Что взять?

— Ничего не берите. Условие одно. Приехать чистым, свежим и с парой.

Я подождал продолжения. Продолжения не было.

— С парой, — повторил я.

— С парой, — подтвердил Гольдман. — Всё, жду.

И положил трубку.

Я постоял с телефоном в руке.

Что за бред.

Давид Маркович Гольдман владел питомником, в котором один грифон стоил дороже всей моей клиники вместе с оборудованием и долгом. Он звал меня к себе дважды, оба раза по зверю. Так он разговаривал о деле. Куда он зовёт сейчас, я не понимал, и непонятное мне никогда не нравилось.

С парой. Фраза не лезла ни в одно объяснение. На переговоры пару не берут. В кабинет пару не берут. К зверю, если бы речь шла о звере, пару не берут тем более. Оставался вариант, в котором разговор ведут не за столом, а между чем-то другим, и это другое требует, чтобы человек пришёл не один и в чистой рубашке.

Телефон дёрнулся в ладони, и пришло сообщение с адресом. Улица была мне знакома по названию и незнакома по сути. Я через неё ездил и ни разу там не тормозил, потому что человеку, который не живёт в одном из тех домов, делать на ней нечего.

А потом до меня дошло второе.

Пять минут назад я объяснял своим за столом, что ни у кого из нас нет телефона человека, который может снять трубку и позвонить в надзор. У Гольдмана такой телефон есть. И сегодня Гольдман просит меня об услуге. То есть сам, добровольно, ставит себя в положение должника, и это положение продержится ровно до того момента, пока я его услугу не окажу.

Просить я не люблю. За две жизни я усвоил, что услуга, взятая у такого человека, возвращается не деньгами, и возвращать её приходится в тот момент, который выбирает он. Но одно дело прийти с просьбой на пустом месте, и совсем другое — оказаться нужным первым.

Что именно ему от меня надо, я не знал. Сначала надо было услышать это, а разговор про Комарову мог и подождать до конца вечера.

Куртку я повесил обратно на крючок и вернулся к столу. Пятеро сидели там же, где я их оставил, и по лицам было видно, что разговор при мне они не продолжали.

— Звонил Гольдман, — сказал я. — Зовёт к себе сегодня, через сорок минут. И ехать надо с парой.

Стало тихо.

Люба поднялась первой.

— За вами хоть на край света, Михал Алексеич, — объявила Любовь Степановна и поправила кофту.

— Спасибо. Но нет.

— У меня планы, — обронила Смолина.

— Это какие вдруг? — вырвалось у Денисова.

Спросил он это, не успев подумать, и, судя по лицу, понял это сразу же. Смолина медленно повернула голову и посмотрела на него с удивлением. Денисов посмотрел в чашку.

— Да это я так, — сказал в чашку он. — Праздный интерес.

Я сделал вид, что ничего не заметил, и мысленно отложил это на потом, к прочим вещам, которые в моей клинике происходят помимо приёма и в которые лезть не следует до тех пор, пока они не начинают мешать работе.

— Лучше бы Олесю, — насупилась Ксюша.

— У Олеси банкет. Застолье на тридцать человек, её Марина вызвала. Ей некогда.

Ксюша ничего не ответила. Сидела, ковыряя вилкой в тарелке, и по лицу было понятно, что ехать она не хочет.

— А кто сегодня дежурит? — спросил я.

— Я, — отозвался Саня.

Ксюша быстро посмотрела на него и опустила глаза в тарелку.

Дальше настаивать было незачем. Причина сидела в трёх шагах от неё и расписывала себе график ночного дежурства.

— Так я готова, — сказала Люба.

Она уже снимала с крючка сумку и поправляла перед тёмным окном волосы, и по ней было видно, что за последние две минуты она успела дойти до места, осмотреться там и вернуться.

— Погодите, Любовь Степановна. Я сначала позвоню Олесе. А вдруг.

Люба остановилась.

— Ну звоните, — проворчала она и сумку на плечо всё-таки повесила.

Олеся ответила.

За её спиной гремело. Лязгали крышки, шипела вытяжка, кто-то кричал про соус, и сквозь всё это она сказала «да» таким голосом, каким говорят, держа телефон плечом.

— Ты занята?

— Я освободилась. Я всё закрыла, горячее ушло, десерты я собрала ещё вчера. Дальше там официанты.

— А Марина?

