Леха 6

Глава 1

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Ночь после совета..

Ночь опустилась на Светлоград незаметно, как всегда весной. Ещё час назад за окнами кабинета догорал закат, и небо над крышами отливало багрянцем, а теперь за стёклами стояла густая, почти осязаемая темнота, и только редкие электрические фонари, горевшие вдоль улиц, напоминали о том, что город жив. В кабинете государя было тихо. Так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в камине — Архип, уходя, зажёг его что бы государю не было холодно. Так как он знал что Алексей, скорее всего, домой вернется под утро.

Мужчина сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел в одну точку — туда, где на стене, приколотая булавками, висела большая карта континента. Его пальцы рассеянно постукивали по подлокотнику, выбивая неровный, задумчивый ритм. Совещание, самое трудное и выматывающее из всех, что были за последние месяцы, закончилось несколько часов назад, но он всё ещё был здесь. Не мог заставить себя уйти. Не мог выбросить из головы цифры, сводки, аргументы.

Марк ушёл первым. Он вообще не любил засиживаться — предпочитал рано ложиться и рано вставать, по старой военной привычке. Годы службы приучили его к тому, что сон солдата должен быть крепким и коротким, а всё остальное — от лукавого. Семьи у него не было — после гибели невесты много лет назад он так и не женился, жил один в своём доме в Государевом квартале, и единственными, кто ждал его по вечерам, были старый денщик Яромир да пёс, которого Марк когда-то подобрал щенком на обочине тракта. Пёс, кстати, был здоровенный, лохматый и совершенно не походил на своего хозяина — любил, когда его чесали за ухом, и при виде гостей радостно колотил хвостом по полу. Марк ворчал, что пёс позорит его звание, но никому не позволял обижать своего любимца.

Лука задержался дольше. Он никогда не уходил первым — ждал, пока разойдутся остальные, чтобы остаться с государем наедине и обсудить то, что не предназначалось для общих ушей. Сегодня, впрочем, он ушёл почти сразу после Марка. Алексей заметил, как глава тайной службы бросил быстрый взгляд на Мариам, и та, чуть поколебавшись, кивнула ему. Они вышли вместе — не под руку, но достаточно близко, чтобы любой внимательный наблюдатель понял: между этими двумя что-то происходит. Алексей усмехнулся про себя. Лука, холодный и бесстрастный Лука, который годами жил только работой, кажется, наконец-то позволил себе что-то человеческое. И герцогиня, пережившая столько горя, заслужила это. Пусть будут счастливы.

Мужчина снова перевёл взгляд на карту. Там, на западе, у границ бывшей Карзанитской империи, собиралась армия. Олаф, Эльдар, Бейран — три короля, объединившиеся против него. Их силы пока невелики — десять тысяч у Перекрёстка. Но когда они соберутся в единый кулак, столице наместника едва ли удастся выстоять без его помощи.

Алексей провёл пальцем по карте — от Перекрёстка до Веринграда, от Веринграда до Светлограда. Маршрут вторжения. Классический, предсказуемый, оттого ещё более опасный. Три короля не были стратегами уровня Луки или Марка, но у них было численное преимущество. А численное преимущество, если его правильно использовать, сметает любые укрепления.

Он оторвался от карты и взял со стола очередной лист — доклад из Северного форпоста, написанный рукой Твердислава. Корабел докладывал о ходе строительства флота. Алексей пробежал глазами по строкам, и на его губах мелькнула тень удовлетворения. Северный форпост оправдывал своё название. За те месяцы, что прошли с его основания, бухта превратилась в настоящую военно-морскую базу. Три эллинга работали круглосуточно, лесопилка не замолкала ни на час, а недавно запущенная паровая кузница позволила ускорить производство металлических деталей.

Но, конечно, это было не совсем то, чего он желал по итогу. Он помнил корабли своего мира — огромные, стальные, с мощными двигателями и орудиями, способными поражать цель за горизонтом. Здесь, в этой реальности, о таком приходилось только мечтать. Боевые корабли Светлой Руси были созданы в основном из дерева — прочного, отборного, но всё же дерева. У его мастеров пока не хватало опыта в сварке и заклёпке металла, чтобы строить полностью стальные корпуса. Артём, правда, уже экспериментировал с новыми сплавами, но до серийного производства было ещё далеко.

И всё же то, чего они успели добиться, впечатляло. Броня, усиливающая самые уязвимые места, — форштевень, ватерлинию, орудийные порты, — делала эти деревянные корабли настоящими крепостями. Стальные листы, крепившиеся поверх дубовой обшивки, выдерживали прямое попадание из баллисты. А в тех местах, которые были нужны для тарана, — на форштевне и ахтерштевне, — броня укладывалась в три слоя. Твердислав, докладывая об этом, усмехнулся в усы и сказал: «Государь, если этот корабль пойдёт на таран, он прошьёт драккар, как игла — парусину».

Алексей тогда оценил шутку. Но сейчас, глядя на карту, он думал не о таранах. Он думал об Олафе.

Северный король был самым опасным из трёх. Эльдар и Бейран — сухопутные правители, их армии состоят из пехоты и конницы, и они пойдут на Веринград по земле. Но Олаф — другое дело. Его драккары могут появиться где угодно. Ударить с моря, высадить десант на побережье. Попытаться сжечь порт, разграбить посёлки и уйти, прежде чем подоспеют основные силы. Алексей знал эту тактику. В его прошлом мире викинги делали то же самое — на протяжении столетий они терроризировали побережья, и никто не мог их остановить, пока не появился флот, способный перехватывать их в открытом море.

Именно поэтому он уделил столько внимания морским делам. Не из любви к кораблям — хотя любовь, безусловно, была, — а из холодного расчёта. Если Олаф попытается высадить десант, он должен быть встречен. И не на берегу, а на подходе. Там, где его драккары наиболее уязвимы.

Сейчас, по докладам Марка и Луки, на пирсе Северного форпоста стоял довольно внушительный флот. Шесть кораблей, четыре из которых были полноценными боевыми единицами.

Флагман «Вихрь» — двести пятьдесят тонн водоизмещения, две мачты с косыми парусами, паровая машина тройного расширения. Броневой пояс по ватерлинии — три слоя стали, — делал его практически неуязвимым для стрел и баллистических снарядов.

Шесть кораблей. Для кого-то это был бы повод для гордости. Но Алексей знал: у Олафа драккаров — не шесть и не десять. Сотни. И каждый его корабль способен нести на борту до полусотни воинов, готовых к бою. Если они ударят одновременно, флот Светлой Руси просто не сможет перехватить всех.

Значит, нужно было что-то ещё. Что-то, что даст им преимущество. Что-то, что заставит Олафа остановиться, не дойдя до побережья.

Алексей взял со стола чертёж, присланный из «Громовых Кузен». Подводная лодка. Пока — прототип, испытанный на глубине в сорок метров, способный находиться под водой до трёх часов. Её электродвигатель был слаб, скорость — всего пять узлов, но она уже могла скрытно подойти к вражескому кораблю и выпустить торпеду. Торпеда пока существовала в единственном опытном образце, но Артём клялся, что к концу лета их будет не меньше пятидесяти штук.

Государь отложил чертёж и задумался, потирая уставшие глаза руками. Подводная лодка — это козырь. Но к тому времени когда Олаф приблизится к берегам Светлой Руси, подлодок должно быть минимум десять штук. При чем способных выйти хотя бы в ближайшие водные глубины. И если они смогут внести сумятицу в ряды драккаров противника, что же, морские суеверия впервые окажутся правдой. Уверен после того как с оглушительным взрывом пойдут ко дну десятки судов Олафа, тот сто раз подумает, стоит ли ему идти войной на Светлую Русь.

Он снова склонился над картой. Северный форпост, Веринград, Светлоград. Три точки, от которых сейчас зависела судьба его государства. И каждая из них требовала защиты.

Он взял свою любимую авторучку и сделал пометку на полях доклада Твердислава: «Ускорить строительство. К концу июня — ещё два корабля. К концу июля — четыре». Затем, подумав, добавил: «Подготовить береговые укрепления на случай высадки десанта. Установить «Громобои» на прибрежных высотах. Организовать дополнительную систему мобильных телеграфов».

Усталость брала свое, государь медленно поднялся со стола, подошёл к окну и долго смотрел на тёмные улицы.

Правильно ли они поступили, отказавшись от упреждающего удара?

Он отошёл от окна и сел обратно за стол. Взял докладную записку Луки — ту самую, где говорилось о необходимости усиления разведки. Перечитал. На полях, рядом с его пометками, уже стояли галочки, сделанные рукой самого Луки: «Принято. Исполняется».

Алексей задумался. Усиление разведки — это не просто приказ. Это урок, выученный кровью. Он помнил, как два года назад, когда Светлая Русь была ещё хрупким ростком, двое шпионов — Иван и Григорий — едва не отравили колодцы в Приозёрном. Если бы не их своевременное раскаяние, если бы не их явка с повинной, всё могло пойти совсем иначе. До сих пор при мысли об этом у него холодело в груди. Те двое, кстати, теперь служат Луке, внедрены к северянам и шлют ценнейшие донесения. Но урок был усвоен: никакая сила оружия не спасёт, если враг ударит изнутри.

Вновь взяв в руки авторучку мужчина сделал ещё одну пометку: «Внедрить дополнительных людей в окружение наместника и при дворе остальных королевств. Луке — личный контроль».

Теперь — гражданские дела. Он отложил доклад и взял со стола чертёж, приколотый к плотному картону. «Москвич». Его гордость. Его, можно сказать, любимое детище. Не танк, не пулемёт, не «Гроза», а именно этот небольшой, изящный электромобиль, названный в честь реки его прошлой жизни. Он помнил, как впервые увидел готовый прототип — Артём тогда сиял, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку. «Государь, — сказал он тогда, — эта штука перевернёт мир!» И Алексей, глядя на плавные обводы кузова, на резиновые шины, на аккуратный салон, вдруг подумал: «Это мой первый автомобиль». Словно тот самый «Москвич», на котором он ездил в той, прошлой жизни. Старый, дребезжащий, вечно ломающийся, но такой родной.

Он вспомнил, как несколько раз, сидя с Элинор в саду, рассказывал ей о прошлой жизни. Не о войнах, не о политике, а о простых вещах. О том, как люди в его мире передвигались по городам в таких вот машинах. Как они стояли в пробках, ругались, сигналили друг другу. Элинор слушала, раскрыв рот, и однажды спросила: «А у нас будет такой автомобиль?» Он тогда ответил: «Обязательно будет моя любимая Эля».

И вот в гараже их дворца уже имелись три «Москвича» Артём, как только утвердил безопасность прототипа, первые единицы создал для высших чинов государства. По крайней мере тем, кто пожелал этого. Теперь же современные электрокары сходили с конвейера — пока небольшими партиями, по две-три машины в неделю, но спрос рос с каждым днём. Артём лично следил за сборкой, и каждый готовый автомобиль проходил обкатку по улицам Светлограда, прежде чем отправиться к новому владельцу. Златомир, докладывая о кредитах, которые Государственный банк выдавал на покупку электромобилей, сиял, как начищенный золотой.

— Государь, это революция! — воскликнул он на одном из утренних докладов, поправляя очки и тыча пальцем в столбики цифр. — Вы только посмотрите! Людей не останавливает цена в триста тысяч золотых монет. Триста тысяч! Да за такое количество золота можно выкупить какое не будь захудалое королевство. А они выстраиваются в очередь. Уже продано более десяти «Москвичей», и ещё пятьдесят зарезервировано, причём большинство — за наличный расчёт. Люди вносят золото вперёд и ждут. Готовы ждать сколько угодно.

— Кто покупает? — спросил тогда Алексей, хотя уже догадывался об ответе.

— Купцы первой гильдии, — Златомир заглянул в список. — Владельцы мануфактур. Пара богатых землевладельцев из новых провинций, которые хотят пустить пыль в глаза соседям. И, — он сделал паузу, — есть запросы от соседних королевств. Даже от Олафа. Представляете, государь? Наши враги хотят купить наши машины.

— Вот как, — Алексей усмехнулся. — И сколько они готовы заплатить?

— Пока запрос предварительный. Цену мы им не называли.

— Что же это правильно, — государь откинулся на спинку кресла, и в его глазах мелькнул тот самый холодный, расчётливый огонёк, который всегда появлялся, когда речь заходила о деньгах. — Продавай и соседям. Но минимум за миллион монет их чеканки. Или за пятьсот тысяч нашей. Пусть поработают ради улучшения наших обменных пунктов.

Златомир поперхнулся. Пятьсот тысяч — это была астрономическая сумма.

— Государь, но... они же не заплатят столько.

— Заплатят, — спокойно ответил Алексей. — Потому что «Москвич» — это не повозка. Это символ. Символ власти, богатства, прогресса. Король не может себе позволить, чтобы у его соседа было то, чего нет у него. А у соседа, поверь, скоро будет. И тогда они придут к нам с золотом. А мы — мы используем это золото, чтобы построить ещё больше военных кораблей и прочего вооружения. И так до тех пор, пока каждая семья в Светлой Руси не сможет позволить себе этот самый автомобиль.

Златомир, всё ещё ошеломлённый, кивнул. Он уже прикидывал в уме, сколько золота поступит в казну от экспортных продаж, и цифры получались такие, что у него кружилась голова. Но, будучи профессиональным счетоводом, он не мог не заметить одну существенную проблему.

— Государь, — произнёс он, поправляя очки и заглядывая в свои записи, — есть одно «но». Инфраструктура.

— Что ты имеешь в виду? — Алексей, уже собиравшийся тогда перейти к следующему вопросу, задержался.

— Электричество, — Златомир поднял глаза. — «Москвич» — это электромобиль. Ему нужны зарядные станции. А они есть только у нас. И у Дмитрия, — добавил он, подумав. — Но у Эльдара, Бейрана и Олафа их нет. Они могут купить машину, но не смогут её заряжать. Разве что привозить к нам... но это абсурд. Кто повезёт автомобиль за тысячи километров, чтобы зарядить?

Алексей усмехнулся. Он ждал этого вопроса.

— Правильно мыслишь, Златомир. Именно поэтому мы не будем учить их строить электростанции.

Казначей удивлённо поднял брови.

— Но как же они тогда...

— Мы построим зарядные станции сами, — перебил его Алексей. — Вернее, не станции в привычном понимании. Мы дадим им мобильные зарядные блоки — автономные ветрогенераторы, смонтированные на платформах «Тягачей». Пригнали, установили, подключили. Всё. Они ничего не знают о том, как это работает. Они просто видят результат: машина заряжается.

— Но ветрогенератор...

— Да, ветрогенератор. Не гидроэлектростанция, не тепловая станция на угле. Ветер есть везде. А технологию мы не раскрываем. Никаких чертежей, никаких объяснений. Внутреннее устройство опечатано. Если кто-то попытается вскрыть — сработает защита. Лука уже работает над этим.

Златомир задумался. Его пальцы, державшие практически идентичную государевой, авторучку, чуть заметно дрожали — не от страха, а от возбуждения, которое охватывало его всякий раз, когда он видел новую грань государевой стратегии.

— Обслуживание, — произнёс он медленно, — только нашими людьми? Я правильно понимаю?

— Именно. Каждый мобильный блок обслуживают наши техники. Они живут там, на месте. Получают жалованье из казны. Если блок ломается — они его чинят. Если нужно заменить деталь — привозят из Светлограда. Ни один местный умелец не должен иметь права даже приближаться к нашему оборудованию.

— Но это же... — Златомир осёкся. — Государь, вы понимаете, что это означает? Мы не продаём им товар. Мы сдаём его в аренду. Вечную аренду. Они привыкнут к комфортной езде и будут зависеть от нас в каждой мелочи.

— Именно так, — Алексей кивнул. — А теперь о цене. Сколько, по-твоему, должен стоить один такой блок?

Златомир задумался. Себестоимость ветрогенератора он знал досконально — около пяти тысяч золотых. Но государь явно имел в виду не себестоимость.

— Двести тысяч? — предположил он.

Алексей покачал головой.

— Десять миллионов, — произнёс он спокойно, словно называя цену на буханку хлеба.

В кабинете повисла тишина. Златомир смотрел на государя, и его глаза за стёклами очков медленно расширялись.

— Десять... миллионов? — выдавил он. — Государь, это... это же...

— Грабительская цена? — Алексей усмехнулся. — Да. Именно так. Но платить будут. Потому что без этого блока их автомобиль — просто груда металла. А они к этому времени уверен уже прокатятся пару раз на землях Дмитрия. Им понравиться и каждый из них пожелает иметь железного коня в своем гараже. Поверь, жажда комфорта для таких людей, пуще неволи. Они будут готовы за подобные блага либо убить кого угодно, либо выложить столько денег, сколько мы пожелаем. Ведь мы монополисты в этом мире. И потом, они наши враги. Хоть и никто пока в слух этого не произносит. Им придётся. И вот что важно: платить только Светлоградской чеканкой. Никаких старых монет. Никакого золота в их слитках. Только наши деньги. Которые они могут получить лишь двумя способами — Торговлей, и обменом.

Златомир откинулся на спинку кресла. Его мозг, привыкший к цифрам, лихорадочно просчитывал последствия.

— Это... это изменит всё, — прошептал он. — Если каждый король купит хотя бы один блок... а они купят, потому что не смогут ударить в грязь лицом перед своей знатью... это десять, двадцать, тридцать миллионов золотых. Сразу. Единовременно. А потом — обслуживание, запчасти, замена аккумуляторов...

— И всё это — наши монеты, — закончил за него Алексей. — Их золото перетекает к нам. А наше — остаётся у нас. И чем больше они тратят на «Москвичи» и зарядные блоки, тем меньше у них остаётся на наёмников. А наёмники за бесплатно в бой не идут. Верно, Златомир? Это оружие посильнее «Грозы». Мы выиграем войну, даже не начиная её.

Златомир поднялся. Его лицо, только что ошеломлённое, теперь выражало холодную, расчётливую решимость.

— Я подготовлю документацию. Отдельно для каждого королевства. С детальной сметой. И с графиком поставок. И с договором о неразглашении.

— Действуй, — Алексей кивнул. — И, Златомир... Пусть в договоре будет пункт: любая попытка вскрыть оборудование или нанять посторонних техников ведёт к немедленному расторжению контракта и отзыву всех специалистов. Без возврата денег.

Глава 2

Резкий стук в дверь прозвучал как выстрел. Алексей вздрогнул, отрываясь от потока воспоминаний. Не успел произнести ни слова, как дверь распахнулась. На пороге стоял Гаспар — верный паж герцогини Мариам. Его лицо, обычно спокойное и собранное, сейчас было бледным, а глаза — широко распахнутыми. Он тяжело дышал, словно бежал через весь город.

— Государь! — выдохнул он, забыв о всяком этикете. — Государыня... Элинор... рожает!

Алексей почувствовал, как сердце рухнуло куда-то вниз, а потом забилось с удвоенной силой. Он вскочил, опрокинув пару папок со стола. Бумаги, которые он совсем недавно просматривал разлетелись по кабинету. Но теперь это было неважно. Всё было неважно.

— Где она? — спросил он, хватая Гаспара за плечо.

— В ваших покоях. Доктор Ферапонт уже там. И госпожа Кира. Мариам тоже. Велели передать: всё идёт как должно, но... вам лучше быть рядом.

Алексей уже не слушал. Он бросился к двери, едва не сбив парня с ног, и побежал по коридору. Его шаги гулко отдавались в пустоте ночного дворца. Стража, завидев государя, вытягивалась по стойке «смирно», но он не замечал их. Он бежал, и в голове билась только одна мысль: «Только бы успеть. Только бы с ней всё было хорошо. Только бы...»

Его личный «Москвич» донес его по ночному городу буквально за минуту. Ведь Каменная палата находилась совсем рядом от его замка. Уже через пять минут у дверей спальни его встретила Мариам. Она была бледна, но держалась спокойно — гораздо спокойнее, чем он сам.

— Алексей, — она взяла его за руки, останавливая, — послушайте меня. Ферапонт говорит, всё нормально. Схватки начались час назад, воды отошли. Так что все идет своим чередом.

Он кивнул, не в силах говорить, и вошёл в спальню.

В комнате было тепло и полутемно. Горели свечи — Элинор не любила яркий электрический свет, особенно в минуты слабости. В камине потрескивали дрова. У кровати, на низком столике, стояли тазы с водой, чистые полотенца, какие-то склянки. Пахло травами и чем-то ещё — тем особым, тревожным запахом, который всегда сопровождает роды.

Элинор лежала на кровати, откинувшись на подушки. Её лицо, осунувшееся и бледное, было покрыто испариной. Золотистые волосы разметались по подушке. Глаза были закрыты, но когда Алексей опустился на колени рядом с постелью и взял её за руку, она открыла их.

— Ты здесь, — прошептала она, и на её губах мелькнула слабая улыбка. — Я знала, что ты не пропустишь рождение наших детей

— Конечно не пропущу, любимая, — он сжал её пальцы, чувствуя, как они дрожат. — Я здесь Эля. Я никуда не уйду. Как ты?

— Больно, — честно ответила она. — Но Ферапонт говорит, что всё идёт хорошо. Они... они торопятся. Особенно один. Кажется, Владислав. Он всегда был нетерпеливым. А сейчас вот, не хочет что бы мама поскорее его обняла. -

Алексей попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. Он помнил, как Мирослав говорил: «Мальчик и девочка. Владислав и Надежда». Тогда это казалось чудом. Теперь чудо становилось реальностью. Болезненной, трудной, но реальностью.

Доктор чуть погодя подошел ближе, склонившийся над женщиной, выпрямился и, вытерев руки полотенцем, произнес, обращаясь к Алексею.

— Государь, — негромко произнёс он, — всё идёт по плану. Схватки регулярные, раскрытие хорошее. Через час-два начнутся потуги. Это самое трудное. Я прошу вас: будьте рядом с ней. Держите её за руку. Говорите с ней. Ей нужна ваша поддержка.

— Я буду, — твёрдо ответил Алексей. — Делайте всё, что нужно.

Время потянулось бесконечно. Минуты складывались в часы, и каждый новый приступ боли, искажавший лицо Элинор, отдавался в сердце Алексея острой, почти физической болью. Он держал её за руку, вытирал пот со лба, шептал какие-то глупые, нежные слова, которые приходили сами собой. Он рассказывал ей о саде, о яблонях, которые скоро принесут первый урожай, о павлине, который каждое утро стучится в окно, о Рыжике, который научился брать морковку из рук. Она слушала, закрыв глаза, и иногда улыбалась сквозь боль.

Она кивнула, и её пальцы, сжимавшие его ладонь, чуть расслабились. А потом пришла новая схватка, и она закричала — впервые за всё время. Этот крик пронзил Алексея насквозь. Он вспомнил свою прошлую жизнь. Вспомнил роды бывшей жены, вспомнил уже взрослого сына. Страх — холодный, липкий, — скрутил его внутренности. «Господи, — подумал он, хотя давно уже не верил ни в каких богов, — пожалуйста. Пожалуйста, пусть с ней всё будет хорошо. Пусть с ними всё будет хорошо».

— Началось, — произнёс Ферапонт, и его голос прозвучал как-то особенно собранно. — Государыня, слушайте меня. Когда я скажу — тужьтесь. Изо всех сил. Кира, приготовьте пелёнки. Мариам, держите её за вторую руку.

Мариам, всё это время стоявшая в стороне, подошла и взяла Элинор за другую руку. Две женщины — одна, прошедшая через плен и предательство, другая — через потерю и одиночество, — сейчас держали друг друга и были едины в одном: в желании помочь той, которая вот-вот станет матерью.

Элинор закричала снова. Её тело выгнулось дугой. Алексей, бледный как полотно, сжимал её руку и молился — впервые за много лет. Он молился всем богам, в которых не верил, всем святым, чьи имена когда-то слышал. И в этот момент, когда ему казалось, что время остановилось, раздался первый крик.

Не крик боли. Крик жизни.

— Мальчик! — воскликнул Ферапонт, и в его голосе прозвучала нескрываемая радость. — Здоровый, крепкий! Государь, у вас сын!

Алексей замер. Он смотрел на крошечное, сморщенное существо, которое Ферапонт держал в руках, и не мог поверить своим глазам. Сын. Его сын. Владислав.

Но это было ещё не всё. Элинор снова закричала, и Ферапонт, быстро передав младенца Кире, снова склонился над роженицей.

— Второй идёт! Государыня, ещё раз! Тужьтесь!

Элинор, собрав последние силы, выполнила команду, и через несколько минут второй крик — более тонкий, но такой же громкий, — разорвал тишину спальни.

— Девочка! — выдохнула Кира. — Государь, у вас дочь!

Алексей сидел на полу, у кровати, и по его щекам текли слёзы. Он не стеснялся их. Он смотрел на жену — бледную, измученную, но сияющую, — и на два крошечных комочка, которые Кира и Мариам уже укладывали в заранее приготовленную колыбель. Владислав и Надежда. Его дети. Их дети.

— Ты справилась, — прошептал он, наклоняясь к Элинор и целуя её в мокрый лоб. — Ты справилась, любовь моя. Она улыбнулась — слабо, но так счастливо, как никогда раньше.

— Я же говорила тебе, — прошептала она, — ты будешь замечательным отцом.

Он взял её руку и прижал к губам. Слова были не нужны. Всё было сказано без них.

Северное королевство. Побережье Холодного моря. Владения ярла Харальда. Июнь.

Чайки кричали над бухтой, и их резкие голоса сливались с шумом прибоя, с хлопаньем парусов и скрипом снастей. Драккары, выстроившиеся вдоль пирса, напоминали спящих драконов: длинные, узкие, с высокими носами, украшенными резными головами зверей. Их борта, потемневшие от морской соли, были исцарапаны и местами залатаны свежими досками — следы недавних бурь и схваток с противником. У причала суетились воины: грузили бочонки с пресной водой, вязали тюки с провизией, точили топоры.

Бьёрн стоял на носу своего флагманского драккара и смотрел, как его люди готовятся к отплытию.

-«Свои люди»-

От этой мысли что-то внутри него сжималось в тугой узел — не страх и не гордость, а скорее удивление перед тем, как причудливо повернулась судьба.

Он уважаемый вождь, в чьём подчинении триста воинов и десять кораблей. И каждый из этих воинов готов умереть за него — за Бьёрна Медведя, тана ярла Харальда, грозу северных морей.

— Ты опять хмуришься, — раздался голос за спиной. — Вороны слетятся.

Хродгар поднялся на борт и встал рядом. Он был в неизменной кожаной куртке с нашитыми стальными пластинами, на поясе висел меч, а на плече болтался шлем. Его рыжеватые волосы, заплетённые в косицы, торчали во все стороны, и весь его вид выражал довольство.

— Не хмурюсь, — ответил Бьёрн. — Думаю.

— О чём?

— О доме, — он обвёл взглядом бухту и, чуть помедлив, добавил: — Ингеборг хочет землю у фьорда. Говорит, нам пора расширяться. Ей уже стало тесно в нашем доме. А я ей, значит, пообещал помощь в этом вопросе.

- Обещал —Хродгар усмехнулся – значит сделаешь. Ты каждый раз об этом думаешь, когда мы выходим в море. Может, хватит? Давай просто наслаждаться жизнью. Ветер попутный, добыча ждёт, а вот Харальд обещал, что после этого похода мы станем ярлами.

— Ярлами, — повторил Бьёрн и покачал головой. — А мне и таном хорошо. Таны, Ярлы, Конунги. У нас есть наши жены. У меня Ингеборг, а у тебя — Сигню. Вот о ком надо думать.

— О них я и думаю, — Хродгар присел на борт и вытянул ноги. — Знаешь, сколько золота нужно, чтобы поднять таверну? Мы с Сигню, конечно, уже обанкротили старого Хакона — этот хрыч трижды проклял нас, когда проигрался моему человеку в кости и отдал долговую расписку. Но заведение досталась нам в ужасном состоянии. Всё прогнило, крыша течёт, а кухня... Там даже крысы дохнут от запаха.

— Слышал, — кивнул Бьёрн. — Сигню хочет сделать постоялый двор с отдельными комнатами и горячей водой, чтобы купцы с юга останавливались. А для этого нужно много серебра.

— Вот и идём в поход. Добыча сама себя не добудет.

Бьёрн хмыкнул:

— А мне нужно поменьше. Ингеборг хочет купить земли у фьорда, построить дом побольше. Дети пойдут. Уже сейчас тесно.

— Значит, оба мы здесь ради одного и того же: чтобы наши женщины были счастливы. — Хродгар хлопнул его по плечу. — Ну что, брат, пора. Нас зовёт Харальд.

Они спустились на берег и направились к Длинному Дому ярла, возвышавшемуся на скалистом холме. Дом, как и сам Харальд, был старым, кряжистым и провонявшим дымом. Внутри, у очага, на своём резном кресле восседал ярл — огромный, седобородый, с лицом, изрубцованным шрамами. Его правый глаз был закрыт бельмом, и от этого взгляд единственного здорового глаза казался ещё более пронзительным.

Рядом с ним стояли другие таны и вожди — те, кого Харальд собрал для важного разговора. Бьёрн и Хродгар заняли места у дальней стены, где обычно сидели самые доверенные люди ярла.

— Все здесь, — произнёс Харальд, обводя собравшихся взглядом. — Тогда слушайте. Я получил вести с востока. Король Хакон из Ледяного Предела нарушил перемирие. Его драккары напали на наши рыбацкие посёлки у Змеиного архипелага. Убиты женщины и дети. Сожжены дома. Я не буду этого терпеть.

По залу прокатился глухой ропот. Воины сжимали кулаки.

— Ледяной Предел, — негромко произнёс кто-то. — Это далеко. Там скалы, туманы, подводные рифы.

— Да, — кивнул Харальд. — Поэтому я и собрал вас. Обычный набег туда не дойдёт. Нужны лучшие. Нужны те, кто умеет воевать не числом, а умением. — Он перевёл взгляд на Бьёрна и Хродгара. — Вы поведёте мои корабли.

Бьёрн и Хродгар переглянулись. Потом Бьёрн шагнул вперёд:

— Сколько у Хакона кораблей?

— В той части берега около тридцати. И у него есть преимущество: он знает свои воды. Там туманы, которые никогда не рассеиваются, и скалы, которые не нанесены ни на одну карту. Вам придётся идти вслепую.

— Значит, пойдём вслепую, — спокойно ответил Бьёрн. — Но нам все же понадобиться она, хоть какая то, для примерного представления тех земель. И проводник.

— Проводник будет, — кивнул Харальд. — Старый рыбак Эгиль, который плавал в тех водах ещё при отце Хакона. Он ненавидит нынешнего короля за смерть сына. И он согласился помочь. Что до карты... — ярл усмехнулся, — он начертит её вам на куске кожи. Другой нет.

— Сойдёт, — произнёс Хродгар.

— Тогда готовьтесь, — Харальд поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Выходите завтра на рассвете.

Ночь перед походом выдалась тихой и ясной. Звёзды, рассыпанные по чёрному небу, отражались в спокойной воде бухты, и казалось, что драккары парят между двух бездн — небесной и морской. Воины, проверяя оружие и снаряжение, переговаривались вполголоса. Кто-то точил топор, кто-то вязал узлы на канатах, кто-то просто сидел у костра, глядя в огонь.

На соседнем корабле, в маленькой каюте, тоже не спали. Хродгар сидел на тюфяке, привалившись спиной к борту, и смотрел, как Сигню, скрестив ноги, что-то чертит углём на обрывке пергамента. Её рыжие волосы, обычно растрёпанные, сегодня были заплетены в тугую косу, и вся она, от кончика носа до пят, выражала предельную сосредоточенность.

— Что ты там рисуешь? — спросил Хродгар, позёвывая.

— План нашего постоялого двора, — не отрываясь, ответила она. — Смотри: здесь будет общий зал, длинные столы, как и было в таверне, но чище и светлее. Здесь — кухня, отдельная, с печью и кладовой. Здесь — четыре комнаты для гостей, с кроватями, а не с тюфяками на полу. И здесь — наша комната, самая большая.

— А где же стойло для лошадей?

— За домом. Там уже есть старый сарай, я его перестрою.

Хродгар усмехнулся и покачал головой:

— Ты уже всё продумала. Осталось только добыть золото.

— Добудем, — она подняла глаза и посмотрела на него с той особой, хищной улыбкой, которую он так любил. — Старый Хакон думал, что мы не сможем собрать деньги на ремонт, и специально завысил цену, когда продавал нам эту развалюху. А теперь у него нет ни денег, ни таверны, ни уважения. А у нас будет лучший постоялый двор на всём побережье.

— Лучший, — согласился Хродгар. — С горячей водой и нормальной едой. Купцы с юга будут драться за комнату.

— Именно. А теперь — иди спать. Завтра в бой. И чтобы никаких глупостей. Ты мне нужен живым и с добычей.

— Слушаюсь, моя госпожа, — он шутливо поклонился и, поцеловав её в макушку, завалился на тюфяк.

Утро началось с тумана. Густого, молочного, он висел над водой, скрадывая очертания берега и кораблей. Горны протрубили сбор, и воины, зевая и кутаясь в плащи, заняли места на вёслах. Паруса, ещё влажные от ночной росы, тяжело хлопали, наполняясь ветром.

Бьёрн стоял на носу флагмана и вглядывался вперёд. Рядом с ним, на складном стуле, сидел проводник — старый, сгорбленный рыбак Эгиль, чьё лицо напоминало карту, по которой прошлись все шторма этого мира.

— Держи левее, — проскрипел он, тыча пальцем в сторону невидимых скал. — Там риф. Если зацепишь днище — пойдёшь ко дну быстрее, чем ворона каркнет.

— Левее, — передал Бьёрн рулевому.

Флот вытянулся в кильватерную колонну. Двадцать четыре драккара — шестнадцать их собственных и восемь, присланных Харальдом, — шли сквозь туман, ориентируясь по кормовым фонарям. Где-то впереди, за этой белой пеленой, лежал Змеиный архипелаг — гряда скалистых островов, где, по донесениям разведчиков, укрылся флот Хакона.

Туман рассеялся только к полудню. И тогда они увидели их. Драккары Хакона стояли в бухте, укрытой с трёх сторон скалами. Они не ожидали нападения — паруса были спущены, вёсла убраны, и только редкие фигуры часовых маячили на носу и корме.

— Они спят, — прошептал Хродгар, подходя к Бьёрну. — Можно брать тёпленькими.

— Не спеши, — ответил Бьёрн. — Сначала — разведка. Я хочу знать, где у них посты и не спрятаны ли корабли за скалами. Пошли людей.

Две лодки, спущенные с флагмана, бесшумно скользнули к берегу. Разведчики, одетые в тёмное, слились с камнями. Прошёл час, другой. Наконец, они вернулись.

— Постов нет, — доложил старший. — Они чувствуют себя в безопасности. Часовые пьяны. Корабли — все в бухте. Засады нет.

— Хорошо, — Бьёрн повернулся к своим воинам. — Слушайте меня. Мы атакуем с двух сторон. Хродгар берёт левый фланг, мы — правый. Первыми идут лучники, они снимают часовых. Потом — абордаж. Никакой пощады. Они пришли на нашу землю и убили наших женщин. Теперь мы ответим им той же монетой.

Спустя некоторое время их драккары, набирая ход, устремились в бухту. Лучники, стоявшие на носах, выпустили первые стрелы — и часовые Хакона, так и не поняв, откуда пришла смерть, рухнули на палубы. Затем, с грохотом и треском, корабли сошлись бортами, и начался абордаж.

Бьёрн первым прыгнул на вражеский драккар. Его топор описал широкую дугу и обрушился на шлем ближайшего воина. Тот рухнул. Рядом, на соседнем корабле, уже орудовал Хродгар — его меч мелькал в воздухе, оставляя за собой кровавый след. Северяне, застигнутые врасплох, пытались сопротивляться, но это было бесполезно.

Бой длился меньше часа. Когда последний драккар Хакона был захвачен, Бьёрн, тяжело дыша, опустился на перевёрнутую бочку и стянул шлем.

— Все, — доложил Хродгар, подходя ближе. — Двадцать кораблей наши. Остальные потоплены, но Хакона среди убитых нет. Говорят, он бежал в горы.

— Пусть бежит, — Бьёрн сплюнул на палубу. — Без флота он уже не опасен. Доложим Харальду. И пусть готовит награду. Сигню твоя будет рада — на постоялый двор точно хватит.

Глава 3

Земли бывшего княжества Олега. Июнь.

Электрокар ждал его у крыльца поместья — небольшой, изящный, с обтекаемым кузовом, выкрашенным в тёмно-синий цвет. Олег видел такие машины и раньше, но только издалека, когда они проезжали мимо его ворот. Теперь же, впервые в жизни, ему предстояло сесть внутрь. Он стоял на крыльце, не в силах оторвать взгляд от диковинки, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он был узником в собственном доме. А теперь — свободный человек, которому выдали электрокар. Не карету, не телегу, не верховую лошадь, а машину. Машину, которая движется сама, без лошадей и волов, повинуясь невидимой силе, заключённой в медных проводах и аккумуляторах.

— Ваша светлость, — раздался голос за спиной, и Олег вздрогнул от неожиданности.

Он обернулся. Рядом, чуть позади, стоял человек в серой форме — той самой, что носили все, кто служил в Министерстве порядка. Средних лет, с непримечательным лицом, аккуратно подстриженными усами и спокойным, внимательным взглядом. Он был из тех людей, которых замечаешь только тогда, когда они сами того захотят.

— Моё имя Бронислав, — представился он. — Я ваш водитель. Государь Алексей распорядился, чтобы я сопровождал вас во всех поездках и помогал осваиваться с техникой.

— Водитель, — повторил Олег, пробуя слово на вкус. — Это значит, вы будете управлять этой... машиной?

— Именно так, ваша светлость. Вы можете располагаться в салоне. Там удобные сиденья, и дорога займёт гораздо меньше времени, чем в карете.

Олег кивнул и, стараясь не показать своего волнения, спустился с крыльца. Бронислав открыл перед ним дверцу — та отворилась легко, без скрипа, — и князь, чуть поколебавшись, забрался внутрь. Салон оказался небольшим, но удивительно комфортным: мягкое кожаное сиденье, обшитые тёмным деревом панели, небольшой столик с графином воды. Пахло чем-то непонятным, но этот запах ему определенно нравился.

Машина тронулась с места почти бесшумно, лишь лёгкое гудение доносилось откуда-то снизу. Олег смотрел в окно, как проплывают мимо поля и перелески, и не мог отделаться от ощущения, что он — часть какого-то странного, почти колдовского действа. Никакой тряски, никакого скрипа колёс, никакого хлопанья кнута. Только плавное, почти невесомое движение.

— Скажите, Бронислав, — произнёс он, — а вы давно служите... в этой должности?

— Достаточно давно, ваша светлость, — ответил водитель, не отрывая взгляда от дороги. — Сначала работал на грузовых «Тягачах», потом перевели на электрокары. Теперь вот — к вам определили.

— И как ваши ощущения? — Олег повернулся к нему. — Работать на бывшего врага?

Бронислав чуть усмехнулся, и в зеркальце, закреплённом над рулём, блеснули его глаза.

— Ваша светлость, я работаю не на врага, как вы выразились. Я работаю на Светлую Русь. А вы теперь — часть нашего общего государства.

Олег не нашёлся что ответить. Он отвернулся к окну и замолчал.

-«Государство» - пробуя на вкус новое слово пробормотал еле слышно князь. Странный все-таки этот выскочка…Хотя какой он уже выскочка. Словом и делом показал что с ним лучше дружить.

Дорога до Ясеневки заняла около трёх часов. За это время Олег успел и подремать, и понаблюдать за тем, как водитель управляет машиной, и даже задать ещё несколько вопросов — о том, как работает двигатель, сколько машина может проехать без подзарядки, где находятся зарядные станции. Водитель отвечал охотно, но без лишних подробностей. Олег чувствовал, что этот человек знает гораздо больше, чем говорит. И, конечно, догадывался, что Бронислав приставлен к нему не только для управления машиной. Но это было и к лучшему. По крайней мере, он будет знать, что за ним присматривают. И, возможно, это удержит его от глупостей.

Ясеневка встретила его солнечным светом и щебетом птиц. Поселение было небольшим — всего несколько десятков домов, выстроившихся вдоль единственной улицы, — но удивительно опрятным. Дома — добротные, с остеклёнными окнами и крышами из тёса. Вдоль улицы тянулись электрические столбы. На площади, у красивого фонтана, играли дети. При виде электрокара они замерли и принялись разглядывать диковинную машину с тем особым, детским любопытством, в котором не было страха.

Подъехав к белокаменному дому, который находился как раз у площади с фонтаном, электрокар притормозил у главного входа. Князь вышел из машины и огляделся. Управляющий, которого прислали из Светлограда, уже спешил навстречу — молодой, энергичный мужчина с планшетом в руках.

— Ваша светлость! — он поклонился. — Рад приветствовать вас в Ясеневке. Я подготовил отчёт о состоянии хозяйства и готов провести для вас экскурсию.

— Давайте, — кивнул Олег. — Показывайте.

Они обошли всё поселение. Школу, где три десятка детей учились грамоте, счёту и основам естествознания. Лечебницу, где пожилой врач и две молодые лекарки принимали больных. Водонапорную башню, подававшую чистую воду в каждый дом. Электрическую подстанцию, питавшую энергией и дома, и мастерские. И наконец, поля, раскинувшиеся за околицей, — ровные, ухоженные, с оросительными каналами, уже наполненными водой.

— Всё это, — произнёс Олег, когда они остановились у здания школы, — всё это построил Алексей?

— Государь Алексей, — поправил управляющий с лёгкой улыбкой, — да, это его программа. Но работали местные жители. Они же теперь и пользуются всем этим. Школа открыта для всех детей, независимо от происхождения. Больница лечит бесплатно. Водопровод подаёт чистую воду в каждый дом.

После долгой беседы, медленно прохаживаясь вдоль искусственно высаженного парка, князь отпустил управляющего и остался один. Сидел на скамейке у школы и смотрел, как ветер колышет листья молодых яблонь, посаженных вдоль улицы. Мысли его текли медленно, тяжело, словно вода в замерзающем ручье.

В кармане камзола лежал перстень. Тот самый, с отравленной иглой.

Он достал его и долго вертел в пальцах. Серебряная змея, кусающая свой хвост, тускло поблёскивала в лучах заходящего солнца. Символ Севера. Символ Олафа. Символ сделки, которую он заключил в отчаянии.

Он вспомнил тот день, когда Хьялмар появился на пороге его поместья. Отчего то тогда он с легкостью согласился с предложением, хоть как-то отомстить за свою поруганную честь. Потому что ненависть душила его. Потому что он не видел иного пути.

Но теперь...

Теперь он сидел на скамейке у школы, построенной по указу Алексея, и смотрел на детей, которые резвились во дворе иногда пробегая мимо него с криками «За родину!. За Сталина». Что означала первая фраза он конечно же понимал. А вот что такое, или кто такой Сталин… Впрочем это было последним про что ему стоило задумываться. Их отцы не гнули спину на барщине, их матери не умирали от родов в грязных лачугах.

И он, князь Олег, должен был всё это предать. А ведь эти люди, эта земля, это все то что осталось у него. Разве можно предать такое начинание. Разве можно порушить доверие, которое ему было оказано. Он сидел и думал, какое же из своих слов ему будет проще нарушить. Данное чуждому правителю северного королевства, или же такому же чуждому, но человеку, который изменил жизни тысяч людей в лучшую сторону.

Он сжал перстень в кулаке. Острые края впились в ладонь. Боль отрезвила, но не принесла ответа.

«Ты поклялся Алексею, — шептал внутренний голос. — Ты поклялся на Священном Писании. Ты обещал служить верой и правдой. Ты обещал Мариам, что не предашь её доверия. Ты помнишь её глаза, когда она сказала: „Я прощаю вас“? Ты помнишь, как она плакала вместе с тобой?»

Он помнил. Он всё помнил.

«Но ты также дал слово Олафу, — возразил другой голос, холодный и расчётливый. — Ты принял его золото. Ты принял его перстень. Ты знал, на что шёл. Отступать поздно. Если ты не выполнишь уговор, тебя убьют. Или, что хуже, убьют твоих близких. Тех немногих, кто у тебя ещё остался».

Олег закрыл глаза. Перед его внутренним взором промелькнули образы: Мариам, стоящая перед ним на коленях в том самом поместье. Лука, протягивающий ему указ об амнистии. И Хьялмар, холодно улыбающийся, с перстнем на ладони.

«Что же мне делать? — спросил он себя. — Господи, что же мне делать?»

Ответа не было. Только ветер шелестел листьями яблонь, да где-то вдалеке, в школе, звенел колокольчик, сзывающий детей на урок.

Он поднялся и медленно, словно во сне, направился к церкви, построенной на холме. Она была небольшой, но удивительно красивой — белокаменной, с золотым крестом на куполе. Внутри, в полумраке, пахло воском и ладаном. Несколько старух, сидевших на скамьях, обернулись при его появлении, но, узнав князя, молча отвернулись.

Олег опустился на колени перед алтарём. Он не умел молиться — в прежней жизни боги, в которых он верил, были иными. Но теперь, после года одиночества и размышлений, он попытался обратиться к тому, кого называли Христом.

— Господи, — прошептал он, и его голос дрогнул, — я не знаю, слышишь ли Ты меня. Я не знаю, достоин ли я вообще обращаться к Тебе. Я много грешил. Я убивал. Я предавал. Я заслужил смерть. Но теперь... теперь я хочу жить иначе. Я хочу искупить свою вину. Но я связан словом, которое дал врагам Твоим. И я не знаю, как разорвать этот узел. Помоги мне. Пожалуйста, помоги.

Он долго стоял на коленях, ожидая ответа. Но ответа не было. Только свечи потрескивали в тишине, да где-то вверху, под куполом, ворковали голуби.

И тогда он принял решение. Не окончательное — ещё нет. Но он знал, что должен сделать в первую очередь.

Он поднялся, перекрестился — неумело, как учил его когда-то отец, — и вышел из церкви. У крыльца его ждал Бронислав. Он стоял, прислонившись к капоту электрокара, и, казалось, дремал, но когда Олег подошёл, мгновенно открыл глаза.

— Ваша светлость, — произнёс он, чуть склонив голову, — я хотел спросить: куда теперь?

— В Веринград, — ответил мужчина. — Но сначала мне нужно отправить письмо в Светлоград. Герцогине Мариам. Лично.

Бронислав ничем не выдал своего удивления. Только кивнул.

— Будет исполнено, ваша светлость. Я знаю, где находится почтовая станция.

Олег подошёл к машине и, прежде чем сесть, бросил последний взгляд на перстень в своей руке. Потом решительно убрал его в карман. Не выбросил — нет. Надеялся лишь на то, что ему не придется его использовать.

Электрокар мягко тронулся с места. Бронислав, сидевший за рулём, молчал. И только когда за окнами замелькали поля, он негромко произнёс:

— Знаете, ваша светлость, я много кого возил за эти годы. Чиновников, военных, даже самого государя однажды. И я заметил одну вещь: люди, которые что-то решают для себя, всегда молчат. И всегда смотрят в окно. Как вы сейчас.

Олег ничего не ответил. Но в глубине души он был благодарен этому человеку за то, что тот не задавал лишних вопросов.

Машина катилась вперёд, рассекая тёплый июньский воздух. Впереди был долгий вечер и, возможно, самая важная ночь в его жизни. Ночь, когда он должен был решить, кто он — князь, давший слово чести, или убийца, заключивший сделку с дьяволом.

Северное королевство. Побережье Холодного моря. Владения ярла Харальда. Июнь.

Драккары возвращались в бухту при закатном солнце. Низкое, кроваво-красное, оно висело над морем, окрашивая воду в багрянец, и в этом свете корабли казались призраками — длинные, узкие, с раздутыми парусами и головами драконов на носах. За ними, на буксире, шли трофейные суда — несколько десятков кораблей их противника, захваченные в бою. Их паруса были спущены, вёсла убраны, и они двигались покорно, как пленники за колесницей победителя.

Бьёрн стоял на носу своего флагмана, опершись на рукоять топора, и смотрел на приближающийся берег. Ветер трепал его светлые волосы, солёные брызги оседали на лице, но он не замечал этого.

