Леха. ч. 3. Современная повесть о настоящем человеке.

Глава 1

– Как чувствуешь себя, солдатик? – незнакомый голос пробрался в голову, растянув в щелочку слипшиеся веки, – деды не обижают?

Леха силой взгляда прорвался в линию света и наткнулся на веселые карие глаза в промежутке меж нижней линией колпака и верхней строчкой медицинской маски. Голова пульсировала поочередно с обеих сторон терпимой болью. Выжимающе тянуло левую кисть. Садняще ныл пах. Мерзли ноги.

Чуть поведя глазами и преодолевая сопротивление воздуха, лейтенант уткнулся в стойку с капельницей, шланги от которой уверенными дорожками бежали к сгибам локтей. Скосив глаза в другую сторону, он увидел похожую картину пластиковой паутины, за которой угадывалась еще одна койка с лежащим человеком. Таким же, как и он, опутанным трубками капельниц, с противно попискивающим аппаратом в изголовье. Огромная стеклянная колба, с подвижным резиновым поршнем внутри, синхронизировалась с дыханием соседа.

– Что? – переспросил Малыгин, но не услышал собственного голоса.

Спекшиеся губы, чуть шевельнувшись, застыли цементной стяжкой, не пустив звук дальше. Ватная волна болезненности накатила на веки, снова выключив свет в голове.

Первый раз Леха Малыгин пришел в себя, когда его, потерявшего огромное количество крови, сгрузили в палаточный госпиталь в Ханкале, а полевой хирург сдернул, перетянувший большеберцовую артерию, жгут. Трепещущий тент, магнетизируя взгляд, отвлек от новых инъекционных пенетраций, погрузив в наркотический сон. Гам, шум и суета по обе стороны полевой операционной не влияли на постановку диагноза и оказание первой помощи. Врачи походного ПМП провели неотложные действия: висящую на лоскутах кожи, раздробленную ступню безжалостно ампутировали. Перевязали лигатурой сосуд, окончательно остановив кровотечение. Мелкие осколочные ранения промыли и замотали плотным слоем бинтов. Посеченную голову, частично обрив, перевязали «чепцом». Простреленную кисть примотали к шине, зафиксировав перелом лучевой кости. Полет на санитарном Ми‐8 Леха пропустил, находясь в бессознательном состоянии. Второй раз он пришел в себя, когда лежал распятым на кресте операционного стола под холодным светом слепящих ламп. Выныривание в реальность длилось несколько секунд – Леха успел заметить, как в его кисть забивает штифт, упрятанный под колпак, маску и спанбонд, доктор, а медсестры негромко перекидываются короткими фразами после каждого тычка. Молодые девичьи глаза, поймав блеснувший взгляд пришедшего в себя офицера, успокаивающе улыбнулись в ответ и Леха провалился в забытье. Он не знал, что штифт заколачивали для правильного срастания раздробленной пулей лучевой кисти. Анестезия делала его сторонним наблюдателем починки собственного тела. Остатки измочаленной ступни превратили в сочащуюся сукровицей культю, а мелкое железо, наводнившее мягкие ткани бедер, долго и кропотливо вычищали анатомическим пинцетом. Пласты бронежилета надежно закрыли жизненно важные органы. Именно поэтому осколки гранаты, кусков автомобильного кузова и остатков агрегатных запчастей не нашинковали Малыгина сборной солянкой, ограничившись терзанием конечностей. В качестве бонуса получил Леха ещё и сильнейшую контузию.

Операций было много. Для восстановления организма дважды делали переливание донорской крови, убирая риск геморрагического шока. Во все крупные вены вводили катетеры для восполнения запасов глюкозы, углеводов, аминокислот, минералов и витаминов. Врачи, имен которых он никогда не узнает, боролись за лехину жизнь, побеждая цепкую старушку‑смерть, схватившую его стальными коготками осколочных ранений.

На следующий день, после финальной операции по обработке ампутированной ступни, лейтенант Малыгин и пришел в себя, находясь в реанимационном блоке Ростовского военного госпиталя. Возвращение в сознание было кратким, но осознанным. Леха понял, что не валяется в жидкой грязи на обочине разбитой дороги, не находится в вонючем зиндане. Самое главное, он жив, несмотря на полное отсутствие физических сил и наличие обжигающих всполохов пульсирующей в голове боли. Чуть позже он снова вплыл в данность – медперсонал, в составе медсестры и доктора, менял капельницы и повязки на ногах. Левая рука, загипсованная и отяжелевшая, протянулась вдоль тела, не позволяя смещаться. Взопревшая спина чесалась, добавляя в букет новых ощущений, что‑то типа дискомфорта, если он вообще существовал после того, что с ним произошло.

– Ты слышишь меня, парень? – всё тот же голос веселого врача отозвался отчетливее. Леха просто кивнул в ответ, не рискуя произносить слова. Казалось, что это упражнение отнимет силы и он снова улетит в бездну тишины.

– Какие ощущения? – быстро спросил эскулап, словно пытаясь получить максимум информации, пока Малыгин находится в диалоге, – что, где болит?

– Г‑голова, – выдохнул Леха, внутренне приготовившись к опускающемуся занавесу.

Но он продолжал находиться в сознании, более того, пробормотав вслух, стал мыслить яснее.

– Это контузия называется, – доктор поправил что‑то рядом с подушкой, – завтра на ЭЭГ свозим. Ещё раз посмотрим, чего там у тебя происходит.

Леха цеплялся за каждое слово, вытягивая себя в жизнь, как когда‑то на уроках физкультуры в школе забирался под потолок по канатным узлам, опережая старшеклассников. Однако ноюще‑тянущая боль в одном интимном месте не давала ему покоя. Он скосил глаза на деловито перетыкающую капельницы медсестру, и, понизив голос до шипящего шепота спросил:

– Мне член оторвало, доктор?

Брови врача дернулись в смешливом подскоке, он посмотрел куда‑то в сторону лехиных чресел, затем также негромко ответил:

– Нет, вроде на месте он у тебя. А что за проблемы? Паническая атака?

– Какая‑то боль… Прям тянет, – прошелестел Малыгин и тоже попытался поднять голову, чтобы увидеть лелеемое хозяйство целым и невредимым.