— Марина меня отпустила, — фыркнула она. — Сказала, иди уже, а то твой опять один поест всухомятку и будет потом лечить чужих зверей со своим гастритом.

— У меня нет гастрита.

— Я ей это говорила. Она сказала, что всё равно.

Шум за её спиной отодвинулся, хлопнула дверь, и стало слышно улицу.

— Мне нужна твоя помощь. Надо съездить в одно место. Сегодня.

— Куда?

— Вот в этом и проблема. Я не знаю.

Пауза.

— Как это ты не знаешь?

— Гольдман прислал адрес и сказал приехать чистым, свежим и с парой. Куда именно, он не сообщил. Я спросил, что взять, он сказал ничего.

— Чистым и свежим, — повторила она.

— Дословно.

Я слышал, как она идёт.

— Адрес скинь.

Скинул. Она молчала, я понял, что она открыла карту.

— Так, — сказала Олеся наконец. — Михаил. Ты видел, что там за район?

— Видел.

— Я туда в таком не поеду, — отрезала она. — На мне поварская рубашка и волосы пахнут жареным луком. Мне надо домой на десять минут, и я буду человеком. У меня всё чистое дома.

— Я вызову такси. Заедем домой, оттуда туда.

— Тогда я уже иду.

— Хорошо.

Любе я сказал, когда вернулся в ординаторскую. Она выслушала, кивнула и сняла сумку с плеча.

— Ну и правильно. Ей и ехать. Я бы там села, и всё, и молчала бы весь вечер, а она разговорится с кем угодно.

— Спасибо вам.

— Та не за что.

Она повесила сумку обратно на крючок и пошла собирать со стола чашки, и по этим сборам было видно, что домой ей сегодня хотелось больше, чем в хороший район, и что предложила она себя не ради поездки, а потому, что при слове «пара» за столом стало тихо, а тишину Любовь Степановна не выносит.

Такси я вызвал к воротам.

Олеся вышла из кафе через десять минут, в дверях обернулась и что-то сказала внутрь, перешла дорогу и села рядом.

Мы выехали со двора. Она сразу достала телефон, открыла тот же адрес и всю дорогу до моста рассматривала дом.

— Ничего не понимаю, — пожаловалась Олеся. — Обычный фасад. Старый, лепнина, шесть этажей. Без вывески и таблички. Подъезд с улицы и всё.

— Может, квартира.

— Может. Только зачем в квартиру ехать парой?

— Вот и я думаю.

Олеся посмотрела на меня.

— А он женат? — спросила она.

— Женат. Но жену я не видел.

— Тогда это не то, о чём я подумала.

— А о чём ты подумала?

— Ни о чём, — сказала Олеся. — Просто когда мужчина зовёт другого мужчину с парой и не говорит куда, женщина имеет право подумать что угодно.

Я открыл рот и закрыл.

— Он сказал одну фразу и положил трубку. Давид Маркович вообще любит так делать, у него это, по-моему, способ показать, что он у себя дома, а ты в гостях.

— А Феликс с Паскалем? Они там одни до ночи.

— Слушай, они всегда ночью одни. Им не привыкать. Феликс у нас вообще за коменданта.

Она поглядела в окно.

— Феликс без присмотра начинает наводить порядок, — заметила Олеся.

Таксист свернул на набережную.

— Да. Хорошая новость, пока не забыл, — спохватился я. — С понедельника можно забирать.

— Кого? — спросила она.

— Рогалика и Плюшку. Я их сегодня утром смотрел. Вес набрали оба, держат температуру. Карантин кончается в воскресенье, в понедельник Макарыч подпишет, и можно запускать их к вам в зал.

Олеся хлопнула в ладоши.

— Ура-ура, — обрадовалась она.

Таксист посмотрел в зеркало.

Больше он в зеркало не смотрел, зато включил радио.

У нашего подъезда мы вышли. На лестнице Олеся уже на ходу перебирала в голове гардероб и вслух сомневалась между двумя платьями, и я не понимал ни одного из названий.

Ключ я вставил и повернул. Дверь открылась, и дальше я остановился на пороге, потому что прихожая выглядела не так, как я её оставил.

Шторы в комнате не было. Точнее, она была, но висела на двух кольцах из десяти, а остальные лежали на полу вместе с ней, карниз с одной стороны выдрало из стены с куском штукатурки.

