Лёха 7

Глава 1

Светлая Русь. Светлоград. Дом Мирослава. Июль.

Утро в доме Мирослава начиналось с запаха свежеиспечённого хлеба.

Этот запах — тёплый, чуть сладковатый, с едва уловимой кислинкой закваски — просачивался из кухни на второй этаж, пробирался сквозь щель приоткрытой двери, заползал в спальню и мягко, но настойчиво выдёргивал из объятий сна. Мирослав открыл глаза и несколько мгновений лежал неподвижно, глядя в белёный потолок и прислушиваясь к звукам просыпающегося дома. Снизу доносился звон посуды — Дарья гремела чугунной сковородой, и слышался её негромкий, мелодичный голос: она напевала какую-то старую колыбельную, ту самую, что пела ещё их сыновьям, когда те были младенцами и не умели говорить ничего, кроме «ма» и «дай». Из детской за стеной доносились приглушённые голоса и звонкий смех — Ратмир и Богдан, судя по всему, уже проснулись и ожесточённо спорили, чья очередь сегодня кормить кроликов.

— Моя! — доносился тонкий голос Богдана. — Я вчера кормил, значит, сегодня тоже я!

— Так не считается! — басил Ратмир, ломая голос на нижних нотах, как это любят делать мальчишки, которым недавно исполнилось девять. — Если ты вчера кормил, значит, сегодня моя очередь. Это правило!

— А кто сказал, что это правило?!

Мирослав улыбнулся. Эти простые, будничные звуки были для него лучшей музыкой — лучше любого хора, лучше любой балалайки, лучше самого дорогого грамофона. Когда-то, ещё в прежней жизни, до бегства, до скитаний по чужим дорогам, до тех ночей, когда казалось, что рассвет никогда не наступит, он и мечтать не мог о таком. А теперь — вот он, дом, полный тепла и света. Любящая жена, которая каждое утро встаёт раньше всех, чтобы дом встретил хозяина живым огнём плиты. Двое здоровых, шумных, вечно голодных сыновей. И работа, которая приносит пользу не только ему, но и всему государству.

— Вставай, соня! — раздался голос Дарьи откуда-то из глубины кухни. — Завтрак стынет!

— Иду! — отозвался Мирослав, откидывая льняное одеяло.

Он быстро оделся, умылся ледяной водой из медного крана — горячая была, трубы грели исправно, но он предпочитал холодную, она бодрила и прогоняла остатки сна лучше любого настоя — и спустился по скрипучей дубовой лестнице вниз. В столовой уже собралась вся семья. Ратмир, старший, сидел за столом с важным, почти деловым видом и старательно намазывал масло на ломоть хлеба, стараясь покрыть каждый миллиметр ровным слоем. Богдан, младший, вертелся на стуле, болтая ногами, и пытался одновременно есть пшённую кашу и рассказывать о том, какой интересный жук с зелёной переливающейся спинкой заполз сегодня в их сад и как он, Богдан, почти поймал его в спичечный коробок, но жук оказался хитрее. Дарья, раскрасневшаяся от жара плиты и с прядью волос, выбившейся из-под платка, ставила на стол большую тарелку с яичницей, от которой шёл густой пар.

— Доброе утро, — произнёс Мирослав, целуя жену в щёку и чувствуя, как от неё пахнет мукой и подсолнечным маслом. Он сел на своё место у окна. — Чем это так вкусно пахнет?

— Тем самым хлебом, что ты вчера хвалил, — улыбнулась она, подкладывая ему ломоть. — Пекарь с нижнего рынка, господин Гаврила, прислал нам целую буханку в благодарность за ту консультацию, что ты ему дал.

— А, это когда он спрашивал, стоит ли расширять лавку? — Мирослав кивнул, отламывая хрустящую корку. — Я ему просто сказал, что если он будет печь так же хорошо, как сейчас, то покупатели сами к нему придут. Главное — не суетиться и не портить качество ради количества.

— Вот и пришли, — Дарья положила ему яичницу, подмигнув. — Так что ешь и хвали.

Завтрак прошёл в лёгкой, непринуждённой беседе. Ратмир, проглотив свой хлеб, с важностью сообщил, что в школе у них теперь новый учитель по естествознанию — молодой человек из Приозёрного, выпускник тамошнего училища. И он обещал показать классу настоящий микроскоп — диковинный прибор с системой линз, который увеличивает крошечные вещи в сотни раз: можно увидеть, из чего состоит капля воды или крыло мухи. Богдан, не желая отставать, поведал, что научился считать до ста и может пересчитать всех кур в их курятнике, хотя признался, что на семьдесят третьей сбился, потому что одна курица, пёстрая Ряба, всё время лезла вперёд и путала его. Мирослав слушал, кивал, задавал вопросы и чувствовал, как внутри разливается спокойное, глубокое счастье — то самое, тихое, без имени, которое нельзя ухватить словами, но которое греет изнутри, как горячий чай в морозный день. Вот она, жизнь, ради которой стоило когда-то рискнуть всем.

После завтрака, когда посуда была убрана, а дети переоделись в чистые рубашки, настало время собираться в церковь. Сегодня была среда, день святого Владимира Крестителя, и по установлению государя в этот день по всем храмам Светлограда служили особую благодарственную литургию.

Алексей, государь, в вопросах веры был мягок, но настойчив. Он не заставлял людей молиться насильно, не преследовал инакомыслящих и не вводил штрафов за пропуск службы, как это делали иные правители в прежние времена. Но сам подавал пример: каждое воскресенье, каждый большой праздник и ещё хотя бы пару раз в неделю он бывал в храме, стоял в первом ряду, пел вместе с хором и кланялся вместе со всеми. И люди, видя это, тянулись за ним — не из страха, а из уважения. Религия стала не бременем, а частью жизни, такой же естественной, как утренний завтрак или вечерняя прогулка вдоль реки. В Светлограде было уже три церкви, и четвёртая строилась на западной окраине, где разрастался новый жилой квартал.

Они вышли из дома и направились к электрокару, стоявшему под деревянным навесом во дворе. Это была не та роскошная, лакированная модель с кожаным салоном, на которой ездили высшие чины и сам государь, а скромный, но надёжный «Светлячок» — небольшой четырёхместный автомобиль, выпущенный на новом заводе в Приозёрном. Мирослав, несмотря на свой пост советника, сознательно выбрал именно его: он не любил выставляться напоказ и считал, что человек, советующий государю, должен жить так же, как те, о ком он советует. Купил он «Светлячок» месяц назад, и с тех пор не мог нарадоваться: никакой возни с лошадьми, никакой грязи, никакой тряски, никакого запаха навоза на одежде.

— Пап, а можно я сегодня сяду впереди? — спросил Богдан, дёргая его за рукав.

— Нет, сегодня моя очередь! — тут же возмутился Ратмир. — Ты в прошлый раз сидел!

— Тихо, тихо, — Мирослав поднял руку, изображая строгость, но глаза его смеялись. — Сегодня оба сядете сзади, с мамой. А впереди — только я и дорога. Всё, марш в машину.

Дети, не переставая спорить, забрались на заднее сиденье. Дарья, смеясь, устроилась рядом с ними, одёрнув подол платья. Мирослав сел за руль, нажал кнопку пуска, дождался, пока на панели загорится зелёный индикатор готовности системы, и, плавно нажав на педаль, тронулся с места.

Светлоград был прекрасен в это утро. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало улицы золотистым светом, и казалось, что сам воздух светится изнутри. Деревья, посаженные вдоль дорог по распоряжению городской управы — липы, клёны, рябины, — шелестели свежей листвой. В воздухе пахло цветами из городских клумб, мокрой после ночного полива землёй и свежестью близкой реки. Электрокар катился почти бесшумно, и единственным звуком, сопровождавшим их, было лёгкое, ритмичное шуршание шин по гладкой брусчатке.

— Пап, а почему мы так медленно едем? — спросил Ратмир, нетерпеливо ёрзая на сиденье и прижимаясь носом к стеклу. — Можно быстрее?

— Нельзя, — ответил Мирослав. — Новые правила. В черте города скорость не должна превышать сорока километров в час. Государь так распорядился.

— Но почему? — не унимался мальчик. — Раньше же можно было!

— Раньше, — мягко вступила Дарья, — на этих улицах бегали дети, и никто не знал, успеет ли извозчик остановить лошадей. А теперь мы живём в новом мире. И должны соблюдать правила, чтобы всем было безопасно. Тебе ведь нравится бегать по двору? Вот представь, если мимо тебя промчится машина на полной скорости. Страшно?

Ратмир задумался и неохотно кивнул.

Мирослав усмехнулся, вспомнив, как поначалу многие ворчали на нововведения. Ограничение скорости, запрет на гужевой транспорт в центре, обязательная регистрация собак, нумерация домов — всё это казалось людям излишним, надуманным, стесняющим. Но прошло несколько месяцев, и привыкли. Аварий стало меньше, улицы стали чище, а город обрёл то спокойное, уверенное достоинство, которое отличает места, где люди уважают друг друга. Даже самые упрямые скептики, те, что ещё полгода назад грозили переселиться в деревню, признали: государь был прав.

Они выехали на центральный проспект. Здесь было оживлённее: сновали «Светлячки» и более крупные грузовые электрокары, спешили по делам горожане, на перекрёстке, у светофора — ещё одной новинки, внедрённой по указанию Алексея, — дежурил регулировщик в белых перчатках и форменном кителе. Завидев их, он вежливо кивнул и плавным жестом показал: проезжайте.

Церковь Святого Владимира стояла на небольшом холме, в окружении старых, могучих дубов. Это была первая каменная церковь Светлограда, построенная ещё два года назад всем миром, и Мирослав помнил, как сам, засучив рукава, вместе с другими горожанами носил камни для её фундамента, как болели руки и как сладко было вечером, после работы, пить квас из общего бочонка и смотреть, как день за днём поднимаются стены. Теперь церковь сияла белизной оштукатуренных стен и тёмным золотом купола-луковицы, и каждый раз, глядя на неё, Мирослав испытывал что-то вроде гордости. Не за себя — за всех, кто создавал этот город из ничего, из голой степи и мечты.

На мощёной площадке у церкви уже стояло несколько машин. Люди, выходя из них, приветствовали друг друга, обменивались новостями, поправляли платки и воротнички. Мирослав заметил знакомые лица: вот старый учитель Захар с посохом, вот госпожа Милана, вдова, державшая цветочную лавку у моста, вот кузнец Прохор с женой и тремя дочерьми в одинаковых ситцевых платьях. Все они, как и он, приехали на праздничную литургию — кто на электрокаре, кто на велосипеде, кто пешком из ближних кварталов.

Семья Мирослава поднялась по каменным ступеням и вошла внутрь. В храме было прохладно и тихо. Пахло ладаном, воском и тёплым деревом. Солнечный свет, проникая сквозь высокие окна с цветными стёклами — не витражами в западном смысле, а мозаичными вставками, мерцавшими, как драгоценные камни, — рисал на каменном полу разноцветные узоры. Служба ещё не началась, но люди уже располагались кто где: старики садились на лавки вдоль стен, молодые стояли ближе к центру, дети жались к родителям. В воздухе стоял тот особый, благоговейный шёпот, который бывает только в храме, — шёпот молитв, произносимых про себя, шёпот свечей, шёпот тишины.

Мирослав занял своё обычное место у левого придела и, склонив голову, закрыл глаза. Он думал о том, как всё изменилось за эти годы. О том, что когда-то он был простым крестьянином, боявшимся собственных снов и шёпота в ночной тишине. А теперь — Видун, советник государя, человек, чьё слово имеет вес на совете и чьё видение помогает строить будущее. И в то же время — просто муж и отец, который хочет, чтобы его дети росли в мире и безопасности, в мире, где утренний хлеб пахнет теплом, а не страхом.

Он знал, что мир — штука хрупкая, как тонкий лёд на весенней реке. Знал, что где-то там, за горизонтом, за дальними рубежами Светлой Руси, собираются тучи. Но сейчас, здесь, в тишине храма, ему хотелось верить, что всё будет хорошо. Потому что иначе — зачем всё это? Зачем строить, созидать, растить детей, если нельзя защитить то, что они унаследуют?

Служба началась, и хор запел. Голоса, чистые и сильные, наполнили пространство, отразились от сводов, уносясь куда-то вверх, к самому куполу, к мерцающему лику на потолке. Мирослав слушал, и на душе становилось легче, словно кто-то невидимый снимал с плеч тяжёлый, незримый груз. Он знал: что бы ни ждало их впереди, они справятся. Потому что они — вместе. Потому что у них есть государь, который видит дальше других. Потому что у них есть вера — не слепая, а живая, выстраданная, проверенная годами скитаний. И этого достаточно.

После службы они вышли на улицу, и солнце показалось особенно ярким после полумрака храма. Дети, устав стоять смирно, тут же убежали к фонтану, что бил на площади перед церковью, и принялись ловить сверкающие на солнце брызги. Дарья взяла мужа под руку и, бросив ласковый взгляд на сыновей, потянула его в сторону парка, раскинувшегося сразу за храмовой оградой.

— Давай прогуляемся, — предложила она. — День такой хороший, грех в четырёх стенах сидеть. А мальчики пусть пока побрызгаются, жарко ведь.

Мирослав кивнул и, удостоверившись, что Ратмир присматривает за братом, зашагал рядом с женой по тенистой аллее. В парке было немноголюдно: несколько стариков дремали на скамейках, молодая мама катила коляску с младенцем, да пара влюблённых, укрывшись в тени старого дуба, шептали друг другу что-то, от чего оба краснели и смеялись.

— Слышал новость? — спросила Дарья, когда они отошли подальше от чужих ушей и вокруг остались только шелест листьев и стрекот кузнечиков. — Говорят, на Южной улице открывается ещё одна кофейня. Уже третья за этот месяц. И все — наши, светлоградские ребята. В банке кредиты взяли и дело раскрутили.

— Слышал, — кивнул Мирослав. — Государева система работает. Люди берут ссуды, открывают лавки, мастерские, пекарни. Город расцветает. Это хорошо.

— Хорошо, — согласилась она, но в голосе её слышалась осторожность. — А ещё говорят, что князь Олег, тот самый, что был нам врагом, теперь в Веринграде. И вроде бы он на нашей стороне. Правда это?

— Вот как? — Мирослав чуть приподнял брови, но по тону было ясно, что он знал об этом гораздо больше, чем показывал. — Быстро же слухи расходятся. Да, я слышал краем уха. Но ты особенно не распространяйся, Дарьюшка. Это дело тонкое. Политика — она как тесто: если его слишком часто трогать, оно опадёт.

— Я понимаю, — Дарья кивнула, принимая его тон. — Но всё равно удивительно. Ещё год назад мы бы и подумать не могли, что он станет союзником. А теперь — вот. Люди меняются.

— Меняются, — задумчиво повторил Мирослав, разглядывая тени на дорожке. — Иногда — к лучшему. Иногда — нет. Но когда есть ради чего меняться, когда видишь, что твои дети могут жить в мире и достатке, а не прятаться по ночам от чужих всадников, — это помогает. Очень помогает.

Они прошли ещё немного и остановились у небольшого пруда, где плавали утки и пара белых лебедей. Дарья, достав из кармана передника кусочек хлеба, прихватила его ещё с завтрака, принялась крошить его птицам. Мирослав стоял рядом и смотрел, как вода расходится кругами от брошенных крошек, и думал, что жизнь — она точно так же: от каждого брошенного слова, от каждого решения расходятся круги, и никогда не знаешь, какого берега они достигнут.

— А ты слышал, что Златомир открыл ещё один банк? — спросила она, не отрываясь от своего занятия. — Говорят, теперь ссуды дают под очень низкий процент. Многие берут, чтобы расширить дело или купить жильё.

— Это правильно, — кивнул Мирослав. — Государь говорит: деньги должны работать. Если они просто лежат в сундуке — это мёртвый груз, ржа и пыль. А если пустить их в оборот — они принесут пользу и владельцу, и всем остальным. Златомир это понимает.

— А мне вот всё равно неспокойно от этих банков, — призналась Дарья, стряхивая крошки с ладони. — Столько цифр, процентов, сроков... Я человек простой, привыкла, что достаток — это полная кладовая и здоровые дети, а не бумажки с печатями. Но раз государь говорит, что так надо, значит, надо.

— Значит, надо, — тихо согласился он, и в этом коротком ответе было больше доверия к жене, чем к банкам.

Птицы, насытившись, уплыли к дальнему берегу, покачиваясь на лёгкой ряби. Дарья отряхнула руки и снова взяла мужа под руку. Они медленно двинулись обратно, к площади, где у фонтана их уже ждали сыновья.

— Знаешь, — произнесла она, когда аллея закончилась и впереди показалась залитая солнцем площадь, — я тут подумала. Может, нам тоже взять ссуду? Пристроить к дому ещё одну комнату? Мальчики растут, им скоро понадобятся отдельные углы, а то Ратмир уже жалуется, что Богдан храпит.

Мирослав остановился и посмотрел на неё с нежностью. Вот так, значит: сначала боится банков, а потом сама предлагает взять ссуду. Но он не стал шутить — знал, что за этими словами стоит не легкомыслие, а материнская забота и тихая вера в будущее, которое они строят вместе.

— Подумаем, — ответил он, прижимая её руку к себе. — Обязательно подумаем. Государь не зря говорит, что дом — это крепость, а крепость должна расти вместе с семьёй. А пока — давай заберём наших оболтусов и поедем домой. Обедать пора, да и кроликов кто-то должен покормить, пока они там друг другу носы не расквасили.

Дети, увидев родителей, бросились им навстречу — мокрые, счастливые, с блестящими от восторга глазами, перебивая друг друга и наперебой рассказывая о том, как брызгались, кто кого облил и как одна большая капля попала Ратмиру прямо в открытый рот, и он, по его собственному признанию, «чуть не захлебнулся от счастья». Мирослав, смеясь, подхватил младшего на руки, Дарья взяла старшего за руку, и они, окружённые золотым июльским светом и звонким детским смехом, направились к своему «Светлячку», стоявшему в тени дубов. И в этот момент Мирослав точно знал: что бы ни ждало их завтра, сегодняшний день — их. И этого достаточно.

Дорога домой заняла минут пятнадцать. Мирослав, верный новым городским указам, вёл «Светлячок» плавно, не превышая сорока километров в час, позволяя электрокару бесшумно скользить по вечерним улицам Светлограда. Солнце уже село, и город окутывали густые фиолетовые сумерки. Вдоль проспектов зажглись фонари, отбрасывая на брусчатку тёплые, янтарные круги света.

На заднем сиденье воцарилась тишина. Дети, измотанные впечатлениями дня, церковной службой и играми у фонтана, сдались. Богдан спал, приоткрыв рот и тихо посвистывая носом, его щёка была расплющена о стекло. Ратмир, обычно такой бодрый и неугомонный, то и дело ронял тяжелеющую голову на плечо брата, вздрагивая во сне от каких-то собственных, детских сражений. Дарья, сидевшая рядом с ними, поправила сползший с плеча младшего кардиган и обернулась к мужу. В свете приборной панели её лицо казалось мягким и немного грустным.

— Хороший день, — произнесла она почти шёпотом, боясь нарушить хрупкую тишину в салоне. — Давно у нас таких не было. Чтобы вот так... всем вместе, и без тревог.

— Да, — согласился Мирослав, не отрывая взгляда от дороги, но в зеркале заднего вида его глаза встретились с её отражением. — Тихо, спокойно. Самое то.

Но, произнося эти слова, он почувствовал лёгкий, едва уловимый холодок под сердцем. Слишком тихо. Слишком правильно. Как затишье перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и пахнет озоном. Он прогнал эту мысль, свернул на их улицу и загнал машину под навес.

Домой они вошли в тишине. Мирослав, стараясь не шуметь, подхватил Богдана на руки — мальчик был горячим и пах летней пылью, речной водой и сладкой ватой, которую они купили на площади. Ратмир, бормоча что-то нечленораздельное, побрёл следом, держась за подол матери. Ужин был быстрым и тихим: остатки утреннего хлеба, холодное молоко и мёд. Дети едва держали глаза открытыми. Уложив их, Мирослав долго стоял в дверях детской, слушая их ровное дыхание, словно пытаясь запомнить этот звук, спрятать его куда-то в самое надёжное место в душе.

Когда посуда была перемыта, а в доме воцарилась умиротворённая, тягучая атмосфера позднего вечера, Дарья поднялась наверх первой. Мирослав прошёлся по первому этажу, проверяя замки — привычка, выработанная годами скитаний, которую не вытравить никаким благополучием. Погасив свет в гостиной, он последовал за женой.

В спальне было прохладно. Дарья уже лежала, отложив книгу. Когда Мирослав лёг и прижался к её тёплому боку, она привычно провела ладонью по его волосам, массируя виски.

— Ты напряжён, — тихо заметила она. — Опять они? Шёпоты?

— Нет, — соврал он, закрывая глаза. — Просто устал. День был долгий.

Она не стала спорить. Она знала его лучше, чем он сам знал себя. Знала, каково это — быть Видуном, человеком, чей разум открыт для ветров, дующих из других миров. Усталость навалилась на него мягкой, тяжёлой волной,

***

Сон пришёл не сразу. Сначала была тьма — глубокая, вязкая, словно сознание погружалось в ледяную, чёрную воду. Холод пронизывал до костей, а солёный, резкий ветер хлестал по лицу, хотя вокруг не было ни воздуха, ни неба. Попытка открыть глаза закончилась ничем: веки были подняты, но взору представал лишь густой, давящий полумрак. Тесное, замкнутое пространство капсулы освещалось тусклым, аварийным мерцанием приборной панели. За толстым, армированным стеклом иллюминатора колыхалась зеленоватая, бескрайняя и враждебная стихия.

Понимание пришло внезапно: это батискаф. Тот самый экспериментальный прототип глубоководного аппарата, о котором часами рассказывал инженер Артём, размахивая чертежами на совете. Но каким образом советник государя оказался в кресле пилота? И почему рядом не было ни экипажа, ни напарника?

Внутри царила звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным, утробным гулом электродвигателя и ритмичным постукиванием помп где-то под ногами. Руки, словно повинуясь чужой, заложенной извне мышечной памяти, уверенно лежали на штурвалах и рычагах управления. Машина двигалась вперёд — медленно, крадучись, разрезая плотные слои воды. Впереди, в зеленоватой мгле, проступали очертания чего-то поистине колоссального. Чего-то, что не могло быть создано ни природой, ни человеческими руками.

Это был город.

Мёртвый мегаполис раскинулся на дне, у подножия подводной скалы. Размытые толщей воды очертания казались призрачными, сотканными из теней и иллюзий. Высокие, устремлённые ввысь башни, увенчанные сплюснутыми куполами; рухнувшие арки мостов, соединяющих провалы улиц; прямые, как стрелы, проспекты, уходящие в беспросветную темноту. Архитектура поражала своей чуждостью. Никаких привычных арок, никаких классических колонн, никаких знакомых глазу форм. Только плавные, обтекаемые, бионические линии, больше похожие на застывшую в металле и камне музыку океана, чем на творение зодчих. Всё это, разрушенное безжалостным временем и давлением глубин, покоилось на илистом дне уже многие тысячи, а может, и миллионы лет.

Сердце в груди забилось чаще, отдаваясь гулким эхом в висках. Разум понимал: это видение. Фантом, порождённый уставшим мозгом Ведуна. Но тело отказывалось верить, ощущая каждую вибрацию корпуса, каждый градус ледяной воды за бортом. И ещё ощущался зов. Не голос, не звук, не слово — а именно первобытный, властный зов, исходивший из самого сердца этого мёртвого полиса. Невидимая нить тянула вперёд, и пальцы сами перевели рукоятки газа на максимум.

Аппарат скользил над затопленными площадями, где когда-то, возможно, кипела жизнь невообразимых существ. В свете бортовых прожекторов мелькали серебристые косяки глубоководных рыб, проплывали полупрозрачные, похожие на призраков медузы, освещая ржавые остовы машин, непохожих ни на один известный экипаж.

Наконец, батискаф приблизился к центральному сооружению. Здание выглядело меньше остальных — приземистое, идеально обтекаемой формы, почти полностью поглощённое донными отложениями. Но в самом центре, там, где должен был находиться вход, зияло абсолютно чёрное отверстие. Ни водорослей, ни ила, ни следов работы течений. Словно невидимая сила недавно расчистила путь, ожидая гостя.

Мирослав подвёл аппарат вплотную, и луч прожектора выхватил из тьмы дверь.

Огромная круглая плита из неизвестного тёмного металла, радиусом не менее трёх метров, казалась неотъемлемой частью скалы. Её поверхность, когда-то идеально гладкая, теперь была покрыта слоем векового налёта, но сквозь него проступали странные символы. Не руны, не клинопись, не иероглифы — а нечто геометрически совершенное, режущее глаз своей неправильностью. А над ними, на небольшой табличке, чудесным образом избежавшей коррозии, была выгравирована надпись. Вглядевшись в эти буквы, советник почувствовал, как кровь стынет в жилах, а по спине пробегает ледяной ток.

«БУНКЕР №1».

Язык был родным. Словно кто-то невидимый, стоящий за спиной, вложил это понимание прямо в извилины, минуя глаза и логику. Парадокс древнего, чуждого города и привычной кириллицы на его вратах сводил с ума, рождая головокружение.

Зов усилился, превращаясь в физическую боль. Теперь Видун точно знал: оно там. За этой герметичной дверью скрыто нечто, ждавшее его — или того, чьё место занял сновидец — целую вечность.

Пальцы дёрнули рычаги манипуляторов, но гидравлика батискафа лишь бессильно взвыла, не в силах сдвинуть многотонную махину. Попытка разгерметизировать шлюз тоже провалилась: скафандра в капсуле не было, а забортное давление мгновенно превратило бы человека в кровавое месиво. Зов пульсировал в висках, нарастал, становился почти невыносимым, разрывая сознание на части. Пришло озарение: не сейчас. Не в этот раз. Нужно вернуться. Рассказать. Подготовиться...

Пробуждение было похоже на удар током.

Мирослав резко сел в постели, жадно глотая тёплый, пахнущий травами и воском воздух спальни. Рубашка насквозь промокла от холодного пота, а сердце колотилось где-то в самом горле, готовое вырваться наружу. За окном уже брезжил серо-голубой рассвет, рисуя на полу длинные тени от оконных рам. В голове всё ещё звучало эхо подводного гула и тот самый, далёкий, но отчётливый зов.

Дарья спала рядом, разметав по подушке тяжёлую косу. Её дыхание было ровным, спокойным, губы чуть приоткрыты. Жена не слышала, не чувствовала того ужаса и величия, что только что обрушились на разум супруга. И слава Богу. Пусть этот груз лежит только на его плечах.

Осторожно, чтобы не разбудить, глава семейства откинул одеяло. Стопы коснулись прохладного деревянного пола, и это простое, земное ощущение помогло окончательно вернуться в реальность. Но вместе с реальностью пришла и другая тяжесть. Координаты.

Они не просто запомнились — они отпечатались в мозгу раскалённым железом. Широта, долгота, глубина, азимут от береговой линии. Цифры пульсировали перед закрытыми глазами, складываясь в точную карту. Теперь Ведун знал не только то, что затонувший город существует. Было ясно, где именно искать вход в Бункер №1. И было ясно: за этой дверью скрыто нечто, способное перевернуть представления о мире, о прошлом всех окрестных земель.

Пробуждение ударило в грудь, словно ледяной таран.

Рывок — и спина оторвалась от подушки. Грудная клетка ходила ходуном, жадно глотая тёплый, пахнущий сушёными травами воздух спальни. Рубашка прилипла к телу ледяным панцирем, а в ушах всё ещё стоял утробный гул чужих глубин. За окном лишь намечался серо-голубой рассвет, рисуя на полу длинные, ломаные тени.

Рядом зашевелилась Дарья. — Милый? — сонный, хрипловатый шёпот жены прозвучал в тишине громче грома. — Тебе плохо?

Тёплая ладонь коснулась влажного лба. Видун зажмурился, отгоняя видение гигантской металлической двери и зеленоватой мглы. — Приснилось, — голос предательски дрогнул, но советник заставил себя выдохнуть и накрыть её руку своей. — Просто вода. Много воды. Спи, Дарьюшка, до завтрака ещё далеко. — Ты весь дрожишь, — в её интонации сквозила тревога, но женщина не стала настаивать, лишь плотнее укуталась в одеяло, придвигаясь ближе, чтобы поделиться теплом. — Я заварю тебе липовый цвет утром. Обязательно.

Кухня встретила главу семейства запахом шипящего масла и румяных блинов. Ратмир и Богдан уже сидели за столом, ведя ожесточённый бой за последнюю ложку малинового варенья. — Пап, скажи ему! — возопил младший, размахивая ложкой так, что алая капля повисла на скатерти. — Ратмир говорит, что в подводных лодках едят только сухари, потому что там нельзя разводить костёр!

Слово «подводный» ударило по нервам, словно разряд тока. Вилка в руке советника на мгновение замерла. Перед глазами вновь вспыхнула надпись, выгравированная на древнем металле: БУНКЕР №1. — В подводных лодках, — Видун заставил губы растянуться в улыбке, аккуратно промокая рот салфеткой, — едят то, что положено по уставу. А дома — то, что испекла мама. Ешь, Богдан, а то опоздаешь.

Дарья, ставившая на стол кувшин с молоком, поймала взгляд мужа. В её глазах мелькнуло понимание: ночь прошла неспокойно, и липовый цвет тут не поможет. Но вслух женщина лишь распорядилась: — Ратмир, доедай и собирайся. У вас сегодня естествознание. Богдан, заправь рубашку, ты похож на разбойника с большой дороги.

Проводы в школу превратились в привычную, спасительную суету. Поцелуи в макушки, хлопанье входной двери, звонкий топот по крыльцу. Дом опустел, и в этой звенящей тишине хозяин наконец позволил себе опереться ладонями о стол, закрывая лицо. Координаты. Они всё ещё пульсировали в висках, выжженные на сетчатке глаз. Широта, долгота, глубина.

Глава 2

Мирослав вышел из дома и на мгновение замер на крыльце, глубоко вдыхая прохладный утренний воздух. Пахло мокрой листвой, речной свежестью и едва уловимым ароматом цветущего жасмина из соседского сада. Он посмотрел на небо, ещё бледное, но уже обещавшее жаркий день, и, поправив ворот рубахи, направился к своему «Светлячку».

Машина встретила его знакомым запахом кожаной обивки и лёгким ароматом лаванды — Дарья всегда оставляла на заднем сиденье маленький мешочек с сушёными цветами, чтобы в салоне пахло домом. Мирослав провёл ладонью по рулю, ощущая привычную, чуть шершавую текстуру, и повернул ключ зажигания. Двигатель ожил почти беззвучно — лишь лёгкая, едва уловимая дрожь пробежала по корпусу, передаваясь через руль в кончики пальцев. Он тронулся с места, и «Светлячок», мягко зашуршав шинами по влажной после ночного полива брусчатке, выехал на оживлённую утреннюю улицу.

Город уже не спал. Лёгкая июльская дымка окутывала крыши, и в этом молочном мареве звуки приобретали особую, приглушённую чёткость. Дворники в брезентовых фартуках счищали с тротуаров нападавший за ночь тополиный пух, и их широкие мётлы мерно шуршали по камню. Один из них, пожилой мужчина с седыми усами, завидев знакомый «Светлячок», приветственно махнул рукой.

— Доброе утро, господин советник! — крикнул он. — Раненько вы сегодня!

— Доброе, Прокопыч! — отозвался Мирослав, чуть притормаживая. — Дела не ждут. Как внук твой? Поправился?

— Да уж бегает вовсю! — улыбнулся дворник, опираясь на метлу. — Спасибо вашему лекарю, хорошее снадобье дал. Передайте ему поклон от нашей семьи.

— Обязательно передам, — пообещал Мирослав и, кивнув на прощание, поехал дальше.

Он миновал булочную Гаврилы, из открытых окон которой тянуло тёплым, дрожжевым ароматом свежей сдобы. У дверей уже выстроилась небольшая очередь — горожане, спешащие купить горячий хлеб к завтраку. Проехал мимо мастерской часовщика, где в витрине, среди блестящих шестерёнок и циферблатов, важно восседал пушистый рыжий кот, провожавший взглядом редких прохожих. Где-то вдалеке, на Рыночной площади, уже гремели ставнями первые торговцы, начиная свой нескончаемый дневной круговорот.

Но мысли Видуна были далеко. Он вёл машину почти машинально, а перед глазами у него, сменяя друг друга, проплывали картины ночного кошмара. Вернее, не кошмара — видения. Тёмные, бескрайние воды, в которых он парил, словно бесплотный дух. Остовы гигантских зданий, уходящие куда-то в зеленоватую бездну, — их изломанные шпили напоминали скелеты неведомых чудовищ. И эта дверь — круглая, массивная, с непонятными символами, к которой его тянуло с неодолимой силой. Он снова и снова прокручивал в голове эти образы, пытаясь уловить ускользающую деталь, которая объяснила бы всё. Но деталь не давалась. Оставалось лишь ощущение — глухое, тревожное, — что там, под толщей воды, скрыто нечто жизненно важное. Что-то, что может изменить всё.

«Бункер номер один». Откуда он знает этот язык? Почему надпись, которую он никогда в жизни не видел, показалась ему такой знакомой, такой... родной? Мирослав тряхнул головой, отгоняя наваждение. На перекрёстке, у светофора, он притормозил, пропуская стайку ребятишек с ранцами — они спешили в школу, и их звонкие голоса на мгновение вырвали его из задумчивости. Девочка с косичками, поравнявшись с машиной, помахала ему рукой, и он, усилием воли заставив себя улыбнуться, помахал в ответ.

«Спокойно, — сказал он себе. — Сначала — государю. Всё по порядку».

Электромобиль свернул на главный проспект, ведущий к Государеву кварталу. Здесь, на подъезде к дворцу, улицы были перекрыты тяжёлыми чугунными тумбами и коваными решётками, но Мирославу это не мешало: его пропуск — особая металлическая пластина с выгравированной руной «Око», выданная лично Лукой, — лежала на панели приборов. Часовые у ворот, завидев знакомый «Светлячок» и блеснувшую на солнце руну, вытянулись по стойке «смирно». Старший караула, молодой лейтенант с едва пробивающимися усиками, даже не сверяясь со списком, вытянулся и отдал честь.

— Доброе утро, господин советник! Проезжайте, вас ждут.

— Благодарю, лейтенант, — кивнул Мирослав. — Как служба?

— Спокойно, господин советник. Ночь прошла без происшествий.

— Это хорошо, — Видун тронул машину и въехал во внутренний двор, выложенный белым камнем. Он припарковал «Светлячок» и, выйдя наружу, на мгновение замер, вдыхая прохладный воздух, напоённый ароматом роз из дворцового сада. Затем, собравшись с духом, быстрым шагом направился к массивным дубовым дверям. Его уже ждали.

Архип, неизменный личный секретарь государя, стоял на крыльце, заложив руки за спину. Он был, как всегда, безупречен: свежевыбритый, в строгом тёмно-сером кафтане с высоким воротом, с тонкой папкой в руке. Но сегодня, при виде Мирослава, в его обычно бесстрастном взгляде промелькнула тень живого интереса. Архип служил при дворе достаточно долго, чтобы знать: если Видун явился во дворец до того, как над резиденцией подняли флаг, значит, случилось нечто из ряда вон выходящее.

— Мирослав, доброе утро, — произнёс он, шагнув навстречу и чуть понизив голос. — Вы ранний гость. Признаться, я полагал, что после недавнего приёма все будут спать до полудня.

— Наверняка так оно и есть, — ответил тот, пожимая ему сухую, прохладную руку. — Но мне в таких случаях вообще не до сна. Служба, что уж тут поделать.

— Я уже понял, — Архип чуть склонил голову, и его пальцы скользнули по обложке папки, где лежал лист для пометок. — Мне о вас доложили, как только вы миновали внешние ворота. Государь готов вас принять.

— Это замечательно, — Мирослав постарался, чтобы голос звучал ровно, но лёгкая хрипотца выдала его напряжение. — Надеюсь, ему будет интересна данная тема.

— Пройдёмте, — Архип жестом пригласил его в приёмную. — Его Величество будет готов через двадцать минут. А пока — располагайтесь. Может, чаю? Или сбитня? Выглядите вы, простите за прямоту, так, словно всю ночь разгружали вагоны на станции.

— Кофе, — попросил Мирослав, опускаясь в мягкое кресло. — Чёрный. Густой. И без сахара. Мне нужно проснуться.

Они прошли в небольшую, но уютную приёмную, обставленную с тем особым, сдержанным вкусом, который был присущ всему в этом дворце. Никакой кричащей роскоши — только тёмное дерево, глубокие зелёные тона обивки и книги. На стенах висели не пейзажи, а детальные инженерные чертежи новых верфей и карты речных путей. Мирослав рассеянно скользнул по ним взглядом и снова вернулся к своим мыслям.

Архип удалился и вернулся через минуту с серебряным подносом. Поставив перед Мирославом тяжёлую фарфоровую чашку, от которой шёл густой, горький аромат, он негромко спросил:

— Как ваша семья, Мирослав? Дарья, мальчики — всё в порядке?

Видун взял чашку обеими руками, позволяя теплу проникнуть в заледеневшие пальцы. Он сделал глоток, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло и прогоняет остатки липкого страха.

— Всё хорошо, благодарю. Ратмир увлёкся естествознанием, всё микроскопы ему подавай. Богдан учится плавать, тренер говорит — способный. Дарья... Дарья, как всегда, держит дом крепче любой крепости.

— Это хорошо, — Архип кивнул, и в его голосе проскользнула нотка искренней теплоты. — Семья — это наш тыл. Я вот, признаться, так и не обзавёлся. После смерти моей жены, уже десять лет как, всё не привечал никого. Да и служба в холостяцком деле — лучший помощник, государевы дела... А вы молодец. Успеваете и бремя нести, и очаг беречь.

— Служба у меня такая, — вновь повторил мужчина и криво усмехнулся, отставляя чашку. — Непредсказуемая. Сегодня — тишина, завтра — бегом к государю. Но Дарья понимает. Она знает цену моим снам.

— Понимает, — повторил Архип, глядя куда-то в окно. — Это редкий дар. Цените её, Мирослав. Особенно сейчас. Женщина, которая не пилит за долгие отлучки и странные видения, — это сокровище. Берегите её.

— Я знаю, — тихо ответил Видун. — Каждый день благодарю Бога за неё.

Секретарь взглянул на карманные часы, щёлкнул крышкой и поднялся.

— Пойду я, дела зовут. Вас проводят, как только Его Величество будет готов. Допивайте кофе. И постарайтесь расслабиться. Государь не любит, когда перед ним трясутся.

Оставшись один, Мирослав так и не притронулся больше к кофе. Он смотрел на огромную карту Светлой Руси, висевшую напротив, и его взгляд сам собой нашёл побережье. Тонкая синяя линия, обозначавшая море, казалась безобидной, но теперь он знал, что скрывается под ней.

«Эх, сейчас бы в Северный форпост, к морю», — отчего-то возникла мысль. Но он отогнал её как назойливую муху. Не время думать об отдыхе.

Двадцать минут тянулись вязко, словно смола. Мирослав то вставал и прохаживался по приёмной, то снова садился, барабаня пальцами по подлокотнику. Он попытался разглядеть чертежи на стенах, но мысли сбивались, и линии расплывались перед глазами. Наконец, двери растворились, и лакей беззвучно пригласил его в малую гостиную на втором этаже.

Это была уютная, светлая комната с окнами в старый яблоневый сад. Здесь, за массивным столом из морёного дуба, уже был накрыт завтрак: корзина со свежими, ещё тёплыми калачами, посыпанными тмином, пиала с густым мёдом, тарелка с нарезанным ломтиками сыром и графин с холодной ключевой водой. Солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на скатерти золотистые узоры.

Алексей вошёл почти сразу. Он был в простом домашнем кафтане из неокрашенного льна, подпоясанном шнурком, и в мягких сапогах. Его волосы, обычно аккуратно уложенные, сейчас были чуть взъерошены, а под глазами залегли лёгкие тени — видно было, что он спал мало и тревожно. Но взгляд, устремлённый на гостя, был ясным, цепким и пугающе спокойным. Государь не нуждался в долгих пробуждениях. Бремя власти приучило его переходить от сна к принятию судьбоносных решений за одно мгновение.

— Мирослав, — произнёс он, садясь за стол и жестом приглашая гостя последовать его примеру. — Рад тебя видеть. Садись. Ешь. Калачи сегодня особенно хороши, пекарь Гаврила постарался.

— Благодарю, государь, но кусок в горло не лезет, — Мирослав сел, положив руки на колени. Его пальцы невольно сжались в кулаки.

Алексей, заметив это, отодвинул от себя тарелку. Он сложил руки на столе и, пристально глядя Видуну в глаза, произнёс тихо, но твёрдо:

— Говори. Я слушаю.

Тяжёлая ладонь Видуна прошлась по лицу, стирая невидимую паутину ночного кошмара. Глубокий, с хрипотцой вздох разорвал тишину кабинета. Советник поднял глаза, встречаясь с внимательным, серым взглядом самодержца. В голосе, когда тот заговорил, не было и тени сомнения — лишь глухая, звенящая убеждённость.

— Это был не обычный сон, государь. Я знаю, как отличить игру уставшего разума от истинного видения. Такие грёзы... они приходят не просто так. Это окно, распахнутое в иную эпоху, в иную реальность. И этой ночью я видел то, что не поддается логике, но имеет огромную важность для всего, что мы строим.

Алексей, не перебивая, чуть подался вперёд, опираясь локтями о массивный дубовый стол. Пальцы правителя, перебиравшие серебряную ручку, замерли.

— Я находился под водой, — продолжил Мирослав, и перед мысленным взором вновь вспыхнула зеленоватая мгла. — В батискафе. В том самом прототипе, что полгода назад спустил на воду Артём. Я сидел в кресле пилота, и руки сами вели машину, хотя никогда раньше даже не прикасался к её рычагам. Вокруг, насколько хватало света бортовых прожекторов, простиралась бескрайняя, давящая толща. А впереди...

Видун на мгновение замолчал, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки.

— Впереди лежал мёртвый город. Огромный, древний, совершенно чужой. Башни, увенчанные сплюснутыми куполами, руины мостов. Всё это создано не руками людей нашей эпохи. Тысячи лет огромных размеров город разрушался под давлением бездны, но всё ещё хранил следы пугающего величия.

— Город? — переспросил Алексей, и в спокойном тоне прорезался живой, хищный интерес стратега. — Ты уверен, что это именно архитектура? Не причуды подводных скал, не коралловые рифы?

— Абсолютно уверен, — твёрдо отозвался советник. — Проспекты, уходящие в темноту, арки, остатки машин. И ни одной прямой линии! Только плавные, бионические, обтекаемые формы, словно выросшие из самого дна. И ещё... я чувствовал зов. Не звук, не голос — а именно вибрацию, тянущую к одному конкретному месту. Я направил аппарат туда и вскоре оказался перед массивной дверью, врезанной в основание центрального сооружения.

Пальцы Видуна очертили в воздухе идеальный круг.

— Огромная. Радиусом не менее трёх метров. Металл, из которого отлита эта крышка, не поддался ни времени, ни воде. А над ней, на небольшой табличке, чудом избежавшей коррозии, была надпись.

Мирослав посмотрел на государя, и в глазах советника блеснул отсвет пережитого ужаса и восторга.

— «Бункер номер один».

Алексей медленно откинулся на спинку кресла, и серебряная ручка с тихим стуком упала на стол.

— Я не знаю этого языка, государь. Никогда не учился читать на чужих наречиях. Но эту надпись я понял. Словно кто-то невидимый вложил это знание прямо в извилины, минуя глаза. Кириллица на вратах города, которому, судя по слою ила, миллионы лет.

В малой гостиной повисла звенящая тишина. За окном, в яблоневом саду, заливалась трелями какая-то пичуга, и этот беззаботный, солнечный звук странно, почти кощунственно контрастировал с тяжестью произнесённых слов.

— Зов, — тихо повторил самодержец, постукивая пальцами по столешнице. — Что именно он требовал?

— Умолял войти, — ладонь Видуна легла на грудь, туда, где до сих пор фантомно ныло сердце.

—Там, за этой герметичной дверью, скрыто нечто, что ждало своего часа целую вечность. Я попытался сдвинуть махину манипуляторами — гидравлика взвыла, но не сдвинула её и на сантиметр. Попытался разгерметизировать шлюз — но скафандра в батискафе не было. Забортное давление превратило бы меня в кровавое месиво. Зов пульсировал в висках, разрывая сознание, пока... пока я не проснулся.

Советник перевёл дыхание, вытирая выступившую на лбу испарину.

— Но перед самым пробуждением пришло нечто, знание. «Координаты» Я даже не знаю что это такое. Широта, долгота, глубина, азимут от береговой линии. Цифры выжжены на сетчатке. Я могу указать это место на карте с точностью до сотни метров. Откуда я могу такое знать. Я ведь далёк от водных стихий или картографии в целом.

Алексей резко поднялся, подошёл к окну и несколько секунд смотрел на залитый солнцем сад, заложив руки за спину. Мысль правителя работала со скоростью жерновов.

—Ты сможешь перенести координаты на карту?

— Как только вернусь в свой кабинет, сразу нанесу, — кивнул Мирослав. — Но...

Слова застряли в горле. Алексей, заметив колебания, обернулся и ободряюще кивнул: — Говори, Видун. Здесь свои.

— Я чувствую, что должен быть там. Не просто указать точку на пергаменте, а сам погрузиться. Этот зов... он ещё отзывается эхом в моей голове.

Государь вернулся к столу, взял с тарелки румяный калач, разломил его пополам и, макнув срез в густой мёд, задумчиво прожевал. Сладость и тепло еды словно заземляли, возвращая из бездны в реальность.

— Хорошо. Но прежде чем отправлять моего уникального советника на дно морское, нужно убедиться, что это безопасно. Я свяжусь с Твердиславом, поднимем по тревоге Радмира. Подготовим судно-носитель. -

Мирослав невесело усмехнулся, проводя ладонью по щетине. Пауза затянулась, и, чтобы заполнить её, хозяин кабинета перевёл разговор на земные, понятные дела, тянув руку к папке с грифом «Срочно».

— Кстати, как прошла операция в Веринграде? Я слышал краем уха, что Лука взял всех агентов Олафа?

— Взял, — кивнул Алексей, и в голосе прорезалось удовлетворение. — Хьялмар и его семеро псов теперь поют соловьём все песни, о которых мы их просим.

— Значит, угроза со стороны Олафа временно нейтрализована?

— Временно, — согласился самодержец, закрывая папку. — Волк не успокоится, рано или поздно попытается снова укусить. Однако сейчас у нас есть передышка, и её нужно использовать с умом. Златомир, кстати, просит увеличить штат банковских служащих, кредиты на новые мастерские разбирают как горячие пирожки. Город живёт, Мирослав. Город дышит.

Разговор перешёл на рутину: о строительстве новых форпостов, о темпах сборки «Москвичей» на приозёрном заводе. Но советник, отвечая на вопросы и кивая, чувствовал, как внутри зреет какое-то неожиданное, почти детское, стыдное желание. Желание, которое долг и честь заставляли подавлять.

Наконец, собравшись с духом, Видун чуть смущённо произнёс: — Государь... я хотел попросить вас. О личном.

Алексей удивлённо приподнял бровь, отставляя чашку с остывшим кофе: — Слушаю.

— Я не был в отпуске с тех пор, как мы переехали в Светлоград. Дарья, мальчики... они видят меня только по вечерам, и то не всегда. А сейчас июль, жара, дети скучают. Я подумал... — кончики ушей предательски покраснели, — может быть, взять несколько дней, чтобы съездить с семьёй к морю? Всего на три-четыре дня. Я слышал, там, у Северного Форпоста, уже открылся курортный городок для гражданских. Обещаю, что буду на связи через радиоузел и, если понадоблюсь, немедленно вернусь.

Алексей посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В глазах правителя не было ни тени неодобрения — лишь тёплое, отцовское понимание. Губы растянулись в искренней улыбке.

— Мирослав, ты — один из самых ценных людей в моём государстве. Ты работаешь без выходных, ты видишь то, чего не видят другие, ты несёшь бремя, которое многих сломало бы. И ты спрашиваешь у меня разрешения на три дня отдыха? — Государь покачал головой, усмехаясь. — Конечно, езжай. Бери жену, бери сыновей. Отдыхай. И передай Дарье, что я лично просил её проследить, чтобы ты не думал о работе, батискафах и бункерах хотя бы эти три дня.

С плеч советника свалилась огромная, невидимая тяжесть. Улыбка, сперва робкая, а затем всё более широкая, осветила уставшее лицо.

— Кстати, — добавил Алексей, беря с графина стакан холодной воды, — городок, о котором ты говоришь, называется «Янтарный Берег». Твердислав лично утверждал проект. Говорят, там уже вовсю курортный сезон: пляжи, тёплая вода, даже небольшой променад с лавками и кофейнями. Многие передовики производства, заслуженные врачи и учителя уже получили путёвки. Поезжайте. И, Мирослав... — правитель чуть понизил голос, глядя прямо в глаза, — когда будешь там, захвати с собой хоть одну морскую раковину. А то представляешь, не разу ещё не довелось побывать на море

— Всенепременно, государь, — Видун поднялся и, отвесив поясной поклон, направился к двери

В приёмной, залитой ярким утренним светом, за аккуратным столиком сидел Архип. Секретарь, заметив разительную перемену в лице выходящего Видуна, отложил перо и понимающе усмехнулся.

— Отпуск? — негромко, но радостно спросил тот.

— Именно так, — подтвердил Мирослав, чувствуя, как улыбка сама собой появляется на его лице. — Три дня. К морю.

— Давно пора, — кивнул Архип, поднимаясь, чтобы открыть парадную дверь. — Счастливо отдохнуть, Мирослав Владимирович. И не забудьте купить мальчишкам по леденцу на променаде, у них там карамель с морской солью делают — пальчики оближешь.

— Обязательно куплю, Архип. Спасибо.

Крепкое рукопожатие, и вот уже внутренний двор Каменной Палаты остался позади. Солнце поднялось выше, и лучи, отражаясь от белоснежного камня стен, приятно слепили глаза.

«Светлячок» стоял в тени раскидистой липы. Устроившись в удобном кресле, советник повернул ключ. Электродвигатель отозвался бодрым, тихим гудением. Выезжая за массивные кованые ворота, Мирослав опустил стекло, впуская в салон горячий, пахнущий пылью и цветами летний воздух.

Пальцы, совсем недавно сжимавшие рычаги призрачного батискафа, теперь легко и свободно лежали на руле. И вдруг, сам того не замечая, Видун поймал себя на том, что насвистывает какую-то глупую, весёлую мелодию, которую Богдан услышал от уличного музыканта.

Глава 3

«Глухарь» тронулся в путь, когда ночь над Светлоградом ещё и не думала отступать, плотным чёрным шатром укрывая спящие улицы, тихие парки и белые шпили церквей. Тяжёлый, бронированный электрофургон без единого окна, с усиленными стальными бортами и пуленепробиваемым днищем, катил по дорогам наместничества почти бесшумно. Лишь утробное, низкочастотное гудение мощных электродвигателей да редкий, сухой хруст гравия под широкими, цепкими шинами выдавали движение этой стальной коробки, рассекающей предрассветный туман.

Внутри, в обитых толстым войлоком и звукоизоляцией отсеках, царила кромешная, давящая тьма. Воздух был спёртым, тяжёлым. Пахло разогретым металлом, мужским потом, сырой кожей и едким химическим составом, которым пропитали плотные холщовые мешки, надетые на головы пленников. От этой смеси слезились глаза, а в горле стоял першащий, металлический ком, мешающий глотать. Восемь человек — Хьялмар и семеро его лучших бойцов— сидели на жёстких, привинченных к полу стальных скамьях. Руки северян были вывернуты за спину и намертво стянуты кожаными ремнями с двойной пряжкой, а щиколотки прикованы к рельсам пола короткими, не позволяющими даже вытянуть ноги, цепями.

Никто не стонал. Никто не жаловался. Это были волки фьордов, и цену крови, как своей, так и чужой, они знали не понаслышке.

Первые полчаса путь проходил в гробовом молчании. Тишину разрывал лишь мерный гул мотора, шипение пневмоподвески да резкие толчки на стыках бетонных плит. Тело Хьялмара, сидящего ближе всех к холодной переборке, ныло тупой, пульсирующей болью в основании черепа — там, куда час назад вошёл парализующий дротик светлоградской стражи. Яд медленно расползался по венам, оставляя мышцы ватными, но разум, к несчастью, оставался пугающе ясным. Правая рука ярла слушала. Слушала, как дышат его люди. Семь вдохов и столько же выдохов. Все живы.

Внезапно цепь звякнула о металл, нарушив ритм. Тот самый боец, что до последнего рубился у дверей кухни в Веринграде, не выдержал нарастающего напряжения. Сквозь плотную ткань мешка прорвался глухой, яростный рык, больше похожий на звериный:

— Куда нас везут, светлоградские ублюдки?! Хотите отправить к предкам — рубите головы сразу! Чего тянуть, как скот на бойню?! В лицо смотрите, трусы!

В ответ — лишь тишина. Охрана, сидевшая в переднем, отделённом бронированной переборкой отсеке, не собиралась вступать в пререкания. Но через секунду под потолком мигнула красная лампочка, и из динамика раздался искажённый, абсолютно спокойный голос конвойного:

— Прекратить шум, — голос из-за переборки прозвучал негромко, почти устало, но именно эта будничная интонация заставила пленников замереть. — Следующий, кто подаст голос, лишится последней привилегии. А привилегия у вас теперь одна: если будете вести себя тихо, как мыши под метлой, — по приезду вам развяжут руки, снимут мешки и дадут час подышать перед смертью. Час — это шестьдесят минут, можете считать. Шестьдесят вдохов свежего воздуха, прежде чем вас передадут тем, кто уже заждался. Будете орать — получите не воздух, а кляп, смоченный в свиной моче, и остаток пути проведёте, захлёбываясь собственной блевотиной. Выбор за вами. А теперь — тишина. Я сказал.

Боец дёрнулся, звеня кандалами, и тут в дело вступил Хьялмар.

— Заткнись, Бьорк, — произнес лидер. Голос, хоть и с хрипотцой, прозвучал так властно, что звон цепей тут же стих, а дыхание людей выровнялось. — Не трать дыхание на лишние эмоции. Если бы стражи хотели нашей крови, мы бы уже лежали в придорожной канаве с перерезанными глотками, а наши головы торчали на кольях у городских ворот. Они везут нас куда-то. Значит, мы им нужны живыми.

— В пыточную не иначе, — мрачно, с обречённостью в голосе предположил кто-то из темноты. Скорее всего, Свейн, самый молодой из отряда. Голос юноши предательски дрожал. — Говорят, у их палачей есть машины, что выворачивают суставы без единой капли крови. Говорят, они используют электричество, чтобы заставить язык болтать даже тогда, когда человек уже умер.

— Пусть выворачивают, — твёрдо отозвался Хьялмар, заставляя себя сидеть ровнее, несмотря на одеревеневшую спину и ноющий затылок. — Мы — люди фьордов. Мы рождались в ледяной воде и умирали под градом стрел. Кости можно сломать. Дух — никогда. Каждый из вас помнит клятву, данную у священного костра. Конунг Олаф не простит нашей слабости. А Вальгалла не примет труса, проклявшего свою душу от физической боли.

По тёмному отсеку прокатился глухой, одобрительный ропот. Северяне, прикованные друг к другу в этой стальной утробе, не видели лиц, но чувствовали плечо товарища, слышали его дыхание. Этого было достаточно, чтобы помнить: они не одни.

Фургон резко дёрнулся, входя в крутой поворот. Тела пленников повалились друг на друга, цепи натянулись до звона, врезаясь в лодыжки. Кто-то глухо выругался, кто-то с трудом восстановил равновесие. Скорость снизилась. Гул шин изменился: вместо шуршания по гладкому асфальту послышался частый, дробный стук. Гравий. Затем — уханье в ямах. «Глухарь» свернул с тракта и углублялся в леса, уходя от людских глаз.

