Лекарь Фамильяров. Том 10

Глава 1

Чай остывал нетронутым.

Свет в приёмной притушили до дежурного, но расходиться никто не стал. Команда рассредоточилась вокруг стоек.

Ксюша на своём администраторском месте, Саня верхом на банкетке, Денисов у стеллажа, Смолина сидела на стуле для посетителей, держала сумку на коленях и всем видом была готова уйти, но не уходила.

Феликс нахохлился на жёрдочке до состояния шара и наблюдал. Через жалюзи, полосами, в приёмную заглядывал свет с той стороны улицы, у соседей напротив горели витрины.

Вывеску напротив мы уже изучили во всех доступных подробностях. Саня сбегал до угла и доложил, буквы золочёные, объёмные, с подсветкой, название длинное, на два слова, но полотнище стянули только с половины, и прочесть можно было лишь окончание «…РИУМ».

Аквариум, вивариум, гадали мы, и от каждого варианта делалось не легче. Первый этаж за витринами стоял пустой, вылизанный, с новыми стойками в плёнке. Обживали здание без спешки.

— Откупились, — Саня рубанул воздух ладонью. — Сто пудов, шеф. Папаши занесли кому надо, и всё, и здравствуйте. У таких же не деньги, у таких труба нефтяная вместо совести. Посидели для приличия и вышли.

— Александр, это так не работает, — сказал Денисов. — По такой статье не заносят, по ней процедура. Смотрите. Обвинение у них стояло на одной главной улике. Если защита добилась признания этой улики недопустимой, всё дело посыпалось целиком. А оспорить было что, проверка внеплановая, сейф опечатан, доступ ограничен. Грамотный адвокат спросит, откуда в опечатанном сейфе взялся пакет, чьи на нём отпечатки, есть ли непрерывная видеофиксация изъятия. Один изъян в протоколе, и апелляция разваливает приговор. Скорее всего, там именно это и произошло.

За столом стало тихо.

Ксюша уставилась в свою кружку, Саня внезапно занялся заусенцем, Денисов, договорив, кашлянул и стал смотреть в стеллаж. Все присутствующие, за одним исключением, слишком хорошо знали, откуда в опечатанном сейфе взялся пакет, и одновременно решили не знать этого вслух.

Исключение сидело на стуле для посетителей и паузу отметило. Я видел, как Смолина обвела взглядом опущенные головы, как чуть сузились её глаза, как информация легла во внутреннюю картотеку. Вопросов она не задала. Выучка.

Вместо этого она спросила о другом, коротко и по делу:

— Кто они такие?

Переглянулись. Цензурную версию взяла на себя Ксюша:

— Конкуренты. Держали вон ту клинику напротив, «Здоровое Ядро». Отжимали у нас помещение, клиентов, вообще всё, методы были… бандитские, без преувеличения. Статью заказную про нас покупали, шпиона подсылали. А сели за нелегальные стимуляторы, у них при обыске нашли.

— Понятно, — сказала Смолина, и по тону было не разобрать, что именно ей понятно и в каком объёме.

— А я вот чего не пойму, — Ксюша развернулась к окну, к полосам света на жалюзи, и голос у неё сел. — Михаил Алексеевич. Помещение же выкупить надо или арендовать. Ремонт профильный сделать, под ветеринарию, там вентиляция, полы, разводка. Лицензию получить, полную, на клинику. Это же месяцы! Мы ремонт своего крыла вон сколько ведём, а у них целый дворец. И что они там открыли?

Вот теперь тихо стало по-настоящему.

Одно дело, когда враг вышел на свободу и сгоряча встал напротив. Совсем другое, когда его возвращение было спланировано и отстроено заранее, через доверенных людей, с прицелом в наши окна. Сгоряча такое не делается. Подобные вещи делаются ради единственной цели, и цель эта сидела сейчас вокруг стойки и не притрагивалась к чаю.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Резюмирую. Как они вышли, мы узнаем, город тесный, слухи ходят быстро. Зачем встали напротив, понятно и без слухов. Покоя не будет, готовимся к этому. Екатерина Андреевна, вам завтра тащить весь приём на пару с Кириллом, идите отдыхать. Остальное, рабочие вопросы, мы закроем.

Смолина поднялась, попрощалась кивком и вышла, и у самой двери коротко обернулась, посмотрела на нас, остающихся, на неубранные кружки, на Феликса-шар. Она прекрасно поняла, что совещание продолжится без неё. Она отметила и это.

Дверь закрылась, замок провернулся.

А я стоял и думал о том, о чём вслух говорить не собирался. Сам их выход был полбеды: люди выходят, законы несовершенны, к такому готовятся. Беда была другая: эти двое знали, что пакет в их сейф положил я.

Доказательств у них не было, но они догадывались.

Вычислить несложно, больше некому. Доказать они этого не смогут никогда, ни в одном суде. Поэтому и не пойдут ни в какой суд. Люди, которые не могут прийти с законом, приходят с другой стороны, и сторон этих у нашего дома было четыре, не считая крыши.

Коммерческая часть этой войны кончилась. Теперь она была личная.

— Так, — сказал я, когда шаги Смолиной стихли на крыльце. — Продолжаем.

Команда подобралась. Феликс на жёрдочке развернулся из шара в сову.

— Исходные данные простые. Напротив нас с сегодняшнего вечера сидят люди, которые будут землю рыть, чтобы нас закрыть, и рыть они умеют, мы проходили. Выводы?

— Охрана, — сказал Саня. — Шеф, у меня, кстати, есть человечек по сигналкам, руки золотые, за полцены сделает, я только свистну…

— Отставить человечка, — сказал я. — Без обид, Саня, но твоих золоторуких знакомых мы к этим стенам не подпустим на пушечный выстрел. Здесь будет официальная фирма, с договором, с лицензией и с полным непониманием, что именно она охраняет. Чем скучнее контора, тем крепче наш сон.

Саня поразмыслил, покосился в сторону стационара и спорить не стал.

— Первое, сигнализация. Датчики на периметр, камеры на оба входа и в новое крыло, вывод тревоги на телефоны. Это давно стояло в плане ремонта на «потом». «Потом» кончилось, ставим в первую очередь, завтра сажусь обзванивать фирмы, в субботу едем выбирать. Проблема одна, монтаж займёт дни. Значит, второе. На переходный период, пока нет ночных смен, клинику по ночам охраняет живой караул в лице Пуховика.

Я оглядел свою команду. Они смотрели на меня с пониманием.

— Распределение на завтра, — закрыл я совет. — Любовь Степановна выходит первый день, на стойке она, Ксюша рядом, вводишь в курс. Приём целиком на Кирилле и Екатерине Андреевне. Я в клинике, предписание, приёмка от Гольдмана и Комарова вечером. В субботу мы с Ксюшей едем за мебелью и в охранную фирму. Вопросы? Вопросов нет. По домам, завтра длинный день.

— А я? — спросил Саня.

— А ты завтра получаешь пирожок, — сказал я, ещё не зная, насколько окажусь прав. — Всё, расходимся. Итак уже засиделись.

А когда все разошлись, я задержался и подошел к жёрдочке.

Феликс уже стоял по стойке смирно, если так можно сказать о сове, и глаза его горели жёлтым огнём такой интенсивности, что хоть прикуривай. Комендант ждал этой минуты всю свою жизнь. Он дождался настоящей войны.

— Разрешите доложить, — произнёс он голосом, дрожащим от служебного счастья. — Разрешите разработать схему патрулирования объекта! Сектора наблюдения, график облёта, коды сигналов тревоги, взаимодействие с наземными силами!

— Разрешаю, — сказал я. — Но без фанатизма, комендант.

— Фанатизм не предусмотрен уставом! — оскорбился Феликс и немедленно, не сходя с жёрдочки, начал чертить клювом в воздухе, бормоча под нос про мёртвые зоны у подсобки и про рубеж по линии стеллажей.

Наземные силы отозвались из стационара, Пуховик, слышавший через открытую дверь весь совет, поднял голову с подстилки и глухо, согласно фыркнул. Барс понял всё и без схем.

«…стерегу… пусть приходят…»

От этого короткого «пусть приходят», произнесённого со спокойствием зверя четвёртого уровня, которому в радиусе квартала некого бояться, всем за стойкой стало заметно легче.

***

Утро пятницы началось с аномалии.

Я понял это ещё с порога, по звуку. Точнее, по его отсутствию, из приёмной не доносилось ни гвалта, ни выяснений, кто за кем занимал. Из приёмной доносился рабочий шелест.

Ксюша, пришедшая на десять минут раньше меня, стояла посреди этого шелеста и не верила глазам. Я встал рядом и присоединился.

Очередь из семи человек с переносками сидела по стульям ровно, как в элитной стоматологии, листала журнальчики и разговаривала вполголоса.

Телефон не разрывался трубка снималась на втором гудке, и голос Любови Степановны выпевал в неё, с мягким ростовским «г», «Пет-пункт Покровского, слушаю вас, золотце».

Карточки на день стояли на стойке, подобранные по времени записи, стопочкой, уголок к уголку. Рядом с клавиатурой, которой Любовь Степановна пользовалась двумя пальцами и с явным снисхождением, лежала общая тетрадь в клеёнчатой обложке.

— Любовь Степановна, — Ксюша указала на тетрадь с осторожным любопытством. — А это у вас что?

— Та это я для себя, деточка, — Любовь Степановна разгладила обложку ладонью. — Записываю, шоб в голове порядок был. Компьютер ваш хороший, но тетрадочка-то не зависает.

Крыть было нечем. За четырнадцать лет регистратуры этот аргумент, подозреваю, был проверен всеми способами, какие только может предложить районная поликлиника.

Любопытная деталь, «сыночком» в этом заведении к вечеру побывали все, включая курьера и кота из седьмой карточки.

Все, кроме меня. Мне сегодня с первого рабочего досталось церемонное «Михал Алексеич», произносимое с точно отмеренным уважением к должности, и я оценил, субординацию этот одуванчик чувствовал корнями. А не как вчера.

Работала она негромко и непрерывно. Пациентов принимала по одной ей понятной системе, мужчинам «сыночек», женщинам «доця», владельцу скандального вида, пришедшему без записи, было сказано «сядь тут, золотце, я тебя между своими протисну», и скандальный вид сел и растворился в благодарности. К десяти утра из подсобки был выловлен Саня, тащивший стеллаж, остановлен посреди приёмной и лично снабжён пирожком из судка, принесённого из дома.

— Ешь, сыночек, — сказала Любовь Степановна с ноткой скорби. — Худенький какой, замученный. С печёнкой пирожок, домашний.

Саня, который завтракал дважды, посмотрел на меня глазами, полными счастья и лёгкой паники, сказал «спасибо, тёть Люб» и был отпущен. Пирожок исчез в нём по дороге до стеллажа.

— Вот повезло же нам, а? — шептала мне Ксюша в коридоре, светясь. — Я боялась, будет муштра, порядки наводить начнёт, а она смотрите какая! Никакой тирании, один сплошной позитив!

Я кивал и помалкивал. Позитив на стойке тем временем разворачивал сети.

К обеду выяснилось, что Любовь Степановна знает по именам половину сегодняшней очереди, помнит клички всех зверей, прошедших через стойку, а заодно осведомлена, что у дамы со шпицем муж уехал «на севера», что хозяин скандального вида в разводе и потому нервный, и что кошку Дуську из третьей карточки в прошлом году лечили от цистита, «а он у неё, золотце, от сквозняка, вы окно на кухне заклейте».

— Откуда?.. — только и спросила Ксюша.

— Та люди ж сами рассказывают, — Любовь Степановна невинно похлопала глазами. — Я ж только слушаю. Сидишь, слушаешь, оно само и складывается.

Досталось от неё, как выяснилось, не только Сане. Денисова, вышедшего к стойке за карточкой, она оглядела и вынесла вердикт: «Умный, сразу видно. А бледный. Борща бы вам, сыночек».

Денисов унёс карточку в смятении. Со Смолиной вышло иначе, эти двое обменялись одним взглядом, коротким, как рукопожатие, и разошлись, безошибочно опознав друг в друге людей, у которых на рабочем месте порядок.

«Докторша у вас строгая, — уважительно сообщила Любовь Степановна Ксюше. — Это хорошо, шо строгая. При строгих докторах люди дольше живут».

Я сделал себе мысленную пометку, уже без всякой иронии, разведсеть на стойке развёрнута за четыре часа, агентура вербуется пирожками. Идеальный кадр. Через месяц она будет знать про этот район больше, чем участковый, и я собирался этим пользоваться.

Режим тишины при новом сотруднике работал образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с исключительной натуральностью, вплоть до похрапывания, в котором очень внимательное ухо различило бы мотив строевой песни. Паскаль прикидывался обоями так самозабвенно, что на него дважды пытались повесить календарь.

Обед прошёл под знаком бюрократического счастья.

Денисов сиял. Перед ним на столе в подсобке лежали плоды утреннего подвига, журналы учёта эфирно-активных препаратов, переписанные по новой форме от первой до последней строки, и лист старой маркировки, снятой с холодильников, уже с наклеенной поверх новой, с цветовым кодом, с подписями в нужных графах.

— Вы посмотрите, какая форма, — говорил он с нежностью, листая журнал. — Нет, вы посмотрите. Графа сверки с датчиком, графа ответственного, отдельная графа на отклонения. Дикая, конечно, форма, избыточная, половина листа уходит на подписи. Но какая логика внутри! Наконец-то документация как у людей, а не как у ветеринаров.

— Кирилл, ты сейчас оскорбил всю отрасль, — ответил я.

— Отрасль меня простит, я ей журналы переписал с запасом до крайнего срока, — Денисов бережно закрыл гроссбух. — И вот ещё, Михаил Алексеевич, я тут заодно, раз уж в регламенты залез…

Он выложил на стол распечатку, десятка полтора листов, с закладками и подчёркиваниями.

— Требования к лицензированию ветеринарных клиник. Полный перечень. Я пока по диагонали прошёлся, но уже вижу, перечень большой, однако структурный, по блокам. Помещения, персонал, оборудование, документация. Если решение принято, надо начинать собирать сейчас, часть справок делается неделями.

— Решение принято, — сказал я. — Копай, Кирилл. Только предписание сперва закроем.

После обеда пришёл транспорт от Гольдмана, фургон с аккуратными ящиками, одиннадцать мест лабораторного комплекта и центрифуга отдельно, в персональном коробе с поролоном.

Денисов принимал по описи с таким лицом, что водитель фургона дважды спросил, всё ли в порядке, и не поверил, что это от удовольствия. Ящики встали в малом зале, на размеченные Ксюшей места, ровными рядами.

Водитель, прощаясь, передал на словах, Давид Маркович велел кланяться, поздравить с пополнением парка и напомнить, что его двери для Михаила Алексеевича всегда открыты. Я поблагодарил и подумал, что двери Давида Марковича открываются, как правило, в обе стороны, и запомнить это стоит крепко.

К четырём часам всё было готово, вплоть до отчёта по форме. Команда ходила по клинике с гордо поднятыми головами, пусть приходит, придраться не к чему.

«Никогда не зарекайтесь», — хотел сказать им я. И не сказал. Пусть походят гордые, вечер всё равно всех уравняет.

Комарова пришла в семь, за час до закрытия, как и было указано в предписании, приёмка устранения.

Принимала она долго. Вдумчиво.

С удовольствием, которое не афишировалось, но и не пряталось. Журналы были пролистаны от корки, графы сверены с регламентом, разложенным тут же на стойке, наклейки на холодильнике изучены с фонариком, на расстоянии ладони.

По температурному датчику она прошлась дважды, сверяя показания. Флаконы в холодильнике были пересчитаны поштучно и сверены с журнальным остатком, и когда счёт сошёлся, Комарова, по-моему, испытала мимолётное разочарование.

Мы стояли и смотрели. Придраться было не к чему, мы это знали, она это поняла почти сразу, но процедуру всю довела до конца, не сократив ни одного пункта.

— Устранено в полном объёме, — сказала она наконец и заполнила акт. — В срок. Подпишите здесь и здесь.

Я подписал. И вот тут, с формальной частью покончив, Антонина Викторовна начала бенефис.

Голоса она не повышала ни разу. Вся программа шла на елейной интонации, вполголоса, доверительно, и от этой доверительности у меня между лопатками образовался устойчивый холодок.

— А у вас, смотрю, напротив коллеги снова открываются, — сказала она, убирая акт в папку не глядя на меня. — Солидное учреждение. Полная лицензия, всё оборудование новое, инвесторы серьёзные. Персонал, говорят, из лучших клиник переманивают. Конкуренции не боитесь, Михаил Алексеевич?

Интонация была человека, сверяющего услышанное с уже известным ответом.

— Мы работаем с очередью на неделю вперёд, Антонина Викторовна. Пусть открываются, зверей в районе на всех хватит.

— Похвальный оптимизм, — она застегнула папку. — Район у нас теперь насыщенный получается, два ветучреждения на одной улице. Плотность, нагрузка на надзор… Придётся чаще бывать в ваших краях. По долгу службы.

Прозвучало это как прогноз погоды на всю оставшуюся жизнь.

У самой двери, уже взявшись за ручку, она обернулась, и я понял, что главный номер программы приберегли на выход.

— Да, вы же там думали про статус клиники, я помню, — она улыбнулась одними губами, бескислородно. — Похвально, похвально. Растёте. Только знаете… с лицензированием нынче очень строго. Комиссии, требования, человеческий фактор. Не всякому дают.

Она выдержала паузу ровно той длины, чтобы фраза легла куда надо, перевела взгляд поверх моего плеча, в окно, на светящийся фасад напротив, задержала его там дольше приличного и вышла.

Дверь закрылась. Ксюша заперла замок, повернулась, и лицо у неё было нехорошее.

— Она с ними, — сказала Ксюша. — Михаил Алексеевич. Она же с ними заодно, это же слышно. К гадалке не ходи.

— Формально она не сказала ничего, — заметил Денисов без обычной уверенности. — Ни одной фразы, которую можно предъявить. Пожелала успехов, предупредила о плотности надзора… Юридически это доброжелательность.

— Вот именно, — сказала Ксюша. — Юридически. А по-человечески это было «сидите тихо, а то хуже будет». Она нам даже угрожать пришла по всей форме, с актом.

Слышно это было действительно всем. Пророчество про кровь, выданное Ксюшей, начинало сбываться со скоростью, которой позавидовал бы любой синоптик. На вторые сутки.

Саня прошёл по залу, проверяя шпингалеты на окнах и доложил «периметр чист» с интонацией, украденной у Феликса.

Ксюша сняла кассу, убрала журнал под замок и накрыла клавиатуру Любови Степановны салфеткой, рядом с клеёнчатой тетрадью это смотрелось как государственный флаг у мавзолея.

Денисов ушёл первым, унося под мышкой распечатку лицензионных требований, на прощание пообещав к завтрашнему вечеру «полную матрицу соответствия».

Караул заступал на моих глазах, и наблюдать за этим стоило.

Феликс облетел приёмную по периметру, низко, беззвучно, проверяя, как он выразился накануне, сектора. Сел на стойку, оглядел тёмный зал, развернул голову на сто восемьдесят градусов, оглядел ещё раз и вполголоса, для протокола, доложил сам себе:

— Пост принял. Обстановка штатная. Наружное освещение противника, без изменений.

— Сектор один, витрина, — бормотал он дальше, уже для себя, поводя головой по дуге. — Сектор два, входная группа. Сектор три, тыловой коридор… Наземному посту присваивается позывной «Снег». Себе присваиваю позывной «Филин». Для конспирации.

От комментариев к "филину для конспирации" я воздержался усилием воли.

Пуховик следом вышел из вольера, потянулся всем корпусом, от лап до кончика хвоста, прошёл через стационар и лёг у фальшстены, у самой дверцы «кладовки», развернувшись мордой к залу. Лёг и слился, через полминуты в темноте стационара его можно было найти только по глазам, если бы он захотел их открыть.

«…спите… я тут…»

За фальшстеной, у тёплого купола, ровно спало то, что мы охраняли. Оно за весь вечер так ни разу и не узнало, сколько всего случилось снаружи, и я ему немного завидовал.

У двери я задержался.

— Комендант. Порядок действий на случай гостей: сначала тревога мне на телефон, потом всё остальное. Геройства оставляем на крайний случай.

— Так точно. Геройства по остаточному принципу, — с сожалением подтвердил Феликс.

Я уходил последним. Запер дверь на оба оборота, подёргал, по свежей привычке, ручку и обернулся на улицу.

Улица была пустая, с той особенной летней тишиной, в которой слышно гудение трансформатора за два квартала. Здание напротив стояло тёмное, витрины погасли, вывеска под серым чехлом ждала своего часа.

И только на верхнем этаже, угловое, горело одно-единственное окно. Жёлтое, спокойное, обжитое. Кто-то там, наверху, тоже не спал в этот час. Кто-то там тоже строил планы, и я догадывался, про кого они.

Я постоял, глядя на это окно, сколько позволила гордость.

Потом я поднял воротник и пошёл домой. Завтра предстоял хозяйственный бой, а они, вопреки репутации, выматывают не меньше настоящих.

***

Субботнее утро мы с Ксюшей встретили в мебельных рядах на оптовой базе, и уже через час я понял, что моя роль в этой экспедиции сугубо транспортная.

Командовала Ксюша. У неё был планшет со списком, в нём артикулы, размеры и потолки цен, и двигалась она между стеллажами с целеустремлённостью торпеды. Я шёл следом и носил.

— Кушетка смотровая, каркас металл, покрытие моющееся, — оглашала она у стенда. — По прайсу двенадцать. Двенадцать за это? Тут шов кривой по всей боковине. Десять пятьсот, и мы берём две.

— Девушка, у нас фиксированные…

— А у вас на сайте акция «вторая позиция минус пятнадцать», я скриншот сделала. Десять пятьсот.

Продавец посмотрел на скриншот, на Ксюшу, снова на скриншот и пошёл оформлять. Я погрузил.

Кушетки Ксюша выбирала не по каталогу, ложилась на каждую, оценивала жёсткость, скрип и высоту, а на мой поднятый бровями вопрос ответила исчерпывающе: «На ней зверя держать будут, а держать буду в том числе я. Я и проверяю».

Логика была безупречной по существу, и продавец, наблюдавший, как администратор с планшетом деловито лежит на смотровой кушетке, спорить с этой логикой не рискнул.

Стеллажи взяли по шесть восемьсот, как и планировалось, шкаф под препараты, с замком и сертификатом, за восемь пятьсот. На кассе гипермаркета к нам прибился молодой человек с бейджем «старший консультант».

И попытался провести манёвр, который я оценил как профессионал, с озабоченным лицом он сообщил, что к медицинской мебели «обязательно положен» ультрафиолетовый рециркулятор, и подкатил витринный экземпляр, могучий, с царапиной во весь бок, по цене нового.