Хродгар поднялся на нос и встал рядом. Его рыжие косицы, намокшие от брызг, прилипли к щекам. На его лице, покрытом сетью мелких шрамов, сияла та самая довольная улыбка, которая всегда появлялась после удачного боя.

— О чем думаешь? — спросил Бьёрн.

— О чём? О том, что Харальд обещал нас возвысить? Мы разгромили флот Хакона. После такого не возвысить — себя не уважать.

— Я не о том, — тот покачал головой. — Я о том, что будет, когда мы станем ярлами. Ты понимаешь, что это значит? Для таких, как мы?

Хродгар призадумался. Он привык думать быстро, на ходу, но этот вопрос заставил его замедлиться.

— Это значит, что нам больше не придётся доказывать своё право на жизнь в каждой драке, — произнёс он наконец. — Это значит, что у нас будет больше людей, которые пойдут в бой за нас. Что мы сможем наконец-то заняться тем, чем хотим, а не тем, что нужно, чтобы выжить.

— Именно, — кивнул Бьёрн. — Ярл — это не просто титул. Это возможность дышать полной грудью. Не оглядываться через плечо каждую минуту.

— Да, я помню те времена, как мы впервые появились здесь, — тихо сказал Хродгар. — Два чужака, которые едва говорили на их языке. Помнишь, как нас встретили?

— Помню, — Бьёрн усмехнулся. — Нас встретили, как встречают всех чужаков: кулаками. Мы дрались каждый вечер. Помнишь того здоровенного рыжего, который хотел сломать мне руку?

— Ульва, — кивнул Хродгар. — Я ему потом в кости проиграл три серебряные марки, чтобы он отстал. А ты мне еще сказал, что я всегда трачу деньги впустую.

— Не в тот раз это уж точно. Ульв стал одним из наших лучших людей. Он погиб в этом бою, кстати.

Хродгар перестал улыбаться.

— Я знаю. Я видел. Он прикрывал мне спину, когда прорывались к флагману Хакона. Получил стрелу в горло. Умер мгновенно.

— Мы похороним его, — твёрдо сказал Бьёрн. — По обычаю. С мечом в руке. Чтобы он попал в Вальгаллу.

— Да. И его семья получит долю от добычи. Втрое больше, чем остальные.

Они замолчали, глядя на приближающийся берег. Каждый думал о своём. О тех, кто не вернулся. И о тех, кому повезло и он остался среди живых.

На берегу, у пирса, уже собралась толпа. Женщины, дети, старики — все, кто оставался в посёлке, — высыпали встречать героев. Крики, смех, плач радости смешивались с шумом прибоя. Кто-то размахивал платками, кто-то подбрасывал в воздух шапки. Дети, завидев отцов, срывались с мест и бежали к воде, не обращая внимания на окрики матерей.

Ингеборг Бьёрн увидел сразу. Она стояла у самой кромки воды, в своём неизменном тёмно-синем платье, и ветер трепал её распущенные волосы. Она не кричала, не махала руками — просто стояла и смотрела на него, и в её глазах, серых и глубоких, как зимнее море, он прочёл всё, что хотел прочесть. Гордость. Облегчение. Любовь. Все что объединяло их последние годы, было отпечатано на ее выражении лица. Да, мужеподобного, но Бьёрн уже давно не замечал этого. В его глазах женщина была прекраснее всего на свете. Он любил ее искренне и сейчас глядя друг другу в глаза, пока драккар ещё не приблизился окончательно к пирсу. Мужчина украдкой протирал предательски выступающие слезы. Слезы радости от того что у него есть такая великолепная и любящая женщина и слезы от осознания того что и в этот раз он вернулся со щитом а не на щите.

Рядом с ней, чуть поодаль, приплясывала на месте Сигню. Она размахивала руками и что-то кричала, но за шумом толпы слов было не разобрать. Хродгар, увидев её, расхохотался и, не дожидаясь, пока корабль причалит, спрыгнул в воду и побрёл к берегу. Она бросилась ему навстречу, и через мгновение они уже стояли обнявшись, мокрые и счастливые.

— Ну что, — прокричала Сигню, отстраняясь и оглядывая мужа, — добыча есть? На постоялый двор хватит?

— Хватит, — он поцеловал её в мокрую макушку. — И на постоялый двор, и на новую кухню, и на всё, что ты там ещё придумала.

— Тогда ты молодец, — она хлопнула его по плечу. — А теперь — марш к Харальду. Он велел передать, чтобы вы оба явились немедленно.

— Оба? — Бьёрн, успевший сойти на берег, подошёл и встал рядом с Ингеборг. Она молча взяла его за руку и прижалась щекой к его плечу.

— Оба, — подтвердила Сигню. — Говорит, есть важный разговор.

Они переглянулись и, не сговариваясь, направились в сторону дома их ярла.

Харальд ждал их у входа. Он стоял, опершись на свой посох, и его единственный глаз, холодный и пронзительный, смотрел на приближающихся героев. Рядом с ним, выстроившись полукругом, стояли другие таны и вожди — те, кто оставался в посёлке и теперь, глядя на победителей, не могли скрыть зависти, смешанной с уважением.

— Бьёрн Медведь! — прогремел Харальд, и его голос разнёсся над притихшей толпой. — Хродгар Хитрец! Подойдите!

Они подошли. Ярл возвышался над ними, огромный и древний, как скала. Его лицо, изрубцованное шрамами, было непроницаемо, но в единственном глазу, если приглядеться, можно было заметить что-то похожее на удовлетворение.

— Вы сделали то, что я просил, — произнёс он. — Вы разгромили флот Хакона, вы уничтожили его базу на Змеином архипелаге, вы доставили много кораблей в качестве трофеев. Я доволен.

Он сделал паузу и обвёл взглядом собравшихся.

—Я помню, как вы ходили в свой первый набег — и вернулись с добычей. Я помню всё. И я вижу, кем вы стали. Вы стали танами. Лучшими танами моего клана. Но теперь... — он снова выдержал паузу, — теперь этого недостаточно. Вы переросли звание танов. Вы доказали, что достойны большего.

Он поднял руку, и к нему подошли двое воинов, державшие в руках два тяжёлых золотых браслета — символа ярлской власти.

— По обычаю предков, — произнёс Харальд, — тот, кто возводится в ярлы, должен принести клятву на священном камне Тора. Подойдите.

Бьёрн и Хродгар переглянулись. Они знали этот обычай. Знали, что сейчас их жизнь изменится навсегда.

Камень, на котором приносили клятву, лежал у входа в Круглый Дом с незапамятных времён. Он был огромным, плоским, с гладкой, отполированной веками поверхностью, испещрённой рунами. Говорили, что сам Тор освятил его, когда сошёл с небес, чтобы научить людей обрабатывать металл. Говорили, что тот, кто нарушит клятву, данную на этом камне, умрёт страшной смертью — его поразит молния, или он захлебнётся в море, или его разорвут волки Одина.

Бьёрн опустился на одно колено перед камнем. Земля была прохладной, но мужчина не чувствовал холода. Его сердце билось ровно и сильно, как перед боем. Хродгар опустился рядом — без обычной своей усмешки, без шуток. Он тоже понимал важность момента.

Харальд встал напротив них и, возложив руку на камень, заговорил:

— Клянёшься ли ты, Бьёрн, прозванный Медведем, верно служить своему конунгу, защищать его земли и его народ, не щадя ни сил, ни жизни?

Тот поднял глаза. Он видел лица воинов, стоявших полукругом. Видел Ингеборг, которая стояла чуть поодаль, прижав руки к груди. В её глазах через мгновение свершится то, о чём она не могла и помыслить.

Она вообще была скромной по своей натуре, хотя на первый взгляд этого не скажешь. С детства ей приходилось наравне с мужчинами сражаться за свою честь и свободу. Она росла без матери, с отцом и тремя старшими братьями, и рано усвоила: хочешь жить — учись держать меч. В двенадцать лет она уже стреляла из лука лучше многих взрослых воинов. В четырнадцать — впервые убила человека, защищая младшего брата от пьяного задиры. В шестнадцать — командовала драккаром во время набега на пиратские острова. Её боялись. Её уважали. Её называли Ингеборг Железная Рука, и она носила это прозвище с гордостью.

Но с того самого момента, как она познакомилась с этим странным викингом — с Бьёрном, — она словно расцвела. Словно в её жизни появились такие краски, которые ей были не ведомы. Он не пытался её сломать. Не пытался доказать, что он сильнее. Он просто был рядом — спокойный, молчаливый, надёжный. И с каждым днём, прожитым вместе, в её груди зарождалось нечто, что, наверное, называется любовью.

Она слышала несколько раз о манерностях женщин из южных земель — о том, как они одеваются в тонкие ткани, как умащивают волосы благовониями, как подкрашивают губы и ведут себя мягко, нежно, утончённо. Но её окружение не давало и толики надежды на то, что она сможет так же. «Нежность» в прошлой жизни — так она думала о своей жизни до появления Бьёрна — она и помыслить не могла о подобном. Нежность здесь, на севере, означала слабость. А слабость означала смерть.

А вот сейчас, оставаясь наедине со своим мужем, она пробовала на вкус эти ощущения — любви и нежности. Потому что всё из-за этого странного викинга. Он никогда не смеялся над ней, когда она, краснея, пыталась вести себя «как леди». Он никогда не упрекал её за грубость, за резкие слова, за привычку ходить тяжёлым, размашистым шагом. Он просто принимал её такой, какая она есть. И от этого ей хотелось меняться.

Девушка и не заметила, как начала подкрашивать губы соком толчёной брусники, смешанной с каплей жира, — то был старый рецепт, которым пользовались ещё её бабка и прабабка, но который она сама всегда считала глупым и бесполезным. Она начала вплетать в волосы сушёные цветы вереска — не для красоты, а потому что Бьёрн однажды сказал, что они пахнут летом. Она стала следить за тем, как сидит на ней платье — не просто чтобы было удобно, а чтобы... ну, чтобы ему нравилось.

Она всё ещё ходила тем же размашистым шагом, всё ещё могла уложить любого наглеца одним ударом, всё ещё командовала своими женщинами так, что те боялись её больше, чем иного воина. Но когда они оставались вдвоём, когда Бьёрн обнимал её за плечи и прижимал к себе, она становилась другой. Маленькой. Хрупкой. Любимой.

И сейчас, глядя, как её муж опускается на колено перед священным камнем, она чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Он станет ярлом. Её Бьёрн. Тот самый странный викинг, который однажды появился в её жизни и перевернул всё с ног на голову. Девушка не знала, что будет дальше. Она не имела ни малейшего представления, как изменится их жизнь. Но на подсознании понимала одно: она пойдёт за ним куда угодно. Потому что он — её муж. Потому что он — её любовь. Потому что он — единственный, кто увидел в ней не воина, а женщину. И за это она была ему благодарна больше, чем за всё золото мира.

Харальд же тем временем, возложил браслет на запястье Бьёрна, и толпа взревела. Ингеборг просто стояла и смотрела на мужа, и по её щекам текли слёзы — первые слёзы за много лет. Слёзы радости. Слёзы гордости. Слёзы любви.

— Клянусь, — произнёс он, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо.

— Клянёшься ли ты быть справедливым к своим воинам, не отнимать у них добычу, добытую честным трудом, и не посылать их на смерть ради своей выгоды?

— Клянусь.

— Клянёшься ли ты чтить богов Асгарда, приносить им жертвы в положенные дни и помнить, что всякая победа — от них?

— Клянусь.

Харальд взял со своего запястья один из золотых браслетов. Этот браслет был старым — говорили, что его носил ещё прадед Харальда, первый ярл этого клана. Он надел его на запястье Бьёрна, и металл, тёплый от руки ярла, сомкнулся вокруг его руки.

— Тогда встань, Бьёрн Медведь, ярл моего клана. Отныне ты владеешь землями у Змеиного архипелага, которые отвоевал своей рукой, и всеми кораблями, что привёл с собой. Твоё слово отныне — закон для твоих людей. Твоя воля — воля конунга.

Бьёрн поднялся. И вдруг почувствовал, как внутри что-то изменилось. Словно невидимая цепь, которая держала его все эти годы, — цепь из страха, из необходимости постоянно доказывать свою силу, из ожидания удара в спину, — эта цепь ослабла. Он больше не был дичью. Он больше не был чужаком, который должен драться за каждый глоток воздуха. Он был ярлом. И это значило, что теперь другие будут драться за него. Не потому, что он слаб, — нет. Потому что он силён. Потому что он доказал свое право быть ярлом, вторым после конунга.

Затем настала очередь Хродгара. Мужчина повторил движение своего друга. Опустился на колено и, глядя на камень, повторил клятву — слово в слово. Когда браслет сомкнулся на его запястье, он не усмехнулся, как обычно. Он просто выдохнул — долго, протяжно, словно сбрасывая с плеч груз, который нёс все эти годы.

— Встань, Хродгар Хитрец, ярл моего клана. Твои земли — от северного мыса до Чёрного фьорда. Твои корабли — все, что ты захватил и ещё захватишь. Твоя воля — воля конунга, а воля конунга – закон.

Пир в Круглом Доме продолжался до глубокой ночи. Воины, ещё утром сжимавшие мечи в бою, теперь сидели бок о бок, смеялись, хлопали друг друга по плечам и вспоминали подробности битвы — кто как рубил, кто как падал, кто как вытаскивал товарища из-под вражеского меча. Женщины, раскрасневшиеся от выпивки и танцев, кружились под ритмичные удары барабанов. Эль лился рекой, скальды надрывали глотки, прославляя подвиги новых ярлов.

Но Бьёрн и Ингеборг ушли раньше. Он взял её за руку и молча потянул за собой, и она, не задавая вопросов, последовала за своим мужем. Они вышли на берег, где шум пира становился тише, и медленно побрели вдоль кромки воды. Волны мягко накатывали на песок, шипели и отступали, оставляя после себя пену и мокрую гальку. Над головой, в чёрном бархате неба, рассыпались звёзды — тысячи, десятки тысяч звёзд, — и их свет отражался в спокойной воде, словно кто-то рассыпал по морю горсть серебряных монет.

Ингеборг зябко поёжилась и прижалась к мужу. Он обнял её за плечи, и они пошли дальше — медленно, не спеша, словно у них впереди была целая вечность. Бьёрн рассказывал ей о битве — не о крови и смерти, а о тех моментах, которые запомнились ему больше всего. О том, как старый проводник Эгиль, сидя на носу флагмана, тыкал пальцем в туман и кричал, то и дело поправляя их курс — и как они прошли в двух метрах от скалы, даже не заметив её. О том, как Хродгар, забывшись в пылу боя, сорвал со своей головы шлем и швырнул его в лицо врагу, а потом сам же хохотал над этим. О том, как Ульв, их верный воин, принял стрелу в горло, прикрывая им спину.

Ингеборг слушала, вставляя редкие реплики. Один раз она улыбнулась — когда он рассказывал о Хродгаре и шлеме. Один раз сжала его руку крепче — когда он упомянул Ульва. Она знала многих из тех, о ком он говорил. Знала их жён, их детей. И теперь, когда он рассказывал, кто не вернется уже никогда в мир живых, мысленно прощалась с ними.

— Ты волновалась обо мне? — спросил он, когда они остановились у небольшого причала, глядя на море.

— Конечно, — ответила она. — Каждый раз волнуюсь. Но я знаю, что ты вернёшься. Ты ведь у меня великий воин.

— По крайней мере стараюсь им казаться, — он усмехнулся и поцеловал её в висок.

Они повернули обратно к дому. Тому самому дому, который сослужил им верную службу — неказистому, со скрипучими половицами, но всё же их убежищу в котором довелось провести все эти годы. Завтра им предстояло покинуть его. Харальд, как и обещал, выделил новым ярлам достойное жильё — просторную усадьбу на холме, с большим очагом, отдельной спальней и конюшней. Но сегодня, в их последнюю ночь прежней жизни, они решили провести ее здесь.

Бьёрн разжёг камин — быстро, умело, как привык за годы. Ингеборг тем временем хлопотала на кухне: достала из шкафчика глиняные кружки, насыпала в заварник сушёные травы, поставила на стол вазочку с засахаренными орехами — её собственная гордость, рецепт, перенятый у одной из южных купчих. Она вообще многое переняла за последнее время. И не только рецепты.

— Чай готов, — произнёс Бьёрн, ставя заварник на стол.

Они сели в маленькой столовой, друг напротив друга, и молча пили горячий напиток. Свет масляной лампы мягко освещал их лица. За окном тихо шелестел ветер, и где-то далеко, на окраине посёлка, всё ещё слышались обрывки песен.

Девушка загадочно смотрела в свою кружку, словно искала там что-то. Её пальцы, обычно такие уверенные, сейчас чуть заметно дрожали. Наконец она подняла глаза.

— Бьёрн, — тихо сказала она, — я беременна.

Он замер. Кружка, которую он подносил к губам, застыла в воздухе. Он смотрел на неё, не в силах поверить услышанному, и в его глазах, серых и глубоких, отражалось помимо пламени от камина, нечто невероятное.

— Что? — переспросил он, и голос его дрогнул.

— Я беременна, — повторила она, уже увереннее. — У нас будет ребёнок.

Он медленно поставил кружку на стол. Поднялся. Обошёл стол и опустился перед ней на колени. Его руки, грубые и мозолистые, нашли её ладони и сжали их — осторожно, словно в поймал живую птицу счастья, и старается не навредить ей. Потом поднёс её пальцы к своим губам и поцеловал — сначала одну руку, потом другую.

— Любимая моя — прошептал он, и в его голосе было столько нежности, что девушка чуть не расплакалась.

Он наклонился и поцеловал её живот — туда, где совсем недавно зародилась новая жизнь. Крошечная и незаметная, но уже такая важная в его жизни. Их ребенок. Плод их бесконечной любви.

— Я люблю тебя, — сказал он, поднимая голову. — Я люблю тебя, и я люблю этого малыша. Нашего малыша.

Она улыбнулась — сквозь слёзы, которые всё-таки прорвались.

— Ты не боишься? — спросила она. — Мы ведь теперь ярлы. У нас будут обязанности, земли, воины...

— Я ничего не боюсь, — ответил он. — Потому что у меня есть ты. И теперь — он.

— Или она.

— Или она, — согласился мужчина.

Затем подхватил её на руки — легко, словно она ничего не весила, — и отнёс в спальню. Там, в полумраке, освещённом лишь догорающими углями камина, они любили друг друга — нежно, трепетно, словно в первый раз. Он целовал каждый сантиметр её кожи, шептал ласковые слова, и она отвечала ему тем же. И в эту ночь, в их последнюю ночь в старом доме, они отдавались этим чувствам до последнего.

Глава 4

Нейтральные земли. Замок Перекрёсток. Июнь.

Замок Перекрёсток вновь ожил. В его древних стенах, сложенных из потемневшего от времени камня, снова горели факелы, и их дрожащий свет отбрасывал на стены длинные, колышущиеся тени. Слуги, присланные каждым из королей, сновали по коридорам, разнося дрова для каминов и расставляя кубки на длинном дубовом столе.

Первым, как всегда, прибыл Эльдар. Его караван, растянувшийся на полкилометра, появился на западном тракте ранним утром. Король западных пределов был мрачен. Его лицо, обычно излучавшее спокойную, чуть насмешливую властность, теперь было серым от усталости, а под глазами залегли глубокие тени. Он не спал всю ночь — перечитывал донесения разведчиков, которые одно за другим подтверждали: Алексей усиливается с каждым днём.

Вторым, всего на пару часов позже, прибыл Бейран. Его караван был скромнее обычного — никаких личных поваров, никаких фургонов с припасами. Только дюжина гвардейцев и сам король, кутавшийся в дорогой плащ, подбитый соболем. Он выглядел ещё хуже Эльдара: его лицо, изрытое оспинами, осунулось, а глаза беспокойно бегали по сторонам. Он то и дело вытирал вспотевший лоб шёлковым платком и нервно оглядывался, словно ожидая, что из-за угла вот-вот выскочит убийца.

Третьим, уже к вечеру, подъехал Олаф. Конунг Севера был, как всегда, невозмутим. Его лицо, обветренное и покрытое шрамами, не выражало никаких эмоций, а походка оставалась тяжёлой и уверенной. Он вошёл в зал, не глядя по сторонам, и занял своё место у дальнего края стола. Но те, кто знал его достаточно долго, заметили: пальцы конунга, сжимавшие рукоять боевого топора, чуть заметно дрожали.

Последним прибыл Дмитрий. Он вошёл, когда остальные уже расселись, и его появление вызвало волну недовольного шёпота. Король восточных пределов, единственный из всех заключивший союз с Алексеем, шёл к столу медленно, с тем особым достоинством, которое даётся лишь уверенностью в своей правоте. Его лицо, обветренное и жёсткое, было спокойно, но в глазах, холодных и цепких, читалась настороженность.

— Господа, — произнёс он, садясь на своё место, — я здесь. Как и договаривались.

— Ты опоздал, — сухо заметил Эльдар.

— Я задержался, — поправил Дмитрий. — И, поверьте, у меня были на то причины.

Он не стал пояснять, а остальные не стали спрашивать. Все понимали: Дмитрий теперь — союзник Алексея, и его позиция в этом совете — самая шаткая.

Когда слуги зажгли свечи и удалились, Эльдар, как старший по возрасту и влиянию, взял слово.

— Господа, — начал он, и его голос, низкий и рокочущий, разнёсся под сводами зала, — я собрал нас здесь, потому что ситуация вышла из-под контроля. Мы все знаем это. Мы пытались создать оружие, подобное тому, что есть у Алексея. Мы потерпели неудачу. Мы пытались договориться между собой о совместном ударе. Мы толком до сих пор этого не сделали. А тем временем наш враг усиливается. С каждым днём все сильнее.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— У меня есть сведения, что Алексей создал новый вид оружия. Мои шпионы не смогли узнать подробностей, но они докладывают: это оружие способно уничтожить целую армию за один залп. Вы понимаете, что это значит?

— Это значит, что мы должны ударить сейчас, — нервно произнёс Бейран. — Пока он не применил это оружие против нас.

— Согласен, — кивнул Эльдар. — Но прежде, чем говорить о нападении, давайте обсудим наши силы. Я привёл к Перекрёстку двенадцать тысяч своих воинов. Бейран — ещё восемь. Олаф — около десяти. Итого, на сегодняшний день, у нас под кольчугой тридцать тысяч. Этого количества категорически недостаточно. Вы все мне клялись что к этому времени воинов будет как минимум сто тысяч.

— Тридцать тысяч, — задумчиво повторил Олаф. — Против пятнадцати у Алексея. Два к одному. Думаю этого вполне достаточно чтобы сокрушить его хваленые воинства.

— Недостаточно, — отрицательно покачал головой Эльдар. — Нам нужно больше. Гораздо больше. Поэтому я предлагаю нарастить силы до ста тысяч а до двухсот тысяч человек к началу августа и ударить не по Веринграду а сразу идти на Светлоград.

— Двести тысяч? — Бейран поперхнулся. — Это... это огромная цифра. Где мы за столь короткое время возьмём столько людей? Где мы возьмём столько золота, чтобы заплатить им? Это же приходится по пятьдесят тысяч на каждого из нас!

— Как раз об этом я и хотел поговорить, — Эльдар повернулся к Дмитрию. — Ты, король восточных пределов, единственный из нас, кто заключил союз с Алексеем. И до сих пор ты отказывался участвовать в нашем предприятии. Мы принимали это. Но теперь, когда на карту поставлено всё, мы больше не можем себе позволить подобное в нашем союзе. Ты должен, нет ты просто обязан нам помочь в этом случае.

Тот медленно откинулся на спинку кресла. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках, чуть заметно напряглись.

— Я уже говорил вам, — произнёс он, — что не буду воевать с Алексеем. И не пришлю на войну ни одного воина. Или даже болта арбалетного. Я дал ему слово. И я не нарушу его.

— Мы не просим тебя воевать, — вкрадчиво произнёс Эльдар. — Мы просим тебя помочь золотом. Ты богат. Твои земли не пострадали от войны с Кассианом. Твоя казна полна. Дай нам сто миллионов золотых монет. И мы сами расправимся с этой угрозой.

В зале повисла тишина. Дмитрий смотрел на Эльдара, и в его глазах медленно разгорался холодный огонь.

— Сто миллионов, — повторил он. — Вы понимаете, о чём просите? Это весьма существенная часть моей казны.

— Это цена твоего нейтралитета, — жёстко ответил Эльдар. — Если не хочешь воевать в наших рядах — плати. Или, — он сделал паузу, — мы можем решить, что наш союз с тобой расторгнут. И тогда нам придётся защищать свои границы уже от тебя.

Дмитрий перевёл взгляд на Олафа. Конунг Севера сидел неподвижно, но в его глазах, устремлённых на Дмитрия, читалось молчаливое согласие с Эльдаром. Потом посмотрел на Бейрана. Тот нервно отвёл глаза.

Он понял: это не просьба. Это ультиматум.

— Хорошо, — произнёс он наконец, и каждое слово далось ему с трудом. — Я дам вам золото. Сто миллионов. Но с одним условием: эти деньги не должны всплыть. Я не имею права позволить себе втянуть мое королевство в ваши дрязги.

— Что же, это мы можем тебе гарантировать — кивнул Эльдар, и в его голосе прозвучало удовлетворение.

— Теперь, — он повернулся к Олафу, — следующий вопрос. Конунг, твои драккары — самая мобильная часть нашей армии. Когда мы пойдем на столицу Светлой Руси. Алексей может перебросить подкрепление по морю. Тем самым напасть на наши построения с тыла. Мы должны помешать этому. Ты должен атаковать его порты? Высадить десант на побережье, тем самым отвлечь его флот от нашего победоносного шествия.

Олаф долго молчал. Потом, не глядя на Эльдара, произнёс:

— К сожалению вынужден отказаться.

— Что значит это, твое, «отказаться»?

— Это значит, что мой флот сейчас связан, — конунг поднял глаза. — У меня назревает конфликт с несколькими соседями на востоке. Ты, Эльдар, возможно, не знаешь, но король Хакон из Ледяного Предела нарушил перемирие. Его драккары напали на мои рыбацкие посёлки. Я отправил против него своих людей. Они разбили малую часть его флота, и конфликт ещё не исчерпан. Хакон бежал и теперь собирает новые силы. Я не могу ослабить свой флот сейчас.

— А если мы поможем тебе разобраться с этим Хаконом? — предложил Бейран.

— Чем, у вас нет в достаточном количестве морских судов. Вы ведь торговцы, не иначе. Среди ваших десятков кораблей, навряд-ли можно найти хотя бы пять военных. — отрезал Олаф. — Мои люди делают всё, что нужно. Но мне нужны корабли там. На всякий случай. — Он обвёл всех взглядом. — Я не дам драккары. Но я дам золото. И воинов. Десять тысяч моих северян уже здесь. Ещё тридцать прибудут к концу июля. Этого достаточно, чтобы усилить сухопутную армию. И да, возможно я смогу выделить некоторое количество кораблей. Но лишь для диверсионных атак, не более.

Эльдар нахмурился, но спорить не стал. Он знал: если Олаф что-то решил, переубедить его невозможно.

— Хорошо, — произнёс он. — Значит, без морской атаки. Тогда ударим с суши. В начале августа мы соберём двести тысяч воинов и двинемся на Светлую Русь

Он поднялся и, не прощаясь, вышел из зала. За ним, один за другим, потянулись остальные. Последним ушёл Дмитрий.

Веринград. Июнь.

Веринград просыпался. Не в том смысле, в каком просыпается любой город — с первыми лучами солнца, с криками торговцев, с грохотом телег, — а в ином, более глубоком смысле. Он просыпался от долгого, мучительного сна, в который был погружён годами. Словно в его древние камни, помнившие ещё императора Владислава, а до него — десятки поколений правителей, вдохнули наконец-то долгожданную жизнь.

Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало улицы мягким, золотистым светом, и в этом свете город казался почти прекрасным. Исчезли горы мусора, годами копившиеся вдоль стен. Исчезла вонь — та самая, что когда-то заставляла прохожих зажимать носы. Вместо неё воздух был напоён запахами свежескошенной травы, цветущих лип и едва уловимым ароматом озона от новых электрических проводов.

Перемены начались не сразу. Когда барон фон Грайфенштайн принял бразды правления, город лежал в руинах — не в прямом смысле, но в моральном. Люди боялись выходить на улицы. Торговцы сворачивали лавки. Знать бежала. Казну нечем было наполнять. Понимая то, что большинство знатных дворян бежали из королевства, ему только и осталось, лишь одно. Изъять средства у тех, кто по каким-либо причинам ещё не покинул столицу. Нет, конечно же он не стал увеличивать оброк с селян. Но наместник, стиснув зубы, вначале начал с малого. С того, что было ему под силу прямо сейчас. С наведения чистоты и порядка в столице.

Первым делом с улиц исчез гужевой транспорт. Телеги, запряжённые лошадьми, фургоны, кареты — всё это, ещё недавно заполнявшее мостовые и оставлявшее после себя кучи навоза, было вытеснено электрокарами, закупленными в Светлограде. Поначалу жители косились на диковинные машины с недоверием. Но когда поняли, что от них нет ни грязи, ни вони, ни оглушительного грохота, — приняли. Теперь электрокары сновали по улицам бесшумно, словно призраки, и только лёгкое гудение напоминало о том, что это — творение человеческих рук, а не магия.

Вслед за транспортом пришло электричество. Пока не во все дома, не во все кварталы — наместник решил начать с главного. Дворец, правительственные здания и главные магистрали — всё это было подключено к новой электростанции, построенной светлоградскими инженерами за рекордно короткий срок. И теперь, когда солнце садилось за горизонт, Веринград не погружался во тьму. На столбах вдоль улиц загорались фонари, и их ровный, немерцающий свет отбрасывал на мостовые длинные тени прохожих.

Дворец преобразился до неузнаваемости. Его фасад, веками коптившийся от факелов и масляных ламп, был отмыт до первозданной белизны. Внутри вынесли прочь старую, пропахшую пылью и плесенью мебель, заменили её новой — строгой, функциональной, без излишней позолоты, но добротной. Стены побелили, полы натёрли до блеска. Исчезли гобелены, изъеденные молью, исчезли потемневшие портреты предков. Вместо них появились карты, чертежи, электрические лампы. А в самом центре дворца, в комнате, которую наместник выбрал для оперативного штаба, круглосуточно стучал телеграфный аппарат — тонкая нить, связывавшая Веринград со Светлоградом.

Именно здесь, в этом кабинете, барон фон Грайфенштайн проводил долгие часы, склонившись над телеграфной лентой. Он был на связи с государем Алексеем постоянно. Каждый вечер, когда дневные заботы отступали, они обменивались сообщениями — не как правитель и наместник, а как два человека, которые вместе тянут неподъёмный воз. Алексей спрашивал о ходе работ, давал советы, иногда спорил, но всегда находил нужные слова. И фон Грайфенштайн, старый солдат, привыкший полагаться только на себя, впервые в жизни чувствовал, что он не один. Что за его спиной — сила, готовая поддержать в любую минуту.

Город оживал. Вместе с ним оживало и всё королевство. Крестьяне, ещё недавно боявшиеся выходить в поле, теперь распахивали землю новыми плугами, закупленными в Светлой Руси. Мастеровые возвращались в цеха. Купцы, покинувшие было Веринград, начали возвращаться. И в каждом разговоре, в каждом взгляде, в каждом жесте читалась одна и та же, ещё робкая, но уже окрепшая мысль: «Неужели наместник наведет здесь порядок. Неужели мы вновь заживем как и прежде. Да что там прежде. Лучше чем было».

Малый тронный зал дворца, тот самый, где ещё недавно вершились судьбы королевства, сегодня был залит светом — ровным, немерцающим, каким-то неестественно ярким для этих древних стен. Электрические лампы, вмурованные в потолочные ниши, сияли, как маленькие солнца, и от их света, казалось, некуда было деться.

И те, кто собрался здесь, чувствовали себя голыми под этим светом.

Они пришли не по приглашению — по приказу. Наместник велел явиться всем, и ослушаться никто не посмел. Слишком свежа была память о том, что случилось с теми, кто пытался перечить. Слишком громким эхом отдавались в коридорах дворца шаги гвардейцев. Слишком часто, просыпаясь по ночам, каждый из них прислушивался — не за ним ли пришли?

В зале, залитом чудом нового века, было светло как днём. Но в душах и сердцах всех присутствующих таилась такая кромешная тьма, что даже самый яркий луч солнца был бы ею поглощён.

Их было восемь. Восемь из десяти, что когда-то вершили судьбы королевства. Двое отсутствовали — барон д'Эрвильи и граф де Монфор. Их судьба была туманна: ходили слухи, что они бежали, прихватив остатки богатств, но наместник не подтверждал и не опровергал этих слухов. Просто их кресла остались пустыми — и это молчание было красноречивее любых слов.

Остальные сидели за длинным столом, покрытым зелёным сукном.

Герцог Ормонд, ещё недавно — один из самых влиятельных людей королевства, сидел, сгорбившись, и его одутловатое лицо, обычно излучавшее надменное спокойствие, теперь было серым, как пепел в камине. Он похудел за последние недели — не от голода, а от страха, который выедал его изнутри. Его дорогой камзол, расшитый золотыми нитями, висел мешком, а пальцы, унизанные перстнями, нервно теребили край скатерти.

Рядом с ним, вжавшись в кресло, сидел граф Альберик. Его лицо, всегда бледное и нервное, теперь казалось восковой маской. Глаза бегали по сторонам, губы беззвучно шевелились — он то ли молился, то ли ругался, то ли и то и другое одновременно.

Остальные же с неохотой занимали свои места и словно заговорщики смотрели друг на друга и боялись задать простой вопрос. А для чего на этот раз нас сюда пригласили. Ответ был ясен как эта комната. В очередной раз барону что-то от них понадобилось, и это что-то не давало каждому из присутствующих покоя.

Дверь как обычно распахнулась без стука — наместник не считал нужным предупреждать о своём появлении. Барон фон Грайфенштайн вошёл в зал стремительным, размашистым шагом, и его сапоги гулко застучали по мраморному полу. Он был без плаща, в простом сером мундире, без знаков различия — только холодные, ничего не выражающие глаза выдавали его настроение. За его спиной, в коридоре, виднелись четверо гвардейцев с алебардами.

Он не поздоровался. Не стал тратить время на формальности. Прошёл через весь зал, поднялся на возвышение и сел на трон. На тот самый трон, на котором еще недавно восседал их король. Не в плане что король, а в плане что их марионетка, которого они поставили на трон. С его помощью, а точнее благодаря его любви к женской красоте и выпивке, они смогли нагреться на бесхозной казне королевства, что послужило им плохую службу, как оказалось по итогу. И вот, в то время как другие, менее удачливые в плане величия и богатства дворяне сейчас радовались жизни в соседних королевствах, им приходится унижать свое достоинство, лишь бы не утратить единственное что им на самом деле важно, это миллионы золотых монет, которые по ночам греют их души в секретных комнатах.

Восемь пар глаз уставились на барона. Кто-то отвёл взгляд, не в силах соперничать с наместником в вечной игре, кто кого пересмотрит. Кто-то, наоборот, смотрел с плохо скрываемым ужасом.

— Итак, господа, — произнёс фон Грайфенштайн, и его голос, ровный и бесцветный, разнёсся под сводами зала, — я собрал вас здесь, чтобы обсудить один вопрос. Он касается денег. Ваших денег.

Он сделал паузу и обвёл присутствующих взглядом. Все лишь переглядывались, делая вид что не поймут про что речь.

— По донесениям моей тайной службы, — продолжал наместник, — у каждого из вас осталось достаточное количество золота. Именно поэтому вы и не пытались бежать, когда у вас была такая возможность. Не потому, что вы верны короне. Не потому, что вы патриоты. А потому, что вы не могли незаметно вывезти всё, что награбили за годы службы. — Он чуть усмехнулся. — Я знаю, сколько у вас припрятано. В общей сложности — около восьмидесяти миллионов золотых монет. Это огромные деньги. Деньги, которые сейчас нужны государству.

— Но…Мы же… уже давали, — негромко и нерешительно произнёс де Торран.

— Это да, с этим не поспоришь. Есть лишь одно но, — согласился наместник. — Это было в прошлом и касалось армии Кассиана. Двадцать миллионов. Но как вы понимаете сейчас это не актуально. Кассиан умер, деньги пропали. Я понимаю ваше недовольство. Но теперь ситуация иная. Теперь враг у ворот. И если мы не создадим свою армию, Веринград падёт.

— Армию? — де Ланж, всё так же лениво полулежавший в кресле, наконец соизволил заговорить. — Какую армию? Из тех оборванцев, что патрулируют улицы? Им даже жалованье задерживают. Или из крестьян, которые разбегаются при одном виде солдата? Вы бредите, барон.

В зале повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают электрические лампы.

Фон Грайфенштайн медленно повернул голову и посмотрел на виконта. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения. Только холодное, почти клиническое любопытство.

— Виконт де Ланж, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в колодец. — Вы — самый бедный из всех, кто здесь собрался. Самое незначительное состояние, самые ничтожные владения и самые большие долги. Вы — самый бесполезный. И, следовательно, самый подходящий для того, чтобы послужить уроком.

Де Ланж открыл рот, чтобы возразить, но не успел.

Наместник опустил руку за спину. Движение было ленивым и небрежным — но в следующую секунду всё изменилось. Его пальцы сомкнулись на рукояти «Громилы», висевшей у пояса. Оружие покинуло кобуру и было направлено в сторону человека, лицо которого постепенно начало меняться. Он побледнел от того ужаса, который бывает только в ситуациях, при которых возникает реальная угроза жизни.

Грохот ударил по ушам, заметался под сводами зала, отражаясь от мраморных стен. Де Ланжу повезло, он даже не успел вскрикнуть. Пуля ударила его в горло — аккуратно, почти хирургически. Кровь хлынула на белоснежный воротник, на бриллиантовую запонку, на зелёное сукно стола. Он захрипел, схватился за горло, и его глаза — широко раскрытые — уставились на наместника. Потом он рухнул на колени, завалился на бок и затих.

В зале повисла тишина. Такая глубокая, такая звенящая, что, казалось, можно было услышать, как душа виконта покидает его тело. Никто не шелохнулся. Никто не произнёс ни слова. Только сизый дымок, поднимавшийся от ствола «Громилы», медленно таял в электрическом свете.

Фон Грайфенштайн опустил оружие на подлокотник трона — небрежно, словно речь шла о пустяке. Его лицо не выражало ни гнева, ни удовлетворения. Только холодную, беспощадную решимость.

— Шутки кончились, — произнёс он, и его голос не дрогнул. — Я не Кассиан. Я не буду казнить вас по одиночке за мнимые преступления. Но я и не Алексей. Я не буду прощать вам того, что вы сделали. Я просто требую: отдайте деньги. Все. Восемьдесят миллионов. До последнего медяка.

Он обвёл взглядом побледневших дворян.

— Через месяц, может, два, на нас обрушится армия, равной которой не видели со времён падения старой империи. Двести тысяч воинов. Олаф, Эльдар, Бейран — три короля, объединившиеся против нас. Если мы не создадим свою армию, Веринград падёт. И тогда ваши головы украсят пики на стенах этого города. Ваши жёны и дочери станут добычей наёмников. Ваши богатства, которые вы так тщательно прячете в подвалах, достанутся врагу. Вы этого хотите?

Молчание было ему ответом.

— Я не спрашиваю вашего согласия, — продолжал наместник. — Я ставлю вас перед фактом. Вы отдадите деньги. Все. И сделаете это добровольно. Потому что если мне придётся брать их силой... — он кивнул на тело де Ланжа, — вы знаете, чем это кончится.

Он бросил на стол несколько листов бумаги.

— Здесь смета расходов. Армия, которую мы должны создать, обойдётся примерно в шестьдесят миллионов. Остальные двадцать пойдут на укрепление форпостов и закупку провианта. Вы оплатите это. А теперь — марш по домам. Завтра утром я жду ваших управляющих с деньгами.

Дворяне, бледные и подавленные, поднялись. Один за другим они покидали зал, стараясь не смотреть на тело виконта. Последним ушёл Ормонд.

Два дня спустя. Восточные ворота Веринграда.

Утро разлилось над городом, словно золотистый мёд, — тёплое, прозрачное, полное того особого июньского света, который заставляет верить, что всё худшее позади. Солнце только-только оторвалось от горизонта, и его лучи, ещё не жаркие, но уже яркие, заливали мостовые, отражались в чистых окнах, дробились в листве молодых лип, высаженных вдоль главной магистрали.

К восточным воротам подъехала делегация из Светлограда. Три бронированных «Люкса», чёрных и грозных, как спящие звери, двигались колонной, и их стальные борта тускло поблёскивали в утреннем свете. За ними, держа строй, следовали два десятка всадников из «Молота» — лучшие из лучших, в серых мундирах с серебряным шитьём, с карабинами «Громила» за спинами. Их кони, гнедые и вороные, шли ровной рысью, и дробный перестук копыт разносился далеко окрест.

Горожане, ещё не привыкшие к таким зрелищам, останавливались на тротуарах и провожали кортеж взглядами. Кто-то снимал шапки, кто-то просто стоял и смотрел, не в силах оторваться от этого зрелища — от этой спокойной, уверенной силы, которая входила в их город.

Марк, сидевший в головной машине, смотрел в окно и не узнавал того Веринграда, который помнил по прошлым жизни. Он бывал здесь раньше, ещё до войны, когда этот город был столицей Карзанитской империи и носил на себе печать обыденности — грязный, вонючий, погружённый в вечный смрад лошадиного навоза и гниющих отбросов. Хотя на тот момент министр обороны считал это нормальным проявлением активности города. Подумаешь навоз на дороге, а где его нет. Подумаешь мыться в бочке с еле теплой водой. А что разве бывает где-то иначе? И только в Светлограде он понял, что всю свою жизнь он прожил в свинарнике, не иначе. Хотя честно говоря в свинарниках Светлой Руси, порой намного чище, чем было тогда, во времена его прошлой жизни в столице Карзанитской империи. Теперь всё изменилось, причем в лучшую сторону. Конечно до Светлограда ещё очень далеко, но произошедшие изменения все же радовали глаз.

Люди, ещё недавно прятавшиеся по домам, гуляли по тротуарам, разговаривали, смеялись. Дети играли у фонтана на площади Согласия. В лавках, мимо которых проезжал кортеж, горел электрический свет, и продавцы раскладывали товары.

Марк, не отрываясь, смотрел в окно. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выражало нечто среднее между удивлением и удовлетворением.

— Что скажешь? — спросил он, поворачиваясь к Луке, сидевшему напротив.

Лука, как всегда, был бесстрастен. Его пальцы, лежавшие на кожаной папке, были неподвижны, а взгляд, устремлённый в окно, ничего не выражал. Но Марк знал его достаточно давно, чтобы понимать: это молчание — знак одобрения.

— Скажу, что город оживает, — ответил Лука, не поворачивая головы. — Медленно, но верно. Наместник справляется.

— С нашей помощью.

— С нашей помощью, — согласился Лука. — Но и сам он — мужик не промах. Я читал его отчёты. Он работает по шестнадцать часов в сутки. На сон выделяет по четыре часа. Ест можно сказать на ходу. Поверь, я знаю что говорю, такой режим не каждый выдержит.

— Солдатская закалка, — кивнул Марк. — Я всегда это в нём ценил. Ещё когда я ходил под его началом.

Кортеж миновал центральную площадь и двинулся к дворцу. Впереди, на фоне безоблачного неба, уже вырисовывался его фасад — белоснежный, отмытый от вековой копоти, с надраенными до блеска окнами и флагом Светлой Руси, развевавшимся над главной башней.

У ворот дворца их уже ждали. Фон Грайфенштайн стоял на ступенях парадного крыльца — прямой, как клинок, в своём неизменном сером мундире без знаков различия. Его лицо, обветренное и жёсткое, было спокойно, но в глазах, если приглядеться, можно было заметить тень волнения. Рядом с ним, чуть позади, выстроились Гюнтер и несколько старших офицеров.

Когда головной «Люкс» замер у подножия крыльца, наместник шагнул навстречу. Марк выбрался из машины первым — массивный, невозмутимый, в парадном мундире с серебряными петлицами. За ним последовали Лука, бесшумный и незаметный, как всегда, и генерал Корнелиус — сухощавый, прямой, с неизменной шпагой на поясе.

— Марк Степанович, — произнёс фон Грайфенштайн, и в его голосе прозвучало что-то похожее на тепло, — рад вас видеть. Добро пожаловать в Веринград.

— Здравствуй, наместник, — Марк пожал протянутую руку, и его ладонь сомкнулась вокруг ладони барона, как тиски. — Ты неплохо тут всё обустроил. Я помню этот город другим.

— Мы постарались, — скупо ответил фон Грайфенштайн. — Но это лишь начало. Прошу, — он повернулся и жестом пригласил гостей следовать за ним.

Лука кивнул, коротко и сдержанно. Корнелиус, оглядевшись, заметил:

— А дворец-то изменился. Приятно видеть.

— Это лишь косметика, — повторил наместник. — Главное — здесь, — он постучал пальцем по виску. — И здесь, — приложил руку к сердцу. — Я рад, что вы приехали. Без вас мы бы и в этом не преуспели бы. Прошу за мной.

Они вошли в прохладный вестибюль, где пахло свежей побелкой и мастикой для полов. Гвардейцы, выстроившиеся вдоль стен, отдали честь. Гулкие шаги разносились под сводчатыми потолками. Впереди была работа — тяжёлая, кропотливая, но необходимая.

Кабинет наместника. Час спустя.

В кабинете фон Грайфенштайна, просторном, но обставленном с военной строгостью, собрались все заинтересованные лица. Сам наместник сидел за массивным дубовым столом, на котором, среди вороха бумаг и карт, стоял телеграфный аппарат — тот самый, что связывал его со Светлоградом. Напротив него расположились Марк, Лука и генерал Корнелиус. Рядом с наместником, на стуле чуть позади, сидел Гюнтер — его правая рука и доверенный офицер.

Слуги внесли поднос с чайником, чашками и лёгкими закусками, но никто не притронулся ни к еде, ни к напиткам. Все понимали: этот разговор слишком важен, чтобы тратить время на еду.

— Государь Алексей, — начал Марк, и его голос, низкий и рокочущий, заполнил кабинет, — велел передать вам, наместник, что он доволен вашими действиями. Вы удержали власть в трудный момент. Вы навели порядок в городе. Вы восстановили работу администрации. И теперь мы здесь, чтобы помочь вам сделать следующий шаг.

— Я слушаю, — спокойно ответил фон Грайфенштайн.

Марк достал из папки несколько листов, исписанных цифрами, и разложил их на столе.

— По состоянию на сегодняшний день, в Веринград доставлено следующее. Первое: броня. Пятнадцать тысяч комплектов. Лучшие латы, какие у нас есть. Стальные нагрудники, шлемы с усиленным налобьем, поножи. От мечей и стрел защитит надёжно.

— Пятнадцать тысяч, — повторил наместник— Это... внушительно и я еще раз благодарю государя Алексея за доставленные комплекты. Они непременно будут использованы с максимальной продуктивностью

— Это только начало, — продолжил Марк. — Второе: «Громовержцы» первой и второй серии. Четыре тысячи стволов. Для особо доверенных воинов — тех, кто прошёл проверку Луки и доказал свою лояльность. К каждому стволу — боекомплект из ста патронов. Итого — четыреста тысяч выстрелов.

— Четыре тысячи, — фон Грайфенштайн покачал головой. — Этого хватит, чтобы вооружить целый корпус.

— Именно, — кивнул Марк. — Третье: арбалеты светлоградские. Десять тысяч штук. Мы от них давно отказались, перешли на «Громовержцы». Но для ваших нужд они вполне сгодятся. Дальность — триста метров. Пробивают любой доспех, конечно же кроме наших экземпляров. Они более бесшумны. Что в ночной вылазке является незаменимым.