— Главное — помнить, — продолжил ярл, понизив голос до шёпота, когда тряска чуть улеглась, — что каждый из нас уже мёртв. Мы умерли в тот момент, когда ступили на эту проклятую землю и попали в засаду. Теперь всё, что происходит, — лишь отсрочка. Думайте о доме. О запахе сосен после дождя. О лицах тех, ради кого вы здесь. И не дайте им залезть к вам в голову.

— Я не боюсь боли, ярл, — ответил Свейн, и в его голосе прорезались слёзы, которые тут же впитывались в грубую ткань мешка. — Но и помирать вот так, как безродная собака, в чужой яме, не хочу. Конунг... Олаф придёт за нами? Он вышлет отряд?

В отсеке повисла тяжёлая, вязкая тишина. Даже Бьорк перестал возиться с ремнями. Все знали ответ, но никто не хотел его слышать.

— Нет, Свейн, — Хьялмар произнёс это мягко, но твёрдо, как приговор. — Конунг не вернётся за нами. Олаф не тратит железо и кровь на тех, кто попал в капкан. Для него мы теперь — подранки. Если мы заговорим, он проклянёт наши имена. Если промолчим и умрём с достоинством — он сложит о нас песню на века. Вот и весь наш выбор. Надежды на спасение нет. Есть только честь.

— Спеленали, так спеленали, ублюдки, — выругался Бьорк, пытаясь скрыть дрожь в голосе за грубой бранью. — Руки связаны до локтей, ноги стянуты, как у поросёнка. Даже плюнуть в лицо палачу не получится.

В наступившей тишине каждый из них думал о том, что ждёт впереди. Свейн, самый молодой, закрыл глаза под мешком и невольно представил себе картины, которые рисовало его воображение, подогретое слухами и старыми сагами о южанах. Говорили, что те не рубят головы с одного удара, как честные воины. Говорили, они подвешивают пленных за рёбра на железные крючья, медленно опуская тело в кипящее масло, пока кожа не сойдёт лоскутами. Рассказывали об умельцах, способных срезать мясо с костей тонкими, как бумага, ломтями, а потом прижигать раны калёным железом, чтобы жертва не истекла кровью раньше времени. А ещё был «стул правды» — железное кресло с шипами, которое медленно сжимается винтами, протыкая плоть насквозь, дюйм за дюймом.

Бьорк, сидевший рядом, думал о том же. Старый воин видел, как его собственные соплеменники пытали захваченных врагов, и знал, что человеческая изобретательность в причинении боли не знает границ. Воображение рисовало раскалённые прутья, входящие под ногти, и дыбу, разрывающую сухожилия. И старый рубака знал страшную правду: рано или поздно, если боль станет невыносимой, разум ломается. Тело начинает говорить само, минуя волю хозяина. И от этой мысли ему становилось тошно.

— Если будут пытать, — прошептал Бьорк, обращаясь скорее к себе, чем к остальным, — я попрошу у богов только об одном. Пусть это будет быстро. Или пусть моё сердце остановится от первого же удара.

— Не остановится, — отрезал Хьялмар, безжалостно разрушая последнюю иллюзию. — Они не дураки…

Ярл не успел закончить. «Глухарь» внезапно замедлил ход. Пневматические тормоза громко выдохнули сжатый воздух, фургон, дёрнувшись в последний раз, всем корпусом подался вперёд и замер. Двигатели с тихим писком отключились.

На несколько секунд воцарилась абсолютная, звенящая тишина — такая глубокая, что каждый из пленников слышал биение собственного сердца и шум крови в ушах. Где-то вдалеке, за толстыми стенами, ухнула сова. Они были далеко от города. В глуши.

А потом задние двери резко, с тяжёлым металлическим лязгом, распахнулись. Засовы отъехали в стороны, и в отсек ударил ослепительный белый свет. Настолько яркий, что даже сквозь плотную ткань мешков он обжёг привыкшие к темноте глаза. Пленники невольно зажмурились, отворачиваясь, кто-то выругался сквозь зубы, кто-то закашлялся, вдыхая ворвавшийся внутрь холодный, сырой воздух леса, пахнущий хвоей и влажной землёй.

И в этой слепящей белизне, где-то за пределами фургона, послышались шаги. Не топот сапог конвоиров, а мерный, уверенный стук твёрдых подошв по деревянному настилу. Кто-то приближался.

— Выгружайте, — раздался спокойный, почти вежливый мужской голос, от которого у Хьялмара по спине пробежал ледяной холодок. Голос человека, который не нуждается в крике, чтобы ему подчинялись. — Аккуратно, ещё не хватало из-за них лишится премии.

Тяжёлые руки в кожаных перчатках грубо схватили Хьялмара за плечи, вытаскивая из стального чрева фургона в ослепительный свет новой, страшной реальности.

Их тащили молча. Хьялмар напрягал каждый мускул, пытаясь хотя бы примерно понять, что происходит. Его несли за руки и за ноги, словно тюк с дорогим сукном, но несли на удивление аккуратно — ярл не ударился ни об один косяк, ни об одну ступеньку. Это было странно. Очень странно. Обычно пленников волокли по полу за волосы, не заботясь о синяках, сломанных носах и ссадинах. А тут — его почти торжественно, бережно опустили на что-то мягкое и пружинящее.

Северянин замер, прислушиваясь, превратившись в одно сплошное, натренированное годами войн ухо. В ноздри ударил запах — не сырой соломы, не гнилой подвальной плесени, не ржавчины и мочи, к которым привык любой, кто хоть раз попадал в подземелья южан. Лаванда. Сушёная, терпкая лаванда! И ещё чего-то, похожего на лимонную цедру и пчелиный воск, которым натирают дорогую мебель. У Хьялмара на мгновение закружилась голова.

И тут случилось нечто, что заставило сердце пропустить удар, а кровь стынуть в жилах.

Его руки, всё ещё намертво стянутые за спиной, кто-то бережно, но уверенно развернул ладонями вверх. Пальцы незнакомца были сухими и тёплыми. В ладони вложили предмет. Предмет, который ярл узнал бы из тысячи, даже если бы ему отрубили обе руки. Его кинжал. Тот самый, с рукоятью из моржового клыка, с выгравированной на лезвии змеёй, кусающей свой хвост.

Ему вернули оружие. Пленнику. Связанному, с мешком на голове, в самом сердце вражеской территории.

Это не укладывалось ни в какие законы логики, ни в суровые обычаи фьордов, ни в хитрые интриги южных городов. Это был жест. Жест абсолютного, подавляющего превосходства. *«Ты даже с клинком в руке для меня не опасен» *, — словно говорил этот невидимый хозяин.

Шаги удалились. Хлопнула дверь — массивная, с характерным низким, бархатным скрипом хорошо смазанных петель. В наступившей звенящей тишине Хьялмар услышал то, что никак не ожидал услышать в застенках Тайной службы Светлограда.

Крик петуха. Где-то совсем рядом, словно за тонким стеклом. Потом — заливистая, сложная трель соловья, которую тут же подхватила ещё одна, и ещё. Зашуршали листья на ветру. Зажужжала шмель, бьющийся о стекло. Это были звуки жизни — обычной, мирной, сонной утренней жизни, — и они совершенно, до тошноты не вязались с тем, что представлял себе Хьялмар, когда его волокли в бронированный фургон.

Ярл не шевелился. Не потому, что боялся — хотя липкий, холодный страх перед неизвестным тоже был, — а потому, что профессиональное чутьё разведчика требовало оценить обстановку. Возможно, за ним следят через скрытые глазки. Возможно, это какая-то изощрённая, садистская ловушка. Стоит ему освободиться — и в комнату ворвутся стражники, чтобы зарубить его «при попытке к бегству». Что ж, в его положении это был бы не худший исход. Быстрая смерть лучше, чем «стул правды». Но эти проклятые соловьи... Они сбивали с толку, обескураживали, лишали привычной, звериной ясности мысли.

Полежав так ещё минуту, считая удары собственного сердца, Хьялмар принял решение. Осторожно, стараясь не шуметь, перекатился на бок и, нащупав пальцами знакомую, шероховатую рукоять, сжал её. Одним плавным движением нащупал верёвки на запястьях и принялся их перерезать. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты на точильном камне Веринграда, легко, как масло, рассекло жёсткую кожу. Руки затекли так, что первые несколько секунд командир их просто не чувствовал — только тупое, невыносимое покалывание, словно тысячи ледяных иголок впились в кожу.

Морщась от боли, северянин стянул мешок с головы и зажмурился от ударившего в глаза света.

Когда зрение адаптировалось, ярл обомлел.

Лежал на широкой кровати с резными спинками из светлого ясеня, застеленной белоснежным, накрахмаленным бельём. Комната, в которой оказался, больше походила на апартаменты в лучшем постоялом дворе столицы — или даже в доме какого-нибудь зажиточного купца. Высокий потолок, стены, обшитые фигурной рейкой, большое окно, задёрнутое лёгкой, полупрозрачной занавеской. На полу — мягкий ковёр с затейливым геометрическим узором, приглушающий шаги. У окна — небольшой письменный стол и два стула с мягкой обивкой. На столе — хрустальный графин с водой и пустой стакан.

Никаких решёток на окне. Никаких цепей, кроме тех, что ещё болтались на его лодыжках, звеня при каждом движении.

— Что за чертовщина... — прошептал Хьялмар, садясь на кровати и сплёвывая на пол першащую слюну. Голос звучал хрипло, чужеродно в этом уютном пространстве.

Двумя быстрыми, точными движениями перерезал путы на ногах. Встав, разминая затёкшие, гудящие мышцы, подошёл к окну. Резким рывком отдёрнул занавеску.

За окном, в золотых лучах утреннего солнца, раскинулся ухоженный, словно нарисованный сад. Яблони, тяжёлые от наливающихся плодов, кусты сирени, аккуратные клумбы с какими-то яркими, невиданными цветами. Чуть дальше, за садом, виднелась идеально ровная лужайка, а за ней — высокая, гладкая каменная стена из серого бетона. И по верху этой стены, через равные промежутки, возвышались сторожевые вышки. На каждой — по два человека в серой, безупречно сидящей форме. С оружием. Не с мечами, а с теми самыми странными, короткими чёрными ружьями, что плюются свинцом быстрее, чем летит стрела.

«Охраняемая зона, — холодно констатировал разум. — Не тюрьма. Но и не воля. Золотая клетка для хищников».

Обернувшись, пленник оглядел комнату ещё раз. Всё здесь было обставлено с той особой, продуманной, почти стерильной простотой, которая была ему незнакома, но интуитивно понятна. Никакой вычурности, никакой кричащей роскоши — только абсолютное удобство. Дом был явно построен по новому формату: двухэтажный, просторный, с большими окнами и, судя по планировке, с внутренним двориком, где, вероятно, и пели эти проклятые соловьи.

Хьялмар вышел в коридор, плотно прижавшись спиной к стене и держа кинжал обратным хватом. Здесь, вдоль стен, тянулись ещё несколько дверей — одинаковых, с аккуратными латунными ручками. Толкнул ближайшую, бесшумно скользнув внутрь.

На полу, посреди точно такой же светлой и уютной комнаты, катался один из его людей. Бьорк, всё ещё с мешком на голове, пытался развязать руки, перетирая верёвки о ножку тяжёлого дубового стула, и глухо, яростно ругался сквозь ткань, обещая Светлоградцам все кары Одина.

— Погоди, медведь, — произнёс ярл, опускаясь рядом и перехватывая стул. — Тише. Я помогу.

Двумя быстрыми движениями перерезал ремни. Бьорк рывком стянул мешок, встряхнул спутанными волосами и уставился на своего командира с выражением крайнего, почти безумного недоумения на покрытом ссадинами и потом лице.

— Где мы, ярл? — только и смог выдавить здоровяк, судорожно ощупывая пояс и с облегчением нащупав там свой топор. — Это загробный мир? Хельхейм так выглядит? Слишком... идеально.

— Пока не знаю, — честно ответил Хьялмар, поднимаясь и помогая встать товарищу. — Но нас не убили. И не пытают. Это уже неплохо. Идём. Нужно освободить остальных. И держать оружие наготове. Уют — это ловушка для ума.

Они прошли по коридору, открывая двери одну за другой. Свейн, обнаружив себя в мягкой постели, чуть не заплакал от нервного перенапряжения, пока Хьялмар не дал ему звонкую пощёчину, возвращая в реальность. Вскоре все восемь пленников, изумлённые, растерянные и до предела взвинченные, собрались в коридоре. Никто не понимал, что происходит. Кинжалы и топоры, которые им оставили, были при них. Охраны внутри дома не было видно и слышно. И это пугало старых волков больше, чем любые раскалённые щипцы.

— Может, прорвёмся? — прошипел Бьорк, косясь на лестницу. — Окна на первом этаже, стекло тонкое. Рванём в сад, а там...

— А там тебя встретят свинцовым дождём с вышек, дурак, — отрезал Свейн, который уже успел выглянуть в окно. — Там не стража, Бьорк. Там армия. И они нас видят насквозь.

— Тихо, — приказал Хьялмар. — Спускаемся. Машинально, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму, северяне двинулись вниз. Лестница была широкой, с перилами из тёмного, отполированного до блеска дерева.

Внизу их ждал ещё один сюрприз, от которого у ярла медленно зашевелились волосы на затылке.

В просторной столовой, залитой мягким солнечным светом из панорамных окон, стоял длинный стол из массива дуба, накрытый белоснежной, тяжёлой скатертью. На столе дымились блюда: толстые ломти жареного мяса с кровью, свежий, ещё горячий ржаной хлеб, круги жёлтого сыра, пучки зелени, хрустальные кувшины с ледяной водой и — что было совсем невероятно — два больших кувшина с тёмным, густым вином.

Восемь приборов. Восемь глубоких тарелок. Восемь серебряных кубков. Восемь стульев.

Словно их ждали. Словно хозяин этого дома точно знал, сколько волков выживет в «Глухаре» и сколько из них доедет до этого стола.

Северяне замерли на пороге, не решаясь войти, инстинктивно сбиваясь в плотную, ощетинившуюся клинками стаю. Хьялмар, прищурившись, оглядел комнату. В углу, в большом камине, весело потрескивали берёзовые дрова, наполняя пространство запахом смолы. На стенах — никаких картин, только светлая обшивка и пара бра с матовыми стеклянными плафонами. Чисто, тепло, уютно. Как в доме зажиточного бонда где-нибудь под Бергеном, только богаче.

— Это что, они нас таким образом хотят убить? — хрипло спросил Бьорк, косясь на мясо и сглатывая голодную слюну. Желудок предательски уркнул.

— Если бы желали, нам бы просто не дали проснуться в фургоне, — резонно, хотя и дрожащим голосом, заметил Свейн. — И потом, зачем тогда возвращать кинжалы? Чтобы мы сами себе перерезали глотки за завтраком?

Хьялмар, всё ещё не говоря ни слова, медленно подошёл к столу. Взял с блюда ломоть хлеба, понюхал — пахло закваской и тмином. Потом отломил кусочек и положил в рот. Прожевал. Хлеб был тёплым, с хрустящей корочкой, и на вкус — самым обычным, превосходным хлебом. Никакой горечи. Никакого странного, металлического послевкусия. Налил в серебряный кубок вина, сделал глоток. Терпкое, кислое, настоящее.

— Садитесь, — произнёс ярл, и в его голосе прозвучала сталь, не терпящая возражений. — Голод — не тётка, а мы не на пиру у конунга. Ешьте. Пейте. Набирайтесь сил. А потом будем думать, в какую именно задницу мы попали.

Люди Олафа, всё ещё озираясь, расселись. Первые несколько минут ели молча, жадно, словно боясь, что еда исчезнет или превратится в гниль. Но постепенно, по мере того как тёплое мясо и вино наполняли истощённые тела, дикое напряжение начало спадать. Кто-то даже хмыкнул, оценив качество сыра.

Хьялмар, сидя во главе стола, не притрагивался к мясу. Командир наблюдал за своими людьми и думал.

Их не убили, но заперли в охраняемом поместье, словно редких зверей в вольере. Это могло означать только одно: они нужны живыми, здоровыми и в ясном уме. Хьялмар, старый волк, прошедший сквозь десятки кровавых бань, чувствовал всем нутром, что происходящее здесь далеко не конец. Это лишь начало, но чего именно мужчина пока не мог прояснить для себя.

Внезапно в дальнем конце столовой, там, где стена сливалась с деревянной обшивкой, раздался тихий, мелодичный звон колокольчика. Не громкий, не тревожный, а именно такой, каким в богатых домах вызывают слуг.

Северяне мгновенно замерли. Ножи и вилки повисли в воздухе. Бьорк медленно, не издавая ни звука, опустил руку под стол, сжимая рукоять топора. Свейн привстал, готовый метнуть кинжал.

Потайная дверь, замаскированная под стеновую панель, бесшумно отъехала в сторону. На пороге появился человек.

Не стражник. Не палач. Пожилой мужчина в безупречно чистом чёрном костюме с белым воротничком. Седые волосы были аккуратно зачёсаны назад, лицо — спокойным, почти безразличным, словно он вошёл не к восьмерым вооружённым убийцам, а к скучающим аристократам. В руках слуга держал серебряный поднос, на котором лежал единственный предмет — запечатанный сургучом конверт из плотной, кремовой бумаги.

— Кто ты такой?! — рявкнул Бьорк, опрокидывая стул и вскакивая на ноги. Топор блеснул в лучах солнца. — Ни с места, южанин, или я раскрою тебя до пупа!

Слуга даже не моргнул. Взгляд его серых, выцветших глаз скользнул по лезвию топора, затем по лицу Бьорка, и в этом взгляде не было ни капли страха. Только лёгкая, вежливая усталость.

— Моё имя Игнат, — произнёс старик ровным, тихим голосом, в котором слышалась абсолютная уверенность в собственной неуязвимости. — Я управляющий этим домом. И я был бы крайне признателен, если бы вы не размахивали грязным железом над столом, который я лично накрывал к завтраку.

Бьорк задохнулся от возмущения, но Хьялмар резким жестом приказал ему сесть.

— Подойди, Игнат, — тихо произнёс ярл, не сводя глаз со слуги. — И положи конверт на стол.

Старик неторопливо подошёл, поставил поднос рядом с тарелкой Хьялмара и слегка поклонился.

— Ваш хозяин, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Хьялмар, — любит играть в загадки?

— Мой хозяин, — так же спокойно ответил Игнат, выпрямляясь, — не любит тратить время на тех, кто не умеет читать. В конверте инструкции. Завтрак заканчивается через двадцать минут. После этого вам будет предложено принять ванну и переодеться. Ваша нынешняя одежда... — слуга брезгливо, но вежливо оглядел рваные, пропахшие потом и кровью кольчуги и кожи, — не соответствует статусу гостей его сиятельства.

— Гостей? — криво усмехнулся Свейн. — Мы что, на бал приглашены?

— Вы приглашены на работу, молодой человек, — парировал Игнат, и в его голосе впервые промелькнула искра живой иронии. — И, поверьте, условия контракта вас удивят. Приятного аппетита.

С этими словами управляющий развернулся и так же бесшумно исчез за потайной дверью, которая тут же слилась со стеной, не оставив даже щели.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь треском дров в камине. Восемь пар глаз были прикованы к кремовому конверту, лежащему на серебряном подносе. На сургучной печати не было герба. Только одна, ровная, отпечатанная буква.

«Л».

Хьялмар медленно протянул руку, ломая печать. Лука. Глава Тайной службы. Человек-тень.

Ярл вытащил из конверта сложенный вчетверо лист плотной бумаги, развернул его и пробежал глазами по ровным строчкам, напечатанным на машинке. С каждой прочитанной строчкой лицо старого воина, привыкшее не выражать эмоций, медленно, но верно бледнело.

— Что там, ярл? — не выдержал Бьорк, подаваясь вперёд. — Смертный приговор?

Хьялмар медленно опустил лист на стол, поднимая на своих людей глаза, в которых плескался смесь дикого изумления и зарождающегося, тёмного азарта.

— Нет, Бьорк, — хрипло ответил командир, сжимая кулак так, что хрустнули суставы. — Это не приговор. Это предложение. И, клянусь всеми богами фьордов... мы его примем.

Глава 4

Солнце над Перекрёстком не просто висело в зените — оно давило раскалённой наковальней, безжалостно и неумолимо. Острые, почти материальные лучи выбеливали полотнища шатров до рези в глазах, заставляли дрожать перегретый воздух над выжженной землёй и гнали всё живое — от закованных в латы воинов до обозных крыс — искать спасения в скупой, жидкой тени. Лагерь, раскинувшийся у подножия древних, покрытых мхом и лишайником стен замка, гудел и ворочался, напоминая гигантский, растревоженный муравейник, в котором за месяц скопилось столько народу, что, казалось, сама земля стонала под тяжестью людской массы.

Сто тысяч воинов самого различного пошива, происхождения и совести нашли себе пристанище в этой раскалённой долине. Здесь, бок о бок, стояли шатры благородных рыцарей с гербами на пологах и грязные, латаные-перелатаные палатки наёмников, чьи имена не значились ни в одном королевском реестре. Между ними сновали копейщики, лучники, арбалетчики, сапёры с кирками и лопатами, а также та самая, вечно голодная и опасная армия мародёров, маркитанток, шулеров, беглых каторжников и шлюх, которая всегда прилипает к любому войску, словно ржавчина к брошенному в сырости клинку. Над всем этим людским морем висел многоязыкий, разноголосый гул: где-то ругались на грубом наречии северных фьордов, где-то пели заунывные песни западных менестрелей, где-то звенели кости и монеты на импровизированных столах для азартных игр, а где-то хриплый голос проповедника сулил скорую гибель грешникам и райские кущи праведникам.

Тысячи дымных костров сочились в небо сизым, удушливым маревом, которое тяжёлыми слоями висело над долиной, смешиваясь с вездесущей, мелкой как пудра, пылью. Эту пыль поднимали десятки тысяч ног, копыт и скрипучих колёс обозных телег, и она оседала на зубах, скрипела на железе, въедалась в поры, превращая лица людей в серые, безликие маски. Воздух здесь был густым, спёртым, пропитанным едкой смесью из запахов конского пота, кислого дешёвого эля, гниющей соломы, ржавого железа, немытых тел и того особого, тревожного, почти осязаемого напряжения, которое всегда предшествует большой битве. Напряжения, от которого даже у бывалых ветеранов сводило скулы, а лошади всхрапывали и пятились, пугаясь собственных теней.

Месяц. Целый месяц эта невообразимая орда топталась на месте, ожидая приказа, который всё не приходил. Королевские стратеги, засевшие в прохладных залах замка, чертили планы, переставляли фигурки на картах и спорили до хрипоты, пока в лагере начиналось медленное, верное разложение. Дисциплина, поначалу строгая, таяла с каждым днём, словно весенний снег. Солдаты, изнывая от безделья и жары, всё чаще сбивались в шумные кучки, пили всё больше, дрались всё злее. Ночами над долиной то и дело вспыхивали крики, звон стали, женский визг — кто-то проигрывал в кости последнее, кто-то сводил старые счёты, а кто-то, потеряв голову от эля и отчаяния, пытался бежать и ловился патрулями, чтобы наутро болтаться на виселице у главного въезда, служа назиданием остальным.

В стороне от всей этой сутолоки, на небольшом пологом холме, где редкий ветерок был чуть свежее, а пыль не стояла непроницаемым столбом, расположился островок пугающего, почти неестественного порядка. Здесь не было ни пьяных криков, ни груд мусора, ни бесцельно слоняющихся, дезертирующих от страха солдат. Две палатки — одна просторная, господская, из добротной, хоть и потрёпанной в походах провощённой ткани, другая поменьше, для поклажи и оружия — стояли идеально ровно, а земля вокруг них была чисто выметена до самой травы. Рядом, под натянутым холщовым навесом, переступал с ноги на ногу огромный вороной жеребец по кличке Мрак. Боевой конь, стоивший целое состояние, лениво всхрапывал, отгоняя назойливых слепней, и косил умным, влажным глазом на своего хозяина, изредка фыркая и встряхивая тяжёлой гривой.

Сэр Годфрид из дома Эшфордов, известный среди наёмников и королевских полководцев как Годфрид Несокрушимый, приводил себя в порядок. Это был не просто утренний туалет — это был ритуал, отточенный годами до автоматизма, до состояния священнодействия. Перед каждым днём, независимо от того, обещал ли рассвет кровавую битву, томительное ожидание или долгий, изматывающий марш, ветеран начинал его одинаково. На грубо сколоченном, но крепком столе, служившем одновременно и походным алтарём, и верстаком, была разложена нехитрая утварь: глиняная миска с холодной, принесённой от ручья водой, бритва с пожелтевшей от времени костяной ручкой, точильный камень в промасленной тряпице и небольшой медный флакон с маслом для доспехов.

Эшфорд мог бы, как и многие другие, скрашивать томительные дни ожидания иначе. Месяц простоя давал достаточно времени и золота, отбитого в мелких стычках, чтобы позволить себе маленькие радости. Пару недель назад, когда безделье стало совсем невыносимым, рыцарь оседлал Мрака и ускакал на пару дней в ближайший постоялый двор — «Пьяную Ворону», что ютилась у перекрёстка трёх дорог. Там, в душных, пропахших жареным луком и пролитым элем залах, кипела совсем другая жизнь. Маркитантки с разрумянившимися щеками и развязными языками, дочери трактирщиков с наивными глазами и не такими уж наивными руками, беглые крестьянки, готовые на всё за серебряную монету — выбор был велик, и Несокрушимый, никогда не обременявший себя дамой сердца, пользовался этим сполна.

Так уж сложилось, что за всю свою долгую, кровавую жизнь Эшфорд не знал той самой, единственной, ради которой рыцари в балладах совершают подвиги и погибают с именем любимой на губах. Женщины для наёмника были частью походного быта — как тёплая похлёбка, как чистая рубаха, как глоток хорошего вина после долгого марша. Он мог позволить себе любую интрижку, любую ночь, любую мимолётную страсть, и платил щедро, не торгуясь. Но ни одна из тех, что делили с ним ложе в «Пьяной Вороне» или в других подобных заведениях, не задержалась в его памяти дольше, чем длился сам акт. Утром гигант неизменно уходил, оставляя на подушке горсть серебра, и даже не оборачивался. Сердце ветерана, выжженное сотнями битв, давно превратилось в такой же холодный, надёжный металл, как и его клинок. Там не было места нежности — только расчёт, только долг, только ремесло.

Вернувшись в лагерь, Годфрид с удвоенным рвением взялся за привычные ритуалы, словно пытаясь смыть с себя не только дорожную грязь, но и ту лёгкую, вязкую тоску, что иногда накатывала на него в такие вот тихие, незатейливые часы. Скинув пропотевшую льняную рубаху, Эшфорд обнажил торс — мощный, перевитый тугими узлами мышц, но при этом покрытый густой, причудливой сетью старых шрамов. Это была личная карта наёмника, летопись бесчисленных битв, написанная чужой сталью на живом пергаменте. Вот этот, длинный, рваный шрам через весь левый бок, задевший ребро — память о копье норманнского берсерка, пробившем кольчугу. Вот эта звёздочка у ключицы — след арбалетного болта, выпущенного из засады в горах. А вот этот тонкий, почти незаметный, на горле — напоминание о кинжале убийцы, который Несокрушимый удержал голой рукой в миллиметре от сонной артерии. Каждый шрам имел свою историю, и каждая история учила одному и тому же: смерть — это не трагедия, это ремесло, и в этом ремесле нет места небрежности.

Широкая, мозолистая ладонь зачерпнула ледяной воды из миски и плеснула в лицо. Холод обжёг загорелую, огрубевшую кожу, заставил кровь бежать быстрее, прогоняя остатки сна и липкую, сонную одурь, что наваливается на человека в такую жару. Ветеран растёр лицо грубыми движениями до красноты, чувствуя, как проясняется в голове. Следом в руку легла бритва. Лезвие хищно блеснуло на солнце, отразив луч прямо в потускневшее зеркальце, висевшее на столбе палатки. Глядя в своё отражение — в жёсткие, седые виски, в тяжёлый, волевой подбородок, в серые, выцветшие от солнца и крови глаза — рыцарь принялся методично соскребать жёсткую, отросшую за ночь щетину.

Лезвие двигалось плавно, уверенно, без малейшей дрожи, оставляя за собой полоски чистой, загорелой кожи. Мысли Эшфорда были далеки от страха смерти, далеки от воспоминаний о тёплых женских телах и пропитанных элем ночах. Ветеран думал о том, что небрежность в таких мелочах, как бритьё, ведёт к небрежности в бою. А небрежность в бою — это смерть. Глупая, бесславная, от руки какого-нибудь сопливого арбалетчика, который даже не будет знать, кого убил, а просто нажмёт на спуск, целясь в толпу.

«Нет, — прошептал Годфрид, проводя лезвием по горлу, чувствуя, как холодная сталь скользит по коже, — моя смерть будет иной».

Смерть не была для него страхом. Она была его ремеслом. Но, в отличие от этих шакалов, что выли сейчас по всему лагерю, пропивая последние монеты и проигрывая в кости судьбу, наёмник не искал лёгкой добычи и не прятался за спины товарищей. Сэр Годфрид Несокрушимый шёл в бой не для того, чтобы умереть — он шёл, чтобы убить. Убивать так чисто, так сокрушительно, так неумолимо, чтобы сама мысль о сопротивлении показалась врагу безумием. В каждой битве рыцарь выбирал не смерть, а путь. Тот единственный путь, на котором его клинок, выкованный ещё дедом, становился последним, что видели его враги. Эшфорд не бежал от опасности, но и не стремился к ней слепо, с глупой, самоубийственной отвагой. Ветеран совершенствовал своё искусство — искусство убивать, — превращая каждую схватку в урок, а каждый урок — в ступень к недостижимому идеалу воина. За это его и прозвали Несокрушимым.

Ополоснув лицо ледяной водой, рыцарь надел свежую, грубо тканою рубаху и принялся за доспехи. Жаркое солнце Перекрёстка уже начинало припекать, но в тени навеса было терпимо. Верный оруженосец, Алан, с самого рассвета трудился над кирасой, начистив её до зеркального блеска. Теперь полированная сталь сияла на солнце, словно серебряная, отражая искривлённые силуэты далёких шатров и снующих мимо солдат. Годфрид методично, одну за другой, подогнал все пряжки. Толстые кожаные ремни с лязгом вставлялись в железные кольца, затягивались с привычным усилием. Ветеран проверил сочленения наплечников, убедился, что кольчуга под кирасой нигде не задралась и не будет тереть подмышки при движении. Каждое движение было выверенным, привычным, доведённым до мышечной памяти. Несокрушимый мог бы проделать это с закрытыми глазами, в полной темноте, под свист стрел и крики умирающих. Тяжесть стали, ложившаяся на плечи, не тяготила — наоборот, она успокаивала, словно возвращая тело в его естественную, единственно верную оболочку.

— Господин, — раздался осторожный голос за спиной.

Алан, светловолосый юноша с открытым, ещё не огрубевшим от ветров и лишений лицом, стоял, держа в руках тяжелый шлем с плюмажем и меч в массивных, окованных железом ножнах. Юный оруженосец то и дело вытирал пот со лба тыльной стороной ладони, оставляя на коже грязные разводы. Глаза парнишки, как всегда, светились безоговорочным обожанием и преданностью.

— Что там, Алан? — спросил рыцарь, не оборачиваясь, и сосредоточенно застёгивая ремешок на левом запястье. Кожа скрипнула, пряжка плотно легла на своё место.

— Смута, сэр, — юноша понизил голос, хотя шум лагеря и так заглушал их разговор. Парнишка нервно оглянулся на тропу, ведущую к шатрам. — У третьего легиона опять драка. Наёмники из Бейрана что-то не поделили с норманнами. Говорят, кого-то уже зарезали. Стража не вмешивается, боятся связываться.

Гигант медленно выпрямился, чувствуя, как латы с лёгким звоном подгоняются по фигуре. Лагерь за холмом издавал очередной всплеск яростных криков, звон стали и чей-то протяжный вопль. Очередная стычка. Очередная кровь, пролитая не в бою, а в пьяном угаре.

— Это не новость, — спокойно ответил Годфрид, стряхивая невидимую пылинку с наплечника. — Они режут друг друга каждый вечер. Что ещё?

— Слухи, господин. — Алан подошёл ближе, протягивая меч. Руки юноши слегка дрожали, и ножны тихо звякнули о латную рукавицу рыцаря. — Говорят, что государь Алексей Светлый платит вдвое больше тем, кто сложит оружие. Даже простому конюху, который убирает навоз, обещают тысячу золотых. Тысячу, сэр! Вы представляете? Обычному конюху и такие деньжища!

В голосе оруженосца звучало не столько возмущение, сколько неподдельный, детский восторг перед немыслимой суммой. Тысяча золотых монет — это целое состояние, за которое в родных краях Алана можно было купить мельницу и небольшое стадо коров.

Эшфорд взял меч. Привычным, плавным движением проверил, легко ли клинок выходит из ножен. Сталь с шипением скользнула по коже, блеснув на солнце смертоносной синевой. Рыцарь задумчиво посмотрел на юношу, оценивая не слова, а состояние своего подопечного. Страх перед врагом это одно, но соблазн лёгкой наживы могли сломить даже ветеранов.

— И что, многие верят в подобную чушь?

— Ещё как, сэр, — оруженосец тяжело вздохнул, опуская плечи. — И не только верят. Уже бегут. Прошлой ночью целый отряд лёгкой кавалерии снялся с места и ушёл на восток.

Рыцарь ничего не ответил. Вложил меч в ножны и повесил его на широкий пояс, почувствовав, как знакомая тяжесть оттягивает левый бок. В лагере действительно творилось неладное, и это чувствовалось не только в словах мальчишки, но и в самом воздухе. С каждым днём дисциплина разрушалась, словно гнилая ткань под дождём. Наёмники, составлявшие костяк армии Эльдара, были не более чем стаей голодных, озлобленных псов. Служили тому, кто бросит самую жирную кость, и готовы были перегрызть глотку хозяину, если сосед предложит кусок мяса побольше. И слухи — щедро оплаченные, умело распускаемые неуловимыми шпионами Светлой Руси, — делали своё чёрное дело. Золото Алексея Светлого било без промаха, разлагая войско изнутри быстрее, чем любая чума. Крысы бежали с тонущего корабля, даже не дождавшись бури.

Но Годфрид был не из их числа. Несокрушимый сжал рукоять меча и сквозь кожу перчатки почувствовал знакомую, родную тяжесть. Тяжесть, которая напоминала о данном слове, о контракте, скреплённом сургучом и кровью. Эшфорд пришёл сюда не за славой, не за справедливостью и не за идеалами. Ветеран пришёл за десятью тысячами золотых, которые обещал король Эльдар. Пятьдесят тысяч — сумма, достаточная, чтобы выкупить родовой замок Эшфордов из рук ростовщиков, расплатиться с долгами, накопившимися за время скитаний, и, возможно, наконец-то обрести покой в стенах, где когда-то бегал мальчишкой.

Но это не означало, что наёмник готов предать. Слово Годфрида — кремень. И пусть хоть земля разверзнется, пусть вся эта разношёрстная армия разбежится, как тараканы от света, пусть сам король Эльдар сбежит в женском платье — рыцарь останется. Эшфорд выполнит контракт. Будет сражаться. Потому что, в конце концов, единственное, что остаётся у человека, продавшего свой меч, — это верность этому самому мечу и своему имени. Репутация стоила дороже любого золота, ведь мёртвого предателя не наймёт никто, а живого Несокрушимого будут искать даже короли.

— Не слушай всякой ерунды, Алан, — произнёс рыцарь, беря из рук юноши шлем и медленно надевая его на голову. Мир тут же сузился до узкой прорези забрала, звуки лагеря стали глуше, а запахи пыли и пота сменились запахом смазанного металла и собственной кожи. — Слухи — это для тех, кто боится. А мы с тобой не боимся. Мы с тобой — воины.

Голос из-под стального свода прозвучал глухо, с металлическими нотками, но в нём была такая несокрушимая уверенность, что плечи оруженосца невольно расправились.

— Да, сэр, — юноша вытянулся, стараясь копировать выправку своего господина. — Я не боюсь.

Глава 5

Мрак нетерпеливо перебирал копытами, чувствуя приближение хозяина. Годфрид подошёл к жеребцу, протянул руку в латной рукавице, и боевой конь, обычно норовистый и злой к чужакам, тут же опустил тяжёлую голову, позволяя почесать между ушей. Рыцарь проверил подпругу — Алан, как всегда, затянул её безупречно — и, ухватившись за луку седла, одним плавным, почти невесомым движением оказался в седле. Латы звякнули, кожа скрипнула, и Несокрушимый слился с конём в единое целое, превратившись в ту самую стальную гору, при виде которой враги предпочитали отступать.

Алан тем временем взбирался на своего гнедого мерина — крепкую, но куда менее породистую лошадку, купленную за бесценок у какого-то разорившегося торговца. Юноша возился с стременами, чертыхался, когда ремень соскальзывал, и в конце концов, с третьей попытки, неуклюже перевалился через седло. Оруженосец не был рождён для верховой езды — его стихией были точильные камни, ремни и чистка кольчуг, но в походе каждый должен был уметь держаться в седле.

— Держись позади, мальчик, — бросил Годфрид через плечо, поворачивая Мрака в сторону тропы, ведущей вниз с холма. — И не отставать. В этой толпе легко потерять друг друга.

Они двинулись сквозь лагерь, и перед глазами рыцаря развернулась картина, от которой у любого нормального человека свело бы желудок. Сто тысяч воинов, сжатых в узкой долине, представляли собой зрелище одновременно величественное и отвратительное. Вдоль пыльной дороги, по которой ехали всадники, тянулись бесконечные ряды шатров — от роскошных, с гербами и разноцветными стягами, до жалких, сколоченных из обрывков ткани и веток. Между ними сновали люди: кто-то тащил охапку дров, кто-то нёс ведро с водой, кто-то просто сидел у костра и безучастно смотрел в огонь, словно пытаясь угадать, доживёт ли до завтра.

Мимо прошли трое копейщиков, чьи лица были покрыты свежими ссадинами и синяками — видимо, участники недавней драки у третьего легиона. Завидев рыцаря в сияющих доспехах, солдаты почтительно прижались к обочине, пропуская всадника, и один из них, самый рослый, даже попытался отдать честь, но Годфрид лишь коротко кивнул, не удостаивая их взглядом. Эти люди были расходным материалом, который командиры бросали в мясорубку первыми, чтобы сохранить жизни более ценным воинам. Но сегодня, когда дисциплина рушилась на глазах, голодный, озлобленный солдат с копьём в руке мог решить, что богач в сияющих доспехах выглядит куда аппетитнее, чем очередной день службы.

— Сэр, — окликнул Алан, поравнявшись с хозяином и стараясь перекричать шум ближайшего костра, где группа наёмников азартно резалась в кости. — А мы правда сегодня не едем на позиции? Капитан нашей сотни говорил, что лорды в замке опять переругались. Говорят, ещё минимум неделя до выдвижения.

Годфрид, не оборачиваясь, слегка повел плечом, поправляя тяжёлый плащ на наплечнике: — Лорды всегда ругаются, Алан. Это их любимое занятие после охоты и вина. Пока они не перестанут тыкать пальцами в карту и не решат, чья слава пострадает меньше, мы сидим здесь.

— Но... сэр, вы же видите, что творится, — юноша нервно оглянулся на шатры, откуда доносился пьяный женский смех и звон разбитой посуды. — Армия гниёт заживо. Если мы просто будем стоять здесь ещё неделю, от нас останутся одни дезертиры и мертвецы. Может, королю стоит просто отдать приказ?

— Короли не отдают приказы просто так, мальчик. Они ждут, пока враг ошибётся, — спокойно, без злости ответил Эшфорд. — А наша задача — не гнить вместе с ними. Именно поэтому мы сейчас покидаем этот муравейник.

Они выехали на широкую дорогу, ведущую к восточным воротам лагеря, и здесь движение стало ещё плотнее. Повозки с провизией, всадники-курьеры, пешие патрули — все спешили по своим делам, создавая хаотичный, но всё же упорядоченный поток. Годфрид умело лавировал между ними, используя колени и лёгкие движения поводьев, направляя Мрака туда, куда нужно. Конь, чувствуя уверенность хозяина, двигался плавно, почти не обращая внимания на крики и ругань вокруг.

Вскоре показались восточные ворота — массивные, сколоченные из толстых дубовых брёвен и окованные железом. У ворот стоял караул из дюжины арбалетчиков, лениво наблюдавших за выходящими и входящими. Завидев рыцаря в полных доспехах, командир караула, усатый ветеран с шрамом через всю щеку, поднял руку в приветственном жесте.

— Доброго дня, сэр Годфрид! — крикнул он. — Опять в "Пьяную Ворону"?

Эшфорд кивнул, не сбавляя скорости. Командир был прав — рыцарь направлялся именно туда, на постоялый двор, что стоял у перекрёстка трёх дорог, в нескольких часах езды от лагеря. Это было одно из немногих мест, где можно было найти относительный комфорт, горячую еду, чистую постель и, что немаловажно, женщин, готовых скрасить одиночество воина за разумную плату. Многие рыцари и офицеры предпочитали жить именно там, снимая комнаты на длительный срок и возвращаясь в лагерь лишь на построения и тренировки. Но Годфрид так не делал.

Почему? Ответ был прост, хотя и не всем понятен. Мягкая перина, запах жареного мяса и женских духов — всё это расслабляло, притупляло чувства, заставляло забыть о том, что завтра может начаться бой, что в любой момент в горло может вонзиться стрела или клинок. Комфорт был опасен. Комфорт убивал бдительность. На войне нужно быть готовым вскочить в седло за считанные минуты. Палатка, жёсткая земля, запах конского пота и железа — вот что держало воина в форме, вот что не давало расслабиться. Поэтому Несокрушимый жил в лагере, среди своих людей, а на постоялый двор выезжал лишь изредка — развеяться, выпить хорошего вина, провести ночь с женщиной, чтобы тело не забывало, что оно живое, а не просто машина для убийства.

Дорога от лагеря до "Пьяной Вороны" шла через редкий лесок, где тени были гуще, а воздух — чуть прохладнее. Годфрид позволил Мраку идти шагом, давая коню передохнуть, а сам оглядывался по сторонам, проверяя, нет ли засады. Привычка, выработанная годами: даже на мирной дороге рыцарь оставался воином. Алан ехал позади, косясь на тёмные заросли и вздрагивая от каждого шороха.

— Сэр, — не выдержал юноша, — а вы не боитесь, что на нас нападут? Дезертиры, бандиты... Мало ли кто шатается по лесам.

Эшфорд усмехнулся:

— Если нападут, мальчик, значит, им не повезло. А нам — тренировка.

Наконец, деревья расступились, и перед всадниками предстал постоялый двор. "Пьяная Ворона" представляла собой вереницу двухэтажных зданий из тёмного дерева, с вывеской, на которой была изображена птица с красным клювом и хитрым прищуром. Вокруг зданий толпились кони — от дорогих боевых жеребцов до заморенных кляч, а из открытых окон доносились звуки музыки, смех и звон посуды. Место было оживлённым, шумным, и, судя по количеству лошадей, популярным среди воинов всех рангов.

Годфрид спешился у коновязи, и Мрак, почувствовав свободу, тут же принялся обнюхивать столб, помечая территорию. Алан, слезая с мерина, чуть не упал, зацепившись ногой за стремя, но успел ухватиться за седло и сохранить равновесие. Юноша покраснел, но рыцарь сделал вид, что не заметил.

Внутри таверна встретила их волной жары, запахов жареного мяса, пролитого эля и женских духов. Зал был набит битком: за длинными столами сидели воины — от простых копейщиков до рыцарей в дорогих кафтанах. Кто-то играл в кости, кто-то спорил, кто-то обнимал за талию хохочущих девиц, а кто-то просто спал, уронив голову на стол. В углу, на возвышении, бренчал на лютне бродячий менестрель, напевая что-то про прекрасную даму и храброго рыцаря, но его голос тонул в общем шуме.

Годфрид, не снимая шлема, направился к стойке, где за дубовой барной стойкой восседал толстый, лысый трактирщик с хитрой улыбкой. Заведение хоть и называлось "Пьяная Ворона", но сам хозяин, судя по его чистому, накрахмаленному фартуку и золотой цепи на шее, пил умеренно и предпочитал считать прибыль.

— Сэр Годфрид! — воскликнул трактирщик, узнав постоянного клиента. — Рад видеть, рад видеть! Ваша комната готова, как договаривались. Второй этаж, третий номер от лестницы. Ключ на стойке.

Рыцарь кивнул, бросив на стойку серебряную монету:

— Вина. Хорошего. И мяса. И скажи Марте, что я её жду.

Трактирщик, с ловкостью фокусника подхватив монету, расплылся в улыбке:

— Всё будет, сэр, всё будет! Марта уже знает о вашем визите. А господин Роланд ждёт вас в угловой нише. Сказал, что у него новости.

Годфрид, приподняв забрало, оглядел зал и действительно заметил в дальнем углу, за отдельным столиком, знакомую фигуру. Сэр Роланд из дома Блэквудов, сосед Годфрида по лагерю, сидел, облокотившись на стол, и крутил в руках кубок с вином. Это был человек лет сорока, с проседью в тёмной бороде и усталыми, но умными глазами. Роланд тоже был наёмником, тоже жил за золото, но, в отличие от Годфрида, предпочитал комфорт палаточной жизни и уже месяц квартировал в "Пьяной Вороне", сняв лучшую комнату и наслаждаясь всеми благами цивилизации.

Несокрушимый оплатил так же номер своему оруженосцу, выделил ему немного монет, что бы тот не скучал, подошёл к столику, с лязгом опускаясь на скамью напротив Роланда. Латы звякнули, и тот, подняв голову, усмехнулся:

— Годфрид, дружище! Рад видеть. Думал, ты так и не выберешься из своего железного кокона. Садись, выпей. Здесь отличное вино — из южных виноградников, не то пойло, что в лагере.

Эшфорд взял кубок, отхлебнул. Вино и правда было хорошим — терпким, с лёгкой кислинкой и ароматом летних ягод. Совсем не то, что кислый эль, которым поили солдат.

— Ты выглядишь так, словно не спал неделю, — заметил Роланд, прищурившись. — Или это просто выражение лица у тебя такое? Вечно готовый к бою, вечно напряжённый. Расслабься, Годфрид. Война ещё не началась, а когда начнётся — мы все умрём. Так зачем тратить время на тревогу?

Годфрид поставил кубок на стол, проведя пальцем по краю:

— Расслабляться буду, когда получу свои монеты и вернусь домой. А пока — работа. Ты, смотрю, как обычно, предпочитаешь другой подход.

Роланд рассмеялся, откинувшись на спинку скамьи:

— А почему бы и нет? Король Эльдар платит нам за то, чтобы мы были готовы сражаться, а не за то, чтобы мы жили как монахи в кельях. Я могу быть готовым к бою и в мягкой постели, с женщиной под боком и стаканом вина в руке. Главное — не терять форму.

— Форма теряется незаметно, — возразил Годфрид. — Один день на перине, второй, третий — и вот уже тело привыкает к мягкости, а разум — к спокойствию. А потом, когда придёт время боя, мышцы не вспомнят, как держать меч, а нервы не выдержат вида крови. Я видел таких. Они обычно умирали первыми.Роланд пожал плечами, не собираясь спорить:

— Каждый выбирает свой путь, дружище. Ты — аскет, я — гедонист. Но мы оба здесь, мы оба продали свои мечи тому, кто может это себе позволить. Так какая разница, как мы проводим время между боями?

В этот момент к столику подошла девушка — высокая, рыжеволосая, с веснушками на носу и задорным блеском в зелёных глазах. На ней было простое, но чистое платье, подчёркивавшее пышные формы, а в руках она несла поднос с жареным мясом и хлебом.

— Сэр Годфрид! — воскликнула она, ставя поднос на стол. — Рада видеть! Давно не заходили. Приятного времяпрепровождения.

Эшфорд кивнул, бросив девушке медную монету:

— Спасибо, Лили. Ты, как всегда, расторопна.

Девушка, подхватив монету, улыбнулась и, прежде чем уйти, задержалась на секунду, положив ладонь на плечо рыцаря:

— Если что понадобится — зовите. Я буду на кухне.

Когда Лили ушла, Роланд хмыкнул:

— Смотри-ка, а ты, оказывается, здесь на расхват. Девушки тебя знают. А я-то думал, ты только и умеешь, что махать мечом да точить доспехи.

Годфрид, отламывая кусок мяса, ответил спокойно:

— Я знаю, где найти комфорт, когда он нужен. Но я не живу в комфорте. В этом разница.

Роланд, допив вино, на мгновение задумался, крутя пустой кубок в пальцах. Потом, словно вспомнив что-то неприятное, поморщился и налил себе снова.

— Слушай, — произнёс Блэквуд, понизив голос, — ты слышал про Гаретта?

Годфрид, подносивший кусок мяса ко рту, замер. Лезвие ножа повисло в воздухе.

— Что с ним?

— Мёртв, — Роланд коротко, без эмоций рубанул ладонью по столу. — Три дня назад. Под Вальденскими холмами. Его отряд нарвался на засаду, когда они шли на разведку. Говорят, арбалетный болт в горло. Даже крикнуть не успел.

Эшфорд медленно опустил нож на тарелку. Гаретт. Рыжий Гаретт из Кентербери, с которым они оба воевали ещё под знамёнами старого короля Леопольда, лет десять назад. Весёлый, громкий, вечно пьяный, вечно живой. Человек, который умудрялся вылезать из таких передряг, где другие гибли десятками.

— Не может быть, — тихо произнёс Несокрушимый. — Гаретт пережил Вальден, пережил Осаду Трёх Мостов, пережил ту бойню у Чёрного брода, где мы потеряли половину отряда. И погиб от случайного болта?

— Случайных болтов не бывает, дружище, — горько усмехнулся Роланд. — Бывает только удача, которая рано или поздно заканчивается. У Гаретта она закончилась в четверг, на закате, в какой-то безымянной роще, о которой через месяц никто и не вспомнит.

В углу таверны менестрель перешёл на заунывную балладу о павшем герое, и эта музыка, словно нарочно, легла на их разговор траурным фоном. Годфрид налил себе вина до краёв, поднял кубок и уставился в тёмно-рубиновую жидкость, словно пытаясь разглядеть там лицо старого товарища.

— Помнишь, как он проиграл мне коня в кости под стенами Альтбурга? — вдруг произнёс Эшфорд, и в его голосе прозвучала нотка, которую Алан, услышь он сейчас своего господина, не узнал бы никогда. — У него была кобыла, гнедая, с белым пятном на крупе. Он клялся, что это лучшая лошадь во всём королевстве. А потом три ночи подряд проигрывал мне в кости и в конце концов швырнул поводья на стол, обозвал меня шулером и ушёл пить.

Роланд, поднимая свой кубок, хрипло рассмеялся:

— А помнишь, как он пытался переплыть Рейн в доспехах, поспорив на бочку эля? Вытащили его полумёртвого, а он, лёжа на берегу, блевал водой и орал, что река жульничает.

— Жульничает, — эхом повторил Годфрид, и уголки его губ дрогнули. — Типичный Гаретт.

Оба рыцаря замолчали. В таверне шумела жизнь, звенели кубки, хохотали женщины, спорили наёмники, но за их столиком повисла та особая, тяжёлая тишина, которая бывает только между людьми, видевшими слишком много смертей.

— За Гаретта, — наконец произнёс Годфрид, поднимая кубок. — Пусть Вальгалла примет его таким, какой он был: пьяным, громким и абсолютно невыносимым.

— За рыжего ублюдка, — отозвался Роланд, чокнувшись. — Пусть там, наверху, у них хватит эля на его жажду.

Вино обожгло горло. Оба выпили до дна, не морщась, и на мгновение задержали кубки в воздухе, словно отдавая последний салют человеку, который уже никогда не сядет за этот стол.

Роланд, поставив кубок, провёл ладонью по лицу, стирая тень грусти, и заговорил уже другим, более лёгким тоном:

— Знаешь, Годфрид, каждый раз, когда я слышу о чьей-то смерти, я думаю вот о чём. Гаретт прожил сорок три года. Из них двадцать — на войне. Он видел больше крови, чем мясник на бойне, и при этом умудрялся смеяться так, что стены тряслись. А теперь его нет. И через год никто, кроме нас с тобой, о нём и не вспомнит. Так какой смысл, скажи мне, жить в палатке, спать на земле и точить меч с утра до ночи, если в итоге всё равно получишь болт в горло в какой-то безымянной роще?

Эшфорд, не торопясь, налил себе ещё вина и отломил кусок хлеба:

— Смысл в том, Роланд, что Гаретт умер в бою. С оружием в руках. Не в постели, не от горячки, не от ножа в спину в пьяной драке. Он умер так, как жил. И если бы ты спросил его при жизни, хотел бы он поменять свой болт в горло на тихую смерть в мягкой постели, он бы рассмеялся тебе в лицо и предложил выпить.

Блэквуд покачал головой, но в глазах мелькнуло уважение:

— Ты неисправим, дружище. Но, наверное, именно поэтому тебя и зовут Несокрушимым. Ладно, пей, ешь, отдыхай. Вечер длинный, а ночь — ещё длиннее. И, кстати, — Роланд кивнул в сторону кухни, откуда доносился звонкий смех, — рыжая Лили уже дважды выглядывала из-за двери, высматривая тебя. Наверняка тоже по тебе соскучилась и Марта.

Годфрид усмехнулся, снова берясь за кубок:

— Посмотрим. Сначала — вино и мясо. Потом — посмотрим. Гаретт бы не стал торопиться. И нам не стоит.

За окном таверны садилось солнце, окрашивая небо в багровые и золотые тона. Где-то вдалеке, в лагере, уже зажигались костры, и над долиной поднимался многотысячный гул голосов. Завтра будет новый день, новые приказы, новые слухи. Но сегодня — сегодня был вечер в "Пьяной Вороне", с хорошим вином, жареным мясом и женщиной, которая ждала наверху. И Годфрид позволял себе это — позволял, но не забывал, кто он и зачем пришёл в этот мир.

Глава 6

Годфрид не стал задерживаться в общем зале. Бросив прощальный взгляд на Роланда — тот как раз подносил к губам уже третью кружку эля, и густая пена стекала по его седеющей бороде, — Несокрушимый, не говоря ни слова, развернулся и начал подниматься по скрипучей, выщербленной сотнями тяжёлых сапог лестнице. Каждая ступенька отзывалась под его весом протяжным, ноющим стоном, словно жалуясь на неподъёмную массу закованного в сталь человека. Он поднимался медленно, чувствуя, как с каждым шагом гул таверны — пьяные крики, женский смех, треньканье лютни и звон глиняной посуды — становится всё глуше, отступает, сменяясь совсем другими звуками: тихим потрескиванием дров в камине и завыванием летнего ветра за ставнями.

Комната встретила его теплом и густым запахом сушёной лаванды и пчелиного воска. Травяной аромат витал в воздухе, смешиваясь с горьковатым дымком растопленного камина, создавая тот самый хрупкий уют, который так редко выпадал на долю наёмника. Годфрид замер на пороге, на мгновение прикрыв глаза и жадно втягивая носом этот мирный запах.

Марта, женщина лет тридцати с восхитительной красотой зеленых глаз, сидела у окна, выходящего на тёмный задний двор, и расчёсывала длинные тёмные волосы гребнем из слоновой кости. В свете закатного солнца, пробивающегося сквозь мутноватое стекло, её волосы отливали медью, и она казалась воплощением того самого покоя, которого так жаждала его израненная душа. Увидев рыцаря, она отложила гребень и поднялась, мягко ступая босыми ногами по грубым доскам пола.

Она не задавала вопросов. Никогда. В этом было их негласное, выстраданное годами соглашение. Женщина просто подошла и, уверенно орудуя ловкими пальцами, принялась расстёгивать пряжки его латных рукавиц и наплечников. С тихим, металлическим лязгом куски полированной стали падали на дубовый стол, и с каждым снятым элементом доспеха мужчина чувствовал, как с плеч спадает не только физическая, но и та незримая, давящая тяжесть, что накопилась за недели томительного ожидания.