— Обязательно положен? — переспросила Ксюша нехорошим голосом. — Каким нормативом?

— Ну, СанПиН…

— Номер СанПиНа. Пункт, — Ксюша достала планшет. — Я жду. Пока вы ищете, витринный образец с дефектом корпуса продаётся с уценкой от двадцати процентов, это ваши же правила торговой сети, могу показать, у меня они в закладках. Так что-либо номер пункта, либо мы пошли.

Старший консультант оценил соотношение сил и отступил с достоинством, то есть быстро. Рециркулятор мы потом купили в другом месте, нормальный, новый, за двадцать одну тысячу, и Ксюша ещё выбила к нему бесплатную доставку.

К обеду фургон был забит так, что коробки пришлось увязывать в два яруса, и на парковке базы я поймал себя на странном чувстве, мы везли мебель для клиники, которой формально ещё не существовало, и от этого груз казался только дороже.

Между базой и складом сантехники мы заехали в охранную фирму, из трёх обзвонённых мною накануне выбранную за внятность прайса. Менеджер развернул схему, четыре камеры, датчики движения по периметру, датчики на обе двери, сирена, вывод тревоги на пульт и на три телефона. Монтаж назначили на вторник.

— Камеры пишут постоянно? — уточнил я.

— Постоянно, на регистратор, глубина архива месяц.

— Тогда так. Уличные две, в приёмной одна, в новом крыле одна. Внутренние помещения, стационар, смотровую, не оборудуем.

Менеджер удивился, обычно просят наоборот, всё внутрь. Я сослался на врачебную тайну и покой пациентов, менеджер пожал плечами и переправил схему. Врачебная тайна в моей формулировке была чистой правдой, просто пациент, ради которого стационар оставался слепой зоной, в договоре не значился.

Отдельно я попросил тревожную кнопку под стойку, и менеджер, оживившись, вписал её в смету бонусом, за счёт заведения. Шестьдесят одна тысяча пятьсот с монтажом, аванс половиной, договор в папку.

Дело двигалось, список в планшете покрывался галочками, и вчерашний визит Комаровой понемногу отпускал, работа вообще лучшее средство от елейных интонаций.

Обратно ехали гружёные и довольные.

Ксюша сводила в планшете итоги, я вёл арендованный на день фургон, и разговор сам собой съехал на главное, на лицензию. К вечеру мы всё равно собирались в клинике, куда Денисов обещал привезти свою «матрицу соответствия», и матрица эта не выходила у меня из головы весь день, потому что впервые за долгое время бумаги обещали быть на нашей стороне.

Денисов не подвёл. Он ждал нас в приёмной с распечаткой, размеченной тремя цветами, и вид имел торжественный.

— Докладываю по блокам, — начал он, едва мы внесли последнюю коробку. — Блок первый — помещения. Требуется: отдельная операционная, изолятор, зона стерилизации, площади по нормативу. С вводом крыла проходим по всем пунктам, с запасом. Блок второй — персонал, не менее двух аттестованных врачей плюс средний персонал. Проходим, у нас три врача, ассистент, санитар, администратор. Блок третий — оборудование, — он любовно оглядел коробки в малом зале. — После аукциона закрыт полностью, кое-где с превышением, наш наркозный аппарат по классу выше норматива на две ступени. Документация в порядке, журналы новые, спасибо гражданке инспектору за тренировку.

Он перелистнул на последнюю страницу.

— Итого, по регламенту мы проходим. Подаём заявление, комиссия, месяц-полтора на процедуры, и на этой двери будет табличка «Ветеринарная клиника». Юридически полноценная. С правом регистрации животных, между прочим.

— А сроки? — Ксюша уже открыла в планшете новую вкладку. — Если в понедельник подаём?

— Комиссия назначается в течение месяца с даты подачи. Плюс справки, плюс возможные замечания… К концу лета реально, — Денисов улыбнулся. — К сентябрю на двери будет табличка.

Ксюша тихо пискнула от восторга. Я слушал, кивал, и внутри у меня разворачивалась мысль, для меня самого неожиданная, я смотрел на бюрократию как на оружие. Каждый закрытый документ означал минус один повод для визита.

Лицензии, печати и акты становились бронёй, Синдикату с мажорами и елейным инспекторам всех мастей с каждой бумагой оставалось всё меньше щелей, в которые можно просунуть лом. Я ненавидел бумаги. Теперь я собирался ими воевать.

— Значит, подаём, — сказал я. — В понедельник начинаем собирать пакет. Кирилл, ты старший по докумен…

И осёкся на полуслове.

Мысль, шедшая всё это время где-то в глубине, параллельным курсом, вдруг вышла на поверхность, и я увидел её целиком. Улыбка сползла с моего лица сама, я почувствовал это кожей.

— Михаил Алексеевич? — Ксюша замерла с планшетом.

— Есть одна загвоздка, — медленно сказал я. — Большая. Пакет документов, комиссия, справки, это всё так. Но итоговое заключение о соответствии объекта нормам, финальную подпись, без которой лицензию не выдают, оформляет районный инспектор ГосВетНадзора. Лично. По своему участку.

В приёмной стало тихо.

— А районный инспектор у нас, — договорил я, — Антонина Комарова.

Глава 2

Все затихли.

Денисов первым вышел из оцепенения, полез в свою распечатку, зашуршал листами, нашёл нужную закладку и помрачнел.

— Подтверждаю. Раздел четвёртый, итоговое обследование объекта. Заключение о соответствии оформляет территориальный инспектор по месту нахождения. Без этой подписи пакет не примут даже к рассмотрению. Обойти нельзя, заменить инспектора тоже, участок закреплён приказом.

— Так может, ей это, — Саня пошевелил пальцами в воздухе, изображая универсальный жест, понятный на всех рынках мира. — Занести? Она ж берёт. Раньше брала точно.

— Отставить, — сказал я, и сказал жёстко, чтобы тема закрылась насовсем. — Думай, кому предлагаешь заносить, Саня. Она нас не любит и работает, судя по вчерашнему, не на себя. Возьмёт, оформит нам протокол о даче взятки и повесит на нас. Сама и сдаст, с удовольствием. Мы ей такой подарок делать не будем.

Саня приуныл.

— Она и без подарка не подпишет, — мрачно сказала Ксюша. — Никогда. Вы же её слышали. Она нас ненавидит ещё с той истории, а теперь ей за это, похоже, ещё и платят. Она же не просто так спрашивает. Язвительно еще так: «А на клинику надо бы податься!».

Настроение за стойкой просело окончательно, но и правильно — пусть отболит сразу. Потом я выждал и заговорил:

— Так. Теперь слушаем меня. Хоронить лицензию мы не будем, мы будем работать. Смотрите на задачу иначе. Комарова может не подписать заключение, это правда. Но отказ по закону оформляется письменно, с обоснованием, по пунктам, что именно не соответствует и какому нормативу. Пока в нашем пакете есть хоть одна дырка, ей есть что писать, и формально она будет права. А теперь представьте пакет, в котором дырок нет. Совсем. Каждая справка свежая, каждый норматив закрыт с запасом, каждая площадь промерена и заактирована. Что ей остаётся? Либо подписывать. Либо сочинять отказ на пустом месте, письменно, под своей фамилией. А необоснованный отказ, это уже не наша проблема, это её служебное нарушение и наша апелляция в город, через её голову.

Денисов слушал.

— Война бумаг, — сказал он с чувством.

— Да, — подтвердил я. — А на войне побеждает тот, у кого бумаги безупречны. Поэтому, Кирилл, с этого дня у тебя карт-бланш, регламенты, нормативы, судебная практика по отказам, всё, что найдёте. Стройте пакет так, как строили бы оборону. Смету на справки и замеры не жалеть.

— Есть строить оборону, — Денисов прижал распечатку к груди. — И сразу замечание по существу, практику по обжалованию отказов я уже смотрел. Города наши инспекции проигрывают, Михаил Алексеевич. Не всегда, но чаще, чем принято думать. Если пакет чистый, апелляция, оружие рабочее.

— Вот и заточи его заранее.

Была у меня в запасе и ещё одна карта, и она сама подняла голову из колоды, Гольдман. Давид Маркович с его «мои двери всегда открыты», с его связями, при которых районный инспектор со всей своей папкой весила бы не больше скрепки. Одна просьба, и вопрос, вероятно, решился бы к концу недели.

Я подумал об этом и убрал карту обратно.

Услуга такого человека, валюта с самым злым курсом из существующих, и тратить её на первую же бумажку было бы расточительством, о котором потом жалеют. Сначала сами. До упора сами. А там посмотрим.

— По домам, — закрыл я штаб. — Всем спать. С завтрашнего дня воюем.

Расходились молча, но это было уже другое молчание. Злое, рабочее, со сжатыми челюстями. Ксюша на выходе прихватила с собой распечатку перечня справок, «почитать перед сном», я не стал уточнять, что нормальные люди перед сном читают другое.

Новое утро в приёмной было неприлично гладким.

Очередь сидела и не шумела. Телефон отвечался со второго гудка. А на стойке за минувшие смены выросла и укоренилась целая экосистема, клеёнчатая тетрадь в центре, шариковая ручка на верёвочке, привязанной к ножке лампы и стеклянная банка с леденцами, снабжённая бумажкой с надписью от руки: «Для нервных владельцев».

Судя по уровню леденцов, нервные владельцы шли косяком и уходили утешенными. Механику я пронаблюдал лично, мужчина с трясущимся чихуа на руках, зашедший с явным намерением скандалить про очередь, был усажен, назван «сыночком», снабжён леденцом и через минуту уже сидел смирно, посасывая барбариску, а чихуа, глядя на хозяина, перестал трястись за компанию. Двойная терапия, ноль затрат.

Я вышел в приёмную за второй кружкой чая и застал у стойки педагогический процесс. Любовь Степановна, разложив перед собой тетрадь, объясняла завтрашнюю запись:

— Та я по-людски переставила, деточка, ты глянь. Бабушку с котиком я пораньше поставила, ей же потом на процедуры свои, на другой конец города. А этого, на жеребячьей машине который, я попозже записала, он всё одно до обеда спит, я ж по голосу слышу.

— На какой машине? — слабо переспросила Ксюша.

— Та жёлтая такая, низкая, с жеребцом на капоте. Рычит на всю улицу, а внутри мальчик сонный.

Я видел, как Ксюша набрала воздуха. Запись была её территорией, её выстроенной системой, её гордостью, и в набранном воздухе явственно формировалось «Любовь Степановна, вообще-то…». С этим воздухом Ксюша посмотрела в монитор. Полистала. Посмотрела ещё раз.

И медленно, беззвучно выдохнула.

Перестановка была идеальной. Логистика дня стала лучше, чем была, окна закрылись, конфликтные записи разведены по разным часам. Возразить было нечего, и по лицу Ксюши, по этому медленному выдоху, я наблюдал, как до неё доходит простая и объёмная мысль — стойка теперь уже не совсем её.

Я спрятал усмешку. Именно об этом я и думал тогда, на собеседовании, когда говорил себе, что знаю этот тип людей. Одуванчик расцветал точно по расписанию, корневая система шла вглубь, и самое интересное было в том, что придраться к этому цветению никто не мог.

Режим тишины при новом сотруднике держался образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с такой самоотдачей, что его похрапывание временами складывалось во что-то маршевое.

Паскаль прикидывался куском стены у стеллажа, и этот кусок за утро дважды меняла оттенок вслед за освещением, чего настоящие стены, насколько мне известно, делать не умеют.

Любовь Степановна на стену внимания не обращала. Пока.

К полудню пришла девочка с коробкой, и клиника привычно потеплела на пару градусов. Вчера мама этой девочки спрашивала разрешение забрать кролика домой. Он у нас оставался прокапываться с наблюдением в прошлый раз. Я разрешил, но с наказом обязательно приходить по записи без опозданий.

Кролик прибыл на очередную капельницу упитанным, блестящим и заметно обнаглевшим, из коробки он выбрался сам, не дожидаясь приглашения, и первым делом проинспектировал смотровой стол на предмет угощения. Хвост-помпон волочился за ним отдельным существом.

— Он дома уже со стола ворует, — гордо доложила девочка. — Мама говорит, поправляется. А ещё он себе место выбрал, за креслом, и хвост туда затаскивает по частям. Сначала сам зайдёт, потом сидит и втягивает. Мы с мамой смотрим как кино.

Смолина в этот час была занята, у неё в смотровой сидел кот с абсцессом уха, и хозяйка кота нервничала за двоих. Поэтому Екатерина Андреевна выглянула на минуту, оценила обстановку и распорядилась через дверь:

— Михаил Алексеевич, поставите капельницу найдёнышу? У меня вскрытие абсцесса, освобожусь минут через тридцать. Схема в карте, венозный доступ у него хороший, правое ухо.

— Поставлю, — согласился я, и внутренне отметил, что случай сам разложил всё удобнейшим образом.

Раствор я готовил лично, отвернувшись к шкафу, с сосредоточенным лицом и даже флаконы переставлял в порядке, наводящем на мысли о строгой последовательности. Пропись и вправду была авторская, физиологический раствор, витаминный комплекс для эфирных линий, глюкоза. Гвардейский коктейль моего изобретения, полезный примерно как компот и такой же безобидный.

Девочка следила за мной с почтением. Кролик, не прячась, дал поставить катетер и разлёгся под тёплой лампой с видом курортника.

«…эти руки можно… капает… тёплая вода внутри…»

Когда Смолина освободилась и вышла к нам, снимая перчатки, я как раз проверял скорость и делал записи в карте. Серьёзнейшим лицом, поскольку зритель у спектакля был взыскательный.

— Динамика фона удовлетворительная, — объявил я, глядя в карту. — Но расслабляться рано. Курс продолжаем по полной программе, все десять процедур, с коррекцией состава со второй половины. Стабилизация должна лечь глубоко, иначе через полгода получим откат.

Девочка закивала со всей ответственностью. Смолина взяла карту, пробежала мои записи, и я увидел, как её бровь пошла вверх.

— Дозировки нестандартные, — сказала она. — И компонентный ряд расширен против классической схемы. По какому протоколу вы работаете, Михаил Алексеевич? Я такой модификации не встречала ни в одном справочнике.

— Много лет практики, коллега, — ответил я, не моргнув глазом.

И формально это была чистейшая правда, до последнего слова.

За приоткрытой дверью подсобки раздался звук, какой издаёт человек, героически задушивший смех подушкой, которой у него нет. Ксюша слышала всё, и я представлял себе её лицо, смех пополам с ужасом, потому что одно дело знать про спектакль в теории и совсем другое, наблюдать, как главврач с честными глазами выдаёт компот за авторский протокол.

Смолина посмотрела на меня ещё раз, кивнула и внесла мою пропись в свой планшет, дословно, со всеми дозировками. Планшет этот пополнялся, я знал, ежедневно, и графа моих аномалий росла в нём быстрее прочих.

Кролик тем временем дотянулся с лотка до её рукава и потянул на себя, он требовал внимания. Смолина, не отрываясь от планшета, свободной рукой, на автомате погладила его по спине, и зверь заурчал бы, умей кролики урчать. В хвост при ней он не прятался ни разу за весь курс.

Звери ей верили безоговорочно. И глядя, как она конспектирует мой компот под видом протокола, я в который раз отметил себе холодную арифметику, врать этой женщине с каждым днём становилось всё дороже. Каждая аномалия ложилась в её планшет. Планшет ничего не забывал.

После обеда движуха напротив вышла на новый уровень.

К зданию бывшего «Здорового Ядра» подъезжали машины. Газели и фургоны без надписей, одна за другой, с интервалом, наводящим на мысли о графике. Грузчики, все в одинаковых серых комбинезонах, таскали внутрь большие деревянные ящики с маркировкой по трафарету, которую с нашей стороны улицы было не прочесть.

Вывеска над входом висела уже без чехла, но легче от этого не стало, её затянули непрозрачной белой плёнкой, вплотную, по контуру каждой буквы, и сквозь плёнку проступало ровно то же, что мы знали: «…РИУМ». Остальное оставалось упражнением для фантазии. Как будто специально!

Фантазия у коллектива работала на полную мощность. В свободное время к окну прилипли все, кто не был занят пациентом.

— Точно филиал «Ядра», — Саня даже ладонь к стеклу приставил. — Отстроились, папаши отстегнули, и понеслась по новой. Вон, гляньте, ящиков сколько. Солярии небось везут свои золочёные.

— Не солярии, — Денисов смотрел поверх очков, прищурившись. — Ящики деревянные, усиленные, с угловым крепежом, маркировка манипуляционная, «верх», «не кантовать». И носят по четверо, с перехватом на пандусе. Это дорогое диагностическое железо. Тяжёлое и хрупкое одновременно, такое возят только так.

— А может, это вообще не клиника, — предположила Ксюша без большой надежды. — Может, аптека сетевая, с кабинетами. Демпинговая. Они сейчас везде лезут.

— Та шо гадать, — подала голос Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Я завтра у грузчиков спрошу. Грузчики всё знают, сыночек. Грузчику главное вовремя пирожок и спросить по-людски.

Коллектив обернулся к стойке с уважением.

— А шо вы так смотрите? — Любовь Степановна невозмутимо перевернула страницу. — С капустой пойдут, грузчик с капустой разговорчивей, чем с повидлом, это все знают.

Разведсеть, развёрнутая её еще вчера, дотягивалась уже до противоположной стороны улицы. Оперативно она работала конечно. Я поймал себя на том, что всерьёз рассчитываю на завтрашний пирожок. На оба, если честно, рассчитываю, и на разговорчивого грузчика, и на капустный лично для себя.

— Всё, налюбовались, — я свернул собрание. — Работаем. Очередь сама себя не примет.

Народ рассосался по постам с той неохотой, с какой отлипают от сериала на самом интересном месте, и Саня ещё дважды находил себе дела в зоне видимости окна. А я задержался у окна ещё и смотрел в основном на грузчиков.

Ящики они носили бережно, без бросков, с перехватами, такелажные ремни на них были не рыночные, дорогие. Коробки с витринами и кассами носят иначе. Так носят то, за что вычитают из зарплаты до конца жизни.

Аптека отменялась. Напротив нас въезжало серьёзное, тяжёлое оборудование, и въезжало его много.

Пациента дня доставили в клетке под шёлковым платком, и по одному этому платку я заподозрил жанр предстоящего приёма.

Дама вплыла в приёмную на каблуках и на нервах, в соотношении не в пользу каблуков. Клетку она несла перед собой и говорила уже с порога, не тратя времени на такие формальности, как «здравствуйте»:

— У нас катастрофа! Доктор, у нас катастрофа, слышите? Соловушка! Голос! Пропал голос, совсем, вчера ещё пел, а сегодня вот, вот, послушайте!

Платок был сдёрнут. В клетке на жёрдочке сидел эфирный соловей-колоратур, зверь редкий и дорогой, скромное серенькое существо, вокруг которого при пении, если верить справочникам, воздух играл цветными волнами.

Петь существо не стало. Существо открыло клюв, набрало воздуха и выдало сиплый, свистящий звук, какой издаёт старый чайник, а следом коротко закашлялось.

— Слышали?! — дама схватилась за сердце. — И так со вчерашнего вечера! А у нас концерт через четыре дня! Гости из Москвы, я всех позвала на его весенний цикл! Доктор, дайте самые сильные препараты, самые лучшие, деньги не вопрос, вопрос голос!

Приём мы вели вдвоём со Смолиной, и первые минуты шли по классике. Осмотр зева, чисто, связочный аппарат без отёка. Аускультация, дыхание жёсткое, учащённое. Смолина просветила Ядро браслетом, ровное, без сбоев ритма. Мы переглянулись поверх клетки, и в её глазах я прочёл тот же рабочий список, что держал в своём, ларингит либо перегрузка связок.

А потом я сделал то, чего нет в списках, положил ладонь на клетку и послушал самого пациента.

«…тяжело-о… душно…, а она опять с ложечкой придёт… с паштетом…»

Ах вот оно что.

— Сударыня, — сказал я, выпрямляясь. — Чем вы его кормите?

— Как чем? Всем самым лучшим! — дама гордо вскинула голову. — Специальный паштет для голоса, из Франции возят, печень, сливки, желток! Перед каждой репетицией даю, и после даю, и когда он грустненький, тоже даю. Голос же надо питать!

— Взвесим, — сказал я Смолиной.

Дальше мы работали. Я ещё договаривал, а весы уже стояли на столе, я протягивал руку, и в неё ложилось именно то, что требовалось, соловей, извлечённый из клетки её спокойными пальцами, даже возмутиться не успел. Ни одного лишнего слова за все минуты. В моей прошлой жизни такую ассистентку пришлось бы выслуживать годами.

Соловей на весах показал сто восемнадцать граммов при видовой норме, если память меня не подводила, около семидесяти. Смолина сверилась со справочником в планшете, семьдесят два.

— Диагноз готов, — объявил я. — Голосовой аппарат вашего артиста в полном порядке. Ваш артист объелся. Жировая масса давит на воздушные мешки и диафрагму, отсюда одышка, отсюда сип вместо колоратуры. Он не болен, сударыня. Он толстый.

— Ожирение второй степени, — зафиксировала Смолина в планшет. Формулировка «толстый» ещё оставляла пространство для дискуссии, но против записи в официальном планшете возразить было нечего, бумага в этой стране убеждает лучше весов.

— Но…, но паштет же для голоса…

— Паштет для голоса отменяется полностью, — я взял бланк назначений. — Строгая диета, распишем по граммам. Петь запретить на неделю, никаких репетиций, никаких циклов, пусть молчит и худеет. Голос вернётся вместе с талией, даю слово. К концерту, если будете строги, успеете, но паштет в зал не проносить.

Из клетки донеслось возмущённое сипение. Эмпатия перевела его в выражениях, которые я смягчу, потому что солист был оскорблён до глубины души. Диету он расценивал как покушение на статус, а слово «толстый» отказывался применять к себе категорически, предпочитая формулировку «в сценической форме».

«…сама бы посидела на зёрнышках… я артист… у меня объёмное звучание…»

Финальную точку поставила стойка. Любовь Степановна, выслушав всхлипы дамы про то, как же его теперь ограничивать, когда у него такие глазки, отложила ручку и включилась:

— Та не переживайте вы так, доця. Я вам сейчас по-людски распишу, как граммы считать, шоб без слёз. У меня зять точно так же отъелся, ходил сипел, жена его на кашки перевела, так через месяц запел не хуже вашего. Правда, матом, но голос вернулся, а это главное.

Дама, к моему удивлению, засмеялась, вытерла глаза и успокоилась окончательно. Уходила она с бланком диеты, листочком Любиных «граммов по-людски» и с клеткой, из которой на весь зал неслось оскорблённое сипение, и на стойке оставила шесть тысяч.

Когда дверь закрылась, Смолина отпустила ровно одну фразу:

— Красивая работа с анамнезом, Михаил Алексеевич. Я бы искала патологию до вечера.