Стул на кухне лежал на боку. Дверца шкафа в прихожей была распахнута, и всё, что стояло на полке, той самой, которую Феликс утром измерял на уклон, оказалось на полу. Коробка с ключами. Щётка. Бутылка средства для обуви, открытая, и от неё через весь коридор шла дорожка.

Олеся зашла следом и остановилась.

— Нас что, ограбили? — ахнула она.

— Не смеши. Тут брать нечего.

И на этом слове меня догнало.

— О чёрт. Феликс! Паскаль!

В квартире было тихо.

Я прошёл в комнату, переступив через штору. Карниз качался. На подоконнике стоял цветок, земля из него была высыпана.

— Феликс! — позвал я ещё раз.

Никто не ответил.

Я заглянул на кухню, под стол, за шкаф и на антресоль в прихожей. Пусто.

Олеся стояла у двери и не двигалась.

Дверь была заперта. На оба замка.

— Их украли, — выдохнула Олеся.

Глава 12

Из-под дивана пискнуло.

— Шторм! — тут же опомнилась Олеся. — Где ты? Кс-кс!

Писк был короткий и обиженный, следом оттуда полез Паскаль. Он полз боком, отталкиваясь задней лапой от плинтуса, на нём стоял серый цвет, тот самый, какой бывает у пыли, если её месяц не трогать.

— Я тут, — объявил он. — Я почти победил.

Наверху хлопнуло. Феликс слетел со шкафа, с самой верхней точки, где над ним было ладони две до потолка, и, пройдя над коридором, сел на спинку упавшего стула, потому что другой опоры поблизости не осталось.

Штора в комнате шевельнулась. Из-под неё вышел Шторм, таща на спине конец карниза, зацепившийся за ткань, дошёл до середины ковра, где сел и обернул хвост вокруг лап. Карниз он с себя стряхнул.

Олеся выдохнула и опустила сумку на пол. Я приоткрылся.

«…новые друзья… новые друзья… ура… новые друзья…»

Шло это по кругу, без пауз, на втором заходе с той же радостью, что и на первом. Больше в нём ничего не было. Ни испуга, ни догадки о том, что в квартире что-то пошло не так.

— Докладываю, — начал Феликс.

— Докладывай, — сказал я, не ожидая ничего хорошего.

— После ухода старших в расположении был обнаружен зверь, в опись не внесённый. Мною были приняты меры.

— Какие? — спросил я.

— Голосовые, — отчеканил комендант. — Я предупредил дважды. Зверь не выполняет команд, подаваемых голосом, и на второе предупреждение ответил прыжком.

— Он кот, — вставил Паскаль, отряхивая с себя пыль. — Ты ему хоть свой устав зачитай.

Дорожка от опрокинутой бутылки шла через весь коридор и заворачивала к кухне. Кто прошёл по ней первым, я мог бы определить по отпечаткам, но заниматься этим было некогда.

— А ты, значит, только наблюдал, — повернулся я к хамелеону.

Паскаль подумал.

— Я хотел поиграть, — признался он.

— Поиграл? — спросил я.

— Поиграл. Но он играет быстрее.

Олеся так и стояла посреди прихожей и смотрела на карниз, который висел на одном крюке из двух и держался за стену куском обоев. Штукатурка с того места, где он был раньше, лежала белой горкой на полу.

— Миш, — сказала она. — Что мы с ними теперь будем делать?

Думать тут было нечего. До Гольдмана сорок минут. Отвезти этих двоих в клинику, это займет достаточно времени, чтобы очень сильно опоздать. Но с Олесей, как и с любой девушкой, нужно было заходить аккуратно, издалека.

— Можно отвезти их в клинику, — сказал я. — Но тогда мы никуда не успеваем.

— Это не вариант, — отрезала Олеся.

— Знаю. Поэтому предлагаю оставить здесь.

Она снова повернулась к карнизу, и к сегодняшнему платью, судя по её лицу, добавились совок и веник.

— Иди в ванную, — сказал я. — У нас есть двадцать минут, чтобы всё успеть впритык. Я тут разберусь.

Она не стала спорить. Дверь закрылась, зашумела вода, и я остался с двумя виноватыми и одним довольным.

Я сел на корточки. Вчера, когда я завозил этих двоих сюда и объяснял им правила квартиры, я сидел точно так же, и им обоим это не понравилось уже тогда.