Но сегодня внутри него, где-то под сердцем, натянулась тугая, звенящая струна предчувствия. Он не мог объяснить этого словами — возможно, то было чутьё старого, битого жизнью пса, который всегда предчувствует приближение бури. Смерть могла постучать в дверь завтра, могла настигнуть через час, могла поджидать за ближайшим холмом. И Годфрид Несокрушимый, солдат до мозга костей, намеревался выжать из этого затишья всё, что оно могло дать. Повинуясь этому внутреннему, почти звериному порыву, он позже подозвал мальчишку-посыльного, сунул ему в ладонь серебряную монету и велел бежать на кухню. Через несколько минут в дверях появилась Лили — рыжеволосая, веснушчатая, с лукавым блеском в зелёных глазах. Она вошла, как входила всегда: словно солнечный луч, прорезавший сумрак таверны.

Три дня. Три дня и три ночи слились для Годфрида в один бесконечный, полный томной неги и жаркой плоти марафон. Один мужчина и две женщины провели их в этой комнате, отрезанные от мира, от гниющего за стенами лагеря, от вязкого страха неизвестности. Происходящее за закрытыми дверями не было похотью ради похоти. Это был своеобразный, почти языческий ритуал очищения и заземления через плоть. Горячее, согревающее кровь вино лилось рекой, оставляя багровые разводы на простынях. Обильная еда — истекающее жиром жареное мясо, свежий хлеб с хрустящей корочкой, ломти ароматного сыра. — возвращали телу утраченную силу.

Марта давала ему тепло и тихий, материнский покой. Её ласки были мягкими, обволакивающими, они врачевали его душу, израненную сотнями битв. Лили же дарила огонь, безудержную, почти опасную страсть, которая заставляла забывать о возрасте и старых шрамах. А он, Эшфорд, брал от них то, что ему было нужно — не только тела, но и ту исцеляющую энергию жизни, которую они излучали. Он щедро платил серебром, не торгуясь, бросая на стол горсти монет, и своей скупой, но искренней нежностью, которую мог позволить себе лишь в редкие минуты затишья. Он слушал, как бьются их сердца, и убеждался, что сам ещё жив. Что он не просто машина для убийства, а человек, способный чувствовать тепло чужого сердца.

Идиллию разрушил звук.

Не стук в дверь, а требовательный, резкий барабанный бой кулаком по дереву, от которого дрогнули ставни. Годфрид, облачённый лишь в свободные льняные штаны, рывком сел на постели, и рука его, действуя быстрее разума, сомкнулась на рукояти кинжала, лежащего у изголовья. За дверью оказался гонец в запылённом, пропахшем потом и лошадьми плаще. Он протянул свиток с сургучной печатью — тёмно-зелёный воск, вдавленный перстнем с гербом лорда Перекрёстка. С трудом переводя дух, парнишка выпалил, что командир требует Эшфорда в замок. Немедленно. Всех капитанов и рыцарей. Король держит военный совет.

Проклиная всё на свете, Годфрид коротко кивнул и захлопнул дверь перед носом посыльного. С тихим сожалением, бросив прощальный взгляд на двух раскинувшихся на смятых простынях женщин, он начал облачаться в свой стальной кокон. Марта молча подавала ему детали доспеха, а Лили, накинув на плечи шаль, смотрела с нескрываемой тревогой. Спускаться вниз пришлось в полной боевой готовности, и каждый шаг по скрипучей лестнице отдавался погребальным звоном.

Спускаться вниз пришлось в полной боевой готовности, и каждый шаг по скрипучей лестнице отдавался погребальным звоном.

У коновязи Несокрушимого уже ждал Роланд, успевший каким-то чудом привести себя в порядок, хотя по бледному лицу и красным глазам соседа было видно, что ночь выдалась бессонной. Рядом с рыцарями, нервно переминаясь с ноги на ногу, держал поводья Мрака и гнедого мерина верный Алан. Юноша был бледен, словно хлебнул уксуса, и косился на мрачные лица господ, не смея нарушить тяжёлую тишину. Оруженосец поспешно подал шлем, и Эшфорд, водрузив сталь на голову, привычным движением опустил забрало. Мир тут же сузился до узкой прорези, отсекая лишние запахи и звуки, оставляя лишь холодный расчёт.

Рыцари молча кивнули друг другу и, не обменявшись ни словом, направили коней к замку. Алан, как всегда, пристроился чуть позади, то и дело поправляя съезжающее седло на своей кляче и стараясь не отставать от хозяина.

Утро выдалось обманчиво ясным, почти хрустальным. Воздух был прозрачным и звенящим, напоённым запахами нагретой хвои и влажной земли. До массивных каменных стен оставалось не больше километра, когда боевой жеребец Годфрида вдруг насторожил уши и тревожно всхрапнул, косясь налитым кровью глазом в небо. Следом за ним запрядал ушами мерин Роланда, а кляча Алана и вовсе шарахнулась в сторону, заставив парнишку судорожно вцепиться в грязную гриву. Собаки в лагере, видимые в долине внизу, вдруг разом замолчали, а затем начали выть — протяжно, тоскливо, словно чуяли приближение конца света.

Ветеран поднял голову, щурясь от солнца.

Высоко в небесах, на фоне ослепительно-синего свода, парили птицы. Огромные, с неестественно широким, жестким размахом крыльев. Их было много — штук тридцать, и стая летела странным, пугающе ровным строем, почти не взмахивая крыльями. Клин, выстроенный с математической, неживой точностью, неумолимо приближался к долине.

— Грифоны? — хрипло спросил Роланд, привставая на стременах и заслоняя ладонью глаза. — Или это те самые дрессированные орлы с Южных гор, о которых болтал менестрель? Ей-богу, Годфрид, если это так, то Эльдар нас всех переиграл...

Алан, вытянув шею, в ужасе выдохнул из-под шлема:

— Святая матерь... их так много, сэр... Они не машут крыльями! Как они держатся в воздухе?!

Эшфорд не ответил. Взгляд ветерана, привыкший замечать малейшие движения в гуще битвы, уловил то, что отказывался принимать разум. У этих «птиц» не было перьев. Их тела поблёскивали на солнце тусклым, матовым металлом. Вместо хлопка крыльев до земли доносился низкий, утробный гул, от которого начинала проявляться зубная боль, вибрируя где-то в челюсти и отдаваясь в грудной клетке. Это были не птицы. Это были рукотворные чудовища. Дьяволы, выкованные из стали и запертые в небесах.

Воздушная армада достигла зенита прямо над раскинувшимся внизу лагерем. И тогда брюхо первого монстра раскрылось, словно зев какого-то адского создания. От него отделился крошечный, чёрный предмет, который с пронзительным, нарастающим, раздирающим уши свистом устремился к земле. За ним — второй, третий, десятый, словно хищные стальные рыбы пикировали на добычу. Годфрид инстинктивно вжал голову в плечи, чувствуя, как холодная, липкая волна первобытного страха прокатывается по позвоночнику.

Вспышка.

Ослепительная, неестественно-белая, она на долю секунды затмила само солнце, врезавшись в глаза острой болью. А потом земля разверзлась. Там, где ещё секунду назад стояли шатры четвёртого легиона, вверх взметнулся гигантский, чудовищный столб чёрно-оранжевого пламени, перемешанного с комьями земли, обломками дерева, ошмётками палаток и тем, что раньше было людьми.

Ударная волна докатилась до всадников лишь спустя мгновение, пройдя по долине невидимой, всесокрушающей стеной. Воздух превратился в твёрдый таран, ударивший в грудь с такой силой, что Несокрушимый едва не вылетел из седла, а из носа тут же потекла тонкая струйка крови. Оглушительный, раскатистый рёв, от которого заложило уши и на мгновение исчезли все звуки мира, перекрыл собой гром тысячи кузниц.

Мрак, привыкший к грохоту тысяч копыт и звону стали, в диком, первобытном ужасе вздыбился, норовя сбросить седока. Копыта жеребца молотили воздух, а из горла вырывался полный паники визг. Гнедой мерин Роланда шарахнулся в кусты, а кляча Алана с пронзительным ржанием рухнула на передние колени, сбросив оруженосца в придорожную пыль. Сам парнишка, оглушённый, с разбитой губой, пополз к своему мерину, инстинктивно ища защиты у ног хозяина и закрывая голову руками.

— Алан! На место! Держи коня! — прорычал Эшфорд сквозь стиснутые зубы, мёртвой хваткой вцепившись в поводья и шпорами заставляя Мрака подчиниться. — Т-с-с-с, стоять! Стоять, кому говорю!

Внизу творился ад. Один за другим, с небес срывались чёрные капли смерти, и лагерь, в котором ещё час назад кипела жизнь — сто тысяч человек, с их надеждами, страхами, пьяными драками и молитвами, — превращался в пылающее месиво. Десятки тысяч воинов, закованных в лучшую сталь, были абсолютно бессильны перед этим огнём с небес. Люди метались, словно муравьи в горящем муравейнике, кричали, падали, заживо сгорали в адском пламени, и не было в мире силы, способной их спасти.

Годфрид смотрел на это, и внутри, где-то в самой глубине души, где всегда царили холодный расчёт и непоколебимая уверенность, шевельнулся липкий, парализующий ужас. Разум отказывался принимать увиденное. Конечно он осознал что происходит. Это Светлая Русь нанесла свой сокрушительный удар. Конечно в тавернах шептались о чудесах Алексея Светлого. Пьяные купцы, брызжа слюной, рассказывали о повозках, что едут без лошадей, и о трубах, что извергают гром. Но наёмник, как и большинство здравомыслящих ветеранов, считал это байками для дураков, пропагандой, призванной сеять страх.

Но то, что происходило сейчас перед глазами, не было байкой. Это был конец эпохи. Конец мира, в котором честь, сила удара, выучка и острота меча имели хоть какое-то значение. Это была смерть, пришедшая с ясного неба, холодная, безликая и абсолютно неотвратимая. Её нельзя было парировать. От неё нельзя было увернуться.

Рыцарь медленно перевёл взгляд с пылающей долины на своего оруженосца. Алан, так и не сумевший подняться, сидел в пыли, обнимая за шею дрожащего коня, и беззвучно плакал, глядя на ад, пожирающий их лагерь. В глазах юноши, ещё вчера мечтавшего о рыцарской славе и подвигах, теперь не осталось ничего, кроме животного, всепоглощающего ужаса.

Роланд, чьё лицо стало белее мела, медленно опустил поводья и, не отрывая взгляда от огненного смерча, прошептал одними губами. Голос соседа дрожал, срываясь, как у ребёнка, впервые увидевшего ночной кошмар наяву:

— Боги милостивые... Годфрид... Чем мы собирались с этим воевать? Ты только посмотри... Это же конец. Всем нам конец.

Несокрушимый не ответил. Ветеран лишь крепче сжал рукоять своего меча, с горечью понимая, что против этого неба его сталь абсолютно бесполезна. Что весь многолетний опыт, все шрамы, все победы и данное слово — ничто перед этими рукотворными дьяволами. Эшфорд мог бы, не дрогнув, выйти один против десятка врагов, но здесь, на этом холме, под безжалостным, гудящим небом, воин был всего лишь беспомощным зрителем. Свидетелем того, как история безжалостно перемалывает в пыль и пепел не только его самого, но и будущее мальчишки, сидящего у его ног.

Паника, липкая и холодная, попыталась парализовать волю, но ветеран не дал ей овладеть собой. Годфрид с силой стиснул зубы, превращая внутреннюю дрожь в холодную, расчётливую ярость, и заставил разум работать. Страх — это роскошь, которую могут позволить себе мертвецы или те, кто собирается ими стать. А он, Несокрушимый, был ещё жив, и умирать в слепом бегстве, затоптанным собственными товарищами, в его планы не входило.

Смертоносные стальные птицы, выполнив своё чёрное дело, уже набирали высоту и уходили прочь, растворяясь в ослепительной синеве неба, словно их и не было. Они оставили после себя лишь выжженную, изуродованную землю, дымящиеся руины лагеря и десятки тысяч искалеченных, обугленных тел. Из стотысячного войска, без учёта дезертиров, которых за последний месяц сбежало не меньше двадцати процентов, в относительном боевом порядке и ясном уме оставалось от силы тысяч двадцать. Остальные либо превратились в пепел и кровавые ошмётки, либо навсегда потеряли рассудок от нечеловеческого ужаса.

Вокруг творилось абсолютное безумие. Люди, их командиры, обезумевшие кони — всё живое единым, паническим потоком стремилось прочь, подальше от эпицентра катастрофы. Благородные рыцари в помятых латах бросали свои знамёна и гнали коней, безжалостно расталкивая и давя пеших. Пехотинцы, побросав щиты, арбалеты и копья, бежали, сбивая друг друга с ног, царапая лица о ветки и срывая голоса в криках. Вопли «Спасайся!», «Колдовство!» и «Боги нас оставили!» сливались в единый, протяжный вой обречённого стада. Все стремились уйти от едкого дыма, от тошнотворного запаха жареной плоти, от этого проклятого места, где смерть падала с ясного неба.

Но Годфрид, чей мозг за годы войн привык анализировать поле боя за доли секунды, знал железное правило: бежать вслепую — значит обречь себя на верную гибель. Если эти двадцать тысяч уцелевших сейчас в панике рассеются по лесам и полям, их перережут поодиночке, как беззащитный скот, лёгкая кавалерия Светлоградцев. Ведь они наверняка на подходе.

— Алан! — голос Эшфорда, усиленный стальным подшлемником, ударил как хлыст, перекрывая шум толпы. — Хватит валяться в пыли! На коня! Немедленно!

Оруженосец вздрогнул, словно от удара, и, шмыгнув разбитым носом, судорожно начал карабкаться в седло. Его кляча, почувствовав железную уверенность хозяина, наконец перестала биться в конвульсиях и покорно застыла.

— Роланд! — Годфрид протянул руку в латной рукавице и грубо дёрнул поводья мерина соседа, выводя того из оцепенения. — Собирай своих людей! Встречаемся у восточной рощи, на нашем тренировочном поле! Если твои капитаны побегут вместе с толпой — руби их сам, иначе вас всех перебьют по дороге, как куропаток!

Роланд, всё ещё белый как полотно, судорожно кивнул. В его глазах мелькнул слабый огонёк благодарности за чёткий, жёсткий приказ, который дал ему точку опоры в рушащемся на куски мире. Блэквуд разворачивая коня, помчался вдоль бегущей толпы, выкрикивая имена своих сержантов.

Годфрид пришпорил Мрака. Боевой жеребец, обученный не бояться крови, огня и грома, рванул с места, набирая скорость. Но рыцарь направил его не прочь от лагеря, вместе с общим потоком беглецов, а вдоль его края, прорубаясь сквозь хаос туда, где ещё вчера стояли стяги его наёмной роты. Ветер со свистом проносился сквозь прорези шлема, неся в лицо горький дым, пепел и чужие слёзы.

Вокруг него неслась лавина человеческой паники. Мимо промчался какой-то барон, потерявший шлем, с безумными глазами и пеной у рта, хлеща коня плёткой. Пеший лучник, обезумев от страха, бросился под копыта Мрака, и Годфриду пришлось резким, выверенным движением поводьев отвести жеребца в сторону, чтобы не растоптать несчастного.

— Стойте! Стройся, сволочи! — хрипло орали уцелевшие командиры, пытаясь кулаками и древками алебард вбить дисциплину в обезумевших солдат, но их голоса тонули в общем вое.

Эшфорд выехал на относительно свободный от дыма пригорок. Здесь, инстинктивно держась вместе, уже собрались около сотни его наёмников. Они были бледны, напуганы, их руки, сжимающие оружие, предательски дрожали, но они были здесь. Увидев своего командира, прорубающегося сквозь дым и хаос, они замерли, ожидая, что он скажет. Годфрид медленным движением снял шлем, позволяя ветру остудить вспотевшее, залитое кровью из носа лицо, и обвёл своих людей тяжёлым, спокойным, абсолютно непоколебимым взглядом.

— Они хотят, чтобы мы бежали, — произнёс Несокрушимый, и его голос, ровный и твёрдый, заставил наёмников замолчать и выпрямиться. — Они ударили с неба, чтобы превратить нас в стадо. Но мы не стадо. Мы — воины. А воины не бегут от грома. Они ждут, когда гроза пройдёт, чтобы вцепиться в глотку тому, кто выйдет из леса следом. Смирно! Проверить оружие! Сомкнуть строй!

Глава 7

Паника — это стихия, и бороться с ней голыми руками так же бессмысленно, как пытаться остановить горный обвал. Годфрид, чей мозг за годы войн привык анализировать поле боя за доли секунды, понимал это лучше любого королевского маршала. Двадцать тысяч уцелевших, обезумевших от ужаса людей, сейчас представляли собой не армию, а гигантское, паникующее стадо, которое неизбежно будет растоптано собственным страхом или перебито вражеской лёгкой кавалерией, словно беззащитный скот.

Чтобы стать командиром для тысяч, простому наёмнику, не имеющему ни графского титула, ни голубой крови, требовалось совершить нечто большее, чем просто громко кричать. Требовалось перехватить управление самой стихией.

— Роланд! — голос Эшфорда, пробившийся сквозь звон в ушах, был сух и лишён всяких эмоций. — Строй своих людей в линию поперёк Восточного тракта. Щиты на землю, копья под углом сорок пять градусов.

Блэквуд, всё ещё борющийся с тошнотой от пережитого, моргнул, не веря своим ушам:

— Годфрид, там бегут тысячи! Они сомнут нас, как сухие ветки!

— Не сомнут, если мы станем стеной, — отрезал Несокрушимый, опуская забрало. — Люди бегут, потому что не видят преграды. Дай им стену, и они остановятся. Труби сбор! Алан, штандарт вверх!

Тяжёлый рог наёмников проревел над долиной, и около двухсот закалённых рубак, составлявших личный костяк Эшфорда и Блэквуда, с пугающей синхронностью двинулись к широкому тракту, ведущему на восток. Всадники спешились, смыкая тяжёлые каплевидные щиты и выставляя вперёд длинные, окованные железом древки.

Именно в этот момент на них хлынула первая волна беглецов.

Это было страшное зрелище: пехотинцы с вытаращенными глазами, рыцари без шлемов, обозные слуги, толкающие друг друга в спину. Увидев внезапно выросшую поперёк дороги стену из стали и копий, передние ряды бегущих инстинктивно затормозили, но задние, гонимые инерцией и ужасом, напёрли на них. Раздались крики, треск ломающихся древков, ругань. Толпа уткнулась в щиты наёмников, закипела, забурлила, но — остановилась.

— Назад! — прорычал Годфрид, выезжая на Мраке прямо перед строем своих людей. Гигантский боевой конь, закованный в броню, возвышался над толпой, а сам рыцарь в сияющих, хоть и покрытых копотью латах, казался воплощением неумолимой воли. — Шагом марш в обочину! Бросать телеги! Кто попытается прорваться сквозь строй — заколем на месте, как дезертиров!

Из гущи сдавленной толпы выехал взмыленный, покрытый пылью всадник в богатых, но помятых доспехах. На его плаще виднелся герб одного из западных баронств.

— Ты с ума сошёл, наёмник?! — взвизгнул аристократ, размахивая плёткой. — Я барон де Вальми! Приказываю убрать этот сброд с дороги, или я велю своим лучникам пристрелить тебя за мятеж! Мы должны уйти от этого колдовства!

Эшфорд медленно, с пугающим спокойствием направил Мрака вплотную к коню барона. Ветеран не стал кричать. Рыцарь просто протянул руку в латной рукавице, сжал уздечку чужого скакуна и рванул её на себя. Конь барона вздыбился, а сам аристократ, потеряв равновесие, едва не вылетел из седла, в панике вцепившись в луку.

— Посмотри назад, моя светлость, — голос Годфрида звучал тихо, но в наступившей вокруг тишине его слышали десятки людей. — Небо пусто. Птицы улетели. Но по их следам уже идёт пехота и конница Светлой Руси. Если ты побежишь по открытому полю, их арбалетчики будут стрелять тебе в спину, как по мишеням в тире. Твои люди умрут, даже не обнажив мечей. А твоя честь... она сгниет в придорожной канаве вместе с твоим телом.

Барон, багровый от гнева и страха, открыл рот, чтобы возразить, но встретился с холодным, немигающим взглядом из-за прорези шлема. В этом взгляде не было ни почтения, ни злобы. Только констатация факта.

— Спешься, барон, — продолжил Несокрушимый, выпуская уздечку. — Вставай в строй со своими людьми. Или умри здесь, под копытами моих коней. Выбор за тобой. Но дорогу я не уступлю.

Де Вальми, дрожа всем телом, медленно сполз с седла. Это была первая победа. За ним, видя, что даже знатный господин подчиняется стальному голосу наёмника, начали спешиваться и другие командиры.

Психология толпы сломалась. Люди, ещё минуту назад готовые растоптать друг друга ради спасения, внезапно почувствовали, что кто-то взял их судьбу в свои руки. Страх перед неизвестностью отступил перед страхом перед дисциплиной.

Годфрид тут же начал раздавать приказы, превращая хаос в механизм. Командир не пытался удержать всех двадцать тысяч. Ветеран понимал: трусы и сломленные — это балласт, который только помешает.

— Сержанты! — рык Эшфорда разносился над трактом. — Отсеивать раненых и безоружных! Пусть бегут на восток, они послужат приманкой для вражеских дозоров! Оставлять только тех, у кого есть сталь в руках и глаза, а не пустые дыры! Строить пикинёров в центр! Арбалетчиков — за их спинами! Рыцарям — на фланги!

Рядом с Годфридом, словно из-под земли, вырастали уцелевшие унтер-офицеры и ветераны. Они не знали, кто такой этот Эшфорд по крови, но они видели, как тот держит строй, и инстинктивно тянулись к нему.

— Ты, с перевязанной головой! — указал рыцарь на здорового детину с алебардой. — Собирай стрелы и болты с земли! Считать каждую штуку! Ты, в зелёном камзоле! Ставь знамя своего капитана рядом с моим!

Словно ручеёк здравомыслия, вливающийся в бурную реку, к наёмникам начали стекаться те, в ком ещё жил воинский дух. Капитаны, чьи командиры погибли в замке, приводили свои сотни. Ополченцы из северных графств, привыкшие к суровой дисциплине, сами выстраивались в шеренги.

Но главным испытанием оставались рыцари. Около пятисот закованных в латы всадников, уцелевших после бомбардировки, собрались на соседнем холме. Это были гордые лорды, наследные принцы мелких земель и кавалеры орденов. Они яростно спорили, размахивая руками и указывая на восток, требуя немедленного отступления к цитадели короля Эльдара.

Годфрид, оставив Роланда командовать пехотой, в одиночку выехал на холм. Мрак тяжело ступал по выжженной траве. Рыцари замолчали, провожая наёмника надменными, но настороженными взглядами.

— Кто из вас, милорды, — начал Эшфорд, не снимая шлема, — знает, как строить арьергард против противника, которого мы даже не видим? Кто из вас читал трактаты о борьбе с осадными машинами, что летают по воздуху?

Один из седовласых рыцарей, чей плащ был опалён по краям, нахмурился:

— Ты забываешься, наёмник. Мы — цвет королевства. Мы не будем стоять и ждать смерти по прихоти человека, чей герб не значится в палате герольдов. Мы едем к королю.

— Король Эльдар жив, — парировал Годфрид, и его голос заставил лошадей под рыцарями nervously переступить. — Его Величество в восточной цитадели. Контракт, скреплённый золотом и кровью, действует. Но маршалов больше нет. Замок Перекрёсток стёрт с лица земли. Если вы поскачете на восток, вы приведёте за собой врага прямо к воротам цитадели, и король умрёт вместе с вами.

Ветеран обвёл взглядом притихших аристократов.

— Светлоградцы идут добивать раненого зверя. Они ждут, что мы побежим. Они ждут паники. Но если мы развернёмся и ударим им в глотку здесь, на выжженной земле, мы выиграем для короля время. Недели. Месяцы. Я не прошу вас признавать меня своим сеньором. Я прошу вас признать меня своим щитом. Пятьсот тяжёлых всадников — это таран, способный пробить любую линию. Встаньте на мои фланги, милорды. Умрите так, чтобы барды слагали о вас песни следующие тысячу лет, а не так, как беглые каторжники.

Повисла тишина, нарушаемая лишь свистом ветра в прорезях шлемов. Седовласый рыцарь долго смотрел на Годфрида, затем медленно, с достоинством, склонил голову, признавая тактическое превосходство наёмника.

— Веди нас, Несокрушимый, — хрипло произнёс аристократ. — Но если ты дрогнешь, мой меч пройдёт через твою спину раньше, чем вражеский клинок коснётся моей шеи.

— Справедливо, — кивнул Годфрид.

К полудню на выжженном поле к западу от Перекрёстка стояло войско, от вида которого у любого полководца Светлой Руси по спине пробежал бы холодок. Шестнадцать тысяч беглецов, раненых и трусов уже скрылись за горизонтом, унося с собой пыль и панику.

А здесь, на краю гигантской воронки, застыл «Железный кулак». Четыре тысячи пехотинцев, арбалетчиков и алебардщиков стояли плотными, ощетинившимися сталью каре. В центре гордо развевалось знамя Эшфордов, а рядом с ним — десятки уцелевых штандартов королевства. На флангах, закованные в чёрную и серебристую сталь, выстроились пятьсот тяжёлых рыцарей. Их кони били копытами землю, чувствуя исходящую от всадников мрачную решимость.

Годфрид выехал перед строем. Ветеран не произносил больше речей. Слова были не нужны. Командир просто поднял свой меч, указывая клинком на северо-запад — туда, откуда прилетела смерть, туда, где, скрытая холмами, наверняка собиралась наземная армия Светлой Руси.

Земля дрогнула. Четыре с половиной тысячи человек, самые отважные и смелые воины эпохи, сделали первый шаг. Лязг доспехов, скрип седел и глухой топот сапог слились в единый, ритмичный пульс. Они шли в боевом порядке, оставляя позади дымящиеся руины старого мира. Железный кулак Годфрида выступил навстречу своей судьбе, готовые продать свои жизни так дорого, что сама история содрогнётся от уплаченной цены.

Они шли молча. Четыре часа — это не так уж много для закалённых в походах ветеранов, но сегодня каждый шаг давался с трудом, словно к ногам привязали по чугунному ядру. Дело было не в усталости. Дело было в тишине. В той гнетущей, звенящей тишине, что наступила после того, как стих грохот разрывов и рассеялся удушливый дым. Не было слышно ни птиц, ни стрекота кузнечиков, ни даже воя ветра. Только мерный, тяжёлый лязг доспехов, глухой топот тысяч сапог да хриплое дыхание людей. Словно сама природа замерла в ужасе перед тем, что здесь произошло, и теперь молча наблюдала за горсткой безумцев, осмелившихся идти против небесного огня.

Годфрид ехал впереди. Мрак, как всегда, был спокоен, но хозяин чувствовал, как напряжены мышцы жеребца под стальной бронёй, как он то и дело всхрапывает и косит умным глазом на горизонт. Животные чуяли то, что люди ещё не могли осознать. Смерть, которая прошла здесь огненным смерчем, оставила не только выжженную землю, но и незримый, липкий след, витавший в воздухе. Ветеран и сам ощущал его. Это был не страх перед битвой — нет, с этим чувством рыцарь давно сжился, как сживаются с хронической болью. Это было нечто иное. Холодное, рассудочное понимание того, что всё, чему его учили, всё, во что он верил, — рассыпается в прах. Но он гнал эти мысли прочь. Сейчас было не время для философии. Сейчас было время для действия.

За ним, растянувшись широкой колонной, шли те, кого он сумел вырвать из пасти паники. Четыре с половиной тысячи. Не армия — осколок армии. Но в каждом из этих людей, от закованных в сталь рыцарей до простых пехотинцев с посеревшими от копоти лицами, ещё теплилась искра. Искра, которую Несокрушимый намеревался раздуть в пламя. Или погибнуть вместе с ними.

Роланд, ехавший чуть позади, поравнялся с Годфридом. Блэквуд выглядел скверно: левый рукав его кольчуги был разорван и покрыт засохшей кровью, а под правым глазом налился огромный, багровый синяк.

— Люди на пределе, — негромко произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в нём слышалась хрипотца. — Мы идём уже четвёртый час без привала. Если через пару миль не встретим противника, они просто свалятся с ног. Надо бы остановиться, дать им воды, осмотреться...

— Негде останавливаться, — отрезал Годфрид, не оборачиваясь. — Здесь везде открытое поле. Остановимся — станем мишенями. Ещё раз налетят их «птицы» — и от нас даже мокрого места не останется.

— Ты думаешь, они вернутся?

— Уверен. Мы — единственная организованная сила, оставшаяся от стотысячной армии. Если их командир хочет завершить разгром, он должен нас найти. И он нас найдёт.

Словно в ответ на его слова, где-то впереди, у самого горизонта, послышался низкий, утробный гул. Тот самый, который они уже слышали. Тот самый, от которого кровь стыла в жилах и начинали дрожать даже самые крепкие руки.

— Боги... — выдохнул Алан, чья кляча тут же начала испуганно пятиться. — Сэр, они возвращаются!

Колонна замерла. Тысячи глаз устремились к небу. И действительно — со стороны далёких холмов, откуда они пришли, показались две тёмные точки. Они двигались быстро, но не так стремительно, как та смертоносная стая. В их полёте не было той хищной неумолимости. Они словно... присматривались.

— Только две, — тихо произнёс Годфрид, вглядываясь в небо из-под ладони. — Не тридцать. Две. Это меняет дело.

— Может, у них закончились те... штуки, что они сбрасывают? — с надеждой в голосе предположил Роланд. — Может, они нас просто пугают?

— Нет, — покачал головой Несокрушимый. — Это разведчики. Они не для боя. Они ищут нас. А когда найдут...

Договаривать не требовалось. Все и так поняли.

Тем временем гул усилился. «Птицы» приближались, и теперь уже можно было разглядеть их очертания. Они были меньше тех, что бомбили лагерь. Изящнее, с более узкими крыльями и странными, похожими на глаза, отверстиями в передней части. Они летели не прямо на колонну, а словно описывали круги, постепенно сужая радиус. Изучали. Запоминали. Докладывали.

— Стройся! — скомандовал Годфрид, и его голос, усиленный сталью шлема, разнёсся над полем. — «Черепаха»! Всем — «черепаха»!

Дисциплина, вбитая в наёмников годами муштры, сработала быстрее, чем разум. Пехотинцы, не задавая вопросов, начали смыкать ряды. Тяжёлые каплевидные щиты, способные выдержать удар копья, поднимались вверх, накрывая головы. Края щитов с лязгом входили друг в друга, образуя сплошной, сверкающий сталью панцирь. Те, кто был без щитов, прятались под защиту товарищей. Рыцари, спешившись, также подняли свои павезы. За несколько десятков секунд колонна превратилась в ощетинившуюся стальную крепость, напоминающую гигантского ежа.

Годфрид остался в седле. Он не мог спрятаться. Ветеран должен был видеть, оценивать, командовать. Мрак, приученный к подобным манёврам, стоял как вкопанный, лишь нервно прядал ушами. Рядом, стиснув зубы, сидел в седле Роланд.

— Алан! — крикнул Эшфорд. — Под щит! Быстро!

Оруженосец, уже успевший сползти с лошади, юркнул под защиту ближайшего ряда пехотинцев. Его трясло, но юноша изо всех сил старался не показывать страха.

Гул нарастал. Теперь «птицы» были прямо над ними. Тени от крыльев скользнули по стальной поверхности «черепахи», и на мгновение показалось, что весь мир погрузился во тьму. Каждый человек, от мальчишки-оруженосца до седовласого рыцаря, в этот момент замер, ожидая нового огненного смерча. Ожидая смерти. Сердца колотились с такой силой, что, казалось, их стук заглушал рёв чужих машин.

Но ничего не произошло.

Секунда тянулась за секундой. Тишина, разбавленная лишь низким, утробным гулом, становилась невыносимой. Пот тек по лицам, заливал глаза, смешиваясь с грязью и копотью. Люди не дышали. Они ждали.

А «птицы» просто кружили. Сначала один круг, потом второй, третий. Они то снижались, то снова набирали высоту. Их движения были плавными, почти ленивыми. Словно они изучали диковинного зверя, забредшего на их территорию.

И вдруг, так же внезапно, как и появились, они развернулись и устремились прочь. Гул начал удаляться, становясь всё тише, пока не растворился в звенящей тишине наступившего дня.

Прошла минута. Другая. Никто не шевелился.

— Они... улетели? — робкий голос Алана прозвучал как гром среди ясного неба.

— Улетели, — подтвердил Годфрид, опуская меч. — Всем разойтись. Отдыхать. Пять минут.

Строй распался. Люди, всё ещё бледные от пережитого ужаса, опускались на землю, жадно пили воду из фляг, вытирали мокрые лица. Кто-то молился, кто-то ругался сквозь зубы, кто-то просто сидел, уставившись в одну точку. Но паники не было. Было то самое, холодное, яростное спокойствие, которое приходит на смену ужасу, когда человек понимает: он только что заглянул в глаза смерти и, вопреки всему, остался жив.

Годфрид, спешившись, отошёл в сторону и задумчиво смотрел туда, где скрылись разведчики. Его мозг, привыкший анализировать тактику, лихорадочно работал. Что это было? Почему они не атаковали? Неужели у них действительно закончились снаряды, как предположил Роланд? Нет, вряд ли. Скорее, эти «птицы» были иного типа — более лёгкие, предназначенные не для боя, а для наблюдения. Они просто искали их. Нашли. И теперь полетели докладывать. А это значит, что основные силы Светлой Руси уже знают, где находится отряд. И скоро будут здесь.

Идти дальше было безумием. Встретить врага на марше, в чистом поле, без подготовки — значит обречь людей на верную гибель. Нужно было остановиться. Нужно было выбрать позицию. Нужно было сделать то, что они умели лучше всего, — зарыться в землю и приготовиться драться.

Глава 8

Эшфорд огляделся. Место, где они остановились, было, в общем-то, ничем не примечательно: слегка всхолмлённая равнина, поросшая редким кустарником, с неглубоким оврагом к востоку. Неподалёку метрах в пятистах виднелся сосновый лес. В остальном же равнина не могла похвастаться ничем, что могло бы помочь разрозненной но всё же сплотившейся армии. Ни скал, ни реки — ничего, что могло бы послужить естественным укрытием. Но опытный глаз ветерана уже приметил несколько преимуществ. Лёгкий уклон на юго-запад давал возможность контролировать подступы. Овраг, пусть и неглубокий, мог послужить естественным рвом для одного из флангов. А главное — этот лес, конечно далековато, но уж лучше чем ничего.

Времени было в обрез.

— Роланд! — скомандовал Несокрушимый, поднимая забрало и обводя взглядом уставших, но готовых внимать людей. — Ставим лагерь. Здесь и сейчас. Всем капитанам — Через двадцать минут что бы были у меня.

Следующие часы слились для Годфрида в один бесконечный, изматывающий марафон. Он носился по полю, как одержимый, раздавая приказы, проверяя их исполнение, поправляя, подгоняя, ругаясь. Время стало врагом, более страшным, чем любая армия. Рыцарь знал птицы обнаружившие их, наверняка уже вернулись к своим хозяевам. Удар может последовать в любой момент. Возможно, сегодня ночью. Возможно, завтра на рассвете. А возможно, и раньше — если у Светлой Руси есть войска, идущие быстрым маршем.

Первым делом Несокрушимый приказал согнать в центр все уцелевшие обозные телеги. Их было немного — около трёх десятков, — но это было хоть что-то. Под руководством опытных сержантов возницы ставили повозки в круг, сцепляя их друг с другом цепями, найденными в обозе, и толстыми кожаными ремнями. Там, где телег не хватало, промежутки заполняли составленными в ряд щитами и связанными крест-накрест копьями, создавая сплошную, хоть и хрупкую, стену. Вагенбург — тактика, которую наёмники не раз применяли против тяжёлой конницы. Сегодня она могла спасти их от конницы лёгкой.

Одновременно с этим, пехотинцы, вооружившись лопатами, кирками, а за неимением оных — снятыми с убитых мечами и даже собственными шлемами, начали рыть ров. Проклятая, иссушенная солнцем земля не желала поддаваться. Она была твёрдой, как камень, и каждый дюйм давался с боем. Крупные капли пота срывались с лиц работающих, мышцы ныли от напряжения, но люди рыли. Рыли с отчаянием обречённых, понимая: от того, насколько глубоким будет этот ров, зависит их жизнь. Извлечённую землю сносили на внутреннюю сторону, насыпая невысокий вал, который хоть немного прикрыл бы обороняющихся от вражеских стрел и болтов.

Отряд, посланный к дальнему лесу, рубил деревья. Стук топоров доносился с опушки, и вскоре первые гружёные кольями телеги потянулись к лагерю. Толстые, заострённые с обеих сторон колья вколачивали в дно рва под углом, навстречу возможной атаке. Другие, более длинные, врывали в землю перед рвом, создавая дополнительную преграду для конницы. Сотни рук плели из веток и полосок коры подобие заграждений, которые, неспособные остановить человека, могли по крайней мере замедлить его и спутать ряды атакующих.

Особое внимание Годфрид уделил флангам. Левый, прикрытый оврагом, был относительно безопасен. Но правый, открытый, требовал укреплений. Туда, под руководством самого Роланда, снесли всё, что могли найти. Сломанные телеги, бочки из-под воды, даже камни, вывороченные из земли при рытье рва. Всё это должно было стать преградой для вражеской конницы, если та попытается обойти лагерь и ударить с тыла.

Особое место в этой лихорадочной подготовке заняло создание «чеснока» — четырёхконечных металлических шипов, которые разбрасывали по земле, чтобы калечить лошадиные копыта. Специально обученные солдаты, бывшие кузнецы и оружейники, собрали ещё до выхода на марш, по всему бывшему лагерю обломки мечей, сломанные наконечники копий, погнутые гвозди из разбитых повозок. Всё это добро они перековывали на скорую руку в маленьких походных кузнях, что чудом уцелели в обозе. Работа была адская. От жара горнов лица людей покрывались волдырями, а руки дрожали от напряжения, но они ковали. Ковали без остановки, понимая: каждый такой шип может спасти жизнь целого отряда.

К вечеру, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в тревожные багровые тона, на месте голого поля возникла хоть и небольшая, но вполне готовая к обороне крепость. Глубокий ров опоясывал лагерь по периметру. За ним возвышался вал, укреплённый щитами и связанными брёвнами. В центре, ощетинившись сталью, стоял Вагенбург. На флангах темнели заострённые колья, а земля перед позициями была усеяна сотнями металлических «ежей», невидимых в траве.

Годфрид, обойдя лагерь и лично проверив каждый участок, остановился у ворот. Он снял шлем, подставив лицо прохладному вечернему ветру. Усталость тяжестью наваливалась на плечи, но в душе воина зрела мрачная, горькая гордость. Они сделали всё, что могли. Они превратили чистое поле в позицию, за которую врагу придётся дорого заплатить.

Рядом с ним, тяжело опираясь на древко алебарды, стоял Роланд. Блэквуд выглядел измотанным до предела, но в его глазах, как и у всех, теплился огонёк надежды.

— Как думаешь, они придут ночью? — спросил он.

— Вряд ли, — покачал головой Годфрид. — Ночью их «птицы» не видят. Скорее, утром. На рассвете.

— Значит, у нас есть одна ночь, — тихо произнёс Блэквуд. — Одна ночь, чтобы выспаться и приготовиться к смерти.

— Одна ночь, чтобы подготовиться к бою, — поправил его Несокрушимый. — Мы ещё живы. А значит, у нас есть шанс.

Он положил руку на плечо друга и крепко сжал его.

— Иди, проверь посты. Я хочу, чтобы каждые три часа сменялась стража. И чтобы ни один часовой не заснул. От этого многое сейчас зависит.

Тот кивнул и ушёл. Годфрид остался один. Он смотрел на заходящее солнце, и надеялся на то, что его «железный кулак» сможет переломить исход завтрашнего сражения. Нет, он в чудеса не верил. Явно осознавал все шансы. Против него наверняка выдвинулись тысячи, если не десятки тысяч вражеских конниц, копейщиков, пикинёров и прочих видов войска. Поэтому он рассчитывал на то, что достойно отдаст своё бренное тело земле матушке, не посрамив при этом чести воина и рыцаря.

Ночь перед битвой выдалась на удивление тихой, словно сама земля, истерзанная развернутым Хельхеймом, затаила дыхание в ожидании рассвета. Лагерь «Железного кулака» не спал. Четыре тысячи человек, осознавших неизбежность завтрашнего дня, проводили эти часы по-разному: кто-то в полголоса призывал духов предков или взывал к своим богам. Кто-то точил клинки до небывалой до этого момента остроты, а кто-то просто смотрел в тлеющие угли костров, наверняка уже прощаясь с жизнью.

Годфрид сидел на поваленном стволе обугленной сосны, медленно и методично протирая промасленной тряпицей лезвие своего фамильного меча. Огонь костра бросал на суровое лицо рыцаря пляшущие тени, высвечивая глубокие морщины у глаз и седую щетину на подбородке.

Чуть поодаль, укутавшись в грубый, пахнущий конским потом и дымом плащ, дремал Алан. Юноша сидел, привалившись спиной к седлу Мрака, и даже во сне его тонкие брови были хмуро сдвинуты, а пальцы судорожно сжимали край ткани. Глядя на своего оруженосца, Эшфорд почувствовал, как где-то под кирасой, в самом центре груди, заныло тупой, ноющей болью.

Зачем он, видавший всю военную машину изнутри, позволил этому мальчишке пойти за собой? Алану было всего пятнадцать. Парнишка, который ещё месяц назад краснел при виде молоденьких девчонок и мечтал о рыцарских турнирах, теперь сидел в лагере смертников, вдыхая пепел сожжённого мира. Ветеран, прошедший сотни мясорубок, никогда не боялся собственной смерти, но мысль о том, что завтра этот хрупкий, не знавший настоящей жизни ребёнок будет разорван сталью или растоптан копытами, вызывала у командира тошноту.

— Алан, — негромко позвал Годфрид. Голос прозвучал глухо, но в ночной тишине заставил юношу мгновенно вздрогнуть и вскочить на ноги.

— Я здесь, сэр! — Алан протёр глаза, торопливо одёргивая тунику и подходя к костру. — Прикажете оседлать Мрака? Или почистить латы?

— Сядь, мальчик, — рыцарь кивнул на свободное бревно напротив. — Латы подождут. А Мрак, за него не беспокойся.

Юноша послушно опустился на дерево, косясь на огонь. В его глазах, расширенных от недосыпа и скрытого страха, читалось желание угодить и одновременно — мольба о поддержке. Эшфорд молча полез в кожаный кошель, висевший на поясе, и вытащил тяжёлый, звенящий мешочек. Развязав тесёмки, командир высыпал на ладонь россыпь золотых монет. В отблесках пламени они казались каплями застывшего солнца.

— Возьми, — рыцарь протянул руку. — Здесь пятьдесят золотых. И ещё один мешочек, в нём сто пятьдесят. Это твоё жалование за то время что ты был со мной, плюс премия за безупречную службу.

Алан замер, не протягивая рук. По его веснушчатому лицу пробежала тень понимания, от которой у мальчика мгновенно задрожал подбородок.

— Сэр... я не понимаю. К чему это? Мы же выступаем на рассвете...

— Ты выступаешь сейчас, — перебил Годфрид, и в его тоне не осталось ни капли мягкости, только сталь, закалённая в горниле десятков кампаний. — Оседлаешь своего мерина и поедешь на восток. В «Пьяную Ворону». Найдёшь Марту. Отдашь ей пятьдесят монет и скажешь, что это мой подарок. Пусть позаботится о своём малыше. Остальное оставишь себе. Купишь себе хорошую лошадь у кузнеца или трактирщика. Забудешь про мечи, кровь и этот проклятый лагерь.

— Нет! — Алан вскочил, и на его глаза тут же навернулись слезы, которые парнишка стыдливо пытался смахнуть рукавом. — Сэр Годфрид, я ваш оруженосец! Я давал клятву! Я не могу бросить вас перед боем! Что скажут люди? Что скажет Роланд? Я не трус!

Эшфорд медленно поднялся. Гигантская фигура в кольчуге заслонила собой свет костра, отбрасывая на юношу длинную, дрожащую тень. Рыцарь шагнул вплотную и, сняв правую латную рукавицу, тяжело, но бережно опустил мозолистую ладонь на плечо мальчишки.

— Люди скажут то, что я им велю, — тихо, но твёрдо произнёс ветеран. — А Роланд промолчит, потому что поймёт. Послушай меня, Алан. Завтра здесь будет не битва. Здесь будет бойня. Светлоградцы сотрут нас в порошок. Мы умрём. Все. Я, Роланд, барон де Вальми, те пятьсот рыцарей на флангах. Мы умрём, чтобы король Эльдар успел укрепить цитадель. Это наш выбор. Это наша честь. Но твой контракт был со мной, а не с королём. И я его расторгаю.

— Но сэр... — голос юноши сорвался на жалкий всхлип. Алан упал на колени прямо в грязь и пепел, хватаясь за латный набедренник своего господина. — Пожалуйста... не гоните меня. Я хочу быть с вами. Я не хочу жить, зная, что бросил вас умирать!

Годфрид сжал челюсти так, что заскрипели зубы. Каждое слово мальчишки било по сердцу хуже вражеского кинжала. Командиру хотелось поднять парня, обнять, сказать, что они вместе прорвутся, что боги милостивы. Но Несокрушимый не имел права на ложь. Ложь завтра убьёт их обоих.

— Ты клялся мне служить, Алан? — голос рыцаря стал жёстким, не терпящим возражений. — Тогда исполни мою последнюю волю. Если ты останешься здесь и завтра тебе пробьют голову арбалетным болтом, моя жертва будет напрасной. Не для того тебя твоя мать родила, чтобы ты сгинул в грязи вместе со старым псом. Кто-то должен выжить. Кто-то должен помнить, что мы не просто мясо для их адских машин. Кто-то должен рассказать, как мы стояли. И этим кем-то будешь ты.

Алан рыдал, уткнувшись лицом в холодный металл доспеха. Слёзы смешивались с сажей, оставляя на стали тёмные разводы. Эшфорд стоял неподвижно, позволяя мальчишке выплакать свой страх и свою обиду.

Наконец, рыцарь наклонился, силой оторвал юношу от земли и сунул ему в руки тяжёлые кошельки с золотом.

— Хватит, — скомандовал ветеран. — Слёзы не передадут Марте монеты. Садись на коня. И помни: если ты обернёшься, если ты посмеешь остановиться до тех пор, пока не увидишь вывеску «Пьяной Вороны», я найду тебя даже в Фолькванге и лично всыплю плетью. Ясно?

— Ясно... сэр Годфрид, — выдавил Алан, задыхаясь от рыданий. Парнишка прижал кошельки к груди, словно это было не золото, а последняя нить, связывающая его с жизнью. — Я... я передам Марте. Я буду помнить. Клянусь.

— Знаю, мальчик. А теперь марш.

Алан неловко, по-детски поклонился, вытер лицо грязным кулаком и, шатаясь, побрёл к своему коню. Вскоре в темноте раздался стук копыт, быстро удаляющийся в сторону восточного тракта. Звук этот таял, растворялся в ночном ветре, пока не стих совсем.

Годфрид долго смотрел в ту сторону, куда ускакал его оруженосец. Ветер трепал полы его плаща, а в груди, там, где ещё минуту назад ныло от жалости и боли, теперь разливалась холодная, кристально чистая пустота. Больше не о ком было беспокоиться. Некого было защищать. Некому было передавать опыт.

Несокрушимый медленно снял латную рукавицу, тем самым полностью разоблачившись. Мрак, стоявший рядом, тихо фыркнул и ткнулся бархатным носом в плечо хозяина. Рыцарь погладил коня по шее, затем повернулся к догорающему костру и пинком разбросал угли, гася пламя.

Теперь, когда мальчишка был в безопасности, Годфрид Эшфорд, командир «Железного кулака», был готов встретить рассвет. И горе тому, кто встанет на его пути.

Утро обрушилось на долину не с первыми лучами солнца, а с чудовищным, утробным рёвом, от которого, казалось, задрожала сама земля.

Ещё мгновение назад лагерь «Железного кулака» жил своей угрюмой, предсмертной жизнью. В предрассветных сумерках слышались хриплые переклички дозорных, ржание коней, звон точильных камней и редкие, осторожные трели ранних птиц, осмелившихся вторгнуться в предстоящее побоище. Не иначе прилетели поглазеть на его героическую гибель. Годфрид, не сомкнувший глаз всю ночь после отъезда Алана, сидел у потухшего костра, чувствуя внутри ту самую звенящую, ледяную пустоту, которая приходит, когда терять больше нечего.

Но тишину разорвало.

Звук был настолько низкочастотным и мощным, что его невозможно было услышать ушами — его чувствовали внутренности, вибрировала зубная эмаль, дрожала почва под подошвами сапог. Птицы замолчали, словно их стёрло из реальности. Командир медленно поднялся, инстинктивно опуская руку на рукоять меча, и перевёл взгляд на кромку леса. Из-за которой были слышны эти устрашающие звуки.

Без особой спешки он надел доспех, правда без помощи алана это было сделать намного сложнее. Но в этом ему помог случайный солдат. Которого тот попросил о помощи. Он сел на своего коня и стал всматриваться в ту сторону откуда доносился этот невыносимый гул.

Сначала Несокрушимому показалось, что из чащи вылезает медведь. Какой-то невообразимый, доисторический зверь, разъярённый тем что его потревожили. Вековые сосны с треском ломались, падая одна за другой, словно сухие тростиночки, расчищая путь. Но когда утреннее зарево окрасило поляну в кроваво-золотые тона, разум ветерана отказался принимать увиденное.

Это был не зверь. Это была гора железа.

Чудовище длиной около пяти и шириной в три метра выползло на выжженную солнцем землю, с хрустом перемалывая гусеницами обугленные брёвна и кости. Оно было похоже на двухметровую гигантскую, угловатую черепаху, закованную в матовую, лишённую блеска броню. У него не было глаз, лишь узкие, щелевидные прорези, и не было пасти — только короткое, толстое жерло, безразлично смотрящее вперёд. Но самым страшным был не его вид, а издаваемый звук. Гул, исходивший из её недр, был ровным, безжалостным пульсом самой смерти.

Лагерь, словно разворошенный улей, мгновенно пришёл в движение. Паники, вчерашнего животного ужаса, больше не было — её выжгла дисциплина и осознание неизбежного. Четыре тысячи воинов с пугающей синхронностью сомкнули щиты, ощетинившись частоколом пик и алебард. На флангах, закованные в тяжёлую сталь, выстроились пятьсот рыцарей.

Картина, открывшаяся взору в то утро, была сюрреалистичной, почти фантасмагорической, достойной кисти безумного художника. Тысячи отборных воинов, цвет королевской армии, ветераны, чьи имена наводили ужас на целые государства, стояли плотной, ощетинившейся стеной. А против них, неспешно переваливаясь через ухабы и валежник, ползла одна-единственная железная коробка. Это было столкновение двух эпох, двух миров, и в этом контрасте крылось нечто до тошноты неправильное.

— Арбалетчики! — голос Эшфорда, усиленный подшлемником, прорезал рёв двигателя. — Залп! Баллисты и катапульты — беглый огонь по корпусу! Целься в щели!

Тетивы запели тысячеголосым хором. Небо на мгновение потемнело от тучи стальных болтов. Они ударили в борта чудовища с глухим, частым стуком, похожим на град, бьющий по железной крыше. Искры брызнули во все стороны, но ни один болт не пробил броню. Сталь лишь бессильно крошилась и рикошетила, оставляя на матовой поверхности чудовища лишь мелкие, неглубокие царапины.

Следом ударили осадные машины. Толстые, окованные железом брёвна баллист и пудовые камни из чаш катапульт с чудовищной силой врезались в лобовую и бортовую броню. Удары были такими мощными, что земля содрогалась, а сам танк слегка вздрагивал, немного сбиваясь с траектории движения. Но когда пыль рассеялась, железная черепаха продолжала неумолимо ползти вперёд. Ни трещин, ни пробоин ни одно орудие нанести не смогло.

Странное, липкое чувство абсолютного, подавляющего могущества со стороны противника начало сковывать сердца пехотинцев. Если осадные машины, способные крушить крепостные стены, не причиняют этому монстру вреда, то что остаётся людям?

Годфрид сжал зубы так, что свело скулы. Разум подсказывал, что нужно отступать, рассыпаться, искать укрытия. Но честь, контракт и та самая ледяная пустота внутри, оставшаяся после прощания с Аланом, не позволяли отступить. Если этому миру суждено умереть, Несокрушимый встретит его конец с мечом в руке.

— Рыцари! — прорычал командир, вскакивая в седло Мрака. Боевой конь, чувствуя безумие хозяина, нервно всхрапнул и забил копытом. — Пики вперёд! За мной! Сомкнуть строй и раздавить эту тварь!

Пятьсот тяжёлых всадников, гордость и ужас королевства, опустили забрала. Лязгнули копья, ложащиеся на специальные упоры. Земля застонала под тяжестью двух тысяч копыт. Эшфорд, выставив вперёд свой фамильный меч, первым рванул с места, увлекая за собой лавину закованной в сталь кавалерии.

Ветер свистел в прорезях шлема, запах конского пота и страха бил в ноздри. Сто метров. Пятьдесят. Двадцать. Копья первых рядов с размаху ударили в борта и лобовую часть танка. Раздался оглушительный треск — толстые, окованные железом древки ломались, как гнилые сучья, разлетаясь в щепу. Коней отбрасывало назад от неестественно твёрдой преграды, некоторые всадники вылетали из сёдел, с хрустом падая на землю.

Годфрид, чудом удержавшись в седле, поравнялся с бортом чудовища. Вложив в удар всю свою ярость, всю боль и весь многолетний опыт, Несокрушимый с размаху опустил тяжёлый клинок на стык бронелистов.

Звон получился таким чистым и высоким, что резанул по ушам. Меч, помнящий кровь королей и разрубающий кольчуги пополам, лишь жалобно звякнул и отскочил, оставив на броне едва заметную белёсую полосу. Ударная волна прошла по руке рыцаря, до плеча, вызвав онемение в пальцах. Эшфорд замахнулся для второго удара, готовый рубить, колоть, царапать эту проклятую броню до тех пор, пока не сломается сам клинок или его собственные кости.

И вдруг... всё прекратилось.

Монстр, который до этого неумолимо полз вперёд, резко дёрнулся и замер. Грозный, утробный рёв, к которому за последние минуты уже успели привыкнуть, внезапно оборвался, сменившись шипением остывающего металла и тихим потрескиванием.

В наступившей, звенящей, неестественной тишине картина стала ещё более абсурдной и страшной.

Полтысячи рыцарей, чьи кони в панике пятились и храпели, окружили неподвижную железную коробку. Десятка два воинов, спешившись или привстав на стременах, с остервенением, с хриплым, срывающимся матом били мечами, боевыми молотами и топорами по бортам исчадия Хельхейма. Искры сыпались фонтанами, лязг стали о сталь стоял непрерывным звоном, но монстр просто стоял. Молчаливый, равнодушный, неуязвимый. Он даже не пытался их давить или стрелять. Он просто позволил им бить по себе, словно издеваясь над всей их яростью, над их честью, над их эпохой.

Годфрид медленно опустил меч, глядя на свои дрожащие, онемевшие руки. В этот момент ветеран понял самое страшное. Они бессильны что-либо противопоставить этому, чуждому его разуму монстру. Алексей Светлый оказался не мифом, Его оружие не сплетней. И он в полной мере ощутил эту горькую правду на себе и своих людях.

Глава 9

Звон стали, бессильно скользящей по матовой броне, постепенно затих, уступив место гнетущей, звенящей тишине. Воины, тяжело дыша, опускали мечи и боевые молоты. Осознание собственного бессилия давило на плечи тяжелее любых лат. Они просто не знали, что делать. Оставалось лишь стоять в оцепенении, ожидая, что предпримет непобедимый враг.

Но железная черепаха стояла неподвижно, лишь тихое потрескивание остывающего металла нарушало тишину. Но затем раздался короткий, хищный вой сервоприводов. Короткое жерло на башне с пугающей плавностью сместилось влево.

Грохот ударил в уши так, что у многих потемнело в глазах. Из ствола вырвалось пламя, и невидимая смерть пронеслась над головами рыцарей. Люди даже не сразу поняли, что произошло. Лишь когда в трехстах метрах от них земля вздыбилась, извергая фонтан грунта, дыма и обломков, до ошеломленных воинов дошло: это был прицельный выстрел. Там, где ещё минуту назад стояли их последние баллисты и катапульты, теперь зияли дымящиеся воронки.