От неё это была овация. Я принял её со всей скромностью, на какую был способен, то есть с небольшой.

К середине дня клиника напоминала коммунальную кухню в час пик.

В приёмной сидела очередь. В смотровой Смолина вскрывала второй за день абсцесс. В стационаре шли перевязки, у фальшстены штабелями стояли коробки с расходниками, которым не хватило места в подсобке.

Денисов со своими регламентами ютился на табурете в углу стационара, разложив листы на коленях и на подоконнике, потому что все горизонтальные поверхности в заведении были заняты делом.

Поверх этого прибыли монтажники сигнализации, двое деловитых мужчин с лазерной рулеткой, которые ходили по помещениям, ставили карандашные метки под камеры и датчики и задавали вопросы.

Дирижировала табором Любовь Степановна, монтажников она развела с очередью по разным осям, Денисова переместила с табурета на освободившийся стул, а грузчика с водой, явившегося в разгар всего этого, приняла, расписала и выпроводила меньше, чем за минуту, не поднимаясь с места.

На дверце «кладовки» за стеллажом, по моей заявке, монтажники разметили отдельный контур, датчик на открытие, без камеры. «Карантинные препараты, доступ ограничен», как пояснил я, и мужчины покивали с пониманием, которым за отдельный контур платят отдельно.

Я стоял посреди этого работающего, но уже отчётливо тесного хаоса и озвучил наконец то, что напрашивалось давно:

— Так. Нас стало много, а помещений по-прежнему три. Пока крыло не сдано, вводим сменный график. Врачи и ассистенты работают посменно, у каждого полноценные выходные, по-настоящему полноценные, без звонков, без «забегу на минутку». Ксюша, Любовь Степановна, набросаем сетку.

График набрасывали втроём у стойки, и это было познавательно. Ксюша строила таблицу, Любовь Степановна вносила поправки из тех соображений, до которых таблица не додумается, эту пару врачей в одну смену не ставить, «они ж друг друга стесняются, деточка», а вот этих можно, приём пойдёт быстрее.

На третьей строчке сетки до меня дошло обстоятельство, от которого я забыл про тесноту.

При таком штате законный выходной появлялся и у меня. Не украденное воскресенье с телефоном в кармане, а настоящий, вписанный в график выходной. Ресторан на набережной, обещанный Олесе, из категории «когда-нибудь» переезжал в конкретную клеточку таблицы.

— Ксюша, — сказал я. — Вот эту клетку закрась мне. Личное.

Ксюша посмотрела на клетку, на меня, всё поняла и закрасила с таким торжеством, будто ставила печать на указе. Вечером предстоял звонок Олесе, и я заранее знал, что скажу, и заранее слышал, что она ответит, и от обеих реплик в графике теплело.

— А мне выходных середь недели не надо, деточка, — внесла Любовь Степановна последнюю поправку в свою строку. — Я привыкшая. Мне суббота с внуками, и будет с меня.

Монтажники, закончив разметку, отчитались, оборудование привезут и поставят послезавтра, за день управятся, доплата по факту.

Денисов тем временем вёл у сетки свою тихую войну, он уже дважды вписал себя во все смены подряд, и я дважды его вычеркнул.

— Кирилл, слово «посменно» относится и к тебе.

— Но лицензионный пакет… — начал было он.

— Пакет ты и из дома соберёшь, сам говорил, что половина работы, это переписка. Отдых входит в требования охраны труда, ты же не хочешь нарушать регламент?

Удар по регламенту достиг цели, Денисов страдальчески сдался и дал себя вычеркнуть. Ксюша, наблюдавшая эту борьбу, тихо фыркнула в сторону, но с богатой интонацией, я в очередной раз отложил это фырканье в ящик «не сегодня». Ящик тяжелел.

Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.

Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.

— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.

И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.

Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.

— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.

Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:

— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.

— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.

— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.

Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.

«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»

Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.

Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.

Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».

Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.

Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.

Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.

Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.

Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.

— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.

Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.

— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.

— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.

Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.

— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.

— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.

— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.

Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. Приглашение куда-то.

— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?

— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.

О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.

— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.

Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.

Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:

— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.

— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.

Глава 3

Колокольчик над дверью ещё дрожал, когда команда стянулась к стойке. Собирать никого не потребовалось, Ксюша возникла из смотровой, Саня из стационара, Денисов, ушедший было домой, вернулся с полдороги, «забыл папку», и папку эту он даже для приличия не искал.

Конверт лежал на стойке, все смотрели на него так, будто он тикал.

— Вскрываем, — сказал я.

Тиснёный клапан поддался с сухим треском дорогой бумаги. Под папиросным листом лежала карточка, плотный картон, золотое тиснение по рамке, шрифт с завитками, стоивший, подозреваю, отдельных денег. Я прочитал вслух:

— «Эволюционариум». Торжественное открытие. Дата, время… послезавтра, к семи вечера. Фуршет, специальная программа, сюрпризы для гостей. Приглашение действительно для предъявителя и всего коллектива.

— Эволюцио… чего? — переспросил Саня.

— Нариум, — сказал я. — Профиль не указан. Ни строчки о том, чем это заведение занимается. Название есть, смысла нет.

Слово было гладкое, обтекаемое, из тех, что дорого выглядят на вывеске и ничего не сообщают, под таким можно открыть что угодно, от косметологии до банка. Санин «…РИУМ» с полурасчехлённой вывески встал на место, легче от этого не стало.

— Да я бы им… — Саня сжал кулаки и не нашёл продолжения, достойного протокола. — Улыбаются ещё! Стоят, улыбаются, приглашеньица раздают! После всего!

— Вы улыбочку Якубса видели? — Ксюша обхватила себя за локти. — У меня аж мороз по коже. Лучше бы орал.

— И формулировочка, — добавила она, ткнув пальцем в карточку. — «Для предъявителя и всего коллектива». Кто так пишет вообще? Так пишут, когда хотят пересчитать коллектив по головам.

Денисов тем временем взял карточку двумя пальцами, изучил с обеих сторон, посмотрел на просвет и вынес заключение своего жанра:

— Юридически безупречный документ. Приглашение частным лицам, никаких обязательств, никаких скрытых формулировок. Даже придраться не к чему. — Он положил карточку на стойку. — Даже противно.

С жёрдочки веско откашлялись. Феликс выдержал паузу, убедился, что внимание аудитории принадлежит ему, и заговорил:

— Прошу занести в протокол, данный визит следует классифицировать строго как рекогносцировку противника. Никакой это был не жест вежливости. Противник провёл разведку, осмотрел объект изнутри, оценил личный состав в лицо, проверил реакцию командования. И прошу отметить особо, о прошлом не было сказано ни слова. Ни о причинах отсутствия, ни о старых счётах. Так молчат те, у кого счёты перенесены на новый баланс.

Комендант, при всей его риторике, был прав по всем пунктам, и от этого риторика звучала только весомее. Я поймал себя на том, что мысленно ставлю галочки на полях его доклада, как когда-то ставил на полях министерских циркуляров, и что галочек выходит подозрительно много.

Они приходили смотреть. Приглашение было поводом, а «весь коллектив», прицелом, и упаковано всё было в такую аккуратную вежливость, что предъявить им нельзя было ровным счётом ничего.

— Так, — я убрал карточку обратно в конверт. — Услышал всех. Идём мы туда или нет, решу утром, на свежую голову, такие решения на ночь не принимают. А сейчас всем спать. Комендант, тебе усиленное наблюдение.

— Есть усиленное! — Феликс развернулся к окну и распушился, увеличив несущую поверхность до предела. — Пост переходит на военное положение!

— На усиленное, — поправил я. — Военное у нас послезавтра.

***

Утром, до прихода Смолиной и Любови Степановны, я объявил решение:

— Идём по приглашению. Разведкой.

Возражений не последовало, последовали вопросы, и я разложил мотивацию по полочкам, благо ночь на неё ушла не зря.

— Смотрите. Не пойти нельзя, значит показать, что мы боимся или дуемся, а ни того ни другого им видеть не положено. Пойти всем табором тоже нельзя, нечего им разглядывать наш состав вблизи и нечего нашим лицам делать в их камерах, а камер там будет, поверьте, гуще, чем канапе. Поэтому клиника в день их праздника работает штатно, по расписанию, приём как приём. Пусть видят через улицу, их фейерверк нас не колышет, у нас пациенты.

— А если они там что-нибудь… устроят? — спросила Ксюша. — Вам двоим. На своей территории, при своих камерах.

— На собственном открытии, при трёхстах свидетелях и прессе? — я покачал головой. — Это самое безопасное место в городе на ближайшие годы. Там они будут беречь нас лучше собственной охраны.

— А кто идёт? — спросил Саня.

— Я. И Кирилл.

Денисов поперхнулся чаем.

— Я?! Михаил Алексеевич, я на таких мероприятиях как слон в посудной лавке. Я фуршет с трёх метров обхожу, вы же видели меня на аукционе, я канапе полчаса держал, не знал, куда деть…

— Слоны наблюдательны, — отрезал я. — Мне не нужен твой светский лоск, Кирилл, мне нужны твои глаза. Там будет оборудование, и по обрывкам, по шильдикам, по компоновке ты один из нас поймёшь, что у них стоит и почём. Смотреть будешь ты, разговаривать буду я. Разделение труда.

Денисов страдальчески повздыхал, но глаза уже загорелись знакомым инвентаризационным огнём, соблазн заглянуть в чужие ящики пересиливал у него страх перед канапе.

Саня долго дулся.

— А я, значит, опять пирожки охранять…

— Ты, значит, остаёшься в клинике, где за фальшстеной спит сам знаешь кто, — сказал я, и Саня дуться перестал. — И это, к слову, единственный пост, который я не доверю больше никому.

Лесть была грубая, зато чистая правда, а правда в качестве лести работает безотказно.

— И ещё, — добавил я, пока команда не разошлась. — Тем, кто остаётся, завтра работаем скучно. Образцово скучно. Никто не смотрит в их окна, не обсуждает их праздник при пациентах, и если кто-то из их гостей по ошибке зайдёт к нам, его принимают вежливо, как любого прохожего. Скука, наша парадная форма на завтра.

***

Вывеску расчехлили в полдень, при полном стечении нашего коллектива у окон.

Монтажники на подъёмнике сняли белую плёнку и через улицу заблестело золото. Буквы были объёмные, с подсветкой по контуру, высотой в половину этажа. На тротуаре под вывеской немедленно образовался стихийный митинг из прохожих с задранными головами, и даже наша очередь в приёмной сделала попытку сместиться к окнам всем составом, включая переноски.

Любовь Степановна, вышедшая посмотреть вместе со всеми, прищурилась и прочитала по слогам, вслух, с выражением:

— Э-во-лю-ци-о-на-ри-ум… — она помолчала, шевеля губами, и вынесла вердикт: — Та шо это за крематориум такой, прости господи?

Дальнейшая судьба заведения напротив в фольклоре нашей клиники была решена, как его ни называй официально, для внутреннего пользования оно отныне стало «крематориумом».

Денисов уже нырнул в компьютер и вынырнул с добычей:

— Есть сайт. Зарегистрирован месяц назад, сделан дорого. Читаю профиль, «Эволюционариум», центр селекции и развития фамильяров. Услуги… — он прокручивал, и голос его менялся с каждой строкой. — «Авторские линии» молодняка, собственная селекция. Вязки под заказ, подбор пар по эфирной совместимости. Программы стимуляции эволюции Ядра. Эфир-коррекция экстерьера. Подготовка к Сопряжению, сопровождение до результата… Прейскурант по запросу.

Смолина, вышедшая на шум между пациентами, прочитала перечень через плечо Денисова, и лицо её приобрело выражение, которое я уже научился распознавать, профессиональное несогласие, упакованное в нейтралитет.

— «Программы стимуляции эволюции», — процитировала она ровно. — Амбулаторно такие вещи не делаются. Это либо стационар с круглосуточным мониторингом Ядра и реанимацией под боком, либо… — она выдержала паузу и закончила, — либо красивое слово в прейскуранте.

— Фух, — выдохнул Саня. — Так это ж не клиника! Не лечат они, значит, не конкуренты. Пронесло, я уж думал…

Он осёкся, потому что заметил то же, что и остальные, тишину. Ксюша и Денисов смотрели на меня, и я понимал, что лицо у меня сейчас нехорошее, а сделать с этим ничего не мог.

— Это хуже конкурентов, — сказал я, подбирая слова по одному. — Конкурент отбирает клиентов. Эти будут их производить. «Стимуляция эволюции», «коррекция экстерьера», «сопровождение до результата»… Ты понимаешь, что это за услуги, Саня? Это разгон живых Ядер за деньги. Быстро, красиво, под ключ. А я тебе скажу, что бывает после таких услуг, я это видел. Через полгода это будут калеки, а не звери.

Слова «стимуляция эволюции» я произнёс спокойно, но вот внутри у меня было неспокойно.

Про химический разгон я знал не из справочников. Я помнил, как выглядела «стимуляция эволюции» в исполнении этих самых двоих, что вчера стояли на моём пороге с конвертом, порошок в еде, кровавый скачок уровня, замороженный стационар и мой барс, лучший зверь этого города, который бился в чужой химии и не узнавал своих. Шрам на ноге от той стимуляции остался у меня пожизненный, и он был самой малой из цен, Пуховик за то, чего не совершал по своей воле, расплачивался виной до сих пор.

А ещё, глубже, лежало воспоминание из прошлой жизни, которое я не доставал никогда и ни при ком. Лазурный Дракон. Взрослый, прекрасный, разогнанный чужими умельцами за предел.

Он умер у меня на руках, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, потому что разогнанное Ядро не останавливается по приказу, и вся моя хвалёная хирургия сгодилась тогда только на то, чтобы он умирал без боли.

И этим людям город собирался нести молодняк сам, в очередь.

— Так все расходимся, — скомандовал я. — Будем думать, что делать.

Все разошлись, а я дошел до стационара, пребывая в раздумьях.

— Не бывать! — грянуло с жёрдочки, и я вздрогнул: Феликс, оказывается, все слышал. И наблюдал за моим лицом и сделал выводы по-своему. Комендант раздулся до боевого объёма и митинговал уже в полный голос: — Не бывать произволу буржуев на нашей улице! Эксплуатация подрастающего поколения зверей в интересах капитала! Разгон невинных Ядер ради прибыли! Предлагаю резолюцию: всё сломать!

— Поддерживаю! — показался в дверном проеме Саня. Он вскинул руку с азартом, наконец простой и понятной задачи. — А чего у них там ломать, шеф? Я только гляну и вернусь!

— Отставить, — сказал я так, что митинг кончился. — Оба. Слушайте меня внимательно, повторять не буду. Эти двое вышли, зная, что их подставили мы. Доказательств нет, но знание есть, и с этим знанием они поселились напротив. Это значит, что любой кирпич, упавший на их территории, повесят на нас. Сломанная розетка, сбежавший зверь, чужой чих, мы первые в списке подозреваемых, мы под лупой, навсегда. Ломать ничего нельзя. Вообще ничего. Даже думать в эту сторону запрещаю, коменданта касается в первую очередь.

Феликс сдулся с оскорблённым шелестом. Саня почесал в затылке:

— Так, а чего тогда? Терпеть?

Я не ответил сразу. Я стоял и смотрел через улицу на золотые буквы, и злость внутри, медленно перестраивалась в рабочий инструмент. Ломать нельзя. Трогать нельзя. Пальцем касаться нельзя.

А их и не нужно трогать.

— Нет, — сказал я, и по моему голосу все поняли, что терпеть в мои планы не входит. — Мы сделаем иначе. Мы сделаем так, чтобы они сломали себя сами.

— А так бывает? — тихо спросила Ксюша, которая зашла в стационар минутой ранее.

— При правильно подобранных зрителях, — сказал я, — только так и бывает.

Через десять минут в стационаре стояла маркерная доска, извлечённая Саней из закромов, а Ксюша сидела перед ней в режиме протокола. Дверь мы прикрыли, у стойки правила Любовь Степановна, и посвящать её в военное планирование в план не входило, режим тишины распространялся на людей так же, как на сов. Смолина занималась пациентами.

— Диспозиция, — я снял колпачок с маркера. — Разбираем противника по швам. Шов первый.

На доске появилась строка: «разгон».

— Эфирный разгон безопасным не бывает. Никогда, ни при каких деньгах, ни на каком оборудовании, форсированная эволюция это всегда рулетка, спросите любого честного фамтеха. А теперь смотрим на их программу, специальная программа, сюрпризы для гостей. Что показывает такой салон на открытии, чтобы гости ахнули и понесли деньги?

— Демонстрацию, — тихо сказал Денисов. — Живую. Эволюция зверя на глазах у публики.

— Именно. Рулетка на сцене, при свидетелях. Это их шов, и они его выбрали сами. Шов второй.

«Молодняк», написал я.

— «Авторские линии», собственная селекция. Вопрос на миллион, откуда у людей, отсутствовавших в городе, готовые линии молодняка? Селекция это годы. Значит, молодняк покупной, с перекленной родословной. И если он из тех же рук, что топ-сегмент на аукционе, а рынок у нас тесный, то мы с вами знаем, что у этого молодняка под глянцем.

— Микротрещины, — сказал Денисов. — конвейер полировки. Тот самый.

— Проверить мы это не можем и не будем, не наша территория. Но помнить будем. Шов третий, последний.

«Публика».

— На открытие придёт элита. А элита ходит в такие места со своими фамильярами, напоказ, у кого уровень выше, у кого экстерьер дороже. И вот тут арифметика простая, звери чуют гниль и химию лучше любой экспертизы. Втащите в один зал два десятка чужих фамильяров и витрину полированного молодняка, добавьте разгон на сцене, и коктейль соберётся сам.

Я отступил от доски. Три строки смотрели на команду, команда смотрела доску.

— Теперь главное, и это прошу записать дословно. Мы не делаем ни-че-го незаконного. Ни одного действия за пределами закона, ни одного касания их территории. Мы делаем единственную вещь, собираем в их зале правильных зрителей. Всё остальное мажоры сыграют сами, по собственному сценарию, на собственной сцене.

— Правильных зрителей, — повторила Ксюша, занося в протокол. — Кого?

— Ход первый. Ирэна Львовна Штерн, — я написал фамилию на доске. — Питомник «Штерн», элитные линии, знакомство с аукциона. Ей я обязан звонком по совершенно легальному делу, она публично, потребовала независимого переосмотра купленной весной пары, и осмотр этот висит на мне долгом. Звоню, согласовываю дату. А к слову, разговором двух профессионалов, упоминаю, что напротив меня открылся салон с «авторскими линиями» и стимуляцией эволюции. Всё. Дальше ничего делать не нужно, заводчица её уровня на слова «авторские линии» встаёт в стойку. Она придёт на открытие сама, и придёт смотреть зубы каждому зверю.

Все присутствующие закивали.

— Ход второй, — я написал: «Дронов». — Напрямую ему никто не звонит, запрещаю категорически, профессор такого калибра чужие партии чует за ход. Но Штерн с ним в одном кругу, и новость об «авторских линиях» дойдёт до него за сутки без нашего участия. А дальше вспоминаем аукцион, судя по вопросам, которые Всеволод Константинович задавал распорядителю, когда того уводили под локотки, копать эту историю с полированным молодняком он уже начал. Его расследование само приведёт его на это открытие, нам достаточно не мешать.

— А что дальше? — спросил Саня.

— Ход третий. Комарова.

Ксюша поперхнулась протоколом:

— Комарова?! Она же… она же с ними!

— Вот именно поэтому. Кирилл, задача тебе, официальный запрос от нашего заведения в районный отдел надзора. Формулировка примерно такая, в связи с открытием по соседству объекта, заявляющего массовое содержание и демонстрацию молодняка, просим подтвердить соответствие условий содержания действующим нормам, поскольку санитарная обстановка на улице касается и нашего учреждения. Вежливо и по регламенту.

— Юридически безупречно, — Денисов уже строчил в блокноте. — Запрос зарегистрируют входящим, ответ обязателен в установленный срок… Михаил Алексеевич, это же рычаг. Если отмахнётся, то у нас на руках появится документ, что надзор бездействует. Отреагирует, ей придётся идти с проверкой к собственным… партнёрам. В день открытия у неё на столе будет лежать бумага, которая жжётся с обеих сторон.

— Пусть полежит, — согласился я. — бумага убеждает лучше весов, мы с тобой это недавно наблюдали.

— А давайте Паскаля зашлём! — Саня, до того слушавший с открытым ртом, дождался паузы. — Ну а чего? Он же невидимый! Прополз, посмотрел, что у них там в витринах, вернулся, доложил!

— Отставить, — сказал я, и во второй раз за день это слово прозвучало в подсобке. — Там камеры на каждом углу и чужая территория, а Паскаль у нас один. Его бережём. И вообще, Саня, вслушайся в план, в нём никто никуда не ползёт. В нём три телефонных звонка и одно заказное письмо. Состав преступления в этой операции отсутствует.

— А если у них всё пройдёт гладко? — Денисов, дописав запрос, поднял голову. — Демонстрация без сбоя, молодняк без нареканий. Что тогда?

— Тогда мы ничего не потеряли, — пожал я плечами. — Штерн посмотрит витрины и сделает выводы на своём уровне, запрос получит скучный ответ, а мы с тобой съедим по канапе и уйдём. План хорош тем, Кирилл, что у него нет проигрышного исхода, мы либо выигрываем, либо остаёмся при своих. Проигрывать в нём может только одна сторона, и это не мы.

— А мне чего? — не выдержал Саня. — Всем ходы, а мне?

— А тебе, Саня, самый важный ход, завтра ты весь день на хозяйстве и при звере за стеной. И чтобы к вечеру расходники в новое крыло были перетасканы, монтажникам утром нужен проход. Тыл, Саня, это не наказание. Тыл, это то, ради чего затевается всё остальное.

Ксюша дописала протокол, перечитала и подняла голову:

— Михаил Алексеевич… А у этого плана название есть?

— Есть, — сказал я, глядя на доску. — «Приём по записи».

Обед в подсобке накрывала Любовь Степановна, и вместе с пирожками на стол легла информация.

— Та я по-людски пообщалась, — говорила она, распределяя пирожки по едокам со справедливостью опытного раздатчика. — С грузчиками ихними, они у ларька курят, я им капустных вынесла. С уборщицей ещё, хорошая женщина, с тридцать восьмого дома, я её по поликлинике помню. Ну и так, по мелочи, с людями.

— И что люди? — осторожно спросил я.

— Та люди говорят, — Любовь Степановна села, разгладила фартук и приступила к докладу. — Народу там внутри тьма. Манагеры ходят в халатиках, красивые все, приглаженные, а руки-то немытые, халатик белый, а под ногтями чернота. Клетки завезли, уборщица говорит, красивые, шо в ювелирном, стекло, золото, подсветочка. Целую стену клеток. И на открытии, грузчики сказали, будут витрины с молодняком, зверят продавать станут, и представление обещают. С призами, говорят. Билетики VIP какие-то.