В голове от этого действия что‑то болезненно толкнулось. Он закрыл глаза, пережидая.

– Это катетер тебе вставили урологический. Такой, общевойсковой, пластмассовый… Так что не шевелись пока, воин, – доктор успокаивающе придержал его за гипс на руке, – всё в своё время увидишь. Ноги как? Чувствуешь чего?

– А? Ноги? – Леха прислушался к своим ощущениям, – нормально вроде. Мерзнут. Особенно левая.

Доктор как‑то странно покачал головой, но ничего не сказал. Повернулся, дал короткое указание медсестре.

Леха вновь почувствовал налипающую сонливость, сместившую приступ мигрени, и в надежде, что это скоро пройдет, заснул.

Глава 2

Он не видел, что в помещение вкатили ещё одни носилки, с обгоревшим танкистом, а соседа, омоновца, подорвавшегося на фугасе, увезли на операцию. Ещё двое контрактников, лежащие на аппаратах ИВЛ , словно братья‑близнецы головами друг к другу, были привезены из Грозного, после штурма Минутки . Врач лишь списал какие‑то данные с попискивающего аппарата, оставив их без перемещения.

В следующий раз Малыгин пришел в себя под утро. Вокруг обгоревшего соседа суетливо дергались фигуры в белых халатах, гремели капельницы, раздавались негромкие команды. Пока Леха ворочал головой, пытаясь рассмотреть происходящее, каталку с коллегой по несчастью увезли из реанимационного помещения.

В коротких репликах переговаривающихся медиков похоронно прозвучало слово «Всё». Наступившая после этого тишина внесла окончательную ясность. Танкист умер.

Звуки с улицы еле слышно доносились сквозь задраенные окна, гудел ИВЛ, где‑то за дверью шаркали шаги. Пакеты, полные жидкостями, нависали над головой, облегчаемые трубочками капельниц. Голову разрывало так, что хотелось содрать повязку, сдернуть бинты и выпустить эту ужасную боль на свободу. Правой, незагипсованной рукой Леха в тестовом режиме пошевелил. Болезненных ощущений не было и он решил продолжить путешествие дальше. Не учел одного обстоятельства – гибкая силиконовая трубка ограничила движение руки, а пробитые иглами вены, напомнили о себе колким предостережением. Полузабытье вновь потянуло Леху в болотину пограничного состояния.

Следующее всплытие в реальность совпало с привозом очередного бойца из оперблока в реанимацию. В этот раз лейтенант разглядел молодого наголо обритого парня, которого две медсестры споро перекладывали с каталки на кровать. Вслед за ним синхронно перемещались и стойки с капельницами. Легкость сестринских движений объяснялась практически полным отсутствием нижних конечностей пациента. Молодой человек чуть простонал и женщины, увещевая, что‑то зашептали. Тот, явно находясь вне сознания, никак не реагировал. Леха, проморгав песочный туман в глазах, попытался всмотреться во вновь прибывшего. Проскакивающее меж толчков боли в мозгу воспоминание о бойцах бригады не давало ему покоя об их судьбе. Поняв, что это ни Полозов и ни Шевцов, Леха опустил голову обратно на подушку. Двое врачей внимательно следили за оборудованием. Лехин знакомец, интересовавшийся про дедовщину, быстро черкал в растрепанный блокнот. Малыгин, увидев, что врач поворачивается в его сторону, зачем‑то закрыл глаза. Ему казалось, что, подглядывая за работой медиков, он совершает что‑то неприличное.

– Да… – протянул знакомый голос, но с невеселой интонацией, – летехе повезло больше…

– Уродам, которые их туда послали, повезло! – зло проскрипело в ответ, – своих‑то наверняка от армии отмазали. Давай, Андрюха, не затягивай здесь. Там ещё борт идет, сказали. У каждого второго контузия или черепная, сам знаешь.

– Знаю, – устало ответил Андрюха, – в ординаторскую схожу, хоть полчаса покемарю.

Сквозь полуприкрытые веки Малыгин смотрел на силуэты врачей, пытаясь понять в чем ему повезло. Полное отсутствие контроля собственного тела, передающего в мозг только болевые ощущения, невозможность самостоятельно пошевелить рукой или ногой, всполохи мигрени в голове – всё это не казалось элементами фарта и везения. Неясность судьбы солдат его подразделения делила боль на моральную и физическую.

Медсестры и один из врачей вышли. Второй, невысокий и крепенький, чуть задержался у аппаратов, что‑то сличая с записями.

– Товарищ доктор, – шепнул Малыгин в белохалатную спину, – разрешите обратиться.

– Ого, – собравшийся уходить, врач приблизился к койке, – ты в норме? Давно очнулся?

– Нет. Не очень, – Лехе всё ещё не удавалась нормальная речь, сил не было даже на полноценные предложения, – что у меня?..

Карие глаза внимательно смотрели. Доктор молчал, словно размышляя с чего начать.

– У тебя, лейтенант, ушиб головного мозга, то бишь, сильнейшая контузия, – он пролистал несколько страниц блокнотика, – возможно двусторонняя субдуральная гематома. Кроме этого, сквозное пулевое лучевой кости, с двойным переломом и смещением отломков. Так. Многочисленные осколочные. Ну тут ничего страшного, все поверхностное. И, не самое приятное…

Доктор Андрей взял паузу, вгляделся в лицо Малыгина:

– Травматическая ампутация левой стопы… Полная.

Леху словно окатило волной какой‑то безвоздушной субстанции. Кислород, выскочив из легких, не торопился туда возвращаться и он втолкнул его силой, утяжелив булыжником вопроса:

– К… как а… ампутация? Я же… я ж… у меня ж… Мерзнут же…

Слова дальше не шли, воздух снова покинул его. Ощущение происходящего носило сторонний характер. Как будто не ему сейчас сказали об инвалидности, а другому, худому, перемотанному бинтами человеку. Беспомощному калеке, инвалиду‑колясочнику. Полноценная жизнь для которого остановилась на вынесенном диагнозе. Одноногому. Второй вопрос, про пацанов, вообще провалился в воронку закрутившихся эмоций.