— Четвёртое: танки. Десять «Вепрей». Без экипажей — с ними прибудут инструкторы, которые обучат ваших людей. Пятое: «Альбатросы». Семь бомбардировщиков, тоже с инструкторами. И два разведчика. Шестое: медикаменты. Пенициллин, вакцины, антисептики, хирургический инструмент. Этого хватит, чтобы развернуть полевые госпитали и спасти сотни жизней.

Фон Грайфенштайн пробежал глазами по списку. Некоторые позиции совпадали с его. А некоторых вообще не было. Например танки и воздушный флот. Это же меняло всю конфигурацию будущих баталий. Светлая Русь вкладывала в него колоссальные ресурсы — и это означало, что ставка на Веринград была очень высока.

— Задача, которую государь ставит перед вами, — продолжил Марк, и его голос стал жёстче, — такова: в кратчайшие сроки, до начала августа, собрать и обучить армию численностью в тридцать тысяч воинов. Не наёмников — профессиональных солдат. Наёмники хороши для короткой кампании, но против двухсоттысячной армады они не выстоят. Нужна дисциплина. Нужна выучка. Нужна вера в победу.

— Тридцать тысяч за месяц с небольшим? — наместник нахмурился и откинулся на спинку кресла. — Это очень амбициозно. Вы это понимаете?

— Конечно понимаем, — вмешался Корнелиус. Его голос, скрипучий и надтреснутый, прозвучал неожиданно весомо. — Более того, скажу вам что в свое время мне удалось в кротчайшие сроки проделать примерно такую же работу. Я, со своей стороны, предлагаю свою помощь. Я обучу ваших офицеров современной тактике — той, которую применяет Светлая Русь. Но и вам, наместник, придётся учиться. Война теперь — не строй щитов и не кавалерийский наскок. Это манёвр, огонь и связь. Это умение думать быстрее врага. Вы готовы?

— Я готов, — твёрдо ответил фон Грайфенштайн. — Я солдат. Я учился всю свою жизнь и не против узнать то, что поможет уничтожить наших врагов. Я не гордый.

— Вот и славно, — кивнул Марк. — Тогда давайте обсудим детали.

Они проработали до самого вечера. Обсуждали дислокацию будущих лагерей, графики обучения, снабжение, связь. Гюнтер делал пометки, его перо скрипело без остановки. Лука молча слушал, изредка вставляя короткие, но точные замечания — о проверке новобранцев, о контрразведке, о необходимости пресекать панические слухи. К концу совещания на столе, среди вороха бумаг, лежал готовый план — детальный, продуманный, реалистичный.

— Что ж, — произнёс фон Грайфенштайн, поднимаясь со своего места, — я сделаю всё, что в моих силах. Армия будет готова к сроку.

— Мы знаем, — ответил Марк и тоже встал. — Государь в вас верит. И мы верим.

С вами до полного разгрома противника останется генерал Корнелиус. Он уже достаточно сносно обучен военной премудрости. Думаю пользу принесет Веринграду. Ведь что не говори а этот город по праву его родина. Так пусть возглавит победоносное шествие по правую руку от вас, наместник.

Тот кивнул в ответ, пожал генералу руку и они наконец-то направились в малую трапезную.

Глава 5

Светлая Русь, Светлоград. Июнь.

После родов Элинор провела в постели почти неделю. Доктор Ферапонт, лучший врач Светлой Руси, навещал её дважды в день — утром и вечером, — и каждый раз, прослушав сердце и осмотрев швы, которых к сожалению избежать не удалось. Повторял одно и то же: «Всё хорошо, государыня. Вы поправляетесь быстрее, чем я ожидал. Но не торопитесь вставать. Организму нужно время для адаптации».

Она и не торопилась. Лежала, откинувшись на подушки, и смотрела, как в распахнутые окна льётся июньское солнце. Рядом, в двух колыбелях, спали Владислав и Надежда. Первые дни Элинор почти не выпускала их из рук — кормила по очереди, баюкала, пела колыбельные. Кормилиц она не позвала, хотя Ферапонт и предлагал. «Я сама, — твёрдо сказала она. — Это мои дети. Я хочу что бы они видели меня с самых первых дней своей жизни». И Алексей, услышав тогда ее слова, только кивнул. Он знал: спорить с ней в таких вопросах бесполезно. Да и не хотел он этого делать.

Детскую обустроили в смежной со спальней комнате — той самой, которую раньше занимала гардеробная. Алексей сам проверял, как установили колыбели. Они были сделаны по его дизайну и чертежам: из светлого дерева, с высокими бортиками и мягкими матрасиками, набитыми овечьей шерстью. Над каждой колыбелью висел лёгкий полог из тонкого шёлка — защита от комаров. На стенах, оклеенных светлыми обоями с рисунком из дубовых листьев, висели полки с игрушками — погремушками, тряпичными куклами, деревянными зверюшками, которых вырезали лучшие мастера Светлограда.

— Нравится? — спросил Алексей, когда впервые привёл Элинор в детскую.

— Очень, — прошептала она, оглядывая комнату. Её глаза, ещё не утратившие того особого, глубинного сияния, которое появляется у женщин после родов, блестели от слёз. — Ты у меня самый лучший. – она положила Алексею голову на грудь. Мужчина погладил ее по волосам и произнес.

— Я старался Эля, — он присел рядом и взял её за руку. — Хотел, чтобы всем было хорошо.

В соседней комнате заплакала Надежда, и Элинор встрепенулась, но Алексей остановил её:

— Я сам.

Он вышел и через минуту вернулся, держа дочь на руках. Она была крошечной, сморщенной, с пушком светлых волос и глазками-бусинками, которые ещё не фокусировались. Алексей держал её так бережно, словно хрустальную вазу, и на его лице сейчас было выражение абсолютного, безграничного счастья.

— Ты хорошо держишь её, — заметила Элинор.

— Я учился, — он усмехнулся. — На кукле. Архип принёс.

— На кукле? — она рассмеялась, и смех её, серебристый и лёгкий, разнёсся по комнате. — Ты, государь, учился пеленать на кукле?

— А что такого? — он пожал плечами, но в глазах его плясали озорные искорки. — Раньше как-то не до этого было. А сейчас самое то. Хочешь, покажу?

Она кивнула, и он, осторожно положив ребенка на пеленальный столик, принялся менять пелёнку. Движения его были медленными, но уверенными. Видно было, что он и впрямь учился. Элинор смотрела на него, и в её груди разливалось тепло.

В те моменты, когда дети засыпали, они сидели вдвоём в гостиной. Элинор, утомлённая дневными заботами, полулежала на диване, укрытая пледом. Алексей сидел рядом, держа её за руку. Они говорили о пустяках — о том, как прошёл день, о том, что Владислав сегодня впервые улыбнулся, о том, что Надежда, кажется, будет такой же упрямой, как и она сама.

Утром, когда солнце только-только поднялось над горизонтом, его разбудил детский плач. Он встал, накинул халат и прошёл в детскую. Владислав, красный и возмущённый, кричал во весь голос. Надежда, напротив, лежала тихо и только хмурила бровки, словно раздумывая, стоит ли присоединяться к брату.

— Ну, тише, тише, — Алексей взял сына на руки и принялся укачивать. — Что случилось, маленький? Есть хочешь?

Он понёс его к Элинор, которая уже проснулась и сидела на кровати, расчёсывая волосы. Увидев мужа с ребёнком, она улыбнулась обращаясь к сыну.

— Что мой маленький. Кушать хочешь. Иди сюда мой карапузик, вот, держи мой любимый?

Элинор, прижав Владислава к груди, начала кормить. Алексей сел рядом и смотрел на них. В комнате было тихо, только слышалось причмокивание младенца да шорох листьев за окном.

— Я тоже, — она подняла глаза и улыбнулась. — Очень.

Он взял её за руку, и они долго сидели так, не говоря ни слова. А потом, когда Владислав насытился и заснул, Алексей осторожно забрал его и отнёс обратно в колыбель. Надежда, проснувшись, тут же потребовала свою порцию внимания. Он взял её на руки и, укачивая, запел — тихо, вполголоса, старую колыбельную, которую когда-то пела ему мать.

Элинор, слушая его, закрыла глаза и улыбнулась. Ей было хорошо.

Позже, когда дети уснули, Алексей спустился в свой кабинет. На столе, среди бумаг, лежала записка от Архипа: «Государь, подготовка к крестинам завершена. Ждём ваших указаний». Он взял авторучку и написал: «Всё в силе. Послезавтра, в полдень, начинаем».

До крестин оставалось два дня. Два дня, за которые город должен был преобразиться. Два дня, за которые он, Алексей, должен был подготовить речь — не для совета, не для министров, а для народа. Для своих людей. Для тех, кто верил в него и шёл за ним все эти годы.

Алексей подошел к окну. За стёклами, в саду, уже проснулись павлины и важно расхаживали по дорожкам. В пруду плескались золотые рыбки. Рыжик, кенгуру, лениво жевал траву. Мир за окнами был тих и спокоен. И Алексей, глядя на этот мир, вдруг почувствовал: всё будет хорошо. Потому что иначе быть не может. Потому что он — государь. И он отвечает за всех, кто живёт на этой земле. За жену. За детей. За каждого человека, который назвал Светлую Русь своим домом.

Он вернулся к столу и, склонившись над бумагами, продолжил работу.

Вечер опустился на замок тихо и мягко, словно пуховое одеяло. Дети, утомлённые дневными хлопотами, уже спали в своих колыбелях, и в детской царила та особая, хрупкая тишина, которую родители ценят превыше всего. Элинор сидела в гостиной, свернувшись калачиком на диване, и рассеянно смотрела на огонь в камине. Она устала. Не той изматывающей усталостью, что бывает после долгой болезни, а особенной, материнской — когда тело ноет от бесконечных кормлений, пеленаний и укачиваний, но на душе при этом светло и спокойно.

Алексей вошёл неслышно. В руках он держал коробку, перевязанную голубой шёлковой лентой. Небольшую, аккуратную, без вычурных украшений.

— Это тебе, — произнёс он, садясь рядом и протягивая ей подарок.

Элинор подняла глаза. Она не ждала подарков. Сегодня не было праздника, не было особой даты. Просто обычный вечер, один из многих.

— Что это? — спросила она, принимая коробку.

— Открой и увидишь.

Она развязала ленту, подняла крышку и заглянула внутрь. В коробке, аккуратно сложенные стопкой, лежали странные прямоугольники из мягкой, чуть шершавой на ощупь ткани. Они были прошиты вдоль и поперёк, а внутри, когда она сжала один из них, что-то мягко хрустнуло.

— Это... — она запнулась, не в силах подобрать слова. — Это что?

— Памперсы, — ответил Алексей. — Или, если хочешь, подгузники. Я дал им такое название.

— Подгузники? — она всё ещё не понимала. — А это что за зверь?...

— Это те же самые пеленки, только лучше, — он взял один из прямоугольников и развернул. — Смотри: внешний слой — ткань, пропитанная льняным маслом, она не пропускает влагу. Внутренний — несколько слоёв мягкого хлопка, а между ними — мох сфагнум. Тот самый, что используется в медицинских целях. Он впитывает влагу в десять раз лучше, чем обычная ткань, и при этом остаётся сухим на ощупь.

Элинор взяла подгузник из его рук и принялась разглядывать. Она вертела его так и этак, ощупывала, подносила к лицу.

— И сколько... сколько он может продержаться?

— Часов шесть. Может, восемь. Зависит от того, насколько... ну, ты понимаешь.

— Шесть часов? — она подняла на него глаза, и в этих глазах он увидел, как недоверие сменяется изумлением. — Ты хочешь сказать, что я смогу менять его не каждые пол часа, а три раза в день?

— Именно так.

Она замолчала, переваривая услышанное. Потом взяла из коробки ещё один подгузник, и ещё несколько штук подряд. Разложила их на коленях и долго смотрела, словно пытаясь осознать, что это вообще такое.

— Алексей, — тихо произнесла она наконец, и в её голосе дрогнули нотки, которых он раньше не слышал, — ты даже не представляешь, что это для меня значит.

— Представляю, — он улыбнулся. — Я много чего представляю и более того знаю. Просто до памперса никак руки не доходили.

— И ты... ты придумал это? Сам?

— Ну, — он чуть смутился, — не совсем так. В моём мире такие вещи были обычным делом. Но там их делали из других материалов, которых у нас нет. А здесь пришлось импровизировать. С этим мне как раз и помог Артем. Так сказать проводил испытания на прочность и все такое.

Элинор вдруг засмеялась, и смех её, серебристый и лёгкий, разнесся по гостиной. Потом замолчала и посмотрела на него серьёзно.

— Алексей, это ведь не просто подарок. Это... Я смогу больше времени проводить с детьми, а не над тазами с пелёнками. Я...

Она не договорила. Просто подалась вперёд и обняла его — крепко, обеими руками.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо тебе.

Он обнял её в ответ и поцеловал в макушку.

В камине потрескивали дрова, за окном шелестели листья яблонь, а в соседней комнате мирно спали Владислав и Надежда.

Утро началось с колокольного звона. Густой, раскатистый, он плыл над Светлоградом, отражаясь от крыш и мостовых, забираясь в самые дальние закоулки, и от этого звука, казалось, просыпался сам воздух. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало город золотистым, ещё не жарким светом, и в этом свете Светлоград сиял, как начищенная монета.

Люди начали собираться загодя. Задолго до того, как солнце поднялось в зенит, вдоль главной улицы, ведущей от замка к Благовещенскому собору, выстроились толпы. Мужчины, женщины, дети, старики — все пришли, чтобы увидеть государя, государыню и их новорождённых детей. В воздухе стоял ровный, многоголосый гул — смех, разговоры, окрики торговцев, предлагавших воду и сладости, звон колокольчиков на шестах, которые держали в руках мальчишки-посыльные. Пахло свежей выпечкой, цветочными гирляндами и тем особым, предпраздничным волнением, которое разливается в толпе, ожидающей чуда.

От ворот замка выстроилась гвардия — несколько сотен отборных воинов в парадных мундирах. Их кирасы, надраенные до зеркального блеска, отражали солнце тысячами солнечных зайчиков. Вдоль всей дороги, от замка до самого собора, они стояли живой цепью, образуя коридор, по которому должна была пройти процессия. За их спинами, сдерживая напиравшую толпу, стояли ещё и солдаты городской стражи, но их усилия были почти тщетны — люди всё равно тянулись вперёд, пытаясь хоть на шаг приблизиться к оцеплению, чтобы лучше видеть.

И вот ворота распахнулись.

Первыми из них выехали электромобили. Не один, а несколько. Головным шёл «Москвич» — изящный, обтекаемый, с кузовом цвета слоновой кости. Его капот украшала гирлянда из белых роз и синих васильков. Однако на этот раз государь не сидел в салоне — машина шла пустой, открывая процессию, словно почётный эскорт. За рулём сидел водитель в парадной серой форме, и его лицо было сосредоточенным и гордым.

Следом за «Москвичом», медленно, словно большая механическая черепаха, катился «Орлёнок» — новый электромобиль, ещё не виданный никем за пределами испытательных цехов «Громовых Кузен». Он был выше и массивнее «Москвича», с огромными стальными колёсами диаметром около восьмидесяти сантиметров, обмотанными широкими полосами армированной резины. Сам кузов возвышался над землёй на добрые полтора метра, и его днище, усиленное стальными листами, было способно выдержать удары камней на самой разбитой дороге. Эта машина была очередным прототипом, чудом государевой мысли, предназначенным для бездорожья — для грунтовых трактов, для распутицы, для тех мест, куда обычный «Москвич» не смог бы добраться.

За рулём «Орлёнка» сидел его создатель и главный испытатель — Артём, собственной персоной. Он высунулся в открытое водительское окно по пояс, одной рукой держась за руль, а другой приветственно махая толпе. Его лицо, обычно сосредоточенное и хмурое, сейчас сияло широченной улыбкой. Он кричал что-то в ответ на приветствия, но за шумом толпы слов было не разобрать. Впрочем, слова и не требовались: люди и так понимали, что этот человек, чумазый инженер, создал очередное чудо, которое скоро будет служить Светлой Руси.

«Орлёнок» издал протяжный, мелодичный гудок — низкий, рокочущий, похожий на голос огромного зверя. Толпа ответила восторженным рёвом.

Следом за электромобилями, чеканя шаг, выехала конница. Две сотни гвардейцев на вороных конях, в парадных мундирах с серебряным шитьём. Их кони, гнедые и вороные, шли ровной рысью, и дробный перестук копыт сливался с музыкой, льющейся из граммофонов. У каждого гвардейца за спиной висел «Громовержец-3» — новейшая модель с магазином на пять патронов и оптическим прицелом. Говорили, что в «Громовых Кузнях» уже разрабатывается очередная серия — «Громовержец-4», ещё более совершенная. Слухи ходили разные: одни утверждали, что новое оружие будет оснащено подствольным «Громобоев» и сможет поражать сразу несколько целей, другие — что его прицел будет таким мощным, что с его помощью можно будет разглядеть ворону на колокольне за несколько километров. Никто, конечно, не видел «четвёрку» воочию, но сама мысль о том, что их армия становится ещё могущественнее, наполняла сердца горожан гордостью. Говорили, что даже сам Олаф, бесстрашный конунг Севера, опасается связываться с государем Алексеем. «Викинг без страха и упрёка, — шептались в толпе, — а и тот боится. Потому что сила наша — не только в оружии, но и в правде».

Конница прошла, и наступил черёд тех, ради кого, собственно, и собрались все эти люди.

Государь Алексей и государыня Элинор вышли из ворот пешими. Он — в простом сером кафтане, без короны, с неизменным перстнем на пальце. Она — в длинном платье цвета летнего неба, с серебряной вышивкой по подолу. Они шли неторопливо, стараясь взглядом остановиться на каждом из горожан, лично поприветствовать каждого — кивком, короткой улыбкой, а иногда и словом. Их лица, обычно сосредоточенные и серьёзные, сегодня светились тихой, глубокой радостью.

Алексей катил впереди себя странную телегу — или, точнее, тележку. Она была сделана из алюминия — лёгкого и блестящего металла. Конструкция её была проста и гениальна одновременно: глубокая плетёная корзина, обитая изнутри мягким шёлком, покоилась на четырёх колёсах с резиновыми шинами и системой рессор, которые гасили любую тряску. Над корзиной возвышался лёгкий навес из белого полотна, защищавший младенцев от солнца. Вся конструкция была разборной, и её можно было легко сложить и перенести вручную. Жители Светлограда, уже привыкшие к электрокарам и прочим диковинкам, всё равно вытягивали шеи, чтобы разглядеть эту очередную государеву выдумку. В коляске, несмотря на творящийся вокруг восторг и грохот, мирно спали Владислав и Надежда. Их крошечные лица были безмятежны.

Как только государь и государыня появились из-за ворот, народ возликовал пуще прежнего. Овации, крики, звон колоколов — всё смешалось в единый, оглушительный гул. И в этот самый момент из граммофонов, установленных вдоль всей улицы, раздалась музыка. Гимн Светлой Руси.

Мелодия была простой и величественной, похожей на старинный марш, но с той особой, щемящей нотой, от которой у многих на глаза наворачивались слёзы. Сотни, тысячи людей, услышав знакомые звуки, встали не сговариваясь по стойке «смирно». Даже малые дети, повинуясь примеру взрослых, замирали на месте, вытягиваясь в струнку, и в их глазах читалось понимание — пусть и не до конца осознанное, но важное. Они чувствовали: происходит нечто из ряда вон выходящее.

И над площадью зазвучали слова — сначала робко, потом всё громче, и вот уже тысячи голосов слились в единый хор, от которого, казалось, завибрировали стёкла в ближайших домах:

«Восстала из легенд, лучом озарена, Земля, где правит тот, чья мысль нам как стена. Он дал нам свет в ночи, вдохнул в сердца мечту, Светлую Русь воздвиг на правде и чести.

Под знаменем его, где молот и звезда, Мы строим новый мир, мы вместе навсегда. От гор до синих вод, от пашен до знамён — Единый наш народ в веках благословлён.

Сквозь громы и ветра он к цели нас ведёт, И каждый здесь рождён, чтоб продолжать полёт. Так славься, государь, и славься, Светлый край! В сердцах твоих детей гори и не сгорай».

Процессия шла вперёд. Государь катил коляску, в которой мирно спали его дети, и, казалось, не замечал оваций. Он смотрел то на своих сына и дочь, то на жену, идущую рядом и сжимавшую его локоть. Элинор иногда наклонялась к коляске, поправляла пелёнки, и тогда толпа взрывалась новым ликованием: люди видели, что их государыня — не просто правительница, а мать. Нежная, заботливая и любящая.

Когда голова процессии поравнялась с площадью Согласия и коляска с младенцами мягко замерла у подножия белокаменного фонтана, Алексей поднял руку. Простой, почти будничный жест — но тысячи глаз, устремлённых на него, уловили его мгновенно. Гул толпы, ещё секунду назад висевший над площадью сплошной звенящей пеленой, начал опадать, как спадает волна, разбившись о скалу. Сначала стихли ближние ряды, потом, словно по цепочке, замолчали дальние, и вскоре над площадью воцарилась тишина — та особенная, живая тишина, в которой слышно дыхание тысяч людей и далёкий перезвон колоколов.

— Жители Светлой Руси! — голос Алексея, усиленный граммофонами, прокатился над площадью. Он не кричал, не напрягал связок, но каждое его слово долетало до самых дальних уголков, чистое и ясное, как удар колокола. — Сегодня великий день. Сегодня мы впервые показываем вам наших детей — Владислава и Надежду.

Он на мгновение умолк, и в этой паузе было что-то очень личное, почти интимное. Словно он делился сокровенным не с безликой массой, а с каждым человеком по отдельности.

— Они — будущее нашей страны. Будущее, которое мы строим вместе. Каждый из вас, кто трудится на полях, кто стоит у станков, кто служит в армии, кто учит детей и лечит больных, — каждый из вас вносит свой вклад в это будущее. Я хочу, чтобы этот день запомнился вам не только как праздник, но и как день благодарности. Благодарности вам — за ваш труд, за вашу веру, за вашу преданность.

Он обвёл площадь взглядом — медленно, словно пытаясь заглянуть в глаза каждому, кто стоял в первых рядах. И люди, встречая этот взгляд, невольно выпрямлялись, расправляли плечи, чувствуя себя частью чего-то огромного и важного.

— В честь этого события я объявляю: каждый житель Светлой Руси, от мала до велика, получит из казны по одному золотому.

Площадь взорвалась. Это был не просто крик, не просто ликование — это был выдох облегчения, радости, благодарности. Люди обнимались, смеялись, плакали, не стесняясь слёз. Какой-то старик, стоявший у самого оцепления, снял шапку и, прижав её к груди, беззвучно шевелил губами

вцепившись скрюченными пальцами в плечо молодого гвардейца, не пытаясь прорваться, не крича — просто шептал, и по его морщинистым щекам текли слёзы. Одет он был бедно, но опрятно: старенький, заштопанный кафтан, выцветший платок на шее. В глазах — не восторг, не любопытство, а какая-то глубокая, застарелая боль.

Алексей замер. Потом, не оборачиваясь, подозвал к себе начальника караула.

— Вон того старика, — произнёс он негромко, — с платком. Пусть пропустят ко мне.

Офицер, вытянувшись, отдал честь и бросился исполнять. Через несколько секунд двое гвардейцев, бережно поддерживая старика под локти, провели его сквозь оцепление. Толпа замерла, не понимая, что происходит. Старик шёл, запинаясь, и его лицо выражало растерянность и недоверие — словно он не мог поверить, что государь обратил на него внимание.

— Подойдите, — мягко произнёс Алексей, и в его голосе не было ни властности, ни снисхождения. Только тепло. — Подойдите ближе. Не бойтесь.

Старик сделал ещё несколько шагов и замер, не зная, куда деть руки. Алексей сам сократил расстояние — подошёл и встал напротив, так, чтобы их глаза были на одном уровне.

— Как вас зовут?

— Ефим я, государь, — голос старика дрожал, и он, спохватившись, попытался поклониться. — Ефим, сын Петров. Из-под Эльдаровой границы я...

Алексей мягко удержал его за плечо:

— Не надо кланяться, отец. Не передо мной. — Он помолчал, вглядываясь в лицо старика. — Я видел, вы что-то шептали. И плакали. О чём вы плакали, Ефим?

Старик опустил голову. Его плечи затряслись.

— Молился я, государь. За вас, за государыню, за деток ваших. И... за своих. Которых уже нет.

Алексей почувствовал, как у него самого защипало в глазах. Он не отвёл взгляда. Не вытер слезу, которая предательски набухла в уголке. Просто смотрел на старика и ждал.

— Расскажите мне, — попросил он тихо, почти шёпотом. — Расскажите всё, что у вас на сердце.

И Ефим рассказал. Сбивчиво, путаясь в словах, но с той пронзительной искренностью, какая бывает только у людей, которым больше нечего терять. О том, как полгода назад он приехал в Приозёрное со своей старухой — бабкой, как он её называл, — чтобы навестить дальнего родственника. О том, как, увидев здешнюю жизнь — чистые улицы, электрический свет, сытых людей, — он понял: вот она, земля обетованная. О том, как отправил весточку домой, в своё село, где остались сыновья, внуки, невестки. И как полсела собралось идти в Светлую Русь — искать лучшую долю. Около ста человек вышли в путь — с детьми, со скарбом, с надеждой. Но до границы они не дошли. Где-то в лесах, уже на подступах к форпостам, на них напали бандиты. Мужчин, защищавших женщин и детей, убили почти всех. Женщин забрали в плен. Лишь немногие спаслись бегством.

— Я один остался, государь, — прошептал старик. — С бабкой моей. Вдвоём. Вся семья — сто душ — как в воду канули. Я думал, хоть здесь, у вас... хоть под вашей рукой... Но не успели мы. Не успели.

Алексей слушал, и его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, медленно мрачнело. Он думал о том, сколько таких Ефимов прошло через эту землю. Сколько людей, доверившихся ему, не дошли. Сколько тех, кто заплатил жизнью за надежду. И от этих мыслей ему становилось горько — так горько, что хотелось зажмуриться.

— Ефим, — произнёс он, и его голос дрогнул, — я не знаю, смогу ли вернуть ваших родных. Не знаю, живы ли они. Но я обещаю вам: мы сделаем всё, что в человеческих силах. Всё, что только можно. — Он повернулся и, отыскав взглядом в процессии состоящей из чиновников и основных деятелей, которые стояли чуть поодаль, Луку, подозвал его едва заметным кивком.

Тот возник рядом мгновенно.

— Лука Игнатьевич, — негромко, но твёрдо произнёс государь, — найди этих людей. Всех, кто уцелел. Задействуй любые ресурсы. Если нужно — отправь людей за границу. Если нужно — договаривайся, выкупай, обменивай. Но этих людей мы должны вернуть. Слышишь? Всех. До единого.

— Будет исполнено, государь, — коротко ответил обычно бесстрастный глава тайной службы. И только лёгкое движение бровей выдало его собственные чувства.

Алексей повернулся к старику и положил руку ему на плечо — просто, по-человечески.

— Ефим, сын Петров. Вы один остались, с бабкой вашей. Без средств, без семьи. Я не могу изменить ваше прошлое. Но в моих силах позаботиться о вашем будущем и будущим таких как вы.

Он выпрямился, и его голос, усиленный граммофонами, снова разнёсся над площадью:

— Я объявляю о создании Фонда помощи. Отныне каждый, кто потерял близких на службе Светлой Руси, каждый, кто получил увечье, каждый инвалид — с детства или после трудовой травмы, — каждая вдова погибшего воина, каждая многодетная семья, где детей больше пяти и каждый старик старше пятидесяти лет — все они будут получать помощь из казны. Достойную помощь. Чтобы никто в моей стране не остался брошенным. И фонд этот, — он мягко подтолкнул старика вперёд, — будет носить имя Ефима. В честь этого человека, который потерял всё, но сохранил свое сердце и душу.

Толпа в очередной раз взорвалась. Но на этот раз это был не просто восторг — это был крик облегчения, крик благодарности. Люди обнимались, плакали, и многие из них смотрели на старика, который стоял рядом с государем, и в их глазах проступали слезы, слезы радости за человека, который совсем недавно был никем. А сегодня в его имени звучало нечто, что вскоре начнет менять их жизнь в лучшую сторону. Вновь и вновь они ликовали и благодарили государя за свою доброту и внимание к простому люду. А государь прижимал свою жену ближе и вместе глядя на своих детей и свой народ понимал что наконец то, его Светлая Русь преображается в то, о чем он и мечтать не мог. Целая империя, состоящая пока что из немногочисленных граждан, но преданных его делу, готовых идти за ним до конца. После того как люди немного успокоились, мужчина взглянул на пенсионера, наверное так можно уже его окрестить и обратился к нему, снова понизив голос.

— А лично вам и вашей супруге, Ефим, до тех пор, пока Фонд не заработает в полную силу, будет выделено жильё в Приозёрном. Там, у озера, спокойно. И ежемесячное довольствие — по двадцать золотых. Пенсия. На жизнь. Чтобы вы и бабка ваша знали: вы не одни. Вы — часть нашей семьи. Светлой Руси.

Старик, не в силах вымолвить ни слова, опустился на колени. По его морщинистым щекам текли слёзы — но теперь это были слёзы не горя, а благодарности. Алексей поднял его — не как государь поднимает подданного, а как сын поднимает отца. Обнял, прижал к себе на мгновение.

— Ну, будет, отец, — прошептал он. — Будет. Всё позади.

Потом отстранился, поправил кафтан, смахнул со своей щеки влагу и, повернувшись к толпе, закончил:

— С праздником, Светлая Русь! И пусть этот день запомнится вам не только золотом, но и новыми горизонтами, которые открывают горожанам новые двери!

Толпа ответила новым взрывом ликования. Государь взялся за ручку коляски и, давая Элинор опереться на его локоть, медленно двинулся дальше, к Благовещенскому собору. А замыкали процессию Марк, Лука, Мариам, Мирослав и многие другие люди, которые находились у самых истоков зарождения государства. Вслед им неслись крики, цветы и слова гимна.

Глава 6

Алексей проснулся от того, что один из малышей захныкал. Этот тонкий, требовательный звук разнёсся в предрассветной тишине, как набат. Родители поймут: когда под самое утро, в тот сладкий час, когда сон особенно глубок, хочется хоть на мгновение продлить забытьё, а крошечное существо уже требует внимания.

Он приоткрыл глаза. В спальне было полутемно — первые лучи солнца только-только начали пробиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стенах золотистые полосы. Пахло молоком, детскими пелёнками и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом младенца. Элинор уже не спала. Она сидела в кресле у окна, прижимая к груди Владислава, и тихо, почти беззвучно, напевала колыбельную. Мелодия была простой, старинной — её пела ещё её мать, а до того — бабка. В такт музыке она слегка покачивалась, и в этом ритмичном движении было что-то убаюкивающее.

Владислав, причмокивая, старался покрепче ухватить источник питания. Его крошечные пальчики сжимались и разжимались, а на лице, ещё мокром от слёз, уже блуждала сонная, блаженная улыбка. Надежда, судя по всему, спала — её дыхание было ровным и глубоким.

Алексей полежал ещё минуту, наслаждаясь этим мгновением покоя, а потом, вздохнув, откинул одеяло.

— Милая, мне пора, — произнёс он, подходя к жене и гладя её по рассыпавшимся волосам.

Элинор подняла на него глаза. В её взгляде смешались любовь, усталость и та особая, женская жалость, которую испытывают жёны к своим вечно занятым мужьям.

— Хорошо, — ответила она с мягкой улыбкой. — Ты прости, что и сегодня тебе не удалось выспаться.

— Да ладно, что уж там. Я уже привык не спать по ночам, так что не вини себя, — он наклонился, поцеловал её в висок, потом — в лоб, потом — обоих младенцев по очереди. — Хорошего тебе дня. Если что — я в Каменной Палате, на совещании.

— Хорошего дня и тебе. Возвращайся поскорее.

Он вышел из спальни, стараясь не скрипеть половицами.

В малой трапезной его уже ждал Архип. Верный секретарь, как всегда, был безупречен: свежевыбритый, в строгом сером кафтане, с неизменной папкой под мышкой. Завтрак был накрыт на круглом столике у окна: лёгкий омлет с зеленью, свежие булочки с маслом, фрукты и неизменный кофе — тот самый, который выращивали в единственной оранжерее дворца.

— Доброе утро, государь, — мужчина склонил голову.

— Доброе, Архип. Садись, — Алексей кивнул на стул напротив. — Позавтракай со мной.

Тот, давно привыкший к этой неформальности, не стал отказываться. Он присел, налил себе чаю из пузатого чайника и принялся докладывать о расписании на день. Алексей слушал вполуха, жуя булочку и глядя в окно.

Покончив с завтраком, он вышел из дворца и, как обычно, двинулся пешком. Он любил пеший ход. Это напоминало ему о необходимости всегда быть в форме, не расслабляться, не давать себе повода возгордиться. Быть ближе к людям.

Государев квартал просыпался. Вдоль мостовых, мощённых светлоградской плиткой, тянулись ровные ряды домов — добротных, но не вычурных. В палисадниках цвели кусты сирени и жасмина, и их аромат смешивался с запахом свежескошенной травы. Электромобили тихо гудя, катились по дорогам, обгоняя редких прохожих.

Около десятка гвардейцев в штатском рассредоточившись шли чуть позади. Алексей давно перестал их замечать. Эти люди стали для него чем-то вроде дополнительных рук или пальцев: кого надо — пододвинут ближе, кого надо — отодвинут дальше, отсекут назойливого просителя, прикроют от случайной опасности. Они работали слаженно и бесшумно, не нарушая его личного пространства.

Он шагал, заложив руки за спину, и рассматривал свой город. Вон у того дома, под старой липой, сидит на скамейке старуха с вязанием — он помнил её, она махала ему вчера во время процессии. Вон мальчишки гоняют мяч по мостовой — один из них, рыжий и конопатый, заметив государя, замер и дёрнул товарища за рукав. Алексей улыбнулся им и кивнул. Мальчишки, осмелев, помахали в ответ.

Мужчина поймал себя на мысли, что доволен жизнью. Да, на горизонте сгущаются тучи. Да, разгорается конфликт, и вполне возможно, он обернётся немалыми потерями среди его людей. Но всё, что можно было сделать, он уже сделал. Артём неустанно трудится над новым оружием, стараясь минимизировать гипотетические потери. Северный Форпост так же радует последними донесениями. В целом — всё замечательно. Смертность в гражданском секторе практически нулевая. Болезней и эпидемий удаётся избегать. Дети учатся в школах, больные лечатся в больницах, старики доживают свой век в покое и достатке. Разве не ради этого это всё затевалось?

Государь свернул на главную аллею и зашагал к Каменной Палате.

Алексей вошёл в кабинет, когда солнечный свет уже заливал высокие окна, и на мгновение замер на пороге. Он всегда делал эту короткую паузу — не из неуверенности, а чтобы окинуть взглядом привычный утренний пейзаж: массивный дубовый стол, заваленный бумагами; карты на стенах, исчерченные пометками; модель «Москвича» на подставке у камина; графин с водой и неизменный поднос с холодным чаем, который Архип, уходя, оставил на краю стола. В кабинете пахло бумажной пылью, воском для полов и едва уловимым ароматом озона от электрических ламп.

Он сел в кресло, поправил стопку бумаг и взялся за верхний лист. Работа, которой он занимался по утрам, была скучной, рутинной, но необходимой. Никто, кроме него, не мог её выполнить — не потому, что не справились бы, а потому что требовалась его подпись, его решение, его взгляд. Прошения от городов о выделении средств на строительство новых школ. Доклады от Златомира о состоянии казны — тот, как всегда, был педантичен и дотошен. Отчёты от Луки — сухие, лаконичные, но содержащие тревожные нотки. Сводки от Марка о ходе обучения новобранцев. Письмо от наместника с благодарностью за присланное оружие и с просьбой ускорить доставку брони.

Алексей брал лист за листом, читал, делал пометки на полях, подписывал. Его авторучка скрипела по бумаге без остановки. Иногда он отрывался, потягивался, подходил к окну и смотрел на город. Потом возвращался и продолжал разбирать ежедневные вопросы и предложения.

В один из таких моментов, когда он только что закончил читать длинное письмо от Елисея — тот докладывал, что строительство нового пирса почти завершено, — в дверь постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросил он.

Дверь отворилась, и в кабинет вошёл Лука. Он был, как всегда, бесстрастен и молчалив. В руках — тонкая кожаная папка с ведомственным гербом.

— Государь, — произнёс он, — я по поводу того старика. Ефима.

Алексей отложил бумагу и повернулся.

— Докладывай.

Тот подошёл к столу, раскрыл папку и, положив перед государем несколько листов, начал говорить. Его голос, ровный и лишённый эмоций, заполнил кабинет.

— Мы проверили его историю. Всё подтверждается. Полгода назад он действительно прибыл в Приозёрное с женой. Осмотрелся, отправил письмо домой. Примерно через месяц после этого большая группа переселенцев — около ста человек — выдвинулась из его родного села к границе нашего государства. Дальше их следы теряются. Мы нашли место предполагаемого нападения — старая дорога через лес, в двадцати километрах от форпоста «Сосновый».

— Значит, их действительно увели в рабство? — Алексей нахмурился.

— Скорее всего. Но это не бандиты, государь. Это солдаты Эльдара. Мы нашли обрывки амуниции с королевским клеймом. Эльдар, судя по всему, перехватывает переселенцев на границе и продаёт их в рабство — или использует на каменоломнях.

Алексей медленно поднялся. Его лицо, только что спокойное, теперь было мрачным. Он подошёл к окну и несколько секунд молча смотрел на город, залитый утренним солнцем. Потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Что же, думаю, нам пора преподать маленький урок этим королям…

Последнее слово он выделил особым тоном — в нём не было ни гнева, ни угрозы, но от него у Луки, привыкшего ко всему, что-то едва заметно дрогнуло на лице.

— Будет исполнено, государь, — произнёс глава тайной службы. Затем, чуть помедлив, добавил: — Есть ещё одна новость.

Алексей обернулся.

— Говори.

— Из Эльдарского королевства прибыл человек. Гонец. Просит аудиенции у вас. Личной.

Алексей чуть приподнял бровь.

— Кто таков? Какова цель визита?

Лука, впервые за долгое время, позволил себе неопределённый жест — чуть пожал плечами, и в этом движении было нечто растерянное.

— Говорит, что должен обсудить некий вопрос лично с вами, государь. Я, конечно же, мог бы достать из него сведения… — он сделал короткую паузу, — но считаю его не опасным. Поэтому решил предоставить вам право решать: выслушать его или нет.

Государь задумчиво постучал пальцами по столу.

— Любопытно, — произнёс он наконец. — Лука Игнатьевич, который всегда знает всё, пожимает плечами и признаётся, что не стал допрашивать гонца. Что же такого в этом человеке?

— Он безоружен, — спокойно ответил Лука. — Искренне напуган, но держится с достоинством. Прибыл под видом купца, но купец из него никудышный. Говорит, что представляет интересы неких изгнанников. Тех самых дворян, что бежали из Веринграда ещё при Кассиане.

— Тех, что осели у Эльдара? — уточнил Алексей.

— Именно. Их там несколько герцогов и князей. Он утверждает, что уполномочен говорить от их имени.

Алексей опустился в кресло и задумался. Он помнил доклады Луки о том, что Эльдар обложил беглецов непомерными налогами, что они живут на положении почётных пленников, что их дочерей никто не берёт замуж, а их золото тает у них же на глазах.

— И ты считаешь его не опасным? — уточнил он.

— Да, государь. Я проверил его. Он чист. Ни оружия, ни ядов, ни шифров. Только письмо с гербовой печатью — старым карзанитским орлом.

— Что ж, — Алексей чуть усмехнулся, — раз сам глава тайной пожимает плечами, значит, день сегодня необычный. Зови этого гонца. Посмотрим, что он скажет.

Лука коротко кивнул и вышел. Через несколько минут дверь отворилась, и в кабинет вошёл молодой человек в простом дорожном плаще. Он был бледен, но держался прямо, и в его глазах, когда он встретился взглядом с государем, читалась смесь страха и надежды. Он поклонился — не раболепно, но с достоинством.

— Государь Алексей, — произнёс он, и его голос чуть дрогнул, — меня зовут граф Зденек. Я прибыл сюда по поручению тех, чьи имена совсем недавно на этих землях знала каждая собака. Но, увы, по всем нам известным обстоятельствам они желают обратиться к вам за помощью- Алексей молча разглядывал его, пока тот закончил свой монолог. Потом указал на стул.

— Присаживайтесь, граф. И расскажите по подробнее чего именно желают от меня ваши соратники? Я слушаю.

Тот нервно сглотнул явно не ожидая что Алексей его так легко примет. Стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, изложил суть дела. Он говорил о том, о чем собственно государь и предполагал.

— Они просят вас, государь, — закончил Зденек, и его голос дрогнул. — Не за себя. За своих детей. За стариков, которые не переживут ещё одной зимы в этой клетке. Помогите им бежать. В Веринград. Под руку наместника. Под вашу руку.

В кабинете повисла тишина. Алексей сидел, глядя перед собой, и его пальцы медленно постукивали по подлокотнику. Зденек замер, боясь дышать.

И вдруг государь улыбнулся. Не торжествующе, не злорадно. Скорее, как человек, который только что нашёл недостающее звено в длинной цепи.

— Граф, — произнёс он, и в его голосе прозвучали новые, незнакомые нотки, — вы не представляете, насколько вовремя вы пришли.

Зденек растерянно заморгал. Он ожидал чего угодно — отказа, гнева, недоверия, — но не этой странной, доброжелательной улыбки.

Государь поднялся, подошёл к карте, висевшей на стене, и постучал пальцем по западной границе Эльдарского королевства.

— Смотрите, — произнёс он. — Ваши друзья, ваши родственники, все эти герцоги и князья — они ведь живут именно здесь, у самой границы. Так?

— Да, государь, — подтвердил Зденек. — Эльдар специально поселил нас там, подальше от столицы.

— И он же выставил кордоны, чтобы никто не мог пересечь границу в обратную сторону. Так?

— Именно так.

— И он же, — Алексей повернулся к Луке, и в его глазах блеснул холодный огонь, — перехватывает на этой самой границе моих людей, убивает мужчин, а женщин продаёт в рабство.

После услышанного от гонца, Алексей попросил того удалиться. Граф с пониманием и без слов выполнил пожелание государя, слегка склонив голову перед уходом. Алексей вновь присел за свой стол и обратился к

главе тайной службы.

— Лука Игнатьевич, нужно выслать Эльдару ноту протеста. Официальную, с гербовой печатью. Пусть знает, что нам известно о его преступлениях. Мы обвиним его в насильственном удержании наших граждан — а эти дворяне, граф, — он кивнул на только что ушедшего Зденека, — формально теперь тоже наши. После амнистии они — граждане Светлой Руси, независимо от того, где находятся. Эльдар держит их в плену. Это положение называется «казус белли».

— Но, государь, — осторожно высказал свое мнение Лука, — Король не объявит нам войну. У него кишка тонка. Он предпочтёт отступить.

— Конечно, не объявит, — Алексей усмехнулся. — Я на это и рассчитываю. Но все же будет вынужден реагировать на потенциальную угрозу с нашей стороны. Перебросит войска к границе. Еще сильнее усилит кордоны. Оттянет силы от Перекрёстка. А мы тем временем, — он снова постучал по карте, — введём ограниченный контингент на приграничные земли. Для защиты наших граждан. Для обеспечения их безопасной эвакуации. И попробуй он нам помешать.

— Лука, — произнёс Алексей, — готовь операцию. Свяжись с наместником. Пусть выделит людей прекрасно знающих ту местность. И найди тех, кто проведёт эвакуацию. Действовать будем быстро и тихо.

— Будет исполнено, государь, — ответил Лука, и в его голосе, впервые за долгое время, прозвучало что-то похожее на одобрение.

Алексей повернулся к Зденеку.

Глава 7

Северный форпост. Июнь.

Радим открыл глаза в тот самый миг, когда ночь за окном ещё только начинала отступать, а рассвет робко пробовал свои силы на самом краю неба. Первые лучи солнца, ещё слабые и неуверенные, пробивались сквозь неплотно задёрнутые занавески и ложились на стену золотистой полосой. Он лежал, не шевелясь, и смотрел, как эта полоса медленно ползёт — сначала по грубо оштукатуренной стене, потом по старому шкафу, на котором Милана расставила свои немудрёные украшения: глиняную свистульку, подаренную кем-то на свадьбу, засушенный цветок в стеклянной баночке, фотографию, сделанную приезжим Светлоградским умельцем.

Милана. Его жена. Радим до сих пор иногда ловил себя на мысли, что не верит своему счастью. Они познакомились чуть больше полу года назад, когда он, уже опытный водолаз, участвовал в испытаниях батискафа. Она работала в портовой администрации — заведовала складскими книгами, целыми днями водила пальцем по столбцам цифр, сверяла приход и расход. Он зашёл туда по какому-то пустяковому делу — кажется, нужно было подписать накладную на новое оборудование, — и застрял на полчаса, потому что не мог отвести от неё глаз. Она была серьёзной, деловой, с аккуратно убранными волосами и строгим взглядом, но когда он, запинаясь, попытался пошутить, вдруг улыбнулась — и эта улыбка всё решила.

Поженились они уже через месяц. А чего тянуть. Он парень видный, девушка так же была хороша собой. Вот и случилось.

Свадьбу сыграли скромную, в узком кругу — сослуживцы, друзья, сестра Радима, Злата.

Она была единственной родственницей, оставшейся у него после всех жизненных передряг. Когда-то, ещё в детстве, они вместе пасли скот в глухой деревушке на южных рубежах бывшего королевства Кассиана. А сейчас вот, жизнь бьёт ключом.

Пока Радим учился у старого Зигвара, сестра познакомилась с одним из мастеров-корабелов, который приехал из Светлограда набирать учеников. Его звали Эйнар, и он был из северян — из тех, кого когда-то выкупили из пиратского плена и кто теперь честно служил Светлой Руси. Они поженились год назад, и Злата переехала в Светлоград, где Эйнару выдали дом, так как он служил в «Громовых Кузнях». Теперь она ждала первенца, и Радим, думая об этом, улыбался. Он станет дядей. Кто бы мог подумать, что нищий пастушонок из глухой деревни доживёт до такого?

В соседней комнате тикали часы — новомодные, механические, с тяжёлым латунным маятником. Их подарил ему батюшка местной церкви. в день свадьбы, и с тех пор они исправно отсчитывали секунды — мерно, спокойно, с тем особым, убаюкивающим ритмом, который бывает только у очень хороших вещей.

В этом звуке было что-то умиротворяющее, почти гипнотическое. Радим слушал его и думал о том, что жизнь, в сущности, состоит из таких вот тихих утренних минут — когда не нужно никуда спешить, когда можно просто лежать и смотреть, как солнце заливает комнату, когда рядом дышит любимая женщина.

Милана спала рядом, положив голову ему на плечо. Её волосы, золотистые и мягкие, разметались по подушке, щекоча ему шею. Дыхание было ровным и глубоким — она вообще спала крепко, по-детски, и Радиму нравилось это в ней. На её лице, ещё хранившем следы сна, застыло то безмятежное выражение, какое бывает только у людей, которым не нужно вставать на рассвете. Её смена начиналась в девять, и она могла позволить себе понежиться в постели лишний час.

Он осторожно, стараясь не потревожить, повернулся на бок и поцеловал её в висок — туда, где билась тонкая голубая жилка. Милана вздохнула, чуть нахмурилась во сне, потом приоткрыла глаза. Несколько секунд она смотрела на него, словно не узнавая, а потом улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он когда-то, во время первого отпуска на берегу, готов был остаться здесь навсегда.

— Уже уходишь? — спросила она хрипловатым со сна голосом. Её рука, тёплая и мягкая, легла ему на грудь.

— Пора, — ответил он, и ему вдруг стало жаль, что нельзя задержаться ещё хоть на полчаса. — Патрулирование. Надеюсь ненадолго. Но не волнуйся, ничего опасного.

