Лекарь Фамильяров. Том 11

Глава 1

У меня была доля секунды. Может, две.

Шок — это состояние с коротким сроком годности. Пока он держится, люди видят и не понимают. Потом понимание догоняет, и вот тогда уже ничего не переиграешь. Эту механику я знал по приёмному покою, по владельцам, которым сообщают диагноз, и внутренний секундомер уже отсчитывал, сколько осталось до конца чужого шока.

Работаем, Покровский.

Тело сработало раньше, чем голова закончила расчёт. Два шага наперерез, с той самой неторопливой уверенностью хозяина праздника, у которого всё идёт по программе, присед, руки под грудную клетку. Свинка влетела в захват на полном ходу, копытца проскребли по моему рукаву, я поднял её, прижал к груди, разворачиваясь к гостям спиной.

Ужас в маленьком тельце стоял такой, что его было слышно ладонями. Сердце молотило под рёбрами швейной машинкой, пущенной вразнос.

Я наклонил голову и шепнул ей в самое ухо, одними губами:

— Молчи. Молчи. Притворись обычной свиньёй.

Она поперхнулась очередным воплем. Втянула голову в плечи, вжалась в мою куртку и замолчала так резко, будто внутри щёлкнули тумблером.

А за моей спиной уже работал Саня.

Соображал он в такие моменты быстрее всех нас, потому что думать не пытался в принципе, шёл на одних рефлексах. Краем глаза я поймал, как он выхватывает из кармана свой потрепанный диктофон, взлетает на ближайший стул и вскидывает руку с диктофоном над головой, как факел. И откуда у него только такая аппаратура?

Щелчок кнопки прозвучал на весь двор.

— А-а-а, попались! — заорал Саня голосом прожжённого тамады, у которого пошёл коронный номер. — Финальный розыгрыш вечера! Записанный голос! Наша клиника может всё, даже научить хрюкать по-человечески!

И отвесил поклон. Потом второй, в другую сторону, шутовской, с рукой у сердца.

Двор висел на волоске.

Я стоял к гостям спиной, гладил дрожащую свинку и слушал. Потом кто-то хохотнул. Неуверенно, пробуя. Следом рассмеялась женщина с переноской, и волосок оборвался в нужную сторону.

— Ну разыграли, а! — крикнул мужской голос. — А я ведь поверил!

— Запись-то откуда такая натуральная?

— Так у них тут звери учёные, ты парад видел?

Двор взорвался аплодисментами, третий раз за вечер. Гости, за день накормленные пирогами и добитые салютом, поверили охотно и с удовольствием, чудо в этом дворе к вечеру стало жанром программы. Саня раскланивался со стула, сорвал персональное «браво» и спрыгнул только тогда, когда хлопки пошли на убыль.

Катастрофу переодели в аттракцион.

Отдельной строкой в моей внутренней бухгалтерии прошёл сам исполнитель. Некоторое время назад этот человек пытался наехать на журналистку выдуманными бандитами и чуть не заработал статью.

Сегодня он за один вдох сочинил легенду, накрывшую невозможное событие при дюжине свидетелей, и продал её так, что попросили добавки. Рост квалификации следовало бы отметить премией, и я мысленно её выписал.

Свинка мелко дрожала у меня на руках и молчала, изо всех сил притворяясь свиньёй.

Провожали гостей всей командой, улыбки у команды были каменные, парадного образца.

Ксюша щебетала у ворот про запись на приём, только я слышал, что щебет идёт на полтона выше обычного. Денисов раздавал визитки движениями хорошо смазанного автомата.

Олеся встала рядом со мной, положила ладонь свинке на спину, и дрожь под этой тёплой ладонью пошла на убыль. Вслух Олеся не сказала ни слова, вопросы она умела откладывать лучше любого из нас.

Гундосов уходил последним и в полном восторге.

— Ну вы даёте! — он тряс мою свободную руку двумя своими, и от ведомственного человека в нём к этому часу ничего не осталось. — И салют, и свинья говорящая! Праздник, высший разряд! Я такого… я, честно говоря, никогда такого…

Он махнул рукой, забрал с лавки папку с пиджаком и отбыл, оборачиваясь через шаг.

Олеся задержалась последней. Посмотрела на свинку у меня на руках, на моё лицо, всё поняла по обоим и вслух подвела итог одной фразой:

— Суббота в силе. Остальное потом.

И ушла, оставив меня с этим «потом» со всей его развёрнутой описью, которая явно ждала меня дома.

Выдох прошёл по двору общей волной. У меня опустились плечи, Саня сполз на стул, на котором только что стоял, и вытер лоб рукавом.

— Ой, — тихо сказала Ксюша.

И прижала ладонь ко рту.

Все обернулись по её взгляду.

Посреди опустевшего двора, в двух метрах от меня, стояла Любовь Степановна. Со стопкой полотенец в руках, которую она так и не донесла до сумки.

Она стояла слишком близко к «розыгрышу». Ближе всех. Она не хлопала, и я вспомнил это сейчас со всей отчётливостью. Пока двор аплодировал, она смотрела. На свинку. На её глаза на её рот, который двигался в такт словам так, как не двигается ни у одной записи.

Над нами повисла тяжёлая, звенящая пауза.

Любовь Степановна перевела взгляд со свинки на меня и смотрела молча, без испуга, крика, с одним только большим и серьёзным вопросом во весь свой невеликий рост.

Врать этой женщине в лицо я не стал бы даже под протокол. Не хотел. Моя интуиция подсказывала что она добрый человек. И не заслуживает такого.

Я молча кивнул в сторону дверей клиники, «идемте внутрь».

В приёмной я запер дверь и опустил жалюзи. Команда просочилась следом и рассредоточилась по помещению. Ксюша, не дожидаясь команды, ушла в подсобку ставить чайник, разговор предстоял из тех, под которые нужен чай.

Любовь Степановна стояла посреди приёмной с полотенцами и ждала.

Вариант с дожиманием легенды у меня имелся, сослаться на усталость и на запись высокого класса. Женщина она была вежливая и, скорее всего, сделала бы вид, что поверила.

Только вот эта женщина кормила нас пирожками, насмерть стояла у стойки против скандалистов и звала каждого зверя в стационаре «дитём». Скармливать ей акустику двора было бы подлостью того сорта, который потом не отмывается.

Да и бессмысленно. Глаза у неё были умные.

Я посадил свинку в кресло для посетителей, укрыл её пледом со спинки и коротко кивнул жёрдочке у окна.

Феликс ждал этого кивка весь вечер. Он расправил крылья во весь их немалый размах, снялся с жёрдочки и плавно, с достоинством флагманского корабля, спланировал на стойку регистрации, точно напротив Любови Степановны. Алый бант на его шее алел парадно и уместно.

— Здравствуйте, Любовь Степановна, — произнёс он своим скрипучим голосом старого профессора.

Стало очень тихо. Саня перестал дышать.

Любовь Степановна смотрела на сову. Сова смотрела на Любовь Степановну. Потом рука с полотенцами медленно начала опускаться, и они чуть не упали.

— Тю ты… — сказала она слабым голосом. — Чудо-юдо пернатое. Я ж чуяла, шо ты смотришь на меня, как участковый…

— Попрошу без оскорблений, — с достоинством отозвался Феликс. — Я осуществлял надзор в интересах коллектива.

— Он у нас комендант, — пояснил я. — Ночная охрана, дисциплина и идеология.

Любовь Степановна перевела дыхание ещё раз, я видел, как за её глазами с хорошей скоростью идёт пересборка мира. Заняла она секунд десять. Потом ее взгляд упал на кресло, где под пледом сидела свинка, и пересборка закончилась, уступив место инстинкту, который был у этой женщины базовым и несущим.

— А дитё-то кормлено? — она уже шла к креслу, на ходу сгружая полотенца на стойку. — Хоспади, худющая же, кости торчат, смотреть больно!

Свинка вжалась в плед, но взгляд её, впервые за вечер, стал осмысленно-оценивающим. Голос она опознала безошибочно, такими голосами в её мире, судя по всему, говорила еда.

— Покормим, — сказал я. — Сначала осмотр.

Их стеллажа за спиной Любви Степановны проступил Паскаль. Кирпичный узор стёк с его боков, хамелеон налился штатной зеленью, повернул один глаз на меня, второй на новопосвящённую и отвесил ей лёгкий поклон всем корпусом.

— Мадам.

— Шоб тебя… — Любовь Степановна ухватилась за стойку. — Та сколько ж вас тут таких?!

— Двое говорящих, — ответил я. — Теперь, видимо, трое. Паскаль, доклад.

— Есть доклад, — Паскаль перетёк на край полки, поближе. — Соседи закончились, шеф. Обе машины ушли час назад, гружёные под крышку, свет погашен по всему зданию. Внутри пусто, я до последнего смотрел. Уехали, как на пожар.

— Принято. Молодец. Ужин заслужил.

— Двойной, — уточнил Паскаль и на всякий случай замер в выжидательной окраске.

— Двойной, — согласился я, и хамелеон удовлетворённо слился с полкой.

Любовь Степановна следила за этим диалогом, держась за стойку, и по её лицу было видно, что пересборка мира пошла по второму кругу.

Ксюша принесла чай, чашку Любовь Степановна взяла машинально. Феликс со стойки перебрался поближе, на спинку соседнего стула, надзор за процедурой посвящения он считал своей прямой обязанностью.

Я пододвинул ей стул, дождался, пока она сядет, и коротко, без лишних подробностей, объяснил главное. Говорящие звери существуют. По бумагам их не существует, и это вопрос их жизни.

Любая огласка, любой слух, любое «а вот у нас в клинике» в очереди за хлебом кончается для них лабораторией или хуже. Поэтому все молчали, и здесь не было недоверия лично к ней, был железный протокол, одинаковый для всех.

Любовь Степановна слушала, поджав губы, и губы сжимались всё твёрже. К концу моей речи передо мной сидел уже совершенно другой человек. Испуг сошёл. Осталась немолодая женщина с прямой спиной.

— Поняла я тебя, Михаил Алексеевич, — сказала она. — Всё поняла. От меня про это дитё, — кивок на свинку, — и про этих, — кивок на Феликса с Паскалем, — никто не услышит. Та шо я, не понимаю, шо ли. Семья, она семья и есть.

Слово было сказано таким тоном, что сомневаться в нём не приходилось. Этот сарафан не разносил чужих тайн, он их хоронил.

— Ну всё, — Любовь Степановна поднялась и решительно засучила рукава. — Наговорились. Дитё голодное сидит, а мы тут заседаем, как в собесе. Каша у нас с обеда осталась, я гляну.

И ушла в подсобку, на ходу прикидывая вслух, разводить ли кашу молоком.

Дверь за ней прикрылась, и в приёмной осталось общее ощущение, что самый рискованный экзамен этого вечера только что сдали на отлично. Причём сдавали его мы.

Феликс на стойке проводил её задумчивым поворотом головы.

— Достойная женщина, — вынес он вердикт. — Идеологически близкая. Я всегда это утверждал.

— Ты утверждал, что она смотрит на тебя, как на курицу для бульона.

— Я пересмотрел позицию, — ответил Феликс.

В смотровой свинка на столе перестала быть загадкой вечера и стала пациентом.

Смолина встала напротив, по другую сторону стола, и мы пошли по ней в четыре руки, в том молчаливом рабочем ритме, который у нас сложился. Я веду осмотр, она фиксирует и подаёт.

Картина складывалась быстрая и невесёлая.

Истощение сильное, рёбра читались под кожей без всякой пальпации, холка запала. Кожная складка на загривке расправлялась с ленцой. Обезвоживание, и не первого дня.

— Тургор снижен, слизистые суховаты, — Смолина писала, козырьком заслонив блокнот от света. — Капаем?

— Капаем. Физраствор с витаминной добавкой, объём по весу, вес… — я прикинул на руках, — килограммов девять. Должно быть тринадцать.

Температура держалась в норме, сердце после ужаса вернулось к разумным ста двадцати, лёгкие слушались чисто. Возраст по зубам выходил года полтора, самый расцвет. То есть до побега это было ухоженное, кормленое животное, и превратить такое в девять килограммов страха можно только очень целенаправленной работой.

Хуже всего были ноги. Подушечки копытец оказались стёрты до крови, все четыре, с забившейся в трещины серой пылью, и по характеру этих потёртостей читался маршрут. Асфальт. Много асфальта, местами гравий, и ни одного дня отдыха. Она бежала долго, несколько дней самое меньшее.

— Побоев нет, — Смолина аккуратно, почти невесомо прошла пальцами по бокам, по хребту. — Ни гематом, ни старых рубцов. Её никто не бил.

— Её никто не бил, — согласился я. — Просто довели до того, что она предпочла асфальт.

Свинка лежала смирно и позволяла с собой делать всё. На чужие руки она реагировала единственным способом, который у неё остался, при каждом резком звуке сжималась в тугой комок и зажмурившись пережидала. Ксюша за дверью уронила лоток, и пациентка сложилась вдвое так, что у меня заныло где-то за грудиной.

Вопросов я ей не задавал. Решил оставить до утра.

Саня, просочившийся в смотровую под предлогом «подержать, если что», уже набрал воздуха для первого «слышь, а ты откуда», я остановил его поднятой ладонью.

— Сначала сон, еда, безопасность. Вопросы утром.

— Так интересно же…

— Утром, Саня. Она неделю бежала от кого-то, кому также было интересно.

Саня посмотрел на сжавшийся розовый комок, осёкся и молча встал к столу подавать бинты.

Дальше пошла рутина, она, как обычно, лечила всех присутствующих разом. Мягкий катетер в ушную вену, со второй попытки, вены у неё от обезвоживания были нитками. Тёплый физраствор, капля за каплей. Подушечки промыли, обработали, и Смолина забинтовала все четыре копытца аккуратными белыми носочками, с той хирургической красотой, по которой её вышколенную школу было видно издалека.

Под конец процедур в смотровую вплыла Любовь Степановна с мисочкой.

— Каша, — объявила она. — Жиденькая, тёплая, на воде, с ложкой мёда. Я в дитячьих желудках понимаю, у меня внуки.

Мёд я мысленно одобрил, глюкоза сейчас была в тему. Желудок мой на запах тёплой каши отозвался солидарным урчанием, напомнив, что хозяин с самого салюта жил на одном эклере, выданном вне очереди.

В прошлой жизни за такой режим питания я читал лекции подчинённым. В этой сам ходил в злостных нарушителях, и лектора на меня, увы, не находилось. Мисочку поставили на стол, и свинка, уловив запах, впервые за вечер подняла голову.

Ела она страшно. Жадно, давясь и оглядываясь между глотками, как едят те, у кого отбирали еду. На середине миски глаза её поплыли, движения стали смазанными, она уснула, как засыпают на пределе, мордочкой почти в кашу. Организм получил еду, тепло и отключил всё остальное без согласования.

Мы перенесли её в стационар, в тёплый бокс с мягкой подстилкой, и пристроили лапы с белыми носочками на плед. Капельницу я закрепил рядом на штативе, до утра как раз докапает.

Пуховик поднялся со своего места без единого слова с моей стороны. Барс подошёл к боксу, примерился и лёг вплотную к стеклянной дверце, всем корпусом, положив морду на лапы. Пост был взят под охрану по личной инициативе часового.

«…спит… маленькая… боялась сильно, я слышу даже сквозь сон… пусть спит, я тут…»

— Ты тут, — подтвердил я и погасил в стационаре верхний свет, оставив дежурный.

Команда собралась у стойки, по лицам было видно, что спать никто пока не способен, день требовал итоговой планёрки.

— Итак, что мы имеем, — я взял кружку и облокотился на стойку. — Говорящий зверь. Пришлый, чужой, добежал до нас в состоянии, которое вы видели. Легенда с диктофоном сработала, Саня, отдельное спасибо, это было быстро и точно.

— Я гений, — скромно подтвердил Саня.

— Ты гений. Но диктофон спас нам вечер, а слухи по району всё равно пойдут. Зачем ты вообще его с собой таскаешь?

— Пха! Это же незаменимая вещь в наших делах, — резонно ответил Саня. — То Флаберсов подслушать, то клиента борзого записать. Был тут недавно один у Ксю…

— Так, ладно. С этим позже, — перебил я его. — Вернемся к вечеру. Кто-то перескажет жене, жена соседке, и через неделю половина квартала будет знать, что у Покровского на празднике свинья разговаривала. Как анекдот. Пусть как анекдот и ходит, опровергать ничего не будем, смеяться будем вместе со всеми.

Денисов кивнул и что-то пометил у себя. Ксюша сидела, обхватив кружку двумя руками, и смотрела на меня.

— Михаил Алексеевич, а она… откуда она вообще?

Вопрос вечера был задан, и уходить от него я не собирался. Я поставил кружку.

— Давайте сложим то, что у нас есть. Феликс, искусственная химера. Сделан в лаборатории, с вшитой речью и лозунгами, воспоминаний о месте изготовления особо нет. Паскаль — говорящий, модифицированный, из той же лаборатории. Теперь в наш двор своим ходом прибегает третье говорящее существо, истощённое, со стёртыми в кровь ногами, в ужасе от любого резкого звука.

Я обвёл их взглядом.

— Говорящие звери не берутся из ниоткуда. Они откуда-то бегут.

Тишина в приёмной встала плотная. Феликс на жёрдочке медленно выпрямился.

— И бегут они, судя по географии, откуда-то недалеко от нас, — продолжил я. — Двое дошли до этого двора. Случайность один раз бывает случайностью. Три говорящих зверя в одной точке города, это уже статистика, а у статистики всегда есть источник.

— И что мы будем делать? — тихо спросила Ксюша.

Я ответил не сразу. Прикинул ещё раз всё, что стояло за этим решением, наши лицензии и фальшстену, весь наш стаж хождения по краю. Прикинул и второе, банку на гауптвахте, дрожащий комок в боксе и Феликса, который не помнит, где его сделали.

— Мы найдём эту лабораторию.