Над столом установилась тишина, команда переглядывалась. Разведсводка легла на нашу маркерную доску, совпав по всем трём швам, а по третьему даже с довеском, призы.

— А хозяева ихние, — добавила Любовь Степановна, помолчав, — вежливые, говорят. Здороваются со всеми, уборщице руку подал один. Только она мне сказала, глаза у них нехорошие. Здоровается, а глазами считает. Я таких в поликлинике видала, они потом главврачами становились.

Любовь Степановна подлила всем чаю с законной гордостью:

— Та я ж говорила, грузчики всё знают. Вы кушайте, кушайте.

Мы кушали. А я смотрел на неё поверх пирожка и мысленно оформлял приказ по учреждению, считать внештатную разведывательную службу пет-пункта развёрнутой и действующей, руководителем службы утвердить, довольствие пирожковое, эффективность выдающаяся. Люба не знала ни про доску, ни про план, и в этом незнании была её лучшая защита.

Всё, что она делала, она делала по-людски, и придраться к этому не смог бы ни один надзор мира.

День между тем шёл своим чередом, и черёд этот подкинул пациента, которого я потом вспоминал весь вечер.

Дама средних лет внесла переноску, поставила её на смотровой стол и произнесла фразу, с которой в учебниках не начинается ни один анамнез:

— Доктор. Мой кот крякает.

В переноске сидел дымчатый ухоженный кот эфирной линии с медальоном на ошейнике. На своё имя, Барсик, он повернул голову, открыл рот, и из кота отчётливо, с оттяжкой, вышло:

— Кря.

Очередь за дверью смотровой издала сдавленный общий звук. Кот посмотрел на всех с достоинством, умылся и крякнул ещё раз, для закрепления.

— Вторую неделю, — дама была на грани слёз. — Сначала я думала, показалось. Потом соседи начали спрашивать, не завела ли я утку. Он же породистый, у него подражательный контур, он раньше телефон мой передразнивал, дверной звонок… А теперь только это. Мы на даче месяц жили, у пруда…

Картина собралась на слове «пруд». Подражательный контур эфирной линии, гибкая и капризная штука, настраивается на самый частый и громкий сигнал среды. Месяц под окнами крякал утиный митинг, и контур, недолго думая, признал уток эталоном. Эмпатия подтвердила диагноз в лицах:

«…кря… то есть мр-р… нет, кря… я так теперь разговариваю, что не так?..»

Сам пациент проблемы не видел. Проблему видели дама, соседи и, судя по лицу за стеклом двери, вся моя очередь.

— Заболевания здесь нет, — успокоил я. — Есть привычка. Контур переучился, переучим обратно. Рецепт такой: полная изоляция от уток, никакой дачи месяц. Дома с ним разговаривать как можно больше, спокойным голосом. И включайте ему записи: кошачье мурлыканье, час утром, час вечером. Через две-три недели контур перенастроится на законный эталон.

— Записи… мурлыканья? — переспросила дама.

— По рецепту, — подтвердил я и, не дрогнув, вписал в бланк назначений строку, которой в моей практике ещё не было: «Аудиотерапия, кошачий профиль, 2 р/д».

Дама ушла утешенная, с бланком и с котом, который на прощание крякнул очереди «до свидания». Тысяча сто за приём легли в кассу, и Ксюша, пробивая чек, держалась героически, до самого щелчка ящика. Только потом, когда дама ушла, она рассмеялась.

Следом сдавали объект монтажники. Камеры смотрели на оба входа и в новое крыло, датчики стояли по периметру, отдельный контур охватывал дверцу за стеллажом, тревога выводилась на пульт и на три телефона. Я подписал акт и доплатил остаток, монтажники уехали, оставив на стойке планшетку с мониторами.

Возле мониторов немедленно объявился Феликс. Он обошёл планшетку по периметру, изучил картинки со всех камер, потребовал объяснить, «какой сектор какая позиция кроет», и, получив объяснения, распушился до состояния глубокого служебного удовлетворения.

— Теперь пусть сунутся, — произнёс он с интонацией начальника противовоздушной обороны, принявшего новый локатор. — Наблюдение сплошное, мёртвых зон нет. Оборона встала, товарищ главврач.

Оборона встала за сутки до чужого наступления, и символичность этой хронологии я оценил.

Вечером, по закрытии, я сделал звонок. Рабочий, давно висевший на мне долгом.

— Ирэна Львовна? Покровский. Звоню по вашему переосмотру, готов принять пару на независимый осмотр, давайте согласуем дату… Да, полный протокол, с заключением… Нет, аукционная гильдия здесь ни при чём, вы просили независимого, вы его получите.

Дату согласовали сразу, Штерн вела дела с той же скоростью, с какой оценивала экстерьеры. А потом, уже прощаясь, я добавил, тоном человека, делящегося соседской новостью:

— К слову, Ирэна Львовна, у нас тут напротив открывается любопытное заведение. «Эволюционариум», центр селекции. Заявляют собственные авторские линии молодняка и стимуляцию эволюции под ключ… Да, именно так и написано, авторские линии. Открытие завтра вечером, город гудит.

Пауза на том конце провода была короткая, но я ее слышал. Такая пауза бывает у зверя, когда он встаёт в стойку, тело уже замерло, а решение уже принято.

— Авторские линии, — повторила Штерн голосом, от которого у меня по проводу пошёл холодок. — Из ниоткуда. Как интересно живёт наш рынок, Михаил Алексеевич. Благодарю за новость. Возможно, увидимся раньше согласованной даты.

Последовали гудки. Я убрал телефон и постоял, прислушиваясь к собственной совести. Совесть молчала, всё сказанное было правдой, звонок был долгом, а свои выводы Ирэна Львовна делала бы с любым источником. Первая фигура пошла на доску сама.

Запрос Денисова ушёл в надзор ещё днём, заказным, с описью вложения, и уведомление о вручении уже висело в отслеживании. Диспозицию на завтра я объявил перед закрытием, при всех:

— Мы с Кириллом завтра вечером отбываем на два часа по соседскому приглашению. Клиника работает штатно. По медицинской части за старшего остаётся Екатерина Андреевна, по всему остальному, как всегда, Ксения и Любовь Степановна.

Запись на завтра, по докладу Любови Степановны, стояла плотная, «людей полно, деточка, шестнадцать душ, и все со зверятами, я уж утрамбовала по-людски». Приём предстоял боевой, и это тоже было к лучшему, занятая клиника выглядит убедительнее любой демонстративной скуки.

Смолина, услышав про «за старшего», прищурилась, привыкшая, что самого нового сотрудника не оставляют за старшего на второй неделе. Открыла планшет, сделала пометку, закрыла. Вопросов не задала, и от этого её «есть, Михаил Алексеевич» прозвучало содержательнее любого допроса.

А я, глядя, как она собирается домой, докручивал последнюю мысль плана, ту, которую не выносил на доску. Если завтра на их сцене случится сбой, то в их зале, среди фуршета и золочёных клеток, совершенно случайно окажется врач. Один-единственный на всё заведение.

И это будет самый полезный гость их праздника.

Вечерний обход я делал в тишине, которую не хотелось нарушать.

Стационар дышал покоем. Пуховик лежал у фальшстены, на посту, и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы отметить моё прохождение и закрыть обратно.

Кролик, оставленный на ночь после капельницы, спал в лотке, нырнув в собственный хвост, снаружи торчал нос, и помпон мерно вздымался в такт дыханию.

Из-за фальшстены шло тепло, сильное, спокойное, и ладонь, приложенная к стене, чувствовала его через гипсокартон. Пуховик уже вырос, и это не причиняло ему неудобств.

Паскаль в клетке досматривал, судя по подёргиванию лап, охотничий сон, и цвет его во сне гулял по мирным травяным оттенкам. Шипучка в своём боксе завернулась клубком поверх обогревательного камня.

Все мои спали. Всем моим ничего не грозило, сегодня.

Я погасил стационар, прошёл в тёмную приёмную и встал у окна.

Через улицу горело золото. «Эволюционариум» сиял всеми буквами, подсветка обводила каждый завиток, и за витринами двигались фигуры, там домывали полы, раскатывали по ступеням ковровую дорожку, заносили последние коробки. У врагов всё было готово, готовность светилась на всю улицу.

Я стоял в темноте и перебирал фигуры. Штерн придёт, стойка сделана, зубы она смотреть умеет. Запрос вручён, бумага лежит и жжётся. Витрины будут, демонстрация будет, публика с фамильярами будет.

Мы не сделали ничего, кроме трёх звонков и одного письма, и завтра нам останется самое трудное, прийти, улыбаться и не делать ровным счётом ничего. Мы будем безупречны.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с жёрдочки. — Разрешите доложить, к бою готовы.

— Вольно, комендант, — я в последний раз посмотрел на золотые буквы и пошёл к двери. — Завтра приём.

Свет я погасил уже от порога, и в наступившей темноте так и осталось непонятным, о каком приёме шла речь, о рабочем дне по расписанию или о том, тёплом, радушном, который мы всем коллективом готовили соседям.

Глава 4

Костюм сидел на мне без восторга, но по фигуре. Броня эксперта, окрещённая так ещё Олесей при покупке, выходила на второе дежурство, и я, застёгиваясь перед зеркалом в подсобке, отметил, что к дежурствам она, в отличие от владельца, относится спокойно.

Аукционный, тёмно-серый, купленный под дресс-код Гольдмана, он с тех пор висел в шкафу с чувством выполненного долга. Я поправил ворот и посмотрел на Денисова.

Кирилл извлёк из глубин гардероба тот же костюм диссертационных времён, синий, со следами утюга, что и был тогда на аукционе. В костюме он стоял посреди приёмной так, как стоят перед комиссией. В руках он сжимал блокнот — рабочий, с ручкой, и расставаться с ним Кирилл отказался наотрез.

— С блокнотом на фуршет не ходят, — заметил я.

— А я не на фуршет, — с достоинством ответил Денисов. — Я на осмотр. Это разные мероприятия, просто в одном помещении.

Крыть было нечем.

— Так, замрите оба! — Ксюша навела на нас планшет и щёлкнула. Потом ещё раз, с другого угла, как снимают технику перед отправкой в рейс. — Это для отчёта Олесе Дмитриевне. Она просила убедиться, что вы не помялись и что галстук вы не забыли. Галстук вы забыли поправить, но этот кадр я отправлять не буду.

С жёрдочки Феликс, вытянувшись, отдал честь крылом, торжественно и строго по уставу, который он сам же и написал. Саня стоял у стойки с лицом, провожающего разведгруппу за линию фронта.

— Тыл на тебе, — сказал я ему, и Саня кивнул так, что стало ясно, тыл в надёжных руках и в случае чего ляжет костьми.

Мы вышли.

— Михаил Алексеевич, — сказал Денисов на середине проезжей части, — а если меня спросят, что я записываю в блокнот?

— Скажешь, впечатления. Ты гость, гостям положено впечатляться.

— Я так и знал, что легенда будет унизительной.

Через улицу я ходил тысячу раз, к кафе «У Марины», поесть или просто размять спину между приёмами. Сегодня я это ощущал совершенно иначе.

Мы шли через нейтральную полосу, и с каждым шагом чужой берег приближался, дорожка, стекающая по ступеням, и швейцар в ливрее под золотом вывески.

У тротуара плотно стояли машины, по самой скромной прикидке, любые три из них покрывали стоимость моей клиники вместе с ремонтом и кредитом.

По дорожке поднимались гости, и у самых дверей случилась заминка, чей-то белоснежный фамильяр, зверёк соболиной линии в ошейнике с камнями, сел посреди ковра и широко, со вкусом зевнул на всё это великолепие.

Хозяйка дёргала поводок и извинялась перед очередью, зверёк зевал. Единственное честное существо на этой дорожке высказалось за всех, кто промолчит.

По дорожке поднимались гости. Дамы в вечернем несли фамильяров, кто на руках, кто на поводке с камнями, и звери были подобраны в тон нарядам.

Я привычно, на автомате, посчитал камеры по фасаду, четыре снаружи, купольная над входом, и это только то, что видно с дорожки. Гуще, чем канапе, как я и предсказывал.

На пороге нас встречали лично.

— Доктор Покровский! — Флаберович раскинул руки так, что швейцар на всякий случай посторонился. Голос был поставлен на весь квартал. — Наш сосед! Наш дорогой сосед! Какая честь, что вы почтили нас в такой день!

— Мы так рады, — Якубс сиял рядом вторым прожектором. — Соседи должны дружить, мы всегда это говорили. Рили, Алекс?

— О май гаш, Ник! Конечно, это тру!

Играли они, разумеется, не для нас. Спектакль шёл для дорожки, для дам с фамильярами и для камер, пусть весь город видит, как главный зверский доктор этой улицы пришёл к ним на открытие. Картинка писалась с четырёх ракурсов, и где она потом всплывёт, я предпочитал не гадать.

За их спинами, в холле, мелькнуло знакомое лицо, Виталий Андреевич Мордвинов, «Алмазный Клык», в смокинге, с бокалом, беседовал с кем-то из гостей и, поймав мой взгляд, отсалютовал бокалом издали, с точно отмеренной иронией.

Крупнейшая клиника города пришла посмотреть на новых игроков лично, и по лицу Мордвинова я прочитал, что выводы он делает с порога и выводы его развлекают.

— Соседи, — согласился я и пожал протянутую руку. — Поздравляю с открытием.

— Проходите, проходите! Всё лучшее сегодня для гостей!

Мы прошли.

Внутри было много золота, в товарных количествах.

Не в переносном смысле, золочёные багеты, латунные стойки, тёплая подсветка, отражённая в глянце пола до полного головокружения. Играла живая музыка, струнный квартет в углу зала работал что-то нейтрально-праздничное.

Между гостями скользил персонал, молодые люди и девушки в белоснежных приталенных халатиках, красивые, как с рекламного стенда, с одинаковыми улыбками и подносами.

Один из халатиков поднёс нам шампанское, и, принимая бокал, я машинально отметил руки, ухоженные, с маникюром, а под ногтем большого пальца, тёмная кайма, въевшаяся, рабочая, которую маникюр не берёт.

Любовь Степановна со своей уборщицей были правы дословно, халатик белый, руки немытые. Мелочь, но из тех, по которым опытная регистратура читает заведение насквозь.

А потом я увидел стену, и мелочи кончились.

Вдоль дальней стены, во всю её длину, тянулись витрины. Клетки, как выразились Любины грузчики, «шо в ювелирном», стекло без единого блика, латунный переплёт, тёплая, выставочная индивидуальная подсветка в каждой ячейке, ставящая товар в самый выгодный свет.

А товаром был молодняк. Щенки и котята линий, которые я опознавал через одну, один к одному, выставочные, каждый в своей золотой ячейке с табличкой «Авторская линия „Эволюционариума“».

У витрин я впервые увидел и её, немолодую даму в жемчуге, в парадном платье, с крупным рыжим котом на руках. Кот висел на её плече спокойной меховой волной, оглядывал золотой зал без энтузиазма, и дама что-то гордо шептала ему в ухо.

Пара зацепила мой взгляд, хороший зверь, ухоженный, в возрасте, при любящей хозяйке. Я пожелал им мысленно спокойного вечера и забыл. В тот час я ещё мог про них забыть.

У ближней ячейки шла торговля. Щенок серебристой линии, ушастый ком с глазами-вишнями, сидел под персональной подсветкой, а халатик рядом вёл презентацию паре средних лет, авторская линия, эксклюзивное поголовье, потенциал до третьего уровня подтверждён тестами. Ценник в латунной рамке сообщал, триста восемьдесят тысяч. Пара переглядывалась, и по этим переглядкам было ясно, что щенок поедет сегодня домой.

— А тесты чьи? — спросил я между делом, тоном праздного гостя.

— Собственная лаборатория центра! — просиял тот. — Полный цикл, все документы!

Собственная лаборатория, тесты самим себе, документы от самих себя. Замкнутый цикл, идеально глухой снаружи.

Публика у витрин ахала. Я подошёл ближе, встал в общий ряд и сделал то, ради чего пришёл, приоткрыл эмпатический канал. На щёлочку, на самый минимум, как приоткрывают дверь в палату.

«…где мама… где мама, тут стекло…»

«…больно было… укол, потом не больно, только спать…»

«…купи меня… кто-нибудь… купи меня, тут стекло со всех сторон…»

Я стоял с бокалом в руке, смотрел на золотую витрину и слушал. Звук шёл, и он был плохой, но хуже содержания было качество, голоса доносились глухо, смазано, будто между мной и зверятами лежал толстый слой ваты. На аукционе Гольдмана, в его демонстрационном зале, молодняк звучал в канале звонко, до боли ясно. Здесь звук вяз.

Седация, спокойный товар лучше продаётся? Возможно. Или то, о чём думать не хотелось, полировка каналов, та самая алхимия, которой на аукционе глушили микротрещины. Через стекло, с трёх метров, не разбирал даже я.

Канал я закрывал с усилием, детские голоса из-за стекла имеют свойство цепляться за края. Плечи пришлось расправлять отдельной командой, лицо, отдельной.

Дальше я стал работать глазами. Глаза нашли своё быстро, блеск. Шерсть у зверят в витринах лоснилась ровно, сплошным зеркалом, от носа до хвоста, и от холки этот блеск не ложился волной, как ложится у здорового зверя при движении.

Он стоял на шерсти плёнкой. Аукционный маркер полировки, первый пункт из учебника, который я сам же и написал в прошлой жизни.

Сказать об этом вслух я не мог никому. Ни гостям, ни халатикам, ни даже даме рядом, восторженно выбиравшей ячейку взглядом. Любое моё слово здесь весило ровно одно, конкурент через дорогу поливает чужой товар. Чёрный пиар от заинтересованного лица, и никакая экспертиза задним числом этого клейма бы не отмыла.

Я отошёл от витрины с самым светским лицом, на какое был способен. Бокал в моей руке остался полным.

Денисова я нашёл там, где и рассчитывал, у стендов с оборудованием.

Процедурные модули стояли на подиуме в центре зала, капсула под прозрачным куполом и мониторные стойки при ней, всё в золотых шильдиках и мягкой подсветке. Кирилл ходил вокруг с бокалом, который забыл держать ровно вертикально, и взгляд его работал в режиме описи.

Я встал рядом. Денисов, не поворачивая головы, заговорил тихо, на самом выдохе:

— Михаил Алексеевич, смотрите, капсула, стенд стимуляции, полный контур, узнаю компоновку, это дорого и это всерьёз. Мониторинг, три стойки, каналы Ядра, телеметрия, всё честно, всё пишется. А теперь найдите мне на этом подиуме реанимационный контур.

Я посмотрел. Подиум сиял. Капсула, мониторы, шильдики.

— И взгляните на шильдик, — он повёл бокалом в сторону капсулы. — «Изготовлено по индивидуальному заказу». Ни производителя, ни серии, ни сертификационного номера. У серийной техники такого класса паспорт толще Библии, а тут табличка как на сувенире.

Он сделал небольшую паузу, чтобы я тоже внимательно посмотрел на случай, если что-то ещё замечу.

— Его нет, — сказал Денисов. — Совсем. Ни дефибриллятора Ядра, ни аварийного гасителя, ни даже штатного места под них, сплошная компоновка, туда ничего не воткнёшь. Понимаете, что это? Это операционная без кислорода. Они собираются разгонять живые Ядра на публике и физически не предусмотрели, что что-то может пойти не так. Не сэкономили, Михаил Алексеевич. Не предусмотрели. В проекте.

Это шокировало даже меня. А я видел всякое.

У меня в голове от его слов начали крутиться тревожные мысли, а я молчал, пытаясь осознать, что приём только начался и впереди ещё ждёт презентация.

— И вот ещё, — Денисов открыл на заложенной странице каталог, взятый со столика. — Прейскурант программ. «Стимуляция эволюции, базовый курс» от девятисот тысяч. «Индивидуальная программа с гарантией результата», цена по запросу. Михаил Алексеевич, «гарантия результата» в применении к живому Ядру. Это же… это как гарантировать погоду.

Он наконец повернулся ко мне, и лицо у него было как на защите чужой, очень плохой диссертации.

Ответить я не успел, через зал, над головами, мелькнула серебряная стрижка.

Ирэна Львовна Штерн шла вдоль витрин, как таможня вдоль подозрительного груза, не торопясь, по одной ячейке. И перед каждой ячейкой её сопровождающий халатик усыхал на глазах.

Вопросы долетали до нас обрывками, и обрывки были прекрасны: «Линия? Полное название линии, молодой человек, авторская, это прилагательное. Производитель? Родословная до третьего колена, будьте любезны, я подожду».

Халатик потел и бегал за старшим халатиком, старший потел и бегал за администратором. Штерн ждала у витрины. Её выдержке можно было позавидовать.

Поверх зала она поймала мой взгляд, немного подержала его и опустила веки, коротко, на четверть кивка. И вернулась к допросу.

Фигура стояла на доске и играла сама, в полную силу.

Вторую фигуру я нашёл у дальней колонны.

Антонина Викторовна Комарова стояла с бокалом шампанского, по-хозяйски, так обычно стоят на мероприятии, куда приглашены не в первый раз, и смотрела на зал поверх бокала.

Наши взгляды встретились через головы гостей и разошлись, не задержавшись, но за это мгновенье между колонной и мной прошёл весь непроизнесённый разговор целиком.

К Комаровой подошёл администратор из старших халатиков, наклонился, сказал что-то на ухо, она выслушала, не меняя лица, и кивнула ему по-свойски. Администратор отбыл. Бокал в её руке был полон, на этом празднике не пили мы двое, и эта симметрия мне сильно не понравилась.

Ни слова не было сказано вслух. Всё, что нам было друг другу сообщить, уже сказало заказное письмо и лежало теперь у неё в отделе под входящим номером.»

***

Ксюша в двадцатый раз за вечер сказала себе, что всё идёт хорошо, и в двадцатый раз не поверила.

Работы было по горло, и хорошо. Шестнадцать записей отстрелялись почти без сдвигов, Екатерина Андреевна вела приём с размеренностью метронома. Не ускоряясь, не запаздывая, и от этой размеренности успокаивались даже самые дёрганые владельцы.

Любовь Степановна цементировала очередь одним присутствием, очередь сидела при ней, пила водичку и не смела шуметь. Саня носился между стационаром и смотровой, успевая везде на полшага вперёд.

Всё шло штатно. Штатнее некуда.

И всё-таки каждый раз, пробегая через приёмную, Ксюша спотыкалась взглядом об окно. За окном, через улицу, горело всё! Золотая вывеска, залитые светом витрины, машины, дорожка, чужой праздник светился на всю улицу, и где-то там, внутри этого света, ходил сейчас шеф. За вражескими витринами, среди людей, которые улыбаются так, что мороз по коже.