Людей не зацепило лишь по счастливой, почти мистической случайности: то ли находясь в шоке, то ли в животном ужасе, то ли из болезненного любопытства, пехота и рыцари инстинктивно сбились в кучу вокруг самого монстра.

Спустя секунду оцепенение спало. Воины отшатнулись, и рука Эшфорда вновь сжалась на рукояти меча. Инстинкт требовал вновь броситься в бесполезную, самоубийственную атаку. Но прежде чем первый рыцарь успел сделать шаг, из недр механизма раздался треск, словно разрывали грубый холст, а следом — спокойный, слегка металлический, но абсолютно человеческий голос:

— Что же, надеюсь, демонстрации нашей силы вполне достаточно для того, чтобы вы сложили ваши мечи, копья и прочее оружие, бесполезное и никчёмное в данном случае?

По рядам пробежала волна недоумения. Говорящая черепаха? Демон, заточённый в железе? Но постепенно, сквозь звон в ушах и стук собственных сердец, смысл сказанного начал доходить до измученных разумов. Люди переглядывались. Послышались сбивчивые, хриплые одобрительные возгласы, кто-то опустил щит, кто-то в ожидании реакции командиров стоял недоумевая что ему делать. Но все они поняли главное: их почему-то не желают убивать. Им дают шанс. Все взгляды, словно по негласной команде, устремились к командиру.

Годфрид стоял в нерешительности, и эта пауза, казалось, длилась целую вечность. Ветеран выбирал. Выбирал между тем, чтобы с честью выйти из сложной ситуации. Максимально исключая позорную сдачу на милость врагу. — ибо нет чести помереть не в порыве битвы, а как бешеная собака, которую не смогли усыпить. Здравый смысл, закалённый десятилетиями войн, перевесил гордыню. Несокрушимый выбрал милость противника.

— И чего тебе надо от нас? — хрипло, но твёрдо послышался вопрос от Эшфорда. — Почему до сих пор не обрушишь на нас своё адское пламя?

Тишина стояла недолго. Голос из недр машины ответил с пугающим прагматизмом:

— Всё просто. Наш государь не убивает просто так. Лишь тех упрямых ослов, которые, словно бараны, идут на заклание. Мы бы и у Перекрёстка никого не убили бы. Не пришлось бы вам видеть кошмары нашего оружия. Ведь многие спаслись дезертирством, не правда ли?

В рядах рыцарей повисло молчаливое, тяжёлое признание правды. Слухи о щедрых золотых выплатах и безопасных коридорах для тех, кто сложит оружие, доходили до них ещё в лагере. Король Эльдар скрывал это, карая за подобные разговоры, но правда была очевидной.

— И что дальше? — произнёс всё тот же Годфрид, не опуская меча, но и не поднимая его для удара.

— Всё просто, — ответил голос. — На месте для переговоров останется три человека. Остальных прошу отойти на четыреста метров. И не делайте глупостей.

В целом, так и поступили. Сотни пехотинцев и оставшаяся часть кавалерии, гремя доспехами, начали медленно отступать, освобождая выжженное поле. На месте остались лишь трое: сам Годфрид, Роланд Блэквуд и седовласый сэр Торвальд, тот самый аристократ, что вчера первым признал тактическое превосходство наёмника.

Когда войско отошло на достаточное расстояние, в верхней части железного панциря с шипением откинулся люк. Из его чрева, цепляясь за скобы, выбрался человек.

Это был не демон и не закованный в броню великан. Обычный мужчина лет двадцати пяти, одетый в строгий, тёмно-серый китель без всяких гербов и плюмажей. Волосы были аккуратно зачёсаны, а в карих, цепких глазах читался тот самый холодный расчёт, который свойственен людям, привыкшим управлять судьбами тысяч людей.

— Лука, — представился незнакомец, спрыгивая на землю и отряхивая перчатки. — Уполномочен вести переговоры от имени государя Алексея и Тайной канцелярии Светлой Руси. Сэр Годфрид Несокрушимый, сэр Роланд, сэр Торвальд. Ваши имена известны нам. Вам удалось из стада собрать воинов. Это вызывает уважение.

— Твоё уважение, Лука, — мрачно усмехнулся Роланд, не убирая руки с эфеса, — мало чем отличается от твоего огня. Оно так же сжигает дотла. Зачем мы здесь? Чтобы выслушать условия капитуляции?

— Капитуляция — это понятие касается лишь тех, у кого есть выбор, — спокойно парировал глава канцелярии, доставая из кармана свежее яблоко. С хрустом откусив большой кусок. Глядя прямо в глаза каждому из присутствующих заявил им досадную реальность их положения.

— У вас его нет. Ваша эпоха закончилась сегодня утром, когда первый бомбардировщик поднялся в небо. Вы храбры. Вы верны своему слову. Но вы сражаетесь за призраков. Король Эльдар отправил вас сюда не побеждать, а умереть, чтобы выиграть пару недель для своих крепостей. Он платит вам золотом за то, чтобы вы стали мясом для наших жерновов. Вы действительно хотите быть просто мясом?

Годфрид медленно, с лязгом вложил меч в ножны.

— Мы дали клятву.

— Клятва действует, пока жив тот, кому вы её давали, и пока существует мир, в котором эта клятва имеет смысл, — Лука вынул ещё одно яблоко и бросил его в руки Несокрушимому. Тот машинально поймал фрукт, но есть не стал. Лишь сжал его в ладони, так, что ещё немного давления и потечёт сок. Знак был символичным, что не говори. Его разум, его тело сказало этим жестом о многом. Им есть что обсудить. Тем временем Лука продолжил.

— Этот мир мёртв. Я предлагаю вам не сдачу в плен, не капитуляцию, как вы выразились. Я предлагаю вам будущее. Будущее в мире где вы не будете служить лишь за золото. Вам представляется уникальная возможность служить за идею. В этом, уверяю вас, больше чести, чем ложить свою жизнь на алтарь за золото или титулы. -

Мужчина отбросил огрызок яблока в сторону, и добавил

- Но обсуждать это на ветру, среди этой гари, - он указал кивком головы в сторону догорающих остовом деревянных орудий - я не намерен.

В этот момент со стороны холмов, урча мощным дизелем, уже подъезжал тяжёлый, многоколёсный тягач с бронированным салоном. Через минуты пять она вальяжно остановилась рядом, и водитель в шлеме распахнул перед ними дверь.

— Прошу, — Лука указал на салон. — Поехали туда, где можно говорить без крика.

Троица рыцарей, переглянувшись, молча шагнула внутрь. Дверь захлопнулась, отрезая их от запахов гари и крови, и тягач, плавно развернувшись, покатил прочь от места бойни. Два часа пути по бездорожью прошли в молчании. Рыцари смотрели в пуленепробиваемые стёкла на проплывающие пейзажи, пытаясь осмыслить крах всей своей жизни.

Ближайший форпост Светлой Руси встретил их не тюремными решётками, а пугающим гостеприимством. Их провели в чистые, освещённые электрическими лампами покои. Горячая ванна, пахнущая хвоей и мылом, смыла копоть, пот и запёкшуюся кровь. Чистое бельё и простые, но удобные шерстяные костюмы сменили тяжёлые, звенящие латы. А затем был ужин: горячий мясной бульон, свежий хлеб, овощи и графин с терпким вином.

И только после того, как голод и усталость отступили, Лука, сидя во главе длинного дубового стола, перешёл к делу. Диалог был коротким, но предельно продуктивным.

— У вас два пути, господа, — произнёс эмиссар, сцепив пальцы в замок. — Первый: вы отказываетесь. Вас сажают в крытый фургон, в кандалах везут в Заречное, в трудовой лагерь. Вы будете рубить лес и строить дороги, пока не состаритесь, проклиная день, когда не умерли на поле боя. Второй путь: вы приносите присягу Светлой Руси. Вы получаете статус свободных воинов, временные права, жалование и обязанности инструкторов. Вы будете учить наших новобранцев фехтованию, верховой езде и тактике малых групп. Ибо, хоть сталь и уступила пороху, мужество и дисциплина не устаревают никогда.

Троица думала долго. В камине потрескивали дрова, за окном шумел чужой, но такой упорядоченный мир. Роланд первым нарушил молчание, кривая усмешка тронула его губы:

— Значит, учить ваших мальчишек держать меч? Чтобы они потом стреляли в нас из своих адских труб?

— Чтобы они знали, как убивать тех, кто придёт за нами с востока, — спокойно ответил Лука. — Врагов у Светлой Руси хватает. И ваши навыки нам нужны.

Годфрид смотрел на свои руки. Руки, которые сжимали меч с пяти лет. Руки, покрытые шрамами. Ветеран понял, что внутри него не было ни гнева, ни чувства предательства. Честь уступила желанию жить, но не из трусости. Просто пришло горькое, но кристально ясное понимание: их меч использовался не по назначению. Король Эльдар использовал их как щит из гнилого дерева, чтобы спрятаться за их спинами. Светлая Русь же предлагала им стать частью будущего, а не жертвой прошлого.

Несокрушимый медленно поднялся из-за стола. Роланд и Торвальд последовали его примеру.

— Мы не предаём свою честь, Лука, — тихо, но твёрдо произнёс Годфрид, глядя прямо в глаза представителю государя. — Мы просто признаём, что война изменилась. И если Светлой Руси нужны учителя, которые не боятся смотреть в лицо смерти... мы к твоим услугам.

Лука едва заметно улыбнулся, поднимаясь и протягивая руку для рукопожатия.

— Добро пожаловать в новый мир, сэр Годфрид. Уверяю вас, здесь вам скучать не придётся.

Сделка с совестью не принесла облегчения. Она просто выжгла Годфрида дотла, забрав весь гнев, всю ярость, всю боль, что клокотала в нём с того самого момента, как первые стальные «птицы» разорвали небо над Перекрёстком. Сейчас, сидя в глубоком, обитом тёмным бархатом кресле у окна, выходящего на аккуратно выметенный плац форпоста, ветеран чувствовал лишь звенящую пустоту. Тягучую, липкую, как осенняя грязь, но абсолютно холодную.

Горячая ванна и чистое шерстяное бельё, выданное молчаливыми слугами Светлой Руси, казались чужими, почти оскорбительными. Тело, привыкшее к давящей тяжести лат и запаху конского пота, ныло от непривычного уюта. За окном, в неестественно ровном, лишённом мерцания свете электрических фонарей, маршировали солдаты. Их движения были чёткими, слаженными, почти пугающе механическими. Они не орали друг на друга, не спотыкались, не сбивались с шага. Просто шли — ровные, как зубья железного гребня, шеренги. И это зрелище, вместо того чтобы восхищать, вызывало у Эшфорда глухое, тоскливое чувство. Здесь не было места хаосу, который Несокрушимый привык усмирять сталью и криком. Здесь царил абсолютный порядок, и этот порядок был сильнее любого меча.

Роланд, сидевший напротив, нервно вертел в руках пустой серебряный кубок, то и дело сжимая его так, что костяшки пальцев белели. Его лицо, обычно такое живое и насмешливое, теперь напоминало посмертную маску из белого мрамора. Блэквуд не проронил ни слова с того самого момента, как захлопнулась дверь бронированного тягача. Сэр Торвальд, напротив, говорил без умолку, словно боясь, что в тишине его настигнут воспоминания о воронках и обугленных телах. Старый аристократ забрасывал Луку вопросами: об устройстве форпоста, о принципах работы «пойманных молний» в стеклянных колбах, о том, как устроена та самая «железная черепаха». Эмиссар отвечал спокойно, терпеливо, с той пугающей, всезнающей уверенностью, которая бесила Годфрида больше всего, потому что в ней не было ни капли высокомерия — лишь голая констатация фактов.

И вот, наконец, Лука поднялся из-за стола, одёргивая идеально сидящий китель.

— Что ж, господа, — произнёс глава канцелярии, обводя троих рыцарей внимательным взглядом. — Завтра на рассвете мы отправляемся в Заречное. Там вы принесёте присягу, получите новые документы и назначения. Но прежде чем мы расстанемся на ночь, я должен сообщить вам одну важную деталь. Те четыре тысячи воинов, которых вы собрали в «Железный кулак», также будут переведены.

Годфрид медленно повернул голову, и в его серых глазах вспыхнул опасный огонёк:

— Переведены? Куда? В трудовые лагеря? На рудники?

Лука слегка улыбнулся, но в этой улыбке не было ни насмешки, ни злорадства — только усталое понимание:

— Нет, сэр Годфрид. В Заречное. Вместе с вами. Ваш государь оставил бы их гнить в канавах или повесил бы на первых попавшихся деревьях для острастки. Мы так не делаем. Они получат статус пленных, но с правом на труд и достойное содержание. Те, кто проявит себя, смогут, как и вы, перейти на службу Светлой Руси. Вы, как их командиры, будете ответственны за их дисциплину и адаптацию.

Роланд с грохотом поставил кубок на стол, и вино плеснулось через край:

— Ответственны?! Ты слышишь себя, Лука?! Ты предлагаешь нам стать надзирателями в вашей тюрьме? Ты думаешь, что мы, рыцари королевства Эльдара, согласимся управлять своими же людьми, как скотом на бойне?

Торвальд, до этого молчавший, вдруг поднял руку, останавливая вспышку Блэквуда:

— Успокойся, Роланд. Подумай головой, а не уязвлённой гордостью. Если мы откажемся, этих четырёх тысяч человек просто сломают. Разобьют на мелкие группы, разбросают по разным концам империи, и они сгинут. А так... так они останутся вместе. Под нашим присмотром. Это не предательство. Это единственный способ спасти их.

— Спасти? — горько усмехнулся Роланд, откидываясь на спинку стула. — Спасти для чего, Торвальд? Чтобы они рыли канавы для ваших новых хозяев? Чтобы строили дороги, по которым будут ездить их адские колесницы? Это не спасение. Это медленная агония.

Годфрид, до этого хранивший молчание, медленно поднялся с кресла. Фигура ветерана заслонила собой свет из окна, и в комнате стало как будто темнее.

— Хватит, — голос Эшфорда прозвучал тихо, но в нём было столько подавляющей силы, что оба рыцаря мгновенно замолчали. — Мы не будем надзирателями. Мы останемся их командирами. Если эти люди доверили мне свои жизни там, в аду под Перекрёстком, я не брошу их сейчас. Мы пойдём с ними в Заречное. Мы будем следить, чтобы с ними обращались достойно. И если кто-то из светлоградцев посмеет поднять руку на моих солдат, он будет иметь дело со мной.

Лука, до этого молча наблюдавший за спором, одобрительно кивнул:

— Именно такого ответа я и ждал, сэр Годфрид. Ваш «Железный кулак» — это не просто армия. Это семья. И мы не собираемся её разрушать. Завтра на рассвете все четыре тысячи человек погрузятся в транспортные фургоны и железнодорожные составы. Путь до Заречного займёт около двух суток. Вы поедете вместе с ними, но в отдельном вагоне.

Эмиссар направился к двери, но у самого порога остановился и, обернувшись, добавил:

— И ещё одно. В Заречном вас будет ждать генерал Корнелиус, главный комендант крепости. Он... своеобразный человек. Но он ценит профессионалов. И я настоятельно рекомендую вам быть с ним вежливыми. Корнелиус не прощает грубости, но уважает силу.

С этими словами Лука вышел, оставив троих рыцарей наедине с их мыслями и тихим, чуждым жужжанием ламп за окном. Тишина стала почти осязаемой.

— Заречное, — наконец произнёс Роланд, и в его хриплом голосе прозвучала невыносимая горечь. — Ещё месяц назад я мечтал увидеть столицу Эльдара, получить из рук короля грамоту на земли. А теперь поеду в какой-то пограничный форпост, чтобы учить деревенских парней махать мечом и следить, чтобы мои же солдаты не украли лишнюю пайку хлеба.

— Ты хотел сказать, «учить деревенских парней стрелять из их адских арбалетов», — поправил Торвальд, нервно поглаживая подстриженную бороду. — Мечи здесь, кажется, уже не в почёте. Мы — реликвии, Роланд. Экспонаты для их музеев.

— Меч — это не просто кусок заточенного железа, — глухо произнёс Годфрид, и оба рыцаря тут же повернулись к нему. — Это символ. Символ чести, воинского долга, принадлежности к братству. Я не верю, что люди, вооружённые только порохом и этими... машинами, способны понять, что значит смотреть врагу в глаза, чувствуя, как его кровь брызжет на твои руки.

— А мне кажется, — возразил Торвальд, — что они понимают. Просто их честь — в другом. В порядке, в дисциплине, в служении не короне, а государству. Они не хуже нас, Годфрид. Они просто другие.

— Другие, — эхом повторил Несокрушимый, медленно подходя к окну.

Эшфорд смотрел на марширующие шеренги, но видел не их. В памяти, непрошено и ярко, всплыло лицо Алана. Слёзы, смешанные с сажей, дрожь тонких плеч, тяжёлый кошель с золотом, который командир сунул ему в руки прошлой ночью.

Какой жестокой иронией обернулся рассвет. Эшфорд выжил. А значит, где-то там, на восточном тракте, сейчас скитается пятнадцатилетний мальчишка. Мальчишка, который теперь остался совсем один в этом мире. И эта мысль, словно раскалённый гвоздь, пронзила пустоту в груди рыцаря, заставив сердце биться чаще.

Если Несокрушимый умрёт сейчас или сгниёт в трудовом лагере, Алан так и останется сиротой с мешком монет, обречённым пропить их или быть убитым за них в первой же придорожной постоялом дворе. Нет. Эшфорд отправил его прочь, чтобы спасти. И теперь, чтобы это спасение не стало напрасным, Годфрид должен был выжить. Должен был стать кем-то в этом новом, безумном мире, чтобы однажды найти своего оруженосца и снова встать у него за спиной, защищая от ужасов, которые мальчишке ещё предстояло увидеть.

— Знаешь, Роланд, — тихо произнёс Годфрид, не оборачиваясь, — я думал, что умру сегодня. Думал, что это будет хорошая, правильная смерть. В бою, с мечом в руке. А вместо этого я сижу в тёплой комнате, пью их вино и слушаю, как они предлагают мне будущее. И знаете что? Я возьму это будущее.

Блэквуд нахмурился, ставя кубок на стол:

— Ради чего, Годфрид? Ради того, чтобы стать дрессированной собакой на поводке у Светлой Руси?

— Ради того, кто сейчас скачет по восточному тракту, — твёрдо ответил Эшфорд, поворачиваясь к товарищам. В его глазах, всё ещё хранящих отблеск пережитого ужаса, мелькнуло что-то новое. Не просто надежда, а холодная, несгибаемая воля. — Прошлой ночью я отправил своего оруженосца прочь. Дал ему золота и велел забыть о войне. Я думал, что спасаю его от своей смерти. Но раз я жив, значит, я в ответе за него. Если этот мир изменился, если мечи больше не решают исход битв, значит, я должен научиться воевать по-новому. Я должен понять, как устроена эта «железная черепаха», как стреляют их трубы, как работают их молнии.

Торвальд медленно кивнул, а Роланд, впервые за весь вечер, слабо, но искренне усмехнулся:

— Ты неисправим, Несокрушимый. Даже когда сдаёшься, ты умудряешься превратить это в очередное приключение.

— Мы все теперь участники этого приключения, Роланд, — Эшфорд поднял свой кубок.

Три серебряных кубка встретились с глухим, чистым звоном. Этот звук, такой простой и человеческий, разбил стерильную тишину комнаты, словно клятва. Клятва, данная не королю и не государству, а самим себе и тем, кого они оставили в прошлом. Клятва выжить. Клятва понять этот безжалостный новый мир. И клятва идти вперёд, даже если этот путь ведёт в неизвестность, чтобы однажды, в конце дороги, снова встретить тех, кого они спасли.

Рассвет выдался серым и влажным. Туман, густой и липкий, окутывал плац форпоста, скрывая контуры зданий и превращая марширующих солдат в призрачные силуэты. Годфрид, Роланд и Торвальд, облачённые в выданные им серые шерстяные мундиры без знаков различия, стояли на крыльце комендатуры и наблюдали за тем, как их «Железный кулак» грузится в транспорт.

Четыре тысячи воинов, ещё вчера стоявших насмерть против стального чудовища, теперь молча, с угрюмыми лицами, поднимались в крытые фургоны. Никто не протестовал, никто не пытался бежать. Дисциплина, вбитая Несокрушимым, держала их самообладание на высоте, даже сейчас, когда их мир рухнул. Но в глазах людей читалось то самое чувство, которое Годфрид так хорошо знал — смесь отчаяния, растерянности и глубокой надежды на лучшее.

Эшфорд спустился с крыльца и подошёл к ближайшему вагону, где уже толпились его солдаты. Увидев командира, воины мгновенно выпрямились, и в их взглядах вспыхнула искра надежды.

— Сэр Годфрид! — хрипло произнёс один из сержантов, здоровенный детина с перевязанной головой. — Что с нами будет? Нас повесят? Отправят на галеры?

Несокрушимый обвёл взглядом своих людей. Десятки лиц, знакомых и чужих, но все они смотрели на него с доверием, которое он не имел права предать.

— Нет, — твёрдо ответил ветеран. — Нас везут в Заречное. Это крепость на границе Светлой Руси. Там мы будем отрабатывать свою свободу. Нам дадут работу, еду, крышу над головой. И я буду с вами. Я не брошу ни одного из вас, клянусь своим мечом.

По рядам прошёл одобрительный гул. Кто-то кивнул, кто-то облегчённо выдохнул. Сержант, криво усмехнувшись, пробормотал:

— Ну, раз вы с нами, сэр, значит, не всё так плохо. Мы привыкли к дерьму, главное, чтобы командиры не менялись.

Годфрид положил тяжёлую ладонь на плечо солдата:

— Это я вам обещаю. Забирайтесь в эти машины и постарайтесь отдохнуть. Дорога будет долгой.

Ветеран вернулся к Роланду и Торвальду, которые уже поднимались в отдельный, более комфортабельный вагон, предназначенный для офицеров. Блэквуд, глядя на удаляющиеся фигуры солдат, мрачно произнёс:

— Они верят тебе, Годфрид. Верят, что ты их спасёшь.

Эшфорд, занимая место у окна, ответил спокойно:

- И это пожалуй одно из главных обстоятельств почему я до сих пор жив. -

Дорога до Заречного заняла почти двое суток. Поезд, урча мощным двигателем, мчал их через бескрайние равнины, покрытые жнивьем и редкими перелесками. Годфрид, Роланд и Торвальд большую часть пути молчали, глядя в окна на проплывающие пейзажи. Светлая Русь была другой — не такой, как королевство Эльдара. Здесь не было заброшенных деревень и нищих крестьян, копошащихся в грязи. Поля были ухоженными, дороги — ровными, а редкие поселения, мелькавшие за окном, выглядели крепкими и зажиточными.

На вторые сутки, под вечер, караван начал замедлять ход, и в окне показались массивные стены Заречного. Крепость впечатляла. Высокие, идеально ровные стены из серого бетона, увенчанные зубцами и сторожевыми вышками, окружали огромный плац, казармы, склады и жилые кварталы. Над центральным зданием развевался флаг Светлой Руси — золотой круг с расходящимися лучами на белом фоне.

Когда рыцари вышли из вагона, их уже ждали. На перроне стоял строй солдат в безупречной форме, а чуть в стороне, скрестив руки на груди, возвышался человек, чья фигура сразу приковала внимание.

Генерал Корнелиус был огромен. Даже по меркам рыцарей, привыкших к рослым воинам, комендант казался гигантом. Широкие плечи, мощная шея, лицо, изрезанное шрамами, словно старая карта битв. Седые волосы были коротко острижены, а в холодных, стального цвета глазах читался тот самый безжалостный расчёт, который свойственен людям, прошедшим через горнило десятков кампаний. На груди генерала красовались многочисленные медали и ордена, но носил он их небрежно, словно это были не награды, а простые безделушки.

Корнелиус шагнул вперёд, и его тяжёлые сапоги гулко ударили по деревянному настилу перрона. Остановившись в нескольких шагах от троих рыцарей, комендант окинул их оценивающим взглядом, задержавшись на Годфриде.

— Сэр Годфрид Несокрушимый, — произнёс генерал низким, рокочущим голосом, от которого вибрировала грудная клетка. — Сэр Роланд Блэквуд. Сэр Торвальд. Добро пожаловать в Заречное.

Эшфорд, сохраняя внешнее спокойствие, слегка кивнул:

— Генерал Корнелиус, как я понимаю? Лука упоминал ваше имя.

Корнелиус усмехнулся, и эта усмешка была больше похожа на оскал волка:

— Лука много чего болтает. Но я здесь не для светских бесед. Вы — мои новые подопечные. Четыре тысячи человек, которых мне предстоит разместить, накормить и найти им работу. Это головная боль, которая мне не то что бы нужна. Но раз уж вы оказались на моей территории, я постараюсь сделать вашу жизнь и жизни ваших людей, максимально плодотворной. Ясно?

Роланд, не выдержав, шагнул вперёд:

—Мы — рыцари королевства Эльдара, и мы согласились на предложение Луки. Но если вы думаете, что мы будем...

Корнелиус, с пугающей для своего размера скоростью, сделал шаг вперёд и оказался лицом к лицу с Блэквудом. Генерал был на голову выше Роланда, и его тень полностью накрыла рыцаря.

— Послушай меня, мальчик, — тихо, но с угрозой произнёс комендант. — Твоё королевство мертво. Твой король бежал, бросив вас умирать. Ты сейчас стоишь здесь только потому, что государь Алексей решил дать тебе шанс. Шанс, который ты не заслужил. Так что будь любезен, прояви уважение к государю, пока я не решил, что ты слишком не благонадёжен в моих глазах.

Роланд побледнел, но не отступил, сжав кулаки. Годфрид, видя, что ситуация накаляется, шагнул вперёд, встав между генералом и своим товарищем.

— Достаточно, — голос Эшфорда прозвучал ровно, но в нём была сталь. — Роланд — мой человек, и если у вас есть претензии к нему, вы высказываете их мне. Мы пришли сюда не для того, чтобы мериться силами, генерал. Мы пришли, чтобы выполнить условия договора. Так что давайте без лишних угроз.

Корнелиус долго смотрел на Годфрида, словно оценивая его. Затем, неожиданно, расхохотался — громко, раскатисто, так что солдаты на перроне вздрогнули.

— Ха! А ты с характером, Несокрушимый! — генерал хлопнул Эшфорда по плечу так, что тот едва устоял на ногах. — Это хорошо. Мне нравятся люди с характером. С ними интереснее работать. Ладно, хватит мериться взглядом. Пойдёмте в комендатуру. Обсудим детали.

Генерал развернулся и зашагал к массивному зданию из серого камня, и троица рыцарей, переглянувшись, последовала за ним. Внутри комендатуры их ждал просторный кабинет, заставленный картами, чертежами и моделями какой-то техники. Корнелиус жестом указал на стулья и сам опустился в огромное кожаное кресло за массивным дубовым столом.

— Итак, — начал генерал, сцепив пальцы в замок. — Четыре тысячи человек. Это много. Очень много. У меня нет лишних казарм, нет лишней еды, нет лишней работы. Но есть решение. Впрочем возможно вы уже и так всё поняли. Вам придётся принять участие в своём благоустройстве на этих землях.

Ваши четыре тысячи воинов тоже будут работать. Строить, копать, таскать. Таким образом у вас появиться шанс. Шанс доказать свою лояльность.

Роланд, всё ещё кипящий от стычки на перроне, мрачно произнёс:

— И какова цена этого «шанса», генерал? Что мы должны сделать, чтобы доказать свою лояльность? Пойти и убить своих бывших соратников?

Корнелиус усмехнулся:

— Не торопись, Блэквуд. Никто не просит от вас невозможного. Ваша задача проще. Вы должны привести присягу. Не мне, не государю, а Светлой Руси. Клятва защищать её границы, соблюдать её законы, служить ей верой и правдой. После этого вы получите статус воинов Светлой Руси, жалование, жильё. И, самое главное, право жить на всей территории федерации.

Годфрид, до этого слушавший молча, наконец заговорил:

— А если мы откажемся?

Генерал посмотрел на Эшфорда долгим, тяжёлым взглядом:

— Тогда вы и ваши четыре тысячи человек отправитесь в трудовые лагеря на север. Рубить лес, строить дороги. Условия там... не самые комфортные. Многие не выдерживают и умирают в первую же зиму. Выбор за вами, Несокрушимый.

В кабинете повисла тишина. Годфрид чувствовал на себе взгляды Роланда и Торвальда, чувствовал тяжесть решения, которое ему предстояло принять. Четыре тысячи жизней. Четыре тысячи человек, которые доверились ему, пошли за ним в ад, а теперь ждали, что он снова их спасёт.

Несокрушимый медленно поднялся со стула, выпрямился во весь свой немалый рост и посмотрел Корнелиусу прямо в глаза:

— Мы принесём присягу, генерал. Но я требую гарантий. Гарантий, что с моими людьми будут обращаться достойно. Если вы согласны, мы начинаем завтра.

Корнелиус, не моргнув, протянул руку:

— Согласен. Добро пожаловать в армию Светлой Руси, сэр Годфрид. Уверен, мы сработаемся.

Эшфорд, после секундного колебания, пожал руку генерала. Рукопожатие было крепким, почти болезненным, но в нём чувствовалось уважение. Роланд и Торвальд последовали примеру командира, и в этот момент, в кабинете коменданта Заречного, была заключена сделка, которая изменит судьбы тысяч людей.

Когда рыцари вышли из комендатуры, на улице уже стемнело, и над крепостью зажглись электрические фонари, заливая плац ровным, неестественным светом. Годфрид остановился, глядя на марширующие шеренги солдат, и впервые за долгое время почувствовал не пустоту, а странное, горькое удовлетворение. Они выжили. Они сохранили своих людей. И теперь у них был шанс — призрачный, но всё же шанс — найти своё место в этом новом, безумном мире.

Глава 10

Восточный тракт.Ночь после того, как Алан покинул лагерь.

Алан гнал клячу во весь опор, не разбирая дороги.

Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках и лбу тонкие, саднящие полосы, но парень не замечал боли. Слёзы, мешавшиеся с дорожной пылью, застилали глаза мутной пеленой, и луна — единственный источник света в этой кромешной, удушающей тьме — казалась размытым, дрожащим пятном. Где-то позади, в долине, которую он покинул час назад, ещё догорали костры, и их тусклое, багровое зарево окрашивало горизонт в цвета запёкшейся крови.

Он не оборачивался. Не мог. Каждый раз, когда парень представлял себе лицо сэра Годфрида — суровое, с глубокими морщинами у глаз и седой щетиной на подбородке, — в груди что-то сжималось с такой силой, что становилось трудно дышать. Старый рыцарь остался там. Остался, чтобы умереть. И Алан, его оруженосец, его верный слуга, бросил его в самый страшный момент.

«Нет, — поправил он себя, сжимая поводья до боли в пальцах. — Не бросил. Он сам меня отослал. Он приказал. Я выполняю приказ».

Но от этих мыслей легче не становилось. Наоборот — они жгли изнутри, словно раскалённые угли, засунутые под рубаху. Парень помнил каждое слово, сказанное рыцарем. Помнил тяжёлый кошель с золотом, который Эшфорд сунул ему в руки. Помнил, как дрогнул голос старого воина, когда тот произнёс: «Кто-то должен выжить. Кто-то должен помнить». И ещё он помнил последний взгляд — долгий, тяжёлый, в котором читалось что-то, похожее на отцовскую нежность. Несокрушимый никогда не говорил о своих чувствах, никогда не обнимал, не хвалил, но в этом взгляде было всё. И прощание. И благословение. И надежда.

Алан всхлипнул и, не в силах больше сдерживаться, закричал — громко, отчаянно, в тёмное небо, в равнодушные звёзды, в проклятую судьбу, которая забрала у него всё. Крик заметался над верхушками деревьев, вспугнул какую-то ночную птицу и затих, поглощённый густым, влажным воздухом. Никто не ответил. Только кляча всхрапнула, прядая ушами, но не сбавила шага.

Сколько времени прошло с тех пор, как он покинул лагерь? Час? Два? Алан не знал. Время перестало существовать. Была только дорога — узкая, извилистая, залитая призрачным лунным светом, — и стук копыт, и ветер, и бесконечная, разрастающаяся внутри пустота. Парень не думал о том, куда едет. Он знал только одно: нужно добраться до «Пьяной Вороны», найти Марту, передать ей золото и слова сэра Годфрида. А потом... что будет потом, он не представлял. Может быть, вернуться? Может быть, разыскать тело своего командира и похоронить как подобает? Или просто лечь рядом и умереть, потому что жить без старого рыцаря казалось бессмысленным?

Луна скрылась за облаками. Тьма сгустилась до такой степени, что Алан перестал различать дорогу. Кляча, и без того измученная долгой скачкой, начала спотыкаться. Парень с трудом удерживался в седле, судорожно вцепившись в луку. Ветки деревьев, растущих вдоль тракта, сливались в сплошную чёрную стену. Он ехал почти вслепую, доверившись чутью лошади, и молился — не богам, не духам, а кому-то, кто, может быть, ещё слышал его в этой глуши.

А потом случилось то, чего Алан боялся больше всего.

Кляча, споткнувшись о невидимый в темноте корень, всхрапнула, завалилась на бок и, не в силах удержать равновесие на крутом, осыпающемся склоне, покатилась кубарем вниз. Мир перевернулся. Ветки хлестнули по лицу с такой силой, что из глаз посыпались искры. Рот наполнился землёй и прелой листвой. Алан даже не успел закричать — только инстинктивно сгруппировался, прижимая руки к груди и втягивая голову в плечи, как учил когда-то старый сержант в лагере. Тело ударилось о землю, подпрыгнуло, снова ударилось, покатилось дальше. Перед глазами мелькали обрывки неба, чёрные силуэты деревьев, собственная рука, сжимающая повод.

А потом был удар. Резкий, хрусткий, отозвавшийся острой болью в правой лодыжке. Парень взвыл и, наконец, замер, врезавшись спиной во что-то твёрдое — то ли в ствол поваленного дерева, то ли в крупный валун. Дыхание перехватило. В ушах звенело.

Несколько минут Алан лежал неподвижно, пытаясь понять, жив ли он вообще. Боль в ноге пульсировала — не острая, не кинжальная, а тупая, ноющая, разрастающаяся с каждым ударом сердца. Попробовал пошевелить пальцами ног — получилось. Уже хорошо. Попробовал приподняться, опираясь на локти. Голова закружилась, но сознания парень не потерял. Он был жив. Покалечен, оглушён, но жив.

Рядом, в нескольких шагах, билась кляча. Её хриплое, надсадное ржание разрезало тишину ночи, и в этом звуке было столько боли и ужаса, что Алан, забыв о собственной ноге, пополз к ней, цепляясь за траву и корни.

— Тише, девочка, тише... — шептал он, хотя сам не верил своим словам.

Лошадь попыталась подняться, но передние ноги её подломились, и она снова рухнула на бок, тяжело дыша и кося на Алана огромным, полным страдания глазом. Парень подполз ближе, вытянул руку, коснулся её шеи. Шерсть была горячей и мокрой от пота. Он провёл ладонью по боку лошади и нащупал перелом. Рёбра проткнули шкуру изнутри, и кровь, тёмная и липкая, толчками вытекала на примятую траву.

— Нет... — выдохнул парень. — Нет, нет, нет...

Он знал, что это значит. Знал так же точно, как знал, что солнце встаёт на востоке. Кляча не выживет. Она будет мучиться, возможно, до самого утра, пока не истечёт кровью или не умрёт от болевого шока. Единственное, что он мог для неё сделать, — прекратить эти мучения. Быстро, без боли, одним точным выстрелом.

Руки Алана дрожали, когда он снимал с седла арбалет. Маленький, лёгкий, с коротким ложем и простым спусковым механизмом — оружие оруженосца, а не рыцаря. Парень взвёл тетиву, вложил болт, проверил, ровно ли тот лежит в направляющем жёлобе. Каждое движение давалось с трудом, но он заставлял себя не думать. Не думать о том, что делает. Не думать о том, что эта лошадь — его единственный спутник, его транспорт, его шанс добраться до Марты.

Он подполз ближе. Кляча смотрела на него, и в её глазах, огромных, влажных, читалось что-то, похожее на понимание. Словно она знала, что сейчас произойдёт, и не винила его.

— Прости, — прошептал Алан, и слёзы снова потекли по его щекам. — Прости меня.

Осторожно, стараясь не причинить лишней боли, он упёр ствол арбалета в глаз лошади. Та не дёрнулась. Только ресницы дрогнули — длинные, пушистые, как у всех лошадей, — и на мгновение парню показалось, что кляча хочет что-то сказать ему. Попрощаться.

Он нажал на спуск.

Тетива щёлкнула — коротко, сухо, почти буднично. Болт вошёл точно в цель. Лошадь дёрнулась, вытянула ноги и замерла. Тишина, наступившая после этого, была такой глубокой и всеобъемлющей, что Алан слышал только биение собственного сердца да шум крови в ушах.

Сколько времени он просидел так, обнимая мёртвую лошадь за шею? Минуту? Час? Парень не знал. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки. Внутри, там, где ещё недавно клокотала боль и отчаяние, теперь разливалась холодная, почти спокойная пустота.

Нужно было что-то делать. Собраться. Выжить. Выполнить последний приказ.

Алан заставил себя подняться. Нога — правая лодыжка, та самая, что подвернулась при падении, — тут же отозвалась вспышкой боли, и парень, охнув, опустился на колени. Осторожно, стараясь не делать резких движений, он ощупал ногу сквозь штанину. Опухоль уже начала расползаться, но кость, кажется, была цела. Вывих. Или сильное растяжение. Идти можно, но каждый шаг будет стоить усилий.

Алан огляделся. Место, куда он упал, представляло собой неглубокую лощину между двумя пологими холмами. Где-то рядом журчал ручей — его тихое, убаюкивающее журчание доносилось слева, из зарослей ивняка. Деревья, высокие сосны и редкие дубы, обступали лощину со всех сторон, создавая подобие естественного укрытия. Неподалёку валялся ствол поваленного бурей дерева — толстый, поросший мхом, источенный жучками. Не самое лучшее место для ночлега, но выбирать не приходилось.

Первым делом он занялся костром. Огонь — это жизнь. Так говорил старый сержант в лагере, и Алан, как ни странно, запомнил эти слова лучше, чем сотни других уроков. Огонь — это тепло, это свет, это защита от диких зверей. Если не развести огонь, он может не дожить до рассвета.

Собирать хворост в темноте, с больной ногой, было сущим мучением. Парень ползал на четвереньках, ощупывая землю руками, натыкался на камни и корни, чертыхался сквозь зубы, но не сдавался. Вскоре в центре небольшой, расчищенной от травы площадки выросла горка сухих веток. Сверху Алан набросал мха и бересты, сорванной с ближайшей берёзы. Затем достал огниво — маленькое, походное, подаренное всё тем же сержантом, — и принялся высекать искру.

Руки дрожали. То ли от холода, то ли от пережитого потрясения, то ли от того и другого вместе. Искры падали на трут, гасли, снова падали, снова гасли. Парень пробовал снова и снова, стиснув зубы до скрежета, пока наконец маленький, робкий язычок пламени не лизнул бересту. Алан подул — осторожно, бережно, как дуют на рану, — и огонь, словно благодарный зверёк, принялся пожирать предложенную пищу, разгораясь всё ярче и увереннее.

Теперь — вода. Парень доковылял до ручья, ориентируясь на слух, и опустился на колени у самой кромки. Вода была ледяной, пахла прелыми листьями и лесной свежестью. Алан напился, пригоршня за пригоршней, чувствуя, как холодная влага прогоняет остатки липкой, сонной одури. Затем умылся, смывая с лица грязь, кровь и слёзы. Потом, превозмогая боль, стянул сапог с пострадавшей ноги. Лодыжка распухла так, что кожа натянулась до блеска, и каждое прикосновение отдавалось тупой, ноющей болью. Опустил ногу в ручей. Холод сковал сустав, и боль на время отступила. Алан сидел так, глядя на тёмную воду, и думал.

Он думал о том, что, возможно, прямо сейчас, в нескольких часах езды отсюда, сэр Годфрид стоит перед вражеским танком. Что, возможно, старый рыцарь уже мёртв. Что его последние слова — «Кто-то должен выжить. Кто-то должен помнить» — были обращены именно к нему. И что теперь, когда лошадь мертва, а нога не позволяет идти быстро, шансы выполнить поручение тают с каждым часом.

Нет. Он не будет думать об этом.

Алан заставил себя подняться. Нога, прихваченная холодом, онемела и почти не болела. Парень, прихрамывая, вернулся к костру и, достав из-за пояса охотничий нож — узкий, острый, с костяной ручкой, — направился к туше мёртвой лошади.

Это была самая тяжёлая часть ночи. Он отрезал несколько длинных полос мяса с бедра — там, где мышцы были мягче и нежнее. Руки были в крови по локоть, и запах — сладковатый, железистый, тошнотворный — вызывал рвотные позывы. Но парень продолжал. Мясо — это еда. Еда — это жизнь. Жизнь — это шанс выполнить приказ.

Нарезав мясо тонкими ломтями, Алан насадил их на заострённую ветку и, соорудив над костром нехитрый вертел из двух рогатин и перекладины, принялся жарить. Аромат, поплывший над поляной, был таким густым и манящим, что желудок предательски заурчал. Алан не ел с самого утра, и теперь голод, до этого приглушённый стрессом, напомнил о себе с удвоенной силой. Он съел первый кусок почти сырым, обжигая пальцы и губы, и лишь потом, утолив первый, самый острый голод, позволил себе есть медленнее, смакуя каждый глоток.

Мясо было жёстким, волокнистым, с горьковатым привкусом, но Алану оно казалось лучшей едой в его жизни. Потому что это была не просто еда. Это была жертва. Жертва, которую принесла его лошадь, чтобы он мог жить. И он не имел права обесценить эту жертву, бросив мясо гнить на костях.

Поев, парень занялся шалашом. Сил оставалось мало, нога снова начала ныть, но он знал: спать под открытым небом, даже у костра, нельзя. Ночной ветер, роса, случайный дождь — всё это может стать причиной болезни, а болезнь в его положении равносильна смерти. Поэтому Алан, превозмогая усталость, натаскал к костру охапку лапника, наломал толстых веток и соорудил некое подобие навеса, прислонив жерди к стволу поваленного дерева. Сверху набросал ещё мха и папоротника, чтобы вода, если вдруг пойдёт дождь, не залила его убежище. Получилось неказисто, но для одной ночи — сойдёт.

Он забрался внутрь, завернулся в пропахший конским потом плащ, подаренный когда-то старым сержантом, и уставился на огонь. Языки пламени плясали, выбрасывая в небо снопы искр, и в их причудливых очертаниях парню чудились лица. Вот старый сержант, усатый и суровый, кивает ему, одобряя. Вот Марта, рыжеволосая, смеётся и машет рукой. А вот сэр Годфрид...

Алан зажмурился, прогоняя видение. Нельзя. Нельзя думать о нём. Иначе он не выдержит, сорвётся, побежит обратно — пешком, на больной ноге, без оружия и припасов, — и погибнет в первом же овраге. И тогда всё будет напрасно. И смерть клячи, и этот костёр, и этот шалаш — всё будет напрасно.

Он лежал, глядя на звёзды сквозь прорехи в лапнике, и впервые за эту бесконечную ночь позволил себе просто быть. Просто дышать. Просто слушать, как потрескивает костёр, как ухает вдалеке сова, как шуршит в траве какой-то мелкий ночной зверёк. Мир, который ещё час назад казался враждебным и безжалостным, вдруг стал... терпимым. Не добрым, нет. Но терпимым. Словно сама природа, видя его страдания, решила дать ему короткую передышку.

Боль в ноге пульсировала в такт сердцебиению, то затихая, то накатывая новой волной. Алан попытался пошевелить пальцами — получилось, но каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью где-то в глубине сустава. Он знал, что к утру лодыжка распухнет ещё сильнее, что идти будет почти невозможно, что ему понадобится опора — палка, ветка, что угодно, — чтобы хотя бы ковылять. Но это всё — завтра. Утром. А сейчас нужно было спать.

Сон приходил медленно, неохотно, словно боялся потревожить измученного путника. Алан то проваливался в тяжёлое, липкое забытьё, то снова выныривал, вздрагивая от каждого шороха. Ему снился сэр Годфрид. Старый рыцарь стоял перед танком — огромный, несокрушимый, с мечом в руке, — и смеялся. Смеялся так, как смеялся когда-то в «Пьяной Вороне», запрокинув голову, и этот смех, раскатистый и заразительный, разносился над полем боя, заглушая грохот пушек. А потом вдруг тишина. И танка нет. И рыцаря нет. Только чёрная, выжженная земля и запах гари.

Парень проснулся в холодном поту, судорожно хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Костёр почти погас, только алые угли ещё мерцали в темноте, словно глаза какого-то неведомого зверя. Алан подбросил веток, раздул пламя и долго сидел, обхватив колени руками, глядя на возрождающийся огонь. «Я выполню приказ, — мысленно повторял он, словно молитву. — Я найду Марту. Я передам золото. Я выживу. Назло всему. Назло этой проклятой войне, назло этому проклятому миру, назло самой смерти. Я выживу, потому что так велел сэр Годфрид. И я не посмею ослушаться».

Когда первые проблески зари окрасили небо на востоке в нежно-розовые тона, Алан уже не спал. Он сидел у костра, жуя остатки вчерашнего мяса, и смотрел, как рассеивается туман над лощиной. Нога распухла ещё сильнее, и каждый шаг отдавался болью во всём теле. Но парень знал: нужно идти. Нужно добраться до тракта, найти попутную телегу, сделать всё, что угодно, но попасть в «Пьяную Ворону». Потому что там его ждала Марта. Потому что в его карманах звенело золото, которое нужно передать. И потому что сэр Годфрид, даже мёртвый, не отпустит его, пока последняя воля будет исполнена.

Алан поднялся, опираясь на палку, которую вырезал из толстой ветки, и, прихрамывая, зашагал на восток. Следы от слёз на его щеках давно высохли. В глазах больше не было страха. Только решимость. Та самая, которую вбивал в своих воинов старый Несокрушимый. И которая теперь навсегда поселилась в сердце его оруженосца.

Глава 11

Утро уже полностью вступило в свои права. Солнце, поднявшееся над верхушками сосен, заливало лес золотистым светом, и в его лучах даже самые обыденные вещи — капли росы на паутине, замшелый пень, лужица с дождевой водой — казались наполненными какой-то особой, хрупкой красотой. Туман, ещё недавно густой и плотный, почти рассеялся, оставив после себя лишь лёгкую, едва заметную дымку, которая стелилась над землёй и цеплялась за нижние ветки кустов. Птицы, пересвистываясь в кронах, вели свои бесконечные, беззаботные споры, и их звонкие трели разносились по лесу, смешиваясь с шумом ветра и шелестом листвы.

Алан шёл медленно. Каждый шаг давался с трудом, и парень, то и дело морщась от боли, переносил вес тела на костыль, почти повисая на нём. Повреждённая лодыжка, распухшая за ночь до размеров гусиного яйца, пульсировала тупой, ноющей болью, которая то затихала, становясь почти терпимой, то накатывала с новой силой, заставляя стискивать зубы и до хруста сжимать грубую кору самодельной опоры. Но он не останавливался. Не мог. Где-то там, впереди, лежал тракт, а за ним — «Пьяная Ворона», Марта и последняя воля человека, которого он любил больше всех на свете. И Алан был намерен исполнить эту волю во что бы то ни стало. Чего бы это ни стоило. Даже если придётся ползти.

Лес вокруг стоял смешанный — сосны вперемежку с дубами, кое-где берёзы, густой подлесок из орешника и молодого осинника. Под ногами хлюпала влажная после ночной росы земля, и на ней, словно на глиняной табличке, отпечатывались глубокие, неровные следы — один от сапога, другой, рядом, круглая вмятина от костыля. Алан заметил это краем сознания, но не придал значения. Мало ли кто может выследить его в этой глуши? Волки? Так волки, наверное, уже далеко. Нашли себе другую добычу. А может, и вовсе не волки это были, а просто бродячие псы. Парень убеждал себя в этом, хотя где-то глубоко внутри, под спудом усталости и боли, уже зрело смутное, тревожное предчувствие. То самое, которое редко обманывает.

Он отошёл от места ночлега примерно на триста метров, когда услышал это.

Вой.

Первый звук был тонким, почти жалобным, и Алан поначалу принял его за крик какой-то птицы. Мало ли какие птицы водятся в этих лесах? Может, сова? Может, ястреб? Но следом раздался второй — более низкий, протяжный, — и парень замер, вцепившись в костыль так, что побелели костяшки. Вой доносился оттуда, откуда он только что ушёл. Из той самой лощины, где осталась лежать его мёртвая кляча.

А потом послышался хруст.

Этот звук невозможно было спутать ни с чем. Хруст костей. Грубый, отчётливый, он прокатился по лесу, и парень, похолодев, представил себе, как острые, словно ножи, зубы вгрызаются в конскую плоть, как трещат рёбра, как рвутся сухожилия, как алые капли падают на примятую траву. Волки нашли лошадь. Волки рвали её на части, и от этих звуков, доносившихся так близко, кровь стыла в жилах.

«Они насытятся и уйдут, — попытался успокоить себя Алан. — Наедятся падалью и уйдут. Им незачем охотиться на меня. У них теперь полно мяса».

Но даже произнося эти слова мысленно, он не верил в них. Потому что знал: волки — не падальщики. Волки — охотники. И если они почуют лёгкую добычу, они пойдут за ней. А он, со своей больной ногой, со своим костылём, со своим детским арбалетом, был самой лёгкой добычей, какую только можно представить.

Парень прибавил шаг. Вернее, попытался. Костыль глубоко уходил в рыхлую землю, и каждый раз, выдёргивая его, Алан тратил драгоценные секунды. Лодыжка ныла всё сильнее, но он почти не замечал этого. Теперь им владел страх — не тот липкий, парализующий ужас, что накрыл его ночью, а холодный, отрезвляющий, заставляющий двигаться вперёд во что бы то ни стало. Он шёл, прихрамывая, и с каждым шагом звуки позади становились всё тише, всё глуше, пока не стихли совсем. Лес снова наполнился обычными звуками — пением птиц, шелестом листвы, стуком дятла где-то вдалеке. И Алан, прислушиваясь к этой мирной симфонии, начал понемногу успокаиваться. Может, и правда обойдётся? Может, волки наелись и ушли?

Прошло минут двадцать. Солнце поднялось ещё выше, и теперь его лучи, пробиваясь сквозь листву, падали на землю золотистыми пятнами. В лесу стало теплее, и от влажной земли начал подниматься лёгкий пар. Алан, утомлённый долгой ходьбой, остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прислонился спиной к стволу старой сосны, вытер пот со лба, поправил арбалет на плече. Нога болела невыносимо. Хотелось сесть, вытянуть больную конечность, дать ей отдых. Но он знал: если сядет, то потом уже не встанет. Поэтому нужно было идти. Идти, пока хватает сил.

И тут он услышал это снова.

Только теперь звук был другим. Не вой. Не хруст костей. А дробный, неровный стук — словно кто-то бежал, ломая ветки и разбрасывая сухие листья. Стук этот доносился оттуда же, откуда полчаса назад раздавался вой, и с каждой секундой он становился всё ближе, всё отчётливее. Волки. Они шли по его следу.

Алан побежал.

Это было не бегство в привычном смысле — скорее, отчаянное, неуклюжее ковыляние, при котором каждый второй шаг отдавался вспышкой боли в повреждённой ноге. Костыль парень бросил — без него было труднее, но быстрее. Ветки хлестали по лицу, оставляя на щеках алые полосы. Корни, словно живые, хватали за сапоги, пытаясь опрокинуть, свалить, отдать на растерзание преследователям. Один раз Алан споткнулся, упал на колени, ободрал ладони о камни, но тут же вскочил, даже не заметив боли, и снова побежал, припадая на правую ногу, как подстреленный зверь. Арбалет колотил по спине, мешочек с золотом бился о бедро, но он не обращал внимания. Только одно имело значение: найти дерево. Высокое, крепкое, с низкими ветвями, на которые можно забраться. Потому что на земле он был обречён.

Лес вокруг него превратился в размытую зелёную полосу. Мелькали стволы деревьев, кусты, овраги, ручьи. Алан перепрыгнул через поваленный ствол, едва не упав, и побежал дальше, хрипло дыша и вытирая рукавом пот, заливавший глаза. Стук лап позади становился всё громче, всё ближе. Парень уже различал не только хруст веток, но и тяжёлое, частое дыхание зверей, их глухое, утробное рычание. Они нагоняли его, и с каждой секундой расстояние между ними сокращалось.

Дерево. Вон оно. Старый дуб с толстыми, узловатыми ветвями, начинавшимися достаточно низко от земли. Если забраться на него, волки не достанут. По крайней мере, не сразу. А там — арбалет, четыре болта. Может быть, удастся отбиться.

Алан добежал до дуба, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветку, рывком подтянулся. Мышцы на руках, ослабленные голодом и усталостью, протестующе заныли, в глазах на мгновение потемнело. Сапоги скользнули по коре, и парень повис, беспомощно болтаясь в воздухе, чувствуя, как силы покидают его. Но тут же, собрав всю волю в кулак, закинул ногу на ветку, перевалился и, хватаясь за соседние сучья, полез выше. Кора крошилась под пальцами, труха сыпалась в глаза, сухие ветки ломались под руками, но Алан лез и лез, не останавливаясь, пока не добрался до широкой развилки — того самого места, где можно было сидеть, не боясь упасть.

Он прижался спиной к стволу, переводя дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый вдох давался с трудом, словно воздух был наполнен не кислородом, а расплавленным свинцом. Нога, повреждённая при падении, теперь болела так, что парень едва сдерживал стон. Но он заставил себя сосредоточиться. Отстегнул арбалет, взвёл тетиву. Руки дрожали — то ли от напряжения, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Вложил болт в направляющий жёлоб, проверил, ровно ли тот лёг. Глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь. И стал ждать.

Волки вышли из-за деревьев почти бесшумно.

Двое. Молодые, угловатые, с ещё по-щенячьи непропорционально большими лапами и острыми, любопытными мордами. Один — покрупнее, с тёмной, почти чёрной шерстью на загривке и светлыми, янтарными глазами, в которых горел хищный, голодный огонь. Второй — серый, поджарый, с нервно подрагивающими ушами и хвостом, опущенным почти до земли. Они двигались неуверенно, то и дело принюхиваясь и переглядываясь, словно спрашивая друг у друга совета. Это была их первая охота — Алан понял это сразу. Опытные, матёрые волки не стали бы так шуметь, не стали бы выходить на открытое место, не оценив сначала обстановку. Эти же, напротив, вели себя как дети, впервые отпущенные без присмотра, и в их движениях читалась не столько свирепость, сколько неуклюжая, почти комичная самоуверенность. Они ещё не знали, что двуногая дичь может быть опасной. Не знали, что загнанная в угол жертва способна сопротивляться. Но они учились быстро. Очень быстро.

Чёрный, заметив Алана на дереве, остановился и, задрав морду, уставился на него. В его глазах, янтарных и немигающих, читался не только голод, но и любопытство. Он никогда раньше не видел двуногую добычу, забившуюся на дерево, и не знал, что с ней делать. Его пасть приоткрылась, и парень увидел желтоватые клыки — острые, влажные, с налипшими на них ошмётками конской плоти. Серый, державшийся чуть поодаль, заскулил — тонко, нетерпеливо, словно спрашивая: «Ну что? Чего ты ждёшь? Давай достанем его!».

И тут Алан вспомнил. Вспомнил старого сержанта — того самого, усатого, вечно недовольного, который учил его ухаживать за оружием. «Смазывай ложе, парень, — говорил он, — и держи тетиву сухой. Арбалет — он как женщина: если за ним не ухаживать, подведёт в самый неподходящий момент». И ещё он вспомнил сэра Годфрида. Его голос, низкий, с хрипотцой, звучал в ушах так отчётливо, словно старый рыцарь стоял рядом. «Целься не в голову, не в грудь. Целься в то место, куда зверь повернётся к тебе, когда оскалится. В пасть. Это единственное место, куда можно попасть наверняка, если стреляешь сверху вниз».