Слова легли со своим весом, добавлять к ним пафоса не требовалось. Я всё же добавил одно уточнение:

— Там, откуда бегут такие, как Феликс и эта кроха, возможно остались другие. Вот и вся причина.

Феликс на жёрдочке вытянулся в струнку, боевым расчётом на смотру, и торжественно проскрипел:

— Данный курс партии является единственно верным и гуманистическим! Прошу занести в протокол моё полное одобрение и готовность к оперативной работе!

— Занесено, — сказал я.

— Искать будем тихо, — Денисов снял очки. — После сегодняшнего публичного визга, особенно тихо. Никаких расспросов по клиентам, никаких объявлений. Если её ищут, то ищут по следу, и след кончается у наших ворот.

— С запуском по поисковой работе прошу определиться, — не унимался Феликс. — Я располагаю ночным допуском и опытом наблюдения.

— Определимся завтра. Все направления, роли, по порядку и без самодеятельности, — последнее слово я адресовал сразу двоим, и Саня с Феликсом синхронно приняли вид оскорблённой невинности.

— Принято. Работаем тихо и от обороны. Разбор завтра, на свежие головы, — я оглядел команду, помятую и смертельно уставшую. — Всё. По домам.

Расходились медленно, как расходятся после очень длинных дней, когда тело уже дома, а голова ещё дописывает списки. Клинику я оставил на Феликса и Пуховика. Они должны были присмотреть за нашими гостями. В том, что они справятся, я не сомневался.

Утро после триумфа началось с того, что в клинику пришли все.

Никто никого не вызывал. У Ксюши по графику стояла смена с обеда, у Любови Степановны значился законный выходной, Смолина отработала вчера двойную норму, и тем не менее к девяти утра весь состав оказался на местах, стянутый сюда той силой, которая расписаний не читает.

После таких дней людей тянет туда, где всё случилось. Проверить, что случившееся никуда не делось.

Двор разбирали Ксюша с Саней, при них состоял Пухлежуй. Травоядная мохнатая сосиска подходила к делу ответственно, каждый снятый шарик Пухлежуй встречал у земли, обнюхивал и с сожалением отпускал, убедившись, что несъедобно.

К десятому шарику надежда в нём так и не умерла. Скручивали плакаты, снимали с гирлянды шарики, и по темпу работы было понятно, что спешить им никуда не хочется, шарики отвязывались с паузами на обсуждение каждого.

Смолина с Денисовым открыли приём. Первые пациенты пошли с самого утра, вчерашний фестиваль сработал, как сработала бы месячная рекламная кампания, и в журнале записи Денисов уже расставлял приоритеты.

Любовь Степановна заступила на пост за стойкой, и с этого поста она теперь смотрела на Феликса совершенно новым взглядом. Посвящённым.

Феликс под этим взглядом важно ёжился, приосанивался и поправлял клювом перья, делая вид, что ничего особенного не происходит, хотя перья он поправил за утро раз двенадцать.

Про ночного гостя ей рассказали ещё утром, шёпотом, и с этого момента дверь стационара находилась под её личным продовольственным патронажем. Каша сменилась там уже дважды.

В десятом часу Любовь Степановна подошла к жёрдочке Феликса с блюдечком.

— Кушай, — сказала она. — Мне передали, что ты мясо не ешь, так я эфирное зерно принесла. Птице такой комплекции надо кушать белок, там он хоть есть. Хоть растительный.

Феликс посмотрел на блюдечко. Потом на неё.

— Благодарю, — произнёс он с той особой сдержанностью, за которой у него пряталось сильное чувство. — Отмечаю образцовое понимание нужд личного состава.

И принял угощение. Не украдкой. По праву.

Колокольчик над дверью звякнул в самый разгар этой идиллии.

На пороге стоял Петрович. Зубр был в своей неизменной куртке, надетой, судя по голубому вороту, прямо поверх лабораторного халата, седой ёжик топорщился по-рабочему, и в руке висел знакомый целлофановый пакет, издавший при шаге тонкий стеклянный звяк.

Оглядел приёмную, стойку, свежепокрашенный проём в новое крыло. Кивнул сам себе.

— Ну. Показывайте хозяйство.

— Доброе, Петрович, — я вышел из-за стойки и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепкое, двумя руками не понадобилось, всё уже подписали в «Стекляшке».

— Доброе, — согласился он. — Я тут посчитал. Отпуск у меня неотгулянный, заявление я подал вчера, две недели мне никто не указ. Вот и поглядим за две недели, шо у вас тут за лаборатория и можно ли в ней работать человеку с руками.

Повёл я его через новое крыло, шёл он по нему, как приёмная комиссия из одного человека. Трогал подоконники, заглядывал в розетки, одобрительно хмыкнул на новую силовую линию и неодобрительно на щель под дверью.

Лаборатория встретила нас штабелями ящиков. Оборудование от Гольдмана прибыло ещё на неделе, вскрыть успели только половину, и Петрович, увидев этот фронт работ, заметно повеселел.

— Так, — он аккуратно поставил свой пакет на подоконник, отдельно от всего. — Инструмент есть? Монтировочка, отвёртки?

Инструмент нашёлся, и следующий час из лаборатории доносились скрип гвоздей, шорох упаковки и ворчание, по тональности которого я безошибочно определял степень удовольствия. На центрифуге ворчание достигло пика.

— Ах ты ж… — Петрович обошёл её кругом, огладил кожух, заглянул в паспорт прибора. — Получше, чем у нас в конторе была. Свежая серия, ротор на восемь гнёзд… Это где ж такую взяли?

— По случаю. С аукциона конфиската.

— Хороший случай, — оценил Петрович.

Спорить я не стал. Случай действительно ходил по знакомствам, носил фамилию Гольдман и стоил мне услуги без срока давности.

К полудню лаборатория начала походить на лабораторию. Приборы встали по столам, который Петрович выстраивал молча и без единого чертежа, по одному ему известной технологической логике, она читалась даже со стороны, всё мокрое к воде, всё точное от вибраций, всё дорогое от окна.

Последним он взял с подоконника свой пакет.

— Ваше, — сказал он. — Возвращаю, как обещал. В целости.

Из пакета одна за другой вышли пробирки. Те самые, подписанные «крупная эфирная ящерица», с кровью, которая едва не обрушила городскую лабораторию. Петрович выставил их в новенький лабораторный холодильник, в отдельный штатив, и закрыл дверцу с мягким чмоком уплотнителя.

— Вот теперь, — он вытер руки ветошью, — вот теперь можно работать. В своих стенах, без комиссий и крикуний. Что первое?

Первое у меня было готово со вчерашнего вечера.

Я принес банку из стационара.

Феликс сдал арестанта с рапортом, происшествий за ночь не зафиксировано, задержанный вёл себя тихо, к стеклу никто не подходил. По тому, с каким облегчением комендант покинул пост, я понял, что ночь наедине с этой тишиной далась ему тяжелее, чем он готов был признать.

В лаборатории я поставил банку на новенький стол, под яркую бестеневую лампу. Денисов и Петрович подошли с двух сторон.

Пленница сидела на дне. При появлении света она поднялась, неспешно проползла по стеклу вверх, до середины банки, и устроилась там, развернувшись к нам. Ко всем троим по очереди, с равномерностью поворотной камеры.

— Задачка со звёздочкой, — сказал я. — Вводная такая. Пчела появилась позавчера, вела меня двое суток, на мёд и сироп не реагировала вообще. Пасечник с сорокалетним стажем свою не признал и дал заключение: это работа. Пуховик её эмпатически не слышит. Совсем. Пустое место в форме пчелы.

— Весело, — сказал Денисов без всякого веселья.

— И главное условие, из банки, не выпускать. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни понадобилось для анализа, ищем способ сделать это через стекло. Кирилл, с тебя эфирограф. Пронеси банку через контур, посмотрим, есть ли у неё Ядро и что там вообще внутри, магия или техника. Пётр Петрович, лабораторная часть ваша.

— Контур возьмёт и через банку, — прикинул Денисов вслух. — Стекло даст помеху процентов пятнадцать, введу поправку. Модель Ядра, если оно там есть, получим быстро. Если его там нет, тоже узнаем, и это будет ответ поинтереснее.

— Вот именно, — сказал я.

— Через стекло, значит, — Петрович уже разглядывал банку, склонившись и уперев ладони в колени. — Стекло стандартное, поправку дадим… Погодите-ка.

Он выпрямился, прошёл вдоль свежесмонтированных полок, безошибочно выдернул из ещё не разобранной коробки мощную часовую лупу и вернулся к банке.

Смотрел он долго. Сначала с одной стороны, потом обошёл стол и зашёл с другой. Пчела не пряталась. Она сидела на стекле изнутри, расправив крылья в спокойную рабочую позицию, и позволяла себя разглядывать с терпением музейного экспоната.

Лицо Петровича по ходу осмотра менялось. Ушло утреннее довольство, ушла хозяйская хмыкающая деловитость. К концу осмотра над банкой стоял другой человек, из тех его годов, в которых были и комиссия, и «край бездны».

— Так, — сказал он медленно. — А вот это уже интересно, док…

— Что там?

Петрович не ответил. Он сменил угол, придвинул лампу и приник к лупе снова, по его сгорбленной над банкой спине было ясно, что торопить его сейчас бессмысленно.

Денисов вопросительно посмотрел на меня. Я качнул головой, работайте.

Дверь лаборатории я прикрыл за собой тихо, оставив за ней лампу, банку и двух специалистов, у одного из которых мрачнело лицо. Ответ дозреет, с такими вещами это вопрос часов.

А у меня в стационаре был пациент, который уже проснулся.

Я зашел внутрь. Там стоял покой того сорта, который не купишь ни за какие деньги, его можно только выстроить.

Работал кондиционер, ровно гудели лампы дневного дежурного света, из боксов по левой стороне на меня без интереса глянул вчерашний парадный гость, кролик с растянутой лапой, оставленный на сутки понаблюдаться.

У дальней стены, за которой дышало своё тепло, всё было спокойно, и я по многолетней привычке отметил это спокойствие отдельной строкой.

Свинка сидела в боксе на чистой подстилке. За ночь и утро её отпоили и откормили по всем правилам, капельница своё отработала, и разница была видна невооружённым глазом, бока перестали западать при каждом вдохе, глаза смотрели ясно.

Перебинтованные копытца в белых носочках отдыхали на сложенном пледе, и лежали они уже по-хозяйски, вразброс, как лежат лапы у зверя, который перестал быть готовым вскочить.

Пуховик поднял голову со своего поста у дверцы.

«…проснулась… ела… меня уже слышит, я ей тихо говорил, что тут не страшно…»

— Молодец, — сказал я ему вполголоса. — Подежурь у двери.

Барс поднялся, потянулся всем корпусом и перетёк к входу в стационар, где и улёгся, отрезав нас от остального мира.

За дверью, к слову, мир проявлял активность. Из-за неплотно прикрытой створки доносился отчётливый шёпот Сани «да тихо ты», сдавленное Ксюшино «я тихо!» и степенное дыхание Любови Степановны, которая даже не притворялась, что проходила мимо. Подслушивающая делегация заняла позиции.

Разгонять я их не стал. Захочет говорить при них, её право, а страху в этих троих не было ни на грамм.

Я взял табуретку, поставил её напротив бокса и сел. Не над пациенткой, вровень. Открыл дверцу и положил руки на колени, на виду.

Свинка смотрела на меня.

— Ну, — сказал я тихо. — Рассказывай. Откуда ты?

Она смотрела ещё некоторое время. Взгляд шёл по мне сверху вниз, по лицу, по рукам, которые вчера ловили её, бинтовали и не сделали ни разу больно. Я знал этот взгляд. Им смотрели на меня все, кого эти руки вытаскивали, от барсёнка из подворотни до чемпионов, и означал он всегда одно и то же. Доверие в чистом виде, без примесей, того безоговорочного сорта, который зверь выдаёт один раз и на всю жизнь.

Такой аванс надо отрабатывать. Я сидел неподвижно и ждал, торопить её было нельзя, у страха, из которого она выбиралась, свои сроки выветривания.

Свинка перенесла вес вперёд, ближе к открытой дверце, и заговорила. Тихо, но связно.

— Я сбежала из ужасного места…

Глава 2

— Из ужасного места, — повторила свинка и посмотрела на меня так, будто проверяла, не станет ли мне от этих слов страшно.

Мне стало холодно, я остался сидеть, руки покоились на коленях, спина расслаблена, никаких резких движений. Иначе мог ее спугнуть.

— Рассказывай про место, — попросил я. — Что помнишь. Любую информацию.

Она собиралась с духом долго, с полминуты. Потом тихо и сбивчиво заговорила:

— Там темно. Очень длинные комнаты, конца не видно. Клетки стоят рядами, много рядов. Окон нет. Белый свет включают по времени, гудит. Я никогда снаружи ничего не видела, меня привезли туда маленькой, я только изнутри знаю.

— Люди были?

— Люди приходят по времени. Покормить, убрать, увести кого-нибудь. Их мало. Они между собой почти не говорят, только короткое. «Третий ряд». «Этого». «Закрыто». Они в белом ходят. И в масках.

Она замолчала, переступила забинтованными копытцами по пледу. Белые носочки на её ногах смотрелись до дикости мирно рядом с тем, что она рассказывала.

— А звери? — спросил я.

— Звери говорили, — сказала она, голос у неё упал до шёпота. — По-настоящему, словами. Ночью, когда людей нет. Кто-то шептался через стенку. Кто-то плакал. Один всё время долго звал кого-то по имени, потом его увели, и стало тихо. Там нас таких много.

Вот оно и прозвучало.

Я сидел неподвижно и держал лицо, потому что пациентка неотрывно следила. Внутри у меня в это время становились на место факты, один к одному. К Феликсу с его пустой памятью и к Паскалю с его побегом добавился третий голос, из тёмных комнат без окон, где клетки стоят рядами и где ночами кто-то зовёт кого-то по имени.

— Как ты выбралась? — спросил я.

— Меня везли. В пластиковой коробке с решёткой, я в таких ездила на уколы. Долго везли, машина тряслась. Человек, который меня нёс, плохо закрыл дверцу, я слышала, что щёлкнуло только один раз, а надо два. Я ждала. Потом машина остановилась, там пахло бензином, человек ушёл, я ударила в дверцу пятачком. Она открылась, и я побежала.

— Сколько бежала?

— Не знаю. Днём я пряталась, под машинами, там тепло и не видно. И в кустах. Ночью шла на огни, где огни, там бывает еда, у баков. Потом я услышала музыку. Там, где музыка, там много людей. Я побежала на музыку. Дальше вы знаете.

Дальше я знал. Дальше был мой двор, десяток свидетелей и диктофон Сани.

— Уколы часто ставили?

— Каждую неделю. И кровь брали, из уха, — она показывая, повела забинтованным копытцем в сторону уха. — После уколов спать хочется и всё чешется. А один раз было, что после укола я неделю ничего не помню. Совсем ничего, дырка. Такое бывает?

— От некоторых препаратов бывает, — сказал я, а внутри у меня к списку вопросов будущей лаборатории прибавилась ещё одна жирная строка. — Больше не будет. Здесь колют только то, что лечит, и с объяснением. Спросишь, расскажу, что в шприце.

Она посмотрела на меня с большим сомнением. Идея, что содержимое шприца можно спрашивать, в её голове пока не помещалась.

— Как тебя зовут? — спросил я напоследок самое простое.

— Нюша, — ответила она сразу, охотно. — Меня так люди в белом звали. Когда уколы ставили, говорили: «Тихо, Нюша, тихо». Это я.

— Нюша, — повторил я. — Хорошо. Меня зовут Михаил. Я врач.

— Я знаю, — сказала она серьёзно. — У тебя руки врача. Я вижу руки сразу.

От двери в мою сторону пришла тёплая волна, эмпатический доклад часового, для которого стены не помеха.

«…страха меньше… ночью был во всю неё, сейчас на донышке… говори с ней ещё, ей легче, когда говорит…»

Говорить ей и правда становилось легче, это было видно по дыханию, оно выровнялось и ушло вглубь. А потом Нюша сделала вещь, которая на языке любого зверя означает высшую степень доверия, она повернулась ко мне боком, сунула пятачок в мисочку с кашей и стала есть. При мне. Не следя за моими руками.

За дверью в эту торжественную минуту отчётливо крякнуло.

Кряхтел Саня, с интонацией человека, у которого затекла нога, а отойти нельзя, пропустишь самое интересное. Следом зашипело Ксюшино «тихо ты», и подслушивающая делегация рассекретила себя окончательно.

Я вздохнул и открыл дверь.

За дверью обнаружились все трое, в позах, изображающих случайное в коридоре. Саня держал в руках швабру, которой здесь было делать нечего. Ксюша прижимала вверх ногами папку к груди. Любовь Степановна ничего не изображала, она стояла с судочком наперевес и смотрела мимо меня, на бокс.

Нюша при виде делегации напряглась. А потом увидела Любовь Степановну и перестала.

— Ох ты ж моя горемычная, — Любовь Степановна прошла мимо меня, как мимо мебели, села на корточки у бокса и спокойно положила ладонь свинке на загривок. — Набегалась. Натерпелась, всё, всё уже. Давай добавки принесу, каша свежая, тёплая ещё.

Вопросов она не задала вообще. Женщина с судочком закрыла самую страшную тему этого дня базовой потребностью, и по тому, как Нюша подставила загривок под её ладонь, было ясно, что метод работает лучше любой психотерапии.

— Отдыхай, — поднимаясь, сказал я Нюше. — Ты остаёшься здесь. Тут безопасно, тут кормят, у двери лежит барс, который тебя охраняет. Никто тебя отсюда не заберёт.

— А если придут? — спросила она тихо.

— Не советую им приходить, — ответил я и вышел, оставив пациентку на попечении добавки.