– Успокойся, парень, – доктор отвел взгляд от потерявших все ориентиры лехиных глаз, – в Ханкале всё нормально тебе сделали, гангрена не пошла. А то что мерзнут, так это фантомы. Привезли тебя быстро. А не как, вон, того.

Он кивнул головой на вновь прибывшего.

– Разведчик, тащили его на себе по каким‑то горам. Вертушка сесть не могла, потом при погрузке выронили. Скатился по склону, опять поднимали. Долететь борт смог только до Ханкалы, под огонь попал. Там тоже каким‑то криворуким достался. Короче, здесь его уже по сантиметрам чинили. Заражение пошло. Диализ почек надо запускать, а у нас аппарат один всего. В Москву повезем. Ну хоть живой.

Леха, уже не слушая, закрыл глаза. Загоняя себя в сон, он думал лишь об одном – что все это сон. Нет ничего на самом деле. Он сейчас дрыхнет в Гудермесе, на временно арендованной койке. Вершигора пьяный храпит рядом, а выезд ещё только завтра утром. И майор Лимаев с полковником Тузовым коньяком отпаиваются, после гудермеских потрясений. А может, вообще не поехал он ни в какой Гудермес? Там же разведка на сопровождение ушла, вроде. Коммандос со своими гопниками поехал. Точно! А он сейчас у себя в палатке, и не его, лехина, смена дежурным по подразделению, а Стрижова. Вот поэтому переспал он норму, поэтому кошмары и снятся. А Шведу и Полозу он оплеух надает за то, что вовремя не разбудили. Да не… Вообще не пошел он в армию.

Краснов в Германию отправил, «мешком» для чемпа какого‑то. «Вот! Вот! Перетрен у меня! Подкруживает от нагрузок, всё правильно. И Таня же где‑то здесь рядом в Европе, надо доехать или сама пусть. Харлам же живой, да! Я же видел его.

Харли, ты чего не будишь‑то меня?..

– Алексей Михайлович, – голос позвал Малыгина из глубины многочасового сна, – как себя чувствуете?

Леха разлепил глаза, не понимая местоположения и физических кондиций. Сопровождавший его провал в очередное забытье, калейдоскоп скачущих мыслей не оставил четкого понимания, поэтому он, с усилием открыв глаза, несколько секунд соображал по поводу своего нынешнего статуса. Очень быстро понял, что всё это точно не сон, что лежит он в реанимационном блоке с ампутированной конечностью, разбитой головой, переломанной рукой и иссеченный осколками по всему телу. Опять дефицит кислорода, но в этот раз Малыгин справился и, втянув воздуха, постарался спокойно ответить:

– Всё нормально вроде. Голова, вот только, болит.

– По этому поводу и поедем сейчас на обследование полноценное, – в этот раз доктор был другой, не Андрей, гораздо старший, – надо понять насколько сильно вы, э‑э‑э, травмировались. Гематома – это очень серьёзно.

Седоватые брови приподнялись под срез колпака, утяжеляя сказанное. Из‑за спины врача появились медсестры и уверенные руки аккуратно, но решительно стянули с Малыгина простынь, а затем перетянули на каталку. Лишь один раз от неловкого движения сильно укололо в пах, от чего Леха вскрикнул.

– А, понятно, – доктор вгляделся в причинное место, – катетер канальчик рассадил. Хех… Ладно, привезем обратно, новый поставим. Помягше…

Он опять хекнул, но Малыгин, уже понимавший, как действует пластмассово‑силиконовая система, спросил:

– А можно его вообще убрать? Я сам бы мог, наверное, уже.

– Сами вы можете под себя, Алексей Михайлович, – врач проследил за действиями подчинённых, готовящих Малыгина к перемещению, – а с уткой не справитесь, с одной‑то рукой. Девочки ваш детородный орган держать не готовы, да Тамара Венедиктовна?

– Лет бы пятнадцать назад, Александр Петрович, – прокуренным голосом хохотнула одна из сестер, – а сейчас ни я ему, ни он мне не подходим.

– Вот так, молодой человек, – пожал плечами доктор, – не получится. Ну, всё катите его на ЭЭГ сначала.

– Доктор! – из Лехи рванулся вопрос, страшной мукой сидевший у него на подкорке, – со мной были три солдата. Шевцов, Полозов и Садиков. Там, под Джалкой! Когда нас чехи раздолбили. Не знаете, что с ними?

– Нет, – искренне непонимающе покачал головой врач, – тебя вообще не в мою смену привезли, но вроде одного. Может, в других блоках. А может…

Он не договорил, освобождая проезд для каталки.

Весь путь до процедурных кабинетов, да и проведенное в них время заполнили Лехину голову сгустками раздумий. Эти развесистые мыслительные пласты наслаивались на болевые прорехи, рвущие мозг. Поэтому каждый вывод всё равно окрашивался мрачными красками. С боксом и со спортом придется завязать, очевидно, навсегда. На работу теперь только учителем истории. Даже в самый спокойный кабак халтурить охранником никто не возьмет. Нищенская пенсия по инвалидности, да зарплата учителя – всё, на что можно рассчитывать в нынешнем статусе. Навоевать он успел на месяц «боевых». Это тысяч тридцать с зарплатой вместе. Максимум десятилетняя «девятка» и то навряд ли… Как ему без ноги‑то на педали жать? А может какой‑нибудь хороший протез на эти деньги можно купить!? В голове взорвалась очередная свето‑шумовая граната и Леха, с постаныванием, отключился от размышлений о будущем. Во второй серии, когда его катили из кабинета ЭЭГ куда‑то дальше, он, считая потолочные балки, снова принялся хватать хвосты потерянных мыслей.

Холодным потом окатило понимание того, что о случившемся уже сообщили родителям. Как это всё они переживут? Он вспомнил, как мама понимающе молчала на той стороне трубки, когда он врал ей про стояние на осетино‑чеченской границе. Что сказать ей? Что её сын теперь неполноценный и все газетные вырезки о его победах на ринге будут тихо желтеть в тумбочке, не покрываясь новыми информационными сообщениями об успехах боксёра? Да и где, черт возьми, пацаны‑то? Он вспомнил бешеный крик Садикова и длиннющую автоматную очередь, спасшую ему жизнь.

