Лекарь Фамильяров. Том 12

Глава 1

Кабинет у Дронова оказался не таким, как я помнил.

В прошлой жизни я бывал здесь дважды, оба раза по вызову, и оба раза комната была забита. Стеллажи, папки, модели эфирных контуров под стеклом, фотографии с конференций, на стене висели дипломы в рамках, от пола до потолка, штук сорок.

Сейчас стены были голые. Стол, два кресла, шкаф с закрытыми дверцами, лампа. Окно во всю стену с видом на реку. Ни одного диплома, ни одной фотографии или награды.

Человеку, у которого весь профильный мир знает фамилию наизусть, доказывать нечего, и он убрал доказательства.

Дронов сидел за столом и вставать не стал.

Ему семьдесят с чем-то. Сухой, прямой, с короткой седой щетиной на голове и с руками хирурга, которые он держал на столе перед собой, сцепив пальцы. Халат был расстёгнут, под ним рубашка без галстука.

— Садитесь, — сказал он и кивнул на кресло.

Я сел.

— Слушаю, — добавил он.

Расшаркиваться я не стал, потому что человек, который не встаёт навстречу, не ждёт расшаркиваний. Я изложил дело так, как излагают анамнез: подряд, по фактам:

— Я подал документы на аттестацию экстерном, на высшую категорию. Комиссия в этом сезоне. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих специалистов высшей категории с указанием номера сертификата. Одна у меня есть, её даёт Смолина Екатерина Андреевна, у неё двенадцать лет эфирной хирургии в системе Синдиката. Вторую мне взять негде.

Дронов слушал, глядя чуть мимо меня, в окно.

— Кроме того, — сказал я, — мне нужен экзаменатор. Живой оппонент, который два часа будет валить меня по билетам так, как это сделает комиссия. В клинике таких нет, оба моих врача младше по статусу, и оба будут разговаривать со мной как с коллегой.

— Дальше.

— Дальше всё. Я понимаю, о чём прошу и насколько это наглость. Мы с вами виделись дважды, оба раза при обстоятельствах, за которые вам вряд ли хочется меня благодарить. У вас нет причин ставить свою подпись под моей фамилией, и я это осознаю.

Я замолчал.

Дронов тоже.

Он молчал долго и профессионально, не отводя взгляда. Просто смотрел в окно, а я сидел в кресле и слушал, как в кабинете тикают часы, которых я не видел.

Секунд через двадцать стало физически неуютно, и вот тут я понял, что это отработанный приём, которым он пользуется лет тридцать. Пауза выкачивает из собеседника уверенность быстрее любого возражения. Человек начинает добавлять, объяснять, оправдываться и в результате говорит то, чего говорить не собирался.

Я досчитал до тридцати и не сказал ничего.

Дронов повернул голову.

— Вы не стали заполнять паузу, — заметил он.

— Я всё сказал.

Что-то у него в лице сдвинулось. Короткое движение мышц у глаз, и я не успел его прочитать.

Он положил ладони на стол и поднялся.

— У меня встречное предложение, — сказал Дронов. — Точнее, у меня проблема. Идёмте, покажу. Разговоры потом.

— Владимир Константинович…

— Разговоры потом, Покровский.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и мне осталось идти следом.

Шли мы недолго и не туда, куда я ожидал.

Он провёл меня по восьмому этажу до конца коридора, мимо ординаторских и постов, и остановился у лифта, которого в моё время здесь не было. Обычная дверь без индикатора этажей, с картоприёмником сбоку и с щелью для ключа под ним.

Дронов вставил ключ, приложил свою карточку и набрал на панели четыре цифры.

Кабина пошла вниз.

Ни одной кнопки внутри не было. Панель с этажами отсутствовала в принципе, вместо неё стояла гладкая пластина с логотипом, и по ощущению спуска я насчитал примерно девять этажей, из чего следовало, что мы ушли под землю.

— На плане эвакуации, который висит у лифтов, этого крыла нет, — сказал я.

— На нём много чего нет, — сказал Дронов.

Двери открылись в короткий тамбур с двумя постами.

Охрана здесь была настоящая. Не те парни в форме, что стоят в холле и открывают дверь посетителям, а четверо в тактическом, с эфирными сканерами на поясе, и стойка с мониторами, на которых я успел разглядеть картинку с шести камер сразу. Один поднялся навстречу.

Он посмотрел на Дронова. Профессор кивнул.

Охранник сел обратно и больше на нас не смотрел. Ни документов, ни вопросов, ни записи в журнале, и вот это сказало мне о положении профессора в этом здании больше, чем всё, что я слышал о нём за четырнадцать лет.

За тамбуром начался коридор без единой таблички. Стены здесь были другие: без шумопоглощающих панелей, зато с усиленными косяками и с дверями, у которых петли стояли снаружи. Освещение шло потолочное, без рассеивателей. Двери я насчитал четыре, все закрытые, и от третьей тянуло холодом.

Пятая дверь оказалась вовсе не дверью.

Ворота. Стальные, шириной метра три, с гидравлическим приводом и с окошком из бронестекла на уровне лица.

— Вот, — сказал Дронов и приложил карточку.

Помещение за воротами было размером с ангар.

Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину, потолок под шесть. Пол с уклоном к сливным решёткам, стены до половины обшиты чем-то мягким и тёмным, под потолком — балки с талями, вдоль левой стены — стойка с аппаратурой, у которой хватило бы мощности обслуживать всё моё крыло.

Мы стояли в узком коридоре за бронестеклом, отделённом от бокса решёткой в палец толщиной.

Внутри лежала гидра.

Первое, что я сделал, — прикинул массу, потому что от этого в моей работе зависит всё, от дозировок до способа поворачивать зверя на столе. Тонна. Может, тонна с четвертью.

Тело у неё было слитное, приземистое, длиной с легковую машину, обтянутое серо-зелёной кожей с редкими костяными пластинами вдоль хребта. Мышцы шли сплошным литым слоем, как у зверей, которых кормят по расписанию и гоняют по программе. Лапы короткие, толстые, с втяжными когтями.

Из плечевого пояса поднимались три шеи.

Каждая длиной метра под два, толщиной с человеческое бедро у основания. Каждая заканчивалась головой размером с крупного пса, вытянутой, с низким лбом и с челюстью, в которой зубы стояли в два ряда.

Левая голова спала, уложив морду на лапу.

Средняя следила за мной. Она поймала меня взглядом в ту секунду, когда открылись ворота, и с тех пор не отпускала, поворачиваясь по мере того, как я двигался вдоль стекла. Зрачок был вертикальный, жёлтый, и в нём стояло спокойное, оценивающее внимание. Так на меня смотрели бойцовые звери на Арене, когда я входил к ним в бокс перед взвешиванием.

Правая голова смотрела на Дронова и беззвучно скалилась. Губа у неё была задрана, зубы обнажены, ни звука при этом не издавалось. Голова держала оскал ровно, как держат позу, которую отрабатывали годами.

— Вас она не любит, — сказал я.

— Меня она видела шесть раз, и все с иглой, — ответил Дронов. — Правая отвечает за агрессию. Левая — за сон и восстановление, она спит две трети суток. Средняя рабочая, соображает за всех. У них общее Ядро и общая эфирная сеть, а поведенческие функции разведены по головам.

— Такое разведение бывает врождённым?

— У этой нет.

Он сказал это спокойно, и я не стал переспрашивать, потому что ответ был понятен и без уточнений.

— Вводная, — начал Дронов. — Боец. Золотая лига, закрытые бои, владелец — гильдия, название которой вам знать незачем, и, поверьте, вы спокойнее спите, не зная. Шесть лет на песке, двадцать восемь боёв. Восемь дней назад бой закончился плохо.

— Насколько плохо?

— Противника списали на месте. У него было вживлённое Ядро-накопитель, из тех, что ставят под допуск и с гарантией. При разрушении накопитель пошёл осколками. Три извлекли на арене, четвёртый вошёл этой в грудную клетку между пластинами и остался внутри.

Я смотрел на зверя и уже понимал, к чему идёт, но дал ему договорить.

— Осколок мигрирует, — продолжал Дронов. — По эфирным каналам, снизу вверх, в сторону Ядра. За восемь дней прошёл около сорока сантиметров. Идёт неравномерно: стоит в узлах и перескакивает. Когда дойдёт до Ядра, будет пробой оболочки, и с этой массой она не проживёт и минуты.

— Сколько осталось?

— По нашим расчётам от четырёх до девяти дней. Разброс большой, потому что скорость растёт.

— Сканеры?

— В этом и дело. — Он повернулся ко мне. — Осколок несёт остаточный заряд накопителя и внутри канала экранируется потоком. Аппаратура его не видит. Он проявляется только в момент перехода между узлами, когда выходит из потока и идёт через промежуточную ткань. Это доли секунды, Покровский. По нашим наблюдениям, меньше половины.

— Сеть?

— Сеть у неё ветвится на три шеи, — сказал Дронов. — И это самое приятное во всей истории.

Я стоял и складывал задачу.

Осколок, которого не видно. Лабиринт каналов, разветвлённый на три ствола вместо одного. Проблеск в доли секунды, по которому надо понять, где он, и успеть сделать вывод, куда он пойдёт дальше. Живая тонна под наркозом, которую нельзя держать в глубоком сне долго, потому что тонна на столе — это отдельная работа для анестезиолога, и время у него тоже конечно.

— Что говорит учебник? — спросил я.

— Учебник говорит: неоперабельно. — Дронов произнёс это без выражения. — Раздел по мигрирующим эфирным инородным телам, страница четыреста с чем-то, я эту страницу писал сам. Рекомендация: гуманное усыпление до наступления пробоя.

— Списание актива.

— В отчёте гильдии это будет называться именно так, — сказал он. — Списание. С компенсацией по страховке, между прочим, приличной. Владельцу выгоднее списать, чем лечить, и он бы так и сделал, если бы я не сказал ему, что попробую.

Я посмотрел на него.

— Зачем вы ему это сказали?

Дронов не ответил.

— Дальше, — сказал я. — Что от меня нужно?

— Вы делаете операцию. Я ставлю подпись.

Он сказал это без подготовки, и стало ясно, что вся эта прогулка через закрытый лифт и посты вела именно к этой фразе.

— Официально, — продолжил Дронов, — этого зверя в госпитале нет. Он не поступал, он не числится, его не увидит ни один наш отчёт. Нелегальный боец золотой лиги в белой документации ЦФГ не появляется, это исключено. Работаем в этом крыле, бригада из тех, кто здесь работает всегда, документов на вас никаких. За операцию я плачу отдельно, деньгами, и заплачу хорошо. Рекомендация — сверх того.

Я стоял у бронестекла и молчал.

Внутри у меня в это время шла работа, которую нельзя было показывать наружу.

Первое. Вылечить бойца, значит вернуть его в бои. Через месяц эта тонна снова выйдет на песок, и всё, что я сделаю здесь, будет сделано ради того, чтобы её опять поставили против такой же тонны, пока одну из них не спишут на месте.

Второе. Взяться, значит сработать на Синдикат. На ту самую систему, которая четырнадцать лет платила мне зарплату за молчание и которую я ненавижу ровно с того дня, как понял, из чего она устроена.

Третье. Отказаться значит выйти отсюда без подписи и без экзаменатора. Аттестация летит. Без высшей категории клиника остаётся с потолком, а это значит: Дизеля я больше не приму, Киселя вылечу тайком, Волкодава оперировать было нельзя, и следующего такого придётся отправлять умирать в очередь. Клиника, которую я строил год, упирается в потолок и остаётся под ним навсегда.

Все три пункта были верные и складывались в ад, из которого не было выхода без потерь.

Я стоял и смотрел на зверя.

Средняя голова следила за мной, не мигая. Спящая левая дышала ровно, и по этому дыханию я машинально считал частоту — четырнадцать в минуту, для такой массы низковато, но в пределах. Правая продолжала скалиться в сторону Дронова.

А потом я разглядел ошейник.

Он был широкий, кожаный, с металлическими накладками, и на левой накладке, у самого края, была выжжена строчка. Я подошёл ближе к стеклу, чтобы прочитать.

Буквенный индекс лиги. Дальше номер из шести цифр. Дальше год постановки на учёт.

Клички не было.

Я оперировал зверей, которых звали Мурка, Барон, Пуховик, Батон, Пчёлка и Матрёна. Каждому из них кто-то однажды придумал имя, и почти всегда это имя было дурацким. Даже у волкодава, которого хозяин купил как оружие и кормил стимуляторами из интернета, была кличка.

У этой тонны, шесть лет отработавшей на песке, двадцать восемь боёв, ошейник с номером и всё.

Никто ни разу не позвал её по имени.

Я сделал шаг к стеклу, ближе к решётке.

Средняя голова повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, спокойно и внимательно, безо всякой злобы. Она была умнее, чем предполагала её работа, и она это знала.

— Владимир Константинович, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне нужны пол, возраст, вес, точные показатели по последнему замеру. И всю ленту наблюдений за восемь дней.

Ленту он мне дал через две минуты, на планшете, и следующие минут двадцать я читал.

Самка. Возраст семь лет, из них шесть на песке. Вес тысяча сто сорок. Восемь дней наблюдений, замеры каждые шесть часов: положение осколка на схеме, целостность оболочки Ядра, температура, потоки по трём стволам. Пометки рукой, короткие и точные, и все восемь дней — одним и тем же почерком.

Никто, кроме него, эту ленту не вёл.

— Вы её сами наблюдаете, — понял я.

— У меня в отделении сорок человек, — ответил Дронов. — Ни один из них не знает, что здесь кто-то лежит. Хотите ещё раз спросить, зачем я сказал владельцу, что попробую?

— Нет.

Он отошёл от стекла и заговорил, глядя в бокс.

— Я видел вас в деле дважды, Покровский. В первый раз вы вскрыли барсука на моём столе, моим инструментом, в моей реанимации, при моём прямом запрете. Диагноз поставили за сорок секунд по одному расширенному зрачку и характеру дыхания, и ваш диагноз был верный, а мой — нет.

— Владимир Константинович…

— Не перебивайте. Во второй раз вы при сотнях людей объяснили залу, что у выставленного помёта разогнаны каналы, и объяснили так, что спорить было не с чем. Под тем заключением стояла моя подпись. Я её снял, потому что вы были правы, и потому что я не собираюсь в семьдесят лет защищать ошибку ради лица.

Он повернулся ко мне.

— Я навёл справки. Вам двадцать один год. Образование — областное училище, диплом самый рядовой. Практика — в убыточном пет-пункте на окраине. По всем документам вы никто.

— По документам, да.

— По документам, — повторил он. — А работаете вы как человек с сорокалетним стажем, который делал это не в областном училище. Я не понимаю, откуда это у вас, и объяснений не спрашиваю. Мне неважно.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я уверен, что вы справитесь. Мне самому это странно, и я это говорю вслух ровно один раз. Вы справитесь?

Глава 2

Я стоял и смотрел в бокс.

Хозяева этого зверя мрази. Гильдия, которая ставит тонну живого веса против такой же тонны и считает разницу в процентах. Синдикат, который держит под землёй крыло, чтобы чинить свой инвентарь без записи. Дронов, который сорок лет работает внутри всего этого и сегодня зовёт меня стать частью схемы.

Всё это правда.

И семилетняя самка с номером на ошейнике не выбирала ни лигу, ни гильдию, ни осколок в грудной клетке. Она лежит в боксе, ей осталось от четырёх до девяти дней, и вопрос, который мне на самом деле задали, звучит проще всего, что я тут напридумывал.

Врач лечит пациента. Всё остальное — обстоятельства.

— Справлюсь, — ответил я.

Дронов кивнул, будто отметил галочкой пункт в списке.

— Тогда режем сегодня, — заявил он. — Осколок ждать не будет, за последние сутки он прошёл вдвое больше, чем за прошлые дни. Начало в семь вечера, до этого подготовка и разбор схемы. Пойдёмте, покажу вам вашего навигатора.

Навигатор ждал нас в подготовительной, через две двери по коридору.

Комната была маленькая, с одним столом, доской на стене и мойкой. За столом сидел человек в халате, который был велик ему размера на три, и при нашем появлении вскочил так резко, что уронил стул.

Лет двадцати пяти. Тощий, сутулый, с длинными пальцами и с очками, съехавшими на кончик носа. Волосы стояли дыбом на затылке, а на рукаве халата темнело пятно от кофе.

— Гадицкий Вениамин Сергеевич, — представил Дронов. — Младший научный сотрудник. Тема диссертации — топология эфирных каналов многоголовых химер.

— З-здравствуйте, — сказал Веня и уронил ручку.

Он поднял ручку, положил на стол, поправил очки и покраснел до ушей.

— Во всей стране, — продолжил Дронов, — людей, которые понимают, как ветвится сеть у гидры, ровно двое. Второй защищался по материалам вот его работы, и это, между прочим, аспирант из Новосибирска, у которого Вениамин Сергеевич официально числится научным консультантом. В двадцать пять лет.

— В д-двадцать шесть, — поправил Веня.

— В двадцать шесть, — согласился Дронов. — Покажите ему сеть.

Веня посмотрел на меня, перевёл взгляд на доску и обратно, и я приготовился к получасовой лекции с запинками через слово.

Он взял маркер.

Через сорок секунд на доске стояли контуры зверя. Ещё через минуту — три ствола сети, от общего Ядра вверх, с узлами и с нумерацией узлов. Дальше пошли ответвления, и я перестал следить за руками и стал наблюдать за схемой, потому что она была абсолютно правильная.

Он рисовал по памяти. Ни одной бумажки перед ним не лежало.

— Вот основной ствол, — говорил Веня, и заикание из его речи исчезло примерно на третьем узле. — Здесь первая развилка, узлы четыре-а и четыре-бэ. Дальше сеть уходит в шейные стволы, левый, средний, правый. Правый всегда толще, потому что агрессия жрёт больше всего, у нас по выборке в среднем на восемнадцать процентов. Вот здесь узловая группа под черепом, у каждой головы своя, три штуки.

— Сколько особей в вашей выборке?

— Т-тридцать одна, — сказал Веня и снова покраснел. — По стране всего сорок с чем-то. Я знаю всех, к кому пустили.

— Продолжайте.

