Лекарь 5. Исход

Глава 1. Цена победы

Как описать чувство, когда слились воедино измождение после адской битвы, удовлетворение от победы, горечь потерь и тревожное ожидание следующей угрозы? Все смешалось в единый комок, приправленный нечеловеческой усталостью. Я валился с ног, пытаясь помочь всем раненым.

Когда слышал натужный крик «Лекарь!» заставлял себя не реагировать и сжимал до боли ладони, чтобы не дрожали руки. Я никогда в жизни не видел столько боли и смерти в одном месте. И радости. Ощущение блаженства после каждой спасенной жизни и давало заряд энергии не сдаваться.

– Лекарь, к раненому потребен! – крик Потапа разрезал предрассветную туманную дымку.

Я быстро вскочил, урвав несколько часов беспокойного сна, и пошел быстрым шагом на другой конец полевого лазарета. Какое счастье! Оказалось, что я был не один в неравной борьбе за жизнь и смерть ратников.

Первую ночь после взятия крепости я пережил на исходе последних сил, и только на вторые сутки с радостью обнаружил, что у меня есть помощники. В русской армии была медицинская служба и неплохо организованная.

Когда прошел первый шок после взятия крепости и отряд конников помогал свозить всех раненых, ко мне подошло несколько человек.

– Лекарь, меня Потап звать, – сказал простого вида мужчина. – На ранах стяжки кладу, воевода прислал, сказал рук не хватает. В помощь тебе.

Подумал, что кинуться от радости на шею незнакомому человеку как-то неприлично. Рядом с Потапом стояло еще несколько человек.

– Сидельцы и посошные люди прибыли, – степенно сказал Потап.

«Ну конечно, в русской армии был больничный наряд, – пронеслось в голове. – Ранник имел навыки перевязки ран и обычно сильные руки. Сидельцы выполняли роль санитаров, сидели с тяжелыми больными, давали лекарства, посошные люди носили воду, помогали переносить больных».

Появление небольшой бригады помощников было подарком. Счет раненых шел на сотни, и никакие знания химика из будущего не помогли бы. Хорошо, что Хворостинин во всех своих воинских делах не забыл про раненых и прислал целую бригаду помощников. Обязательно поблагодарю позже.

– Благодарю, Потап, – сказал я искренне. – Раненых очень много, только привозят. Нужно организовать полевой стан, места для лежачих раненых.

Посошные люди и сидельцы явно участвовали в боях в шестнадцатом веке в отличие от меня. Я даже удивился, как быстро все сориентировались и без моих команд. Прежде всего, наносили очень много еловых и сосновых веток. В лесах рядом с Ревелем такого добра было предостаточно.

Раненых размещали недалеко от стен крепости, так как подальше такое количество просто не довезли бы. Приходилось класть побольше хвойных веток, что давало защиту от холодной земли и позволяли создать хоть мягкую подстилку, чтобы не класть израненных людей прямо в снег. Тяжело раненых клали на войлок, части палаток, иногда на собственные плащи.

Показал основы посошным людям, как кипятить воду для перевязок, как кипятить инструменты. Сидельцев учил промывать раны, правильно менять повязки. Льняных полосок катастрофически не хватало, поэтому кипятили несколько раз использованные, с добавлением ивового раствора. Люди сами быстро поняли и кипятили полоски, нарезанные из ткани для палаток.

Больше половины работы удалось переложить на помощников.

– Что случилось Потап? – на ходу спросил я подходя к раннику.

– Раненый в чрево, сабля, кишка задета но вроде цела, – проговорил Потап, и оказался прав, я быстро оценил колотую рану внизу живота.

Подсознательно я пытался скрыть некоторые свои действия, и используемые зелья, чтобы не пугать людей рассказами про антибиотики и антисептики. Да и ярлык черного колдуна не очень хотелось получить.

– Железо калить надобно, рану прижигать, – проговорил Потап.

– Погоди, Потап, – сказал я, присаживаясь и раскрывая сумку. – В европейских странах есть некоторые средства уже, заразу все убивают.

Беспроигрышный вариант. Никто же не знал, что на самом деле происходило в европейских странах. С таким же успехом мог, сказать, что так делают марсиане, эффект бы таким же. Потап закивал с явным уважением.

Я открыл бутылочку с сильным обезболивающим, влил несколько капель в рот раненого, который почти потерял сознание от боли.

– Скажи сидельцам подержать раненого, – сказал я и посмотрел на раненого. – Потерпи, сейчас будет больно, но поможет вылечиться.

Потап уверенным движением держал края рваной раны, я протер обильно края и сколько смог внутри льняной полоской, пропитанной антисептиком. Пытался не обращать внимание на стон раненого, которого с трудом удерживало два сильных сидельца. Так теперь нужно зашить. Антибиотик ввести прямо в рану я не мог в силу отсутствия шприцов.

Достал пропитанные антисептиком льняные нити, приготовленные Агафьей. Я даже не интересовался, чем еще пропитаны нити, кроме раствора, несколько раз убеждался, что в растворахразбиралась намного лучше меня.

– Рана небольшая, но глубокая, – проговорил я. – Нужно наложить шов.

Протер руки антисептиком из бутылочки, взял иглу.

– Видишь? – невольно я показывал все Потапу, понимая, что с таким количеством раненых и будущими сражениями лекарей должно быть намного больше. – Захватываем часть раны, потом с другой стороны, следим, чтобы внутренности не выступали за края раны. Делаем несколько стежков.

Потап внимательно смотрел и как я понял позже, очень быстро учился.

Я достал ланцет, перерезал нить. Еще раз протер рану антисептиком.

– Вот сшили, – проговорил я. – Через неделю только рубец останется.

Достал антибиотик, который старался беречь, на такое количество раненых я не рассчитывал. Да и откуда я мог знать? Я впервые находился на поле сражения. Решил, как только доберусь домой сделаю целое ведро антибиотика и столько же антисептика. Чтобы точно всем хватило.

– Видишь края раны ровно сошлись. Теперь давай наложим повязку, и пропитаем ткань льняную зельем, чтобы не было заразы никакой.

Я наложил повязку из пропитанных антисептиком льняных полосок.

Порадовало, что у Потапа был опыт в работе с ранами, сильные и уверенные руки очень помогали. Мы переходили между ранеными, оказывая необходимую помощь. Посошные люди на удивление очень быстро сооружали подстилки для раненых из веток и сукна для палаток.

Временный лазарет отказался и местом сбора последних новостей. До меня долетали обрывки фраз, по которым я выстраивал полную картину

– Неделю, слышь, еще наши в городе бьются….

– Так в каменных подклетах засели, сволочи, из каждого окна стреляют...

Значит, бои длились еще неделю. Между собой ратники называли это зачисткой, бои шли ожесточенные, отряды защитников, засевшие в каменных домах, подворотнях и подклетах, оказывали ожесточенное сопротивление.

Никто и не ожидал, что жители города сдадутся просто так. О том, что бои были самыми кровопролитными и затяжными, легко было определить по количеству раненых, которых стало в несколько раз больше. И далеко не всех я мог спасти даже с учетом подкрепления в виде больничного наряда.

Также по разговорам я определил, что в Ревеле оставили значительное количество ратников, более трех тысяч. Крепость имела важное значение, как ключевой порт на Балтике, для удержания оставили самых надежных. По правилам ротации оставили те войска, которые не участвовали в штурме, стоявшие с южной стороны, свежие силы, которые зашли в город позже.

Считать раненых не было времени, но потери исчислялись сотнями, и не было времени не то, чтобы отдохнуть, просто остановиться. Лазарет был заполнен криками, стонами. Запах крови смешался с морозной землей.

– Лекаря надобно! – на ходу прокричал сиделец, подбегая ко мне.

Мы с Потапом оставили раненого с зашитой раной на животе, и побежали за сидельцем. Когда подбежали, вначале я не увидел ничего серьезного, пока не посмотрел на руку. Раздробленный и черный указательный палец на руке выглядел совсем нехорошо, судя по всему, после удара тупым оружием. Момент лечения был упущен. Все, началась гангрена.

– Палец мертв, – проговорил я, осматривая руку. – Если мы сейчас не отсечем, гангрена пойдет дальше по руке и по всему телу.

Потап согласно кивнул, стоящие рядом ратники опустили головы.

– Как тебя зовут? – посмотрел я на раненого, совсем еще молодого парня.

– Семен, – промолвил ратник, морщась от боли.

– Семен, – повторил я, смотря прямо на парня. – Поражен всего один палец. Я понимаю, что тяжело будет управлять оружием и в хозяйстве, но выбора нет. Если я сейчас не отрежу палец, зараза пойдет дальше.

Парень немного успокоился и кивнул, понимая все, что я сказал.

«Гангрена, – лихорадочно метались мысли. – Каломель – идеальный антисептик, и немного осталось, но уже поздно. Не поможет. Нужно отрезать. В моей сумке только ланцеты, вот об ампутации я почему-то не подумал».

Потап достал острый нож и небольшую пилку. Конечно, войны были в этом веке и до меня, и все прекрасно знали, как отсекать конечности. Осмотрел нож, очень острый, невольно вздрогнул, когда посмотрел на пилку.

– Костная пилка для рассечения сустава, да, подходящий инструмент, – посмотрел на ранника. – Ты делал это раньше, Потап?

Помощник кивнул головой, но сдержано. В глазах явно метался страх. Спрашивать, что и кому он отрезал времени не было, да и не нужно было.

– Хорошо, я сам сделаю, – вздохнул я, пытаясь прокрутить в голове занятия по хирургии на третьем курсе медицинского института. – Смотри, вот повязка, держи сразу наготове, ткань уже пропитана зельем. Как только я отсеку палец, сразу подашь мне сначала вот эту бутылочку, потом ткань.

Потап выдохнул, обрадовавшись, и передал мне пилку. С помощниками мне всегда везло, и на заводе, и здесь. Посошные, двое мужчин быстро поднесли небольшую колоду из дерева с ровной поверхностью. Отлично.

– Тебе нужно выпить лекарство, – дал я пузырек Семену. – Будет больно, но я постараюсь все сделать очень быстро, хорошо?

Парень кивнул, и глотнул немного зелья. О том, что именно в этом пузырьке для тяжелораненых был добавлен опий, я решил промолчать.

Как говорится, меньше знаешь, лучше спишь.

Я обработал основание указательного пальца антисептиком, протер нож и пилку раствором. И быстрым движением рассек кожу и мышцы, до кости. Думать в такие минуты нельзя, здесь поможет только скорость. Сжав зубы, костной пилкой насколько мог быстро перепилил кость. Хвала небесам, это был палец. Даже не знаю, смог бы я распилить кость руки или ноги.

– Зелье! – коротко сказал я.

Потап был наготове и быстро дал пузырек. Я плеснул немного антисептика на рану, Семен застонал от боли, но сдержался.

– Повязку! – Потап подскочил и стал сам забинтовывать руку, довольно умело, перехватывая отсеченное место и закрепляя повязку на кисти.

– Семен, нужно еще выпить зелье! – протянул я ратнику антибиотик.

Времени и сил рассказывать всем, что такое антисептик и антибиотик, не было. Да и необходимости в этом не было. Однако я заметил, что Потап внимательно следил за всеми моими действиями и за тем, что лежит в сумке.

Как хотелось бы написать, что так мы и ходили бригадой по лазарету с несколькими сотнями раненых и чудно всех исцеляли. Не смешно.

Люди умирали быстрее, чем мы успевали подойти. Агония, боль, крики и море крови – вот какие останутся воспоминания после победной битвы.

Сразу после первого обхода начинался второй, смена повязок, новые раненые, лекарства. Пока запас еще был, но я с ужасом думал, что буду делать, когда закончится антисептик и антибиотик, и главное – льняные полоски.

После очередного обхода решил отдохнуть хоть немного. Дал ценные указания Потапу, который реально учился прямо на ходу. Сейчас все уляжется и обязательно научу ранника разным приемам, чем больше будет лекарей на войне, тем лучше. Прошелся немного в сторону леса, вдыхая морозный воздух.

Звук конских копыт услышал издалека. Когда закончится весь этот ад, обязательно вернусь к вопросу, почему я слышу и вижу на огромном расстоянии и почему совершенно не мерзну. Сейчас просто не было сил.

– Приветствую, лекарь, – по глубокому мелодичному голосу я понял, кто подъехал, резко повернулся и невольно вытянулся.

С коня спрыгнул государь царевич Иван Иванович, следом за ним спрыгнул Хворостинин. Когда приезжает начальство, всегда не к добру.

– Приветствую, государь царевич Иван Иванович, приветствую, воевода Хворостинин, – сработала привычка приветствия с университетских времен.

– За зелье твое огненное, за состав победный, врагам на погибель, земле русской на оборону, благодарность государева тебе, лекарь, – проговорил официальным тоном царевич Иван Иванович. – Служба твоя не забудется!

Я постарался скрыть улыбку, в адской суете с ранеными, не было времени подумать. Мы и правда пробили восточную стену так быстро только благодаря тому, что орудия заряжали кордитным порохом. Да и гранаты сыграли основную роль, завал после пролома стены разнесли очень быстро.

– Здесь не только моя заслуга, царевич Иван Иванович, – поспешил я с объяснениями. – Как известно, промысел пороховой налажен в Старице, мастера великие русские день и ночь работают на победу русской армии. Литейщик Старицкого пушечного двора великое дело сделал, нашел способ как стволы на орудиях укрепить да ручные метательные ядра сделать.

Иван Иванович кивнул, Хворостинин едва заметно усмехнулся.

– Умножить надобно промысел сего состава огненного во много крат, – деловито сказал царевич. – Скажешь, что надобно, соберем подмогу.

– Расширить производство порохового зелья можно, даже в несколько раз, – я быстро включился в обсуждение. – Нужно увеличить количество работающих людей, усилить добычу и закупки сырья, расширить цеха. В будущем, можно строить по образцу новые промыслы в других городах

– Умножение огненного состава через заведение новых дворов и сбор людей и припасов, все сотворим, – уверенно сказал Иван Иванович. – За радение твое лекарь, что даровало победу, награда государева положена.

– Служить своей стране уже большая награда, – невольно вырвалось. – Благодарю, государь царевич. Надобно и лекарское дело усилить, на такое количество раненных нужно готовить намного больше лекарств, ткань льняная для перевязок почти закончилась, помощников надо много больше.

Заставил себя заткнуться. Привык по кабинетам чиновников ходить и выбивать все нужное для кафедры. Здесь все-таки будущий государь страны стоит, и тут я со своими жалобами, того не хватает, и другое надобно.

На удивление Иван Иванович не разозлился, и внимательно слушал.

– Воеводам поручу оказать тебе всякое вспоможение в деле врачевания, – уверенно сказал царевич. – Из казны государевой золота выделим.

– Огромная благодарность, государь царевич, – сделал я легкий поклон.

Очень обрадовался. Я не собирался разбогатеть на деньги из казны, зато появлялась возможность закупит все необходимое и в нужном количестве. Я же прекрасно знал, что будут еще сражения, намного хуже настоящего.

Царевич и воевода попрощались и быстро уехали.

– Лекарь! – сколько я не пытался привыкнуть, но все равно замирал, когда слышал этот крик, особый, натужный, обычно перед самым концом.

Я почти бегом побежал на крик, узнав голос помощника.

Когда подбежал, Потап сидел рядом с ратником и держал руку на животе. Бегло осмотрел, бывалый воин, немолодой. С огнестрельной раной.

Можно было и без рентгена определить, что пуля вызвала внутреннее кровотечение. Сразу понял, что ничего я сделать уже не смогу. Мелкая дрожь сотрясала все тело раненого, вспомнил угасающие глаза Бельского.

Смерть оказывается можно понять по глазам, по потухающему блеску.

– Потап, идите помогайте другим раненым, здесь я сам справлюсь, – не знаю, как я принял очень странное решение, чисто интуитивно.

Потап явно обрадовался и ушел с посошными помогать остальным.

Я достал пузырек с опием, дал раненому отпить. Он благодарно кивнул.

– Благодарю, лекарь, – прошептал ратник. – Не страшно мне, ибо Ревель-град взяли. Так и молви государю, бились мы честно, не щадя живота своего.

С трудом удалось сдержать слезы. Я не мог себе позволить плакать над каждым убитым, но именно этот пожилой мужчина вызвал боль и гордость за непобедимый русский народ. Перед самой смертью он радовался, что смог отдать жизнь за государево дело. Пока другие смело предавали страну.

Не знаю, что мной руководило в тот момент. Я рывком снял с шеи крест, подаренный Елисеем, правой рукой сжал руку умирающего, и левой рукой приложил крест на живот, на место раны. Посмотрел прямо в глаза.

Был морозный день, может солнечный луч как-то преломился. Сначала я почувствовал жжение в левой ладони, крест страшно нагрелся, затем увидел яркий рубиновый блеск, пробежавший искрой по закрывающимся глазам.

Усталость, наверное. И не такое может померещиться.

Глава 2. Холодное исцеление

Спать приходилось урывками. Я впервые ощутил, что мозг не может остановиться хотя на секунду. В голове стоял страшный гул, в котором все смешалось. Поймал себя на том, что слышу крик раненого, вскакиваю, судорожно думая, что на этот раз, и понимаю, что слышу отзвук прошлого.

Потап очень быстро учился, да и остальные помощники легко принимали все нововведения. Мы договорились спать по очереди, после очередного обхода раненых я оставил Потапа и пошел, чтобы хоть немного отдохнуть. Не очень получилось. Мне казалось, что кровь раненых впиталась в кожу, и я никогда не смогу отмыться. Запах пепла ощущался на языке, и все тело казалось тяжелым, словно впитывало боль, агонию и страдания.

Я отошел подальше и смотрел на крепость, где постепенно становилось все тише. Шел уже пятый день после взятия Ревеля, и звуков выстрелов было все меньше. Заставил себя несколько раз сжать и разжать ладони, которые свело судорогой от постоянного держания то скальпеля, то иглы.

«Нужно собраться, не время для отдыха», – приказал себе мысленно.

Мозг метался в поисках лучшего решения относительно раненых. Я понимал процедуру переправки, но далеко не всех можно будет везти. Наиболее логичным было организовать больницу в захваченном городе.

«Размечтался, – нахлынули дикая усталость и реализм. – У меня ничего нет даже для элементарного приемного покоя, и взять в общем-то негде. Хотя от антисанитарии умрет гораздо больше людей, чем от ранений».

Исторически в подобных битвах, и в русской армии в том числе, гораздо большие потери были не от выстрелов или ранений. Гангрена, язвы, и все прочее. Организовать хотя бы кипячение, да сушку чистых льняных полосок уже было бы спасением. Одежду опять же можно отстирать от крови и грязи.

– Лекарь, надобны льняные ветоши, дабы раны перевязать, – раздался голос одного из сидельцев, помогающего ухаживать за ранеными.

– Да, я знаю, – проговорил я, лихорадочно думая о том, где брать еще ткань для перевязки раненых. – Немного осталось в палатке, возьми.

Посошные люди постоянно кипятили любую ткань, что удавалось найти, любая одежда разрывалась на тонкие полоски для самодельных бинтов. Проблема была с сушкой, на январском то морозе. Постоянно жгли костры, только для перевязки ткани все равно катастрофически не хватало.

Подходя к палатке, я старался не смотреть на огромные корыта с окровавленными полосками. Все сливалось в сплошное багровое марево.

«Нужно идти к Хворостинину, мы так долго не продержимся и все, кого удалось спасти, умрут от переохлаждения или заражения, – подумал я. – Выход один. Могу не могу, нужно заносить раненых в город».

Все же удалось несколько часов поспать, на рассвете, как обычно, меня разбудил Потап. Я пошел проверять все раненых, с твердым намерением после обхода пойди к Хворостинину и царевичу, и требовать заносить раненых в город. Сначала нужно было правда найти подходящее здание.

Обход раненых вызывал двойственные ощущения. Когда подходил и видел, как выздоравливал ратник, которому ампутировали палец, возникало ощущение легкости, казалось, что все тело наполняется горячей энергией и невольно хотелось улыбаться. Ощущение того, что смог помочь, не сравнить ни с чем. Но когда подходил к остывшему трупу, зная еще при оказании помощи, что ничего не могло помочь, в горле возникал ледяной ком, который было не проглотить. Сердце на время замирало и казалось тяжелым.

Осматривая раненых, проверял, прежде всего, степень заражения, всем давал выпить антибиотик, раны еще раз обрабатывал антисептиком.

Невольно остановил шаг перед палаткой, в которой вечером прощался с пожилым ратником. Запало почему-то в душу, в глазах защипало.

– Поклон тебе лекарь, – раздался хрипловатый голос. – Вызволил с того света, считай. Дай, Господи тебе здравия.

Бешеный пульс я почувствовал позвоночником. Я точно узнал голос. Последнее время я не только мог слышать на далеком расстоянии, обостренный слух позволял различать малейшие различия в интонации.

Говорил ратник. Тот самый. Которому к колотой ране, разорвавшей тонкий кишечник, я вчера вечером приложил серебряный крест. Рана была маленькой, и разрезать живот в надежде сшить тонкий кишечник на морозе в палатке я не решился. Помочь раненому я не мог. Вовсе не пытался взять на себя роль священника, хотелось хоть что-то сделать для умирающего.

Я повернулся и подошел к лежащему на хвойных ветках и кафтане ратнику. Невольно под рубахой сжал левой рукой крест, висевший на шее. То, что вчера крест сильно нагрелся в руке я помнил. Яркий красноватый блеск, пробежавший по глазам ратника, я принял за последний, смертельный.

– Встал ратник, от раны оправился, уже и хлеб вкушал, скоро на ноги встанет, – раздался за спиной радостный голос Потапа.

– Я вижу, – слова буквально застряли в горле. – Как ты себя чувствуешь? Боль ощущаешь где-нибудь?

Тупее вопросов, конечно, нельзя придумать. Но я физически не мог запустить собственный мозг. Понятия не имел, о чем спрашивать в таком случае. Как за ночь сросся проколотый тонкий кишечник? Почему ты не умер?

Я не мог ошибиться, рана была смертельной, и не только я это понимал.

– Благодарствую, лекарь, живот лишь мало побаливает, – повернулся ратник на самодельной лежанке. – В здравие помаленьку прихожу.

Наконец заставил себя присесть и осмотреть пожилого ратника.

Развязал повязки, чтобы осмотреть рану. Заранее готовился не выдавать реальных эмоций, чтобы никого не пугать. Люди верующие, и не разбираются в том, задеты ли внутренние органы или нет. Выздоровел, и слава Богу.

Я же ощущал мелкую дрожь в руках, поднимающуюся по всему телу. Разумеется, было очень холодно, только каким образом только вокруг раны образовался едва заметный след, покрытый чем-то вроде инея? Вокруг раны сантиметров на пять по окружности кожа казалась просто ледяной.

«Это же прямая моя специальность, – мозг заработал самостоятельно, выдвигая единственно возможные логические объяснения. – Кровь «северных людей» является результатом тысячелетий эволюции в радикальных условиях, экстремальных и сильно отличающихся от наших. Возможно, повышенная радиация, да и у северных людей явно другие биохимические свойства. При слиянии с археями, любой живой организм моментально бы умер. Северные люди же выжили. Клетки-носители стабилизируют клеточные мембраны и предотвращают массовую гибель клеток, некроз, вокруг раны».

Я медленно ощупывал почти затянувшуюся рану, пытаясь не обращать внимание на собственный мозг, выдвигающий невероятные гипотезы.

Только и других объяснений у меня не было. То, что в центре креста темно-рубиновым цветом переливалась редкая кровь давних предков Елисея, закрытая в непроходимой капсуле, я понял сразу. Как только подросток протянул крест, я знал, что это такое но запретил себе думать о всяких чудесах. Мистика не особо помогала среди сотен израненных и умирающих людей.

– Вот здесь не болит, когда нажимаю? – рискнул я и с силой надавил на место предполагаемого разрыва кишечника.

– Не болит, так потягивает малость, – проговорил ратник.

– Хорошо, – ничего не смог придумать, ни что спросить, ни что сказать.

«Это не магия, чистая биотехнология, – мозг бывает сложно выключить. – Кровь содержит микроклетки, которые выступают носителями, способными проникать внутрь и доставлять нужный груз. Я же полжизни провел в разработках инструментов, как при помощи клеток доставлять лекарство к внутренним очагам поражения. Здесь же пожалуйста, святой крест».

Невольно вспомнилось изречение Корнелия, что побеждать силу черного ордена можно только силой «святого креста». Ну кто бы знал, что старец как всегда окажется прав. Мне нечего было сказать. Ратник оправился после смертельного ранения, и как бы странно это ни звучало, проколотый кишечник затянулся после приложения святого креста. Потрясающе.

«Если я был прав изначально, и в крови северных людей, кем бы они ни были, есть археи-экстремофилы, – мысли неслись на огромной скорости. – Значит кроме заживления, крест является мощнейшим антибиотиком и противовирусным препаратом. Разумеется, археи убьют любого другого носителя, всех микробов и бактерий. Главное, как бы не убили носителя».

Времени на размышления в русле передовой медицинской технологии не было. Сказать честно, я прекрасно все это знал задолго до похода, только не мог серьезно рассматривать настолько неправдоподобные гипотезы.

– Лекарь, ветоши вконец не стало, раненым перевязывать нечем, – вырвал меня из рассуждений грубоватый голос одного из сидельцев.

Насущные проблемы быстро вытолкнули вопросы о том, как выжил ратник после ранения. Этап агонии и боли завершился, первую помощь всем оказали. Теперь мне либо нужна цистерна каломели, чтобы залить все сильнейшим антисептиком, или лазарет внутри крепости.

– Потап, принесите все, что осталось в моей палатке, – повернулся я к раннику, который стоял за спиной. – Наложите кому нужно новые повязки, я пойду к воеводе просить перенести раненых в крепость. Мы так не выживем.

Потап заметно обрадовался, побежал выполнять поручение.

– Держитесь, – посмотрел я на выжившего ратника.

– Бог в помощь, лекарь, – ратник поднял руку и перекрестил меня.

По дороге невольно сжимал крест под рубахой и пытался успокоиться. Что же происходит? Может попробовать еще раз приложить крест к сильным ранениям? Вроде смешно, но не повредит же, верно?

Я быстро шел к крепости, осматриваясь невольно по сторонам, вспоминая, как Бельский спас меня от верной смерти. Увидел Крапивина.

– Господин Крапивин, – обратился я к боярину. – Мне нужно срочно поговорить с воеводой Хворостининым, где он может находиться?

– Знамо где, в ретуши главной, – посмотрел на меня внимательно Крапивин. – Тебе зачем воевода надобен?

– Нужно срочно организовать лазарет внутри крепости, – выпалил я. – Скоро возникнет угроза эпидемии, раненые лежат на морозе, всех не перевязать, повязки закончились, на кострах все не высушить. Здание нужно, чтобы перенести раненых и оказать уход. Иначе будет много смертей.

Крапивин внимательно меня слушал, согласно кивал.

– Воевода и начальные люди в ратуше, – повторил Крапивин. – Мои конные стрельцы дозор держат. Пойдем, проведу, без спросу не пропустят.

«Разумеется, ратуша символ власти, – мелькнула мысль. – После захвата воевода и царевич должны находится там, чтобы продемонстрировать полный переход власти к русской армии. Резиденция для высших чинов».

Возле центральной ратуши и правда был кордон стрельцов, и конных и пеших, вооруженных пищалями. Понятно, со дня взятия крепости прошло меньше недели, нельзя было подпустить к руководству страны защитников.

Спасибо Крапивину мены проводили по крутой винтовой лестнице в прохладный каменный вестибюль. За которым, как я понял, начинался большой зал, где проводились городские заседания. На удивление, я совсем не переживал, не потому, что несколько раз говорил с царевичем и довольно хорошо знал Хворостинина. Привычка осталась с времен выбивания денег и оборудования для кафедры. Когда не для себя, просить легче. Здесь же речь шла о смерти сотен раненных, поэтому настроен я был очень решительно.

Я зашел в зал, в центре за столом сидел Иван Иванович, слева сидел Хворостинин, увидел Сицкого и других военных начальников. Все взоры устремились на меня. Только сейчас понял, как я выгляжу. Поменять одежду или даже просто помыться ни времени, ни возможности не было.

На фоне огромного зала с огромным дубовым столом, с высокими стенами, с горящими красивыми каминами выглядел я немного не в тему.

Кафтан, пропитанный кровью и дымом костров, растрепанные волосы, помятое лицо. Пытаться приводить себя в порядок уже было поздно, я выдохнул и слегка поклонился. Нужно же соблюдать ритуалы.

– Зачем пожаловал, лекарь? – пристально посмотрел Хворостинин.

– Государь царевич Иван Иванович, воевода Хворостинин, – начал я с полного приветствия. – Ситуация с ранеными очень тяжелая и очень скоро может быть слишком много смертей. Закончились вся ткань для перевязки, на улице очень холодно ночью, может начаться инфекция и повальная смерть.

Нехорошо заканчивать разговор на смерти, но мне нужно было получить разрешение на лазарет. В ход, как говорится, пошли все карты.

– Что надо делать, говори прямо, лекарь, – произнес царевич.

Я внутренне усмехнулся. Талантливый и мудрый руководитель. Прекрасно понял про пугающее вступление, за которым последует просьба.

– Государь царевич нужно срочно организовать лазарет внутри крепости, в здании, – выпалил я на одном дыхании. – Иначе ратники погибнут не от ран, а от холода и инфекции. Выделите здание, желательно каменное. Площадь должна быть большая, может склады сохранились или несколько больших домов рядом. Нужно, чтобы во дворе был колодец, вода нужна обязательно, чтобы стирать перевязочные материалы, должно быть хорошее отопление – сушить все нужно очень быстро, и хорошая вентиляция.

Невольно сжал ладони, в горле пересохло. Как-то неправильно раздавать поручения будущему государю страны и военным начальникам.

Хорошо, что с самого начала я не ошибся. Иван Иванович кроме хорошего аналитического ума и смелости, имел доброе сердце. На лице отразилась искренняя забота по поводу того, что могут погибнуть люди.

– Выделить лекарю лазаретную избу в нижнем городе, – командным тоном произнес царевич. – Отвести палаты, исполнять во всем слово лекаря. Приставить к лазарету стрелецкий караул. Два десятка, сменой, дабы берегли накрепко. Без дозору никого внутрь не пускать, там раненые и припасы.

Получилось. Особенно порадовало, что все отдается под мое личное командование, ну и охрана явно будет не лишней. Первой мишенью, куда сунутся выжившие озлобленные защитники крепости будет именно лазарет.

Сразу встал воевода Сицкий, не знаю, как распределялись здесь роли.

– Будет исполнено! – коротко сказал воевода и вышел из-за стола.

– Лекарь, – прозвучал мелодичный голос царевича. – Береги людей ратных во всем, сделай все, что сможешь. На тебя одна надежда ныне.

Теплая волна долга и благодарности разлилась по всему телу, внутри что-то щелкнуло. Не знал, что ответственность можно ощутить в буквальном смысле. Я смотрел поверх головы царевича и видел мечущиеся золотые всполохи вперемешку с ярко-красными, признак сильного волнения.

– Я сделаю все, что в моих силах, господин царевич, – голос все же слегка дрогнул. – Ратникам будет оказан самый лучший уход и лечение.

Царевич кивнул, Сицкий и я вышли вместе из зала.

В приемной стояло множество военных, среди них стоял Крапивин, видно ожидая меня, чтобы обратно проводить сквозь кордон стрельцов.