— Деточка, ты водички попей, — сказала Любовь Степановна, не поднимая головы от тетради, когда Ксюша в очередной раз прошла мимо стойки. — Ходишь, как маятник. Мужики твои взрослые, при костюмах, шо им сделается.

— Я не хожу, — сказала Ксюша и попила водички.

Екатерина Андреевна, выглянувшая из смотровой за следующей картой, задержала взгляд на светящемся здании напротив, ничего не сказала и увела в кабинет женщину с шипящим котом. Ксюше отчего-то стало спокойнее, с такой невозмутимостью за стеной любая тревога чувствовала себя глупо.

На шестнадцатом пациенте Ксюша поймала себя на том, что грызёт ноготь. Большой палец, левый угол, точно так же, как в шестом классе перед контрольными, привычка, которую она изводила долго и извела, как ей казалось, навсегда.

Она спрятала руку в карман халата и тихо сказала себе под нос:

— Всё хорошо.

В стационаре кто-то из пациентов коротко, тревожно свистнул во сне. Ксюша сходила проверить, все спали, поилки журчали.

С жёрдочки, из полутьмы, не открывая глаз, отозвался Феликс:

— Угу.

И совершенно непонятно было, что это, подтверждение или сомнение.

***

Фуршет тем временем набирал обороты, и в зале, поверх музыки и звона бокалов, начало сгущаться ожидание.

Гости кучковались ближе к подиуму. Халатики ускорились с подносами. В буклетах, разложенных по столикам, специальная программа значилась туманной строкой «сюрпризы для гостей», и публика, разогретая шампанским, гадала вслух, розыгрыш молодняка или, бери выше, фейерверк.

Якубс поднялся на подиум, постучал по микрофону и выдал разогревающий анонс, через четверть часа, дамы и господа, начнётся то, ради чего все здесь. Он лично гарантирует, что такого этот город ещё не видел. Зал загудел предвкушением. У капсулы началась суета халатиков, протирали купол, подключали шлейфы, выставляли свет.

Я стоял у колонны, наблюдал и ждал вместе со всеми, когда рядом образовался Флаберович. С бокалом, с улыбкой, отрегулированной точно под доверительность.

— Михаил Алексеевич. На два слова, если позволите. Хочу показать вам кое-что. Эксклюзивно-бомбезное, не для общего зала, только для вип-соседей. До начала программы как раз успеем.

Отказаться означало показать, что я осторожничаю на их территории, а осторожничают, как известно, те, кому есть чего бояться. Согласиться означало пойти за хозяином вглубь чужого дома, одному.

Я взвесил. Посмотреть их изнанку и было моей главной целью на этот вечер, изнанку сюда пришли смотреть мы оба, просто Денисову досталась официальная, а мне, выходит, предлагали персональную.

— Ведите, — сказал я.

— Кирилл, я сейчас вернусь, — бросил я Денисову.

— Угу, — тот кивнул, не отрываясь от стендов. — Я тут. Я это ещё не дочитал.

Уходя за Флаберовичем к служебной двери, я оглянулся. Якубс оставался в зале, у подиума, с микрофоном в руке. А к Денисову, едва я отошёл на пять шагов, вежливо причалил менеджер, старший из халатиков, с толстым, роскошно изданным каталогом наперевес, и раскрыл его перед Кириллом с настойчивостью.

Мелочь. Я отметил её краем глаза, оценил как назойливый сервис и забыл.

Кабинет Флаберовича располагался на втором этаже и был обставлен стандартно. Так обычно обставляют представления о кабинетах, кожа, тёмное дерево, книги, подобранные по цвету корешков, глобус-бар.

Даже скучно для такого пи… пижона.

Окно, большое, во всю стену, выходило на улицу. Прямо на мой пет-пункт. С этой высоты моё заведение лежало как на ладони, крыльцо и тёплые окна приёмной, за которыми двигались силуэты.

— Любуемся вашими окнами каждое утро, доктор, — Флаберович проследил мой взгляд и улыбнулся. — Уютно живёте. По-домашнему. Вон, смотрите, ваша администратор пробежала со стопкой карточек. Трудолюбивая девочка, всегда допоздна… Мы тут, знаете, изучили ваш распорядок лучше собственного. Соседство обязывает.

Произнесено это было тоном светской шутки. Он пытался навести ужаса, но выходило у него из рук вон плохо. На меня такое не действовало.

Я смотрел на свои окна с чужого, со второго этажа, и мысль приходила простая: отсюда моё заведение просматривалось, как мишень с бруствера. Кто входит, кто выходит, во сколько гаснет свет. Они собирались смотреть на нас из этого окна каждый день. Зачем? Непонятно.

— Вы хотели что-то показать, — напомнил я.

— Уже показываю.

Он отставил бокал на стол, и вместе с бокалом с него сошла вся фуршетная позолота. Передо мной стоял другой человек, спокойный, собранный, с ровным голосом, и говорил этот человек почти доверительно, как говорят о давно решённом.

— Мы ведь знаем, что это были вы, Михаил Алексеевич. Всё целиком, всю партию. Плесень в помещении, эта чудесная эфирная дрянь, обнаружившаяся в одно прекрасное утро. Тем же утром, час в час, внеплановая проверка, спущенная с такого верха, куда нас не пускали даже с деньгами, в обход всех, кто обязан был предупредить заранее. И пакет. Пакет в моём личном сейфе, доктор. Я свой сейф знал до молекулы: накануне вечером пакета там не было, ключ был у меня в кармане, кабинет стоял на сигнализации. Утром пакет там был. Мы просидели, разбирая эту партию по ходам, и знаете, что выходит по всем раскладам? Три удара в одно утро, каждый сам по себе невозможный, все три идеально слаженные. Таких совпадений не бывает. Так играют. А из всех, кому наша партия была нужна, остаётся ровно один подозреваемый, и мы видим его в свои окна. Красиво сделано, мы оценили честно. Доказать, разумеется, нельзя ничего, ни одного хода. Но знать можно. И мы знаем.

Я слушал и молчал. Внутри у меня было ровно, этот разговор я ждал с того вечера, когда они помахали нам через улицу, и всё сказанное совпадало с ожиданием слово в слово, вплоть до интонаций.

— Знаете, что нам дало это время? — он неторопливо прошёл к окну и встал рядом, глядя на мои тёплые окна через улицу. — Подумать. Раньше мы работали грубо, признаю, давление, скупка, вся эта возня с вашим помещением. Грязно и, главное, неэффективно. Теперь мы понимаем, ломать чужое, это расход. Строить своё, большое, блестящее, через дорогу от чужого, вот это доход. Мы больше не будем вас трогать, Михаил Алексеевич, в том смысле, в каком вы привыкли. Зачем? Мы просто будем рядом. Каждый день. Со всеми вытекающими.

Я все еще смотрел на него не говоря ни слова. Пускай выговорится, раз так разболтался. Иногда враг сам все выбалтывает о своих планах. Это был как раз тот случай.

— Мы вернём вам всё, — сказал он спокойно. — Не сразу. Торопиться нам теперь некуда, мы научились не торопиться, это было познавательно. По частям. И с процентами, за время набежали проценты, Михаил Алексеевич.

— Красивая теория, — сказал я. — Про сейфы и звонки. А у теории есть хоть один факт?

— В том и прелесть, — Флаберович развёл руками, почти весело. — Ни одного. Мы проверяли с лучшими людьми, чисто. Настолько чисто, что чище не бывает, а так, Михаил Алексеевич, не бывает. Стерильность, это тоже почерк. Ваш, врачебный.

Юридически во всей его речи не за что было зацепиться даже прокурору с лупой, ни угрозы, ни признания, ни единого наказуемого слова. Мастерская работа, время у хороших адвокатов не прошло даром. А в прошлой жизни я немало с ними консультировался.

— Богатая фантазия — спутник успешного бизнеса, — сказал я.

Флаберович улыбнулся и открыл рот для следующей реплики.

И тут из-за двери, из глубины здания, пришёл звук.

Музыка в зале смолкла. Стояла тишина, а потом ударил усиленный микрофоном голос Якубса, слов было не разобрать, только торжественную, нарастающую интонацию и на её пике зал взорвался овацией. Под дверью кабинета, в щели, замелькали отсветы, в зале работали вспышки.

Я посмотрел на Флаберовича, который осёкся на полуслове.

Флаберович смотрел на меня. И медленно, со вкусом, никуда не торопясь, расплывался в улыбке, которой не было на фуршете, в улыбке человека, у которого всё, до последнего, идёт строго по расписанию.

— Кажется, начинается наша специальная программа, — сказал он. — Не смею вас больше задерживать, Михаил Алексеевич… Хотя, боюсь, вы уже опоздали.

Всё сложилось.

Кабинет. Эксклюзив для соседей. Разговор, который можно было провести когда угодно и который провели именно сейчас. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову в ту же минуту.

Меня не пугали и не прощупывали. Меня уводили. Из зала, на время, точно рассчитанное время, чтобы в зале без меня произошло то, ради чего я сюда пришёл.

Я ничего не сказал Флаберовичу. На слова не было времени.

Я выскочил из кабинета в служебный коридор, ковролин глушил шаги. За поворотом навстречу от лестницы шагнул широкий человек в костюме, с гарнитурой в ухе:

— Господин, сюда нельзя, служебная…

Я прошёл мимо него так, как много лет проходил мимо всех, кто стоял между мной и операционной, не замедляясь и не касаясь. Догонять меня в присутствии трёхсот гостей он не рискнул.

Лестница, ещё коридор, двустворчатая дверь в зал с полосой света под ней. Я толкнул створки.

Зал стоял. Весь, в полный рост, лицом к подиуму, и зал рукоплескал. Стульев здесь не было, программу давали стоя, по-концертному, и три сотни человек с бокалами образовали вокруг подиума плотное сияющее кольцо.

На подиуме, в мягком золотом свете, сияла капсула. Под прозрачным куполом, на ложементе, лежал рыжий кот, крупный, и по его шерсти ходили волны света, эфирные сполохи, переливы всех оттенков, красивые до дрожи, и публика ахала на каждый перелив, как на залп салюта. Мониторные стойки вокруг капсулы рисовали графики, которые рвались вверх, все разом, крутыми праздничными горками.

— Наша авторская программа! Запатентованный протокол! Полная безопасность, полный контроль! — гремел Якубс, и голос его звенел отрепетированным восторгом. — И вы видите это собственными глазами! Второй уровень позади! Эволюция на третий уровень, прямо здесь, прямо сейчас, на ваших глазах! Впервые в этом городе! Аплодисменты!

Глава 5

Зал рукоплескал, я пошёл сквозь звук аплодисментов напрямик, как много лет ходил через любые приёмные покои на срочный вызов, не разбирая чинов и не извиняясь. Смокинги и вечерние платья подавались в стороны сами, эту походку публика чует спиной, в какие бы ткани она ни была одета.

— ...эволюция на третий уровень, прямо здесь, на ваших глазах! — гремел с подиума Якубс,а зал отвечал ему восторженным гулом.

Капсула сияла мягким золотом. Рыжий кот под прозрачным куполом лежал в эфирных сполохах, волны света ходили по его шерсти от загривка к хвосту, и на каждую волну публика ахала, как на залп над Невой.

Гости стояли плотно, плечом к плечу, дамы поднимали своих фамильяров повыше, чтобы и тем было видно. Зверям, замечу, видеть не хотелось.

Белый зверёк соболиной линии, тот самый, что зевал на ковровой дорожке, теперь жался к хозяйскому плечу, прижимал уши на каждый перелив, и хозяйка гладила его машинально, не отрывая глаз от капсулы.

Таких зверей по залу набиралось десятка два, вечерний выход при полном параде, их общий вердикт о происходящем совпадал. Публика ахала, звери прижимали уши. Своя экспертиза шла в зале параллельно программе, и на неё никто не смотрел.

А я шёл и готовился услышать то, что уже слышал однажды.

Много лет тому вперёд, на столе, под всеми аппаратами Госпиталя, разогнанное Ядро выло предсмертной паникой, и этот вой я помнил до сих пор. К нему я и готовился, проталкиваясь к подиуму.

Старик внутри уже раскладывал по полкам экстренный протокол, прикидывал доступ к капсуле и дозировки, а молодое тело несло меня через толпу с резвостью, которой прежний я не имел.

Кто-то охнул, кому-то я отдавил лакированный носок, чей-то бокал спасся в последний момент. Извинения я отложил на потом, вместе с остальными светскими манерами.

В трёх шагах от зрительского кольца я распахнул эмпатический канал настежь, на всю ширину.

«...тепло-о... как хорошо... ещё...»

Я споткнулся на ровном полу.

Голос в канале был тягучий, сытый. Крика там не было и в помине. Кот мурлыкал изнутри, всем нутром.

Коту было хорошо.

Спокойно, Покровский. Рука уже поднимала браслет поверх их праздничных мониторов, со старым недоверием ко всякому чужому железу. Голограмма развернулась над запястьем.

[Вид: кот, эфирная линия | Класс: Пет | Ядро: Уровень 2 | Состояние: фазовый резонанс, управляемый]

Ритм ровный. Оболочка целая. Волна шла по каналам размеренно, и цифры на их стойках, я сверил дважды, совпадали с моим браслетом до десятой доли.

Показатели были честные. Кот не погибал. Процедура шла штатно.

В трёх метрах от подиума я остановился, и мозг, обгоняя остывающий адреналин, пересобрал вечер заново, кадр за кадром.

Кабинет на втором этаже. Окно во всю стену с видом на мою клинику. Разговор, который можно было завести в любой день и который завели ровно за десять минут до программы. Менеджер с каталогом, причаливший к Денисову сразу с моим уходом. И финальное, с расстановкой, «боюсь, вы уже опоздали».

Флаберович там, в кабинете, не издевался. Он приглашал.

Они рассчитали всё, вплоть до моей походки. Фамтех, который бросается спасать чужих зверей любой ценой, об этом знает весь квартал, должен был влететь в зал. Увидеть рвущиеся вверх графики, услышать в памяти умирающего дракона и рвануть чужую процедуру на самом пике, при трёхстах свидетелях, под камерами, пересчитанными мной же.

Капкан, взведённый лично под меня. Под мой характер, с наживкой, подобранной по весу.

Рядом из толпы вынырнул Денисов.

Белый, с решимостью, которую я видел у него однажды, над отравленным питонцем. Блокнот был затолкан в карман кое-как, углом наружу. По лицу было ясно, что решение Кирилл принял ещё на подходе.

— Михаил Алексеевич, надо останавливать! Я видел схему, я знаю, где шлейф питания, я могу выдернуть...

— Стоять.

Я взял его за локоть и развернул нас обоих к колонне, спинами к залу. Два гостя беседуют об искусстве, смотреть не на что.

— Слушай меня, быстро. Процедура фазовая. Капсула ведёт волну резонанса и должна сама свести её и замкнуть контур. Оборвём на пике, Ядро схлопнется без опоры за секунды. Ты искал на подиуме аварийный гаситель?

— Его нет. Ни гасителя, ни дефибриллятора, ни места под них...

— И это не халатность, Кирилл. Прервать процесс безопасно нечем. Вообще нечем, в самом проекте. Это деталь ловушки. Теперь смотри, как они все проиграли. Мы вбегаем, рубим питание. Кот умирает у нас на руках при трёхстах свидетелях и под камерами. Конкурент-истерик угробил зверя чужого клиента на чужом празднике. Дальше пресса и надзор, следом следствие, и по всем бумагам они будут правы. Нас закроют. Возможно, посадят.

Денисов слушал, и по его лицу шла видимая борьба, врачебная жалость воевала с физикой Ядра. Физика побеждала.

— Но... а если процедура пройдёт сама?..

— Вред будет. Потом. Форсированный уровень без опоры аукнется через пару месяцев, нестабильность узлов, скачки температуры каналов. Вот тогда это станет нашей работой, по нашему профилю. А прямо сейчас его убьёт только одно — наше вмешательство.

— Я врач, — выговорил он с усилием. — Я не могу просто стоять и смотреть, как...

— Можешь. Сегодня вечером это и есть врачебная работа, Кирилл, самая тяжёлая её разновидность, стоять и не навредить. Дыши ровнее, на нас смотрят.

Он задышал ровнее. Получилось с третьего раза.

— Придерживаемся плана, — сказал я. — Ничего не делаем.

Спорить Кирилл не стал. Только посмотрел через моё плечо на сияющую капсулу и сжал пустую ладонь, в которой полагалось лежать блокноту. Этот жест я знал по себе, по прошлой жизни, по стеклу чужой реанимации, куда меня не пускали по рангу.

Дальше начались самые длинные минуты вечера.

Мы стояли в первом ряду зрительского кольца. Халатик поднёс шампанское, я взял бокал и держал его на уровне груди, реквизитом, светская единица при исполнении. Публика вокруг ахала на каждый перелив, дама в жемчуге у самого подиума прижимала руки к груди и беззвучно шевелила губами, со стороны это было похоже на молитву.

Ту пару, даму и рыжего, я приметил ещё в начале вечера, у витрин, и мысленно пожелал им спокойного вечера. Пожелание не сработало.

Якубс разогревал зал по аукционным лекалам.

— Взгляните на мониторы, дамы и господа! Каждый параметр под контролем! Наш протокол ведёт зверя мягче, чем мать несёт младенца! Кто из вас видел эволюцию своими глазами? Никто! А вы теперь скажете внукам, я там был!

Публика послушно смотрела на графики, понимала в них ровно столько, сколько требуется для восхищения, и восхищалась. Непонятное с золотой подсветкой убеждает надёжнее понятного.

Я следил за тремя контурами сразу, по привычке хирурга.

Первый контур, канал. Эйфория держалась ровно, тягучая, без сбоев.

«...тёпленько... не выключайте...»

Второй, браслет, вполсилы, из-под манжеты. Фаза шла к штатному сведению, волна укладывалась виток за витком. На седьмой минуте соболиный зверёк не выдержал. Он зашипел на очередной перелив по-змеиному, всерьёз, и хозяйке пришлось унести его в фойе, извиняясь на ходу.

Публика проводила их сочувственными улыбками, надо же, зверик перенервничал от такой красоты. Я проводил их взглядом профессионала. Зверик в этом зале нервничал по делу, единственный из трёхсот приглашённых.

Третий контур был самым информативным. Лица хозяев.

Кота я тем временем читал, как читают карту нового пациента. На вид около семи лет, вес за шесть кило, второй уровень домашней эфирной линии, сытая жизнь на бархатных подушках. Третий уровень такому зверю нужен примерно как мне академическая мантия, носить некуда. Третий уровень был нужен даме, для гостиных, и салону, для витрины. Кот расплачивался за обоих, просто пока об этом не знал.

И ещё я считал. Привычка, ничего не поделаешь. Курс от девятисот тысяч, в зале триста гостей, десятая часть запишется сегодня же, на кураже и шампанском. Тридцать записей на девятьсот, двадцать семь миллионов за один вечер, и это без витрин с молодняком. Моя клиника зарабатывала такие деньги года за два конвейерных приёмов.

Про «потом» я тоже думал, куда деваться. Форсаж без опоры не прощается, узлы поплывут, каналы начнут температурить, и случится это плюс-минус недель через шесть. Я мысленно завёл на рыжего карту будущего пациента, вписал туда сегодняшнюю дату и убрал в ящик, к остальным биркам «разобраться позже». Ящик тяжелел не первый месяц.

Дама в жемчуге тем временем дошла до кондиции. К девятой минуте она уже прикладывала к глазам платок и принимала поздравления от соседей по кольцу, гости жали ей руку. Никому из жмущих не пришло в голову спросить, от чего, собственно, выписывают здорового кота.

Якубс вёл шоу профессионально, с оттяжками и паузами, но взгляд его раз за разом простреливал зал по одной и той же трассе, и трасса кончалась на мне, стоящем в первом ряду с бокалом и без единой тревожной складки на лице. Его отрепетированный восторг подсыхал, как гипс, пятнами и неровно.

Флаберовича я нашёл у дальней стены. Он стоял вне света, наблюдателем собственного праздника, и смотрел туда же, куда Якубс. Я поймал момент, когда картинка у него досчиталась. Никто не вбежал и не рванул шлейф, капкан щёлкнул дужками по пустому воздуху.

Тень разочарования прошла по холёному лицу и была мгновенно стёрта. Но мне хватило и этого. Значит, я всё понял правильно.

Шампанское в моей ладони тем временем согрелось, и желудок, существо без чувства момента, напомнил, что канапе я так и не попробовал, обед же остался в другой эпохе, часов восемь назад. Организм относился к драматургии вечера сугубо утилитарно.

Капсула свела волну.

Свечение собралось к позвоночнику, прошло последним долгим переливом от загривка к хвосту и погасло, купол наполнился тёплым светом. Замки щелкнули, створки разошлись. Кот приподнялся на ложементе и потянулся, всем корпусом, от подушечек до кончика хвоста. Зевок вышел на весь зал.

Овации ударили такие, что струнный квартет в углу переждал их, опустив смычки.

— Третий уровень, дамы и господа! — Якубс воздел руки. — Подтверждено телеметрией! Наш первый выпускник!

Кота торжественно, на вытянутых руках, снесли с подиума и вручили даме в жемчуге. Дама плакала в голос, не стесняясь, прижимала зверя к парадному платью, и кот снисходительно терпел, оглядывая публику с её плеча. Якубс над ними ораторствовал про новую эру, фотограф ловил ракурсы, жемчуг на шее дамы подпрыгивал в такт всхлипам.

Я смотрел на эту картину и старался сохранить лицо. Ей сегодня подарили счастье в кредит, под процент, о котором не написано ни в одном их буклете, и срок первого платежа я знал с точностью до недели.

Их праздник состоялся.

Пока.

Роль гостя следовало доиграть до конца, и я направился к подиуму, где хозяева принимали поздравления. Вежливая улыбка, полупоклон, бокал в левой руке.

— Прекрасная техника, господа. Впечатляет. Позвольте осмотреть пациента? Исключительно профессиональное любопытство.

Пауза вышла короткая и очень насыщенная.

И их прорвало.

— Ник, ты слышал? Рили?

— Кэжуал наглость, Лекс!

— Этого... лепилу — к нашему эксклюзивному пациенту? Коновала из будки напротив?! Мадам, ни в коем случае не показывайте ему зверя, он вам насчитает диагнозов на стоимость своей аренды!

Дама в жемчуге послушно изобразила презрительную гримасу и прижала кота крепче. Кот на всё это выдал единственное честное мнение в радиусе подиума, зевнул мне в лицо и отвернулся досыпать. Зал вежливо захихикал над шуткой хозяев, смешок пошёл кругами, как по дежурной команде.

А я усмехнулся. Искренне, тепло, с полным пониманием происходящего, и по тому, как дрогнул у Якубса уголок поставленной улыбки, стало ясно, что усмешка легла точнее любой отповеди. Манерный дуэт рассказал мне больше их пресс-релизов. Изображать спокойных соседей им надоело за один вечер. Они были злы, злость искала выход и нашла его в «лепиле», а злятся так люди, у которых сорвался план.