— Ты всегда так говоришь, — она села на кровати, поправила волосы, накинула халат, висевший на спинке стула, и спустила ноги на пол. Её движения были ещё сонными, чуть замедленными, и Радим снова подумал, что она очень красива — даже такая, взлохмаченная, с припухшими со сна губами. — А потом рассказываешь, как вы гонялись за каким-нибудь драккаром или ныряли на рекордную глубину.

— Это было один раз, — он усмехнулся и тоже поднялся, потянувшись так, что хрустнули позвонки. — И, между прочим, рекорд до сих пор держится.

Они вместе позавтракали на кухне. Кухня была маленькой, но уютной — Милана постаралась, когда они въехали в этот дом: повесила занавески с вышивкой, расставила на полках глиняную посуду, поставила на подоконник горшок с геранью. В углу, у плиты, стоял небольшой столик, за которым они обычно завтракали вдвоём. Сегодня Милана хлопотала у плиты дольше обычного — видимо, хотела накормить мужа посытнее перед долгим патрулём. Она приготовила яичницу с беконом, поджарила хлеб на масле, заварила чай. По кухне поплыл запах, от которого у Радима засосало под ложечкой.

Он сидел за столом, прихлёбывая чай, и рассказывал о том, что на днях в Светлограде запустили в серию новинку — электромотоцикл «Ласточка». Он сам видел его на испытаниях, когда был в столице по делам флота, и до сих пор не мог забыть это зрелище: лёгкая, трехколесная юркая машина, почти бесшумная, скользила по мостовой, как рыба в воде.

— Запас хода — до двухсот километров, — произнёс он, помешивая ложечкой чай. — Заряжается от обычной станции. Твердислав сказал, что тем, кто служит на секретных объектах, могут выдать кредит на льготных условиях. Мы могли бы взять.

Милана поставила тарелку на стол, села напротив и, подперев щёку рукой, посмотрела на мужа с той особой, лукавой улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда он заводил речь о чём-то новом и дорогом.

— И ты думаешь купить такую? — спросила она, чуть прищурившись.

— Я хочу, — признался он. — Представляешь: ты добираешься на работу не пешком, а на «Ласточке». Ветер в лицо, тишина, скорость... До порта — пять минут вместо получаса.

— И брызги из луж, если дождь, — подхватила она, смеясь. — Но вообще... я не против. Если кредит одобрят — почему бы и нет? Кстати, Злата на днях прислала письмо. Пишет, что Эйнару дали премию за какую-то новую деталь для двигателя, и они теперь вообще подумывают о «Москвиче».

Представляешь, будем гонять наперегонки.

Радим улыбнулся. Он представил сестру, сидящую за рулём, и эта картина показалась ему удивительно естественной. Злата всегда была бойкой, и если уж кто и должен был первой освоить новую машину, так это она.

— Вот и я о чём, — сказал он, откусывая хлеб. — Ладно, это всё после патрулирования. Вернусь — сразу схожу в администрацию, узнаю насчёт кредита. А пока — мне пора.

Он допил чай, поднялся, поцеловал жену — сначала в губы, потом в лоб, — и задержался на мгновение, вдыхая запах её волос. Потом накинул куртку, висевшую у двери, проверил, на месте ли документы, и вышел на крыльцо.

Улица встретила его прохладным утренним воздухом, пахнущим морем и свежескошенной травой. Северный форпост просыпался. Над крышами домов поднимались дымки — в пекарне уже пекли хлеб, и запах свежей выпечки мешался с солёным ветром. У причалов суетились рабочие, готовившие корабли к выходу: кто-то тащил бухту каната, кто-то проверял крепления, кто-то перекрикивался с товарищем на соседнем пирсе. В воздухе стоял тот особый, ни с чем не сравнимый запах — смесь соли, водорослей, машинного масла и свежей древесины. Чайки, вечные спутники порта, с криками носились над бухтой, и их голоса сливались с шумом прибоя.

Радим шагал по мощёной дорожке к пирсу, глубоко вдыхая этот запах. За всё время службы он стал для него родным. Он помнил, как впервые оказался здесь — молодой парень, ещё до конца не верящий своему счастью.

Тогда всё казалось ему огромным, чуждым, пугающим. А теперь он шёл по этой дорожке, как по собственной квартире, и знал здесь каждый камень, каждый поворот.

У причала его уже ждали. Десять подводных лодок, выстроившихся в ряд вдоль пирса, напоминали стаю спящих китов — длинные, обтекаемые, с едва заметными надстройками. Их корпуса, выкрашенные в тёмно-серый цвет, тускло поблёскивали в утреннем свете. За те месяцы, что прошли с первых испытаний, их успели модернизировать: усилили шпангоуты, улучшили систему жизнеобеспечения, установили более мощные электродвигатели и новые аккумуляторные батареи, способные держать заряд дольше. Они всё ещё не были совершенны, но для этого мира, для этого моря, для этого парня они были чудом. Настоящим, рукотворным чудом.

У трапа головной лодки стоял человек в такой же, как у Радима, серой куртке с капитанскими нашивками. Мирослав. Они не виделись несколько недель — каждый был занят своей лодкой, своим экипажем, — но при встрече обменялись короткими, тёплыми рукопожатиями.

— Ну что, капитан, — усмехнулся Мирослав, и в его глазах блеснул знакомый озорной огонёк, — готов бороздить глубины?

— Готов, — ответил Радим, пожимая ему руку. — А ты как? Как «Скат-2»?

— В полном порядке. Двигатель перебрали, аккумуляторы зарядили, экипаж рвётся в море. — Мирослав кивнул в сторону своей лодки, стоявшей чуть поодаль. — Помнишь, как мы с тобой в первый раз погружались? Я тогда чуть шланг не перекусил от страха.

— Помню, — Радим усмехнулся. — А теперь ты капитан. Кто бы мог подумать, а?

— Кто угодно, только не мы сами, — Мирослав хлопнул его по плечу. — Ладно, удачного патруля, командир.

— Тебе так же, будь на связи, — Радим кивнул. — Если что — сигнал по телеграфу.

Они ещё раз обменялись рукопожатиями, и Мирослав, развернувшись, зашагал к своей лодке. Радим проводил его взглядом и, чуть улыбнувшись, поднялся по трапу на борт флагмана «Скат-1».

Спустился в люк. Внутри было вполне комфортно, свет был достаточно ярким, что бы закрытое пространство не давило на глаза.

Пахло машинным маслом, резиной и деревом.

— Капитан на борту! — выкрикнул вахтенный, молодой парень по имени Арне, вытягиваясь по стойке «смирно».

Экипаж уже был на местах. Четверо парней — все из местных, все проверенные, прошедшие строгий отбор и обучение. Арне, старший механик, — бывший рыбак, который когда-то боялся даже подняться на борт судна, а теперь мог с закрытыми глазами разобрать и собрать двигатель. Свен, штурман, — сын плотника, обладавший каким-то звериным чутьём на курс. Лейф, связист, — тихий и незаметный, но незаменимый, когда нужно было наладить телеграф. И Рунар, торпедист, — самый молодой из них, ещё не нюхавший пороха, но горевший желанием доказать свою полезность.

Радим знал каждого по имени. Он помнил, кто как пришёл на флот, кто на что способен, у кого жена ждёт ребёнка, а у кого мать болеет. Он сам когда-то был таким же — простым матросом на «Элинор», который до дрожи в коленях боялся глубины и не умел плавать. А теперь он — капитан. И не просто капитан одной лодки, а командир всей флотилии. Десять субмарин, пятьдесят человек экипажа, и все они — его ответственность.

— Доклад, — произнёс он, занимая своё место в центральном посту.

— Все системы в норме, капитан, — отрапортовал Арне, не отрываясь от приборов. — Аккумуляторы заряжены на девяносто семь процентов, двигатели проверены, люки задраены. Готовы к выходу.

— Добро, — Радим кивнул и, достав из кармана небольшую записную книжку, пробежал глазами по строчкам приказа. — Наша задача — патрулирование квадрата семь-три. Дальность — до ста миль от берега. Идём на поверхности, экономим заряд. Приборы слежения — в постоянной готовности. Если заметишь что-то подозрительное — докладывать немедленно. Вопросы?

Вопросов не было. Все четверо смотрели на него с тем выражением спокойной готовности, которое появляется у людей, знающих свою работу. Радим оглядел их и, чуть усмехнувшись, добавил:

— И ещё: сегодня в меню — тушёнка с гречкой.

По посту пробежал смешок. Напряжение, которое всегда висело в воздухе перед выходом, немного спало.

— Тогда — вперёд.

«Скат-1» мягко отвалил от пирса, и его электродвигатель загудел ровно, почти неслышно. Лодка, набирая ход, двинулась к выходу из бухты, оставляя за кормой расходящийся след. За ней, держа строй, последовали остальные субмарины — девять тёмных силуэтов, скользящих по воде, как стая морских животных.

Солнце поднималось всё выше, заливая море золотистым, ещё не жарким светом. Берег постепенно отдалялся, превращаясь в тонкую зелёную полоску на горизонте. Впереди была открытая вода — бескрайняя, живая, дышащая. И в этом свете десять субмарин, идущих в кильватерной колонне, казались порождением какого-то иного, будущего мира.

Они шли на поверхности, экономя заряд аккумуляторов. Солнце, поднявшееся уже довольно высоко, заливало море серебристым светом, и от этого водная гладь казалась бескрайним зеркалом, в котором отражались редкие облака. Ветер был попутным, лёгким, и Радим, стоявший в центральном посту у перископа, время от времени поглядывал в окуляр, хотя смотреть было особо не на что: море, небо, снова море.

Вахта шла спокойно. Арне, старший механик, тихо переговаривался со Свеном о чём-то своём, кажется, о недавних посиделках в одном из винных заведений. Лейф, связист, дремал, привалившись к переборке, — он всегда умел засыпать в любую свободную минуту, чтобы быть бодрым, когда понадобится. Рунар, самый молодой, сосредоточенно изучал схему торпедного аппарата, шевеля губами.

И вдруг — сигнал.

Сначала Радим не обратил внимания: эхолот иногда вылавливал косяки рыб. Но звук повторился — настойчивый, ритмичный, — и Свен, мгновенно подтянувшись, склонился над прибором.

— Капитан, — произнёс он, и в его голосе прозвучала нотка, которой Радим раньше не слышал, — что-то странное. Глубина — сто метров. Объект... большой. Очень большой. И он не похож на скалу.

— Что значит «не похож»? — Радим подошёл ближе.

— Скала даёт неровный контур, — Свен постучал пальцем по экрану, где пульсировала зелёная точка. — А здесь... линии слишком правильные. Слишком прямые. Как будто... как будто это сделано руками человека.

Радим замер. За его спиной притихли остальные. В центральном посту повисла тишина, нарушаемая только тихим гудением двигателя и писком эхолота.

Он думал. По инструкции, при обнаружении неопознанного объекта следовало сообщить на базу, пометить координаты и продолжать патрулирование. Но что-то внутри него — то самое, что когда-то заставило его, деревенского пастушонка, записаться в Школу моряков, — не давало ему покоя. Он должен был увидеть. Своими глазами.

— Связь с флотилией, — приказал он, не оборачиваясь. — Лейф, передай на «Скат-2» и остальным: продолжаем патрулирование в заданном квадрате, но «Скат-1» задерживается. Обнаружен неопознанный объект, иду на погружение для визуального осмотра. Если через час не выйду на связь — действовать по протоколу.

— Есть, капитан, — Лейф уже стучал ключом телеграфа.

Радим повернулся к остальным.

— Арне, приготовиться к погружению. Свен — курс на объект. Рунар — задраить люки и проверить торпедные аппараты. Я не жду боя, но готовность должна быть полная.

«Скат-1» мягко, почти беззвучно ушёл под воду.

Радим стоял у перископа, хотя тот уже был бесполезен, и смотрел на экран эхолота. Стрелка глубиномера поползла вправо. Тридцать метров. Сорок. Пятьдесят. Корпус лодки чуть заметно потрескивал — это давление сжимало его, но стальные шпангоуты держали надёжно.

В отсеке зажглись тусклые аварийные лампы, и всё вокруг наполнилось тем особым, глубинным гулом, который бывает только под водой.

Солнечный свет, ещё минуту назад заливавший центральный пост через иллюминаторы, начал меркнуть — сначала стал зеленоватым, потом серым, потом исчез вовсе.

А на глубине шестидесяти метров исчез вовсе, и вокруг лодки сомкнулась такая плотная, такая первозданная тьма, какой не бывает даже в самую безлунную ночь.

Здесь, в этом царстве вечного мрака, не было ничего. Ни теней, ни бликов, ни движения. Только бесконечная, давящая чернота, в которой лодка казалась крошечной скорлупой, затерянной в бездне.

Радим стоял у центрального пульта и, прищурившись, вглядывался в иллюминатор. Он ничего не видел. Только собственное отражение — бледное лицо окружённое в медном кольце иллюминатора.

— Включить прожекторы, — приказал он негромко.

Свен, сидевший за пультом управления, щёлкнул тумблерами. Сначала один, потом второй, потом все четыре. Мощные электрические лампы, установленные на носу и по бортам лодки, вспыхнули разом, и тьма отступила — неохотно, словно разъярённая тем, что её потревожили.

Свет ударил в толщу воды, и та сразу преобразилась. Из чёрной, непроницаемой бездны она превратилась в нечто иное — в зелёно-голубое, светящееся изнутри пространство, пронизанное миллионами крошечных, парящих частиц. Взвесь, планктон, мельчайшие организмы — всё это закружилось в лучах прожекторов, создавая иллюзию подводной метели.

В центральном посту стало заметно светлее. Не то чтобы уютнее — уют в стальном гробу на глубине в полсотни метров был понятием весьма относительным, — но этот свет, пробивавшийся сквозь толстые стёкла иллюминаторов, придавал людям уверенности. Они видели. Пусть ненамного, пусть на какие-то жалкие двадцать-тридцать метров вперёд, но они видели. А видеть окружающую обстановку — значило контролировать в целом всю ситуацию.

Капитан обвёл взглядом экипаж. Арне, склонившийся над приборами, что-то тихо насвистывал — верный признак того, что механик спокоен. Свен, не отрываясь, следил за показаниями глубиномера и эхолота. Лейф, связист, на этот раз занимался своими прямыми обязанностями. Слушал эфир. Рунар, самый молодой, напряжённо вглядывался в бездну за бортом, и его пальцы, лежавшие на пульте управления торпедными аппаратами, чуть заметно дрожали.

Экипаж был не из робких, люди были привыкшие к подобным ситуациям. Все они прошли через десятки погружений, через учебные тревоги и реальное несение службы. Но сейчас было нечто иное, они столкнулись с подводным миром, в котором было нечто, чего осознать до конца не могли. То что находилось на самом дне вселяло в души парней некий трепет и страх одновременно. Незваные гости в мире, который никогда не предназначался для людей, наблюдали за тем, что было сокрыто возможно тысячи лет от всего мира.

Радим сделал глубокий вдох, выдохнул и, положив руку на край пульта, произнёс:

— Опускаемся ниже. Курс — на объект. Свен, докладывать о каждом изменении глубины.

— Есть, капитан.

«Скат-1» мягко, почти беззвучно, начал погружаться дальше. Стрелка глубиномера вновь поползла вправо: шестьдесят пять метров. Восемьдесят, девяносто. Свет прожекторов, ещё недавно казавшийся ярким, теперь с трудом пробивал толщу воды. Тьма сгущалась с каждым метром, словно само море не хотело пускать их глубже. Но парень понимал: там, внизу, их ждёт нечто, ради чего стоит рискнуть.

Объект приближался. Контуры становились чётче. И чем яснее они проступали, тем сильнее Радима охватывало странное, почти забытое чувство — смесь любопытства и благоговейного трепета. То, что лежало на дне, не было скалой. Не было кораблём. Это было что-то иное. Что-то, чего он никогда не видел.

— Капитан, — голос Свена дрогнул, — глубина — сто пятьдесят метров. Мы прямо над объектом.

— Застопорить ход, — приказал Радим. — Включить дальние прожекторы.

Яркий свет разрезал темноту ещё больше и Радим замер. То, что он увидел, заставило его забыть о времени. Там, внизу, на самом дне, примерно в ста метрах от их судна раскинулось нечто огромное, покрытое илом и водорослями.

Сквозь вековые наслоения проступали линии — правильные, геометрически точные, словно вычерченные по линейке. Камень? Нет, не камень. Слишком ровный. Слишком... ровный и гладкий.

— Это не природный объект, — прошептал он. — Это руины. Древние руины.

— Может, кладбище кораблей? — предположил Арне.

— Нет, — Радим покачал головой. — Откуда им тут взяться, да и сгнили бы они давно. А ту такое! Это явно что-то другое. Что-то... — он запнулся, подбирая слово, — ...что-то, что было здесь задолго до нас.

Экипаж молчал, заворожённый зрелищем.

— Капитан, — подал голос Рунар, — может, поднимемся? Доложим на базу...

— Поднимемся, — Радим выпрямился. — Но сначала — нужно зафиксировать координаты. Свен, запиши точное местоположение. Лейф, ты сделай отметку на карте.

Радим ещё несколько секунд стоял у иллюминатора, не в силах оторваться. Там, внизу, в зеленоватом сумраке, лежал город. Теперь, когда прожекторы «Ската-1» скользили по его контурам, сомнений не оставалось: это были не скалы, не причуда природы, а руины — древние, полуразрушенные, занесённые илом и облепленные водорослями, но всё ещё хранящие следы былого величия.

Он разглядел то, что когда-то, возможно, было улицей — прямой, как стрела, с остатками каменной мостовой. То, что напоминало арку — гигантскую, размахнувшуюся на десятки метров, с осыпавшимися краями, но всё ещё сохранявшую форму. То, что походило на колонны — толстые, приземистые, уходящие в темноту. Они стояли рядами, как безмолвные стражи, и от этого зрелища у Радима по спине пробежал холодок.

— Капитан, — тихо произнёс Свен, и его голос дрогнул, — что это? Кто мог построить такое... здесь, на дне?

— Не знаю, — честно ответил Радим. — Но я хочу посмотреть вблизи. Арне, глубина?

— двести пятьдесят метров, капитан. Батискаф выдержит, но стоит ли рисковать?

— Стоит и это не обсуждается.

Рунар, со мной. Остальные — на местах. Если через двадцать минут не вернёмся — всплывайте и уходите к флотилии.

— Есть, капитан.

Они облачились в прорезиненные костюмы модернизированные по последнему слову техники и спустились залезли в очень тесный батискаф. После того как успешно отделились от подводной лодки капитан направил свое судно на самое дно.

То, что они увидели вблизи, превосходило всё, что можно было разглядеть через иллюминатор. Камни, из которых был сложен город, были огромными — каждый размером с «Москвич», тщательно отёсанными и подогнанными друг к другу с такой точностью, что между ними не проходило лезвие ножа. Никакого раствора, никаких скреп — только камень, притёртый к камню. На некоторых блоках Радим заметил странные символы — не руны, не буквы, а что-то иное: плавные, изогнутые линии, переходящие одна в другую, словно застывшая музыка. Он провёл по ним рукой в перчатке. Камень был холодным и шершавым, но символы, казалось, были вырезаны с ювелирной точностью. Капитан, — раздался в шлеме голос Рунара, и в этом коротком слове прозвучало нечто, заставившее Радима мгновенно обернуться. — Посмотрите туда.

Из темноты, словно призрак из древних легенд, проступал купол. Огромный, полуразрушенный, но всё ещё величественный. Он возвышался над дном, как панцирь исполинской черепахи, и его поверхность, в отличие от окружающих скал, была гладкой, почти зеркальной. Лучи фонарей скользили по нему, преломляясь и рассеиваясь, и от этого купол, казалось, светился изнутри — мертвенным, холодным, потусторонним светом.

Под куполом, в толще воды, колыхались водоросли — длинные, похожие на зелёные пряди, они поднимались от дна и тянулись к свету, словно зачарованные. В их зарослях мелькали серебристые рыбки, и это было странно: жизнь, кипевшая здесь, среди мёртвых камней, казалась неуместной, почти кощунственной. Но ей не было дела до древних тайн. Она просто была.

Купол был сделан из какого-то странного материала — не камень, не металл, а что-то полупрозрачное, похожее на матовое стекло, но при этом явно очень прочное, раз выдержало давление воды на такой глубине. Время не пощадило его: кое-где зияли проломы, и именно через них свет фонарей проникал внутрь, выхватывая из мрака очертания чего-то ещё — может быть, стен, может быть, колонн.

— Этому месту... — прошептал Рунар, и его голос, искажённый переговорным устройством, прозвучал глухо и потерянно, — этому месту явно тысячи лет...

Радим не ответил. Он не мог. Он просто висел в толще воды, глядя на это чудо — или проклятие? — и чувствовал, как по спине пробегает холодок, не имеющий ничего общего с температурой воды. Древние руины не были похожи ни на одно строение, которое он видел. Ни на Светлоградские здания, ни на старые Карзанитские замки, ни на мрачные крепости северян. Здесь было что-то иное — геометрия, которая казалась одновременно чуждой и удивительно гармоничной. Словно те, кто строил этот город, мыслили не так, как люди. Словно они подчинялись иным законам — не только физики, но и красоты.

Батискаф медленно, почти беззвучно, двинулся вперёд. Его прожекторы скользили по руинам, выхватывая из темноты всё новые детали. Вот остатки стены — массивной, сложенной из гигантских блоков, притёртых друг к другу с такой точностью, что между ними не проходило и лезвие ножа. Вот арка — размахнувшаяся на десятки метров, с осыпавшимися краями, но всё ещё сохранявшая форму. Вот колонны — толстые, приземистые, уходящие в темноту. Они стояли рядами, как безмолвные стражи, и от этого зрелища у Радима перехватило дыхание.

Они достигли того, что напоминало центральную площадь — огромное открытое пространство, окружённое руинами. Здесь, в центре, возвышался постамент — массивный, сложенный из того же полупрозрачного материала, что и купол. На нём, судя по очертаниям, когда-то стояла статуя, но теперь она была разрушена. Обломки валялись вокруг, заросшие илом и водорослями, и среди них уже обосновались какие-то придонные твари — Радим заметил, как из трещины в камне высунулась клешня небольшого краба.

Он подвёл батискаф ближе, включил дополнительные прожекторы, направив их прямо на постамент. Символов не было. Никаких надписей, никаких знаков, ничего. Только гладкая, холодная поверхность, на которой, казалось, не оставило следов даже время.

— Ничего, — произнёс он наконец, и собственный голос показался ему чужим. — Никаких артефактов, никаких надписей. Только стены и камни.

— Может, их разграбили? — предположил Рунар. — Или просто время стёрло всё, что можно было стереть. Кто знает, сколько веков этот город лежит здесь?

— Может быть. Но даже то, что осталось... — Радим замолчал, подбирая слова. В иллюминаторе проплывали руины, и каждая линия, каждый изгиб, каждый угол говорили о том, что здесь когда-то кипела жизнь. Что здесь ходили существа — может быть, похожие на людей, а может быть, и нет. Что они строили, любили, воевали, умирали. И от всего этого остались только камни. — Это не просто город. Это... послание. Послание от тех, кто был здесь до нас. Кто бы они ни были.

Они ещё несколько минут кружили над руинами, но не нашли ничего, кроме камней и водорослей. Никаких сокровищ, никаких орудий, никаких останков. Только архитектура — мёртвая, безмолвная, но всё ещё прекрасная. И в этой красоте было что-то пугающее — словно город не умер, а уснул. И ждал.

— Возвращаемся, — приказал наконец Радим. — Здесь больше нечего делать.

Уже через пять минут они поднялись на борт. Пока Рунар и Арне задраивали люки, Радим подошёл к Лейфу, который уже стучал ключом телеграфа.

— Передай на базу: «Обнаружен подводный объект искусственного происхождения. Координаты зафиксированы. Предположительно — руины древнего города. Никаких опасных или полезных артефактов не найдено. Продолжаю патрулирование».

— Есть, капитан.

Радим сел в своё кресло и задумался. Ему вдруг стало не по себе — не от страха, а от осознания масштаба этой находки. Там, внизу, на дне моря, лежал целый город, построенный неизвестно кем и неизвестно когда. И он, Радим, простой парень из глухой деревни, был первым человеком за многие века, кто увидел его.

— Капитан, — прервал его мысли Арне, — курс на флотилию?

— Да, — Радим кивнул. — Всплываем. И... пусть эта находка останется пока между нами. Я доложу лично Твердиславу, когда вернёмся. А там — как решит государь.

«Скат-1» мягко пошёл вверх. Солнечный свет снова залил центральный пост, и руины остались позади — в темноте, в тишине, в ожидании следующего визита.

***

Некоторое время спустя. Кабинет Алексея. Каменная Палата.

— Подводный город? — Алексей отложил авторучку и удивлённо посмотрел на Артёма, который только что зачитал ему рапорт Твердислава. — Ты уверен, что это не ошибка?

— Рапорт составлен со слов капитана Радима, — ответил Артём, поправляя очки. — Он лично погружался. Говорит, здание куполообразное, кладка без раствора, символы неизвестного происхождения. Никаких артефактов, только стены.

Алексей задумчиво постучал пальцами по столу. Он знал этот мир уже много лет, но ни разу не задумывался о том, что было здесь до него. До королей, до империй, до всей этой бесконечной войны. А теперь, оказывается, были и другие. Те, кто строил города под водой. Те, кто оставил после себя только камни и символы.

— Интересно, — произнёс он наконец. — Очень интересно. Но сейчас не время для археологии. Пусть Лука засекретит находку. Нанесём на карты, пометим как потенциально опасный район — на случай, если там есть что-то ещё. А после войны... — он усмехнулся, — после войны, может, и снарядим экспедицию. Посмотрим, что там к чему.

Артём кивнул и сделал пометку в своём блокноте. А Алексей, глядя в окно, вдруг подумал о том, что этот мир, оказывается, гораздо старше и загадочнее, чем он предполагал. И это было... интригующе.

Глава 8

Веринград. Июнь.

Веринград просыпался неохотно, словно старый зверь, которого потревожили в берлоге. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало город золотистым светом, но этот свет, такой яркий и щедрый, казался почти неуместным среди древних стен, помнивших ещё императора Владислава. Лучи его скользили по мраморным фасадам, заглядывали в узкие окна, золотили шпили соборов — и отступали, бессильные перед той глубокой, застарелой тенью, что, казалось, навсегда поселилась в этих камнях.

Город менялся — медленно, но неотвратимо. Электрические фонари, установленные на главных улицах, разгоняли ночной мрак, и их ровный, немерцающий свет был чужд этим стенам, помнившим лишь колеблющееся пламя факелов. Электрокары, закупленные в Светлограде, бесшумно скользили по мостовым, вытесняя конные повозки, и горожане, ещё недавно шарахавшиеся от диковинных машин, теперь провожали их взглядами, в которых страх мешался с любопытством. В воздухе больше не стоял вечный смрад лошадиного навоза — вместо него пахло свежескошенной травой, цветущими липами и едва уловимым озоном от новых проводов. Но этот запах, такой чистый и непривычный, не мог заглушить другого, более стойкого аромата — запаха страха. Он сочился из подворотен, висел над рынками, прятался в шёпоте прохожих.

Электрический свет, озаривший улицы, казался им не даром, а предвестником чего-то грозного. Бесшумные электрокары, скользившие по мостовым, напоминали призраков. Даже чистый воздух, которым они дышали, казался чужим. Всё вокруг кричало о том, что старый мир рухнул, а новый ещё не родился. И в этой зыбкой, неопределённой реальности каждый искал опору.

Одни находили её в вере. В старых богов, в новых, в единого Бога, о котором всё чаще говорили проповедники. Другие — в работе, в привычном труде, который помогал забыться. Третьи — в золоте, которое ещё можно было спрятать в подвалах. Но были и те, кто не находил опоры нигде. Они просто ждали. Ждали, когда всё это закончится. Так или иначе.

Слишком многое зависело от человека, которого они никогда не видели, — от государя Алексея, чьё имя произносили то с надеждой, то со страхом. Для одних он был спасителем, принёсшим мир и порядок. Для других — самозванцем, разрушившим вековые устои. Но и те, и другие понимали: он где-то там, на востоке, в своём сияющем Светлограде. И от него, от его решений, от его воли зависит их судьба.

В Малом тронном зале дворца, том самом, где ещё недавно вершились судьбы королевства, сегодня собрались те, кому предстояло ответить на вызов времени. Зал был залит светом — электрические лампы, вмурованные в потолочные ниши, сияли ровно и ярко, — и в этом свете лица собравшихся казались резче, старше, суровее. Свет был беспощаден. Он не оставлял теней, в которых можно было бы спрятаться. Он обнажал всё: и морщины, и страх в глазах, и дрожащие руки.

За длинным дубовым столом, покрытым зелёным сукном, сидели те, кто ещё цеплялся за остатки власти, и те, кто уже принял новую реальность. Их было восемь. Восемь человек, чьи судьбы сплелись в тугой узел. Восемь человек, которые когда-то вершили судьбы империи, а теперь сами были лишь пешками в чужой игре.

Наместник барон фон Грайфенштайн сидел во главе стола, прямой и подтянутый, в своём неизменном сером мундире без знаков различия. Его лицо, обветренное и жёсткое, было спокойно, но в глазах, если приглядеться, можно было заметить тень усталости — той особой, глубинной усталости, которая приходит не от недосыпа, а от груза ответственности. Рядом с ним, чуть позади, стоял его доверенный офицер Гюнтер — молодой, но уже седой, с неизменным планшетом в руках.

— Итак, господа, — начал наместник, и его голос, ровный и бесцветный, разнёсся под сводами зала, — я собрал вас, чтобы обсудить текущее положение дел. Вы все знаете, что коалиция у Перекрёстка собирает силы. По нашим данным, к началу августа они будут готовы выставить до двухсот тысяч воинов. Это в десять раз больше, чем у нас сейчас. Но у нас есть преимущества, о которых они не подозревают.

Он сделал паузу, обвёл взглядом присутствующих и продолжил:

— Из Светлограда прибыла очередная партия вооружения. Пятнадцать тысяч комплектов брони — лучшие латы, какие у нас есть. Четыре тысячи «Громовержцев» первой и второй серии. Десять тысяч светлоградских арбалетов. Десять танков «Вепрь» и семь «Альбатросов» с инструкторами. Медикаменты. Этого достаточно, чтобы вооружить и обучить армию в тридцать тысяч человек. И я намерен это сделать.

По залу пробежал ропот. Цифры впечатляли. Даже те, кто всё ещё относился к Светлой Руси с недоверием, не могли отрицать: помощь была щедрой. Слишком щедрой.

— Вы хотите сказать, — подал голос герцог Ормонд, и его голос прозвучал глухо, словно из склепа, — что мы должны доверить судьбу нашего королевства чужакам? Этому... Алексею и его людям?

— Я хочу сказать, — спокойно ответил фон Грайфенштайн, — что без этой помощи мы обречены. Вы это понимаете не хуже меня. Коалиция раздавит нас, если мы не будем готовы. А мы не будем готовы без оружия, которое производит Светлая Русь. Это не вопрос доверия. Это вопрос выживания.

— Но что мы дадим взамен? — спросил маркиз де Торран, и его голос, скрипучий и надтреснутый, прозвучал как эхо из прошлого. — Золото? Земли? Нашу независимость?

— Мы дадим лояльность, — отрезал наместник. — И это всё, что от нас требуется. Государь Алексей не требует ни земель, ни дани. Он требует только одного: чтобы мы сражались на его стороне. Потому что наш враг — его враг. И наоборот.

— Красивые слова, — проворчал барон фон Клаузевиц, опираясь на трость. — Но что будет, когда война закончится? Когда мы победим — если победим? Не решит ли он, что мы больше не нужны?

— Решит или не решит — это будет потом, — твёрдо произнёс фон Грайфенштайн. — А сейчас у нас есть враг, который стоит у ворот. И я предпочитаю думать о том, как его остановить, а не о том, что будет после.

Он поднялся и, опершись руками о стол, обвёл всех взглядом.

— Я собрал вас не для того, чтобы спорить. Я собрал вас, чтобы сообщить: обучение новобранцев начнётся завтра. Инструкторы из Светлограда уже здесь. Генерал Корнелиус лично возглавит подготовку. Все, кто способен держать оружие, будут призваны. Мы создадим армию, которая сможет противостоять коалиции. И мы победим. Потому что другого выбора у нас нет.

В зале повисла тишина. Члены Совета переглядывались — кто-то с сомнением, кто-то с покорностью. Но никто не осмелился возразить.

— Совещание окончено, — произнёс наместник. — Все свободны.

Когда члены Совета, один за другим, покинули зал, фон Грайфенштайн остался один. Он стоял у окна, глядя на город, залитый полуденным солнцем, и думал о том, что только что сказал. Он верил в свои слова. Он верил в Алексея. Но он также знал: одной веры недостаточно. Нужно было что-то ещё. Что-то, что даст им преимущество.

Дверь за его спиной бесшумно отворилась. Он не обернулся — знал, кто вошёл.

— Вы сегодня были убедительны, — произнёс мягкий женский голос.

Фон Грайфенштайн медленно повернулся. Перед ним стояла женщина — высокая, стройная, в тёмно-синем платье, которое подчёркивало её фигуру, но не выглядело вызывающим. Её лицо, обрамлённое тёмными волосами, было спокойным и уверенным, а в глазах, серых и внимательных, читался острый, аналитический ум. Это была Агафья.

Когда-то она была фавориткой князя Олега. Когда-то она помогла ему, рассказав о яде, это предательство Мариам сказалось на ее судьбе. Ей удалось бежать от Олега, она просто растворилась в хаосе, последовавшем за падением Олега. Никто не знал, что с ней стало. Одни говорили, что она бежала за границу. Другие — что её убили. Но она была жива. И она была здесь.

За это время девушка проделала долгий путь. Из разорённого замка Олега она бежала в Веринград, где, используя свои связи и ум, сумела приблизиться к верхушке власти. Сначала она стала любовницей одного из членов Совета — барона де Шатийона, чьё мрачное одиночество она сумела заполнить. Потом, когда Шатийон потерял влияние, она переметнулась к наместнику. Не как любовница — как советница. Как женщина, чей ум ценили больше, чем красоту.

Фон Грайфенштайн, старый солдат, привыкший к одиночеству, поначалу отнёсся к ней с подозрением. Но она была умна. Она никогда не просила больше, чем могла получить. Она никогда не вмешивалась в его решения. Она просто была рядом — когда он нуждался в совете, когда ему нужно было выговориться, когда он просто хотел помолчать в чьём-то присутствии. И постепенно он привык к ней.

— Я всегда убедителен, — ответил он, возвращаясь к столу. — Другое дело, что они не всегда хотят слушать.

— Они боятся, — Агафья прошла к столу и опустилась в кресло напротив. — Не вас. Перемен. Того, что их мир рушится, а они ничего не могут с этим поделать.

— Их мир рухнул два года назад, — он усмехнулся. — Они просто ещё не поняли этого.

— Они понимают, — она чуть наклонила голову. — Просто не хотят признавать. Гордость — это всё, что у них осталось.

Фон Грайфенштайн посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.

— Ты сегодня что-то задумала, — произнёс он. — Я вижу.

— Вы всегда видите, — она улыбнулась, но улыбка вышла невесёлой. — Да, задумала. Я хочу поговорить с вами об Олеге.

— Олеге? — он нахмурился. — Он амнистирован. Живёт в своём поместье. Что с ним не так?

— Всё далеко не так, — она подалась вперёд. — Я знаю его лучше, чем кто-либо. Я провела рядом с ним достаточно времени, чтобы понимать: он не смирится. Он не из тех, кто прощает. Он ненавидит Алексея. Он ненавидит вас. Он ненавидит всех, кто отнял у него власть. И он будет мстить.

— У него нет ни армии, ни союзников, — возразил наместник. — Что он может сделать?

— У него есть то, чего вы не видите, — тихо произнесла она. — У него есть отчаяние. А отчаявшийся человек способен на всё. Я знаю. Я сама была такой.

Фон Грайфенштайн долго молчал, глядя на неё. Потом медленно произнёс:

— Ты думаешь, он что-то замышляет?

— Я знаю, — ответила она. — Я получила весточку от одного из своих старых знакомых. Олега посещал человек с севера. Высокий, светловолосый, с татуировкой на скуле. Это Хьялмар, правая рука Олафа. Они явно о чём-то договорились.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю этого человека очень хорошо, чтобы понять это. — просто ответила она.

- Я не знаю, что именно он задумал. Но в чём я уверена, так это в том, что князь не успокоится, пока не вернёт себе всё. Или пока не умрёт.

Наместник поднялся, прошёлся по кабинету. Его сапоги гулко стучали по мраморному полу.

— Если это правда... — начал он.

— Это правда, — перебила она. — Я не стала бы говорить, если бы не была уверена.

— Тогда я должен принять меры, — он остановился и повернулся к ней. — Арестовать его? Или...

— Нет, — она покачала головой. — Если вы арестуете его сейчас, вы ничего не добьётесь. Он будет молчать. А Олаф узнает, что его план раскрыт, и придумает что-то ещё. Лучше подождать. Пусть он думает, что всё идёт по плану. А когда он нанесёт удар — вы будете готовы.

Фон Грайфенштайн задумался. Потом кивнул.

— Хорошо. Я последую твоему совету. Но ты должна держать меня в курсе. Если узнаешь что-то ещё — немедленно сообщи.

— Разумеется, — она поднялась. — Это всё, что я хотела сказать.

— Подожди, — он остановил её. — Почему ты это делаешь? Почему ты помогаешь мне?

Она обернулась. Её лицо, обычно спокойное и уверенное, на мгновение стало уязвимым. В глазах промелькнуло что-то, чего он раньше не видел. Может быть, боль. Может быть, раскаяние.

— Потому что я хочу искупить свою вину, — тихо ответила она. — Потому что я предала человека, который мне доверял. Потому что я хочу, чтобы всё это закончилось. И потому, — она чуть улыбнулась, — что вы — единственный, кто может это сделать.

Она вышла. Фон Грайфенштайн остался один. Он стоял у окна, глядя на город, и думал о том, что только что услышал. Олег. Хьялмар. Олаф. Нити заговора, которые тянулись с севера, сплетались в тугой узел. И теперь, благодаря Агафье, он знал, где этот узел находится. Он знал, куда нанести удар.

Но он также знал: одной битвы недостаточно. Война только начиналась. И её исход зависел не только от оружия, но и от людей. От тех, кто был рядом. От тех, кто верил в него. И от тех, кто, как Агафья, искал искупления.

Когда последний из членов Совета — кажется, это был барон фон Клаузевиц, тяжело опиравшийся на свою трость, — покинул Малый тронный зал, тяжёлые дубовые двери закрылись за ним с глухим, каким-то обречённым стуком. Звук этот эхом прокатился под сводами и затих, оставив после себя звенящую, почти осязаемую тишину. Фон Грайфенштайн остался один. Он стоял у высокого стрельчатого окна, глядя, как полуденное солнце заливает городские крыши, и чувствовал, как напряжение последних часов медленно отпускает его, оставляя после себя лишь тупую, ноющую усталость.

Он верил в свои слова. Он верил в помощь Алексея, в генерала Корнелиуса, в новобранцев, которые завтра выйдут на плац. Но одной веры, как он знал по опыту, недостаточно. Всегда нужно что-то ещё — немного удачи, немного хитрости, немного чуда. И эта мысль заставляла его плечи непроизвольно напрягаться, а взгляд — становиться ещё более цепким и холодным.

Дверь за его спиной отворилась почти беззвучно — так умеют лишь те, кто привык ходить по дворцовым коридорам, не привлекая внимания. Он не обернулся. Он знал, кто это.

— Вы сегодня были убедительны, — произнёс мягкий, хорошо поставленный женский голос, и в этих словах, произнесённых с лёгкой, едва уловимой интонацией, было нечто среднее между комплиментом и дружеской насмешкой.

Фон Грайфенштайн медленно, словно нехотя, повернулся. Перед ним стояла Агафья. Она была одета в тёмно-синее платье строгого покроя, которое подчёркивало фигуру, но не делало её вызывающей. Её тёмные волосы были убраны в простую, но элегантную причёску, открывавшую высокий лоб и тонкие черты лица. В её серых, внимательных глазах горел тот самый огонёк острого, аналитического ума, который когда-то так поразил его при их первой встрече. Она не была красавицей в привычном смысле, но в ней чувствовалась порода, сила и какая-то затаённая, непрожитая жизнь.

Наместник знал её историю. Знал, что когда-то она была фавориткой князя Олега, знал о её предательстве, которое позволило взять замок без боя, и знал, что именно это предательство до сих пор жжёт её изнутри. После падения Олега она не сбежала в Эльдар, как многие. Она осталась в Веринграде, и её путь наверх был тернист и извилист. Сначала она нашла утешение в объятиях мрачного барона де Шатийона, но быстро поняла, что его влияние тает. Тогда, проявив недюжинную изворотливость, она сумела приблизиться к нему, наместнику. Не как любовница — эта роль была бы слишком простой и слишком опасной. Она стала советницей, тенью, незаменимым помощником, чьи советы всегда были точны, а молчание — уместно.

Фон Грайфенштайн, старый солдат, привыкший к одиночеству и не доверявший никому, поначалу отнёсся к ней с холодным подозрением. Но она была умна и терпелива. Она никогда не просила больше, чем могла получить. Она никогда не вмешивалась в его решения, лишь иногда, с удивительной тактичностью, подсказывала то, что он сам уже обдумывал. И постепенно он привык к её присутствию. Оно стало для него почти естественным.

— Я всегда убедителен, — сухо ответил он, отходя от окна и возвращаясь к массивному дубовому столу, заваленному картами и депешами. — Другое дело, что они не всегда хотят слушать.

— Они боятся, — Агафья бесшумно прошла к столу и опустилась в кресло напротив. Её движения были плавными и точными. — Но не вас. Они боятся перемен. Того, что их старый, привычный мир рушится, как карточный домик, а они ничего не могут с этим поделать. Этот страх парализует их волю.

— Их мир рухнул два года назад, — он невесело усмехнулся, перебирая бумаги. — Когда Кассиан умер, а я занял его место. Они просто ещё не до конца это осознали. Всё ещё цепляются за иллюзию, что можно вернуть былое.

— Они осознают, — она чуть наклонила голову, и свет ламп блеснул в её серьгах. — Просто не хотят признавать. Признать — значит согласиться с тем, что их время безвозвратно ушло. А гордость, — она сделала короткую паузу, — это единственное, что у них осталось. Последняя монета, которую они не готовы выбросить.

Фон Грайфенштайн отложил бумаги и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В её спокойствии сегодня чувствовалась какая-то скрытая пружина.

— Ты сегодня что-то задумала, — произнёс он утвердительно. — Я вижу это по твоим глазам. Говори.

— Вы всегда видите то, что нужно, — она улыбнулась, но улыбка вышла бледной и быстро погасла. — Да, задумала. Я хочу поговорить с вами об Олеге.

Имя повисло в воздухе, и на мгновение в кабинете стало очень тихо. Фон Грайфенштайн нахмурился.

— Олеге? — переспросил он. — Он амнистирован. Получил назад часть земель, сто тысяч золотых. Сидит в своём поместье, как мышь в норе. Что с ним не так?

— С ним всё не так, — Агафья подалась вперёд, и в её голосе зазвенела сталь. — Я знаю его лучше, чем кто-либо. Я провела рядом с ним достаточно времени, чтобы понимать: он не смирится. Это не в его природе. Он не из тех, кто прощает. Он ненавидит Алексея за своё унижение. Ненавидит вас за вашу власть. Ненавидит всех, кто отнял у него его прежнюю жизнь. И эта ненависть — единственное, что теперь движет им. Он будет мстить.

— У него нет ни армии, ни союзников, — возразил наместник, хотя в его голосе уже не было прежней уверенности. — Что он может сделать в одиночку?

— У него есть то, чего вы не видите, — тихо, почти шёпотом, произнесла она. — У него есть отчаяние. Холодное, просчитанное отчаяние загнанного в угол зверя. А отчаявшийся человек способен на всё. Я знаю. Я сама была такой — в тот миг, когда решилась предать его.

Фон Грайфенштайн долго молчал, глядя на неё. В камине тихо потрескивали дрова. За окном закричал разносчик. Наконец он медленно произнёс:

— Ты думаешь, он что-то замышляет? Конкретно?

— Я не думаю, — она подняла на него глаза, и в них был холод. — Я знаю. Недавно я получила весточку от одного из своих старых знакомых, которому ещё можно доверять. Олега тайно посещал человек с севера. Высокий, светловолосый, с татуировкой змеи на скуле. Это Хьялмар, правая рука самого Олафа. Они о чём-то долго говорили, после чего Олег очень изменился.

— Откуда такие точные сведения? — прищурился фон Грайфенштайн.

— Я следила за ним, — просто ответила она, и в её голосе не было ни гордости, ни стыда. — Не всё время, но достаточно, чтобы понять: он что-то затевает. Я не знаю всех деталей плана. Но я знаю Олега. Он не успокоится, пока не вернёт себе всё. Или пока не умрёт.

Наместник резко поднялся и принялся расхаживать по кабинету, заложив руки за спину. Его сапоги гулко стучали по мраморному полу, отмеряя ритм его мыслей.

— Если это правда... — начал он, остановившись у карты.

— Это правда, — твёрдо перебила она. — Я не стала бы тревожить вас понапрасну. Не сейчас, когда на нас надвигается война.

— Тогда я должен немедленно принять меры, — он повернулся к ней, и его лицо стало жёстким. — Арестовать его, допросить, вытрясти из него правду...

— Нет, — она покачала головой с той спокойной уверенностью, которая всегда заставляла его прислушиваться. — Если вы арестуете его сейчас, вы ничего не добьётесь. Он будет молчать. А Олаф, узнав, что его план раскрыт, просто придумает что-то ещё, более хитрое и незаметное. Лучше подождать и дать ему самому раскрыть себя. Пусть он думает, что всё идёт по плану, что он в безопасности. А когда он нанесёт удар — вы будете готовы и возьмёте его с поличным.

Фон Грайфенштайн задумался, глядя на языки пламени в камине. В словах Агафьи был холодный, жестокий смысл. Дать заговору созреть, чтобы вырвать его с корнем.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Я последую твоему совету. Пока мы просто будем наблюдать. Но ты должна держать меня в курсе всего, даже мелочей. Если узнаешь что-то ещё — немедленно сообщи. Это приказ.

— Разумеется, — она поднялась, давая понять, что разговор окончен. — Это всё, что я хотела сказать.

— Подожди, — он остановил её, подняв руку. В его глазах, обычно холодных, промелькнуло что-то человеческое. — Я хочу знать: почему ты это делаешь? Почему ты помогаешь мне?

Она обернулась. Её лицо, обычно такое спокойное и уверенное, на мгновение дрогнуло, став уязвимым и беззащитным. В серых глазах промелькнула тень давней боли.

— Потому что я хочу искупить свою вину, — тихо, но твёрдо ответила она. — Потому что я однажды предала человека, который мне доверял. Потому что я устала от крови, интриг и страха. Я хочу, чтобы всё это наконец закончилось. И потому, — она чуть улыбнулась, но улыбка вышла грустной, — что вы — единственный, кто может дать этой земле надежду на мир. А я... я просто хочу быть на стороне тех, кто даёт надежду.

Она вышла, и дверь за ней закрылась так же бесшумно, как и открылась. Фон Грайфенштайн остался один. Он стоял у окна, глядя на залитый солнцем город, и думал о том, что только что услышал. Олег. Хьялмар. Олаф. Нити заговора, сплетаясь в тугой узел, тянулись сюда, в самое сердце его наместничества. Но теперь, благодаря этой странной, умной, ищущей искупления женщине, он знал, где этот узел. Знал, куда нанести упреждающий удар.

Война ещё не началась, но её тень уже накрыла Веринград. И всё же в этом мрачном ожидании, среди страха и предательства, у него появилась надежда. Надежда, которую подарила ему бывший враг, ставший неожиданным союзником. И он знал, что не имеет права эту надежду обмануть. Потому что на кону стояло нечто большее, чем его жизнь. На кону стояла жизнь всего королевства.