Я повернулся к воеводе Сицкому, на ходу приняв решение.

– Можно назначить головой стрелецкого караула к лазарету боярина Ивана Крапивина? – быстро сказал я. – Чтобы охранял и помогал в лазарете?

Сицкий едва заметно кивнул, не задавая лишних вопросов.

– Боярин Иван Крапивин, к лазарету приставить стрелецкий караул, – громко сказал Сицкий. – Два десятка в две смены. Никого без слова лекаря внутрь не пускать. Беречь накрепко раненых и припасы. Исполнять!

– Будет исполнено! – Крапивин вытянулся и поклонился воеводе.

– Ну лекарь, сказывай, чего делать надобно, – с иронией сказал Крапивин, пока спускались по лестнице. – Приказали беречь лазарет пуще глаза. Так что сказывай, кого пущать, кого нет, наше дело сторожить.

– Сначала нужно найти подходящее здание, – ответил я. – Давай с небольшим отрядом пройдем по городу, выберем дом для лазарета.

«Надеюсь, Крапивин не спросит, почему именно его отряд к лазарету приставили», – подумал я, когда мы вышли из ратуши и быстрым шагом пошли в город в поисках подходящего места под лазарет.

Сложно сказать, чем я руководствовался. Скорее всего, интуицией, которая и раньше никогда не подводила, сейчас же стала намного сильнее.

Честно хотелось, чтобы рядом был человек, которого хоть немного знаю, да и отряд Крапивина привозил всех раненых из крепости.

Мы в сопровождении пяти стрельцов с пищалями обходили город, чтобы подобрать нужное помещение, нужна была большая площадь, отопление, вода. Даже не знаю, что именно привлекло мое внимание.

Обостренное зрение сильно помогало. Заметил мелькнувшую тень за окном здания. Ощущения угрозы не возникло, значит стрелять пока не собирались. Но я был уверен, что следили за мной. Ну и пусть. Не было у меня сил одновременно думать, как спасти сотни раненых и о посланцах проклятого ордена. Хотели бы, уже давно убили бы. Значит, есть другие планы.

Глава 3. Огневая засада

Вопросы о планах адептов проклятого ордена быстро отошли на задний план. Было множество других вопросов, которые нужно было срочно решить. Иван Крапивин оказался отличным руководителем отряда, он обеспечил ратников отличным вооружением, отборными скакунами и добротными теплыми одеждами. Насколько я знал, боярин Крапивин занимал высокий чин в русской армии, численность отряда составлял примерно две сотни человек.

Мне в который раз повезло работать с умным человеком и блестящим полевым командиром. В армии были отряды и побольше, до четырех сотен ратников, но сложные маневренные задачи поручали Крапивину. Он обладал мощным аналитическим мышлением, замечая любые детали в окружающей среде и мгновенно выстраивая эффективную стратегию. Разведка, захват важных объектов и другие поручения выполнялись безукоризненно.

– Двое вперед, на полкона, остальные за мной, – скомандовал Крапивин, как только мы отошли от ратуши. – Четверо по бокам, пищали наготове. Прикрывайте лекаря. Нынче лекарь дороже зелья огненного.

«На полкорпуса, – пронеслось в голове. – Понятно, командир высылает дозорную пару в разведку, для обнаружения возможных угроз».

Отряд Крапивина считался сводным, в котором были и конные и пешие стрельцы. Конных стрельцов было примерно пятьдесят человек, личная охрана Крапивина, пеших стрельцов было примерно полторы сотни.

Кроме охраны боярина конники ездили с донесениями к другим воеводам, держали патруль вокруг крепости. Я был очень доволен тем фактом, что прекрасно вооруженные и опытные ратники будут охранять подступы к лазарету.

– Обыщите переулок до конца, – обратился Крапивин к конникам.

Реакция военных сильно отличалась от моей, да и что можно требовать от ученого? Единственным преимуществом были обострившиеся способности органов чувств. Я видел и слышал то, что не могли видеть и слышать другие.

– Лекарь, за тобой следят, – сказал Крапивин, внимательно осматривая окружающие дома. – Стрельцы, приступить ближе. Быть наготове!

– Я знаю, – сказал ровным голосом. – Пусть следят.

Крапивин быстро посмотрел на меня сверху, так как сидел на лошади, брови взметнулись вверх. Но на разговоры, почему за мной следят и почему меня это мало волнует точно не было времени. Да и сил уже не осталось.

Мы довольно долго выбирали здание для лазарета. Увидев несколько каменных, не сильно пострадавших зданий, я остановился.

Пройдя под конвоем лабиринт узких улочек мы вышли на площадь, с которой шел путь в гавань. Прямо перед нами, рядом друг к другу стояло три длинных каменных здания, одноэтажных. Здания были накрыты черепичными крышами. Городские склады, в которые привозили товары с кораблей.

– Голова Крапивин, – сказал я громко. – Вот каменные склады, почти не разрушенные, должны отлично подойти для лазарета. Толстые стены строились для защиты от бури и пожаров, явно должен был колодец во дворе и, разумеется, есть выход к морю, для транспортировки позже может пригодиться.

Я невольно ускорил шаг, чтобы подойти к зданию, но остановился

– Лекарь, стой! – резко сказал Крапивин, повернувшись к конным стрельцам. – Конный в объезд! Объехать здание кругом! Обыскать все закоулки, заглянуть во все провалы! Улицы накрепко осмотреть!

Группа на конях быстро рванула объезжать здания. Мы остановились.

– Годится, – Крапивин, не слезая с коня, окинул массивные стены складов пристальным взглядом. – Здание крепко, стены прочны, окон мало.

Я не успел открыть рот, чтобы сказать, что склады отлично подходят для целей лазарета и главное, находятся прямо у моря. Рядом раздался резкий сухой щелчок, как будто твердый маленький предмет ударился о камень.

– Бьют с верховины! – крикнул Крапивин, выхватывая пищаль из седельного чехла. – Встать в круг! Лекаря – в середину! Коней – под стену!

Наблюдать за взрывами пушек и метальщиками гранат все-таки намного легче, чем самому оказаться в центре уличной перестрелки.

Выстрелы шли слева, от здания находящегося примерно на расстоянии пятидесяти метров. Отряд Крапивина, натренированный месяцами военных походов, буквально взорвался движением. Кони, почуяв опасность, беспокойно вздыбились, спешившиеся стрельцы разворачивали коней и прижимали к глухой части стены, чтобы укрыть от выстрелов. Стрельцы в мгновение ока образовали живое кольцо. Я застыл в самом центре, как объект защиты, наблюдая за слаженными действиями ратников, как в немом кино.

Стрельцы быстро занимали боевые позиции перед зданием, падали на одно колено и ставили пищали на сошки – легкие переносные подставки, чтобы упереть пищали. Пищали быстро клали на сошки и поднимали вверх, прицеливаясь. Подготовка к стрельбе заняла секунд тридцать, не больше.

По направлению вверх поднялся лес пищалей, упертых в сошки.

– Первая очередь пали! – раздался голос командира, пятидесятника, который управлял полусотней пеших стрельцов.

Грохот был оглушительным. Клубы едкого дыма моментально застлали улицу. Сверху посыпалась щепа с оконной рамы, где сидел вражеский стрелок.

Я застыв наблюдал за слаженными действиями пеших стрельцов, не зная некоторых деталей. Я все думал, как удается быстро перезарядить оружие. Оказывается проблема заряда пищалей решалась очередями. Процесс был последовательным, чтобы вести непрерывную стрельбу по противнику.

– Назад! Заряжай! Вторая очередь – вперед! – короткие резкие команды.

Первые стрелки очень быстро отползли назад, оставив сошки и судорожно доставая из сумок заряды. Пока стреляли первые, вторые были наготове, к сошкам мгновенно метнулись стрельцы с заряженными пищалями.

– Вторая очередь! – прокричал командир. – Пали по слуховому окну!

Первый выстрел и раздался из слухового окна. Раздался снова оглушительный треск пищалей, и густой дым окутал место перестрелки.

Я отошел от первого шока и наблюдал. Стрельцы метко стреляли по целям. Я заметил дымящиеся бойницы и слуховое окно. Значит, попали.

Вторая очередь метнулась назад, вперед вернулись первые стрельцы, с заряженными пищалями. Стрельба велась прицельно, беглым огнем. Попасть в людей на чердаке и за закрытым забором было практически невозможно, адская стрельба выполняла другую цель – напугать и подавить.

Выстрелы с чердака прекратились, значит защитники отползли от окон. Вот кому в отряд точно нужно несколько метальщиков гранат с кордитом.

Зато раздался свист пуль с разных сторон, не сверху, значит защитники рассредоточились и разошлись по зданию или по двору за забором.

– Третья десятка, на левый фланг под прикрытие! – раздался приказ Крапивина. – К пищалям! Огня не открывать, на руках готовь!

Стрельцы быстро рассредоточились вдоль здания, откуда шла стрельба, воткнули сошки и разместили пищали. Орудия все были направлены горизонтально к земле, прицел шел не вверх, но в щели забора, в нижние окна.

– Первая очередь! – крикнул пятидесятник. – Пали по окнам!

– Вторая очередь! – почти сразу же раздался приказ другого пятидесятника. – Пониже цель! Бей по щелям в заборе и по подошве!

Грохот оглушил снова, и плотная стена дыма заняла гораздо большую площадь. По направлению выстрелов я понял, что подошвой называлась самая нижняя часть стены, соприкасающаяся с землей. Стрельцы сразу же перезаряжали пищали и очень грамотно менялись очередями, порядок был идеальный.

От наблюдения за стрельбой отвлек громкий возглас.

– Лекарь! – я резко повернулся на голос. – Стрельца задело!

Ратники реагировали на одни объекты, выстрелы и все такое, лекарь же мгновенно группировался, когда слышал про ранение. Я пригибаясь метнулся за вторую очередь, подбегая к ратнику, лежащему на земле и опирающемся на руку. Кровь в верхней части бедра, только бы не глубоко!

– Дай осмотреть, – я присел, разрезал ланцетом часть ткани. – Повезло тебе, пуля скользнула мимо, ранение ушибное, быстро заживет.

Мало осталось лекарств, быстрей бы добраться бы до лазарета, попробую найти компоненты нужные в городе и сделаю растворы, какие смогу.

Я открыл сумку, достал антисептик, плеснул на льняную полоску, тщательно обработал рану. Ратник застонал, напрягся и стиснул зубы.

– Потерпи, сейчас легче станет, – проговорил я, скручивая ветошь в несколько слоев и обильно поливая отваром из трав по рецепту Агафьи.

Обязательно узнаю точный рецепт. Выверенный раствор антисептика, приготовленный лично мной, оказывал такое же действие как ивовая настойка Агафьи. Сильно сомневаюсь, что в отваре была только листья ивы.

Обмотал ногу, достал пузырек, дал ратнику глотнуть несколько капель обезболивающего. Чтобы смог добраться до лазарета.

Уличная перестрелка длилась не более получаса. Конные и пешие стрельцы Крапивина представляли собой один из лучших отрядов. Все быстро собрали пищали и выстроились рядами, ожидая команды, чтобы идти в здание.

Конные стрельцы, отправленные в дозор, объехав все три длинных помещения, доложили Крапивину, что опасности нет. Тоже странно, почему защитники не засели в самих складах? Очень хорошо, что я об этом подумал.

Интуиция меня и в прошлой жизни не раз помогала увидеть то, чего в упор не видели другие. Сейчас же способности, о которых я запрещал себе думать, сыграли решающую роль. Я не только видеть и слышать мог на далеком расстоянии, недостижимом для обычного человека. Все виды восприятия, включая, обоняние обострилось в сотни раз. Живой индикатор.

– Всем стоять! – я не узнал собственный хриплый крик. – Никому не заходить в здания! Потушить все факелы! Отойти подальше! Немедленно!

– Выполнять, что сказал лекарь! – хорошо, что у Крапивна была быстрая реакция, как у всех талантливых военных руководителей.

Конные стрельцы и пешие отошли метров на пятьдесят от зданий.

Что я почувствовал? Запах. Химик не мог не узнать едкий щелочной запах селитры, смешанной с дегтем. Смесь не взрывается, но как только кто-то бы зажег первый факел, все полыхнуло бы огнем. Дело было не только в огне. Смесь выделяет едкий, удушливый дым. Мы бы физически не успели вынести раненных, сгорели бы заживо и плюс ко всему отравились страшно ядовитым газом.

– Что там, лекарь? – Крапивин соскочил с коня.

– Гигантский запал, – процедил я, чувствуя резкие удары собственного сердца под лопаткой. – Здание пропитано селитрой и дегтем. Смесь воспламеняется мгновенно. Как только кто-то зажжет огонь, все, кто внутри здания превратятся в один большой факел. Дым от такой отравы смертельный.

Крапивин молчал, но побелевшее лицо и сжатые руки говорили о том, что он напуган. Сжатые скулы ходили ходуном. Военные не боятся стрельбы и открытого боя. Но вот подобные подлые штучки с огневой смесью, которые могли легко убить отряд в двести человек, надолго могут выбить из колеи.

– Ты мне отряд спас, лекарь, – проговорил Крапивин.

– Я же обещал, что помогу, – бросил я на ходу, прокручивая в голове все необходимые шаги для решения ситуации.

– Крапивин, – посмотрел я прямо на боярина, времени на расшаркивания не было, – Ситуация опасная, загореться все может в любой момент. Нужно чтобы твои ратники четко выполняли все мои команды. Спорить некогда, понимаешь?

В голове проносились возможные действия. Полностью удалить селитру я не смогу, не те условия. Главное сейчас – не дать смеси воспламениться.

– Никакого огня! – громко сказал я. – Потушите все, что горит, быстро!

«Так, селитра сильный окислитель, нужно лишить способности к быстрому горению, – мозг на удивление работал четко. – Нужно увлажнение».

– Вода! – крикнул я. – Нужно очень много воды. Можно мерзлый снег, бочками заносим внутрь зданий и выливаем на пол и на стены. С огнем не подходить к зданию, кто курит, потушить сигареты и оставить подальше!

– Бочки сыскать! – быстро включился в командование Крапивин. – Всю тару деревянную – сюда! Собирать снег в бочки, месить на топтанье! Осмотреть, где колодезный сруб. Живой целью от кладезя, ведра – по рукам.

Вот бы мне такой исполнительный отряд в двадцать первом веке.

Хотя мозг был занят другим, я не мог не заметить, насколько все ратники слушались своего командира. Все немедленно приступали к действию. В моем времени надо просить по десять раз, повысить зарплату и все такое.

Здесь же примерно за десять минут образовались и бочки, и колодец в соседнем дворе, и живая цепь ратников, передающих ведра с водой.

Я осторожно первым зашел в центральный склад. Понятно. Мало того, что обработали пол горючей смесью, прямо у входа лежали огромные тканевые тюки и развалы пакли. В здании темно, первые шли бы с факелами.

«Сволочи, – невольно сжал челюсти от злости. – Ладно, злиться буду потом. Нужно срочно вынести тюки и паклю, и залить весь пол водой».

Крапивин зашел следом за мной, быстро осмотрел здание.

– Вынести всю ветошь и тряпье и отвести подальше от здания, – показал я Крапивину кучу. – Обойти все здания, найти и вынести все тряпье!

Даже если не далеко отвезут, на улице, на открытом пространстве тряпки и пакля уже не предоставляют взрывной опасности. Насколько я мог судить обработали адской смесью только пол, но рисковать не хотелось.

– Открыть все окна! – сказал я громко, ратники бросились выполнять.

Удивительно, но приказ главного командира слушать лекаря, выполнялся беспрекословно. Сейчас ничего другого и не требовалось.

– Воду льем на пол и на стены, – взял я ведро и плеснул на стену. – До верха не обязательно. Пол, стык со стеной, и примерно на метр на стену.

Стрельцы быстро поняли свою задачи, одни по цепи непрерывно передавали воду, другие закатывали бочки с растолченным снегом.

– Аккуратно с бочками, не топчите снег ногами, – я осмотрелся по сторонам. – Найдите во дворе что-нибудь, чтобы раскидывать снег по полу.

Крапивин внимательно смотрел на слаженные действия ратников.

– Понимаешь, пол пропитали страшно горючей смесью, – решил я немного пояснить. – Селитренная соль сильно впитывает воду, мокрая же гореть не станет. Нужно все залить водой и затем тщательно все вымыть.

– Задумали нас живьем в огне сжечь? – сквозь зубы процедил Крапивин.

– Да, – коротко сказал я. – Как только в здании зажглись бы факелы, а нам пришлось бы топить печи для лазарета, произошло бы мгновенное возгорание. Проблема такого огня в дыме, он хуже огня. Могло погибнуть очень много ратников, особенно раненых, которых мы не успели бы вынести.

– Изверги, – побелевшее лицо боярина пошло красными пятнами.

– Согласен, – вздохнул я. – Расчет был на то, никто не поймет.

– Лекарь, – повернулся и посмотрел на меня Крапивин. – Такова хитрость не в уме ратников простых. Не ратное это умение. Сие есть умысел иной, книжного человека, сведущего в зельях огненных.

Военные руководители в шестнадцатом веке может и не имели доступа к информации, как в воем времени. Возможно, именно поэтому обладали цепким аналитическим складом ума. Крапивин очень быстро все понял.

– Все верно, Крапивин, – проговорил я, выдержав цепкий взгляд. – Даже не представляешь, насколько ты прав в своих рассуждениях.

Первый приступ злости прошел, опасность миновала. Удивления же не было. Я лично сидел за столом с исчадиями самого ада, решивших уничтожить все человечество ради «очищения» и зарождения чертовой «новой зари».

Подумаешь двести ратников, сгоревшие заживо и отравившиеся ядовитым дымом. Слишком мелкое событие, чтобы думать о подобном.

Руки невольно сжались. Да когда-нибудь же это закончится? Или я так и буду жить, как на пороховой бочке? Что если бы я не учуял запах? Что если бы не успел предупредить и кто-то зашел бы первым и зажег факел?

– Ты много больше ведаешь, лекарь, – не отводил взгляд Крапивин. – Почто всего не говоришь? Что мешает поведать все?

– Может быть придет время, я и смогу тебе кое-что рассказать, – невольно вздрогнул я от прямого вопроса. – Но поверь мне, это тот самый случай, когда лучше не знать. Давай просто откроем лазарет, быстро перевезем раненых, иначе половина от мороза скончается, другая половина от инфекции.

Крапивин еще раз пристально посмотрел мне в глаза, кивнул и пошел раздавать приказы ратникам по уборке помещения. Теперь всю воду нужно было вымыть, все-таки растопить печи и начать перевозить раненых.

Я вышел на воздух постоять пару минут в тишине. Никому не смог бы рассказать, что не только учуял едкий запах селитры, смешанной с дегтем на расстоянии пятидесяти метров. Я еще и видел. До того, как почувствовать запах, я остановился потому что видел, как над зданием высоко вверх поднимались скрученные черно-серые полосы, как будто от дыма. Только над центральным, остальные два здания были чистыми.

Непроизвольно левой рукой под рубахой сжал крест, пока края не впились в ладонь. Тепло, разливающееся по всему телу, быстро успокаивало.

Ничего. Мы сильнее, чем думает враг. Может быть не в отравах и ядах. Сила русской армии в едином духе. Которого у врагов не будет никогда.

Глава 4. Лазарет спасения

Среди суеты и ранений в обустройстве лазарета больничный разряд под руководством Потапа радовал все больше. Невольно вспоминал Федота, который управлял пороховым промыслом так, что объема пороха хватило русской армии на всю операцию. Есть такие мужчины, немногословные, деловые, прирожденные хозяйственники. Управленцы по природе, Потап был именно таким.

После очистки зданий нужно было быстро обустроить помещения для того, чтобы перевезти раненых. На месте лагеря за крепостью сооружали носилки и грузили лежачих. Потап с сидельцами и посошными людям появились у будущего лазарета сразу после перестрелки. Больничный наряд отвечал за жизнь и здоровье раненых, и Потап прекрасно справлялся со всеми обязанностями.

– По амбарам, по конюшням, по кровлям! – быстро распорядился Потап. – Соломы надобно много, бессчетно. Весь пол устлать густо, сполна!

Отряд Крапивина также четко выполнял свои обязанности по охране здания лазарета, я даже не успел ничего сказать Потапу, раздался голос пятидесятника:

– Ратники! Подмога посошным! Тащить солому в избу лазаретную!

Ратники моментально включились в работу, несколько десятков человек отправились в рейд по ближайшим домам. Я не успел оглянуться, как со всех сторон к лазарету тащили солому, кто-то на плече, кто-то погрузил на телеги.

Скорость и исполнительность русских людей поражали. Примерно за пару часов на полу в огромном здании склада было набросано достаточно соломы.

В который раз вспомнил Агафью добрым словом. Вернусь, надо подарок какой-нибудь дорогой купить. Когда девушка собирала большую лекарскую сумку, хотел сказать, что слишком много всего положено, но промолчал. Правильно.

В голове зазвучал голос девушки: «От гноящих ран да от дурных моровых поветрий... И дабы блохи да моли в покровах не заводились».

– Раненых пока не класть на пол! – сказал я быстро, подходя к Потапу. – Нужно обработать солому специальными травами, от мелких паразитов.

Походная сумка поменьше всегда была на плече, большой же холщовый мешок оставил в походном лазарете за оградой крепости. Конные стрельцы привезли мои вещи и я убедился, что Агафья собрала в лекарский мешок все существующие травы. Все было завязано в аккуратные мешочки.

Вспомни, что девушка клала полынь. Отлично, прекрасное свойство против блох и вшей. Быстро нашел, горький резкий запах легко определить. Вот, еще пижма, также обладает сильным дезинфицирующим действием.

– Потап, выдели мне двух или трех посошных людей, – подошел я к главе больничного наряда. – Я приготовлю сухую смесь из нужных трав, нужно обильно рассыпать по всей соломе, чтобы убить вшей, блох, клопов и все остальное.

Трое посошных объявились быстро, я растер полынь и пижму, тщательно перемешал и показал, как рассыпать по соломе, чтобы порошок проникал глубже. Помощники прекрасно понимали свои задачи, и вся солома была обработана. Я понимал, что это не стерильная больница, но хоть какая-то дезинфекция.

Помогали все, кто чем мог, никто не говорил, что это не входит в мои обязанности, или за это отвечает кто-то другой. Только закончили с обработкой соломы, и мелькнула мысль, что на голом полу солома не сильно поможет.

– Ратники! Всякую парусину, холстину по судам да по амбарам гаванским ищите! – раздался звонкий голос Крапивина снаружи здания. – Ветошь, что на тряпки годится, все брать и тащить в лазарет!

«Ну конечно же, склады рядом с гаванью, – промелькнуло в голове. – Там полно прочной парусины, разрежем на куски, мешковины также полно».

– Спасибо, Крапивин, – выдохнул я. – Замотался совсем, не подумал об этом.

– Для того люди в совете и живут, – сказал Крапивин размеренно. – Дабы один другому помочь был готов, плечо подставить, когда надобно.

Кто же знал, что сказанное боярином я очень скоро вспомню. Я кивнул, и побежал распоряжаться дальше обустройством лазарета. На слой соломы посошные люди и ратники стелили все виды тканей, которые удалось найти в гавани. Ну уже что-то, и защита от холода и предотвращает прямое соприкосновение соломы с ранами. Кроме того, после перевязки раны легче тряпку вытряхнуть или постирать, чем выметать солому и стелить новую.

Я дошел до самого угла, понимая, что мне нужен хоть какой-нибудь стол для приготовления лекарств. Разумеется, о кабинете главврача речи не шло.

Конные стрельцы отряда Крапивина и отряд Сицкого, который охранял раненых за стенами крепости, начали перевозить раненых в лазарет в городе. Кто мог, шли сами, кого-то держали и помогали идти, некоторых несли на носилках.

Потапу удалось меня еще раз удивить, я твердо решил, что, если буду вдруг открывать настоящую больницу, обязательно возьму его управляющим.

– Раненых нести по моему велению, куда укажу, – скомандовал Потап.

На входе рядом с Потапом встало два помощника, которые указывали куда нести раненых. Лазарет разделили условно на три зоны, по степени ранения – желтую, красную и черную. У каждой зоны положили вырванные из забора доски.

Самых тяжелых, с ранениями живота, груди, несли подальше. На доске, которая лежала перед ранеными, нанесли несколько мазков красной глиной. Судя по тому, как быстро сортировали, я понял, что делили раненых не впервые.

Раненых средней тяжести несли в середину лазарета, с небольшими переломами, с ранами без повреждения внутренностей. На доску также нанесли несколько мазков желтой глиной. Получилась красная зона и желтая зона.

Сердце невольно сжалось, когда увидел, как у входа размещали раненых с самыми страшными ранениями, доску обильно смазали углем. Черная зона.

С одной стороны, подобное разделение меня шокировало, но Потап был прав. Так было намного проще оказывать нужную помощь, хотя каждый раз, подходя к черной метке, я не мог справиться с внутренней дрожью.

Я старался сопровождать всех раненых, проверяя ранения и распределение по зонам, хотя успевал с трудом. Солому расстелили и обработали от паразитов, удалось раздобыть много парусины и мешков, подстилки застилали грубой тканью.

Некоторым раненым под головы скручивали кусок войлока или кафтаны.

– Парусину и мешки рвать в лоскуты, пустить на перевязи, – раздался голос Потапа.

Ткани с гавани принесли очень много, и посошные четко разделяли материал, грубые полотна и мешки шли на подстилки, пригодную ткань для перевязки ран складывали отдельно. Уровень подготовки реально поражал.

Я огляделся вокруг, хотел все перевязочные материалы сложить в одном месте. Кроме стола, чтобы готовить лекарства, нужны были еще столы для проведения простых операций, которые я смогу сделать в таких условиях. Также на столы или на лавки нужно складывать все перевязочные материалы.

– Потап, – подошел я к главе наряда. – В углу склада буду ставить несколько столов, сейчас пойду просить Крапивина помочь поставить. Давай лавки выделим под перевязочные материалы. Раствор еще остался для обработки ран, но мало. Все материалы нужно обсыпать порошком, который на солому сыпали, чтобы в ранах грязь и зараза всякая не собиралась. Скажи посошным нести все сюда.

Потап согласно закивал и побежал давать указания помощникам.

Я вышел в поисках Крапивина, чтобы просить найти мне лавки или столы. Конные стрельцы стояли вокруг лазарета плотным кольцом, голову нашел быстро.

– Голова Крапивин, – я старался учитывать должности, хотя так и не разобрался, как правильно обращаться к военным. – Мне нужно несколько столов и лавок деревянных в лазарет, раны зашивать и повязки складывать

– Иваном меня звать, – слегка усмехнулся Крапивин.

– Меня тоже Иван зовут, по-русски, – решил я представиться в ответ.

– Столы и лавки принесем и поставим, – коротко сказал Крапивин.

Пока Крапивин искал мебель для лазарета, Потап прекрасно справлялся с распределением раненых по зонам, я решил провести собственную инвентаризацию. Срочно нужно было искать компоненты для приготовления новой порции обезболивающего и противовирусных средств. Каломель, самый сильный антисептик, я берег, как зеницу ока и применял только в крайних случаях. Приготовить в полевых условиях такой раствор физически невозможно.

Так, разберемся с большим холщовым мешком, который собирала Агафья. Полынь и пижма же нашлись, уверен, обнаружу еще несколько сюрпризов.

Я понимал, когда давал раненым обезболивающее из пузырька, что девушка явно использовала сильнодействующие вещества. Достал аккуратно завязанные мешочки. Кто бы сомневался, кроме приготовленного раствора Агафья положила

листья и коренья белладонн, и засушенные верхушки конопли. Замечательно.

В случае с операциями и особенно раненых, которых несли к доске с черной меткой, ничего другого не оставалось. Хотя бы снизить боль перед самым концом. Все ингредиенты для приготовления сильнейшего обезболивающего были, нужно только измельчить в мелкий порошок сушеные корни белладонны и сушеные соцветия конопли. Винный спирт был в большой бутыли. Нужно найти стеклянный сосуд темного стекла с плотной крышкой, немного льняной ткани для процеживания еще осталось. Отлично. Как только принесут столы, сделаю раствор, чтобы давать перед самыми тяжелыми операциями и умирающим.

Настаивать в тепле нужно две недели, которых у меня не было. Ладно, нужно посильнее растопить печь, через два-три дня должно настояться.

Для обработки ран полосок льняных, пропитанных антисептиком, очень мало осталось, возьму из тех, что помощники Потапа нарвут. Хотя и первая волна операций и перевязок закончилась. Осталось только лечение, вторичные перевязки и обычный уход за ранеными.

– Столы и лавки принесли, лекарь, куда ставить? – раздался голос Крапивина.

Ратники занесли два достаточно крепких стола, и несколько лавок. Спрашивать, где взяли, я не собирался, но по виду понял, что мебель с одного места, скорее всего с торговой лавки. Да, по сути, какая мне разница?

– Несите в самый дальний угол, – подбежал я к ратникам. – Поближе к печи, и подальше от раненых. Я покажу, куда поставить.

Получилось организовать небольшое пространство, на свой стол положил холщовый мешок со всеми травами и средствами, стол рядом застелил куском парусины, чтобы класть раненых, если понадобится простейшая операция.

Потап быстро сориентировался, посошные помогли сдвинуть несколько лавок, на которых аккуратно разложили полоски для перевязки ран.

– Потап, рядом с лавками нужно сделать место, где кипятить полоски для перевязки, – подошел я к главе наряда. – И на морозе мы не выкопаем выгребные ямы рядом со зданием. Нужно сделать место, где сжигать все использованное.

На приготовления лазарета и перевозку раненых ушел целый день, когда все было более или менее организовано, наступила глубокая ночь. Перед сном сделал тщательный обход, сидельцы прекрасно справлялись и без меня, смазывая и перевязывая раны, давая лекарства, облегчая боль раненых всеми способами.

Наверное, было уже за полночь, когда я вышел на свежий воздух. Рядом с лазаретом горел костер, который постоянно поддерживали. Ратники Крапивина менялись сменами, без сна заниматься тяжелой работой невозможно.

В лазарете по углам здания воткнули длинные колья в виде рогатки, в которые воткнули факелы. Тоже разумно, в темноте с ранеными, особенно если тяжелое ранение, должно быть освещение. На ходу сложно найти факел.

Я зашел за дальнюю стену огромного здания, чтобы хоть немного побыть одному. Стук копыт услышал метров за сто. Две лошади, и интуитивно я понял, что пожаловало самое высшее военное руководство. Раз ночью и в лазарете, значит хотят обсудить нечто, что нельзя обсуждать в ратуши и при свете дня.

В темноте появилось два силуэта, сначала подошел Хворостинин, затем царевич Иван Иванович. По обоим было видно, что военные действия выматывают все силы организма. Факел осветил осунувшиеся лица, уставшие глаза.

Представляю, что они увидели в свете факела. Сам-то выглядел не лучше.

– Благодарствую лекарь за лазарет, – произнес царевич Иван Иванович. – Добротно устроил, за ранеными присмотр чинится, на поправку идут.

Смысл благодарности я понял немного позже. В шестнадцатом веке смертность от ранений была в несколько раз выше. И не от самих ранений. То, что я считал очевидным, антибиотики, антисептики, обработка ран, оказывается снизило уровень смерти раненых больше, чем в три раза. В любом историческом источнике можно прочитать, что умирало гораздо больше от холода, инфекции, гангрены, лихорадки, а не от самих ранений. Правильный уход оказался очень действенным способом спасти жизни огромному количеству ратников.