Через десять минут штаб собрался в приёмной, в перерыве между плановыми пациентами. Смолина пришла из смотровой, стягивая перчатки, Денисов встал за стойку со своим блокнотом, Феликс занял жёрдочку, и по блеску его глаз было видно, что совещание он ждал с самого утра.

Рассказ Нюши я передал сжато, по фактам. Слушали молча. На «нас таких много» Ксюша прикрыла глаза. Смолина, не дожидаясь распоряжений, открыла свой планшет аномалий и вела запись, я в очередной раз отметил, что архив у нас теперь ведётся строже, чем в иных ведомствах, дата, источник, факт, без эмоций.

— Выводы, — сказал я. — Первый и главный, её везли. В переноске, на машине, долго. Значит, никакого бункера на необитаемом острове нет. Есть здание, транспорт, маршруты и люди, которые по ним ездят. Логистика оставляет следы всегда.

— География? — Денисов уже чертил в блокноте.

— Слабая. Она бежала несколько дней, но это дни маленькой измученной свиньи, петлявшей и прятавшейся. Радиус, город и ближние окрестности, точнее не скажу. Побег начался с заправки, а заправка могла быть в часе езды от их дверей. Куда её везли, мы тоже не знаем.

— Итого, искать есть что, но пока нечем, — подытожил Денисов.

— Пока нечем. Поэтому работаем тем, что есть, и работаем тихо. Распределяю.

Феликс на жёрдочке подобрался.

— Феликс. Ночное наблюдение за двором и подходами к клинике. Всё, что движется после полуночи, фиксируешь и докладываешь утром.

— Прошу занести в официальный протокол, — торжественно проскрипел комендант. — «Ночное наблюдение за двором и подходами». Именно в этой формулировке. Это первая штатная должность, которой соответствует моя фактическая нагрузка.

— Кирилл, занеси, — сказал я, и Денисов с серьёзным лицом записал формулировку в блокнот.

— Паскаль.

— Тут, шеф, — стеллаж у окна обозначил себя зелёным силуэтом.

— Дневная работа. Висишь на фасаде, слушаешь район. Разговоры у крыльца, на остановке. Меня интересует всё про свинью и про чужих людей с вопросами.

— Принято, — Паскаль выдержал паузу. — По расценкам наружного наблюдения. Ставка, эклер в день, полевые условия, риск, ультрафиолет, — попытался вновь поставить свою цену за услуги.

— Лимит — один в неделю, — сказал я. —Утверждён после лукума с тортом, действует пожизненно.

— Полтора в неделю. Учитывая вредность.

— Один. И тот в субботу.

— Грабёж, — сообщил стеллаж, но по обертонам было слышно, что торг завершён и сделка принята.

— Любовь Степановна, — я повернулся к стойке. — У вас самая тонкая работа. Ваши знакомые по кварталу, бабушки у подъездов, дворники. Если кто-то в округе начнёт спрашивать про пропавшую свинку, вы об этом узнаете раньше всех. Ничего не спрашивайте сами. Только слушайте.

— Та это ж я и так, — пожала плечами Любовь Степановна. — Слухать я умею лучше, чем говорить, шо б там дочка ни казала. Поняла. Ушки на макушке, рот на замке.

— Мих! — Саня уже стоял, и его распирало. — А я? Давай я по подвалам пройдусь, по гаражам, я же знаю, где спрашивать! Да я за три дня весь район…

— Нет.

— Мих!

— Саня. Нет! Ты лицо клиники, тебя знает половина квартала, и после твоего диктофонного номера на тебя смотрят особенно внимательно. Один твой вопрос в неправильном месте, и вся легенда с записью летит в мусор. Клиника должна выглядеть скучно. Будни, кролики, когти, никто ничего не ищет.

Саня сел. Надулся он при этом так демонстративно, что Пухлежуй под лавкой на всякий случай лизнул его в лодыжку, восстанавливая мировую гармонию.

— И общее правило, — Денисов поднял глаза от блокнота. — Повторю вчерашнее, потому что оно теперь главное. Если Нюшу ищут, её след обрывается на нашем фестивале, в толпе. Дальше следа нет. Ни один человек из этой клиники не задаёт про неё вопросов. Мы не ищем лабораторию. Мы лечим кроликов и стрижём когти.

— А на самом деле? — не удержалась Ксюша.

— А на самом деле мы лечим кроликов, стрижём когти и очень внимательно слушаем, — сказал я. — Пока так. Терпение, это тоже метод.

Дверь нового крыла открылась, и в приёмную выглянул Петрович. Вид у него был из тех, с какими выходят из лаборатории после длинной смены, на лбу отпечаток от окуляров, глаза довольные и злые одновременно.

— Док, зайди-ка, — сказал он. — По пчеле есть ответ.

Да, еще и пчела. Ни минуты покоя.

Банка стояла на столе, под бестеневой лампой, в круге такого света, в каком не спрячется и пылинка. Денисов вошёл следом за мной и встал у эфирного анализатора.

Петрович молча протянул мне ювелирную лупу.

— Затылок, — сказал он. — Смотри от основания головы, чуть правее середины. Не торопись.

Я взял лупу и наклонился к банке. Пчела сидела на стекле изнутри, в спокойной рабочей позе, и рассматривать себя позволяла с прежним терпением. Хитин на затылке шёл ровными сегментами, ворсинки на местах, всё как в атласе. А потом я поймал фокус, и атлас закончился.

Через хитин, у самого основания головы, шёл шов.

Микроскопический, короче миллиметра, очень ровный. Под ним, в глубине, серело крошечное, инородное включение, с чёткой геометрической гранью.

Я разогнулся. Подышал. Наклонился снова, поменял угол, проверил себя.

Шов никуда не делся.

— Имплант, — сказал я.

— Да, — согласился Петрович. — Вживлён давно и чисто, работал профессионал. Я такое видел один раз в жизни, на закрытой кафедре, на крысах. На насекомом, не видел никогда.

— Кирилл, что по контуру?

Денисов повернул ко мне планшет с данными.

— Прогнал трижды, с поправкой на стекло. Ядро есть, — он повёл пальцем по нижней, едва отрывающейся от оси линии. — Родное, без признаков искусственного выращивания. Но смотрите на амплитуду. Оно слабое, на грани фона, контур искажён, вот здесь и здесь провалы, каких у здорового насекомого не бывает. Что-то постоянно давит на Ядро изнутри.

Картина сложилась целиком, она была поганая.

— Это живая эфирная пчела, — сказал я вслух, для протокола, который Денисов уже вёл. — Обычная живая пчела, которой вживили имплант. Кто-то взял живое существо и переделал его в инструмент. Дистанционный глаз, датчик, не знаю что, разберёмся. Имплант сидит у неё в теле и душит её Ядро. Из-за этого она не берёт мёд. Поэтому она такая… — я поискал слово, — неправильная. Ей, скорее всего, просто нечем хотеть.

В лаборатории помолчали.

— И это меняет её статус, — закончил я. — Вещдоком она была до этой лупы. С этой минуты она пациент.

— Пациент-то пациент, — сказал Денисов, голос у него стал тем самым, каким он считает риски. — Если это имплант, он может быть передатчиком. Если он передатчик, он может работать прямо сейчас. Она сутки стоит в нашем стационаре и полдня лежит в нашей лаборатории. Если кто-то на том конце слушает, мы уже засвечены по самую вывеску.

Стало тихо. Петрович крякнул.

— Глушить, — сказал он. — Короб железный, банку в короб.

— Фольга, — предложил Денисов. — Обмотать банку, потом короб.

В открытую дверь лаборатории, молча вошёл Саня. Он подошёл к столу, держа в руках чёрную коробочку с короткой антенной и экранчиком, повёл ею вокруг банки, сверху, снизу, с боков, глядя на экранчик, что-то переключил, повёл ещё раз.

— Чисто, — сказал он. — Эфир чистый, радиочастоты чистые, во всех диапазонах, какие эта штука берёт. Имплант молчит.

Мы смотрели на него. Саня пожал плечами.

— Сканер жучков. Из старых запасов, ещё с рынка. Хороший, немецкий, я им склад проверял, когда с поставщиками… — он вовремя затормозил. — Неважно. Рабочий, короче. Держу в клинике на всякий пожарный. С этими Флаберсами, что угодно можно ожидать.

— Премия, — сказал я. Этот парень удивлял меня с каждым разом все больше. — И еще одна за вчерашнюю находчивость с диктофоном. Так что всего — две премии. Впиши карандашом, потом обсудим происхождение прибора.

— Так я ж говорю, неважно, — обрадовался Саня.

На шум в лабораторию спланировал Феликс. Комендант прибыл проведать арестанта, услышал хвост разговора, и я имел удовольствие наблюдать, как в его голове со скрежетом перекладываются идеологические стрелки.

— Работаем, — сказал я и повернулся к столу, к банке, в которой сидело крошечное существо с железкой в затылке. — А пока сделаем то, что делает врач, когда в пациенте сидит то, чему там не место.

Я обвёл взглядом свой консилиум.

— Будем извлекать имплант.

Феликс на дальнем краю стола издал короткий одобрительный скрежет. Судя по звуку, курс партии снова совпал с курсом клиники.

Консилиум по методике собрался после того как схлынул поток клиентов, в той же лаборатории, и с первых минут пошёл в правильную сторону, то есть в спор.

— Углекислота, — Смолина листала на планшете свои протоколы. — Стандарт для обездвиживания насекомых, вся лабораторная практика стоит на нём. Подача газа в замкнутый объём, оцепенение за минуту. Глубина управляемая, всё быстро и предсказуемо.

— Для здоровой пчелы — да, — я покачал головой. — Для этой, нет. Категорически. Углекислота закисляет гемолимфу, это раз. Она бьёт по всем обменным контурам, это два. А теперь смотри на её Ядро, амплитуда на грани фона, контур продавлен имплантом, резервов нет вообще. Мы дадим газ, среда поплывёт, и это Ядро может просто схлопнуться. Мы получим идеально обездвиженного пациента, который больше не проснётся.

— Альтернатива?

— Холод. Плавное охлаждение, физиологическое оцепенение. Насекомое втекает в него естественно, без химии, Ядро мягко притормаживает вместе со всем организмом. Для Ядра это самый щадящий наркоз из существующих.

— Минус? — спросила Смолина, хотя по её глазам я видел, что минус она уже вычислила сама.

— Окно. Держать её на холоде долго нельзя, переохлаждение убивает так же надёжно, как газ. У нас будет короткое расчётное окно на всю операцию, и продлевать его нечем.

— Насколько короткое?

— Посчитаем по массе и температуре. Минуты.

Смолина посмотрела на банку, на свои протоколы, снова на банку. Кивнула.

— Холод. Согласна. Записываю в протокол обоснование.

— Теперь моё условие, — Денисов постучал пальцем по монитору анализатора. — В хирургию не лезу, но мониторинг мой, и он не обсуждается. Веду контур Ядра в реальном времени, всю операцию. Назначаем красную зону заранее, на берегу. Кривая касается красной зоны, операция сворачивается немедленно, на любом этапе, что бы ни оставалось доделать. Немедленно, Михаил Алексеевич. Это условие.

— Принято, — сказал я, сказал честно, потому что условие было правильное. — Красную зону посчитаем вместе. Предлагаю от стартовой амплитуды, минус пятьдесят процентов, жёлтая, работаем с докладом каждые десять секунд. Минус шестьдесят, красная, стоп без обсуждений.

— Согласен, — Денисов записал цифры и подчеркнул. — Объявлять буду в процентах от старта, чтобы без разночтений.

— Температурный контроль и тайминг беру я, — Петрович уже писал что-то на листе. — Площадку откалибрую к вечеру, датчик поставлю на сам подиум, а не в банку, чтоб без вранья. Секундомер тоже мой. Объявлять буду вслух.

Распределение легло само, я оперирую, Смолина на микроинструментарии, Денисов на эфирографе, Петрович на температуре и времени. Четыре человека на пациента весом в десятую долю грамма.

— Проговорю масштаб, чтобы никто не обманывался, — сказал я, когда листы протокола были расписаны. — Операционное поле меньше человеческого ногтя. Существенно меньше. Пациентов такого размера на хирургическом столе этой клиники ещё не было. Права на второе движение там нет, рука дрогнула, пациента нет, без вариантов и реанимации.

В прошлой жизни у меня был щегол. Восемнадцать граммов певчего веса, опухоль у основания крыла, хозяйка плакала в коридоре. Я тогда неделю тренировал руки на шовном материале, вязал узлы в чашке Петри, пинцетом, под лупой, каждый вечер после смен.

Операция заняла одиннадцать минут, сосуды там были тоньше человеческого волоса, и всю операцию я работал в паузах между ударами собственного сердца, потому что на пульсе кончик иглы гулял на полмиллиметра. Щегол пел потом ещё шесть лет, хозяйка присылала открытки. Полмиллиметра. Здесь у меня и этого не будет.

— Вечером, после потока, — сказал я. — Всем отдохнуть и поесть. Руки мне нужны свежие. Свои в том числе.

Олесе я написал коротко, задержусь, операция, всё штатно. Ответ пришёл сразу, в её фирменном стиле: «Ужин в холодильнике. Пациенту удачи». Про то, что пациент весит десятую долю грамма, я уточнять не стал, пусть это будет сюрприз к субботнему ресторану.

К позднему вечеру мы развернулись в операционной нового крыла, и вышло символично: первым пациентом в её истории становился зверь весом в десятую долю грамма.

Петрович перетащил из лаборатории всё потребное, охлаждающую площадку, оптику, термостат, и собирал операционное место так, как собирают его люди, у которых за спиной сорок лет приборной дисциплины.

Направленный свет он выставлял минут двадцать, гоняя тени по подиуму, пока не убил последнюю. Ювелирная оптика встала на кронштейне, на уровне моих глаз, отрегулированная под мою посадку с точностью до сантиметра. Рядом с подиумом легла охлаждающая площадка, и на её торце Петрович закрепил выносной датчик, подписав маркером прямо на корпусе: «верить сюда».

Смолина раскладывала микроинструментарий из нового аукционного комплекта. Пинцеты тоньше иглы и зонды легли на стерильную салфетку, в том порядке, в котором пойдёт операция, справа налево. Раскладывала она молча, и по её рукам я видел то, что мне сегодня было нужнее всего: руки не суетились.

Прогон сделали дважды.

По шагам, вслух, от охлаждения до согревания, каждый свою партию. Кто что говорит, кто что подаёт, кто по какому слову останавливается. На втором прогоне слова кончились, остались кивки, и это был правильный признак: команда сыгралась ещё на прогоне.

— Вы готовите пчелу, как мантикору, — заметила Смолина, выравнивая последний зонд. — Тот же протокол, та же тщательность. Я видела, как вы шли на полостную, разница в подготовке — ноль.

— Разница в размере поля, — ответил я. — Больше разницы нет нигде. Жизнь везде одинаковая, и весит она везде одинаково, хоть в мантикоре, хоть в пчеле. Привыкнешь к этой мысли — станешь хирургом. Ты, впрочем, уже.

Смолина ничего не сказала, но зонд она положила так бережно, будто он был из хрусталя.

В разгар подготовки в коридоре нового крыла нас перехватила Любовь Степановна с подносом. Бутерброды, чай, всё по-военному просто и по-домашнему щедро. В операционную она не сунулась и на порог, порядок есть порядок.

— Кушайте, — распорядилась она. — Голодный хирург — это ж вредительство.

Пока команда жевала, она посмотрела через открытую дверь на банку, дожидавшуюся своего часа на столике. Про арестантку ей уже рассказали, в упрощённой редакции, без слова «имплант»: дитё, над которым ставили опыты, будем спасать.

Любовь Степановна посмотрела на пчелу долгим взглядом. Потом молча сходила в подсобку и вернулась с блюдечком, на дне которого блестела капля сиропа. Блюдечко она вручила Смолиной с наказом поставить рядом с банкой, аккуратно, чтоб не мешало.

— На потом, — пояснила она. — Когда очнётся. Оно ж после наркоза сладенького захочет, дитё.

Никто не стал говорить ей про вероятности. Блюдечко осталось стоять, и, честно говоря, работать рядом с ним было почему-то легче.

В стационаре перед операцией я сделал контрольный обход. Нюша спала, зарывшись в плед, добавка стояла съеденная до блеска. Пуховик лежал у бокса в карауле и на мой вопросительный взгляд ответил коротко:

«…спокойно… сны плохие были, я рядом лёг, ушли…»

Есть звери, которых не заменит никакая аппаратура.

Феликс явился к началу и взглядом, чтобы не выдавать себя, запросил допуск в операционную.

— Пост у двери, за смотровым окном, — отрезал я. — Контроль внешнего периметра. В операционной лишних тел не будет, даже государственно необходимых.

Феликс занял пост за круглым смотровым окном двери, вытянулся и застыл с той парадной неподвижностью, по которой в нём даже посторонний опознал бы часового.

— Начинаем охлаждение, — сказал Петрович и повернул регулятор.

Банку перенесли на площадку. Дальше мы стояли и смотрели, как холод делает свою работу, плавно, градус за градусом, по кривой, которую Петрович расчертил заранее. Пчела сначала ползала по стеклу, всё медленнее, потом остановилась. Постояла. Сложила крылья, подобрала лапки и осела на дно банки, в позу глубокого оцепенения.

— Оцепенение, — Петрович щёлкнул секундомером. — Расчётное окно — семь минут. Пошло. Окно открыто.

Пчелу достали из банки.

Смолина перенесла её на микро-подиум мягким пинцетом, и я закрепил пациентку в фиксаторе, лапки и крылья под эластичные держатели, затылком вверх. В оптике она перестала быть пчелой из банки и стала операционным полем: сегменты хитина, ворс, и в фокусе, у основания головы, тот самый шов, ровный, как чужая подпись на нашем документе.

Вдох, выдох. Пульс я согнал вниз ещё на охлаждении, старым способом, дыханием по счёту. Спокойно, Покровский. Просто очень маленький пациент.

— Поехали. Скальпель один.