— Взрослые звери, — сказал я. — Взрослые.

Феликс смотрел в пол перед собой. Паскаль пошёл в цвет плинтуса, вышло у него плохо, под маскировку он уходит ровно, одной волной от головы, а сейчас по нему шли пятна и разводы, и серый он набрал только на боках. Это был стыд, работой тут и не пахло.

— Один отвечает за пет-пункт, — продолжил я. — Второй жил шпионажем. И вдвоём вы не справились с котёнком.

— Он не котёнок, — заметил Паскаль.

— Он кот, ты сам сказал, — сказал Феликс.

Паскаль открыл рот и закрыл.

— Подобного больше не повторится, — объявил комендант, не поднимая головы.

— Не повторится, — подтвердил Паскаль.

Я поднялся и поставил стул на ноги. Карниз я попробовал вернуть на второй крюк, а когда надавил, убедился, что штукатурка вокруг него кончилась и держать его больше нечему. Коробку с ключами, щётку и всё остальное, что лежало на полу, я сложил обратно на полку.

Шторм ходил за мной и тёрся о ноги, и после каждого прохода на брюках коротко щёлкала искра. На третьем щелчке я наклонился и почесал его между ушей. Он подставил лоб и ненадолго перестал искрить. Олеся вышла из ванной с мокрыми волосами и ушла к шкафу, дальше из комнаты я слышал только шуршание. После душа я побрился и надел ту рубашку, которую она гладила утром, ещё не зная зачем.

Собрались мы быстро. Олеся надела шикарное синее платье, оно так подчеркивало её формы, что я не удержался.

— Шикарно выглядишь! — глядя прямо в глаза, сказал я.

— Спасибо, — покраснела Олеся и стала еще активнее укладывать волосы расческой.

Мы продолжил сборы.

— Не шалить, — предупредил я зверей, стоя уже в дверях.

— Клянусь великим делом революции, — провозгласил Феликс.

— Клянусь хвостом, — подхватил Паскаль.

Шторм сидел на шкафу, куда забрался в три приёма, и смотрел на нас сверху, не участвуя в клятвах. Я приоткрылся ещё раз, уже из дверей.

«…тёплые уходят… тёплые придут… я подожду… я тут…»

Про карниз там не было ни слова. Я вызвал такси и запер оба замка.

На площадке, уже от лестницы, я услышал коменданта.

— Старшим по расположению назначаешься ты, — объявил Феликс. — Приказываю не шалить.

Ответа не было.

Машина подъехала к арке, когда мы спустились. Олеся села, положив сумочку на колени, и всю дорогу смотрела в окно, а я перебирал одно и то же, потому что ничего другого в голове не держалось.

Штамп на копии жалобы. Копия снята после регистрации, а такой копии у представителя владельца быть не может. Проверка подписана во вторник, жалоба принята в среду. Оба хода с Мшистым проигрывают, я считал их четыре раза, и каждый раз получалось одинаково.

Дом оказался таким, каким Олеся видела его на карте, вплоть до лепнины. Вывески и таблички не было, зато в дверях стоял человек в костюме, он открыл нам сам, не спросив, куда мы идём. Лифт был с деревянными стенками. На нужном этаже двойные двери открылись прямо в зал.

Восемь столов стояли в два ряда. Над каждым на тросе висел номер, под номером помещалась плита с доской, рядом раковина. Дальнюю стену занимал экран, с потолка били прожекторы, какие ставят в студиях, и от этого света у людей внизу не было теней.

Народу было много, половина в фартуках, половина в вечернем, все они уже говорили друг с другом, а поверх всего я поймал запах разогретого масла, который в таком помещении означает, что готовить начнут очень скоро.

Что? Здесь? Происходит?

— Это кухня, — Олеся остановилась в дверях.

— Это восемь кухонь, — уточнил я.

Из дверей я увидел ближний ряд.

Мужчина у второго стола раскладывал ножи левой, а солонку взял правой, и правая была обмотана под манжетой чем-то телесного цвета от запястья до середины ладони.

Эфирный ожог, полученный не сегодня и не на кухне, такие остаются после плохого контакта с чужим Ядром через дешёвый контур. Женщина рядом с ним всё время пила воду, короткими глотками, с большим старанием. С таким обычно пьют люди, которым это назначил врач. У третьего стола стояли двое с браслетами платиновой серии, каждый ценой в половину моего эфирографа, оба носили их на правой руке. Правша так браслет не надевает, если только не сканирует им зверей каждый день и не привык освобождать рабочую руку.