— Как скажете, господа. Моё дело, предложить.

Я отошёл, не ускоряя шага.

У колонны, чуть в стороне от общего сияния, стоял Мордвинов. С бокалом, в смокинге, без единого слова за весь эпизод, только со взглядом человека, который такие сцены читает с листа и ходит на вечера ради них. Поймав мой взгляд, Виталий Андреевич чуть наклонил голову. Я ответил тем же. Пояснений эта партия не требовала ни одному из нас.

Даму с рыжим я встретил ещё раз, у выхода из зоны поздравлений, их вели фотографироваться на фоне вывески. Поравнявшись со мной, кот вдруг развернулся на её плече и потянулся носом к моему рукаву, длинно, с прищуром. Дама отшатнулась, будто я был заразен, и унесла его к фотографу.

«...знако-омый запах... правильный...»

Запоминай, рыжий. Адрес через дорогу, приём по записи.

Денисова я нашёл у дальнего столика, при блокноте и нетронутой тарталетке.

— Пока вас не было, я дописал, — он показал разворот, столбики его почерка стояли как строевая рота. — Капсула, три стойки, силовой шкаф. По компоновке и классу выйдет миллионов пять, не меньше, наш эфирограф рядом с этим скромный труженик. И всё это, Михаил Алексеевич, собрано без аварийного контура. Пять миллионов на золото и ни копейки на страховку чужой жизни.

— Записал, вот и хорошо. Пригодится. А теперь слушай вводную, — я говорил вполголоса, развернув нас обоих лицом к витринам. — Работаем тихо. Внимания не привлекаем, открытие не срываем. Охрана тут своя, пресса своя, и я не знаю, сколько заготовок ещё лежит у них по ящикам. Идём по нашему плану, без импровизаций. Смотри дальше и записывай.

— Есть смотреть, — Денисов раскрыл блокнот.

Ход первый сделался у витрин сразу. Ирэна Львовна как раз закончила очередную ячейку вместе с очередным халатиком, и я подошёл со своим светским бокалом.

— Как вам вечер, Ирэна Львовна?

— Познавательный, — Штерн смотрела на витрину, на меня она взгляда не тратила. — Богатый ассортимент. Пожалуй, чересчур богатый для заведения, которое только открылось. Линии, Михаил Алексеевич, так быстро не рождаются. Линию выращивают десятилетиями, уж я-то знаю, чего это стоит.

— Не смею мешать, — сказал я и отошёл.

Дальше пошла её фирменная тихая работа, шумиху на весь зал Штерн не поднимала никогда. Она двигалась вдоль ячеек с молодняком и задавала вопросы, прицельные и ядовитые, вполголоса.

— Производитель линии, полное имя, будьте любезны. Реестр государственный или свой, карманный? Тесты собственной лаборатории, прелестно, а лаборатория аккредитована кем?

Халатики бегали за старшими халатиками, старшие за администратором. Пара средних лет у ячейки с серебристым щенком, послушав это через плечо, переглянулась и отошла от витрины «подумать». Триста восемьдесят тысяч задержались в чьём-то кармане до лучших времён.

У соседней ячейки молоденький халатик попытался вернуть инициативу и завёл про эксклюзивное поголовье. Штерн выслушала, поправила на нём перекошенный бейдж и попросила показать ветеринарный паспорт.

— Паспорт, молодой человек, синенький. Рекламный буклет оставьте себе. Халатик ушёл за паспортом и в обозримом будущем не вернулся.

Семена были посеяны и полива уже не требовали.

Ход второй нашёл меня сам, взглядом через зал.

Комарова стояла у своей колонны с нетронутым бокалом, мы посмотрели друг на друга по всем нормам светского безразличия. Со вчерашнего дня в её взгляде прибавилось.

Там лежало понимание, капкан она разглядела тоже. Возможно, знала о нём заранее, проверить я этого не мог и не пытался. Зато твёрдо знал другое, запрос нашего учреждения лежал в её отделе под входящим номером, срок ответа шёл, и по тому, как быстро Антонина Викторовна отвела глаза, бумага эта жгла папку изнутри.

К ней подплыл старший халатик с подносом, предложил шампанского посвежее. Комарова отказалась одним движением пальца, и халатик отчалил с поспешностью. Вчера ей здесь было по-свойски. Сегодня между нею и хозяевами появился зазор, тонкий, почти незаметный, но я всю жизнь зарабатывал тем, что замечал зазоры.

Сорвать им открытие не получилось. Но фигуры стояли на доске и играли сами. А урожай предстояло собирать не сегодня.

Уходили мы в середине общего разъезда, по этикету.

У дверей гостей провожали хозяева, и мне достался лично Флаберович. Маска соседа сидела на нём уже как влитая.

— Спасибо, что почтили нас своим присутствием, сосед, — прозвучало тепло на публику.

Рукопожатие он придержал и добавил вполголоса, только для двоих:

— Понравилась программа, Михаил Алексеевич?

— Очень. Особенно режиссура.

Пауза. Обмен улыбками ювелирной выделки. По его глазам я читал ровно то же, что он читал по моим, этот раунд никто не выиграл, и мы оба это понимали.

Тридцать метров проезжей части лежали между их крыльцом и нашим, и шёл я, как из-за линии фронта, с прямой спиной, без оглядки.

До середины улицы Денисов молчал. На середине выдохнул:

— Я бы вмешался. Если бы не вы, я бы полез к шлейфу.

— Знаю. Поэтому и держал за локоть.

Больше мы об этом не говорили.

— Кстати, меня спросили про блокнот, — сообщил Денисов уже на нашей половине улицы. — Тот старший менеджер, с каталогом. Я сказал, впечатления, как вы велели. Он посмотрел с уважением и предложил скидку на базовый курс. Десять процентов, по-соседски.

— Восемьсот десять тысяч вместо девятисот, — посчитал я. — Щедрые люди. Возьмёшь?

— Я лучше ещё раз перепишу журналы учёта, — с чувством сказал Денисов, и это была высшая степень отвращения, доступная его организму.

В нашем окне, между планками жалюзи, желтел дежурный свет, и на фоне этого света сидел силуэт, ушастый, неподвижный, развёрнутый к улице. Пост встречал командование.

Отпустило меня только у крыльца. Дверь отозвалась знакомым колокольчиком и плечи опустились сами. В приёмной нас ждали.

Чайник был горячий, кружки стояли по числу голов, свет притушен до штабного. Ксюша сидела на администраторском месте, и большой палец её левой руки был обгрызен до самого основания ногтя.

Саня оседлал банкетку задом наперёд. Феликс на жёрдочке прикидывался предметом интерьера. Смолина сидела в углу, на стуле для посетителей, с планшетом на коленях, хотя смена Екатерины Андреевны кончилась часа два назад.

— Живые, — выдохнула Ксюша вместо приветствия. — Оба. Я Олесе Дмитриевне уже отправила, что живые и целые, она с семи вечера спрашивала каждые полчаса.

— И фотофиксацию, — Саня ткнул пальцем в её компьютер. — Как обещали. Что костюмы целы.

— Отправлено, — Ксюша щёлкнула нас от стойки, не спрашивая разрешения. — Помятые, но целые.

На стойке, рядом с банкой леденцов, обнаружилась тарелка под полотенцем и записка. Буквы были круглые с нажимом. «Пирожки с капустой. Покушайте по-людски после ихних канапеев».

Любовь Степановна ушла к внукам ещё в восемь, но ужин штаба спланировала до ухода, разведслужба работала у нас и на упреждение.

Пирожки разошлись за время доклада, и докладывать с ними было легче.

— Докладываю, — сказал я, взял кружку и начал по порядку.

Кабинет на втором этаже с окном на нашу приёмную, из которого моё заведение просматривается до дверной ручки. Разговор, при Смолиной я сформулировал аккуратно, они считают, что их посадка, наша работа, доказательств нет и не будет, но считают твёрдо.

Смолина при этих словах сделала в планшете пометку, вопросов не задала. Каталог, причаленный к Денисову в минуту моего ухода. Капкан с котом, фазовый резонанс, сведение волны и отсутствие аварийного гасителя в самом проекте капсулы.

Денисов дополнял по своей описи, разделами. Прейскурант, базовый курс от девятисот тысяч, индивидуальная программа с гарантией результата, цена по запросу. На словах «гарантия результата» Смолина оторвалась от планшета.

— Гарантия результата на живом Ядре, — повторила она. — Юридически ничтожно, клинически безграмотно. Кто им визировал прейскурант?

— Собственная лаборатория, — сказал Денисов. — у них там всё собственное.

Смолина внесла в планшет вторую пометку.

Команда переваривала молча. Первым прорвало Саню.

— Так они чё... — он привстал на банкетке. — Кота собственного клиента... как наживку использовали?!

— Использовали, — подтвердил я. — Грамотно, с расчётом и без запасного выхода для кота.

— Вот мрази! — воскликнул Саня.

На жёрдочке произошло движение. Феликс набрал воздуха, раздулся до боевого объёма и приоткрыл клюв. Смолина подняла глаза от планшета. Клюв закрылся с сухим щелчком, сова уставилась в стену и с исключительной натуральностью изобразила приступ сонливости, качнувшись для убедительности.

Резолюция, которую комендант проглотил, распирала его до дрожи в маховых, страдал он выразительнее, чем иные митингуют, и мне стоило усилия смотреть на это с нейтральным лицом.

— А хозяйка? — Ксюша подняла голову от кружки. — Она же ничего не знает. Она же его любит, по-настоящему, вы сами говорили, как она его держала... Ей можно как-то сказать?

— Нельзя. Любое слово от нас читается одинаково — конкурент поливает чужой успех. Она не поверит, и правильно сделает, на её глазах коту стало лучше, зверь доволен, бумаги в порядке. Остаётся ждать. Когда поплывут узлы, она начнёт искать врача. Наша задача, оказаться в этот момент через дорогу, с открытой дверью.

— Вопрос по существу, — сказала Смолина. — Форсированная эволюция без опорной подготовки. Ваш прогноз по узлам, Михаил Алексеевич?

— Шесть недель до первых сбоев, плюс-минус две. Начнётся с терморегуляции, дальше по нисходящей.

— Значит, к концу лета этот кот появится в одной из двух клиник на этой улице, — Смолина закрыла планшет. — И я сомневаюсь, что напротив.

— Примем без очереди, — сказал я. — Воздействие было. Но не слишком большое. Катастрофу с котом мы предотвратим. Я больше переживаю за то, что они поставят это на поток. И никто не знает где они остановятся.

— Это как? — не поняла Ксюша.

— Сегодня они разогнали ядро на один уровень, — терпеливо ответил я. — Изменения будут, но они обратимы, фамтехи поправят их. Но если Флаберсы увлекутся и будут повышать на два-три-четыре уровня. Там мы ничем помочь зверям не сможем.

— А завтра чего? — Саня не усидел. — Ну открылись они, дальше-то? Может, мне хоть подежурить у окна, записывать, кто к ним ходит?

— Завтра ты перетаскиваешь остаток расходников в крыло, монтажникам нужен проход. А дежурить у окна не нужно, для этого у нас есть штатная разведслужба с пирожками. От тебя, Саня, тыл. Тыл и проход.

Саня вздохнул с достоинством, повоевать ему опять не дали, и взял третий пирожок.

— И что теперь? — тихо спросила Ксюша.

— Теперь считаем. Их открытие состоялось, город в восторге, запись у них, я слышал краем уха, столбиком на месяц вперёд, и желающие в очередь. Это их очки, признаём. Теперь наши. Штерн начала копать, а копает она глубже любой комиссии, я сегодня наблюдал её в работе. Бумага лежит у Комаровой и срок ответа идёт. И главное. Капкан вскрыт. Мы знаем, как они играют, на что ставят и чего ждут лично от меня. А вскрытый капкан, друзья мои, так, железка с пружиной. Так что, давайте. Сейчас все по домам и завтра будем решать.

Смолина дописала своё и первой поднялась.

— До завтра, Михаил Алексеевич. Утром повторный приём по абсцессу, буду к восьми.

Она попрощалась и вышла. Замок провернулся, каблуки простучали по крыльцу и стихли. Остальные уходить не спешили.

Феликса сразу прорвало.

— Эксплуататоры! — грянуло с жёрдочки на всю приёмную, с мощностью, накопленной за день молчания. — Наживку! Из пролетарского кота! Прошу занести в протокол собрания...

Он осёкся сам. Помолчал, сложил распушённые перья и договорил уже тихо, без единого лозунга, и от этой тишины стало только тяжелее:

— Противник использует любовь к зверям как оружие. Это новый род войск.

Возразить коменданту никто не смог. Ксюша спрятала обгрызенный палец в кулак, Саня перестал раскачиваться на банкетке.

— По домам, — сказал я. — Завтра обычный день, приём по записи. Лучший ответ на их фейерверк.

Саня прошёл по залу, проверяя шпингалеты, Ксюша сняла кассу и накрыла клавиатуру Любови Степановны салфеткой, ритуал прижился и работал уже без хозяйки стойки. Денисов ушёл, унося блокнот с вечерней описью, и по его лицу читалось, что опись он сегодня перечитает дважды.

Перед тем как гасить свет, я прошёл стационар. Поилки журчали, пациенты спали. Паскаль в клетке слился цветом с пледом, и найти его можно было только по дыханию, плед мерно приподнимался там, где ткани дышать не положено. Шипучка обнимала свой обогревательный камень. Пуховик лежал на посту у фальшстены и приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы принять доклад.

«...вернулся... целый... спи, я тут...»

Из-за гипсокартона тянуло ровным теплом. Тот, кто спал за стеной, за весь этот вечер так и не узнал, что через улицу разгоняли чужое Ядро под аплодисменты, и я был этому рад.

Свет я погасил и встал у окна тёмной приёмной.

Напротив догорало золото. Подсветку витрин уже вырубили, вывеска светилась вполнакала, и по опустевшему залу ходили грузчики, выносили прокатные стулья с инвентарными бирками, скатывали ковровую дорожку в рулон. Распорядительница в форменном жилете пересчитывала стулья. Праздник кончился.

Я стоял и взвешивал противника. Полтора месяца назад этих двоих вели под локти в микроавтобус. За полтора месяца они вышли, отстроили дворец напротив и первым же ходом сыграли партию, рассчитанную лично на мой характер, на мою походку, и моего мёртвого дракона.

Они не пожалели зверя собственного клиента ради одного хода. Надзор у них схвачен, пресса тоже, курс от девятисот тысяч расписан на месяц вперёд, и где-то в ящиках лежат заготовки, о которых мы узнаем в самый неудобный момент.

Отдельной строкой в этом балансе стоял сегодняшний вечер. Я просмотрел процедуру от первой волны до овации, со светским лицом и полным бокалом. Дороже этой работы за год у меня не случалось, хотя в тетрадь её не впишешь.

Из козырей, руки и репутация, плюс три телефонных звонка, сделанных вовремя.

— Товарищ главврач, — раздалось вполголоса с поста. — Оценка противника?

— Победить их будет сложно, комендант, — сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив.

Феликс не ответил. Таких слов в этих стенах от меня ещё не звучало, и тишина на жёрдочке весила с гирю. За стеклом через улицу погасла последняя витрина, и на всём фасаде осталось одно угловое окно, обжитое, на втором этаже.

— Но, кажется, есть у меня против них одно оружие.

Глава 6

Оружие моё спало, слившись цветом с пледом, и на настоящее оружие походило меньше всего в этом городе.

Я включил в стационаре дежурный свет, вполнакала, чтобы не будить всех. Феликс перелетел следом и занял позицию на стеллаже, комендант нюхом чуял, что командование созрело до военного решения, и пропускать такое не собирался. Пуховик у фальшстены приоткрыл один глаз, оценил состав участников, вздохнул и закрыл обратно.

Я присел рядом с пледом.

Плед зашевелился. Сначала высунулся один глаз, провернулся на триста градусов, опознал меня и подтянул к себе второй. Оба глаза уставились с выражением, которое я научился читать без словаря. Оно сообщало, что рабочий день окончен, приём завершён, а порядочные рептилии в такой час видят десятый сон про мух.

— Есть разговор, — сказал я. — Деловой.

Глаза моргнули вразнобой и остались на месте. Аудиенция была дана.

— Слушай диспозицию. Бизнес, построенный на браке и обмане, долго не живёт, это закон, я его наблюдал десятки раз с обеих сторон. Значит, план у соседей простой. Быстро собрать сливки, прогреметь на весь город, набрать предоплат и исчезнуть с деньгами, оставив район с поломанными фамильярами. Вопрос только в сроках. И вот сроки, имена, склады, всё, что у них внутри, мне и нужно. Нужна разведка. А невидимый специалист у меня в штате один, — обозначил я.

Паскаль обвил лапы хвостом и принял осанку специалиста, к которому пришли на поклон. Паузу он выдержал профессионально, по-актёрски, до самого края.

— Работа профессиональная, — сообщил он дождавшимся. — Оплата должна быть сладкой.

— Начинается, — сказал я.

— Два ящика эклеров, — Паскаль смотрел мне в переносицу немигающим взглядом. — Прецедент имеется. За грифона платили именно так, тариф утверждён практикой.

— За грифона ты получал до приговора. Напоминаю анамнез — поджелудочная, перегруз по сахару, диета по решению консилиума. Один эклер в неделю, и тот под протокол. Хочешь обсудить пересмотр, обсуждай с лечащим врачом.

— Лечащий врач сидит передо мной.

— И он помнит о твоей истории болезни, — сказал я. — Вплоть до торта, съеденного в одно лицо.

Упоминание торта попало в цель. Паскаль набрал воздуха, раздумал отвечать, и вместо ответа применил домашнюю заготовку, демонстративно, по миллиметру слился с пледом. На пледе сидело возмущённое ничего.

— Без меня вы слепые! — сообщило ничего голосом профсоюзного лидера.

Со стеллажа веско откашлялись. Феликс дождался внимания обеих переговорных сторон и развернул крылья на половину размаха, для трибунности.

— Подкуп личного состава сладостями, это буржуазный метод! Здесь строится коммунистический пет-пункт, а не биржа! Товарищ хамелеон обязан проявить сознательность!

— Товарищ хамелеон, — отозвался плед, — обязан проявить поджелудочную. Пусть товарищ сова сперва поживёт на одном эклере в неделю, а потом агитирует.

— Провокация! Довольствие поста утверждено уставом и обсуждению не подлежит!

— Вот и моё пусть будет утверждено.

Я слушал этот торг и с трудом пытался не рассмеяться.

Где-то напротив, через улицу, двое взрослых мужчин с юристами и миллионами строили планы на наш квартал, а наш ответный удар начинался с профсоюзного собрания хамелеона и совы по вопросу кондитерского довольствия.

Много лет административной работы подсказывали мне, что примерно так и выглядят все военные советы, просто в министерствах вместо эклеров делят ставки.

— Предложение окончательное, — сказал я, и торг стих. — Слушай внимательно, повторять не буду. Ты идёшь в разведку. Оплата — торт. Целый, личный, с правом не делиться.

Плед начал стремительно приобретать очертания.

— Но, — я поднял палец, и очертания замерли на полпути, — строго после того, как я официально сниму тебя с диеты. Через месяц контрольный осмотр поджелудочной. Показатели чистые, снимаю диету и в тот же вечер на этой стойке стоит торт. Показатели грязные, диета продолжается, торт ждёт. Условия понятны?

Паскаль проявился полностью и просканировал меня обоими глазами на предмет лазеек. Лазеек не было.

— Зафиксируйте при свидетелях, — потребовал он.

— Свидетель имеется, — Феликс приосанился. — Заношу в протокол. Довольствие в виде торта, единовременно, по факту снятия с санитарного режима. Подкуп отменяется, довольствие утверждается. Это законно.

Разница между подкупом и довольствием осталась для меня загадкой, но обе договаривающиеся стороны она устроила полностью, а в дипломатии важен результат.

— По рукам, — сказал плед и протянул из клетки лапу. Лапу я пожал двумя пальцами, со всей серьёзностью, какой заслуживал момент.

— Выходим завтра с утра. Но сначала отработаем план заброски со всей командой, без самодеятельности. Завтра всем быть пораньше.

Пуховик у фальшстены приоткрыл глаз на слове «завтра», убедился, что его это опять не касается, вздохнул с прежней глубиной и ушёл досыпать в караул. Из-за гипсокартона тянуло ровным тёплым сном, тот, кто там жил, о новой военной кампании не подозревал, и это оставалось лучшей частью всех наших планов.

Домой я вышел во втором часу.

Улица остыла до летней ночной тишины, в которой слышен трансформатор за квартал. Напротив, над тёмным «Эволюционариумом», горело всё то же угловое окно. Пусть светят. У нас теперь тоже было чем ответить.

На ходу я набрал Ксюшу, время было наглое, но я знал, что после такого вечера она не спит.

— Михаил Алексеевич? — трубку сняли на первом гудке. — Что-то случилось?!

— Отбой тревоги. Случится завтра, в хорошем смысле. К восьми утра в клинику, обсуждаем план победы над соседями. Сейчас наберу Саню…

— Да я уже слышал, босс! — жизнерадостно донеслось из трубки откуда-то с глубины комнаты.

Пауза вышла содержательная.

В трубке зашипело, придушенно, в ладонь, «ты чего палишься, я же просила», следом голос Сани, уже ближе к микрофону, начал давать объяснительные показания:

— Я это… за солью зашёл! У меня соль кончилась, а магазины позакрывались уже, ну я и подумал, у Ксюхи-то соль точно…

— Саня, — сказал я.

— А?

— Соль забери. Пригодится.

— Понял… — упавшим голосом.

— Ладно, голубки, развлекайтесь. Завтра к восьми обоим.

Я убрал телефон и улыбался, наверное, до самого поворота. Полночи Саня теперь будет доказывать Ксюше, что ничего страшного не случилось, зато к семи сорока прилетит в клинику первым, раньше меня, с лицом образцового бойца, дисциплина у него всегда шла в комплекте с чувством вины. На этот счёт я готов был принимать ставки.

Дома горело окно эркера, и от этого усталость вечера теряла в весе.

Олеся встретила меня в дверях, в моей футболке до колен, с полотенцем через плечо, и по запаху из кухни я определил, что профессиональная плита отработала вечернюю смену по полной программе.

— Живой, — констатировала она, оглядев меня взглядом, каким повар оценивает продукт на свежесть. — Помятый. Садись, всё горячее.

Кормили меня молча, по её правилам первые десять минут после смены человека не трогают вопросами, и я в который раз отметил, что правило это стоило бы вписать в устав всех больниц мира. Только над чаем она спросила:

— Ну? Как прошло у этих твоих… эволюционеров?

— Плохо, — сказал я. — Соседи оказались опаснее, чем были.