«Где срочник этот сейчас? Живой или нет? А эти два недотепы, Полозов с Шевцовым? Успели обратно к ментам сдернуть, когда замес начался? Я ж их специально на ста метрах от себя держал. А Таня? Как с ней? Она же ждет его. Ещё обещала и письмо с фоткой прислать. Как я теперь такой‑то…» – Лехе захотелось зарыдать тяжелым сухим воем. Казалось, ещё несколько дней назад, усаженная за пазуху, удача – любимая девушка, война без единого выстрела, авторитет у подчиненных, перспектива хороших денег и европейских поездок – накрылась навсегда мятым армейским тазиком. Инвалид, почти без движения. Нищеброд, не способный уже ничего заработать. Ещё и дурак, променявший спокойную службу в хозобслуге Череповецкого гарнизона на участие в гражданской войне. Вот теперь живи, герой, и радуйся…

Гоняющие под замотанной головой тяжелые мысли вымотали раненого и, после очередных обвесов какими‑то проводами, Малыгин ушел в вязкий и топкий сон.

Следующее утро всё в той же реанимации застало Леху в окружении медицинского персонала. Оба доктора, молодой и постарше, что‑то обсуждали, а одна из сестер убирала наполненный его мочой полимерный контейнер из‑под койки. Вторая занималась схожими манипуляциями у безногого соседа‑разведчика. Контрактников в реанимационном блоке уже не было – обе койки пустовали. Надавивший на Леху ужас чужой смерти, сменился кислородной радостью, когда одна из женщин, смеясь махнула в сторону пустующих мест:

– Кучерявый‑то обещал жениться на мне! Когда в палату катили, у него простынь сползла и хозяйство всё выпало! Умора!

– Тамара, – поморщился возрастной, – потише.

Женщина кивнула, замолчала, а Леха решил обозначить своё пробуждение:

– Доброе утро.

– Как голова? – вместо приветствия спросил молодой, – болит?

– Да, – Малыгин прислушался к ощущениям и тут же получил разряд, – очень.

– Понятно.

– Послушай, парень, – старший обратился к нему, убрав в карман записную книжку, – тебе предстоит ещё одна операция. Трепанация черепной коробки. К сожалению, первоначальный диагноз подтверждён и у тебя двустороння субдуральная гематома. Каждую минуту мы можем поиметь кровоизлияние в мозг и, соответственно, летальный исход.

Врач снова достал блокнот и принялся что‑то искать в записях. Леха, не понимая смысла сказанного, отфиксировав лишь словосочетание «черепная коробка», заморгал.

– Ты не переживай, – успокаивающе кивнул молодой, – аккуратные срезы сделаю тебе, сниму части лобной кости, всё почищу и будешь как новенький.

– А з‑зачем, – Малыгин сглотнул сухой ком, застрявший в горле, – ну поболит голова, пройдет же.

– Не пройдет, – вмешался седой, – ты, чего не понимаешь? Ты умереть можешь в любую минуту! Тебя сейчас к операции будут готовить, надо за сегодня всё сделать. В новостях опять про какую‑то разбитую колонну рассказали. Значит, завтра у тебя соседей добавится. А ты тут со своей мигренью!

Доктор сердито сунул блокнот обратно в карман и вышел. Леха отрешенно молчал. Он, наконец, понял о какой операции идет речь. Его голову распилят ножовкой, скатают кожу, снимут кости. Что‑то там вычистят и вставят обратно. Криво и косо. У них во дворе, в Брагино, жил дальнобойщик дядя Паша. Лет семь назад весельчак, бабник и хохотун попал в ДТП где‑то во Владимирской области. Во дворе после этого он появился месяца через три. С перекореженной головой, вечно скрытой под бейсболкой и с навсегда потухшим взглядом. Безобразные шрамы, полосовавшие голову лишь с обеих сторон, уродовали дамского угодника так, что без содрогания на этого Франкенштейна смотреть не получалось. Имеющаяся сейчас ущербность показалась Малыгину заживающими синяками после матчевой встречи с украинскими боксёрами. Одноногий урод с исковерканной головой, никому ненужный калека без жизненных перспектив. Жизнь кончилась. В 23 года.

Леха закрыл глаза и проклятая слякоть, приподняв веки, покатилась по щеке. Он по‑щенячьи шмыгнул носом, не имея возможности руками вытереть проявления слабости. Собиравшийся уходить, доктор Андрей развернулся у дверей.

– Ты чего, офицер? – он вплотную подошел к койке, – чего поплыл‑то? Всё нормально будет. Каналы промоем, все сгустки уберем… Ну походишь полгода без кости, ничего страшного. Потом косметику сделаешь. Страховку‑то военные получают за ранение.

Леха, слушая доктора, холодел ещё больше. То есть он, после операции, ещё будет полгода без половины головы? Это кем он станет, когда выпишут? Страшилкой для детей? Вот и карьера педагога накрылась. Теперь только в общество инвалидов розетки собирать.

– Доктор, пожалуйста! – Леха в эту мольбу втиснул остатки сил, – можно ли что‑то сделать другое? Вы посмотрите на меня, на мне же и так живого места нет! Я лучше с этой вечной гематомой в башке жить буду, чем…

– Да не будешь ты жить! – сощурились над маской карие глаза, дернувшись свежей морщиной усталости, – я тебе, как нейрохирург говорю! Ты свежего воздуха на улице хватанешь, кислородом кровь насытиться и всё! Схлопнешься.

– Так лучше так, – Малыгин откинулся на подушку, – кому я теперь такой буду нужен? Лучше бы я там, на дороге, остался! Чехи тупо бы убили, а не кромасали, как вы, на куски!

– Много ты знаешь, – вздохнул врач, – вон, разведчик вообще без обеих ног, даже коленей не осталось, а спокоен как танк без солярки. Или вчерашние контрактники из Грозного. У одного половину кишечника отрезали, а второму обе кисти оторвало – гранату хотел обратно выкинуть. А ничего, вон, к теткам нашим клеятся. А ты, почти целый. Но поплыл.

– Я не поплыл, – Леха почувствовал, как силы покидают его (организм не смог вынести этот эмоциональный рывок), – просто спросил. Можно ли что‑то сделать другое. Ну нет, так нет. Херачьте.