Алан вскинул арбалет. Руки дрожали, но теперь эта дрожь была иной — не от страха, а от холодной, сжатой в кулак ярости. Ярости на этих тварей, которые сначала сожрали его лошадь, а теперь хотят сожрать и его. Ярости на судьбу, которая забрала у него всё. Ярости на самого себя — за то, что он, жалкий мальчишка, оказался недостаточно силён, чтобы умереть рядом со своим командиром.

Чёрный волк, словно почувствовав эту ярость, оскалился. Его морда сморщилась, обнажая дёсны, и в этот самый миг — в тот самый миг, когда пасть раскрылась, явив миру желтоватые клыки и розовый, влажный язык, — Алан нажал на спуск.

Тетива щёлкнула — коротко, сухо, почти буднично. Болт, сорвавшись с ложа, устремился вниз и вошёл точно в раскрытую пасть — в то самое место, где мелькали жёлтые клыки и розовый язык. Зверь взвизгнул. Это был не вой, не рык, а именно визг — пронзительный, жалобный, полный боли и ужаса. Болт, пробив нёбо и застряв где-то глубоко в глотке, не убил его сразу, но заставил забыть обо всём на свете. Чёрный закружился на месте, мотая окровавленной мордой и разбрызгивая алые капли по траве и стволам деревьев. Его вой — тонкий, захлёбывающийся — разорвал тишину леса, и в этом вое было всё: боль, страх, унижение. Потом, поджав хвост и припадая на передние лапы, волк бросился прочь, ломая кусты и оставляя за собой кровавый след.

Серый замер. Он смотрел на то место, где только что стоял его собрат, и в его янтарных глазах, ещё минуту назад горевших голодом и азартом, теперь читалось сомнение. Этот двуногий оказался не таким уж мягкотелым. От него пахло кровью — но не его собственной кровью, а кровью их собрата. От него исходила опасность. И молодой волк, в чью картину мира только начинали вписываться законы охоты, принял единственно верное решение. Он попятился, не сводя глаз с Алана, потом развернулся и, поджав хвост, скрылся в зарослях. Через минуту его вой — далёкий, тоскливый — раздался где-то в глубине леса и затих.

Алан ещё долго сидел на дереве, не решаясь спуститься. Арбалет, всё ещё сжимаемый в руках, мелко подрагивал. Нога, зафиксированная в одном положении, затекла и онемела. В лесу снова воцарилась тишина, и только дятел, словно ничего не произошло, продолжал свою монотонную дробь где-то вдалеке. Парень прислушивался к каждому звуку, к каждому шороху, но лес был спокоен. Волки не вернулись.

Мысль о том, что ему несказанно повезло, пришла не сразу. Она медленно, словно тяжёлая, вязкая смола, просачивалась в сознание, вытесняя страх и напряжение. Если бы это были матёрые волки, они бы не ушли. Они бы вызвали подмогу — стаю из пяти, шести, десяти зверей, — окружили бы дуб и ждали. Ждали бы час, два, сутки, пока двуногая добыча, обессилев от голода и жажды, не свалилась бы с ветки прямо в их разверстые пасти. Но эти двое — эти двое были юными, неопытными. Их отправили на первую охоту, как отправляют мальчишек-оруженосцев в первый бой: посмотреть, на что они годятся. И они не справились. Потому что добыча оказалась не такой уж лёгкой.

Парень усмехнулся — сухо, горько, одними губами. Сэр Годфрид гордился бы им. Старый Несокрушимый, который учил своих воинов никогда не сдаваться, драться до последнего, даже когда шансов нет, — он, наверное, сейчас, если бы мог видеть своего оруженосца, одобрительно кивнул бы. Или просто хмыкнул. Или сказал бы что-нибудь вроде: «Молодец, мальчик. Но расслабляться рано». Алан представил себе эту сцену так живо, что на глаза снова навернулись слёзы. Но на этот раз он не стал их смахивать. Пусть текут. Слёзы — это не слабость. Слёзы — это просто вода. А он, Алан, бывший оруженосец сэра Годфрида Несокрушимого, был силён. Он доказал это сегодня.

Прошло полчаса. Может быть, больше. Солнце уже поднялось над кронами, и его лучи, пробиваясь сквозь листву, падали на землю золотистыми пятнами. Алан осторожно, цепляясь за ветки и стараясь не нагружать больную ногу, спустился вниз. Подобрал брошенный костыль, отряхнул с одежды кору и труху, проверил, на месте ли мешочек с золотом. Оставалось три болта. Три выстрела. Надо будет восполнить запас при первой же возможности — вырезать из подходящей древесины, или, если повезёт, купить в первом же поселении. Но это потом. Сейчас главное — идти.

Он зашагал дальше. Медленно, хромая, опираясь на костыль. Лес постепенно менялся: сосны уступали место дубам и берёзам, а те, в свою очередь, — густому подлеску из орешника. Птицы, успокоившись после недолгого переполоха, снова заливались на все лады. Где-то вдалеке стучал дятел. Мир, ещё час назад казавшийся враждебным и безжалостным, снова стал... терпимым. Не добрым, нет. Но терпимым. И Алан, прихрамывая, шёл сквозь этот мир, и в его сердце, переполненном болью, страхом и надеждой, теплилась одна-единственная мысль: он дойдёт. Чего бы это ни стоило. Потому что таково было последнее приказание сэра Годфрида. А приказы Несокрушимого не обсуждаются. Они выполняются.

Глава 12

Сборы начались затемно, ещё до того, как первые лучи солнца позолотили верхушки яблонь в саду. Дарья, всегда поднимавшаяся раньше всех, уже хлопотала на кухне, и по дому плыл густой, сладковатый аромат свежеиспечённых пирожков с яблоками — тех самых, что она всегда готовила в дорогу, заворачивая каждый в чистую льняную салфетку, чтобы не остыли. В распахнутое окно, выходящее в сад, вливались первые, ещё робкие трели малиновки — птица-непоседа облюбовала старую грушу и каждое утро заводила свою песню ровно в тот час, когда на плите закипал чайник. Дарья уже привыкла к этому соседству и, замешивая тесто, порой сама начинала тихонько насвистывать в ответ, сама того не замечая.

Мирослав, спустившись по скрипучей дубовой лестнице, застал жену за этим занятием и, подкравшись сзади, обнял её за плечи, уткнувшись носом в тёплый затылок, пахнущий мукой и корицей. Дарья, не ожидавшая этого, вздрогнула, но тут же расслабилась, откинувшись спиной на его грудь.

— Ты сегодня рано, — произнесла она, не оборачиваясь, но чуть заметно улыбаясь и продолжая ловко заворачивать пирожки в салфетки. — Обычно тебя из постели не вытянешь, а тут — сам вскочил, чуть свет.

— Так ведь отпуск, — ответил Мирослав, отпуская жену и усаживаясь за стол, чтобы пододвинуть к себе кружку с горячим травяным чаем, от которого поднимался пар, пахнущий мятой и зверобоем. — В отпуск грех просыпать. Каждая минута на счету. К тому же мальчишки, я уверен, уже и так не спят. Ты слышишь этот грохот?

И действительно — сверху, из детской, уже доносились возбуждённые голоса и топот босых ног. Ратмир и Богдан спорили о том, сколько пар штанов брать с собой и поместятся ли в саквояж их удочки, которые они смастерили на прошлой неделе из ореховых прутьев и льняной бечёвки. Спор этот, судя по нарастающему звуку, грозил перерасти в полноценную баталию, и Дарья, вздохнув, отправилась наверх — разнимать воинов и паковать вещи заново.

Мирослав, оставшись один, отхлебнул чаю и задумчиво посмотрел в окно. Сад был ещё полон предрассветной дымки; на листьях яблонь дрожали крупные капли росы, а старая груша, та самая, где жила малиновка, уже освещалась первыми лучами. Мысли его текли спокойно и мирно, совсем не так, как в те дни, когда приходилось разбирать донесения и сны.

В дверь постучали — негромко, но уверенно. Так мог стучать только один человек.

— Войдите! — крикнул Мирослав, не поднимаясь с места.

Дверь распахнулась, и на пороге возник Марк — министр обороны собственной персоной, в простой полотняной рубахе с закатанными рукавами, открывавшими мощные, перевитые мускулами руки. Он был без мундира, без регалий, и от этого казался каким-то... домашним, что ли. Рядом с ним, опираясь на его руку, стояла княгиня Мирослава — вдова с тремя детьми, та самая, которую они недавно чествовали на приёме во Дворце Согласия. На ней было лёгкое летнее платье цвета лаванды, а в волосах, убранных в простую причёску, поблёскивала серебряная заколка.

— Доброе утро, сосед, — пробасил Марк, шагнув через порог. — Не помешали?

— Какие гости! — Мирослав поднялся навстречу и крепко пожал протянутую руку. — Проходите, проходите. Дарья! — крикнул он в сторону лестницы. — У нас гости!

Дарья, уже успевшая разнять сыновей и переодеть их в дорожные рубашки, спустилась вниз и, увидев гостей, всплеснула руками:

— Марк Степанович! Княгиня! Какими судьбами? Да вы садитесь, садитесь, я сейчас чайник поставлю. Пирожки ещё горячие, с яблоками. Вы как раз к завтраку!

— Мы, собственно, на минутку, — начала было Мирослава, но Марк, уже усаживаясь за стол, перебил её с лёгкой усмешкой:

— От горячих пирожков я ещё никогда не отказывался. Тем более от твоих, Дарья. По всему кварталу слух идёт, что ты печёшь лучше всех в Светлограде.

— Скажете тоже, — зарделась Дарья, но было видно, что похвала ей приятна. — Это всё мука новая, с мельницы Еремея, мелкого помола. Вот пирожки и удаются.

Через несколько минут все четверо уже сидели за столом. Дарья суетилась, подкладывая гостям пирожки и наливая чай, а мальчишки, забыв о споре, выбежали во двор ловить кузнечиков, благо до отъезда ещё оставалось время. За окном малиновка выводила свои замысловатые рулады, и её пение, чистое и звонкое, вплеталось в разговор, делая его ещё более уютным.

— Как спалось? — спросил Марк, откусывая изрядный кусок пирожка и запивая его чаем.

— Да по-разному, — уклончиво ответил Мирослав. — Всё эти сны...

Он не договорил. На самом деле этой ночью ему приснился именно Марк. Не на поле боя, не в Каменной Палате, а здесь, в Светлограде, в доме, полном света и детского смеха. Рядом с Марком была Мирослава — не в траурном платье, а в светлом, расшитом васильками. И на её лице не было той скорбной тени, которую Видун привык видеть у вдов. Она улыбалась, и Марк улыбался в ответ, и вокруг них бегали дети — и её трое сыновей, и, кажется, ещё кто-то, кого Мирослав не успел разглядеть. А потом сон растаял, оставив после себя странное, тёплое чувство. Чувство, что у брата всё будет хорошо. Что эта женщина — именно та, кого ему не хватало все эти годы.

Но Видун ничего не сказал. Не потому, что не доверял Марку или Мирославе, а потому, что знал: иногда знание будущего, высказанное вслух, может изменить само будущее. Спугнуть его, как спугивают осторожную птицу, севшую на ладонь. Пусть всё идёт своим чередом. Пусть Марк сам, без подсказок, поймёт то, что ему, Мирославу, уже показали сны.

— Сны — это важно, — произнёс Марк, не догадываясь, о чём думает брат. — Особенно твои. Ты, если что важное увидишь, говори. А то знаю я тебя: будешь молчать, пока само не разрешится.

— Всему своё время, — спокойно ответил Мирослав и перевёл взгляд на княгиню. — А вы как, Мирослава? Устроились уже? Дети довольны?

— Более чем, — она отставила чашку и благодарно улыбнулась. — Дом чудесный. Сыновья мои в школу записались, Любомир — в старший класс, а Яромир и Светозар — в младший. Учитель, господин Захар, говорит, что способные мальчики, особенно по математике. А Светозар ещё и рисовать любит, всё какие-то корабли изображает. Говорит, вырастет — станет капитаном подводной лодки.

— Как Радим, — усмехнулся Мирослав. — Это хорошая мечта. У нас такие капитаны нужны.

— А я, — вмешался Марк, допивая чай, — всё пытаюсь её убедить, чтобы не сидела дома. Место в Каменной Палате для неё всегда найдётся, опыт управления поместьями у неё есть, да и образование...

— Я подумаю, — мягко перебила его Мирослава, но по тому, как она посмотрела на Марка, было ясно: она уже думает. И это решение ей по душе.

Разговор потёк дальше — о городских новостях, о том, что на Рыночной площади открылась ещё одна кофейня, и теперь местные кумушки спорят, чей кофе лучше; о том, что Александр-плотник, сосед Мирослава, вчера сообщил радостную весть: его Светлана снова в положении, ждут девочку; о том, что новый мост через Быстрицу почти достроен, и скоро можно будет ездить в Приозёрное без переправы. Говорили обо всём и ни о чём — так, как говорят люди, которым хорошо вместе.

Наконец, когда солнце уже поднялось достаточно высоко и начало припекать, Марк поднялся, одёргивая рубаху.

— Ну, спасибо за завтрак, — произнёс он, и Мирослава тоже встала, опираясь на его руку. — Не будем вас больше задерживать. Вам в дорогу, а нам — по делам. У меня сегодня инспекция в новом тренировочном лагере, а княгиня обещала помочь с размещением беженцев в Заречном.

— Удачи, — Мирослав пожал руку брату и, чуть помедлив, добавил тихо, так, чтобы слышал только Марк: — Береги её. Хорошая женщина.

Марк ничего не ответил, только кивнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. И Видун понял: его сон был правдивым. И когда-нибудь, возможно, очень скоро, он увидит этих двоих вместе — не просто соседями по кварталу, а настоящей семьёй.

Гости ушли, а Дарья, собиравшая со стола посуду, вдруг остановилась и, глядя на мужа, произнесла с лёгкой улыбкой:

— Ты что-то знаешь, да?

— Я всегда что-то знаю, — отозвался Мирослав. — Но не всегда говорю. Иногда лучше просто смотреть.

— И что ты видишь?

— Вижу, что у моего брата наконец-то всё наладится. А теперь — давай собираться. Мальчишки, наверное, уже всех кузнечиков во дворе переловили, а нам ещё час до «Янтарного Берега» ехать.

Через час, когда небо за окном из серого стало нежно-розовым, а затем и золотистым, всё было готово. Четыре саквояжа, два тюка с постельным бельём, корзина с провизией и, конечно, удочки, с которыми мальчишки ни за что не согласились расстаться, были погружены в багажное отделение «Светлячка». Сам электрокар, вымытый до блеска и натёртый воском, стоял у крыльца и поблёскивал на солнце лаком, словно тоже предвкушал предстоящее путешествие.

— Всё взяли? — спросила Дарья, в последний раз оглядывая дом.

— Всё, — хором ответили мальчишки, уже устроившиеся на заднем сиденье и нетерпеливо ёрзавшие.

— Тогда — в путь, — Мирослав повернул ключ зажигания, и «Светлячок», мягко зашуршав шинами по брусчатке, выехал со двора.

В тот самый момент, когда они поравнялись с домом Александра, тот вышел на крыльцо с молотком в руках — видимо, собирался чинить покосившуюся ступеньку. Увидев машину, он махнул рукой и крикнул:

— Счастливого пути, Мирослав Владимирович! Кланяйтесь морю! И передайте супруге, что её пирожки — лучшие в городе!

Дарья, услышав это, высунулась из окна и, смеясь, помахала в ответ. Светлана, стоявшая в дверях с младшим сыном на руках, тоже улыбнулась и кивнула, придерживая раздуваемый ветром подол платья.

«Светлячок» выехал на центральный проспект, ведущий к Северным воротам, и скоро растворился в утреннем золотистом свете, унося своих пассажиров навстречу морю, солёному ветру и трём дням безмятежного счастья.

Светлоград в этот ранний час был особенно прекрасен. Улицы, ещё не заполненные обычной дневной суетой, лежали пустынные и чистые, словно умытые ночной росой. Деревья, посаженные вдоль проспектов — липы, клёны, рябины, — шелестели свежей листвой, и в их тени уже начинали пересвистываться первые, самые смелые пичуги. Солнце, поднимавшееся над восточными холмами, заливало город мягким, почти осязаемым светом, и в этом свете даже привычные, примелькавшиеся здания казались новыми и незнакомыми.

Они миновали Государев квартал, проехали мимо булочной Гаврилы, из открытых окон которой уже тянуло горячим хлебом, мимо мастерской часовщика, где в витрине, среди блестящих шестерёнок, по-прежнему важно восседал рыжий кот, мимо нового фонтана на Рыночной площади, вокруг которого уже начинали собираться первые торговцы. Город просыпался, но Мирослав смотрел на него уже не как советник, оценивающий темпы строительства и порядок на улицах, а как простой обыватель, отправляющийся с семьёй к морю. И от этого всё вокруг приобретало какой-то особый, лёгкий, почти невесомый оттенок.

— Пап, а долго ехать? — спросил Богдан, прижимаясь носом к стеклу.

— Часа три с половиной, — ответил Мирослав, выруливая на тракт, ведущий к Северному форпосту, откуда шла прямая асфальтированная дорога до самого «Янтарного Берега». — Но через час сделаем остановку, подзарядимся и перекусим.

— А что такое подзарядимся? — тут же заинтересовался Ратмир.

— Это значит, что наш «Светлячок» тоже хочет есть, только не пирожки, а электричество. На форпосте есть специальная станция — такая большая розетка для машин. Пока будем пить чай, он наестся и повезёт нас дальше.

Дарья, сидевшая на переднем сиденье и державшая на коленях корзину с пирожками, улыбнулась и, достав один, ещё тёплый, протянула его мужу:

— Поешь. Дорога долгая, а ты с утра только чай пил. Не хватало ещё, чтобы глава семейства свалился в голодный обморок прямо за рулём.

Мирослав принял пирожок, откусил и, не в силах сдержать довольного вздоха, кивнул:

— Твои пирожки, Дарьюшка, — это лучшее, что может случиться с человеком в дороге. Честное слово.

За окнами проплывали поля — бескрайние, золотистые, уже тронутые первой желтизной приближающейся осени. Кое-где среди пшеницы мелькали фигурки крестьян, вышедших на утренние работы. Дорога, ровная и гладкая, бежала вперёд, и «Светлячок» катил по ней почти бесшумно, лишь тихо шуршали шины да мерно гудел электродвигатель. Встречные машины попадались редко — в основном такие же «Светлячки» и грузовые «Тягачи», везущие товары к порту. Их водители, завидев знакомый силуэт, приветственно махали руками, и Мирослав отвечал тем же.

Через час с небольшим впереди показались массивные стены и вышки Северного форпоста. Это была не просто военная база, а ещё и важный транспортный узел: здесь сходились дороги с востока, юга и запада, работала зарядная станция, почтовое отделение, небольшой рынок и, что было куда важнее для уставших путников, придорожное кафе с горячей едой.

Мирослав подкатил к зарядной станции — аккуратному павильону под навесом, где уже стояли три таких же «Светлячка», подключённых к массивным кабелям. Молодой человек в форменной куртке, с нашивками обслуживающей бригады, приветливо махнул рукой и, узнав советника, вытянулся:

— Товарищ Мирослав! Доброе утро! К морю?

— К морю, — кивнул тот, выходя из машины. — Заряди нас, будь добр. И скажи, кафе уже работает?

— С семи утра, — отрапортовал парень. — Булочки сегодня особенно удались, сам пробовал. С корицей и с маком.

— Вот и проверим.

Он помог выйти Дарье, мальчишки же выскочили сами и тут же принялись носиться по площадке, разглядывая диковинные механизмы зарядных устройств и провода, уходящие в землю. Семья направилась к кафе — небольшому деревянному павильону с террасой, увитой диким виноградом. Над входом висела вывеска: «Чайная „У маяка“», хотя до моря отсюда было ещё добрых полтора часа езды.

Внутри пахло сдобой, свежезаваренным чаем и чем-то ещё, неуловимо домашним. За стойкой стояла румяная женщина в белом переднике, которая, увидев гостей, тут же заулыбалась:

— Ой, да это же сам господин Видун! Вот уж не ожидали! Проходите, проходите, места у окна свободны. Мальчикам — булочки с маком? А вам, сударыня, может, травяного чаю? У нас сегодня сбор особенно хорош — мята, зверобой, душица.

— Вы нас как будто ждали, — улыбнулась Дарья, усаживаясь за столик.

— Так у нас тут каждый день кто-то проездом, — отозвалась хозяйка. — Особенно летом. А уж такого гостя, как вы, и подавно рады видеть.

Вскоре на столе появились горячие булочки — пышные, румяные, посыпанные сахарной пудрой, — и чай в пузатых глиняных кружках. Мальчишки уплетали сдобу за обе щеки, а Дарья, пробуя чай, одобрительно кивнула: и впрямь хорош.

Тем временем в кафе начали собираться местные. Видимо, новость о том, что здесь остановился сам Видун, разлетелась быстро. Какой-то пожилой крестьянин в чистой, но поношенной рубахе, подошёл к столу и, теребя в руках соломенную шляпу, спросил:

— Господин советник, простите за дерзость... Говорят, вы будущее видите. Не могли бы вы сказать, будет ли урожай в этом году? А то прошлый год совсем худой был, еле-еле до весны дотянули.

Мирослав отставил кружку и, посмотрев на старика, мягко, но твёрдо ответил:

— Я не предсказатель, отец. Мои сны приходят, когда им заблагорассудится, а не когда я прошу. Но одно могу сказать точно: если будешь работать так же усердно, как в прошлом году, и если погода не подведёт — урожай будет. Остальное — в руках Божьих.

Старик кивнул, поблагодарил и отошёл, а его место тут же заняла молодая женщина с младенцем на руках. Она хотела спросить о здоровье ребёнка — мальчик плохо спал по ночам. Мирослав посоветовал обратиться к лекарю в Светлограде и, заметив её разочарование, добавил: «Но ничего дурного я в нём не вижу. Обычные младенческие колики. Пройдут». Женщина просияла и, кланяясь, ушла.

Дарья, наблюдавшая за этим, тихо заметила:

— Они думают, что ты можешь всё. Это тяжело.

— Привык, — пожал плечами Мирослав. — Главное — не обещать того, чего не можешь сделать. И говорить правду, когда она утешительна, и молчать, когда она страшна.

Он уже собирался допить чай и возвращаться к машине, когда его взгляд упал на мальчика лет десяти, бегавшего по краю площадки. Парнишка, вихрастый и босоногий, в простой рубахе и коротких холщовых штанах с заплаткой на колене, гонялся палкой за голубями, которые с воркованием взлетали и тут же садились обратно, словно не воспринимая угрозу всерьёз. Его смех разносился далеко, и в этом смехе было столько беззаботного детского счастья, что Мирослав невольно улыбнулся.

Но улыбка исчезла, едва он встретился с мальчиком глазами.

Видение пришло внезапно — короткая, ослепительная вспышка, длившаяся не больше удара сердца. Мирослав увидел крутой, почти отвесный скалистый берег, шумящее внизу море, и мальчика — того самого, — карабкающегося по камням. Камень под его ногой обломился, руки сорвались, и с пронзительным криком парнишка полетел вниз, на острые скалы. Потом — темнота, боль, искореженное тело, и женщина, мать, рыдающая над ним. А потом — долгие годы неподвижности, кресло на колёсах, беспомощность. И тихая, угасающая печаль в глазах, которые ещё минуту назад смеялись.

Видение схлынуло так же внезапно, как и пришло. Мирослав перевёл дыхание и, стараясь не выдать волнения, подозвал мальчика.

— Эй, парень! — окликнул он, махнув рукой. — Подойди-ка на минутку.

Мальчик, оставив палку, подбежал. Он был худощав, с облупленным от солнца носом и светлыми, выгоревшими на солнце волосами. Глаза его — ярко-голубые, как летнее небо, — смотрели с любопытством и без всякого страха. Конечно, он не знал, кто перед ним. Просто какой-то дядька, приезжий, с добрым лицом.

— Здравствуйте, дяденька, — сказал он вежливо, как научила мать. — Вы меня звали?

— Звал, — Мирослав присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и достал из кармана серебряную монету. Та блеснула в лучах солнца, и мальчик, не веря своему счастью, уставился на неё. — Держи. Это тебе.

— Мне? — выдохнул парнишка, принимая монету дрожащими пальцами. — Целый серебряный? За что, дяденька?

— Просто так, — улыбнулся Мирослав. — За красивые глаза. Но у меня есть к тебе просьба. Твоя мама здесь? Пойди, позови её. Скажи, что какой-то приезжий дядька хочет с ней поговорить. Справишься?

— Конечно! — мальчик, сжимая монету в кулаке, сорвался с места и побежал к рыночным рядам. Только босые пятки засверкали.

Через минуту он вернулся, ведя за руку женщину — невысокую, худощавую, с такими же светлыми волосами и тревожными глазами. Она была в простом ситцевом платье с передником, а на плече у неё висела корзина с яйцами — видимо, торговала здесь же, на рынке. Увидев Мирослава, она явно узнала его — советника государя, о котором ходило столько слухов, — и от этого смутилась ещё больше.

— Господин Видун? — проговорила она, останавливаясь. — Мой Егорка сказал, вы звали... Что-то случилось? Он набедокурил?

— Нет-нет, — Мирослав поднялся и, взяв женщину под локоть, отвёл её на пару шагов в сторону, подальше от любопытных ушей. Егорка остался стоять у столика, где Дарья, поняв всё без слов, принялась угощать его булочкой. — Дело не в этом. Я хочу вам сказать нечто очень важное. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно и не пугайтесь.

— Да, господин советник, — прошептала она, и в её глазах мелькнул страх. — Я слушаю.

— Ваш сын, — Мирослав говорил тихо, но очень серьёзно, — в ближайшие два года должен быть особенно осторожен. Никаких скал, никаких крутых берегов, никаких опасных игр у воды. Только пологий пляж и мелководье, где он может стоять ногами на дне. Вы понимаете, о чём я?

Женщина побледнела и прижала руку к груди. Корзина с яйцами качнулась, и одно яйцо, треснув, вытекло сквозь прутья.

— Вы... вы что-то видели?

— Да. И если вы сумеете уберечь его в эти два года, если не позволите ему рисковать жизнью и лазать по скалам — с ним ничего не случится. Его жизнь будет долгой и радостной. Я обещаю вам это. Но если не убережёте... — он не договорил.

Женщина смотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Но она не заплакала. Только кивнула и, собравшись с духом, произнесла:

— Я поняла, господин Видун. Спасибо вам. Я ни на шаг не отпущу его от себя. Клянусь. — Она перекрестилась, и этот простой, искренний жест сказал больше любых слов.

— Вот и хорошо, — Мирослав мягко улыбнулся. — А теперь идите. И не показывайте Егорке, что вы напуганы. Пусть он смеётся. Смех — это лучшее, что есть у детей.

Женщина кивнула и, взяв сына за руку, быстро пошла прочь, то и дело оглядываясь. Егорка, не понимая, в чём дело, махал на прощание булочкой, которую ему дала Дарья, и что-то весело рассказывал матери — наверное, про серебряную монету, что оттягивала его карман. Мирослав вернулся за столик и, допив остывший чай, поднялся.

— Ну что, поехали дальше? — спросила Дарья, и в её голосе не было упрёка, только понимание.

— Поехали, — кивнул он. — «Светлячок», наверное, уже зарядился.

Они попрощались с хозяйкой кафе, которая наотрез отказалась брать с них плату — «Такие гости! Что вы, что вы, для нас честь!» — и вышли на площадку. Машина и впрямь была готова: индикатор на панели горел ровным зелёным светом, показывая полный заряд.

— Пап, а почему ты с той тётенькой говорил? — спросил Ратмир, когда они уже выехали за ворота форпоста. — У неё что-то случилось?

— Нет, — ответил Мирослав, выруливая на дорогу, обсаженную молодыми сосенками. — Просто я дал ей совет. Иногда людям нужен совет, чтобы не случилось плохого.

— Пап, а мы на подводной лодке покатаемся? — спросил Ратмир, когда «Светлячок» уже выехал за ворота форпоста и покатил по гладкому асфальту, обсаженному молодыми сосенками. Мальчик оторвался от окна и теперь смотрел на отца с тем особым, требовательным любопытством, какое бывает только у детей, уверенных, что их родители могут всё.

— На подводной лодке? — переспросил Мирослав, не отрывая взгляда от дороги, но в его голосе уже слышалась улыбка. — Это с чего вдруг?

— Ну как же! — вмешался Богдан, подпрыгивая на заднем сиденье. — Мы слышали, что у нас есть целая флотилия! И капитан Радим — он же твой знакомый? Ты же с ним на совете встречался! И вообще, ты — великий человек, тебе никто не откажет!

— Вот как, — Мирослав переглянулся с Дарьей, которая сидела рядом и, прикрывая рот ладошкой, тихо посмеивалась. — Значит, я великий человек?

— Конечно! — хором подтвердили мальчишки.

— И что же мне, по-вашему, сделать? Пойти к государю и сказать: «Алексей, дай-ка мне подводную лодку на денёк, хочу сыновей покатать»?

— Ну не на денёк, — рассудительно заметил Ратмир. — Хотя бы на часок. Чтобы мы погрузились, посмотрели на рыбок, на дно... Там, говорят, целые города затонувшие есть! И русалки!

— Русалок не обещаю, — Мирослав наконец позволил себе улыбнуться, и улыбка эта, тёплая и чуть лукавая, отразилась в зеркале заднего вида. — А вот насчёт погружения — подумаю. Вернёмся в Светлоград, поговорю с Радимом. Если у него будет свободное время и разрешение от командования — почему бы и нет?

— Ура! — завопил Богдан так громко, что Дарья вздрогнула и прижала руку к груди. — Мы поплывём под водой! Мы увидим подводный мир! Пап, ты самый лучший!

— Я пока ничего не обещал, — попытался остепенить их Мирослав, но было уже поздно. Мальчишки, окрылённые надеждой, принялись наперебой обсуждать, кого они возьмут с собой в подводное путешествие, какие приборы нужно взять, чтобы записывать увиденное, и поместятся ли в лодку их удочки. Спор этот, в отличие от утреннего, был весёлым и беззлобным, и родители не вмешивались, лишь изредка переглядываясь и улыбаясь.

За окнами тем временем пейзаж менялся. Поля, ещё недавно золотившиеся пшеницей, уступили место редким перелескам, а те, в свою очередь, — густому сосновому бору. Деревья стояли высокие, прямые, как корабельные мачты, и их кроны, смыкавшиеся над дорогой, создавали тенистый, прохладный тоннель, в котором «Светлячок» скользил почти бесшумно. Сквозь ветви пробивались солнечные лучи, и на асфальте, испещрённом хвоей, плясали золотистые зайчики.

Воздух, проникавший в приоткрытое окно, становился всё более влажным и солёным. В нём уже не было той сухой, пыльной духоты, что висела над Светлоградом в эти июльские дни. Здесь дышалось легко и свободно, и каждый вдох, казалось, наполнял лёгкие чем-то новым, незнакомым, но приятным. Даже мальчишки, утомлённые дорогой и впечатлениями, притихли и, прижавшись к окнам, жадно втягивали этот воздух носами.

Сосны расступились, и за очередным поворотом открылся вид, от которого у Дарьи перехватило дыхание. Море. Огромное, бескрайнее, переливающееся под солнцем мириадами серебряных и бирюзовых искр, оно лежало перед ними, как живое, дышащее существо. Волны, лениво накатывавшие на песчаный берег, оставляли после себя белую, пузырчатую пену, которая тут же таяла, впитываясь в песок. Над водой, пронзительно крича, кружили чайки, и их резкие, гортанные голоса смешивались с шумом прибоя, создавая ту самую, неповторимую музыку побережья. Где-то далеко, у самого горизонта, белели паруса рыбацких лодок, и казалось, что они не плывут, а парят между синевой моря и синевой неба.

— Море! — закричал Богдан, тыча пальцем в окно. — Я вижу море!

— Я тоже вижу, — отозвался Ратмир, и в его голосе, обычно таком важном и рассудительном, звучал почти такой же детский восторг.

— Вот оно, — тихо произнесла Дарья, не отрывая глаз от горизонта. — Какое огромное...

— Такое же, как в моих снах, — задумчиво добавил Мирослав, и на мгновение его лицо омрачилось тенью воспоминаний. Но он тут же тряхнул головой, прогоняя непрошеные мысли, и, указав вперёд, на видневшиеся вдали светлые домики, добавил: — А вот и «Янтарный Берег». Почти приехали.

Глава 13

Ещё через полчаса «Светлячок» въехал в ворота, над которыми красовалась вывеска с золотистыми буквами: «Янтарный Берегъ. Курортный городокъ». И впереди их ждали три дня безмятежного, семейного счастья. Три дня, наполненных солнцем, морем, смехом детей и тихим, спокойным счастьем. Три дня, которые Мирослав запомнит на всю жизнь.

Городок и впрямь оказался курортным — во всех смыслах этого слова. Он не просто раскинулся у моря, он дышал морем, жил им, пропитывался его запахами и звуками. Небольшие, но уютные домики с верандами и резными наличниками, выкрашенные в светлые, пастельные тона — голубой, кремовый, бледно-зелёный, — тянулись вдоль широкой набережной, вымощенной светлым камнем, который к полудню нагревался так, что босые пятки мальчишек начинали приплясывать. Вдоль набережной в больших деревянных кадках росли пальмы — настоящие, привезённые откуда-то с юга, с перистыми листьями, которые шелестели на ветру, словно перешёптывались о чём-то своём, далёком и тропическом. Между пальмами, на чугунных скамейках с витыми спинками, сидели отдыхающие: пожилая пара, чинно поедавшая мороженое из бумажных стаканчиков, молодой человек в соломенной шляпе, читающий газету «Светлоградский вестник», и стайка девушек в лёгких летних платьях, которые, прикрываясь от солнца кружевными зонтиками, обсуждали что-то своё, девичье, то и дело прыская со смеху.

Повсюду сновали люди: семьи с детьми, нагруженные корзинами для пикника и пляжными зонтами; пожилые пары, степенно прогуливающиеся под руку; молодые люди в лёгких летних костюмах, спешащие к причалу, где покачивались на волнах прогулочные лодки и небольшие яхты с белоснежными парусами. Уличные кафе, увитые плющом и диким виноградом, манили запахом свежезаваренного чая и горячей сдобы, и за их столиками, под полосатыми тенями, кто-то потягивал лимонад из запотевших стаканов, а кто-то, раскрасневшись от жары, обмахивался веером. С пляжа, что раскинулся внизу, у самой кромки воды, доносился смех купающихся, визг детей, бросающихся в волны, и монотонный, убаюкивающий шум прибоя.

— Вот это да... — выдохнул Ратмир, прижимаясь носом к стеклу и оставляя на нём влажное пятнышко. — Тут, наверное, целый город! И все — отдыхают. Как они только работу-то успевают делать?

— Летом — никак, — усмехнулся Мирослав, паркуя машину у небольшого двухэтажного домика с вывеской «Вилла "Морской бриз"». — На то и отпуск. Государь считает, что каждый человек должен иметь право на отдых. Даже советники.

— Особенно советники, — добавила Дарья, выбираясь из машины и поправляя съехавшую набок шляпку. — Потому что уставший советник — это плохой советник. А голодный советник — ещё хуже. Так что давайте-ка сначала разберём вещи, а потом — на пляж.

Домик, который они сняли на три дня, оказался куда уютнее, чем можно было судить по фотографиям в брошюре. Внутри, на первом этаже, располагалась просторная гостиная с камином, сложенным из дикого камня, и большим окном во всю стену, выходящим прямо на море. Кухня, отделанная светлым деревом, пахла лимонным воском и сушёными травами — прежние жильцы оставили на подоконнике пучок лаванды, перевязанный льняной бечёвкой. Кладовая, уютная и прохладная, была заставлена банками с соленьями и вареньем — видимо, хозяева готовились к зиме. На втором этаже — три спальни, каждая с окнами на море, и из каждой доносился ровный, убаюкивающий шум волн. Мебель была простой, но добротной: дубовые кровати с пружинными матрасами, застеленные свежим, пахнущим лавандой бельём, плетёные кресла-качалки, лёгкие занавески из небелёного льна, колышущиеся от сквозняка. На стенах — акварели с морскими пейзажами, подписанные каким-то местным художником, на полу — циновки, пахнущие тростником и летней пылью.

Мальчишки, едва переступив порог, тут же умчались наверх — выбирать себе комнату и выяснять, чья кровать скрипит меньше. Дарья, скинув дорожный плащ и оставшись в лёгком ситцевом платье, принялась распаковывать вещи, попутно отдавая распоряжения: кому мыть руки перед ужином, кому нести дрова для камина, а кому — немедленно переодеться в пляжное, потому что в дорожной одежде на море не ходят. Ратмир и Богдан, впрочем, уже и сами переоделись — благо купальные костюмы были извлечены из саквояжа в первую очередь. Два вихря пронеслись по лестнице, едва не сбив с ног отца, и вылетели на веранду, а оттуда — на пляж, только пятки засверкали.

Мирослав же вышел на веранду неспешно, постоял, опершись о перила, и долго смотрел на море. Солнце, уже клонившееся к закату, окрашивало воду в розовато-золотистые тона, и казалось, что море дышит — медленно, ровно, поднимая и опуская свою бескрайнюю грудь. Чайки, уставшие за день, медленно кружили над волнами, высматривая последнюю рыбу, и их резкие, гортанные крики вплетались в монотонный шум прибоя, создавая ту самую, неповторимую музыку побережья. Вдоль кромки воды, подоткнув подол, брела какая-то женщина с корзиной — собирала выброшенные волнами ракушки. Двое мальчишек — его мальчишек — с визгом носились по мокрому песку, и их следы тут же исчезали, смытые набегающей волной.

Сзади скрипнула дверь, и на веранду вышла Дарья. Но не в дорожном платье, а в новом купальном костюме — тёмно-синем, с белой окантовкой, который она купила накануне в светлоградской лавке и до поры прятала от мужа. Увидев её, Мирослав на мгновение забыл и о море, и о закате, и о всех государственных делах вместе взятых.

— Ну, как? — Дарья, чуть смущаясь, повернулась вокруг себя, позволяя разглядеть обновку. Ткань мягко облегала фигуру, а белая окантовка красиво оттеняла загорелую кожу. — Правда, красиво? Мне хозяйка лавки сказала, что этот фасон — последний писк. Из самого Светлограда привезли, по журнальной выкройке шили. Я ещё долго сомневалась, не слишком ли смело для матери двоих детей, но...

— Ты в нём — как морская нимфа, — перебил её Мирослав, и в его голосе не было ни капли лести, только искреннее восхищение. Он взял жену за руку и притянул к себе, чувствуя, как её пальцы, прохладные после воды, скользнули в его ладонь. — Честное слово. Если бы я не был твоим мужем уже столько лет, я бы сейчас начал за тобой ухаживать заново.

— Ой, скажешь тоже, — зарделась Дарья, но было видно, что комплимент ей приятен. Она прильнула к мужу и, понизив голос до интимного, воркующего шёпота, добавила: — Вообще-то, я его специально для тебя купила. Чтобы ты помнил, что твоя жена ещё очень даже ничего. А то всё заседания, всё советы, всё сны эти твои... Я уж думала, ты меня и не замечаешь.

— Я тебя всегда замечаю, — Мирослав обнял её за талию, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся её сердце — ровно, спокойно, в такт шуму прибоя. — Даже когда не показываю этого.

Они стояли так, обнявшись, на веранде залитого закатным светом домика, и шум прибоя был единственной музыкой, которая им требовалась. Дарья уткнулась лицом в плечо мужа и тихо, довольно вздохнула. Весь мир — с его тревогами, бункерами, подводными лодками и государственными заботами — остался где-то далеко, за гранью этого тихого, золотистого вечера. Только море, только небо, только дыхание любимого человека рядом.

— Знаешь, о чём я мечтаю? — прошептала она.

— О чём?

— Чтобы у нас всегда было так. Чтобы мы хотя бы раз в год выбирались сюда. Всей семьёй. Без всяких там советов, снов и прочих важных дел. Просто ты, я, мальчишки и море. И чтобы никаких забот. Чтобы только песок под ногами и чайки над головой.

— Будет, — пообещал Мирослав, целуя её в макушку и вдыхая запах её волос — лаванда, ромашка, что-то ещё, неуловимо родное. — Обязательно будет. Я тебе это обещаю.

Закат догорал. Небо над морем из розового становилось алым, затем — багровым, затем — тёмно-синим, почти чёрным, и на нём, одна за другой, начали загораться первые, ещё робкие звёзды. На набережной зажглись фонари — тёплые, маслянисто-жёлтые, — и их огни, отражаясь в воде, дрожали и переливались, словно россыпь золотых монет, рассыпанных щедрой рукой. Из открытых окон соседнего дома доносилась музыка — кто-то играл на гитаре, и нежный перебор струн, смешиваясь с шумом прибоя, создавал ту особую, курортную атмосферу, которая бывает только на море и только летом.

Мальчишки, утомлённые дорогой и впечатлениями, уснули быстро — даже не доели ужин, за что Дарья, впрочем, их простила. Она сама накрыла их одеялами, поправила подушки и, постояв минуту в дверях детской, спустилась обратно на веранду. Там, в плетёном кресле, укутавшись в лёгкий плед, она просидела до полуночи, глядя, как луна прокладывает серебряную дорожку по воде. Мирослав сидел рядом, держа её за руку, и думал о том, что завтра будет новый день. День, наполненный солнцем, морем, смехом детей и тихим, спокойным счастьем. День, который он запомнит на всю жизнь.

А утром, когда солнце только поднялось над морем и окрасило воду в нежные, перламутровые тона, а чайки с криками носились над прибоем, выхватывая из воды серебристых рыбёшек, в дверь их домика постучали. Стук был негромким, но уверенным — так стучат люди, которые привыкли, что им открывают, и которым некогда ждать.

Мирослав, как раз собиравшийся на пляж — в одной руке полотенце, в другой корзина с бутербродами, — сам отворил дверь и замер от неожиданности. На пороге, в безупречно отглаженном кителе с капитанскими нашивками, стоял Радим — тот самый командир подводной лодки «Скат-1», с которым Видун не раз встречался на советах в Каменной Палате. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и светлыми, выгоревшими на солнце волосами, он держался с той особой, спокойной уверенностью, какая бывает только у людей, привыкших отвечать за жизни десятков подчинённых. На плече у него висел брезентовый планшет с картами, а в руке он держал свёрток — судя по запаху, что-то съестное.

— Радим! — Мирослав шагнул вперёд и крепко пожал протянутую руку, чувствуя, как шершавая, мозолистая ладонь капитана сжимает его пальцы. — Какими судьбами? Вот уж не ожидал!

— А я как раз мимо проходил, — усмехнулся капитан, и в его серых, как штормовое море, глазах заплясали весёлые искры. — Если честно, мне из Светлограда телеграфировали, что вы будете здесь. А у меня как раз «Скат» на профилактике в бухте, команда отдыхает, так что я решил нанести визит вежливости. Да и дела есть. — Он покосился на свёрток в своей руке. — Вот, кстати, гостинец. Жена испекла — местный специалитет, пирог с рыбой и луком. Ещё тёплый.

— Радим, вы балуете нас, — Дарья, спустившаяся из спальни и уже одетая в лёгкое летнее платье цвета морской волны, зарделась и, приняв свёрток, тут же отправилась на кухню — ставить чайник и доставать из корзины оставшиеся с дороги пирожки. Она знала: если капитан подводной лодки пришёл с делами, значит, разговор будет долгим и серьёзным. А серьёзные разговоры лучше вести на сытый желудок.

Они устроились в плетёных креслах на веранде, откуда открывался вид на море. Лёгкий бриз, солёный и свежий, шевелил занавески и приносил запахи водорослей, мокрого песка и далёких, неведомых стран. В комнате пахло горячим чаем с мятой и пирогом, который Дарья, разрезав на аккуратные ломти, выложила на блюдо.

— Государь передал, что вы видели, — начал Радим, когда Дарья, извинившись, вышла к мальчишкам на пляж. Капитан отхлебнул чаю и, поморщившись — слишком горячий, — продолжил: — Подводный город. Бункер. Координаты. Я, признаться, сначала не поверил. Думал, мало ли что может присниться человеку, даже если он Видун. Но когда Лука подтвердил... В общем, я получил приказ готовить «Скат» к глубоководной экспедиции. Это будет не прогулка. Нам придётся опуститься на глубину, на которую ещё никто не погружался.

Он замолчал, постукивая пальцами по подлокотнику. Видно было, что мысли капитана уже там — в холодной, тёмной толще воды, где давление способно расплющить металл, а свет не проникает даже на метр.

— Знаю, — тихо ответил Мирослав, глядя на море, которое сегодня было на удивление спокойным. — Я видел это. Видел каждую деталь, каждую дверь, каждую надпись. И я знаю, что должен быть там. Не просто как наблюдатель, а как участник.

Радим долго смотрел на него, потом медленно кивнул.

— Я так и думал. Поэтому и пришёл. Нам нужно согласовать детали. Маршрут, время, оборудование. Артём готовит новый батискаф — «Скат-2», способный выдержать давление на той глубине. Но даже с ним это будет опасно. Очень опасно. — Он отпил ещё чаю. — Нам понадобится ещё несколько недель. Может быть, месяц. Время сейчас — наш главный враг и главный союзник. Поспешишь — людей погубишь. Замешкаешься — тайна уйдёт обратно в песок.

— Месяц, — повторил Мирослав. — Это много. Но я понимаю. Спешка здесь ни к чему.

— Вот именно. — Капитан покосился на дверь, за которой скрылась Дарья, и добавил вполголоса: — А как у вас с отпуском? Удаётся отдохнуть? А то я смотрю, мальчишки ваши уже вовсю пляж осваивают. Вон, глядите — замок из песка строят. И, кажется, спорят, кому быть королём.

Мирослав проследил за его взглядом. Внизу, на золотистом песке, Ратмир и Богдан, забыв обо всём на свете, возводили песчаную крепость с башнями, рвом и подъёмным мостом из палочек от мороженого. Ракушки служили им флагами, а перья чаек — штандартами. Их звонкие голоса — «Нет, эта башня моя!», «А ров глубже надо!», «Смотри, волна!» — доносились даже сюда, на веранду.

— Отдыхаем помаленьку, — улыбнулся Мирослав, и в его голосе прозвучала та особая, отцовская теплота, которая появлялась всегда, когда он смотрел на сыновей. — Мальчишки, кстати, мечтают покататься на подводной лодке. Буквально вчера всю дорогу меня донимали: «Пап, а можно? Пап, а ты же можешь? Пап, ты же великий человек, тебе никто не откажет!».

Радим расхохотался — громко, раскатисто, так, что чайки на пляже взлетели и с недовольными криками закружили над водой.

— Ну, раз просят дети советника государя, да ещё и Видуна — как я могу отказать? — Капитан хлопнул ладонью по столу с такой силой, что чашки подпрыгнули. — Решено. Завтра в полдень жду вас на причале. «Скат» как раз готов к небольшому экскурсионному погружению. Прокатимся, посмотрим на рифы, на рыб, на подводные гроты. Глубина там небольшая, но впечатлений хватит на всю жизнь. И детям, и взрослым.

На следующий день, ровно в полдень, когда солнце стояло в зените и нещадно палило, заставляя даже чаек прятаться в тени пирсов, семья Мирослава стояла на причале, глядя на «Скат». Подводная лодка, выкрашенная в тёмно-серый, почти чёрный цвет, с обтекаемыми, хищными обводами и рубкой, возвышавшейся над палубой, как спинной плавник какого-то доисторического чудовища, казалась пришельцем из иного мира. Вокруг неё суетились матросы в серых робах, проверяя крепления и перекрикиваясь друг с другом. Пахло соляркой, морской солью и нагретым металлом. Мальчишки, широко распахнув глаза, смотрели на лодку, не в силах вымолвить ни слова. Даже Дарья, обычно сдержанная и практичная, не могла скрыть волнения — её пальцы, сжимавшие руку мужа, чуть подрагивали.

— Никогда не думала, что окажусь на подводной лодке, — прошептала она, глядя на стальную громаду. — Это как... как в другой мир попасть.

— Я тоже, — честно признался Мирослав, чувствуя, как внутри, под ложечкой, холодеет от предвкушения. — Но, видимо, судьба. И любопытство наших сыновей.

Радим, уже стоявший у трапа, махнул им рукой. Его капитанская фуражка была лихо сдвинута на затылок, а на губах играла та особая, чуть снисходительная улыбка, какая бывает у бывалых моряков, глядящих на сухопутных жителей.

— Поднимайтесь! Экипаж готов, разрешение получено. Сегодня вы — почётные гости «Ската». И, кстати, — он подмигнул мальчишкам, — тот, кто первым заметит в иллюминатор ската, получит лично от меня кусок сахара.

Внутри лодка оказалась тесной, но удивительно уютной. Повсюду, куда ни глянь, блестели начищенные приборы, циферблаты, рычаги, переговорные трубы, опутанные проводами. Воздух был наполнен запахом машинного масла, металла, озона — того самого, что бывает после грозы, — и ещё чем-то неуловимым, что Мирослав определил как запах глубины. Экипаж, молодые ребята в серых робах, с любопытством поглядывал на гостей, но вопросов не задавал — дисциплина. Только один, самый молодой, веснушчатый и рыжий, не удержался и шепнул Ратмиру: «Здорово, парень! Первый раз под воду? Держись крепче, сейчас такое увидишь!»

Когда люк задраили с глухим, металлическим лязгом, и лодка, вздрогнув всем корпусом, начала погружение, Богдан прижался носом к иллюминатору и замер, словно заворожённый. За толстым, армированным стеклом, в зеленоватой, пронизанной солнечными лучами толще воды, проплывали стайки серебристых рыбёшек, колыхались длинные, похожие на ленты, водоросли, а потом, когда они опустились глубже, открылся совершенно иной, сказочный мир. Рифы, похожие на башни затонувшего замка, были покрыты алыми, оранжевыми, фиолетовыми кораллами, и среди них, словно бабочки, порхали яркие рыбки. Морские звёзды, медлительные и величественные, ползли по дну, оставляя за собой едва заметные бороздки. А однажды вдалеке проплыла огромная, величественная тень — не то скат, не то какая-то иная, ещё не известная людям рыба, — и экипаж оживился, зашептался, а капитан Радим, склонившись к переговорной трубе, тихо произнёс: «Вот он, красавец. Местный старожил. Мы его Михалычем зовём».

— Это... — выдохнул Ратмир, не в силах подобрать слов. Его глаза блестели, а пальцы, прижатые к стеклу, побелели от напряжения.

— Чудо, — закончила за него Дарья, и в её глазах, обычно таких спокойных и практичных, блестели слёзы. — Это просто чудо. Я и представить не могла, что там, внизу, так красиво. Так... мирно.

Мирослав молчал. Он смотрел на этот подводный мир, на его медленную, величественную жизнь, и в его памяти снова всплывали образы из сна — те самые, что привели его к бункеру. Но сейчас, здесь, с семьёй, в этом тесном, гудящем отсеке, он не чувствовал тревоги. Только тихую, спокойную уверенность. Всё будет хорошо. Они справятся. И когда придёт время, он поведёт «Скат» туда, в глубину, навстречу тайне, которая ждала его миллионы лет. Но это будет потом. А сейчас — только море, только семья, только счастье.

За эти три дня они искупались, наверное, раз сто — во всяком случае, так казалось. Мальчишки, дорвавшиеся до воды, не вылезали с пляжа, строя замки из песка — один грандиознее другого, — охотясь за крабами и собирая коллекцию ракушек, которую потом, уезжая, упаковали в отдельный саквояж. Дарья, облачившись в свой новый купальник, гуляла по набережной, заходя в лавки с сувенирами и пробуя мороженое всех возможных сортов — клубничное, ванильное, фисташковое, даже какое-то диковинное, с морской солью и карамелью. Мирослав же просто сидел на берегу, подставив лицо солнцу, смотрел на волны и чувствовал, как с каждым часом, с каждой минутой этого безмятежного отдыха внутри него что-то меняется. Что-то важное, глубокое, невыразимое словами. Словно сама душа расправляла крылья, освобождаясь от невидимых пут.

Он думал о том, что жизнь — удивительная штука. Ещё год назад он был пленником, беглецом, человеком без будущего. А теперь — советник государя, отец двоих сыновей, муж любимой женщины. И где-то там, на дне моря, в зеленоватой, холодной тьме, его ждала тайна — тайна, которую ему предстояло разгадать. Но это будет потом. А сейчас — только море, только небо, только семья.

И этого было достаточно.

Вечером третьего дня, когда они укладывали вещи, готовясь к отъезду, и дом наполнился той особой, грустной суетой, какая бывает только в последний день отпуска, Ратмир вдруг подошёл к отцу. Он держал руки за спиной и, потупившись, явно смущаясь, протянул ему небольшой камень — гладкий, идеально обточенный морем, с вкраплениями золотистой слюды, которая в свете закатного солнца вспыхивала крошечными искрами.

— Это тебе, пап, — сказал мальчик. — Я нашёл его на берегу сегодня утром. Он похож на янтарь, только не прозрачный. Но всё равно красивый. Я назвал его «Звездой глубин». Как ту подводную лодку. Ты ведь возьмёшь его с собой, когда поплывёшь в свой бункер? Чтобы он тебя хранил.

Мирослав взял камень, повертел в пальцах, чувствуя его гладкость, его тяжесть, его тепло, накопленное за долгий день под солнцем. Потом медленно, очень бережно спрятал его в нагрудный карман, туда, где билось сердце.

— Спасибо, сынок, — тихо произнёс он, и голос его чуть дрогнул. — Это лучший подарок, который мне когда-либо дарили. Я возьму его с собой. Обещаю. И когда я вернусь, я расскажу тебе обо всём, что видел.

Ратмир просиял и убежал помогать матери укладывать саквояжи. А Мирослав ещё долго стоял у окна, выходящего на море, сжимая в ладони маленький, тёплый камень, и думал о том, что ради таких моментов, ради таких даров, ради такой любви стоит жить. Стоит бороться. Стоит идти вперёд, что бы ни ждало впереди.

Завтра они вернутся в Светлоград. Завтра начнутся новые заботы, новые дела, новые вызовы — экспедиция к бункеру, государственные советы, сны, которые будут приходить и требовать разгадки. Но сегодня — сегодня он был счастлив. Просто счастлив. И это счастье, как тот камень с золотистыми искрами, он увёз с собой, чтобы хранить его долгие годы.

Глава 14

Алексей честно говоря уже и не помнил себя — того, прежнего. Того, кто жил в другом мире, в другой жизни, среди бетонных коробок и вечного бега по кругу. Ему казалось, что всё это было просто долгим, смутным сном, а настоящая жизнь началась здесь — в этом мире, и в этом государстве, которое он построил своими руками, рядом с женщиной, которую он любил больше всего на свете, и с двумя маленькими существами, в которых продолжалась и его кровь, и его надежда.

Сейчас государь Светлой Руси сидел в глубоком кресле, стоявшем в углу детской комнаты — точнее, не комнаты, а целого крыла, той его меньшей части, которую они с Элинор отвели под детские забавы. Малыши были ещё совсем крошечными — восемь месяцев всего, — но вместо тесного манежа у них была целая вселенная: мягкий ковёр, застеленный одеялами с вышитыми зайцами и звёздами, множество мягких игрушек различных размеров и деревянные кони, птицы и медведи, — разбросанные в творческом беспорядке, и большой, светлый, почти во всю стену, витраж, сквозь который утреннее солнце лилось разноцветными ручьями. Владислав и Надежда, лежавшие ещё вчера в колыбелях почти неподвижно, теперь уже вовсю ползали — неуклюже, смешно, подолгу застревая то в складках одеяла, то под собственным весом, — и каждый их новый метр, проползанный по этому бескрайнему ковру, был для родителей событием почти космического масштаба.

Элинор, его Эля, очень редко доверяла малышей няням и сиделкам. Она вообще считала, что первые годы жизни ребёнка — это то, чего нельзя отдать никому: ни самой лучшей кормилице, ни самой опытной наставнице. И сейчас, лёжа на животе рядом с детьми, она улюлюкала, пела песни, показывала им пальцами теневых зайцев на стене и сама смеялась так заразительно, что малыши, не понимая ещё слов, но чувствуя радость матери, заливались звонким, беззубым хохотом.