Люди в вечернем читались проще, там хватало обуви и того, как человек держит бокал. Больше половины этого зала кормилось со зверей, и читалось это без единого слова с их стороны. Стоять в дверях мне стало заметно интереснее.

Гольдман нашёл нас сам. Он шёл через зал в фартуке поверх рубашки, завязанном спереди на бант, и издалека поднял руку.

Рядом с ним, чуть отстав, шла круглая женщина на голову ниже, с уложенными волосами. Она подошла и встала рядом с мужем.

— Михаил Алексеевич, — сказал Гольдман. — Я уже начал поглядывать на дверь с подозрением.

— Мы выехали с запасом, — ответил я и повернулся к женщине. — Михаил. А это Олеся.

— Валерия Иосифовна, моя жена, — представил её Гольдман. — Двадцать лет и три месяца вместе.

— Он всё время так. Не перестаёт считать время, проведённое со мной в браке, — сообщила Валерия и взяла Олесю за обе руки. — Олеся. Господи, какая вы худенькая.

— Я не худенькая, — растерялась Олеся. — Я на ногах много времени провожу.

— Вот именно, — мягко улыбнулась Валерия. Сразу стало понятно, что она доброй души человек

— Михаил Алексеевич, вы в нашей команде, — продолжил Гольдман. — Мы сегодня побеждаем.

— Давид Маркович, — сказал я. — Я пока не очень понимаю, где я нахожусь.

— Вы на кулинарном поединке, — объявил он тоном, каким объявляют результат. — Восемь команд, по четыре человека. Двое мужчин, две женщины, это условие. Четыре этапа, после первых двух половина уходит. Судят трое. Побеждает один стол.

Да уж, неожиданнее места для встречи придумать просто сложно.

И вот тут в моей голове встало на место то, что висело с самого его звонка. «Чистым, свежим и с парой…». Он не темнил ни секунды, он просто продиктовал требования к участнику, а я половину дороги искал в этих словах второе дно.

Только вот зачем ему понадобился именно я на этом поединке?

— Ну, шансы есть, — я кивнул на Олесю. — Она у нас повар.

— Да я балуюсь только, — смутилась Олеся.

— Давид, — Валерия повернулась к ней всем корпусом. — У нас в команде повар.

— Я слышал, — загорелись глаза у Гольдмана.

— Ты не слышал, ты слушал. У нас четвёртый год Давид у плиты, а я у него на подхвате, и мы четвёртый год вылетаем на втором этапе, — она снова взяла Олесю за руку. — Деточка, командуйте нами. Я вас умоляю. Я всё сделаю, что скажете. Так хочу победить

Олеся оглянулась на меня, перевела взгляд на Валерию, смущение с неё сошло, если не всё, то большая часть.

В этот момент Гольдман смотрел на меня торжествующе. И что-то мне подсказывало, что он не просто так позвал меня с Олесей.

В дальнем конце зала щёлкнул микрофон, и по помещению пошёл голос, поставленный лет сорок назад и с тех пор не потерявший ни децибела.

— Уважаемые гости! Команды приглашаются к столам. Прошу вас, господа, прошу, время пошло не у меня, время пошло у вас.

Я повернулся к Гольдману, чтобы сказать хоть слово о деле.

Он уже шёл к шестому столу и на ходу махнул мне рукой. Когда я подошёл, он положил передо мной доску и рядом с ней нож.

— Держите, — сказал Давид Маркович. — Вы хирург, вам будет привычно.

Ладно, вопросы подождут.

***

В холле горела одна лампа над стойкой, остальные Саня выключил, потому что так было велено и потому что при полном свете в стекле не видно двора.

Журнал дежурства лежал перед ним открытый на чистой странице. Сверху он вывел число, дважды его подчеркнув, и с тех пор ничего не добавил. Записывать было нечего, а выдумывать он не стал. Нюша спала в проходе, на том же месте, где простояла с полудня. Пуховик лежал на пледе у входа и в сторону Сани не смотрел, хотя уши держал развёрнутыми к двери.

В замке повернулся ключ.

Саня встал и уже на ногах сообразил, что у того, кто пришёл с улицы в такой час, ключа быть не может. Дверь открылась, и вошла Ксюша с пакетом.