– Прилагаем все силы для ухода за ранеными, – сказал я дежурную фразу.

– Надобно совет с тобой держать лекарь о зелейном и литейном деле, – проговорил Хворостинин. – Мощь зелья огненного, каким орудия заряжали с восточной стороны, опальное, словно гром небесный. Враг в страхе пребывает.

Невольно улыбнулся. Еще бы кордитный порох в шестнадцатом веке.

– Речь Посполитая в смятении великом, – по лицу царевича скользнула усмешка. – Враги в замешательстве, решено не останавливаться. Пойдем без промедления на иные грады ливонские. Под Юрьев и потом и на Венден.

«Логично, – промелькнуло в голове. – Юрьев, то есть Дерпт, является вторым по значимости городом Ливонии после Ревеля, торговый и культурный центр. Захват означает полный контроль над восточной частью Эстляндии. Венден представляет мощную стратегическую крепость в центральной части Лифляндии, по сути, резиденция Ливонского ордена. В 1578 году это ключевой опорный пункт Речи Посполитой в регионе. Взятие Вендена открывало путь вглубь Лифляндии».

Несмотря на огромную усталость, память работала в обычном режиме, я без труда мог вспомнить любые исторические сведения. Про разгромную битву под Венденом я знал, брать Дерпт решили сейчас, после победы над Ревелем.

– Промысел пороховой надобно расширить, – вступил Хворостинин. – Ядра ручные метательные сильное дело сделали, метальщиков нужно много больше.

– Разумеется, – включился я с интересом. – Насчет производства нового порохового зелья можно не переживать. Промысел работает, значит нужно либо расширить производство, либо по образцу несколько промыслов сделать.

Иван Иванович согласно закивал головой. Я мельком глянул на царевича, сильное волевое лицо, мудрый взгляд. Наследнику было всего двадцать четыре года, как быстро взрослели в этом времени. Несмотря на уверенность, с которой он говорил про взятие других ливонских городов, я слышал неуверенность.

Как молодой человек, он ждал совета и подтверждения своим планам.

– Государь царевич, – решил я выразить готовность со своей стороны. – Насчет пороха можно не переживать, я лично прослежу, чтобы расширили производство в Старице, постараемся увеличить объем в два-три раза. Насчет нового производства, лучше всего открыть промысел на территории Строгановых.

Я замолчал, так как не хотел снова говорить о мерзком ордене.

– Дабы верховники ордена темного ничего не ведали, – закончил за меня фразу воевода Хворостинин. – Лихие люди за тобой следят, лекарь, слышал про перестрелку, что случилась прямо под лазаретом. Надобно тебе быть осторожным.

– Я знаю, – постарался сказать спокойно. – Думаю пока просто следят. Хотели бы убить, уже бы убили. Агенты ордена везде, в том числе и в крепости.

Думать о том, что мне все равно придется столкнуться с руководителями черного ордена, не хотелось. За нападение с восточной стороны я не переживал, здесь и правда был тайный приказ царевича и Хворостинина, о котором даже члены ордена не знали. Я знал, что мне придется отвечать на вопрос, откуда все-таки взялся кордитный порох. Лично же заверял, что порох не получился.

– Помысли, как усилить промысел зелья огненного мощного, – вступил царевич. – Денег из казны сколько надобно выделим. Заведем промысел на землях строгановских, тогда изменники да люди ордена темного не прознают.

– Хорошо, как только вернемся, рассчитаю промысел в Старице, чтобы расширить и увеличить объем пороха, – сказал я. – Обучим еще мастеров, и тогда опытных отправим к Строгановым, чтобы такой же промысел там открыть.

Хворостинин и царевич согласно кивнули и повернулись, чтобы уходить. Через несколько шагов царевич обернулся и внимательно на меня посмотрел:

– Береги себя, лекарь, Господь с тобой! – искренне сказал царевич.

Я кивнул, по телу разлилось приятное тепло. Забота будущего государя о жизни какого-то заморского лекаря тронула. Я провожал взглядом отъезжающих, преданных стране людей, готовых положить жизнь за благополучие страны.

Цокот копыт заглох, я пошел ко входу в лазарет, чтобы хоть немного поспать.

Язык мой – враг мой. Вот зачем я хвалился, что пока члены ордена не убили? Откуда я взял, что настолько опасные враги будут просто следить. Что если ошибутся и стрелять будут не в меня, а в совсем невиновного человека.

– Лекарь! – громкий натужный крик разрезал ночную тишину. – Боярина подстрелили! Из пищали стреляли! Насмерть поражен.

«Поражен, значит еще жив,» – билось в голове, пока бежал ко входу.

Да что ж такое? Какого боярина я понял сразу. Сердце рвануло с дикой скоростью вниз. Ну почему вместо меня должен умирать Крапивин?

Глава 5. Чудо крови

Казалось, я добежал до входа в лазарет с обратной стороны здания за секунду. В слабом освещении от факелов видел как вносят самодельные носилки.

– Не нести в черную зону! – я не знал, что умею кричать так громко.

Вообще то суеверным я не был. Но в тот момент все в голове смешалось и казалось критически важным не положить Крапивина в зону, помеченную черным.

Посошные явно удивились громкому крику, но послушно остановились.

– Сейчас, положим боярина на лавки! – сказал я, пробежав в другой конец помещения, где лежали все материалы. – Помогите сдвинуть!

Ратники, которые сопровождали истекающего кровью командира, подскочили, я быстро переложил все полоски для перевязки на стол. Сдвинули две широкие деревянные лавки, я кинул несколько кусков плотной парусины, и посошные осторожно положили Крапивина на лавку. Скрутил собственный кафтан и аккуратно положил под голову. В сознании в адском калейдоскопе смешались боль, жгучая ярость и дикий страх, что я не смогу помочь раненому боярину.

За короткое время почему-то Крапивин стал близким человеком. Мы мало общались, явно не до этого было. Но в короткие минуты общения ощущал, что прекрасно понимаю чужого в общем-то человека, и казалось, что он понимал меня.

Взгляд на Крапивина быстро прервал хаотическое метание мыслей. За это я и любил стрессовые ситуации, мозг становился кристально чистым и начинал четко работать, причем на невероятной скорости. Подбежал Потам и сидельцы.

Сквозное огнестрельное ранение в живот, прямо в область печени. Как сволочи попали то в темноте, ведь явно с большого расстояния стреляли?

Не хотел я прислушиваться к быстро мелькавшим в голове сведениям. Смертельность максимальная. Такое ранение нельзя было вылечить.

«Два отверстия, – пронеслось в голове, когда я прикладывал смоченную антисептиком ткань к ране на животе. – Входное чуть ниже правых ребер, значит выходное на спине. Навылет. Пуля вышла, что в данном случае не помогает».

Переворачивать умирающего я не стал, понятно было, что на спине увижу рваную рану с вывернутой кожей. Из раны на животе сочилась почти черная кровь.

Приложил ткань, чтобы хоть как-то задержать кровотечение. Живот медленно начинал вздуваться от внутреннего кровоизлияния, которое остановить невозможно. Лицо Крапивина сильно побледнело, губы посинели. Дыхание было поверхностным, прерывистым, казалось, что каждый вздох – последний.

Мозг отказывался принимать очевидное. Пуля разорвала печень, человек при таком ранении умирает в муках от потери крови и шока в течение нескольких часов.

Стресс мне нравился еще и потому, что в самые пиковые моменты дикое напряжение прогоняло страх. Сердце билось напряженно, но ровно. Разум настойчиво подсказывал, что ничего не смогу сделать для человека, которого почти начал считать своим другом. Сознание же напрочь отметало фатальную мысль.

– Лекарь, не трать силы, – раздался тихий голос Потапа.

Я резко повернулся. На лице главы больничного наряда четко читалась окончательная безнадежность. Он несколько раз перекрестился, вслед за ним с таким же выражением на лице перекрестились стоящие рядом сидельцы.

– Пуля печень разворотила, видишь, живот пухнет? – проговорил Потап еще тише. – Внутри кровь хлещет. Не выживет он. Отходи, дай уйти с миром.

Невольно удивился познаниям ранника в шестнадцатом веке. Потап был прав, пуля прошла насквозь, только в случае с печенью это было куда хуже. Разрушена структура и разрыв любой части, особенно артерии, приводил к кровотечению в брюшную полость, что несовместимо с жизнью. Проблема заключалась в том, что кровь не вытекала наружу, но скапливалась внутри.

Знания не помогали успокоиться. По мере наполнения кровью за несколько минут внутри могло скопиться до двух литров, живот заметно раздувался.

Самым страшным фактором была желчь, вместе с ранением разорвало один из желчных протоков, и вместе с кровью внутри собиралась желчь. Кроме всего прочего начинался химический перитонит, сопровождающейся жгучей болью и диким воспалением. Даже если бы неизвестным способом удалось остановить внутреннее кровотечение, желчь добила бы раненого при любом исходе.

Я держал сложенную в несколько раз ткань, которая быстро пропиталась густой черной кровью. В висках стучало от напряжения, сжатые намертво челюсти отдавались болью. Мозг в последней агонии пытался найти решение. Какое? Даже в моем времени лучшие хирурги могли помочь в одном случае из тысячи.

«Крапивин в состоянии шока, – по привычке фиксировал состояние раненого. – Тело становится холоднее, покрывается липким потом. Пульс ощущается только в области сердца, на запястье можно не проверять. Сердцу нечего качать, объем крови катастрофическим мал. Мозг и органы скоро начнут отмирать от гипоксии. Смерть наступает в страшнейшей боли и агонии. Что же делать-то?».

– Потап, можете идти, – проговорил я. – Пройдите проверьте раненых, нужно перевязки многим сделать, занимайтесь своими делами, я сам посижу.

Стоящие рядом словно ждали моей команды и быстро ушли. Понятно, кому приятно смотреть на очевидную смерть. Я невольно прижал руку к ранению.

Неожиданно Крапивин сделал глубокий, с присвистом, вдох. Веки дрогнули, и глаза, затуманенные болью, на секунду посмотрели прямо на меня:

– Не тужи, лекарь, – из последних сил прохрипел Крапивин. – За землю русскую помереть – дело праведное… Не твоя… вина…

– Я не дам тебе умереть, Крапивин, держись! – резко выкрикнул, пытаясь проглотить ледяной ком, ставший поперек горла, и едва сдерживая слезы.

Не знаю как вырвалось, никогда не позволял себе давать таких обещаний. Да и как подобное выполнить? Я не хирург в навороченной операционной.

Предсмертный всплеск Крапивина вывел меня из ступора. В состоянии смертельной нехватки кислорода мозг включился в последний раз, и секунды боярин потратил на то, чтобы сказать, что не боится умирать за русскую землю.

Да почему же всякие сволочи, разрабатывающие смертельные болезни и мечтающие уничтожить все население планеты, должны жить и здравствовать? Верные же и преданные люди должны умирать? Крапивин до мозга костей был предан своей стране и умирал с последней мыслью, что смог выполнить долг.

Неконтролируемая ярость поднялась откуда-то из самой глубины. В первый раз, в случае с пожилым раненым, мной двига жалость. Сейчас же я разозлился настолько, что когда резко снял с шеи серебряный крест, чуть не обжегся.

Не знаю, мое ли тело производило такой жар или крест нагревался по каким-то своим законам. Думать времени не было. Во мне просто все клокотало, а сердце Крапивина отбивало последние удары. Горячий крест словно слился с левой ладонью и я с огромной силой придавил руку ко входному отверстию на животе.

На какой-то момент я ощутил нечеловеческое спокойствие, словно по всему телу разлился божественный теплый нектар. Может быть так и описывают просветление религиозные люди? Я не мог отвести взгляд, ощущение, что я должен проводить верного воина до конца, пересилило страх созерцания смерти. В свете факела, воткнутого в рогатку недалеко от столов, я не отрываясь смотрел на собственную руку, которую в буквальном смысле жгло огнем.

Злость и ярость, и дикое напряжение обострили зрение. И я впервые увидел, как по моей собственной руке от ладони вверх по руке двигался черный сетчатый рисунок венозной системы. Обе руки были заняты, правой рукой я держал окровавленные полоски, снятые с живота Крапивина. Закатать рукав я не мог, да и не в том был состоянии. Мозг оцепенел, говорят же, что бывает такое ощущение, что за всем наблюдаешь словно издалека, как будто происходит все не с тобой.

Черные прожилки становились все четче, рисунок вен шел от кисти и выше, скорее всего до самого локтя. Я не мог разжать крест, руки свело намертво, но никакой боли я не чувствовал. Застывшим взглядом наблюдал, как из-под креста распространяется красноватое свечение, и рана на животе обволакивается льдом.

«Что же за механизм то такой?» – внутренний ученый никогда не отдыхает.

Мысли метались в голове независимости от полной неподвижности тела.

«Время, – мысли двигались своим ходом. – В этот раз действие дольше по времени по сравнению с пожилым раненым. Температура. Крест намного горячее, чем в прошлый раз. Значит точно неизвестная биотехнология, механизм, который по сложности поражения выбирает дозированное воздействие».

Вокруг небольшого входного отверстия ледяная корка расходилась все дальше. Из-под моей руки с прижатым к животу крестом расползались тонкие струйки льда. Можно потом что угодно себе придумать и сказать, что глубокой ночью после недосыпания и дикой усталости всякое могло померещиться.

Хотя в тот момент не чувствовал я усталости. Вместе с нагревающимся крестом и расползанием ледяной коркой, мозг наконец заработал на предельной чистоте. Все было с точностью до наоборот. В обычном состоянии воли разума хватало на то, чтобы блокировать фантастические недоказуемые гипотезы.

Сейчас же барьеры рухнули и в сознание потоком хлынули возможные объяснения всего, что я наблюдал ранее, после целестиновой пещеры.

Я знаю точно, что не спал и не бредил. И видел то, что видел. Ледяные линии расползались из-под ладони по определенному контуру. По форме печени. После чего движение остановилось. Крапивин дернулся и резко с хрипом выдохнул. Дыхание постепенно приходило в норму и очень медленно отступала бледность.

«Если я прав, то в кресте находится кровь предков Елисея, северных людей, – подумал я. – Значит каким-то образом поверхность капсулы не блокирует действие крови. Получается, когда я активирую механизм начинается воздействие. Предположим, я прав, и в крови находятся микрочастицы экстремальных архей, тогда все сходится. Вот почему за кровью северных людей охотился Бомелий».

И хотя мне были неизвестны свойства редкой крови древней расы, но уже становилось понятно, что в сочетании с выжившими в вечной мерзлоте археями получился универсальный механизм. Передовая биотехнология, и никакого чуда.

«Правильно, мельчайшие частицы проникая внутрь довольно быстро находят очаг поражения, мгновенно останавливают кровотечения и растворяют внутренние тромбы, – продолжал размышлять я, наблюдая как крест медленно остывает и с руки уходят черные прожилки. – Клетки-носители, обладая экстремальной выживаемостью, тромбируют разорванные сосуды в печени, включая крупные».

Я медленно поднял левую руку, когда крест полностью остыл. Ледяная корка, точно повторяющая форму печени, медленно таяла. В случае подтверждения моих предположений, микроэлементы уходили вниз, в поврежденный орган.

«В моем времени мы бы потратили миллионы на разработки, – невольно возникла мысль. – Найти микроорганизмы, которые доносили бы лекарство до поврежденного органа и было ключевой целью всей медицинской биотехнологии. Здесь же, пожалуйста. Неизвестно с каких времен работающий механизм. Понять бы только, как кровь людей приняла археи, и как крест запускается в действие?».

Дыхание Крапивина стало ровным, уходила бледность и синева с губ.

«Кровь северных людей в какой-то момент стала результатом слияния, – подумал я. – Теперь клетки-носители, проникают внутрь и заново сшивают печень и восстанавливают структуру. Это идеальный антибиотик и противовирусный комплекс, значит частицы проникают в жидкость, обезвреживают излившуюся желчь и кровь в брюшной полости, предотвращают перитонит».

Мечтал бы я найти такое точечное и быстрое вмешательство на уровне тканей и жидкостей, которое и в моем времени воспринималось бы, как чудо.

Осторожно поднял руку с остывшим крестом. Может при темном освещении показалось, но крест выглядел потускневшим, капсула с рубиновой жидкостью посередине казалась полностью черной. Жидкость помутнела. Логично, клетки-носители погибают, выполняя свою работу. Если я прав, и это механизм воздействия, тогда сила крови была потрачена на спасение от неминуемой смерти.

Интересно, восстанавливается ли сила крови, и если необходима «перезарядка, то какая? По логике, если возникает ледяное воздействие, может быть кровь перезаражается на холоде? Подумать обо всех странностях события не было времени. Да и честно не осталось никаких сил. Я с трудом мог пошевелиться.

– Дыхание боярина тихим стало, распертое чрево опало, – я чуть не подпрыгнул от тихого голоса Потапа, который незаметно подошел сзади.

Как много он видел? Я сжал левую руку и повернулся. Глава больничного наряда не размахивал руками и не кричал, значит, не видел манипуляции с крестом.

– Пульс есть, – правой рукой я взял запястье Крапивина и попытался подсчитать удары. – Слабый, но прощупывается хорошо.

– Господь миловал, – перекрестился Потап. – Из смерти считай вернулся.

– Согласен, наверное, ангел-хранитель у боярина сильный, – кивнул я, вставая. – Потап, я знаю, что нужно хоть немного поспать. Распредели дежурство, чтобы Крапивина проверяли каждые полчаса. Повязку я наложил, рану обработал, если вдруг возникнут какие-то вопросы, сразу будите меня, хорошо.

Я должен был хоть немного поспать. Слишком много событий за одну ночь.

Даже не понял, как выключился, измотан был до предела. Когда открыл глаза, было совсем светло. Видно Потап распорядился не будить лекаря.

Быстро вскочил, в поисках кафтана вспомнил, что ночью подложил под голову Крапивина. Подошел к сдвинутым лавкам, рядом был сиделец.

– Боярин во здравие приходит, – отчитался ратник, вставая.

Другим последствием странного механизма креста была скорость. Также как и пожилой ратник с пробитым кишечником, который очнулся на следующее утро, Крапивин буквально через несколько часов после ранения пришел в себя. Усталый, но чистый взгляд остановился на мне, Крапивин явно пытался что-то сказать.

– Не пытайся разговаривать, – предупредил я боярина, открывая лекарскую сумку. – Ты еще очень слаб после ранения, нужен постоянный отдых.

Достал бутылек с обезболивающим, не с самым сильным. Хвала Вселенной, Крапивин больше не относился к умирающим. Дал выпить несколько капель.

Присел рядом, чтобы осмотреть рану. Сиделец ушел сразу, как только я подошел. Я снял наспех сделанную повязку, пропитанную черной кровью.

Очень хорошо, что я был один. Ни Потапа, ни помощников рядом не было.

Перевязывать было нечего. От раны остался едва заметный кружок. Вокруг еще был едва заметный иней, скорее всего, чудодейственные клетки архей продолжали выполнять работу по восстановлению тканей брюшной полости.

– Потерпи немного, мне нужно посмотреть выходную рану на спине, – предупредил я Крапивина и перевернул на бок, чтобы посмотреть.

Окружность была чуть больше, также покрыта едва заметным ледяным налетом. Явно не разорванные куски кожи, которые были вчера после ранения.

Решил сделать перевязку только для того, чтобы не вызывать лишних вопросов, и не подвергнуться обвинению в черном колдовстве. Полез в сумку за полосками, пропитанными антисептиком, чтобы приложить к месту бывшей раны.

– Лекарь, что за крест животворящий? Какой мощью душу с иного света вызволил? – рука с полоской застыла в воздухе, Крапивин смотрел прямо на меня.

– Ты не мог этого видеть, – вырвалось раньше, чем я включил контроль мозга.

– Видел при последнем вздохе, как ты крест с шеи снял, – проговорил Крапивин, не сводя взгляда. – Холод иглами ледяными чрево насквозь пронзил.

То, что боярин при смерти успеет увидеть крест и еще запомнит ощущение ледяного холода, я не учел. Молчал, потому что не знал, что рассказывать.

– Слово ты дал, лекарь, поведать все, – слега приподнял голову Крапивин. – Сказывай без утайки, какой благодатью смерть мою вспять повернул?

– Крест мне дал один блаженный отрок, Елисей, – вздохнул я, собираясь с мыслями. – Не переживай, колдовства черного здесь нет. Отрок, можно сказать, почти святой, воспитанный в строгой вере старцем из Старицкого монастыря. Перед походом на Ревель Елисей и подарил мне крест серебряный.

– В силу креста Господня верую, – слабым голосом сказал Крапивин. – Токмо рану огненную в живот крестом не исцелить. Не властен крест над свинцом.

Я невольно усмехнулся, Крапивин буквально повторил мои слова.

– Елисей верит, что может, – сказал я с теплотой. – Он странный, худой, как тростинка, одни кости торчат, белая кожа словно светится. Ангельской красоты, волосы жемчужные, и глаза лазурные глубокие, в душу прямо проникают.

– Матушка сказывала, что бабка моя таковая же была, царствие ей небесное, – медленно сказал Крапинин, я же в буквальном смысле слова застыл.

– Прости, что спрашиваю, – кровь прилила к щекам, пульс отдавался в висках. – У бабки твоей были белые волосы, светлая кожа и яркие лазурные глаза?

– Знамо так, северные же люди все такие, худые да слабые, – промолвил Крапинин, закрывая глаза, обезболивающее начало действовать. – Сказывали, что писаная красавица была, токмо мою мать и родила, умерла при муках рождения.

Вот почему я не подумал о наследственности? Я же не только пожилому ратнику и Крапивину крест прикладывал. Я несколько десятков раненых с черной зоны так провожал, больше использовал как ритуал, чтобы человек умер спокойно.

Выжили только двое. Надо найти пожилого ратника и узнать, не было ли в роду худых и очень красивых людей. С белыми волосами и лазурными глазами.

Глава 6. Тайны лечения

С лазаретом в крепости мы стояли чуть больше трех недель. Никогда в жизни не видел столько смертей, однако старался концентрироваться на положительном. Большая часть ратников встала, «оздоровела», как говорил Потап. Сильно помогло то, что лазарет находился в захваченном городе, не посреди поля, где ничего нет.

Несколько раз в сопровождении ратников Крапивина я обходил местные аптекарские лавки. Пополнение запасов сильно помогло, готовил новые зелья, показывал разные приемы по уходу за больными. Потап сильно хотел научиться, в результате стал напоминать опытного заведующего больницей, как впрочем и помощники. Когда я показывал, как лучше перевязывать раны или объяснял, что смоченная в растворе полоска обезвредит рану, все внимательно впитывали новые подходы. Делая в очередной раз обход я заметил, что все сидельцы перевязывали раны пропитанными полосками и более удобным способом, как было показано.

Когда уход за ранеными стал полегче, мы с Потапом взялись за растворы. Сложного ничего нельзя было сделать в таких условиях, но вскипятить воду, сделать настойку из листьев ивы или дуба – дело нехитрое.

– Лекарь, зелье, что гнойные раны отвращает, закончилось, весь запас изошел, – подбежал сиделец, держа в руках полоски для перевязки.

После оказания первой помощи начались другие проблемы. Раненых было слишком много, а лекарские запасы не бесконечные. Когда Крапивину стало легче, решил наконец заняться пополнением запасов. Сам же приучил перевязывать раны только пропитанными полосками, чтобы избежать массового заражения.

– Потап, давай сделаем несколько растворов, чтобы помочь раненым, – повернулся я к главе наряда. – В странах европейских применяются разные средства от ран. Давай сделаем несколько растворов и порошков, в следующий раз твой больничный наряд сможет самостоятельно все приготовить.

Присказку с Европой применял довольно часто, не потому что боялся обвинения в черном колдовстве, а чтобы расположить к себе простых людей.

Потап закивал, не скрывая довольной улыбки. Видно было, что сильно хотел научиться, но, наверное, стеснялся попросить заморского лекаря.

– Так смотри, – достал я холщовый мешок, в котором было не только то, что Агафья положила, но и все, что удалось найти в лавках Ревеля. – Можно не жидкий раствор, а присыпки сделать. Будете посыпать раны, чтобы быстрее затягивались.

Несмотря на сложности с тканью в лазарете, я следил, чтобы стол всегда был застелен чистым полотном. Не хватало еще заражения со стола лекаря.

Нашел в одной лавке кору дуба. Хранилась кора в высушенном виде, свернутой в трубочки. Видно было, что собиралась с молодых ветвей деревьев, так как меньше ломалась и еще легко скручивалась. Трубочки были довольно длинные, сантиметров по двадцать, предназначались для самостоятельного измельчения.

– Дубильная кора, – размеренно сказал Потап, наблюдая как я выкладываю свернутые полоски на стол. – Раны трудные заживляет, исцеления ускоряет.

– Конечно! – довольный воскликнул я. – Сейчас добавим еще зверобой, все мелко измельчим, после этого можно обычной тканью раны перевязывать.

– Раневая трава, – сказал Потап, внимательно наблюдая, как я выкладываю на стол засушенные пучки зверобоя рядом с трубочками дубовой коры.

– Да, именно, – подтвердил я, радуясь, что все компоненты известные. – Сейчас нужно все очень мелко истолочь, чтобы получился порошок. Когда будете снимать повязку с открытых ран особенно, присыпайте порошком рану, и чистой тканью перевязывайте заново. Смесь из трав не просто подсушивает влажные и открытые раны, но убивает гниль и всякую заразу вылечивает.

Сдержался, чтобы не сказать, что кора дуба и зверобой – антисептическое средство. Все чаще ловил себя на том, что нужно привыкать к языку этого времени, отмазка с европейскими странами помогала, но до поры до времени.

– Надобно смастерить ларец, где хранить присыпку для ран гнойных, дабы не отсырела, – сказал Потап. – Скажу посошным, пусть по лавкам поищут.

– Конечно, – кивнул я, растирая травы в порошок. – Давай понемногу сидельцам, чтобы раны открытые влажные присыпали обязательно.

Глава больничного наряда согласно кивал.

– Какие есть зелья в странах заморских, дабы раны наскоро заживить? – быстро проговорил Потап, переминаясь с ноги на ногу. – Язвы дабы стягивало.

Я незаметно улыбнулся. Правильно я заметил в самом начале, Потап страшно хотел научиться лекарскому делу. Такой же интерес мелькал и в глазах Агафьи, которая всегда хотела научиться смешиванию веществ и приготовлению составов.

– Возможных составов и растворов несколько, – сказал я, соображая, что легче приготовить в таких условиях и для чего есть компоненты. – Про спиртовые настойки ты знаешь, можем попробовать сделать средство, чтобы и раны заживляло быстрее и убивало всякую заразу. Раствором таким можно инструменты, и ланцеты протирать, и ножи. Сидельцы руки смогут протирать.

– Хлебного вина много нашли в торговой лавке, для лазарету взял, сколько надобно, – с готовностью откликнулся Потап, подбежал к дальней стене, где мы хранили все нужное для лазарета, и вернулся с темной большой бутылью.

– Отлично! – искренне порадовался я. – Теперь берем травы, которыми мы солому посыпали, пижму и полынь. Мы сделали много, так что остался состав. Нужно найти глиняный сосуд, кувшин желательно, чтобы приготовить раствор.

Потап на удивление быстро перемещался, с виду обычный мужчина плотной комплекции, но буквально за минуту вернулся к столу с нужным предметом. Такое замечал еще за Агафьей, вообще не понимал, как люди так быстро двигаются?

Глубоко в подсознании промелькнула мысль, что слишком часто я вспоминаю Агафью. Конечно, я сильно привязался ко всей семье братьев Ткачевых, и страшно хотел вернуться домой, желательно живым. Увидеть купцов, обнять детей, посмотреть в глубокие лазурные глаза Елисея, по ходу выслушать очередную проповедь. Но по Агафье почему-то скучал больше всего. Странно.

Времени на сентиментальные рассуждения не было, развязал мешочек.

– Так, нужно выдержать пропорции, – проговорил я, доставая из своего мешка небольшую чарку. – Вино должно в несколько раз превышать объем трав. Примерно на пять горстей порошка, нужно пять таких чарок хлебного вина.

Объем примерно двести граммов я вычислял раньше и носил с собой в сумке мерный сосуд. Хотя, честно, зря распылялся, Потап прекрасно все понимал и без моих детальных объяснений. Я протянул чарку Потапу, видно было по горящим глазам, насколько сильно он хотел научиться сам все готовить.

Глава больничного наряда быстро сориентировался, отмерил одну чарку измельченных трав, высыпал в принесенный глиняный кувшин, затем также отмерил и долил в сосуд пять чарок хлебного вина. Хорошо перемешал.

Не успел открыть рот и сказать, что нужно процедить. Потап внимательно осмотрел ткань, которую собирали для перевязки раненых, выбрал самую плотную, что-то типа холста. Посмотрел на стол, я услужливо пододвинул пустой стеклянный сосуд. За время лечения раненых почти все мои растворы закончились, зато было достаточно пустых пузырьков. Я натянул ткань на пузырек и прижал руками к столу, Потап очень медленно и осторожно стал наливать раствор.

Затем оторвал небольшой кусочек плотной ткани, обмотал горлышко и тщательно обвязал тесемкой, которую достал из кармана свободного кафтана.

Я сдержал улыбку, в действиях Потапа была такая четкая размеренность, аккуратность лекаря, такое особо тщательное обращение с препаратами. Он посмотрел на печь, которая находилась прямо за нами и посмотрел на меня.

– Надобно зелие в тепло положити, дабы настоялось, – сказал Потап.

– Обязательно, – кивнул я согласно.

– Тепло и встряхивание помогают зелью силу набрать, – Потап обстоятельно обтер короткую бороду. – Две седьмицы надобно, дабы настоялось.

– Все верно, – согласился я. – По правилам надо настаивать недели две и постоянно встряхивать сосуд. К сожалению, столько времени у нас нет, поэтому поставим к печи и скажи помощникам, чтобы каждые два часа тщательно взбалтывали сосуд. Через три-четыре дня можно будет уже начинать применять.

– Зелье из полыни и пижмы годится для промывания ран гнойных, – проговорил Потап, словно запоминая, для чего каждый раствор предназначался.

Уверен, что если бы глава больничного наряда умел писать, достал бы блокнот и тщательно записал бы все пропорции и процедуру приготовления.

– Да, Потап, раствор, который мы приготовили идеально подойдет для обработки ран, что загноились, – сказал я. – Также раствором смачивайте полоски перед перевязкой. На всякий случай, чтобы не было инфекции в лазарете.

– Гаврила, Тимка, – крикнул Потап и на зов прибежали посошные.

К младшему медицинскому персоналу, как назвали бы посошных в моем времени, вопросов вообще не было. Грязные тряпки исчезали словно по мановению волшебной палочки, все использованное белье уносилось мгновенно. Во дворе постоянно горел костер, над которым кипятили несколько огромных чанов с материалами для перевязки. Всегда в наличии были тщательно прокипяченные и высушенные у печи тканевые полоски. С учетом того, что посошные сжигали все, что нельзя было отстирать и закапывали то, что нельзя было сжечь, мое уважение к простым работникам росло. Не знаю, чтобы я делал без работников.

– Зелье для промывания ран гнойных, – важным голосом сказал Потап, протягивая пузырек. – Надобно поставить у печи, да каждые два часа хорошо взбалтывать, дабы скорее силу набрало. Всем передай, полоски смачивать зельем.

Потап отличался диким желанием все контролировать, на ходу передумал отдавать пузырек с зельем, которое он приготовил лично, и пошел сам к печи с помощниками. Наверное хотел показать, где ставить и как взбалтывать.