— Восемь месяцев, а уже такие характеры, — заметила Элинор, перехватывая Владислава, который как раз вознамерился уползти в сторону камина. — Владислав — весь в тебя. Упрямый. Если что задумал — ни за что не свернёт. А Надежда — та хитренькая. Смотрит, улыбается, а сама уже прикидывает, как бы добраться до того, что ей взбрело в голову.

Алексей не мог налюбоваться этой картиной. Не выдержав, он поднялся, отложил на подлокотник какие-то бумаги, которые даже не держал в руках, а просто держал на коленях, чтобы выглядеть занятым, и подошёл ближе.

— А кто тут у нас самая красивая? — проговорил он шутливо, наклоняясь.

Надежда, которая как раз сосредоточенно ползла куда-то в сторону окна, была перехвачена отцовскими руками. Девочка была совсем лёгкой, почти невесомой — тонкие ручки, крошечные пальчики, тёмная прядь волос, выбившаяся из-под чепчика. Алексей, подхватив дочь, начал кружить её в воздухе — нежно, бережно, боясь не то что уронить, а даже неудобно повернуть. Надежда сначала удивлённо распахнула глаза, потом залилась смехом — тем самым настоящим детским смехом, в котором нет ни тени, ни подвоха, только чистое, незамутнённое счастье.

— А вот и папочка решил к нам присоединиться, — произнесла Элинор, глядя на мужа с любовью и улыбаясь так, что в уголках её глаз собрались тёплые морщинки. На руках у неё был Владислав — и он с исключительной настойчивостью пытался то ли пересчитать волосы на материнской голове, то ли выдрать изрядный клок. Пальцы его путались в золотых прядях, личико было серьёзным и сосредоточенным, и это сочетание — маленький учёный, изучающий мир — вызвало у обоих родителей такой приступ нежности, что они переглянулись, улыбнулись и, не сговариваясь, шагнули навстречу друг другу.

Поцеловались так тепло и нежно, что в комнате, казалось, стало ещё светлее. А потом снова разошлись по своим «постам»: Элинор опустилась на колени рядом с Владиславом, который только что обнаружил в ковре особо интересную ворсинку и теперь пытался её поймать, а Алексей сел на пол, скрестив ноги, и посадил перед собой Надежду.

— Ну что, дочь моя, — произнёс он с серьёзным видом, — будем учиться строить башни?

Он взял деревянные кубики — те самые, которые Артём выточил специально для наследников, — и начал ставить их один на другой. Надежда смотрела на это с напряжённым вниманием, потом потянулась, схватила верхний кубик и, разумеется, сшибла всю постройку. Алексей рассмеялся, подхватил дочь, подбросил её в воздух — уже смелее, потому что чувствовал, что она не боится, — и она снова засмеялась, звонко и радостно.

— Она у нас будущий разрушитель, — заметила Элинор, наблюдая за этим представлением. — Смотри, как лихо управляется. Может, из неё вырастет военачальница?

— Или инженер, — отозвался Алексей. — Инженер тоже должен уметь применять свои руки по делу.

Владислав тем временем, оставив в покое материнские волосы, обнаружил на ковре заводного деревянного медведя. Медведь, подарок Твердислава из Северного форпоста, при нажатии на кнопку начинал медленно бить в бубен. Мальчик сначала испугался, отпрянул, потом, набравшись смелости, протянул руку и нажал на кнопку. Медведь ударил в бубен — раз, другой, третий. Владислав издал восторженный вопль и нажал ещё раз. И ещё. И ещё. Элинор, зажав уши, засмеялась:

— Всё, это его любимая игрушка. Теперь бубен будет греметь у нас каждый день. Кто бы мог подумать, что наследник престола начнёт своё знакомство с музыкой именно так?

— Музыка — это важно, — серьёзно кивнул Алексей. — Артём говорит, что ритм — основа всего. Так что, может, из него вырастет композитор.

— Или барабанщик.

— Тоже неплохо. У нас, знаешь, своего барабанщика в армии не хватает.

Они смеялись, и это было самое счастливое время — то, которое нельзя купить, нельзя вымолить, нельзя подделать. То, которое просто случается.

Надежда, устав от разрушения башен, переключилась на новое занятие — попыталась поймать солнечный зайчик, скользивший по ковру из витража. Она тянула ручки, хлопала ладошками по светлому пятну, и каждый раз, когда зайчик ускользал, издавала возмущённый писк, от которого Элинор прыскала в кулак. Владислав, наигравшись с медведем, обнаружил, что если потянуть за край одеяла, то всё, что на нём лежит — кубики, погремушки, тряпичный заяц, — с грохотом летит по всему полу. Это открытие привело его в такой восторг, что он немедленно принялся тянуть одеяло со всех сторон, разрушая всё, что попадалось под руку.

— Ох, наследник, — вздохнул Алексей, наблюдая за этим разгромом. — Ты у нас, я смотрю, не только музыкант, но ещё и архитектор. Разрушать — тоже профессия.

— Всё, — Элинор поднялась, отряхивая платье, — пора кормить этих маленьких разбойников. Иначе они нам тут всё разнесут по камешку.

Она позвонила в колокольчик, и через минуту в дверях появилась няня — пожилая, спокойная женщина с добрым лицом, которую Элинор всё-таки допускала до детей в подобных случаях. За ней шла кухарка с подносом — каша, протёртые овощи, теплое молоко.

— Ну что, — Алексей поднялся с пола, подхватывая на руки Надежду, — передадим их на время в надёжные руки? А сами, может, чаю выпьем? Пока они едят — у нас есть минут двадцать.

— Двадцать минут — это роскошь, — улыбнулась Элинор, передавая Владислава няне. — Но я согласна. Пойдём.

Они вышли из детской, оставив позади смех, лепет и звон погремушек, и пошли в малую гостиную — ту самую, где когда-то, в другой жизни, Алексей принимал первых соратников. Теперь здесь стояли мягкие кресла, маленький столик и чайник с двумя чашками. За окном шумел яблоневый сад, и солнце, пробиваясь сквозь листву, рисовало на полу узоры.

Чай уже ждал их — заваренный крепко, по-Светлоградски, с мятой и чабрецом, и в придачу к нему на столике стояли мёд в маленькой глиняной плошке и блюдо с сушками. Элинор, едва переступив порог, сбросила туфельки и, поджав ноги, утонула в кресле. Алексей опустился напротив, взял чашку, но не пил — просто держал в ладонях, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы.

Некоторое время они сидели молча. Это было то особое молчание, которое бывает только между людьми, которые знают друг друга до последней мысли и не нуждаются в словах, чтобы просто быть вместе. За окном чирикали воробьи, где-то в глубине дворца мерно тикали часы, и время, казалось, замедлило свой бег.

Элинор отпила чай и, поставив чашку на блюдце, посмотрела на мужа. Взгляд её был спокойным, но в нём читалась та внимательность, с которой она всегда подходила к делам государственным — даже если они обсуждались в домашнем платье, в уютной гостиной, за чашкой чая.

— Алексей, — начала она, и в её голосе, обычно мягком, прозвучала та самая нота, которая появлялась, когда она спрашивала не как жена, а как государыня, — я хотела спросить тебя. О Перекрёстке.

Алексей не ответил сразу. Он поставил чашку, откинулся на спинку кресла и несколько мгновений смотрел в окно. За стеклом, в саду, ветер шевелил яблоневые ветки, и по траве, словно живые существа, скользили тени облаков. Он думал.

— Это тебя мучает? — спросил он наконец.

— Не то чтобы мучает, — Элинор чуть повела плечом. — Просто я хочу понять. Мы говорили об этом раньше, но всегда впопыхах, между делом. А сейчас, здесь, когда рядом нет ни Марка, ни Луки, ни этих бесконечных донесений, я хочу услышать это от тебя. Без прикрас. Стоило ли наносить такой удар? Десятки тысяч людей, Алексей. Не солдат — людей. Обозных, маркитантов, слуг, женщин, которые шли за армией. Они погибли. И я хочу знать, понимаешь ли ты, что это значило.

Она не упрекала его. Она просто спрашивала. И в этом вопросе было столько честности, что Алексей понял: увильнуть не получится. Да он и не хотел увиливать. Перед ним сидела не просто жена, а человек, с которым он прошёл через всё — через предательства, войны, потери, через рождение детей и смерть друзей. Лгать ей было бы не просто подло — это было бы глупо.

Он помолчал ещё. Взял чашку, сделал глоток. Чай уже остыл, но это было неважно.

— Стоило, — сказал он наконец. Тихо, но твёрдо.

Элинор не перебила. Она просто смотрела на него, ожидая продолжения.

— Я знаю, как это звучит, — Алексей провёл ладонью по лицу, словно стирая с себя усталость. — Государь, который говорит, что убить десятки тысяч — это хорошо. Холодный, безжалостный расчёт. Но это не расчёт, Эля. Это простая жизненная необходимость. — Он подался вперёд, опершись локтями о колени. — Понимаешь, Олаф... Лука докладывает, что он собирает драккары. Сотни драккаров. Пока это только планы, слухи, сплетни — но слухи упорные. Он готовит флот, который через год-полтора может подойти к нашим берегам. И если он это сделает — а он сделает, если не остановить его сейчас, — то нам придётся встретить его здесь. В Светлограде. На улицах, которые мы строили, в гавани, которую мы отстраивали, среди людей, которые нам доверяют.

Он замолчал, глядя на свои руки — руки, которые держали меч и стилус, которые подписывали указы и гладили детей по голове.

— Перекрёсток был предупреждением. Не казнью — предупреждением. Я должен был показать Олафу и остальным горячим головам, что Светлая Русь — это не просто государство с хорошими инженерами и вежливыми чиновниками. Что мы умеем не только строить, но и разрушать. Что если кто-то придёт к нашим берегам с мечом, то он получит не поле для сражения, а выжженную пустыню. И что цена его похода будет такой, что о ней будут рассказывать легенды. Страшные легенды.

Элинор молчала. Её лицо было серьёзным, и в нём не было ни осуждения, ни согласия — только внимание.

— Я не горжусь этим, — тихо продолжал Алексей. — Я не сплю по ночам, когда думаю об этом. Я знаю, что среди тех, кто погиб под Перекрёстком, были не только враги. Были и те, кто просто шёл за армией, потому что больше некуда было идти. И их смерть — на моей совести. Но если бы я не нанёс этот удар — на моей совести была бы смерть наших людей. Здесь. В Светлограде. В Приозёрном. На форпостах. Я выбрал меньшую цену из двух. И я готов нести этот выбор до конца.

Он снова взял чашку, но пить не стал — просто смотрел на тёмную поверхность чая, где плавали листья мяты.

— Лука говорит, что после Перекрёстка Олаф изменился, — добавил он. — Не отказался от планов, нет. Но стал осторожнее. Задумался. Его ярлы начали задавать вопросы. А это уже победа. Без единого выстрела, без боя. Просто потому, что они увидели — и поняли.

Элинор медленно кивнула. Она поднялась с кресла, обошла столик и села на подлокотник рядом с мужем. Обняла его за плечи, прижалась щекой к его виску.

— Я не спрашивала, чтобы упрекнуть, — сказала она тихо. — Я спрашивала, чтобы понять. Теперь поняла.

Алексей поднял голову, посмотрел на неё. В её глазах не было ни ужаса, ни восхищения — только спокойное, твёрдое понимание. И это было, пожалуй, самым ценным, что он мог получить.

— Знаешь, — произнёс он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнула лёгкая, усталая улыбка, — когда мы только начинали, я думал, что самое сложное — это построить государство. Оказалось, самое сложное — это принимать решения, которые не становятся легче, даже когда ты прав.

— Это и есть цена власти, — Элинор погладила его по плечу. — Ты сам когда-то мне это сказал. «Власть — это не право, это долг». Помнишь?

— Помню, — Алексей вздохнул. — Иногда я жалею, что не могу вернуться в ту маленькую комнату, где мы обсуждали планы на будущее. Где всё было просто. Где враги были врагами, а друзья — друзьями. Где не было Перекрёстка.

— Но ты не можешь, — мягко сказала она. — И я не хочу, чтобы мог. Потому что тот, кто жалеет о прошлом, не строит будущее. А ты строишь. Каждый день. Даже когда это стоит десятки тысяч жизней.

Она поцеловала его в висок и вернулась в своё кресло. За окном солнце уже начинало клониться к закату, и по саду протянулись длинные, золотистые тени. Где-то в глубине дворца снова послышался смех — это Владислав и Надежда, накормленные и довольные, продолжали свои игры в детской.

— Ну что, — Элинор взяла чашку и допила остывший чай, — пойдём к детям? А то няня, наверное, уже не знает, куда деваться от их бубнов и медведей.

Алексей поднялся, протянул ей руку и помог встать. На мгновение они задержались, стоя лицом к лицу — государь и государыня, муж и жена, два человека, которые вместе несли на себе груз, который сломил бы многих.

— Спасибо тебе любимая, — тихо сказал Алексей.

— За что?

— За то, что умеешь задавать правильные вопросы. И за то, что умеешь слышать ответы. Даже когда они страшные.

Элинор улыбнулась — той особой, тёплой улыбкой, которая появлялась у неё только для него одного.

— А это моя работа, — шутливо ответила она. — И моя жизнь. И я не променяю её ни на что.

Пройдя в детскую, он подошёл к жене, взял её руки в свои и поднёс к губам. Поцеловал — сначала одну ладонь, потом другую. Просто, без слов. Затем посмотрел на малышей которые вновь придумывали для себя новые приключения, взглянул на свою жену.

-Мне пора- произнёс он с некой печалью в голосе.

— К ужину ждать? — спросила та.

— Если задержусь — обязательно позвоню — ответил Алексей. — Но постараюсь успеть. Обещаю.

Она кивнула. Он наклонился, поцеловал Надежду в макушку — девочка потянулась к его носу, пытаясь схватить, но не успела, — и потрепал Владислава по волосам. Мальчик оторвался от своего кубика, посмотрел на отца серьёзными серыми глазами и вдруг улыбнулся — широко, беззубо, восторженно. Алексей улыбнулся в ответ, и на мгновение в его глазах блеснуло что-то, похожее на влагу. Но он тут же выпрямился, одёрнул рубаху, и лицо его снова стало спокойным и собранным. Государем. Отцом. Мужчиной, который знал, что его ждут дела.

— Я назначил Марку и Луке на шесть, — сказал он, уже у двери. — Златомир с бумагами подойдёт к семи. Артём — к половине восьмого, у него что-то новое по батискафу. Так что раньше девяти не жди.

— Я и не жду раньше, — улыбнулась Элинор. — Иди. У тебя государство, у меня — купание и сказка на ночь. У каждого своя работа.

Он вышел из детской и быстрым шагом направился по длинному, устланному коврами коридору к выходу. Дворец — их дом, который когда-то был просто резиденцией, а теперь стал чем-то большим: крепостью, очагом, местом, где рождались и умирали империи, — провожал его тишиной и мягким светом настенных ламп. Слуги, попадавшиеся навстречу, склоняли головы, и он отвечал им короткими кивками, не сбавляя шага.

У крыльца уже ждал «Москвич» — чёрный, начищенный до блеска, с медными деталями, поблёскивающими в свете заходящего солнца. Водитель, молодой парень в форменной куртке, услужливо распахнул дверцу. Алексей сел, и машина, мягко шурша шинами, покатила по подъездной аллее.

За окном проплывали деревья, клумбы, фонтан — всё то, что он создавал своими руками, что стало символом новой жизни. Вечерний Светлоград встречал его тишиной и покоем, и в окнах домов уже зажигались огни. Город, который он построил. Город, который он защищал. Город, ради которого он принимал те самые страшные решения, о которых только что говорил с женой.

Он думал о ней. Об Элинор. О том, как она умеет оставаться в тени, не требуя ни славы, ни власти, ни признания, — и при этом быть сильнее многих, кто эту власть имеет. Она выбрала свой путь — материнство, дом, дети — и не считала это чем-то меньшим, чем его путь государя. И он уважал её выбор. Более того, он был благодарен ей за него. Потому что без неё, без этого тихого, надёжного тыла, без её понимания и её вопросов — правильных вопросов, — он бы, наверное, давно сломался.

«Москвич» выехал на центральный проспект. Впереди, в сгущающихся сумерках, уже виднелись шпили Каменной Палаты — строгие, острые, устремлённые в небо. Там его ждали. Не он к ним — они к нему. Марк, который вот-вот должен был принести свежие донесения с западных рубежей. Лука, у которого накопилось что-то важное из разведки. Златомир, вечно недовольный, с ворохом финансовых бумаг, которые требовали государева решения. Артём — с чертежами нового батискафа и вечным болтом в кармане.

Алексей усмехнулся, вспомнив, как Златомир каждый раз ворчит, что «государь слишком много работает» и «надо бы делегировать». Сам-то казначей работал ещё больше. Но это было неважно. Важно было то, что сегодня он снова войдёт в свой кабинет, сядет за стол, и начнётся обычная, рутинная, бесконечная работа государя. Донесения, карты, указы, споры, решения. Война, которая ещё не началась, но уже стояла на пороге. И люди, которые ждали от него ответов.

Но сегодня, сейчас, в этой машине, катившей по вечернему городу, Алексей чувствовал не тяжесть, а странную, спокойную уверенность. Всё будет так, как должно быть. Он примет решения. Он защитит свой народ. Он сделает всё, что должен. А потом вернётся домой — туда, где горит свет в детской, где Элинор ждёт его с ужином, где Владислав и Надежда спят в своих кроватках, видя первые сны. И это было главным. Всё остальное — только путь к этому.

«Москвич» остановился у массивных дубовых дверей Каменной Палаты. Алексей вышел, кивнул охране, поднялся по ступеням. Двери распахнулись, и он шагнул внутрь — в прохладный, наполненный запахом воска и старого дерева коридор, где его уже ждали. Не как просители — как подчинённые. Со докладами, с вопросами, с готовностью слушать и исполнять.

Глава 15

Каменная Палата встретила Алексея прохладой и запахом воска. Высокие своды, обитые тёмным дубом стены, длинные коридоры — всё это он знал наизусть. Но сегодня в Палате было что-то особенное. Что-то, что заставляло воздух звенеть от напряжения.

Он шёл по коридору, и перед ним распахивались двери. Служители склоняли головы, гвардейцы у входа в зал заседаний вытягивались по стойке «смирно». Алексей отвечал короткими кивками, не сбавляя шага. За ним, чуть поодаль, следовал Архип с папкой, в которой лежали бумаги, требовавшие государева внимания.

Двери зала заседаний распахнулись, и Алексей шагнул внутрь.

Зал был полон. Длинный стол, застеленный зелёным сукном, тянулся от одного конца помещения до другого. За ним сидели те, кто вершил судьбы Светлой Руси. Марк — с неизменной папкой перед собой. Лука — с папкой потоньше, но, как всегда, с тем особым выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Мариам — с карандашом в руке. Златомир — с ворохом бумаг и счётными костяшками. Артём — с чертежами и вечным болтом в пальцах. За отдельным столом — Всеволод Радимирович, полномочный представитель Веринграда, мужчина лет пятидесяти с аккуратной седой бородой, и боярин Ждан — представитель князя Юрия. Был здесь и Мирон — министр сельского хозяйства. И ещё несколько человек, чьи лица Алексей знал, но не помнил по именам.

Все они поднялись, едва он вошёл.

Алексей прошёл к своему месту во главе стола. Тяжёлое резное кресло, обитое тёмной кожей, ждало его. Он сел, и зал взорвался аплодисментами. Не громкими, не восторженными — сдержанными, уважительными. Так аплодируют не вождю, а государю.

Алексей поднял руку, и аплодисменты стихли.

И в этот момент за окном, выходящим в яблоневый сад, заливисто, во всё горло, запел зяблик. Птица, видимо, устроилась на ветке прямо напротив приоткрытой створки, и её трель — звонкая, радостная, абсолютно неуместная в этой торжественной тишине — разнеслась по залу, заставив нескольких министров невольно улыбнуться.

Алексей чуть повернул голову, посмотрел на птицу — маленькую, с оранжевой грудкой, которая, ничего не подозревая, продолжала заливаться на все лады, — и негромко произнёс:

— Прошу прощения. У нас, кажется, появился новый советник. Без права голоса, но с правом петь.

Зал тихо, сдержанно рассмеялся. Напряжение, висевшее в воздухе, чуть отпустило. Даже Лука, обычно бесстрастный, чуть дрогнул уголками губ.

— Господа, — продолжил Алексей, и его голос снова стал деловым. — Благодарю вас за то, что собрались. Сегодня у нас много вопросов. Начнём с главного. Марк, прошу.

Марк поднялся. Он открыл папку, пробежал глазами по первой странице и заговорил — чётко, по-военному, рубя фразы:

— Итоги операции под Перекрёстком. Уничтожено стотысячное войско коалиции. Потери противника — около восьмидесяти тысяч убитыми и ранеными. Остатки рассеяны. Часть — взята в плен. Часть — перешла под личный контроль генерала Корнелиуса. Наши потери — минимальны. Двадцать три человека убитыми, сорок семь ранеными. Авиация и артиллерия отработали штатно. «Гроза» показала себя с наилучшей стороны.

Он сделал паузу.

— Однако есть и проблемы. Первая — это то, что мы не смогли уничтожить всех. Часть войска рассеялась по лесам, часть ушла на восток. Вторая — это то, что мы не смогли взять в плен короля Эльдара. Он бежал. Где он сейчас — неизвестно. Третья — потери среди мирного населения. Обозные, маркитанты, слуги. Они погибли вместе с солдатами. Около пятнадцати тысяч.

Алексей слушал, не перебивая. Он знал эти цифры. Знал каждую из них. Но слышать их снова, в этом зале, среди этих людей, было тяжело. Он вспомнил разговор с Элинор. Её вопрос. Свой ответ. «Стоило». Да, стоило. Но это не делало цифры легче.

— Что с теми которые перешли под наш контроль? — спросил он.

— Их около четырёх тысяч государь, — ответил Марк. — В основном — из бывшего «Железного кулака» Годфрида. Они уже переведены в Заречное. Часть изъявила желание принять присягу. Остальные — под наблюдением. Что касается тех, кто не был взят в плен, — генерал Корнелиус взял их под личный контроль. Они размещены в Заречном, проходят фильтрацию, осваиваются. В недалёком будущем Светлая Русь пополнится новыми бойцами.

— Годфрид? — переспросил Алексей.

— Сэр Годфрид Эшфорд, — пояснил Лука. — Командир наёмников, который собрал вокруг себя остатки разбитого войска и попытался оказать сопротивление. Его отряд был блокирован, но не уничтожен. Годфрид принял предложение о переходе на службу Светлой Руси. Сейчас он в Заречном, обучает новобранцев.

— Значит, даже враги становятся союзниками, — произнёс Алексей. — Хорошо. Это хороший знак.

Он обвёл взглядом зал и остановился на Всеволоде.

— Всеволод Радимирович, — сказал он. — Вы хотели что-то сказать?

Всеволод поднялся. Голос у него был спокойный, чуть глуховатый, но с той внутренней силой, которая бывает у людей, привыкших говорить от имени других:

— Государь, — начал он. — Веринград живёт. Город восстанавливается. Торговля идёт. Но есть вопросы, которые требуют вашего решения. В частности — вопрос о статусе Веринграда в составе Федерации.

— Об этом позже, — Алексей поднял руку. — Сейчас — военные вопросы. Марк, продолжай.

Марк перевернул страницу.

— Войска Веринграда. На данный момент восемьдесят процентов личного состава переведены на современные виды вооружений. Винтовки «Громовержцы-3», карабины «Громила», пулемёты «Шквал». Тяжёлое вооружение — танки «Вепрь», авиация, «Гроза» — пока остаётся в ведении Светлой Руси. Но мы работаем над тем, чтобы передать часть технологий Веринграду для самостоятельного производства. Это займёт время. Может быть, год. Может быть, два.

— Год-два — это приемлемо, — произнёс Алексей. — Что по авиации?

— Авиация Веринграда пока не имеет собственных боевых машин, — ответил Марк. — Но у них есть несколько «Стрижей»-разведчиков и два учебных «Альбатроса». Мы планируем расширить поставки. Мариам?

Мариам оторвалась от своих записей.

— Пилоты Веринграда проходят обучение в нашей лётной школе, — произнесла она. — Пока что — только теория. Практика начнётся через месяц. Я планирую отправить туда двух инструкторов. Если всё пойдёт хорошо, к концу года у Веринграда будет собственный авиаотряд.

— Хорошо, — Алексей кивнул. — Что по «Грозе»?

— «Гроза» остаётся нашим эксклюзивом, — ответил Марк. — Передача этой технологии Веринграду пока не планируется. Слишком сложно, слишком дорого, слишком опасно.

Всеволод, услышав это, чуть нахмурился, но промолчал. Алексей заметил это и добавил:

— Всеволод Радимирович, я понимаю, что вы хотите для своего города большего. Но вы должны понимать и нас. «Гроза» — это не просто оружие. Это гарантия нашей безопасности. Пока что. Со временем — посмотрим.

— Я понимаю, государь, — Всеволод чуть склонил голову. — Веринград благодарен за то, что уже имеет.

— Хорошо, — Алексей повернулся к Златомиру. — Что по экономике?

Златомир поднялся. Его лицо, обычно недовольное, сегодня светилось чем-то похожим на гордость. Он раскрыл свою папку, лежавшую перед ним на столе, и заговорил:

— Экономика Федерации демонстрирует устойчивый рост. Золотодобыча идёт полным ходом. За последний квартал мы добыли на пятнадцать процентов больше золота, чем за весь прошлый год. Это позволило нам увеличить золотой запас и укрепить курс светлоградской монеты. Кредитование — как внутреннее, так и внешнее — превосходно. Банки выдают ссуды под низкий процент, люди берут, строят, развивают. Это создаёт рабочие места и увеличивает налоговые поступления.

Он перевернул страницу. И в этот момент локоть его неловко соскользнул с края стола, задев папку. Та покачнулась, накренилась — и с глухим стуком упала на пол. Бумаги, аккуратно сложенные внутри, брызнули в разные стороны, как вспугнутая стая птиц. Листы разлетелись по зелёному сукну, заскользили по полу, один даже закружился в воздухе и плавно опустился прямо перед Марком.

Зал замер. Казначей, всегда такой собранный, такой педантичный, стоял красный как рак и смотрел на разлетевшиеся бумаги с выражением человека, у которого только что рухнула вся финансовая система.

— Прошу прощения, — пробормотал он, начиная собирать их. — Это... это не входит в доклад.

Алексей, наблюдавший за этим с абсолютно серьёзным лицом, чуть наклонился вперёд и негромко произнёс:

— Златомир, если вы таким образом решили продемонстрировать нам инфляцию — то это было очень наглядно.

Зал снова рассмеялся — на этот раз громче, искреннее. Даже Лука позволил себе улыбку. Марк, подобрав лист, лежавший перед ним, молча протянул его казначею. Златомир, собрав наконец свои бумаги, выпрямился и, стараясь сохранить достоинство, продолжил:

— Сельское хозяйство также демонстрирует рост. Озимая пшеница собрана в достаточном количестве, чтобы не думать о голоде на всех территориях Федерации.

Урожайность выше прошлогодней на двадцать процентов. Это заслуга не только погоды, но и новых технологий. Мирон, может, ты добавишь?

Мирон поднялся. Это был пожилой мужчина с обветренным лицом и руками, которые, казалось, до сих пор помнили плуг.

— Государь, — произнёс он. — Озимая пшеница собрана. Урожай — рекордный за последние годы. Мы не только прокормим себя, но и сможем экспортировать часть зерна. Кроме того, мы начали внедрять новые сорта — более устойчивые к болезням и засухе. Если всё пойдёт хорошо, через год-два мы сможем полностью закрыть потребности Федерации в хлебе.

— Хорошо, — Алексей кивнул. — Что по другим культурам?

— Овощи, фрукты, технические культуры — всё в норме, — ответил Мирон. — Картофель уродился на славу. Свёкла — тоже. Мы даже начали производить сахар — первый сахарный завод открылся в Приозёрном месяц назад.

— Хорошо, — Алексей снова повернулся к Златомиру. — Что по промышленности?

— Промышленность развивается, — ответил казначей, уже полностью вернувший себе деловой тон. — Заводы в Приозёрном, Светлограде, Заречном — все работают на полную мощность. Производство электромобилей растёт. Внутренний рынок снижает цены на «Светлячки» и «Москвичи» — за последние полгода они подешевели на десять процентов. Логистика совершенствуется. Железные дороги, бетонки — всё это строится и расширяется.

Он сделал паузу.

— Но есть и проблемы, — добавил он, и его голос стал чуть серьёзнее. — Первая — это нехватка квалифицированных кадров. Нам нужны инженеры, техники, механики. Люди, которые умеют не только копать и строить, но и думать. Вторая — это конкуренция между старыми ремесленными центрами и новыми мануфактурами. В Веринграде и восточных землях ещё сильны кустарные производства — они дешевле, но качество ниже. Это создаёт хаос на рынке и мешает внедрять новые стандарты. Третья — это нехватка мощностей по добыче и переработке. У нас есть руда, есть уголь, есть металл — но мы не успеваем их добывать и обрабатывать так быстро, как хотелось бы. Наши заводы работают на пределе, но их всё равно не хватает. Это не зависимость от внешних поставок — это наша собственная отсталость в темпах. И над этим нужно работать.

— Над этим работаем, — ответил Алексей. — Артём?

Артём, сидевший в конце стола, оторвался от своих чертежей. В руке он, как всегда, вертел старый болт. Услышав своё имя, он чуть вздрогнул, поднял голову и, поправив очки, заговорил:

— Мы работаем над новыми сплавами, — произнёс он. — Более прочными, более лёгкими. Это позволит снизить нагрузку на существующие мощности и повысить эффективность. Кроме того, мы начали разработку новых месторождений на востоке, в горах. Там есть железо, медь, олово. Но для того, чтобы их разрабатывать, нужны новые рудники, новые заводы, новые дороги. Это займёт время. Может быть, год. Может быть, два.

Он снова закрутил болт в пальцах — машинально, не замечая этого. И в этот момент болт, соскользнув с пальцев, упал на стол и покатился — прямо к краю. Артём рванулся за ним, но не успел: болт со стуком упал на пол и закатился под стол.

В зале повисла тишина. Артём, красный как мак, наклонился, пытаясь достать его, но болт закатился слишком далеко. Он выпрямился, поправил очки и, стараясь сохранить остатки достоинства, произнёс:

— Прошу прощения. Это... это был мой талисман.

Алексей, наблюдавший за этим с абсолютно серьёзным лицом, чуть наклонил голову:

— Артём, если ваш талисман от вас сбежал — это плохой знак. Может, нам стоит отложить экспедицию к бункеру?

Зал снова рассмеялся. Артём, окончательно смутившись, пробормотал что-то невнятное и полез под стол — искать свой болт. Лука, сидевший рядом, молча наклонился, пошарил рукой под столом и, достав злополучный болт, протянул его Артёму. Инженер схватил его, сжал в кулаке и больше уже не выпускал.

— Продолжай, — мягко сказал Алексей.

— Мы также начали строительство новых электростанций, — уже спокойнее продолжил Артём. — Как в Светлограде, так и в других городах. Это позволит обеспечить электричеством всех желающих.

— Хорошо, — Алексей кивнул. — Что по внешней торговле? – обратился тот к министру финансов.

Златомир, уже окончательно пришедший в себя, ответил:

— Здесь сложнее, — признал Злато́мир. — Не потому, что кто-то нам мешает. А потому, что нас пока плохо знают. О Светлой Руси за пределами Федерации слышали немногие — в основном купцы, которые рискуют добираться до нас через южные перевалы или в обход, морем. Торговые пути на западе и севере не то чтобы закрыты — их просто нет. Северные моря контролирует Олаф, и его драккары не пропускают чужие корабли без пошлины. Южный путь — через горы — работает, но он дорогой и долгий. Мы пока что не можем предложить внешнему миру ничего такого, чего нельзя было бы купить в Эльдаре или у Дмитрия. Поэтому наши товары уходят в основном на внутренний рынок. Это не блокада. Это молодость. Мы только начинаем заявлять о себе.

Он перевернул страницу.

— Но есть и хорошие новости. Мы начали переговоры с королём Дмитрием о более тесном сотрудничестве. Пока что — на уровне торговых соглашений. Если всё пойдёт хорошо, через год у нас будет первый официальный торговый партнёр за пределами Федерации. Это откроет нам дорогу на восток. А там — рынки, о которых мы пока только мечтаем.

— Дмитрий, — Алексей задумался. — Он всё ещё сохраняет нейтралитет?

— Да, — ответил на этот вопрос Лука. — Мой человек в его окружении докладывает, что Дмитрий полностью расположен с нами сотрудничать во всех областях. Особенно в энергетике.

— Хорошо, — Алексей откинулся на спинку кресла. — Что-то ещё?

Мариам подняла руку.

— Государь, — произнесла она. — Я хотела бы добавить кое-что по авиации. Мы планируем расширение лётной школы. Нам нужны новые инструкторы, новые машины, новые аэродромы. Я подготовила смету. Если вы одобрите — мы начнём работу уже в этом месяце.

— Одобряю, — ответил Алексей. — Подготовьте документы, я подпишу.

Мариам кивнула и что-то записала. Лука, сидевший рядом с ней, чуть повернул голову и посмотрел на неё — коротко, но с той теплотой, которую раньше тщательно скрывал. Теперь он её не скрывал. И Мариам, поймав его взгляд, чуть улыбнулась в ответ.

Алексей заметил это. Заметил и улыбнулся про себя.

— Что-то ещё? — спросил он у присутствующих.

— Есть ещё один вопрос, — подал голос Лука. — Касательно Олафа. Мои люди докладывают, что он не отказался от планов. Он собирает драккары. Пока что — не у наших берегов. Но он собирает. И, что хуже всего, он ищет союзников.

Лука сделал паузу, и в зале повисла тишина. Затем продолжил.

— На севере континента, за землями Олафа, есть области, куда не добирались ни наши купцы, ни наши разведчики. Там живут народы, о которых мы знаем только по слухам. Одни говорят, что это дикие племена, которые поклоняются льду и ветру. Другие — что у них есть города из кости и дерева, флоты, которые не уступают флоту Олафа, и вожди, которые не признают ничьей власти, кроме своей. Третьи — что там есть земля, где никогда не тает снег, и люди, которые умеют говорить с духами моря. Я не знаю, что из этого правда. Мои люди туда не добирались. Но Олаф, судя по всему, знает больше. И он уже отправил туда посольство.

— Посольство? — переспросил Алексей.

— Да. Три драккара ушли на север две недели назад. На борту — не воины, а гонцы. Олаф ищет союз. И если он его найдёт... — Лука развёл руками. — У нас появится враг, о котором мы не знаем ничего. Ни численности, ни вооружения, ни тактики. Ни даже того, как они выглядят.

Марк нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что мы можем воевать с врагом, которого никогда не видели?

— Именно, — ответил Лука. — Поэтому я предлагаю усилить разведку на севере. Отправить туда наших людей — не военных, а торговцев, путешественников, картографов. Тех, кто умеет слушать и запоминать. Нам нужно узнать, что там, за землями Олафа. Пока он не привёл это «что-то» к нашим берегам.

Алексей долго молчал. Он смотрел на карту северных морей, где за владениями Олафа зияло белое пятно — terra incognita, земля неизвестная. Он привык к тому, что у него есть ответы. Привык к тому, что Лука знает всё. Привык к тому, что врагов можно посчитать, измерить, разложить по полочкам. Но здесь, на севере, за снежными пустошами, лежало что-то, что не поддавалось ни счёту, ни измерению. И это было опасно.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Займись этим. Отправь людей. Но осторожно. Олаф не должен знать, что мы интересуемся его новыми друзьями. Если он поймёт, что мы что-то пронюхали — он ускорит свои планы.

— Я понимаю, — ответил Лука. — Мои люди будут действовать тихо. Как всегда.

Алексей кивнул. Но в душе у него остался холодок. Не от того, что он услышал. А от того, чего он ещё не знал.

Алексей обвёл зал взглядом. Все смотрели на него — ждали. Он чувствовал это. Чувствовал тяжесть ответственности, которая лежала на его плечах. Но он также чувствовал и что-то ещё. Гордость. Гордость за то, что он построил. За то, что эти люди — эти сильные, умные, разные люди — сидят здесь, за одним столом, и работают вместе.

— Господа, — произнёс Алексей, и голос его, негромкий, но отчётливый, разнёсся по залу, заставляя смолкнуть последние перешёптывания. — Сегодня мы обсудили многое. Перекрёсток. Войска. Экономику. Веринград. Олафа. Всё это — части одного большого дела, которое мы ведём изо дня в день. И я благодарю вас за работу.

Глава 16

Он поднялся — медленно, с достоинством, опершись ладонями о край стола. В зале тут же воцарилась тишина: все смотрели на него, ждали последнего слова.

— Если ни у кого больше нет вопросов и нечего добавить к уже сказанному — на этом, думаю, наша встреча окончена.

Он обвёл зал взглядом. Марк чуть склонил голову. Златомир что-то торопливо дописывал в своей папке. Мариам уже собирала бумаги. Всеволод сидел с непроницаемым лицом, но в глазах его читалось удовлетворение — разговор о Веринграде он начал, и пусть не получил ответа сегодня, но заронил зерно. Мирон улыбался чему-то своему, глядя на свои обветренные руки.

Согласие было молчаливым, но единодушным.

Алексей кивнул — коротко, как ставят точку, — и уже собирался отпустить всех, когда взгляд его скользнул по двум фигурам в конце стола. Лука, как всегда, сидел неподвижно, с той самой папкой, которая, казалось, никогда не покидала его рук. Артём — чуть сгорбившись, всё ещё сжимая в кулаке свой болт, который он так и не выпустил с того самого момента, как Лука вытащил его из-под стола.

— Господа, — произнёс Алексей, чуть повысив голос. — Прежде чем все разойдутся — Лука, Артём, прошу вас задержаться на пару минут. Есть разговор.

Он не сказал «останьтесь» — сказал «задержитесь». Так, чтобы никто не подумал, что это вызов или немилость. Просто два человека, которым нужно переговорить с государем наедине. Остальные поняли без слов. Марк поднялся первым, одёрнул мундир и, коротко кивнув, направился к выходу. За ним потянулись остальные — тихо, без лишних вопросов. Двери зала закрылись, и в помещении стало сразу как-то просторнее, тише.

Алексей опустился обратно в кресло. Лука и Артём остались стоять.

— Присаживайтесь, — Алексей махнул рукой на кресла, стоявшие у небольшого столика в углу кабинета. — И хватит официальности. Мы не на совете. Архип!

Дверь тут же приоткрылась, и в проёме показалась голова личного секретаря.

— Чаю, — распорядился Алексей. — И всего, что там у нас осталось от обеда. Пироги, если есть. Или сушки. Не важно. Мы тут не на приёме.

Архип понимающе кивнул и исчез. Через минуту он вернулся с подносом: пузатый медный чайник, три тонкие фарфоровые чашки с изящно расписанными боками — работа дальних восточных мастеров, чей секрет выделки глины был неизвестен даже Артёму, — блюдо с нарезанным пирогом, капустным, судя по запаху, и вазочка с мёдом. Всё это он аккуратно расставил на столике и так же бесшумно удалился.

Лука, глядя на это изобилие, чуть приподнял бровь.

— Капустный?

— С яйцом, — уточнил Алексей, разливая чай. — Дарья, жена Мирослава, рецептом поделилась. Говорит, её бабушка так пекла. Попробуй, не пожалеешь.

Артём, не дожидаясь повторного приглашения, взял кусок, откусил и зажмурился от удовольствия. Болт он наконец выпустил из кулака и положил рядом с чашкой — видимо, решил, что талисман может и подождать, пока хозяин ужинает.

— Хорошо, — пробормотал инженер с набитым ртом. — Очень хорошо.

— Ты бы сначала проглотил, потом хвалил, — усмехнулся Лука, но тоже взял кусок.

Алексей откинулся в кресле, держа фарфоровую чашку обеими руками, и посмотрел на своих — да, именно своих, не подчинённых, — людей. Странно было видеть их вот так: без папок, без донесений, без той особой собранности, которая не покидала их даже на советах. Лука, всегда безупречно прямой, сейчас чуть расслабил плечи. Артём, вечно взъерошенный, с пятнами машинного масла на манжетах, жевал пирог с таким выражением лица, будто это было величайшее открытие века.

— Ну что, — произнёс он, отхлебнув чаю, — начнём с тебя, Артём. Батискаф. Как он?

Инженер оживился мгновенно. Пирог был отложен, болт снова оказался в руке, и в глазах зажглись те самые искры, которые появлялись всякий раз, когда речь заходила о его детищах.

— Готов на девяносто процентов, — произнёс Артём, подавшись вперёд. — Корпус выдерживает давление на глубине до двух тысяч метров. Система жизнеобеспечения рассчитана на четверых в течение двенадцати часов. Манипуляторы — новые, с гидравлическим приводом, могут поднимать до трёхсот килограммов. Освещение — прожекторы повышенной мощности, способные пробить толщу воды на глубине. Единственное, что осталось, — это финальные испытания на герметичность. Но я уже провёл расчёты. Всё должно работать.

— Должно? — переспросил Алексей, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которую прекрасно знали оба его собеседника. Интонация человека, который хочет услышать «будет».

— Будет, — твёрдо ответил Артём. — Я проверял каждую деталь. Лично. Дважды. Если что-то пойдёт не так — я первый сяду в этот батискаф.

Алексей кивнул. Он знал, что Артём не бросает слов на ветер. Если он говорит «будет» — значит, будет.

— Когда? — спросил он.

— Через две недели, — ответил инженер. — Может, через три. Зависит от того, как пройдут испытания. Но не позже.

Алексей откинулся на спинку кресла. Две-три недели. Это было меньше, чем он ожидал. И больше, чем ему хотелось. Подводный город — тот самый, что явился ведуну во сне, — ждал. Ждал уже тысячи лет. И теперь, когда разгадка была так близка, он чувствовал нетерпение. Острое, почти физическое. Как зуд в ладонях, которые хотят схватить что-то важное.

И в этот момент за окном послышался шум. Не тот привычный, размеренный гул вечернего города, а что-то иное — взволнованный, нарастающий гомон, в котором слышались отдельные выкрики, плач, чей-то сбивчивый, умоляющий голос. Алексей поднялся, подошёл к окну и выглянул наружу.

Внизу, у входа в Каменную Палату, собралась небольшая толпа. Десятка полтора человек — мужчины, женщины, кто-то с детьми, — стояли у самых дверей, и двое гвардейцев, выставленных в караул, с трудом сдерживали их напор. Впереди всех была женщина — невысокая, в простом ситцевом платье, с растрёпанными волосами и заплаканным лицом. Она что-то говорила, обращаясь к гвардейцам, и в её голосе слышалась такая боль, что даже сквозь толстое стекло было понятно: у неё беда.

— Что там? — спросил Артём, подходя.

— Не знаю, — Алексей нахмурился. — Но просто так люди под окнами Палаты не собираются.

Он обернулся к Луке. Тот уже стоял у двери, и на его лице было то самое выражение, которое появлялось всякий раз, когда он чуял что-то неладное.

— Пойдём, — коротко бросил Алексей.

Они спустились по широкой мраморной лестнице — государь, глава Тайной канцелярии и главный инженер, — и вышли на крыльцо. Гвардейцы, завидев их, мгновенно вытянулись, но не ослабили напора: толпа, увидев государя, взорвалась новыми криками. Женщина в ситцевом платье рванулась вперёд, упала на колени прямо на каменные ступени и, протягивая руки, заговорила — сбивчиво, торопливо, глотая слёзы:

— Государь! Государь, помилуй! Мужа моего, Тихона, купца нашего, в тюрьму посадили! В Приозёрном! Ни за что, государь, ни за что! Он налог платил, всегда платил, все квитанции есть! А его взяли и посадили, будто он год укрывал! А он не укрывал, государь, он не укрывал! Он просто... — она запнулась, всхлипнула, — он просто взятку не дал! Приказчик там новый, из бывших чиновников, он с каждого купца долю требует, а кто не даёт — того в тюрьму сажает, будто недоимка!

Алексей слушал, и лицо его медленно каменело. Он перевёл взгляд на Луку. Тот стоял неподвижно, но в его светлых глазах загорался тот самый холодный огонь, который не предвещал ничего хорошего.

— Кто судья в Приозёрном? — тихо спросил Алексей.

— Арфелий, — ответил Лука. — Назначен три месяца назад. Наш, светлоградский. Из первых выпускников юридической школы. Я лично знал его отца — честный был человек, судью собирал по крохам. Сын пошёл по его стопам. Тогда, когда я его проверял, — всё было чисто.

— Проверял, — повторил Алексей, и в его голосе прозвучала сталь. — А теперь он покрывает взяточников. И сажает невиновных.

— Деньги, — глухо произнёс Лука. — Власть. Всего три месяца в кресле, а уже вскружили голову. Такое бывает, государь. Даже с нашими. Особенно с нашими — они ведь знают, что им доверяют. И некоторым начинает казаться, что доверие — это право, а не долг.

Алексей медленно выдохнул. Это было хуже, чем он думал. Не враг, не чужак, не бывший имперский чиновник, который принёс с собой старые привычки. Свой. Тот, кому он сам дал власть. Тот, кого он считал частью новой Светлой Руси — той самой, ради которой он жертвовал всем. И вот этот человек предал. Не врагам, не другому государству — а самой идее. Тихо, за спинами, за взятки, за посадки невиновных.

Он повернулся к женщине, всё ещё стоявшей на коленях, и, наклонившись, помог ей подняться.

— Встань, — сказал он мягко, но твёрдо. — Не нужно слёз. Ты сделала правильно, что пришла. Твоего мужа освободят, если всё что ты говоришь правда. Сегодня же. И тот, кто его посадил, ответит. Обещаю.

Женщина всхлипнула, попыталась что-то сказать, но только кивнула, прижимая руки к груди.

Алексей выпрямился и обвёл взглядом толпу. Здесь были не только родственники Тихона — были и другие купцы, и мещане, и просто горожане, которые слышали о произволе и пришли поддержать. Это был первый росток той самой коррупции, с которой он так боялся столкнуться. И этот росток нужно было вырвать с корнем. Немедленно. Пока он не пустил корни глубже.

— Лука, — произнёс он, не оборачиваясь. — Займись этим лично. Если женщина не врёт, Арфелия — под арест. Всех, кто с ним связан, — тоже. Проверь каждое дело, которое он вёл за эти три месяца. Если есть другие пострадавшие — освободить, вернуть деньги, принести извинения от моего имени.

— Будет сделано, — ответил Лука.

— Артём, — Алексей повернулся к инженеру. — Поедешь с ним для того, чтобы посмотреть, как устроена тюрьма в Приозёрном. Если там есть что-то, что нужно переделать — переделаем. Я не хочу, чтобы в Светлой Руси люди сидели за решёткой из-за того, что не дали взятку.

Артём молча кивнул. Болт в его руке замер.

Алексей снова посмотрел на толпу. Люди смотрели на него с надеждой, с благодарностью, с тем особым доверием, которое он не имел права обмануть. И он знал: этот день войдёт в историю. Не потому, что он решил судьбу одного купца. А потому, что он показал всем — и своим, и чужим, — что Светлая Русь не терпит гнили. Нигде. Ни в одном городе. Ни под каким предлогом.

— Идите домой, — сказал он людям. — Всё будет сделано. Я обещаю.

Толпа начала расходиться — медленно, недоверчиво, но с облегчением на лицах. Женщина ещё раз поклонилась ему, и её увели под руки. Они постояли ещё минуту на крыльце, глядя в сгущающиеся сумерки, а потом повернулись и пошли обратно — в кабинет, к остывшему чаю и неоконченному разговору.

Когда вновь уселись в кресла Алексей повернулся к Луке и продолжил с того, на чём его мысль прервали.

— Теперь ты. Хьялмар. Что с ним и его людьми?

Лука позволил себе едва заметную улыбку — ту самую, которая всегда означала, что его план сработал.

— Ярл Хьялмар и его люди приняли предложение, — произнёс он, отставляя кружку. — Все восемь человек. Они находятся в поместье под Веринградом — том самом, которое мы подготовили специально для них. Условия простые: месяц без провокаций. Никаких попыток бежать, никаких нападений, никаких заговоров. Если они выдержат — каждый получит по десять килограммов золота. Сам ярл — пятнадцать.

Алексей чуть улыбнулся.

— И они согласились?

— Согласились, — кивнул Лука. — Сначала не поверили. Думали, что это ловушка. Хьялмар, помнится, сказал: «Южане не бывают щедрыми просто так». Но когда им показали поместье — дом, сад, кухню, баню, — они начали колебаться. А когда им принесли первый обед — жареную птицу, свежий хлеб, вино, — они перестали колебаться. Хьялмар сказал, что если это ловушка, то очень странная. И остался.

— Комфорт, — произнёс Алексей, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Вкусная еда. Мирная жизнь. Через месяц они не захотят уходить.

— Именно, — подтвердил Лука. — Я уже распорядился, чтобы к ним приставили лучших поваров, самых обходительных слуг.

Артём, дослушав, хмыкнул.

— А если они всё равно попытаются сбежать?

— Тогда они потеряют всё, — спокойно ответил Лука. — И золото, и комфорт, и возможность начать новую жизнь. Но они не сбегут. Ярл Хьялмар — не дурак. Он уже понял, что мы предлагаем ему не плен, а выход. И он его ищет. Как и все мы когда-то.

Повисла короткая пауза. Артём, глядя на Луку, вдруг улыбнулся — широко, по-мальчишески.

— Слушай, а ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — спросил он. — Всё донесения, всё планы, всё Хьялмары какие-то. Может, хватит уже?

Лука поднял бровь.

— А что ты предлагаешь?

— Ну, не знаю, — Артём откинулся в кресле, и в его глазах заплясали весёлые искры. — Может, на свадьбу уже позовёшь? А то Мариам пади тебя ждёт-ждёт, а ты всё молчишь.

Лука замер. Кружка с чаем, которую он поднимал ко рту, так и осталась в воздухе. На его бесстрастном лице — впервые за долгое время — промелькнуло что-то, похожее на смущение.

— Артём, — произнёс он сдержанно.

— Что «Артём»? — инженер ничуть не смутился. — Все всё видят. Ты на совете на неё смотрел, как... как на лучшего своего агента. С восхищением и нежностью. А она тебе улыбалась. Так что давай, не тяни.

Алексей, наблюдавший за этим с плохо скрываемым удовольствием, отхлебнул чаю.

— Вообще-то, — заметил он, — он прав. Я тоже считаю что в любовных делах нужно брать быка за рога. Герцогиня женщина видная, глядишь уведут девку.

Лука перевёл взгляд на государя. В его глазах читалась лёгкая укоризна — как у человека, которого друзья загнали в угол, но который в глубине души не так уж и сопротивляется.

— Мы не афишируем, — произнёс он наконец. — Мариам —практически в облаках летает. Я — глава Тайной канцелярии. Это... сложно.

— Что тут сложного? — Артём даже привстал. — Ты её любишь? Любишь. Она тебя любит? Любит. Остальное — формальности. Или ты боишься, что Лука-женатик перестанет быть страшно секретным?

Лука чуть улыбнулся — уголками губ.

— Нет. Я боюсь, что Лука-женатик начнёт думать не только о работе. А это в моём деле — непозволительная роскошь.

— Глупости, — отрезал Алексей. — Я вот думаю о детях и жене. И, представь себе, государство от этого не рушится. Наоборот — крепче стоит. Потому что есть ради чего. Есть за кем возвращаться. Есть кому жить.

Он поставил кружку и посмотрел на Луку прямо.

— Ты не бессмертный, Лука. Никто из нас. И чем раньше ты это поймёшь, тем счастливее будет твоя жизнь. А Мариам... она хорошая. Она тебя любит. Я видел, как она смотрит на тебя. Так не смотрят на начальника. Так смотрят на мужа.

Лука молчал. Долго. Потом отставил кружку и, сложив руки на коленях, произнёс тихо:

— Я думал об этом. Давно. Но... всё как-то не до этого. Сначала Ольшанка, потом Перекрёсток, потом Хьялмар. Всё дела, дела, дела.

— Дела никогда не кончатся, — сказал Артём, и в его голосе неожиданно прозвучала серьёзность. — Я тоже так думал. Всё делал, всё изобретал, всё откладывал. А потом Кира — помнишь, когда её похитили? — я понял, что могу её потерять. И что никакие дела этого не стоят. Так что не тяни, друг. Женись. А мы с Алексей на свадьбе погуляем.

Алексей рассмеялся — негромко, тепло.

— Слушай, Артём, ты прямо как сваха. Может, тебе в дипломаты пойти? У тебя талант.

— Нет уж, — инженер отмахнулся. — Я лучше болты точить буду. Но за Луку я рад. По-настоящему. Хоть у кого-то из нас всё по-человечески.

Лука поднял голову. На его лице — обычно таком непроницаемом — сейчас читалось что-то редкое. Благодарность. И, может быть, облегчение. Словно он долго носил в себе камень, а теперь друзья помогли ему его сбросить.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я подумаю. Поговорю с Мариам. Серьёзно.

— Вот и отлично, — Алексей хлопнул ладонью по подлокотнику. — А теперь — по делу. Ещё раз: Хьялмар. Сколько он там уже?

— Неделю, — ответил Лука, уже полностью вернувший себе деловой тон. — Ещё три — и он получит своё золото. Или не получит, если сорвётся. Но он не сорвётся. Я в этом уверен.

— Хорошо. Держи меня в курсе. И передай Архипу, чтобы подготовил документы. Как только Хьялмар согласится присягнуть — я хочу, чтобы это было оформлено быстро и без проволочек.

— Будет сделано, — ответил Лука.

Алексей поднялся. Разговор был окончен. Но перед тем как отпустить их, он задержался у окна. За стеклом, в яблоневом саду, зяблик всё ещё пел. Его трель — звонкая, радостная, — напоминала о том, что где-то там, за стенами Каменной Палаты, есть другой мир. Мир, где дети играют в кубики, где жёны ждут мужей, где яблони цветут каждую весну. Мир, ради которого стоило работать. Мир, ради которого стоило жить.

— Господа, — произнёс Алексей, не оборачиваясь. — Спасибо вам. Можете идти. У нас у всех ещё много дел. Но, Лука...

Тот обернулся.

— Свадьбу играем в Светлограде. Я лично прослежу.

Лука ничего не ответил. Только кивнул — коротко, по-военному.

Глава 17

Голова раскалывалась, словно на неё давил пресс со всех сторон. Едва шевеля ногами, он брёл по лесу, сколько прошло времени — парень не понимал, потому что разум, затуманенный и дезориентированный, не мог определить на данный момент ничего. Базовая функция — идти вперёд. Куда? Да кто ж его знает. Просто вперёд, куда глаза глядят.

Что с ним произошло? Почему ему так плохо? Голова — как болит, просто разрывается эта часть тела. Некоторое время назад он, пытаясь утолить хоть немного эту боль, прилёг на землю, но боль лишь усилилась, словно гнала его прочь отсюда, подальше... А откуда он, собственно, идёт-то? Разум всячески пытался схватиться за толику реальности. Ага, вспомнил кое-что: он был в Ольшанке, нёс службу, если можно так выразиться. Затем что?..

— Думай, голова, думай, — парень остановился, взглянул на небо. Там солнце стояло в зените, и лучи едва касались его сквозь пышные кроны. Опустив голову, потёр лицо ладонями, желая прийти в себя. Ага, кажется, стало немного легче...

— Светлана! — внезапно это слово, точнее имя, прозвучало не только в мыслях, но и наяву. Он вспомнил Светлану, его любимую девушку, которая к несчастью оказалась в рабстве. А он, Штефан, — её конвоир, или кто там ещё. В голове начало проясняться, и понемногу он вспомнил всё, что с ним произошло...

Он не мог знать, что его после очередного разрыва, когда девушек эвакуировали, а он остался в том самом курятнике, контузило. В то время подобной болячки ещё не придумали врачи. Никто не знал, что это — контузия. Никто не умел её лечить. Просто человек, оглушённый взрывной волной, на время терял себя. Иногда — на час. Иногда — на день. Иногда — навсегда.

Штефану повезло. Он потерял себя на день.