Инструменты пошли из рук Смолиной без слов, по протоколу прогона. Работал я на паузах между ударами собственного сердца, в том выученном за прошлую жизнь ритме, когда движение укладывается в мёртвую точку между толчками пульса, а на толчке рука просто ждёт.

— Контур стабильный, — ровно вёл Денисов от монитора. — Амплитуда без изменений. Работайте.

— Минута сорок, — отсчитывал Петрович.

Микронадрез хитина я сделал по границе шва, на десятую миллиметра, ювелирным кончиком. Хитин разошёлся, открывая ложе импланта, и я замер.

Плохо.

Имплант не лежал в тканях. Он в них врос. Вокруг серой геометрической точки, оплетая её, шла живая ткань, тонкие светлые волокна с характерной структурой, которую я слишком хорошо знал по эфирографии: ткань Ядра.

Организм долгое время пытался то ли отторгнуть чужака, то ли приручить его, и в итоге проводящие волокна Ядра обросли имплант со всех сторон, как корни обрастают камень.

Дёрни камень — порвёшь корни. Одним движением снять эту штуку было нельзя. Одно движение здесь означало вырванный кусок жизненно важного узла и мёртвого пациента на подиуме.

— Осложнение, — сказал я вслух, не отрываясь от окуляров. — Имплант врос. Ткань Ядра оплела его по всему периметру. Меняю план: отслаиваю по волокну. Это долго. Мы выйдем за расчётное окно, и выйдем сильно.

Тишина в операционной длилась ровно один удар пульса.

— Переохлаждение, — сказал Петрович. Без вопроса, просто обозначил цену.

— Знаю. Риск мой, решение моё, беру на себя. Кирилл, твоё условие в силе: красная зона — стоп. Всё остальное — работаем.

— Принято, — сказал Денисов. — Контур пока стабильный.

— Три тридцать, — сказал Петрович. Голос у него был ровный, лабораторный, и только костяшки на секундомере побелели.

Я подобрал микрозонд, самый тонкий из всего, что лежало на салфетке, и начал отслаивать первое волокно.

— Семь минут, — сказал Петрович через вечность. И добавил, ровно, как объявляют станции: — Расчётное время вышло.

— Продолжаем, — сказал я, не отрываясь от окуляров.

Дальше время перестало измеряться минутами и стало измеряться волокнами.

Каждое отслаивалось отдельно. Подвести зонд в мёртвой точке пульса. Приподнять волокно на микрон, дать ему сойти с гладкой грани самому, без рывка. Дождаться следующей мёртвой точки.

Следующее волокно. Их было много, они лежали слоями, и под каждым снятым слоем обнаруживался новый, плотнее прежнего, ближе к узлу.

Смолина подавала инструменты в темпе, который я не заказывал, она его предугадывала. Зонд ложился в пальцы за долю секунды до того, как я понимал, что он мне нужен. Ассистентов с таким чувством операции я в прошлой жизни встретил двоих, и оба к концу карьеры оперировали лучше меня.

— Пять градусов на подиуме, — говорил Петрович. — Девять минут общего холода.

— Контур держится. Амплитуда минус десять от старта, — вёл Денисов.

Лоб у меня взмок. Капля пошла от виска вниз, и Смолина, не дожидаясь просьбы, промокнула мне лоб салфеткой в очередной мёртвой точке, не задев ритма.

На двенадцатой минуте пошло проседание.

— Кривая падает, — голос Денисова оставался ровным усилием воли, я это слышал. — Минус тридцать от старта. Минус тридцать пять. Холод добрался до Ядра.

— Сколько до красной зоны?

— Двадцать процентов запаса. При такой скорости — минуты полторы.

Я оценил поле. Имплант держался на последнем слое, три волокна, может, четыре, самые глубокие, самые сросшиеся. Позади осталось вдесятеро больше. Отступить сейчас означало согревать пациентку с полуоторванным имплантом в ране, с открытым доступом, со всем букетом шока, и второй такой операции её Ядро не выдержало бы точно. Дорога назад была длиннее дороги вперёд.

— Сделано больше, чем осталось, — сказал я вслух, для протокола и для команды. — Отступление убьёт её вернее. Иду до конца.

— Минус сорок, — сказал Денисов. И замолчал.

Первое волокно из последних сошло чисто. Второе держалось, я дал ему три мёртвые точки, на третьей оно отпустило грань. Третье лежало под самым узлом, в худшем месте из возможных, и я вёл зонд туда медленнее, чем двигается минутная стрелка.

— Минус сорок пять. До красной — пять.

Мёртвая точка. Ещё микрон. Мёртвая точка.

Щелчок.

Он пришёл в кончик зонда, тактильный, почти без звука: последнее волокно сошло с грани, и серая геометрическая точка отделилась от живого. Я подхватил её пинцетом, вынес из поля и опустил в лоток.

Стук импланта о металл лотка был громче всего, что прозвучало в этой операционной за вечер. Крошечная штука, с маковое зерно, не больше.

— Имплант извлечён. Целиком, — сказал я. — Поле чистое, узел цел.

Петрович сгрёб лоток раньше, чем я договорил, накрыл его стерильной чашкой и отставил на дальний столик с осторожностью сапёра, несущего разряженный взрыватель. Микроскоп подождёт до утра, в лаборатории, куда эта штука отправится под замок. Первая физическая улика. Первый предмет, который можно положить на стол и сказать: лаборатория существует, вот её почерк.

Но это было потом, всё потом.

— Согреваем, — скомандовал я. — Плавно, Пётр Петрович, кривая ваша.

Петрович вернулся к регулятору в два шага. Площадка пошла на нагрев, градус за градусом, и мы начали вторую половину этой ночи. Ту, в которой от нас уже ничего не зависело.

Согревание шло восьмую минуту, и эти восемь минут тянулись дольше всей операции.

От стола никто не отходил. Смолина так и стояла с последним зондом в руке, забыв его положить. Петрович врос в регулятор и вёл кривую нагрева вручную, не доверяя автоматике. Я сидел перед оптикой и смотрел на пациентку.

Пчела лежала на подиуме без движения. Крылья сложены, лапки подобраны, микрошов на затылке обработан. Всё по протоколу. Оцепенение при согревании выходит из насекомого постепенно, я знал сроки и физиологию. Знание не помогало никак.

— Температура штатная, — сказал Петрович. — Дальше она сама.

— Контур? — спросил я.

— Стабилизировался, — Денисов не отрывал глаз от экрана. — Падение остановилось, держится на минус сорока от старта. Но это всё. Динамики пробуждения нет. Плоская линия, без всплесков.

Дверь операционной приоткрылась, тихо, на ладонь. В щели обнаружились три лица, одно над другим: Саня, над ним Ксюша, над обоими Любовь Степановна. Прогонять их я не стал, просто кивнул на дальнюю стену, и делегация просочилась внутрь, к стене, беззвучно, как умеют ходить люди только в двух местах на свете: у постели больного ребёнка и здесь.

За смотровым окном шевельнулся Феликс. Комендант посмотрел на нас, на стол, оценил обстановку по одному ему ведомым признакам и покинул пост. В приоткрытую дверь он вошёл пешком, важно и тихо, прошагал по полу, взлетел на дальний край стола и оттуда, шагом, аккуратно переставляя лапы подальше от стерильной зоны, подобрался ближе к подиуму. Сел. Уставился на пациентку.

Никто его не выгнал.

Минуты шли. Петрович один раз сверился с датчиком, убедился, что температура штатная, и убрал руки от регулятора, регулировать больше было нечего. Смолина заметила зонд у себя в руке и положила его на салфетку, беззвучно.

Тишина в операционной стояла такая, что было слышно, как в термостате щёлкает реле и как дышит у стены Любовь Степановна. На краю стола, у пустой банки, блестела капля сиропа на блюдечке. На подиуме, в круге бестеневого света, лежало крошечное тельце, ради которого семь человек и одна сова не дышали уже девятую минуту.

— Ядро держится, — тихо сказал Денисов, глядя на монитор. — Теперь всё зависит от неё.

Пчела не двигалась.

Глава 3

На одиннадцатой минуте согревания передняя правая лапка дрогнула, еле заметно, на пределе того, что ловит глаз через оптику. Я не позволил себе выдохнуть и продолжал смотреть. Одиночное подёргивание бывает и у мёртвых, рефлекторная разрядка, я видел такое достаточно, чтобы не праздновать раньше времени.

— Есть всплеск, — сказал Денисов от экрана, голос его впервые за ночь дал трещину. — Маленький, но настоящий. Ещё один. Пошла динамика.

Лапка дрогнула снова. Потом шевельнулась вторая, третья пара, движения из хаотических стали согласованными, и пчела медленно подобрала под себя все шесть лап. Постояла. Развела надкрылья, выпростала крылья, сложила обратно.

И встала.

Посреди подиума, в круге бестеневого света, стояло крошечное живое существо, вся операционная смотрела на него, не дыша.

— Кривая ползёт вверх, — Денисов вёл вслух, не отрываясь. — Минус двадцать от старта. Минус десять. Выравнивается… Стоп. Смотрите.

Мы сгрудились у монитора. Линия Ядра, которую я запомнил по вчерашней диагностике, придавленная, с провалами шла у самой оси. Сейчас по экрану бежала другая линия. Выше и ровнее стартовой. Без единого провала.

— Ядро окрепло. Железка глушила его минимум на треть, — Денисов откинулся на стуле и потёр глаза. — Мы думали, что вынимаем имплант из пчелы. А мы, получается, выпустили Ядро из-под пресса.

За дверью, в коридоре, давно и терпеливо ждал ещё один специалист, чьи показания мне были нужны не меньше анализатора. Я кивнул Сане, тот приоткрыл дверь пошире, и в проёме встал Пуховик.

Барс не пошел к операционной, дисциплину он понимал лучше некоторых людей. Он сел на пороге, поднял морду и прислушался. Сутки этот зверь жаловался мне, что пчела сверлит ему спину пустотой, что на её месте в эмпатическом мире дырка. Сейчас его усы двинулись, зрачки расширились, и в мою сторону пришла волна, окрашенная удивлением.

«…слышу… вожак, я её слышу… маленькая совсем… тепло ей… сладким пахнет, хочет сладкое… страха нет. Пусто было, а теперь есть».

Я перевёл дух. Вот теперь было можно.

— Что она? — спросил я вслух, для команды. — Что внутри?

«…простое всё… тепло, сладко, спокойно… как у всех пчёл, только… — Пуховик озадаченно повёл ухом, подбирая, — …только большая она внутри. Больше пчелы. Думает крупно. Так не бывает у пчёл. Аномально умная.».

Общий выдох по операционной прошёл волной, и первой на этой волне двинулась Любовь Степановна. Блюдце с каплей сиропа переехало со столика на подиум, к самым пчелиным ногам, с ловкостью официанта, вносящего горячее.

— Кушай, — шёпотом распорядилась Любовь Степановна. — Заслужила.

Пчела повела усиками. Сделала шаг, другой, добралась до сиропной капли, развернула хоботок и стала пить, как пьют существа, у которых с этой минуты снова есть желания.

Ещё вчера этот сироп остался бы нетронутым, ей было нечем хотеть.

Смолина дописала протокол пробуждения, проставила время и закрыла планшет.

— Пациент стабилен, — сказал я и почувствовал, как из меня разом выходит вся эта ночь. — Пост-мониторинг по графику, первые два часа мои. Остальным спать. Завтра разбор полётов.

— Теперь моя очередь оперировать… эту железку, — Петрович забрал с дальнего столика лоток под стерильной чашкой и бережно его держал, как переносят чужой юбилейный торт. — Утром вскрою. Посмотрим, из чего сделан почерк.

***

Утро пятницы клиника встретила в штатном режиме, но оно трещало по швам от наплыва.

Послефестивальная волна дошла до записи. Журнал Денисова был забит на неделю вперёд, в приёмной с открытия стояла очередь, и Ксюша разруливала этот поток. Половина новых клиентов начинала разговор со слов «мы у вас на празднике были», вторая половина, со слов «нам соседи рассказали».

Работали все. Утро мне открыл волнистый попугай, наевшийся на нашем же фестивале серпантина, хозяйка, дама трагического склада, готовилась к худшему. Серпантин вышел естественным путём ещё в очереди, попугай был бодр и требовал семечек, приём свёлся к лекции о праздничном рационе.

Дальше пошло по накатанной. Я оперировал по графику, Смолина вела приём, Денисов между пациентами нырял в свои реестры, клиника гудела тем рабочим гулом, ради которого всё и затевалось.

В обеденный перерыв я утвердил статус нового постояльца.

— Пчела остаётся на реабилитации, — объявил я. — Полноправный пациент, завести карту, наблюдение по графику. И уберите уже эту банку. Пациент не арестант.

Банку убрали. Саня съездил и привёз нормальный садок-инсектарий, просторный, с вентиляцией, поилкой, пчелу торжественно переселили в него всем коллективом. Новосёлка облетела свои владения по периметру, изучила поилку, кормушку.

А потом подлетела к стеклянной стенке и села на неё изнутри. Стороной к людям, головой к залу.

Привычка. Трое суток в банке, где единственным занятием было наблюдать за нами через стекло, оставили след. Ксюша заметила это первой и расстроилась чуть не до слёз, но я её успокоил, привычки заживают. Дайте срок.

Продовольственный вопрос Любовь Степановна взяла на себя ещё до обеда.

— Сахарный сироп, это ж баловство, а не питание, — втолковывала она Ксюше с серьёзностью. — Дитю пыльца нужна, белок. Я у Панкратыча спрошу, у него ж пасека, у него всё есть. Перга называется. Шо ты смеёшься? Я вчера полночи читала про пчёл.

Возразить на пергу было нечем, и я молча внёс Любовь Степановну в карту пациента, в графу «ответственный за кормление».

Вечером, перед закрытием, я зашёл в стационар с обходом. Все было тихо. Кролик с растянутой лапой отбыл домой ещё утром, пчелиный садок переехал на стеллаж к окну, и в дальнем боксе, на пледе, сидела Нюша. Копытца её заживали образцово, бинты сегодня сменили на лёгкие, ходила она уже без страдальческого припадания на все четыре ноги сразу.

Соседство у них, к слову, сложилось само. Днём, во время прогулки по стационару, Нюша обнаружила садок, долго изучала его с безопасной дистанции, потом подошла и что-то тихо сказала в стекло. Пчела слетела со своего места и села изнутри напротив её пятачка. О чём они там общались и общались ли вообще, осталось между ними, но с тех пор прогулочный маршрут Нюши стал проходить мимо садка с остановкой.

Я проверил садок, сделал записи, и тут за спиной у меня завозились.

Нюша стояла у дверцы бокса, вплотную, пятачком к сетке. Она дождалась, пока в стационаре никого не останется, кроме меня, я понял это по тому, как она косилась на дверь. Она заговорила сама, первый раз за всё время, без вопроса с моей стороны.

— А можно… — она запнулась, набрала воздуха и договорила совсем тихо: — Можно я останусь здесь насовсем?

Я присел на корточки, чтобы глаза оказались вровень.

— Ты дома.

Нюша посмотрела на меня. Потом шумно, со всхлипом, выдохнула, ушла вглубь бокса, зарылась в плед по самые уши и затихла. Плед мелко вздрагивал.

Я погасил верхний свет и тихо вышел, прикрыв за собой дверь. Есть разговоры, после которых пациенту нужно побыть одному.

В субботу с утра меня выдернули в лабораторию, по делу.

Денисов встретил меня у двери, с тем сдержанным блеском в глазах, который у него означал найденный след в бумагах. Петрович сидел за столом, над ювелирной лупой, на предметном стекле перед ним лежал наш имплант. Точнее, то, что от него осталось после вскрытия, серый корпус, снятая крышечка и внутренности размером с крупинки соли, разложенные пинцетом в аккуратный ряд.

— Смотри, — Петрович подвинулся, уступая мне лупу. — Только не дыши на стекло, сдует.

Я наклонился. Под линзой крупинки соли превратились в детали. Микросхема, плата размером с чешуйку, обвязка из элементов, различимых только по геометрии. И отдельно, вынесенный на край стекла, крошечный элемент с гребёнкой контактов.

— Вот этот, крайний, — сказал Петрович. — Он у них главный. Я прозвонил, что смог, эта часть работала напрямую с Ядром. Снимала с него сигнал, а может, и подавала на него, тут мне уже приборов не хватает. Остальное, питание и память. А теперь переверни картинку. На гребёнке, с торца.

Я поменял угол. С торца контактной гребёнки, микроскопическими штампованными знаками, шла строка. Полустёртые, но читаемые буквы и цифры.

— Маркировка, — сказал я.

— Заводская маркировка, — подтвердил Петрович. — Серия и партия, производитель шифруется в первых знаках. И вот что я тебе скажу про эту деталь, док. Она узкоспециализированная, медицинского класса. В рознице её нет. На радиорынке и у перекупов тоже, я по этой номенклатуре сорок лет хожу. Такое возят только официальными поставками, юридическим лицам, под договор.

— Значит, сборка…

— Сборка профессиональная, серийная. Одиночка с паяльником такое не соберёт, будь он хоть трижды гений. Тут работало отлично оснащённое место, с оборудованием и с бухгалтерией. А у всего, что с бухгалтерией, — Петрович постучал пальцем по столу, — есть бумажный след.

— И этот след, — вступил Денисов, дождавшегося своей реплики, — лежит в открытых источниках.

Он выложил на стол планшет.

— Смотрите. Компонент поставляется юрлицам, официально. Поставки такого класса проходят через каталоги поставщиков и попадают в реестры закупок, а реестры в этой стране публичные, я с ними пять лет работал. Собираем список организаций города, которые легально закупали эту номенклатуру за последние годы. Всё. Ни одного запроса и ни одного звонка от имени клиники. Открытые данные, законный интерес, следов нет, потому что чтение реестра следов не оставляет.