Я решил немного убраться на столе и решал, что еще можно сделать. Да и надо было идти к Крапивину, проверить, как он после ранения.

– Все зелья целительные готовишь, лекарь, – раздался за спиной слегка насмешливый голос Крапивина. – На том свете снадобья не сильно пригодятся.

Я резко повернулся на голос. Опираясь на руку ближайшего помощника, к столу медленно подходил боярин. Оставил всего на несколько часов одного.

– Тебе нельзя вставать, Крапивин! – расстроенно воскликнул я. – Да пойми же ты, ранение в живот очень было серьезное, там могла собраться жидкость, возможно загрязнение. Нельзя ходить, нужно лежать и ждать, пока все заживет.

– Так все зажило почти, спину только ломит, – доковылял Крапивин до стола и тяжело сел рядом на лавку, отодвинув лежавшие тряпки.

Хотя я не был медиком, но за последние недели привык к новой должности. Быстро оглядел боярина, с виду все в порядке. Кожа не бледная, синяков под глазами нет, что-то мне не нравилось, но я не мог понять, что именно.

Пока Крапивин жадно не облизнул пересохшие губы.

– Жажда боярина сильно мучает, все пить просит, – сказал Потап, вернувшись после того, как дал все инструкции посошным.

«Обезвоживание! – пронеслось в голове со скоростью молнии. – Если я прав, и микроорганизмы в крови северных людей выстраивают поврежденные органы, в случае со смертельным разрывом печени на исцеление ушла вся жидкость».

– Крапивин, ты хочешь пить? – спросил я, стараясь не выдавать волнения.

Боярин посмотрел на меня с удивлением, но кивнул.

– Воды принеси срочно! – крикнул я стоящему поодаль посошному.

– Так давеча выпил две большие чарки, – снова вступил Потап.

Я уже понял, осматривая пересохшие губы Крапивина и то, с какой жадностью он осушил огромную чарку с водой. Срочно нужно что-то делать. Я не мог объяснить, почему именно Крапивина хотел спасти от смерти любой ценой.

Про мочеиспускание как спросить то аккуратно? Никогда не задавал таких вопросов, может в шестнадцатом веке и за это обвиняли в колдовстве?

Судя по внешнему виду, обезвоживание не зашло в ключевую фазу, если больше десяти часов мужчина не ходил в туалет – стадия была уже тяжелой.

Решил обойтись другими способами. Подошел вплотную к Крапивину.

– Дай руку правую, – скомандовал я.

Боярин удивленно протяну руку, я ущипнул кожу на тыльной стороне ладони. У человека с обычным уровнем воды в организме кожа расправится мгновенно. Наблюдал, как на ладони Крапивина кожа расходилась очень медленно, образовывая заметную складу. Да что же боярину так везет в обратном смысле?

Пока Крапивин держал ладонь, решил провести последний тест. Надавил на ноготь на указательном пальце. В нормальном состоянии ноготь сразу же возвращается к обычному цвету, молча наблюдал, как ноготь в течение двух-трех секунд возвращается к исходному цвету. Обезвоживание. Сомнений нет.

Не заметил, как сжал ладони, стараясь не выдавать волнения при больном. Уникальный механизм явно уничтожал зараженную желчью кровь, осталось слишком мало жидкости и организм не может восстановить баланс из обычной воды. Многие умирали от обезвоживания, потери крови, лихорадки, инфекции приводили к нарушению баланса жидкости. И лечить такое никто не умел.

– Каким зельем боярина вылечить? – спросил озабоченно Потап.

– Сейчас приготовим раствор, – проговорил я медленно. – Внимательно наблюдай и запоминай все. Впереди много сражений, намного более массовых и опасным, чем взятие этой крепости. Раненых может быть в два или три раза больше. Мы должны быть готовы ко всему. И к тому, что происходит с боярином тоже.

Крапивин удивленно посмотрел на меня, я прикусил язык. Откуда лекарь мог знать про будущие сражения, особенно про то, что битвы будут массовые?

– Недостаток воды, – казал я максимально понятно, чтобы не употреблять термины вроде обезвоживания. – Организм теряет воду, и от того, что он будет пить вода не восстановиться в теле. Вода не усваивается, после страшного ранения в организме боярина не хватает соли, понимаешь? Нужен специальный раствор.

– Дабы вернуть соки тела, – кивнул Потап, удивив меня в очередной раз.

– Да, верно, – кивнул я, судорожно перебирая в голове компоненты, из чего я мог приготовить простейший регидратационный раствор, поваренную соль точно найду, мед тоже не проблема, вокруг полно торговых лавок.

– Крапивин сиди на лавке и никуда не пытайся уйти, – командным тоном сказал я и по лицу боярина пробежала едва заметная усмешка.

Может поэтому мне и нравился Крапивин? Он никогда не терял чувства юмора и все преподносил с изрядной долей иронии. Редкое очень качество.

– Потап, нужно срочно найти соль и мед, – сказал я. – Сделаем раствор. Соль задержит воду, мед позволит соли усвоиться. Главное, смешать все правильно.

Потап кивнул, но не успел дать команду посошным. Метнулись ратники боярина. Я не первый раз это заметил, рядом с Крапивиным всегда была куча народа, и было видно, что никого он не заставлял, его и правда любили и уважали.

Соль и мед раздобыли очень быстро. Я решил пояснять все главе больничного наряда, потому что очень хотел обучить команду специалистов. Дал команду посошным срочно вскипятить чистой воды, для солевого раствора. Потап понял, что будем делать раствор с кипятком и принес глиняную чарку.

– Потап, смотри, – показал я на соль. – Берем чуточку совсем, видишь только вот на кончике ножа? кладем в чарку и заливаем кипятком. Тщательно мешаем, чтобы соль полностью растворилась. Меда берем больше, примерно две большие ложки. Добавляем мед в кипяток и мешаем, пока вода не станет прозрачной.

– Вкус будет немного солоноватый, но в таких случаях, как с боярином, пить обязательно! – строго посмотрел я на главу наряда. – Обычная вода в таких случаях уже не поможет, нужно восстановить тело, чтобы снова принимало воду.

Крапивин сидел молча и наблюдал за нашими манипуляциями, хотя все чаще облизывал губы. Я спешил, чтобы быстрее напоить боярина раствором.

– Пей, Крапивин, только очень мелкими глотками, – протянул я чарку.

– А ежели разом хлебну, сразу в райские кущи прямым ходом отправлюсь? – Крапивин шутил в любом состоянии.

– Нельзя залпом! – не оценил я шутку. – Сразу вырвет, медленно пей!

Боярин послушно отпивал мелкими глотками, морщась на каждом глотке.

– Потап, ты можешь сам попробовать, – сказал я. – Если вода кажется слишком соленой – можно добавить немного воды, если слишком сладкая, чуть соли добавь. Главное, чтобы раненные, которые жалуются на постоянную жажду, пили такой раствор по кружке каждый час. В самых тяжелых случаях вливайте через силу две-три ложки каждые пятнадцать минут. Нельзя пить сразу, понял?

Потап все время кивал головой и не сводил глаз с Крапивина, который морщась глотал соленый раствор мелкими глотками. Надеюсь, все запомнил.

– Ежели рвет, все равно давать надобно! – заключил Потап, в десятый раз удивив меня особой смекалкой врачевателя.

– Разумеется, – кивнул я. – Главное соблюдать пропорции раствора!

Потап взял чарку и побежал к раненым. Ну точно же не один Крапивин здесь с обезвоживанием. Я вздохнул, пытаясь привести в порядок мысли.

– Ты не рассказал ничего, лекарь, – пристальный светло-серых глаз боярина заставил напрячься. – Откель про лютые сражения ведаешь? И чего ради государь царевич да главный воевода в ночи приезжают к лекарю советоваться?

Ратники боярина явно хорошо выполняли свои обязанности по охране лазарета. И все докладывали любимому командиру. Правду рассказать я не мог. Не мог же я сказать, что пришел из двадцать первого века. Но решил поделиться некоторой информацией. Чисто интуитивно я доверял незнакомому человеку.

– Хорошо, – принял я решение, – Я расскажу откуда знаю про сражения и почему атака на крепость была с восточной стороны. Ты же ответишь на все вопросы, которые я задам относительно твоей бабки? Откуда родом, где жила?

Крапивин удивленно кивнул, допивая раствор. Видно подумал, что не равноценный обмен информацией, подумаешь, бабка. Для меня же это были самые важные данные. Я уже предполагал, что услышу от пожилого ратника, у которого затянулась рана на животе. Нужно было составить полную генетическую карту.

Глава 7. Крест и кровь

Последние дни нахождения в крепости я сделал все возможное и невозможное, чтобы Потап остался с подготовленной командой медиков.

Потап отлично вжился в роль управляющего лазаретом, и гораздо лучше меня планировал расписание. Он установил четкий график, рано утром обход, проверка, перевязка раненых и прием лекарств. Когда я первый раз увидел, как он важно идет между лежанками раненых в сопровождении двух сидельцев, присаживается, проверяет состояние, спрашивает про симптомы, я улыбнулся.

Типичный обход главного врача больницы. Только раненые лежат на полу на соломе, покрытой тканью, и средства для лечения не в таблетках и не в уколах.

На самом деле больничный наряд под руководством Потапа прекрасно справлялся. Второй обход был вечером, строго по расписанию. Сидельцев глава наряда распределил по сменам, чтобы все высыпались. Потап набрал еще больше посошных людей больше из ратников, чтобы успевали выносить все для сжигания, кипятили ткань для перевязки, сушили и выполняли все остальные работы.

Появилось наконец время заняться проверкой лекарских запасов, тяжелых случаев не встречалось и меня редко звали к раненым. Не сообразил, что лазарет находится в отапливаемом помещении. Вылетело из головы, что часть раненых пойдет обратно, и месячный поход по морозу и снегу принесет много сюрпризов.

Тяжелый и откровенный разговор с Крапивиным состоялся примерно через неделю. Честно говоря, я сильно надеялся, что после страшного ранения да еще и обезвоживания боярину будет не до своих вопросов. Ошибся. Крапивин не зря мне нравился, под усмешкой и юмором скрывался очень цепкий и наблюдательный ум.

– Чего ты, лекарь, про бабку мою покойною вопрошал? – раздался как всегда ироничный голос Крапивина. – Аль тебе заказ пришел с того света?

Крапивин на удивление очень быстро оправился и после обезвоживания.

Вставал я очень рано, только начинался рассвет. Все боялся услышать натужный крик, зовущий лекаря. Наверное я долго еще буду вскакивать посреди ночи, думая, что слышу хриплый голос, за которым обязательно последует нечто страшное. Однако все успокаивалось, и я медленно приходил в себя. Пополнял запасы, собирал перетертые травы в мешочки и складывал в холщовую сумку.

– Нет, Крапивин, поручений мне не поступало, – решил ответить также с сарказмом. – Думаю, что секрет в наследственности. Дело в крови, понимаешь?

– Ты про избавление святым крестом? – уже без юмора спросил боярин.

– Сложно все сразу так рассказать, – вздохнул я. – Монах Корнелий, что в Старицком монастыре, сильно разбирается во всех лекарских делах, однажды сказал, что силой святого креста любую болезнь можно вылечить.

– Лекарь, пуля меня насквозь проняла, – твердо сказал Крапивин.

Я завязал сумку, соображая на ходу, что же рассказать несведущему человеку, если я сам не понимаю, как работает технология. Про микроорганизмы, которые возможно (!) выжили в вечной мерзлоте и возможно (!) соединились с кровью редкой северной расы, решил не говорить. Это прямой путь на костер.

Да и собственная логика сопротивлялась подобным фантастическим идеям.

– Пойдем из лазарета, где-нибудь спокойно поговорим, – отложил я сумку.

Крапивин ходил самостоятельно, правда, медленно и немного прихрамывал. Мы вышли и медленно пошли в сторону гавани по заснеженной улице. Надо же, я впервые выбрался из адского водоворота крови, переломанных костей и разорванных тканей. Я жадно вдыхал морозный и влажный воздух и смотрел на серое море. Ранним утром пахло дымом и холодным камнем. Снег слегка хрустел под ногами. Времени не было порадоваться победе, мы же взяли крепость.

Я немного расслабился. Минут через десять открылась неширокая полоска серого, свинцового льда, которые намертво сковал залив. За заливом начиналось Балтийское море, правда в февральской рассветной мгле море было не синим, но темно-стальным, тяжелым. На льду чернели вмерзшие чужие корабли, длинные мачты, как голые деревья, качались на ветру. Теперь у армии есть выход к морю.

Крапивин остановился, также внимательно смотря на залив, повернулся на крепостные стены, над которыми теперь было знамя русской армии, усмехнулся.

– Вот теперь город наш, – боярин и не скрывал радости. – Государева рука теперь держит контроль надо всей торговлей, да и шведы с литовцами не сунутся в русские города. С крепости любое войско может идти на Лифляндию.

«Все правильно, – пронеслось в голове. – Взятие Ревеля выполняло две задачи, теперь Русь могла контролировать все торговые пути Ганзейского союза. В военном плане перекрыт доступ для войск неприятеля, зато для русской армии открывались новые возможности для военных походов вглубь Ливонии».

– Согласен, – сказал я довольный. – Крепость нужно было взять любой ценой.

– По всем статьям мне смерть была писана, лекарь, – Крапивин повернулся и пристально на меня посмотрел. – Какова моя жизнь уцелела?

– Не знаю я точно, Иван, – расстроенно воскликнул я, назвав боярина по имени. – Вот если бы знал точно, рассказал бы непременно. Я только догадываюсь.

– Помыслами и поделись, – Крапивин явно был настроен серьезно.

– Я уже говорил, что отрок, Елисей, подарил мне крест перед походом, – медленно начал я, думая, что говорить и что нет. – Елисей обладает необычной внешностью, которая редко встречается на Руси. Ты говоришь, твоя бабка также выглядела. Монах в Старице рассказывал мне про «северных людей», которые силой святого креста всякую болезнь и мировое поветрие отогнать могут.

– Хотел бы я больше узнать про северных людей, – продолжал я. – В европейских странах такие не встречаются. Отрок обладает дивными способностями. Может видеть и слышать такое, чего другие не видят и не слышат. Очень силен физически, в таком худом теле невозможно представить такую силу.

– Думаешь, сила в крови северной таится? – Крапивин спросил без усмешки.

– Другого объяснения нет, Иван, – поймал себя на том, что легко называю боярина по имени. – Твое ранение было смертельным, пуля пробила печень, выжить ты не мог. Извини, что говорю такое. Я приложил крест, который мне подарил Елисей, от бессилья, потому что ничего другого сделать не мог.

– Причем тут бабка моя? – Крапивин спросил спокойно.

– Потому что я не только тебе крест прикладывал, – сказал я медленно. – Если подсчитать, человек двадцать наберется. Людям легче было умирать, когда перед смертью видели святой крест. Выжил только ты и еще один пожилой ратник.

– Токмо на своих по крови помогает? – напрямую спросил боярин.

– Да, – ответил я, потому что других объяснений не было. – Дело в наследственной крови, потому что не на всех действует святой крест.

– Расскажи все, что помнишь про бабку свою, – посмотрел я на Крапивина.

– Так чего сказывать, – размеренно сказал боярин. – Не довелось мне бабку при жизни знать, сразу после рождения моей матери на тот свет отошла. Матери отец рассказывал, дед мой, что бабка красавица писаная была, только худая сильно.

– Как звали бабку? – спросил я.

– Морьяной, – улыбнулся Крапивин.

Имя не совсем обычное. Скорее всего, происходит от Мораны, вообще-то богиня зимы и смерти. Может потому что раса пришла с далекого севера?

– Что муж Морьяны, дед твой, рассказывал, как выглядела бабка? – я должен был знать подробности.

– Говорил кожа белая, аж светилась, – сказал Крапивин. – Волосы, что шелк, будто свет месяца лежит поверх. Глаза лазурные, дед сказывал, глянет Морьяна бывало и аж до самых печенок пробирает, словно ветром ледяным обдует.

Перламутровые переливающиеся блеском волосы я видел лично. На Елисее. Глубокий взгляд, от которого дрожь пробегала по всему телу, тоже. Все совпадало.

– Да и нечего больше говорить-то, – пожал плечами Крапивин. – В Старице у многих в роду люди северные были, вон ты отрока знаешь, сына купца. Мать сказывала, что Морьяна жаром маялась, да мороза не боялась. Как ты теперь.

Что-то в голосе Крапивина заставило напрячься. Настолько замотался, что даже не посмотрел, в чем вышел из лазарета. Теплый кафтан, который я подложил под голову смертельно раненому боярину и тщательно почищенный посошными, остался висеть на крюке рядом с печью. На мне была тонкая рубаха, перехваченная шикарным поясом, подаренном купцами. Пояс я не снимал никогда.

«Февраль, – промелькнула мысль. – Мороз не слабый, я стою на краю залива. Должен дрожать от холода. Я бы даже не заметил, если бы Крапивин не сказал».

Мозг заметался в попытках логического оправдания. Я мог легко наврать, что сотни раненых вымотали до предела, устал, забыл и так далее. Почему-то именно Крапивину врать не хотелось, я почти привык к мысли, что у меня есть друг.

– Да, Иван, точно как я сейчас, – проговорил я очень медленно. – Елисей вообще не мерзнет и может ходить в рубахе по жуткому морозу.

Мысли продолжали хаотично метаться, я не знал, что рассказывать простому боярину в шестнадцатом веке? Про возможность редчайшей аномалии, в которой не было ничего мистического. Да как я такое объясню, если сам не понимаю?

К моему счастью позади раздались быстрые шаги.

– Лекарь! По повелению государя царевича Ивана Ивановича и воеводы Дмитрия Ивановича, явиться на военный совет в ретуши, – официально сказал один из двух стремянных. – Голова Крапивин! Государь царевич приказывает тебе явиться на совет по обсуждению судьбы гарнизона. Ныне идти надобно.

Очень хорошо, что нас прервали. Я понятия не имел, что говорить про исцеление, не понимая до конца, как работает «святой крест». И точно не был готов рассказать Крапивину про свое членство в самом мерзком ордене на планете.

– Не боись, лекарь, – вернулся к своей насмешливой манере разговора Крапивин. – Объявят сейчас указ царевича, всем большим полкам и отрядам расходиться по домам, по своим городам. В Ревеле поставят гарнизон для сбереженья, сотен пять-семь стрельцов с головой. Остальную рать распустят.

Точно. Поход же не вечный, всех отпустят по домам. Для следующего похода собираться будут заново. Ну теперь я хотя бы знаю процедуру, как все происходит.

Не ожидал настолько сильных эмоций. Что-то внутри дернулось, и тело затопило волной настоящей радости. Все это время я просто запрещал себе думать, насколько сильно скучал по всем домашним. Господи, у меня был свой дом и семья.

Мы с Крапивиным пошли к ретуши, я невольно следил, чтобы вовремя поддержать еще совсем слабого и не оправившегося после ранения боярина.

Зал в ретуши я помнил, кроме государя царевича и Хворостинина внутри были все воеводы и головы. Все встали полукругом, Иван Иванович вышел вперед.

– Бояре и воеводы, – прокатился по залу звонкий голос молодого царевича. – Месяц мы стояли в Ревеле. Крепость укрепили, лазарет хорошо устроен по научению лекаря, ратные люди от ран оправляются. Однако, негоже всей рати великой в одной крепости зимовать, надобно новые планы военные строить.

Иван Иванович посмотрел на стоящего рядом Хворостинина, очевидно, что молодой государь во всем полагался на более опытного воеводу. Хворостинин едва заметно покачал головой, значит, о планах взятия Дерпта будут объявлять позже.

– Решено главной силе возвращаться в опричные города, – твердым голосом продолжал царевич. – Ревелю быть русской твердыней на Балтийском море.

Раздались громкие возгласы, конечно, все радовались победе и тому, что теперь крепость занята русским войсками. Вперед вышел Хворостинин.

– Слушайте указ царевича! – размеренно сказал воевода. – Большим полкам готовиться к походу. Выступаем через трое суток, как рассветет. Поход идет через Псков, своим ходом, с бережением. В Ревеле остается гарнизон – пятьсот стрельцов, двести казаков конных, сто ратников из городовых полков для караульной службы, всего восемьсот ратников. Гарнизону подчиняться коменданту – стрелецкому голове Матвею Ржевскому. В случае осады стоять насмерть. Надлежит держать город и цитадель, не чинить обид местным жителям, кто присягнул государю всея Руси, все запасы продовольственные и пороховые, что не заберем с собой, передать гарнизону крепости по описи.

Хворостин мельком посмотрел на меня и продолжил:

– Гарнизону беречь лазарет и способствовать наряду больничному до полного исцеления раненых, – твердо сказал воевода. – Указания лекаря слушать и исполнять в точности. Следить за оздоровлением ратников с полным тщанием.

Порадовало, что мой лазарет выделили в отдельное повеление. Надо собраться и дать все указания Потапу, как главе больничного наряда, чтобы в точности соблюдали все назначенные процедуры и отчитаться голове гарнизона.

Хворостинин обводит всех присутствующих пристальным взглядом:

– К трем дням все полки быть в готовности, разойдись!

Все громко обсуждали приказ царевича и воеводы, в голосах слышалось и облегчение, и радость от победы. Я же думал о том, что впереди снова месяц пешего похода по морозу. У меня всего три дня собрать все необходимое. Начнутся же обморожения, простуды, не дай Бог, воспаления, наряд с Потапом остается в крепости, снова я один на один с тысячами ратников. Приказал себе не паниковать.

Собрался выходить вместе со всеми и помочь Крапивину дойти до лазарета, когда поймал взгляд Хворостинина. Жестом воевода подозвал подойти.

Показалось, что воевода звал и меня, и Крапивина. Так и было. Боярин сразу понял, что нас зовут, мы подошли к государю царевичу и воеводе.

Все разошлись, Хворостин осмотрел комнату, и мы отошли к окну.

– Лекарь, дела государевы обсудить надобно, – посмотрел на меня Хворостинин. – Планы военные строим, ведаешь ли что от ордена темного?

В глубине души я даже был рад, что Крапивин не от меня узнает про опасную двойную игру и про мое членство в темном мерзком ордене.

– Новостей от ордена черного солнца я пока не слышал, – покачал я головой. – Простите, воевода, скажу прямо. Я точно знаю, что сторонники ордена находятся в крепости, потому что кто-то убил воеводу, и кто-то чуть не убил Крапивина.

– Про ранение смертное в живот слышал, каково здравие ныне, боярин? – внимательно посмотрел Хворостинин на Крапивина.

– Милостью Господней и силами лекаря, живой, – отшутился боярин.

– Думаешь, в тебя метили, а попали в него? – быстро спросил царевич.

– Не знаю, – кивнул я. – Почти уверен, что так и было. Боярин ночью заходил в лазарет, скорее всего, приняли за меня. Кто-то постоянно следит, это точно.

– Приказ брать крепость с восточной стороны от царевича шел, – задумчиво сказал Хворостинин. – На тебя вину не возложат, что замысел ложный принес.

– Согласен, по поводу ложного плана и другие воеводы не знали, – сказал я многозначительно посмотрев на Хворостинина, так как не хотел повторять фамилий, с учетом того, что одного воеводу убили сразу. – Меня волнует только порох. Я долго убеждал высших верховников ордена, что порох не получился. В руководстве находятся очень умные люди, которые прекрасно разбираются в веществах и растворах. Уверен, уже донесли, что стену и ворота с востока разнесли мощным пороховым зельем. Вот откуда взялся такой порох, точно спросят.

– Орудия на восточную сторону, под Нижний город под покровом ночным из вотчин Строгановых везли, и ставили во тьме, – уверенно сказал государь царевич. – Тебя в те поры там не было. Зелье огневое такоже везли позже, и на приступе к южным воротам не использовали. Доложи орденским, что в неведении пребывал.

Приятно было осознавать, что страной скоро будет править мудрый государь с очень цепким умом и развитым аналитическим мышлением.

– Согласен, государь царевич, – кивнул я. – По сути, это мой единственный шанс остаться в живых. Я пришел вместе со всеми к южной стороне, вся подготовка с восточной стены была без меня, я мог и не знать, как и остальные воеводы.

Хворостинин согласно закивал, о чем-то сосредоточенно думая.

– Как свяжутся с тобой люди орденские, будь осторожен, – сказал воевода.

Приятно было видеть, как в глазах воеводы промелькнула искренняя забота. Хоть кто-то еще о моей жизни переживает. Ну чему быть, того не миновать.

– Я понимаю, – сказал я медленно. – Господин Хворостинин, я не сильно переживаю, если захотят убить, никто орден не остановит. Пусть будет, как будет. Если позовут на встречу, попытаюсь убедить, что про зелье пороховое мощное ничего не знал. До Урала и до поместий Строгановских точно не доберутся.

– В походе глаз с лекаря не спущу, – раздался твердый голос Крапивина. – В Старице и подавно не оставлю. Доглядывать буду, дабы не случилось чего.

Захлестнуло теплое чувство. Я не ошибся. Теперь у меня есть друг.

Глава 8. Обратный поход

Сборы десятка тысяч ратных в поход на следующие пару дней полностью вытеснили из головы все остальные мысли. Я только в Старице видел, как собирался отряд не больше тысячи человек. Сейчас же в крепости оставался гарнизон примерно восемьсот человек, все остальные ратники шли по домам.

С учетом общего количества пехоты более десяти тысяч ратников и почти пяти тысяч конницы, вокруг крепости на три дня образовалась дикая суета.

Первое, конечно, что поразило – настрой. Во всех разговорах и действиях ощущалось огромное удовлетворение. Словно победа витала в воздухе.

Несмотря на множество раненых и дикую усталость, внутри клокотала радость. Ощущение, что мы дошли и смогли победить, согревало душу. Думаю, при отходе отрядов после поражения, все было бы совершенно по-другому.

Странно было наблюдать и за тем, как грозная военная машина, действовавшая слаженно и имевшая одну цель – взять крепость, рассыпалась на отдельные части. Воздух, еще недавно пропитанный дымом и гарью, заполнился тысячью голосов, ржания коней, скрипа телег и ударов молотков.

Время сжалось, после ретуши и разговора с царевичем и воеводой, я думал только о том, чтобы за три дня успеть приготовить все нужные лекарства. Поход будет длиться примерно месяц, по снегу, холоду и морозу. Впереди обморожения, воспаления, не дай Бог, инфекция. Нужно было подготовиться.

– Потап, – позвал я главу больничного наряда, когда он сделал утренний обход раненых. – Ты остаешься с гарнизоном по приказу государя. Отбери себе сидельцев и посошных людей, кто останется с тобой. Давай завтра еще раз вместе обойдем всех раненых, проверим, правильное ли лечение и рассчитаем лекарства.

– Надобно тебе, лекарь, зелий походных наготовить, – в голосе Потапа слышалась озабоченность. – Простуду да лихорадку ратников лечить.

– Знаю, – вздохнул я. – Вот сейчас буду все собирать в сумку походную, идти несколько недель, столько ратников, что угодно может понадобиться.

– Давай сподмогну, – с готовностью отозвался Потап.

Я усмехнулся. По глазам было видно, что не настолько сильно глава наряда переживает за здоровье ратников, сколько хочет научиться готовить растворы.

С другой стороны, кто же от помощи отказывается? Я согласно кивнул.

– Хорошо, смотри, нужно сначала определить, что больше всего пригодится в походе, – сказал я, доставая из большого холщового мешка все, что было. – Прежде всего нужно то зелье, которое мы с тобой делали на хлебном вине, для промывки ран, что заразу всякую убивает. Заготовить нужно большую бутыль. В походе нет возможности прокипятить или постирать, как здесь, понимаешь?

Позже в походе я ни разу не ловил себя на мысли, что переживаю за лазарет. Потап был намного организованнее меня, да, может у него и не было знаний химика двадцать первого века. Зато он очень внимательно все слушал, старался в точности повторить и прекрасно организовал больничную службу.

Потап подошел к дальней стене, и я заметил, что принесли еще несколько лавок, причем поставили вдоль. Аккуратно были расставлены бутыли, бутылочки, мешочки и коробочки. Я был уверен, что Потап точно знал, что и где лежит.

На последней лавке собирали пустую посуду. Какая прелесть! Мне не придется в последние три дня сборов бегать по лавкам и искать тару.

– Здорово ты все организовал! – вырвалось у меня.

Потап немного смутился, но по лицу пробежала довольная улыбка.

– Так, нужна большая бутыль для средства, которое убивает гниль и заразу, – я выбрал темную бутылку, приучив себя не произносить вслух настоящие названия лекарств, типа «антисептическое средство». – Поможешь приготовить?

Глава больничного наряда с радостью закивал. Я решил сразу взять все, что нужно с небольшого склада Потапа, потому что он в любой момент мог пойти и все найти в лавках в городе. Я же в это время буду в зимних полях и лесах.

– Бери нашу бутыль, настоялась ужо, – сосредоточенно сказал Потап. – Мы уж в лазарете новое зелье настоим для промывания ран гнойных.

Вот что значит правильная организация. Я даже не подумал о том, что зелье на винном спирту не успеет настояться, выходить меньше, чем через три дня.

– Спасибо, Потап, – искренно сказал я.

– Короб вот бери большой, – взял с лавки Потап. – Дубильную кору и раневую траву истолчем, порошок от хворобы грудной и озноба такоже помогает.

– Верно, – сказал я. – Нужно еще приготовить раствор из коры ивы. Такое зельем помогает сильно снизить жар, когда лихорадка начинается, при воспалении или простуде. Скажешь посошным людям, чтобы помогли воды вскипятить.

Потап согласно закивал головой, продолжая просматривать бутыли и коробочки, выставленные на лавки, думая, что еще мне выделить в поход. Ивовый раствор был, но мало. В коре ивы содержался природный салицин, по сути, предшественник салициловой кислоты. Может две бутылки заготовить? Простуда будет косить ратников поголовно, и нужно побольше природного аспирина.

– Я покажу тебе, как готовить сильно густой отвар из коры ивы, – посмотрел я на главу наряда. – В лазарете тоже поможет, будешь давать при лихорадке.

Пытался собраться и определить, что еще обязательно понадобиться в походе. Конечно, будут обморожения. Проследить за всеми я не смогу, соберу короткий совет и скажу головам отрядов, чтобы приказали ратникам не греть у огня уже покрасневшие руки и не растирать снегом. Нужно найти какой-нибудь жир, гусиный или свиной, натирать открытые участки кожи при обморожении.

– Мы сможем найти в крепости гусиный жир? – спросил я Потапа.

– Ведомо, – воскликнул Потап. – Порт то морской, все товары сюда свозят.

Точно, сам же стоял на берегу залива и думал о том, что Русь захватила крупный торговый порт и сможет торговать с Ганзейским союзом, все же идет по морю. Может в лавках много еще лекарств найду, чего это я все сам готовлю?

– Кстати, хорошая мысль, – вслух сказал я. – Мы завтра пройдем по аптекам и лавкам торговым, денег у меня есть немного, поищем жир и может какие другие важные средства для похода найдутся. Пока сделаем отвар из ивовой коры. Вы себе сразу начинайте делать зелье на спирту, чтобы в тепле успело настояться.

В общем выдались очень суетные два дня. Потап помогал во всех сборах, причем уже в сотый раз я порадовался тому, что здесь не надо просить или приказывать, люди сами видели, что нужна помощь и сразу же включались в дело.