Сознание выключилось само. Очевидно, увечная сущность уже устала бороться с новыми испытаниями. Мысленный отказ от принятия какого‑либо решения – а какое тут может быть твоё личное решение? – спровоцировал разрыв между духовным и физическим.

Глава 3

– Слышь, Леня, – смутно знакомый голос пробился сквозь пелену дремы, – э‑э, братуха… Это я, Миха из Москвы.

Малыгин разлепил глаза и, сфокусировав взгляд, увидел скатанный чуб на широкой ухмыляющейся физиономии и сверкнувшую тусклым отсветом золотую цепь под небритым подбородком. Гаишник Миша Вершигора. В застиранном халате поверх адидасовской футболки, присевший на корточки перед его койкой. «Опять сновидение», – подумалось Лехе, но от картинки пахнуло легким перегаром и стало понятно, что недавний сосед реален.

– Как так впрудились‑то вы? – Вершигора положил руку на гипс, – мы вам на помощь выскочили, но уже только «двухсотых» собрали.

– А, а… кто «двухсостые»? – холодея, спросил Малыгин, пропустив первый вопрос о том, как здесь оказался гаишник.

– Так кто? – наморщил лоб в воспоминании Миша, – полканы оба твои, контрабасы, один или двое. Вот. И два пацана, как я понял, срочники. Остальные «трехсотые», почти всё тяжелые. Кого куда развезли, тебя вот.

– А кто из срочников? – шепотом, разжимая тиски, схватившие легкие, спросил Леха, – к ак фамилии?

– Слушай, Лех, – почесал в затылке Вершигора, – я хер знает, все на блоке лежали, под брезентухой. Фамилии‑то не спросишь. «Трехсотых» уже увезли… Тебя вот, на вертухе сказали, с Аргуна, что ли.

Боль огненной струей заметалась внутри черепной коробки. Леха застонал, сжимаясь нутром, пережидая приступ. Но он, проклятый, не отступал.

– Ты чего, Лень, – забеспокоился Миша, – позвать врачей? Сейчас я.

Он встал, но в реанимационный блок уже входила медсестра.

– Михаил Анатольевич, – она, насупившись, зыркнула на мычащего Леху, – мы же договаривались на три минуты. Вы, как его командир, хотели только про здоровье спросить…

– Томочка, дорогая, – Миша приобнял упитанный стан, – уже ухожу я. Голова у парня болит, завтра ещё разок загляну… Пустите же вы меня к боевому товарищу?

Он незаметно сунул синюю бумажку в карман её халата и та смягчилась:

– Завтра у него операция. Хирург Майоров сказал готовить. Трепанация. Гематома у него внутричерепная.

Вершигора коротко глянул на Леху, затем снова повернулся к Тамаре:

– Серьёзная? Хирург опытный? Не накосячит?

– Молодой он, после академии, – подтолкнула медсестра гаишника к выходу, – но хороший. Давайте, идите уже на свой этаж. У меня из‑за вас проблемы будут.

– После операции зайду, Лех, – махнул на выходе Вершигора, – вѝсочки дернем.

Тамара Венедиктовна вытолкала навязчивого посетителя за дверь. Прошла вглубь палаты, проверила безногого соседа. Потом подошла к койке лейтенанта. Малыгин, раздавленный новостями, лежал молча. Ожидание распила головы отошло на второй план после осознания фатальной ошибки. Он, молодой и неопытный офицер, месяц назад голимый «пиджак», на адреналиновом передозе потащил за собой трех девятнадцатилетних пацанов на верную смерть. То, что он посчитал у ментов за трусость, на деле оказалось логичными действиями по сохранению личного состава. А толкнувшее его обратно за поворот чувство, наверное, было типичным позерством зарвавшегося щенка. И пацанов угробил и себе всю жизнь сломал. Ещё неизвестно, чем операция закончится.

Хотелось выть, выжимая вязкие слезы из запекшихся глазниц, но вместо них чугунные тиски, поскрипывая ржавым механизмом, сдавили лобные кости так, что Леха чуть не потерял сознание. Принимая эту боль за благо, он закрыл глаза, забираясь в спасительную темноту кратковременного рауша.

В следующий раз Малыгин вернулся в реальность, когда оба доктора, стоя около койки, что‑то обсуждали на повышенном шепоте. Звук вновь вошел в Лехино сознание раньше изображения, и он услышал:

– Андрей Юрьевич, ты без недели нейрохирург, а пытаешься профессорские задачи решать, – наждачил старший и, очевидно, опытный, – или тебе поэкспериментировать захотелось? Так иди, вон, в морг. Там до хера опытных образцов. Насверлишься от души, на пулевые потом спишем.

– Так я ещё в Ярославле на трупах, в институте, руку набил, – налегке возразил молодой, – а тут парень молодой, чего его уродовать‑то? Если не вычищу каналы, тогда по старой схеме.

На слове «Ярославль» Леха открыл глаза:

– Товарищ доктор, – просипел он, – в ы из Ярика?

– О, ожил, – склонился Андрей Юрьевич над ним, – не совсем, учился там. В мединституте.

– Знаю, – превозмогая внутричерепное давление, изобразил улыбку Малыгин, – общагу на Чкалова, к девчонкам вашим в гости ходили.

– Хера себе! – удивился врач, – ты из нашего военного училища?

– Не‑е… – Леха попытался помотать головой, но тут же сморщился, – я в Брагино жил. Потом в Вологду уехал, в институт.

– А‑а, понятно… – протянул доктор, – нам курсанты да хоккеисты, в основном, конкуренцию составляли. Я из Костромы. Сейчас, вот, южанин практически.

– Обменялись воспоминаниями? – втиснулся в разговор старый, – давай, готовь его. Надо после обеда всё сделать и отдохнуть. У меня уже эти руки‑ноги в глазах стоят.

– Подождите, Сергей Иванович, – Андрей Юрьевич придержал за рукав халата коллегу, попытавшегося махнуть кому‑то у дверей, – давайте я у него письменное согласие возьму, всё ж земляк почти.

Сергей Иванович, воздев брови, покачал головой. Он отошел к медсестре и, показывая на парня без нижних конечностей, принялся что‑то объяснять.