Лес вокруг стоял стеной — смешанный, густой, с преобладанием сосен и редких дубов. Пахло хвоей, прелой листвой и влажной землёй после недавнего дождя. Где-то высоко в кронах пересвистывались птицы, и их звонкие трели казались Штефану издевательски громкими. Каждый звук отдавался в голове тупой, ноющей болью, словно кто-то бил молотком по затылку. Парень то и дело останавливался, прижимал ладони к вискам, ждал, пока пройдёт очередная волна. Потом шёл снова. Куда? Он не знал. Просто шёл.

Ноги сами вынесли его на опушку. Здесь лес расступался, открывая небольшую поляну, поросшую высокой, ещё не скошенной травой. В центре поляны, у самого края, притулилась старая, покосившаяся изба. Когда-то она, видимо, была крепкой — сложена из толстых брёвен, с двускатной крышей, крытой дранкой. Но время и непогода сделали своё: крыша местами провалилась, стёкла в маленьких окошках выбиты, дверь сорвана с петель и валялась поодаль, в траве. Дом был мёртв. Как и всё вокруг.

Штефан остановился, тупо глядя на эту картину. В голове что-то щёлкнуло — смутное, далёкое воспоминание. Он видел этот дом раньше. Или не этот? Может, просто похожий? Мозг отказывался работать, подсовывая вместо мыслей обрывки образов, звуков, запахов. Гарь. Крики. Чей-то плач.

— Дяденька!

Голос был тонкий, звонкий. Штефан вздрогнул и обернулся.

В паре метров от него, у покосившегося забора, стояла девочка. Лет десяти, не больше. Белобрысая, с рыжими волосами до пояса, заплетёнными в косу, но вместе с тем вся какая-то потрёпанная: платье порвано, подол в грязи, на локте — свежая ссадина. Она смотрела на него внимательно, чуть склонив голову набок, и в её глазах — серых, как грозовое небо, — не было ни страха, ни удивления. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, чего Штефан не мог определить.

— Ты кто? — оторопел парень, всматриваясь в лицо и пытаясь вспомнить ребёнка. Нет, не помнит он её. Или память отшибло, или же просто не встречал такую.

— Дяденька, вы что, не помните? — девочка шагнула ближе, и в её голосе прозвучала такая искренняя, почти детская обида, что Штефан невольно почувствовал себя виноватым. — Это же я. Зося. Я вас из-под брёвен вытащила. Вы там лежали, в курятнике, когда всё взорвалось. Я думала — мёртвый. А вы дышали. Я вас тянула, тянула... — она запнулась, и в её глазах блеснули слёзы, которые она тут же сердито сморгнула. — Тяжёлый вы очень. Я думала, не вытяну.

Штефан медленно опустился на землю — прямо там, где стоял, у края поляны. Ноги не держали. Он смотрел на эту девочку, на её худенькие плечи, на содранные в кровь ладони, на косу, растрёпанную и перепачканную землёй, и в голове у него что-то мучительно, тяжело проворачивалось, как заржавевший механизм.

— Ты... вытащила? — переспросил он, и голос его прозвучал хрипло. — Меня?

— Ага, — Зося кивнула и, подойдя ближе, присела рядом с ним на траву. — Там всё горело. И дым. Я думала, задохнусь. Но вы были прямо у стены, и на вас упала балка. Я её отодвинула. Потом ещё одну. Потом вас за руки взяла и поволокла. Вы были как тряпичная кукла. Голова болталась. Я думала, вы не выживете.

Она говорила это просто, буднично, как говорят о чём-то, что уже случилось и что нужно просто пережить. Но Штефан, слушая её, чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Эта девочка — ребёнок, которого он никогда раньше не видел, — спасла ему жизнь. Рискуя своей. В огне, в дыму, под падающими брёвнами. Она вытащила его, взрослого мужчину, и потом, наверное, ещё долго тащила на себе, пока не нашла это место.

— А где... — он запнулся, не зная, как спросить. — Где твои... родители?

Зося молчала. Долго. Потом подняла на него глаза, и в них было столько боли, что Штефану стало страшно.

— Убили, — сказала она тихо. — Когда бомбили. Они в землянке были. Я побежала за водой, а когда вернулась... — она замолчала, и её плечи чуть заметно задрожали. — Там ничего не осталось. Только яма. И всё.

Штефан закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встала Ольшанка — огонь, дым, крики, рёв пролетающих «Альбатросов». Он вспомнил, как сидел в курятнике, как женщины — Светлана и остальные — убежали, как он остался, потому что не мог бросить... кого? Он уже не помнил. Помнил только, что остался. А потом — удар. И темнота.

— Прости, — прошептал он, не открывая глаз. — Прости меня.

— За что? — Зося удивилась. — Вы же не убивали. Это те, с неба. Они убили. А вы... вы такой же, как мы. Вы тоже там были. В плену. Я видела, как вы с ними разговаривали. Как вы Светлане еду носили. Я всё видела.

Штефан открыл глаза и посмотрел на неё. Девочка смотрела на него прямо, без страха, без осуждения. Только с той особой, взрослой усталостью, которая появляется у детей, слишком рано узнавших, что мир может быть жестоким.

— Ты знаешь Светлану? — спросил он.

— Конечно, — Зося кивнула. — Она хорошая. Она мне хлеб давала. Когда вы приносили, она всегда делилась. Говорила, что вы добрый. Что вы не такой, как остальные. — Она помолчала и добавила: — Она вас любит. Я видела, как она на вас смотрит. Как на что-то хорошее. А она давно уже ни на кого так не смотрела.

Штефан почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Светлана. Он вспомнил её лицо — бледное, усталое, но всё ещё красивое. Вспомнил, как она впервые назвала своё настоящее имя. Вспомнил её руки, которые дрожали, когда она брала у него еду. Вспомнил её голос, тихий, надтреснутый, когда она говорила: «Спасибо». И он, дурак, ничего не сделал. Не спас. Не вытащил. Просто приходил, приносил еду и уходил, чувствуя себя героем. А она оставалась там. В этом аду.

— Где она сейчас? — спросил он, и голос его сорвался.

— Не знаю, — Зося пожала плечами. — Когда началось, все побежали. Кто куда. Я видела, как она побежала к оврагу. Туда, где деревья. Может, там. Может, дальше. Я не знаю. Я за вами вернулась.

Она сказала это так просто, что Штефану стало стыдно. Она вернулась за ним. За вражеским солдатом, за конвоиром, за тем, кто, по идее, должен был быть её врагом. Вернулась, потому что увидела, что он живой. Потому что не могла бросить.

Они сидели на траве, у края поляны, и молчали. Солнце клонилось к закату, и тени от деревьев становились длиннее. Где-то вдалеке, в лесу, крикнула какая-то птица — резко, пронзительно, — и Зося вздрогнула.

— Дяденька, — сказала она тихо. — А вы теперь куда?

Штефан не ответил. Он и сам не знал. Ольшанки больше нет. Светлана — неизвестно где. Домой, в Эльдар, ему нельзя — там его, скорее всего, уже похоронили или записали в дезертиры. Идти некуда. Возвращаться некуда. Оставалось только одно — идти вперёд. Куда глаза глядят.

— Не знаю, — честно сказал он. — А ты?

— А я одна, — Зося пожала плечами, и в этом жесте было столько обречённости, что Штефан почувствовал, как что-то сжимается в груди. — У меня никого нет. Только вы.

Она сказала это без упрёка, без мольбы. Просто констатировала факт. Но в этих словах было всё: и страх, и надежда, и та детская вера, которую невозможно обмануть.

Штефан посмотрел на неё. На эту девочку с рыжей косой и серыми глазами. На её содранные ладони и порванное платье. На её лицо, на котором застыло выражение взрослой, неизбывной усталости. И понял, что не может её бросить. Просто не может.

— Ладно, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. — Пойдём вместе. Найдём Светлану. А потом... — он запнулся, не зная, что сказать. — Потом что-нибудь придумаем.

Зося кивнула. Просто кивнула, без улыбки, без радости. Но в её глазах что-то чуть заметно дрогнуло — что-то, похожее на облегчение.

Они поднялись с травы. Штефан посмотрел на запад — туда, где за лесом, за холмами, лежала Ольшанка. Точнее, то, что от неё осталось. Потом перевёл взгляд на восток — туда, где, по словам Зоси, бежали уцелевшие. Туда, где, может быть, была Светлана. И куда им обоим теперь предстояло идти.

— Идём, — сказал он и, помедлив, протянул девочке руку.

Она взяла её. Маленькая, тёплая, чуть дрожащая ладошка в его ладони. И они пошли — медленно, потому что у Штефана всё ещё кружилась голова, а у Зоси болели ноги. Пошли по узкой тропинке, что вилась между деревьями, уводя их прочь от мёртвой поляны, от разрушенной избы, от всего, что осталось позади.

Лес смыкался за ними, и вскоре поляна скрылась из виду. Остались только деревья, тропинка и тишина. Тишина, в которой Штефан слышал только одно — тихий, едва уловимый голос Зоси, которая шла рядом и что-то говорила. О чём — он не слушал. Просто шёл. Просто держал её за руку и думал о том, что ему делать теперь.

***

Алан услышал голоса, когда до ручья оставалось не больше сотни шагов.

Он шёл уже третий день. Нога, перевязанная тряпками, отчаянно болела, но он упрямо ковылял вперёд, опираясь на палку. Золото, спрятанное под рубахой, оттягивало пояс, и каждый шаг отдавался тупой болью в боку. Арбалет, висевший на плече, казался неподъёмным — он давно уже не снимал его, просто нёс, как носят крест. Тяжёлый, неудобный, но необходимый. Без него он чувствовал себя голым.

Он давно уже не думал ни о чём, кроме одного: дойти до тракта. Дойти до «Пьяной Вороны». Найти Марту. Выполнить последний приказ сэра Годфрида. Эти три мысли крутились в голове по кругу, как заведённые, и не давали сойти с ума. Пока он думал о них — он шёл. Пока он шёл — он был жив. Простая арифметика выживания.

Алан не знал, что где-то впереди, за стеной леса, по той же самой приграничной полосе идут двое. Мальчишка-оруженосец и бывший конвоир. Два человека, которые никогда не должны были встретиться. Два человека, которые потеряли всё — и искали своё.

Голос, который он услышал, был тонким и звонким — детский. Девочка что-то говорила, быстро, взахлёб, словно боялась, что её перебьют. Потом раздался второй голос — низкий, усталый. Мужской. Он отвечал коротко, но в этих коротких словах слышалась не грубость, а какая-то глубокая, вымотанная до предела усталость.

Парень замер. Прижался к стволу старой сосны, чувствуя, как кора царапает щёку. Рука сама потянулась к арбалету — привычка, вбитая Годфридом за годы обучения. Он взвёл тетиву тихо, почти беззвучно, как учил старый рыцарь. Вложил болт. И стал ждать.

***

Штефан тоже его услышал. Сначала — хруст ветки. Потом — тишина. Слишком резкая, слишком внезапная, как будто кто-то затаился и ждал. Он остановился, загородив Зосю собой, и кинжал сам оказался в руке — короткий, с потёртой рукоятью, единственное оружие, которое у него осталось. Он всматривался в сгущающиеся сумерки, пытаясь разглядеть хоть что-то за стволами деревьев. Сердце колотилось где-то в горле, и во рту пересохло.

И тогда бывший солдат увидел.

Мальчишка. Лет пятнадцати, не больше. Худой, бледный — той особой, нездоровой бледностью, которая бывает у людей, давно не евших досыта. С перевязанной ногой, стоял, привалившись к сосне, и целился в него из арбалета. Руки дрожали — то ли от усталости, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. Но глаза были твёрдые. Как у человека, который уже решил, что умрёт, но не сдастся. Как у человека, которому терять нечего.

Штефан медленно поднял руки. Кинжал он не выпустил — просто поднял, показывая, что не собирается нападать первым. Ладонь вспотела, и рукоять стала скользкой.

— Тише, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, чуть громче, чем он хотел. — Тише, парень. Мы не враги.

Мальчишка и не собирался опускать арбалет. Только чуть склонил голову набок, разглядывая его — долго, внимательно, словно прикидывая, сколько в этом незнакомце правды, а сколько лжи. Потом перевёл взгляд на Зосю, которая выглядывала из-за спины Штефана. На её рыжую косу, на содранные ладони, на серьёзное, не по-детски взрослое лицо. И что-то в его глазах дрогнуло. Но арбалет он не опустил.

— Кто вы? — спросил он хрипло. — Что вы здесь делаете?

Штефан сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Он понимал, что от следующего ответа зависит слишком много. Если он скажет не то — парень выстрелит. Может, не убьёт, но ранит. А раненый в лесу — это смерть. Медленная, но верная.

— Мы идём, — сказал он. — Просто идём. Куда — сами не знаем. — Он запнулся, подбирая слова. — Ищем... одну девушку. И место, где можно укрыться. Поесть. Передохнуть. Ты... ты не думай, я не дезертир какой-нибудь. Я просто... — он замолчал, понимая, что оправдывается, и от этого оправдания становится только хуже.

Мальчишка молчал. Долго. Слишком долго. В лесу было тихо — так тихо, что Штефан слышал, как где-то далеко, на другом конце поляны, стучит дятел. Ту-тук. Ту-тук. Как сердце. Как отсчёт времени.

Затем всё же медленно, очень медленно опустил арбалет. Но не убрал — держал наготове, у бедра, так, чтобы можно было вскинуть в любой момент. Штефан знал этот жест. Так держат оружие люди, которые не доверяют, но не хотят стрелять первыми.

— Я тоже иду, — сказал мальчишка, и в его голосе прозвучала та же усталость, что и у Штефана. — В «Пьяную Ворону». Это трактир на перекрёстке. Знаешь, где это?

Штефан покачал головой.

— Нет. Я не здешний. Я вообще... — он не договорил. — Нет, не знаю.

Мальчишка посмотрел на него. На Зосю. На кинжал в его руке. Потом вздохнул — тяжело, как вздыхают люди, которые устали бояться. Устали от того, что каждый шаг может стать последним. Устали от одиночества.

— Ладно, — сказал он. — Меня зовут Алан. Я оруженосец. Был. — Он запнулся на этом «был», и лицо его на мгновение потемнело. — Если вы не враги — идёмте вместе. Вдвоём... втроём... всё веселее.

Штефан опустил руки. Убрал кинжал — медленно, демонстративно, чтобы парень видел, что он не прячет оружие. И, помедлив, протянул мальчишке руку.

— Штефан, — представился он. — А это Зося. Она спасла мне жизнь.

Алан посмотрел на девочку. Долго. На её рыжую косу, на содранные ладони, на серьёзное, не по-детски взрослое лицо. И вдруг улыбнулся — впервые за много дней. Улыбка вышла слабой, чуть кривой, но настоящей.

— Ну что ж, — сказал он. — Значит, нас трое. И у нас есть арбалет, кинжал и... — он посмотрел на Зосю, и в его глазах мелькнула тёплая искра, — маленький, но очень храбрый солдат.

Зося улыбнулась в ответ — робко, но искренне. И Штефан, глядя на этих двоих — на мальчишку с арбалетом и на девочку с рыжей косой, — вдруг почувствовал, что впервые за долгое время он не один. Что где-то там, впереди, за лесом, есть не только смерть и страх, но и что-то ещё. Что-то, похожее на надежду.

Они пошли дальше — вместе. Трое потерянных людей, которые нашли друг друга в лесу. Впереди был тракт, «Пьяная Ворона», Марта. И, может быть, — новая жизнь.

Глава 18

Северный форпост. Восточный пирс. Конец июля.

Радим проснулся за час до рассвета. Не потому, что кто-то разбудил, — просто тело само подняло его с койки, как поднимало каждый день вот уже двадцать лет. Он лежал в темноте, слушая, как за тонкой переборкой плещется море, и как где-то на палубе перекликаются ночные матросы, и как скрипит, покачиваясь на волне, корпус «Ската-1». Этот скрип он знал наизусть — каждая доска, каждая заклёпка пела свою песню, и по этой песне Радим мог определить, какая волна прошла под днищем, сильный ли ветер, скоро ли переменится погода. Старая лодка была как живое существо — ворчливое, усталое, но верное. Она скрипела, кряхтела, иногда отказывалась слушаться, но никогда не подводила по-настоящему. Радим любил её той особой, нежной любовью, какой любят старых друзей — не за красоту, а за память.

Он полежал ещё немного, глядя в потолок, где в темноте угадывались очертания труб и кабелей. Потом скинул ноги с койки, нащупал на полу сапоги — холодные, жёсткие, привычные. Оделся не торопясь, методично, как привык: штаны, рубаха, тёплый жилет, поверх — куртка из промасленной парусины. Каждое движение было отточено годами, как у монаха, читающего молитву. Потом вышел на воздух.

Море встретило его тишиной. Не той ватной, душной тишиной, что бывает в лесу перед грозой, а другой — солёной, прохладной, наполненной далёкими звуками. Где-то за кормой «Ската-1» плескалась стая дельфинов, и их влажные, лоснящиеся спины то и дело показывались над водой, разрезая гладь короткими, ленивыми дугами. Один из них — крупный, старый, со шрамом на плавнике — выпрыгнул особенно высоко, и Радим невольно улыбнулся. Он знал эту самку. Она приходила в бухту каждое лето, и матросы прозвали её «Тётушкой». Никто не знал, сколько ей лет, но шрам на плавнике был старый, зарубцевавшийся, и Радим почему-то был уверен, что она помнит ещё те времена, когда никакого Северного форпоста не было — только голый берег да несколько рыбацких хижин.

Чайки, уже успевшие проснуться, кружили над пирсом, выхватывая из воды серебристых рыбёшек. Их резкие, гортанные крики смешивались с шумом прибоя, с далёким гулом портовых кранов, с лязгом цепей, с чьим-то смехом на соседнем причале. Пахло солью, водорослями, разогретым металлом и дымком из камбузной трубы — Боцман уже разводил огонь, готовил завтрак. Этот запах — дым, рыба, горячий хлеб — был для Радима запахом дома. Дома, которого у него никогда не было. Он вырос на кораблях, жил на кораблях, и единственным домом для него была палуба под ногами да горизонт впереди.

Небо на востоке только начинало светлеть, из серого становясь розовым, и вода — огромная, спокойная, почти стеклянная — отражала этот рассвет так, что нельзя было понять, где кончается небо и начинается море. В такие минуты Радим всегда останавливался. Просто стоял и смотрел. Двадцать лет он выходил в море, двадцать лет видел этот рассвет, и каждый раз он был разным. Сегодня — нежным, розовым, обещающим тихий день. Вчера — багровым, тревожным, предвещающим шторм. А завтра — кто знает? Море не любит повторяться.

Радим спустился по трапу и направился к дальнему концу пирса. Под ногами поскрипывали доски — старые, вытертые до блеска тысячами сапог. Кое-где из щелей пробивалась трава, упрямая, цепкая, проросшая сквозь дерево и камень. Матросы, попадавшиеся навстречу, приветствовали его короткими кивками, и он отвечал тем же. Здесь не принято было отдавать честь или вытягиваться во фрунт — на форпосте служили люди, которые знали друг друга годами, и уважение выражалось не в церемониях, а в деле. Радим знал каждого по имени. Знал, у кого больная мать, у кого сын учится в Светлограде, у кого недавно родилась дочь. Он помнил всё — потому что капитан, который не помнит своих людей, не капитан, а так, начальник.

На дальнем конце пирса, на стапелях, окружённый лесами и кранами, стоял корпус «Ската-2». Новая лодка была больше первой — тридцать метров в длину, с усиленным корпусом из многослойной стали, с новыми винтами, с системой погружения, рассчитанной на глубину до семисот метров. Её строили уже полгода, и сейчас, глядя на тёмный, покрытый слоем защитной смазки корпус, Радим чувствовал, как в груди поднимается что-то, похожее на гордость. Он помнил, как всё начиналось. Первый «Скат» — маленький, неуклюжий, с вечными поломками и постоянными авариями. Они тогда не знали почти ничего — учились на ходу, ошибались, теряли людей. Первый спуск под воду закончился аварией — треснул иллюминатор, и только чудом никто не погиб. Второй — прорывом шланга, который едва не утопил весь экипаж. Третий — пожаром в машинном отделении. Они учились на ошибках, на крови, на страхе. И вот теперь — вот она. Тридцать метров стали. Семьсот метров глубины. И батискаф, который может опуститься ещё глубже.

Радим поднялся на верхнюю палубу и остановился, положив руку на холодный, чуть маслянистый борт. Сталь была прохладной, но под ладонью чувствовалась та особая, упругая сила, которая отличает хороший металл от плохого. Твердин, старый корабел, умел выбирать сталь. Он говорил, что хорошая сталь — как хороший человек: не гнётся под давлением, но и не ломается. Держит форму, но не трескается. Радим провёл ладонью по борту, и на смазке остался тёмный след от пальцев.

— Красавица, — сказал он, обращаясь ни к кому конкретно.

— Ещё бы, — раздался голос откуда-то сверху.

Радим поднял голову. На верхней палубе, свесив ноги за борт, сидел Артём. В руке он, как всегда, вертел свой болт — старый, потёртый, с сорванной резьбой, — а рядом, на разложенной тряпице, лежали чертежи: исчерканные, перечёркнутые, с пометками на полях. Инженер был взъерошен, как воробей после драки, и, судя по кругам под глазами, не спал всю ночь. Опять. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечаталась какая-то линия — видимо, он заснул прямо на чертежах, уткнувшись лицом в стол. На манжете рубахи темнело пятно от машинного масла, а на пальцах — следы графита. Он выглядел как человек, который провёл ночь в мастерской, забыв о времени.

— Ты чего там делаешь? — спросил Радим, поднимаясь по трапу.

— Думаю, — ответил Артём. — Корпус готов. Осталось установить двигатели и систему погружения. Но у меня есть одна идея. — Он похлопал ладонью по чертежу. — Батискаф. Я хочу сделать его частью лодки. Не отдельным аппаратом, который надо спускать на тросах, а модулем, который крепится к корпусу и может отстыковываться на глубине.

Радим сел рядом и взял один из чертежей. Долго рассматривал, пытаясь понять, что именно нарисовал инженер. Линии, цифры, стрелки — всё это было для него тёмным лесом. Он умел читать карты, прокладывать курсы, чувствовать море — но чертежи Артёма были для него китайской грамотой. Слишком много деталей, слишком много цифр, слишком много того, что не имеет отношения к живому, дышащему морю.

— Это... — начал он, но Артём перебил:

— Это шлюз. Вот здесь. — Он ткнул пальцем в чертёж. — Батискаф стыкуется с лодкой через герметичный переход. Пилот может перейти из лодки в батискаф, не выходя в воду. И вернуться обратно. В случае аварии — отстыковка занимает секунды. И ещё — я установлю на батискаф собственные двигатели и систему жизнеобеспечения. Он сможет погружаться на глубину до двух тысяч метров.

Радим присвистнул.

— Два километра? Ты уверен?

— Пока нет, — честно ответил Артём. — Но я проверю. Сначала — сто метров. Потом — двести. Потом — триста. И так далее, пока не дойдём до предела.

Он замолчал и посмотрел на море — спокойное, тихое, обманчиво мирное. Солнце уже поднялось над горизонтом, и вода стала золотистой, как расплавленный янтарь. Где-то вдалеке, у самого горизонта, белел парус — рыбацкая лодка возвращалась в порт с ночного лова. Чайки кружили над ней, и их крики доносились даже сюда, на пирс. Пахло солью и рыбой, и Радим невольно вдохнул полной грудью — этот запах он любил больше всего на свете. Запах моря. Запах свободы.

— Ты знаешь, что там, на глубине? — спросил Артём тихо, не отрывая глаз от воды.

— Догадываюсь, — ответил Радим.

— Я тоже. Но догадки — это не то. Я хочу увидеть. Своими глазами.

Радим кивнул. Он понимал. Он и сам хотел увидеть — тот самый город, о котором говорил Мирослав. Дверь. Бункер. Надпись на языке, которого не должно быть в этом мире. Но он также понимал и другое: чем глубже они опускаются, тем опаснее становится игра. Море не любит тех, кто лезет в его тайны. Оно хранит свои секреты ревниво, и за попытку их раскрыть может взять страшную цену. Радим знал это. Знал, как знал и то, что Артём не отступит. Инженер был упрям, как все гении, и, если уж что-то решил, его было не переубедить. Оставалось только одно — быть рядом. Присматривать. Страховать. И, если придётся, — вытаскивать.

— Но есть ещё одна вещь, — добавил Артём, и в его голосе прозвучала та особая, чуть виноватая интонация, которая всегда появлялась, когда он собирался сказать что-то, что Радиму не понравится. — Помнишь, я говорил про кислородные баллоны?

— Помню, — Радим насторожился. — Ты сказал, что испытывал их в барокамере.

— Испытывал. Но в барокамере — это одно. А в море — совсем другое. Я хочу, чтобы водолаз мог выйти за борт лодки, погрузиться на глубину и вернуться обратно. Без батискафа. Сам. Понимаешь?

Радим медленно кивнул. Он понимал. И это ему не нравилось.

— Ты хочешь сказать, что собираешься выпустить человека в открытое море с твоими баллонами? На глубину?

— Не сразу на глубину, — поспешно ответил Артём. — Постепенно. Сначала — десять метров. Потом — двадцать. Потом — тридцать. Я всё рассчитал. Баллоны выдерживают давление до пяти атмосфер. Шланги — армированные, не пережмёшь. Маска — из толстого стекла, не треснет. Всё продумано.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил Радим, и в его голосе прозвучала та самая жёсткость, которая всегда появлялась, когда речь заходила о безопасности людей. — Если баллон лопнет? Если шланг перетрётся? Если человек запаникует и начнёт дышать слишком часто?

Артём помолчал. Потом посмотрел на него — серьёзно, без улыбки.

— Тогда я буду первым, кто это испытает, — сказал он. — И если я не вернусь — ты возьмёшь чертежи, соберёшь новый и попробуешь снова. Я оставил их у себя в каюте.

Радим покачал головой.

— Ты ненормальный, — сказал он.

— Знаю, — Артём улыбнулся — на этот раз чуть виновато. — Но кто-то же должен это сделать.

Они спустились в кают-компанию. Боцман уже накрыл на стол — дымящаяся каша с маслом, свежий хлеб, кружки с горячим чаем. Артём набросился на еду так, словно не ел неделю: хватал ложку, зачерпывал, отправлял в рот, жевал быстро, жадно, не чувствуя вкуса. Левой рукой он при этом машинально вертел свой болт — старый, потёртый, с сорванной резьбой. Болт крутился между пальцев, как живой, и это движение, привычное до автоматизма, успокаивало инженера лучше любого чая.

Радим сел напротив, налил себе чаю и молча смотрел, как Артём уплетает за обе щёки. За иллюминатором проплывали чайки, и их тени скользили по стенам кают-компании, как живые. Где-то на камбузе Боцман гремел посудой и ворчал на молодого кока, который, судя по всему, опять пересолил суп. Пахло хлебом, дымом, морем — тем самым запахом, который Радим любил больше всего на свете и который был для него запахом дома.

— Ты бы хоть жевал, — сказал он, отхлёбывая чай. — А то подавишься. Кто мне тогда батискаф достраивать будет?

Артём поднял на него глаза — удивлённые, словно только что вспомнил, что он здесь не один. Прожевал. Сглотнул. Потом улыбнулся — чуть виновато, как улыбается человек, которого застали за чем-то неприличным. Болт в его руке на мгновение замер, потом снова пошёл крутиться — медленнее, спокойнее.

— Извини, — сказал он. — Я со вчерашнего утра ничего не ел. Забыл.

— Забыл он, — проворчал Радим, но без злости. Он знал эту привычку Артёма — забывать о еде, о сне, о времени, когда работа захватывала его целиком. — Ты бы хоть иногда вспоминал, что ты не железный. Кира-то как? Не ругается, что ты дома не бываешь?

Артём вздохнул, отложил ложку и, помедлив, потёр ладонями лицо. Болт он переложил в правую руку и принялся вертеть его быстрее — признак того, что разговор задел за живое. На мгновение он стал выглядеть старше — усталым, измотанным, с этими кругами под глазами и вечным запахом машинного масла, впитавшимся в кожу.

— Ругается, — признался он. — Но по-доброму. Понимает. Она всегда понимает. — Он помолчал, глядя на болт в своей руке, словно искал в нём ответ. — Мстислав вчера подошёл ко мне, когда я домой вернулся. Ночью. Часа в два. Я думал, он спит. А он сидел на кухне с кружкой молока и ждал меня. Сказал: «Пап, а ты правда под воду опустишься? На самое дно?» Я говорю: «Правда». А он смотрит на меня так серьёзно, как взрослый, и говорит: «Тогда возьми меня с собой. Я уже большой». Ему пять лет, Радим. Пять. А он говорит — «я уже большой».

Радим хмыкнул.

— Весь в отца. Такой же упрямый.

— Да, — Артём улыбнулся, но улыбка вышла грустной. Болт в его пальцах снова замер. — Только я не могу его взять. Не потому, что маленький. А потому, что там может быть опасно. Очень опасно. Я не имею права рисковать его жизнью.

— А своей — имеешь?

Артём не ответил. Только взял кружку, отхлебнул чаю — большого глотка не получилось, потому что чай был горячий, и он обжёг губы, — и уставился куда-то в стену, за которой, если прислушаться, слышался мерный гул машин и плеск воды. Болт он положил на стол, но через минуту снова взял — не мог без него думать. С этим болтом он прошёл через сотни чертежей, через десятки неудач, через ночи, когда казалось, что ничего не получится. Болт был его якорем. Его талисманом. Его молчаливым собеседником.

— Слушай, — сказал Радим наконец, и голос его прозвучал серьёзнее, чем обычно. — А ты вообще думал о том, что мы можем там найти? Ну, на глубине? Не в смысле — дверь, бункер, надпись. А вообще. Что мы там можем найти? Что это может быть?

Артём поднял голову. Прожевал — медленно, задумчиво, словно давая себе время подумать. Потом отставил кружку и сцепил пальцы в замок — болт зажало между ладонями, и он замер, как пойманная птица.

— Я думал, — сказал он тихо. — Много думал. Мирослав видел город. Руины. Дверь с надписью «Бункер». Но что внутри — никто не знает. Может, ничего. Может, пустота. Может, обломки, камни, песок — обычное дно, каких тысячи. А может... — он замолчал, подбирая слова. Пальцы разжались, и болт снова пошёл крутиться — медленно, ритмично, как метроном.

— Может — что?

— А может — что-то, что перевернёт всё наше представление о мире, — закончил Артём, и в его глазах загорелась та самая искра, которая появлялась всякий раз, когда он говорил о своих изобретениях. Болт в его руке завертелся быстрее. — Понимаешь, Радим, мы ведь ничего не знаем. Мы живём здесь, строим города, воюем, миримся, рожаем детей — и думаем, что это всё. Что это и есть мир. А на самом деле — там, на глубине, лежит что-то, что было здесь до нас. Задолго до нас. Может быть, до людей вообще. И это «что-то» молчит. Ждёт. Хранит тайну, которую мы даже не можем себе представить.

Он перевёл дух и продолжил — уже тише, словно говорил сам с собой. Болт в его пальцах двигался ровно, как маятник, отмеряя слова:

— Я всю жизнь мечтал о чём-то таком. О чём-то, что нельзя объяснить, нельзя просчитать, нельзя разобрать на детали и понять, как оно работает. О чуде. Настоящем чуде, которое нельзя сделать своими руками. И вот оно — лежит на дне, в полукилометре под нами. Ждёт. И я не могу не пойти туда. Понимаешь?

Радим молчал. Долго. Он смотрел на этого человека — взъерошенного, перепачканного машинным маслом, с болтом в руке и кругами под глазами, — и думал о том, что Артём — единственный из всех, кого он знал, кто умел по-настоящему удивляться. Не притворяться, не играть, не рисоваться. А именно удивляться — как ребёнок, впервые увидевший море. Радим вырос на кораблях. Он видел штормы, видел китов, видел, как тонут корабли и как рождаются острова. Он думал, что его уже ничем не удивить. А Артём умел. И за это Радим его уважал. И, может быть, немного завидовал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — иногда я тебе завидую.

Артём поднял бровь. Болт в его руке на мгновение замер.

— Мне? Чему?

— Тому, что ты умеешь удивляться, — ответил Радим. — Я вот разучился. Давно. Я вижу море каждый день — и не удивляюсь. Я вижу рассвет — и не удивляюсь. Я вижу, как люди умирают и как рождаются — и не удивляюсь. А ты — удивляешься. Всему. Каждой новой железке, каждому винтику, каждой мысли о том, что там, на глубине. И это... — он запнулся, подбирая слово, — это хорошо. Это правильно. Потому что если человек перестаёт удивляться — он перестаёт жить. Он просто существует. Как камень. Как водоросль. Как рыба, которая плавает по кругу и не помнит, что было вчера.

Артём смотрел на него внимательно, не перебивая. Болт в его руке снова начал двигаться — медленно, задумчиво, словно отмеряя не слова, а мысли.

— А ты? — спросил он тихо. — Ты разве не удивляешься? Ты же капитан. Ты водишь лодку. Ты видел такое, чего я никогда не увижу.

Радим покачал головой.

— Я не удивляюсь, — сказал он. — Я делаю своё дело. Вожу лодку. Спасаю людей. Ищу то, что потеряно. Этого достаточно.

— Достаточно для чего?

Радим задумался. Он смотрел на своё отражение в тёмной поверхности чая — лицо, обветренное солью и ветром, глаза, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-то. И думал о том, что, может быть, Артём прав. Может быть, он и вправду разучился удивляться. Может быть, он просто забыл, как это — смотреть на море и чувствовать, что оно бесконечное. Как это — видеть рассвет и знать, что этот день будет лучше предыдущего. Как это — верить в чудо.

— Для того, чтобы жить, — ответил он наконец. — Просто жить. Делать своё дело. Быть нужным. Этого достаточно.

Артём ничего не сказал. Только кивнул — медленно, задумчиво, — и снова взялся за ложку. Болт он положил на стол, рядом с тарелкой, но через минуту, когда каша была доедена, снова взял его в руку. Привычка. Талисман. Часть его самого.

За иллюминатором проплыла ещё одна чайка. Боцман на камбузе наконец замолчал — видимо, суп всё-таки был спасён. Где-то в глубине лодки мерно гудели машины, и этот гул, ровный и успокаивающий, напоминал сердцебиение — большое, металлическое, живое. Радим допил чай и поставил кружку на стол. Потом посмотрел на Артёма — и вдруг понял, что этот разговор, этот тихий, ничем не примечательный разговор в тесной кают-компании, был важнее многих совещаний и приказов. Потому что здесь, за этим столом, они говорили не о делах. Они говорили о том, зачем они вообще это делают. Зачем спускаются на глубину, зачем рискуют жизнью, зачем строят лодки и батискафы. Не ради славы. Не ради золота. А ради того самого чуда, которое ждёт на дне. И, может быть, ради того, чтобы однажды — когда-нибудь — Мстислав, сын Артёма, смог спуститься туда вместе с отцом. И не бояться. И удивляться. Как умеет только ребёнок.

— Ладно, — сказал Радим, поднимаясь. — Хватит рассиживаться. Пошли. Посмотрим, как там двигатели. Если всё пойдёт хорошо — завтра начнём испытания.

Артём кивнул. Встал. Сунул болт в карман — привычным, отработанным движением, словно прятал что-то дорогое. И, прежде чем выйти из кают-компании, обернулся и посмотрел на Радима — долгим, внимательным взглядом.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что не смеёшься. Надо мной. Над моими идеями. Над батискафом. Над тем, что я верю в чудо.

Радим хмыкнул.

— Кто сказал, что я не смеюсь? — ответил он. — Просто смеюсь про себя. Чтобы тебя не смущать.

Артём улыбнулся — впервые за всё утро по-настоящему, широко, открыто. И они вышли на палубу, где уже вовсю светило солнце, и чайки носились над пирсом, и море — огромное, синее, бесконечное — лежало перед ними, обещая новые тайны.

Испытания начались через три дня. К этому времени «Скат-2» был почти готов — двигатели установлены, система погружения проверена, корпус загерметизирован. Оставалось главное — проверить, как поведёт себя лодка на глубине. И как поведёт себя человек в новом снаряжении.

Первое погружение было пробным. Радим сам сел за руль — он не доверял никому, кроме себя, особенно в первый раз. Артём занял место в центральном посту, рядом с пультом погружения, и следил за приборами. Команда — двенадцать человек — была на местах. Внутри лодки было тесно, пахло машинным маслом и разогретой изоляцией, и каждый звук — скрип корпуса, шипение клапанов, чьё-то сдавленное дыхание — отдавался в ушах гулким эхом.

— Начинаем, — сказал Радим, и его голос, усиленный переговорной трубой, разнёсся по всем отсекам. — Первое погружение — пятьдесят метров. Держать связь с батискафом и водолазом.

Батискаф — тот самый модуль, который Артём спроектировал и построил, — был пристыкован к корпусу лодки. Пилотом был сам инженер. Он сидел внутри маленькой сферы, проверяя рычаги и приборы, и через переговорную трубу его голос звучал спокойно и деловито.

Лодка вздрогнула и медленно пошла вниз. Вода за иллюминаторами потемнела, из голубой став синей, потом — серой. Радим следил за глубиномером — стрелка медленно ползла по циферблату. Двадцать метров. Тридцать. Сорок. Пятьдесят.

— Стоп, — скомандовал Радим. — Артём, как ты?

— Нормально, — ответил инженер. — Шлюз герметичен. Готов к отстыковке. И... — он помолчал, — готов выпустить водолаза.

Радим нахмурился. Он знал, что этот момент наступит, но всё равно надеялся, что Артём передумает. Не передумал.

— Кто пойдёт? — спросил он.

— Всеволод, — ответил Артём. — Он лучший пловец на форпосте. И он сам вызвался.

Через несколько минут молодой пилот — тот самый Всеволод, который уже управлял батискафом на трёхсотметровой глубине, — стоял в шлюзовой камере. На нём был гидрокостюм, на спине — кислородный баллон, тот самый, который Артём собирал в своей мастерской. Маска закрывала лицо, шланг тянулся от баллона к маске, и всё это вместе выглядело странно, неуклюже, но — работало. По крайней мере, так говорили приборы.

— Готов? — спросил Радим по переговорной трубе.

— Готов, — ответил Всеволод, и его голос, искажённый маской, звучал глухо, но уверенно.

— Тогда — начинай.

Шлюз открылся, и Всеволод шагнул в воду.

Это было странное зрелище. Человек, одетый в резину и медь, медленно опускался вниз, в тёмную, холодную воду, и пузырьки воздуха, вырывавшиеся из клапана на маске, поднимались вверх, к поверхности, как серебристые нити. Прожекторы с лодки освещали его, и в их свете было видно, как он двигается — неуклюже, но уверенно, привыкая к новой среде. Он опустился на десять метров, потом на двадцать, потом на тридцать. Остановился. Поднял руку — сигнал, что всё в порядке.

— Дышит, — сказал Артём, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что Радим невольно улыбнулся. — Он дышит. Баллон работает.

Всеволод провёл под водой почти двадцать минут. Он плавал вокруг лодки, касался её бортов, собирал ракушки со дна, и всё это время — дышал. Через трубку. Через баллон, который Артём собрал своими руками.

Когда он вернулся в шлюз и стянул маску, его лицо было бледным, но глаза горели.

— Работает, — сказал он, и голос его дрожал. — Работает! Я дышал! Я был под водой — и дышал!

Артём, стоявший рядом, вдруг схватил Радима за плечо и сжал так, что тот поморщился.

— Работает, — повторил инженер, и в его глазах блеснули слёзы. — Ты понимаешь? Работает!

Радим понимал. Он смотрел на этого человека — взъерошенного, перепачканного машинным маслом, с болтом в кармане и слезами на глазах — и думал о том, что если бы не такие, как Артём, они бы до сих пор сидели у костров и боялись выходить в море. А теперь — дышат под водой. Теперь — могут спускаться на дно.

— Работает, — согласился он и хлопнул Артёма по спине. — Пойдём. Отметим это дело. У Боцмана, кажется, осталась бутылка вина.

Глава 19

Каменная Палата. Подвал. Монетный двор. Конец июля.

Алексей спускался по узкой винтовой лестнице, вырубленной прямо в камне, и каждый шаг отдавался гулким эхом в тесном каменном мешке. Стены здесь были сырыми, покрытыми седой плесенью, и по ним тонкими струйками стекала вода — где-то наверху, на поверхности, прошёл короткий летний дождь, и теперь его остатки просачивались сквозь толщу камня, находя путь вниз, в самое сердце Каменной Палаты. Пахло сыростью, мокрым камнем и чем-то ещё — едва уловимым, металлическим, тёплым. Тем самым запахом, который Алексей научился узнавать издалека. Запахом денег.

Лестница вывела его в просторное помещение с низкими, сводчатыми потолками и стенами, обшитыми дубовыми панелями. Когда-то здесь был винный погреб — ещё при прежних хозяевах, до того, как Светлоград стал Светлоградом, а Каменная Палата — сердцем нового государства. Потом, когда Алексей решил, что деньги должны рождаться не где-то на окраине, а в самом центре власти, погреб переоборудовали. Убрали бочки, вычистили стены, провели вентиляцию, поставили печи для плавки металла, прессы для чеканки, столы для сортировки и упаковки. И теперь здесь, в подвале, день и ночь кипела работа — тихая, незаметная для посторонних, но от которой зависело всё.

Воздух в Монетном дворе был спёртым, тёплым, пропитанным запахом металла, машинного масла и человеческого пота. Пахло так, как пахнет любая мастерская — но с одной существенной разницей: к запаху железа и масла примешивался тонкий, едва уловимый, но безошибочно узнаваемый аромат золота. Холодный, чуть терпкий, с металлическим оттенком — как запах только что отчеканенной монеты, которую держишь в кулаке, пока она не нагреется от тепла ладони. Этот запах был везде — в воздухе, в стенах, в одежде служащих, в самих монетах, которые лежали в лотках, поблёскивая в свете масляных ламп.

Монетный двор работал круглосуточно. В три смены. Днём и ночью здесь гудели прессы, шипели печи, звенели монеты, пересыпаемые из лотка в лоток. Алексей помнил, как всё начиналось. Первый пресс — неуклюжий, собранный Артёмом из старых деталей, с вечными поломками и постоянными авариями. Первые монеты — кривые, с неровными краями, которые стыдно было показывать людям. Первые служащие — трое стариков, бывших имперских мастеров, которые не верили, что из этой затеи что-то получится. А теперь — вот оно. Огромное помещение, гудящее, дышащее, живущее. Десятки машин. Сотни людей. Тысячи, десятки тысяч монет в день.

Алексей прошёл вдоль стены, мимо массивных дубовых столов, на которых стояли ряды деревянных лотков. В лотках, поблёскивая в свете ламп, лежали золотые монеты. Светлоградская чеканка — золотой круг с расходящимися лучами на одной стороне и профилем государя на другой. Монеты были новыми, ещё не стёртыми пальцами, и их поверхность ловила свет так, что казалось, будто лотки наполнены не металлом, а застывшим солнечным светом. Алексей остановился, взял одну монету, поднёс к глазам. На неё смотрел его собственный профиль — суровый, сосредоточенный, высеченный по модели, которую делал старый скульптор из Веринграда. Странно было видеть себя на деньгах. Странно и... правильно. Так и должно быть. Государь на монете — это не тщеславие. Это символ. Это знак того, что деньги принадлежат стране, а не частному лицу.

Он положил монету обратно и пошёл дальше. Служащие — а их здесь было человек тридцать, в этой смене, — обернулись на звук шагов. Пожилой мастер с седыми усами, стоявший у пресса, вытер руки о фартук и шагнул навстречу.

— Доброго утра, государь, — сказал он. — Раненько вы сегодня. Мы вас не ждали до полудня.

— Доброе, Егор Кузьмич, — ответил Алексей, кивнув. — Как дела? Много начеканили?

— За вчерашний день — двадцать две тысячи монет, — с гордостью ответил мастер. — Сегодня, если всё пойдёт хорошо, будет больше. Новый пресс, который Артём Валерьянович собрал, работает как часы. Без него мы бы столько не сделали.

Алексей присвистнул.

— Двадцать две тысячи? В день?

— В день, — подтвердил Егор Кузьмич, и в его голосе прозвучала гордость. — Мы теперь не вручную чеканим, государь. Всё на конвейере. Металл плавится в печах, отливается в формы, потом идёт под пресс. Каждый пресс делает одну монету за три секунды. Три пресса — это три монеты за три секунды. Девятьсот монет в минуту. Пятьдесят четыре тысячи в час. Если бы мы работали без остановки — сто двадцать девять тысяч в день. Но мы останавливаемся на смазку, на смену форм, на перерывы. Так что двадцать-тридцать тысяч — это наша норма.

Алексей покачал головой. Он помнил, как в первые месяцы они чеканили по триста монет в день. Триста! И это казалось чудом. А теперь — тридцать тысяч. В сто раз больше. И это было не чудо. Это была работа. Упорная, методичная, каждодневная. Работа Артёма, который собрал прессы. Работа Егора Кузьмича, который наладил процесс. Работа Златомира, который считал и распределял. Работа Луки, который охранял. И его, Алексея, работа — который придумал всё это, собрал людей, дал им цель. Он не был мастером. Не был инженером. Не был счетоводом. Но он был тем, кто стоял в центре и держал всё это вместе. И теперь, глядя на то, что получилось, он чувствовал не гордость даже — а что-то большее. Понимание. Осознание того, что всё было не зря.

— Двадцать две тысячи, — повторил он, качая головой. — А сколько всего мы начеканили?

Егор Кузьмич задумался на мгновение. Потом махнул рукой в сторону дальнего угла, где стоял массивный железный сейф с хитроумным замком.

— Это в журнале учёта, государь. Златомир ведёт. Но если примерно... — он прищурился, что-то подсчитывая в уме. — За прошлый год мы начеканили около четырёх миллионов монет. За этот год, с января, — уже больше шести. Итого — около десяти миллионов. И это не считая того, что ушло в переплавку. Старые монеты, изношенные, мы переплавляем и чеканим новые. Так что общее количество в обращении — около восьми миллионов. Может, девять.

Алексей молчал. Десять миллионов монет. Каждая — весом в десять граммов. Итого — сто тонн золота. Сто тонн металла, который лежит в сундуках, в банках, в карманах людей. Сто тонн, которые он, Алексей, создал из ничего. Из хаоса. Из руин. Он помнил, как в первые месяцы они переплавляли золотые украшения, отобранные у врагов. Как плавили монеты Эльдара, чтобы перечеканить их в свои. Как собирали золотой лом по всей стране. А теперь — вот оно. Сто тонн. И это только начало.

— Хорошо, — сказал он, выходя из задумчивости. — Продолжайте. Не буду мешать.

Он прошёл дальше, мимо прессов, мимо печей, мимо женщин, которые сортировали монеты по весу. Здесь работали в основном женщины — у них были более ловкие пальцы, более острый глаз, больше терпения. Они сидели за длинными столами, перед ними лежали горы монет, и они перебирали их, проверяя каждую — нет ли брака, нет ли скола, нет ли недовеса. Брак откладывали в отдельный ящик — потом его переплавляли. Хорошие монеты шли в деревянные лотки, которые потом уносили в хранилище. Работа была монотонной, но женщины не жаловались. Платят хорошо. Работа чистая. Опасности нет. А что монотонно — так это не беда. Монотонность — это покой. А покой в их жизни стоил дорого.

Алексей прошёл мимо них, стараясь не отвлекать. Он знал каждую из этих женщин по имени — или почти каждую. Знал, у кого больная мать, у кого сын учится в Светлограде, у кого муж погиб на войне. Он помнил всё — потому что государь, который не помнит своих людей, не государь, а так, начальник. Он кивнул одной из женщин — молодой, с усталым лицом и мозолистыми руками, — и она кивнула в ответ, чуть улыбнувшись. Её звали Матрёна. Муж погиб под Перекрёстком. Осталась одна с двумя детьми. Алексей знал это. И знал, что она получает пенсию — небольшую, но достаточную. И что дети её учатся в школе бесплатно. И что она гордится своей работой — потому что это работа на государство, которое её не бросило.

Он дошёл до дальней стены, где за дубовой дверью с медными петлями находилась его личная комната. Не кабинет, не спальня, не место для приёмов. Просто комната. С золотом.

Алексей толкнул дверь и вошёл. Дверь закрылась за ним с мягким, глухим стуком, отсекая звуки внешнего мира — гул прессов, голоса служащих, шаги. Здесь было тихо. И тепло. И пахло — золотом.

Комната была небольшой, метров пять на пять, с низким сводчатым потолком и каменными стенами. Но вместо мебели — вместо столов, стульев, шкафов — здесь лежало золото. Монеты. Тысячи, десятки тысяч монет. Они лежали на полу, насыпанные в невысокие, но широкие кучи, как песок на пляже. Они заполняли углы, поднимались к стенам, образовывали небольшие холмики под потолком. И в центре комнаты, на невысоком каменном возвышении, лежала самая большая куча — монеты в ней были свалены в беспорядке, сверкая и переливаясь, и от них исходило то самое, ни с чем не сравнимое сияние, которое бывает только у золота.

Алексей подошёл к возвышению и, помедлив, опустился на золото. Монеты под его весом зашуршали, разъехались, принимая форму тела. Он лёг на спину, раскинув руки, и уставился в сводчатый потолок. Тёплый металл согревал спину, шею, затылок. Он зачерпнул рукой монеты, поднёс их к лицу, позволил им стекать между пальцев — медленно, одна за другой, со звоном падая обратно в кучу.

В детстве он смотрел мультфильм про Скруджа Макдака. Там был огромный сейф, доверху набитый золотом, и утки ныряли в него, как в воду. Он тогда смеялся — какой дурак будет нырять в монеты? Это же глупо. Невозможно. Неудобно. А теперь, спустя годы, лежа на куче золота в подвале Каменной Палаты, он понимал: не так уж это и глупо. Он не нырял. Он не плавал в золоте, как Скрудж. Но лежать на нём, ворошить его пальцами, слышать его звон — это было... приятно. Не из жадности. Не из алчности. Просто от осознания того, что всё это — он. Его труд. Его победы. Его страна. Каждая монета здесь была чьей-то зарплатой, чьим-то хлебом, чьей-то надеждой. И то, что этого золота становилось всё больше, означало, что страна живёт. Что люди работают. Что Светлая Русь стоит.

Запах золота — он не был сладким, как запах мёда, и не был пряным, как запах ладана. Он был холодным, металлическим, с лёгкой кислинкой — как запах монеты, которую держишь в кулаке, пока она не нагреется. Но, надышавшись им, Алексей чувствовал странный прилив сил. Не физических — скорее душевных. Уверенность. Спокойствие. Понимание, что всё идёт правильно.

Он лежал так минут десять. Потом сел, отряхнул с одежды прилипшие монеты — они со звоном посыпались обратно в кучу — и поднялся. Встряхнул головой, прогоняя остатки странного, почти детского удовольствия. Вздохнул. И вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

В Монетном дворе всё шло своим чередом. Прессы стучали, монеты звенели, служащие переговаривались вполголоса. Егор Кузьмич, увидев государя, снова кивнул ему, и Алексей ответил тем же — коротко, по-товарищески.

Он поднялся по винтовой лестнице наверх, вышел во внутренний двор Каменной Палаты, где уже вовсю светило солнце. Двор был пуст — только дежурный гвардеец у ворот да несколько чиновников, спешащих по делам. Алексей подошёл к своему «Москвичу» — чёрному, начищенному до блеска, с медными деталями, поблёскивающими на солнце. Водитель, молодой парень в форменной куртке, услужливо распахнул дверцу.

— Куда, государь? — спросил он.

Алексей задумался на мгновение. Потом посмотрел на город, раскинувшийся за воротами, на улицы, по которым сновали электромобили и пешеходы, на дома, в которых жили люди, на небо, чистое и синее, обещающее жаркий день.

— Поехали, — сказал он. — Просто поедем. Посмотрим, как город живёт.

«Москвич» мягко тронулся с места и выкатился за ворота Каменной Палаты.

Город встретил его шумом и движением. Центральный проспект, ещё недавно пустынный и тихий, теперь кипел жизнью. Электромобили — «Светлячки», «Москвичи», грузовые «Тягачи» — сновали в обоих направлениях, и их тихий, ровный гул сливался с гомоном толпы, с криками торговцев, со звоном трамвайных колокольчиков. Да, трамваев. Ещё одно новшество, которое Алексей ввёл прошлой весной — рельсы, проложенные прямо по мостовой, вагоны, которые тянули за собой небольшие электровозы. Трамваи ходили по трём маршрутам, связывая центр с окраинами, и пользовались бешеной популярностью — билет стоил копейки, а скорость была куда выше, чем у извозчиков.

Алексей опустил стекло и высунулся в окно, вдыхая тёплый, напоённый запахами города воздух. Пахло пылью, нагретым камнем, свежей выпечкой из булочных, дымом из труб, цветами с городских клумб. Где-то играла музыка — уличный музыкант, забравшийся на ящик у фонтана, наяривал на скрипке что-то весёлое, и вокруг него собралась небольшая толпа. Дети бегали между взрослыми, играя в салки. Старушки сидели на лавочках, лузгая семечки и обсуждая последние новости. Молодые пары прогуливались под руку, глядя на витрины магазинов. Обычная жизнь. Обычный день. Но для Алексея этот день был особенным.

Он смотрел на всё это — на людей, на дома, на машины, на трамваи, на деревья, которые он сам приказал посадить вдоль проспекта, — и в его груди поднималось что-то, чему он не находил названия. Не гордость. Не радость. Что-то более глубокое. Понимание. Осознание того, что всё это — его. Не в смысле собственности. В смысле ответственности. Он создал этот город. Он дал этим людям работу, дом, надежду. Он защитил их от врагов, накормил, обогрел. И теперь, глядя на них, он видел плоды своих трудов. Не золото. Не монеты. Людей. Живых, счастливых, свободных людей.

«Москвич» проехал мимо новой школы — большого трёхэтажного здания из светлого кирпича, с высокими окнами и просторным двором. Из открытых дверей доносились детские голоса — урок уже начался. Алексей знал, что в этой школе учатся пятьсот детей. Пятьсот. Ещё год назад их было двести. А ещё год назад — пятьдесят. Школы росли, как грибы после дождя. В Светлограде их было уже семь. В Приозёрном — четыре. В Заречном — три. И это не считая маленьких школ в деревнях, где учителя — вчерашние выпускники — учили крестьянских детей читать и писать.

Он проехал мимо больницы — нового корпуса, построенного прошлой осенью, с операционными, палатами, аптекой. Здесь работали лучшие врачи Светлой Руси — и не только. Элинор лично пригласила нескольких лекарей из-за границы, и они, польстившись на щедрое жалование и возможность работать с новейшим оборудованием, приехали. Больница была переполнена — но не потому, что люди болели чаще, а потому, что теперь они могли позволить себе лечиться. Раньше — умирали дома, без помощи. Теперь — шли к врачам. И выживали.

Он проехал мимо банка — нового здания с колоннами и высокими дверями, где Златомир принимал вклады и выдавал кредиты. Люди шли туда — не толпой, но постоянно. Кто-то нёс деньги — небольшие, отложенные с зарплаты. Кто-то брал ссуду — на дом, на мастерскую, на новое дело. Банк работал. Деньги работали. Страна работала.

«Москвич» свернул на тихую улицу — жилой квартал, где стояли новые дома. Двухэтажные, из светлого кирпича, с палисадниками и яблоневыми садами. Здесь жили рабочие, инженеры, учителя, врачи — те, кого Алексей называл «средним классом». Он сам придумал этот термин — и сам же ввёл программу доступного жилья, чтобы люди могли покупать дома в рассрочку. И люди покупали. Строились. Обживались. Рожали детей. Жили.

Алексей откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. «Москвич» катил по улицам, и он слышал через открытое окно голоса, смех, шаги, звон трамвайных колокольчиков, лай собак, пение птиц. Город жил. Город дышал. Город рос. И он, Алексей, был его сердцем. Не потому, что он был государем. А потому, что он был тем, кто не сдался. Кто шёл вперёд, когда все вокруг говорили «остановись». Кто строил, когда другие разрушали. Кто верил, когда другие сомневались.

Он открыл глаза и посмотрел на водителя.

— Поехали домой, — сказал он. — Хватит на сегодня.