Посошные люди принесли выстиранные и высушенные полоски ткани, вдруг в походе понадобится перевязка, мало ли что может случиться. Потап тщательно запечатал все бутыли с растворами и упаковал ларцы с сыпучими веществами.

В небольшой сумке, которую я носил на плече было самое необходимое – сильное обезболивающее на основе опия, пузырек с самодельным антибиотиком из хлебной плесени, настоянной на винном спирте, и другие нужные лекарства.

Потап позаботился о том, чтобы положить в большой холщовый мешок сушеные плоды шиповника, чтобы приготовить отвар на костре в походе, положил моченых яблок и брусники. Положили сухарей, вяленого мяса и много еще чего.

Может быть люди не имели знаний человека двадцать первого века, но совершенно точно имели открытую душу и большое сердце. Не было такого, чтобы посошные люди или сидельцы пытались припрятать что-то из еды, себе же нужнее. Во всех поступках четко прослеживалась забота о ближнем, все переживали, потому что ратники как минимум месяц будут на морозе. Кто чем мог, тем и помогал, не ища выгоды для себя. Отношение людей трогало до глубины души.

На рассвете третьего дня я проснулся от стука копыт и возгласов. Вышел из лазарета, на ходу одевая кафтан и поправляя лекарскую сумку на плече. По лагерю проносились конные рассыльные, выкрикивая указ государя царевича.

– Внимание воинству! – звонкие голоса разносились эхом в утренней рассветной дымке. – По Государеву указу, от сего числа – роспуск ратников по домам! Воеводам и головам прийти в Разрядный шатер для государевых грамот! Всякому обозу следовать к приказным людям за хлебом на путь!

Собственно с момента объявления похода и началось столпотворение. Я решил, что и обратно должен идти со Старицким полком под руководством воеводы Сицкого. Проверил все вещи, можно сказать, подготовился я по полной программе. Пошел со всеми к шатру, чтобы сверили с записями, что Иван Голанов, то есть я, прикреплен к полку. У шатра была уже огромная очередь ратников.

– Семен, передай, быть в готовности, – говорил голова отряда десятскому. – Жду указа, покуда поставят в очереди на марш. Проверяйте пищали, бердыши.

Ратник побежал видимо к своему отряду, остальные делали то же самое. После сверки списков началась разборка военного лагеря. Первыми сворачивали княжеские и боярские шатры, ратники при боярах складывали шатры и аккуратно упаковывали в повозки. Простые ратники сворачивали кожухи-палатки, снимали с кольев навесы. Вокруг оставалось множество обломков телег, и разных вещей.

В суете заметил, что между обозами ходят ратники со списками. Понятно, больше десяти тысяч человек, сверяли списки прямо на ходу, распределяли хлеб, крупу, сухари. Активно шла раздача «ходового пайка» на обратную дорогу.

Осмотреть весь лагерь возможности такой не было, отметился у шатра и направился к полку Сицкого. Запомнить я всех не мог, зато меня все знали.

– Лекарь, сюда давай, – раздался голос. – В Старицу путь держим, домой!

Я оглянулся, увидел группу ратников, стоящих у обоза. Подошел, кивнул. Все выглядели измотанными, но довольными. Осмотрелся по сторонам, все тщательно проверяли пищали, бердыши, запасы пороха и свинца.

Думать о том, что за месяц в походе могут быть атаки, не хотелось. Сердце уже наполнилось радостью от того, что скоро я буду дома и увижу близких людей.

Конные стрельцы собирались отдельно, дворяне лично проверяли коней, подковы, сбрую, упряжь. Конюхи поили, кормили и чистили лошадей, готовя к долгому переходу. Заметил, что конница собиралась не по сотням, но по уездам и городам, откуда всадники были родом. Старицкие конники собирались в одном месте, как я мог определить примерно сто пятьдесят конных, столько же, сколько и уходило. Я понял, что считаю Старицу своим родным городом, в этом веке легко привыкал к месту, очень хотелось думать, что из нашего полка никто не погиб.

– Лекарь идет с моим отрядом! – прозвучал знакомый голос.

Во всей суете я не встречал Крапивина, все заняты были своими делами.

Позже я разобрался в военной иерархии и понял, почему Крапивина тоже позвали на совет в ретушь, где приказ отдавал сам государь царевич.

Отряд Крапивина считался элитным, как и раньше отряд Палецкого, которого направили в Старицу для охраны государя всея Руси. Официально отряд Крапивина называли «большой сотней» или «выборной сотней». Ратникам поручали самые ответственные задачи, по сути, это был штурмовой отряд, которому поручали прикрытие отхода, проведение дерзких вылазок и другие задачи.

Понятно, почему для сопровождения раненых и охраны лазарета назначили именно Крапивина, собственно отряд и спас от верной смерти в перестрелке.

Большая сотня означала, что в отряде Крапивина было человек двести, пятьдесят конных стрельцов и примерно сто пятьдесят пехоты. Заметил, что в сотне заметно больше собрано припасов, элитные отряды и обеспечивали лучше.

После того, как отряд Крапивина получил «проезжую грамоту» в шатре, и начался поход. Грамота означала право на проход и на получение провианта в городах по пути. Местом сбора был обозначен Старицкий монастырь.

Перед выходом я оглянулся, едва не прослезился. Все посошные люди и сидельцы во главе с Потапом вышли провожать. Помахал рукой на прощание.

Надеюсь я был прав в своем решении, чтобы раненых оставили в крепости.

В Старице, выходя из монастыря, я оглянулся и увидел никому не видимый громадный крест в облаках. Невольно повернулся и посмотрел на крепость.

Знака никакого не было, только высоко над цитаделью метались всполохи красно-оранжевого цвета, образовывая едва заметный купол. Могло и показаться.

– Лекарь, при обозе с провиантом иди, там место в повозке есть, как утомишься, – в своей обычной насмешливой манере сказал Крапивин.

– Благодарю, – ответил я спокойно, подходя к обозу.

Ну и замечательно, положил свой большой мешок, который стал довольно тяжелым после того, как Потап собрал все бутыли с раствором и кучу продуктов. Место на обозе тоже порадовало, ноги все же не железные, можно и отдохнуть.

Осмотрелся по сторонам, увидел сотников, Кашина и Черкасова, слава Богу живые. Некоторые лица ратников также казались знакомыми. Отходили на радостной волне, хотя с въевшимся в кожу порохом. Я часто ловил себя на мысли, что буду сидеть в бане часа три, когда появится возможность. Казалось, что так и не получилось смыть с рук всю кровь. Особенно тех, кого не смог спасти.

Отправление от крепости шло волнами, отрядами. Строилась сотня, впереди выходил знаменосец, раздавалась команда, и колонна, поднимая облако пыли, уходила. Потом следующая. Настала очередь и большой сотни Крапивина.

– Строиться в походный порядок! – раздался властный и резкий голос Крапивина, и по команде было понятно, почему он руководит штурмовым отрядом. – Конная пятидесятница – в голову обоза. Две пешие пятидесятницы – по флангам. Пешая пятидесятница позади обоза с провиантом и лекарем. Замыкать буду сам.

Все понятно. Обоз с провиантом нельзя оставлять сзади и не пускать впереди в случае атаки слишком легкая мишень. Получалось нас замыкали в середине. Крапивин оставался с пятидесятницей позади, что радовало. Не только потому что можно было поговорить, я доверял Крапивину, как блестящему военному, который при случае сделает все возможное, чтобы отбиться от нападающих.

Знамя подняли. И по команде Крапивина отряд тронулся.

Я в последний раз оглянулся на почерневшие стены Ревеля, на пустое поле, усеянное следами стоявшего несколько недель лагеря, на медленно расходящиеся по русской земле тысячи людей. Военный поход закончился. Армия ратников разошлась на десятки ручейков, напоминало великий исход. Победный.

Поход обратно показался в два раза короче, конечно, мы шли домой. Поражала сплоченность и особый дух товарищества. Ратники, которые шли в поход и которые шли обратно, были разными людьми. Воины, прошедшие огонь и медные трубы, теперь были связаны невидимой нитью, все видели много крови и смертей, и радовались тому, что выжили. Едой делились очень охотно, следили, чтобы кто-то не остался голодным, помогали теплой одеждой. Вообще общение между ратниками изменилось, каждый был готов отдать последнее другому.

Первую неделю ничего особенного не происходило, ночью все отогревались у костра, я старался следить, чтобы никто в дороге не замерзал. В общем котле регулярно заваривал шиповник и ивовую кору, которой Потап насыпал полмешка. Сказал пятидесятникам, чтобы строго приказали всем ратникам пить отвары.

Примерно на второй неделе решили остановиться рядом с деревней, до которой должны были добраться только на следующий день. Остановка на ночлег была четко отработанной процедурой, вначале конные дозоры искали сухое и возвышенное место, желательно рядом с водой, небольшой речкой или озером.

По цепочке передавали команду: «Ночевать! Становись!»

Конников расставляли в караулы по периметру. Пешие ратники разбивались на артели, разводили костры, ставили навесы-заслоны от ветра и приносили воду.

Обоз, в котором был провиант и мои зелья, всегда ставили в центр, чтобы создать дополнительную преграду для защиты при возможном нападении.

– Лекарь, иди к костру! – раздался голос Крапивина, когда все было готово к ночлегу. – Боярских харчей поешь, исхудал весь, скулы вон повыступили.

Я привык к манере разговора Крапивина, и подошел к костру.

Иногда мне казалось, что тревогу и страх боярин пытался скрыть под шутками и юмором. Ничего особенного, многие так делали. Порадовался, что меня позвали. Костер развели только для головы и пятидесятников, кроме Крапивина сидело еще четыре человека. Отругал себя, что не запомнил имена пятидесятников.

Судя по всему, руководители отряда знатно поживились в торговой лавке в крепости, и не думаю, что за товар платили. Ясное дело, право победителей.

Припасов было много и не сушеные сухари с чаем. Я с удовольствием набросился на сытную еду, слушая разговоры военных после победы. Вставить в разговор было особо нечего, я же никого не побеждал и тем более не убивал.

– У шведов в лавке поясной кортик отличный взял, – не знаю, что заставило меня посмотреть на пятидесятника. – Рукоять из кости, сталь крепкая.

Пятидесятник поднес кортик к костру, чтобы все рассмотрели. Рукоять и была очень дорогой, сделана из темного дуба. Сталь блестела в огневых всполохах, ратник с удовольствием поворачивал кортик, чтобы показать со всех сторон.

Не дороговизна оружия, правда, заставила застыть на месте. Я с трудом проглотил кусок, пытаясь выровнять дыхание, чтобы никто не заметил.

– Что с тобой, лекарь? – раздался серьезный голос Крапивина, который не спускал с меня глаз. – Лицо сделалось, словно у покойника.

– Ничего, – процедил я, не сводя глаз с рукоятки кортика.

Прямо посередине на темном дереве блестело выгравированное золотом солнце, с двенадцатью длинными лучами. То самое черное солнце.

Глава 9. Роковой знак

– Яков, ты в какой лавке сей кортик взял? – спросил Крапивин пятидесятника, еще раз внимательно посмотрев в мою сторону.

– Знамо где, у шведов, что торгуют поясами да мастным оружием, – спокойно ответил Яков, разглядывая оружие. – Добрые пояса ременные с бляхами продают.

«Мастное – холодное оружие», – автоматически пронеслось в голове.

– Так и я у того шведа я ремень ладный выторговал, – вступил в разговор другой пятидесятник, показывая и красивый кожаный пояс, расшитый серебром.

– Яков, можно посмотреть кортик? – я старался говорить спокойным голосом, сжав до боли ладони.

Пятидесятник спокойно протянул мне оружие. Понятно, откуда мог знать простой командир отряда русской армии, что именно изображено на рукоятке.

Мое удивление не было связано только с рисунком на кортике. Я хорошо знал правила похожих тайных организаций, хотя настолько мощного и разветвленного ордена, как «черное солнце» не встречал. Проблема была в другом.

Тайный знак очень много значил для подобных структур. Не мог орден с высочайшим уровнем конспирации, прячущий знак от всех и показывающий только проверенным и избранным, гравировать рисунки на кортиках.

Подражатель? Вряд ли. Зачем? Да и солнце было слишком уникальным, чтобы перепутать с любым другим. Не знаю, как это удавалось гравировщикам, но везде, где я видел тайный знак – в двенадцати лучах солнца были черные прожилки.

Собственно даже, когда знак выжигали на руке, вначале на месте лучей втиралась мелкодисперсная сера, и только потом рисунок покрывали ртутью.

Интересно, чем сделали черные полоски в лучах солнца? Определить ночью при свете костра технологию нанесения рисунка было невозможно. Я несколько раз провел пальцем по абсолютно гладкому рисунку, черные прожилки являлись частью золотой поверхности. Цвет был матовым, бархатистым. Ну кто был сомневался? Орден состоит из умельцев обращаться с разными веществами.

– Дивное украшение, – медленно проговорил Крапивин, наблюдая, как я изучаю рисунок. – Что знаменует сие солнце черное?

Умные все, как я посмотрю. Не хотел я отвечать на подобные вопросы. Только не ночью у костра, вокруг которого сидели командиры отряда.

– Не знаю, – сказал я нейтральным голосом. – Просто рисунок красивый. Скажи, Яков, почему ты кортик взял? В лавке, наверное, и другое оружие было?

Пятидесятники, возможно, и не понимали, почему я спрашиваю, но в цепком уме Крапивина я не сомневался. Он перевел взгляд на пятидесятника.

– Дак хозяин лавки сам предложил, – размеренно проговорил Яков. – Сказывал, что ратному надобен нож дорогой, знатный, на сей кортик и указал.

Сжатые ладони не помогали сдержать тревогу. По спине медленно пополз предательский холодок. С чего бы это шведу, хозяину лавки, предлагать командиру русской армии настолько дорогой кортик? Не верил я в доброту захваченных.

– Поздно уж, надобно почивать, – сказал Крапивин. – Завтра снова в путь.

Я отдал кортик довольному Якову, не имеющему ни малейшего понятия, что означает оружие, встал и собрался идти под самодельный навес. Правда, не знаю, как собирался заснуть. В голове роем проносились десятки мыслей.

– Лекарь, поговорить надобно, – услышал знакомый голос боярина.

Именно в тот момент я принял окончательное решение, рассказать все голове элитного отряда. Может быть это было немного эгоистично. В Старице я мог обсудить все с воеводой Палецким или с главой тайного сыска Колычевым. Здесь же остался совершенно один, и держать все внутри было очень тяжело.

Была и другая причина. После совета в ретуши я хотел рассказать Крапивину об ордене, который жаждал мирового господства. Вернее о том, что орден мечтал уничтожить человечество ради восхождения черного солнца и Русь сильно мешала тайным планам. Больше всего хотелось уверить боярина, что я не предатель.

В голове стояла картинка, когда Крапивин умирал и радовался, что принес пользу своей стране, и мне сильно не хотелось выступать в роли изменника.

– Хорошо, давай только отойдем от лагеря подальше, – сказал я.

Мы дошли до берега реки, достаточно далеко, чтобы разговор не был слышен во временном пристанище. Я присел на небольшое бревно, боярин сел рядом.

– Ты сказывал при царевиче про орден темный, – проговорил Крапивин.

– Да я знаю, – размышлял с чего бы начать. – Крапивин, ты же знаешь, что государево дело надобно держать в строгой тайне и никому не сказывать.

– Ведаю, дело государево – тайное! – с легкой обидой воскликнул Крапивин.

– Не обижайся, – поспешил я извиниться. – Я расскажу тебе только потому, что ты стоял радом со мной с воеводой и царевичем. Раз руководители говорили при тебе про планы с темным орденом, значит тебе доверяют.

Вздохнул, длинная тирада получилась. С чего же начать?

– Когда я разбирал бумаги лекаря, который был раньше при государе, узнал, что действует тайный орден, – проговорил я. – Орден «черного солнца». Сразу скажу орден и вправду дьявольский, но очень мощный и сильный.

– Знак солнца черного, как на кортике, – проговорил Крапивин.

– В целом ты прав, только все намного сложнее, – вздохнул я. – Когда я нашел бумаги, я рассказал все воеводе Хворостинину и воеводе Палецкому. На рисунке была изображена русская корона, которую собирался сожрать грифон крылатый.

– Проклятые шляхтичи! – сказал в сердцах боярин.

– Проблема была не только в шляхтичах, Иван, – тихо сказал я. – На одной тайной схеме было изображено такое же черное солнце, с двенадцатью лучами, как на кортике. Внутри солнца было семь маленьких и каждое было обозначено знаком.

– Старшая братия ордена, – проговорил Крапивин.

– Верно, но только орденского подворья, которое действует на Руси, – вовремя нашел нужное слово, чтобы не сказать «филиал ордена».

Боярин молчал. Я думал, как изложить все сведения в коротком разговоре.

– На другом рисунке под каждым солнцем были изображены алхимические знаки, – продолжил я после паузы. – Мы пытались определить, какой знак обозначает какого именно человека. Удалось определить почти всех семерых.

– Семь солнц – русские люди, государевы, так? – тихо спросил боярин.

– Прости, Иван, – выдохнул я. – Да, члены ордена, мечтающего разрушить Русь и передать власть польскому королю, русские государевы люди.

В темноте я не мог разглядеть лица Крапивина, но невольно вздрогнул, как от мощного потока ветра. Наверное, так из человека исходит праведный гнев.

– На самом деле это только начало истории, – промолвил я, решив один раз рассказать все, чтобы потом не возвращаться к этой теме. – Чтобы вычислить, кто предатель, нужно было проверить знак на правой руке, внутри выше ладони.

– Воевода, какого убили из пищали, – боярину снова удалось меня удивить.

– Неприятно все это рассказывать, Иван, – мне и правда было тяжело говорить людям, которые готовы были умереть за свою страну, что другие готовы были продаться за надел и деньги. – Да, ты прав. Во главе русского подворья ордена числился польский король, обозначенный знаком золота. То есть орден планировал убить государя Руси и посадить короля. Следом за королем шел лекарь царский, обозначен знаком ртути, теперь мертв. Ты прав насчет воеводы, на рисунке он был обозначен знаком соли. Знаком серы обозначен немец, литейщик. Один командир армии, боярин, был обозначен знаком железа, недавно погиб в сражении.

– Знак, что на кортике, есть в круге солнца черного, – Крапивин повернулся.

И правда, умный. Разглядеть знаки внизу одного из двенадцати лучей в темноте сложно, но как Крапивин определил, что меня не солнце черное так сильно поразило, но тот самый знак, который мы так и не смогли определить?

– Верно мыслишь, боярин, – сказал я размеренно. – В круге оставалось два знака. Под знаком олова, как я думаю, должен быть казначей, который распоряжается деньгами. Член ордена не будет просто воровать, но может втайне принимать деньги от немцев или шведов, выделять деньги на всякие дела ордена.

– Каков знак на кортике Якова, лекарь? – я знал, что Крапивин смотрит прямо на меня, хотя вокруг было очень темно.

– Знак свинца, наемного убийцы, – процедил я без объяснений.

Повисло молчание, слышно было только тихое шуршание воды.

– Крапивин, понимаешь, не мог такой мощный орден свой самый тайный знак на рукоятке ножа сделать! – сказал я убедительно. – Такие символы показываются только посвященным и то после достижения определенного уровня. Не может в обычной лавке в Ревеле оказаться кортик со знаком такой сильной организации!

– Якову сей кортик вручили неспроста, – сказал Крапивин.

Всегда любил говорить с умными людьми. Боярин вслух сказал мои мысли.

– Знак душегубца наймового дали, как устрашение, – закончил Крапивин.

– Вот и я так же думаю, – вздохнул я. – Вряд ли швед в торговой лавке является членом ордена, скорее всего, кто-то пришел и дал кортик. Сказал, чтобы вручили одному из русских командиров, как предупреждение. Угроза убийства.

– Яков со мной верой и правдой прошел все сражения, – горячо сказал Крапивин. – Мы от сотен стрел уходили, в огне и дыму плечо о плечо бились.

– Успокойся, Крапивин, на Якова никто и не думает ничего плохого, – отмахнулся я. – Конечно, командир не знал. Найти бы того торговца и расспросить детально, кто дал кортик и с каким напутствием, но уже не получится.

Ночь на удивление была тихой, и это был тот самый случай, когда тишина страшно давила. Думать о черных делах было слишком тяжело.

– Воевода сказывал, что ты можешь доносить орденским об умыслах армии русской, пошто так? – задал самый неприятный вопрос Крапивин.

Я раздумывал, как объяснить боярину суть двойного агента.

– Когда мы искали, кто является предателем и входит в круг черного солнца, – начал я издалека. – Кроме метки, был еще пароль. В таких организациях каждое слово и буква много значат. Нужно сказать часть пароля, предложение. Тот, кто посвящен в орден, должен знать другую часть пароля и ответить. Понимаешь?

Крапивин молчал, значит понял, что я пытался объяснить.

– Так как я заморский лекарь, мне было поручено спрашивать у военных русской армии, государевых людей, этот пароль, – сказал я. – Тот, кто знал ответ, однозначно давал присягу ордену. Правда, когда объявился литейщик немец, он спросил пароль первым, и я ответил правильно, потому что знал, что говорить.

– Подумали, что ты орденский, – догадался Крапивин. – Признали за своего.

– Так и было, – согласился я.

– После того, как я сказал пароль, я рассказал все Палецкому и главе тайного сыска Колычеву, – мне важно было доказать, что я не предатель. – Решили оставить все как есть. Потому что теперь я мог знать все планы ордена и передавать своим, воеводе Хворостинину и остальным. Перед походом на Ревель был разработан очень тяжелый и опасный план. Тебе может не понравиться рассказ.

– Нападение с восточной стороны города утаили от прочих воевод, – проговорил Крапивин. – Удар и орудия готовили, но держали втайне.

– Да, – кивнул я. – Главное было донести ложный план, взятия крепости с южной стороны, до руководителей ордена. Я был приглашен в Москву, видел верхновников ордена, наслушался всякой ереси про уничтожение земли и про восход черного солнца. Моя задача была доказать, что промысел только один.

– Дабы не догадались про восточный умысел, – проговорил Крапивин.

– Конечно, – подтвердил я. – В сражении ты сам участвовал, рассказывать нечего. Крепость мы взяли в основном потому, что удалось обмануть врагов.

– За обман ордена на тебя вину положат, – в голосе прозвучала тревога. – Оттого и нападение было у лазарета, на твою жизнь покушаются.

– Скорее всего, – страха почему-то я не испытывал. – Хотя если бы хотели убить, давно бы уже убили. Ты же слышал воеводу в ретуши. Изменение нападения было по приказу царевича, воеводы не знали, я обычный лекарь, откуда я мог знать. Опасность только в новом пороховом зелье, которого не должно было быть. Если не убьют раньше, но потребуют ответа, буду говорить, как воевода Хворостинин предложил, что про зелье огненное тоже не знал. Промысел находится очень далеко на землях строгановских, лекарю почему должны такое докладывать?

– Верно мыслишь, лекарь, – задумчиво сказал Крапивин. – Токмо стрельба ужо была. И кортик Якова со знаком душегубца, кому знак присланный?

– Не знаю, Крапивин, – помрачнел я. – Честно не знаю. Поэтому и удивился сильно, когда увидел кортик. Мало того, что черное солнце не может быть просто на рукоятке ножа, так еще и двойной алхимический знак свинца.

Почему на этой фразе не задержался мозг? Знака свинца ведь было два.

– Времена лихие, лекарь, оберегаться тебе надобно, – сказал Крапивин.

– Я не собираюсь прятаться и бегать, как крыса! – вспылил я. – Пусть себе планируют, что хотят. Бояться и дрожать я не буду. Придет время – встану лицом к лицу к врагу. Если судьба, значит хотя бы умру достойно, за свою страну.

Крапивин одобрительно хмыкнул. Конечно, я не был воином, как Крапивин, и еще не умирал в бою. Но в который раз поймал себя на том, что вместо страха из самых глубин поднимается черная злость и безудержная ярость.

– Почему я должен дрожать и убегать, Иван, если уничтожить хотят не только меня, но мою страну? – выкрикнул я. – Может быть нужно сделать так, чтобы задрожали враги? Давайте все по углам попрячемся, только потому что нас хотят убить. Так всю жизнь и проживем в страхе перед лиходеями!

– Полно тебе, лекарь, кипятиться, – обычным насмешливым тоном сказал Крапивин. – Ты на две стороны играешь, в ордене тебя за своего держат, а ты все русским воеводам доносишь. Стеречься надо, скрытным и осмотрительным быть.

– Знаю я, – выдохнул я. – Сейчас важно убедить орденских, что я не предавал, что не знал про порох и про приказ царевича. Будут новые походы, как ты слышал, воевода и царевич также хотят передавать ложные планы верховникам ордена.

– Не страшись, лекарь, – серьезно сказал Крапивин. – Охранять тебя буду.

– Спасибо, Иван, – поблагодарил я искренне боярина.

Наверное, мне просто везло с людьми в этом времени. Конечно, было множество неприятных и опасных людей, в виде адептов темного ордена, но были и верные друзья. Палецкий несколько раз спасал в Старице, теперь Крапивин обещал защищать, и я точно знал, что он не будет разбрасываться словами.

Я знал из исторических справок, что Иван Крапивин был боярином и воеводой в Старице. Род был очень известный, и Иван верой и правдой служил государю, был активным участником Ливонской войны и сильно отличился в походах. Летом 1577 года он командовал ратью старицкой и ржевской в Ливонии, в том числе и в направлении Ревеля. После кампании Крапивин служил довольно долго, занимая воеводские должности и ни разу не был обвинен в измене.

Да и без всяких справок я прекрасно знал, что Крапивин – честный и преданный своей стране военный командир. Интуицией своей я и раньше гордился, на фоне же сильного обострения всех органов чувств я в буквальном смысле ощущал исходящую от людей энергию, либо дикий холод, либо горячее тепло.

Теплое чувство прокатилось волной по всему телу, потому что я вспомнил дом, братьев Ткачевых, как купцы собирали деньги, когда ограбили лекарскую лавку, с каким тщанием собирали меня в дорогу в военный поход. Вспомнил, как старательно Агафья готовила все растворы и порошки в дорогу, как дети приносили подарки, как Елисей протянул крест, заглянув лазурными глазами прямо в душу.

Скорее всего, неизвестный мне пока механизм в кресте реагировал на внутреннее состояние. Я почувствовал сильное жжение прямо в центре груди.

Приложил руку к кресту, ощущая как горячий огонь в буквальном смысле проносится по венам. Возможно, мозг додумал остальное, но в тот момент вместе с жаром я ощутил необъяснимое блаженство и радость. И сильную веру.

– Мы обязательно победим, Крапивин, – тихо сказал я.

Словно стальная уверенность заполнила сосуды вместо крови, я просто был уверен, что мы победим, что защитит всех сила «святого креста». Вдалеке в темное небо перерезали темно-багровые всполохи, собирающиеся в форме огромного купола, защитного. Хотя, скорее всего, видел это только я один.

Глава 10. Чужая земля

Поход был утомительным, и редкие минуты радости сменились тяжелыми и утомительными буднями. Никто не отменял мороз, воспаление и дикую усталость.

Спасало то, что русские люди всегда отличались неунывающим характером и особой стойкостью. На перевалах всегда было шумно, часто слышался смех, ратники охотно обсуждали быструю победу и стремительный захват Ревеля.

Отряд в Старицу шел под командованием воеводы Сицкого. Несколько раз поймал себя на мысли, что если бы русские не взяли крепость, и пришлось везти раненых, половина не добралась бы живой. Короткие морозные дни сменялись длинными зимними ночами, шли по снегу, что сильно снижало скорость. Думаю, Крапивин дал приказ своим пятидесятникам, чтобы вокруг меня всегда был караул.

Кроме Якова, у которого был кортик со знаком черного солнца, отрядом руководили пятидесятники Кузьма, Михаил и Тимофей. Не зря отряд считали элитным, возникало ощущение, что я под пристальной охраной отряда быстрого реагирования. Возле обоза, на котором лежал провиант и лекарства, ратники менялись каждые сутки. Всегда вооруженные и готовые отбить нападение.

Остановка, на которой я и увидел кортик, была короткой, всего сутки. Отряд пошел дальше. Я строго следил, чтобы ратникам давали пить отвар шиповника и трав, которые собрал Потап. Нашел мешочек игл сосны и ели, видно посошные собирали вокруг крепости. Хвойный отвар сильно помогал укрепить организм.

Воспалений серьезных пока не было, я с самого начала предупредил Крапивина, чтобы передали всем командирам, при малейшем намеке на простуду звать лекаря. Несколько раз готовил грудные сборы из чабреца, корня солодки и других трав, при сильных симптомах давал отвар ромашки и цветков липы. Вспоминал больничный наряд в крепости добрым словом, трав положили очень много. Померять температуру я не мог, но научился определять на ощупь, давал заболевшим корень ивы, который помогал лучше аспирина.

Прошло несколько дней и ранним утром проснулся от громкого голоса.

– Всем стоять, крепость наша нейшлотская виднеется! – скомандовал воевода Сицкий. – До стен версты полторы. Стать станом, вперед отправим конных стрельцов на высылку, голос подать воеводе. Обозы в кольцо, коней на прикол, сторожи поставить. До вести с крепости никто к стенам не ходит!

К Сицкому на коне подъехал Крапивин, окруженный конниками.

– Отправляй своих к крепости, – скомандовал воевода Сицкий. – Все подступы проведать, проведать наши ли ворота держат, весть лично принести!

все понимали процедуру, кроме меня. От отряда отделилось семь стрельцов на лошадях, которые пустились вскачь к виднеющимся вдали серым стенами.

Все остановились, я слез с обоза решил немного осмотреться. На привале ратники распределялись небольшими группами, невольно услышал разговор.

– Дозор шлют, – сказал ратник другому. – Разведать да с воеводой речь вести.

– Зачем? – удивился я. – Крепость же русская, почему разведка и переговоры?

Замолчал, потому что лекарь не должен был знать, что Нейшлот был взят русской армией еще в 1558 году и оставался под контролем всю Ливонскую войну. Нейшлот являлся очень важным форпостом на границе со шведскими владениями в Северной Эстонии. Хорошо, ратник не обратил внимания на мои познания.

– Сразу видать что ты лекарь к бою негодный, – с юмором сказал ратник. – На челе то не начертано, что ты свой. Коли без вести к воротам ломиться, ежели еще и впотьмах, за шведов да за поляков примут. Не возвестив воеводу заранее, пожалуют залпами из пищалей да каленым железом из бойниц крепостных.

– Так ежели даже в крепости свои, – вступил другой ратник, переминаясь с ноги на ногу на морозе. – А вокруг в лесу да в оврагах шведский отряд притаился?

В целом логично. Подойти к крепости во время войны без предварительных переговоров означало нарваться на сопротивление охраняющих город внутри.

– Что проверять конные стрельцы будут? – спросил я ратников.

– Знамо стяг посмотрят, – степенно ратник постарше. – Коли красный стяг, тогда уже скачут к крепости с покриком, чтобы пищали не поднимали.

– Понятно, – кивнул я. – Значит если стяг красный, стрельцы поедут к крепости, предупреждая заранее, что едут свои. Что если знамя другого цвета?

– Ежели стяг не красный, значит град сдался, – сказал ратник с заметным недовольством в голосе. – Стрельцы дадут знак, дабы поспешно уходили.