— Это я, — сказала она.

— Вижу, что ты. Ты чего?

— Чай принесла. И бутерброды, — она поставила пакет на стойку и стала раскладывать, не глядя на него. — Хочу составить тебе компанию.

Саня открыл рот, чтобы сказать что-нибудь про то, что дежурство не праздник и что вообще-то он тут по графику.

— Ну садись, — буркнул он.

Они сели за стойку, Ксюша разлила чай из термоса по двум чашкам. Свою она обхватила ладонями и посмотрела на тёмное окно.

В проходе завозилось, и Нюша поднялась. Она постояла, соображая, куда идти, и пошла к стойке, цокая по плитке.

— Мне не спится, — объявила она.

— Тебе спится, — возразил Саня. — Ты храпела.

— Свиньи не храпят. Свиньи дышат.

Она села напротив них и выставила передние ноги.

— Я хочу заметить, — продолжила Нюша, — что вечером мне поставили тарелку на стол. Это было правильно. А днём миску поставили на пол. Я не жалуюсь, я фиксирую.

— Зафиксировала? — спросила Ксюша.

— Да.

— Тогда иди спать.

Свинка фыркнула и осталась, но уснула у ножки стойки, привалившись боком, и во сне у неё дёргалось ухо.

Ксюша взяла бутерброд и стала есть, отламывая по кусочку. Пуховик за всё это время ни разу не поднялся, но глаза держал открытыми. С того момента, когда погасили верхний свет, он лежал мордой к двери и слушал двор, хвост у него коротко подрагивал, через раз.

— Я всё думаю про Феликса, — сказала Ксюша. — Они там одни.

— Не одни, там ещё этот, с ушами.

— Вот именно, что с ушами. Феликса он не знает совсем, Паскаль тоже. Они для него чужие. Кто знает, что может произойти.

— Феликс кого хочешь построит, — хмыкнул Саня. — Он и меня построил, а я в несколько раз его больше. А Паскаль найдёт лампу и уснёт под ней до утра. Он всегда так делает.

— Я не про это.

Она поставила чашку.

— Он на руки только мне даётся, — сказала Ксюша. — Больше никому. Даже Михаилу Алексеевичу не даётся, он ему на плечо садится, а на руки нет. А там его взять на руки некому.

Саня помолчал и положил ей руку на плечо. Днём, при юристе, он сделал то же самое, и тогда она только дёрнулась. Сейчас она руку не сняла.

В стеклянную дверь стукнуло.

Негромкий, глухой стук шёл снизу, от порога. Ксюша вздрогнула и вцепилась Сане в рукав обеими руками.

— Сейчас посмотрю, — голос у него вышел ниже обычного. Он встал и, отцепив её пальцы от рукава, пошёл к двери.

За стеклом на уровне глаз никого не было. Двор стоял пустой, только у арки светил фонарь, и плитка перед крыльцом была сухая.

Нюша подняла голову и повела пятачком, а Пуховик сошёл с пледа. Он обошёл Саню слева и встал у двери первым, и хвост у него ходил медленно из стороны в сторону.

Стук повторился.

Саня положил руку на замок.

***

Первым этапом шла закуска. Продукты выдали общим набором на все восемь столов, в одинаковых ящиках. Разбирали их так, будто внутри лежали фишки на кону. Времени дали немного, сколько именно, я не слушал, потому что в тот момент выяснилось, что командует у нас Олеся.

Она заглянула в ящик и стала раздавать.

— Перец в духовку, целиком, кожу снимем потом. Давид Маркович, это вы. Валерия Иосифовна, хлеб на сковороду, тонко, и чеснок по горячему, не по холодному. Миш, брынза. Кубиками, ровно, не крошить.

Её все послушались, включая Гольдмана. Я взял нож.

Брынза режется легко, если её держать в холоде и вести лезвие без нажима, а нажимать начинают те, кто торопится. Я не торопился. Кубики выходили одинаковые, ряд к ряду, и укладывались в миску ровным слоем, это меня злило отдельно.

Сюда я ехал за разговором, ради которого мы с Олесей бросили разгромленную квартиру, и этот разговор до сих пор не начался. Гольдман стоял в трёх шагах от меня у духовки и переворачивал перцы щипцами, а на языке у меня лежало всё, что я собирался ему сказать.

Давид Маркович тем временем обжёг палец и, сунув его в рот, получил от жены полотенцем по руке.