«Москвич» развернулся и покатил обратно, к Государеву кварталу, к дворцу, где ждала его Элинор, где играли в кубики Владислав и Надежда, где был его дом. Его настоящий дом. Не золото. Не монеты. Не Монетный двор. А семья. Жена. Дети. Жизнь.

Но перед тем как вернуться, он ещё раз оглянулся на город — на улицы, на дома, на людей, на небо. И в его груди поднялось то самое чувство, которое он не мог назвать словами. Чувство завершённости. Чувство правоты. Чувство того, что всё было не зря.

Он улыбнулся — сам себе, тихо, одними уголками губ. И «Москвич» покатил дальше, унося его домой.

Глава 20

Приморское королевство. Бейран. Замок на скале. Конец июля.

Король Бейран сидел на троне — и трон этот был ему велик. Не потому, что мужчина был мал ростом, хотя и это тоже: худой, сутулый, с вечно бегающими глазами и нервно подрагивающими пальцами, он и в лучшие времена не выглядел величественно. А потому, что трон — огромный, из резного дуба, с высокой спинкой, украшенной морскими раковинами и кораллами, — был рассчитан на настоящего короля. На воина. На человека, который может сидеть прямо, смотреть в глаза и не бояться. Бейран же сидел, вжавшись в кресло, словно пытаясь стать незаметным. И это у него плохо получалось.

Зал был пуст — если не считать двух гвардейцев у дверей да старого слуги, который стоял в углу с подносом, на котором остывал чай. Бейран не любил чай. Он вообще не любил ничего, что нужно было пить или есть в присутствии других людей. Ему казалось, что все смотрят на него. Оценивают. Смеются. Даже слуги. Даже гвардейцы. Даже этот старик в углу, который, может быть, вовсе не смотрел, а просто стоял, потому что так положено.

Король Приморского королевства — а Бейран был королём уже двенадцать лет — не любил своё королевство. Не любил свой замок. Не любил свой трон. Не любил своих придворных. Не любил море, которое шумело за окнами. Не любил ветер, который дул с моря и приносил запах соли и рыбы. Он вообще мало что любил. Разве что деньги. Деньги он любил. Деньги были надёжны. Деньги не смотрели на него. Деньги не смеялись. Деньги просто лежали в сундуках — и их можно было пересчитывать. Бейран любил пересчитывать деньги. Это было его единственное хобби. Его единственная страсть. Его единственная радость.

Приморское королевство было богатым. Не таким богатым, как Карзанитская империя в лучшие годы, и не таким, как Светлая Русь в годы нынешние. Но богатым. Здесь добывали жемчуг, ловили рыбу, торговали с заморскими странами. Здесь были хорошие порты, хорошие корабли, хорошие купцы. Здесь можно было жить — если не лезть в политику. Бейран всю жизнь старался не лезть в политику. Он платил дань тому, кто был сильнее. Он подписывал договоры с теми, кто предлагал больше. Он не воевал — потому что война стоила денег. А деньги Бейран любил больше, чем власть. Власть — это ответственность. Власть — это решения. Власть — это когда ты должен что-то делать, а Бейран не любил делать. Он любил сидеть. И считать.

Но год назад всё изменилось. Год назад пришли они. Посланцы коалиции — Эльдара, Олафа, тех, кто хотел остановить Светлую Русь. Они говорили красиво. Они говорили о чести, о свободе, о том, что Алексей Светлый — выскочка, который хочет проглотить весь мир. Они предлагали Бейрану вступить в коалицию. Обещали золото. Обещали земли. Обещали, что после победы он получит всё, что захочет.

Бейран не хотел. Бейран боялся. Он слышал о Светлой Руси. Слышал о «Грозе». Слышал о танках, о самолётах, о людях, которые умеют летать и убивать с неба. Он не хотел в это лезть. Но коалиция настаивала. Эльдар угрожал. Олаф обещал. А Бейран... Бейран был трусом. Он всегда это знал. Знал и ненавидел себя за это. Но поделать ничего не мог.

Он согласился. Подписал договор. Отправил своих солдат — не всех, конечно, только часть. Ту часть, которую не жалко. И стал ждать. Ждать, чем всё кончится. Он надеялся, что коалиция победит. Надеялся, что Светлая Русь падёт. Надеялся, что всё обойдётся. Но не обошлось.

Он помнил тот день — день, когда пришла весть о Перекрёстке. Он сидел в этом самом зале, на этом самом троне, и слушал гонца. Гонец был бледен. Гонец дрожал. Гонец говорил сбивчиво, глотая слова. Он говорил о том, что армия коалиции уничтожена. Что сто тысяч человек — сто тысяч! — превратились в пепел за один день. Что «Гроза» — это не оружие, а конец света. Что Эльдар бежал. Что Олаф отступил. Что Светлая Русь победила.

Бейран слушал, и его руки тряслись. Он вцепился в подлокотники трона, чтобы не упасть. Он смотрел на гонца, но видел не его, а огонь. Огонь, который падает с неба. Огонь, который сжигает всё. Огонь, который придёт и за ним. Он думал: «Всё кончено. Они придут. Они убьют меня. Они сожгут мой замок. Они заберут мои деньги».

Но они не пришли. Прошёл день. Потом другой. Потом неделя. Светлая Русь не напала на Приморское королевство. Светлая Русь вообще ничего не сделала. И Бейран начал думать. Думать о том, почему. Думать о том, что это значит. Думать о том, как ему теперь быть.

Он не знал. Он был трусом. Он всегда был трусом. Но теперь он был трусом, который выжил. И, может быть, это что-то значило. Может быть, это значило, что ему дали шанс. Шанс исправить. Шанс договориться. Шанс...

Он не знал. Но он хотел знать. И поэтому, когда неделю назад к нему пришло письмо от Дмитрия — короля восточных пределов, хитрого, умного, осторожного, — Бейран прочитал его трижды. Письмо было коротким. Дмитрий предлагал встретиться. Обсудить будущее. Подумать о том, как жить дальше. «Времена меняются, — писал Дмитрий. — Кто не меняется вместе с ними — тот остаётся в прошлом. А в прошлом, как известно, живут только мертвецы».

Бейран не хотел встречаться с Дмитрием. Он не любил встреч. Он не любил разговоров. Он не любил людей, которые умнее его, — а Дмитрий был умнее. Это Бейран знал. Но он также знал, что не может отказаться. Потому что отказаться — значит остаться одному. А одному в этом новом мире было страшно.

Он согласился. Встреча была назначена в маленьком портовом городке на границе их королевств — нейтральная территория, безопасное место. Бейран приехал первым — не потому, что хотел, а потому, что боялся опоздать. Он сидел в таверне, пил воду — не вино, вино он тоже не любил, потому что оно туманило голову, — и ждал. И нервничал. И считал минуты.

Дмитрий приехал ровно в полдень. Он вошёл в таверну спокойно, уверенно, как человек, который привык к тому, что его ждут. Высокий, седой, с умными, чуть насмешливыми глазами, он выглядел именно так, как должен выглядеть король, — а Бейран рядом с ним чувствовал себя самозванцем. Дмитрий сел напротив, заказал вина, подождал, пока слуга уйдёт, и только потом заговорил.

— Бейран, — сказал он. — Рад тебя видеть. Ты выглядишь... — он помолчал, подбирая слово, — живым.

— Живым, — согласился Бейран. — Пока что.

Дмитрий улыбнулся — тонко, почти незаметно.

— Пока что, — повторил он. — Хорошее слово. «Пока что» — это надежда. Это значит, что мы ещё не умерли. Что мы ещё можем что-то изменить.

— Что изменить? — Бейран нахмурился. — Что тут можно изменить? Всё уже случилось. Коалиция разбита. Эльдар бежал. Олаф затаился. Светлая Русь победила. Мы проиграли. Осталось только ждать, когда они придут за нами.

Дмитрий отпил вина, поставил бокал и посмотрел на Бейрана прямо.

— Они не придут, — сказал он. — Алексей не воюет с теми, кто не воюет с ним. Ты не нападал на Светлую Русь. Ты просто... — он усмехнулся, — подписал бумажку. Глупую бумажку. Но бумажка — это не меч. Бумажка — это не армия. Бумажка — это просто слова. А слова можно переписать.

— Переписать? — Бейран не понял.

— Да, — Дмитрий подался вперёд, опершись локтями о стол. — Послушай меня, Бейран. Я знаю Алексея. Не лично — но знаю. Я изучал его. Я читал его указы, слушал донесения, разговаривал с людьми, которые его видели. Он не мстительный. Он не жестокий. Он прагматичный. Он думает о будущем. И он понимает, что война — это дорого. Что война — это невыгодно. Что война — это прошлое. А будущее — это торговля. Это союз. Это мир.

— Ты предлагаешь... — Бейран запнулся, — мир?

— Я предлагаю не воевать, — ответил Дмитрий. — И не бояться. И не прятаться. Я предлагаю поехать к нему. В Светлоград. Официальный визит. Посольство. Мы приедем — не как враги, а как гости. Мы скажем: «Мы ошиблись. Мы были глупы. Мы хотим исправить». И мы посмотрим, что он скажет.

Бейран молчал. Он смотрел на Дмитрия, и в его глазах читался ужас.

— Поехать? К нему? В Светлоград? — переспросил он. — Ты с ума сошёл. Он нас убьёт. Он нас посадит в тюрьму. Он...

— Он не убьёт, — перебил Дмитрий. — Потому что он не Эльдар. Он не Олаф. Он — Алексей. И я готов поставить на это свою корону. Поедем вместе. Я и ты. Официальное посольство. С дарами. С предложениями. Мы покажем, что мы не враги. Мы покажем, что мы готовы меняться. И, может быть, — только может быть, — мы получим шанс. Шанс на будущее. Шанс на жизнь.

Бейран долго молчал. Он смотрел в свою чашку с водой, и в этой воде отражалось его лицо — бледное, испуганное, жалкое. Он думал о том, что Дмитрий прав. Думал о том, что прятаться — бессмысленно. Думал о том, что рано или поздно Светлая Русь придёт за ним — если не с мечом, то с бумагой. И он ничего не сможет сделать. Потому что он слаб. Потому что он трус. Потому что он всегда был трусом.

Но где-то глубоко внутри — под слоем страха, под слоем жадности, под слоем многолетней привычки прятаться — тлела маленькая искра. Искра надежды. Искра желания жить. Не выживать — а жить. Без страха. Без вечной оглядки. Без этого липкого, холодного ужаса, который он чувствовал каждый день, каждый час, каждую минуту.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его дрогнул. — Поедем. Но если он нас убьёт — я буду проклинать тебя до конца своих дней.

Дмитрий улыбнулся.

— Если он нас убьёт, — ответил он, — то мы уже не сможем проклинать. Так что давай не будем об этом. Давай будем о другом. О том, что мы скажем. О том, что мы привезём. О том, как мы будем выглядеть.

И они начали говорить. Долго, подробно, обсуждая каждую деталь. А за окнами таверны шумело море, и чайки кричали, и где-то вдалеке звенели корабельные колокола. И Бейран — трус, король, человек, который всю жизнь боялся, — впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, всё ещё не кончено. Может быть, ещё есть шанс. Может быть, он ещё увидит солнце. Не через занавеску. Не в отражении. А настоящее — яркое, тёплое, живое.

Посольство прибыло в Светлоград через две недели, а спустя ещё пару дней короли двух весьма великих королевств поднялись на борот «Жемчужины», трёхмачтового красавца с резными бортами и белоснежными парусами. Бейран смотрел, как вода расстилается перед ними, гладкая, как зеркало. Ни волны, ни ряби, ни даже лёгкого бриза. Только солнце, поднимавшееся над горизонтом, да чайки, кружившие в вышине. И тишина. Такая, что слышно было, как скрипят снасти и как переговариваются матросы вполголоса.

Мужчина не любил море. Он вырос на берегу, но так и не научился любить воду. Она пугала его — своей глубиной, своей непредсказуемостью, своей способностью поглотить человека и не оставить даже следа. Но сейчас, глядя на эту спокойную, почти стеклянную гладь, он чувствовал не страх, а что-то другое. Что-то, похожее на... любопытство. Может быть, впервые за долгие годы.

— Красиво, — сказал Дмитрий, подходя ближе и вставая рядом. — Не правда ли?

Дмитрий, король восточных пределов, был не в своей стихии. Так как вырос в горах, но тем не менее любил море — Бейран знал это. И знал, что Дмитрий, в отличие от него, не боялся воды. Наоборот — наслаждался ею. Наслаждался свободой, которую она давала. Наслаждался возможностью уйти в любой момент. Наслаждался тем, что море — это не суша. Здесь нет границ. Здесь нет кордонов. Здесь только ветер и воля.

— Красиво, — согласился Бейран. — И страшно.

— Страшно? — Дмитрий улыбнулся. — Чего ты боишься? Штиля? Пиратов? Морских чудовищ?

— Светлой Руси, — честно ответил Бейран. — Мы плывём к ней. К тому, что она построила. К тому, что она создала. И я... я не знаю, что увижу.

Дмитрий положил руку ему на плечо.

— Мы плывём не к врагу, — сказал он тихо. — Мы плывём к будущему. К тому, которое мы могли бы построить сами — но не построили. И это... это не страшно. Это грустно. Но это нужно увидеть. Хотя бы раз. Чтобы понять.

Бейран ничего не ответил. Он смотрел на горизонт — туда, где море сходилось с небом, — и думал о том, что его королевство, с его жемчугом, с его кораблями, с его торговлей, было нищим по сравнению с тем, что их ждало впереди. Он думал о том, что его собственные люди — те, кто платил ему дань, те, кто работал на его землях, те, кто умирал за него, — жили в грязи и нищете. И он никогда об этом не задумывался. А теперь — задумался. И это было больно.

Они плыли три дня. Три долгих, томительных дня, в течение которых море оставалось спокойным — почти неестественно спокойным, словно сама природа решила не мешать их путешествию.

Ветер был ровным, тёплым, наполнявшим паруса мягкой, уверенной силой. «Жемчужина» шла плавно, чуть покачиваясь на длинной океанской зыби, и её белоснежные паруса казались издалека крыльями огромной птицы, парящей над водой.

Первые часы Бейран провёл в своей каюте. Он сидел у иллюминатора, глядя на воду, и пытался считать. Не деньги — их он уже пересчитал, все до последней монеты, дважды. Он пытался считать волны. Раз, два, три... Но волны были одинаковыми, и уже на двадцатой он сбился, понял, что это глупо, и отложил это занятие. Потом попробовал читать. Взял с полки книгу — старый трактат о морской торговле, который возил с собой везде, — но буквы расплывались перед глазами, и смысл ускользал. Он думал о другом. О том, что их ждёт. О том, что он скажет. О том, что будет, если всё пойдёт не так.

На второй день Дмитрий не выдержал. Он вошёл в каюту без стука — он вообще никогда не стучал, эта привычка бесила Бейрана, но он давно смирился, — и, увидев друга, сидящего с книгой в руках и отсутствующим взглядом, рассмеялся.

— Ты похож на покойника, — сказал он. — Идём на палубу. Там солнце. Там воздух. Там жизнь.

— Мне и здесь хорошо, — буркнул Бейран.

— Здесь ты киснешь, — отрезал Дмитрий и, не слушая возражений, схватил его за руку и вытащил наверх.

Палуба встретила их солнцем. Ярким, тёплым, почти обжигающим после полумрака каюты. Бейран зажмурился, прикрывая глаза ладонью, и на мгновение ему показалось, что он ослеп. Потом зрение вернулось, и он увидел море — огромное, синее, бесконечное. Оно лежало перед ним, как живое существо, дышало, двигалось, сверкало. И Бейран, который всю жизнь боялся воды, вдруг почувствовал, что страх его куда-то ушёл. Осталось только... что-то другое. Что-то, похожее на удивление.

— Ну? — спросил Дмитрий, вставая рядом. — Красиво?

— Красиво, — признал Бейран. — И страшно.

— Опять ты за своё, — вздохнул Дмитрий. — Пойдём. Матросы накрыли стол. Чай, сыр, хлеб. И, кажется, остатки вчерашней рыбы.

Они устроились на корме, в тени натянутого тента, где матросы уже расставили низкий стол и разложили нехитрую снедь. Чайник, пузатый, медный, исходил паром. Рядом лежали ломти хлеба, кусок копчёного сыра, несколько солёных огурцов и вяленая рыба. Простая еда. Но после двух дней качки и тошноты она казалась пиром.

Дмитрий налил чай в две глиняные кружки — не фарфор, фарфор был только у Алексея, — и протянул одну Бейрану. Тот взял, отхлебнул. Чай был крепким, с травами, и от него пахло домом. Не его домом — у него дома так не заваривали. Просто домом. Тем, которого у него никогда не было.

— Слушай, — сказал Дмитрий, откидываясь на спинку складного стула и глядя на море. — А помнишь, как мы познакомились?

Бейран помнил. Это было двенадцать лет назад, на нейтральной территории, на переговорах о торговых путях. Тогда они оба были моложе, глупее, и оба ненавидели друг друга. Дмитрий — потому что считал Бейрана трусом и скрягой. Бейран — потому что считал Дмитрия выскочкой и интриганом. Они кричали друг на друга, спорили, отказывались уступать. А потом напились вместе — случайно, не сговариваясь, просто потому что вино было хорошим, а ночь длинной. И утром, проснувшись в одной комнате, с головной болью и смутными воспоминаниями, они посмотрели друг на друга и... рассмеялись. С тех пор они стали приятелями. Не друзьями — дружба требует большего. Но приятелями. Людьми, которые могут выпить вместе, поговорить ни о чём, поругаться и помириться. И, что важнее, людьми, которые ведут нейтральную дипломатию. Не лезут в чужие войны. Не подписывают глупых договоров. Не встают ни на чью сторону — кроме своей.

— Помню, — ответил Бейран. — Ты тогда храпел так, что стёкла дрожали.

— А ты во сне считал деньги, — парировал Дмитрий. — Вслух. «Один, два, три, четыре...» Я думал, ты с ума сошёл.

— Я и сошёл, — согласился Бейран. — Но это неважно. Важно то, что мы здесь. Вместе. И плывём к нему.

— Плывём, — кивнул Дмитрий. — И, знаешь, я рад. Давно хотел посмотреть, что он там построил.

Он помолчал, отхлебнул чаю и вдруг улыбнулся — широко, по-мальчишески, как улыбаются люди, которые собираются похвастаться.

— Кстати, — сказал он. — Ты знаешь, что у меня теперь есть «Москвич»?

Бейран поднял бровь.

— Что?

— «Москвич». Электромобиль. Из Светлой Руси. Я купил его прошлой осенью. Через людей Алексея — он сам предложил, когда мы вели переговоры о торговле. Прислал своих инженеров, своих мастеров. Они всё сделали сами. И, скажу тебе, это... — он закатил глаза, подбирая слово, — это чудо. Настоящее чудо. Я езжу на нём каждый день. По утрам, по вечерам. Иногда просто так — выезжаю за город, на тракт, и гоняю. С ветерком. Понимаешь?

— Гоняешь, — повторил Бейран. — На чём? На повозке без лошадей?

— Это не повозка, — обиделся Дмитрий. — Это машина. Она едет сама. Я сажусь, поворачиваю ключ, нажимаю на педаль — и она едет. Быстро. Плавно. Без тряски. Без грязи. Без лошадей. И, что самое главное, — тихо. Ты слышишь только шорох шин. И всё. Никакого ржания, никакого навоза, никаких кнутов. Просто... тишина. И скорость.

Бейран слушал и не верил. Он слышал о «Москвичах» — слышал краем уха, от купцов, от путешественников, от шпионов. Но он думал, что это сказки. Что это выдумки. Что это преувеличения. А теперь Дмитрий, его приятель, его коллега, его союзник, сидел перед ним и рассказывал о чуде с таким восторгом, что не поверить было невозможно.

— И сколько это стоило? — спросил он, и в его голосе прозвучала та самая жадность, от которой он не мог избавиться даже здесь.

— Много, — честно ответил Дмитрий. — Очень много. Но оно того стоило. Знаешь, я когда первый раз сел за руль — я почувствовал себя... — он замолчал, подбирая слово, — свободным. Понимаешь? Свободным. Я могу поехать куда угодно. Когда угодно. Без лошадей, без слуг, без охраны. Просто я и дорога. И это... это стоит любых денег.

Бейран молчал. Он смотрел на море и думал о том, что его собственное королевство — с его жемчугом, с его кораблями, с его торговлей — было нищим по сравнению с этим. Он думал о том, что его собственные люди — те, кто платил ему дань, те, кто работал на его землях, те, кто умирал за него, — жили в грязи и нищете. И он никогда об этом не задумывался. А теперь — задумался. И это было больно.

— А электричество? — спросил он тихо. — У тебя есть электричество?

— Есть, — кивнул Дмитрий. — Провели в прошлом году. Те же люди Алексея. Прислали инженеров, мастеров, генераторы. Всё сделали под ключ. Дорого, конечно, — пришлось тянуть линии, ставить столбы, учить людей. Но оно того стоило. У меня в замке теперь лампы. Настоящие. Электрические. Я нажимаю на кнопку — и свет. Без свечей, без масла, без воска. Просто свет. И тепло. И... — он улыбнулся, — и ещё одно. Вода горячая. Из крана. Прямо в ванной. Я могу помыться в любой момент. Без слуг, без вёдер, без подогрева. Просто повернул кран — и всё.

Бейран слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Зависть. Острая, холодная, горькая зависть. Он тоже хотел. Хотел лампы. Хотел горячую воду. Хотел «Москвич». Хотел... свободу. Но он не знал, как это получить. Не знал, с чего начать. Не знал, хватит ли у него смелости.

— Алексей обещал мне «Стрижей», — вдруг сказал Дмитрий. — Несколько штук. Для разведки. Для связи. Для наблюдения за границами. Я договорился с ним через Луку. Пока что — только обещание. Но, если всё пойдёт хорошо, к осени у меня будет три или четыре «Стрижа». И тогда... — он мечтательно вздохнул, — тогда я смогу видеть всё. С высоты. Понимаешь? Всё своё королевство. Сверху. Как на ладони.

— «Стрижи», — повторил Бейран. — Это те, которые летают?

— Да. Маленькие. Быстрые. С крыльями. Они могут подниматься в воздух и летать над землёй. Я, признаться, сам их не видел — только макет. Мне его купцы привезли. Точнее, не купцы — мои люди, которые ездили в Светлоград по делам. Они там познакомились с инженерами Алексея, те им и показали. И даже подарили уменьшенную копию. Не из дерева — из лёгкого сплава. Металл такой, что легче дерева, а прочнее стали. Я его в руках держал. Невесомый. И при этом — твёрдый. Не гнётся, не ломается. Чудо, а не металл.

Бейран молчал. Он смотрел на море — на воду, которая расстилалась перед ними, — и думал о том, что, может быть, Дмитрий прав. Может быть, ещё не поздно. Может быть, ещё есть шанс. Не стать как они. А стать собой. Настоящими. Живыми.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я тоже хочу «Москвич».

Дмитрий рассмеялся.

— Конечно, хочешь. Кто не хочет? Но сначала — электричество. Без него «Москвич» — просто красивая игрушка. А с ним — это жизнь. Другая жизнь. Лучше.

Он налил ещё чаю — себе и Бейрану, — и они просидели на корме до самого заката. Говорили ни о чём. О старых временах. О молодости. О глупостях, которые совершали. О женщинах, которых любили. О винах, которые пили. О битвах, в которых не участвовали. Обо всём, кроме того, что ждало их впереди. Потому что о том, что ждало, говорить не хотелось. Слишком серьёзно. Слишком страшно. Слишком... настоящее.

А море лежало перед ними — огромное, синее, бесконечное. И «Жемчужина» шла по нему — плавно, уверенно, как птица, парящая над водой. И где-то впереди, за горизонтом, ждала их Светлая Русь. Ждала, чтобы показать им, что такое будущее. Или чтобы показать им, что такое прошлое. Или чтобы просто показать им — себя.

Глава 21

На четвёртый день, ближе к полудню, на горизонте показались берега их цели визита.

Бейран увидел их первым — он как раз стоял на палубе, впервые за всё путешествие, и дышал солёным воздухом. Сначала это было просто тёмное пятно на горизонте — тонкая полоска, которая медленно росла, росла, росла... И вдруг превратилась в берег. Скалистый, крутой, с высокими утёсами и белыми песчаными пляжами. А за берегом — стены. Высокие, серые, мощные. И вышки. Много вышек. И флаги — золотые круги с расходящимися лучами на белом фоне. Флаги Светлой Руси.

— Северный форпост, — сказал Дмитрий, подходя и вставая рядом. — Вот он. Тот самый.

Бейран смотрел. И не верил. Он знал о Северном форпосте — слышал рассказы, читал донесения, разговаривал с купцами, которые там бывали. Но то, что он видел сейчас, не совпадало ни с одним из этих рассказов. Форпост был... огромным. Не просто военной базой. Городом. Настоящим городом, обнесённым стенами, с портом, с доками, с кораблями — десятками кораблей, больших и малых, которые стояли у причалов, качаясь на волнах. И над всем этим — флаги. Много флагов. Слишком много для простого форпоста.

— Мы можем пришвартоваться? — спросил Бейран, и в его голосе прозвучала та самая детская надежда, которую он сам в себе не подозревал. — Хотя бы на час. Я хочу увидеть. Хочу понять.

Дмитрий покачал головой.

— Вряд ли, — сказал он. — Это военный объект. Нас туда не пустят.

— Но мы же гости, — возразил Бейран. — Мы едем с миром. С дарами. С предложениями.

— Именно поэтому нас туда и не пустят, — ответил Дмитрий. — Мы — гости. А гостей принимают в гостиных, а не в оружейных. Это не оскорбление. Это порядок. И мы должны его уважать.

Бейран хотел возразить, но не успел. Со стороны форпоста, от одного из причалов, отделился корабль. Небольшой, быстрый, с низким силуэтом и одной мачтой. Он шёл прямо к ним, рассекая воду легко и уверенно, как нож — масло. На его борту не было ни пушек, ни солдат — только несколько человек в серой форме и флаг Светлой Руси на корме.

— Это «Элинор», — сказал Дмитрий, вглядываясь. — Патрульный корвет. Назван в честь государыни. Красивый, правда?

Бейран не ответил. Он смотрел на корабль — на его обтекаемые обводы, на его идеально ровный ход, на то, как он двигался — без единого лишнего движения, без единой ошибки. Это был не просто корабль. Это было произведение искусства. И Бейран, который вырос на кораблях, который сам командовал флотом, который знал о судостроении всё, — смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Зависть. Острая, холодная, горькая зависть.

«Элинор» подошёл к «Жемчужине» на расстояние голоса. На его палубе стоял молодой офицер — лет двадцати пяти, с открытым лицом и спокойными глазами. Он не кричал, не размахивал руками, не отдавал приказов. Он просто стоял и смотрел — так же, как смотрел Алексей. Без злобы. Без насмешки. Просто — смотрел.

— Добро пожаловать в воды Светлой Руси, — сказал офицер, и голос его, усиленный переговорной трубой, разнёсся над водой. — Ваше величество, ваше величество. Мы рады приветствовать вас. Однако вынуждены сообщить, что Северный форпост является военным объектом и закрыт для посещения. Просим проследовать в гражданский порт «Янтарного Берега». Там вас ждут. Там вам будет оказан надлежащий приём.

Бейран открыл рот, чтобы что-то сказать — что-то о том, что он хочет увидеть, что он хочет понять, что он хочет хотя бы на час ступить на эту землю, — но Дмитрий сжал его руку. Молча. Крепко. И Бейран замолчал.

— Благодарим за приветствие, — сказал Дмитрий, и голос его был ровным, вежливым, без всякой обиды. — Мы проследуем в «Янтарный Берег». Благодарим за сопровождение.

Офицер кивнул. «Элинор» развернулся — так же легко, так же уверенно, — и повёл их вдоль берега, на юг. К гражданскому порту. К «Янтарному Берегу».

Бейран смотрел на форпост — на его стены, на его башни, на его корабли, — и чувствовал, как внутри что-то умирает. Что-то, что он не мог назвать. Что-то, что было связано с его собственной гордостью. С его собственным королевством. С его собственным флотом, который он считал непобедимым. А теперь — он видел. Видел, что его флот — это ничто. Видел, что его корабли — это лодки. Видел, что его королевство — это деревня. И это было больно. Но это было правдой. И он это принял.

— Ты видишь? — тихо спросил Дмитрий, когда форпост начал медленно отдаляться. — Ты видишь, что они построили?

— Вижу, — ответил Бейран. — И мне страшно.

— Почему?

— Потому что мы никогда не сможем так, — сказал Бейран. — Ни я. Ни ты. Ни наши дети. Ни наши внуки. Мы опоздали. На сотню лет опоздали.

Дмитрий помолчал. Потом посмотрел на него — внимательно, серьёзно, без насмешки.

— Может быть, — сказал он. — А может быть — нет. Может быть, у нас ещё есть шанс. Не такой, как у них. Не лучше. Не хуже. Просто — свой. Мы построим своё. Не копию. Не подделку. Своё. И для этого мы едем к нему. К Алексею. Чтобы понять. Чтобы научиться. Чтобы найти свой путь.

Бейран ничего не ответил. Он смотрел на море — на воду, которая расстилалась перед ними, — и думал о том, что, может быть, Дмитрий прав. Может быть, ещё не поздно. Может быть, ещё есть шанс. Не стать как они. А стать собой. Настоящими. Живыми.

«Янтарный Берег» встретил их солнцем и шумом прибоя.

Бейран стоял на палубе «Жемчужины», вцепившись в перила так, что побелели костяшки. Он смотрел на приближающийся берег — на светлые домики с резными наличниками, на пальмы в кадках, на набережную, вымощенную светлым камнем, — и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от страха. От чего-то другого. От того, что он не мог назвать. Может быть, от зависти. Может быть, от стыда. Может быть, от того, что он, король Приморского королевства, впервые в жизни видел город, который был лучше его собственной столицы. И это было... неприятно.

Он попытался вспомнить свою столицу. Белые Скалы. Город, где прошло всё его детство, вся его жизнь, вся его карьера — если можно назвать карьерой бесконечное просиживание в тронном зале. Белые Скалы когда-то, наверное, были красивыми. Может быть. Возможно. Если смотреть издалека. И если прищуриться. И если не обращать внимания на грязь, на нищету, на вечно пьяных матросов, на воров, на крыс размером с кошку, на дома, которые разваливались от старости, потому что никто не хотел их ремонтировать, потому что все хотели только одного — уехать. Уехать куда угодно. В Светлую Русь. В Эльдар. К Олафу. Даже к пиратам. Куда угодно, где не было Бейрана и его вечных налогов, его вечной экономии, его вечного страха, что денег не хватит, что казна опустеет, что всё рухнет.

Бейран знал, что его не любят. Знал и... ничего не мог с этим сделать. Потому что он и сам себя не любил. Но деньги — деньги он любил. Они не предавали. Не уходили. Не смотрели с укором. Они просто лежали в сундуках и ждали. И это было надёжно. Это было спокойно. Это было... единственное, что он умел.

А теперь он стоял на палубе своего корабля и чувствовал себя не в своей тарелке. — Глядя на простой город этого государства и ком к горлу подкатывал от осознания того, что он был куда лучше его столицы. Намного лучше. В сотню раз лучше. И это было... как удар под дых. Мягкий, вежливый, но всё равно болезненный.

— Ты когда-нибудь видел столько людей сразу? — спросил Дмитрий, вставая рядом и облокачиваясь на перила. — Я — нет. Даже на ярмарках в моей столице столько не бывает.

Бейран не ответил. Он смотрел на детей, которые носились по набережной с воздушными змеями — красными, синими, жёлтыми, — на стариков, которые сидели на лавочках и играли в кости, на молодых матерей с колясками, которые катили этих колясок не спеша, останавливаясь, чтобы поговорить с подругами, посмеяться, обменяться новостями. Обычная жизнь. Обычный день. Но для него — чудо. Потому что в его столице дети не играли с воздушными змеями. Они играли с палками. Или с камнями. Или с крысами. Потому что в его столице старики не сидели на лавочках. Они работали. До самой смерти. Потому что пенсии не было. Потому что денег не было. Потому что Бейран — король, трус, скряга — экономил на всём. На всём, кроме себя. И на себе, если честно, тоже.

— Слушай, — Дмитрий легонько толкнул его плечом. — Ты чего застыл? Как статуя. Пойдём вниз. Нас ждут.

— Я не застыл, — буркнул Бейран. — Я думаю.

— О чём?

— О том, что я скажу. Когда мы сойдём. Что я должен... как это... — он запнулся, подбирая слово, — приветствовать? Кланяться? Пожимать руку? Или как у нас — целовать туфли?

Дмитрий расхохотался — громко, раскатисто, так, что чайки на пирсе взлетели.

— Туфли? Бейран, ты рехнулся. Здесь не целуют туфли. Здесь... — он помолчал, подбирая слово, — здесь просто говорят «здравствуйте». И улыбаются. Как людям. Как нормальным людям.

— Я не умею улыбаться нормальным людям, — честно признался Бейран. — Я умею улыбаться только тем, от кого завишу. Или тем, кто зависит от меня.

— Тогда считай, что я — зависимый, — сказал Дмитрий. — Улыбнись мне. Потренируйся.

Бейран посмотрел на него. Долго. Потом уголки его губ дрогнули. Он улыбнулся — криво, неуверенно, но улыбнулся.

— Вот, — одобрил Дмитрий. — Уже лучше. Пойдём. Не заставляй государя ждать.

Бейран не двинулся с места. Он смотрел на берег — на этот город, на этих людей, на эту жизнь, — и чувствовал, как внутри него борются два человека. Один — трус, скряга, король, который всю жизнь прятался в своём каменном мешке и считал монеты. Другой — тот, кем он мог бы стать. Тот, кем он, может быть, ещё станет. Если хватит смелости. Если хватит сил. Если хватит... чего-то. Чего-то, чего у него никогда не было.

— Слушай, — сказал он тихо, не отрывая взгляда от берега. — А если они меня... не примут?

— Кто? — не понял Дмитрий.

— Они. Светлая Русь. Люди. Все. Если они посмотрят на меня и поймут, что я... что я не такой. Что я трус. Что я скряга. Что я... — он запнулся, — что я никто.

Дмитрий помолчал. Потом положил руку ему на плечо.

— Послушай меня, Бейран, — сказал он, и голос его был серьёзным — впервые за всё утро. — Ты не никто. Ты — король. Ты — правитель. Ты — человек, который двенадцать лет держал своё королевство на плаву. Пусть плохо, пусть криво, пусть как мог. Но держал. И теперь ты здесь. Ты приехал. Ты признал. Ты хочешь исправить. Это уже не «никто». Это уже — кто-то. Кто-то, кто сделал шаг. А шаг — это самое главное. Потому что без шага — ничего не будет. Ничего. Никогда.

Бейран молчал. Он смотрел на берег — на город, который был лучше его столицы, на людей, которые жили лучше его людей, на жизнь, которая была лучше его жизни, — и думал о том, что Дмитрий прав. Может быть. А может быть — нет. Но он всё равно шагнёт. Потому что стоять на месте — ещё страшнее. Потому что стоять на месте — это смерть. Медленная, скучная, но смерть.

— Ладно, — сказал он наконец и, отцепившись от перил, одёрнул кафтан. — Пойдём. Посмотрим, что там за чудо-город. И эти... как их... светлоруссы.

— Светлорусцы, — поправил Дмитрий.

— Светлорусцы, — повторил Бейран. — Всё равно не запомню. Пойдём.

И они пошли вниз — по трапу, на берег, навстречу неизвестности. А чайки кружили над пирсом, и солнце светило, и море шумело, и где-то вдалеке играла музыка. И Бейран — король Приморского королевства, трус, скряга, человек, который всю жизнь боялся, — впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, всё ещё не кончено. Может быть, ещё есть шанс. Может быть, он ещё увидит солнце. Не через занавеску. Не в отражении. А настоящее — яркое, тёплое, живое.

Их встретили на причале.

Первым — высокий мужчина в сером кафтане, с умными, чуть насмешливыми глазами. Лука. Глава Тайной канцелярии. Человек, которого Бейран боялся больше, чем самого Алексея. Потому что Алексей — он был далеко. За стенами, за бумагами, за донесениями. А Лука — вот он. Стоит. Смотрит. И, кажется, видит всё. Всё, что Бейран прятал. Все его страхи. Все его слабости. Все его монеты, которые он считал по ночам.

Но сейчас, глядя на него, Бейран не чувствовал страха. Только странное, непривычное спокойствие. Лука не смотрел на него как на врага. Не смотрел как на труса. Не смотрел как на короля, который подписал глупый договор и теперь приехал просить прощения. Он смотрел как на гостя. Долгожданного. Желанного. И это было... странно. И хорошо. И от этого Бейрану хотелось плакать. Или смеяться. Или — что-то ещё. Что-то среднее. Что-то, чего он сам не мог понять.

Он вспомнил, как боялся этой встречи. Как представлял себе Луку — с мечом, с цепями, с бумагами, в которых перечислены все его преступления. Как репетировал речь, в которой оправдывался, объяснял, умолял. Как готовился к худшему. А теперь стоял и смотрел на человека, который не собирался его убивать. Не собирался сажать в тюрьму. Не собирался требовать невозможного. Просто стоял. И ждал. И улыбался — чуть заметно, одними уголками губ.

— Добро пожаловать в «Янтарный Берег», — сказал Лука, и голос его был ровным, вежливым, без угрозы. — Ваше величество. Ваше величество. Государь ждёт вас. Прошу следовать за мной.

Бейран хотел что-то сказать — что-то вежливое, что-то правильное, что-то, что говорят в таких случаях короли, — но вместо этого ляпнул:

— А где тут у вас... — он запнулся, — ну... отхожее место?

Дмитрий закашлялся, пряча смех. Лука даже бровью не повёл.

— В доме, где вас разместят, — ответил он ровно. — Там есть все удобства. Включая горячую воду.

— Горячую? — переспросил Бейран.

— Горячую, — подтвердил Лука. — Из крана.

Бейран открыл рот, чтобы что-то сказать, но Дмитрий схватил его за руку и потащил к машине.

— Пойдём, — прошипел он. — Пока ты ещё что-нибудь не спросил.

Они сошли на берег. Бейран ступил на камень причала и на мгновение замер. Земля под ногами была твёрдой. Настоящей. Не качалась, не уходила в сторону, как палуба. И это было... приятно. Он так давно не чувствовал тверди под ногами, что почти забыл, как это — стоять на чём-то, что не движется.

Он сделал шаг. Потом другой. Потом третий. И с каждым шагом чувствовал, как что-то внутри него меняется. Что-то, что он сам не мог назвать. Может быть, это было счастье. Может быть, облегчение. Может быть, просто осознание того, что он дошёл. Доплыл. Добрался. И теперь стоит на земле, которая не качается. Которая не уйдёт из-под ног. Которая — твёрдая.

Их ждали «Москвичи». Чёрные, начищенные до блеска. Бейран смотрел на них, и внутри что-то сжималось. Он впервые видел эти машины вживую. Не на картинках, не в рассказах, не в донесениях. А вот они — стоят. Настоящие. И пахнут... чем-то. Не лошадьми. Не навозом. Не кожей и потом. Чем-то другим. Чистым. Металлическим. Тёплым.

Он подошёл к одной. Провёл ладонью по капоту. Металл был гладким и тёплым — нагрелся на солнце. Под пальцами не было ни ржавчины, ни вмятин, ни царапин. Идеальная поверхность. Идеальная машина. Идеальный мир.

— Это... — начал он, но не нашёл слов.

— «Москвич», — сказал Лука. — Электромобиль. Наша разработка. Едет без лошадей. Без угля. Без пара. Просто... едет.

— Просто едет, — повторил Бейран, и в его голосе прозвучала та самая жадность, от которой он не мог избавиться даже здесь. — И сколько таких... «Москвичей»? Ну... всего?

Лука чуть улыбнулся.

— В Светлой Руси — около трёх тысяч. Может, больше. Я не считал.

— Три тысячи, — прошептал Бейран. Он попытался представить три тысячи таких машин. И не смог. У него в королевстве было три сотни телег. И те — разваливались.

— Прошу, — сказал Лука, открывая дверцу.

Бейран сел. Кресло было мягким, обивка — гладкой, и когда машина тронулась, он не услышал ни стука копыт, ни скрипа колёс, ни ржания. Только тихий, ровный гул. И всё. Он ехал — и не чувствовал движения. Только смотрел в окно, на проплывающие улицы, на дома, на людей, на деревья, и не верил, что это происходит с ним.

— Ты чего молчишь? — спросил Дмитрий, сидевший рядом.

— Я думаю, — ответил Бейран.

— Опять?

— Я думаю о том, что в моей столице такие машины не ездят. В моей столице вообще ничего не ездит. Кроме телег. И телеги — скрипят. И воняют. И ломаются каждую неделю. А это... — он обвёл рукой салон, — это... как в сказке.

— Это не сказка, — сказал Дмитрий. — Это Светлая Русь. Здесь всё так. Всё — как в сказке. Только это — правда.

Бейран смотрел в окно. Они проезжали мимо площади — большой, чистой, с фонтаном в центре. Дети играли у воды. Взрослые сидели на лавочках. Старики кормили голубей. Обычная жизнь. Обычный день. Но для него — чудо.

— Слушай, — сказал он тихо. — А они... ну, эти люди... они счастливые?

Дмитрий помолчал. Потом кивнул.

— Да, — сказал он. — Думаю, да. Они сытые. Они одетые. Они работают. У них есть дома. У них есть будущее. Они знают, что завтра будет лучше, чем вчера. И это... это делает их счастливыми. Не богатыми. Не знатными. Просто — счастливыми.

Бейран молчал. Он смотрел на людей за окном — на этих счастливых, сытых, одетых людей — и думал о том, что его собственные люди никогда не выглядели так. Никогда. За двенадцать лет его правления — ни разу. И это было... больно. Очень больно. Но больно — правильно. Потому что больно — значит, он наконец это увидел.

Дворец, где их разместили, был не таким, как он ожидал. Не мраморным. Не золотым. Не помпезным. Он был простым. Светлым. Уютным. С окнами во двор, где росли яблони. С мебелью, которая не кричала о богатстве, но была удобной. С слугами, которые улыбались. С едой, которая была вкусной. И это было странно. И это было... хорошо.

Бейран ходил по комнатам и трогал всё — стены, мебель, занавески, — как ребёнок, впервые попавший в новый дом. Он открывал краны — и вода шла. Горячая. Он нажимал на кнопки — и свет загорался. Яркий. Электрический. Он садился в кресло — и оно было мягким. Он смотрел в окно — и там был сад. Яблони. Настоящие. С яблоками.

— Ты как дикарь, — сказал Дмитрий, наблюдая за этим.

— Я и есть дикарь, — ответил Бейран. — Я всю жизнь прожил в каменном мешке. Я не знал, что так бывает.

Он подошёл к окну. Открыл его. Вдохнул воздух. Тёплый. Пахнущий яблоками и морем. И где-то далеко, за стенами дворца, шумел город. Жил. Дышал. Работал. И Бейран — король Приморского королевства, трус, скряга, человек, который всю жизнь боялся, — впервые за долгое время почувствовал, что, может быть, всё ещё не кончено. Может быть, ещё есть шанс. Может быть, он ещё увидит солнце. Не через занавеску. Не в отражении. А настоящее — яркое, тёплое, живое.

Аудиенция у Алексея была назначена на следующий день. Но Бейран попросил о встрече раньше. Не официальной — просто разговоре. За чашкой чая. Один на один. И Алексей согласился.

Бейран не спал всю ночь. Он лежал в постели — мягкой, чистой, пахнущей лавандой, — и смотрел в потолок. Считал. Не деньги — их он уже пересчитал, все до последней монеты, трижды. Он считал трещины на потолке. Их было семь. Он считал удары сердца. Их было слишком много. Он считал минуты до рассвета. Их было бесконечно.

Он думал о том, что скажет. Репетировал. Прогонял в голове фразы — вежливые, правильные, королевские. Но все они звучали фальшиво. Как чужая речь, заученная наизусть. Как маска, которую он носил всю жизнь. И он понимал, что если придёт с этой маской — всё рухнет. Потому что Алексей увидит. Алексей всегда видит. Он — не Эльдар, не Олаф, не эти напыщенные индюки, которые верят в собственное величие. Он — другой. Он — тот, кто построил всё это. И он не дурак.

К утру Бейран принял решение. Он не будет играть. Не будет притворяться. Он просто будет собой. Трусом. Скрягой. Королём, который всю жизнь боялся. И, может быть, — только может быть, — это сработает. Потому что честность — это единственное, что у него осталось.

Он встал, умылся — горячей водой, из крана, и это было так странно, что он почти забыл, зачем пришёл. Оделся. Просто. Без золота, без драгоценностей, без короны. В простой серый кафтан, который ему выдали. И пошёл. Пошёл навстречу своей судьбе.

Они сидели в маленькой гостиной, окнами в сад.

Алексей — в простом кресле, без кафтана, в одной рубахе. Перед ним на столике стоял чайник — большой, медный, исходящий паром. Рядом — две чашки, блюдо с сушками, вазочка с мёдом. Просто. Скромно. По-домашнему.

Бейран — напротив, с чашкой чая в дрожащих руках. Он пытался унять дрожь, но не мог. Пальцы не слушались. Он смотрел на Алексея — на этого человека, который мог уничтожить его одним словом, — и не видел ни угрозы, ни насмешки. Только спокойствие. Только внимание. Только... что-то ещё. Что-то, похожее на понимание.

Алексей не торопил. Не начинал разговор. Просто сидел. Ждал. Пил чай. Смотрел в сад — на яблони, на птиц, на солнечные пятна на траве. И Бейран, глядя на него, вдруг понял, что этот человек — не враг. Не судья. Не палач. Просто человек. Такой же, как он. Только — сильнее. Только — умнее. Только — лучше.

— Я... — начал Бейран, и голос его сорвался. Он сглотнул. Попробовал снова. — Я не знаю, с чего начать.

— Начните с начала, — сказал Алексей, не оборачиваясь. — С того, что было. С того, что есть. С того, что вы чувствуете.

Бейран помолчал. Потом заговорил. Тихо. Сбивчиво. Глотая слова. О том, как боялся. Всю жизнь. О том, как подписал договор с коалицией — не потому, что хотел, а потому, что боялся. О том, как отправил своих солдат на смерть — не потому, что верил в победу, а потому, что боялся. О том, как ждал, что придёт расплата. О том, как не спал ночами. О том, как считал монеты — не из жадности, а потому, что это было единственное, что он умел. О том, как ненавидел себя. О том, как хотел умереть. О том, как боялся умереть.

Он говорил и говорил. И с каждым словом чувствовал, как что-то внутри него отпускает. Как стена, которую он строил годами, даёт трещину. Как маска, которую он носил, спадает. Как он — настоящий, живой, испуганный — выходит наружу. Впервые. За двенадцать лет.

Алексей слушал. Молча. Не перебивая. Не осуждая. Только иногда кивал. И в его глазах — Бейран видел это — было что-то, похожее на сочувствие. Не жалость. Не презрение. Сочувствие. Понимание. Потому что он — Алексей — тоже боялся. Когда-то. Давно. И помнил это. Помнил, как это — быть одному. Как это — бояться. Как это — не знать, что делать.

— Я не буду вас наказывать, — сказал Алексей, когда Бейран замолчал. — Я не буду вас судить. Я не буду требовать от вас ничего, кроме одного: будьте честны. Со мной. С собой. Со своими людьми. Это всё, что я прошу. А взамен я предлагаю вам мир. Торговлю. Союз. Я предлагаю вам будущее. Не такое, как у меня, — у вас своё королевство, свои традиции, своя жизнь. Но будущее. Без страха. Без войны. Без унижения. Вы согласны?

Бейран смотрел на него. Долго. Он хотел что-то сказать — что-то важное, что-то правильное, — но слова не шли. Только ком в горле. Только слёзы, которые он не мог сдержать. Только дрожь в руках, которая стала сильнее.

Он вспомнил свою жизнь. Всю. От начала до конца. Как отец учил его считать монеты. Как мать умерла, когда ему было десять. Как он взошёл на трон — не потому, что хотел, а потому, что больше некому было. Как правил — не потому, что умел, а потому, что боялся, что кто-то другой будет хуже. Как жил — не потому, что жил, а потому, что боялся умереть.

И теперь — здесь. В этом городе. В этой комнате. С этим человеком. Который предлагал ему не смерть. Не тюрьму. Не унижение. А будущее. Просто будущее. Без страха.

— Согласен, — прошептал он. — Согласен.

Алексей улыбнулся — тепло, искренне, по-человечески. И протянул ему руку.

Бейран взял её. Пожал. Рука Алексея была тёплой и сухой. И в этом рукопожатии — простом, коротком, почти незаметном — было что-то большее, чем договор. Что-то большее, чем союз. Что-то, что Бейран не мог назвать словами. Но что чувствовал всем сердцем. Надежду. Прощение. И, может быть, — впервые за долгие годы — покой.

Прибытие двух королей в «Янтарный Берег» стало событием, которого город не видел со дня своего основания.

С самого утра набережная гудела — убирали, украшали, расставляли. Гирлянды из живых цветов — ромашек, васильков, алых маков — тянулись между фонарями, и их лёгкий, медовый аромат смешивался с запахом моря. Флаги Светлой Руси, Приморского королевства и Восточных пределов трепетали на ветру — золотой круг с расходящимися лучами, морской конёк на синем поле, восходящее солнце над горами. На главной площади, у самого причала, возвели невысокий помост, обитый тёмно-синим сукном. На помосте — никаких тронов, никаких кресел. Только три простых стула из светлого дерева.

К полудню здесь собралась вся знать Светлограда — министры, военачальники, главы ведомств. Марк стоял у левого края помоста, огромный, в парадном сером мундире, и рядом с ним — княгиня Мирослава в тёмно-синем платье с серебряной брошью. Они не держались за руки — не на людях, — но стояли так близко, что плечи их почти соприкасались. Лука и Мариам держались чуть поодаль, у колонн. Лука, как всегда бесстрастный, в сером кафтане без знаков различия. Мариам — в строгом тёмно-синем платье, с волосами, убранными в простую причёску, и единственным украшением — серебряной заколкой. Артём, как всегда взъерошенный, с болтом в кармане, переминался с ноги на ногу, то и дело поглядывая на небо — не испортит ли погода торжество. Рядом с ним стояла Кира, держа за руку Мстислава, который вертелся и пытался разглядеть всё сразу. Златомир что-то подсчитывал в своей неизменной папке, но даже он то и дело поднимал голову, чтобы взглянуть на море. Архип, личный секретарь государя, стоял у самого помоста, готовый подать знак.

Элинор не было — она осталась во дворце с детьми, но прислала записку, в которой просила передать королям её привет и сожаление, что не может присутствовать.

Корабли вошли в порт ровно в полдень.

«Жемчужина» шла первой — трёхмачтовый красавец с резными бортами и белоснежными парусами, которые казались издалека крыльями огромной птицы. За ней — флагман Дмитрия, «Восточный Ветер», приземистый, но стремительный, с высокими бортами и косыми парусами. Оба судна были украшены флагами и лентами, и когда они пришвартовались — медленно, величаво, под гром аплодисментов, — толпа на набережной взорвалась криками.

Бейран и Дмитрий сошли на берег.

Бейран — в простом сером кафтане без золота и драгоценностей. Он выглядел непривычно скромно — но именно это, как отметил про себя Алексей, было правильным. Король, который не хвастается богатством, — это король, который думает о деле, а не о себе. Дмитрий — в тёмно-зелёном кафтане с серебряной вышивкой, спокойный, уверенный, как человек, который знает цену и словам, и молчанию.

Они шли по красной дорожке, расстеленной от причала до помоста, и толпа приветствовала их криками. Дети махали флажками, женщины бросали цветы, мужчины хлопали по плечам друг друга и что-то кричали — радостно, беззлобно. Чайки, испуганные шумом, взмыли в небо и закружили над портом, и их резкие крики сливались с гулом толпы.

Алексей ждал их на помосте.

Он был в простом сером кафтане — таком же, как у Бейрана. Без короны, без мантии, без свиты. Просто человек. Который вышел встречать гостей. Он стоял, положив руки на перила помоста, и смотрел, как приближаются два короля. И на его лице не было ни надменности, ни снисходительности — только спокойная, уверенная радость.

Он поднял руку, и толпа мгновенно стихла. Тишина была такой глубокой, что стало слышно, как плещется море о причал и кричат чайки в вышине.

— Дорогие гости! — начал Алексей, и его голос, усиленный переговорной трубой, разнёсся над набережной. — Сегодня великий день. Сегодня в Светлую Русь прибыли два короля — Дмитрий, правитель Восточных пределов, и Бейран, правитель Приморского королевства. Оба — не враги. Оба — не завоеватели. Оба — друзья.

Он сделал короткую паузу, и толпа ответила одобрительным гулом.

— Мы долго шли к этому дню. Были недопонимания. Были ошибки. Были страхи. Но сегодня — мы стоим здесь. Вместе. И я говорю вам: это не конец. Это начало. Начало новой эпохи. Эпохи мира. Эпохи торговли. Эпохи дружбы.

Он обвёл взглядом толпу — медленно, внимательно, задерживаясь на лицах. На Марке, который стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на него с той особой, молчаливой гордостью, которая бывает у людей, прошедших вместе огонь и воду. На Луке, чьё лицо оставалось бесстрастным, но в глазах читалось удовлетворение. На Артёме, который перестал вертеть свой болт и слушал, приоткрыв рот. На Мстиславе, который замер, глядя на государя во все глаза.

Потом посмотрел на Бейрана. Потом на Дмитрия.

— Мы разные. У нас разные королевства. Разные обычаи. Разные пути. Но у нас есть одно общее. Мы все говорим на одном языке. Мы все хотим жить. Не выживать — жить. Растить детей. Строить дома. Пить чай на закате. Смеяться. Любить. И я обещаю вам: Светлая Русь сделает всё, чтобы это стало возможным. Для вас. Для ваших людей. Для ваших детей.

Он замолчал. Толпа молчала. Потом — где-то в задних рядах — кто-то хлопнул. Один. Потом второй. Потом третий. И через мгновение вся набережная взорвалась аплодисментами — громкими, искренними, радостными. Люди кричали, махали руками, бросали в воздух шапки. Дети визжали от восторга. Чайки, испуганные шумом, взмыли в небо и закружили над портом.

Алексей спустился с помоста и подошёл к королям.

Обнял сначала Дмитрия. Крепко. По-мужски. Дмитрий ответил тем же — коротко, но искренне. Потом Алексей повернулся к Бейрану. И обнял его. Так же крепко. Так же по-мужски. Бейран на мгновение замер — он не привык к объятиям, не привык к тому, что кто-то может прикасаться к нему без угрозы, без требования, без подвоха. Но потом — сам не ожидая от себя — ответил. Обнял. И в этом объятии — простом, коротком — было больше, чем все договоры и союзы мира. Было — доверие.

Толпа взорвалась новыми аплодисментами. Музыканты на подиуме заиграли что-то торжественное, но лёгкое, и под эту музыку Алексей повёл королей к столам, которые уже ломились от яств.

— Прошу, — сказал он, указывая на почётные места в центре. — Сегодня вы — главные гости. Всё, что есть в «Янтарном Береге», — ваше.

Бейран сел. Он всё ещё не верил. Не верил, что это происходит с ним. Не верил, что он — здесь. Среди этого. Среди жизни. Он взял со стола кубок с вином — простой, глиняный, без золота и драгоценных камней, — и отпил. Вино было терпким, чуть кисловатым, и от него пахло солнцем и виноградом. Он поставил кубок и посмотрел вокруг.

Люди ели, пили, смеялись. Марк что-то рассказывал Мирославе, наклонившись к ней, и она улыбалась — тихо, искренне. Лука и Мариам сидели рядом, и их руки были соединены под столом. Артём пытался объяснить Мстиславу, что такое «центробежная сила», но мальчишка вцепился ему в ногу и требовал сразиться с драконом. Кира смеялась, глядя на них. Златомир что-то подсчитывал в своей папке, но даже он улыбался.

Алексей сидел в центре. Рядом — Бейран и Дмитрий. Он поднял кубок и сказал:

— За новых друзей. За новых союзников. За будущее.

— За будущее, — ответили короли. И выпили.