В суете боевого сражения и непрестанной работы по уходу за ранеными, я не обращал внимания на собственные способности, которые не мог объяснить. Хотя прекрасно понимал, что происходит процесс ускорения неизвестного мне процесса. Зрение, слух и другие органы чувств продолжали усиливаться, видел и слышал я на очень далеком расстоянии, но все же не за полторы версты. Причем видел я не обязательно то, что существовало в реальности, что сильно пугало.

Пока ждали возвращения конных стрельцов я внимательно всматривался в едва заметные серые стены крепости в утреннем морозном тумане. Говорить вслух ничего не собирался, но про себя улыбнулся. Высоко в небе прямо над крепостью метались ярко-красные, почти багряные, всполохи, собирающиеся в купол.

Значит Нейшлот по-прежнему наш, и отряд может передохнуть рядом с крепостью. Нейшлот был самой критичной точкой похода, здесь пересекалась граница. После переправы старицкий отряд оказался бы уже вне опасности, на территории, напрямую прилегающей к русским землям.

Звук копыт несущихся лошадей услышал тоже раньше остальных.

– Господин воевода! – раздался громкий голос пятидесятника Тимофея. – Стяг русский, с воеводой городским слово имели, гласит можно командирам в град вступать, остальным станом становиться, на взгорке дозволено.

– Слушай мою команду! – пронесся голос воеводы Сицкого. – Отряду старицкому на постой становиться, разбить лагерь, чтобы подход к воде был!

Снова все, кроме меня, четко знали что делать. Военная дисциплина поражала. Зрелище было очень красивым. Отряд быстро построился, впереди шел воевода, рядом на конях шли есаулы и знаменосцы со хоругвями и иконой.

Примерно за пятьсот метров от стен отряд снова остановился, как я понял, подавая знак уважения и отсутствия агрессивных намерений. От отряда к воротам поехал воевода Сицкий, голова Крапивин и трое пятидесятников. Насколько я мог видеть у ворот крепости вышел воевода Нейшлота также с двумя ратниками.

Скорее всего, обменялись грамотами, рассказали о победе в Ревеле.

Мог бы догадаться, что тысяча человек – слишком большое количество для маленькой крепости, в город пустили только несколько десятков человек, воеводу, командиров отряда и знатных бояр. Нескольким десяткам ратников разрешили зайти в город за покупками и пополнением запасов. Остальные разбили лагерь.

Помогая ратникам, я не переставал удивляться, как все было организовано. Лагерь разбили на стрелке мыса между рекой и Чудским озером. С трех сторон лагерь был прикрыт водой, что резко снижало угрозу нападения. Обустраивали по всем правилам военного искусства. По периметру была выставлена круговая охрана из конных стрельцов, на ночь небольшие отряды разведки проверяли территорию. Я запомнил с первого раза, что все обозы и телеги ставились в центре лагеря в виде замкнутого квадрата, образуя готовое укрепление. Палатки устанавливались по сотням, в центре под знаменем ставился шатер головы.

Немного расслабился во время постоя, было поставлено несколько полевых варов, где готовили горячую еду. Следил, чтобы постоянно готовили отвары.

На следующее утро я поразился общей картине. С одной стороны виднелись деревянно-каменные стены крепости Нейшлот, рядом раскинулся походный город – дым десятков костров, ржание привязанных лошадей, множество палаток.

Вообще мое представление о войнах в шестнадцатом веке были очень далеки от истины. Перед мной стоял сложнейший логистический объект, выполняющий кроме отдыха ратников функции защиты крепости. Связь с крепостью была в прямой видимости, сигналы подавались флагами днем или дымом вечером. Отряд контролировал подступы к крепости как с суши, так и с воды.

– Лекарь, ступай со мной в город, – прозвучал в середине дня знакомый голос. – Отдохнешь с дороги, зелья свои какие купишь, если надобно.

– Находиться я должен здесь, с ратниками, – посмотрел я на Крапивина, сидящего на лошади. – Помощь в любой момент потребоваться может. В город сходил бы, если можно. Лавки аптекарские посмотрел, может что-то и пригодится.

– Можно, пойдем, провожу, – усмехнулся Крапивин.

Решил не рисковать учиться ездить на лошади, полкилометра пешком пройти очень легко, когда в день проходили примерно двадцать-тридцать километров.

В городе мне очень понравилось, удалось пополнить запасы. В большом количестве были ягоды, накупил морошки, брусники и клюквы, чтобы делать отвары. Удивился, когда увидел в одной лавке местные глины и болотную руду, идеальное средство для остановки крови при открытых ранения, тоже купил. Нашел льняное и конопляное масло, взял побольше, как основу для мазей.

Ходил по городу в сопровождении двух вооруженных ратников, все время под охраной. Напрягало немного, но и отказываться не хотел. С учетом нескольких покушений и подарка-предупреждения в виде кортика, лучше быть осторожным.

Поразился каменой кладке крепости, вид был шикарный. Водные просторы, бесконечные хвойные леса. Честно говоря, словно попал в другой мир.

Жаль, что нельзя отдыхать долго, нужно было идти дальше. Отряд быстро собрался. Хорошо, что подружился со многими ратниками и понял, что следующей точкой будет город Дерпт, про который я слышал из планов царевича.

Сведения исторические я изучать мог и в собственной голове, поэтому знал, что Дерпт представляет собой город-крепость, очень важный культурный и торговый центр Ливонии. Ратники говорили о том, что Дерпт находится в середине пути, собирались использовать стоянку для длительного отдыха, пополнения запасов и разведки обстановки. Отсюда дорога вела прямо на юг, к Пскову.

Почему Иван Иванович с Хворостининым планировали поход на Дерпт, я понимал. Крупнейший город Ливонии, ключевой узел на пересечении дорог. Давал контроль над всей южной Эстонией и путями на Псков и Новгород.

К сожалению, взятие Дерпта было только в планах. Сейчас нужно было пройти мимо противника, озлобленного потерей Ревеля. Враги, находящиеся в Дерпте, имели заведомо более выгодные позиции, чем небольшой старицкий отряд, ослабленный походом. Противники легко могли получать вести о передвижениях русских войск и устраивать засады, к чему нужно было быть готовым.

Шел отряд четверо суток, на пятый день ближе к вечеру остановились.

– Отряд на постой! – раздался голос воеводы Сицкого.

Я внимательно осмотрелся, вокруг не было строений, только лес недалеко.

– Сколько верст до Дерпта? – спросил я ратника, когда все остановились.

– Верст шесть-семь будет, – размеренно ответил сотник, проверяя пищали.

– Почему так далеко от города? – невольно вырвалось.

– Лекарь в ратных делах точно не смыслит, – раздался насмешливый голос.

– Мое дело хорошо знать врачевание, – парировал я.

Так и не смог понять, откуда всегда появлялся Крапивин?

– Лекарь, за семь верст дым от костров караул града не отличит от вечерней мглы, – спокойно сказал Крапивин. – До стен такоже не долетит конское ржание и бряцанье орудий. К городу версты за две-три выставим дозоры скрытые.

Я кивнул, понимая логику в словах боярина. На то он и элитный отряд. Начал помогать ратникам ставить палатки, хорошо, что научился нескольким приемам. Не хотелось все время выглядеть неприспособленным к военной жизни лекарем.

Разбили лагерь когда наступила уже глубокая ночь. В этот раз круговая охрана по периметру выставлялась усиленная, отряды разведки отправили в леса, как и сказал Крапивин, версты за две от Дерпта, чтобы наблюдали за городом.

Спать не хотелось, в последние дни не так сильно устал, да и передышка на прошлом перевале помогла. Я вышел из палатки, осмотрелся, многие не ложились спать, костры правда старались жечь не сильно, чтобы было меньше дым.

Решил немного пройтись, воздух был свежий, мороза я больше не ощущал. Кафтан и шапку носил, чтобы не выделяться. Невольно вспомнил Елисея в домашних лаптях и в тонкой рубахе у колодца. Думать о том, что происходит со мной, не хотелось. Я невольно радовался тому, что оказался в военном походе, здесь можно было переключить мозг на важные задачи и не думать о том, почему тело больше не мерзнет и откуда взялись другие необычные способности.

Думать о свойствах микроорганизмов, живущих в вечной мерзлоте, которые давали уникальные побочные эффекты, было не место и не время. Я успокаивал себя тем, что вот вернусь домой, отдохну и вернусь в целестиновую пещеру, чтобы тщательно изучить вещество, за которым так охотился безумный лекарь.

Откуда я мог знать, что пугающиме характеристики, от которых я открещивался, как от проказы, сыграют ключевую роль в ближайшем будущем?

Я смотрел в серое морозное небо, хотелось просто подышать и успокоиться.

Сначала я услышал лязг. Повернулся. Стоял я в метрах пятидесяти от лагеря, но не увидел никаких телег. Странно. Может показалось. Лязг стал громче и к нему добавился скрип, как будто железо ударялось о железо. Скрип телеги.

Я повернулся еще раз. Невысокие костры горели в нескольких местах, но на телегах в лагере никто не перемещался. Караульные были на конях, лязгу железа физически взяться было неоткуда. Невольно попытался прислушаться к странным звукам в собственной голове. Железный скрип становился все громче, очень напоминало движущуюся медленно телегу, причем было похоже на заевшее колесо. Я посмотрел вдаль, пытаясь понять, откуда может исходить такой звук ночью. Вдалеке виднелась только полоска леса, примерно в версте от лагеря.

«Удар металла о металл представляет собой высокочастотный звук, – мозг жил своей жизнью. – Звук усиливается в тихой безветренной ночи, особенно в лесу, который выступает в роли волновода. Обострившийся по неизвестной причине слух позволяет улавливать такие звуки. Значит на расстоянии версты едут телеги».

Дошло до меня только со второго раза. Какие телеги могут быть ночью в лесу рядом с лагерем отряда русской армии? Причем по скрипу было понятно, что телеги пытаются вести неслышно. Я максимально напрягся, вслушиваясь в звуки.

Ржание коней, приглушенное, но четко различимое.

Наверное зрение и слух все это время продолжали изменяться, просто я не обращал внимания. Темное движущееся пятно взметнулось прямо над лесом. Птицы пролетели очень низко над землей, словно их спугнули с верхушек деревьев.

Я развернулся и побежал, в надежде быстро найти палатку Крапивина. Очень хорошо, что он следил за мной в целях безопасности. Сразу на краю лагеря увидел боярина, на коне.

– Крапивин! – крикнул я. – В лесу, примерно за версту от лагеря прячется небольшой отряд.

– Лекарь, что ты молвишь? – удивленно посмотрел на меня Крапивин и резко спрыгнул с коня. – Караульные ни о чем не доносили, откуда тебе ведомо?

– Послушай! – набрал я в грудь побольше воздуха. – Ты можешь мне просто поверить? Ты же знаешь, что был ранен насмерть и видел крест. Пожалуйста, сейчас не время для долгих разговоров. Я уверяю тебя, что слышал скрип телеги и не одной, лязг железа, значит оружия, ржание лошадей. Не два и не три человека в лесу заблудились, примерно с полсотни человек. Что еще там могут делать люди ночью?

Всегда хорошо иметь в друзьях умных людей. Хвала небесам, он поверил! Крапивин думал всего одну секунду, вскочил на коня и помчался к отряду.

– Поднять сотню! – на таком расстоянии я четко слышал негромкие команды Крапивина. – Без крика, по коням и пищалям!

Ратники боярина слушались командира беспрекословно, все с оружием вскочили на коней. Крапивин спешился с коня у шатра воеводы Сицкого.

– Господин воевода, в мелколесье в версте от стана, отряд вражеский, – коротко сказал Крапивин. – Моя сотня к бою готова. Жду команду!

Хорошо, что не сказал про меня, долго пришлось бы объясняться, как лекарь может слышать за версту. Сицкий не стал спрашивать и отреагировал мгновенно.

– Ждать атаки не будем, выводи сотню! – коротко дал приказ воевода. – Бери еще пеших стрельцов, возьмем первыми ночью, загоним в клещи.

– Сотня, за мной! – – вскочил Крапивин на коня и обращаясь отряду. – Заслон, пойдем сплошным строем! Конным обойти с флангов, отсечь путь к отступлению! Пешая сотня в лобовую! Стрелять только по моей команде!

Прием «клещи» я помнил с Зубцовской заставы. Конные едут неслышным ходом окружать вражеский отряд, пока стрельцы начинают лобовую атаку. Если все получится, отступать будет некуда, противника зажмут в плотный круг.

Руки предательски дрожали, я не хотел снова видеть кровь и пытаться спасать кого-нибудь от смерти. Сжал нагревшийся крест на груди, и перекрестился.

Что еще мне оставалось делать? Ждать, что вернутся живые. С победой.

Глава 11. Глухая тишина

Время словно застыло. Я всматривался в серую пелену леса и ничего не видел. И не слышал. Может быть мои способности связаны с переживаниями?

Странно, я услышал скрип телег и бряцание оружий на огромном расстоянии, сейчас же, когда шума при битве должно быть в десятки раз больше – тишина.

– Лекарь, уйми сердце, все обойдется, – сказал подошедший ратник. – Голова Крапивин исправный, в ратном деле умелый, бой водить умеет.

– Да и не робкого десятка голова будет, – раздался голос другого ратника. – Приступ ведет искусно. Скоро воротятся, дай Бог, с победой.

– Сила в том, что наши наперед пошли, – размеренно сказал первый ратник, по виду примерно сорока лет. – Враг в покое пребывает и приступа не ожидает.

– Велика удача застать отряд вражий в небрежении, – подтвердил второй, более молодой ратник. – Идти будут безмолвно, без клича да без огней.

– Знамо тихим делом надобно, дабы никто не проведал, – кивнул первый.

– Дальше-то что будет? – повернулся я, пытаясь унять дрожь в руках.

– Лазутчиков пошлют вначале, вызнать где враг сидит, да каков стан, – уверенно сказал ратник постарше. – Затем залягут в засаде, покудова дворянская конница вражий стан сзади обступит. Пешие стрельцы цепью залягут, утаятся да будут команду ждать, дабы стрелять всем разом, как прикажут.

– После команды что будет? – не знаю, зачем я задавал глупые вопросы, наверное хотел услышать, что наши точно вернуться живыми.

– Там уж как Бог даст, – резонно сказал молодой ратник. – Ежели одолеют врага, с добычей победной воротятся, с трофеями и с честью.

Хорошо, что ратники не стали озвучивать второй сценарий. Никогда не хотел быть военным, я и в походе старался концентрироваться только на лечении раненых, чтобы не думать о том, что рядом стреляют из смертельного оружия, и умирают люди. Смерть для меня была невыносимой, поэтому и пошел в медицину. Только к обычному неприятию смерти добавилось жгучее чувство тревоги.

Так-то ледяной ком я ощущал постоянно во время похода, казалось, что вдохнул и не можешь выдохнуть. Я ходил вместе со всеми, выполнял все работы, лечил раненых, готовил лекарства, но холод под самым сердцем ощущал на протяжении всего похода. Сейчас же каждый вздох причинял боль, как будто холодный шар выпустил длинные острые иголки, впивающиеся в само сердце.

Царапающий холод в груди немного отступил, когда я услышал радостные голоса ратников, многие из которых не спали и ждали возвращения своих.

– Воротаются! Наши с победой! – в лагере началось движение, ратники выходили из палаток, чтобы встретить победителей.

Полной грудью я выдохнул только тогда, когда увидел впереди фигуру Крапивина на коне. Живой, хвала Вселенной, все остальное не так страшно. Побежал к обозу за лекарской сумкой, понимая, что не может вернуться отряд без раненых, даже после победы. По разговорам понял, что отряд Крапивина одержал очень быструю победу только потому, что застал врагов врасплох.

Факт внезапности нападения практически гарантировал успех.

Немного удивился, что ночью после боя отряд возвращался в походном порядке, в полной боевой готовности. Впереди и по флангам шли конные дозоры, в середине строем – вооруженные пешие стрельцы. Логично, не будут же военные идти вразнобой, даже после победы. Побежал навстречу, потому что видел, как поддерживали раненых, никого не несли, значит хотя бы все ратники выжили.

Отряд встречали с радостью, которая ощущалась без слов. Облегчение, что все вернулись, каким-то образом передавалось коллективно, от одного к другому.

В освещении от факелов заметил, что одежда и доспехи многих ратников в крови. Думать о том, что раз наши вернулись, значит пять или шесть десятков убитых осталось лежать в лесу, я не хотел. Законы войны принял достаточно легко, если бы не мы первые, враги убили бы гораздо больше наших в спящем лагере.

Подбежал к тем, кого поддерживали ратники, быстро осмотрелся, всего шесть раненых, немного. Раз идут сами, скорее всего, ничего серьезного.

– Раненых к лекарской палатке! – крикнул я.

Палатка не была лично моей, я не богатый боярин, но все поняли, куда нужно отвести раненых. Ратники, которые были в палатке, кинулись помогать, снимали и расстилали кафтаны, чтобы положить раненых, хотя на улице был мороз.

Осматривал раны, ни одного огнестрельного ранения. Значит враг просто не успел зарядить оружие. Я уже почти научился заряжать пищали, процесс занимал до двух минут, нужно было успеть насыпать порох на полку, с учетом, что ночь, закрыть, всыпать порох в ствол, затолкать пыж и пулю, и поднести оружие.

Эффект внезапного нападения и сыграл свою роль. Ранения были ножевые, причем у одного ратника рана на бедре был огромный разрез с рваными краями, саблей или бердышем такого не сделаешь. Потеря крови огромная.

– Помогите положить, – повернулся я к стоящим.

Пока осматривал рану, и доставал повязку, узнал, откуда такая рана.

– Топором ногу рассекли, – проговорил стоящий рядом ратник.

Ратные топоры, повезло, что вскользь, так-то можно было и кость разрубить со всего размаха. Промыл тщательно антисептиком, туго перевязал.

Другие ранения были полегче, и больше всего я обращал внимания на обработку. Я уже понял, что умирали ратники не от самой раны, а от инфекции и загноения, поэтому приготовленные растворы и порошки спасли сотни жизней.

Пока занимался перевязкой, невольно слышал, что происходит рядом. Так как Крапивин после обещания царевичу и правда постоянно за мной следил, палатка находилась недалеко. Правда вначале Крапивин пошел к Сицкому.

– Господин воевода, отряд вражеский сокрушили, – уставшим, но твердым голосом доложил Крапивин. – Враг разбит вконец, службу справили.

– Доброе дело сделали, – ответил Сицкий, и в голосе слышалось заметное облегчение. – Ратникам отдохнуть, оружие справить. Раненые есть?

– Раненых в палатку лекаря перепроводили, – ответил Крапивин

– Отдыхать всем, трофеи в казну, – скомандовал воевода.

Хорошо, что воевода не спросил, откуда Крапивин узнал про отряд в лесу, за версту от лагеря. Обрабатывая раны, и укладывая раненых, я внутренне готовился ответить, потому что прекрасно знал, что Крапивин точно начнет допытываться.

– Разведите большой костер, – скомандовал я ратникам, которые постелили кафтаны для раненных. – Мороз на улице, можно сильно заболеть. Пока грейтесь, дам всем выпить горячего отвара, сейчас приготовим на костре.

Достал из мешка шиповник и хвойные иглы, немного меда. Витамины и противопростудное, будем считать, что профилактическое средство. Нужно срочно придумать, что использовать вместо подстилок, без кафтанов замерзнут все.

– Рогожи да мешки пустые из-под овса тащите на подстилки! – раздался голос пятидесятника. – Раненных с земли поднять надобно!

Ратники быстро побежали выполнять приказ, очень быстро принесли достаточно материала, чтобы соорудить хоть какое-то подобие лежанок. Хорошо, что раненых было мало, проверил еще раз повязки, раздал отвар и лекарства.

Крапивин так и не спросил, после жестокого кровопролитного боя явно было не до этого, я же решил хоть немного поспать. Усталость накатила не столько от действий, сколько от нервного напряжения. Рухнул на обоз и закрыл глаза.

Вот если бы еще придумали кнопку, при помощи которой можно выключить мозг. Хорошо, что боярин и воевода не стали расспрашивать, откуда вообще появились вести об отряде в лесу. Я же прокручивал в голове десятки версий.

«Регуляция симбиоза через гормональный фон, – пронеслось в голове до того, как я успел закрыть глаза. – Если я прав в своих смелых предположениях, тогда работают законы биологии, никакой магии. Археи – сверхчувствительные микроорганизмы, и могут функционировать только при отсутствии адреналина».

Я уставился наверх на холщовую поверхность палатки, не в состоянии остановить поток рассуждений. Всю жизнь я провел в поисках микроорганизмов, доставляющих лекарства прямо в органы, биотехнология была призванием.

Теперь сам неизвестным образом стал испытуемым. Волновало меня то, что в полной тишине в ночи я реально слышал фырканье лошадей и лязг металла. Однако когда редкие способности сильно помогли бы услышать бой, или хотя бы понять, что происходило в лесу, я не слышал абсолютно ничего. И не видел.

«Предположим, это и правда действие микроорганизмов, которые как-то оказались в крови, – подумал я. – Тогда логично предположить, что адреналин, который мощным потоком вливается в кровь при диком стрессе, заставляет археи свернуться и уйти вглубь, чтобы переждать бурю. Пока сердце колотится в панике, способности проявляться не могут, нужно абсолютное спокойствие».

Я хорошо помнил, что когда отряд пошел в бой, и меня захлестнула волна страха в большей мере за жизнь Крапивина, способность видеть и слышать на далеком расстоянии, пропала. Как будто кто-то с силой захлопнул дверь.

«Может поэтому во многих религиях обязательным условием является достижение тотального спокойствия? – промелькнуло в голове. – Для реализации редких способностей нужна абсолютная ясность ума. Симбиоз очень активен в спокойных условиях, и бессилен в стрессовых ситуациях. Взрыв эмоций полностью перекрывает действие уникального механизма. Понять бы еще, что за механизм?».

Не знаю, как долго я мог играть с собственным разумом. Я не мог пропустить в сознание мысль о том, что очень давно раса северных людей добралась до сибирских гор и каким-то образом впитала археи, выжившие в вечной мерзлоте.

Несмотря на кучу доказательств и собственные ощущения, разум пытался найти максимально достоверное объяснение. И самым главным был другой вопрос. Допустим, есть редкая северная раса, кровь которых страшно раздражала темный орден и которая сильно нужна была Бомелию для приготовления вечного напитка.

Допустим, Елисей имеет генетическую предрасположенность по матери.

Я-то тут при чем? Оказаться в шестнадцатом веке само по себе шокировало, чтобы еще думать, откуда в моей крови могли взяться такие микроорганизмы?

Чудом я все же забылся и заснул. Утром все выглядело по-другому, страхи и сомнения вообще усиливаются только ночью. Отряд начал собираться, чтобы идти дальше, и я занялся прямыми лекарскими обязанностями, помогая раненым.

– Скоро уж последний острог, – сказал ратник, идущий недалеко от обоза. – Там до Пскова-града верст восемьдесят, всего два конных перегона.

– Да, вот дойдем до последней крепости, там уж и до Пскова рукой подать, – ответил другой ратник, перекрестившись, и посмотрев далеко вперед.

В голосах военных четко слышалась тоска по дому. Военные, выигравшие тяжелые битвы, с особой теплотой говорили про родную землю.

Раненые сидели на обозе, так как даже с перевязкой не осилили бы километры пути. По разговорам ратников я понял, что мы подходили к последней крепости, Нейгаузен, от которой до Пскова оставалось восемьдесят верст.

За несколько недель похода мне удалось обучить двух ратников, как оказывать первую помощь, при обморожении и простуде. Случаев становилось все больше, разумеется, спать на снегу под открытым небом, тут никакие средства не помогут. Работы прибавилось именно в самом конце и думать о странных вещах было просто некогда. Горячий хвойный отвар с шиповником делал постоянно, и следил, чтобы все обязательно пили. Раненым после ночного боя в лесу меняли повязки и давали лекарства, за несколько дней удалось поднять почти всех.

На привалах приходилось делать все больше растираний спиртовой настойкой для восстановления кровообращения в обмороженных конечностях. При сложных случаях научил ратников, как делать растирание жиром. Я мог гордиться собой, потому что за счет постоянной профилактики и обработки всего, что можно антисептиком, в лагере не возникла инфекция и никто не умер от гангрены.

В нескольких случаях легкой пневмонии сразу давал антибиотик, настоянный на хлебной плесени и винном спирте. Купленные в Дерпте ягоды сильно помогли, клюквенный и брусничный морс сильно помогали согреться.

Последний привал запомнился не только видом мощной орденской крепости. После того, как развернули лагерь, я отошел подальше, смотря на укрепленные стены Нейгаузена. Впечатляющее, конечно, зрелище. Глухая мощь.

– Лекарь за то, что от смерти меня вызволил, хотел подарок тебе сделать, – раздался сзади хрипловатый натужный голос.

Обычно то, о чем не хочешь думать, всегда преследует. Я резко повернулся и посмотрел на пожилого ратника, которому первому приложил крест. Глубокое ранение в живот, разрыв кишечника. Ратник был живой и очень даже здоровый.

– Да не надо никаких подарков, я выполнял свой долг, – на автомате ответил я, внимательно осматривая мужчину.

– У меня в Старице лавка обувная, – переминаясь с ноги на ногу сказал ратник. – Хочу лапти сплести тебе, домашние, самые что ни на есть добрые.

– Спасибо большое, – ответил я сдерживая улыбку, так как представил себя в плетенных лаптях. – Как ты себя чувствуешь? Живот не болит?

– Не болит ничего! – уверенно воскликнул ратник. – Живот изредка холодит, зато силы в теле и крепости прибавилось, словно у молодого.

Перед глазами возникла картина ледяной корочки на печени Крапивина. Я не мог упустить такой шанс, несмотря ни на что, я должен был знать.

– Можно спросить про предков твоих? – аккуратно начал я. – Не было ли в роду людей сильно худых, с белыми волосами? Бабка может или дед?

– Так знамо мы от людей северных и берем начало, – уверенно кивнул ратник. – Все старицкие в роду таковых имеют. Сказывали деды дедов, что в стародавние времена народ северный на ладьях по Волге-матушке приплыл да здесь стан и сделал. Кажена семья поди в роду имеет людей белесых да худых.

Я невольно задержал дыхание, чувствуя как вспотели ладони. Когда сказку про северных людей рассказывал Корнелий, я делал ставку на религиозные мифы, особо не придавая значения. Теперь же говорил пожилой ратник, которому смысла не было придумывать, хотя городские легенды сильно укореняются в сознании.

– Бабка бабки моей сказывают была сильно худая и волосы белые, – ратник обстоятельно отвечал на заданный вопрос. – Глаза лазуревые, красивая, говорят, была глаз не оторвать. Померла при рождении, только одну дочь и родила.

Можно долго играть в игры с собственным разумом, но не бесконечно. Постепенно собиралась и база доказательств. Мать Елисея, бабка Крапивина, прапрабабка вот пожилого ратника. Да и выжило после смертельных ранений только два человека. В роду которых были необычные северные люди.

– Благодарю за подарок, – решил я еще раз отблагодарить. – Лавка лекарская в Старице одна, так что приходи как вернемся, заодно и рану еще раз осмотрим.

Ратник отошел довольный, я же пытался привести мысли в порядок.

– Тогда уж и я должен ответный подарок тебе сделать, – прозвучал обычный насмешливый голос Крапивина. – Мены ты такоже от смерти спас.

– Когда будешь выбирать, лапти не покупай, у меня уже есть, – ответил я.

Впервые услышал раскатистый и задорный смех Крапивина. Может поэтому я так сильно и переживал за боярина, в нем как будто бурлила сама жизнь. Несмотря на все тяготы и лишения, смертельное ранение и недавний бой, жизнь в боярине восстанавливала равновесие по каким-то своим законам. Наверное, за это командира и любили ратники отряда, в чем я несколько раз убеждался.

Крапивин не только воевать умел, создавалось ощущение, что он умел жить.

– Тогда чего тебе надобно, ежели не лапти? – продолжал веселиться боярин.

– Давай поговорим о подарке, когда доберемся до дома, – сказал я серьезно.

– Так уже через два дня Псков-град увидим, землю родимую, – может показалось, но голос непоколебимого Крапивина слегка задрожал.

Немного позже я понял почему. Когда сам увидел родимую землю.

Никогда в своем времени я не придавал значения места, в котором нахожусь. Место и место. Разумеется, при выборе жилья думал об удобстве, чтобы рядом был транспорт, иногда жалел, что не могу жить в теплом климате, так как научную деятельность кафедры можно было вести только в холодной столице.

Я только сейчас понял, что выражение «готов целовать родную землю» не было образным для людей другого времени. Когда издалека увидел мощные псковские стены после адского сражения и изнурительного похода, я морально был готов упасть на колени и целовать родную землю. Мысль «все, я дома» не означала, что я нахожусь в удобной квартире с пультом от телевизора. Здесь ощущение «я наконец-таки дома» означало, что я на своей земле, в родной стране.

Глава 12. Своя крепость

Я стоял и смотрел на серые стены крепостей, окружающих Псков. Чувство теплой радости наполнило все тело, не думал, что ощущение земли может оказывать такое влияние. Двигаться не хотелось, даже легче дышалось.

Наверное поэтому и возникала такая ярость, когда я слышал, что родную землю хотят отнять враги. Ладно, когда планировали отнять чужие, завоевательные войны сопровождали всю историю человечества. Но когда слышал, что русские бояре добровольно готовы отдать свою страну чужому королю, злость покрывалась черной коркой горечи и непонимания. Как так? Неужели не было в сердце вот этой любви к собственной стране, когда ощущение, что ты стоишь на своей земле, заполняло все вены горячим теплом. Господи, я наконец-таки дома.

Я стоял неподвижно и по другой причине, в своем времени мне как-то в голову не приходило подумать, как выглядели раньше русские города. Псков представлял собой неприступную крепость, и у стен города ощущение непоколебимости усиливалось в десятки раз. Прожив всю жизнь в столице, я не думал о маленьких городах, сейчас же передо мной был не просто один из русских городов с высокими стенами. Псков представлял собой мощный и суровый оборонительный комплекс, который выделялся из окружающего ландшафта.

– Псков-град щит и ограждение всей земли русской, – раздался хрипловатый голос ратника. – Сердце русской земли заслоняет. Никакой супостат не войдет.

– Согласен, – кивнул я. – Пробиться в такую крепость почти невозможно.

Псковская крепость представляла гигантский многоуровневый механизм, выстроенный для мощнейшей защиты города от нападений.

«Вот почему в 1581-1582 годах Псков выдержал почти полгода осады войск Стефана Батория, – пронеслось в голове. – Заключительный этап Ливонской войны, судя по имеющимся сведениям, если бы тогда врагам удалось захватить Псков, Руси бы не было, как государства. Русские встретили нападавших мощным огнем, хотя численность польско-литовской армии была почти пятьдесят тысяч человек».

Я не собирался принижать подвиг защитников Пскова, но основную роль сыграло именно устройство крепости, город представлял систему оборонительных сооружений. Защитная система Пскова состояла из нескольких колец каменных стен. Внешняя стена Большого города простиралась почти на десять километров, в составе имела тридцать семь башен и сорок восемь ворот. Невероятное зрелище.

Отряд встал недалеко и я четко видел несколько ярусов башен и зубцов, возвышающихся от берега над рекой Великой. Высота темно-серых каменных стен первого внешнего яруса достигала почти пятнадцать метров. Находясь внизу стены увидеть верх было очень сложно, даже полностью запрокинув голову.

Я почти привык к военным порядкам и после остановки у крепостей, которые были под контролем русской армии, знал, что нельзя просто войти внутрь. Защита и считалась многоуровневой, за счет строго регламентированной процедуры.