Глава 9

В Государевом квартале, среди аккуратных особняков и ухоженных садов, стояло поместье, которое многие в Светлограде знали, но мало кто посещал. Оно принадлежало герцогине Мариам — женщине, чьё имя произносили с уважением, а иногда и с трепетом. Высокие кованые ворота, увитые плющом, скрывали от посторонних глаз небольшой, но изысканный сад. Старые дубы бросали густую тень на мраморные дорожки. В центре внутреннего дворика тихо журчал фонтан, и его монотонный, умиротворяющий шёпот был единственным звуком, нарушавшим предрассветную тишину.

Лука проснулся не от звука — от ощущения. От того, что рядом было тепло. От того, что чьи-то волосы, мягкие и пахнущие лавандой, щекотали ему плечо. От того, что воздух в этой комнате был напоён не привычными запахами — кожей, оружейной смазкой, сухими травами, — а чем-то совершенно иным. Лавандой. Воском от свечей. И ещё чем-то, что было просто *ею*.

Он открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок. Лепнина, искусно выполненная в виде переплетённых цветов, хрустальная люстра, тихо позванивающая от сквозняка, тяжёлые портьеры, за которыми едва угадывался рассвет. Он не привык к этому. Ни к этому дому, ни к этой постели, слишком мягкой и широкой, ни к этой женщине, которая спала рядом, положив голову ему на грудь и обняв его во сне. Он, человек-тень, глава тайной службы, чьё имя произносили шёпотом, — и вдруг оказался здесь, в чужом поместье, в чужой спальне. Это было странно. Неправильно. Но почему-то не пугало.

Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться и разбудить её. Его пальцы, привыкшие к холодной стали, сейчас касались её волос — легко, почти невесомо. Он провёл по ним, и Мариам во сне чуть улыбнулась, что-то пробормотала и прижалась к нему крепче.

Нежность. Он не привык к нежности. Он привык к холоду, к расчёту, к точным, выверенным движениям. Вся его жизнь была подчинена одной цели — безопасности государства. А здесь, в этой комнате, всё было иначе. Здесь не было ни целей, ни задач. Только тепло. Только покой. Только она.

Мариам пошевелилась, вздохнула и, не открывая глаз, прошептала:

— Ты уже не спишь?

— Разбудил, — он чуть нахмурился. — Прости.

— Не извиняйся, — она приподнялась на локте и посмотрела на него. Её глаза, зелёные, как весенняя листва после дождя, были ещё сонными, но в них уже светился тот самый ум, который он так ценил. — Который час?

— Семь, — он сел, откинув одеяло. — Пора вставать. Совещание в десять.

— Ты всегда думаешь о работе, — она улыбнулась, но в её голосе не было упрёка. Только лёгкая, почти незаметная грусть.

— Это моя работа, — он пожал плечами. — Думать.

— И всё же, — она села рядом и положила руку ему на плечо, — иногда можно думать и о чём-то другом. О нас. О будущем. О том, что будет, когда всё это закончится.

— Когда всё закончится, — повторил он, и в его голосе прозвучала задумчивость. — Я не привык заглядывать так далеко.

— А я привыкла, — она чуть наклонила голову, и в её глазах блеснул лукавый огонёк. — Я, например, думаю о том, что мы могли бы провести лето на побережье. Снять маленький домик у моря, подальше от всех этих забот. Чтобы только ты, я и шум прибоя.

— Домик у моря, — он усмехнулся. — Боюсь, моя работа не позволит.

— А ты попроси у государя отпуск, — она легонько толкнула его локтем. — Всего на неделю. Неужели он откажет?

— Алексей? — Лука задумался. — Возможно, и не откажет. Но кто будет заниматься разведкой, пока я буду сидеть у моря?

— У тебя есть заместители, — она пожала плечами. — Ты сам их обучал. Пусть поработают.

— Ты, кажется, всё продумала, — он посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— Я всегда всё продумываю, — она улыбнулась. — Я же герцогиня.

Они спустились в малую столовую, где уже был накрыт завтрак. Гаспар, верный паж герцогини, возник бесшумно, словно из ниоткуда. Он поправил салфетки, пододвинул стулья, наполнил чашки и растворился в дверях так же незаметно, как и появился. Лука проводил его взглядом. Он знал этого парня давно, ещё с тех пор, когда Мариам была пленницей Олега. Гаспар был предан ей до мозга костей, и Лука уважал эту преданность. В мире, где каждый мог оказаться предателем, такая верность была на вес золота.

Завтрак был лёгким: свежие булочки, масло, мёд, фрукты из дворцовой оранжереи. Кофе — для Луки, чай с мятой — для Мариам. Они сидели друг напротив друга, и несколько минут в столовой царила тишина. Каждый думал о своём.

— Знаешь, о чём я вчера думала? — вдруг спросила Мариам, отставляя чашку.

— О чём?

— О том, что мы уже почти год вместе, — она чуть улыбнулась. — А ты до сих пор не задал мне один важный вопрос.

Лука замер. Его пальцы, державшие кофейную чашку, чуть напряглись. Он знал, о чём она говорит. Знал, но не решался. Не потому, что не хотел. А потому, что боялся. Он, который ничего не боялся, — боялся этого.

— Мариам, — начал он, и его голос, обычно такой ровный и бесцветный, вдруг дрогнул, — ты же понимаешь, кто я. Чем я занимаюсь. Моя жизнь — это тени, тайны, опасность. Если мы... если мы объявим о помолвке, ты станешь мишенью. Враги будут использовать тебя, чтобы добраться до меня.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я знаю это с самого начала. Но я готова. Я не боюсь. Я слишком долго жила в страхе, Лука. Сначала — при дворе Кассиана, потом — в плену у Олега. Я устала бояться. Я хочу жить. По-настоящему. С тобой.

Он долго смотрел на неё. Потом медленно, словно преодолевая сопротивление, произнёс:

— Тогда, возможно, пришло время. После войны. Когда всё закончится. Я не хочу, чтобы наша помолвка была омрачена войной.

— После войны, — повторила она, и в её глазах зажглась надежда. — Я запомню. Ты обещал.

— Я не обещаю, — он чуть усмехнулся. — Я просто планирую.

— Это одно и то же, — она улыбнулась и, подавшись вперёд, легко поцеловала его в щёку. — А теперь — завтракай. Нас ждут великие дела.

— Это уж точно, —его рука, лежавшая на столе, чуть сдвинулась и накрыла её ладонь. Этот жест, простой и почти незаметный, сказал больше, чем любые слова.

Мариам посмотрела на их переплетённые пальцы и вдруг почувствовала, как к горлу подступает ком. Она так долго была одна. Так долго носила маску сильной, непробиваемой женщины, за которой прятала свои страхи, свою боль, своё одиночество. И вот теперь, в это тихое утро, она позволила себе быть слабой. Позволила себе просто чувствовать.

— Ты знаешь, — произнесла она не поднимая глаз, после того как её любимый мужчина немного насытился, — я ведь когда-то думала, что моя жизнь кончена…

Когда убили мужа...

Лука подался к ней и чуть сжал её пальцы. Мужчина уже знал эту историю, но никогда не слышал её от неё самой. Знал из донесений, из сухих отчётов, из обрывков разговоров. Но одно дело — знать факты, и совсем другое — слышать, как женщина, которую любишь, говорит о своей боли.

— Он был хорошим человеком, — продолжала Мариам, и её голос звучал глухо, словно издалека. — Служил Владиславу. Был ему верен до конца. Когда Кассиан устроил переворот, мой муж отказался присягать узурпатору. Он сказал: «Я давал клятву законному императору. Я не нарушу её». И его убили. Прямо во дворце. На моих глазах.

Она замолчала, и в столовой повисла тишина, нарушаемая лишь тихим журчанием фонтана за окном. Мариам смотрела куда-то в сторону, и её пальцы, лежавшие на скатерти, чуть заметно дрожали. Она не хотела показывать эту слабость — она вообще не любила подобных сцен. Но сейчас, перед ним, перед единственным человеком, которому она могла довериться, защитные стены рухнули.

Лука слушал, не перебивая. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в глазах, если приглядеться, читалось что-то новое. Понимание. Сочувствие. Может быть, даже восхищение. Он видел перед собой не герцогиню, не министра воздушного флота, не женщину, которая годами вела опасную игру против тирана. Он видел человека. Живого, ранимого, измученного.

— Мне было двадцать шесть, — продолжала она, и её голос дрогнул. — Я осталась одна. Без мужа, без защиты, без будущего. Кассиан меня не тронул — то ли побрезговал, то ли решил, что вдова не опасна. И тогда я поняла: если я не стану сильной, меня просто не станет. Горе поглотит меня и всё что было в моей жизни утратит всякую ценность…

Мне удалось в скором времени собрать вокруг себя людей, которые ненавидели узурпатора. Я плела интриги, заключала союзы, рисковала жизнью каждый день. Я стала той, кого ты знаешь сейчас. Но внутри... внутри я всё ещё та самая женщина, которая стояла над телом мужа и не могла остановить слёз. А слёзы — это слабость. По крайней мере, так мне тогда казалось.

Она замолчала, вытирая платком влагу на лице. Лука, не выдержав, встал со своего места, обошёл стол и опустился на колени рядом с её стулом. Он взял её руки в свои — осторожно, почти благоговейно — и поднёс к губам.

— Милая, всё давно уже позади. Всё закончилось. Ты справилась —произнёс он впервые за то время, которое женщина его знала, его голос был настолько сопереживающим и нежным. Что женщина как-то вся подобралась, для того что бы услышать каждое слово сказанное им.

— Ты выжила. Ты стала сильнее, чем кто-либо. И ты здесь. Со мной. Я смотрю на тебя, Мариам, и вижу не просто герцогиню, не просто министра. Я вижу женщину, которая прошла через ад и не сломалась. Женщину, которая научилась летать, когда весь мир пытался прижать её к земле. Ты как-то спрашивала меня, что я чувствую по отношению к тебе? Я ощущаю гордость. Гордость за то, что ты позволила мне быть рядом. Гордость за то, что ты доверилась мне. И я... — он запнулся, подбирая слова, — я клянусь тебе, Мариам. Больше ты никогда не окажешься в безвыходной ситуации. Больше ты никогда не будешь одна. Я всегда буду стоять впереди любых угроз или преград. Потому что ты для меня — не просто соратница, не просто часть работы. Ты — мой горизонт. Моя цель. Моя... — он осёкся, потому что слово, которое он хотел произнести, было слишком важным, слишком весомым для него.

— Твоя любовь, — прошептала она, заканчивая за него.

— Да, — он поднял на неё глаза. — Моя любовь. Ты стала тем горизонтом, куда я стремлюсь каждый раз, когда появляется свободная минута. Я не могу представить свою жизнь без тебя. Ты единственная, ради кого я готов снять эту маску, которую ношу годами. Единственная, кому я готов показать себя настоящего. И я клянусь: пока я жив, никто не посмеет причинить тебе боль. Никто.

Она смотрела на него, и слёзы вновь потекли по её щекам — но это были слёзы облегчения, слёзы освобождения. Она наклонилась, обхватила его лицо ладонями и поцеловала — долгим, глубоким поцелуем, в котором было всё: благодарность, надежда, любовь.

— Я люблю тебя, Лука, — прошептала она, приблизившись настолько, что Лука ощутил её жаркое дыхание на себе.

— Я так долго боялась произнести эти слова. Боялась, что они сделают меня уязвимой. Но с тобой... с тобой я чувствую себя в безопасности.

— Это потому, что так оно и есть, — он чуть улыбнулся.

Несколько минут они сидели молча, держась за руки. За окном солнце поднималось всё выше, заливая сад золотистым сиянием, и где-то в доме начинали звучать осторожные шаги прислуги. Но здесь, в этом маленьком коконе тишины, время остановилось. Два человека, прошедшие через ад, нашли друг друга.

Потом Мариам мягко высвободила руку и бросила взгляд на часы. Реальность вернулась быстро.

— Девять утра, — сказала она, и в голосе прорезались знакомые металлические нотки. — Совещание в «Каменной Палате». Доклады ещё не готовы.

Лука поднялся с колен, одёрнул мундир, и маска главы тайной службы начала возвращаться на место. Но в уголках глаз осталось что-то новое — тепло, которого раньше не замечал никто.

— Тогда едем.

Они вышли во двор, где у крыльца уже ждал электромобиль «Москвич». Тронулись молча, но молчание это было уютным, наполненным общим смыслом. У входа монументального здания из серого гранита, они расстались. Пара коротких фраз, быстрый обмен взглядами — и каждый направился к своему кабинету. Лука, проходя мимо двери с табличкой «Министр обороны», на мгновение задержался: нужно было утрясти смежные вопросы до начала совещания, которое обещало стать судьбоносным.

Зал был скрыт от посторонних глаз толщей каменных стен и единственной дверью, за которой неусыпно дежурили двое гвардейцев Луки — отборные люди, проверенные в десятках операций. Ни один звук не проникал сюда, ни одно слово не выходило наружу. Стены, обшитые тёмным дубом, были увешаны картами — большими, подробными, исчерченными разноцветными пометками, словно шрамами на теле войны. Над массивным столом, под зелёными абажурами, горели лампы. Воздух был пропитан ожиданием — тем самым, тягучим, когда до решающего слова остаются минуты.

Алексей сидел во главе стола, положив перед собой карту западных приграничий. Она пестрела красными стрелами возможных ударов, синими кружками укреплений, чёрными крестиками мест, где, по данным разведки, удерживали пленённых дворян. Пальцы государя, лежавшие на подлокотнике резного кресла, выбивали едва слышную дробь — единственный признак того, что даже он сейчас собран до предела.

По правую руку — Марк. По левую— Мариам, в строгом синем платье, с серебряным карандашом и стопкой бумаги. Бледная, но собранная; лишь пальцы, теребящие край манжеты, выдавали её внутреннее волнение. Лука стоял у карты — прямой, бесстрастный, как изваяние, готовый в любой миг озвучить любую информацию или справку.

— Итак, господа, — голос Алексея, спокойный и ровный, разрезал тишину, словно колокол. — Нота протеста вручена. Эльдар получил её три дня назад и, как мы и предполагали, не ответил. Молчание — знак согласия. Пора действовать.

Марк подался вперёд, опершись руками о стол, и в этом движении было столько сдерживаемой силы, что, казалось, сам дубовый массив подался.

— Я только «за». Сколько мы этого ждали? — его низкий голос пророкотал под сводами. — Пора показать стервятникам, что бывает с теми, кто трогает наших людей. Пора, государь.

— Именно, — Алексей обвёл собравшихся взглядом, и каждый, на ком он останавливался, невольно выпрямлялся. — Но хочу, чтобы все понимали: мы не начинаем войну. Мы отвечаем на агрессию. На наших границах убивают мирных жителей — таких же, как Ефим. Эльдар насильно удерживает наших граждан, пусть и бывших, в своих землях. Любой суд, любой арбитр, любой нейтральный наблюдатель сочтёт наш гнев праведным. Мы — защитники, а не агрессоры. Это принципиально.

Мариам оторвалась от заметок и подняла голову.

— А Олаф? — спросила она, и тревога, которую она не сумела до конца спрятать, звякнула в голосе. — Если он решит не молчать и ударит нам в спину? У него тридцать тысяч у Перекрёстка. И кто знает сколько морского флота. А наши границы у Северного Форпоста не то что бы сильны. Есть вероятность прорыва оборонительных укреплений…Если он двинет свои драккары на нас...

— Не двинет. — Алексей произнёс это с такой уверенностью, что Мариам замолчала на полуслове. — Олаф — прагматик. Он понимает, что такое ответ на оскорбление. Эльдар сам виноват — перехватывал людей на границе, убивал мужчин, продавал женщин в рабство. Это его грех. Олаф не станет вмешиваться в чужую драку, если она не угрожает ему лично. У него и своих проблем хватает — Государь перевёл свой взгляд на Луку.

- По донесениям нашей разведки его флот связан конфликтом на востоке. Наши агенты ярлы Бьёрн и Хродгар только что разгромили флот Хакона, и теперь конунгу нужно удерживать захваченные земли. Олафу не до Эльдара. В этом конфликте нам никто не будет ставить палки в колёса.

Лука чуть склонил голову, подтверждая:

— Именно так и обстоят дела. Мои источники докладывают: Олаф занят внутренними разборками. Его ярлы грызутся за влияние, а сам он пытается удержать власть. Ему не до Эльдара. — Он сделал короткую паузу, и в его голосе прорезалось нечто похожее на холодную усмешку. — Кроме того, мои люди подготовили почву. Слухи о том, что Эльдар нарушил все мыслимые законы, уже расходятся по континенту. Тем более Бейран, который труслив, как заяц, не посмеет поддержать того, кто убивает мирных переселенцев.

Марк хмыкнул, и в его глазах мелькнуло одобрение:

— А ты, Лука, времени зря не терял.

— Я просто делаю свою работу, мой друг. Впрочем как и все мы— бесстрастно отозвался тот.

— Вот и славно. — Алексей хлопнул ладонью по столу, и звук этот разнёсся по залу, как стартовый выстрел. — Тогда к плану. Марк, прошу.

Министр обороны поднялся, одёрнул мундир и шагнул к карте. Его палец упёрся в жирную красную линию, обозначавшую границу с королевством Эльдара.

— Удар будет нанесён тремя эшелонами. Первый — «Гроза». Три батареи реактивных установок, двадцать четыре пусковые трубы. Каждая выпускает оперённый снаряд на пороховой тяге с дальностью до полутора километров. Снаряды начинены зажигательной смесью и осколочными элементами. Залп — и пограничные укрепления, которые Эльдар построил, чтобы держать людей в клетке, превратятся в руины. Никакого прямого контакта. Мы просто стираем их с лица земли.

Мариам отложила карандаш и задумчиво протянула:

— «Гроза». Помню, как Артём впервые показал её на испытаниях. Все тогда думали, что это просто фейерверк — красиво, но бесполезно. А теперь...

— А теперь это оружие, которое изменит правила войны, — закончил за неё Алексей. — Продолжай, Марк.

Марк передвинул палец к отметкам аэродромов.

— Второй эшелон — «Альбатросы». Как только «Гроза» отработает, в небо поднимаются бомбардировщики. Их цель — казармы, кордоны, любые скопления войск в приграничной полосе. Используем «Светляки» — зажигательные бомбы, отлично показавшие себя при штурме замка Олега, — и «Градины», новые осколочные. Задача: создать хаос в тылу противника, парализовать любую возможность сопротивления.

Мариам поднялась и встала рядом с Марком. Голос её зазвенел металлом:

— Мои пилоты готовы, государь. Двадцать «Альбатросов» и тринадцать «Стрижей»-разведчиков. «Стрижи» пойдут первыми, проведут разведку, скорректируют огонь. Затем — бомбардировка. Мы можем поднять в воздух всё, что у нас есть, и нанести удар такой силы, что Эльдар не успеет даже понять, что произошло. — Она перевела дыхание и посмотрела Алексею прямо в глаза. — Я лично поведу эскадрилью. Это моя работа, мой долг, моя...

— Нет. — Слово прозвучало резко, как щелчок бича, и Мариам осеклась на полуслове.

В зале повисла звенящая тишина. Марк удивлённо приподнял бровь. Лука замер, только желваки на скулах обозначились резче.

— Почему? — выдохнула Мариам, и в этом коротком слове смешались обида, недоумение и задетое самолюбие. — Я командовала «Стрижами» с самого начала. Я знаю каждую машину, каждого пилота. Я...

— Именно поэтому. — Алексей поднялся, обошёл стол и встал напротив неё. Голос его смягчился, но сохранил неколебимую твёрдость. — Ты — министр воздушного флота. Ты — создатель всего, что у нас есть в небе. Если с тобой что-то случится, кто будет управлять этим? Кто обучит новых пилотов? Кто разработает новые машины? Нет, Мариам. Ты нужна мне здесь. На земле.

— Но...

— Никаких «но». — Он положил руку ей на плечо и заглянул в глаза. — Ты не просто пилот. Ты символ. Символ того, что мы можем летать. И я не могу позволить, чтобы этот символ рухнул в первом же бою. Пусть командуют твои офицеры. Велемир, например. Он уже доказал, что способен вести за собой людей.

Мариам хотела возразить, но встретила взгляд Алексея и промолчала. Внутри всё клокотало, но она знала: он прав. Её место — на командном пункте.

— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы, и голос прозвучал глухо. — Я останусь на земле и буду координировать действия с КП.

— Вот и договорились. — Алексей кивнул и повернулся к Марку. — Третий эшелон?

Марк, всё ещё стоявший у карты, продолжил:

— Наземные силы. После того как авиация закончит, вводим ограниченный контингент. Задача — эвакуация дворян и зачистка оставшихся очагов сопротивления. Никаких глубоких рейдов, никакой оккупации. Зашли, сделали дело, ушли. Вся операция — не более суток. Контингент — батальон «Молота», усиленный тремя «Вепрями» и полусотней «Тягачей» для транспортировки людей. Если кто-то попытается помешать — подавляем без предупреждения.

Лука подал голос:

— Я подготовил списки дворян и точное местонахождение. Мои люди уже на месте и будут координировать эвакуацию. Каждая семья отмечена на карте. Мы выведем всех. — Он сделал короткую паузу. — Также я взял на себя смелость подготовить отвлекающий манёвр.

Алексей заинтересованно взглянул на него.

— Какой именно?

— Диверсия в столице Эльдара. Трое моих людей устроят пожар на складах с провиантом. Это создаст панику в тылу и заставит Эльдара думать, что мы атакуем с двух сторон. Он будет вынужден отвлечь часть сил на защиту столицы, что ослабит его позиции на границе.

Марк одобрительно покачал головой.

— Трое против целой столицы. И, я так понимаю, ты уже знаешь, кто пойдёт?

— Разумеется. Они ждут только сигнала.

Алексей вернулся к столу и, опершись на него обеими руками, обвёл собравшихся взглядом.

— Итак. Завтра на рассвете «Гроза» наносит первый удар. Затем авиация. Затем наземные силы и эвакуация. Параллельно — диверсия в столице. Вся операция должна быть быстрой, жёсткой и без лишних потерь. Мы покажем Эльдару, что бывает с теми, кто трогает наших людей. И возможно, — он выдержал паузу, — это охладит пыл остальных.

Мариам, всё ещё переживавшая разговор с государем, подняла голову и тихо спросила:

— А если не охладит? Если Олаф всё-таки ударит?

— Тогда, — Алексей выпрямился, и в его глазах блеснул тот самый холодный огонь, который бывал у него перед решающими битвами, — мы встретим его так, как он того заслуживает. Но я уверен: до этого не дойдёт. Умный учится на чужих ошибках. А Олаф умён.

Марк захлопнул папку.

— Разрешите начинать подготовку? Людей поднять по тревоге, технику проверить, боеприпасы подвезти.

— Разрешаю. Всем быть на местах к трём часам утра. Удар — в четыре. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: обратного пути нет. Завтра на рассвете Светлая Русь впервые в своей истории применит всю свою военную мощь.

Когда соратники начали расходиться, Алексей задержался у окна, глядя на спящий город. Он думал о тех, кто сейчас, в темноте, ждал спасения. О старике Ефиме, чьи слёзы он видел на площади. О сотнях других, чьи имена, возможно, никогда не узнает. И он знал: завтра он сделает всё, чтобы эти люди вернулись домой.

Глава 10

Королевство Эльдара. Западная провинция. Поместье «Западная Роза».

Герцог Адальберт фон Рауш ещё не допил утренний кофе — скверный, сваренный из пережжённых зёрен, которые здесь, в этой богом забытой провинции, выдавали за благородный сорт, — когда в дверь постучали. Стук был резкий, требовательный, совсем не похожий на осторожное поскрёбывание слуги. Адальберт опустил чашку на блюдце, переглянулся с женой, сидевшей напротив, и коротко бросил:

— Войдите.

Дверь распахнулась, и на пороге возник запыхавшийся лакей — тот самый старик Петер, что служил ещё отцу герцога и обычно отличался невозмутимостью статуи. Сейчас же лицо старика было бледным, а руки, в которых Петер сжимал сложенный листок, заметно дрожали.

— Ваша светлость... — выдохнул он, протягивая послание. — Гонец от князя Радомира. Велел передать немедленно. Сказал — дело жизни и смерти.

Адальберт взял записку, сломал печать — сургуч был ещё тёплым, треснул с тихим хрустом, — и пробежал глазами по строкам. Всего четыре слова: «Будьте готовы. Сигнал — три зелёных огня на восточном холме. Соберите только самое необходимое. Документы сжечь».

Он перечитал трижды, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Элеонора, наблюдавшая за мужем поверх края чашки, медленно опустила её на стол. За годы брака она научилась читать его лицо, и то, что герцогиня увидела сейчас, заставило её сердце сжаться.

— Адальберт? — голос прозвучал тихо, но в нём звенела тревога.

— Потом, — герцог поднял руку, останавливая расспросы, и повернулся к лакею. — Петер, гонец ещё здесь?

— Да, ваша светлость. Ждёт у чёрного входа. Сказал, что у него ещё два адреса, но он готов обождать, если будет ответ.

— Ответа не будет. Скажи: я всё понял. Пусть едет дальше. И, Петер... — Адальберт замялся, подбирая слова. — Никому ни слова. Даже домашним. Ты понял?

Старик кивнул, и в его выцветших глазах мелькнуло понимание — не первое и не второе за долгую службу. Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь.

Элеонора поднялась из-за стола, подошла к мужу и положила ладонь ему на плечо.

— Что там? Что за вести?

Герцог протянул записку. Женщина прочла, и пальцы, сжимавшие листок, побелели.

— Началось, — прошептала она. — Значит, Зденек добрался. Значит, всё правда.

— Похоже на то, — Адальберт подошёл к камину, вынул из подсвечника свечу и поднёс огонёк к уголку бумаги. Пламя жадно лизнуло сухое волокно, и через мгновение записка превратилась в чёрный пепел, осыпавшийся на каминную решётку. — Теперь остаётся только ждать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и часа — герцог, не находивший себе места, мерил шагами малую гостиную, когда снаружи донёсся стук копыт и знакомый скрип расхлябанной кареты. Адальберт бросился к окну и увидел, как из видавшего виды экипажа, не дожидаясь кучера, выпрыгивает молодой мужчина в запылённом дорожном плаще. Граф Зденек де Ланж-младший собственной персоной.

— Элеонора! — крикнул герцог, оборачиваясь к двери. — Это он! Он приехал!

Герцогиня, услышав возглас мужа, поспешила в прихожую, на ходу поправляя волосы — привычка, выработанная годами дворцовой жизни, когда каждое появление на людях требовало безупречности. Сейчас, впрочем, было не до безупречности.

Дверь распахнулась прежде, чем лакей успел к ней подойти. На пороге, тяжело дыша, стоял Зденек. Он и впрямь был пропылён так, словно проехал не час, а по меньшей мере неделю; под глазами залегли тени, а взгляд горел тем особым, лихорадочным блеском, который бывает у человека, пережившего сильное потрясение и ещё не до конца осознавшего, что опасность миновала.

— Ваша светлость! — выдохнул граф, шагнув вперёд и чуть не споткнувшись о порог. — Герцогиня! Простите, что без предупреждения, но...

— Да брось ты, Зденек! — Адальберт перехватил молодого человека за плечи и втащил в дом. — Ты жив! Цел! Слава богу! Петер, воды и вина, живо! И распорядись насчёт завтрака — граф, должно быть, голоден как волк.

Через несколько минут все трое уже сидели в малой столовой. Зденек, жадно осушивший первый бокал вина, набросился на еду с таким усердием, что Адальберт и Элеонора невольно переглянулись — было видно, что последние дни граф питался в лучшем случае всухомятку.

— Рассказывай, — потребовал герцог, подаваясь вперёд и опираясь локтями о стол. — Всё по порядку. Как добрался? С кем говорил? Что они сказали? И, Бога ради, почему записка такая короткая?

Зденек, прожевав изрядный кусок сочной телятины, откинулся на спинку стула, и на его осунувшемся лице расплылась широкая, почти мальчишеская улыбка — та самая, за которую его когда-то обожали Веринградские барышни, а отцы этих барышень подсчитывали капитал потенциального жениха-бездельника.

— По порядку, ваша светлость, по порядку, — он сделал ещё глоток вина, промокнул губы салфеткой и подался вперёд, понижая голос до шёпота, хотя в столовой, кроме них троих, никого не было. — Я добрался до Светлограда на десятые сутки. Ехал через восточный тракт, прикидываясь купцом, который ищет ткани для лавки. Документы у меня были выправлены — спасибо тому самому знакомому, о котором я говорил ранее, — так что на заставах вопросов не возникло. Но, признаюсь честно, дважды чуть не попался: первый раз, когда патруль Эльдара проверял всех выезжающих, второй — уже у самой границы, когда нарвался на засаду каких-то дезертиров. Пришлось откупаться. Серебром. Почти всё, что взял с собой, ушло. Но, как видите, — он развёл руками, — жив, здоров и даже не ранен.

— А в Светлограде? — нетерпеливо перебила Элеонора, подавшись вперёд и едва не опрокинув чашку. — Ты добрался до столицы? Встретился с кем-то из государева окружения?

— Добрался, герцогиня, добрался, — Зденек расплылся в улыбке, явно довольный произведённым эффектом, и вновь откинувшись на спинку стула, позволил себе наконец расслабиться. — Более того — я говорил с теми, о ком раньше только слухи ходили. Меня принимали в Каменной Палате. Той самой, где заседает совет государя. Представляете? Меня, беспутного человека, который ещё год назад только и умел, что проматывать отцовское состояние да стрелять по куропаткам, — меня принимали в святая святых Светлой Руси! В здании, где каждый коридор дышит историей, а на стенах висят карты, исчерченные пометками самого Алексея! Я до сих пор не могу поверить, что не сплю.

— Не томи, — рыкнул Адальберт, стукнув ладонью по столу так, что бокалы жалобно звякнули. — Кто тебя принимал? Неужели сам государь?

— Нет, до государя меня не допустили, — граф чуть сбавил тон, но улыбка не исчезла. — Но я говорил с человеком, который, как мне сказали, является его правой рукой во всех делах тайных. Лука Игнатьевич. Глава тайной службы. Знаете, ваша светлость, я повидал на своём веку разных людей — и придворных интриганов, и отставных генералов, и купцов, которые готовы за грош удавиться, — но такого, как этот Лука, я не встречал никогда. Он смотрит на тебя — и ты чувствуешь себя словно стеклянный. Он своим взглядом насквозь прожигает. До самой печёнки.

Зденек передёрнул плечами, словно воспоминание о встрече всё ещё холодило ему спину, но тут же тряхнул головой и продолжил:

— Я передал ему всю информацию. Наши имена, наши поместья, количество людей — и простых, и дворян, — наши возможности, наши... наши надежды. Он выслушал молча, не перебивая, а потом кивнул и сказал всего одну фразу: «Мы своих не бросаем. Будьте готовы через две недели». И всё. Никаких больше объяснений. Никаких инструкций. Только это.

— И ты поверил в то, что они вот так просто нам помогут? Ни требуя ничего взамен?» —тихо спросила Элеонора.

— Герцогиня, — Зденек повернулся к ней, и его голос внезапно стал серьёзным, лишённым прежней мальчишеской бравады, — когда человек с такими глазами говорит тебе подобные слова, ты не спрашиваешь, почему и как. Ты просто знаешь: это всё будет сделано. Я не знаю, что именно произойдёт уже завтра. Ведь именно завтра утром заканчивается срок в две недели. И слава Дионису что я успел вовремя. Иначе даже не представляю что было бы — но я знаю одно: завтра мы вернёмся домой. Или умрём, пытаясь это сделать. Но второго, кажется, не планируется. Я вскользь видел орудия, какими вооружена их армия. И точно вам скажу, завтра будем праздновать возвращение в Светлограде -

Адальберт медленно выдохнул. Его пальцы, лежавшие на скатерти, перестали дрожать. Теперь они были спокойны и неподвижны — как у человека, который наконец принял решение и больше не намерен колебаться.

— Ты молодец, Зденек, — произнёс он негромко. — Я перед тобой в долгу. Мы все перед тобой в долгу.

— Бросьте, ваша светлость, — граф отмахнулся, но было видно, что слова герцога ему приятны. — Я сделал то, что должен был. И, честно говоря, это было самое захватывающее приключение в моей жизни. Куда там балам и карточным столам...

— Ты рисковал головой, — перебила его Элеонора, и в её голосе прозвучала та особая, материнская строгость, которую герцогиня обычно приберегала для Клариссы. — Это не приключение. Это подвиг. И мы этого не забудем.

Зденек, не привыкший к похвалам такого рода, смутился и уткнулся в тарелку. Но даже сквозь смущение пробивалось то самое, неуёмное довольство человека, который выполнил главное дело своей жизни — и остался жив.

— Расскажи ещё, — попросил Адальберт, пододвигая к нему блюдо с сыром. — Веринград. Тебе удалось посетить наш город? Как он выглядит? Что изменилось за этот год?

И Зденек рассказывал. О том, как на месте бывших императорских казарм теперь стоят новые корпуса, сложенные из светлого камня, а на площади перед ратушей разбит сквер с фонтаном, который местные называют «Святой» — в честь главного храма нового Бога Иисуса Христа. О том, как по улицам разъезжают механические повозки без лошадей — те самые «Москвичи» и «Тягачи», о которых ходило столько слухов. О том, как наместник фон Грайфенштайн, некогда имперский барон с репутацией солдафона, теперь принимает посетителей в простом сером мундире и лично разбирает жалобы простолюдинов. И о том, как над городом, поднимаясь за рекой, каждый день пролетают крылатые машины — те самые «Альбатросы» и «Стрижи», что наводят ужас на врагов Светлой Руси.

Адальберт слушал, затаив дыхание, и перед его мысленным взором вставал город, который он помнил совсем другим — вычурным, имперским, утопающим в роскоши и интригах. Теперь же, судя по рассказам графа, это был совсем другой Веринград — строгий, деловой, устремлённый в будущее. Город, в который он хотел вернуться. Город, который он хотел назвать своим домом.

— А Кларисса? — внезапно спросил Зденек, отрываясь от еды и обводя столовую взглядом, словно только сейчас заметил, что за столом их только трое. — Где она?

— В своей комнате, — ответила Элеонора, и тень пробежала по её лицу. — Мы ей пока ничего не сказали. Но она... она всё чувствует. Я зайду к ней позже. Объясню.

— Объясните, герцогиня, — граф серьёзно кивнул. — И скажите ей... скажите, что… Впрочем я сам при случае…

Когда Зденек, насытившись и немного осоловев от еды вина и усталости, опустился на кресле и прикрыл глаза. Адальберт поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на восток. Небо над холмами было чистым, но герцог знал: завтра оно озарится новой жизнью и новой надеждой.

— Петер! — крикнул он, не оборачиваясь. — Готовь карету. И позови Клариссу. Нам нужно поговорить. Всем вместе.

Граф Зденек, допив вино, поднялся и, чуть покачиваясь от усталости, протянул герцогу руку.

— Я, пожалуй, поеду, ваша светлость. Нужно ещё заехать к Мирославе и фон Клаузевицу. Убедиться, что все готовы. Встречаемся на развилке у старой липы. Вы же помните где это?

— Помню, — Адальберт пожал ему руку крепко, до хруста. — Спасибо тебе, Зденек. За всё.

— Поблагодарите меня завтра, — усмехнулся граф, поправляя плащ. — Когда будем стоять на Светлоградской земле. Вот тогда и выпьем. По-настоящему. Как в старые добрые времена.

Он отвесил неловкий поклон Элеоноре, подмигнул Петеру, подвернувшемуся в дверях, и исчез в проёме, оставив после себя запах дорожной пыли, вина и той особенной, лихорадочной энергии, которую приносят с собой гонцы с хорошими вестями.

Адальберт ещё минуту стоял у окна, глядя, как карета графа, скрипя и подпрыгивая на ухабах, скрывается за поворотом. Потом повернулся к жене и произнёс — спокойно, деловито, но с той особой теплотой, которую Элеонора не слышала в его голосе уже много месяцев:

— Ну, дорогая. Давай собираться. Завтра — домой.

Штабной блиндаж близ границы. Несколько километров от западной границы с Эльдарским королевством. Три часа утра.

Блиндаж, вырытый в склоне невысокого холма и замаскированный срубленными деревьями, напоминал внутренность корабельного трюма — низкие своды, подпёртые бревенчатыми стойками, тусклый свет масляных ламп, чадящих и отбрасывающих на стены пляшущие тени. Воздух был густым от запаха земли, оружейной смазки и крепкого табака, который, несмотря на запреты, курили все, кто ждал здесь своего часа. Лука Игнатьевич, глава тайной службы Светлой Руси, стоял у грубо сколоченного стола, на котором лежала штабная карта, и в третий раз за ночь перепроверял расчёты. Его длинные пальцы с безупречно чистыми ногтями — единственное, что выдавало в нём человека, не привыкшего держать в руках что-то тяжелее авторучки — скользили по исчерченной пометками карте.

Перед ним стояли трое.

Капитан Егор Жданов, командир батальона «Молот», широкоплечий, кряжистый, с перебитым в учебном бою носом, который так и не сросся ровно, застыл навытяжку, но поза его была скорее напряжённой, чем уставной. Мужчина то и дело сжимал и разжимал кулаки, словно разминая затёкшие мышцы, а взгляд его, быстрый и цепкий, непрерывно обшаривал карту, выискивая детали, которые могли решить исход операции.

Чуть левее, в тени, отбрасываемой одной из балок, замер сутулый человек в неприметной серой куртке. Агент, чьего настоящего имени не знал даже Марк, третьего дня вышел из столицы Эльдара, где организовал поджог продовольственных складов, и ещё не до конца отошёл от пережитого. Веки мужчины подрагивали — то ли от недосыпа, то ли от нервного тика, — а пальцы машинально ощупывали обожжённый рукав, под которым багровел свежий ожог. При всём этом взгляд агента оставался острым, как у зверя, привыкшего выживать в норе.

Рядом, напротив, стоял его полный антипод — высокий, статный, облачённый в мундир Эльдарского таможенного офицера, сидевший на нём как влитой. Этот человек не снимал личину уже полгода и до такой степени сжился с ролью, что даже сейчас, в блиндаже, среди своих, держался с той особой, чуть надменной осанкой, какая бывает у чиновников, привыкших к вседозволенности. Только глаза — холодные, серые, оценивающие — выдавали в нём человека Луки.

— Граф Зденек передал координаты всех поместий, — голос Луки, спокойный и лишённый эмоций, прозвучал в тишине блиндажа как удар камертона. Глава тайной службы провёл пальцем по цепочке красных точек на карте, оставляя на пергаменте едва заметный след. — Здесь, здесь и здесь. Всего шесть объектов. В трёх — дворяне, готовые к эвакуации. В двух — семьи, которые ещё колеблются, но, по данным графа, будут готовы в срок. И в одном — старый барон, который, кажется, окончательно выжил из ума и никуда ехать не хочет. Его трогать не будем.

Жданов, подавшись вперёд и уперев руки в край стола, отчего доски жалобно скрипнули, нахмурился и провёл пальцем по квадрату, обведённому синим.

— А простолюдины? Государь особо наказывал...

— Пленные — вот здесь. — Палец Луки упёрся в тот самый квадрат. — Деревня Ольшанка.

Охрана — примерно полсотни солдат, вооружённых устаревшими по нашим меркам мечами и пару десятков дрянных арбалетов. С ними работаем по плану «Б».

Капитан кивнул и, склонившись над картой, принялся разглядывать отметки рельефа — овраги, перелески, изгибы просёлочных дорог, которые разведчики нанесли с такой тщательностью, что можно было разглядеть каждый куст.

— Дорога здесь одна, — пробормотал Жданов себе под нос, но достаточно громко, чтобы все слышали. — Мост через Ольшанку — узкое место. Если Эльдарцы успеют его перекрыть, колонна встанет как пробка. Значит, мост нужно брать первым. Без вариантов.

— Верно мыслишь, капитан, — Марк стоящий чуть поодаль бросил на него короткий взгляд, в котором мелькнуло нечто похожее на одобрение. — Мостом займётся передовой отряд. У тебя будет три «Вепря» и полусотня «Тягачей». Они пройдут по руслу реки — глубина там по пояс, так что для танков препятствий нет, — и ударят с тыла, пока охрана будет отвлечена «Грозой».

— «Гроза» начинает в четыре? — уточнил Жданов, не отрываясь от карты.

— В четыре ноль-ноль. Первый залп — по пограничным укреплениям. Второй — по казармам. Третий — по складам с боеприпасами. Мы заходим сразу после третьего. Управимся до рассвета?

Капитан выпрямился и посмотрел министру обороны прямо в глаза. Взгляд его был твёрд, как у человека, который привык отвечать за свои слова.

— Должны. Если «Гроза» отработает без задержек, если «Альбатросы» подавят кордоны, если мои люди не завязнут на переправе — должны. Но, — он выдержал паузу, — если хоть что-то пойдёт не так, если вражеские резервы выдвинутся быстрее, чем мы рассчитываем, если...

— Если задержитесь, — перебил Лука, и голос его внезапно стал жёстким, как удар хлыста, — отходить будете уже под огнём этих резервов. А они, уверяю, спать не будут.

В блиндаже повисла тишина, нарушаемая лишь тихим шипением масляной лампы да далёким, едва слышным гулом — это на аэродроме, в пятнадцати километрах отсюда, прогревали двигатели «Альбатросов». Жданов медленно выдохнул и кивнул.

— Я понял. Сделаем.

Сутулый агент, до этого молча стоявший в тени, внезапно шевельнулся и заговорил. Голос у него оказался неожиданно высоким, с лёгкой хрипотцой — видимо, результат того самого пожара в столице.

— Есть одна тонкость. Таможенник, — он кивнул на своего статного напарника, — передал, что Эльдар приказал усилить посты на всех дорогах, ведущих к границе. Формально — для борьбы с контрабандой. Фактически — чтобы перехватывать беглецов. Если наша колонна попадётся на глаза патрулю, скрытно уйти не получится.

— Уже учтено, — Лука повернулся к агенту в мундире. — Твои люди на месте?

— Так точно, — отозвался тот, и его голос, низкий и ровный, прозвучал с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших носить маску. — Трое моих ребят дежурят на постах. Ещё двое — в резерве. Когда начнётся, они выведут из строя—командиров. Патрули на маршруте колонны будут либо нейтрализованы, либо дезинформированы.

— Добро. — Лука перевёл взгляд на Жданова. — Капитан, твои люди знают, что делать в случае встречи с патрулём?

— Знают, не в первой -

— Вот именно. — Лука выпрямился и обвёл всех троих взглядом, в котором читалась не угроза, но спокойная, уверенная сила. — Эта операция — не просто эвакуация. Это демонстрация. Мы покажем Эльдару, что можем войти в его земли, забрать наших людей и уйти безнаказанно. И мы сделаем это так чисто, что он даже не сразу поймёт, что произошло. Вопросы?

Вопросов не было. Жданов отрывисто кивнул и поправил ремень, на котором висела кобура с «Громилой». Сутулый агент беззвучно растворился в тени, словно его и не было. Агент в мундире поправил воротник и, чуть усмехнувшись уголками губ — единственное проявление эмоций, которое он себе позволил, — произнёс:

— Разрешите идти? Мне ещё нужно успеть на утренний развод караула. Если опоздаю, мой «коллега» заподозрит неладное.

— Идите, — Лука кивнул. — И помните: сигнал — три зелёных огня на холме. Через час. Всем быть на позициях.

Трое мужчин, один за другим, вышли из блиндажа. Жданов, задержавшись на мгновение у входа, бросил последний взгляд на карту, словно запоминал каждую деталь, и шагнул в предрассветный сумрак. Снаружи его уже ждал вестовой — молодой парнишка с нашивками младшего сержанта, державший под уздцы двух лошадей. Капитан вскочил в седло и, пришпорив коня, растворился в тумане, стелившемся над полем.

Когда тяжёлая дверь блиндажа глухо затворилась, Лука наконец позволил себе выдохнуть — едва заметно, одними уголками губ. Он опустился на грубо сколоченную скамью у стены и потёр переносицу. В тусклом свете масляной лампы его лицо казалось высеченным из камня — резкие тени под скулами, плотно сжатые губы, запавшие глаза. Только пальцы, машинально коснувшиеся серебряной запонки на манжете, выдавали скрытое напряжение.

В углу, на такой же скамье, сидел Марк. Министр обороны молча наблюдал за всей сценой инструктажа, особо не вмешиваясь, но теперь, когда посторонние ушли, поднялся, размял затёкшие плечи и подошёл к столу. Достал из-за пазухи небольшую флягу, отвинтил крышку и плеснул в неё тёмной жидкости — не вино, а что-то покрепче, судя по запаху, тут же поплывшему по блиндажу.

— Будешь? — Марк протянул флягу Луке, но тот лишь покачал головой.

— Нет. Мне ещё нужно ясно мыслить.

— А мне, значит, уже не нужно? — хмыкнул министр обороны, делая короткий глоток. — Ладно, не отвечай. Я и так знаю: ты сейчас просчитываешь все варианты на три хода вперёд. У тебя всегда так. Даже когда всё уже решено и люди на позициях, ты продолжаешь искать подвох.

Лука поднял глаза на Марка, и в них мелькнуло что-то похожее на усмешку — сухую, мимолётную, почти неуловимую.

— Это моя работа. Искать подвох. И находить его раньше, чем он найдёт нас.

— Знаю, — Марк опустился на скамью напротив, поставил флягу на стол и опёрся локтями о колени. Его лицо, обветренное и грубое, в полумраке блиндажа казалось ещё суровее, но в глазах теплилось что-то почти отеческое. — Потому и не мешаю. Но сейчас, Лука, подвоха нет. Я проверил все донесения. Резервы Эльдара стоят на месте. Олаф занят своими ярлами. Бейран вообще, говорят, молится в своём дворце непонятно кому, чтобы мы про него забыли. Всё идёт по плану. Даже слишком хорошо.

— Вот это меня и беспокоит, — тихо произнёс Лука, и его голос прозвучал глухо, словно он разговаривал сам с собой. — Когда всё идёт слишком хорошо, значит, мы чего-то не видим. Какой-то детали. Какого-то неизвестного фактора.

Марк внимательно посмотрел на главу тайной службы и, помолчав, вдруг усмехнулся в усы.

— А может, дело не в деталях? Может, дело в том, что ты просто волнуешься? Не за операцию — за неё?

Лука замер. Его пальцы, всё ещё лежавшие на запонке, дрогнули. Он ничего не ответил, но этого молчания было достаточно.

— Я же видел, — Марк говорил негромко, без насмешки, скорее с теплотой, какой от него редко кто дожидался. — На совещании. Как она на тебя смотрела. И как ты на неё смотрел. Думаешь, никто не замечает ваших чувств? Я, может, и старый солдафон, но не слепой. И не дурак. Давно уже понял, что между вами что-то есть. Да и другие, думаю, тоже. Просто молчат из уважения. Или из страха перед твоими агентами, — он хохотнул, но тут же посерьёзнел. — Она сейчас в КП. Ждёт, как и мы. С ней всё будет в порядке.

Лука медленно перевёл дух и, к удивлению Марка, заговорил — не так, как обычно говорил на совещаниях, холодно и бесстрастно, а тихо, словно позволяя себе скинуть маску хотя бы на минуту.

— Я знаю, что с ней всё будет в порядке, Марк. Она сильная. Возможно, сильнее нас обоих, вместе взятых. Но это не отменяет того, что я чувствую. Каждый раз, когда она поднимается в небо или просто оказывается там, где опасно, я... — он осёкся, подбирая слова. — Я не привык к этому. К тому, что от кого-то зависит нечто большее, чем успех операции. Что есть кто-то, чья жизнь важнее моей собственной.

Марк выслушал его молча, а потом поднялся, обошёл стол и тяжело опустил руку на плечо Луки. Жест этот был грубоватым, солдатским, но именно в нём читалась та самая поддержка, которую не выразить словами.

— Значит, ты стал живым, Лука, — произнёс министр обороны, и в его голосе прозвучала странная, неожиданная нежность. — Раньше ты был тенью. Без страха, без упрёка. Идеальная машина для шпионажа и убийств. Я уважал тебя, но никогда не мог понять. А теперь ты... человек. Со своими страхами, со своей любовью. И это хорошо. Это правильно. Потому что человек будет драться за то, что ему дорого, куда яростнее, чем машина. И победит.