— И вот тут главное, — он ткнул маркером в точку между первой развилкой и шейными стволами. — Здесь у восьми процентов особей есть петля. Именно петля: канал уходит вбок, делает оборот и возвращается в тот же узел. В учебниках её нет, в атласе тоже нет, потому что атлас собирали по восьми вскрытиям в шестидесятых. Про неё все забывают.

— У этой она есть?

Веня открыл на планшете снимок и развернул ко мне.

— Есть, — сказал он. — Вот, видите утолщение? Это она. Я её нашёл на второй день.

Я смотрел на доску и на снимок и понимал, что мне сейчас очень повезло. Это был не ассистент, который подаёт инструмент и держит крючки. Передо мной стоял человек, у которого в голове лежала карта местности, куда я собирался лезть вслепую, и лежала она подробнее, чем у кого бы то ни было в стране.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы сегодня работаете со мной. Ваша задача одна: говорить, где осколок и куда он пойдёт. На инструмент не смотрите, на меня не смотрите, смотрите только в свою схему и в поток. Если я спрошу, а вы не будете уверены, так и говорите: не уверен. Догадки мне не нужны, мне нужна ваша уверенность или её отсутствие.

Веня выпрямился.

— Понял, — отчеканил он.

Дронов ушёл распорядиться насчёт бригады, а мы остались вдвоём и ещё сорок минут разбирали схему: где узлы, где переходы, сколько в среднем осколок стоит на месте, где сеть сужается настолько, что ему придётся выйти в промежуточную ткань.

К половине седьмого я знал план.

Гнаться за осколком по лабиринту нельзя. Он идёт по каналу, скорость у него внутри потока выше, чем у любого инструмента снаружи, и в погоне я буду резать по живому вслепую, пока не убью зверя сам. Такое пробовали, и в моей прошлой жизни это заканчивалось одинаково.

Значит, не гнаться. Значит, ждать.

Осколок обязан выходить наружу в точках перехода между узлами, и там он на долю секунды перестаёт быть невидимым. Нужно выбрать точку, в которую он придёт, вскрыть подход к ней заранее, встать над ней и ждать, держа инструмент наготове.

Засада, а не погоня. Вот так.

— Мойка там, — сказал Веня, показывая на дверь. — Халаты в шкафу. Перчатки я вам достану, у вас какой размер?

Он достал перчатки, надел свои и с третьей попытки натянул правую, потому что руки у него дрожали.

Потом поднял на меня круглые глаза за очками.

— Это вы — тот самый Покровский? — спросил он. — С цербером?

Я кивнул и пошёл мыть руки.

Операционная закрытого крыла оказалась лучшей, в которой я когда-либо работал.

Стол был гидравлический, грузоподъёмностью в две тонны, с раздельными секциями под шеи. Над ним висели четыре бестеневые лампы вместо одной. По периметру шли шесть мониторов, три анестезиологических комплекса и стойка эфирного контроля, которая в моём каталоге стоила как квартира.

Гидру подняли талями и уложили в семь минут.

Три головы разложили по секциям и зафиксировали каждую отдельно, и от этого зверь на столе выглядел как три разных пациента, сросшихся в одном теле. У каждой головы был свой набор датчиков и свой монитор. У каждой шеи — своя линия наркоза, потому что дозировать пришлось раздельно, а расчёт мы с анестезиологом делали дважды и вслух.

Бригада состояла из двоих.

Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.

Дронов остался за стеклом.

Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.

— Наркоз стабилен, — доложил анестезиолог. — Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.

— Работаем.

Доступ я делал сорок минут.

Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.

Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.

А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.

— Узел четыре-а в поле, — сказал Веня.

Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.

— Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.

— Куда пойдёт? — спросил я.

— С вероятностью около семидесяти процентов — в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.

— Тридцать процентов на что?

— На четыре-бэ, — сказал Веня. — Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.

Я встал над четыре-а.

Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.

Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.

— Тридцать секунд, — сказал Веня.

Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.

— Пятнадцать.

Я перестал слышать всё, кроме его голоса.

— Пять. Три. Идёт.

Осколок вышел.

Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.

Инструмент прошёл в миллиметре.

— Ушёл вниз! — Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. — Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!

— Скорость?

— Выше расчётной. Вдвое.

Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.

Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.

За стеклом Дронов не шевелился.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.

— В той самой.

— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.

***

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

— Кирилл Андреевич, — обратилась она.

— Да?

— Где Саня?

Он перевернул страницу.

— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

— По какому поручению?

— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

— Расходники приходят в четверг курьером.

— Не эти.

— А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый человек.

— Он не отвечает с двух часов дня.

— Телефон сел значит.

— Вот! — Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. — Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?

— Потому что он его не зарядил.

— Потому что он за ним не следил, — сказала Ксюша. — Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…

Она замолчала и договорила тише:

— Значит, случилось что-то.

Денисов снял очки.

— Он мне три смайлика в час шлёт, — сказала Ксюша. — Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.

— Может, он…

— Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!

Денисов положил очки на реестр.

— Никакого поручения не было, — признался он. — Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.

Ксюша выпрямилась.

Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.

Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.

— Я его сама найду, — сказала Ксюша.

— Как?

— Не знаю ещё.

Она вышла в холл и набрала снова.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.

По полу от стойки к ней потекла узкая тень.

Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.

— Я знаю, — сказала Ксюша. — Я тоже.

***

Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.

Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.

Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.

Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.

Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.

— Стрелка сегодня, — сказал здоровый. — Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.

— А я вам зачем? — Саня сделал вид, что не понимает.

— Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! — обрадовался кривоногий. — Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.

— Я не доктор.

— Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, — Здоровый хлопнул его по спине. — И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.

Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.

Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.

Пёс вышел, встал и опустил голову.

Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.

Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.

Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.

Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.

Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.

— Его надо к врачу, — сказал Саня.

— Чё?

— К врачу, говорю. Прямо сегодня.

Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.

— Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…

— У него температура, — сказал Саня. — Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.

Он говорил и сам себе удивлялся.

Слова шли не как у него обычно — с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.

— Если вы его сегодня выставите, — сказал Саня, — вы его добьёте. Он не выдержит.

Кореша переглянулись.

— Да не жужжи ты, — сказал кривоногий, и в голосе у него уже не было прежней радости. — До после стрелки дотянет. Нам сегодня бабки забрать, а там лечи хоть до Нового года.

— Он не дотянет.

— Дотянет.

Саня стоял и смотрел на пса.

Дальше можно было сделать одно из двух.

Можно было развернуться и уйти. Прямо сейчас, через пустырь, к автобусному развороту, и через сорок минут он был бы дома, а завтра утром пришёл бы в клинику и никому ничего не сказал. Кореша обиделись бы, разнесли бы по двору, что Санёк зазнался. Ему, если честно, уже было на это плевать примерно полностью.

А можно было остаться.

И вот это оказалось единственным, что он мог сделать, потому что уйти означало оставить больного зверя вот с этими вот людьми, на цепи, за сорок минут до ямы. Пёс никуда не денется. Его выведут, и он пойдёт, потому что его научили ходить, куда выводят.

Саня знал, кто в этой ситуации не уходит.

Миха не ушёл бы. Он встал бы посреди этого пустыря и начал бы разговаривать, и разговаривал бы ровно до тех пор, пока не увёл бы собаку. Ксюша не ушла бы тем более, она бы уже сидела рядом с этим псом на корточках и говорила ему всякую ерунду в ухо.

— Ладно, — сказал Саня. — Я с вами.

— От молодец, — обрадовался здоровый. — Пошли, время.

Пошли через пустырь, вдоль гаражей.

— Ну и как оно тебе в ветеринарке? — спросил кривоногий на ходу. — Реально нравится хвосты крутить?

Саня подумал секунду.

— Нравится, — сказал он.

Слово упало в темноту между гаражей и прозвучало там как иностранное. Кривоногий хмыкнул, здоровый покосился, но переспрашивать никто не стал.

Пса вели следом на цепи. Он хромал.

За последним гаражом дорожка выходила на площадку между двумя рядами боксов, освещённую единственным фонарём на столбе.

Они вышли, и Саня остановился.

С той стороны площадки из темноты выходили люди.

Их было много, десятка полтора, и они шли не спеша, растягиваясь по фронту, потому что спешить им было незачем.

Впереди двое держали на цепи, натянутой в струну, короткого широкого пса, у которого голова была почти в половину туловища. Пёс шёл молча, низко опустив морду, и от него по площадке шло глухое ровное рычание, которое Саня сначала почувствовал ногами и только потом услышал.

Рядом с ним кривоногий очень тихо сказал:

— Ох ты ж мать.

***

Подход к петле я делал час.

Она лежала глубоко, между первой развилкой и основанием шейных стволов, и заходить к ней пришлось с другой стороны, через второй доступ, который я вскрывал уже под контролем эфирографа. Ткани там шли рыхлее, зато рядом стояли три ствола сети, каждый из которых нельзя было задеть даже касательно.

Работа на десятых долях миллиметра.

К половине одиннадцатого подход был готов. Я стоял над петлёй, и в поле у меня лежал участок канала длиной сантиметра полтора, тот самый, которого нет ни в атласе, ни в учебнике.

— Осколок в предпоследнем узле, — сказал Веня. — Стоит четвёртую минуту. По динамике — выйдет в ближайшие две.

— Наркоз?

— Стабилен, — доложил анестезиолог. — Средняя голова просела на четыре пункта, держу.

— Держите.

Дронов за стеклом стоял в той же позе, в какой стоял три часа назад.

Бригада не двигалась. Один из молчаливых держал ретрактор, второй — отсос, и оба перестали дышать примерно одновременно.

— Минута, — сказал Веня.

Я поставил инструмент над петлёй и перестал двигаться.

Всё, что у меня было, — это полторы секунды, которые осколок проведёт в петле, проходя её по дуге. Полторы вместо четверти, потому что петля длиннее прямого перехода, и именно за это Веня её и выбрал.

— Тридцать секунд. Двадцать. Десять.

Тишина.

— Идёт.

Осколок вошёл в петлю.

Он вышел из потока белой искрой, и я увидел его весь, целиком, по всей длине дуги: рисовое зерно с рваным краем, вращающееся вокруг своей оси. Он пошёл по дуге, замедляясь на повороте, ровно как обещал человек у стойки.

Я взял его на выходе из дуги.

Захват сомкнулся, инструмент дёрнулся в руке от чужой инерции, и я почувствовал через сталь, как эта дрянь бьётся в зажиме, словно живая.

— Есть, — сказал я.

И в эту секунду осколок отдал заряд.

Он выпустил в сеть всё, что накопил в чужом Ядре за годы работы, и выпустил разом, одним разрядом, потому что удерживать заряд ему стало нечем.

Эфирограф захлебнулся.

Волна пошла от петли во все стороны, по всем трём стволам одновременно, и потоки в сети схлопнулись за ней, как захлопывается вода за брошенным камнем. Я увидел это на экране: три линии, идущие ровно, легли одновременно.

Первым закричал монитор средней головы.

Через полсекунды к нему присоединился правый. Ещё через секунду — левый, и операционная наполнилась пронзительным непрерывным писком с трёх сторон сразу, потому что тревог было три, по одной на каждую голову.

— Давление падает по всем трём! — крикнул анестезиолог.

— Оболочка Ядра шестьдесят один, пятьдесят четыре, сорок восемь! — Второй монитор, третий, четвёртый. — Идёт вниз!

За стеклом Дронов поднялся с места так резко, что стул отлетел.

Я держал инструмент с зажатым осколком и смотрел на поле, где эфирная сеть тонны живого веса рушилась на всём протяжении, от Ядра до трёх черепных групп.

Веня стоял над схемой белее собственного халата.

— Каскад, — сказал он. — Каскад в петле. Это… это те самые восемь процентов. Про которые забывают.

— Дозу адреналина, — сказал я. — Быстро.

— Сорок два, тридцать девять…

Один из молчаливых бригадных поднял голову от мониторов и произнёс то, что в этой профессии произносят раз в несколько лет и всегда одними и теми же словами.

— Мы его теряем.

Глава 3

Штатный протокол при каскаде я знал наизусть, потому что в другой жизни сам его и утверждал.

Он написан под одноствольную сеть, сбрасываешь нагрузку на Ядро, гасишь волну на подходе и ведёшь один фронт. Здесь фронтов было три, и любое действие у Ядра означало, что я бросаю два ствола ради третьего.

Мгновение я потратил на то, чтобы это отбросить.

Волну эфира не остановить, у неё есть энергия, деть её некуда, пока она не найдёт выход. Зато волне нужен путь, но его можно оборвать.

Пережать все три шейных ствола выше развилки и получить три замкнутых контура вместо связной системы. В замкнутом контуре волна пойдёт по кругу, потеряет на этом энергию и сама погаснет, а Ядро останется в стороне.

— Пережимаем стволы! — велел я. — Все три, выше развилки, по узловым точкам.

Анестезиолог даже не поднял головы, он держал три линии наркоза и был занят целиком. Одна из бригады стояла на ретракторе, вторая на отсосе, убрать оттуда руки означало залить поле за десять секунд.

Точек было три. Рук у меня две.

Я взял левый и средний, потому что дотягивался до них.

Первый зажим встал на левый ствол, в точке семь-один. Со вторым пришлось разворачивать корпус так, что плечо ушло за границу удобной зоны, а кисть осталась на пределе разгиба. Держать в таком положении можно минуту, может быть, две.

— Показатели? — спросил я.

— Пятьдесят восемь, сорок девять, сорок один, — сказал Веня. — Волна в правом стволе идёт свободно.

Правый ствол оставался открытым. Правый ствол, тот, что толще всех на восемнадцать процентов, потому что агрессия жрёт больше всего.

Я поднял голову.

Веня стоял у стойки эфирного контроля с планшетом в руках. Тот самый Веня, который час назад с третьей попытки натянул перчатку, потому что у него дрожали руки, и который, судя по его же собственным словам, живых химер видел только через стекло бокса.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Ко мне. Быстро. Смотрите в поле. Правый ствол, вот здесь, где он выходит из развилки. Узловая точка семь-два, ваша схема и нумерация.

— В-вижу, — отвтил он.

— Два пальца, — сказал я. — Ставите вот сюда и сюда, поперёк, и сдавливаете. Давление примерно как на резиновом шланге, чтобы перекрыть воду. Не сильнее, там ткань. Поставили, держите и не отпускаете, что бы ни случилось. Я скажу, когда.

Веня посмотрел на открытое поле, три шеи и мониторы.

Потом сунул туда руки.

Пальцы он поставил с первого раза точно, потому что эту точку знал лучше меня, он рисовал её по памяти на доске четыре часа назад. Сдавил и больше не двигался.

Руки у него не дрожали.

— Держу, — сказал Веня.

Дальше пошли секунды, которые нечем растягивать. Мы стояли втроём и держали. Мониторы орали, анестезиолог считал давление вслух.

Волны били в замкнутых контурах.

Я чувствовал это короткими толчками через сталь зажимов. Первый удар. Второй, слабее. Третий, ещё слабее.

Линия левой головы выровнялась первой.

Она перестала падать на сорока четырёх, постояла и пошла вверх. Через двадцать секунд за ней пошла средняя. Правая держалась дольше всех, дёрнулась дважды и на пятидесяти двух наконец легла в ровную линию.

— Оболочки идут вверх, — сказал Веня. — Пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. По всем трём.

Эфирограф перестал давать сплошную полосу и выдал нормальный рабочий рисунок.

— Снимаем по очереди, — сказал я. — Средний. Левый. Ваш последним, Вениамин Сергеевич.

Мы сняли зажимы, сеть сомкнулась обратно, как ей и положено, потоками по трём стволам от общего Ядра. Всё это время осколок бился у меня в другом зажиме, брошенном на край стола, я про него, честно говоря, забыл.

Гидра была жива.

Осколок я взял и бросил в металлический лоток, он звякнул о дно.

Серо- белое, тусклое рисовое зерно с рваным краем. Отдав заряд, эта штука превратилась в кусок минерала.

Восемь дней он шёл к Ядру, едва не убил тонну живого веса и дважды чуть не убил её у меня на столе.

Меньше грамма.

— В контейнер, — сказал я. — Отдельно, подписать, не выбрасывать. Владимир Константинович захочет посмотреть.

Дальше был час обычной работы, я был ей рад.

Стабилизация, контроль потоков по трём стволам каждые пять минут, ревизия петли, где случился каскад. Стенка канала выдержала, чинить оказалось нечего. Дренаж и послойное ушивание обоих доступов, на первом я провозился дольше, потому что ткани у бойцовой гидры плотнее и швы ложатся на них хуже.

Через сорок минут анестезиолог сказал:

— Давление в норме.

За весь вечер это была самая длинная его фраза.

Последний узел я завязал в двадцать минут первого. Выпрямился, снял перчатки и понял, что моя спина в районе поясницы находится в состоянии, о котором в двадцать один год знать не полагается.

Веня отошёл от стола. Он прислонился спиной к кафелю, дальше его медленно повело вниз. Он сполз по стене и сел на пол операционной, вытянув ноги, в халате не по размеру с руками, поднятыми перед собой, потому что перчатки на нём были грязные, а куда их деть, он в этот момент сообразить не мог.

Веня посмотрел на свои ладони.

— Теперь можно спокойно умереть, — сказал он.

Слева от меня кто-то фыркнул. Это был один из молчаливых бригадных, тот, что стоял на ретракторе. Он фыркнул коротко, одобрительно, и тут же снова занялся своим делом, но за весь вечер это был первый звук, который кто-то из них издал не по работе.

Дверь наблюдательной открылась.

Три с лишним часа Дронов простоял за стеклом, положив руки на поручень, и ни разу не постучал в переговорное устройство. Сейчас он подошёл к столу, взял контейнер и стал долго разглядывать осколок, он поворачивал его то одним боком, то другим, я не мешал.

Потом он поставил контейнер на место и посмотрел на гидру. На три шеи, уложенные по секциям, на ровные линии мониторов и закрытые доступы. На сидящего у стены Веню.

Потом на меня.

Он молчал.

Днем в кабинете он тоже молчал, но только чтобы я начал заполнять пустоту и сказал лишнее, этот приём я узнал ещё тогда. Сейчас выдавливать из меня было нечего. Ему просто оказалось нечего добавить к тому, что лежало на столе.

Я в своей жизни стоял по обе стороны такого молчания.