Олеся поставила чашку и внимательно посмотрела на меня. Драматизировать я не привык, она это знала, и слово «плохо» в моём исполнении весило у неё дороже чужих истерик.

— Сильно опаснее?

— Разберёмся. Не в первый раз.

— Миш, — она накрыла мою руку своей. — Если чем помочь, ты говори. Я серьёзно. Хоть пирогов им отравленных напеку.

Я усмехнулся, и тут мысль, ходившая по краю весь вечер, встала на место.

Кафе «У Марины». Стенка в стенку с их золочёным дворцом, общий строительный короб, общие вентиляционные ходы, я эту стену знал со стороны кухни, у Марины за ней гудела вытяжка. Точка входа у меня была, Саня с записью. А вот точка выхода, тихая, тёплая, со своим человеком внутри, сидела сейчас напротив меня и предлагала помощь сама.

— Знаешь, а помощь понадобится, — сказал я. — Я подумаю, как. Завтра скажу.

— Заинтриговал, — Олеся забрала тарелки. — Смотри у меня, доктор. Втянешь меня в авантюру, буду соучастницей.

— Будешь, — честно пообещал я.

Засыпал я, прокручивая в голове маршрут. Короб над подвесным потолком, магистраль вдоль капитальной стены, решётка над подсобкой у Марины, я видел её тысячу раз, обедая там, решётка как решётка, для всех, кроме одного специалиста зелёного цвета. Последней мыслью было, что вентиляция в этом городе второй раз становится моим оружием, и что об этой традиции лучше не рассказывать надзорным органам.

Утром, без двадцати восемь, у крыльца меня ждал Саня.

Выбритый, в свежей футболке, с рюкзаком по-походному на оба плеча и с лицом бойца, готового искупить. Рядом сидел Пухлежуй и любил всех, кто появлялся на улице, дворника он уже облизал, судя по тому, как дворник оттирал ухо.

— Явился по распоряжению! — доложил Саня. — Первым!

— Горжусь, — сказал я, отпирая дверь. — Соль забрал?

Саня покраснел до ушей и промолчал, из чего следовало, что воспитательная часть ночи прошла по полной программе.

Ксюша подошла к восьми. Спала она, судя по глазам, часа четыре, и остальное время потратила с пользой.

— Докладываю, — начала она прямо от двери. — Я с шести утра сидела на их сайте. Запись на «диагностику потенциала Ядра» стоит на три недели вперёд, всё забито. Но в семь двадцать кто-то снял бронь на сегодня, на одиннадцать тридцать, и я её выхватила. Оформила на Саню, всё честно, имя, телефон, кличка питомца. Подтверждение пришло, вот, — она развернула планшет, — «Ждём вас и вашего любимца в мире завтрашней эволюции».

— Мир завтрашней эволюции, — повторил я. — Ну что ж. Отправим им в этот мир делегацию.

План я изложил за жёрдочкой, при закрытых жалюзи, всему личному составу, включая четвероногий и пернатый. Флаберовичи собираются снять сливки и уйти, нужны их сроки и склады, разведку ведёт Паскаль. Точка входа, запись Сани. Транспорт, Пухлежуй. Точка выхода, вентиляция и кафе «У Марины».

— А в кафе-то кто его заберёт? — спросил Саня. — Не Марина же. Марина его половником…

— Заберёт свой человек, — я набрал номер и включил громкую связь.

— Кафе «У Марины», доброе утро, — отозвалась трубка голосом, от которого у меня до сих пор теплело под рёбрами.

— Олеся Дмитриевна, это клиника напротив. Помнишь, ты вчера предлагала помощь?

— Так, — сказала Олеся с готовностью человека, ждавшего этого звонка с рассвета. — Говори.

— Сегодня вечером в вентиляционной решётке над вашей подсобкой будет сидеть один наш сотрудник. Зелёный, молчаливый, размером с батон. Его нужно тихо забрать в сумку и принести к нам. Справишься?

— Паскаль, что ли? — уточнила Олеся. — Заберу, конечно. Ему в сумку положить чего-нибудь? Огурец там, зелень?

— Ему положена диета, — сказал я, глядя, как в клетке возмущённо приподнимается плед.

— Всё с вами ясно. В общем, заберу и принесу. Для зверей, Миш, я хоть в вентиляцию сама полезу, ты знаешь.

Отбой. Саня посмотрел на меня с уважением:

— Вот это я понимаю, тыловое обеспечение.

Погрузка заняла несколько минут и прошла с художественной частью. Паскаль выполз из клетки, размялся, по-спортивному повращав глазами в противофазе, и первым делом обжил Санин рюкзак, слился с ним до полной невидимости, отрабатывая маскировку на новой фактуре.

Саня, естественно, тут же потянулся закинуть рюкзак на банкетку.

— Только не садись на него, ради Маркса! — рявкнула пустота над рюкзаком, и Саня отдёрнулся, как от оголённого провода.

— Да я и не собирался!

Феликс с жёрдочки наблюдал за погрузкой с выражением командующего, провожающего десант, и в последний момент не выдержал:

— Товарищ хамелеон. Инструкция на выход. Первое, никакого героизма. Второе, никаких трофеев, особенно кондитерских. Третье…

— Третье, — перебил Паскаль, перетекая с рюкзака на спину Пухлежуя, — не учи разведку ползать.

На спине Пухлежуя он устроился в ложбинке между лопаток, повёл цветом и исчез. Пухлежуй обернулся, обнюхал место, где только что был товарищ, никого не нашёл, обрадовался и на всякий случай лизнул воздух.

«…поехали?.. я хороший… всех оближу…»

— Вот именно этого и боюсь, — сказал я. — Саня, вводная простая. Ты нервный хозяин, зверь у тебя перспективный, денег у тебя много, вопросов задаёшь побольше. В зале ожидания сядь у стены, там, где кадки с пальмами, спину к стене. Паскаль сойдёт сам, ты этого даже не заметишь. Дальше твоя задача, отбыть консультацию, ничего не подписывать, вернуться. Всё.

— А если чего пойдёт не так?

— Не пойдёт, — сказал я с уверенностью, которой не испытывал. — Но если что, ты клиент, ты ничего не знаешь, ты пришёл по записи. Это чистая правда, и в этом прелесть плана.

Саня кивнул, поддёрнул лямки и вышел, Пухлежуй потрусил рядом, виляя всем телом от кончика носа до хвоста. Со стороны это выглядело как утренний променад самого безобидного существа в городе, и ровно на это я и рассчитывал.

Любовь Степановна пришла к девяти, оглядела приёмную, задержалась взглядом на закрытых жалюзи и на моей физиономии.

— Шо это вы с утра таинственные какие, Михал Алексеич? — спросила она, повязывая свой рабочий платок. — Как заговорщики, прости господи.

— Готовимся к трудовому дню, Любовь Степановна.

— Та готовьтесь, готовьтесь, — она разложила тетрадь и ручку на верёвочке. — Я вам только скажу, шо у заговорщиков глаза так не блестят. У заговорщиков глаза смирные.

Крыть было нечем, я ушёл в смотровую от греха подальше.

В половине десятого звякнул колокольчик, и в приёмную вошёл Денисов. В штатском, с портфелем, с видом человека, у которого всё по плану, но только план чужой.

— Кирилл? — я вышел на звук. — А ты чего тут? У тебя же выходной.

— Был выходной, — Денисов пристроил портфель за стойку. — Смолина позвонила в семь утра. Попросила выйти вместо неё, у неё какие-то дела. Я и вышел, чего дома сидеть.

— Дела, — повторил я.

— Дела, — подтвердил Денисов. — Подробностей не сообщила, а я не спрашивал, неудобно.

Смолина брала отгул первый раз за всё время работы, и делала это назавтра после вечера, о котором писал весь город. Эту мысль я записал на дальнюю корку и вернулся к текущему, Кирилла следовало ввести в курс.

Вводил я его дозированно, без зелёных подробностей. У нас будет человек внутри «Эволюционариума». Сегодня. Канал надёжный, деталей не спрашивай.

Денисов выслушал, побарабанил пальцами по стойке и вынес вердикт:

— Изящно. Не спрашиваю. Но, Михаил Алексеевич, раз уж мы о кадрах… — он понизил голос и оглянулся на дверь смотровой. — Я про Екатерину Андреевну. Она слишком собранная. И всё время пишет в свой планшет. Всё, каждую мелочь. Меня это напрягает.

— Всего не предусмотреть, — сказал я. — Человек она такой, из системы. Зато любовь к зверям она доказала делом. Ты при том деле присутствовал.

— Присутствовал, — согласился Денисов без большой убеждённости. — И всё равно. Сегодня вот эти «дела»…

— Меня больше Любовь Степановна напрягает! — встряла Ксюша, проходившая мимо со стерилизационным лотком, и по мстительной готовности, с которой она встряла, чувствовалось наболевшее. — Раскомандовалась там! Запись мою переставляет, доктора ей бледные, всех борщом грозится… Вчера мою таблицу смен подписала карандашиком! Карандашиком, Михаил Алексеевич!

— Ужасное преступление, — согласился я со всей серьёзностью.

Ксюша фыркнула и унесла лоток. Я спрятал усмешку в кружку. Стойка, которую она выстраивала, потихоньку переставала быть только её, и переживалось это тяжелее любых конкурентов. Лечится такое одним, временем.

Саня вернулся в начале первого, и по тому, как хлопнула дверь, стало ясно, что вернулся он злой.

Пухлежуй, напротив, вкатился довольный до последней шерстинки, от него пахло чужим парфюмом, и на боку красовался след, подозрительно похожий на отпечаток белого рукава. Кого-то в мире завтрашней эволюции сегодня основательно облизали.

Любовь Степановна как раз отпаивала водичкой очередную владелицу, и я увёл Саню в подсобку, от лишних ушей.

— Докладывай.

— Паскаль сошёл, — Саня говорил шёпотом, но шёпот у него был злой, с накипью. — Чисто сошёл, я даже не почуял когда. Сидели у пальм, как вы сказали, потом консультация, мне там полчаса заливали про потенциал Пухлежуя, третий уровень обещали, представляете? Этому батону, третий уровень! Я кивал, вопросы задавал, всё как учили. А на выходе… — он набрал воздуха. — На выходе меня догнал этот. Флаберович. Лично. И тихо так, чтобы никто не слышал, на ухо: «Вы в чёрном списке. Вас здесь не обслуживают».

— Так и сказал.

— Слово в слово. Улыбается на весь зал, а на ухо цедит. Я ему в ответ пообещал Роспотребнадзор прислать, а он только улыбнулся шире и дверь передо мной открыл, пожалуйте, мол.

Саня выдохнул и посмотрел на меня виновато:

— Спалили меня, шеф. Срисовали. Какой из меня теперь засланец…

Я думал недолго. Засланца из Сани действительно больше не выйдет, его лицо у мажоров теперь в картотеке. Но у любого сгоревшего агента остаётся последний ход, и ход этот Саня уже сам объявил противнику вслух.

— А знаешь… давай, — сказал я. — Раз обещал, надо выполнять. Устроим им сладкую жизнь.

— В смысле?

— В прямом. Садись, оформляй жалобу в Роспотребнадзор. Смотри, как складывается. Публичная оферта на их сайте есть, услуги предлагаются неопределённому кругу лиц. Запись твоя была подтверждена, письменно, вот оно, подтверждение, у Ксюши в компьютере. В услуге тебе отказано, без законных оснований и без письменной мотивировки, устно, на ухо. Каждый пункт по отдельности мелочь, а вместе состав. Пусть инспекторы попьют им крови, у инспекторов это выходит профессионально.

Саня слушал, и злость на его лице перестраивалась в предвкушение.

— Так это я, получается… легально им отомщу? Через портал?!

— Ты законно защитишь свои права потребителя, — поправил я. — Мстят пусть они, у них это семейное.

Жалобу Саня писал долго, высунув язык, дважды бегал к Денисову сверять формулировки, и Денисов, надо отдать должное, вычитал текст с наслаждением редактора, дорвавшегося до любимого жанра. К обеду жалоба ушла, и Саня торжественно предъявил мне экран с номером обращения.

— Зарегистрировано, — объявил он. — Тридцать дней на ответ. Во я им… а, шеф? Кто там из нас в чёрном списке ещё будет.

Пухлежуй, дремавший в углу подсобки, согласно вздохнул во сне. Для него день удался в любом случае, его сводили в новое место и там было кого лизать.

Приём после обеда мы вели вдвоём с Денисовым, и день, будто чувствуя моё состояние, подкидывал пациентов, за которыми время шло быстрее.

Первой была морская свинка.

Хозяйка, интеллигентная женщина с авоськой, внесла переноску и начала не с пациента, а с недвижимости:

— Доктор, у меня обои цветут. Грибок по всей стене, окна в комнате запотевшие. Мастер приходил, говорит, влажность как в бане, ищите источник. А какой источник, у меня сухая квартира была всегда! Один Персик и остался из нового…

Персик сидел в переноске рыжим меховым шаром и смотрел на мир с готовностью к худшему. Стоило мне открыть дверцу, как худшее, по его мнению, наступило. Свинка набрала воздуха, пискнула и выпустила из ноздрей две струи густого белого пара, обстоятельно, с прогревом, как самовар на растопке. Стекло моего браслета намертво запотело.

— Вот! — хозяйка всплеснула руками. — Вот это вот он делает! Целыми днями!

— Эфирная линия, испарительные железы, — я протёр браслет о халат. — Для вида это норма, пар у них штатная система охлаждения, как у нас потоотделение. Вопрос в количестве. Столько пара зверь даёт только при постоянном перегреве. У вас клетка где стоит?

— В комнате, у стеночки… — хозяйка запнулась. — Ну и обогреватель рядом, масляный. Мне в зоомагазине сказали, вид тропический, теплолюбивый, вот я и грею. Круглые сутки, не выключая, он же ма-аленький, замёрзнет…

Картина собралась. Тропическая легенда из зоомагазина, обогреватель впритык к клетке, и эфирный зверь, который месяц подряд охлаждает сам себя единственным доступным способом, парит, как чайник, заливая комнату влагой. Грибок на обоях шёл симптомом. Диагнозом была забота.

«…жарко… всё время жарко… я стараюсь…»

— Записывайте лечение, — сказал я. — Пункт первый, обогреватель выключить и убрать. Совсем. Персику комфортно при обычной комнатной. Пункт второй, клетку от стены переставить, стену просушить и обработать, это уже к вашему мастеру. Пункт третий, курс охлаждающих капель, семь дней, схему распишу, железы перегружены, им надо помочь вернуться в штатный режим. Пар прекратится дня через три, влажность уйдёт следом.

— А грибок?

— А грибок без парогенератора жить не умеет. Высохнет.

Хозяйка унося переноску и схему ушла просветлённая. Персик на прощание скромно пыхнул в очередь тонкой струйкой.

Вторым в тот час запомнился бигль.

Крепкий рыжий пёс раскатной линии вошёл в смотровую сам, деловито, и с порога попытался доложиться. Из собаки вышел хрип. Натужный, свистящий шёпот вместо фирменного раскатного лая, за который линию и выводили, у здорового раскатного бигля голос слышно за два квартала, с обертонами.

— Третью неделю, — хозяин, крепкий дачник в клетчатой рубахе, разводил руками. — Молчит. Хрипит вот так и всё. Я уж думал, простыл на речке, отпаивал. Потом думал, связки сорвал, он у меня брехливый. К вам привёз, вы по этим, по эфирным, понимаете…

Зев чистый, связки без отёка, Ядро ровное. А вот резонансный контур, тот самый, что делает раскатный лай, стоял задавленным, будто на него намотали тряпку. Знакомая картина, техногенная.

— Скажите, — спросил я, — у вас на даче или у соседей ничего нового не появлялось? Из техники. Особенно из той, что в землю втыкается.

Дачник задумался, поскрёб подбородок.

— У соседа кроты озоровали, — вспомнил он. — Так он в июне навтыкал по всему участку этих… отпугивателей. Ультразвуковых. Штук восемь, богато живёт. Гудят, говорит, кроты ушли.

— Кроты ушли, — согласился я. — И лай вашего пса ушёл с ними. Отпугиватель бьёт ультразвуком, для нас неслышно, а у раскатной линии резонансный контур ровно в этих частотах и работает. Ваш пёс третью неделю живёт в помехе, которая глушит его насмерть. Он здоров. Ему просто не дают звучать.

— Это чего же, — дачник набычился, — мне с соседом воевать теперь? Он мужик упёртый, он эти кроты…

— Воевать не нужно. Мы вам сейчас оформим медицинское заключение от клиники, с печатью, с диагнозом и с указанием источника помехи. Отнесёте соседу, упёртые мужики бумагу с печатью уважают. Пусть переставит отпугиватели к дальней меже, вашему участку хватит и этого. Лай вернётся за неделю.

«…гав… — безнадёжно прошептал пациент, глядя на меня честными карими глазами. — …где мой гав…»

— Найдём твой гав, — пообещал я вслух, и дачник, кажется, решил, что доктор здесь разговаривает с пациентами из вежливости. Пускай.

Заключение оформил Денисов, бумага получилась убедительнее судебного решения, со ссылками на нормативы по шумам и с графой «рекомендации для владельцев смежных участков». Дачник унёс её бережно, как грамоту.

Фон дня при этом никуда не девался.

Ксюша между пациентами прилипала к окну, и с каждым разом отлипала мрачнее. Через улицу шла жизнь на широкую ногу, машины у «Эволюционариума» стояли в два ряда, у витрин с молодняком толпились, халатики выносили кофе ожидающим, и дважды за день к их крыльцу подкатывали машины с логотипами городских пабликов.

— Прут и прут, — не выдержала она к четырём часам. — Ну что за люди, а? Вчера при них кота разгоняли, как… как аттракцион! А они сегодня очередь занимают!

— Та шо ж ты хочешь, деточка, — отозвалась от стойки Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Народ на блестящее идёт, как сорока. Наши-то, райончик, к нам ходят, а туда вон, глянь, номера всё неместные. Катаются. Покатаются и перестанут, блестящее оно быстро тускнеет, я на своём веку три таких магазина пережила, где сейчас те магазины.

Социология от регистратуры была утешительной, но записи у мажоров, по слухам с той стороны улицы, стояли на недели вперёд, и слухам этим я верил.

В пятом часу позвонил Алишер.

— Михаил Алексеевич, дорогой, ты только не ругайся, — начал прораб с интонации, после которой ругаться хочется заранее. — Сдача крыла задерживается. На пару дней, слушай, ну максимум на три. Поставщик застрял с вентиляционным оборудованием для операционной, приточка едет, но едет как через перевал, в обход. А без приточки я тебе чистую зону не сдам, ты меня сам потом первый и прибьёшь, и правильно сделаешь.

— Прибью, — согласился я. — Но за срыв сроков тоже могу.

— Вот и я говорю, куда ни кинь, — философски отозвался Алишер. — Пара дней, клянусь сметой. Зато приточка будет зверь.

Я положил трубку и помассировал переносицу. Сроки ползли, лицензионный пакет упирался в несданное крыло, а несданное крыло упиралось в чью-то фуру с вентиляцией на перевале. Ирония вечера состояла в том, что вся моя сегодняшняя стратегия тоже висела на вентиляции, только на чужой, и чужая пока не подводила.

По крайней мере, я на это надеялся. Специалист зелёного цвета сидел сейчас где-то в тёмных коробах над золочёным залом, один, без связи, и до вечера оставалось дожить нам обоим.

Закрывались мы штатно, и в этом было больше нервов, чем в любом аврале.

Последний пациент ушёл в восьмом часу. Любовь Степановна сдала стойку по тетради и отбыла к внукам, пожелав нам «не сидеть допоздна, а то глаза у вас у всех какие-то». Денисов задержался над лицензионной папкой, потом посмотрел на нас, на закрытые жалюзи, на демонстративно будничные наши лица и всё понял правильно.

— Я так полагаю, мне сегодня лучше не задерживаться, — сказал он, укладывая портфель. — Чем меньше знаешь, тем крепче подписка, вы утром хорошо сформулировали. Одна просьба, Михаил Алексеевич. Если ваш человек принесёт что-то про их оборудование, шильдики, серии, поставщиков… Я хотел бы это видеть первым.

— Вне очереди, — пообещал я.

Денисов ушёл и клиника перешла на режим ожидания.

Ждать оказалось самым тяжёлым жанром вечера. Ксюша протёрла стойку два раза, на третьем заходе бросила тряпку, села и стала грызть ноготь, уже не прячась. Саня мерил приёмную от окна до стационара, и на каждом развороте у окна замирал, вглядываясь через щель жалюзи в чужой фасад. Я сидел на банкетке и заставлял себя не смотреть на часы чаще раза в минуту, получалось через раз.

По расчёту, кафе закрывалось в девять. В половине десятого Олеся с сумкой должна была стучать в нашу дверь.

В девять сорок её не было.

— Может, у них там инвентаризация… — начала Ксюша и не закончила.

В девять пятьдесят я набрал Олесю. Длинные гудки, автоответчик. Набрал ещё раз, с тем же результатом, и убрал телефон в карман, чтобы не набирать третий, у третьего звонка подряд уже другой диагноз, паника.

— Камеры, — глухо сказал Саня от окна. — У них же камер, как канапе, сами говорили. Вдруг засекли, как он сходил? Вдруг он там сейчас…

— У них камеры на людей, — сказал я. — кусок обоев камерами не ловится. Ждём.

Сам я тем временем перебирал варианты, и варианты попадались один другого хуже. Решётку могли завинтить на саморезы. В коробе могли стоять датчики. Паскаль мог засидеться, уснуть, свалиться с потолка в самый разгар чужого совещания, прямо на полированный стол, зелёным восклицательным знаком. Хвост воображения приходилось прижимать ботинком, и ботинок съезжал. Держи лицо, Покровский, команда тебя считывает.

Ксюша догрызла ноготь до мяса и взялась за второй.

В десять с четвертью в дверь постучали. Условным стуком.

Дверь я распахнул, не дослушав стука.

На пороге стояла Олеся. Запыхавшаяся, с растрёпанной чёлкой, с большой хозяйственной сумкой, прижатой к животу обеими руками.

— Всё, всё, живая, — выдохнула она, проскальзывая внутрь. — Телефон в шкафчике остался, я слышу, звонит, а у меня руки заняты… Не ругайся. Принимай груз.

Сумка легла на стойку регистрации. Из сумки, раздвинув края, выполз кусок зелёной ткани в мелкую клетку, стёк на столешницу, пошёл волной и собрался в хамелеона. Хамелеон был пыльный, встрёпанный и чрезвычайно довольный собой.

— Извините за опоздание, — Паскаль отряхнулся, с него слетело облачко строительной пыли. — Засиделся в вентиляции. Уйти на середине было никак нельзя, они встали прямо под решёткой.

— Кто «они»? — тут же подался вперёд Саня.

С жёрдочки серой молнией слетел Феликс и приземлился на стойку, точно в центр, с выправкой почётного караула.