Лука поднял голову и встретился с ним взглядом. В глазах главы тайной службы больше не было ни холода, ни напряжения. Только усталость и какая-то новая, непривычная теплота.

— Ты философ, Марк. Кто бы мог подумать.

— Я не философ, — хмыкнул тот, убирая руку и возвращаясь к фляге. — Я старый вояка, который просто знает жизнь. И советую тебе, как другу: когда всё закончится, не тяни. Сделай то, что должен. Скажи то, что не успел. Потому что на войне «потом» может и не наступить. Это я тебе говорю как человек, который потерял слишком многих.

Лука ничего не ответил, но чуть заметно кивнул — почти неуловимое движение, которое, впрочем, Марк прекрасно понял. Он завинтил флягу, сунул её за пазуху и, бросив взгляд на карту, тихо произнёс:

— Скоро начнётся. Ты готов?

— Всегда, — ответил Лука, и в его голосе снова зазвучала та стальная, уверенная нота, которую привыкли слышать все, кто знал главу тайной службы. Но Марк, теперь знавший его чуть лучше, различил за этой сталью и кое-что ещё.

Где-то вдалеке, за холмами, послышался низкий, нарастающий гул — это первая батарея «Грозы» выдвигалась на огневые позиции. Глава тайной службы машинально поправил манжет рубашки и вновь коснулся запонки — маленькой серебряной запонки, подаренной Мариам накануне. Теперь этот жест не укрылся от Марка, но министр обороны лишь понимающе улыбнулся в усы и ничего не сказал.

Лука думал о ней. О том, как Мариам сейчас стоит на командном пункте, вглядываясь в тёмное небо, и ждёт первых вспышек. О том, как ветер треплет её волосы, выбившиеся из строгой причёски. О том, как она сжимает в кулаке медальон — он знал, что она возьмёт его с собой, хотя никогда в этом не признается.

Мужчина тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Сейчас было не время для личного. Сейчас было время для дела.

— Пойдём, — произнёс Марк, направляясь к выходу. — Посмотрим, как там твоя «Гроза». И пусть Эльдар сегодня не спит. Мы ему устроим такую побудку, что он до конца жизни будет просыпаться в холодном поту.

Лука усмехнулся — на этот раз почти открыто, — поднялся со скамьи и последовал за министром обороны. Впереди был рассвет. И первый залп.

Глава 11

Деревня Ольшанка. Час до рассвета.

В низине, где речушка Ольшанка лениво облизывала замшелые камни, предрассветный туман стелился по-над землёй, пряча в своих складках убожество человеческого жилья. Деревня, прилепившаяся к обоим берегам, напоминала не поселение, а скорее забытый богами лагерь — покосившиеся избы с прохудившимися крышами, землянки, вырытые прямо в склоне оврага, и повсюду, куда ни глянь, серая, впитавшая сотни пролитых слёз земля. Даже воздух здесь был особенным — густым, спёртым, пропитанным запахом сырой соломы, и того особого, кисловатого духа безнадёжности, который не выветривается никакими сквозняками.

Триста человек. Триста душ, вырванных из привычной жизни Эльдарскими набежниками, ютились в этом гиблом месте, медленно превращаясь в тени самих себя. Бывшие крестьяне, ремесленники, мельники и ткачихи — теперь они были просто номерами в учётной книге надсмотрщиков. Ни имён, ни прошлого, ни будущего. Только бесконечная череда одинаковых дней, начинавшихся затемно и заканчивавшихся в той же темноте. Когда сил не оставалось даже на то, чтобы пошевелить затёкшими ногами.

В то утро всё было как обычно — во всяком случае, так казалось тем, кто не умел читать знаки. В сером предрассветном сумраке, когда даже вездесущие деревенские собаки ещё спали, свернувшись калачиками под заборами, по единственной улице уже вышагивали двое Эльдарских солдат. В руках одного из них горел ярким пламенем факел, освещая серую землю, метров на десять вокруг.

Тот, что постарше, — сутулый, с глубокими залысинами и вечно недовольным выражением лица, словно сама жизнь нанесла ему личное оскорбление, — пинал сапогом двери землянок и рычал охрипшим со сна голосом:

— Подъём! Живо! Шевелитесь, ленивые скоты! Кто опоздает к разнарядке — останется без пайки!

Второй, помоложе, белобрысый юнец с едва пробивающимися усиками и скучающим взглядом, плёлся следом, лениво похлопывая плёткой по голенищу сапога. Он зевнул, а затем пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— И за что мне это? Сидел бы сейчас в тёплой казарме, допивал бы третью кружку... А я тут, как последний каторжник, этих дармоедов поднимаю.

— Не ной, Вернер, — бросил старший через плечо, не сбавляя шага. — Сменимся через час. Вот тогда и допьёшь. Если старик Гюнтер опять не вылакает всё раньше нас.

Вот расширенный и художественно переработанный отрывок, который углубляет трагедию пленных женщин и делает картину утра в Ольшанке более живой и пронзительной.

Из землянок, кутаясь в драные одеяния и на ходу поправляя сбившиеся платки, выползали люди. Их движения были медленными, заторможенными — не столько от недосыпа, сколько от той особой, глубинной усталости, что селится в костях и уже не уходит ни после сна, ни после еды. Хроническая усталость, ставшая их постоянным спутником, накладывала на лица серую печать безразличия, и лишь иногда, в редкие мгновения, в чьих-то глазах вспыхивал слабый огонёк — отблеск прежней, забытой жизни.

Женщины, ещё сохранившие на лицах тени былой красоты, кутались в рваные шали с особой, почти лихорадочной тщательностью. Здесь, в этом аду, красота была не даром, а проклятием. Каждое утро, выходя на разнарядку, они старались стать как можно незаметнее: втягивали головы в плечи, горбились, опускали глаза долу. Некоторые, прежде чем покинуть землянку, мазали лица и открытые участки тела золой пополам с грязью, смешанной с отваром горьких трав, — единственным доступным средством, способным отбить интерес у похотливых надсмотрщиков. Запах этого снадобья, едкий и терпкий, витал над ними невидимым облаком, и те, кто поумнее, давно привыкли к нему, как привыкают к запаху собственного пота. Ибо плата за свежее лицо и чистую кожу была слишком высокой: домогательства, грубые шутки, а порой и нечто худшее, чему нет названия в приличном обществе. Девушек хватали прямо у колодца, уволакивали за бараки, и если кому-то из них удавалось вырваться, то наутро она всё равно возвращалась в строй — с синяками на запястьях и пустотой во взгляде. Женщины быстро научились прятать свою женственность, как прячут драгоценность от воров. И в этой страшной науке не было места гордости — только инстинкт самосохранения, низведённый до животного уровня.

Но были среди пленных и те, кто выбрал иной путь. Когда голод становится невыносимым, а тело уже не слушается от слабости, некоторые женщины сами, осознанно и без принуждения, шли на сделку с совестью. Они переступали порог комендантского дома, зная, что ждёт их внутри. Таких называли по-разному: солдатскими жёнами, прислугой, а чаще — просто шлюхами. Их действительно кормили сытнее, им позволяли спать не на сырой соломе в землянках, а в тесных каморках при кухне, на тюфяках, набитых прошлогодней трухой. Им даже давали иногда старую, поношенную одежду, почти чистую. Но цена этого «благополучия» была чудовищна. По ночам в их каморки ломились сразу несколько солдат — молодых и старых, грубых и циничных, — и то, что происходило за этими дверьми, не описать словами, не оскорбив слуха порядочного человека. Одна такая девушка, бывшая крестьянка из-под Веринграда, которую здесь звали просто Верба, как-то призналась подруге, что за вечер через её постель проходило до пяти человек. «Я уже не чувствую ничего, — говорила она, глядя в стену остановившимися глазами, — ни боли, ни стыда. Только холод». Утром эти женщины возвращались к общей колонне — с пустыми лицами, на которых не было ни слёз, ни улыбок, — и другие пленные сторонились их, как прокажённых. Кто с осуждением, кто с жалостью, а кто и с тайным страхом, понимая, что сами стоят на краю той же пропасти.

Неуважение к женщине, попрание самой её сути, было возведено здесь в обыденность. Для надсмотрщиков пленницы не были людьми. Они были расходным материалом, вещью, которую можно использовать и выбросить. А ведь каждая из них была чьей-то дочерью, чьей-то сестрой, чьей-то матерью — но врагам было плевать на чувства, на память, на жизнь. И это равнодушие, холодное и абсолютное, убивало вернее любой пули. Оно вытравливало из людей последние остатки человеческого достоинства, превращая их в тени.

Среди тех, кто в то утро вышел из землянок, кутаясь в рваные шали и пряча лица от похотливых взглядов, была и Верба — та самая бывшая крестьянка из-под Веринграда, о которой вполголоса перешёптывались другие пленницы. Одни с презрением, другие с жалостью, а третьи и с тайным, стыдным облегчением, что не им выпала эта доля. Сама Верба давно не обращала внимания ни на перешёптывания, ни на косые взгляды. Она разучилась обижаться примерно тогда же, когда разучилась чувствовать.

Сейчас женщина стояла, прислонившись плечом к шершавой стене бывшего курятника, приспособленного под жильё для «солдатских жён», и смотрела, как серый предрассветный туман клубится над Ольшанкой. В руке Верба держала ломоть хлеба — не чёрствого, с опилками, каким кормили остальных, а почти белого, вчерашнего, подаренного ей усатым охранником, который вчера был особенно пьян и особенно настойчив. Хлеб был холодный и уже начал черстветь, но Верба не ела. Просто держала его, ощущая ладонью грубую корку, и вспоминала.

Она молча вспоминала всё то, что привело её к стене этого ненавистного курятника.

Когда она ехала с торгов по одному из трактов, почти год назад, их караван перехватили кочевники—погрузили в крытые повозки и повезли назад. Сначала — в столицу королевства Эльдара, огромный, каменный город, от одного вида которого у деревенской девушки закружилась голова. Там, на рынке, их выстроили в ряд, как скот на продажу. Верба хорошо запомнила тот день: высокие своды торговых рядов, пахнущие прелой соломой и пряностями, крики зазывал, оценивающие взгляды покупателей. Какой-то толстый господин в бархатном камзоле долго щупал её плечи, заглядывал в рот, проверяя зубы, и, недовольно поморщившись, отошёл. Потом подошёл другой — тощий, с бегающими глазами, — и что-то долго втолковывал торговцу людьми. Верба не понимала их языка, но видела, как тот довольно ухмылялся, пересчитывая монеты.

Их погнали дальше. Через всю страну, на восток, в глушь, где требовались те или иные рабочие руки. Шли пешком, в колонне, подгоняемые окриками и плетьми. Тех, кто падал без сил, оставляли умирать на обочине. Тех, кто пытался бежать, вешали на придорожных деревьях в назидание остальным. Верба не пыталась бежать — слишком хорошо помнила, как дёргался в петле молодой парень из соседней деревни, как синело его лицо и как конвоиры, посмеиваясь, проезжали мимо, даже не замедляя шага.

Первые недели она ещё надеялась на что-то. Сжимала в кулаке маленький деревянный оберег в виде птицы расправившей крылья, спрятанный под платьем. Верила, что придёт спасение — может быть, чудо какое, может быть, войско государя, о котором в их деревне рассказывали легенды. Но шли недели, месяцы, а спасение не приходило. И вера, теплившаяся в груди, начала угасать, как угасает лампада, в которой кончилось масло.

Всё изменилось в один из первых месяцев её плена, когда колонна стояла в какой-то забытой богами деревне. К тому времени Верба уже исхудала так, что платье висело на ней мешком. Кормили пленных раз в день — жидкой похлёбкой, в которой плавали редкие крупинки. Женщина медленно умирала от голода, и вместе с голодом из неё уходило всё человеческое. И однажды вечером, когда надсмотрщик по имени Хельмут — рыжий, веснушчатый, с вечно сальными губами — поманил её пальцем и показал краюху хлеба, Верба пошла за ним. Не потому что хотела. Просто внутри уже не осталось ничего, что могло бы сказать «нет».

С того дня она и стала «подстилкой». Её перестали гонять на полевые работы, дали отдельную каморку, кормили два раза в день. По вечерам к ней приходили мужчины. Разные. Молодые и старые, грубые и почти ласковые, трезвые и пьяные. Она запоминала их лица только для того, чтобы знать, от кого ждать побоев, а от кого можно и еды выпросить. И с каждым новым вечером, с каждым новым телом, наваливавшимся на неё в темноте, Верба теряла ещё один кусочек себя.

Громкий окрик одного из надсмотрщиков неподалеку вывел её от грустных воспоминаний.

Женщина тряхнула головой, спрятала хлеб в складке платья и вновь прислонившись плечом к шершавой, источенной жучком стене бывшего курятника посмотрела, как серый предрассветный туман нехотя сползает в низину, цепляясь за пожухлую траву и покосившиеся плетни. Курятник этот, притулившийся на задах деревни, давно уже не видел никакой птицы — разве что вороньё иногда садилось на прохудившуюся крышу, — зато исправно служил жильём для нескольких женщин вроде неё. Тех, кого здесь, в этой богом забытой дыре, называли по-разному, но никогда — по имени.

Их было пятеро. Пятеро теней, жавшихся к облезлой стене в ожидании, пока закончится утренняя разнарядка. Верба стояла с краю, машинально перебирая пальцами дыру на рукаве — та становилась всё шире, и к вечеру, наверное, рукав окончательно расползётся. Она думала об этом без всякой досады, как думают о неизбежном: будет дыра — зашьёт. Или не зашьёт. Какая разница.

Рядом, закутавшись в драный шерстяной платок, переминалась с ноги на ногу Любава — круглолицая, ещё не до конца утратившая следы прежней миловидности женщина лет тридцати. Она попала сюда на два месяца позже Вербы и всё ещё иногда, лелеяла себя надеждой что её спасут, обязательно освободят. Ведь её брат служит в Светлограде. А Светлая Русь, это вам не местные бандиты. Сейчас её губы беззвучно шевелились, а пальцы теребили обрывок верёвки с узелками — подобие чёток, которое она смастерила из подвернувшейся под руку бечёвки.

Чуть поодаль сидела на корточках Малуша — самая красивая из них. Ей едва восемнадцать исполнилось. Хотя кто ее знает сколько ей лет. Она была здесь дольше всех и давно уже не разговаривала — то ли разучилась, то ли не считала нужным. Только иногда, по ночам, из её угла доносился тихий, монотонный вой, похожий на собачий. Остальные давно привыкли и не обращали внимания.

Четвёртой была Ярина — девчонка лет шестнадцати, которую пригнали в Ольшанку всего месяц назад. Она ещё не успела очерстветь и до сих пор вздрагивала от каждого окрика, от каждого мужского шага за спиной. По утрам Ярина часто плакала — беззвучно, одними слезами, размазывая их по щекам грязным кулаком. Верба, глядя на неё, испытывала что-то отдалённо похожее на жалость, но жалость эта была тусклой, приглушённой, как звук колокола под водой.

Пятой, собственно, была она сама. Верба. Дочь купца из-под Веринграда, точнее бывшая дочь, бывшая сестра, а ныне — просто тело, которое можно использовать как и кому угодно. Она давно уже не вспоминала своё настоящее имя — то, что дала ей мать при рождении. «Вербой» её назвал кто-то из насильников, и прозвище прилипло к ней, как грязь к сапогу. Она впрочем не возражала. Ей было всё равно.

С улицы доносились привычные звуки утренней разнарядки. Надсадный крик сутулого надсмотрщика, выкрикивавшего номера и направления работ: «Первая партия — на лесоповал! Вторая — на каменоломню! Третья — в поле, вскапывать грядки! Шевелитесь, бездельники!» Топот сотен ног, глухие удары палок о спины замешкавшихся, сдавленные всхлипы, обрывки команд. Верба наблюдала за всем этим отстранённо, словно за театральным представлением, которое идёт лично для неё. Ей не нужно было идти в общем строю. Ей не нужно было таскать брёвна и дробить камень. Её работа была иной.

Она смотрела, как Микула, огромный кузнец, ведёт за руку свою маленькую дочь, как девочка жмётся к отцовской ноге, и что-то внутри Вербы болезненно сжималось. Когда-то у неё тоже был отец. И младший брат. Отца убили ещё в самом начале, когда один из кочевников ударил её плетью по лицу, а брат... О брате она ничего не знала с того самого дня, как их разлучили на рынке в столице. Жив ли? Ищет ли её? Она гнала эти мысли прочь, потому что от них становилось больно, а боль ей была не нужна. Боли и без того хватало.

Когда толпа пленных наконец разошлась — кого погнали к реке, кого в поле, кого на лесные делянки, — улица опустела. Над Ольшанкой снова повисла тишина, нарушаемая лишь далёким стуком топора да криком петуха где-то на другом конце деревни. И в этой тишине к курятнику, неспешно, вразвалочку, начали подходить те, ради кого, собственно, и существовали эти пять женщин.

Сегодня их было трое.

Первого Верба узнала сразу — Гюнтер, широкоплечий, с бычьей шеей и маслянистыми глазками, которые он, не стесняясь, приклеивал к женским фигурам, едва завидев. Гюнтер был старшим надсмотрщиком и пользовался своей властью без оглядки. Второго она не знала — какой-то молодой солдат, белобрысый, с прыщавым лицом и нервно бегающими глазами. Он явно был здесь впервые и оттого держался неуверенно, но старался копировать повадки старших. Третьим был давешний усатый парнишка, тот самый, что вчера принёс Вербе хлеб. Сегодня он выглядел трезвее обычного и держался позади, словно предоставляя Гюнтеру право первого выбора.

— Ну что, красавицы, — Гюнтер остановился в нескольких шагах и, уперев руки в бока, обвёл женщин оценивающим взглядом, каким обводят лошадей на ярмарке. — Кого сегодня выберем? — Он обернулся к молодому солдату и, хлопнув его по плечу, добавил: — Ты, Штефан, новенький, тебе и выбирать первым. Давай, не стесняйся. Только учти: вот эту, — он ткнул пальцем в Ярину, которая тут же втянула голову в плечи, — я бы не советовал. Слишком много слёз. Испортит весь аппетит. А вот эту, — палец переместился на Вербу, — рекомендую. Она у нас опытная. Молчит, терпит и после ещё спасибо скажет. Правда, Верба?

Верба не ответила. Она стояла, опустив глаза, и ждала. Какая разница, кто именно выберет её сегодня. Все они одинаковы.

Штефан, заметно нервничая, сделал шаг вперёд и, поколебавшись, указал на неё. Верба молча отлепилась от стены и сделала шаг навстречу. Гюнтер одобрительно хмыкнул и, не теряя времени, выбрал Любаву — та, вжав голову в плечи, покорно двинулась за ним. Усатый капрал, оставшись без пары, махнул рукой и выбрал Ярину — девушка вздрогнула, но пошла, не проронив ни звука. Малуша осталась у стены одна, никому не нужная, и это, пожалуй, было единственной радостью на данный момент в этом обезображенном человеческой мерзостью мире. Значит её душа сегодня не будет растоптана в очередной раз. А едой девушки с ней обязательно поделятся.

— Ну вот и славно, — Гюнтер потянулся, хрустнув суставами, и бросил через плечо, обращаясь к Вербе и её новому «хозяину»: — Ты, Штефан, не торопись. Утро длинное. А потом, — он ухмыльнулся, обнажив щербатые зубы, — покормите их. Девки-то, чай, голодные. Мы же не звери.

Он захохотал, довольный собственной шуткой, и скрылся за углом курятника, волоча за собой упирающуюся Любаву.

Верба шла за белобрысым Штефаном, глядя в его узкую, обтянутую пропотевшей тканью спину, и думала о том, что будет потом. О том, что сегодняшний день ничем не будет отличаться от вчерашнего. И о том, что где-то далеко-далеко, за холмами, есть город Веринград, в котором она когда-то была счастлива. Верба вспоминала яблоневый сад отцовского дома, запах свежескошенной травы и смех младшего брата, бегавшего босиком по росе. Эти воспоминания были единственным, что у неё ещё не отняли. Да и то — они становились всё более блёклыми, словно выцветшая от времени акварель.

Штефан остановился у дверей каморки, которую местные солдаты именовали «комнатой отдыха», и, обернувшись, нервно усмехнулся.

— Ты это... заходи. Я не кусаюсь.

Верба переступила порог. Внутри было темно и пахло кислым вином. Она опустилась на колени и принялась расстилать тюфяк, двигаясь машинально, как кукла, которую завели ключом. Штефан топтался у двери, не решаясь приблизиться, и Верба вдруг поняла, что он боится. Боится не её, а себя. Того, что ему предстоит сделать.

Она подняла глаза и впервые за долгое время посмотрела на своего «хозяина» осмысленно.

— Давай, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни упрёка, ни приглашения. Только усталость. — Делай, зачем пришёл.

И Штефан, сглотнув, шагнул вперёд, но не бросился к ней, не стал срывать одежду, не завалил на тюфяк, как делали другие, едва переступив порог. Он замер в шаге от Вербы, опустив руки плетьми, и в его красивых, зеленых глазах плескалось что-то странное — не похоть, не животный голод, а совсем иное, чего женщина не видела в мужских глазах с тех самых пор, как покинула отцовский дом. Тоска пополам со стыдом. Так смотрят не на вещь. Так смотрят на человека, которому причинили зло и не знают, как его замолить.

— Ты садись, — произнёс он, отводя взгляд и кивая на тюфяк. — Я не трону. Правда.

Верба не поверила. Она вообще давно никому не верила, а мужчинам — в особенности. Но ноги держали её только потому, что она прислонилась спиной к стене, и женщина медленно опустилась на колени, готовая ко всему. Штефан же, помявшись у двери, вдруг полез за пазуху и вытащил оттуда свёрток — чистую тряпицу, в которой обнаружился ломоть хлеба, кусок вяленого мяса и даже, о чудо, несколько яблок.

— Вот, — сказал он, протягивая свёрток Вербе, и его прыщавое лицо залилось краской. — Ты ешь. Я сегодня у повара выменял...пять медяков отдал….вот… да ладно, мне они всё равно без надобности. Тебе нужнее.

Верба смотрела на еду, и в её груди что-то дрогнуло. Она не брала свёрток. Смотрела на хлеб, на мясо, на спелые яблоки и не понимала. Это не было похоже ни на что. Не уж-то парень действительно просто так ей отдаёт целое сокровище…не кусок протухшего мяса, который швыряли после всего, как собаке, чтобы не сдохла до следующего раза. Это был дар. Неуклюжая попытка парня угодить девушке? Девушке... Она уже и забыла что она «девушка».

В Ольшанке просто так ничего не делали. Здесь брали. Брали всё и всех, не спрашивая.

— Бери, — Штефан почти умоляюще протянул свёрток. — Я знаю, что вы тут голодные. Я не могу так, понимаешь? Не могу смотреть, как ты голодаешь. Я... — он запнулся и вдруг ляпнул то, чего Верба не слышала ни разу за весь свой плен: — Ты прости меня. За всё.

Женщина медленно, словно боясь, что свёрток исчезнет, как мираж, протянула руку и взяла еду. Пальцы коснулись тёплой ткани — он, выходит, за пазухой нёс, чтобы не остыло, — и от этого прикосновения к горлу подступил ком. Она не плакала уже много месяцев, разучившись плакать примерно тогда же, когда разучилась надеяться, но сейчас глаза предательски защипало.

— Зачем? — спросила Верба тихо, не поднимая глаз. — Зачем тебе это? Ты же можешь просто так... Ты можешь просто взять... Все берут. Что тебе с того, что я голодная? Какая тебе разница?

Парень опустился на корточки рядом с ней и, поколебавшись, снял с плеч грубый солдатский плащ, накинул женщине на плечи. От плаща пахло потом, табаком и ещё чем-то — тем особым запахом, какой бывает у вещей, которые долго носит один и тот же человек. Верба машинально запахнулась, чувствуя, как грубая шерсть колет кожу, но не сбросила плащ. Он был тёплым. А тепло в Ольшанке ценилось не меньше чем еда.

— У меня сестра, — произнёс Штефан, глядя в земляной пол. — Дома, в Эльдаре. Маленькая совсем, двенадцать лет. Когда меня в армию забирали, она плакала и просила не уходить. А я её успокаивал, говорил — всё хорошо будет, я вернусь, мы снова будем вместе. А потом... — он сглотнул, и кадык на его тощей шее дёрнулся, — потом я попал сюда. И вижу, что делают с вами. С женщинами. И думаю: а если бы мою сестру? Если бы её схватили, пригнали в такую дыру и... — он не договорил, только махнул рукой и отвернулся.

Верба молча отломила кусок хлеба и поднесла ко рту. Хлеб был мягким, душистым — давно забытый вкус, от которого заломило в висках. Она жевала медленно, стараясь не глотать сразу, растягивая удовольствие, и слушала.

— Тебя как зовут? — спросил Штефан после долгого молчания. — По-настоящему. Я знаю, что они тебя Вербой кличут. Но это же не имя. Это... как кличка у собаки.

Женщина на мгновение замерла, потом медленно, словно пробуя давно забытые звуки на вкус, произнесла:

— Светлана.

Она сама удивилась, услышав это слово. Это имя — Светлана — не звучало здесь ни разу. Его не произносили ни надсмотрщики, ни другие пленные, ни даже она сама. Оно спало где-то глубоко, под толщей боли и унижений, и вот теперь, разбуженное нелепым вопросом белобрысого солдата, вдруг выплыло наружу.

— Светлана, — повторил Штефан, и его лицо, обычно угрюмое, на мгновение осветилось чем-то похожим на улыбку. — Красивое имя. Светлое. Тебе подходит.

— Уже нет, — сухо ответила Верба-Светлана. — Я давно уже не светлая. Я грязная. Во всех смыслах.

— Нет, — Штефан вскинул голову и посмотрел на неё с неожиданной горячностью. — Это они грязные. Те, кто это всё устроил. Кто вас сюда пригнал. Кто... делает с вами то, что делает. А ты не грязная. Ты просто... выживаешь. Как и я.

Он замолчал, но было видно, что внутри него борются слова. Наконец, решившись, Штефан протянул руку и осторожно, почти благоговейно, коснулся пряди волос, выбившейся из-под её платка.

— Я знаю, что я тебе никто, — прошептал он. — Что я такой же надсмотрщик, как и они. Что ты меня, наверное, ненавидишь. И правильно делаешь. Но я... я хочу, чтобы ты знала: я не трону тебя. Никогда. Я буду приходить, как будто... ну, как будто я тебя выбрал. Буду приносить еду. Буду сидеть здесь, если позволишь. Мне ничего не нужно. Просто... просто смотреть на тебя.

Верба-Светлана подняла глаза и встретила его взгляд. Впервые за долгие месяцы она смотрела на мужчину без страха. Потому что в глазах этого нелепого, прыщавого, безнадёжно юного солдата она увидела то, чего не видела ни в ком из своих прежних «хозяев»: любовь. Нелепую, неуклюжую, выросшую на грязной почве этого ада, но настоящую. Такую, какая бывает у мальчишек, которые ещё не разучились мечтать.

И она кивнула.

— Приходи, — сказала она тихо и, помолчав, добавила: — Спасибо за хлеб. И за... за то, что спросил имя.

Штефан просиял. Он вскочил на ноги, одёрнул мундир и, пятясь к двери, проговорил сбивчиво:

— Я сейчас... я тебя запру здесь. Чтобы другие не пришли. Отдохни. Поешь. Я скажу, что ты... ну, что ты со мной была. Они поверят. Ты отдохни, Светлана.

И дверь закрылась, и заскрежетал засов, и Верба-Светлана осталась одна в полумраке каморки — с хлебом в руках, с солдатским плащом на плечах и с крохотным, почти невесомым огоньком надежды в груди. Огоньком, который она уже не чаяла ощутить.

Деревня Ольшанка. Следующее утро.

Штефан пришёл, как всегда, до разнарядки. Его тощая фигура возникла на пороге курятника бесшумно — он вообще двигался тихо, крадучись, словно постоянно извинялся за само своё существование. В сером предрассветном сумраке его лицо казалось ещё более бледным, чем обычно, а глаза — ещё более встревоженными. Верба, уже привыкшая к этим ранним визитам, поднялась с тюфяка, накинула на плечи его старый плащ, который теперь, по молчаливому уговору, хранился у неё, и вышла навстречу.

— Доброе утро, Светлана, — произнёс Штефан и, как всегда, чуть запнулся на её настоящем имени, словно всё ещё не веря, что имеет право его произносить. В руках он держал небольшой свёрток — как обычно, еда, завёрнутая в чистую тряпицу. — Я тут принёс... повар сегодня расщедрился. Сыр есть. Настоящий, не тот, что из кислого молока. Попробуй.

Он протянул свёрток, и Верба, принимая его, на мгновение задержала пальцы на его ладони. Штефан вздрогнул и замер, словно это прикосновение было для него событием огромной важности. Так и было: за все недели их знакомства он ни разу не позволил себе лишнего. Ни разу не переступил ту невидимую черту, за которой забота превращается в обладание.

— Спасибо, — тихо сказала Верба и, помолчав, спросила: — Ты сегодня какой-то... другой. Что-то случилось?

— Нет, — Штефан отвёл взгляд, и Верба сразу поняла: врёт. Он вообще врать не умел — слишком честным был для этого. — Просто... не обращай внимания. Просто приснилось плохое. Ерунда.

— Расскажи, — Верба опустилась на порог курятника и кивнула ему на место рядом. Штефан, поколебавшись, сел поодаль, на почтительном расстоянии, и, уставившись в землю, заговорил.

— Мне приснилось, что всё кончилось. Война, плен, всё это..., и ты ушла. Просто встала и ушла, даже не обернувшись. А я стоял и не мог ничего сказать. Потому что знал: ты имеешь право. Ты свободна. А я... — он осёкся и махнул рукой. — Говорю же, ерунда.

Верба не ответила. Она смотрела на этого нелепого, безнадёжно влюблённого мальчишку и чувствовала, как в груди шевелится что-то тёплое и острое одновременно. Жалость? Благодарность? Или что-то большее, в чём она боялась себе признаться? Кто бы мог подумать, что в этом аду, среди насилия и грязи, расцветёт такое — нежное, трепетное, обречённое. Любовь врага. Любовь, у которой не было будущего.

— Я не уйду, не попрощавшись, — сказала она наконец. — Обещаю.

Штефан поднял глаза, и в них блеснула такая благодарность, что Вербе стало не по себе. Он ничего не ответил — просто кивнул и, поднявшись, помог ей встать.

Дальше всё пошло как обычно. Он увёл её в ту же каморку, что и вчера, и, как вчера, не тронул. Просто сидел рядом, пока она ела, и рассказывал о доме. О матери, которая пекла самый вкусный в Эльдаре хлеб с тмином. О младшей сестре, которая обожала плести венки и мечтала выйти замуж за моряка. О том, как они всей семьёй ездили на ярмарку в столицу и как отец купил ему первые в жизни часы — те самые, которые он вчера обменял на еду для неё.

Верба слушала и молчала. Ей нравилось его слушать. Его голос был единственным звуком в этой деревне, который не причинял боли.

А потом время вышло. Штефан поднялся, поправил мундир и, как всегда, запер за ней дверь, оставив ей свёрток с едой и неизменное: «Я вечером зайду. Если смогу». Он всегда так говорил. И она всегда кивала.

Когда Верба вышла из каморки и направилась обратно к курятнику, утро уже полностью вступило в свои права. Серый туман рассеялся, обнажив унылые очертания деревни — покосившиеся заборы, грязные лужи, пустые клети. Всё было как всегда. И в то же время — не так.

Верба не сразу поняла, что именно изменилось. Она шла по улице, прижимая к груди свёрток, и вдруг замерла. Что-то было не так. Не в ней — вокруг.

Воздух был другим. Слишком тихим. Слишком напряжённым. Обычно в этот час деревня уже гудела: покрикивали надсмотрщики, скрипели телеги, гремели вёдра у колодца, где выстраивалась очередь за водой. Сегодня же никого не было. То есть люди были — пленные, как обычно, выходили на разнарядку, — но двигались они как-то иначе. Слишком быстро. Слишком целенаправленно. И переглядывались. Заметно переглядывались, чего раньше никогда себе не позволяли.

Но самое странное было у колодца.

Там, опершись на древко алебарды, стоял Глаз. Тот самый угрюмый охранник с бельмом, которого Верба видела каждый день и на которого никогда не обращала внимания. Он был частью пейзажа — такой же неотъемлемой, как сам колодец или покосившаяся виселица на площади. Но сегодня Глаз вёл себя иначе. Он не просто стоял, лениво оглядывая проходящих пленных, — он наблюдал. Пристально, цепко, переводя взгляд с одного конца деревни на другой, словно ждал чего-то. Или кого-то.

Верба замедлила шаг и спряталась за углом курятника, откуда можно было видеть колодец, оставаясь незамеченной. Глаз тем временем подозвал к себе Микулу — кузнеца, который, как знали все в Ольшанке, был кем-то вроде неформального старшины среди пленных. Они обменялись несколькими короткими фразами, после чего кузнец быстро зашагал прочь, к землянкам, а Глаз снова замер, устремив свой единственный зрячий глаз на восточный холм.

Верба проследила за его взглядом. На холме ничего не было — только серое небо да гребень, поросший редким кустарником. Но Глаз смотрел туда так, словно ждал, что вот-вот там появится нечто. И это «нечто» было важным. Очень важным.

Женщина почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Она не знала, что именно происходит, но интуиция — та самая, что помогала ей выживать в этом аду, — подсказывала: сегодня всё изменится. Не «когда-нибудь». Не «может быть». Сегодня.

Верба поспешила к курятнику. Ей нужно было рассказать остальным. Предупредить. Или просто быть рядом, когда это случится.

Внутри уже собрались все четверо. Любава, как всегда, сидела у печи; Ярина лежала на тюфяке, но не плакала — просто смотрела в потолок; Малуша что-то зашивала; Дарёна расчёсывала волосы. Увидев Вербу, они подняли головы, и по их лицам женщина поняла: они тоже что-то чувствуют. Тоже заметили странность этого утра.

— Что там? — спросила Любава, и её голос дрогнул. — На улице? Почему так тихо?

— Не знаю, — ответила Верба, опускаясь на тюфяк и доставая из свёртка сыр и хлеб. — Но Глаз сегодня сам не свой. И Микула к нему подходил. Они о чём-то говорили. А потом Глаз смотрел на восток. На холм. Будто ждал чего-то.

— Чего? — шёпотом спросила Ярина, приподнимаясь на локте.

— Не знаю, — повторила Верба и, помолчав, добавила: — Но, кажется, сегодня что-то будет. Что-то... хорошее. Или плохое. Но — будет.

В курятнике повисла тишина — не та уютная, что вчера, а тревожная, звенящая, как натянутая струна. Девушки переглянулись, и каждая прочла в глазах остальных один и тот же немой вопрос: «Неужели?».

А за стенами курятника, над восточным холмом, небо начинало медленно светлеть. Где-то там, на вершине, вот-вот должны были вспыхнуть три зелёных огня. Но Верба этого ещё не знала. Она сидела в тепле, делила сыр на пятерых и ждала. Просто ждала. Как ждут чуда те, кто уже разучился в него верить.

Глава 12

Среди серого людского потока, медленно вливавшегося в утренний туман, почти незаметно двигался человек, которого здесь знали под именем Глаз. Пожилой, угрюмый солдат с обожжённым лицом и выцветшим бельмом на левом глазу, он нёс службу у колодца, опершись на древко алебарды так, словно это оружие было продолжением его собственного тела. Со стороны могло показаться, что старый ветеран дремлет стоя, равнодушный ко всему вокруг. Но тот, кто пригляделся бы внимательнее — а приглядываться здесь умели немногие, — заметил бы, как его единственный зрячий глаз непрерывно движется, ощупывая каждый закоулок, каждое лицо, каждую тень. Взгляд этот не был сонным. Он был цепким, холодным, оценивающим — взглядом не надсмотрщика, а охотника, который терпеливо ждёт, когда дичь сама выйдет на него.

Официально Глаз числился одним из охранников — списанным по ранению ветераном, который, по мнению местного начальства, годился только на то, чтобы следить за пленными. Его обожжённое лицо и бельмо вызывали у сослуживцев смесь брезгливости и суеверного страха, а немногословность и привычка держаться особняком лишь укрепляли репутацию чудаковатого служаки. Никто из Эльдарцев не догадывался, что под маской старого солдата скрывается кадровый агент тайной службы Светлой Руси, один из людей Луки Игнатьевича, внедрённый в Ольшанку четыре месяца назад с одной-единственной целью: подготовить эвакуацию трёхсот бесправных людей в тот день, когда пробьёт час.

Четыре месяца. Сто двадцать дней, каждый из которых мог стать последним. Сто двадцать ночей, проведённых в тесной каморке рядом с врагами, с которыми Глаз делил трапезу, пил местное кислое пойло, выслушивал их пьяные жалобы на скудное жалованье и несправедливость начальства, запоминал расположение постов, изучал привычки командиров и ждал. Ждал сигнала, который должен был прийти извне и возвестить о том, что час настал. И вот, накануне, сигнал наконец пришёл — крохотная зарубка на столбе у околицы, три едва заметные царапины, которые не заметил бы никто, кроме того, кто знал, куда смотреть. Операция «Возвращение» начиналась сегодня.

Глаз проводил взглядом обоих утренних солдат — сутулого и белобрысого, — скрывшихся за поворотом, и, убедившись, что поблизости нет никого из любопытных, неторопливо двинулся в дальний конец деревни. Его шаг был размеренным, тяжёлым — шаг человека, который никуда не спешит и которому всё равно, следят за ним или нет. Но внутри у агента всё звенело от напряжения. Он знал: если кто-то из солдат заподозрит неладное сейчас, за час до начала, вся операция может пойти прахом. Триста жизней — и его собственная — висели на волоске.

Изба, куда он направлялся, стояла на отшибе, почти у самого оврага. Покосившаяся, с выбитым окном, заткнутым пучком соломы, она выглядела нежилой, и именно это делало её идеальным местом для тайных встреч. Здесь, в тесноте и полумраке, ютились те, кого остальные пленные считали негласными лидерами, — люди, сохранившие присутствие духа достаточно, чтобы не превратиться в бессловесный скот. С ними у Глаза была особая связь — тонкая, но прочная нить доверия, выстроенная за долгие месяцы осторожных разговоров, брошенных вскользь намёков и переданных украдкой записок. Именно этим людям предстояло сегодня стать стержнем, который удержит остальных от паники.

Агент толкнул дверь и переступил порог. Изба встретила его запахом затхлой соломы, сырых углов и того особого, кисловатого духа бедности, который не выветривается никакими сквозняками. Внутри, при тусклом свете лучины, уже собрались все, кого он ждал. Микула, заметивший Глаза ещё через щель в двери, чуть заметно кивнул и посторонился, пропуская гостя. Его огромная фигура, казалось, занимала половину помещения; вторая половина принадлежала его семье — тихой, измождённой женщине по имени Весняна, что прижимала к себе дочь, девочку лет семи с огромными, не по-детски серьёзными глазами, в которых застыл немой вопрос.

Рядом переминался с ноги на ногу Еремей, нервно теребивший край рваной рубахи. Его лицо, изборождённое морщинами глубже, чем положено его годам, подёргивалось — то ли от холода, то ли от напряжения, скрутившего все внутри в тугой узел. Подле него, на грубо сколоченной скамье, сидела его супруга Изява, державшая на коленях младшего сына — мальчика лет трёх, который спал, несмотря на духоту и тесноту, приоткрыв рот и смешно посапывая. Двое старших сыновей Еремея, подростки с живыми, не потухшими взглядами, стояли у стены, сжимая в руках кто палку, кто увесистый камень, — единственное оружие, которое они могли себе позволить в этом проклятом месте. В их глазах горел тот особый, отчаянный огонь, какой бывает только у тех, кому нечего терять.

Глаз обвёл собравшихся долгим взглядом. Он видел их страх — страх, который они прятали за напускной суровостью и сжатыми кулаками. Видел их надежду — робкую, затравленную, но всё ещё живую. И видел их решимость. Ради этого стоило жить.

Не теряя времени на приветствия, агент заговорил — негромко, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в воду.

— Сегодня. Всё будет, как я говорил. Сначала — три зелёных огня на восточном холме. Потом — залпы. Грохот будет такой, что земля задрожит. Вы должны быть готовы.

Микула, слушая, машинально вытер ладони о штаны — жест, выдававший его собственное волнение, которое кузнец тщательно скрывал.

— Помню, — прогудел он, и его низкий голос раскатился под низким потолком. — Три зелёных огня. Потом свист с неба, будто тысяча змей разом зашипит. Ты говорил, грохот будет такой, что небо рушится. Мои не испугаются. Я каждому объяснил: бежать не куда попало, а в овраг, к старой ветле. Все знают. Сделают. — Он на мгновение замолчал и бросил быстрый взгляд на жену и дочь. — Но вот что меня беспокоит... Дети. Когда начнут рваться снаряды, малыши заплачут. Испугаются. Могут броситься врассыпную, и тогда их не соберёшь. Как быть с ними?

— Хватай в охапку и беги, — Глаз посмотрел кузнецу прямо в глаза, и в его единственном зрячем глазу мелькнула стальная уверенность. — Не останавливайся, что бы ни случилось. Если упадёшь — поднимайся. Если кто-то упадёт рядом — не останавливайся. Подберём потом. Твоя задача — вывести всех в овраг. Там вас встретят. Люди в серых мундирах, с «Громовержцами» в руках. Подойдёшь к старшему, скажешь: «Молот». Он поймёт. Дальше — выполняй их приказы. Посадят в машины, отвезут к границе. — Агент сделал короткую паузу и обвёл взглядом всех присутствующих, от Микулы до подростков у стены. — И ещё: когда начнут стрелять, не вздумайте проявлять геройство. Никаких драк. Никаких попыток помочь нашим бойцам. Ваша задача — увести людей. Остальное сделаем мы.

Еремей, всё это время молча слушавший, вдруг подал голос. Его обычно спокойный, почти апатичный тон сейчас звучал с неожиданной горячностью, и в нём слышался не страх даже, а глухая, застарелая ярость, долго копившаяся под спудом.

— А если кто-то из этих тварей попытается нас остановить? Если они перекроют дорогу к оврагу? У них оружие, у нас — только руки. Что нам делать? Бежать и надеяться, что не догонят? Позволить им снова решать, жить нам или сдохнуть?

— Не перекроют, — спокойно ответил Глаз, и в его голосе не было и тени сомнения. — К тому моменту, когда вы побежите, большинство охранников будет либо мертвы, либо слишком заняты собственным спасением. Те, кто попытается вам помешать, — он сделал короткую паузу, и его рука машинально скользнула по древку алебарды, — будут нейтрализованы. Моими людьми. И мной.

В избе повисла тишина — такая глубокая, что слышно было, как потрескивает лучина и как тоненько, жалобно звенит где-то под потолком запутавшаяся в паутине муха. Каждый осмысливал услышанное, и лица собравшихся менялись на глазах: страх боролся с надеждой, недоверие — с отчаянным желанием поверить. Первой заговорила Весняна, и её тихий, надтреснутый голос прозвучал в тишине как-то особенно весомо, словно сама мать-земля подала голос:

— Ты обещаешь, что мы увидим наших детей свободными? Что моя Зоря не будет больше просыпаться от криков надсмотрщиков? Что она вырастет человеком, а не рабом? Что она снова научится смеяться, а не вздрагивать от каждого звука?

— Обещаю, — произнёс Глаз, и в его голосе не было ни пафоса, ни лишних слов. Только сухая, железобетонная уверенность человека, который знает цену обещаниям и не бросает их на ветер. — Сегодня вы будете свободны. Все. До единого.

Микула шагнул вперёд — пол под его тяжёлыми сапогами жалобно скрипнул — и протянул агенту свою огромную, похожую на кузнечную лопату ладонь. Глаз, чуть помедлив, пожал её, чувствуя, как мозолистые пальцы кузнеца сжимают его руку с силой, способной смять металл. В этом рукопожатии было больше слов, чем в иных клятвах.

— Спасибо тебе, — негромко произнёс кузнец, и его голос дрогнул. — Ты даже не представляешь, что для нас делаешь. Моя дочь... она ведь уже забыла, что такое свобода. Забыла, как смеяться. Ты возвращаешь нам не просто жизнь. Ты возвращаешь нам нас самих.

— Представляю, — сухо ответил Глаз и высвободил руку. — А теперь — слушайте меня внимательно. Когда начнётся, я буду у колодца. Если кто-то из надсмотрщиков попытается прорваться к вам — я их задержу. Но если я упаду, не вздумайте возвращаться. Не теряйте времени. Уводите людей. Ясно?

— Ясно, — кивнул Микула, и остальные, один за другим, склонили головы в знак согласия.

— Тогда — ждите. Сигнал будет примерно через час. Молитесь, если умеете. Если нет — просто ждите.

Агент развернулся и вышел из избы. В спину ему смотрели три десятка глаз — мужских и женских, старых и юных, — и в каждом из них, где-то глубоко, под слоем страха и недоверия, уже теплился крохотный огонёк надежды. Надежды, которая ещё никогда не была так близка.

Снаружи по-прежнему было тихо — та особенная, ватная тишина, какая бывает только перед рассветом, когда весь мир замирает в ожидании. Туман начал рассеиваться, открывая серое, затянутое облаками небо, и в просветах между туч уже угадывались первые, робкие намёки на зарю. Глаз вернулся к колодцу, оперся на алебарду и замер, слившись с утренним сумраком. Его единственный зрячий глаз был устремлён на восток, туда, где над холмами вот-вот должна была показаться первая полоска света. Или не света.

Он знал, что сейчас происходит там, за холмами. Знал, что первая батарея «Грозы» уже выдвигается на огневые позиции, что «Альбатросы» прогревают двигатели, что капитан Жданов и его «Молот» ждут в овраге, сжимая в руках «Громовержцы». Знал и то, что где-то там, в штабном блиндаже, Лука Игнатьевич склонился над картой и ждёт того же, чего ждёт он сам. Трёх зелёных огней.

Верба, наблюдавшая за Глазом из своего укрытия за курятником, не знала всего этого. Но она видела, как напряглась его спина, как побелели пальцы, сжимавшие древко, как замер взгляд, устремлённый на восток. И поняла: это происходит. То, чего она ждала — сама не зная, что ждёт, — происходит сейчас. В это самое мгновение.

Курятник. Сразу после ухода посыльного.

Когда паренёк выскочил за дверь и его торопливые шаги стихли где-то в стороне землянок, в курятнике снова повисла тишина. Но теперь Верба не слышала ни потрескивания дров в печи, ни встревоженного дыхания подруг, ни далёкого крика петуха. В ушах стоял ровный, монотонный гул, а перед глазами, заслоняя всё остальное, встало лицо. Молодое, бледное, с белесыми ресницами и нервной, почти мальчишеской улыбкой. Лицо Штефана.

Она стояла у двери, сжимая в одной руке грубую палку, а в другой — край его солдатского плаща, который так и остался у неё на плечах с утра. Пальцы машинально теребили жёсткую шерстяную ткань, и от этого прикосновения внутри что-то сжималось — не страх, не голод, а то самое чувство, которому она ещё не придумала названия. Чувство, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно.

Штефан.

Он ведь сейчас там, в казарме. Или у разводного пункта. Или, может быть, уже заступает в караул. Он не знает. Он ничего не знает. Он, со своими сбивчивыми рассказами о доме, со своей нелепой, трепетной, обречённой любовью, — он сейчас там, где через несколько минут начнут рваться снаряды. Где земля встанет дыбом, где всё будет гореть и рушиться. И он погибнет. Молодой, глупый, ни в чём не виноватый мальчишка, который просто хотел есть, пить и вернуться домой, к матери и сестре. Который ни разу не ударил пленного. Который смотрел на неё не как на вещь, а как на человека. Единственный из всех. И она, Верба, знает об этом. Знает, что ему грозит. И ничего не делает.

«Предупредить. Его нужно предупредить».