— Разговор, сейчас, — сказал Дронов. — Идёмте.

***

Яму освещали двумя фонарями на аккумуляторах, поставленными на крыши гаражей.

Она была старым смотровым приямком, метра три на два, с бортами по грудь и с рабицей по краю на арматурных штырях. Внизу лежал утоптанный песок.

Чужих собралось полтора десятка, они стояли по дальнему борту плотной массой. Со стороны Саниных корешей набралось семеро, все они держались кучкой. Человек с тетрадкой сидел на ящике и записывал ставки.

Саня протолкался к борту.

— Погодите, — сказал он. — Мужики, стоп. Собаку нельзя выпускать.

На него посмотрели.

— Он больной, — сказал Саня громче. — У него температура, он на заднюю не опирается. Он не боец сейчас, он просто сдохнет. Отмените, ну?

— Ставки сделаны, — сказал человек с тетрадкой, не поднимая головы.

— Да он в яме ляжет! — сказал Саня.

— Не жужжи, доктор, — ответил тот же человек.

Слово прилетело так, что стало ясно, что ему уже рассказали, кого привели, рассказали в качестве шутки. Кто-то засмеялся.

Здоровый взял Саню за плечо и оттянул от борта.

— Не позорь, — сказал он тихо. — Ты чего? При всех.

Собак спустили в яму одновременно с двух сторон.

— Кувалда! — заорал кривоногий, свесившись через борт. — Кувалда, работай! Порви его!

Кличку Саня услышал впервые. За полтора часа, пока он смотрел на этого пса, щупал его и говорил про него всё, что видел, никто ни разу не назвал его по имени.

Чужой пёс пошёл сразу, низко, без разгона.

Кувалда вышел на середину и встал. Он поднял голову, посмотрел на противника и опустил, потому что он лучше всех знал, что сейчас будет, и всё равно вышел.

Первый размен продлился четыре секунды.

Они сошлись, и на первом же повороте задняя правая не выдержала. Она подломилась, Кувалда потерял опору и завалился набок, а чужой взял его сверху.

— Держи! Держи его! — закричал кто-то.

— Остановите! — заорал Саня.

Он орал это в общий шум, его слышали, никто не двинулся.

Внизу шла возня. Через мгновение бой кончился и началась работа, один зверь лежал и пытался закрыть горло, второй его рвал.

— Хватит! — крикнули с той стороны. — Оттащи! Оттащи, чё ты, дохлятину эту, товар портишь!

Чужого сняли крюком на длинной ручке и вытянули наверх, а в яме остался лежать Кувалда с рваным ухом, со старыми и новыми шрамами, дышал он теперь с бульканьем.

Дальше произошло то, чего Саня не ожидал, потому что видел это раньше в других обстоятельствах.

— Банк наш, — сказал человек с тетрадкой.

— Погодь, — сказал здоровый. — Мы это. Мы не всю сумму собрали, там…

— Сколько не хватает? — спросил человек с тетрадкой.

Пауза продлилась недолго, и в это время на площадке всё поменялось.

Чужие двинулись от дальнего борта.

И тогда кривоногий сказал:

— Так это ихний доктор! — сказал он это громко, показывая пальцем на Саню. — Он смотрел собаку! Он сказал, что она готова! Это он нам сказал, что боец в порядке, мы ж поэтому и ставили! Он у них там в клинике работает, у него спрашивайте!

Здоровый уже пятился.

Дальше семеро побежали врассыпную через гаражи, и через мгновение на площадке не осталось ни одного из тех, с кем Саня сюда пришёл.

Он остался стоять один у борта.

Двое подошли с боков и встали вплотную, третий зашёл сзади. Его спокойно взяли под локоть, как берут человека, за которым числится долг и который никуда теперь не денется.

— А ты, доктор, постой, — сказал главный. — Разговор есть.

Саня оглянулся через плечо.

Внизу, у сетки, на утоптанном песке лежал Кувалда. Он уже не пытался встать. Никто из семерых, убегая, даже не посмотрел в яму, цепь осталась там же, где лежала, а собака в этом раскладе была расходником.

Саню повели через гаражи.

***

В кабинете горела всё та же настольная лампа.

За панорамным окном стояла ночь, река внизу шла чёрной полосой с двумя цепочками фонарей по берегам. Дронов включил чайник, стоявший на шкафу, и сам достал две чашки.

Кажется никого, кроме нас двоих, на этаже, не было.

Он налил чай и поставил передо мной чашку.

«Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен».

Я взял чашку, сказал спасибо, а сам приготовился считать. Каждую фразу, каждую паузу, каждое «между прочим», как велено.

— Условия, — сказал Дронов, садясь напротив. — Первое. Рекомендацию я подпишу.

Он сделал паузу ровно такой длины, чтобы стало ясно, что будет продолжение.

— Подпишу, когда пациентка встанет на лапы и начнёт есть сама. Не раньше.

— Сколько это? — спросил я.

— Несколько дней, — сказал Дронов. — При хорошем ходе четыре, при плохом неделя. — Он отпил из своей чашки. — Вы оперировали, вы и ведёте. У нас так принято, Покровский. Я не подписываю рекомендацию человеку, который вскрыл зверя и уехал домой смотреть, чем кончится.

Я поставил чашку.

Условие было безупречным. Так я сам говорил интернам в прошлой жизни: сделал, веди.

Оно же означало, что ближайшую неделю я каждый день прохожу два поста охраны в закрытом крыле и работаю с активом гильдии, который официально здесь не лежит. С камерами по шести точкам в тамбуре и с пропуском, отпечатанным ещё до моего звонка.

Поводок из чистой медицины, возразить нечего, потому что он правильный.

— Принимается, — сказал я.

— Второе, — Дронов поставил чашку. — Валить вас по билетам буду я. Сам. Помнится, вы того и хотели.

Чай пошёл не в то горло. Я откашлялся, извинился и посмотрел на него, но лицо у Дронова было такое же, как всё это время. Днем я не имел в виду, что прошу именно его помощи в этом вопросе. Тогда я просил какого-нибудь оппонента.

— Владимир Константинович, — сказал я. — Вы понимаете, что это…

— Я понимаю, что комиссия из трёх человек будет топить вас два часа, и что двое из троих учились по моим методичкам, а третий у меня оперировал, — Он откинулся в кресле. — Я знаю, где они будут бить и какими словами. Гонять вас по этому имеет смысл только мне. Считайте из всего вашего списка этот пункт моим развлечением. В моём возрасте их остаётся немного.

Я сидел и переваривал.

С одной стороны, это было ровно то, о чём я просил утром, даже лучше того, о чём я просил. Экзаменатор такого уровня, вещь, которую в моей прошлой жизни покупали за деньги, которых ни у кого нет.

С другой стороны, я представил себе эти два часа и понял, что легко не будет.

— Спасибо, — сказал я.

— Рано, — ответил он

Он выдвинул ящик стола и положил передо мной конверт.

Конверт был плотный, заклеенный и без надписей. Я взял его в руку и по одной толщине понял порядок суммы, и посчитал в уме, что она закрывает. Короб Алишера. Пошлины по перерегистрации. Курс препаратов для Киселя, который Денисов выторговал у поставщика. Корма на месяц вперёд, включая строку под шестьдесят килограммов Дизеля, от которой у Любови Степановны сбивался калькулятор. И ещё оставалось.

Первый месяц с августа, когда касса выходила не в ноль.

— Это за работу, — сказал Дронов. — Не за молчание. За молчание вам платить не нужно, вы и так умеете это делать.

Я убрал конверт во внутренний карман.

Брать было не стыдно. Я отработал его за несколько часов у стола.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Утром я позвонил в приёмную и назвался. Ваш секретарь ответила мне готовой инструкцией, если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Такие инструкции не выдумывают на ходу.

— Не выдумывают, — ответил он.

— Значит, вы её отдали заранее, — сказал я. — И ждали моего звонка.

— Ждал, — ответил он.

Дронов посмотрел в окно.

— Больше того, Покровский. Я примерно знал, когда вы позвоните. Не в тот день, когда откроете второе крыло, а в тот, когда упрётесь в стену, которую нельзя обойти в одиночку. У всех она стоит на одном и том же месте.

— Почему? — спросил я.

— Что «почему» — переспросил он.

— Почему вы вообще следите за пет-пунктом на окраине, — сказал я. — У вас сорок человек в отделении и шесть операционных. Год назад я был для вас никем, а вы держали инструкцию у секретаря.

— Я слежу за интересными людьми, — сказал Дронов. — За всё время набралось, дай бог, шестеро. Вы интересный. Пока это весь ответ, который у вас есть.

— Пока? — спросил я.

— Пока, — сказал он и поставил пустую чашку на блюдце.

Разговор кончился.

Я поднялся.

— Завтра в десять, — сказал Дронов. — Не опаздывайте. Она не любит чужих по утрам.

Я остановился в дверях.

За весь вечер он ни разу не назвал её активом, объектом или пациентом. Он сказал «она», и сказал так, как говорят о том, о ком вели ленту наблюдений своей рукой, потому что больше никто в этом здании не имел права о ней знать.

— В десять, — подтвердил я.

***

Бытовка стояла у дальнего края промзоны, между складом и забором.

Внутри был стол, чайник, календарь позапрошлого года и обогреватель на одной спирали.

Саню посадили на стул у стены, двое встали у двери. Напротив сел главный.

Лет сорока, обычная куртка, лицо такое, которое через полчаса не вспомнишь. Он положил на стол тетрадь в клетку, открыл на нужной странице и разгладил ладонью.

— Чай будешь? — спросил он.

— Не, — ответил Саня.

— Ну как хочешь, — он налил себе. — Смотри сюда. Считаем.

Дальше пошла бухгалтерия.

Он говорил спокойно, водя пальцем по столбикам. Банк собран, их сторона внесла долю полностью, вторая внесла часть, разница подчёркнута дважды. Бой состоялся, победитель определён, банк по всем понятиям уходит целиком победителю.

— Разницу должен кто-то занести, — сказал главный. — Те, кто ставил, убежали. Остался ты.

— Я не ставил, — сказал Саня.

— Ты был с ними. Тебя привели как их человека, назвали доктором, и они показали на тебя, — он отпил чаю. — Так что по раскладу разница на тебе. Я тебя не пугаю, я объясняю, откуда взялась цифра.

Он назвал сумму.

Саня мысленно присвистнул.

— Не моё, — сказал Саня.

— Обоснуй, — сказал старший.

Саня начал говорить правду.

Он говорил её без «короче» и даже без жестов. Что этих людей он не видел год, встретил случайно на торговых рядах. Доктором его назначили без него, потому что работает он санитаром, но он только моет полы и держит зверя на осмотре. Собаку он посмотрел и сказал прямо, она больная, выпускать нельзя. Бой он пытался остановить при всех, у ямы, и это слышали человек двадцать, включая половину сидящих в бытовке.

— Слышали? — спросил главный, не поворачивая головы.

— Орал, — подтвердил кто-то от двери. — Про температуру чего-то.

— Дальше, — сказал главный.

— Дальше ничего, — Саня пожал плечами. — Они убежали, я остался. Вот и всё.

Он не сказал ни одного слова о том, что его надо отпустить, что он не при делах. Он просто рассказал, как было, потому что врать этим людям не имело смысла. Торговаться за свою шкуру он всё равно не умел.

Главный смотрел на него какое-то время.

— Верю, — сказал он. — Только это ничего не меняет. За банк кто-то отвечает. Не ты, значит, они, а они бегают. Бегунов мы найдём, но это время, а долг висит сегодня. Так что-либо ты, либо мы идём к твоим бывшим корешам домой, а там мамы, бабушки, всё это.

Саня подумал.

— Я возьму, — сказал он.

Главный поднял брови.

— В рассрочку, — сказал Саня. — По частям. У меня зарплата, я подработки беру, и таксую иногда. Отдам. Только сразу всё не смогу, у меня столько нет.

— Разумно, — сказал главный.

Он придвинул тетрадь и начал писать график.

— И вот ещё чего, — сказал Саня.

— Ну, — сказал главный.

— Собака. Кувалда, — сказал Саня. — Она чья теперь?

Главный посмотрел на него.

— Ничья, — сказал он. — Хозяева убежали. По раскладу она наша, вместе с банком. Только на кой-она нам сдалась? Дохлятина, у неё лапа не гнётся, она сегодня еле вышла. Утром бы утилизировали.

— Я её заберу, — сразу сказал Саня

— Зачем? — спросил главный.

— Лечить буду, — сказал Саня.

В бытовке стало тихо. Один из тех, кто стоял у двери, издал короткий звук.

— Она в яму больше не выйдет, — сказал Саня. — Никогда. У неё с ногой всё, это навсегда. Так что вам от неё ноль. А мне она… ну, надо.

Главный отложил ручку.

Он смотрел на Саню довольно долго, по лицу у него ничего не читалось.

— Пиши, — сказал он наконец и снова взял ручку. — Долг такой-то, рассрочка такая-то, первый платёж через две недели. И собака. Собаку отдаю в счёт, за ноль, потому что за неё всё равно никто не даст.

Он записал всё в тетрадь, развернул её и показал Сане.

— Читай, — сказал он. — Сходится?

— Сходится, — ответил Саня.

— Расписываться не надо, — сказал он и закрыл тетрадь.

— Платишь по графику, живёшь спокойно, — сказал главный. — Просрочишь, приду, вежливо один раз напомню. И это, доктор. Я знаю, где ты работаешь.

Саня не понял, чего в этой фразе было больше, угрозы или чего-то другого, и спрашивать не стал.

Кувалду ему вывели через двадцать минут.

Он шёл сам, хромая, с рваными ранами на плече, морде, и на середине пути остановился набрать воздуха. Сане сунули цепь в руки.

У автобусного разворота он сообразил, что они ходили до одиннадцати, а сейчас почти двенадцать. Телефон сел ещё в бытовке. Во внутреннем кармане лежал невручённый свёрток.

— Ну чё, Кувалда, — сказал Саня. — Пешком.

Пёс поднял голову и посмотрел на него.

Они пошли по обочине в сторону города, шли они медленно, потому что быстрее хромой зверь идти не мог. Саня всю дорогу сокращал шаг.

Глава 4

Веня домой не ушёл.

Я нашёл его в подготовительной, за тем же столом, где четыре часа назад он ронял ручку. Халат он снял, остался в свитере, и сидел, склонившись над толстой тетрадью в твёрдой обложке.

На развороте перед ним стояла схема петли, нарисованная набело, с нумерацией узлов и с выноской на правый ствол. Ниже шли колонки цифр и пометки времени.

— Вы что делаете? — спросил я.

— Восстанавливаю, — сказал Веня, не поднимая головы. — Пока помню. Каскад пошёл из петли и распространился против потока, ретроградно. По литературе так не бывает.

— Время откуда? — спросил я.

— Из головы, я по счёту запоминал, — он ткнул карандашом в колонку. — От захвата до первой тревоги две с половиной секунды, от первой до третьей ещё четыре. Волна прошла сеть за шесть с половиной, а по расчётам должна была за девять.

Он наконец поднял голову и покраснел.

— П-простите, — сказал он. — Я сейчас уйду, я просто…

— Сидите, — ответил я.

Я взял стул и сел напротив.

— Вениамин Сергеевич, я скажу один раз, а вы дослушайте, — сказал я. — Сегодня она была бы мертва дважды. Первый раз, на первом переходе, если бы вы не отправили меня в петлю. Я бы полез за осколком в развилку и убил бы её сам, минут за десять. Второй раз, при каскаде. Мне не хватало третьей руки, и третья точка была ваша.

— Я просто держал, — пожал плечами он.

— Вы поставили пальцы в точку семь-два с первого раза, вслепую, в открытом поле, которого до этого не видели живьём, — я посмотрел на него. — Я работал с ассистентами, которые второй десяток лет в профессии и на такое не способны.

Веня открыл рот, закрыл и уставился в тетрадь.

— А в-вы разорвали сеть на контуры, — сказал он. — Этого нет нигде. Я проверю по базе, но я почти уверен. Про пережатие ствола при каскаде вообще нет ни строчки, потому что при одноствольной сети пережимать бессмысленно, там некуда разбивать. А у неё три. То есть трёхствольная сеть, это не три проблемы, это три возможности, и никто…

Он остановился.

— Михаил Алексеевич, — сказал Веня. — А можно я это опишу?

— Опишете? — вскинул бровь я.

— Статью, — он вцепился в тетрадь. — Не сейчас, я год буду собирать. Каскад в петле и разрыв сети на автономные контуры как метод. Без фамилий! Без клиники, госпиталя, гильдии, вообще без всего. «Наблюдение у самки семи лет». Никто не поймёт, кто и где, я умею так писать, у меня вся диссертация такая.

Я подумал какое-то время.

Метод, который я применил сегодня, в прошлой жизни никто не открывал, я однажды сделал так же и потом дважды повторил. Здесь его вовсе нет, и если Веня его опишет, он достанется всем, кому однажды привезут трёхствольного зверя с каскадом.

— Описывайте, — разрешил я. — Без фамилий, географии и пород, где можно. И перед публикацией дадите прочитать.

— Дам! Обязательно дам!

Он полез за телефоном, уронил его, поднял, и мы обменялись номерами.

Убирая телефон в карман, Веня замялся.

— Михаил Алексеевич. А если у вас в клинике будет что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Топологически интересное. Позовёте?

— За время я вам платить не смогу, — предупредил я.

— Я не за деньги! — он замотал головой. — Я за посмотреть.

На том мы и договорились.

Такси я поймал у бокового выезда, в половине второго ночи.

Ехал и складывал итоги. Подпись мне пообещали и не поставили. Экзаменатор у меня теперь такой, о каком я не мечтал, и это тоже пока обещание. Конверт во внутреннем кармане был единственной вещью, которую я держал в руках.

А самым ценным из всего, что случилось за этот день, оказался тощий парень, который сейчас сидел в подготовительной над тетрадкой и вслух ругал литературу шестьдесят девятого года.

Клиника, по моим расчётам, спала.

***

В окнах горел свет.

Полный, во всём холле и в смотровой, вместо дежурного, и в два часа ночи это означало одно, что-то случилось.

Я вошёл.

Ксюша стояла у стойки в застёгнутой куртке, Денисов был в пальто, с ключами в руке. На стойке лежал исписанный от руки лист с заголовком «Где искать».