Андрей присел на корточки около Лехиной койки и, ковырнув взглядом в глаза, сказал:

– Тема такая, землячок, я хочу попробовать не пилить тебе голову ножовкой, а сделать маленькие дырки хирургической дрелью и убрать содержимое субдуралки, не вскрывая черепной коробки…

Леха, вцепившись в его лицо, скрытое маской, непонимающе закивал.

– Вся проблема в том, – Андрей поправил колпак, – что до этого времени такие операции делали только с одной стороны. А двустороннюю гематому, обычно, трепанируют. Так и проще, и гарантированно каналы на виду. Можно спокойно промыть. Но ты парень молодой, девок у нас отбивал…

Глаза игриво дернулись, из‑под маски прыгнул сдавленный смешок.

– Поэтому я хотел бы тебя не половинить пилой, а попробовать трефинацию сделать. Так эстетично, но дорого и непрактично.

– Я все «боевые» отдам, – Малыгин неправильно понял шутку, – страховку ещё за ранение должны…

– Узбагойзя! – оборвал его доктор Майоров, гэгая на клоунский манер, – бутылки «Метаксы» хватит, если всё нормально пройдет.

– А если не нормально? – мгновенно покрывшись ледяной коркой ужаса, спросил Леха.

– Тогда «Метакса» с меня! – врач встал с корточек и повернулся к Сергею Ивановичу, – давайте попробуем, расписку возьму с него.

– Ты не в суде, Андрюша, – недовольно буркнул старший, – и не надо экспериментировать. Делай, как по справочнику. Велосипед не изобретай.

Он вышел из палаты, а Майоров повернулся к Малыгину.

– Сейчас сестры всё подготовят, поедем в операционную. У меня денег на «Метаксу» нет, да и завотделением против. Я, конечно, попробую с ним ещё переговорить. Пока не впадай в отчаяние. Хуже, чем есть, точно не будет.

Глава 4

Малыгин отвернулся в переплетение пластиковых трубок, пытаясь скрыть слезы безнадежности. Понимание того, что вместе с ногой он сегодня потеряет ещё и полголовы, превращалось в простую констатацию. Рваный, никому ненужный, обрубок, в виде человеческого тела на затхлых простынях военного госпиталя…

Очередной житель приемной Господа – именно таким местом казалась реанимация Лехе – крепкий высокий мужчина, с татуировкой парашюта на плече. Очевидно, офицер-десантник. Был в сознании, вертел забинтованной головой. Туловище покрыто толстым слоем бинтов, левая рука на лангете, обе ноги в гипсовых сапогах. Он громко просил воды, но медсестра, отрицательно покачав головой, сделала внутривенную инъекцию. Спустя пару минут шумный пациент уснул.

Через час пришли медсестры, готовить лейтенанта к операции на головном мозге. Он безучастно реагировал на команды, послушно подставляя вены под очередные инъекции капельниц. Полумертвое состояние прервала Тамара, шепнувшая, выкатываемому из реанимации, Малыгину:

– Разрешил Клименков молодому тебе без пилы операцию делать…

В этот раз Леха воспринимал свои предоперационные ощущения в полной мере. Залитое южным солнцем помещение отекало искалеченную душу весенним настроем. Словно не на разделочную доску привезли замполита из бригады внутренних войск, а в оздоровительный салон загородной базы отдыха, где ему, в студенчестве, выпало поработать охранником. Секундное ощущение было смазано, глухо стукнувшей о металлическую поверхность, ручной дрелью. Обитые рукояти, потрёпанный кожух. Ничего общего с хирургической филигранностью. Но, появившиеся медсестры, явно молодые и озорные, сдернули с обнаженного офицера линялую простынь и Леха густо покраснел. Он попытался поправить съежившееся от февральской свежести хозяйство, но загипсованной рукой незаметно не получилось.

– Не переживай, юнкер, – заметив его движение, хохотнул Майоров, – в зимний период мы все одинаковые, да, Маша?

– Ой, да не смотрю я туда, – чуть подведенные химическим карандашом, темные брови медсестры гульнули ответной улыбкой, – мне бы зафиксировать его, гипс мешает…

Она аккуратно переложила лехины руки на перекрестье, выдвинутых из‑под операционного стола, подлокотников и несильно перевязала предплечья скрученными бинтами.

Вторая ассистентка встроила в катетер вены шприц и Малыгин почувствовал легкий толчок вглубь кровеносного канала. Приятная волна начала накрывать лицо ласковой вуалью.

Последним кадром Леха запечатлел чуть восточный разрез машиных глаз, проваливаясь в их густой омут.

Второе пришествие в этот мир после тяжёлой операции Леха воспринял ещё тяжелее первого. Онемевшая голова, никак не отозвавшись на приоткрытые створки ресниц, существовала, перемотанной повязкой‑«чепец», культей. Тело же ощущалось неподъёмным пластом человеческой плоти, к которому Леха не имел никакого отношения. Посчитав, что всё ещё находится в медикаментозном сне, он, не шаря глазами по сторонам и не вслушиваясь в окружающую тишину, удавил себя обратно. Поглубже в кому.

Спустя несколько часов, судя по потемневшему фону, Малыгин очнулся от прикосновений сильных, перекладывающих его на каталку, рук. В легкой дымке плывущего взгляда Леха опознал уже знакомых Тамару Венедиктовну и Андрея Юрьевича. В этот раз доктор находился в задумчивости, без привычных веселых бесенят в уголках глаз.

– Аккуратно, дамы, – он чуть помог медсёстрам, придержав зашатавшуюся капельницу, – процесс нельзя прерывать.

Леха решил подать знак, чтобы его не считали овощем, но тело не отреагировало на посылаемые «хотелки» – получилось лишь невнятно хрипнуть.

– Ого! – удивился доктор, – уже в жизни? Быстро, однако.

Леха в ответ разлепил глаза на максимальную ширину, ощущая себя казахом в эпицентре пыльной бури и что‑то промычал.

– Тихо, тихо, – успокаивающе взял его за здоровую руку Майоров, – ты пока не петь, ни рисовать. Кабачком на грядке полежи, а мы тебя на все замеры свозим. Надо же понять, осталось кровь у тебя в сером веществе, или я молодец.