После переправы через реку Великую старицкий отряд под командованием воеводы Сицкого подошел к стенам Окольного города и остановился.

«Даже по меркам моего времени Псков грандиозно, защита не только Руси, но всей Восточной Европы, – мелькали в голове обрывки исторических данных. – Как интересно издалека выглядят вместе камень и дерево, кровли башен темно-коричневого цвета от смолы, которой пропитывали от гниения и пожара».

Ощущение защиты и теплоты от того, что крепость наша, русская, перекрыло все остальные чувства. Боль и усталость отступили на задний план.

Стены Пскова отливали темным серебристым цветом, перемешиваясь с желтыми всполохами, поднимаясь вверх непроницаемым куполом.

Наверное под лучами солнца. Хотя, какое солнце? Мы подошли ко Пскову ранним зимним утром, и все еще было затянуто серой предрассветной дымкой.

– Знамена подъять! Разрядчику, ко мне! – раздался громкий голос Сицкого.

Остановка перед воротами крепости была обязательной. Это был не просто знак уважения. Наблюдатели не могли со стороны определить русские подошли или враги, несмотря на знамена. Остановка означала мирные намерения.

Поднятие знамен, стягов, в вертикальное положение показывало, что отряд не готовится к бою и представлен в параде. Разрядчиком был боярин, который отвечал за учет личного состава отряда с самого момента управления. Вызов разрядчика означал начало официальной процедуры по остановке в крепости.

К воеводе подъехал начальник стражи, псковский голова.

– Воевода старицкий Сицкий! – сказал воевода, не слезая с коня. – Веду из-под Ревеля ратных людей государевых, да старицкий обоз. По государеву указу обоз должен сдать, ратникам дух перевести и на подмогу псковским полкам встать.

– Воевода Сицкий! – псковский голова слегка приподнялся в стременах, приветствуя воеводу. – Об указе государевом ведомы, о прибытии отряда твоего царская грамота была. Обоз ведите к Варлаамовской башне, подьячие все примут и в опись запишут, места ратным людям указаны.

«Варлаамовская башня, выход на запад, к литовским землям», – подумал я.

Башня находилась на западной части Окольного города, на берегу реки Великой, к башне отряд и вышел после переправы через реку Великую.

– Слушай приказ! Сицкий повернулся к отряду и приподнялся в стременах. – Обоз с псковскими приказными людьми сверять, по описи сдавать. Ратным людям – по дворам на постой, как укажут. Коней – на государевы конюшню, сбрую чинить, раны досматривать. Отвечать, коли спросят, старицкие, с воеводой Сицким, государеву службу правим. Раненых в срубах разместить.

Подход к городу запомнился зрелищностью, мы стояли у самой мощной Варлаамовской башни, так как защита с этой стороны была самой важной. Отряд медленно пошел по Варлаамовскому мосту и только через следующие ворота, мы попали в город. Возникало ощущение преодоления нескольких рубежей защиты.

– Ну что, лекарь, можно и отдохнуть? – раздался сверху веселый голос.

Крапивин тщательно выполнял поручение по моей охране, но вот именно он меня не раздражал. Жизненная энергия била ключом, и любой, кто оказывался рядом с боярином, получал мощный заряд положительных эмоций.

– Как дальше все будет происходить? – посмотрел я на Крапивина. – Долго ли мы будем стоять в Пскове? Когда отправимся в Старицу?

– Стоять неделю будем, – ответил Крапивин. – Коней лечить, доспехи чинить. Почто вопрошаешь, лекарь? Дело какое во Пскове имеется?

– Догадливый ты, Крапивин, как я посмотрю, – съязвил я в ответ, но без злости, на боярина невозможно было разозлиться. – Если будет несколько часов, хочу сходить на торговые ряды или ярмарку, гостинцев купить домой.

– Неужто, лекарь, для прекрасной дамы подарки ищешь? – продолжал веселиться Крапивин. – Смотри, не продешеви, скупиться нельзя в таком деле.

Хотел резко ответить, что дама тут не причем, ищу подарки взрослым братьям Ткачевым, которые дали крышу над головой и подарили ощущение семьи, и детям купцов, которые со слезами на глазах провожали в военный поход. Промолчал, потому что осознал, что думал не о купцах и не об Агафье.

– Дамы прекрасной у меня нет, – сказал я правду. – Помощница есть, очень хорошая, сборы трав и растворов которой спасли сотни жизней. Конечно, куплю девушке дорогой подарок. Купцам тоже нужно найти что-нибудь подходящее, да и детям хорошего чего-нибудь привезти. Мне главное найти подарок Елисею.

Наконец высказал вслух мысль, которая сильно меня беспокоила.

– Тот отрок беловолосый да светлоглазый, что крест серебряный тебе подарил? – серьезно спросил Крапивин.

– Да, – вздохнул я. – Не знаю каким образом, но крест обладает чудодейственной силой. И выглядит очень дорогим. Елисей сказал, что крест передается в роду с очень давних времен. Даже не представляю, что можно отроку блаженному в ответ подарить? Как благодарность, понимаешь?

– Покажешь крест? – спрыгнул Крапивин с коня.

Я достал из-под рубахи толстый шнурок, и показал боярину крест, который уже изучил во всех деталях. Удивляло многое, крест был строго квадратным, причем каждая сторона была украшена витиеватыми выступающими узорами. Капсула в самом центре сейчас была темно-рубиновой, да и крест был холодным.

– Красивый, – Крапивин осторожно потрогал крест, проводя пальцами по выступающим узорам. – Знаки на кресте резаны, диковинные, видать заморские.

– Какие знаки? – от неожиданности я вздрогнул, руки слегка задрожали.

– Так вот, посреди узоров, – показал Крапивин на выпуклость.

Господи, еще хожу и горжусь редким зрением. Почему я не видел? Между множеством тоненьких серебряных прожилок, которыми были украшены все стороны креста, были грамотно спрятаны знаки, похожие на какие-то символы.

Я уставился на крест, не понимая, как пропустил настолько очевидные вещи.

– Отряду в колонну по двое строиться! – прозвучала команда воеводы.

Крапивин отдал крест, вскочил на коня и поехал строить своих ратников. Я машинально одел на шею крест, пытаясь справиться с внутренней дрожью. Что же там обозначено? С учетом возможностей креста, я очень хотел это знать.

– Знамена поднять! – снова раздался голос Сицкого. – По государеву указу и с согласия воевод псковских в Псков-град входим! Ратному караулу – вперед!

Мысли о странных знаках на большом серебряном кресте отошли на задний план, я встал в колонну с ратниками, дожидаясь своей очереди зайти в ворота.

Пройти в ворота отряду в тысячу человек было сложно, колонна растянулась. Вначале пропускали конные сотни, затем пошел обоз с провиантом, к которому я официально был прикреплен, вслед за нами шли пешие ратники. Знамена перед входом в ворота склонили, чтобы не задеть за верхний свод ворот.

«Алхимические! – пронеслось со скоростью молнии в голове. – Знаки на кресте алхимические, точно означают элементы, непонятно только какие».

Остановиться и рассмотреть крест возможности в такой суете не было. Решил заняться этим вопросом попозже. Сейчас нужно было разместить раненых да и найти место, где остановиться. Неделю все-таки буду находиться во Пскове.

Расселение заняло несколько часов. Бояре и дворяне размещались в лучших домах горожан, стрельцы, пушкари и пешие ратники селились по дворам в черте города. Хозяева домов должны были предоставить место для постоя.

Обоз с ранеными и припасами довезли до пустого амбара, у Запсковья, первой части города после Варлаамовских ворот. Первые два дня занимался организацией и размещением раненых, благо приучен к подобной работе. С отрядом было не больше двух десятков людей, нуждающихся в лечение – шесть раненых после боя в лесу, и больше десяти человек с простудой и воспалением.

Раненных размещали в храме Богоявления, во время военных походов церковь выполняла роль не просто культового сооружения, при храме была так называемая «богадельная изба», помещение, где оказывали помощь и раненым.

Встретили нас очень хорошо, работницы принесли сразу тряпье, чтобы подстелить под лежанки, полоски для перевязки, показали, где кипятить воду.

Проверил раны, дал нужные лекарства и пообещал проверять раненных каждое утро, пока буду во Пскове. Впервые появилось легкое ощущение свободы. Никуда не нужно было бежать, никто не стрелял, израненных людей не несли.

Дел, однако, было много и подумать о знаках на кресте, подаренном Елисеем, времени не было. После храма нужно было найти постой. Толком не понимал, где мне остановиться. К боярам и дворянам я не относился, к ратникам тоже.

– Господин лекарь, – услышал я вежливый голос, когда вышел с территории храма. – Степан меня зовут, церковный староста здешний. Не откажите в чести, со мной кров и хлеб разделить, от горницы моей до амбара – рукой подать.

– Благодарю, – искренне сказал я, радуясь, что не останусь ночевать на улице.

На удивление Степан оказался воспитанным, наверное часто общался с людьми неверующими. Мы много разговаривали за ужином, потому что целыми днями я бегал по делам и выполнял разные поручения. Поразила небольшая библиотека церковного старосты, он много читал, и не только библейские тексты.

Отряд не просто отдыхал во Пскове, но готовился к походу дальше, в Старицу. Часто просили помочь в подготовке, особенно при пополнении запасов. Нужно было закупить продовольствие на следующий этап, и несмотря на ощущение родной земли, до Старицы оставалось больше четырехсот верст.

По разговорам было понятно, что военные руководители занимались своими делами, нужно было получить свежие разведданные от псковских воевод о ситуации на фронте, многое могло поменяться, надо было знать, как вести отряд.

Сицкий с головами отряда, включая Крапивина, обсуждали возможность шведской угрозы, действия ливонских отрядов, решали в каком порядке формировать отряд дальше в Старицу. Главное, что я понял, что часть отряда остается по приказу и вливается в оборону псковских рубежей. Невольно обрадовался, когда узнал, что отряд Крапивина отправляется дальше, в Старицу.

Примерно на третий день я переделал все дела и получил долгожданную свободу. Быстро узнал, что огромные ярмарки проходят летом, и купить подарки зимой можно было в торговых рядах. Степан сказал, что торг располагался на главной Торговой площади у Крома, и зимой торг не был многолюдным, как летом.

Идти на торговые ряды нужно было днем, так как зимой торговали только пока было светло. Зимний торг имел особую, суровую атмосферу.

Несколькими рядами стояли лавки, из которых шел густой дым. Под ногами был утоптанный снег, перемешанный с соломой и навозом. Товары убирались с открытых прилавков внутрь амбаров и горниц, чтобы уберечь от холода. Чтобы посмотреть какой-либо товар и купить покупатели заходили внутрь лавок.

Торговцы, конечно, оставались торговыми людьми при любой погоде.

– Пряники сахарные, медовые! – услышал я звонкий голос. – С медом сладким да густой патокой, зайцы быстрые, кони статные, птицы райские!

Подошел я потому, что не понял, как пряники связаны с животными. Улыбнулся. Пряники были сделаны в форме разных зверей и птиц. Накупил много пряников младшим детям купцов, представляя улыбающиеся лица.

Чем ближе была возможность добраться до Старицы, тем сильнее я скучал по дому. В соседней лавке купил девочкам-подросткам, дочерям Семена, цветных красивых лент, украшенных бусинами, гребешков из костей. Взрослеющим сыновьям Никиты купил два широких кожаных пояса, с накладками из меди, пряжки были фигурными в виде барса. Выглядели пояса потрясающе, псковский барс обозначал государеву сильную руку и готовность драться до конца.

Братьям Ткачевым купил большой кусок красивого узорчатого льна, я уже разбирался в тканях, и знал, что такое можно было привезти только издалека. Ткань с набивным узором представляла собой произведение искусства, выбрал рисунок с огромными орлами. Взял большой кусок, чтобы хватило на пошив кафтанов всем братьям. Пока выбирал, сам захотел пошить кафтан с такой ткани. Стоил лен очень дорого, главное не говорить купцам сколько заплатил. Хотя и сами догадаются, профессионалы все-таки в тканях, но назад же не вернут.

– Лекарь, нашел подарок для твоей дамы? – я вздрогнул от неожиданности.

Закралась крамольная мысль, что Крапивин, как и Палецкий, оказывает услуги тайному сыску, слежку во всяком случае он вел безупречно.

– Иван, я уже говорил, нет у меня никакой дамы, – возмущенно ответил я. – Агафья прекрасный помощник в лекарском деле, разбирается в травах и некоторых растворах получше меня. Хочу просто отблагодарить за прекрасную работу.

Нашел, кого переубеждать. Крапивин хитро прищурился и сделал вид, что поверил. Я понял, что лучше не спорить и замолчал. Мы зашли в лавку, где было много разных пузырьков, как я понял, масел. Когда я увидел подарок, который отыскал Крапивин в торговых рядах, передумал злиться. Какая прелесть!

Прямо передо мной торговец поставил небольшой, изящный пузырек из тонкого стекла с позолоченной пробкой, наполненный розовым маслом.

Про растворы я знал все, даже в этом времени. Розовое масло было безумно дорогим и очень редким, достать такое было практически невозможно. Масло могли привезти только из Персии или Ближнего Востока. Для приготовления использовалось огромное количество лепестков, что и поднимало цену. Флакончик чистого розового масла приравнивался к золоту, и считался символом роскоши.

– Казна твоя, лекарь, не оскудеет от такого подарка? – хмыкнул Крапивин.

– Оскудеет, но Агафья стоит несколько таких, – искренне сказал я.

Теперь оставалось самое сложное – найти подарок блаженному отроку, который подарил то, что реально могло возвращать людей с того света. Интересно, что я мог подарить в ответ на такое? На удивление снова помог Крапивин.

Глава 13. Путь домой

Я любовался небольшим фигурным пузырьком с розовым маслом. Изящный Восток, нечего сказать. Форма была вытянутой и плавной, едва заметный поворот кверху повторял изгиб лепестка, пузырек напоминал застывший в стекле бутон нераспустившейся розы. Поразил и состав стекла, нужно обязательно пропасть в восточные страны, поучиться ремеслу. Как достигали подобного мастерства в этом времени? Стекло по цвету было не однородным. Пузырек у основания был матовым, и плавно переходил до полностью прозрачного у горлышка.

Так как пузырек напоминал бутон, позолоченная пробка была сделана в форме изящной тычинке цветка. Казалось, что в сосуде находится сама роза.

Я осмотрелся по сторонам, судя по всему мы зашли в восточную лавку, где все товары были необычайно красивыми, просто глаза разбегались.

– Лекарь, поди сюда, нашел я дар для блаженного отрока! – воскликнул Крапивин разглядывая товары в другом конце лавки.

Обоснованные сомнения в том, что военный командир может найти подарок для уникального подростка, быстро развеялись. Я молча уставился на предмет, который рассматривал боярин. В жизни не видел ничего более красивого.

На самодельном прилавке лежало нечто наподобие длинного пенала. Торговец выдвинул из середины длинную дощечку, в которой было несколько круглых ячеек. В каждом углублении в мягкой коже лежали тщательно отполированные камни-самоцветы – янтарь, агат и горный хрусталь.

Самое удивительно было в том, что пенал не привозили из других стран, в углублениях лежали камни с берегов реки Великой и Чудского озера.

– Как красиво! – воскликнул я взяв в руки тонкий черный ящичек.

Каждое гнездо в точности повторяло форму, в результате камни не болтались, но и легко доставались. Края гнезд были отделаны тонкой полоской серебра, что подчеркивало драгоценность подарка. Камни не лежали не просто в ряд, но в строго заданном порядке, создавалось ощущение гармоничной фигуры, вроде вытянутого треугольника. Расположение невольно притягивало взгляд.

– Камения сии не простые, силу особую в себе имеют, – сказал торговец, увидев наш интерес к товару. – Янтарь с землею в родстве состоит и потому землю с телом связывает, агат крепость душевную утверждает и силу дает, хрусталь горный светом небесным преисполнен, к престолу Господню дух возносит.

Тело, душа, дух – камни обозначали сущностную структуру человека.

– Вы можете завернуть так, чтобы ничего не поломалось по дороге? – я не сомневался ни минуты, и даже не спросил, сколько стоит подарок.

– Не разоришься ли, лекарь, на дарах сиих? – в обычной насмешливой манере спросил Крапивин. – Кому ты бедный будешь нужен?

– Ну не выгонят купцы из дома, хлебом уж накормят, – отмахнулся я, понимая, что на подарки блаженным я и правда потратил целое состояние.

Я очень аккуратно завернул все подарки в толстый слой тряпья, которые попросил у церковного старосты, очень хотелось довезти все в сохранности.

Путь от Пскова до Старицы дался намного легче, хотя расстояние превышало четыреста километров. Понял значение еще одного выражения, которому не придавал значения – «лететь как на крыльях». Не могу сказать, что мы быстро шли, или я пытался бежать. Нет, на это сил уже не было. Но с каждым шагом на сердце становилось все теплее. Ощущение, когда я увидел Псковскую крепость, усилилось в десять раз, когда я увидел стены Старицы – моего родного города.

Из Пскова-града вышло примерно шестьсот человек, четыреста ратников были перераспределены для защиты псковских рубежей и остались в крепости.

Не только я, все держались из последних сил, потому что больше четырехсот верст по морозу пройти очень тяжело. Хотя включилась особая тяга – близость родного дома, на перевалах и в походе говорили только об этом, о домашних делах, которые срочно нужно сделать, о том, что скоро увидят родных и близких.

Маршрут шел от Пскова до Великих лук, примерно двести верст через леса и заснеженные поля. Скорость была немного выше, во-первых, отряд стал в два раза меньше по количеству, во-вторых старались меньше отдыхать. Все спешили домой.

Работа моя никуда не делась, обморожения, простуды и воспаления остались в полном объеме. Ночевать старались в деревнях и погостах, где можно было укрыться в избах. От Великих Лук до Ржева примерно сто пятьдесят верст идти было немного легче, дороги были утоптанные. В Ржеве остановились почти на трое суток, ратники сушили одежду, обмундирования и пополняли запасы.

Крапивин исправно следовал за мной по пятам, и я думал, что однажды все-таки спрошу, не работает он на добровольных началах в тайном сыске. Хорошо, что меня не раздражало повышенное внимание, да и часто приглашали поесть или отдохнуть в домах, где останавливались знатные бояре и военные командиры.

– Из Ржева уж и до Старицы рукой подать, – сказал Яков, пятидесятник отряда Крапина, когда мы ужинали в избе на постое во Ржеве.

Большую часть времени я принимал скудную пищу с ратниками, сухой паек и горячий чай. Я не жаловался, в походе невольно снижаются запросы, странными были бы требования на войне принять душ или наесться до отвала.

– На четвертый день уже дома будем, с Божьей помощью, – ответил степенно Кузьма, другой пятидесятник отряда. – Жена с чадами поди заждались уже.

Заметил, что под Ревелем и первую часть пути ратники старались не говорить о родных и близких, в тяжелых условиях излишняя тревога сильно мешала. Когда же до дома оставалось меньше недели, мысли о близких заполняли сознание.

– Яков, прости, можно еще раз посмотреть кортик, который ты у шведов в лавке взял, в Ревеле? – не мог удержаться я от соблазна.

– Так беда приключилась, кортик украли, – с досадой ответил командир.

Неприятный холодок пробежал под левой лопаткой, никогда не верил в случайности, да и как можно украсть кортик, который ратник носил при себе?

– Как украли? – коротко спросил я.

– Сам не ведаю, как приключилось, – расстроенно сказал Яков. – Проснулся рано поутру – кортика нет. Дело-то до Пскова еще было.

– Жаль, – постарался сказать я спокойно, перебирая в голове варианты.

Зайти в палатку или в избу, где спит обычно четыре или пять военных командиров, надо быть совсем сумасшедшим. Так еще надо стащить кортик, который Яков клал явно рядом с собой. Потерять такое невозможно.

После ужина я вышел, ночевать собирался в общей избе, поближе к больным. Простывали часто, и я следил, чтобы не началось воспаление легких, или инфекция. Может быть некоторые процедуры были излишними, но лучше перестраховаться, зато за весь поход из Ревеля до Ржева никто не умер от пневмонии.

– Лекарь, не вопрошай ты Якова о кортике, – раздался голос Крапивина.

Обещал же себе всегда слушать собственную интуицию, мысль о том, что не все так просто, мелькнула сразу, но я почему-то не придал особого значения.

– Ты взял кортик? – коротко спросил я.

– Да, – ответил Крапивин. – Сам сказал, что знака ордена темного на простом ноже быти не может. Да и знаки душегубца наймового неспроста явился.

Что-то странное во фразе боярина заставило дернуться.

– Ты сказал знаки? – спросил я, вспомнив, что напрягало с самого начала.

– Два знака один в один, – кивнул Крапивин. – Что о сем мыслишь?

– Сам-то как думаешь? – ответил я напряженно, ругая себя за то, что вовремя не обратил внимания на важнейшую деталь. – Убийц наемных будет двое.

– За кем лихие люди следят? – Крапивин не отводил от меня пристальный взгляд. – На ково наняты губители, ведаешь?

Я повернулся и посмотрел боярину в глаза. Спрашивать, выполняет ли Крапивин поручения тайного сыска, надобности не было, итак понятно. Цепкий вдумчивый взгляд сразу напомнил Палецкого и Колычева. Против я ничего не имел. Скорее наоборот. Когда вокруг было столько врагов, нападающих в основном тайно, а половина знати русской хотела перейти на сторону польского короля, я лично был рад, что люди сыскных дел хорошо выполняли свою работу.

– Крапивин, точно я сказать не могу, – сказал я осторожно. – Было нападение в лазарете в Ревеле, потом стреляли в тебя, об остальном может мы просто не знаем. Я могу только передать, что сказал один безумный лекарь перед самой смертью. Но предупреждаю, тебе сильно не понравятся планы темного ордена.

– Поведай, – не раздумывая ни секунды сказал Крапивин.

– Нужно учитывать, что лекарь на самом деле сошел с ума, так как умирал от тяжкого недуга. – вздохнул я. – Но перед смертью он сказал, что целью ордена черного солнца является прервать царский род, причем мишень является не столько государь всея Руси, сколько старший сын – царевич Иван Иванович.

В темноте сложно было разглядеть реакцию боярина на мои слова, но молчание было выразительнее слов. Злость исходила невидимыми волнами.

– За речи такие убил бы на месте, – процедил Крапивин.

– Не переживай, – усмехнулся я. – За эти слова на месте и убили.

Боярин еще раз посмотрел на меня, по лицу пробежала довольная ухмылка. Спрашивать, кто убил и когда не стал, значит хорошо знал правила.

– Никому не сказывай про кортик, – напомнил Крапивин.

– Конечно, – согласно кивнул я. – Когда все это закончится, придется вернуться к этому разговору. Всех остальных в первом круге черного солнца мы вычислили, хотя на место умерших присылают новых членов ордена. Наемного душегубца так и не смогли определить, теперь получается, что убийц будет двое.

Утром мы вышли из Ржева, чтобы пройти последний участок пути. До дома.

От Ржева до Старицы оставалось чуть больше восьмидесяти верст. Финальный рывок вниз по Волге. В своем времени я даже не представлял, что такое зимний санный путь по льду реки. Оказалось, что это самый быстрый и удобный участок всего похода. Отряду сильно повезло, войско с победой сопровождал солнечный свет, тяжелых метелей не случилось, чему я сильно обрадовался. Дух ратников был на высоте, все чувствовали скорое возвращение домой.

Мозг странно работает. Когда я был далеко и знал, что вернусь не скоро, мысли о доме появлялись редко. Ожидание же скорой встречи сильно томило. Хотелось, чтобы все закончилось, и военные дела заменились мирными.

Ощущения, которые я испытал, когда смотрел на темную неприступную защиту Пскова-града нужно умножить примерно на сто, чтобы описать, что я испытал, когда наконец увидел Старицу. Вовсе не потому, что Старица была больше по размеру или мощнее укреплена, нет. По сравнению со Псковом или Смоленском, жил я в небольшом городке, но это был мой родной город.

Первым пришло ощущение, неясная дрожь пробежала по всему телу, словно тысячи тонких иголок одновременно впились в кожу изнутри. Я посмотрел вперед и не смог сдержать радостной улыбки. Впереди, на высоком белом от снега обрыве, возвышался белокаменный город, словно вырастая из самой горы.

Множество темных деревянных крыш сливались в единую картину и город обретал мощь и величие. Над постройками возвышался Старицкий Успенский монастырь, стены и башни которого переливались искрящимся светом на зимнем солнце. Казалось, что монастырь состоит не из отдельных построек, а является продолжением скалы, неприступной твердыней, вросшей в волжский берег.

– Вот и Старица, город родимый, – проговорил идущий рядом ратник, перекрестившись и поклонившись до земли. – Вернулись домой!

Радостные возгласы слились в единый гул счастья. Я не знаю, как передать чувства вернувшихся с военного похода. После адской стрельбы, сотен смертей, бешеного холода в походах, стены родного города обдавали горячим теплом.

Картина была впечатляющей. Крепость в Старице стояла на высоком мысу при самом впадении реки Верхней Старицы в Волгу. Стены только в нескольких местах были каменные, в основном крепость была деревянно-земляной.

После красивого Ревеля и сурового Пскова, Старица могла показаться не такой мощной и даже незначительной. Но только не тем, для кого была домом.

Сбор отряда в монастыре, отметка по расчетным листам, сдача провианта – все казалось теперь не значительным, когда дом находился совсем рядом. Я вместе со ратниками выполнил все процедуры, мечтая оказаться у братьев Ткачевых, увидеть лица людей, которых считал родными, но быстро не получилось.

– Приветствую с победой славной, – услышал я голос и резко повернулся.

Никогда не думал, что так сильно обрадуюсь встрече с воеводой Палецким. Новые друзья всегда радуют, но с князем мы прошли слишком много, с самого моего первого дня в Старице, включая исцеление государя и убийство лекаря.

– Приветствую, воевода Палецкий! – искренне улыбнулся я. – Да, русская армия одержала блистательную победу в Ревеле, крепость наша, под контролем русского гарнизона. Победить удалось только благодаря тщательной подготовке.

Приятно было говорить с тем, кто все знал с самого начала. Палецкий усмехнулся, прекрасно понимая, какой смысл я вложил в последние слова. Говорить все вслух и не нужно было. Мы смотрели друг на друга, скорее всего, вспоминая одно и то же – как составляли ложный и настоящий план крепости, как постоянно прятались от врагов и предателей, как раскрыли несколько опасных диверсий, как перевезли все литейное производство подальше от Старицы.

Да, мы выиграли, и хотя дальше все могло стать намного хуже, сейчас мы имели право на радость и удовлетворение. Мы отдали все силы этой победе.

– Надобно будет тебе, лекарь, в третий день прийти в монастырь, – сказал с нажимом Палецкий. – Дела есть великой важности, обсудить требуется.

– Конечно, буду, – сказал я, радуясь, что дела не нужно решать сегодня и даже не завтра, третий день означало послезавтра, успею всех увидеть и отдохнуть.

– Голова Крапивин, отвези лекаря до дома, дабы не приключилось чего, – посмотрел Палецкий за мою спину. – Третьего дня поутру будь в монастыре.

Необходимость спрашивать, является ли Крапивин агентом сыскных дел, отпала сама по себе. Я понимал, что завтра в монастыре будет обсуждение прошедшего похода, очевидно, будет глава тайного сыска Колычев, точно будет Палецкий. Вряд ли приедут воевода Хворостинин и царевич Иван Иванович, после похода множество важных дел решать нужно. Да и Шевригин, насколько я слышал, был в зарубежной поездке. Но Палецкий пригласил Крапивина, да и в ретуши к государю царевичу боярина тоже позвали, значит, он был одним из своих.

– Поехали лекарь, отвезу к сударыне прекрасной, – весело сказал Крапивин.

– Сколько раз повторять – нет у меня никакой сударыни, – огрызнулся я скорее ради приличия, зная, что Крапивин будет шутить на эту тему постоянно. – Как мы поедем до города? Прости, но я не могу ехать верхом, не научился еще.

– Делов то, – хмыкнул Крапивин. – Приходи к моим стрельцам конным, мы тебя вскоре конской езде обучим. Будешь у нас воином знатным!

– Благодарю покорно, – отшутился я. – В ближайшем будущем не планирую вступать в ряды конной армии. Повозка имеется для бедного лекаря?

Крапивин рассмеялся своим знаменитым бархатистым смехом. Конечно, повозка была, и конные стрельцы ехали по обеим сторонам всю дорогу до дома. Странно, что Палекций дал команду сопровождать меня, значит слухи быстро распространяются. Страха по-прежнему не было, я понимал, что рано или поздно придется встретиться с адептами ордена, членом которого я вроде бы являлся.

Только не сейчас, подумаю обо всем позже. Желание поскорее оказаться дома перекрыло все остальные эмоции, когда я увидел знакомую улицу. Никогда не думал, что способен на подобные переживания. В своем времени я тоже жил в городе, приходил домой, ходил по одной улице, видел одинаковые здания. Чувств только не было. Все было каким-то безликим и совершенно не родным.

Сейчас же я во все глаза смотрел на деревянные избы, вот ратный двор, где я впервые встретил тогда еще сотника Палецкого, когда отравили ратников, вот лавка, где я закупаю бутылки, коробочки и пузырьки для лекарской горницы.

Сердце неожиданно забилось в бешеном ритме, я сжал вспотевшие ладони.

Вот и наступил тот самый момент, когда четко ощутил, что готов упасть на колени и поцеловать родную землю. В опасном и жестоком мире среди постоянной суеты, я не знал, как много значили потемневшие стены родного двора.

– Лекарь воротился! – громкий возглас прокатился по всей улице еще до того, как я спрыгнул с повозки на землю, забирая большой мешок.

Господи, неужели, я наконец дома?

Глава 14. Возвращение

Неужели семьи купцов с детьми сидели и ждали моего возвращения? Вначале из ворот показались дети, причем первыми бежали самые младшие, затем средние и потом старшие. После ярмарки в Москвы я помнил, что и детям, и взрослым очень важен был тактильный контакт, обязательно прикоснуться к человеку, обнять.

Сейчас младшие дети Никиты, Ульяна и Илья, и сыновья Федора, Матвей и Кирилл, добежали до меня за секунды и облепили со всех сторон. Я присел, крепко обнимая каждого по очереди, сдерживая слезы. Вроде бы с войны вернулся, суровый лекарь, некрасиво будет на глазах у всех расплакаться.

Следом за младшими подбежали Анастасия и Пелагея, дочери Степана, и плотно прижались, девочки в отличие от меня не сдерживались и утирали слезы.

Немного смешно было наблюдать за старшими сыновьями Никиты, которым исполнилось по семнадцать лет, считай уже взрослые. Петр и Егор старались идти степенно, но у них не очень хорошо получалось, я встал и крепко обнял каждого.

Слова, даже самые вычурные, ничего бы не значили в такой момент. Энергетика передавалась через прикосновение, как будто каждый старался зарядить силой другого и получить как можно больше тепла. Дети не отходили, прижавшись к холодной грязной накидке, словно боялись отпустить.

Глубоко внутри я знал, что Агафья и Елисей больше остальных ждали моего возвращения, но подошли последними. Елисей ничего не сказал, но впервые в бездонных лазурных глазах я заметил хрустальные капельки слез. Возникло ощущение, что я удостоился чести увидеть плачущего ангела. Подросток крепко обнял меня, так как стал уже выше меня ростом, и долго не отпускал.