Дальше шли адреса, двор, гаражи за автобусным парком, автомойка, где Саня работал позапрошлой зимой, и ещё несколько строк с вопросительными знаками.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша шагнула ко мне. — Вы вовремя! Мы как раз выходим!

— Стоп, — сказал я. — Что произошло?

— Саня пропал! — выпалила она. — Отпросился в половине двенадцатого по личному, на два часа, и всё. Телефон недоступен с двух, я звонила девять раз. Он мне смайлики каждый час шлёт, а тут двенадцать часов ничего, и…

— Я взял такси, — сказал Денисов. — Мы начинаем с гаражей, дальше двор.

Я открыл рот, чтобы распределить, кто куда едет, потому что эти двенадцать часов мне очень не понравились.

И тут открылась дверь.

Саня вошёл спиной вперёд, потому что тянул за собой цепь.

Куртка на нём была в грязи по локоть, на скуле темнело, джинсы мокрые до колена. Он вымотался так, что стоял с перекосом, и от него шёл запах промзоны, который я узнаю в любом состоянии.

За ним, хромая, вошёл пёс.

Шестьдесят килограммов, лохматый, беспородный, с рваным ухом. Он остановился в трёх шагах от порога и опустил голову. Правая задняя стояла на кончиках пальцев. На плече и морде были свежие раны, по всей шкуре старые белые шрамы.

— Мих, — сказал Саня. — Тут такое. Я тебе сейчас всё расскажу.

— Двенадцать часов! — Ксюша пошла на него от стойки. — Двенадцать! Я звонила девять раз! Я адреса выписывала! Мы с Кириллом такси вызвали, ты понимаешь вообще, что…

Она дошла до середины холла и остановилась.

Потому что пёс на её крик поднял голову, посмотрел на неё, присел на передних, прижал уши и перенёс вес ещё дальше от больной ноги.

Ксюша замолчала на середине слова.

Дальше я наблюдал, как в человеке за мгновение одно вытесняет другое.

Она села перед псом на корточки, боком, не глядя ему в глаза, и заговорила своим голосом с придыханиями.

— Ну ты чего. Ну ты чего, хороший, — сказала она. — Никто тут не кричит, тут вообще никто никогда не кричит. Ты посмотри, какой ты большой. Ты сейчас пойдёшь, тебе полотенце тёплое дадим и покушать.

Она подняла на Саню, в глазах ещё стояло всё, что она собиралась ему сказать.

— Потом, — сказала она. — Иди мой руки.

Смотровую развернули.

Осмотр шёл в четыре руки, а Саня стоял у головы и держал.

— Докладывай, — сказал я.

Саня доложил.

— Правая задняя не опирается, хромает не первый день, он на неё только пальцами вставал. Дыхание считал два раза, было сорок, сейчас сорок пять. Нос сухой и горячий, глаза мутные, в углах плёнка. Второй день не ест, это со слов хозяев, сам я не проверял. Раны на плече и морде свежие, часа три им.

Денисов посмотрел на меня.

Год назад этот человек путал бинт с марлей.

— Дальше, — сказал я.

— И вот тут, — Саня положил ладонь на загривок, не касаясь шерсти, в сантиметре над ней. — Вот тут дрожь идёт. Мелкая такая, рябью, и не по мышце, а как бы под ней. Я на осмотрах видел, у нас пациенты так дрожат, когда с Ядром беда. Это же Ядро, да?

— Ядро, — кивнул я.

Эфирограф я гонял двадцать минут, и картина вышла паршивая. Старая трещина в оболочке Ядра, зажившая неправильно, с наплывом по краю. Такие получают от единственного сильного удара и носят годами, потому что зверь после этого живёт и даже работает, только каждая нагрузка идёт через трещину.

— Что там? — спросил Саня.

— Трещина оболочки, застарелая. Плюс воспаление в суставе задней, температура и истощение, — я выпрямился. — Курс месяца на полтора. Оболочку затянем, сустав вылечим до состояния, когда он сможет ходить и не будет мучиться.

— А потом? — спросил Саня.

— А потом ничего, — Я посмотрел на него. — Саня, слушай внимательно. Этот пёс больше никогда не выйдет ни в какую яму. Ни через месяц, ни через год. Один нормальный удар по этой оболочке и она вся разойдётся, он умрёт на месте.

Я стоял и мыл руки, и в голове у меня стояли рядом две картинки.

Вечером, закрытое крыло, бронестекло, тонна отборного веса, гильдия золотой лиги и профессор, восемь дней ведущий записи своей рукой.

Ночью, дворовый боец на столе пет-пункта, приведённый пешком с промзоны на цепи.

Верх пирамиды и её дно.

Осколок Ядра-накопителя и трещина от удара в подвале под гаражами. Разные деньги, этажи и охрана. Болячки при этом одни и те же, и лечится всё это одинаково, потому что зверю всё равно, во что играют его хозяева.

— Как звать-то его? — спросил Денисов, заполняя карту.

— Кувалда, — сказал Саня. — Я до боя не знал. Они его при мне ни разу по имени не позвали, только когда в яму спустили.

Он выдал полный рассказ, я слушал внимательно. Про встречу с корешами на рядах, стрелку, пса и свой доклад им. Про то, как он орал у ямы и как его никто не послушал. Бой, который длился четыре секунды, и про то, как семеро побежали через гаражи.

А потом в рассказе появился шов.

— Ну и забрал я его, короче, — сказал Саня. — Отдали. Им он не нужен был.

— Так просто и отдали? — спросил я.

— Ну да, — сказал Саня. — Дохлятина, говорят, забирай.

Он смотрел мне в лицо и не отводил глаз, врал он при этом пропусками, а не словами. Между «побежали через гаражи» и «отдали» лежал промежуток часа в полтора, из которого не прозвучало ни одной подробности, при том что все предыдущие полчаса он выдавал подробности вагонами.

Я мог надавить и вытащить.

Не стал.

Человек привёл ночью с промзоны больного зверя, отдал за него что-то, о чём молчит, и стоит сейчас передо мной в грязной куртке с разбитой скулой. Если он решил сегодня не говорить, значит, у него есть причина. Дожму завтра или послезавтра, когда он выспится, и дожму мягче.

Пса устроили в дальнем углу старого стационара, потому что в палате нового крыла лежали Кисель и Дизель, и мест у меня больше нигде не осталось для крупных животных.

Пуховик пришёл посмотреть.

Барс вошёл, обошёл лежанку, обнюхал воздух над новичком с расстояния в полметра и остановился. Пёс приподнял голову.

Церемонию границы Пуховик проводить не стал. Он развернулся и ушёл к своей стене, я его понял, границу обозначают тому, кто способен стоять, а этому сегодня надо было спать.

— Завтра, — сказал я вслух.

В три часа ночи клиника наконец легла.

Утро я начал с раздачи задач, потому что к десяти мне надо было быть в ЦФГ.

— Клиника на вас двоих, — сказал я Денисову и Смолиной. — Приём делите как удобно. Экстренное, сразу звоните, я в закрытом крыле, там связь ловит только в тамбуре, но я буду проверять каждый час.

— Кисель — по графику, второй заход по схеме вечером, я поставлю сама, — сказала Смолина. — Дизель на перевязку в двенадцать.

— Саня при новом пациенте, — сказал я. — Кормление дробное, воду не ограничивать, на ноги его не поднимать, вообще никаких подъёмов сегодня. Температуру мерить каждые четыре часа и записывать.

— Понял, — кивнул Саня.

Конверт я отдал Любови Степановне.

Она приняла его двумя руками, заглянула внутрь и перестала дышать.

— Оформляем как оплату за консультацию сторонней организации, — сказал я. — Договор я привезу к вечеру, он будет.

— Михал Алексеич, — она подняла на меня глаза. — Это ж мы Алишеру закрываем. И пошлины. И корма на месяц вперёд.

— И корма, — улыбнулся я.

Любовь Степановна прижала конверт к груди и пошла к своей кассовой книге, светясь так, что ей можно было освещать коридор.

В старом стационаре меня поймал дракон.

«Покровский».

Голос пришёл сам, без моего вызова.

«Окно открылось. Я накопил и держу. Третий сеанс можно проводить сегодня, дальше пойдёт хуже, потому что после накопления я начинаю расходовать».

— Кто? — спросил я.

«Свинка. Мы договаривались, я не передумал, её память самая свежая и самая тяжёлая. Ксюшу вы предупредили?»

— Предупредил вчера, — сказал я.

«Тогда сегодня. Вечером, когда закроетесь».

Настроение у меня после этого стало почти хорошее, что за последние сутки случилось второй раз.

Я пошёл, чтобы сообщить Нюше, и по дороге прикидывал, сколько времени займёт торг. Она напоминала о сеансе каждые полчаса три дня подряд, уже согласовала себе гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка, и красный бант в качестве парадной формы.

Дверь я открыл, уже начиная говорить.

— Нюша, собирайся, сегодня…

Тут было пусто.

На мольберте был закреплён лист, начатый вчера вечером, три ряда прямоугольников синим, в правом нижнем углу жёлтое пятно, до которого она не довела линию. Кисти лежали в банке, краски остались не закрыты, синяя подсохла корочкой.

Подстилка в углу была смята. Яблока в кормушке не было.

— Нюша! — позвал я.

Затем прошёл все насквозь, заглянул за стеллаж, посмотрел под стол.

Клинику подняли за две минуты.

Ксюша прошла новое крыло, Саня обшарил подсобку, мойку и склад, Денисов проверил обе смотровые.

Нюши нигде не было.

Пуховик работал молча. Барс опустил морду к полу у входа и пошёл, ведя нос в пятнадцати сантиметрах над поверхностью. По коридору старого крыла. Мимо стационара. Дальше по служебному коридору, вдоль стены, до конца.

У задней двери он остановился.

Это была дверь служебного входа в новое крыло, та самая, через которую бригада Алишера носила материалы и через которую в пятницу вносили Дизеля на носилках.

Пуховик сел перед ней и посмотрел на меня.

Я подошёл и толкнул дверь.

Она оказалась не заперта, и язычок замка стоял в открытом положении.

— Кто запирал вчера? — спросил я.

Стало тихо.

— Я, — сказал Саня. — То есть… я должен был. Я в половине двенадцатого уходил, я через неё выходил, я… я не помню, шеф. Я мог не запереть.

С антресоли сорвался Феликс и приземлился на стойку в трёх шагах от нас.

— Докладываю, — начал он.

Голос у него был сухой, отчётливый и совершенно неживой:

— На вечерней поверке личный состав присутствовал в полном объёме. Единица номер четыре, наименование, мини-пиг, обозначение, Нюша, была отмечена лично мной в двадцать один сорок. Находилась в студии, занималась изобразительной деятельностью, на оклик ответила.

Он переступил лапами.

— Сутки покоя, назначенные мне Екатериной Андреевной, я использовал согласно предписанию, — сказал комендант. — Ночной обход не проводился по причине выполнения мной медицинского предписания.

Он повторил это дважды, и второй раз голос на середине сорвался.

Я стоял в проёме открытой задней двери.

За ней был двор, серый утренний асфальт, мусорные баки у стены и проезд между домами, а дальше улица, по которой в этот час шли на работу люди.

Свинка, которая три дня подряд каждые полчаса напоминала мне про свой сеанс и торговалась, пропала в то самое утро, на которое назначили этот сеанс.

Следов на асфальте не было.

Глава 5

Первое, что я сделал, закрыл дверь и осмотрел замок.

Язычок стоял в открытом положении ровно потому, что его туда поставили изнутри и не повернули обратно. Царапин на личинке и вмятин на косяке нет, следов на краске у ручки тоже. Дверь не открывали снаружи.

Дверь вчера вечером просто не заперли, как предположил Саня. Сегодня утром её толкнули изнутри, и она поддалась. Или все-таки заперли?

— Кирилл, — сказал я. — Запись со двора есть?

— Есть, — сказал он. Камера над служебным входом, вторая на углу нового крыла.

— Тащи ноутбук сюда, — сказал я.

Смотрели мы втроём, стоя в коридоре, я, Денисов и Саня, у которого лицо было такое, что глядеть на него не хотелось.

Запись нашлась быстро.

В начале седьмого утра, когда во дворе было ещё серо, дверь служебного входа приоткрылась изнутри. В щель просунулось розовое рыло, следом голова, и Нюша вышла. Синий бант у неё на шее был завязан со вчерашнего вечера.

Она сошла со ступеньки, взяла направление наискось через двор и пошла.

Шаг был ровный. Скорость постоянная.

— Отмотай назад, — сказал я. — На пять минут.

Мы отмотали и посмотрели ещё раз. И ещё раз, уже на четверть скорости.

Дверь она открыла сама, поддев рылом снизу, там, где щель. Никого рядом не было. Судя по тому, как на записи не дёрнулась ни одна из трёх кошек, спавших на баках, двор был пуст.

— Ушла сама, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я.

В студии я провёл минут пять.

Мольберт стоял, как вчера. На листе три ряда ровных, аккуратных синих прямоугольников, она их выводила по линейке, приложенной копытом. В правом нижнем углу жёлтое пятно, к которому от нижнего ряда шла линия.

Линия обрывалась на середине, кисть вели, и посреди движения копыто ушло вверх, оставив хвостик мазка.

Кисть лежала в банке неотжатая. Синяя краска на палитре стояла открытой и успела схватиться корочкой.

— Любовь Степановна, — позвал я. — Ночная кормушка.

Она возникла в дверях студии заламывая руки, потому что за месяц эта свинья успела стать её личным проектом.

— Пустая! — сказала Любовь Степановна. — Я вчера в девять клала, как положено, яблоко и морковку. Морковка на месте, лежит, а яблока нет. Она его взяла, Михал Алексеич. С собой взяла.

Я вышел обратно в коридор и заговорил, мне надо было услышать это собственными ушами.

— Смотрите, что у нас есть, — сказал я. — Три дня она выторговывала себе этот сеанс и напоминала о нём каждые полчаса. Согласовала гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка. Выбрала парадный бант и заранее его надела. Вчера вечером спокойно рисовала.

Ксюша кивала.

— Сегодня утром она встала посреди мазка, — продолжил я. — Взяла яблоко, открыла незапертую дверь и ушла со двора, ни разу не оглянувшись. За несколько минут до двери она рисовала.

— Может, испугалась чего? — спросил Саня.

— Чего? — спросил я. — Двор пустой, в клинике все спали, во дворе тихо. И напуганные звери так не ходят, Саня. Напуганный зверь либо мечется, либо забивается в угол. А эта вышла и пошла по прямой, как по делам.

— Тогда сбежала? — сказал Денисов.

— От чего? — я посмотрел на него. — От отдельной студии, суточного пайка и собственного сеанса, за который она три дня торговалась?

Все молчали.

— От собственного триумфа не сбегают, — сказал я. — Она ушла на своих ногах и не по своей воле. Как это сочетается, я пока не знаю.

Проходя мимо палаты, я заглянул внутрь.

В клинике в этот момент стоял шум, Люба причитала, Ксюша хлопала дверцами, Саня гремел чем-то в подсобке, Феликс отдавал в коридоре распоряжения дребезжащим голосом.

В палате было тихо.

Дизель поднял голову и посмотрел на дверь, потому что его беспокоил шум. Рогалик урчал на пониженных у него между лап. А в коробке, под грелкой, лежал Кисель и спал.

Он спал глубоко, вытянувшись, с расслабленными лапами.

Я присел на корточки у коробки и посмотрел на его лапы, потому что в глаза ему смотреть нельзя даже спящему. Дыхание ровное. Уши тёплые. За всё то время, что в клинике поднималась тревога, этот зверь ни разу не проснулся.

Это ничего не значило.

Полуторамесячный котёнок на третьей неделе курса спит по двадцать часов в сутки, и спать во время шума, это норма, а не улика. Я отметил про себя эту деталь и оставил.

Пуховик ждал у открытой двери.

Команды он не получал. Он опустил морду к асфальту, прошёл от ступеньки метра три, вернулся, прошёл снова и встал, повернув голову ко мне.

Пришла короткая волна, в одно слово.

«…есть…»

След уходил через двор наискось, в проезд между домами.

Я быстро собрал штаб, прямо в холле, потому что дольше было нельзя.

— Пуховик ведёт, — сказал я. — Он на следу, он его держит, всё остальное подстраиваемся под него. Ксюша и Саня идут за ним пешком. Ксюша старшая.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Телефон на громкой, звонок в клинику каждые пятнадцать минут, даже если новостей нет.

— Я возьму воду и намордник, — сказала Ксюша. — На всякий.

— Паскаль сверху, — сказал я. — По заборам, крышам гаражей, смотришь вперёд по ходу и семафоришь. Тебя не видно, значит, ты можешь идти там, где человек не пройдёт.

— Наконец-то, — сказал Паскаль с полки. — Я говорил.

— Ты говорил, — сказал я. — Держись Ксюши и не уходи дальше, чем на два квартала.

Смолина стояла у стойки, уже в халате.

— Приём на мне, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Кисель по графику, Дизель на перевязку в двенадцать, Кувалда на антибиотик. Записанных на сегодня четверо, справлюсь.

— Кирилл, ты на связи, — сказал я. — Все доклады идут тебе, ты сводишь и передаёшь мне, когда я звоню. Записывай время каждого сообщения.

— Понял, — ответил Денисов.

Феликс спикировал со стойки на пол.

— Прошу включить меня в поисковую группу, — сказал он.

— Нет, — сказал я.

— Товарищ Покровский, — голос у него сел. — Единица пропала в моё дежурство. Ночной обход не проводился по моему решению, пусть и на основании предписания. Я обязан…

— Ты обязан сидеть на связи в штабе, — сказал я. — Ты здесь единственный, кто держит в голове весь личный состав поимённо. Ксюша будет говорить в трубку, Кирилл записывать, а ты сводить и понимать, что сходится, а что нет. В поле ты будешь совой, которая устала. В штабе ты будешь комендантом.

Феликс постоял, глядя в пол.

— Принято, — сказал он и полетел на антресоль.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

В десять меня ждали в закрытом крыле ЦФГ. Эти сутки после каскада, самый критический промежуток, потому что первое время зверь держится на препаратах и на остаточном шоке, а потом начинается то, что-либо пойдёт вверх, либо не пойдёт. Сегодня надо смотреть доступы, оценивать петлю и решать по дренажу.