В очередной раз мелькание потолочных балок утомило обезвоженные глаза и прооперированный вырубился через минуту.

Окружающая действительность коснулась Лехи, грубоватыми, как показалось ему, тычками в плечо. Боковым зрением, не поворачивая головы, он узрел лохматую голову Миши Вершигоры, присевшего на корточки около кровати. Несмотря на существование тела и всех органов чувств в параллельной вселенной, Малыгин подивился способности гаишника проникать за любые двери.

– Ленчик, как ты, нормально? – Миша заботливо отодвинул трубопроводные зигзаги капельниц, – я докторишку поймал вчера, сказал, мол, командир твой. Надо, типа, тебя в строй вернуть. Ценный кадр и всё такое. А он мне, типа, завотделением залупается, хочет тебе башку распилить. Такому красивому, хех…

Миша обернулся на входную дверь, там мелькнул чей‑то силуэт и опять всё стихло. Леха, не в силах шевелиться, лишь моргнул в ответ.

– Ну, я к этому главному поперся, – Вершигора приставил ладонь ко рту, понижая уровень шепота, – они ж такие же, как мы, гы‑гы. Коррупционно‑неустойчивые. Короче, я ему цепь свою отдал, попросил, чтобы всё по красоте сделали. Ну и визитку свою сунул, мол, в Москве «зеленый свет» по гаишной линии… А молодого сегодня нахватил, он сказал, что всё нормально у тебя. И башку почистили и красавчиком оставили.

– М‑ми‑мишша… – выдавил наконец Малыгин, – я… т‑ты. С‑спас‑сиб…

Это усилие настолько тяжело ему далось, что веки в безвольном падении выключили яркий электрический свет.

– Лех, – Вершигора слегка коснулся малыгинского плеча, – Лех, за пацанов я узнал, за твоих…

Но тот уже снова уплыл из реальности в полузабытье, не услышав последней фразы. Миша встал, махнул рукой и, пошарив в кармане халата, вытащил оттуда вдвое сложенный лист. Сунув бумагу под подушку, вышел из реанимации.

Почти двое суток Леха спал, прерываясь лишь на смену капельниц и туалетные надобности. Медсестры быстро и споро делали своё сложное сестринское дело, не принимая слов благодарности, которые мямлил, по интеллигентской привычке, Малыгин. После всех этих подвижек он снова вырубался. На второй день, истощенному постоянным потреблением глюкозы и питательных растворов, Малыгину принесли бульон. Горячая влага живительным эликсиром уняла трепещущую душу раненного офицера. Именно с осознанным глотком нормальной человеческой еды Леха начал отсчёт нового этапа. Правда, с очередного отхода в сон. Медикаментозный сон, отнимая много времени, всё же восстанавливал силы.

Солнечный свет, протиснувшийся в щели, разбудил Малыгина ближе к обеду. Голову местами крыл зуд, но не болезненный, как пару дней назад, а, скорее, посттравматический. Когда ты понимаешь, что всё это скоро пройдет. Жутких всполохов, вырывающих из сознания, уже не было, хотелось думать о хорошем. О том, что хотя бы на этом всё закончится и ломти его плоти, сантиметры кожи и осколки костей перестанут быть отсеченными биоотходами. Ты станешь просто пациентом, ожидающим выписки с опостылевшей больничной койки.

В реанимационный блок вкатили очередного «трехсотого». Возраст определить было сложно – голова была полностью забинтована, как и половина туловища, с примотанной к корпусу рукой. Однако, судя по худосочным ногам, мелькнувшим при перегрузке на койку, это был срочник, не старше двадцати.

– Аккуратно, девушки, – шедший сзади, Майоров чуть придержал замотанную голову, – у него челюсть напрочь вышиблена, мне её собирать ещё. Тихо, тихо…

Он дал еще какие‑то указания и, собравшись уходить, заметил моргающего Малыгина.

– Готов к труду и обороне? – подошел он к его ложу.

– Вам виднее… – Леха изобразил улыбку.

– Да, мне виднее, а тебе тактильнее, – он вытащил записнушку и взлохматил листы, – судя по томографии, канальчики у тебя чистые. Все вымыли, высушили и вспрыснули одеколоном.

– Каким одеколоном? – Леха никак не мог привыкнуть к ироничной манере общения молодого доктора.

– Тройным, естественно, – хмыкнул тот в ответ, – шучу я, Алексей Михайлович. Завтра вас в палату переведем. Нечего вам больше здесь место занимать. Вон, с Комсомольского парней повезли.

Он кивнул на свежеприбывшего, вокруг которого хлопотали сестры, подключая к системам жизнеобеспечения.

– Солдат, мотострелок, вроде, – медленно поворачиваясь обратно к Лехе, сказал доктор, – очередь получил, а потом ещё и в челюсть граната из подствольного гранатомета прилетела, но не разорвалась. Иначе бы без головы вообще остался бы. Сейчас в коме. А у тебя всего две маленькие дырочки будут… Так что будь здоров, не кашляй!

– Ага, – буркнул хмуро лейтенант, – и полторы ноги.

Майоров поправил подушку и заметил торчащий из‑под её края лист бумаги.

– «Тов. Лейтенанту Малыгину», – прочитал он, – вам, видимо, письмо. Голубиная почта доставила, хм.

Врач расправил бумагу и, отдав пациенту, вышел из блока.

Малыгин, осторожно, поморщившись от уколовшей сгиб иглы, взял правой рукой развернутый листок. Начал с усилием читать рукописный текст, исполненный неумелой рукой.