Мысль эта вспыхнула в мозгу, как молния, и тут же погасла, разбившись о холодную стену реальности. Как? Как она может его предупредить? Выбежать на улицу? Но там сейчас полно надсмотрщиков. Тех самых, что только и ждут повода сорвать на ком-нибудь злость. Тех, что смотрят на неё и на других женщин как на пустое место, в которое можно плюнуть, а можно и использовать по настроению. Если она выйдет из курятника сейчас, когда вся деревня гудит от напряжения, словно растревоженный улей, её тут же заметят. Схватят. И тогда — Верба слишком хорошо знала, что будет тогда. Ей не нужно было напрягать воображение, чтобы представить, как чьи-то грубые руки хватают её за плечи, как чей-то слюнявый рот растягивается в ухмылке, как её волокут за угол, приговаривая те самые мерзкие слова, от которых хочется вымыться изнутри. «Решила прогуляться, подстилка? Без разрешения? Ну, сейчас мы тебе устроим прогулку».

Вербу передёрнуло. Она слишком хорошо знала этих людей. Знала их привычки, их шутки, их извращённые эпитеты, которыми они награждали женщин вроде неё. Знала, что для них нет ничего святого, ничего запретного. Что они способны на всё — и не раз доказывали это. Если она сейчас попадётся им в руки, её не просто изнасилуют. Её изувечат. Может быть, даже убьют. И никто не заступится. Никто даже не посмотрит в её сторону.

«А Штефан? — шепнул внутренний голос. — Штефан бы заступился. Он — единственный, кто...»

Она зажмурилась, прогоняя эту мысль. Но та возвращалась снова и снова, как навязчивая муха.

«Ты сможешь жить, зная, что могла его спасти и не спасла?»

«Но он — враг! — кричала другая часть её души, ожесточённая, выжившая. — Он такой же солдат, как и они! Он носит тот же мундир! Да, он не насиловал и не бил — и что с того? Он всё равно часть этой машины. Он всё равно здесь, на стороне тех, кто держит нас в рабстве!»

«Он ни разу не ударил пленного, — возражал первый голос, тихий, но настойчивый. — Ни разу. Он рассказывал тебе о сестре. Он кормил тебя, рискуя быть пойманным. Он смотрел на тебя так, как никто не смотрел за весь этот год. Он любит тебя. По-настоящему. А ты готова позволить ему умереть?»

Верба прижала ладонь ко лбу. Он был горячим, несмотря на утреннюю прохладу.

— Что с тобой? — спросила Любава, заметив её состояние. — Ты белая как полотно. Тебе плохо?

— Нет, — выдавила Верба. — Нет. Всё хорошо. Просто...

Она не договорила. Да и что она могла сказать? Что её совесть разрывается между долгом перед своими и странным, необъяснимым чувством к вражескому солдату? Что она, прошедшая через ад и потерявшая в нём почти всё человеческое, вдруг обнаружила в себе остатки этого человеческого и теперь не знает, что с ними делать?

«Но ведь его могут не убить, — попыталась она успокоить себя. — Может быть, он будет в стороне от удара. Может быть, он успеет спрятаться. Может быть, его даже не заденет...»

«А может, и заденет. Может, прямое попадание. Может, осколок в сердце. И ты, Верба, будешь сидеть здесь, в тепле и сытости, и знать, что он погиб, потому что ты ничего не сделала».

Она стиснула зубы до скрежета. Палка, которую дал ей сын Еремея, хрустнула в побелевших пальцах.

— Верба, — тихо позвала Ярина, подползая ближе. — Ты чего? Ты правда сама не своя. Это из-за того солдата? Ну, который тебя не трогает? Ты за него боишься?

Верба открыла глаза и встретилась взглядом с девушкой. Врать не было сил.

— Да, — прошептала она. — За него.

В их коморке повисло напряжённое молчание. Ярина, казалось, не знала, что ответить. Любава поджала губы. Малуша перекрестилась. Дарёна, как всегда, промолчала, но в её глазах читалось понимание — странное, невысказанное, но оттого не менее явное.

— Он ведь просто мальчишка, — продолжила Верба, и голос её задрожал. — Он младше меня. У него сестра дома, он мне рассказывал. Маленькая, двенадцать лет. Ждёт его. И он... он ни разу. Ни разу, понимаете? За всё время. А теперь он умрёт. Потому что я не могу выйти и просто крикнуть ему, чтобы бежал.

— Ты не можешь выйти, — жёстко произнесла Любава, и в её голосе прозвучали не привычные мягкие нотки, а сталь. — Ты права. Если ты выйдешь, тебя схватят. И тогда ты не поможешь ни ему, ни себе, ни нам. Ты хочешь, чтобы всё, что ты терпела, пошло прахом? Хочешь сдохнуть за час до свободы?

— Но он... — начала Верба.

— Он — враг, — отрезала Любава, и её глаза сверкнули. — Да, хороший враг. Да, добрый враг. Но — враг. И если он выживет, он останется там, а мы уйдём. Такова жизнь. Ты ничем ему не обязана.

— Обязана, — глухо произнесла Верба. — Он мне еду носил. От себя отрывал. Часы отцовские продал, чтобы меня накормить. А я... я даже не попрощалась.

В углу всхлипнула Ярина. Малуша опустила глаза и снова принялась что-то шептать — молитву или просто слова утешения, которые сама себе придумала. А Верба стояла у двери, смотрела на серое небо за щелью и чувствовала, как внутри неё, под грудой боли, страха и отчаяния, медленно, но неотвратимо созревает решение.

Она не знала, как именно это сделает. Знала только, что не сможет сидеть здесь и ждать, пока там, снаружи, погибнет единственный человек, который за весь этот страшный год отнёсся к ней по-человечески. Пусть он враг. Пусть он носит ненавистный мундир. Пусть. Но если есть хоть малейший шанс его спасти — она должна попытаться. Даже если это будет стоить ей жизни. Потому что иначе, даже выбравшись на свободу, она никогда не простит себе этого. Никогда.

— Я выйду, — сказала Верба, и её голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Когда начнут рваться снаряды и начнётся паника. В суматохе никто не заметит. Я добегу до казармы и скажу ему. Просто скажу: «Беги». А потом — вернусь. Обещаю.

— Ты с ума сошла, — выдохнула Любава. — Ты...

— Возможно, — Верба обернулась и посмотрела на подруг. — Но если я этого не сделаю, мне незачем будет жить. Даже на свободе. Потому что свобода без совести — это не свобода. Это просто другая тюрьма.

Решение, созревшее в душе Вербы, ещё не успело оформиться в слова — она стояла у двери, приоткрыв щёлку, и вслушивалась в подозрительную тишину, разлитую над деревней. Остальные девушки замерли на своих местах, и только тихое потрескивание дров в печи нарушало напряжённое безмолвие.

И вдруг — шаги.

Тяжёлые, мужские, они приближались со стороны казарм. Двое. Верба узнала поступь ещё до того, как увидела идущих: один шагал широко, вразвалочку, второй — чуть сзади, торопливо, словно догоняя. Женщина отпрянула от двери и прижалась спиной к стене.

— Сюда идут, — прошептала она, и все пятеро мгновенно подобрались. — Двое.

— К нам? — ахнула Ярина.

— К нам.

Любава метнулась к печи и схватила кочергу. Малуша, сама того не замечая, сжала в руке тяжёлый камень, которым подпирали дверь от сквозняка. Дарёна забилась в угол, но в её глазах, обычно пустых и безразличных, мелькнул холодный огонёк. Верба перехватила палку, оставленную сыном Еремея, и кивнула остальным:

— Тихо всем. Делаем, как договорились. А там — по обстоятельствам.

Дверь распахнулась раньше, чем кто-то успел постучать. На пороге, чуть пошатываясь, стоял верзила с бычьей шеей и сломанным носом — один из тех, кого в Ольшанке знали под кличкой Хорёк за его манеру подкрадываться тихо и бить исподтишка. Он был из породы садистов: получал удовольствие не столько от обладания женщиной, сколько от её унижения. Пленные боялись его до дрожи, а рассказы о его «подвигах» передавали шёпотом, как страшные сказки.

А за его спиной, почти спрятавшись за широкой фигурой напарника, стоял Штефан.

Верба встретилась с ним глазами и едва заметно покачала головой: «Молчи. Не вмешивайся». Понял ли он её? Она не знала. Но Штефан, увидев её, вздрогнул и опустил глаза.

— Ну что, красавицы, — Хорёк шагнул внутрь, обдав курятник запахом перегара и давно немытого тела, — сегодня у нас праздник. Говорят, какой-то там государь грозит нам войной, так что надо брать от жизни всё. Верно, Штефан? Чего стоишь, как истукан? Заходи, выбирай себе по вкусу. Тут на всех хватит.

Штефан неловко переступил порог. Он явно не хотел здесь находиться, но отказаться от «приглашения» Хорька значило вызвать подозрения. Верба заметила, как напряглись его плечи, как он старается не смотреть на неё, и внутри у неё всё сжалось. Бедный мальчик. Он не знает, во что ввязался.

Хорёк тем временем оглядел женщин и остановил маслянистый взгляд на Ярине. Та сидела на тюфяке, поджав ноги, и казалась особенно беззащитной.

— Эта, — Хорёк ткнул в неё пальцем. — Мелкая, да ладная. Иди-ка сюда, рыбка. Не бойся, дядя Хорёк не обидит.

Ярина медленно поднялась. Её лицо было бледным, но в глазах, которых Хорёк не видел, потому что смотрел совсем не туда, горел тот самый холодный огонь, что зажёгся в них час назад, когда Верба рассказала о странном поведении Глаза. Огонь долгожданной мести.

— Иди, иди, — проворковала она, и в её голосе зазвучали вдруг такие ласковые, вкрадчивые нотки, что даже Верба удивилась. —Я хорошая. Я тебе понравлюсь. Иди поближе, дяденька.

Хорёк, польщённый и окончательно потерявший бдительность, шагнул к ней, протягивая руки, чтобы схватить девушку за плечи. И в тот же миг Ярина, резко подавшись вперёд, словно для объятия, плюнула ему в лицо и со всей силы ударила ногой в пах. Верзила взвыл и согнулся пополам, а сзади на него уже бросились остальные. Любава обрушила кочергу на затылок — раз, другой, третий. Малуша добавила камнем по виску. Дарёна, выскочив из своего угла, прыгнула на спину и вцепилась в волосы. Хорёк рухнул на земляной пол, хрипя и дёргаясь, а Ярина, уже не сдерживая слёз, била его ногами, кулаками, всем, чем могла, выкрикивая сквозь рыдания те слова, что копились в ней долгие месяцы:

— Вот тебе! Вот! За всё! За Вербу! За Любаву! За меня! За тот вечер, помнишь? Помнишь, что ты со мной сделал? Получай!

Верба не участвовала в расправе. Она стояла напротив Штефана, перегораживая ему дорогу палкой, и смотрела ему прямо в глаза. Тот застыл, прижавшись спиной к стене, и лицо его было белее мела. Он видел, как четверо женщин, которых он привык считать безответными жертвами, превратились в фурий. Видел, как дёргается в агонии Хорёк, как брызжет кровь на утоптанный пол, как Ярина, хрупкая, заплаканная Ярина, бьёт и бьёт, не в силах остановиться. И в его глазах читался ужас — не перед ними, нет. Перед тем, что он, носивший тот же мундир, мог бы оказаться на месте Хорька.

— Стойте, — негромко произнесла Верба, и все четверо, тяжело дыша, остановились. — Хватит. Он уже не жилец.

Мужчина лежал неподвижно. Грудь его ещё вздымалась, но слабо, с перебоями. Ярина, выронив окровавленную кочергу, отступила на шаг и, закрыв лицо руками, разрыдалась — теперь уже не от ярости, а от облегчения. Любава обняла её за плечи. Малуша опустилась на колени и начала шептать какие то заговоры, не сводя глаз с умирающего.

Верба повернулась к Штефану.

— Ты — слушай, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как удар молота. — У нас нет времени объяснять. Сейчас здесь начнётся ад. С неба будут падать молнии. Всё будет гореть и взрываться. Твои командиры умрут. Твои сослуживцы умрут. Если ты выйдешь отсюда — ты тоже умрёшь. Ты понял?

Штефан сглотнул. Он всё ещё не мог отвести глаз от лежащего на полу Хорька.

— Что... что вы с ним...

— Он получил по заслугам, — жёстко перебила Верба. —А теперь — слушай. Ты спрячешься здесь. В курятнике. Залезешь вон в тот угол, под тюфяки, и будешь сидеть тихо, как мышь, пока всё не стихнет. Понял?

— Но я... я же солдат, я должен...

— Ты должен выжить! — в голосе Вербы зазвенел металл. — Ты должен вернуться к сестре! Ты сам мне рассказывал — она ждёт тебя. Маленькая, двенадцать лет. Если ты умрёшь, кто о ней позаботится? Кто расскажет матери, что с тобой случилось? Ты этого хочешь?

Штефан молчал. Его губы дрожали, а в глазах стояли слёзы — не от страха, нет, от бессилия и стыда. От того, что всё, во что он верил, рушилось на глазах. От того, что женщина, которую он любил, оказалась сильнее его. От того, что он, солдат, должен был прятаться, как трус, в то время как его товарищи...

— Нет никаких товарищей, — словно прочитав его мысли, тихо произнесла Верба. — Есть только те, кто выживет, и те, кто умрёт. Выбирай.

За стенами курятника вдруг вспыхнул яркий зелёный свет — три холодных огня на восточном холме. Верба увидела их через щель в двери, и сердце её пропустило удар.

— Время, — выдохнула она. — Ложись!

Она схватила Штефана за плечи и толкнула в угол. Любава и Малуша уже тащили туда же тюфяки, сооружая подобие укрытия. Ярина, всё ещё всхлипывая, помогала им. Дарёна стояла у двери, готовая в любой миг подпереть её изнутри.

Штефан, ещё секунду назад бывший вражеским солдатом, покорно опустился на колени и забился в угол, натянув на голову старый соломенный тюфяк. Он не сопротивлялся. Он доверился. Ей. Вербе. Светлане.

С холмов, где-то далеко за рекой, донёсся низкий, нарастающий вой — первая батарея «Грозы» дала залп. Верба бросилась к двери, захлопнула её и задвинула тяжёлый засов. А через мгновение земля содрогнулась, и стены курятника затряслись, осыпая их трухой и пылью. Началось.

— Все на пол! — крикнула Верба, перекрывая грохот. — Держитесь!

И пятеро женщин, прижавшись друг к другу, замерли на земляном полу, а рядом с ними, в углу, сжавшись в комок, лежал молодой неопытный солдат, которому они только что подарили жизнь.

Глава 13

Первым был звук — не тот, к которому привыкло человеческое ухо, не раскат далёкого грома и не грохот обвала, а нечто совершенно иное, чему не находилось названия в языке. Словно все известные людям духи неба разом обрушили свою ярость на крохотный клочок земли, где за частоколом, в отдалении от деревни, темнели приземистые срубы казарм. Низкий, утробный вой прорезал небо, и почти сразу за ним — удар. Такой силы, что земля под курятником вздрогнула и пошла ходуном.

Женщины инстинктивно вжались в земляной пол, прижимаясь друг к другу, втягивая головы в плечи, зажимая уши ладонями. Ярина кричала — пронзительно, истошно, по-звериному, — но её голос тонул в оглушительном грохоте, который всё нарастал и нарастал, словно сама Мать-Земля решила разверзнуться и поглотить это проклятое место. Стены курятника ходили ходуном; с потолка сыпалась труха, щепки, комья слежавшейся глины. Печь, сложенная из речных камней, треснула, и в разные стороны брызнули искры.

С потолка сорвался и упал на пол маленький деревянный оберег — грубая фигурка Перуна, которую Малуша вырезала ещё в первые дни плена, веря, что дух-хранитель отведёт беду. Теперь он лежал в пыли, расколотый надвое, и никто не решался к нему прикоснуться.

Верба лежала ничком, уткнувшись лицом в земляной пол, и беззвучно шевелила губами, повторяя одни и те же слова — не молитву, не заклинание, а простое, вбитое с детства присловье: «Мать-Земля, укрой. Мать-Земля, укрой». Когда-то отец научил её так заговаривать страх: повторять, пока не утихнет буря эмоций внутри. Она твердила эти два слова снова и снова, как заведённая, не слыша собственного голоса в грохоте, и каждый новый залп отдавался в теле такой дрожью, что, казалось, внутренности вот-вот вывернет наружу.

Она не могла ни думать, ни плакать — только шептать и прижиматься щекой к холодной земле, надеясь, что Мать-Земля и впрямь укроет. А потом где-то совсем рядом — может быть, в соседнем бараке, а может, прямо во дворе — рвануло так, что её подбросило над полом и швырнуло обратно. В глазах потемнело, и на какое-то мгновение Верба потеряла сознание — не от боли, а от чистой, концентрированной, нечеловеческой мощи, которую обрушили на Ольшанку батареи «Грозы». Последним, что мелькнуло перед внутренним взором, был тот самый оберег Малуши. Она краем сознания осознала, что всеми пальцами вцепилась в свой, и её разум сжалился над ней и вышел из этой реальности.

Сколько длился этот ад — минуту, две, вечность? — никто из них не мог сказать. Время перестало существовать. Оно сжалось в одну бесконечную точку, где были только грохот, тряска и животный ужас.

А потом — так же внезапно, как началось, — всё стихло.

Тишина, наступившая после последнего залпа, была почти такой же оглушительной, как и сам грохот. Она давила на барабанные перепонки, звенела в ушах, пульсировала в висках. Верба, придя в себя, лежала, боясь пошевелиться, и слушала эту тишину, не веря, что всё кончилось. Что она жива. Что стены курятника, хоть и покосившиеся, всё ещё стоят. Что печь, хоть и треснувшая, не обрушилась. Что они — все шестеро — кажется, дышат.

— Девочки... девочки, вы живы? — прохрипела Любава, поднимаясь на локтях. Её лицо было серым от пыли, волосы растрепались, а на лбу багровела свежая ссадина — видимо, ударилась о край печи, когда падала.

— Я... кажется, да, — отозвалась Ярина. Её голос дрожал и срывался. — Только в ушах звенит. Очень сильно. Я ничего не слышу, девочки. Почти ничего.

— Это пройдёт, — Верба с трудом села, привалившись спиной к стене. Голова кружилась, перед глазами плыли тёмные круги.

Она сама не слышала собственного голоса — только угадывала его по вибрации в горле. В ушах стоял сплошной, монотонный звон, сквозь который едва пробивались звуки внешнего мира. Но она была жива. И это было главное.

— А этот? — Дарёна кивнула в угол, где под грудой тюфяков лежал Штефан. — Живой?

Верба подползла к нему и откинула тюфяк. Молодой солдат лежал, свернувшись в комок, подтянув колени к груди, и его плечи мелко вздрагивали. Он не был ранен — во всяком случае, крови видно не было, — но его лицо было белым как мел, а глаза, широко распахнутые, невидящие, смотрели в одну точку. Губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли бессвязный бред. Верба тронула его за плечо, и парень вздрогнул, но не ответил. Он был там, где-то глубоко внутри себя, в том тёмном месте, куда проваливается сознание, когда реальность становится невыносимой.

— Живой, — констатировала она, поправляя на нём съехавший тюфяк. — Но напуган до полусмерти. Как и все мы.

Несколько минут они сидели молча, пытаясь осознать произошедшее. Да, их предупредили. Да, тот паренёк, сын Еремея, сказал, что будет грохот и пламя. Но Верба и представить себе не могла, что это будет настолько... всеобъемлюще. Что человеческая ярость может обрушиваться с неба таким сокрушительным молотом. Что где-то там, за холмами, есть люди, способные повелевать стихиями. Что государь Алексей, о котором ходили слухи, действительно обладает силой, сравнимой с гневом самого Перуна.

— Никогда... — прошептала она. — Никогда бы не подумала...

— Тише, — перебила Любава, прикладывая палец к губам. — Слышите?

Они замерли. Сквозь звон в ушах Верба различала звуки — странные, незнакомые. Не тот привычный шум, что стоял над Ольшанкой по утрам: не крики надсмотрщиков, не бряцание оружия, не плач детей. Что-то другое. Крики — да, но это были не командные окрики. Это были вопли ужаса. Топот сотен ног — но не размеренный, строевой, а хаотичный, панический. И ещё — редкие, но отчётливые хлопки. Выстрелы.

— Там... что-то происходит, — Верба поднялась на ноги и, преодолевая дрожь в коленях, шагнула к двери. — Я выгляну. Только на минутку.

— Верба, не надо! — Ярина вцепилась в её рукав. — Ты же сама говорила — не выходить!

— Я только через щёлочку. Я должна знать, что там.

Она осторожно отодвинула засов и приоткрыла дверь — ровно настолько, чтобы можно было выглянуть одним глазом. И то, что она увидела снаружи, заставило её похолодеть.

Деревня, к её удивлению, стояла. Тесные избы, в которых ютились пленные, покосившиеся заборы, колодец — всё это было почти не тронуто. Лишь кое-где сорвало крыши взрывной волной, да в нескольких местах дымились вывороченные брёвна — осколки зацепили окраину. Основной удар пришёлся поодаль: там, где раньше возвышался над деревней Воеводский терем — крепкое двухэтажное строение за отдельным частоколом, где жили начальник гарнизона и старшие офицеры, — теперь чернели руины. Терем словно срезало под корень, разметав по округе горящие обломки. Вокруг него ещё занимался огонь, и в багровых отсветах метались чьи-то тени.

Но куда страшнее было то, что творилось на улицах.

Верба смотрела на эту картину, и кровь стыла в жилах. Пленные, которых не успели предупредить, метались по деревне, словно души, не нашедшие упокоения. Кто-то брёл, еле переставляя ноги, бессмысленно глядя перед собой и не понимая, что происходит. Его толкали, обходили, а он шёл и шёл, пока не натыкался на стену или не падал, споткнувшись о чьё-то тело. Кто-то, наоборот, бежал куда глаза глядят, осознав в последнем проблеске разума, что это — их единственный шанс вырваться из проклятого места. Женщина с младенцем на руках, простоволосая, с безумным взглядом, промчалась мимо курятника, не разбирая дороги, и скрылась за поворотом. Двое стариков упали на колени прямо в грязь и, воздев руки к небу, затянули какой-то древний, полузабытый гимн — не то духам предков, не то просто небу, которое только что обрушило на них свой гнев.

Но среди этого хаоса проступала и страшная, жестокая упорядоченность. Мужчины из числа пленных — те, кого успели предупредить Микула и Глаз, — не бежали. Они действовали.

Верба увидела, как трое бывших крестьян, вооружившись кто дубиной, кто лопатой, кто просто увесистым камнем, набросились на Эльдарского солдата, который, шатаясь, выбирался из-за дымящегося сруба. Солдат даже не пытался защищаться — он был оглушён, дезориентирован, и лишь закрывал голову руками, пока его забивали до смерти. Его крики были едва слышны сквозь звон в ушах, но Верба видела, как беззвучно открывается его рот, как брызжет кровь на утоптанную землю.

Чуть поодаль ещё один надсмотрщик, молодой и перепуганный, бежал к лесу, петляя между избами, но путь ему преградили двое подростков — сыновья Еремея. Один из них взмахнул палкой, и солдат рухнул как подкошенный. Второй подросток наклонился над ним, и Верба отвернулась, не желая видеть, что будет дальше.

Но самое страшное было там, вдалеке, за околицей, где совсем недавно стояли казармы.

Их больше не существовало. Вообще. На том месте, где раньше темнели приземистые срубы, теперь зияли огромные, дымящиеся воронки, из которых поднимался чёрный, маслянистый дым. От строений не осталось ничего — только перепаханная взрывами земля, над которой дрожало марево раскалённого воздуха. Издали Верба не могла разглядеть ни тел, ни обломков — слишком далеко, слишком плотен был дым, — но она знала: там, в этих воронках, погребены все, кто находился в казармах. Офицеры, которых она боялась. Солдаты, которых ненавидела. Гюнтер. Хорёк. Десятки других, чьих имён она не знала, но чьи лица навсегда врезались в память. Всё кончено. Их больше нет.

Женщина зажала рот ладонью и отшатнулась от двери. Её затошнило — не столько от вида разрушений, сколько от осознания: всё это сделали люди. Такие же люди, как она. Только вооружённые ни палками и камнями, а чем-то невообразимо мощным. Тем, что падает с неба и стирает с лица земли целые здания. «Гроза». Теперь она понимала, почему это оружие так назвали.

— Не выходите, — выдохнула она, оборачиваясь к подругам и с силой захлопывая дверь. — Никому. Ни за что. Там... там хуже, чем здесь.

— Что там? — прошептала Ярина, но по её глазам было видно: она уже поняла. Они все поняли.

— Деревня почти цела. Только Воеводский терем разнесло. А казарм... казарм больше нет. Вообще. Только огромные ямы и дым. — Голос Вербы дрогнул. — Те, кто там был... им конец. А здесь, на улицах, наши добивают тех, кто уцелел. Я видела... — она перевела дыхание и, взяв себя в руки, добавила твёрже: — Но мы будем ждать. Наши придут. Солдаты в серых мундирах. Помните? Они придут и выведут нас отсюда. Нужно только дождаться.

Штефан, который до этого лежал неподвижно, вдруг зашевелился. Он выполз из-под тюфяка и сел, обхватив голову руками. Его плечи тряслись, а из груди вырывались странные, булькающие звуки. Он плакал — не как взрослый мужчина, а как ребёнок, навзрыд, захлёбываясь слезами.

Верба опустилась рядом с ним на колени и, сама не зная зачем, положила руку ему на голову. Парень вздрогнул, но не отстранился.

— Тихо, — сказала она устало. — Тихо. Всё кончилось. Для тебя — кончилось. Теперь просто жди.

Штефан поднял на неё красные, опухшие глаза и кивнул.

Светлоград. Каменная Палата. Три дня спустя после освобождения Ольшанки.

В зале совещаний стояла та особенная, вязкая тишина, какая бывает только после тяжёлых докладов. Те же стены, обитые тёмным дубом, те же карты, тот же стол под зелёными абажурами — но воздух теперь был другим. Тяжёлым, спёртым, пропитанным горечью несбывшихся надежд и невысказанных упрёков.

Алексей сидел во главе стола, откинувшись на спинку кресла, и молча вертел в пальцах серебряный карандаш. Этот карандаш, подаренный когда-то Элинор, обычно лежал на столе без дела — государь предпочитал говорить, а не писать. Но сейчас он крутил его, как чётки, и этот монотонный, почти гипнотический жест был единственным признаком того, что правитель Светлой Руси напряжён до предела.

По правую руку сидел Марк — массивный, насупленный, в своём неизменном сером мундире. Лицо министра обороны напоминало грозовую тучу, а пальцы, лежавшие на столешнице, то и дело сжимались в кулаки. Он не произнёс ни слова с тех пор, как Лука закончил первую часть доклада. Только желваки на скулах ходили ходуном.

Напротив него сидела Мариам. Бледная, но собранная; руки сложены перед собой, спина прямая. Только побелевшие костяшки пальцев выдавали внутреннее напряжение. Время от времени она бросала короткие взгляды на Луку — не как на главу тайной службы, а как на человека, который сейчас держался из последних сил.

Лука стоял у карты. Безупречно прямой, с лицом, не выражавшим ничего. Но в глубине его светлых глаз, если приглядеться, тлело нечто похожее на застарелую боль.

Алексей отложил карандаш и поднял голову.

— Докладывай.

Глава тайной службы чуть склонил голову:

— Операция завершена. Цели, поставленные в части эвакуации, достигнуты частично. Из трёхсот пленных, находившихся в деревне Ольшанка, удалось эвакуировать семьдесят пять человек.

Тишина сгустилась до звона. Марк шумно выдохнул и отвёл взгляд. Мариам на мгновение прикрыла глаза.

— Семьдесят пять, — повторил Алексей, и это слово прозвучало как приговор. — Из трёхсот. Что с остальными?

Лука провёл пальцем по карте, указывая на россыпь пометок:

— Около ста восьмидесяти человек разбежались в первые же минуты. Паника, вызванная применением «Грозы», превзошла все наши ожидания. Мы предполагали, что артподготовка вызовет страх, но не учли масштаба. Для людей, никогда не видевших ничего подобного, это было... как если бы само небо обрушилось на землю. Они не просто испугались — они потеряли рассудок.

— Потеряли рассудок, — глухо повторил Марк и покачал головой. — Мы хотели их спасти, а вместо этого...

— А вместо этого мы их покалечили, — закончил Лука, и в его голосе на мгновение прорезалась горечь. — Из тех, кто разбежался, примерно половину вылавливать по лесам было нецелесообразно — они рассеялись на большой территории, и преследовать каждого означало бы рисковать жизнями наших солдат. Вторая половина — те, кто побежал не в ту сторону, — попали под удар. Жертвы артобстрела среди пленных есть. Точное число погибших установить невозможно.

Алексей медленно поднялся и подошёл к окну. За ним, залитый полуденным солнцем, раскинулся Светлоград — город, который он построил, государство, которое он создал. Там, внизу, люди жили, работали, растили детей, не зная, что где-то за холмами их соотечественники погибали от его же оружия.

— Мы хотели как лучше, — произнёс он, не оборачиваясь. Пальцы, сжимавшие подоконник, побелели. — А получилось хуже некуда. Сто восемьдесят человек, которые теперь либо лежат в земле, либо бродят по лесам, не понимая, кто они и откуда. Это цена, которую мы заплатили за урок.

Мариам подняла голову. Её глаза блестели — не от слёз, а от того горького огня, какой бывает у людей, слишком хорошо понимающих чужую боль:

— Какой урок, Алексей? Что мы не умеем предвидеть последствия? Что, спасая людей, калечим их души? Что наша «Гроза» — это не только оружие, но и проклятие для тех, кого мы пытаемся ею защитить?

— Именно. — Государь резко обернулся. Все увидели его лицо. На нём не было привычной маски спокойного правителя. Была усталость. Боль. Гнев — не на врагов, а на самого себя. — Мы думали, что достаточно просто предупредить. Прислать человека, растолковать: «Будет грохот, бегите туда-то». Мы думали, что страх перед гибелью заставит их действовать разумно. А мы не учли одного. — Он обвёл взглядом собравшихся, и каждому, на ком остановились его глаза, стало не по себе. — Мы не учли, что люди, проведшие год в рабстве, разучились думать. Разучились принимать решения. Разучились доверять. Им говоришь «беги туда» — а они слышат «беги куда глаза глядят», потому что привыкли: любой приказ ведёт к боли. Им объясняешь «это помощь» — а они видят огонь с неба и слышат грохот и решают, что боги покарали их за грехи.

Государь замолчал, прошёлся по залу и остановился у карты. Его палец упёрся в красную точку, обозначавшую Ольшанку, и замер на ней, словно пригвождая к месту не только деревню, но и собственную совесть.

— Мы взялись вырезать опухоль, — голос его прозвучал глухо. — Вот этим топором. — Он резко указал на схему расположения батарей, на исчерченные секторы обстрела, и Мариам непроизвольно вздрогнула. — «Гроза». Мощь, которой нет равных во всём подлунном мире. Гнев, обрушенный с небес, которому позавидовал бы сам Перун. Мы снесли казармы под корень, стёрли Воеводский терем в щепки, разметали останки офицеров по полям так, что их теперь не соберут для погребального костра. Мы думали: это победа. Мы думали: ещё одна блестящая операция в копилку Светлой Руси. А это был топор. Грубый, неуклюжий, кровавый топор, которым не лечат — которым калечат.

Он обернулся к Луке, и в его взгляде мелькнула тень давнего воспоминания:

— А нужен был скальпель. Тонкий, острый, бесшумный. Так, как когда-то мы поступили с Лютовым. Помнишь, Лука?

Глава тайной службы чуть заметно кивнул. Его лицо осталось бесстрастным, но те, кто знал Луку достаточно хорошо, заметили бы, как дрогнули его пальцы, сжимавшие край карты. Мариам, сидевшая напротив, заметила это и на мгновение прикусила губу.

— Лютов... — продолжал государь тише, но весомее. — Почему мы применили против него скальпель?

Он обвёл взглядом присутствующих. Марк, насупленный, с пылающими от стыда щеками, отвёл глаза. Мариам встретила взгляд государя прямо, но и в её глазах стояла горечь. Лука смотрел в стену, и только желваки на скулах выдавали его напряжение.

Никто не ответил.

— Молчите? — Алексей горько усмехнулся и прошёлся вдоль стола. — А я скажу. Тогда мы считали себя слабее противника. Мы знали: если Лютов ударит первым, нам несдобровать. У него были люди, ресурсы, воля, не сравнимая с нашей. Мы не могли позволить себе ошибиться. Поэтому действовали тихо. Точечно. Ювелирно. — Он остановился и опёрся ладонями о стол. — А теперь? Теперь мы почувствовали силу. Уверовали в «Грозу», в «Альбатросы». И решили: зачем возиться, зачем рисковать агентами, если можно просто стереть врага одним залпом? Вот и стёрли. Вместе с врагом — души тех, кого спасали.

Он вновь перевёл взгляд на Марка. Министр обороны, обычно несгибаемый как скала, сидел, опустив голову так низко, что подбородок почти касался груди.

— Мы обрушили на них гром, — Алексей уже не говорил — он ронял слова, как роняют камни в пропасть. — Мы думали, что враг — это только солдаты с оружием. А врагом оказался страх. Обычный, животный страх, который живёт в каждом человеке, а в том, кто год провёл в рабстве, — живёт втройне. И этот страх мы не вырезали скальпелем. Мы его вбили в людей ещё глубже. Так глубоко, что сотни человек теперь прячутся Бог знает где. Без еды, без крова, без надежды. И вполне возможно, обречены на участь более ужасную, чем та, от которой мы их пытались избавить. Потому что теперь они не просто пленники. Теперь они — загнанные звери. А загнанный зверь долго не живёт.

В зале повисла такая тишина, что слышно было, как потрескивают дрова в камине и как за окном пересвистываются птицы.

Марк медленно, словно преодолевая сопротивление невидимых цепей, поднял голову. Его лицо, обветренное и жёсткое, казалось постаревшим на десять лет. В глазах, всегда горевших холодным военным огнём, стояла растерянность.

— Моя вина, государь, — заговорил он хрипло, но твёрдо. — Я настаивал на «Грозе». Я убеждал всех, что быстрота и мощь решат всё. Что враг не успеет опомниться. Что пленные, увидев нашу силу, воспрянут духом и поймут: за ними пришли, их спасут. — Он сжал кулак и с силой опустил его на стол так, что карта вздрогнула, а чернильница подпрыгнула. — Я ошибся. И эту ошибку уже не исправить. Семьдесят пять человек из трёхсот, и сорок из них — без разума. Это моя ответственность.

Мариам протянула руку и на мгновение коснулась его локтя — жест мимолётный, почти незаметный для постороннего глаза, но Марк благодарно моргнул, и напряжение в его плечах чуть отпустило.

— Не исправить, — перебил Алексей, и в его голосе не было ни гнева, ни осуждения. Только усталость. — Но можно сделать так, чтобы она не повторилась. Чтобы следующие Ольшанки не захлёбывались в крови и безумии. — Он повернулся к Луке. — Скажи мне. Если бы ты знал тогда, к чему всё приведёт, — как бы ты спланировал эту операцию?

Лука выдержал короткую паузу, подбирая слова, и заговорил — негромко, но так, что каждое слово падало в тишину, как камень в воду:

— Я бы не стал атаковать Ольшанку извне. Вообще. Никакой «Грозы». Никаких «Альбатросов». Только работа изнутри. Четырёх агентов — не одного, а четырёх — хватило бы, чтобы за две недели устранить всех командиров гарнизона. Яд в кубке, несчастный случай на учениях, пьяная драка с летальным исходом — методы есть, и они отработаны. Дальше — тихая эвакуация. Под покровом ночи. С дымовыми шашками разных цветов, чтобы люди знали, куда идти. Без единого выстрела. Без единой жертвы. — Он замолчал и, чуть помедлив, добавил: — Но кто же знал, государь? Кто из нас, сидя здесь, в тепле и безопасности, мог представить, что человек, которому сказали «беги к спасению», побежит не к спасению, а в пасть к смерти? Мы все думали, что они обрадуются. Мы все ошиблись. Не один Марк — все.

Алексей медленно вернулся к столу, опустился в кресло, потёр переносицу и долго молча смотрел на карту. На красные и синие отметки. На чёрную точку, поставленную им самим в память о погибших.

— Впредь, если мы будем планировать подобные операции, я хочу видеть два плана. На этом же столе. Один — топором. Второй — скальпелем. И если есть хоть малейшая возможность использовать скальпель — мы будем использовать его. Даже если это займёт вдвое больше времени. Даже если будет стоить втрое больше усилий. Даже если кому-то из вас покажется, что проще ударить «Грозой». Проще — не значит лучше. Мы заплатили слишком высокую цену, чтобы это понять. И я не хочу платить её снова.

Он выдержал паузу и, справившись с собой, перешёл к решениям:

— Теперь о том, что делать с выжившими. Всем пострадавшим — по тысяче золотых монет компенсации. Это не вернёт им здоровья, но хотя бы обеспечит крышу над головой и еду на первое время. Пропавшим без вести или погибшим — найти родственников и выплатить по полторы тысячи. Если родственников нет — деньги направить в Фонд Ефима. Златомир будет ворчать, но это не обсуждается.

Марк одобрительно кивнул. Мариам что-то пометила в своих записях.

— С этим вопросом пока закончили, — Алексей перевёл дух и повернулся к Луке. — Что по дворянам? С ними так же вышло, как и с деревней, или есть добрые вести?

Глава 14

Замок Перекрёсток вновь ожил. В его древних стенах, сложенных из потемневшего от времени камня, снова горели факелы, и их дрожащий свет отбрасывал на стены длинные, колышущиеся тени. Слуги, присланные каждым из королей, сновали по коридорам, разнося дрова для каминов и расставляя кубки на длинном дубовом столе.

Впервые за долгую историю этого замка к его воротам подъехали не кареты, запряжённые лошадьми, а машины. Три «Москвича» — чёрный, тёмно-зелёный и серебристый — вынырнули из утреннего тумана и, мягко шурша резиновыми шинами по каменной брусчатке, остановились у главного входа. Слуги, высыпавшие встречать господ, замерли в изумлении.

Первым из электромобиля вышел Эльдар. Он ступил на землю тяжело, опираясь на руку слуги, и несколько мгновений стоял, разминая затёкшие ноги. Его лицо, обычно излучавшее спокойную, чуть насмешливую властность, сегодня было мрачным, а в глазах таилась плохо скрываемая ярость. За ним, из второго «Москвича», выбрались двое — пожилой мужчина с перевязанной головой и женщина в тёмном платке, которая испуганно озиралась по сторонам. Они явно чувствовали себя не в своей тарелке среди этого величия, но Эльдар, не обращая на них внимания, жестом приказал следовать за ним.

Бейран выбрался из своего тёмно-зелёного «Москвича» с видимым облегчением. Его лицо, изрытое оспинами, было бледным, а руки, сжимавшие дорожный плащ, подрагивали. Он нервно огляделся по сторонам и быстрым шагом направился к входу.

Олаф вышел последним. Его серебристый «Москвич» был лишён каких-либо украшений. Конунг Севера вообще не любил излишеств. Он сам, без помощи слуг, захлопнул дверцу и, поправив перевязь с топором, направился к замку. Его лицо, обветренное и покрытое шрамами, было непроницаемо.

Дмитрия не было. Эльдар не пригласил его — после того, как король восточных пределов отказался участвовать в войне и был вынужден откупиться золотом, его присутствие на совете сочли излишним.

Когда все расселись, Эльдар, не теряя времени, взял слово. Он поднялся и, опершись обеими руками о стол, обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Пламя факелов колебалось, и тени плясали на лицах, делая их похожими на маски.

— Господа, — начал он, и его голос, низкий и рокочущий, дрогнул, — я собрал нас здесь, потому что наше положение стало критическим. Алексей Светлый совершил беспрецедентный акт агрессии против моего королевства. Но прежде чем я продолжу, я хочу, чтобы вы услышали тех, кто видел это своими глазами. Кто пережил этот ужас.

Он повернулся к двери и хлопнул в ладоши. В зал, подталкиваемые стражей, вошли двое — пожилой мужчина с перевязанной головой и женщина в тёмном платке. Мужчина тяжело опирался на палку. Женщина, войдя, замерла, глядя в пол, и её руки, сжимавшие край платка, заметно дрожали.

— Это Марек, — Эльдар указал на мужчину, — староста деревни, что находилась близ одного из моих трудовых лагерей. А это Ядвига, его жена. Они были там в ту ночь. Расскажите им, — повернулся он к крестьянам, — что вы видели.

Марек, поклонившись неловко, откашлялся. Его голос, хриплый и надтреснутый, задрожал с первых же слов.

— Это было... это было как конец света, господа, — произнёс он, и его глаза, устремлённые в пустоту, наполнились ужасом воспоминаний. — Мы спали. Было тихо. А потом... потом небо разорвалось. Нет, не так. Сначала был свист. Такой пронзительный, будто тысяча змей шипела разом. А потом — грохот. Земля... земля вздыбилась. Я видел своими глазами, как людей подбрасывало в воздух, как отрывало руки и ноги. Как горела сама земля.

Он замолчал, тяжело дыша. Женщина, стоявшая рядом, вдруг всхлипнула и, закрыв лицо руками, заговорила сбивчиво, почти в истерике:

— Зевс разгневался на нас! — выкрикнула она. — Или сам Один! Кто-то из богов! Небо изрыгало молнии, которые падали на землю и разрывали её изнутри! Люди... люди просто исчезали. Вот только что стоял человек — и через мгновение на его месте только воронка и... и кровь. Я видела, как моего соседа... его разорвало на части! Прямо у меня на глазах! А его дети... его дети остались одни...

Она зарыдала и уже не могла говорить. Марек обнял её за плечи, прижал к себе, и по его щекам тоже потекли слёзы.

В зале стояла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают факелы. Бейран сидел, вцепившись в подлокотники, и его лицо, и без того бледное, стало белым как мел. Олаф, неподвижный, как скала, смотрел на крестьян, и в его единственном глазу читалось что-то похожее на сострадание. Или, может быть, на понимание. Он сам видел ужасы войны. Он знал, как это бывает.

— Вы можете идти, — негромко произнёс Эльдар, и стража вывела крестьян из зала.

Теперь, когда свидетели удалились и за ними закрылась тяжёлая дубовая дверь, в зале повисла особенная, звенящая тишина. Эльдар выждал несколько мгновений, давая союзникам переварить услышанное. Он видел, как побледнел Бейран, как нахмурился Олаф, и в его груди разливалось теплое удовлетворение. «Клюнули, — подумал он. — Оба клюнули. Ещё немного — и они мои».

Он снова поднялся, и его голос, только что дрожавший от сочувствия к крестьянам, теперь звучал твёрдо и требовательно:

— Вы слышали их. Слышали, что сделал Алексей. Это не просто нападение — это изуверство. И я спрашиваю вас, как союзников, как братьев по оружию: что мы ответим? Неужели мы позволим ему безнаказанно жечь наши земли и убивать наших людей?

Он замолчал, ожидая ответа. Его взгляд перебегал с Олафа на Бейрана и обратно. Он ждал. Ждал, что они вскочат, что они поддержат его, что они, потрясённые услышанным, немедленно согласятся на поход. Он уже представлял, как завтра они двинут армии на восток, как сметут этого выскочку, как...

— Твои люди рассказали страшные вещи, Эльдар.

Голос Олафа прозвучал неожиданно. Эльдар повернулся к конунгу и увидел, что тот поднимается — медленно, тяжело, словно каждое движение давалось ему с трудом. Его единственный глаз, холодный и внимательный, встретился с глазами Эльдара, и король западных пределов вдруг почувствовал смутную тревогу. Что-то было не так. Что-то в тоне Олафа, в его позе, в том, как он смотрел, — всё это не предвещало ничего хорошего.

— Я верю им, — продолжил конунг. — Они не лгут. Но я слышал и кое-что ещё. Кое-что, о чём ты умолчал.

Эльдар насторожился. Его брови едва заметно дрогнули, а пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались. Тревога, только что смутная, начала обретать форму.

— О чём именно? — спросил он, стараясь сохранить ровный тон, но в его голосе уже прорезались нотки напряжения.

— О беженцах, — Олаф не отводил взгляда. — О дворянах из Веринграда, которые искали у тебя защиты от Кассиана. Ты дал им убежище. А потом обложил такими налогами, что они превратились в твоих пленников. Ты торговал ими, Эльдар. Брал выкуп. Заставлял отрабатывать несуществующие долги. И когда Алексей пришёл и освободил их — это была не агрессия. Это было спасение.

Лицо Эльдара изменилось мгновенно. Только что на нём была маска скорби — теперь она треснула, и сквозь неё проступило что-то хищное, злое. Его желваки заходили, а глаза сузились. «Откуда?! — пронеслось у него в голове. — Откуда он знает?! Это невозможно! Мои люди должны были молчать! Кто?! Кто предал меня?!»

— Это ложь! — выкрикнул он, но голос сорвался, выдавая его с головой. — Грязная клевета, распространяемая шпионами Алексея!

— У меня есть надёжные источники, — спокойно возразил Олаф. — И у Бейрана, полагаю, тоже.

Эльдар резко повернулся к Бейрану. Тот, сидевший до этого молча, нервно кивнул, не поднимая глаз.

— Ко мне тоже доходили слухи, — пробормотал он. — Я не хотел в них верить. Но...

— Но что?! — Эльдар почти выкрикнул, и его голос зазвенел от едва сдерживаемой ярости.

— Но я не могу ими пренебрегать, — Бейран поднял голову, и в его глазах, обычно бегающих и испуганных, сейчас читалась неожиданная твёрдость. — Я не пошлю своих солдат на смерть ради того, чтобы ты сводил счёты с Алексеем за свою собственную глупость.

Эльдар отшатнулся, словно от пощёчины. Его лицо, только что пылавшее гневом, теперь побледнело. Он переводил взгляд с Олафа на Бейрана и обратно, словно не веря своим ушам. «Этого не может быть, — стучало у него в висках. — Я всё рассчитал. Я привёз свидетелей. Я показал им ужас. Они должны были испугаться. Должны были согласиться. Должны были пойти за мной!»

— Вы... вы отказываете мне? — выдавил он. — После всего, что мы... После всего, что я для вас сделал? Мы — союзники! Мы клялись защищать друг друга!

— Ты сам нарушил эту клятву, — произнёс Олаф, и его голос прозвучал как приговор. — Я не могу рисковать своими ярлами ради твоих ошибок. У меня нет сухопутной границы с Алексеем. Его флот пока слишком мал, чтобы угрожать мне. Эта война — твоя, не моя. И я в ней участвовать не буду.

— И я, — тихо, но твёрдо добавил Бейран. — Я не дам тебе больше ни одного солдата. И, честно говоря, я вообще начинаю думать о том, чтобы выйти из этого союза.

Эльдар замер. Его глаза расширились, а губы побелели. В этот момент он напоминал человека, которому только что сообщили о смерти близкого родственника. «Предатели, — стучало у него в висках. — Жалкие, ничтожные предатели. Я дал им всё. Я собрал их вместе. Я обещал им победу. А они... они бросают меня в самый трудный час».

Он медленно опустился в кресло, и его плечи поникли. Казалось, он сломлен.

Но это была лишь видимость. Потому что через мгновение его лицо исказилось такой яростью, что даже Олаф, видавший виды, невольно напрягся. Эльдар вскочил и с такой силой ударил кулаком по столу, что кубки подпрыгнули, а один из них опрокинулся, заливая скатерть вином. Тёмно-красная лужа растеклась по зелёному сукну, напоминая кровь.

— Трусы! — рявкнул он. — Жалкие, ничтожные трусы! Вы предаёте меня в час нужды! Вы думаете, Алексей пощадит вас? Думаете, он остановится на мне? Нет! Он придёт за вами! За каждым из вас! И тогда вы пожалеете, что не помогли мне сейчас!