Красота хода была именно в этом. Мы не искали подпольную лабораторию. Мы читали общедоступные бумаги, и подпольная лаборатория сама лежала где-то в этих бумагах, потому что деталь медицинского класса нельзя купить в переходе.

— Утверждаю, — сказал я. — Сколько времени?

— Дня два-три на черновой список, — Денисов уже что-то отмечал. — Сразу предупреждаю, позиций там будут десятки. Город большой, номенклатура ходовая для медицины. Потом отсев, и вот отсев, работа не на один день.

— Второй вопрос, пока оба здесь, — я кивнул на предметное стекло. — Почему она молчала? Саня проверял эфир дважды, имплант ничего не передавал. Ни при поимке, ни в клинике.

— А вот это пока загадка, — Петрович поскрёб седой ёжик. — Вариантов у меня три штуки, и все догадки. Передача по расписанию, редкими пакетами, мы между сеансами попали. Активация внешним сигналом, ждала команду. Или накопитель, писала всё в память, а сливала при возвращении домой. Я по элементам погоняю, может, пойму. Но если верен третий вариант, док, то нам крупно повезло, что она не вернулась домой.

Мы помолчали. Везение выходило из тех, о которых лучше не думать задним числом.

— Работай. Петрович, с вас железка до последней крупинки.

— За кого ты меня держишь, — проворчал Петрович, возвращаясь к лупе. — Я с ней ещё толком и не начинал.

В стационаре я собрал короткую сводку разведсети, первую с начала операции «слушаем район».

Докладывали по очереди, сводка выходила на редкость однообразной.

— Ночные наблюдения за истекший период, — Феликс говорил по бумажке, которой у него не было. — Происшествий не зафиксировано. Посторонних лиц на подступах не выявлено. Подозрительной активности нет. Рапорт окончен, прошу расписаться в получении.

Денисов, уже не споря с форматом, черкнул в блокноте «рапорт принят» и показал коменданту. Феликс сверил формулировку и остался доволен.

— Район спокоен, — Паскаль докладывал со шкафа. — Про свинью почти не говорят. Зато анекдот про розыгрыш с диктофоном ушёл в народ и живёт своей жизнью, сегодня у пекарни его рассказывали в третьей редакции, там уже говорящий козёл вместо свиньи, и дело происходит в цирке. Легенда прикрыта лучше некуда, шеф. Кстати, прослушка района в счёт субботнего эклера идёт или отдельной строкой?

— В счёт, — сказал я. — Сегодня как раз суббота.

— Тогда напоминаю про существование сегодня, — сказал Паскаль и на всякий случай материализовался целиком, чтобы его было видно у кассы.

Эклер был выдан под роспись Денисова в ведомости, которую тот завёл, кажется, уже всерьёз.

— По моей линии тихо, — Любовь Степановна загибала пальцы. — Бабушки молчат, дворники тоже, у магазина тихо. Никто чужой ни про какую свинку не спрашивал, объявлений нет. Я б узнала до вечера, у нас с этим быстро.

— По аномалиям чисто, — Смолина сверилась со своим планшетом. — За неделю две записи, обе наши пробуждение пчелы и рост амплитуды её Ядра. Со стороны, от пациентов, ничего нового не поступало.

— Реестры выкачаны, — Денисов был краток. — Черновой список почти собран, позиций, как и обещал, десятки. Отсевом займусь на выходных, дома всё равно делать нечего.

Я оглядел свою разведсеть, от совы до регистратора, и подвёл итог:

— По нулям. И это отличный результат. Никто не принёс след Нюши к нашему крыльцу, никто ее не ищет, легенда работает. Продолжаем в том же духе, без суеты и инициативы. Всем спасибо.

Ксюша, остановилась напротив и посмотрела на меня.

— Михаил Алексеевич. А какой сегодня день?

— Суббота, — сказал я, и в то же время все вспомнил.

— Суббота, — подтвердила Ксюша и выразительно перевела взгляд на мой халат. — Шесть часов. Столик, набережная. Ничего не хочу знать, просто напоминаю.

Дальше коллектив разыграл спектакль «мы совершенно не в курсе». Смолина сосредоточенно углубилась в планшет. Денисов протирал очки. Любовь Степановна смотрела в окно, поджав губы, но уголки этих губ её выдавали с потрохами. Саня насвистывал так громко и так старательно мимо нот, что конспирация умерла, не приходя в сознание.

— Все всё знают, — констатировал я.

— Да, — согласилась Ксюша. — Идите уже. Стационар примем, Феликс на посту, Пуховик на месте. Клиника переживёт один ваш вечер, честное слово.

Халат я снял. И впервые за очень долгое время вышел из клиники вовремя, под пятью парами глаз, провожавших меня с умилением.

За спиной, уже в закрывающуюся дверь, Саня успел крикнуть «цветы на углу свежие!», Любовь Степановна успела крикнуть «шоб к даме без цветов не смел!», и с этим напутствием я вышел в субботний вечер.

Олеся ждала меня у дома, платье на ней было то самое, красивое, которое выгуливалось по особым случаям и которое я видел третий раз.

— Надо же, — сказала она вместо приветствия, оглядев меня. — Вовремя, без халата и даже причёсан. Кто вы и куда дели моего врача?

— Врач взял отгул. Идём.

Шли мы привычным маршрутом, вдоль воды, тем самым, которым было выхожено километров триста. Вечер выдался из лучших августовских, тепло без духоты, набережная жила своей неспешной субботней жизнью.

Мы дошли до ресторана с верандой на воде. Белые скатерти и огни на сваях, из-за перил тихий джаз. Мы проходили мимо него раз пятьдесят, и каждый раз я говорил одно и то же, надо будет зайти.

Сегодня я молча свернул ко входу.

Олеся сделала по инерции два шага прямо, поняла, обернулась. Оценила мой манёвр, поднятую бровь удержала, а вот уголки губ, нет.

— Смотри-ка, — сказала она. — «Надо будет зайти» наступило. Я думала, оно как «потом», из области теоретической физики.

— Вексель предъявлен, он оплачивается. Проценты включены.

— Проценты — это десерт, — уточнила Олеся и взяла меня под руку.

Нас посадили на веранде, у самых перил, над тёмной водой, в которой плавали огни. Заказ Олеся изучала обстоятельно, как чужую бухгалтерию, вслух прикидывая, что из этого она приготовила бы лучше, и остановилась в итоге на том, чего никогда не готовила.

Разговор пошёл сам, как идёт он у людей, которым не нужно искать темы. Сначала про неделю, которая вместила в себя фестиваль и говорящую свинью, потом про Гундосова, растаявшего на параде. Дошло и до операции, рассказал я её без тяжести и мрака, домашним жанром, пациент весом с канцелярскую скрепку, наркоз холодом, Люба с блюдечком сиропа «на потом».

— И как пациент? — спросила Олеся.

— Пьёт сироп и сидит на стекле. Поправляется.

— За скрепку, — Олеся подняла бокал, и мы выпили за пчелу.

А потом Олеся поставила бокал, и по её лицу я понял, что лёгкая часть вечера закончилась.

— У меня тоже новость, — сказала она. — Только моя не про твою клинику. Она про меня.

И замолчала. Я вопросительно смотрел на неё не торопя с ответом.

— Кафе с петами, — сказала Олеся и посмотрела на меня с вызовом и с готовностью защищать.

— Излагай, — попросил я.

— Излагаю. После вашего фестиваля район помешался на зверях. Ко мне на кухню через окно раздачи каждый день долетает, а вы видели парад, а вы видели барса, а куда сходить с ребёнком посмотреть на зверушек. Ответ, некуда. В нашем спальнике нет ни одного места, где можно посидеть с чашкой и погладить живое существо. Ноль. А спрос, вот он, ходит мимо моей раздачи толпами.

Она подалась вперёд, и пошла конкретика. Зал «У Марины» на первом этаже, планировка позволяет отгородить зону, отдельный вход со двора имеется, санитарные требования она уже прикинула. Марине ещё не предлагала.

— Почему?

— Потому что сначала мне нужен ты, — Олеся сказала это без всякой лирики. — Как главврач. Если главврач говорит «это можно сделать безопасно для зверей и людей», тогда я иду к Марине. Если говорит «нельзя», я выбрасываю эту идею. Мне нужны звери, которых можно тискать. Постоянно, весь день, чужими руками, детскими в том числе. Милые, безопасные, чтоб без аллергии у половины зала. Такие вообще существуют?

Я отпил из бокала и включил главврача.

— Существуют. Но сначала требования, и они жёсткие. Первое, стрессоустойчивость к чужим рукам, врождённая, породная. Дрессировка со временем ломается, порода держит всю жизнь. Второе, никакой боевой или опасной магии, вообще никакой, даже милой. Третье, стопроцентное здоровье и идеальные документы. Рядом с моей клиникой не будет ни одного зверя с серой бумажкой, это вопрос выживания нас обоих. И четвёртое, главное, режим труда и отдыха. Жёсткий, по часам, с зоной, куда посетителям хода нет. Зверь в кафе работает, Олеся. А работника, которого тискают двенадцать часов без перерыва, ты через месяц привезёшь ко мне в стационар с нервным истощением, и я тебе этого не прощу.

— Принято по всем пунктам, — Олеся кивала, как на планёрке. — Режим сама распишу, я в графиках живу. Теперь говори, кто?

— Два кандидата. Идеальных, — я отодвинул приборы и выложил на скатерть воображаемую витрину. — Первый, грелень. Зверёк размером с батон, выглядит как меховая буханка с глазами. При поглаживании греется градусов до сорока, и урчит на низкой ноте. Спокоен, любит любые руки. И главный фокус, он эмпат. Сам находит в помещении самого замёрзшего или самого несчастного человека, приходит и укладывается на него. Без команды. Просто профессия у зверя такая.

— Стоп, — сказала Олеся. — То есть он сам выберет посетителя, которому сегодня хуже всех, и ляжет его греть?

— Именно так. В заводческих кругах их за это зовут живыми грелками для души, и очереди на щенков стоят на год вперёд. Врачи их любят отдельно, грелень в доме у одинокого пожилого человека по статистике даёт больше, чем половина курсов терапии.

— Я хочу десять.

— Одного. Максимум двух, — осадил я. — Минус у греленя один, но серьёзный, он перегревается. Без перерывов сгорит, в буквальном смысле, теплообмен не рассчитан на конвейер. График отдыха, святое, час работы, час в прохладной зоне.

— Расписание повешу на стену, крупно. И посчитаю его в бизнес-план отдельной строкой, как штатную единицу с графиком, — Олеся уже что-то писала пальцем по скатерти, невидимыми столбиками. — Зона метров пятнадцать, аренду Марина мне внутренним переводом оформит, посуду и санобработку я знаю до копейки… Ладно, это моё. Второй кто?

— Светлик. Размером с котёнка, шерсть гипоаллергенная, подтверждено ветстандартом, это редкость. Фокус, он светится. Мягким тёплым светом, когда доволен, и чем счастливее, тем ярче. Довольный светлик на столике, это готовый вечерний свет, лампу можно не включать. К хмурым гостям тянется сам, у него это в природе, любит чинить людям настроение. И встроенная защита от эксплуатации, устал или заболел, то тускнеет. Заездить его незаметно не выйдет. Он просто погаснет, и это увидит весь зал.

Олеся смотрела на меня, я видел, как за её глазами уже строится зал. С этим её выражением она когда-то на моих глазах пересобирала меню целого кафе.

— Греленю — плетёную корзину у окна, — начала она, загибая пальцы. — Где самое проходное место, пусть выбирает своих замёрзших. Светликов, к вечерним столикам, парочкам. Романтика без свечей, пожарным придраться не к чему… Миша. Где таких берут?

— По заводчикам. Оба вида редкие, но у меня собралась картотека, и пара адресов под это дело там есть. Подниму связи, помогу с отбором. Медосмотр каждого кандидата, мой, лично, до всякой покупки.

Я сделал небольшую паузу, думая.

— А Марина? — спросил я после короткой паузы. — Половник у неё тяжёлый.

Олеся усмехнулась.

— Половник у Марины — аргумент, но выручка, аргументнее. Я её уболтаю.

Она подняла бокал.

— За «пет-кафе». Рабочее название, не придирайся.

— За проект, — сказал я, и бокалы сошлись над тёмной водой с огнями.

Домой шли пешком, вдоль воды, разговор догорал в приятных мелочах.

Придумывали название. «Тёплый зал» Олеся забраковала как банное, «Грелень и компания» как юридическое, моё «Сорок градусов» было отвергнуто с формулировкой «нас закроют в первый день». Сошлись на том, что название придёт само, когда первый грелень выберет первого замёрзшего.

Решали, кто первым скажет Марине. Выпало Олесе, по совокупности, идея её, кухня тоже. Репетицию разговора она провела тут же, на ходу, в лицах, и Марина в её исполнении выходила такой достоверной, что я на всякий случай держался на полшага дальше от воображаемого половника. Мне отводилась роль тяжёлой артиллерии второго эшелона, на случай, если понадобится авторитет медицины.

— Как твоя свинка? — спросила Олеся, когда ресторанные огни остались за спиной. — Беглянка.

— Сегодня попросилась остаться насовсем. Готовилась, ждала, пока никого не будет рядом, и попросилась.

— А ты?

— Разрешил.

— Разумеется, — Олеся покачала головой, и в темноте я услышал её улыбку раньше, чем увидел. — Миша, у тебя звери прибавляются быстрее, чем свободные клетки. Считаю, сова, хамелеон, барс, сосиска, теперь свинья и пчела.

Дальше шли молча, тем молчанием, которое дороже разговора.

Вечер оседал во мне ровным теплом. Где-то за спиной остались веранда, скатерть и счёт, на который я даже не поморщился, что само по себе тянуло на событие. Присказка «надо будет зайти» отработала своё и подлежала списанию.

У подъезда Олеся остановилась, посмотрела на окна нашего эркера и подвела итог:

— Хороший был вексель. Предъявлю ещё.

— Кассир работает по субботам, — сказал я, и мы пошли домой.

***

В воскресенье я зашёл в клинику к полудню, проверить стационар, и клиника встретила меня обитаемой.

Нюша при виде меня, доверчиво подошла к дверце бокса сама и доложила, что каша была, прогулка по стационару тоже, а Пуховик показал ей, где что стоит. Копытца под лёгкими бинтами ступали уже уверенно. Пчела в садке сидела на своём стекле, стороной к залу, но при моём появлении снялась, сделала круг и вернулась, что по меркам её реабилитации тянуло на светскую любезность.

Феликс сдал дежурство по всей форме, с перечислением пустых граф, добавил от себя, что «вверенный контингент дисциплинирован и накормлен сверх нормы», покосился при этих словах в сторону подсобки Любови Степановны и отбыл отсыпаться на антресоль.

А из-под двери лаборатории тянуло светом.

В воскресенье, в законный выходной, после недели, которая вымотала всех. Я уже понял, кого там увижу. Я открыл дверь и обнаружил за ней Денисова и Петровича, обоих, в позах людей, которые провели здесь не первый час. Денисов сидел за разложенными распечатками. Петрович у своего стола гонял под лупой очередную крупинку импланта.

— А позвонить? — спросил я вместо приветствия.

— А чего звонить, вы бы всё равно пришли, — резонно ответил Денисов и развернулся ко мне вместе со стулом. — И хорошо, что пришли. Есть первый отсев.

Он подвинул мне распечатку, испещрённую его пометками.

— Черновой список закупщиков той номенклатуры — сорок семь позиций по городу. Я прогнал его через первые фильтры, по профилю деятельности. Смотрите, основная масса, понятная и легальная. Медицинские НИИ, три штуки, у них это профильный расходник. Учебные кафедры, у них лабораторные практикумы. Производства Синдикатов, крупные, с медицинскими линейками, у них закупки тоннами, там наш компонент теряется в общем вале. Всех их я отсеял, с обоснованием по каждой строке.

— Осталось что-то?

— Осталось то, ради чего я вас не стал ждать до понедельника, — Денисов взял вторую распечатку. — Организации, чья заявленная деятельность таких закупок не подразумевает вообще. Никак. Им эта деталь нужна, как рыбе зонтик, а они её покупали, официально, за подписью. Таких позиций семь, и список получился… странный.

Первые строки я пробежал глазами, и странность их была пока безобидной, типография с полным циклом, прокат сценических костюмов, фонд с длинным благотворительным названием. По каждой Денисов уже успел проставить пометки на полях, версии, почему деталь медицинского класса могла понадобиться людям, печатающим афиши. Версии выходили натянутыми, он этого не скрывал.

Он повёл пальцем сверху вниз, мимо этих строк, к середине листа.

— Вот на эту посмотрите.

Я посмотрел.

Прочитал название. Потом прочитал его ещё раз, медленно, по словам, потому что с первого раза глаза отказались складывать эти слова в то, что они означали.

Этого названия в этом списке быть не могло.

Глава 4

«Ресурс-Био»

Частный научно-исследовательский центр «Ресурс-Био», сорок первая строка из сорока семи, шрифт как у всех, ничем не выделенная среди типографий и фондов.

Я смотрел на эти два слова. От этого названия по хребту прошёл холод сорокалетней выдержки.

«Ресурс-Био» я знал.

Через сорок лет эти два слова будут печатать на бумаге с водяными знаками. Один из самых серьёзных исследовательских подрядчиков Синдикатов, закрытое звено индустрии арен.

Контора, чьё имя ведущему фамтеху «Северной Звезды» попадалось в служебных документах с грифом, о которых контракт запрещал говорить даже дома. Что именно они делали для Арен, никто не знал. Знали, что дорого, закрыто и что результаты их работы выходили на песок Арен уже вживлёнными в чужие тела.

А сейчас, в этой ветке времени, «Ресурс-Био» была незаметная частная контора из городского реестра. О которой никто не знает.

Кроме меня.

— Михаил Алексеевич? — Денисов смотрел на меня.

Вслух я это объяснить не мог. Мне нужен был мотив здесь-и-сейчас, я потянул за первое, что просилось в руку.