Салат собрали за секунду до команды. Перец очистили от кожи тёплым и выложили сверху с брынзой, а чеснок ушёл в масло. Хлеб встал по краю тарелки, Олеся провела над ней рукой и, поправив один ломоть, отступила.

— Стоп! — скомандовал ведущий. — Господа, руки убрали. Ножи на доски.

По залу прошёл общий выдох, а у соседнего стола кто-то сел прямо на пол. Судьи медленно пошли от первого стола, игры на публику я в этом не увидел, они ели по-настоящему, по половине ложки, и, отложив приборы, говорили между собой. До нас им оставалось три стола.

Олеся и Валерия стояли у края и не дышали. Мы с Гольдманом оказались на другом конце, спиной к залу, и у нас была минута.

— Давид Маркович, — сказал я. — Вы позвали меня не для того, чтобы я резал брынзу ровными кубиками.

— А что, не понравилось? — спросил он.

— Понравилось, — честно ответил я. — Кубики получились отличные. Я хотел бы знать, для чего меня используют.

— Знал что вы догадаетесь, — он усмехнулся уголком рта. — Я вас не использую. Всего лишь дружеское одолжение. Как у вас ко мне с быком.

Я посмотрел на него и мы поняли друг друга без слов. В эту игру можно играть бесконечно. Но когда два человека полезны друг другу, приходится в нее играть. Сейчас мяч был на стороне Гольдмана, а я чувствовал себя ему должным.

Судьи перешли к следующему столу.

— Посмотрите на зал, — обронил Гольдман. — Только не поворачивайтесь всем телом. Через плечо.

Я посмотрел.

— Третий стол, женщина в зелёном. Ей принадлежит половина скакового направления в городе. Пятый, двое мужчин, это Гильдия, бронза и серебро. У окна стоит человек, который держит две площадки и часть третьей. Остальные, это коллекционеры и владельцы. Двое из них возят зверей через границу, а в бумагах пишут «цветы». Здесь весь свет этого города, Михаил Алексеевич. В одном зале, в фартуках.

— И вы решили, что мне полезны такие знакомства? — спросил я.

— Именно так, — подтвердил он.

Ложь это была или нет, значения не имело. Они мне действительно полезны.

— Всё прекрасно, — сказал я. — Только в бескорыстное знакомство я не поверю. У вас всегда есть цель.

Гольдман помолчал, и по нему было видно, что собеседником он доволен.

— Есть, — согласился он. — И сейчас она за четвёртым столом. Мужчина в белом фартуке.

Я посмотрел на четвёртый стол. Мужчина стоял ко мне спиной, в белом фартуке поверх рубашки без пиджака. Рядом с ним стояли трое.

Спина была мне знакома.

— Ричард Сенклер, — сказал я.

Гольдман повернул ко мне голову.

— Вы его знаете? — спросил он.

— Более чем, — ответил я.

Я взял у него миллион, на аренду убитого помещения и на первую партию расходников, и ещё хватило на три вольера с барахолки. Ставку он назвал спокойно, я тогда пересчитал в уме дважды и понял, что у нормального человека от такой цифры начинается аритмия, сто двадцать тысяч в месяц.

Эти деньги я отдаю каждый месяц, и года ещё не прошло. Про то, что бывает с человеком, который задержит платёж, мне объяснили в первый же день, обстоятельно и с перечислением внутренних органов, причём в прямом смысле.

Я взвесил, стоит ли это говорить. Гольдман узнает сам, ему хватит одного звонка, и тогда выйдет, что я скрывал. А сказанное сейчас становится моим ходом.

— Я у него занимал, — сказал я. — На открытие клиники. Плачу до сих пор.

Гольдман нахмурился, но ненадолго, и улыбка, пришедшая следом, мне не понравилась.

— Так даже лучше, — он развернулся ко мне.

— Чему тут радоваться? — спросил я.

— Тому, что теперь всё проще, — ответил он. — Михаил Алексеевич, я вас позвал не в шахматы играть. Мне нужно, чтобы этот человек сегодня проиграл. Вам, судя по всему, тоже будет небесполезно, если он на вас посмотрит под другим углом.

— Я не люблю быть пешкой в чужой игре.

— Вы не пешка. Вы ферзь, — ответил Гольдман.

— Зачем он вам? — стиснув зубы, спросил я.