Заменить меня там некому. Не потому, что я лучший, а потому, что об этом пациенте знают четыре человека, и трое из них не хирурги.

— Я еду в госпиталь, — сказал я.

Ксюша ничего не сказала. Она просто повернулась, на лице у неё было недоумение.

Я объяснил, потому что это надо было в первую очередь себе самому.

— Слушайте все, — сказал я. — Если бы у нас был хоть один признак, что её увели силой. Кровь у двери. Следы подошв. Взлом. Чужая машина во дворе на записи. Я бы сейчас отправил ЦФГ, подпись к чёрту, и пошёл бы с вами, вы все это знаете.

Они внимательно слушали и молчали.

— Признаков нет, — сказал я. — Она вышла сама, на своих ногах, здоровая, час назад её видели камеры. В поиске по улицам от меня нет никакой пользы. Я не иду по следу лучше барса и не бегаю быстрее вас двоих. Я хирург, и от меня польза там, где надо резать и смотреть.

Я взял сумку.

— Поэтому я еду к пациентке, — продолжил я. — Которая может умереть сегодня. А вы идёте за той, которая ушла гулять. Как только вы её найдёте, я бросаю всё и еду сюда.

Смолина коротко кивнула, этот кивок был мне нужен больше, чем всё остальное, потому что она на моём месте приняла бы то же решение и по тем же основаниям.

Ненавидеть себя за него я начал сразу и продолжал следующие три часа.

— Кирилл, протокол связи, — сказал я уже в дверях. — В закрытом крыле сети нет. Я буду выходить в тамбур каждый час, ровно, в начале часа. Если экстренное, звони на пост охраны госпиталя, номер я сейчас скину. Скажешь, что срочно к Покровскому, и не слушай, что тебе ответят в первый раз.

— А они соединят? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказал я. — Наглость беру на себя.

Уже в дверях меня достал дракон.

«Покровский. Что с сеансом?»

— Сеанса сегодня нет. Она пропала.

Пауза вышла длинная.

«Я держу накопленное вторые сутки. Держать могу до вечера, дальше начну расходовать, и тогда всё уйдёт впустую. Следующее окно я соберу нескоро».

— Понял, — сказал я. — Если найдём её к вечеру, работаем.

«Если найдёте, я готов».

Пуховик вышел в проезд между домами, Ксюша с Саней двинулись за ним.

Я поймал такси и оно повернуло в другую сторону.

***

Барс шёл ровно.

Он держал морду в пятнадцати сантиметрах над асфальтом и не сбивался. Ни одного круга, ни одной проверки в сторону, остановки на перекрёстке дворов. Он шёл так, как ходят по следу, который лежит перед тобой непрерывной линией.

Ксюша с Саней шли следом быстрым шагом и местами переходили на бег.

Через полчаса Саня сказал то, что вертелось у обоих.

— Ксюх, — сказал он. — Она же свинья.

— И? — спросила Ксюша.

— Ну как и, — он показал рукой вбок. — Вон помойка, вторая, кусты, где коты живут, там пахнет так, что у меня в носу свербит. Она бы туда сунулась и от помойки к помойке моталась, лужи бы нюхала, к бабке вон той подошла бы попрошайничать.

Ксюша посмотрела назад, на пройденный путь.

Двор, из которого они вышли. Проезд между домами. Насквозь через следующий двор, наискось, мимо детской площадки. Через арку. Дальше опять наискось.

— След не петляет, — тоже заметила она.

Прохожих Ксюша начала опрашивать со второго двора.

— Извините! Вы свинку не видели? — спрашивала Ксюша. — Розовую, небольшую, с синим бантиком.

— Чего? — отвечали ей.

— Свинку, — продолжала она. — Мини-пига. Она домашняя!

Женщина с пакетами посмотрела на неё как на человека, у которого дела идут не очень, и пошла дальше. Мужчина с коляской сказал, что он тут недавно. Подросток у подъезда снял один наушник, выслушал, надел обратно и сказал «не».

— Она не с рынка сбежала! — крикнула Ксюша ему вслед. — Она наша!

Дворник нашёлся у третьего дома.

Он стоял, опираясь на метлу, закивал, не дослушав вопроса.

— Видал, — сказал он. — Час назад где-то, может, побольше. Иду, значит, а она мимо. Деловитая такая. Прямо как на работу шла, я аж посторонился.

— В какую сторону? — спросила Ксюша.

— Туда вон, — метла показала в проезд. — Прямо и пошла. Я ещё думаю, чья? А она мимо, даже ухом не повела.

Телефон у Ксюши лежал в нагрудном кармане, на громкой связи, через него в клинику шёл весь звук.

— Штаб принял, — сказал в трубке голос Феликса. — Свидетельское показание зафиксировано. Единица «Хамелеон», доложите обстановку с верхней точки.

Паскаль в это время находился на крыше гаражного ряда и передавал Феликсу через маленький радиодатчик в ошейники. Накануне поисков такие получили оба. Денисов лично делал для удалённой связи, вообще хотел сделать сюрприз. Но не вышло, и пришлось достать ошейники сегодня.

— Визуального контакта нет, — отозвался он. — Просматриваю два двора вперёд. Тут крыши идут подряд, я иду по ним. Собак вижу трёх, свиней ноль.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился Феликс.

Голос у коменданта на этой фразе прозвучал чуть иначе, чем в первые полчаса, и Ксюша, кажется, поняла почему. В штабе он был при деле, так ему всегда становилось легче.

На четвёртом дворе Пуховик вышел на проезжую часть.

Барс дошёл до края тротуара и повернул носом прямо через дорогу, на другую сторону, где след уходил в следующий двор.

Ксюша встала.

Дорога была оживленная.

— Она здесь переходила, — сказала Ксюша.

— Ага, — сказал Саня.

— Она переходила здесь, — повторила она ещё раз. — Не по зебре. Зебра вон, в тридцати метрах.

Они постояли.

Свинья ростом по колено человеку вышла на две полосы и пошла через них по прямой и прошла.

У Ксюши в этот момент сделалось очень нехорошо в животе.

— Идём, — поторопила она.

Дальше след пересёк ещё две дороги, обе так же, напрямик.

Ко второму часу направление выровнялось окончательно.

Первое время линия шла с изгибами, сквозь дом не пройдёшь. Но каждый раз, обогнув препятствие, след возвращался ровно на тот же курс, и, если смотреть в целом, получалась прямая, проложенная через город без всякого отношения к тому, как проложены улицы.

Саня остановился, оглянулся и посмотрел назад, туда, откуда они пришли.

— Она не гуляет, Ксюх, — сказал он. — Она идёт. Куда-то конкретно.

***

Пропуск сработал, посты пропустили, и в десять ноль пять я вошёл в бокс.

Гидра стояла.

Первый раз за всё время я видел её на всех лапах, так она выглядела иначе, чем лёжа, выше, тяжелее и заметно опаснее. Тонна с лишним живого веса, опирающаяся на пол всей массой.

Средняя голова нашла меня взглядом от самых ворот.

Она поймала меня, когда я ещё стоял в тамбуре за решёткой, и вела до тех пор, пока я не подошёл к барьеру. Позавчера в этом взгляде было ровное оценивающее внимание, каким бойцовые звери смотрят на входящего человека, прикидывая, чего от него ждать.

Сегодня было другое.

Она меня узнала во мне того, кто позавчера три часа спасал её, и это узнавание было спокойным.

Левая голова спала. Правая приподняла губу, но оскал держала вяло, вполсилы.

— Доброе утро, — сказал я.

Работал я час сорок. Лента показателей за сутки, с восемью замерами. Осмотр обоих доступов, снятие повязок, оценка краёв, состояние швов. Пальпация вокруг петли, насколько к ней можно подобраться снаружи. Контроль потоков по трём стволам, отдельно по каждому. Температура. Дренаж, который я решил оставить ещё на сутки.

Всё это время у меня в голове тикали минуты до одиннадцати.

На осмотре второго доступа я поймал себя на том, что уже закончил, а помню только последние несколько секунд. Руки прошли участок сами, а сам я в это время находился во дворах, где барс ведёт по следу двух человек.

Я остановился и переделал весь участок заново, от начала.

В одиннадцать я вышел в тамбур.

Бетонная коробка между двумя постами, полоска сети в одну палку у самой двери лифта. Охрана на меня не смотрела.

Денисов взял на втором гудке.

— След взят, идут уверенно, — доложил он. — Дворник видел её живой, час назад. Прошли уже прилично, направление устойчивое, юго-восток. Ксюша докладывает каждые пятнадцать минут.

Я вернулся в бокс с этими словами в ушах и следующие сорок минут работал уже нормально.

Дронов появился в половине двенадцатого.

Он встал за стеклом наблюдательного окна и стоял там, как обычно, положив руки на поручень.

Потом переговорное щёлкнуло.

— Вы сегодня работаете вполсилы, Покровский, — сказал он.

Я поднял голову.

— Осматриваете вполсилы, — сказал Дронов, не поворачиваясь ко мне. — Один участок вы прошли на автомате и переделали, это к вашей чести. Остальное идёт с задержкой в полсекунды на каждом движении.

— У меня… — я не успел сказать.

— Что у вас случилось, я не спрашиваю. Не моё дело, — он наконец повернул голову. — Спрошу одно. На пациентку вашей половины хватит?

Я подумал, потому что врать здесь не имело смысла.

— Хватит, — сказал я.

— Тогда работайте, — сказал он.

Он остался стоять за стеклом, и работать под этим взглядом было примерно так же удобно, как оперировать на сцене, и при этом мне вдруг стало стыдно перед пациенткой на столе.

Я убрал из головы дворы, барса, телефон и следующие двадцать минут работал целиком.

Кормление шло в двенадцать.

Мясо приносит санитар из бригады, кладёт в кормушку у дальней стены и выходит, потому что подходить к ней и давать с рук никому не разрешено. Сегодня я взял кусок сам.

— Владимир Константинович, я попробую с руки, — сказал я.

— Пробуйте, — ответил он.

Я подошёл к барьеру, положил кусок на раскрытую ладонь, вытянул руку через решётку.

Средняя голова опустилась.

Она шла ко мне медленно, метра полтора, и остановилась в двадцати сантиметрах. Ноздри у неё ходили. Потом челюсть с двумя рядами зубов раскрылась, мясо аккуратно исчезло с моей ладони, кожу она не задела.

Голова поднялась обратно и посмотрела на меня.

У меня за спиной Дронов достал из кармана свою ленту наблюдений и сделал в ней запись.

В двенадцать ноль две я стоял в тамбуре.

Гудки шли долго, три штуки, и за эти три гудка я успел придумать четыре разных плохих варианта.

— Видели двадцать минут назад! — сказал Денисов. — Мужик у гаражей. След свежий, Пуховик ускорился, они перешли на бег. Ксюша говорит, направление держится.

— Двадцать минут, — повторил я.

Я стоял в бетонном тамбуре под двумя камерами, прижав телефон к уху. Двадцать минут, это близко, значит барс идёт по горячему, и расстояние сокращается, они её догонят.

Они успеют.

Глава 6

Свидетели пошли часто.

Бабка у подъезда видела «поросю» и подробно рассказала, что сначала подумала на соседей сверху. Продавщица в киоске видела и даже вышла посмотреть. Мужик у гаражей, копавшийся в багажнике, видел совсем недавно.

— Да минут пятнадцать, — сказал он. — Деловая такая. Я ей кыш, а она даже ухом не повела.

Саня и Ксюша переглянулись.

— Не повела ухом, — сказал Саня, когда отошли. — Ксюх. Она на любой шорох еды отзывается. У неё уши раньше головы работают.

Ксюша не ответила.

Пуховик перешёл на бег.

Каждые метров двести он останавливался, оборачивался и ждал, пока люди подтянутся.

Саня с Ксюшей бежали трусцой и уже задыхались.

Паскаль шёл поверху.

Гаражи здесь стояли рядами, крыши ржавые и горячие от солнца, хамелеон нёсся по ним, перепрыгивая промежутки, семафоря хвостом направление на каждом повороте. С земли он был не виден. С земли было видно только, как на очередной крыше вдруг вспыхивает и гаснет полоска движения.

Дворы кончились.

Начались бетонные заборы с проволокой поверху, склады с воротами в облупившейся краске, площадки с поддонами. Асфальт под ногами сменился щебнем.

Потом под ногой у Ксюши что-то звякнуло.

Она посмотрела вниз. Из щебня торчала ржавая головка рельса, вросшая в грунт, старая, без накладок. Дальше, метрах в двадцати, шла колея.

Товарная ветка.

— Ксюх, — сказал Саня на бегу, и голос у него был не свой. — Куда её несёт-то…

Ксюша не ответила.

Отвечать было нечего, потому что ответ у обоих уже стоял в голове и обоим от него было нехорошо. Три дня назад в старом стационаре сова считала в трансе удары колёс на стыках, а Ксюша выписывала адреса, отмечая на карте всё, что стоит вдоль грузовых линий.

Пуховик вывернул из-за угла крайнего ангара и встал.

И сверху, с ржавой крыши, на всю промзону закричал Паскаль.

— Вон она!

Он заорал в голос, забыв про конспирацию, про то, что он нелегал без чипа, и про все инструкции, какие ему за месяц выдал комендант.

Впереди, метрах в ста, между глухим бетонным забором и колеёй, по утоптанной тропинке шла розовая свинья.

Ровным шагом. Не оборачиваясь.

Синий вечерний бант с блёстками был на ней, сидел ровно и в этой промзоне выглядел так, что у Ксюши перехватило дыхание.

Они побежали.

— Нюша! — закричала Ксюша на бегу. — Нюшенька!

Свинка не обернулась.

Она шла тем же шагом, с той же скоростью, расстояние сокращалось только потому, что бегущий человек быстрее идущей свиньи.

— Нюша! Стой! Это я! — крикнула Ксюша.

Ничего.

Саня обошёл её по дуге, забежал вперёд метров на десять и встал поперёк тропинки, расставив ноги и растопырив руки, как встают, когда ловят курицу.

Нюша дошла до него и упёрлась рылом в кроссовок.

И продолжила идти.

Копытца перебирали на месте, скребли по щебню, рыло давило Сане в ногу, и всё это продолжалось ровно с той же скоростью и с тем же усилием, как будто впереди у неё не стоял человек.

— Э, — сказал Саня. — Нюш. Нюша, ты чего?

Она смотрела вперёд, сквозь него.

Глаза были открыты и были нормальные, только за ними никого не было. Так смотрит зверь под глубокой седацией, у которого рефлексы работают, а всё остальное выключено.

Ксюша упала перед ней на колени прямо в щебень.

Она взяла свинью за морду обеими ладонями, приподняла и заговорила своим голосом с придыханиями, — Нюшенька. Маленькая. Ты чего это, а? Ну ты посмотри, это же я. Это Ксюша.

Копытца скребли.

— Ты чего убежала? Мы тебя ищем полдня, — продолжала Ксюша. — Тут же грязно, ты вся в пыли, ты посмотри на бант, он же был чистый.

Скрежет замедлился.

— Ну Нюш. Ну маленькая моя. Пойдём домой, а? — сказала Ксюша. — Тебе яблоки должны, полтора десятка, в карамели. Ты же сама торговалась.

И тут в свинье что-то отщёлкнуло.

Потом она села на задние лапы и вздохнула.

— Ксюша? — узнала Нюша.

Голос был совершенно обычный.

— А чего это мы… — она повертела головой, осмотрела бетонный забор. Осмотрела колею, Саню, стоящего над ней с растопыренными руками. — А где это мы?

Ксюша молчала.

— А почему я тут? — спросила Нюша. — Я шла? Я шла, что ли? Куда я шла?

Она не испугалась.

В этом было самое неприятное, и Ксюша поняла это сразу. Зверь, очнувшийся посреди чужой промзоны в пяти километрах от дома, должен паниковать, метаться и лезть на руки. Нюша просто удивлялась, спокойно и с любопытством.

— Что ты последнее помнишь? — спросила Ксюша.

— Я рисовала, — сказала Нюша уверенно. — Я клетки рисовала, синие, я до лампы дошла. Потом легла спать. Потом… — она задумалась. — Потом вот. Ты.

— А между этим? — спросила Ксюша.

— А что между этим? — спросила Нюша.

Ксюша посмотрела на Саню.

— А где моё яблоко? — вдруг возмутилась Нюша. — У меня было яблоко! Мне Любовь Степановна на ночь кладёт, я его на утро оставила! Кто съел моё яблоко?!

Саня отошёл на два шага и достал телефон.

— Кирилл, нашлась, — сказал Саня. — Целая, ходит, разговаривает.

В трубке было слышно, как в клинике что-то происходит.

— Штаб принял, — вклинился голос Феликса, было слышно, что комендант держится из последних сил. — Прошу сформулировать состояние единицы для внесения в протокол. Точной формулировкой.

Саня посмотрел на свинью, которая в этот момент требовала у Ксюши компенсацию яблоками и грозила жалобой в бухгалтерию.

— Ну как сформулировать, — сказал Саня. — Нашлась. Целая. Только это… как будто это не она ходила.

***

Такси взяли на выезде из промзоны.

Всю обратную дорогу Нюша сидела у Сани на руках, обёрнутая его же курткой, и болтала без остановки. Бант испорчен и его надо стирать, сеанс сегодня уже точно сорвался, а она готовилась. Про яблоки в карамели, которых теперь полагается не полтора десятка, а два, с учётом морального ущерба и утраченного имущества.

Когда я спросил: почему нарушили конспирацию, Саня ответил, что водитель попался глухонемой. С этим я спорить не стал и велел оставить ему на чай побольше.

Ксюша по его словам сидела рядом и держала руку у неё на спине.

Пуховик всю дорогу сидел на переднем сиденье, развернувшись мордой назад.

Номер я набрать не успел, телефон зазвонил сам. Тогда-то мне всё это и рассказали.

Сперва я стоял в тамбуре, в начале первого, смотрел на экран, где высвечивалось имя Денисова.

— Поймали, — сказал он на выдохе. — Целая. Ходит, говорит, требует яблок. Уже везут.

Я закрыл глаза.