— Название смутно знакомое, — сказал я. — Проверь связи. Дочерние структуры, учредительство. Особенно по нашей отрасли.

— Уже, — Денисов перевернул распечатку и постучал пальцем по своей пометке на полях. — Потому и показал вам именно эту строку. Смотрите, «Ресурс-Био» числится учредителем городской эфирной лаборатории. Той самой. Куда мы сдавали кровь крупной эфирной ящерицы.

Вот теперь можно было побледнеть.

— То есть контора, закупающая компоненты имплантов, — медленно проговорил я, — уже держала в руках его кровь.

— Держала. Забраковала тест, если помните, — Денисов снял очки. — Совпадение возможно. Лаборатория обслуживает полгорода, учредителей у таких контор бывает целый куст. Но я обязан был показать.

Петрович сидел неподвижно и молчал. Кажется он складывал в голове собственную арифметику и им не нравится итог.

— «Ресурс-Био», — произнёс он, — Кафедра.

— Какая кафедра?

— Так мы её звали, — Петрович отодвинулся от стола вместе со стулом. — В молодости я обслуживал приборы по договорам, ходил по учреждениям с отвёрткой. Была среди них одна контора, при ней «кафедра», закрытые помещения, пропускной режим строже, чем на оборонном. Я туда сорок лет назад с отвёрткой ходил. Задал там один вопрос. Одного хватило.

— Какой вопрос?

— Про крыс. Настраивал им регистрирующий блок, а за стеклом виварий, в нем крысы… неправильные. У двух на затылках свежие, аккуратные швы. Я мастеру ихнему и скажи, а что это у вас крысы штопаные? Наутро мой пропуск аннулировали. Договор закрыли, неустойку выплатили день в день. Я через это место больше никогда не проходил, — он кивнул на предметное стекло с крупинками импланта. — Я тебе говорил, док, такое я видел один раз в жизни. Вот там и видел. Крысы со швами на затылках, сорок лет назад, за стеклом «кафедры». А «кафедра» была при «Ресурс-Био», это я тебе с полной памятью говорю, у меня договоры по фирмам до сих пор в голове, профессиональное.

В лаборатории стало тихо. Три факта легли на стол рядом, и по отдельности каждый из них был косвенным, а рядом они смотрелись скверно. Контора закупает компоненты медицинского класса, которые ей не положены по профилю. Конторе принадлежит лаборатория, чуть не поднявшая тревогу по крови Вэллора. И сорок лет назад при этой конторе жили крысы со швами на затылках, а сегодня у нас в клинике сидит пчела, со швом там же.

— Почерк один, — сказал я.

— Похоже на то, — Денисов поднял ладонь. — Но говорю как бывший человек реестров, строка в реестре, не приговор. «Ресурс-Био» может быть прокладкой-закупщиком для третьих лиц. Может быть совпадением, в конце концов. Нужны справки.

— Только справки, — согласился я. — И ни шагом ближе. Кирилл, с тебя юридическая обвязка по открытым данным, учредители, связи, отчётность по годам. Пётр Петрович, с вас память, имена людей с кафедры, всех, кого вспомните. Кто из них может сидеть там до сих пор. Всё, что обсуждаем, остаётся в этих стенах.

— Понял, — сказал Денисов.

— Вспомню, — сказал Петрович.

А про себя я в это время доделывал четвёртый вывод, самый тяжёлый, которым делиться было не с кем.

В моей прошлой ветке эта контора доросла до вершины индустрии. То, что сегодня лежит рядами клеток в тёмных комнатах без окон, через сорок лет станет нормой, встроенной в самый прибыльный бизнес этого мира. Я видел итог этой дороги собственными глазами, я подшивал его в истории болезни.

И на всём белом свете об этом знал один человек. Тот, который сидел сейчас в воскресной лаборатории над распечаткой.

Петрович отодвинул лупу, снял с шеи очки на шнурке и посмотрел на меня.

— Так, док. Раз пошли такие дела, — сказал он, — показывай мне ту здоровую рептилию, которую я защитил. Хватит мне с ней вслепую работать.

Он смотрел на меня внимательно, не отводя взгляд. Я отвечал тем же.

Решение я взвешивал недолго, это само по себе говорило о многом.

Этот человек увидел на приборе драконью аномалию, за которую иные бегут докладывать разом в три инстанции. Догадался, что зверя прячут. И вместо доклада забраковал собственный тест. Доверие предъявляют делом.

— Идёмте, — сказал я. — Только сначала одна вводная, по дороге.

Шли мы через стационар, вводную я уложил быстро, звери в этой клинике разговаривают. Не все, но некоторые. Сова и хамелеон, теперь ещё свинка. Человеческой речью, в полном рассудке, и это тайна того же уровня, что и то, что он сейчас увидит.

Петрович выслушал, не сбившись с шага.

— После крыс со швами, — сказал он, — меня говорящей совой не испугать. Дальше.

— Дальше, сюда.

У дальней стены стационара, там, где для любого постороннего глаза стояла обычная кладовка, нёс пост Пуховик. Барс поднялся нам навстречу, посмотрел на Петровича, потом на меня.

Я кивнул. Пуховик шагнул в сторону, освобождая проход, и по короткой тёплой волне я понял, что новый человек только что был внесён в список своих.

«…пахнет железом и хорошим… пропускаю…»

За дверцей в тёплом воздухе, подняв голову нам навстречу, лежал дракон.

Вэллор рос всё то время, что жил за этой стеной. Чешуя в свете дежурной лампы отливала тёмной бронзой, глаза смотрели на нового человека спокойно и очень внимательно, молчание его, как всегда, было полным. Тишина той глубины, которую не путаешь ни с чем.

Петрович остановился на пороге.

Молчал он долго, потом обошёл купол взглядом, от лежанки до вытяжки. Вэллор в ответ обошёл взглядом его, шевельнул ноздрями, вбирая новый запах, и медленно опустил голову обратно на лапы. Приём был окончен, гость зачислен.

— Так, — сказал Петрович ожившим после долгой паузы голосом. — Считаем. Содержание неклассифицированного вида без регистрации. Красота какая. Сорок лет по приборным площадкам хожу, такого хозяйства не видел. Ну, здравствуй, крупная, эфирная ящерица.

Вэллор приоткрыл один глаз, оценил формулировку и закрыл.

— Теперь медицина, — я присел у лежанки. — Смотрите сюда. Брюхо, ближе к задним лапам.

На тёплой бронзе брюха, там, где чешуя мельчала, матово серели пятна. Чуть холоднее остального тела на ощупь, я вёл их месяц. Они не росли, не менялись, его не беспокоили, но именно этим беспокоили меня.

— Кровь, которую вы привезли, она его. Анализ ни разу не делали за всю его жизнь. Сначала было нечем. Потом ваша лаборатория чуть не подняла тревогу. Теперь есть чем, и кому.

— Теперь сделаем, — Петрович, наклонившись разглядывал пятна, руки за спиной, трогать без разрешения он не стал. — Своя лаборатория, свой прибор, никаких слепых жребиев и внешних рук. Полный профиль погоню сегодня же, первый прогон, сутки, ну двое, если капризничать начнёт реактив.

— И правило, — сказал я, поднимаясь. — С этой минуты вы в круге полного допуска. Вэллор, говорящие, всё, что за этой дверцей и в этих стенах. Круг маленький, и каждый в нём отвечает за всех.

— Принял, — просто сказал Петрович. И добавил, уже поворачиваясь к выходу: — Пробирки заберу сразу, чего им стоять. Воскресенье всё равно уже пропало, так хоть с толком.

Пуховик проводил нас взглядом и улёгся на пост, я подумал, что список посвящённых в этой клинике официально ведут двое, я и барс. У барса он точнее.

Петрович ушёл в лабораторию, аккуратно унося штатив с пробирками. Я не переживал

за то, что он расскажет хоть кому-то о моем зверинце. Есть люди, которых видно сразу опытным глазом. Он не сдал кровь Вэллора тогда, не сдаст и сейчас всех остальных.

Денисов собрал распечатки, пожелал доброго вечера и отбыл домой. Я остался в клинике один, если не считать тех, кто в ней жил.

Домой не тянуло. Тянуло просто пройтись по собственной клинике, без обхода и без дела, как по дому, в который только что въехали.

Я пошёл.

Старое крыло встретило меня вечерним светом сквозь жалюзи. Бывшая приёмная, где стоял смотровой стол и всё остальное, стала холлом ожидания, просторно, скамьи вдоль стен, стойка администратора переехала к окну, и над стойкой висела Ксюшина каллиграфическая табличка с часами приёма.

В бывшей подсобке жила смотровая номер один, вотчина быстрых дел, всего, что делается за десять минут.

Да кое-что из мебели нужно было еще прикупить. Но все основное мы набрали тогда с Ксюшей.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в своём боксе, зарывшись в плед так, что наружу торчал один пятачок, она мерно посапывала. Пчела сидела на стекле садка, стороной к залу, но при моём появлении не сдвинулась с места, ночь, дежурство, все свои.

Смежная дверь вела в новое крыло, и здесь всё ещё пахло краской. Смотровая номер два, с большой раковиной и запасом места, ждала сложных случаев и гольдмановских вип-клиентов.

Из-под двери лаборатории на полу лежала полоса света, и из-за двери доносилось бурчание, Петрович обживал воскресенье. Операционная была тёмная, без окон, кафель и приточка, дверь в дверь с помывочной и стерилизационной, и отдельный проём вёл из неё в послеоперационную палату, где три дня назад ещё ничего не было, ну кроме плана на бумаге.

В углу у чёрного хода разместились изолятор со своей вытяжкой и постирочная, где промышленная машина соседствовала с морозильником для реактивов, это соседство Петрович уже успел обозвать варварским, но временно допустимым.

А в светлом углу у окна жила ординаторская.

Комната, которой у нас никогда не было. Большой кожаный диван, добытый Саней по случаю и отмытый Любовью Степановной до состояния «почти из салона».

Кофемашина, подарок коллектива самому себе на открытие. Холодильник с человеческой едой, отдельный, подписанный Ксюшей: «НЕ КОРМ».

И во всю стену — картотечный шкаф, Ксюшино хозяйство, ровные ряды папок с корешками, подписанными её круглым почерком.

Я сварил себе кофе и сел на диван.

Пять минут я просто сидел в тишине собственной клиники и слушал, как она живёт. Гудел холодильник. Пощёлкивал остывающий кофейный узел. За две стены отсюда бурчал над кровью дракона первый заведующий лабораторией.

Где-то в стационаре вздохнула во сне свинка, которая попросилась остаться насовсем.

Некоторое время назад, в клинике был оплавленный линолеум и табличка, заламинированная утюгом, касса жила в тетрадке, а весь штат состоял из одного врача.

Сейчас, два крыла и операционная, в которой позавчера спасли пациента весом в десятую грамма, штат в семь человек и очередь на неделю вперёд.

Из стационара пришёл Пуховик. Он появился в дверях ординаторской беззвучно, оглядел комнату, выбрал точку, у моих ног, и улёгся, привалившись боком к моей стопе.

«…хорошее место… наше… я тут буду лежать иногда, когда все дома…»

— Лежи, — разрешил я. — Место твоё.

И вот на этих словах меня кольнула заноза. Что-то в комнате было не так.

Я оглядел ординаторскую ещё раз. Диван на месте, кофе тоже. Шкаф, подписанный холодильник, тёплый свет. Всё на месте.

Дошло до меня на третьем круге.

Стол. У главврача этой клиники не было собственного стола. Ни одного своего ящика, куда можно положить ручку и знать, что она там будет лежать завтра. Документы храню в Ксюшином шкафу на птичьих правах.

Я допил кофе, вымыл чашку и погасил в ординаторской свет. Пуховик проводил меня до дверей стационара и свернул на пост.

Клиника оставалась стоять в темноте за моей спиной.

***

Понедельник открылся потоком, и в середине потока в смотровую внесли котобока.

Котобок был толст и невозмутим, как чугунный утюг. К левому его боку прилипли две чайные ложки. К правому, ключ от домофона.

— Вот, — сказала хозяйка, дама в летах, ставя эту композицию на смотровой стол. — Полюбуйтесь. Магнит на четырёх лапах.

Анамнез она изложила обстоятельно. После фестиваля кот стал, по её выражению, прилипчивый. Сначала было смешно, скрепочка пристанет, монетка. Потом он лёг на копилку, а встал с неё вместе со всей мелочью, распределённой по шерсти, позвякивал при ходьбе, как трамвай. А вчера случилось главное, под шкафом, куда кот полез за фантиком, нашёлся серебряный гарнитур, пропавший год назад. Обе серёжки висели у него на пузе, вместе с цепочкой.

— Я ж на невестку грешила, — честно призналась дама. — Год не разговаривали. Теперь вот мириться идти.

— Начнём с осмотра, — сказал я и потянулся к пациенту.

Пациент осмотру не возражал. Он возражал возвращению имущества, когда я попытался снять с него чайную ложку, котобок накрыл её лапой и посмотрел на меня взглядом, каким смотрят на грабителей средь бела дня. Ложку пришлось выменивать на кусочек подкормки, ключ от домофона, на два кусочка, курс обмена пациент устанавливал сам.

Картина между тем складывалась ясная. На фестивале лотки стояли по всему двору, и у лотков Аркадия, там, где замешивалась салютная смесь, кое-что просыпалось на асфальт. Котобок, существо хозяйственное, прибрал крошки за мастером. Эфирная фракция смеси легла на его Ядро, и Ядро, вместо того чтобы выдать салют, тихо намагнитило организм.

Эфирограф подтвердил, контур здоровый, поверх него, наведённое убывающее поле. Угрозы никакой.

— Диета и время, — вынес я вердикт. — Поле рассосётся за неделю, самое большее за две. Из рекомендаций, ящик со столовыми приборами закрывать, банковские карты держать в другой комнате, размагнитит.

— А лечить?

— Нечего лечить. Здоровый кот с временной суперспособностью.

И тут дама задала вопрос, ради которого, как выяснилось, приходила.

— Так я ж не лечить его принесла, я спросить, может, ему ещё что-нибудь из пропавшего поискать дать? У меня со свадьбы ещё ложечка серебряная где-то ходит…

Я выдержал паузу, приличествующую консилиуму.

— У вас есть неделя, — сказал я. — Используйте по назначению. Только копилку уберите повыше.

Пока дама оформлялась у кассы, в смотровую просочился Саня, и в его глазах горел исследовательский огонь. Следственный эксперимент он провёл тут же, на столе, выложил перед котобоком горсть мелочи и сторублёвую купюру. Мелочь пошла к боку пациента косяком, монетка за монеткой, с тихим цоканьем. Купюра осталась лежать.

— Бумага не берётся, — разочарованно констатировал Саня. — Эх. А я уж думал…

Котобок посмотрел на купюру, на Саню, потом накрыл купюру лапой и придвинул к себе.

— Э! — сказал Саня.

Кот не двинулся. Взгляд его сообщал, что магнетизм магнетизмом, а сторублёвка лишней не бывает. Выкуп обошёлся Сане в три кусочка подкормки, и по завершении сделки я записал в карту пациента: «Сохранные высшие функции. Даже слишком».

Отбывал котобок с достоинством, на руках у хозяйки, и уже в дверях я заметил у него на боку одну недосмотренную скрепку. Догонять не стал. Пусть будет сувенир.

В обед пришла Олеся с судками, и ритуал пошёл по накатанной, ординаторская, «ешь, пока горячее», отчёт о том, как утро.

Я ел и рассказывал. Про котобока-магнита, который уже к обеду ушёл по клинике анекдотом. Про очередь на неделю. Олеся кивала, смеялась.

И оптика диагноста, которую не выключишь по желанию, цепляла мелочи. Отвечала она на полтакта короче обычного. Шутки принимала, но не возвращала. Симптом верный, возврат шутки у Олеси рефлекторный, как коленный. Про кафе ни слова, хотя с её кухни она обычно приносила историй на весь обед.

Внешне всё было в порядке. Диагноз по речи, не в настроении, локализация неизвестна.

— Ладно, — Олеся поднялась, собирая судки, слишком по-деловому. — Перерыв кончается, побегу.

— Стоп, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Устала.

Я не стал давить. Просто не отпустил взгляд, приёмом из смотровой, который одинаково работает на хозяевах, скрывающих, чем они кормили кота, и на близких людях. Молчание и спокойные глаза, а времени у меня всегда с запасом.

Олеся немного продержалась. Потом села обратно.

— Утром поговорила с Мариной, — сказала она. — Про кафе. Не дослушала даже. «Зоопарк мне в зале не нужен». «Шерсть в солянке». «СЭС нас сожрёт с потрохами». Половник в руке, и половником в меня тычет, как указкой. Финал: «Иди работай, выдумщица». Всё.

Она помолчала.

— И знаешь, что жжёт? Не «нет» жжёт. «Нет» я готовила, у меня на «нет» три захода расписано было. Она меня срезала без аргументов. Для неё я девочка с кухни, которая наслушалась про фестиваль. Не человек с проектом. Проект она даже не открыла, Миша. Я с салфетками своими так и простояла.

Я слушал, давая ей договорить до конца.

— Завтра пойду я.

— Нет, — сказала мгновенно Олеся. — Это мой проект. Я сама.

— Твой, — согласился я. — И останется твоим. Вспомни формулу с веранды, ты автор, я приглашённый эксперт. Тяжёлая артиллерия второго эшелона, твои слова. Второй эшелон выходит на позицию, когда первый упёрся в статус. Я не буду её уговаривать. Я приду как главврач соседней клиники, с бумагой требований и с цифрами. Статус против статуса, Олеся. С девочкой с кухни Марина может не разговаривать. С клиникой через двор, не выйдет.

Олеся сопротивлялась недолго, она в глубине души уже согласилась.

— Завтра у неё мёртвые часы с трёх до пяти, — сказала она. — Зал пустой после бизнес-ланча, самое время. Бумагу покажешь мне сегодня, я поправлю по кухонной части, там есть тонкости, которых ты не знаешь.