– Возвратились, господин лекарь, – прошептал отрок, и я физически ощутил, как исходящие от Елисея тепло и радость волнами окатили все тело. – Живой…

– Да, Елисей, живой, – проговорил я немного осипшим голосом.

В походе как-то не думал о том, каково тем, кто остался дома. Близкие люди же ничего не видят и не знают – живой, раненый или убит. Ожидание – страшнейшее испытание, и я в полной мере понял это только сейчас.

Я не знал, как принято в шестнадцатом веке приветствовать взрослых людей противоположного пола. Однако Агафья явно не думала об этом. Девушка быстро подошла и крепко обняла, и когда я положил руки на вздрагивающие от рыдания плечи, почувствовал не только радость и облегчение. На романтические чувства тоже было мало похоже. Все тело пронзило острыми иглами жгучего тепла.

На секунду, буквально на мгновение, когда Агафья отстранилась, я понял, что мне нужно немного поднять голову, чтобы посмотреть в глаза. Передо мной стояла очень высокая и худая девушка, невероятной красоты, с длинными перламутровыми развевающимися волосами и сияющими лазурными глазами.

Я устало закрыл глаза, открыл, и посмотрел чуть ниже, все как обычно. На меня светло-серыми глазами смотрела Агафья, кутаясь в теплый платок. Показалось. После утомительного похода, что угодно может померещиться. Только что смотрел на Елисея, вот и запомнился образ, мозг то напряжен до предела.

– Возвратились, лекарь, здравы и невредимы, – прошептала девушка и быстро осенила крестным знамением. – Хвала Всевышнему!

– Ты права, Агафья, – попытался я выровнять дрожащий голос. – За свое благополучное возвращение я благодарю только высшие силы.

Все дети и взрослые дружно перекрестились, причем синхронно. Я тоже медленно перекрестился, после всего, что пришлось пережить в военном походе, наконец решился попросить Корнелия покрестить меня в православную веру.

– Ну, довольно, посторонитесь, – раздался твердый голос Степана. – Лекарь поди с дороги умотался, дайте до двору дойти, отдохнуть да поесть надобно.

Невольно улыбнулся, посмотрев на братьев, которые стояли у ворот. Дети отступили буквально на пару шагов, словно боялись, что лекарь снова пропадет. Первым подошел Петр, быстро без слов крепко обнял, Никита и Федор сделали то же самое, последним подошел Степан. Прерывистые мужские объятья тронули даже больше, чем открытая радость детей и подростков. Купцы старались вести себя достойно, как сдержанные отцы семейств, но в крепких объятьях ощущалось столько любви и заботы, которых я никогда не ощущал в своем времени.

– Заходи, лекарь, чай намаялся в походе без крова и еды, – пробасил Никита.

Петр и Егор быстро выхватили у меня тяжелый мешок из рук и понесли в дом, так и зашел во двор в сопровождении целой делегации. За моим возвращением наблюдали все соседи, даже на расстоянии ощущалось не праздное любопытство, а искренняя радость. Некоторые махали, многие осеняли знамением.

Я расслабился, как только я перешагнул порог, последние месяцы я держался только потому, что нельзя было расслабиться. Когда же почувствовал безопасность, пришло облегчение. Улыбнулся, когда увидел огромный стол, заставленный до краев огромным количеством блюд, голод проснулся сразу же.

Снял накидку, которую Агафья сразу же куда-то вынесла, надеюсь, на помойку. Не думаю, что такое можно отстирать, да честно и не сильно хотелось. Только подумал о том, что в кафтане, который уже никогда не отмыть от грязи, пороха и крови, не хочется садиться за стол, рядом нарисовался Никита.

– Петр, Егор, проводите лекаря до бани, – скомандовал отец. – Да одежу чистую, что приготовили, возьмите в горнице и подайте.

Подростки бегом побежали в комнату.

– Агафья, скажи девкам, пусть несут горячие пироги да квас холодный, – сказал Петр. – Лекарь сколько недель еды нормальной не видывал.

Верно, не видывал. Ни от еды, ни от бани я отказываться не собирался.

Поймал себя на том, что непривычно слышать совсем другие команды. Подсознательно мозг был еще настроен на суровую военную реальность, казалось, что только расслаблюсь и прозвучит либо «стройся, выступаем», либо «огонь». Мирные команды – приготовить баню, накрыть на стол – казались чужими.

Я давно понял, что братья Ткачевы, как купцы-суконщики, относились к одной из самых богатых и влиятельных частей населения Старицы. Тем более после производства огнезащитного сукна для тысяч русских ратников, уверен, личное состояние купцов выросло в несколько раз. Во дворе отдельным срубом стояла баня, которая топилась «по-черному», что лично меня не беспокоило.

Когда увидел Егора с чистой выглаженной рубахой, нарядным зеленым кафтаном и широким поясом, аккуратно сложенными стопкой, и Петра, который держал в руках абсолютно новые кожаные башмаки без твердой подошвы, в которых ходили по дому, к горлу снова подступил предательский комок.

Стыдно признаться, но в бане я все-таки заплакал. Даже не из-за встречи с удивительными людьми, которые считали меня членом семьи. Перед глазами стояли расколотые кости и разорванное мясо десятков ратников, которых не смог спасти, красные руки, которые я до боли растирал снегом, пытаясь смыть чужую кровь. Страх, боль, ненависть, напряжение слились в тугой комок, который постепенно таял вместе с паром купеческой бани. Вот почему на Руси принято было мыться в подобных устройствах, а не поливаться водой из душа.

Баня вытягивала не только грязь из кожи, казалось, с паром выходила вся злость и горечь, и когда я вышел на морозный воздух в чистой одежде, возникло то самое ощущение, будто родился заново. В моем веке предлагались безумно дорогие спа-процедуры, всякие гидротерапии и термотерапии, хотя с самых давних времен русские люди прекрасно знали исцеляющие свойства горячего пара.

Когда я зашел, все уже сидели за столом, и от одного взгляда на дымящиеся пироги и чарку холодного кваса заурчало в животе. Голодный я был до ужаса, но решил вначале раздать подарки, понимая, что после бани и такого количества еды, меня просто вырубит. Взял мешок, который подростки поставили в сенях.

– Поешь пирогов, лекарь, да квасу холодного испей, – сказал Петр, наблюдая за тем, как я развязываю мешок. – Исхудал весь, одни кости остались.

– Да я недолго, – ответил я, протягивая вначале подарки детям.

Пряники в виде разных животных вызвали бурю восторга, дети не стали сразу есть лакомства, разглядывали, обсуждали, кому какой зверь или птица достались, и побежали играть. Счастливое время, как мало нужно для счастья.

Анастасия и Пелагея чуть не расплакались, когда увидели цветные ленты, сверкающие разноцветными бусинами и гребешки из костей.

– Благодарствуем, господин лекарь, – сказали девочки хором, еще раз крепко обняли, и побежали, как я понял, сразу примерять обновки.

– Петр и Егор привез вам пояса с барсом – символом Пскова-града, – протянул я старшим сыновьям Никиты кожаные пояса с медными накладками.

Никита довольно хмыкнул, оценив подарок. Подростки быстро примерили пояса, выглядело впечатляюще. Псковский барс смотрелся очень свирепо.

– Я не так разбираюсь в тканях, как вы, – сказал я, обращаясь к братьям. – Сказали, что это очень хорошая и редкая ткань, привез вам на кафтаны.

Удалось удивить и купцов-суконщиков. Братья разом привстали, разглядывая красивый набивной узор в виде огромных орлов. Каждый из купцов несколько раз пощупал, помял тканное полотно, только что на зуб не попробовали.

– Ткань узорчатая, сильно дорогая, аки царская, – Степан пытался придать голосу осуждающий тон, но не сильно получалось перекрыть удовольствие.

– Сукно восточное, узоры заморские, – со знанием дела сказал Никита. – По цене, что чистое золото. На что ты столько серебра расточаешь, лекарь?

Я сдерживал улыбку, прекрасно понимая, что купцы говорили то, что должны были сказать. По глазам же видел, что братья просто в восторге.

Решил не показывать безумно дорогие подарки для блаженных за общим столом, хотелось сделать это тихо, в спокойной обстановке.

Как давно я не ел такое количество еды! Помогать накрывать за стол позвали девушек из домов Степана и Никиты, блюда менялись, наверное, раз десять. Вначале я даже не ел, а жадно поглощал пищу, надеясь, что никто не осудит. Считать перестал после шестого пирога, который запил третьей чаркой кваса.

За едой все немного расслабились, купцы спрашивали про поход, прекрасно зная, что русская армия взяла крепость. Вести о победе разнеслись очень быстро. На некоторые вопросы я отвечал уклончиво, и никто не переспрашивал.

– Посрамили супостатов новым зельем огненным? – спросил Никита, понимая, насколько важным был для меня пороховой промысел.

– О да, – радостно закивал я, проглатывая кусок пирога. – Это нужно было видеть. Ядра с новым порохом разносили стены в щепки, брешь в стене пробили примерно за два часа, да и петли железные с ворот сбили также быстро.

Братья заметно обрадовались, обсуждая детали, удивительно, что победа русских войск в военном походе воспринималась, как общее достижение.

– Стрельцы пешие все в плащах огнезащитных, – продолжал я рассказывать. – Ткань отлично от огня защищает, не загорается, тлеет, легко потушить.

Никита прямо расцвел, пряча улыбку. За изготовление огнезащитного сукна отвечал он с остальными братьями, и услышать, что плащи помогли в сражении, было безумно приятно. Вспомнил свои ощущения, когда впервые увидел, как от ручных гранат разлетались осколки камня и дерева в проломе стены.

Я полностью расслабился, зная, что можно доверять сидящим рядом. Рассказал про пушки, про наваренные кольца, как я переживал, что от мощного пороха могут разорваться стволы орудий. Про ручные метательные ядра, как я боялся, что не успеем обучить метальщиков. Братья не просто слушали, все активно обсуждали, давали советы, соглашались, иногда спорили. Проговорили мы долго, просидев почти до обеда, пока я не понял, что усну прямо за столом.

– Лекарю отдых потребен, – первым спохватился Степан. – Чай не на один день возвратился, будет время еще удобное, тогда и наговоримся.

Братья быстро встали из-за стола, соглашаясь со старшим братом. Все пошли по домам, я дошел до своей комнаты, хотя нужно было сделать важное дело.

Подошел к комнате Елисея, тихо постучал. Подросток словно ждал моего прихода, буквально через секунду подбежал и открыл дверь.

– Входите, господин лекарь, – радостно сказал отрок.

Не думаю, что блаженный был озабочен материальными подарками, в глазах светилось искреннее желание не столько поговорить, сколько побыть рядом.

В комнате была Агафья, на что я, собственно говоря, и рассчитывал.

– Я не вручил вам подарки при всех, суеты просто много было, – сказал я.

Достал завернутый пузырек и протянул Агафье, решив ничего не объяснять. Девушка быстро развернула ткань и застыла, уставившись на необычный сосуд. По расширившимся глазам я понял, что Агафья прекрасно знала, что внутри.

– Розовое масло, – все же сказал я.

– Благодарствую господин лекарь, – прошептала Агафья, сжав пузырек двумя руками и прижав к груди. – Масло розовое дивное, редкостное и зело целительное. Полезно во врачевании. Дар многоценный, цены великой будет.

Я усмехнулся, решив не обсуждать стоимость подарка с девушкой.

Присел на край кровати, Елисей сел рядом, внимательно наблюдая. Я достал тонкий черный пенал и протянул подростку, выдвинув дощечку с камнями.

Блаженные и плачут, и радуются не как обычные люди. От Агафьи, которая не отрывала взгляда от бутона с редчайшим розовым маслом, исходили волны горячей радости. Когда же Елисей увидел камни, выложенные диковинным образом, показалось, что комнату пронзило яркими лучами света.

Подросток засиял от радости, в прямом смысле этого слова.

– Здесь янтарь, агат и горный хрусталь, – показал я Елисею на каждый камень, пытаясь вспомнить слова торговца о значении минералов.

– Камень-янтарь силу земную в теле заключает, – заговорил отрок своим певучим голосом проповедника. – Агат душу бережет и крепость духовную подает. Хрусталь горный небесным сиянием наполнен, к престолу Вседержителя возносит.

Зря думал, что однажды привыкну к удивительной способности блаженных все знать. Елисею снова удалось меня удивить, потому что слова торговца лавки подросток повторил почти дословно. Отрок поднял на меня сияющие глаза, которые сверкали не меньше драгоценных камней. Удивительный человек.

Я внутренне был готов к тому, что произойдет дальше. Агафью я видел не просто красивой девушкой, которая будет млеть над розовым маслом.

– Каково травы и зелия в походе на раны телесные употребляли? – я усмехнулся, услышав требовательный вопрос Агафьи, вот ни разу не сомневался.

На меня смотрели пытливые глаза ученого, который хотел все знать о том, как на практике удалось применить приготовленные с таким трудом растворы.

– Все, что мы с тобой приготовили, оказалось очень полезным, – уверенно начал я. – Каломель прекрасно убивала убивать всякую заразу. Если бы не обработка ран и перевязок раствором, половина раненых умерла бы от заражения, а не от самих ран. Отвары ивы и дуба тоже очень помогли при перевязке ран.

Блеск в глазах девушки был даже посильнее, чем от безумно дорого розового масла. Агафья впитывала каждое слово, кивала головой, перерабатывая сказанное.

– Порошок, что раны гнойные высушивает, – кивнула девушка.

– Да, – подтвердил я. – Обрабатывал все полоски тканевые для перевязки открытых ран, только поэтому и не пришлось отрезать никому руку или ногу.

– Меру знать надобно, опасное средство, – с испугом проговорила девушка.

– Конечно, всегда следил за количеством, – утвердительно сказал я.

Поймал себя на том, что отчитываюсь перед главным заместителем. Не знаю почему, но было очень важно, чтобы Агафья одобрила все применяемые средства.

– Вспомнил тебя добрым словом, когда в крепости лазарет уже собирали, – сказал я. – Помнишь, ты положила в мешок полынь и пижму?

– От дурных моровых поветрий, да от моли в покровах, – закивала Агафья.

– Да! – довольный сказал я. – Пересыпал всю солому и подстилки в лазарете, чтобы не завелось никакой заразы, помогло, все было очень чисто.

Девушка довольная улыбнулась, радуясь, что травы помогли ратникам.

– На морозе много раненых лихорадкой мучалось? – снова спросила Агафья.

– Конечно, – помрачнел я. – Военный поход страшное занятие зимой. Я дал приказ всем сотникам и пятидесятникам, чтобы отвар давали обязательно даже всем здоровым. Добавлял в раствор шиповник и хвойные иголки. Потом удалось еще ягод купить на ярмарке, стал морошку и клюкву в отвар добавлять.

Агафья понимающе кивала, новости о том, что удавалось спасть людей приготовленными ей травами и растворами приносили намного больше удовольствия, чем пузырек, стоимость которого была равна золотому слитку.

Я сознательно боялся поворачиваться в сторону Елисея. Думал, как начать разговор про крест, который реально спас от смерти минимум двух человек.

– Силой креста раненых ратников от смерти избавили? – спросил Елисей.

– Да, Елисей, избавил, – медленно ответил я, посмотрев в кристальные глаза.

На лице Елисея отразилось неподдельное счастье, глаза засияли ярким блеском. Он прекрасно знал, на что способен подаренный крест.

Глава 15. Короткий отдых

– Агафья, Елисей, дайте лекарю покой, человек с брани ратной пришел, ему отдохновение потребно, – строгий голос Петра прервал разговор.

Жаль, на самом интересном месте, когда мне очень хотелось продолжить.

Блаженные вскочили одновременно, Елисей расстроился, Агафья выглядела немного испуганной.

– Простите, господи лекарь, – удрученно сказал подросток. – Вы с такого страшного похода воротились, вам отдыхать надобно.

– Елисей, все в порядке, ничего со мной не случится, – поспешил я успокоить отрока, который явно принимал все слишком близко к сердцу.

Насчет отдыха я не спорил. После обильного завтрака, долгих разговоров с купцами и раздачи подарков, я понимал, что организм скоро выключится.

Проспал я до глубокого вечера, встал только, чтобы поесть. За ужином мне пододвигали пироги и никто ни о чем не спрашивал, видно получили строгие указания от Петра, оставить лекаря в покое. Почувствовал я себе более или менее нормально только на следующее утро. Сон все-таки великое дело.

Встав утром я впервые почувствовал себя отдохнувшим. Настоящий покой и удовлетворение, конечно, вряд ли наступит после пережитого. Всегда смешили такие сюжеты в книге или кино, когда после десятков убийств и страшных разрушений, главный герой, спокойный и счастливый, строил мирную жизнь.

Да не будет больше никогда полного покоя и блаженства в душе.

Можно отдохнуть, немного расслабиться и попытаться продолжать вливаться в мирную жизнь, но стереть с памяти адский грохот орудий и агонизирующие крики умирающих и раненых невозможно. Также как я никогда не перестану долго тереть идеально чистые руки, пытаясь смыть въевшуюся кровь. Мне страшно повезло, что вокруг было целое семейство преданных людей.

Дети использовали любой предлог, чтобы прибежать в дом Петра, посмотреть или украдкой прикоснуться к вернувшемуся лекарю. Взрослые так откровенно не выражали радость, но в глазах читались понимание и забота.

Весь день я провел с семьями братьев Ткачевых, с удовольствием слушал истории детей и подростков. Снова удивился, что в этом времени молодое поколение воспитывалось совершенно по-другому, никто не сидел дома, не смотрел ролики и не играл в игры. Времени не было. Егор и Петр с раннего утра до позднего вечера работали с отцом на производстве по изготовлению огнезащитного сукна, выполняя объем работы взрослых работников. Анастасия и Пелагея работали наравне с братьями, девочек правда чуть раньше отпускали домой.

Младшие дети тоже не сидели без дела. Сыновьям Федора, Матвею и Кириллу, и Илье, младшему сыну Никиты, исполнилось по девять лет, Ульяне только исполнилось восемь, но отцы по полной программе загружал детей работой по дому. Причем навыки младших поражали. В таком возрасте мальчики умели делать любую деревянную утварь, включая табуретки. Надо было видеть, с какой гордостью мальчики показывали столярную мастерскую в углу амбара с дровами, хвастались сделанными собственными руками предметами. Ульяна прекрасно шила и вышивала, практически на уровне взрослой женщины.

Мысли не возникало пожаловаться на то, что родители не дают детям быть детьми и играть, с самого первого дня я заметил, что дети сами все время хотят что-то делать. Не просто бегать, прыгать или играть в игры. Нет, все было основано на результате, особый блеск в глазах, когда дети показывали результаты собственного труда, ни с чем нельзя было перепутать. Гордость за сделанную работу.

Мне это было нужно. Целый день без выстрелов, повязок, растворов, и в общении младшего поколения братьев Ткачевых. Дети по определению представляли собой природный механизм, раздающий энергию, особенно утомленным и разбитым взрослым людям, каким я себя ощущал после похода.

Поговорить с Агафьей и Елисеем наедине не получилось, блаженные с гораздо большей ответственностью, чем остальные относились к собственной работе. С раннего утра с Тимофеем они уже уехали на пороховой промысел, так как с момента моего уезда выполняли работу заведующих складов. По разговорам я понял, что Федот не раз убеждался в особом чутье блаженных, и спокойно оставил прием всего сырья и материалов для производства на этих двоих.

Я прекрасно понимал, что скоро появятся важные дела, что я должен не просто появиться на промысле и проверить, как все идет, а придумать тотальное расширение производства кордитного пороха. Просто хотя бы один день решил ни о чем не думать, ни о предстоящей встрече с Палецким и Колычевым, ни о будущих военных планах, ни о руководителях ордена, желающих моей смерти.

Вечером за обильным ужином снова собрались все братья Ткачевы, разговоры постепенно переходили от восторженных в обычное русло.

– Надобно ли умножать запас ткани на опальные плащи для ратных людей, лекарь? – деловито спросил Степан. – Дабы знать как промысел налаживать.

– Да, обязательно! – сказал я, проглотив огромный кусок пирога. – Нужно намного больше сукна делать, скоро вам от государевых людей заказ поступит.

Я не мог сказать, что знаю о будущем нападении на Дерпт, которое должно начаться по словам царевича осенью 1577 года и о битве под Венденем, которая исторически была в октябре 1578 года. Во-первых, точные даты военных походов обговорены не были, во-вторых, нужно было учитывать изменения ключевых событий. Победа в Ревеле и запланированное нападение на Дерпт были новыми переменными, будут ли походы на другие города Ливонии и когда теперь будет битва под Венденом, теперь неизвестно. Зато я совершенно точно знал, что походы будут, поэтому огнезащитного сукна на военные накидки требовалось очень много.

– Всего я знать не могу, я обычный лекарь, – начал я осторожно. – Но по слухам, скоро будут новые военные походы, и ратникам очень нужны защитные плащи. В бою я видел много раз, сукно не загорается даже от искр снарядов, что спасло жизни сотням ратников. Поэтому заранее продумайте, как расширять производство, площадь как увеличить, количество работных людей тоже.

Никита уверенно кивал, судя по взгляду уже планировал, что и как сделать, чтобы увеличить объем производимой ткани. Степан тоже одобрительно кивнул.

– Ты такоже в военные походы пойдешь, аки лекарь? – спросил Федор.

Я слегка усмехнулся, Федор всегда говорил вслух то, что другие старались скрывать, соблюдая приличия. Хороший вопрос, который меня тоже интересовал.

– Не знаю, Федор, – искренне ответил я. – Как лекарь со Старицким отрядом я вроде бы должен идти. Разумеется, есть свой больничный наряд и в походе на Ревель я видел, что ранник и посошные люди много знают и умеют. Правда я могу предложить заморские средства лечения, приготовить зелья и растворы, которые помогают лучше при ранениях и болезнях. Скорее всего, если будет приказ, также пойду в поход, чтобы хотя бы обучить остальных в больничном наряде.

В отличие от Федора я не сказал всей правды. Не хотел я больше идти в поход. Хотя прекрасно знал, что пойду и снова буду стараться максимально хорошо выполнить свою работу, чтобы спасти как можно больше людей.

Тот самый случай, когда чувства не подчинялись разуму. Патриотизма не убавилось, даже сильно прибавилось, если можно так выразиться. Только не было радостного, типа, ура, надо бежать бить врагов. Я был там, когда «били врагов». Патриотизм теперь представлялся не радужным и светлым облачком, а тяжелым свинцовым потоком, заполнявшим сердце. Была возможность убедиться, как сильно враги хотят уничтожить всю мою страну, и если мы не встанем на защиту, то от русской земли ничего не останется. Теперь я гораздо лучше понимал, что нужно сражаться до последнего вздоха, иначе кланяться придется другому царю.

Чувства же буквально вопили от ужаса, выстраивая стену из боли, отчаяния, тревоги и дикого страха. Не хотел я больше видеть ни крови, ни раздробленных костей, ни разорванных ран, и хоронить никого больше не хотел. Даже самые лучшие средства и растворы не спасут всех, смерти же я переносил очень плохо.

– Конечно, пойду, если будет приказ, – разум выиграл битву с чувствами. – На поле сражения очень помогли мои знания и получилось спасти много людей. Пока поход не объявляли, нужно очень много сделать. Вам нужно раза в три увеличить объем ткани для пошива военных накидок, мне нужно тоже придумать, как расширить промысел, чтобы производить намного больше пороха.

Петр, Никита, Степан и Федор уважительно молчали, пока я сумбурно излагал свои позиции, но на последней фразе дружно закивали.

– Явно дело, сукна справлять много больше надобно, – сказал степенно Петр. – Будем мыслить, как суконный запас умножить, без того не обойтись.

– Так ежели крепость вражескую взяли, не время стоять! – уверенно сказал Никита. – Гнать врага до конца надобно, пока совсем не сокрушим.

Я улыбнулся и согласно кивнул. Логично, в общем-то то же самое сказал и государь царевич Иван Иванович и воевода Хворостинин. Остановиться после победы означало в будущем все потерять и вернуться на исходные позиции.

– Все верно говоришь, Никита, – сказал я. – Походы скоро новые начнутся, и лучше, если не впопыхах все будем сукно и зелье пороховое делать, а заранее все наладим. Даже если сделаем больше, никуда же не пропадет, верно?

Купцы и без моих наставлений прекрасно знали, как вести дела. Я пока не мог заставить себя подумать о расширении производства кордита, хотя понимал, что очень скоро снова закипит бурная работа. Как расширять промысел в Старице я пока не думал, да и открывать новое производство за Уралом на землях Строганова то еще удовольствие. Господи, сколько впереди работы!

Спал я на удивление хорошо, и главное много. Проснулся, как часто бывало, от разговоров в горнице. Правильно, третий день, нужно ехать в монастырь.

На улице ждала открытая повозка, я даже обрадовался. Последнее время я все время ощущал сильный внутренний жар, не связанный с температурой. И продолжал скрывать, что совсем перестал мерзнуть. Хоть проветрюсь по дороге.

Картина величественных башен Старицкого монастыря немного успокоила. Вспомнил, как перед походом видел над куполами в небе огромный крест.

Монастырь сильно изменился под руководством воеводы Палецкого, он и правда превратил двор в неприступную крепость. Вход тщательно охранялся, как я понял, ратники получили указание пропустить лекаря, то есть меня. По двору тоже шел как под охраной до здания, где проходили прошлые военные советы.

Зайдя в просторную палату, которая выполняла роль кабинета военного начальства, невольно обрадовался, увидев знакомые лица. Как я понял, в палате обосновался глава тайного сыска со своими подчиненными, совещания с воеводой Хворостининым и царевичем проходили в другой горнице. Хотя я знал, что будет долгий и серьезный разговор, но приятно был видеть тех, кому уже доверял. Можно было не прятаться, не скрываться, а говорить все как есть на самом деле.

– С благополучным возвращением из похода ратного, лекарь! – искренне произнес Колычев. – Врачевание твое многие души ратные от погибели спасло.

– Стараюсь нести службу государеву в меру своих сил, – ответил я спокойно.

Зато теперь я точно знаю прямых помощников главы тайного сыска. В палате кроме меня и Колычева стояли еще два человека, разумеется, Палецкий, и что неудивительно, Крапивин. Интуиция меня еще ни разу не подводила.

– Надобно обсудить дела неотложные, лекарь, от коих зависит безопасность и бережение государства, – Колычев сразу перешел к важному.

– Конечно, – кивнул я, продумывая, что рассказать.

– Нападения, слышал, на тебя были? – вот и цепкий взгляд агента вернулись.

– Точно сказать не могу, – покачал я головой. – Вернее нападения то точно были, но как я думаю, если бы настолько могущественный орден захотел убить, я бы сейчас здесь не стоял. Наблюдение ощущал постоянно, особенно в крепости, напали на меня трое, когда меня спас Бельский, перестрелка была у лазарета.

Промолчал про ранение Крапивина, взрослый человек, голова отряда еще и агент тайного сыска, сам про себя расскажет, если что. Вдруг он решил скрыть?

– Лекарь думает, как по мне стреляли у лазарета, ошибочно за него приняли, – сказал Крапивин серьезно. – Орден принимает его теперь за изменника.

– Братство орденское не охотится на твою жизнь, лекарь, – сказал Колычев, делая ударения на каждом слоге и пристально посмотрев мне в глаза. – Сначала полагали, что на тебя лихо замышляют, но опосля не подтвердилось.

Колычеву удалось меня удивить. Я был уверен, что считаюсь в ордене изменником, и на мою жизнь открыта охота. Странно, почему он так уверен?

– Удалось коротко обсудить вопрос с государем царевичем и воеводой Хворостининым, – сказал я осторожно. – Про нападение с восточной стороны я мог и не знать. Больше всего меня волнует мощный порох, которым пробили стену крепости и сорвали ворота с петель. Явно сразу же донесли, что применялось совсем другое огненное зелье, не такое, как с южной стороны. Я же лично на совете верховников ордена убеждал, что производство пороха не получилось.

– Была такая опасность, что тебя в измене изобличит братство орденское, – согласно кивнул Крапивин. – Шевригин среди заморских людей слух пустил верный, что пороховое зелье огненное с других земель, не в Старице делали.

Вот это интересно. Получается Колычев прекрасно выполнял свою работу, да и Шевригин. Дипломат и агент не только занимались разведкой, но и вели деятельность по дезинформации противника. Собственно, они мне жизнь и спасли.

Только собрался высказать опасения, что теперь адепты ордена будут рыскать по Уралу и под угрозой строгановские земли. Снова недооценил работу русских органов безопасности и разведки в шестнадцатом веке.

– Земли другие указали, – Колычев словно прочитал мои мысли. – Донесли слухами тайными, что за Новгородом устроено зелейное дело на новый манер.

Очень хорошая информация. Если Колычев не ошибается, получается, никто из ордена за мной не следил и убивать не собирался. Сильно полегчало.

– Тогда почему было столько нападений? – невольно вырвался вопрос. – Прямо перед лазаретом стрельбу открыли, да и в Крапивина за что убить хотели?

– Приступ на лазарет самое верное дело, – вступил Палецкий. – Раненых много, обороняться не могут. В Крапивина стреляли, ибо он – голова отряда, держит отряд свой крепко, без сердца дружины крепость духовная рухнет.

Так-то Палецкий был прав, причины могли быть и другие. На больничный наряд напасть перед лазаретом и правда самый легкий вариант, перебить раненых. Крапивин выделялся статной внешностью и нарядным кафтана командира, убить голову отряда – значимая мишень для врага. В принципе, такое могло быть.

Тем более я сам сказал Колычеву, что если бы отряд хотел убить, меня бы здесь не стояло. Я один из всех присутствующих видел руководителей ордена, такие не ошибутся и исполнители точно не промахнуться.

– Как позовут тебя орденские, надобно четко речь составить, что говорить будешь, – сказал Колычев с заметной тревогой в голосе. – Заранее план определить должно, дабы верховники не уловили в словах твоих сомнения.

Ну на этот счет я не переживал, присутствующие не знали, что я провел полжизни, грамотно лавируя между чиновниками, выбивая деньги и гранты. Врать я умел убедительно, только надо определиться, что можно говорить.

– Согласен, – сказал я уверенно. – Нужны точно решить, господин Колычев, что мы хотим донести до ордена. Объявиться они могут в любой момент, я должен знать, что говорить. Ложные военные планы будем продвигать или скажем, что вообще не планируем больше нападений? Про провал в Ревеле понятно, я не знал, что руководителем похода будет государь царевич, который отдал приказ наступать с другой стороны. Благодарю вас и Шевригина, что пустили слух, теперь получается я могу сказать, что и про пороховое зелье ничего не знал.

Колычев утвердительно кивал, соглашаясь с моими словами.

– Покамест про военные планы ничего не ведаешь, – сказал Палецкий. – Про пороховое зелье и промысел, ежели спросят про Новгород, такоже не говори.

– Понял, – ответил я. – Только с похода пришел, ничего не знаю. Я заморский лекарь, откуда могу знать про военные походы и про промысел в других городах?

Воевода Палецкий хмыкнул, но ничего не сказал.

– Надобно бы про тот кортик разведать, – медленно сказал Крапивин. – Почему два знака на рукояти единых? Что значит сие может?

– Два лиходея наемных, али убить двоих мыслят, – кивнул Колычев, который, явно уже знал про кортик и про знаки свинца, означающие наемного убийцу.

Что-то снова зацепило в последней фразе. Я все время думал про двух убийц.

О том, что могут планировать убить двух людей, как-то не подумал. Очень зря.