— Что с ней? — спросил я.

— Внешне ничего, — сказал Денисов. — Ксюша говорит, ни одной царапины. Но там… Михаил Алексеевич, там странное. Приезжайте, они через полчаса будут.

Я зашёл обратно в бокс на десять минут.

Записал в ленту всё, что нужно, проверил дренаж, оставил распоряжения по вечернему замеру и по кормлению. Пациентка стояла у барьера и следила за мной.

Дронов ждал у выхода.

Он оглядел меня, телефон в моей руке и дверь за моей спиной.

— Езжайте, — сказал он.

Ни одного вопроса. Он просто отпустил меня одним словом и кивком, я эту услугу запомнил, потому что человек, который сорок лет читает людей, прочитал меня за две секунды и не стал в этом копаться.

— Завтра в десять вернусь, — сказал я.

— В десять, — подтвердил он.

В такси я перебирал версии.

Испуг. Зверь пугается, бежит и прячется в первую же щель, где и сидит, пока не найдут. Нюша не пряталась, она шла по прямой через полгорода. Пугаться было нечего, двор пустой, на записи ни движения, в клинике спали.

Побег. Звери сбегают от голода, боли, плохого обращения и в поисках пары. У этой суточный паёк, отдельная студия, мольберт, парадные банты и человеческий статус в коллективе. Сбегать ей было некуда и незачем.

Выманили. Чем? Еду она бы съела на месте и вернулась. Голос? Свинья не пошла бы на чужой голос через дорогу с трафиком. И главное, как? Через закрытую дверь, которую она сама и открыла изнутри, во дворе, где на записи не было ни одного человека.

Все версии рассыпались об одни и те же факты, после них оставалась дыра.

А в дыре лежала одна деталь, которую мне передал Денисов со слов Ксюши.

Она шла как по нитке.

В клинику я вошёл в половине второго, в холле стоял праздник.

Нюша сидела на стойке, вымытая, с расчёсанной щетиной и в чистом банте, синий уже отправили в стирку и надели белый в горошек. Все стояли вокруг нее. Люба совала ей морковку. Ксюша держала за копытце. Феликс с антресоли вслух зачитывал протокол обнаружения, а Нюша слушала и время от времени поправляла его по фактам.

Выглядела она возмутительно здоровой.

— И вот тут я говорю, два десятка! — объясняла она Любови Степановне. — Полтора было по старой договорённости, а теперь два, потому что я утратила яблоко при исполнении и пережила стресс.

— Дам два, — соглашалась Люба. — Дам, дам, всё дам, только не пропадай ты больше.

Я постоял в дверях, посмотрел на это и позвал Ксюшу с Саней в смотровую.

— Рассказывайте с самого начала. Всё, каждую мелочь, — велел я. — Не отбирайте, что важно, а что нет, это я сам.

Слушал я стоя, скрестив руки.

Как барс взял след и вёл, не сбиваясь, след ни разу не петлял, хотя мимо шли помойки, коты и бабки с пакетами. Про дворника, которого она обошла, не поведя ухом, две дороги, которые она перешла напрямик, и про третью.

На этом месте у меня похолодели пальцы.

— Дальше, — сказал я.

Про то, как направление выровнялось в прямую. Про мужика у гаражей и его «кыш». Как Саня встал у неё на пути, и она упёрлась ему рылом в кроссовок.

— И дальше что? — сказал я.

— И дальше она продолжала идти, — сказал Саня. — Ногами перебирала. На месте. В меня упёрлась и шла.

— Долго? — спросил я.

— Пока Ксюха её за морду не взяла, — ответил Саня. — Секунд двадцать.

Я молчал.

— А потом моргнула, — сказала Ксюша. — И всё, стала нормальная. И ничего не помнит, вообще ничего, у неё между «легла спать» и «Ксюша, а где мы» пусто.

Пуховик всё это время лежал у двери смотровой.

Когда я закончил слушать и пошёл за фонариком, он поднялся, дошёл до меня, ткнулся лбом в бедро и ушёл в старый стационар спать. Часовой сдал вахту и отправился отдыхать, вид у него при этом довольный.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Смотровая, полный протокол. И эфирограф несите.

Осматривали мы её вдвоём, сорок минут, по полной программе.

Нюша была недовольна.

— Я здоровая! — сообщила она, когда я взялся за фонарик. — Я себя прекрасно чувствую. Я гуляла. Пусть меня не щупают, я не пациент, я потерпевшая!

— Гуляла ты полдня по промзоне, — отозвалась Смолина. — Стой ровно.

Сердце, дыхание, температура, норма. Слизистые чистые, тургор кожи в порядке, обезвоживания нет, хотя за столько часов ходьбы оно должно было быть, из чего следовало, что где-то по дороге она пила. Живот мягкий. Копытца слегка сбиты, по краю, без крови.

Зрачки реагировали на свет одинаково, обе стороны, без задержки.

Рефлексы в норме. Реакция на резкий звук нормальная, на движение сбоку нормальная, на имя мгновенная.

— Эфирограф, — сказал я.

Смолина завела датчики, и следующие двадцать минут мы гоняли её Ядро во всех режимах, какие у нас есть, включая тот, которым я смотрел трещину у Кувалды.

Ядро было ровное.

Потоки шли штатно по всем контурам. Оболочка целая, без микротрещин, наплывов и утолщений. Ни следа остаточного возмущения, отпечатка чужого воздействия, которое держится в эфирной ткани сутками и выглядит как рябь на воде после брошенного камня.

Ничего.

Я прогнал ещё раз, на максимальном разрешении, и получил ровно то же самое.

— Чисто, — сказала Смолина.

— В этом и проблема, — ответил я.

Она подняла на меня глаза.

— Екатерина Андреевна, нам не на что показать пальцем, — объяснил я. — Совсем. Если бы зверя опоили, я бы это увидел в крови. Если бы его вели чужой эфирной работой, я бы увидел возмущение. У Маши после омутника осталась хотя бы физика, контроль ставился взглядом, и на другом конце нити лежал живой котёнок, которого мы держали в руках. А здесь пусто.

— Здесь пусто, — подтвердила Смолина.

Я снял перчатки и отошёл к окну.

Во дворе Саня выгуливал Кувалду на коротком поводке, по пять минут, как я вчера велел.

— Смотрите, что мы имеем, — сказал я. — Зверь встаёт посреди дела, берёт с собой еду и уходит из дома по прямой линии. Не реагирует на оклик, на препятствие, она упирается в человека и продолжает идти на месте. Переходит дороги, не глядя. Не помнит ничего с момента выхода. Приходит в себя от голоса того, кому доверяет, и приходит мгновенно.

— Вы это уже видели, — сказала Смолина.

— Я это видел неделю назад, — сказал я.

В дверях смотровой стояли Ксюша и Саня, я не стал их выгонять.

— Маша шла по городу четыре часа с котёнком на руках, — сказал я. — Отвечала нормально, помнила всё, но не могла остановиться. Кисель поймал её взглядом и вшил одну команду. Мы сняли это едой и теплом.

— А тут не было взгляда и контакта, — сказала Смолина.

— И зверя рядом, — дополнил я. — Она вышла из запертого изнутри помещения одна, во дворе на записи никого. Что бы это ни было, оно достало её через стену и на расстоянии.

Слово, которого у меня не было, я подбирать не стал.

— Как это называется, я не знаю, — сказал я. — Я такого не видел ни разу и ни в одном источнике не читал, включая закрытые. У нас есть набор наблюдений и ноль объяснений.

В смотровой стало тихо.

— А кто её позвал? — спросила Ксюша.

Она спросила это негромко, и вопрос был ровно тот, который я собирался оттягивать до вечера.

— И куда, — добавил Саня.

Я сходил в ординаторскую и принёс карту.

Ту самую, Ксюшину, распечатка города, на которой отмечены грузовые ветки, а поверх них, шесть кружков, оставшихся после четвёртого фильтра. Развернул её на смотровом столе, придавил углы лотком и коробкой с перчатками.

— Ксюша, показывай маршрут. От начала.

Она наклонилась над картой.

— Мы вышли отсюда, — палец лёг на клинику. — Дальше через двор, в проезд, вот сюда. Потом сюда, дворами. Тут мы дорогу перешли, вот эту. Потом ещё дворами, тут длинный участок, тут гаражи начались.

— Дальше, — велел я.

— Тут вторая дорога, — продолжила Ксюша. — Тут третья, вот здесь, у автобусного кольца. И дальше уже промзона, мы её нашли вот тут, у забора, там колея идёт.

Она поставила палец на точку у товарной ветки.

Я взял линейку.

Приложил её к карте так, чтобы край прошёл через клинику и через точку у колеи, и первое время просто смотрел, потому что все промежуточные отметки Ксюшиного маршрута легли на этот край.

Все до одной.

Изгибы, которые она делала, обходя дома, укладывались в полосу шириной с палец. По прямой между двумя точками.

Дальше я продлил линию.

Карандаш пошёл от точки у колеи вперёд, в том же направлении, через белое поле промзоны и штриховку складских кварталов.

Я остановился.

Линия прошла ровно через один из шести кружков.

Тот самый, который Ксюша обвела дважды, потому что у этого адреса совпадали все четыре фильтра сразу: здание старше пятидесяти лет, подвальный этаж по документам, круглосуточное тяжёлое оборудование и товарные пути в ста двадцати метрах.

Серое здание с рядами клеток, постом дежурного и зелёной лампой.

Ксюша отступила от стола на шаг.

Я стоял и смотрел на линейку, лежащую поперёк карты, и на карандашную линию под её краем.

— Она шла туда, — заключил я.

В смотровой никто не двигался.

За стеной, в старом стационаре, тяжело вздохнул дракон, и я понял, что он слышал всё от первого слова.

«Я отпускаю, — сказал Вэллор. — Держать больше нечем, оно уходит».

Окно, которое он копил двое суток, закрылось впустую, и в списке потерь этого дня оно оказалось не первым по важности.

— Тогда вопрос у нас теперь другой, — сказал я. — Не кто её позвал. А умеет ли эта лаборатория звать всех своих обратно.

От авторов:

Дорогие читатели! Рубрика про Ваших домашних питомцев возвращается! И сегодня у нас история от читателя Moon Layt:

«Пёс, который не умеет умирать: хроники выживания»

Я никогда не держал собак. В детстве у родителей была кошка, которая ела, спала и была тихоней. Собаки были для меня чем-то из другого мира: громкие, мокрые, дурно пахнущие и требующие постоянного внимания. Поэтому, когда мой друг уехал в Армению и оставил мне свою квартиру, цветы и пса по кличке Арчи, я думал, что это будет просто «присмотреть за порядком». Я ещё никогда так не ошибался.

Арчи — это стихийное бедствие с хвостом и карими глазами, которое девять раз пережило то, от чего у любого другого пса остались бы только воспоминания и сломанные кости. И, как я понял позже, это всё только разогрев перед главным событием.

Первые истории о его живучести мне рассказал отчим друга, когда привёз капли от блох. Оказывается, в молодости Арчи был настоящей катастрофой на лапах.

— Однажды мы отпустили его с поводка побегать, — рассказывал отчим, — а он рванул в кусты, выскочил на дорогу, и его сбила машина. У машины бампер в дребезги, решётка радиатора погнута, а Арчи просто кувыркнулся, встал, отряхнулся — и побежал дальше знакомиться с другой собакой. Даже не скулил.

Это было первое моё удивление.

— А в другой раз, — продолжал он, — мы ехали по трассе. На заднем сиденье, окно приоткрыто сантиметров на пятнадцать. И тут наш красавчик увидел лошадей. Он не раздумывал ни секунды — просто выдавил себя в эту щель, выпрыгнул из машины, приземлился на четыре лапы и рванул к табуну. Подбежал к вожаку — и начал с ним… играться. Вожак пытался его затоптать, а Арчи прыгал вокруг него и думал, что это такая весёлая игра. Спасибо, что у вожака было доброе сердце — или чувство юмора.

После этих рассказов я начал смотреть на Арчи иначе. Этот пёс, который сейчас дрыхнет под столом и кряхтит, когда переворачивается на бок, пережил больше, чем иной боец на передовой. И при этом ни разу не скулил.

Но даже у таких титанов бывают слабости. Я присматривал за ним с февраля, и за это время мы пережили:

— ушной отит от мороси,

— падение на скользком полу после мытья лап,

— и хромоту, которая прошла через пару дней.

А в конце июля я заметил, что он странно дышит, нос стал сухим, а к миске с едой он даже не подходит. Повёз в клинику. Сказали, что в брюшной полости образование. Подозрения были самые страшные.

Две недели. Операция, капельницы, антибиотики, попона, швы. Ночами я сидел с ним, а он смотрел на меня и не отводил взгляд. Три раза я пытался скормить ему таблетки, маскируя их в куриные шарики — он выплёвывал. На четвёртый раз я завернул таблетку в шпротину из масла — и он съел. С тех пор этот метод стал нашим ритуалом.

Прошло полторы недели. Сегодня я получил анализы из Москвы. Образование оказалось не раком, а просто кистой. Просто доброкачественная штука, которую мы вырезали — и больше она никогда не вернётся.

Сейчас Арчи лежит у моих ног, иногда кряхтит во сне, иногда открывает глаза и смотрит на меня — и я вижу в них благодарность. Он стал стройнее, чем был до операции, его мышцы пришли в тонус, а хвост как у молодого пса, поднят трубой.

И знаете, я никогда раньше не писал таких историй. У меня не было собак. Я вообще не считал себя «собачником». Но когда пёс спит у твоих ног, а ты понимаешь, что он живет потому, что ты вовремя заметил, не промолчал и не испугался — это меняет всё.

Арчи — не просто пёс. Он — напоминание о том, что даже в самом нелепом, хаотичном, упёртом существе может жить любовь. И что иногда достаточно просто быть рядом.

Глава 7

Мы молчали. Линейка лежала поперёк карты, карандашная линия уходила от клиники в промзону и упиралась в кружок, обведённый дважды. Все смотрели на этот кружок, и никто не хотел говорить вслух то, что из него следовало.

Я убрал линейку и заговорил первым.

— Разбираем по фактам, — сказал я. — Сколько у нас в клинике зверей, прошедших через ту лабораторию?

— Трое, — сказала Ксюша.

— Поимённо, — велел я.

— Феликс. Паскаль. Нюша, — ответила Ксюша.

— Правильно. Сова, хамелеон и свинья, — я загнул три пальца. — Сегодня утром одного из троих подняли с места и повели через город. Значит, теперь я исхожу из того, что-то же самое может случиться с любым из оставшихся двоих, пока мне не докажут обратного.

Смолина стояла у стола, сложив руки.

— Есть возражение, — сказала она.

— Слушаю, — сказал я.

— Нюша у вас недавно. Её память самая свежая, и попала она сюда позже всех. Сова живёт здесь почти с открытия, хамелеон с весны, — она наклонилась над картой. — Если то, что мы наблюдали, работает как маяк, а зверь при этом отзывается на какую-то оставленную в нём метку, то у метки может быть срок. Тогда свежая горит ярко, а старая уже нет.

Логика была здравая, и я бы сам её выстроил, будь у меня на это лишние десять минут.

— Может быть, — сказал я. — А может быть, дело совсем в другом: в виде, в возрасте, в том, что с ними там делали. У нас нет ни одного способа это проверить.

— Эфирограф слеп, — согласилась Смолина. — Я гоняла её во всех режимах, там чисто. Приборов, которые показывают давность метки, не существует.

— Вот поэтому мы работаем от худшего, — кивнул я.

Я повернулся к Ксюше.

— Нюша с этой минуты на особом наблюдении, — сказал я. — В коридор не выходит без сопровождения. Ночует в старом стационаре, вместе со всеми. Студию на это время закрываем. Дверь стационара запирается. Из клиники вообще не выходит, даже во двор, и на крыльцо.

Свинья, до этого стоявшая у стены тихо, немедленно ожила.

— Особое наблюдение? — переспросила Нюша.

— Особое, — сказал я.

— Это статус, — она села и подобрала под себя копытца. — Особое наблюдение просто так не назначают. К нему положено сопровождение, отдельное питание и компенсация.

— Компенсация чего? — спросил я.

— Ограничения свободы передвижения! — сказала Нюша с достоинством. — Я лишаюсь прогулок. Это моральный ущерб. Яблоки. Два.

— Дам! — Любовь Степановна всплеснула руками так, что чуть не смела с полки лоток. — Дам, маленькая, всё дам, два дам, три дам, ты только не уходи больше никуда, я тебя умоляю. Я сегодня чуть не померла.

— Три, — задумчиво сказала Нюша. — Три тоже подходит.

Я посмотрел на дверь смотровой.

За ней, в коридоре, спал Пуховик. Он прошёл сегодня полгорода по следу, довёл людей до цели и после этого сдал вахту.

Ответов у него не было. Он и утром не смог мне ничего сказать.

— Ладно, — сказал я. — Пойду спрошу у того, кто мог хоть что-то почувствовать.

В старом стационаре горел дежурный свет.

Кувалда спал в дальнем углу, вытянув больную лапу вбок. Гамак у окна был пуст, сам хамелеон дремал под потолком на карнизе. С антресоли на меня посмотрел Феликс и отвернулся.

Я подошёл к коробке с Киселем.

Котёнок спал, свернувшись у грелки. За четыре дня он прибавил ещё восемьдесят граммов и стал похож на нормального полуторамесячного котёнка, разве что худого. Я приподнял край пелёнки и посмотрел на эфирограмму, снятую вечером.

Семь точек вместо одиннадцати.

Схема работала. Паразиты отваливались по графику, оболочка Ядра держалась, вес шёл вверх, температура нормальная. К концу третьего захода их вовсе не останется.

Я опустил пелёнку и повернулся к дальней стене.

«Я слушаю», — сказал Вэллор.

— Ты держал накопленное всё утро, — сказал я. — Всё это время твой канал был открыт, ты был, что называется, на приёме. Ты что-нибудь слышал?

«Что именно я должен был услышать?»

— Чужую работу, — продолжил я. — Всплеск. Толчок. Что угодно, что могло поднять свинку с места и повести через город.

Пауза вышла долгая.