«Товарищ летенант, – прочел он первые и сроки понял, что это точно не от родителей или друзей по институту, – пишит вам рядовой Садиков, который с вами был в отряде. Я сечас лежу в госпитале в отлеживательной палате. Мне сказали что вы тоже здесь. Только в рианимации. Мне сказал это офицер Миша. Он сказал что вы не помнити как все было. Я вам хочу сказать что вы молодец и настоящий командир. Мне было очень страшно. Мне пуля попала в задницу и сечас надо мной все ржут. Но я им рассказал как вы мне кинули жгут и я поэтому не истек кровью. А Шведа и Полоза убило, комбата тоже. Мне жалко их очень, хоть камбат надавал мне по морде, но я его все равно уважаю. Приходили ко мне из прокуратуры. Спрашивали как было дело и почиму вы повели нас туда за собой. Я сказал что мы пошли спасть камбата и полковника Тузова. Сказал что вы герой и очень смелый. А я тогда выстрелил весь магазин и больше не стрелял. Потому как ранили. Но если бы вы не сказали дедам вернуть мне затвор то я бы и не смог стрелять. Получается вы мне два раза спасли жизнь. Я лежу в солдатском отделении, на втором этаже. Палата 14. Как вы сможите напишите мне пожалуста. Я сразу к вам приду. Я уже могу ходить на костылях. А скоро и без них. Я вас очень уважаю. Рядовой Садиков».

За инфантильным стилем изложения, который Леха начал машинально править, разрасталась стена вселенской катастрофы. Неуверенные предположения Вершигоры о погибших солдатах обрели четкие очертания. Перед глазами встали его первые и, очевидно, последние подчиненные. Два нелепых, неуклюжих и нескладных срочника, пошедших под пули только по его воле. Легким анестезирующими мазком прошло «слава Богу, хотя бы Садиков жив», но это секундное облегчение тут же испарилось. Собственные беды – оторванная ступня, рваная кисть, распиленная голова вообще ушли на второй план, замещенные картиной, накрытых грязными плащ‑палатками, солдатских тел. И даже счастье быть выжившим в случившейся мясорубке не смогло вытеснить тяжелый груз собственной вины в произошедшем. Божье наказание за неумность, за безрассудность, за гнев – вот причина увечий. Тяжкий ожог на душе из‑за безвинно загубленных солдат – это рубец до конца жизни. Чтобы знал, как секунды превращаются в вечность. Останься он тогда, по совету милицейского майора, на ожидание помощи, все были бы живы. И он с ногами. А так…

Леха всеми нервными окончаниями ощутил, как нравственные страдания превращаются в физические. Как подступивший к горлу ком, расползается по всей голове тягучей болью, вызывая тяжелый стон из глубины потраченной сущности.

– Ты чего, воин, – хрипнул десантник, отошедший от уколов, приподнявшись на здоровой руке, – сестру позвать?

– Не‑е, – Леха покатал голову по подушке, – нормально всё. Так, отходняки.

– Ты из ментов? – не унимался сосед, – или армейский? Офицер?

– Внутренние войска. – Леха убрал листок обратно под подушку, – лейтенант. 35‐я бригада.

– А‑а, я замкомбата, – ответил тот, – 104‐й полк, псковская дивизия. Вы же, вроде, после нас на Бедено заходили?

– Ага, – разговор с незнакомым человеком отвлекал от мыслей, навеянных новостями от Садикова, – помню, вы потом дальше ушли на Ца‑Бедено.

– Да, – десантник прилег обратно, утерев выступивший пот со лба, – почти до Аргунского ущелья дошли. Там я на мину и нарвался…

– В разведке?

– Да нет! Поехали водовоз сопровождать, – рассержено вздохнул офицер, – боялись, что темнота наступит. Торопились. Ну и наскочили, еп… Хорошо ходом шли, на скорости. На броне один «двухсотый», трое «трехсотых». А меня внутри так тряхнуло, что переломало всего на хер. Самое поганое, что, по ходу, наши ставили. Мотострелки рядом стояли. Так, суки, и не признаются. Хоть бей эту мабуту, хоть режь. Ты‑то где влетел?

– В засаду попали, – Леха, произнеся это в очередной раз, ощутил понижение трагизма в собственном изложении, словно читал сводку на радио, – под Джалкой. Шли колонной с командованием Мобильного отряда, нарвались.

– А‑а, слышал, – ловя глазами воспоминания, сказал десантник, – там УАЗики расхлестали в капусту. Так там же все «двухсотые» вроде?

– Как видите, – Леха не знал как правильнее обращаться к явно старшему по званию, – живой, «трёхсотый».

– М‑да… – вздохнул собеседник, – Петр меня зовут, Карасев. Давай без «Вы».

– Леха, – чуть приподнял здоровую, но соединенную с капельницей, правую руку Алексей, – замполит из 35‐го БРО‑На, лейтенант Малыгин.

Беседу прервал доктор Майоров, вошедший в сопровождении медсестер.

– Всё, Алексей Михайлович, – он был в прекрасном расположении духа, – дали добро на перевод вас в палату. Гематомы как не бывало, в очаге даже кисты не останется.

– Сегодня? – уточнил Леха.

Желание покинуть это страшное помещение, оказавшись в котором не все возвращаются обратно, было жгучим.

– Да, скорее всего, – доктор подошел вплотную к его койке, – ногу ещё хирург хотел осмотреть, но с головушкой уже лучше. Да! Если командир появится ваш, Михаил кажется, вы ему скажите, что коньяков нам больше носить не надо. Всё, что он сделал, уже достаточно. Да и громкий он у вас. Щиплет медсестер, по‑панибратски с заведующим. Может, кстати, поэтому и Клименков дал команду вас переместить. Хех... Устал от визитов.

Леха лишь помотал головой. Типичный представитель московского гаишного бизнеса оказался абсолютно бескорыстным спасителем его судьбы. По аналогии с «последней рубахой» он отдал дорогущую золотую цепь – единственную ценность в условиях военного госпиталя. Да ещё и на протяжении всего реанимационного периода поддерживал суету вокруг его выздоровления. По крайней мере, именно ему Малыгин должен быть благодарен за то, что не остался уродом. А всего лишь калекой.

Через полчаса после Майорова пришел завотделением Клименков в сопровождении женщины‑врача. Судя по проявленному интересу к его культе, была она хирургом или травматологом. Пропальпировав исхудавшие лехины ноги, пощупав гипс на руке, она негромко бросила «давайте в седьмую» и вышла из реанимационного блока. Ещё через несколько минут Малыгина выкатили из помещения, разъехавшись в дверях с новым «трехсотым». Молодой солдат, с повязкой вместо левого глаза, в перекрестье бинтов по всему телу и с культями вместо ступней занял его место. «Удачи тебе, боец, – мысленно пожелал ему Леха, – я оттуда вышел, и ты выйдешь».