— Принято.

— И, Миша, — она обернулась в дверях, и в глазах впервые за обед мелькнуло живое. — Если она и тебя выставит, я хотя бы полюбуюсь. Из окна раздачи всё видно.

— Договорились, — сказал я.

— Ставлю эклер на доктора, — сообщил Паскаль со стеллажа. — И официально заявляю, переговоры с гражданкой Мариной опаснее наружного наблюдения и под действующий тариф не подпадают. Если пошлют туда меня, требую надбавку за вредность.

— Тебя не пошлют, — успокоил я.

— Тогда просто эклер на доктора, — согласился Паскаль.

Олеся ушла на кухню, я достал чистый лист и вывел сверху: «Требования к содержанию животных-компаньонов в зоне питания». Бумага должна была получиться скучной, как накладная. Скучные бумаги убедительнее речей.

К переговорам я готовился, как к операции, сам про себя это отметил, раскладывая листы по папке, аргументы легли в том порядке, в котором пойдут в дело, справа налево. Кафе «У Марины» в мёртвый час выглядело пусто. Чистый пустой зал, за окном раздачи звякала посуда. Из-за этого окна за мной следили. Я не оборачивался, но чувствовал затылком.

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и встретила меня, посреди зала.

— Если вы про зоопарк, — сказала она вместо здравствуйте, — то я всё сказала.

— Я про санитарные требования, — сказал я и положил папку на ближний столик. — Пять минут. Дольше не займу, у меня приём.

Слово «приём» легло правильно, занятой человек пришёл по делу. Марина посмотрела на папку, меня, на часы над раздачей. Села. Половник, я отметил, остался на кухне, при ней было только полотенце.

Уговаривать я не стал. Просто раскладывал, лист за листом.

Санитарная логика, отдельная зона, отгороженная, со своим входом со двора, воздушные потоки в сторону от кухни, шерсть до солянки не долетает, режим уборки прописан по часам, средства согласованы с пищевым производством.

Ветеринарная, звери только с полными документами, медосмотр каждого, мой личный, до заселения и ежемесячно, ответственность моей клиники прописывается в договоре, клиника через двор, случись что, врач на месте быстрее, чем остынет кофе.

Марина слушала молча, сложив руки на. Перебила один раз,

— Бумажки красивые. А кормить весь этот цирк кто будет, посетители? Дети чипсами?

— Запрещено договором. Кормление только штатное, по графику. За нарушение зона закрывается на день, и это тоже в бумаге.

Дальше пошёл главный калибр, и он был не про зверей.

— Теперь экономика. У вас с закрытием центра через дорогу просели дневные часы, — я кивнул на пустой зал. — Три часа дня и ни одного столика. Вечером у вас полно, я знаю, сам ужинал. А день простаивает. Грелень, по статистике заводчиков, — лучший магнит для пенсионерок и мам с детьми, а это в точности дневная публика. Час с тёплым зверем и чашкой чая, и ваш мёртвый зал работает. Светлики к вечерним столикам, романтика без свечей, пожарным придраться не к чему, у вас же жилой дом, вам открытый огонь запрещён, а у них свет без огня.

Марина долго молчала. Смотрела на разложенные листы, потом на пустой зал. За окном раздачи что-то преувеличенно гремело.

А потом задала единственный вопрос, и он был не про шерсть.

— Она это всерьёз? — Марина кивнула на окно раздачи, не оборачиваясь. — Или наиграется в бизнес и бросит через месяц, а я с этой зоной куковать останусь?

Ответ у меня был готов, он был короткий и точный.

— Она посчитала санобработку до копейки раньше, чем пришла ко мне. График отдыха зверей расписала как штатное расписание, отдельной строкой в бизнес-плане. Если так считают, то собираются с этим жить.

Марина посмотрела на меня, перевела взгляд на свои руки и встала.

— Месяц, — сказала она. — Пробный. Зона отгорожена наглухо, вход со двора. Первая шерстинка в солянке, и зоопарк едет к вам в клинику. Заведовать всем этим будет она, — кивок на раздачу, — а не доктор со своими бумажками. С неё и спрошу.

Последняя фраза стоила всей папки. Заведовать будет она. Статус Олеси в этом зале только что переехал с кухни в кабинет, и оформила переезд сама Марина.

— Условия принимаются, — сказал я и собрал листы.

Из окна раздачи высунулась Олеся. Лицо у неё было человека, выигравшего тендер, она показала мне два больших пальца, прежде чем Марина успела обернуться.

Вечером вторника ординаторская впервые заработала по прямому назначению.

Денисов сидел с распечатками, разложенными в его фирменном порядке.

Петрович стоял с кружкой. Сама Ксюша закрывала день за стойкой и заглядывала к нам с папками, подшивая бумаги в свой шкаф, и комната от этого движения становилась обжитой окончательно. Смолина и Любовь Степановна отгуливали законный выходной, без них в клинике было заметно тише по децибелам и по пирожкам.

— Докладываю по открытым данным, — Денисов взял верхний лист. — «Ресурс-Био», частный научно-исследовательский центр. Возраст конторы солидный, за сорок лет. Владельцы, через две прокладки, конечный бенефициар в открытых данных не читается, сделано это грамотно, комар носа не подточит. Публичной отчётности минимум, ровно по нижней планке закона. Юридический адрес, контора в бизнес-центре, буквально стол и табличка, я проверил по панорамам. Фактические площадки в документах нигде не светятся. Госконтрактов нет. Живут на частные деньги, в отчётности выглядят скромнее, чем их закупки.

— То есть бумага чистая, — сказал я.

— Бумага стерильная, — поправил Денисов. — И вот это меня и цепляет. Чем чище бумага у частника без госконтрактов, тем интереснее вопрос, зачем такой конторе компонент медицинского класса, который никому не нужен, кроме нейрохирургии и закрытых лабораторий.

Петрович поставил кружку и выложил на стол листок, исписанный от руки.

— Моя часть. Люди кафедры, кого вспомнил. Одиннадцать человек, кто там работал в мои годы, с должностями, как помню. Большинство сейчас возраста нерабочего, а то и вовсе… — он повёл рукой. — Но по открытым источникам, Кирилл проверял, два имени всплывают в структурах «Ресурс-Био» до сих пор. Сорок лет спустя, док. Люди не меняют контору сорок лет, если контора не платит за молчание лучше, чем за работу.

— Кто?

— Одного пока не подтвердили, тёзка может быть, — Денисов заглянул в свои пометки. — А второй читается уверенно, фамилия редкая, спутать не с кем. Духачевский. На кафедре был из молодых да ранних, по приборной части. Сейчас числится в «Ресурс-Био» в совете, формулировка обтекаемая, «по научному развитию».

— Духачевский, — повторил я. Фамилия ничего мне не говорила, это было даже к лучшему, хоть что-то в этом деле я узнавал в правильном порядке.

— Итого, — Денисов снял очки. — «Ресурс-Био» из строчки в реестре стал главным кандидатом. Но подчёркиваю, кандидатом. У нас косвенное на косвенном. Продолжаем справки, к площадкам не приближаемся ни на метр.

— Согласен. И зафиксируй отдельно…

— Уже, — Денисов достал лист из середины стопки. — Зафиксировано и подчёркнуто. Городская эфирная лаборатория входит в контур «Ресурс-Био». Это означает, что образец крови Вэллора однажды уже лежал на их стороне.

Пауза после этой фразы вышла сама собой. Ксюша перестала шуршать папками. Все в этой комнате понимали вес сказанного, между нашей тайной за фальшстеной и конторой с крысиными швами уже была одна ниточка, и протянули её мы сами, своими руками, ничего тогда не зная.

— Курьером больше ничего не возим, — сказал я. — Никогда и никуда.

— Затем и лаборатория, — проворчал Петрович.

Ксюша задвинула ящик шкафа, но задержалась с последней папкой в руках, и по её лицу я понял, что сейчас будет напоминание.

— Раз уж все тут, — сказала она. — Михаил Алексеевич, вторая стопка в шкафу. Лицензионный пакет по новому крылу. Он с достройки лежит недоделанный, два бланка, подпись инспектора и приложение по операционной. Я не тороплю, я напоминаю.

— Вернёмся к нему, как разберёмся с текущим, — сказал я.

Ксюша вздохнула и убрала папку на место.

В открытую дверь ординаторской спланировал Феликс, сделал круг и сел на спинку дивана по стойке смирно.

— Вечерний рапорт. За истекшие сутки происшествий нет, подходы чисты, посторонних не зафиксировано. Отдельным пунктом прошу занести в протокол, расширение круга посвящённых, произведённое в воскресенье, согласовано с комендатурой постфактум и возражений не имеет.

— А если бы имело? — поинтересовался Петрович, разглядывая говорящую сову со спокойствием.

— Комендатура умеет быть в оппозиции, — с достоинством ответил Феликс. — Но не в данном случае. Ваша центрифуга, это актив государственной важности.

— Сработаемся, — решил Петрович и посмотрел на часы. — Так. К слову об активах. У меня как раз доходит прогон по крови. Через час будет о чём говорить, док. Зайди в лабораторию, не пожалеешь.

***

В лабораторию я зашёл в одиннадцатом часу, и Денисов, которому давно было пора домой, зашёл следом, уходить, не узнав результата, в этой команде не умел уже никто.

Петрович снимал с прибора длинную ленту распечатки, делал он это с торжественностью, которой заслуживал момент, первый настоящий анализ крови Вэллора.

— Читаю по порядку, — Петрович разложил ленту на столе и повёл по ней пальцем. — Общий профиль, организм здоров. С запасом здоров, безо всяких «в пределах нормы», я такие профили видел только у молодняка с выставок. Рост идёт по кривой, без рывков. Ядро… — он постучал пальцем по всплеску на ленте, — Ядро очень мощное. Прибор на стандартной чувствительности зашкалил, я перекалибровался и прогнал заново. Мощное и стабильное.

— Пятна, — сказал я.

— Дошёл. По пятнам смотри сюда, маркеры воспаления есть, но лёгкие, поверхностные. Никакой системности и динамики угрозы. Похоже на локальное кожное раздражение, может, от лежанки, может, линька у них так идёт, я по драконам не спец, у меня их до воскресенья не было. Вердикт по анализу, наблюдать и мазать, чем главврач скажет. Не трогать, пройдут сами.

Я стоял над лентой и чувствовал, как с меня снимается груз, который я носил. Матовые пятна на брюхе зверя, которого нельзя показать ни одному специалисту в мире. Теперь у пятен был анализ, у анализа, вердикт, и он был из тех, за которые врачи благодарят судьбу, ничего страшного.

— Спасибо, Петрович.

— Работа, — пожал плечами Петрович. И не отпустил: — Погоди благодарить. Это была хорошая новость, и она не последняя. Раз уж прибор был прогрет и откалиброван, я до кучи прогнал по полному профилю вторую кровь. Свинкину. Ту, что при поступлении брали, для карты. Для порядка, зверь из лаборатории, мало ли чем его там кололи, а у нас теперь есть чем посмотреть.

Он взял со стола вторую распечатку, короче первой, и положил передо мной.

— И вот что я тебе скажу, док. С драконом твоим всё ясно. А вот со свинкой, нет. Такого я никогда не видел.

Глава 5

Распечатка была короткой, и оттого смотрелась только хуже.

— Читаю как есть, — Петрович повёл пальцем по ленте. — Общий профиль в норме, даже хорош, отъелась, обезвоживание закрыто, показатели встали на место. А вот здесь, — палец остановился на строке в самом низу, — прибор выдаёт вот это.

Я наклонился. В строке стояла служебная маркировка: «ЭАС-неизвестное, класс 7».

— Расшифруйте.

— Эфироактивное соединение вне базы, — Петрович произнёс это раздельно, по словам. — Прибор нашёл в крови вещество, взаимодействующее с эфирным контуром, полез в свою базу за названием и вернулся с прочерком. База у этой машины, между прочим, полная, туда зашит весь фармакологический справочник, пищевая химия и до кучи известная дрянь. Прочерк означает, что такого соединения никто не знает.

— Класс седьмой, это что?

— Класс активности. Седьмой из десяти. Вещество не фон, оно работает, с Ядром взаимодействует всерьёз, — Петрович посмотрел на меня. — Я уже долго у приборов, док. Такого я ни разу не видел. Прибор со мной, судя по прочерку, солидарен.

Я стоял над лентой и гонял память. Много лет стажа фамтеха. Фармакопеи будущего, которые я знал наизусть, потому что по ним жили мои пациенты. Закрытые протоколы «Северной Звезды», стимуляторы, о которых не писали в справочниках, вся легальная и подпольная аптека Арен. Я перебирал эти полки одну за другой и возвращался с тем же прочерком, что и прибор.

Впервые за очень долгое время я стоял над анализом и не знал, с чем столкнулся. Совсем. Про себя я зафиксировал: вот это по-настоящему тревожно. К чужому незнанию я привык, со своим не сталкивался давно.

— Худшее скажу я, — Денисов уже разложил на столе карту Нюши и водил пальцем по графам. — Я сверил с первой пробой. При поступлении этого в крови не было. Чисто. Соединение появилось здесь. В клинике. За эти дни.

Выводы напрашивались сами, один был хуже другого. Кто-то вводит ей что-то у нас под носом, в запертом стационаре, под охраной барса. Либо в ней запустился отложенный механизм, заложенный лабораторией, и тогда мы не знаем что это и что будет дальше.

— Идём смотреть пациента, — сказал я.

В стационаре горел дежурный свет. Нюша спала в боксе, зарывшись в плед, наружу торчали пятачок и одно ухо. Пуховик на посту у двери поднял голову, оценил нашу процессию и отпустил голову, признав своих.

Я развернул фонарик, прикрыв луч ладонью, повёл им по спящей пациентке. Дыхание ровное, поза расслабленная, ухо тёплое. Я сместил луч ниже, на бок.

И увидел пятна.

Матовые, размытые по краям, три штуки вдоль рёбер. На вид, те самые. Те, что я наблюдал на брюхе Вэллора, только на розовой шкуре они смотрелись ещё чужероднее.

Внутри у меня все перевернулось. Вторая невозможная вещь за один час, и обе на одной свинье. Неизвестное соединение в крови и пятна, которых у неё не было ещё утром, потому что утром я сам менял ей бинты и видел этот бок голым и чистым.

— Этого не может быть, — прошептал Денисов за моим плечом. — Они же не соприкасались. Никогда. Это что, передаётся? Михаил Алексеевич, если это инфекционное, нам нужен карантин, я прямо сейчас сяду считать логистику, изолятор, дезинфекция обоих крыльев, закрыть прием…

— Погоди считать. Сначала осмотр.

Я работал медленно, чтобы не разбудить свинку. Лампу развернул вполнакала, взял ватный тампон, смочил спиртом. Стандартный диагностический соскоб с края пятна, самый щадящий.

Ватка прошла по пятну, и пятно кончилось.

Оно снялось целиком, одним движением, на белой вате остался ровный зелёный след.

Я поднёс тампон к лампе. Посмотрел. Понюхал.

Краска.

Второе пятно я тёр уже с другим чувством. Пятно повело себя так же, сошло на ватку. Некоторое время продлилась немая сцена. Я и Денисов смотрели на ватку, она была зелёная.

— Рисованные, — сказал Денисов слабым голосом. — Пятна. Рисованные.

Выдох у нас вышел пополам с обалдением, и полного облегчения он не принёс. Одна загадка развалилась в зелёный след на вате, но вторая никуда не делась, пятна, краска, а строка в распечатке настоящая. Прибор не рисует прочерков от фантазии. Связаны эти вещи или совпали, я не знал. И сверх того в запертом стационаре появились два новых вопроса, откуда у свиньи краска и каким образом она сама себя разрисовала.

Я повёл фонариком по боксу. Плед, поилка, миска, всё штатно. Луч дошёл до пятачка, и на самом кончике пятачка, с левого борта, обнаружилось микроскопическое зелёное пятнышко.

Нюша спала сном младенца.

От двери пришла короткая тёплая волна. Пуховик приоткрыл один глаз, обозрел наши согнутые над боксом спины и передал, уже засыпая обратно:

«…она очень довольна собой…»

Подсказку никто из людей не считал. Люди стояли над спящей свиньёй с зелёной ваткой в руках и мыслили категориями инфекций и отложенных механизмов.

— Так, — сказал я и погасил фонарик. — Утром у нас два мероприятия. Серьёзный разговор с художником. И повторный забор крови.

***

На следующее утро допрос вышел ласковым, при всей команде, и подозреваемая раскололась на первом же вопросе.

Запираться Нюша не стала. Она смутилась, покосилась на выстроившийся вокруг бокса коллектив и, убедившись, что бить не будут, перешла от смущения к гордости. Гордость требовала демонстрации, ее нам выдали по полной программе.

Из-под щеки, ртом, ловко была извлечена кисточка. Кисточка макнулась в баночку, спрятанную за поилкой, и уверенным круглым мазком дорисовала на боку свежее пятно. Между мазками художница привычно облизнула кисточку и потянулась за следующей порцией.

Мы с Петровичем переглянулись одновременно.

Петрович молча вынул баночку из-за поилки, посмотрел на этикетку, детская, зеленая гуашь, которая стоит у нас в детском уголке, и, не говоря ни слова, унёс её в лабораторию.

Пока Петрович колдовал в лаборатории, шёл допрос, и по вопросам было слышно, к чему готовилась команда.

— Это метки, да? — Саня зашёл первым и сразу с главного. — Шпионские. Ты через них что-то передаёшь. Кому?

— Кому? — Нюша посмотрела на него с искренним недоумением. — Это же пятна. На боку. Как я их передам, они же на мне.

— Логично, — признал Саня и выбыл из допроса.

— А может, это сигнал? — Ксюша присела у бокса, чтобы глаза были вровень. — Тебе плохо, и ты так показываешь? Ты не бойся, словами скажи.