«Ничего, — сказал дракон. — Ни единого колебания. Утро было тихое, Покровский, тише обычного, потому что я держал канал и слышал всё, что происходило в радиусе, который тебе лучше не знать. Собаку во дворе через два дома. Ссору на четвёртом этаже напротив. Всё».

— И ничего рядом с ней? — спросил я.

«Ничего рядом с ней».

Голос у него был глухой, и в нём стояло то, чего я раньше у этого зверя не слышал, он был виноват и не умел с этим обращаться, потому что существо с таким самомнением признавало бессилие впервые.

«И это хуже, чем если бы я услышал, — сказал Вэллор. — Если бы был всплеск, я бы знал, что это работа, и знал бы, примерно чья. А раз я ничего не услышал, значит, это лежит вне того, что я вообще способен слышать».

— Ты сам так можешь? — спросил я.

«Как?»

— Дотянуться до головы зверя через полгорода. Заставить его встать и идти по прямой, — сказал я. — Стереть ему память о дороге.

«Нет».

Ответ пришёл сразу, без раздумий.

«Я могу говорить с тем, кто рядом. Могу держать канал и вести чужую память, если зверь лежит передо мной, согласен и я его касаюсь. Через город и без согласия, нет. И в том, что я помню от предков, такого никто не делал».

— Совсем никто? — спросил я.

«Покровский, я помню очень много и очень старого. Там есть разное, включая то, что я тебе никогда не расскажу. Такого там нет».

Он помолчал.

«Это не магия, лекарь. Магию я слышу. Это что-то другое».

Я стоял посреди стационара и смотрел на коробку с грелкой.

Вот же он, лежит. Единственный известный мне вид, умеющий брать чужую голову под контроль. Его механику я знаю, потому что видел эту работу своими глазами неделю назад, взгляд в упор, физический контакт, одна вшитая команда, снимается едой и теплом.

Полтора месяца от роду, триста восемьдесят граммов, спит на грелке и во сне подёргивает лапой.

Всё, что я знаю про ментальный контроль, лежит в этой коробке и умещается в ладонь.

А то, что подняло Нюшу, не оставило ни следа на приборах, не издало ни звука для дракона и работало через стену на другой конец города.

Значит, дело не в магии, которую я умею измерять. Значит, надо работать не как врач.

Я развернулся и пошёл в ординаторскую решать вопрос как администратор.

Денисов разложил на столе бумаги в четыре стопки.

— Запросы от Комаровой, — сказал он. — Пришли за вчера и сегодня. Три штуки.

Бумаги были красивые. Гербовая печать и ссылки на статьи. Первый запрос требовал помесячную сверку отгрузок с оптовой базой за год. Второй, копии всех актов списания за два квартала. Третий, самый вежливый, просил пояснить характер деятельности учреждения в части оказания услуг животным третьей категории и приложить подтверждающие документы.

— На третий отвечаем в первую очередь, — сказал Денисов. — Он с ловушкой. Если ответить коротко, они попросят уточнить и получат право прийти повторно.

— Сколько времени займут все три? — спросил я.

— Дня четыре моей работы, — сказал он. — Я успею.

Ксюша сидела на подоконнике и слушала, по её лицу было понятно, что ей всё это неинтересно.

— Михаил Алексеевич, — не выдержала она наконец. — Ну а с адресом-то что? У нас же есть точка. У нас есть один-единственный адрес, где сошлись все четыре фильтра, и туда упирается линия, по которой она шла. Давайте сходим и посмотрим!

— Как ты это себе представляешь? — спросил я.

— Ночью, — она соскочила с подоконника. — Тихо. Просто посмотреть через забор, что там вообще, есть ли свет, ходит ли кто. Саня меня подсадит, я гляну и всё. Мы даже внутрь не полезем.

Денисов снял очки.

— Ксюша, — сказал он. — Ты понимаешь, что бывает, если вас там заметят?

— Ну прогонят, — сказала она.

— Не прогонят. Вызовут наряд, — он положил очки на стол. — Ночь, огороженная забором частная территория и двое посторонних на ней. Это статья, и по ней составляют протокол.

— И что? — спросила Ксюша.

— И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, — Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. — Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.

— Полгода, — поправил я.

— В среднем полгода, — согласился Денисов. — А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.

Ксюша молчала.

— Он прав, — сказал я. — Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.

— А когда? — спросила Ксюша.

— Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.

Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.

— Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.

— Клиенты, — сказала Ксюша.

— Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Дальше, — продолжил я. — Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.

С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.

Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.

Он сел на край стола и выпрямился.

— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.

— Слушаю, — сказал я.

— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.

— Так точно, — ответил он.

— И что попросишь ключ, — сказал я.

— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

— А хамелеон? — спросил Феликс.

— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

***

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

— Ксюх! — Саня поднялся. — Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

— Молодец, — улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

— У тебя скула синяя, — сказала она.

— Ну упал я, — ответил Саня.

— Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, — она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. — Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

— Так и было, — сказал он.

— Я знаю, что так и было, — Ксюша спустилась на одну ступеньку. — Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

— Да там неинтересно, Ксюх, — сказал он. — Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

— Скучное, — повторила Ксюша.

— Ну да, — сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

— Я пропуск слышу, Саня, — сказала она. — Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

— Не хочешь, не говори, — сказала она. — Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к двери.

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

— Ксюх, — сказал он.

— Что? — спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила она.

Дверь закрылась.

Глава 8

Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

— Ой. Извините, — сказала Ксюша.

— Ничего, — ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

— Он лапу поставил, — сказал Саня. — Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

— Понял, — сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

— Теперь про долг, — сказал я.

Саня дёрнулся.

— Не начинай, — сказал я раньше него. — Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, — я посмотрел на него. — Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

— Ничего я не подписывал, — Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. — У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

— «Платишь по графику, живёшь спокойно», — повторил Саня. — И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

— Сумму назови ещё раз, — попросил я.

Он назвал.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.

— Мих… — сказал он.

— Помолчи, — перебил его я. — Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

— Плачу я, — сказал я. — Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

— Да я… — не успел договорить Саня.

— И условие, — сказал я. — Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, — ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

— Понял, — сказал Саня. — Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

— Я знаю, для чего ты говорил, — сказал я. — Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

— Они бы его там бросили, — сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. — Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

— Знаю, — сказал я.

Мы постояли молча.

— А кому ты… — Саня замялся. — Ну, расскажешь?

— Никому, — сказал я.

— А Ксюхе? — спросил Саня.

— Ксюша при этом разговоре не была, — сказал я. — Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

— Веди зверя в тепло, — сказал я. — Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

— Ешьте, — велела она, расставляя на стойке. — Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

— Марина настил приняла, — сообщила Олеся, разливая чай. — Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

— И как? — спросил я.

— «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, — сказала Олеся. — Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

— Правда? — спросил он.

— Правда. Придралась только к одному, — Олеся сделала паузу. — К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

— Она права, — сказал Саня, помрачнев. — Я его завтра сниму и переберу.

— Она так и знала, что ты это скажешь, — ответила Олеся. — Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с самого поступления рычал на всех, кто к нему подходил с бинтом.

— Кирилл, дай сюда, — сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

— Он вас боится, что ли? — спросил Денисов.

— Он у меня дома жил, — сказала Смолина. — Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

— Это что? — спросил Денисов.

— Это диагноз, — сказал я.

— Я не напряжён, — ответил он.

— Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, — сказал я. — На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

— Ладно, — сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

— Михаил Алексеевич? — сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. — Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

— Веня. Спокойно, — сказал я. — Что с пациенткой?

— Всё хорошо! — выпалил он. — Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

— Дренаж? — спросил я.

— Владимир Константинович снял в шесть вечера, — сказал он. — Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

— Правильно сделал, — сказал я.

— И ещё, — Веня набрал воздуха. — Он просил напомнить, завтра в десять.

— Буду, — сказал я.

— Я записал в ленту, что напомнил, — сообщил Веня. — Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

— Веня, — сказал я.

— Да? — ответил он.

— Спасибо, что позвонил, — сказал я.

В трубке помолчали.

— Да не за что, — сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

— Первый вариант привезу к обеду, — сказал он от двери. — Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

— Я ночую здесь, — заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

— Если это повторится, — начал я, — то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

— Я с тобой, шеф, — сказал Саня.

— Я его не оставлю, — сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

— Не геройствуйте тут, — сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

***

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.

Спать он не собирался.

Комендант работал. Он считал вдохи спящего на диване Александра. Двенадцать в минуту, ровно, с небольшой задержкой на выдохе, как у всех, кто засыпает вымотанным.

Слушал ординаторскую. Там, за открытой дверью, спал главный врач, и дыхание у него было реже. В час ночи он перевернулся на другой бок и не проснулся.

Затем проверил верхнюю полку у стойки. Хамелеон лежал на грелке, свесив хвост, и дышал ровно.

Проверил стационар. Из-за запертой двери шло сопение свиньи, собаки и ровное дыхание барса, который спал так, как спят часовые, тремя четвертями.

Сосчитал часы. Час двадцать. Час сорок. Два ноль пять.

К двум часам ночи Феликс поймал себя на том, что уже трижды за смену проверил, крепко ли держится ключ в кармане халата, висящего на вешалке в двух метрах от стойки.

Ключ был не тот. Ключ от стационара Ксения унесла с собой. На вешалке висел запасной от служебного входа.

Феликс отвернулся от вешалки и стал смотреть в противоположную стену.

В два часа семнадцать минут у стойки раздался шорох.

Комендант развернул голову.

Шорох повторился, коготки по дереву, мягкий стук об пол, шелест по линолеуму. Хамелеон сошёл с грелки, спустился по ножке стойки и вышел на освещённую полосу пола.

Он не маскировался. Он шёл ядовито-зелёным пятном по серому линолеуму, ярче, чем когда бы то ни было за всё время, что Феликс его знал, и оттенка вовсе не менял.

Гребень лежал ровно. Хвост не сворачивался. Глаза, которые у него обычно вертятся независимо и без остановки, смотрели вперёд оба сразу.

Шаг был ровный.

Хамелеон шёл через холл к двери служебного входа, по прямой, наискось через всё помещение, и на пути у него стояла ножка стола, которую он обошёл и вернулся на ту же линию.

— Единица Хамелеон, — позвал Феликс.

Шёпотом, но жёстко.

— Стой, — сказал Феликс. — Отвечай по форме.

Паскаль шёл.

Он не повернул головы, не дрогнул хвостом и не сменил темпа. Он дошёл до двери служебного входа, упёрся носом в нижний край и начал перебирать лапами на месте, скребя коготками по линолеуму, ровно с тем же усилием, с каким шёл.

Скрип. Скрип.

Феликс расправил когти на спинке стула.

Он мог сбить его с ног одним заходом. Прижать к полу, накрыть крыльями и держать сколько понадобится, потому что сова против хамелеона, это даже не драка, это операция на две секунды.

Затем вспомнил, чем в этом доме заканчивались его самостоятельные решения, как вчера доложил на утренней поверке об отсутствии единицы, потому что ночного обхода не проводил.

Комендант снялся со спинки стула бесшумно, в два взмаха пересёк холл, влетел в открытую дверь ординаторской и приземлился спящему человеку на грудь.

— Тревога, — закричал Феликс. — Зафиксирован эпизод номер два.

***

Проснулся я от веса на грудной клетке и от слова «тревога».

— Где? — спросил я.

— Служебный вход, — ответил Феликс. — Единица Хамелеон, состояние аналогичное вчерашнему у единицы Свинья. На команды не реагирует.

Я скинул плед и поторопился к двери.

Паскаль стоял, упёршись носом в нижний край двери, и перебирал лапами. Коготки скребли по линолеуму с сухим отчётливым звуком, одинаковым по частоте, без ускорений и пауз.

Я присел на корточки сбоку от него, не заслоняя дверь.

— Паскаль, — позвал я.

Ничего.

Я протянул руку и положил ладонь ему на спину. Тело было тёплое, мышцы работали, дыхание частое, ровное. Я подвинул его на пять сантиметров вбок.

Он вернулся на прежнее место и продолжил.

С дивана вскочил Саня, натягивая футболку. Следом из старого крыла появилась Ксюша, в халате поверх домашнего, с ключом от стационара в руке.

— Он что… — начала Ксюша.

— Тише, — сказал я.

Я смотрел на этот скрежет и думал.

Мы можем его сейчас запереть. Взять на руки, унести в стационар, посадить в переноску и держать до утра, а он будет перебирать лапами в переноске, пока не сотрёт когти.

К утру он придёт в себя, скажет «а где это я», и мы будем знать ровно столько же, сколько знаем сейчас, то есть ничего.

За неделю у нас два эпизода. Оба мы наблюдали в конце, когда всё уже произошло.

Я встал и снял с крючка ключ.

— Михаил Алексеевич, — сказала Ксюша. — Вы что делаете?

— Открываю дверь, — сказал я.

— Кирилл сказал, что нам нельзя… — она сглотнула. — Ночью, по городу. Если нас увидят с барсом и с ним, если кто-нибудь вызовет…

— Кирилл прав по всем пунктам, — сказал я. — И риск я понимаю лучше вас двоих, потому что вчера сам его объяснял.

Ключ вошёл в замок.

— Но если мы его сейчас остановим, мы останемся полуслепыми, — сказал я. — У нас будет два эпизода, мало наблюдений и вопрос «что дальше». А если пойдём, у нас будет точный маршрут. Который повторили двое. Будем уверены, что Нюша шла не хаотично.

— А если он идёт туда же, куда Нюша? — спросила Ксюша.

— Значит, узнаем точку наверняка, — я повернул ключ. — Одевайтесь. Куртки и заряженные телефоны. Саня, поводок и переноску не берём, берём полотенце.

— Зачем полотенце? — спросил Саня.

— Чтобы завернуть, когда очнётся, — сказал я.

Часы над стойкой показывали двадцать минут третьего.

В десять утра меня ждали в закрытом крыле, у пациентки, у которой шли третьи сутки после каскада, и человек, который отпустил меня вчера одним кивком, ни о чём не спросив. Через семь часов мне предстояло встать к её боксу и работать целиком. Вполсилы Дронов увидит с первого движения, он это уже показал.

Я повесил это на себя вместе с курткой и открыл дверь наружу.

Паскаль перешагнул порог, спустился со ступеньки и пошёл через двор ровным шагом, ядовито-зелёный на сером асфальте, ни на градус не меняя оттенка.

Пуховик догнал нас у выхода со двора.

Как он вышел из запертого стационара, я спросил у Ксюши позже, и ответ был простой, она сама отперла ему дверь, потому что барс сидел перед ней и ждал.

Дальше барс сделал то, чего я ему не приказывал.

Он обогнал хамелеона, пошёл рядом и прижался к нему боком, вплотную, подстроив шаг. Ровно между Паскалем и краем тротуара. На первом же бордюре стало ясно зачем, хамелеон шёл, не разбирая дороги, и уткнулся бы в камень, а барс, чуть довернув корпусом, вывел его на пандус.

Живой щит от углов и ям.

Так мы и пошли.

Впереди ярко-зелёное пятно. Вплотную к нему снежный барс четвёртого уровня, светлый в темноте, как фонарь. Дальше я, за мной Саня с полотенцем через плечо и Ксюша с телефоном в руке.

Ночной Петербург в третьем часу.

Улица была пустая, но пустая по-городскому, где-то ехала машина, у перекрёстка стояло такси с включёнными габаритами, в окне на втором этаже горел свет и виднелся человек с чайником.

Я шёл и думал о том, что прячу нелегалов.

Прячу сову, которая не разговаривает при посторонних, и хамелеона, который умеет исчезать на любой поверхности. Вдобавок держу дракона за фальшстеной и слушаю, как он вздыхает.

И вот я иду по открытой улице ночного города с ярко-зелёным хамелеоном без чипа и со снежным барсом, и любой человек с телефоном в руках может снять это на видео.

Мы прошли квартал. Потом второй.

Паскаль шёл ровно, никуда не сворачивая, обходя препятствия по минимуму и возвращаясь на свою линию. На перекрёстке он вышел на проезжую часть, не глядя, Пуховик придержал его боком, а Саня встал посреди дороги с поднятой рукой, хотя машин не было.

На третьем квартале Ксюша резко остановилась.

Она смотрела в телефон, на карту, и лицо у неё в свете экрана было белое.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Посмотрите, — она развернула телефон ко мне. — Мы идём не туда.

Я взял телефон.

На экране была карта с нашей синей точкой и с проложенным вручную следом, который она отмечала на ходу. Три квартала от клиники, забирая к северу.

Промзона с товарной веткой, куда шла Нюша, находилась у нас за спиной. Мы уходили от неё, и уходили уже минут двадцать.

Я поднял голову и огляделся.

Река была слева. Мост, который я знал по звуку трамвая, остался позади. Направление читалось однозначно, и оно не имело к утреннему маршруту никакого отношения.

— Ты права, — сказал я. — Район другой. Идём в противоположную сторону.

— Тогда что это значит? — голос у Ксюши поднялся. — Их зовут в разные места? Их зовут разные… разное? Что нам теперь делать?

Впереди, метрах в десяти, ярко-зелёное пятно шло по тротуару ровным шагом, прижавшись боком к снежному барсу.

— Идём за ним, — сказал я.

Глава 9

Мы пятнадцатую минуту шли за хамелеоном.

Ксюша держала телефон перед собой и подсвечивала экраном асфальт. На карте тянулась линия, которую она отмечала на ходу, и она была прямая.

— Он не сворачивает, — доложила Ксюша. — Вообще. Я третий раз перепроверяю.

— И вектор не тот, — сказал я.

Промзона, куда шла Нюша, лежала совсем в другой стороне.

Я посмотрел на часы.

Третий час ночи. В десять утра мне надо стоять у бокса в закрытом крыле и работать, потому что там третьи сутки после каскада и человек за стеклом, который видит работу вполсилы с первого движения.

А мне предстоят сутки почти без сна.

— Смотрите, что у нас складывается, — сказал я вслух. — Зов взял Нюшу. Сегодня взял Паскаля. Общее у них одно.

— Они говорят, — сказала Ксюша.

— Именно, — подтвердил я. — Феликс, Паскаль, Нюша, трое из лаборатории, и все трое разговаривают человеческой речью. Двоих уже подняли.

— Значит, версия держится, — сказала Ксюша.

— Пока держится, — поправил я.

Саня всё это время смотрел вперёд, в темноту, и молчал.

— Мих, — сказал он наконец. — А Феликс там сейчас один.