— Внимание! — гаркнул он на всю приёмную. — Пролетариат требует немедленную разведсводку!

Все сгрудились вокруг стойки. Ксюша забыла про изгрызенный палец, Саня навис слева, Олеся пристроилась рядом со мной, и даже из стационара донеслось движение, Пуховик перетёк поближе к дверному проёму, послушать.

Паскаль оглядел аудиторию. Он умел ценить момент, этого у него было не отнять, жизнь в клинике отшлифовала в нем актера до гастрольного уровня. Он выдержал длинную, театральную паузу, на самой грани терпения публики. Провернул один глаз по залу, второй в противоход. Прочистил горло.

— Ох, товарищи… Сейчас я вам такое расскажу…

Глава 7

Пауза длилась, и публика у стойки честно в ней варилась.

Время шло к одиннадцати. Жалюзи были опущены, свет притушен, из дверного проёма стационара торчала белая ушастая голова, Пуховик решил, что такое дежурство слушают поближе с поста.

Пыльный герой вечера восседал в центре стойки, сменив цвет под её дерево, и от этого казалось, что доклад нам собирается делать сама мебель. Олеся так и стояла рядом со мной, сумку она машинально прижимала к себе, будто в ней ещё кто-то оставался.

Паскаль оглядел нас ещё раз, убедился, что внимание дозрело до нужной кондиции, и вместо сводки выкатил встречное предложение:

— Сначала эклер, шеф. Авансом. Работа была нервная.

— Нет, — сказал я. — Доклад, потом еда. И эклера не будет, будет твой диетический корм.

— Корм, — повторил Паскаль с интонацией, которой люди произносят слово «приговор». Цвет его пошёл пятнами оскорблённого достоинства. — Я четыре часа сидел в железной трубе. Во мне была пыль. И мне предлагают корм.

— Тебе предлагают корм и славу.

— Слава не хрустит карамелью на зубах, — отрезал хамелеон.

— Саботаж разведдонесения! — Феликс на жёрдочке встопорщился. — В военное время это трибунал!

— Трибунал тоже не хрустит, — попытался возразить Паскаль.

— Мальчики, — Олеся шагнула к стойке с миротворческой миссией на лице, — а если я ему испеку что-нибудь диетическое? На стевии, на рисовой муке, я умею, у Марины полменю таких…

Паскаль повернул к ней один глаз, и глаз выразил всю скорбь рептильного народа.

— Уважаемая, — сказал он проникновенно. — Я к вам со всей душой. Не оскорбляйте профессию кондитера сахзамом.

— Понятно, — Олеся подняла ладони и отступила.

Хамелеон демонстративно развернулся на стойке хвостом к аудитории и подытожил:

— Тогда ничего не скажу. Пытайте.

Ксюша ахнула. Саня подался вперёд с явным намерением провести переговоры по-своему, и я успел поймать его за плечо, пока дипломатия не перешла в силовую фазу.

А дальше меня прорвало на голом нерве этого бесконечного дня.

— Да как ты не понимаешь, дурень?! Мне не жалко для тебя всех эклеров мира! Я готов пойти и скупить целую кондитерскую прямо сейчас! Но у тебя поджелудочная посажена, ты же умрёшь от этого сахара, понимаешь?! Умрёшь! А я тебя потом с того света вытаскивать буду, как того грифона.

В приёмной стало тихо.

Паскаль медленно развернулся обратно. Посмотрел на меня, на мои руки, которыми я вцепился в край стойки. Пожевал ртом, будто закусывал губу, которой у хамелеонов не предусмотрено. И начал сереть, от головы к хвосту, до виноватого пепельного оттенка, который я видел на нём один раз в жизни, над пустой коробкой из-под торта.

— Ладно, — сказал он тихо. — Слушайте.

Он сел, обвил лапы хвостом, и голос его сменился, стал рабочим инструментом. Разведка начала доклад.

— Решётка выходит в их малый переговорный зал, за кабинетом. Слышимость отличная, вентиляция у них новая. В шесть с четвертью туда пришли оба. Флаберович и Якубс. Одни, без халатиков, охрану оставили за дверью. Говорили минут сорок. Пересказываю близко к тексту, я запоминал.

— Сначала обстановку, — сказал я. — Коротко.

— Обстановка богатая, — Паскаль дёрнул хвостом. — Весь день подо мной ходили халатики и носили кофе. Якубс до вечера мельтешил по залу и грыз трубочку от смузи, изгрыз три штуки, я считал. Флаберович не показывался до шести. А в шесть с четвертью они пришли вдвоём, и началось интересное.

— Теперь их разговор, — сказал я.

— Первое. Они всё понимают про этот город, — Паскаль прикрыл глаза, восстанавливая картину у себя в голове, и дальше заговорил в лицах. Актёр в нём работал даже на службе, голоса он снимал с оригиналов пугающе точно.

— «С этим лекарем под боком мы тут долго не проживём, — задребезжал он якубсовским тенорком, дёрганым, с манерной оттяжечкой. — Он нас уже один раз закопал. Он и второй раз закопает, я его глаза на открытии видел, Лекс, он же смотрел на нас, как на анализы!»

Ксюша поёжилась. Похоже было действительно страшно.

— «Второго раза не будет, — сменил Паскаль регистр на холодный флаберовичевский баритон, и в приёмной будто сквознуло. — Закапывать станет некого, пока он опомнится. Работаем по графику, собираем кассу и сваливаем из этой жалкой страны, которая не даёт нам развернуться».

— Он так и сказал, «по графику»? — переспросил я.

— Дословно. У них всё по графику, шеф.

— Сроки, — сказал я. Внутри уже холодело, по старой памяти организм узнавал интонацию, с которой приходят плохие анализы.

— Три недели. Ровно. Флаберович назвал дату, у них уже куплены билеты и что-то оформлено через юристов, я понял не все, там слова были длинные. Но три недели прозвучали четыре раза. Это опорная цифра, шеф. Они под неё строят всё.

— Три недели на одну клинику кассы не соберёшь, — сказал я. — даже с их ценником.

— А вот теперь главное, — Паскаль открыл глаза и обвёл нас взглядом, и никакого актёрства в этом взгляде уже не было. — Клиника напротив, это флагман. Витрина. У них по стране пятнадцать филиалов. Всё бывшее «Здоровое Ядро», вся сеть, они её переформатировали. Прямо сейчас в пятнадцати городах перевешивают вывески на «Эволюционариум». Капсулы уже развезены. Персонал обучен по методичке. Три недели все пятнадцать точек будут гнать конвейер, крутить Ядра до упора всем желающим, по предоплате, с гарантией результата. Потом касса, самолёт, граница. А страна остаётся с поломанными зверями и красивыми буклетами.

Он замолчал. Молчали и мы.

Пятнадцать. Цифра стояла посреди приёмной. Саня шевелил губами, явно пытаясь вспомнить, в каких городах он видел вывеску «Здорового Ядра», когда мотался курьером. Олеся смотрела на меня. Ксюша уже считала, я видел по её остановившимся глазам, и очень хотел бы, чтобы она этого не делала.

Первым голос вернулся к коменданту. Феликс грохнул крыльями, как аплодисментами:

— Подлинное лицо капитала! Выжать все соки из животного пролетариата, разогнать Ядра до истощения и сбежать с награбленным! Требую внести в протокол!

Протокол вести было некому, но возражать никто не стал.

И в эту паузу из стационара пришлёпал Пухлежуй.

Он честно проспал всю разведсводку, но общий сбор и громкие голоса разбудили в нём главный инстинкт его жизни. В зубах он тащил свою пустую миску. Миску он обстоятельно поставил на пол возле Сани, сел рядом и обвёл собрание ясным, полным надежды взглядом.

«…все собрались… это ужин?.. я готов…»

— Не ужин, — сказал я.

Пухлежуй вздохнул, лёг мордой на миску и остался при своих. На всякий случай. Вдруг под шумок.

— Во, боец, — не выдержал Саня. — Страна в опасности, а он с миской.

— Устойчивая психика, — сказал я. — Нам всем есть чему поучиться.

Тишина вернулась.

— Что теперь делать? — спросил Саня. Растерянно, без всегдашнего своего напора.

Саня вдруг замер, и по его лицу прошло понимание, догонявшее его все время.

— Стоп. Мне же вчера… — он посмотрел на Пухлежуя, разлёгшегося при миске. — Мне же этому батону вчера третий уровень сулили. Полчаса пели, потенциал, перспективы… Это они и его бы? В капсулу? На конвейер?

— За девятьсот тысяч, — сказал я. — С гарантией результата.

Саня посмотрел на своего зверя долгим взглядом и молча положил ладонь ему на загривок. Пухлежуй немедленно лизнул его в запястье, у него на любое движение был готов один ответ.

Ксюша сидела очень прямо, глядя в столешницу, и я видел, как у неё шевелятся губы. Она считала. Она умножала в уме одну клинику на пятнадцать, пятнадцать на три недели, и с каждым разом этого умножения лицо её теряло цвет. Потом она закрыла лицо руками.

— Сколько же их… Сколько зверей они сломают… Это же по всей стране… это в каждом городе сейчас кто-то ведёт своего… своего Персика или своего Пухлежуя… и им там улыбаются…

Олеся молча обняла её за плечи. Ксюша беззвучно плакала, осознавая масштаб.

А я стоял перед собственным экзаменом, из тех, что сдают за минуту и без пересдач.

Одну клинику напротив я бы обыграл. Уже обыгрывал, весь мой план работал, Штерн копала, бумага у Комаровой жглась, жалоба Сани лежала под входящим номером, капкан их я вскрыл и обезвредил. Партию на тридцати метрах улицы я вёл и довёл бы, изящно, чужими руками, по всем правилам жанра.

Но пятнадцать городов за три недели не обыгрываются из приёмной в сорок квадратов.

Я перебрал свой арсенал, по-аптекарски. Штерн. Золотой калибр, только бьёт он на дальность одного города, её слово весит в Петербурге и тает за кольцевой.

Комарова. Районный инспектор, вся её власть кончается на границе района, а дальше сидят пятнадцать таких же Комаровых, и половина, будем честны, уже прикормлена.

Жалоба Сани. Тридцать дней на ответ по регламенту, а у нас на всё двадцать один.

Пресса. Она у них своя, я видел логотипы на машинах у их крыльца. Они все куплены.

Тут нужен был другой калибр, и я знал ровно одно место в этом городе, где такой калибр находился.

Фамилия у калибра была короткая.

За Гольдманом стоял должок без срока давности. Срок пришёл.

Часы над стойкой показывали без четверти одиннадцать. Для звонков людям такого калибра время было неприличное, по всем этикетам этого мира. Этикеты подождут, у них впереди вечность, а у зверей в пятнадцати городах впереди было три недели.

Я достал телефон и отошёл к окну. Гудки шли долго, четыре, пять, я уже считал шестой, когда трубка ожила.

— Михаил Алексеевич. Рад слышать. Но я сейчас в отъезде.

— Дело не терпит отлагательств. Срочно.

— Смогу принять завтра с утра, сегодня никак. Извините.

— Я готов лететь к вам прямо сейчас, куда скажете.

В трубке рассмеялись, легко, по-гольдмановски:

— Я не в стране, Михаил… — и смех оборвался.

Пауза. Я слышал её всю, длинную, с фоновым гулом чужого далёкого зала. Человек на том конце пересчитывал вводные. Гордый Покровский, который ни о чем не просил, звонит сам, ночью, и готов лететь. Такие данные Гольдман обрабатывал быстрее любой машины.

— У меня самолёт в Россию, — сказал он другим голосом. — Утром буду. Завтра в восемь ноль-ноль жду у себя.

Отбой.

Я убрал телефон и повернулся к своим.

— У нас есть выход.

— Куда вы звонили? — шёпотом спросил Саня.

— Тому, кто может дотянуться до пятнадцати городов, — сказал я. — Гольдману. Завтра в восемь утра узнаем, дотянется ли.

Ксюша вытерла глаза ладонями, размазав, и кивнула. Саня выдохнул так, будто всё это время не дышал. Олеся смотрела на меня, и в её взгляде вопросов было много, но задавать их при всех она не стала.

— А если он откажет? — тихо спросила Ксюша.

— Тогда буду искать другой калибр, — сказал я. — Но он не откажет. За ним долг, а долги такие люди платят аккуратнее налогов. Это вопрос не денег, больше репутации, единственной валюты, которую они не разменивают.

Феликс приосанился и подвёл черту, как умел только он:

— Когда пролетариату грозит физическое уничтожение, он умеет договариваться даже с олигархией! Временный тактический союз! История такое прощает!

Под эту резолюцию Паскаль, ветеран невидимого фронта, с достоинством придвинул к себе плошку и захрустел диетическим кормом. Хрустел он громко, показательно, всем своим видом сообщая, что настоящий разведчик ест что дают, и пусть это будет на совести командования.

Феликс покосился на этот демонстративный хруст, прошёлся по жёрдочке туда и обратно и вынес постановление:

— За образцовое выполнение боевой задачи объявляю товарищу хамелеону благодарность.

— В граммах объявите, — не отрываясь от плошки, отозвался товарищ хамелеон.

Он заслужил. Мы все понимали, что его торт ждал своего часа.

Олеся перед уходом задержалась у стойки и легонько щёлкнула ветерана разведки по спинке, с уважением.

— Огурец за мной, боец.

— Да-да, запишите за собой, — милостиво разрешил Паскаль, не отрываясь от плошки. — И зелень. Разведка помнит всё.

Расходились молча, каждый уносил свою часть общей тяжести.

Саня вызвался проводить Ксюшу, и никто не стал делать вид, что это из соображений безопасности. Пухлежуй утащил миску обратно в стационар, философски, ужин не состоялся, но состоится завтрак. Феликс остался на посту, и пост в эту ночь, я знал, будет нестись образцово, коменданту думалось лучше всего на боевом дежурстве.

Мы с Олесей шли домой пешком, через остывающий город.

Ночная улица была тихая, из тех летних петербургских, где слышно собственные шаги и чужой телевизор с третьего этажа. Над каналом стояла темнота, молодая, ещё неуверенная, город только заново учился ей после белых ночей. Олеся держала меня под руку и молчала два квартала, а на третьем спросила:

— Расскажи мне всё. С самого начала. Я же половину собираю по кусочкам, вчера «плохо», сегодня труба, ящерица, три недели… Я хочу картину. Целиком.

И я рассказал.

Про вечер открытия, про кабинет с окном на нашу приёмную. И так далее. Всё без утайки.

Олеся слушала, не перебивая, только рука её на моём локте сжималась на некоторых словах. А когда я закончил, она остановилась посреди тротуара, и её передёрнуло, всю, от плеч, крупно, как от глотка испорченного.

— Гадость какая, — сказала она. — Миш, ты понимаешь… вот прямо сейчас, пока мы идём, где-нибудь в Самаре или где у них там… какая-нибудь женщина ведёт своего кота в эту красивую капсулу. За свои деньги. И радуется, что достала запись. И хлопать будет, как та, в жемчугах. Она же думает, что дарит ему лучшее. А она ему покупает…

Она не договорила. Слово она искала, наверное, помягче, и не нашла. Жёсткое произносить не стала.

— Инвалидность, — договорил я за неё. — В лучшем случае.

— А той, в жемчугах… коту этому рыжему… им кто-нибудь скажет?

— Когда придёт к нам, скажем. Раньше она не поверит, от конкурента такое не слушают. Ксюша вчера тот же вопрос задавала, слово в слово.

— Потому что нормальный вопрос, — сказала Олеся.

Мы пошли дальше. Квартал она молчала, потом сказала, тихо, не глядя на меня:

— Миш. Скажи, что у тебя получится их остановить.

Соврать было легко. Соврать было бы даже правильно, по всем учебникам психологии, ночь, усталая женщина, завтра всем рано вставать. Я много лет говорил родственникам пациентов взвешенные, обтекаемые фразы и умел это делать виртуозно.

За прошлую жизнь я просил о помощи дважды. Оба раза для пациентов, оба раза наверх, через головы, и оба раза это стоило мне дороже иной операции. Умение просить в мою комплектацию не входило, и обе мои жизни это только подтверждали.

Ей я врать не стал.

— Сам я эту махину не остановлю, — сказал я. — Одну клинику остановил бы. Пятнадцать за три недели, нет. Поэтому завтра я иду просить помощи.

Олеся посмотрела на меня внимательно, будто сверяла с оригиналом.

Она знала меня достаточно, чтобы понимать, сколько стоит эта фраза человеку, который всю жизнь, обе жизни, привык решать всё сам, своими руками, и просить не умел. Она не стала утешать, подбадривать и говорить, что всё получится.

Она просто сжала мою руку, крепко, обеими своими, и мы дошли до дома молча. Это молчание было лучшим, что случилось со мной за последние два дня.

Уже у подъезда, доставая ключи, она сказала:

— Белую рубашку надень. К таким людям в белом ходят, я в кафе насмотрелась.

Штаб у меня теперь, судя по всему, работал круглосуточно и везде.

Утром город я пересекал на такси, по пустым ещё набережным, и всю дорогу редактировал доклад. Вычёркивал. Эпитеты, оценки, историю вопроса, всё, что человек уровня Гольдмана снимет с меня сам, одним взглядом. К воротам я подъезжал с готовым текстом.

Ворота питомника открылись передо мной без семи восемь.

Охрана была предупреждена, мою фамилию сверили с планшетом, и дальше меня повёл управляющий, встретивший у шлагбаума с той особой ночной корректностью, за которой читался приказ быть любезным и вопросов не задавать.

Питомник просыпался, по дорожкам катились поливальные тележки, у длинных кормушек левого корпуса гомонил молодняк, деля завтрак по праву сильного и наглого, и над всем этим стоял особенный утренний запах больших звериных хозяйств, сено, вода на камне и тёплые перья. Хозяйство было поставлено на широкую ногу, я отмечал это второй раз.

Дорога к административному корпусу шла через крытый вольер, и я знал, кого в нём встречу.

Бастион почуял меня с дальнего конца вольера. По вольеру прокатился шорох, потом мягкий, тяжёлый перестук, и к решётке из утреннего полумрака вышел грифон размером с микроавтобус.

Здоровый, лоснящийся, в новом пере, от того задыхающегося зверя, что бился здесь в конвульсиях с куском кевлара в глотке, осталась только память.

Он подался к решётке всей массой, пригнул голову к моему уровню и издал клёкот. Негромкий, приветственный, таким клёкотом здороваются со своими.

«…живой… тот самый… руки помню…»

— И я тебя помню, — сказал я, не останавливаясь, и на ходу приложил ладонь к подставленному клюву. Клюв был тёплый, как нагретый солнцем камень.

Молодой смотритель с тачкой корма застыл посреди прохода и смотрел на эту сцену круглыми глазами. Чемпион питомника, зверь, к которому персонал заходил по двое и по регламенту, тянулся через решётку за прикосновением, как дворовый кот.

— Вы ему кто? — не выдержал смотритель мне в спину.

— Лечащий врач, — сказал я, не оборачиваясь.

Секунду грифон дышал мне в ладонь, шумно, горячо, зверь весом в лёгкий грузовик умел быть осторожным, как ювелир. Больше нам ничего друг другу говорить было не нужно. Он помнил, откуда у меня право входить в эти ворота без очереди. Я шёл предъявлять это право по назначению.

Кабинет Гольдмана я видел второй раз, и второй раз отмечал одно и то же. Нет ни одной фотографий с нужными людьми, только звери, приглушённый свет, стол и окно во всю ширину, за которым на утренней арене гоняли молодняк. Всё сделано под уютный охотничий дом. Человек, которому нечего доказывать, вешает на стены только то, на что ему хочется смотреть.

Гольдман ждал меня в кабинете.

Он сидел за столом свежий, собранный, в костюме без единой складки, застёгнутый на все пуговицы, и если бы я не знал про ночной рейс, я бы решил, что он высыпался в этом кресле лет десять подряд. Перелёт выдавала одна деталь, двойной эспрессо на столе, вторая чашка за утро, судя по первой, отставленной к краю.

— Михаил Алексеевич, — он указал на кресло напротив. — Восемь ноль-ноль. Цените вы и моё время, и своё слово. Кофе?

— После.

— Значит, действительно срочно, — Гольдман сложил руки на столе. — Слушаю вас.

Я сел и доложил. По-военному, как докладывают наверх, когда счёт идёт на дни, факты, хронология, прогноз, без эмоций и без эпитетов, которые в таких докладах воруют время.

«Эволюционариум» напротив моей клиники. Технология форсированного разгона Ядер в капсулах, собранных без аварийных гасителей, прервать процедуру безопасно нечем в принципе, это конструктивная особенность.

Публичный инцидент на открытии, разгон кота с второго уровня до третьего при трёх сотнях свидетелей, процедура штатная, показатели честные, прогноз мой, массовые сбои разогнанных Ядер и первые смерти через шесть недель от процедуры. И главное.

Разведданные, источник надёжный, деталей раскрыть не могу. Пятнадцать филиалов бывшей сети «Здоровое Ядро» по всей стране переформатированы под ту же вывеску и ту же технологию. Горизонт планирования владельцев, три недели.

За три недели они собирают предоплаты по всей сети, после чего покидают страну с кассой, оставляя за собой тысячи форсированных зверей с приговором отложенного действия.

Гольдман слушал, не перебивая и не меняясь в лице. Оно оставалось спокойным. Один раз он отпил кофе, аккуратно, не спуская с меня глаз поверх чашки.

Я закончил и замолчал. Четыре минуты, как и рассчитывал, доклад уложился без остатка.

Гольдман перевёл взгляд на окно. На улице тренер поднимал в круг молодых грифонов, и они шли нехотя, по-утреннему, цепляя крыльями песок. Он смотрел на них, я не мешал, люди такого калибра думают не тогда, когда молчат, а всегда, молчание у них означает только вежливость к собеседнику.

Пауза стояла недолго. Гольдман поставил локти на стол, сложил пальцы и задал один-единственный вопрос:

— Что вы хотите от меня?

Я смотрел ему в глаза.

Попроси я денег, он кивнул бы, не дослушав, деньги для него были водой из крана. Попроси я совета, получил бы блестящий бесплатный совет. Но у меня в этом кабинете хранился ровно один вклад, и снимать его следовало целиком.

— Я просил у вас на аукционе не денег. Я просил услугу без срока давности. Вот она. За вами должок.

Тишина в кабинете стала звенящей. Где-то за окнами, в глубине питомника, коротко вскрикнул молодняк и смолк. Тренер что-то скомандовал, беззвучно за стеклопакетом.

Эспрессо остывал. Гольдман смотрел на меня, и впервые за всё наше знакомство я не мог прочитать в его лице вообще ничего.

Гольдман ставил чашку на блюдце долго, миллиметрами, без единого звука. Потом поднял на меня глаза и произнёс ровным, непроницаемым голосом:

— В этом случае отдать должок я вам не смогу.