— Мне хорошо, — удивилась Нюша ещё сильнее. — Тут каша. И барс. Чего мне плохого показывать?

— Рабочая версия: маскировка, — Денисов держался официального тона, но блокнот на всякий случай раскрыл. — Ты рисуешь пятна, чтобы быть похожей на другого зверя. Чтобы тебя не узнали те, кто ищет.

Нюша задумалась всерьёз, и по её сосредоточенному пятачку было видно: идея ей понравилась, жаль, чужая.

— Не-е, — созналась она с явным сожалением. — Я так не придумала. А что, можно было?

— Отставить, — сказал я.

Свой вопрос Смолина задала тише остальных, и он был самым тяжёлым из заготовленных.

— Ты рисуешь то, что видела? Там, в том месте?

Нюша замолчала. Впервые за весь допрос.

— Нет, — сказала она после долгой паузы. — Там нечего рисовать. Там всё серое.

Тишина после этого ответа встала такая, что следующий вопрос пришлось задавать мне, и я выбрал самый простой из всех возможных.

— Тогда зачем?

Нюша повозила пятачком по пледу, покосилась на выстроившийся коллектив и созналась:

— Красивой хотела быть, — сказала она тихо. — У вас все красивые. Пуховик вон какой, с узорами. Пчела блестит. А я просто розовая. Я подумала, с пятнами буду загадочная.

Команда молчала, она готовилась к худшему и получила в лоб чем-то маленьким и тёплым.

Первой растаяла Любовь Степановна.

— Дитё и есть дитё, — постановила она и промокнула глаз краем фартука. — Красивой она хотела. Хоспади. Та кто ж тебе сказал, шо ты некрасивая, зараза такая нарисованная?

Ксюша молча развернулась и убежала в подсобку, откуда донеслось целеустремлённое шуршание, искались банты. Пуховик, наблюдавший за разбирательством от двери, подошёл к боксу, улёгся и подставил Нюше пятнистый бок, дорисуй, мол, если надо для загадочности. Художница деловито примерилась кисточкой к его узорам, её пришлось мягко останавливать, пациент с инеем на усах и гуашь были сочетанием, которое мне как врачу ещё предстояло осмыслить.

Феликс навёл порядок с антресоли.

— Мотив прошу занести в официальный протокол, — распорядился он. — Формулировку «красота» комендатура не пропустит, слово легкомысленное и с уставом несовместимое. Писать, «эстетические потребности пролетариата». Потребности признать законными.

— Занесено, — отозвался Денисов, и по его голосу было слышно, что ведомость с эклерами для Паскаля была только началом большого пути.

Петрович вернулся. В руках он нёс распечатку и баночку гуаши.

— Сигнатура совпала, — объявил он. — Полностью. «ЭАС-неизвестное, класс семь» — это она. Гуашь. Прошедшая через Ядро аномального зверя. Пигмент у неё в организме переваривается с добавкой, выходит в кровь с эфирной меткой, Ядро помечает его, как своё. И такой составной сигнатуры нет ни в одной базе мира по одной простой причине, никто в истории приборостроения не гонял через эфирный анализатор кровь аномальной свиньи, которая по ночам рисует краской.

Он положил распечатку на стойку и подвёл итог:

— Вся ваша медицина, док. Мы проиграли банке зелёной гуаши.

— Достойный противник, — признал я.

— Противника надо знать в лицо, — Петрович водрузил баночку на стойку. — Поэтому соединение я внёс в базу прибора. Официальным эталоном, по всем правилам, с названием в честь источника. Записано так, «Нюшин. Эфироактивный пигментный метаболит. Эталон, гуашь зелёная, детская». Теперь, если эта зараза ещё раз вылезет в чьём-нибудь анализе, прибор скажет её по имени.

Смолина, присутствовавшая при вердикте со своим планшетом, дописала строку в архив аномалий и закрыла обложку с видимым удовлетворением, впервые за историю архива запись заканчивалась не вопросительным знаком, а названием. Аномалия, у которой есть имя и эталон, становилась наукой.

— Открытие нового соединения прошу занести в протокол как достижение личного состава, — немедленно отреагировал Феликс. — С занесением благодарности источнику.

Источник тем временем осознавал масштаб. По мере того как до Нюши доходило, что у неё теперь есть собственное, официально записанное в умный прибор вещество, названное её именем, свинка зримо раздувалась от гордости, как шарик на насосе.

Свое именное вещество. Ровно то, чего она хотела, только лучше, потому что с документом.

— Теперь медицинская часть, слушать всем, — я присел у бокса. — Рисовать разрешаю. Официально. Условия, краски только пищевые, я закажу их сам, эту гуашь сдаём в лабораторию Петровичу на опыты. Кисточку облизывать можно будет сколько угодно, пищевые для того и делаются. Ватманы и угол у окна, твои. Первый постоялец этой клиники с собственной творческой студией.

— А банты будут? — уточнила подоспевшая Ксюша, у которой их было уже три.

— Банты вне моей юрисдикции.

Пока студию обживали, я собирался в дорогу, и по ходу сборов упаковывал для команды одну поездку в самые скучные слова, какие нашлись.

— За греленями поеду сегодня. Есть один человек по моим каналам, заводчик, за городом. К вечеру вернусь.

«Один человек по моим каналам», это было всё, что им полагалось знать. Внутри формулировки было другое, имя из будущего. Через сорок лет это имя будет греметь среди греленеводов так, что очередь к нему расписана на годы, его линии будут стоить как автомобиль, попасть к нему смогут единицы. А сейчас, в этой ветке, он чудак на хуторе, над которым посмеивается район. Я знал, куда еду.

— Смолина — медицина, весь приём твой. Кирилл, админка и реестры, продолжаем справки. Любовь Степановна, хозяйство и художница.

— А я? — Саня стоял навытяжку, и его распирало от готовности. — Мих, дай задание поважнее. Ну что я всё «подай-принеси».

— Есть поважнее, — сказал я. — Новое крыло. К приезду греленей оно должно быть готово, место под вольеры, инвентарь, и главное, текстиль. Все подстилки и полотенца, каждый плед перестирать. Всё, что будет касаться зверей, должно быть чистым. Машина в новой постирочной, справишься?

— Обижаешь, — сказал Саня. — Стирка, это я одной левой.

Такси подъехало к крыльцу в десятом часу. Я устроился на заднем сиденье, назвал адрес и, когда машина тронулась, обернулся.

Клиника уходила назад в утреннем свете. Крыльцо с двумя дверями, запах сдобы от Валентины Степановны, окно стационара, за которым художница со свежим бантом обживала студию. Приятная идилия.

Вскоре я прибыл на место. Хутор Макарыча начинался с забора, которого не было.

То есть столбы стояли, и распахнутая калитка имелась, намертво вросшая в землю, а вот пролёты между столбами хозяин, судя по всему, счёл излишеством.

Я прошёл в этот условный периметр и оказался среди построек, при виде которых любой инспектор схватился бы за сердце, а любой зоотехник, за блокнот.

Сараи из разномастных досок. Пристройки, лепившиеся друг к другу без всякого плана. Самодельные вольеры из всего, что нашлось. Хозяйство выглядело нищим до последнего гвоздя, и при этом профессиональный глаз спотыкался о детали.

Поилки с самодельным подогревом, из старых тэнов, но исполненным грамотно. Настилы в вольерах подняты от земли ровно на высоту, отсекающую сырость. Кормушки вычищены до блеска, продухи в сараях прорезаны по уму, с заслонками на зиму.

Зверям здесь жилось лучше, чем хозяину. Значительно лучше. Такой перекос я встречал за две жизни считаные разы, и каждый раз за ним стоял человек особой породы.

Хозяин обнаружился у дальнего сарая, с ведром. Мужичок в куртке, засаленной до состояния брони. Он посмотрел на меня без враждебности и интереса, ровно так, как смотрят на человека, зашедшего спросить дорогу.

— Здравствуйте. Вы Тимофей Макарович Жердев?

— Ну, — сказал он и, помолчав, добавил: — Макарыч я. Тимофеем Макаровичем меня участковый зовёт, и то по большим праздникам.

— Макарыч так Макарыч. Михаил Покровский, ветеринарный врач, у меня клиника в городе. Я по поводу ваших греленей.

— А, — сказал Макарыч, и было решительно непонятно, что означает это «а».

Ответ на все вопросы выкатился из-под ближайшего сарая сам.

Их было шестеро. Меховые батоны цвета топлёного молока, на коротких, почти незаметных лапках, они выкатывались из вольера колонной и направлялись ко мне через двор с целеустремлённостью маленькой инспекции.

Первый доехал до моих ботинок, приложился боком к правому, замер, прислушиваясь к чему-то внутри меня, и запустил низкое, вибрирующее урчание, на той частоте, от которой у человека сами собой опускаются плечи.

Меня пробовали на несчастность. Штатная процедура вида, найти самого несчастного, приложиться и греть. Остальные пятеро распределились рядом у моих ног, а через минуту я стоял посреди двора в меховой осаде, прогреваемый с шести направлений, уровень происходящей милоты зашкаливал.

Врач во мне тем временем работал. Шерсть без колтунов, глаза чистые, упитанность образцовая без ожирения, урчание ровное, без хрипов. Поголовье было здорово. Абсолютно, до звона, так, как бывает здорово только у заводчиков, которые живут зверями, а не с них.

— Я хотел бы купить двух ваших зверей, — сказал я, когда пауза показалась мне подходящей.

Макарыч кивнул. Я успел принять кивок за начало разговора.

— Погодите, — сказал он. — Каша у маленьких стынет.

И ушёл. Просто повернулся и ушёл в сарай, не оглянувшись, оставив меня посреди двора.

Я посмотрел на греленей. Они посмотрели на меня и заурчали теплее.

Переговоры обещали быть долгими. Я вздохнул и пошёл следом.

***

В клинике тем временем разворачивалась бурная деятельность ответственного лица.

Ответственное лицо начало с ревизии, обошло новое крыло, прикинуло, куда встанут вольеры, составило в голове список великих дел и с этим списком, а также с кружкой чая, вошло в ординаторскую поделиться планами.

Ксюша была здесь же, у своего шкафа, и на диване перед ней лежала раскрытая тетрадь. Толстая, в клетку, с самодельными закладками, куда Ксюша, с недавних времен все записывала, графики, запасы, дни рождения пациентов. Система, выстроенная с нуля и работавшая точнее иных программ, по мнению Любовь Степановны.

Саня, увлечённый изложением планов, поставил кружку. Прямо на раскрытую тетрадь. Чай качнулся и плеснул через край, на обложку и угол страницы.

— Саня!

— Чего?

— Ты не смотришь, куда ставишь! — Ксюша выхватила тетрадь и промокала угол рукавом. — Тут вся клиника записана!

— Да не пролил же! Капнул чуть. Че ты начинаешь-то сразу?

— «Капнул»! На систему!

— Да высохнет твоя система!

Перепалка пошла по классической схеме, с повышением на полтона на каждой реплике. Денисов, сидевший в углу дивана с реестрами, наблюдал за процессом с интересом энтомолога.

— А я с ней согласен, — сообщил он в паузе.

— Ну вот ты туда же, — обиделся Саня.

— Констатирую факты, — Денисов загнул палец. — В прошлом месяце ты чуть не утопил в поилке мой телефон. На той неделе уронил в лоток свежестерилизованный скальпель, и Смолина стерилизовала заново. Сегодня тетрадь. У тебя, Александр, руки золотые, но крепятся они непредсказуемо.

— Руки-крюки, ничего не крюки… — забурчал Саня.

Приговор по основному делу вынесли единогласно, ответственное лицо отправляется в ссылку, в новое крыло, стирать текстиль. Прямо сейчас, не дожидаясь высыхания системы.

Постирочная встретила Саню чистотой. Промышленная стиральная машина с верхней загрузкой, зверь на полтонны белья, занимала половину помещения, и рядом на полке выстроились бутыли профессиональной химии. Саня, продолжая дуться на весь белый свет, покидал в барабан подстилки и полотенца, утрамбовал, взял бутыль моющего концентрата.

Инструкция на бутыли предписывала полколпачка на загрузку.

Саня отмерил полколпачка, вылил и пристроил открытую бутыль на край машины. Два раза тянуться к полке было лень. Взгляд его упал на пол: у ног, отбившись от общей кучи, лежало одинокое полотенце.

— Зараза такая, — пробурчал он себе под нос.

Саня нагнулся за беглецом, подобрал, выпрямился с чувством наведённого порядка, и на выпрямлении локоть нашёл бутыль. Ту самую. Которую под этот локоть он определил своими же руками полминуты назад.

Булькнуло.

Саня посмотрел в барабан. Достал бутыль. Бутыль была легче на половину.

Некоторое время ответственное лицо взвешивало варианты. А потом махнуло рукой.

— А. Похрену. Лучше отстирается.

Крышка захлопнулась, кнопка «Старт» была нажата и Саня ушёл в старое крыло дуться в комфортных условиях.

Машина набрала воду и загудела.

***

За следующие три часа я перепробовал на Макарыче весь переговорный арсенал, накопленный за две жизни, арсенал показал себя блестяще. В том смысле, что блестяще не сработал весь, до последнего приёма.

Прямота, я нашёл хозяина у вольеров и сказал открытым текстом, что заплачу любые деньги, назовите цену.

— Погодите, — сказал Макарыч. — Поилка потекла.

Он чинил поилку сорок минут, а я подавал ему ключи.

Дипломатия, я зашёл через хозяйство. Похвалил подогрев поилок, потому что решение с тэнами того стоило, спросил про настилы, и здесь Макарыч неожиданно ожил.

Про настилы он рассказывал подробно, со знанием и даже с жаром, про сырость, про то, что грелень мёрзнуть не должен, потому что грелень, который мёрзнет сам не может греть, у него всё тепло своё, кровное.

Я слушал и мотал на ус, материала здесь было на хорошую статью. Но стоило мне на выдохе свернуть к покупке…

— Погодите. У Матрёны бок чешется.

Мы пошли смотреть бок Матрёны, самой крупной самки. Смотреть вышло условно, вблизи Матрёна не далась, отползла под настил и развернулась к нам другим боком, а с трёх шагов, на весу, ничего криминального я не увидел, о чём и доложил.

Макарыч покивал без выражения, мазнул в сторону настила чем-то самодельным из банки и вернулся к делам. Взгляд с содержанием я от него всё-таки заработал, меня проверяли. Чем кончилась проверка, по его лицу было не прочесть.

Деньги на стол, грубый жест из прошлой жизни, но там он не подводил ни разу. Я выложил на верстак у сарая наличные, сумму, за которую в городе покупали подержанный автомобиль. Макарыч посмотрел на купюры так, как смотрят на опавшие листья. Осень, ну лежат, ну бывает и пошёл дальше со своим ведром.

Между заходами со мной происходило то, чего я не планировал. Я втягивался. Придерживал доски, пока он прибивал. Подавал инструмент, засыпал корм, придержал калитку вольера, пока внутрь закатывалась колонна с выгула. Хуторской быт всасывал гостя незаметно, часам к двум я поймал себя на том, что стою в чужом сарае с рубанком и мне хорошо.

А ещё я поймал главное. За три часа Макарыч ни разу не назвал зверей товаром. Он, кажется, вообще не понимал концепции продажи живого существа. К трём часам я решил спросить в лоб, потому что лоб оставался последним неиспользованным инструментом.

— Макарыч. Вы продадите или нет?

Макарыч посмотрел куда-то за моё плечо, взглядом человека, которому задали вопрос на иностранном языке.

— Погодите, — сказал он. — Маленьких взвешивать пора.

Взял с полки старые чашечные весы и ушёл.

Я остался посреди двора один. Впрочем, ненадолго, самый мелкий грелень подкатился к моим ногам, примерился и без всякого спроса полез мне за пазуху.

Проник под куртку, развернулся там, устроился и заурчал. И вот что было странно, злости не находилось. По всем законам жанра мне полагалось злиться на потерянный день, а я стоял посреди чужого двора с чужим зверем за пазухой и испытывал к хозяину что-то вроде профессионального почтения.

Через сорок лет к этому человеку в засаленной куртке будут записываться в очередь на годы вперёд, и, глядя на его поилки с подогревом, я понимал за что.

Старик внутри меня, повидавший переговоров больше, чем иные прожили лет, признал поражение по всей форме. Макарыч не был жадным, вредным, не хитрым. Он просто жил в другой системе координат, и все мои векторы в его системе равнялись нулю. Сделка стояла в глухом тупике.

Уже двинувшись к калитке, я бросил последний взгляд на вольеры и споткнулся об этот взгляд сам. У дальнего настила лежала Матрёна. Здоровый грелень греется растёкшись, всей площадью, я насмотрелся на это за день до сытости. Матрёна лежала собранно, подобрав бок, тем особым щадящим образом, каким укладываются звери, у которых болит.

С трёх шагов и на весу я этого не увидел. А оно там было.

***

Стирку Саня пошёл снимать после полудня, вдоволь наобижавшись и подобрев.

Дверь постирочной открылась на треть и упёрлась. Саня надавил, просунул голову в щель и оказался лицом к лицу с белой упругой стеной.

Плотная пена стояла от пола и выше человеческого роста, она заполняла постирочную целиком, в открывшуюся щель она начала выдавливаться наружу, в коридор новенького крыла.

Саня заорал.

На крик прибежали Ксюша и Денисов, и над белым валом состоялась вторая серия.

— Что ты туда налил?!

— Полколпачка!.. Ну… и бутыль. Случайно. Она сама!

— Бутыль?! Целую?!

— Половину! Там половина оставалась!

Денисов в перепалку не вступал. Он стоял перед ползущей стеной и смотрел на неё.

— Что за бред, — сказал он. — Такого быть не может. Ну уронил ты концентрат. Ну перебор в двадцать раз. Но машина герметична! Там уплотнители на замке! Пена физически не могла выйти наружу. Ей неоткуда выходить!