Я не ответил.

— Он один в холле, — сказал Саня. — Мы все ушли, стационар заперт. Если его тоже накроет, он же со стула снимется и пойдёт, а дверь запертая.

— Знаю, — сказал я.

— И что тогда? — спросил он.

— Тогда он будет скрестись в дверь, пока мы не вернёмся, — сказал я. — Так же, как этот.

Говорить остальное я не стал, потому что это было хуже и Саня уже посчитал сам. Сова весом с хорошую кошку, с клювом и когтями, запертая в помещении, где, кроме неё, никого нет может наделать глупостей.

Пуховик всё это время шёл вплотную к Паскалю, левым боком, подстраивая шаг под чужой темп.

На выходе из очередного двора барс вдруг ударил хамелеона лапой.

Ударил жёстко, наотмашь, отбросив его на полметра к стене, и сам встал поперёк прохода, перекрыв нас всех разом.

Из арки, без фар, вылетело такси.

Оно проехало в двух метрах, водитель, кажется, нас вообще не увидел. Звук мотора я услышал уже после того, как машина проехала.

Паскаль поднялся с асфальта, потоптался на месте и снова пошёл, ровным шагом, в том же направлении, будто ничего не произошло.

— Он даже не заметил, что его сбили, — заметила Ксюша шёпотом.

— Он ничего не замечает, — сказал я. — Пуховик, молодец.

Барс пошёл дальше, ещё плотнее прижавшись к хамелеону.

Дома вокруг нас редели. Пятиэтажки кончились, началась низкая застройка с гаражами, и она тоже кончилась.

Впереди лежал пустырь.

Паскаль дошёл до середины пустого пятачка и остановился.

Просто встал посреди утоптанной земли с остатками асфальта, между кучей битого кирпича и бетонной плитой, лежащей на боку. Ни забора вокруг, ни здания, ни ворот. Пустое место, каких в городе сотни.

Лапы перестали скрести.

— Не подходим, — сказал я тихо. — Ксюша, свети мимо, не в морду.

Цвет пошёл через некоторое время.

Сначала пятнами, серое проступило на боках и на спине, ядовитая зелень отступила к хвосту и погасла. Через полминуты на земле сидел обычный хамелеон бурого цвета, ровно под грунт, и различал его я только потому, что знал, где искать.

Глаза у него расклеились.

Правый пошёл вбок и вверх, левый остался на месте, дальше оба закрутились каждый по-своему, как им и полагается.

— Так, — сказал Паскаль.

Голос у него был хриплый.

— Так, — повторил он и завертел глазами быстрее. — Стоп. Это где я?

— Пустырь, — сказал я. — Ты дошёл сюда сам, ногами.

— Я лежал на грелке, — сказал Паскаль. — Ксения принесла мне грелку. Я лёг. И вот.

— Между грелкой и этим местом ты помнишь что-нибудь? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

Паскаль постоял, оглядывая пустырь обоими глазами сразу, и я видел, как под этой бурой шкурой поднимается паника.

Потом он с ней справился тем единственным способом, каким умеет.

— Значит, так, — сказал Паскаль. — Прецедент имеется. Свинья прошла полгорода и получила яблоки. Два. С учётом морального ущерба.

— Три, — хмыкнул я.

— Тем более три! — Хамелеон развернулся ко мне корпусом. — А я, между прочим, шёл дальше по времени и в худших условиях, ночью. Я требую эклеры.

— Один эклер в неделю, — напомнил я. — Норма не меняется. У тебя поджелудочная после лукума, ты забыл, а я нет.

— Это форс-мажор! — сказал Паскаль. — При форс-мажоре считают по двойному тарифу!

— Один в неделю, — повторил я.

— Полтора, — сказал он.

— Один, и разговор закрыт, — отрезал я.

Саня подошёл, присел рядом на корточки и развернул полотенце.

— Иди сюда, — позвал он.

Паскаля трясло. Мелко, по всему телу, той дрожью, которая идёт от холода и от перегрузки одновременно, торговался он с этой дрожью, потому что молчать ему было страшнее.

Саня взял его в полотенце и завернул, оставив голову снаружи.

— Свети на лапы, — сказал я Ксюше.

Она посветила.

Когти на передних были стёсаны, все четыре, до мягкого. С задними было хуже, там сошёл край рогового слоя, и на одном пальце выступила кровь.

Похожее я видел двое суток назад на копытцах Нюши.

— Он тоже упирался, как и Нюша, — сказала Ксюша. — В дверь. Оттого и больше повреждений.

— Он упирался в дверь дома, а стёр когти на дороге, — объяснил я. — Асфальт.

Я выпрямился и огляделся.

Пустырь как пустырь. Битый кирпич и плита, по краю кусты, за кустами глухая стена склада без окон.

Здесь ничего не было.

Нюша дошла до промзоны, где стоит здание с подвалом и товарной веткой в ста двадцати метрах, и это хотя бы объясняло, куда её вели. Здесь объяснять было нечего.

Пуховик тем временем работал. Барс отошёл от нас метров на десять и ходил кругами, опустив голову и втягивая носом воздух, круги были неровные, потому что он то возвращался, то заходил шире.

Потом он встал. Резко, на всех четырёх, развернувшись мордой в темноту за плитой, и стоял так, как стоит зверь, который уже всё понял и ждёт подтверждения.

— Тихо, — велел я.

Из темноты вышел зверь. С дальнего края пустыря, из-за кустов, и остановился в пятнадцати метрах от нас.

Размером он был с крупного мейн-куна, но сложен иначе, приземистый, широкий, с короткими лапами и тяжёлым задом. Шерсти на спине у него не было. Сверху лежал плотный слой чего-то похожего на серо-зелёный, свалявшийся в жгуты мох, с проплешинами до кожи.

От него шёл запах, который я почувствовал с пятнадцати метров, потому что ветер дул в нашу сторону.

Зверь стоял, не глядя ни на кого. Потом моргнул, повёл головой, и я понял, что он приходит в себя ровно так же, как Паскаль.

А потом он нас увидел.

Он развернулся и ушёл под плиту боком, задом вперёд, вжавшись в землю, забился в щель между плитой и грунтом так глубоко, что фонарь доставал только до его морды.

— Ой, — увидела его Ксюша.

Она отдала мне телефон, обошла плиту по дуге и села на корточки перед щелью, не глядя внутрь.

— Ну привет, — сказала Ксюша.

Тем самым голосом с придыханиями, которым она вытаскивала Кувалду из угла на второй день и которым в этой клинике засыпает всё живое.

— Ты чего туда залез? — спросила Ксюша. — Там же холодно. Там сыро вообще и кирпичи.

Из-под плиты не доносилось ни звука.

— Ты не бойся, — улыбнулась она. — Мы вообще не за тобой пришли, мы своего искали. Вон он, в полотенце сидит, зелёный такой был, а теперь коричневый.

— Я не коричневый, — сказал Паскаль из полотенца. — Я цвета грунта.

— Он цвета грунта, — согласилась Ксюша. — А тебя как звать?

Тишина.

Она сидела перед плитой минут десять, и все время я считал.

Паскаля трясло в полотенце, до утреннего осмотра в закрытом крыле оставалось меньше семи часов, и торопить её было нельзя, потому что зверь под плитой выходил ровно на её голос.

Руки в щель она не совала, внутрь не заглядывала. Она рассказала ему про Киселя, про Кувалду, у которого болит нога и который вчера прошёл четыре шага, про то, что в клинике тепло и есть грелки, и что их хватает на всех, а если не хватит, то Саня принесёт ещё.

Потом под плитой зашуршало.

Он медленно вышел сам, сначала морда, потом плечи. Встал перед Ксюшей, не поднимая головы.

— Вот и умница, — сказала Ксюша.

Мы с Саней стояли не шевелясь.

— Он сейчас скажет что-нибудь? — шёпотом спросил Саня.

За последние месяцы этот человек привык, что звери разговаривают. У него на глазах говорили сова, свинья и хамелеон, и он давно перестал этому удивляться.

— Как тебя зовут? — спросила Ксюша.

Зверь молчал.

— Ну хоть что-нибудь скажи, — попросила она. — Мы тебя не обидим.

Он молчал.

Я присел на корточки в трёх шагах и открылся.

Волна пришла сразу, и была она такой плотной, что я прикрыл глаза.

Слов в ней не было. Шла тяжёлая телесная эмоция, её было столько сразу, что первое время я просто держал.

«Простите…. Я не хотел…. не хотел….»

За то, что вышел и помешал. За то, что от него плохо пахнет, и это стояло отдельным пластом, сильнее всего остального. За то, что нам пришлось прийти сюда ночью из-за него.

Я в это время считал, и то, что у меня выходило, мне не нравилось.

Второй зверь пришёл на ту же точку, той же ночью, тем же ровным шагом, и вышел из этого состояния в ту же минуту, что и Паскаль.

И он не разговаривает.

Значит, речь ни при чём и версия, которую я выстроил и, только что рассыпалась целиком, и на её месте ничего не осталось.

Я снял куртку.

— Саня, полотенце занято, поэтому берём так, — указал я. — Аккуратно, за спину не хватать, там кожа воспалённая, я вижу отсюда.

— А он даст? — ответил он.

— Он даст, — сказал я. — Он всё даст, в этом и беда.

Зверь дал завернуть себя в куртку.

— Возвращаемся, — сказал я.

***

В холле было пусто.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода. Верхняя полка у стойки была пустая, на ней осталась остывшая грелка. Дверь ординаторской стояла открытой, и там тоже никого.

Связи у коменданта не было.

Телефон, по которому в этой клинике идёт связь, ушёл вместе с Ксенией. Второй ушёл с Александром. Стационар был заперт, ключ уехал в кармане халата. А ошейники с радиоуправлением разрядились, да и вообще не действовали на большом расстоянии.

Комендант остался при исполнении и без единого канала.

Хуже этого он за всю службу ничего не переживал, потому что должность его существует ради доклада, а докладывать было некому.

За запертой дверью стационара завозились.

— Феликс! — позвала Нюша через дверь. — Феликс, ты там?

— Здесь, — ответил комендант.

— А они где? — спросила Нюша.

— Личный состав в количестве трёх человек убыл в город в сопровождении единицы Барс и единицы Хамелеон, — сказал Феликс. — В два часа двадцать одну минуту.

— А зачем? — спросила она.

— Единица Хамелеон подверглась воздействию, аналогичному тому, которому подверглась ты, — сказал Феликс. — Личный состав принял решение следовать за ней.

За дверью стало тихо.

— Как я? — спросила Нюша.

— Как ты, — ответил он.

— И он тоже ничего не помнит? — спросила Нюша.

— Данных нет, — сказал Феликс. — Связь отсутствует.

Дальше он начал вести протокол вслух, потому что делать было нечего, а сидеть без дела комендант не умеет.

— Два часа сорок минут, — сказал он. — Личный состав в стационаре, единица Свинья, единица Кот, единица Пёс, единица Пухлежуй… Дыхание единицы Пухлежуй ровное, шестнадцать в минуту. Единица Кот спит в коробке, положение не менял. Единица Пухлежуй спит.

Дальше он продолжил с другими зверьми.

— А я не сплю, — сказала Нюша.

— Единица Свинья бодрствует, — согласился Феликс. — Три часа ноль минут. Изменений нет.

Протокол он вёл минут двадцать, отмечая каждые пять.

Пухлежуй, спавший на полу рядом со стулом, во сне перекатился и лёг ровно на то место, куда комендант складывал перья, выпадающие при чистке, и где вёл свой невидимый счёт.

Феликс зашипел и перелетел на стойку.

Пухлежуй, не просыпаясь, перекатился следом и лёг под стойкой.

— Три часа пятнадцать минут, — сказал Феликс с достоинством. — Единица Пухлежуй перемещается во сне и создаёт помехи ведению учёта.

К половине четвёртого Нюша начала сдавать.

— Феликс, — сказала она из-за двери, и голос у неё поднялся. — Феликс, открой.

— Не могу, — сказал он.

— Открой, я пойду их искать! — продолжила Нюша. — Я знаю, куда я ходила, я вспомню, я по запаху найду!

— Ключ отсутствует, — отчеканил он.

— Тогда я дверь сломаю! — сказала Нюша. — Это из-за меня всё! Я первая ушла, я! Если бы я не ушла, они бы сейчас спали, и Паскаль бы спал, и никто бы никуда не пошёл!

Дальше за дверью пошёл скрежет.

Свинка толкала дверь, и было слышно, как копытца скользят по линолеуму.

Комендант, у которого в такой ситуации предусмотрена команда «Отставить», спустился со стойки на пол, подошёл к двери вплотную и сел.

— Слушай сюда, — сказал он.

Голос у него был ровный и тихий — таким голосом он никогда не разговаривал.

— Устав дежурства по учреждению, раздел третий, — сказал он. — При убытии личного состава на выполнение задачи остающиеся обязаны обеспечить порядок в расположении. Это первое, что там написано.

— Феликс… — сказала Нюша.

— Не перебивай, — сказал Феликс. — Пункт следующий. Личный состав, убывший на задачу, возвращается. Всегда. За время моей службы в этом учреждении личный состав возвращался в ста процентах случаев, включая случай с ямой и случай с поисками единицы Свинья.

За дверью стало тише.

— Пункт следующий, — сказал комендант. — Дежурный по расположению отвечает за тех, кто внутри, и не отвечает за тех, кто снаружи. Так распределены зоны. Снаружи за них отвечает доктор.

— А если он не справится? — обеспокоенно спросила Нюша.

— Он справится, — сказал Феликс. — Далее. Порядок ведения ночного дежурства. Обход помещений производится с интервалом, соответствующим обстановке. Учёт личного состава ведётся поимённо. Записи заносятся в журнал, утверждённый приказом главного врача.

— У тебя журнал есть? — спросила Нюша.

— У меня есть, — ответил Феликс, и в голосе у него возникло то, что появляется у человека, которому дали любимую тему. — Прошитый. С нумерацией страниц. На обложке надпись, внутри графа ответственного. Ответственный комендант.

— Расскажи, что там записано, — попросила она.

И Феликс начал рассказывать.

Он говорил про графы и про то, как оформляется запись, если обход проводился не в полном объёме. Отдельно про разницу между отметкой и записью.

Голос у него шёл ровно, монотонно, без единого подъёма, слова были длинные и скучные.

На четвёртой минуте за дверью перестали ходить.

На шестой оттуда донеслось сопение.

— Единица Свинка уснула, — тихо сказал Феликс, уже для себя. — Три часа пятьдесят две минуты.

Пухлежуй под стойкой давно храпел.

Из-за дальней стены, из старого стационара, пришло глухое.

«Ты сделал то единственное, что можно было сделать отсюда», — сказал Вэллор.

Феликс не ответил.

«Ты удержал стаю», — сказал дракон.

Комендант молча поднялся на спинку стула, сел прямо и стал смотреть на входную дверь, и по нему было видно, что отвечать он не собирается ни при каких обстоятельствах.

Тем временем, в замке повернулся ключ.

***

Вернулись мы в пятом часу.

Феликс сидел на спинке стула ровно, как будто просидел так всю ночь, не сдвинувшись.

— Товарищ Покровский, — начал он. — Докладываю. Расположение сдал в целости. Личный состав в стационаре в полном составе, четыре единицы, происшествий нет. Единица Свинка предпринимала попытку покинуть помещение в три часа тридцать минут, попытка пресечена методом разъяснения. Спит с трёх часов пятидесяти двух.

— Методом разъяснения, — повторил я.

— Так точно, — сказал он.

— Принято, комендант, — сказал я. — Работа хорошая.

Он ничего не ответил, только выпрямился ещё сильнее.

Дальше началась работа Зверя с улицы нельзя было класть никуда из того, что у меня есть. Не к Киселю, у которого идёт курс. Не к Дизелю со свежими швами и не к Кувалде на антибиотике.

Неизвестный зверь с улицы, месяцами живший неизвестно где, идёт в карантин, и это не обсуждается.

Карантина у меня не было.

— Нюша, — позвал я. — Студия закрывается. Разворачиваем изолятор.

Из-за двери стационара немедленно раздалось:

— Моя студия?! — крикнула Нюша.

Не знаю как давно она проснулась, наверняка услышала звуки нашего прихода.

— Твоя студия, — сказал я в дверь. — Мольберт и краски переносим в стационар, к тебе в угол. Студия становится изолятором на две недели.

— А где я буду рисовать?! — спросила она.

— В стационаре, — сказал я. — У тебя там места больше.

— Компенсация нужна, — потребовала Нюша. — Яблоко в день сверх пайка, две недели и статус.

— Какой ещё статус? — нахмурился я.

— Ну какой-нибудь, — сказала она. — У вас же есть какие-нибудь. Напишите мне что-нибудь на бумажке и повесьте.

— Уступила помещение под нужды учреждения, — предложил с антресоли Феликс. — С занесением в журнал.

— Вот! — обрадовалась Нюша. — Вот это. С занесением.

Студию мы развернули за двадцать минут.

Мольберт и банки уехали в стационар, стол вынесли, пол вымыли. Поставили лежанку, обогреватель и переносную лампу. Щель под дверью заткнули свёрнутым валиком одеяла, потому что карантин без порога под дверью не карантин. Ксюша принесла две грелки, потому что одной ей показалось мало.

Зверя развернули из моей куртки на столе в смотровой.

Вблизи он выглядел хуже, чем на пустыре.

Мох на спине оказался настоящим покровом, он рос из кожи, сваливался в жгуты и местами был выдран с корнем. Под жгутами кожа была воспалена, мокла и пахла. Рёбра просматривались все, до одного. Задние лапы стёрты так же, как передние у Паскаля.

Он не сопротивлялся ничему, пока я не тронул спину.

Тогда он дёрнулся всем телом, ушёл вбок и тут же прижался к столу, и по волне, которая от него пошла, я понял, что он извиняется за то, что дёрнулся.

— Тише, — сказал я. — Спину пока не трогаем.

Сканер-браслет я взял по привычке.

Я ничего не ждал, потому что зверь с улицы в таком состоянии чипа не имеет по определению. Я провёл рамкой вдоль холки, больше для протокола.

Сканер пискнул.

Мы с Ксюшей одновременно посмотрели на экран. На экран вышел номер чипа.