Он тяжело дышал. Его грудь вздымалась, а в глазах горел такой огонь, что Бейран невольно отодвинулся подальше. Но король западных пределов уже взял себя в руки. «Они бросили меня, — подумал он. — Что ж, пусть. Я справлюсь сам. Я всегда справлялся сам. А когда я вернусь с победой, они приползут ко мне на коленях. И я вспомню этот день. И я не прощу».

Он выпрямился, одёрнул камзол и обвёл бывших союзников ледяным взглядом.

— Хорошо, — произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно тихо, но от этого ещё более зловеще. — Вы не хотите помогать. Вы боитесь. Вы предаёте. Но я не отступлю. Я соберу сто тысяч воинов к началу июля и сам поведу их на Светлоград. Я раздавлю этого самозванца. И когда я вернусь с победой, я вспомню, кто был со мной, а кто — нет.

Бейран проводил Эльдара взглядом, полным противоречивых чувств. Когда дверь за королём закрылась с глухим стуком, он ещё несколько мгновений смотрел ей вслед, потом медленно, словно через силу, оторвал взгляд и перевёл его на Олафа. Конунг стоял у камина, заложив руки за спину, и смотрел на догорающие угли. Пламя бросало на его лицо, изрубцованное шрамами, дрожащие тени, и в этом свете он казался древним идолом, высеченным из камня. Его поза была неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалось что-то иное, чем обычно, — не напряжение, а скорее задумчивость.

Бейран подошёл к столу, налил себе вина и, поколебавшись, налил второй кубок. Протянул его Олафу. Тот, не оборачиваясь, принял.

— Странное место, — произнёс Бейран, глядя на стены, сложенные из потемневшего камня. — Каждый раз, когда я здесь, мне кажется, что эти стены помнят больше, чем все мы вместе взятые.

Олаф наконец обернулся. Его единственный глаз блеснул в свете камина.

— Потому что так и есть, — ответил он. — Этому замку больше семисот лет. Его строили ещё до того, как первые конунги объединили кланы. До того, как Карзаниты стали империей. До всего.

— Семьсот лет, — задумчиво повторил Бейран. — Кто его построил?

— Никто не знает точно, — Олаф отпил из кубка и, не торопясь, подошёл к столу. — Но есть легенда. Её рассказывают скальды в моих землях. Говорят, что в незапамятные времена, когда боги ещё ходили по земле, один из них — тот, кого южане называли бы богом богатства, — поставил здесь обелиск. Не простой камень, а священный. Он был чёрным, как беззвёздная ночь, и в его глубине мерцали огни, похожие на звёзды.

— Обелиск? — Бейран заинтересованно подался вперёд. — И что с ним стало?

— Его спрятали, — Олаф чуть усмехнулся. — Когда пришли люди и начали строить этот замок, жрецы богатства укрыли обелиск где-то здесь. В подземельях. Или в стенах. Никто не знает точно. Но говорят, что тот, кто найдёт его, обретёт несметные сокровища. И не только золото. Знание. Силу. Власть над временем.

— Ты веришь в это? — спросил Бейран.

— Я верю, что легенды не возникают на пустом месте, — ответил Олаф. — И я искал. Несколько раз, когда приезжал сюда на советы. Спускался в подвалы. Осматривал стены. Но ничего не нашёл. Пока.

Бейран покачал головой:

— Ты — конунг, владеешь землями и людьми, а ищешь какой-то мифический камень.

— Я ищу не камень, — Олаф поставил кубок на стол. — Я ищу смысл. Мои предки верили в богов. Они знали, ради чего живут и умирают. А мы... мы верим в золото. В «Москвичи». В «Грозы». И от этого мир не становится лучше.

Он замолчал, глядя на угли, и в его единственном глазу отражалось пламя.

— Моя дочь, — неожиданно произнёс Бейран, нарушая тишину, — она сейчас далеко. В Лансхольме. Вышла замуж за тамошнего принца. Эйрика. Хороший юноша. Я был против поначалу, но она настояла. Упрямая, как мать.

— Я слышал, — кивнул Олаф. — Говорят, у тебя уже внук есть.

— Есть, — Бейран улыбнулся, и улыбка эта была мягкой, какой Олаф никогда раньше не видел на его лице. — Бейран Младший. Два года. Лианна пишет, что он похож на меня. У него мои глаза. А Изабелла... моя королева... она сейчас с ними. Помогает с малышом.

. — Это хорошо. — Олаф чуть склонил голову - Моя умерла. Давно. Ещё до того, как я стал конунгом.

Бейран замер. Он впервые слышал что-то личное от этого человека.

— Я не знал, — произнёс он тихо.

— Никто не знает, — Олаф пожал плечами. — Она умерла родами. Вместе с ребёнком. Сыном. С тех пор я один.

В зале повисла тишина. Двое королей стояли друг напротив друга — один, потерявший всё, другой, боявшийся потерять. И в этот момент они были не союзниками, не соперниками, а просто людьми. Двумя уставшими мужчинами, которые когда-то мечтали о простом счастье.

— Возвращайся домой, — произнёс Олаф после долгой паузы. — К жене. К внуку. Не позволяй Эльдару втянуть тебя в эту войну.

— А ты? — спросил Бейран.

— А я, — Олаф чуть усмехнулся, — продолжу искать обелиск. Может быть, когда-нибудь найду. А может, нет. Но это лучше, чем лить кровь за чужие интересы.

Он поднял свой топор и направился к выходу. Бейран ещё долго стоял у камина, глядя на догорающие угли, и думал о дочери, о внуке, о жене, которая ждала его. А потом, глубоко вздохнув, поднялся и направился к своему «Москвичу». Ему нужно было многое обдумать. И, возможно, принять самое трудное решение в своей жизни.

Бейран кивнул, но в его глазах читалась тревога. Он поднялся, подошёл к столу и налил себе вина. Руки его дрожали.

— Знаешь, — произнёс он, глядя в кубок, — я был у Дмитрия. Месяц назад. Ездил с визитом. Хотел понять, почему он так держится за свой союз с Алексеем.

— И что ты понял?

— Что он умнее нас, — Бейран сделал глоток. — У него в королевстве идёт то, что они называют «индустриализацией». Электричество — у них оно везде. В домах, на улицах, в мастерских. Я видел машины, которые ткут ткань быстрее, чем сто ткачих. Я видел печи, которые плавят металл без угля. И «Москвичи» — у него их больше, чем у нас с тобой вместе взятых.

— Он купил их у Алексея, — заметил Олаф.

— Он купил их втрое дешевле, чем мы. Потому что он — союзник. Для своих Алексей снижает цены. Дмитрий приобрёл свой «Москвич» не за пятьсот тысяч золотых, а за двести. И зарядные станции ему поставили за полцены. И обучают его людей. И дают кредиты.

Олаф нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что выгоднее дружить с Алексеем, чем воевать?

— Я хочу сказать, что мы в дураках, — Бейран поставил кубок на стол. — Мы тратим миллионы на оружие, которое не может сравниться с его оружием. Мы содержим армии, которые боятся одного имени «Грозы». А он — он просто делает своё дело. И богатеет. И усиливается. И все, кто с ним, богатеют вместе с ним.

— Тогда почему ты до сих пор в союзе с Эльдаром? — спросил Олаф. — Почему не последуешь примеру Дмитрия?

Бейран долго молчал. Потом тихо, почти шёпотом, ответил:

— Потому что боюсь.

— Чего?

— Тебя. И Эльдара. Вы оба граничите со мной. Если я выйду из союза, вы решите, что я — предатель. И тогда ты, Олаф, можешь решить, что мои земли — лёгкая добыча. Или Эльдар, в своей безумной ярости, нападёт на меня, чтобы пополнить казну. Я зажат между вами, как мышь между двух котов.

Олаф медленно кивнул.

— Понимаю.

Он подошёл к столу, взял свой кубок и, не торопясь, отпил.

— Я не нападу на тебя, Бейран. По крайней мере, не сейчас. У меня хватает проблем на севере и востоке. Но ты прав: союз с Эльдаром — это путь в пропасть. Он безумец. Он хочет вести армию на Светлоград. И он погибнет. А вместе с ним погибнут все, кто пойдёт за ним.

Бейран подошёл к столу, налил себе вина и, поколебавшись, налил второй кубок. Протянул его Олафу. Тот, не оборачиваясь, принял.

— Странное место, — произнёс Бейран, глядя на стены, сложенные из потемневшего камня. — Каждый раз, когда я здесь, мне кажется, что эти стены помнят больше, чем все мы вместе взятые.

Единственный глаз викинга блеснул в свете камина.

— Потому что так и есть, — ответил он. — Этому замку больше семисот лет. Его строили ещё до того, как первые конунги объединили кланы. До того, как Карзаниты стали империей. До всего.

— Семьсот лет, — задумчиво повторил Бейран. — Кто его построил?

— Никто не знает точно, — Олаф отпил из кубка и, не торопясь, подошёл к столу. — Но есть легенда. Её рассказывают скальды в моих землях. Говорят, что в незапамятные времена, когда боги ещё ходили по земле, один из них — тот, кого южане называли бы богом богатства, — поставил здесь обелиск. Не простой камень, а священный. Он был чёрным, как беззвёздная ночь, и в его глубине мерцали огни, похожие на звёзды.

— Обелиск? — Бейран заинтересованно подался вперёд. — И что с ним стало?

— Его спрятали, — Олаф чуть усмехнулся. — Когда пришли люди и начали строить этот замок, жрецы богатства укрыли обелиск где-то здесь. В подземельях. Или в стенах. Никто не знает точно. Но говорят, что тот, кто найдёт его, обретёт несметные сокровища. И не только золото. Знание. Силу. Власть над временем.

— Ты веришь в это? — спросил Бейран.

— Я верю, что легенды не возникают на пустом месте, — ответил Олаф. — И я искал. Несколько раз, когда приезжал сюда на советы. Спускался в подвалы. Осматривал стены. Но ничего не нашёл. Пока.

Бейран покачал головой:

— Ты — конунг, владеешь землями и людьми, а ищешь какой-то мифический камень.

— Я ищу не камень, — Олаф поставил кубок на стол. — Я ищу смысл. Мои предки верили в богов. Они знали, ради чего живут и умирают. А мы... мы верим в золото. В «Москвичи». В «Грозы». И от этого мир не становится лучше.

Он замолчал, глядя на угли, и в его единственном глазу отражалось пламя.

— Моя дочь, — неожиданно произнёс Бейран, нарушая тишину, — она сейчас далеко. В Лансхольме. Вышла замуж за тамошнего принца. Эйрика. Хороший юноша. Я был против поначалу, но она настояла. Упрямая, как мать.

— Я слышал, — кивнул Олаф. — Говорят, у тебя уже внук есть.

— Есть, — Бейран улыбнулся, и улыбка эта была мягкой, какой Олаф никогда раньше не видел на его лице. — Бейран Младший. Два года. Лианна пишет, что он похож на меня. У него мои глаза. А Изабелла... моя королева... она сейчас с ними. Помогает с малышом.

— Значит, твоя женщина жива, — Олаф чуть склонил голову. — Это хорошо. Моя умерла. Давно. Ещё до того, как я стал конунгом.

Бейран замер. Он впервые слышал что-то личное от этого человека.

— Я не знал, — произнёс он тихо.

— Никто не знает, — Олаф пожал плечами. — Она умерла родами. Вместе с ребёнком. Сыном. С тех пор я один.

В зале повисла тишина. Двое королей стояли друг напротив друга — один, потерявший всё, другой, боявшийся потерять. И в этот момент они были не союзниками, не соперниками, а просто людьми. Двумя уставшими мужчинами, которые когда-то мечтали о простом счастье.

— Возвращайся домой, — произнёс Олаф после долгой паузы. — К жене. К внуку. Не позволяй Эльдару втянуть тебя в эту войну.

— А ты? — спросил Бейран.

— А я, — Олаф чуть усмехнулся, — продолжу искать обелиск. Может быть, когда-нибудь найду. А может, нет. Но это лучше, чем лить кровь за чужие интересы.

Он поднял свой топор и направился к выходу. Бейран ещё долго стоял у камина, глядя на догорающие угли, и думал о дочери, о внуке, о жене, которая ждала его. А потом, глубоко вздохнув, поднялся и направился к своему «Москвичу». Ему нужно было многое обдумать. И, возможно, принять самое трудное решение в своей жизни.

Глава 15

Светлоград. Каменная Палата. Тронный зал. Три дня спустя.

Алексей не любил тронный зал. Слишком высокий, слишком гулкий, слишком похожий на те залы, где короли произносят речи, а потом идут убивать. Каждый раз, когда государь входил сюда, ему казалось, что само пространство давит на плечи — не величием, а памятью. Памятью о том, чего он не хотел допустить, но что всё равно случалось. Но сегодня другого выбора не было. Сегодня сюда должны были войти люди, для которых каждое слово государя будет звучать как приговор или как помилование. И Алексей хотел, чтобы стены были достойны момента.

Гвардейцы в парадных серых мундирах стояли вдоль стен, обитых тёмным дубом. Молодые, суровые, неподвижные. Алебарды — вертикально, подбородки — параллельно полу. Ни один мускул не дрогнет, пока не разрешат. Их отбирали лично Марк: рост, выправка, умение смотреть в одну точку не моргая по десять минут. Последнее, впрочем, на парадах пригождалось чаще, чем в бою. Один из гвардейцев, тот, что стоял ближе к окну, едва заметно скосил глаза на муху, ползущую по древку алебарды, и мысленно взмолился всем богам, чтобы эта тварь улетела до того, как начнётся церемония.

Сквозь высокие стрельчатые окна лился полуденный свет, и в его лучах плясали пылинки, потревоженные дыханием множества людей. Пахло воском, старым деревом и чуть-чуть — ладаном. Кто-то из прислуги перестарался с кадильницей. Алексей мысленно отметил: надо будет сказать, чтобы в следующий раз обходились без этих церемониальных излишеств. От ладана у него всегда начинала болеть голова. Впрочем, сегодня голова болела и без ладана.

В центре зала, на невысоком возвышении из тёмного камня, стояло кресло. Не трон — Алексей категорически отказывался от слова «трон». Массивный дубовый стул с высокой спинкой, украшенной гербом Светлой Руси: восходящее солнце над тремя холмами. Резьба была грубоватая, честная, без позолоты. Как и всё, что делал Алексей. Как и сама страна, которую он строил.

Он сидел на нём прямо, положив руки на подлокотники. Пальцы чуть побелели от давления. Никто не видел. Он специально выбрал кресло с широкими подлокотниками — чтобы было куда прятать напряжение.

По правую руку — Марк. Парадный мундир, все регалии, медали на груди позвякивают при каждом вдохе. Министр обороны стоял неестественно прямо, и Алексей краем глаза замечал, как тот то и дело одёргивает воротник. Парадность явно давалась Марку тяжелее, чем три марш-броска подряд. На его скулах играли желваки — верный признак того, что генерал сейчас предпочёл бы оказаться где-нибудь в полевом лагере, подальше от всей этой церемониальной мишуры.

— Не дёргай, — шепнул Алексей, не поворачивая головы. — А то оторвёшь ещё в самый неподходящий момент.

— Жмёт, — так же тихо ответил Марк, продолжая смотреть прямо перед собой. Со стороны казалось, что они вообще не разговаривают. — И давит. И колется. Кто вообще придумал этот воротник? Его же можно использовать как орудие пытки.

— Терпи. Ты генерал. Генералам положено страдать молча. - пошутил государь.

Марк хмыкнул и всё таки перестал издеваться над частью мундира. Но через несколько секунд едва слышно добавил:

— Я бы предпочёл страдать громко. С отборной руганью. Как в бою.

— Зато перед дворянами покрасуешься. Они оценят.

— Они оценят, если я не задохнусь до конца церемонии.

Алексей чуть заметно улыбнулся. Марк умел разрядить обстановку даже в самые напряжённые моменты. За это государь его и ценил.

По левую руку — Мариам. Тёмно-синее платье с серебряным шитьём, волосы собраны строго, ни одной выбившейся пряди. Прямая и острая, как клинок. Но Алексей видел, как она то и дело касалась кончиками пальцев запястья — жест, который у неё появлялся, когда она волновалась. Тонкие пальцы скользили по коже, словно перебирая невидимые струны, и этот молчаливый ритм выдавал её с головой. В зале было прохладно, но герцогиня не замечала холода — слишком занята была тем, чтобы держать спину ровно и не выдать дрожи в коленях.

— Мариам, — шепнул Алексей.

— Мм.

— Ты не на испытаниях. Успокойся, позволь себе расслабится.

Она метнула на него короткий взгляд. Улыбнулась одними уголками губ. Перестала теребить запястье. Но через минуту снова начала — теперь уже пальцами другой руки. Алексей заметил, но ничего не сказал.

Лука, как всегда, держался поодаль — у колонны, в полутени. Не стоял, а присутствовал. Словно тень, которая может скользнуть вперёд в любой миг. Его лицо ничего не выражало. Но пальцы правой руки лежали на папке — той самой, в которой, Алексей знал, лежали досье на каждого, кто сегодня войдёт в зал. Каждое досье — краткое, по-военному сухое, но достаточное, чтобы понять, с кем имеешь дело. Адальберт — состояние, семья, политические взгляды, степень лояльности. Радомир — нервный, но честный, к интригам не склонен. Мирослава — вдова, держится с достоинством, дети — главная ценность. Зденек — повеса, но не дурак, авантюрист с благородной жилкой. Фон Клаузевиц — старый брюзга, но верен слову. Лука знал о них всё. Знал даже то, чего они сами о себе не помнили.

Алексей перевёл взгляд на Златомира. Казначей стоял у боковой стены, чуть позади Мариам, и теребил в руках счётные костяшки — привычка, от которой он не мог избавиться даже в самые торжественные моменты. Костяшки тихо щёлкали: щёлк-щёлк, щёлк-щёлк. Этот звук, монотонный и успокаивающий, был едва ли не единственным живым звуком в зале. Алексей не стал делать замечание. Златомиру нужно было что-то мять в пальцах, иначе он начинал мять людей. А люди, особенно придворные, этого не любили.

За спинами министров, у дальней стены, замерли слуги — трое молодых парней в чистых, но простых рубахах. Один из них, белобрысый крепыш по имени Тихон, нервно переминался с ноги на ногу и то и дело поправлял складку на скатерти, которой был накрыт столик с кубками. Второй, постарше, с забавным прозвищем Кныш, стоял неподвижно, но глаза его так и бегали по залу — он впервые видел столько высоких господ сразу. Третий, самый младший, по имени Гнат, вообще боялся дышать. Когда герольд ударил алебардой, Гнат вздрогнул и едва не выронил поднос, который держал в руках.

— Ты чего? — едва слышно прошипел Кныш, не разжимая губ. — Уронишь — Марк тебя живьём съест.

— Я ничего, — так же беззвучно ответил Гнат. — Само чуть не упало.

— Вот и держи, чтоб само не падало. Руками держи. Они у тебя для этого.

Тихон, не поворачивая головы, добавил:

— Заткнитесь оба. Сейчас начнётся. Молитесь, чтоб обошлось без конфуза.

Слуги замерли. Гнат вцепился в поднос так, что побелели костяшки.

Тишина в зале была густая, осязаемая. Слышно было, как потрескивают свечи в канделябрах. Как где-то за стеной капает вода. Как бьётся о стекло заблудившаяся муха.

Герольд — молодой офицер с нашивками лейтенанта, рыжий, с веснушками на носу, из тех, кого Марк называл «подающими надежды», а Лука — «потенциальными объектами вербовки», — перехватил алебарду поудобнее и ударил древком о каменный пол. Звук разнёсся под сводами, гулкий, как удар колокола. Все замерли. Даже муха, казалось, перестала биться. Гнат дёрнулся, но поднос удержал. Кныш мысленно выдохнул.

— Входят! — провозгласил герольд. Голос его, звонкий, чуть срывающийся от волнения, заполнил зал. — Герцог Адальберт фон Рауш с семьёй!

Двери распахнулись. Медленно, с тяжёлым скрипом петель, которые не смазывали, потому что ими не пользовались три года. Этот скрип, низкий и протяжный, словно сам зал напоминал всем присутствующим: то, что происходит сейчас, — не рядовое событие. Такое случается раз в поколение.

Первым вошёл Адальберт. Высокий, статный. Камзол — старомодный, чуть вытертый на локтях, но сидящий безупречно. Тот самый, который он, по слухам, берёг весь год изгнания. Берёг для этого дня. Алексей знал это. Знал, потому что Лука доложил. И потому что сам бы так сделал. На груди герцога, там, где когда-то красовался имперский орден, теперь темнело пятно — ткань выцвела, но след остался. Он не стал его маскировать. И в этом тоже был знак.

Рядом с герцогом, опираясь на его руку, шла Элеонора. Бледная. Серое платье — простое, но изящное, с аккуратной строчкой на вороте. Перешивала сама. Алексей заметил это сразу — профессиональный взгляд бывшего инженера, привыкшего подмечать детали, — заметил и то, как её пальцы сжимали локоть мужа. Не нежно, а крепко. Как человек хватается за последнюю опору. На её лице, всё ещё хранившем следы былой красоты, застыло выражение той особой, горькой гордости, какая бывает у людей, переживших крушение всего и всё же нашедших в себе силы подняться.

А за ними, придерживая край материнского платья, семенила Кларисса. Тоненькая, как тростинка. В простом светлом платьице — вероятно, единственном, что удалось спасти. И глаза — огромные, сияющие, в которых мешались страх, надежда и тот особый юный восторг, какой бывает только у тех, кто впервые видит что-то прекрасное после долгой череды серых дней. Она смотрела на зал — на гвардейцев, на окна, на герб над креслом — и губы её чуть приоткрылись. Девочка, казалось, забыла дышать.

— Мама, — прошептала Кларисса, чуть слышно, одними губами, — смотри, какие высокие потолки. Как в том соборе, помнишь? В Веринграде.

— Помню, родная, — так же тихо ответила Элеонора. — Только это не собор. Это дом. Наш новый дом.

— Тише, — едва слышно произнёс Адальберт, не оборачиваясь. — Потом.

Но в его голосе не было строгости. Только нежность.

Герольд ударил алебардой снова:

— Князь Радомир Всеславич! Княгиня Мирослава с детьми!

Вторая пара вошла следом. Радомир — сухощавый, нервный, с лицом, изборождённым морщинами глубже, чем положено его годам. Он шёл чуть впереди жены, но то и дело оглядывался — не отстал ли кто. Взгляд его был быстрым, тревожным, как у человека, который привык ждать удара в спину. Княгиня Мирослава шла прямо, как проглотила палку, и вела за руку двоих сыновей-подростков. Мальчишки смотрели по сторонам живыми, не потухшими глазами — и это было чудо, потому что после плена глаза обычно тухнут. У этих — нет. У этих горели. Старший, лет четырнадцати, держался с той особой, настороженной гордостью, какая бывает у мальчишек, слишком рано ставших мужчинами. Младший, лет двенадцати, вертел головой во все стороны и, кажется, считал гвардейцев. Его губы беззвучно шевелились: «...восемь, девять, десять...».

— Ростик, перестань, — шикнула Мирослава, не поворачивая головы.

— Я просто смотрю, мам, — прошептал мальчик. — Тут так интересно.

— Смотри глазами, не губами.

Ростик замолчал. Но считать не перестал — теперь уже мысленно.

— Граф Зденек де Ланж-младший! Барон фон Клаузевиц!

Зденек вошёл, как входят в таверну после долгой дороги — расслабленно, чуть покачиваясь на носках, с лёгкой полуулыбкой. Единственный из всех, кто выглядел так, словно Каменная Палата была ему знакома. Словно он здесь уже бывал. Словно его ждали. Его камзол, кстати, был новым — видимо, успел обзавестись в Веринграде, — но сидел чуть мешковато, выдавая поспешность покупки. Зденек этого, кажется, не замечал.

Барон фон Клаузевиц замыкал шествие. Старый, жёлчный, с вечно недовольным лицом. Но шёл ровно. И подбородок держал высоко. Опирался на трость с серебряным набалдашником — единственная роскошь, которую он позволил себе сохранить.

Процессия остановилась в нескольких шагах от возвышения. Тишина стала абсолютной. Такой, какая бывает только перед грозой. Или перед молитвой.

Адальберт отпустил руку жены. Элеонора покачнулась — на мгновение, почти незаметно, — и Кларисса тут же подхватила её под локоть. Герцог сделал шаг вперёд. Ещё один. Остановился.

И опустился на одно колено.

Не торопясь. Не театрально. Просто — согнул ногу и коснулся коленом камня. Как человек, который долго шёл и наконец дошёл. Камень был холодный, и холод этот проник сквозь ткань камзола, напоминая, что церемония — не сон.

За ним, словно подхваченные единым порывом, опустились остальные. Радомир — резко, угловато, чуть не потеряв равновесие. Мирослава — с достоинством, одёрнув платье, и мальчишки вместе с ней, неловко, по-детски. Зденек — легко, почти играючи, с той же полуулыбкой. Даже барон фон Клаузевиц преклонил колено с неожиданной для своего возраста лёгкостью и тут же поморщился — суставы, видимо, не простили.

— Проклятый ревматизм, — пробормотал он себе под нос. — И камни у них холодные. Могли бы ковёр постелить.

Зденек, стоявший рядом, едва заметно фыркнул.

— Терпите, барон. Зато будет что вспомнить.

— Будет что вспомнить моим коленям. Если они после этого вообще что-то смогут вспомнить.

Алексей поднялся. Медленно. Неспешно. Каждое движение — с весом, с паузой. Он знал: то, что произойдёт сейчас, войдёт в историю. Не потому, что он так хотел. А потому, что история сама выбирает моменты. Спустился с возвышения. Каблуки стучали по камню — ровно, размеренно. Подошёл к коленопреклонённому герцогу.

Остановился. Посмотрел сверху вниз. Адальберт не поднимал глаз. Его руки, сложенные на колене, чуть подрагивали.

Алексей протянул руку.

— Встаньте, герцог.

Адальберт не шевельнулся. Слишком долго ждал. Слишком много потерял. Слишком боялся, что всё это — сон, который развеется, стоит только пошевелиться.

— Встаньте, — повторил Алексей мягче. И добавил — тише, почти для него одного: — Здесь, в Светлой Руси, не принято стоять на коленях перед государем. Достаточно просто смотреть в глаза.

Адальберт поднял голову. Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три. В этих глазах — серых, усталых, окружённых сеткой морщин — Алексей увидел то, что видел уже много раз: отчаянную, последнюю надежду. Надежду человека, который больше ни на что не рассчитывал. И он знал: это надо оправдать.

Герцог вложил свою ладонь в ладонь Алексея. Рука была сухой, горячей. Пальцы сжались — крепко, но не до боли. Встал. За ним, один за другим, поднялись остальные. Барон фон Клаузевиц крякнул, разгибая колено, и Зденек, не удержавшись, подал ему руку. Старик принял её — с достоинством, но с видимым облегчением.

— Благодарю, граф, — буркнул он. — Вы не так безнадёжны, как о вас говорят.

— А что обо мне говорят? — с интересом спросил Зденек.

— Что вы повеса, бездельник и промотали пол состояния.

— Всего лишь пол состояния? — Зденек усмехнулся. — А говорили, что всё. Приятно, когда о тебе думают лучше, чем ты заслуживаешь.

Алексей, услышавший этот обмен репликами, мысленно отметил: Зденек — интересный персонаж. С ним стоит поговорить отдельно. Не сейчас. Потом.

Он отступил на шаг. Обвёл всех взглядом. По очереди. Задерживаясь на каждом. Адальберт. Элеонора. Кларисса. Радомир. Мирослава. Мальчишки. Зденек. Барон.

— Герцог Адальберт фон Рауш, — произнёс он негромко. Но голос разнёсся по залу, усиленный сводчатой тишиной. — Вы пришли сюда как изгнанник. Как человек, потерявший всё. Как тот, кому некуда идти.

Адальберт выпрямился. Подбородок вверх. Губы сжаты.

— Но вы пришли не с пустыми руками, — продолжил Алексей. — И не с пустым сердцем. Говорите.

Адальберт набрал воздух. Губы дрогнули. Он начал — и голос сорвался на первом слове. Кашлянул. Начал снова. Элеонора за его спиной чуть подалась вперёд, и её пальцы, незаметно для посторонних, коснулись его спины — легко, как дуновение ветра. Поддержка. Без слов.

— Я, герцог Адальберт фон Рауш, бывший подданный Карзанитской империи, ныне изгнанник, милостью вашей возвращённый на землю, которую могу назвать своей...

Он запнулся. Сглотнул. Элеонора тихо произнесла: «Говори, Альберт. Говори». Так тихо, что услышали только те, кто стоял рядом.

— ...приношу вам присягу, — продолжил герцог. Голос окреп. Выровнялся. — Клянусь служить верой и правдой вам, вашему дому и вашему государству. Клянусь защищать Светлую Русь от врагов внешних и внутренних. Клянусь делить с ней радости и беды, мир и войну, жизнь и смерть.

Он замолчал. На мгновение. Потом добавил — тише, без протокольной чеканки, просто как человек, который слишком долго был один:

— И пусть боги — те, в которых я верю, и те, в которых верите вы, — будут свидетелями моей клятвы. Потому что других свидетелей у меня не осталось.

В зале что-то дрогнуло. Не звук. Не движение. Что-то в воздухе. Словно натянутая струна лопнула и зазвенела в тишине. Гвардеец у окна, тот самый, что следил за мухой, на мгновение перестал дышать. Гнат, державший поднос, почувствовал, как защипало в глазах, и сердито сморгнул. Кныш, заметив это, едва заметно качнул головой: «Не сейчас».

Алексей кивнул. Молча. Потом протянул руку:

— Документ.

Адальберт достал из-за пазухи сложенный лист. Бумага была мятая — видно, лежала в кармане не один день, переживала вместе с хозяином каждую бессонную ночь. Герцог протянул её. Алексей взял. Развернул. Пробежал глазами.

Три миллиона. Золотом. Слитки и монеты старой чеканки. Сумма, которой хватило бы на постройку нового города. Или на прокорм армии в течение года.

Алексей свернул лист. Передал Златомиру. Казначей принял бумагу, пробежал глазами — быстро, профессионально, — и его брови поползли вверх. Костяшки в его руке замерли. Он открыл рот. Закрыл. Кивнул. Отступил в тень. Но прежде чем отступить, едва слышно пробормотал, обращаясь не то к себе, не то к Мариам, стоявшей рядом:

— Три миллиона. Он мог бы купить себе целый остров. А пришёл к нам.

— Он не остров хотел, — так же тихо ответила Мариам. — Он хотел дом.

— Я принимаю вашу присягу, герцог, — сказал Алексей. — И ваше золото.

Адальберт выдохнул. Плечи его чуть опустились — не от облегчения, а от того, что напряжение, державшее их, наконец отпустило. Его пальцы, до этого сжатые в кулаки, медленно разжались.

— Но знайте, — Алексей поднял палец, и в его голосе зазвучала сталь, — Светлая Русь не разоряет своих граждан. Ваши средства будут направлены на обустройство вашего нового поместья и на помощь тем, кто сегодня нуждается в ней больше вас. Остальное останется при вас. Вы не нахлебник, Адальберт. Вы — один из нас. И с этой минуты вы и ваша семья находятся под защитой государства. Не гостеприимством. Защитой. Это разные вещи.

Он помолчал. Посмотрел Адальберту в глаза.

— Гостеприимство можно отозвать. Защиту — никогда.

Адальберт моргнул. Раз. Другой. В уголках глаз блеснула влага. Герцог сморгнул её быстро, поспешно, почти сердито. Но Алексей видел. И не отвёл взгляд. Не сделал вид, что не заметил.

Элеонора шагнула вперёд. Присела в лёгком реверансе — старомодном, чуть неловком, как человек, который давно не делал этого перед кем-то, кого уважает по-настоящему.

— Государь, — голос её был тихий, но твёрдый, — благодарю вас. Не за золото. Не за земли. За то, что моя дочь будет спать без страха.

Кларисса, стоявшая за матерью, вдруг сделала шаг вперёд. Маленький, робкий. Присела в реверансе — неуклюжем, детском, но искреннем. И улыбнулась. Открыто, светло, как не улыбалась, наверное, целый год.

— Спасибо, дяденька государь, — сказала она, и звонкий девичий голос разнёсся по залу.

Элеонора ахнула и хотела что-то сказать — поправить, извиниться за дочь, — но Алексей остановил её движением руки. Он посмотрел на Клариссу и впервые за всё время улыбнулся широко, открыто, по-настоящему.

— Пожалуйста, Кларисса. Просто Алексей. Без «дяденьки».

Кларисса захихикала и спряталась за мать. По залу пробежал лёгкий, тёплый смешок — даже гвардейцы у стен позволили себе чуть расслабить губы. Тихон за столом с кубками выдохнул. Кныш пихнул Гната локтем: «Видал? Государь-то — человек».

Алексей повернулся к остальным.

— Князь Радомир. Княгиня Мирослава. Граф Зденек. Барон фон Клаузевиц.

Каждое имя — пауза. Взгляд. Контакт.

— Вы все, кто сегодня стоит в этом зале, прошли через то, через что не должен проходить ни один человек. Вы потеряли дома. Земли. Состояние. Некоторые из вас потеряли близких.

Радомир дёрнулся. Мирослава сжала его руку. Мальчишки за её спиной переглянулись.

— Но вы сохранили главное, — продолжил Алексей. — Жизни. И честь. А всё остальное — камень, дерево, золото — это можно отстроить заново. Я знаю. Я строил эту страну с нуля. И я всё ещё её строю.

Он обвёл их взглядом.

— Светлая Русь не оставит вас. Вам будут выделены земли. Средства на обустройство. Работа — если захотите работать. Ваши дети будут учиться в наших школах. Ваши имена будут вписаны в летопись этого государства. Не как имена беженцев. Как имена граждан.

Зденек, до этого стоявший с лёгкой полуулыбкой, вдруг выпрямился. Улыбка исчезла. В его глазах мелькнуло что-то острое, внимательное. Он слушал. По-настоящему.

Алексей помолчал. Несколько секунд. Потом заговорил тише, и в его голосе появилась та особая, негромкая сила, которая заставляла людей идти за ним:

— Я не обещаю вам лёгкой жизни. Не обещаю богатства и роскоши. Не обещаю, что завтра будет проще, чем вчера. Но я обещаю вам то, чего не мог обещать ни один правитель Эльдара. Свободу. Безопасность. И право самим выбирать свою судьбу.

Он протянул руку — не одному, а всем. Вперёд. Ладонью вверх. Жест простой, почти домашний.

— Если вы готовы принять эти условия — добро пожаловать домой.

Тишина. Одна секунда. Две.

А потом Адальберт не выдержал. Опустил голову. Плечи его затряслись. Он заплакал — тихо, беззвучно, сжав зубы, как плачут мужчины, которые слишком долго держались. Слёзы текли по его щекам, падали на каменный пол, и никто не отводил взгляд. Элеонора прижалась к нему, обхватила его руку обеими ладонями, и её губы шептали что-то — не слова, просто звуки, тёплые, бессвязные, похожие на колыбельную. Кларисса, не понимая до конца, что происходит, но чувствуя важность момента, прижалась к отцу с другой стороны.

Радомир отвернулся. Его плечи дрожали. Мирослава стояла прямо, но пальцы её, сжимавшие руку сына, побелели. Мальчишки смотрели на Алексея широко раскрытыми глазами и не мигали. Ростик, старший, вдруг сказал — негромко, но отчётливо:

— Мам, а можно я тоже такую страну построю? Когда вырасту?

Мирослава не ответила. Только сжала его руку ещё крепче. Но Алексей услышал.

— Построишь, — сказал он, глядя мальчику в глаза. — Обязательно построишь. Нам такие нужны.

Зденек наклонил голову. Коротко. Как человек, который признаёт равного. В его глазах больше не было насмешки. Только уважение. И что-то ещё — похожее на облегчение.

Барон фон Клаузевиц крякнул. Промокнул глаза платком. Сунул платок обратно. Пробормотал:

— Старый дурак. Раскис. Шестьдесят лет прожил — ни разу не плакал. А тут... — Он не договорил. Махнул рукой.

Никто не обратил внимания. Или сделали вид.

Мариам, стоявшая у возвышения, отвернулась. Промокнула глаза кончиками пальцев. Быстро. Так, чтобы никто не увидел. Марк, рядом с ней, смотрел прямо перед собой, но его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Генерал, прошедший десятки битв, сейчас боролся с собой и, кажется, проигрывал.

Лука, у колонны, чуть заметно кивнул. Не то Алексею. Не то самому себе. Не то тем досье в своей папке, которые теперь, наконец, можно было закрыть.

Алексей постоял ещё мгновение. Потом повернулся и пошёл обратно к креслу. Каблуки стучали по камню. Ровно. Размеренно.

Он сел. Положил руки на подлокотники. Посмотрел на зал.

— А теперь, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день мелькнула тёплая, почти мальчишеская усмешка, — а теперь, господа, я предлагаю вам обед. Потому что присяга присягой, а на пустой желудок верность плохо держится.

Гвардейцы у стен дрогнули. Кто-то из них, кажется, хмыкнул. Тихон за столом с кубками облегчённо перевёл дух: «Ну, теперь наша работа». Зденек рассмеялся — громко, раскатисто, совершенно не по-придворному. Барон фон Клаузевиц фыркнул. Даже Радомир, всё ещё бледный, растянул губы в неуверенной улыбке.

— Обед — это хорошо, — произнёс Зденек. — Я, признаться, ужасно голоден. Последний раз ел вчера вечером, и то — какую-то бурду из солдатского котла.

— Бурда была отменная, — буркнул фон Клаузевиц. — Вы, граф, просто не умеете ценить простую пищу.

— Я умею ценить всё, что не шевелится в тарелке. Это моё единственное требование к еде.

Адальберт поднял голову. Провёл ладонью по лицу. Выдохнул. И посмотрел на Алексея — прямо, без слёз, без трепета. Спокойно. Как равный. Как человек, который наконец-то нашёл место, где можно перестать бежать.

— Государь, — произнёс он. Голос был хриплый, но твёрдый. — Я ждал этого дня три года. Три года я шёл. Через снег, через грязь, через чужие земли и чужих людей. Я потерял всё, что имел. Всё, кроме семьи и чести. И сегодня, стоя в этом зале, я могу сказать одно.

Он помолчал. Обвёл взглядом зал. Гвардейцев. Окна. Герб над креслом. Свою жену, всё ещё державшую его за руку. Свою дочь, которая смотрела на него с гордостью.

— Я дома. Впервые за три года — я дома.

Алексей кивнул. И в этом кивке было всё — прощение, принятие, надежда.

— Добро пожаловать, герцог. И запомните: отсюда больше не бегут. Отсюда больше не изгоняют. Здесь созидают и живут.

Он поднялся и, бросив взгляд на слуг, добавил громче: — А теперь — обед. И пусть повара сегодня расстараются. У нас гости. Дорогие гости.

Глава 16.

Спустя некоторое время. Конец июня.

Жизнь понемногу налаживалась. Герцог Адальберт с семьёй обживали небольшое, но уютное поместье под Веринградом, выделенное им по личному распоряжению государя. Княгиня Мирослава с сыновьями поселилась в Государевом квартале Светлограда, в доме, который прежде пустовал, а теперь наполнился детскими голосами. Граф Зденек, к собственному удивлению, поступил на службу в Министерство иностранных дел и уже успел зарекомендовать себя как человек, способный очаровать любого посла. Князь Радомир, всё ещё нервный и дёрганый, но уже начавший оттаивать, получил место в одном из комитетов Каменной Палаты. Даже старый барон фон Клаузевиц, вечно всем недовольный, нашёл себе занятие — ворчал на молодых офицеров в военном архиве и чувствовал себя почти счастливым.

Алексей, наблюдая за тем, как бывшие изгнанники вплетаются в ткань его государства, чувствовал нечто похожее на гордость. Но гордость эту он предпочитал не показывать. Вместо этого он приказал готовить большой приём в только что достроенном Дворце Согласия — первом здании в Светлограде, спроектированном исключительно для мира, а не для войны.

И вот этот день настал.

Дворец Согласия, возведённый на восточной окраине Государева квартала, был самым молодым зданием Светлограда. Его строительство завершилось всего три месяца назад, но он уже успел стать символом новой эпохи — эпохи, в которой величие измерялось не толщиной стен и высотой башен, а красотой линий, смелостью инженерных решений и тем особым, непередаваемым ощущением света и простора, которое захватывало каждого, кто переступал его порог.

Огромный стеклянный купол, венчавший центральный зал, казался невесомым, хотя весил десятки тонн. Днём он наполнял помещение солнечным светом, а ночью, когда зажигались сотни ламп, превращал его в звёздное небо. Три уровня, соединённые плавно изгибающимися лестницами, создавали ощущение бесконечного пространства. Колонны из светлого мрамора, привезённого с восточных карьеров, отражали свет и делали зал ещё более торжественным.

Но сегодня, в день приёма, Дворец Согласия был ещё и самой защищённой точкой города.

Подготовка началась за трое суток. Лука, получив от государя приказ обеспечить безопасность мероприятия, развернул операцию такого масштаба, какого Светлоград не видел со времён подписания договора с бароном. Три сотни агентов Министерства порядка, переодетых в штатское, были распределены по Государеву кварталу и прилегающим районам. Они сидели в кафе, прогуливались по улицам, стояли у лотков — и каждый из них внимательно наблюдал за прохожими, выискивая подозрительные лица, необычное поведение, любые признаки угрозы. Ещё две сотни гвардейцев в парадных мундирах, но с боевым оружием под ними, были расставлены по периметру дворца, вдоль подъездной аллеи и у ворот.

— Никакого оружия, — отдал Лука последний инструктаж, стоя перед строем старших офицеров. — Даже церемониального. Даже у высших чинов. Никто не входит внутрь с клинком, кинжалом или пистолетом. Исключение — государь. Всем остальным — вежливый, но твёрдый отказ. Если кто-то возмущается — вызывайте меня лично.

— А если возмущается Марк Степанович? — спросил кто-то из молодых офицеров.

— Марку Степановичу я уже всё объяснил, — сухо ответил Лука. — Он согласился.

Кто-то хмыкнул, представив, как Лука «объяснял» министру обороны, но тут же осёкся под холодным взглядом главы тайной службы.

Государев квартал был перекрыт ещё с рассвета. Въезды и выезды охранялись усиленными постами, и каждый, кто пытался попасть внутрь, проходил тройную проверку. На первом кордоне, выставленном в трёхстах метрах от дворца, проверяли приглашения: тщательно выписанные именные билеты с водяными знаками, голограммами и печатью Каменной Палаты. Подделать такой билет было практически невозможно — Артём лично разрабатывал защитные элементы.

На втором кордоне, у самых ворот, гвардейцы с вежливыми, но непреклонными улыбками просили предъявить содержимое сумок и карманов. Здесь же, в небольшом павильоне, работали рамки металлоискателей — ещё одна новинка, которую Алексей ввёл, вспомнив опыт прошлой жизни. Гости, незнакомые с этой технологией, поначалу пугались, когда рамка начинала звенеть, но стражи спокойно объясняли: «Ничего страшного, просто металл. Покажите, пожалуйста, что у вас в кармане».

На третьем кордоне, у самого входа во дворец, работала кинологическая служба. Идею использовать собак для поиска оружия и взрывчатки Алексей вынашивал давно, но только этой весной, после долгих экспериментов, удалось натренировать первых животных. Собаки — крупные, мускулистые, с умными и внимательными глазами — сидели рядом со своими проводниками-гвардейцами и спокойно наблюдали за происходящим. Они не лаяли, не бросались на людей — просто обнюхивали каждого входящего, и если всё было в порядке, отходили в сторону.

Одного из таких псов звали Гром. Это был огромный, чёрный, как смоль, ризеншнауцер, чья шерсть блестела в свете фонарей, а глаза, тёмные и проницательные, казалось, видели человека насквозь. Он работал в паре с молодым гвардейцем по имени Ярослав, который души не чаял в своём питомце и разговаривал с ним, как с человеком. Гром только что обнюхал пожилого купца, приехавшего из Приозёрного, и, убедившись, что тот не представляет угрозы, зевнул и положил голову на лапы.

— Устал? — Ярослав потрепал его по загривку. — Ничего, скоро всё закончится. Потерпи.

Пёс, словно понимая, о чём речь, чуть приподнял бровь и фыркнул.

Внутри дворца, за несколько часов до прибытия первых гостей, кипела своя, особая работа. Слуги в белоснежных перчатках расставляли на столах посуду — тончайший фарфор, привезённый из новых мастерских, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Повара, выписанные из лучших ресторанов Светлограда, колдовали над горячими блюдами. Их главный, бывший купеческий кок, а ныне — шеф-повар Дворца Согласия, носился по кухне, раздавая указания.

— Форель не пересушите! — кричал он. — Соус должен быть лёгким, как облако! А ты, — он указал на молодого поварёнка, — следи за овощами. Если они потеряют цвет — я тебя самого в салат покрошу!

На подиуме, в центре главного зала, музыканты настраивали инструменты. Гитара, скрипка, виолончель, флейта — все они были созданы по чертежам, которые Алексей лично передал мастерам. Музыканты, прошедшие обучение у приезжих специалистов, ещё не до конца привыкли к этим диковинным инструментам, но уже могли извлекать из них звуки, которые заставляли слушателей замирать. Сейчас они тихо переговаривались, пробуя струны и проверяя канифоль на смычках.

— Говорят, государь сам играет на гитаре, — прошептал молодой скрипач своему соседу.

— Говорят, — кивнул тот. — Но сегодня он, наверное, не будет. Сегодня он — хозяин.

На верхнем уровне, куда допускались лишь избранные, были расставлены небольшие круглые столики, покрытые белоснежными скатертями. Здесь должны были сидеть высшие чины: Марк, Лука, Мариам, Артём, Златомир, генерал Корнелиус, воевода Добрыня, наместник, если он прибудет. И, конечно, сам государь с государыней.

Алексей прибыл за час до начала. Он не стал ждать, пока все соберутся, — хотел лично проверить, как всё организовано. Элинор, державшая на руках маленького Владислава, шла рядом. Мальчик, проснувшись, таращил глаза на сверкающие огни и что-то лопотал на своём, младенческом языке. Надежда спала в колыбели, оставленная под присмотром Киры в соседней комнате.

— Ну как? — спросил Алексей, останавливаясь у входа в главный зал и оглядывая всё это великолепие.

— Как в сказке, — улыбнулась Элинор. — Ты создал сказку.

— Мы создали, — поправил он. — Все вместе.

В этот момент к ним подошёл Лука. Он был в своём неизменном сером кафтане, но сегодня на его лице, обычно бесстрастном, мелькало что-то похожее на удовлетворение.

— Государь, — негромко произнёс он, — всё готово. Периметр перекрыт, гости проходят проверку. За первые полчаса — ни одного инцидента.

— Отлично, — кивнул Алексей. — Продолжай наблюдать. И, Лука...

— Да, государь?

— Спасибо. За всё.

Лука чуть склонил голову и растворился в толпе гостей.

А приём тем временем набирал ход. Гости, прошедшие все кордоны, заполняли залы, и их восхищённые возгласы смешивались с музыкой. Собаки, отработав свою смену, отдыхали в специально отведённом помещении, где для них были приготовлены миски с водой и лакомства. Гром, растянувшись на коврике, блаженно жмурился, пока Ярослав чесал его за ухом.

— Ну что, старина, — говорил гвардеец, — день прошёл не зря. Государь будет доволен.

Пёс, соглашаясь, стукнул хвостом по полу.

Три уровня огромного зала напоминали гигантский улей, где каждый был занят своим делом, но всех объединяло одно — ощущение праздника, свободы и безопасности.

На нижнем уровне, самом большом и шумном, собрались простые горожане. Те, кто получил приглашение за особые заслуги перед государством: лучшие учителя, врачи, инженеры, мастера, ветераны. Среди них были и несколько выздоровевших переселенцев из Ольшанки — тех, кто уже оправился настолько, что смог приехать. Они держались скромно, но на их лицах читалось тихое, глубокое счастье. Они сидели за длинными столами, уставленными яствами, и оживлённо переговаривались. Здесь не было чопорности и жеманства — люди радовались искренне, по-простому. Кто-то, раскрасневшись от вина, затянул песню, и её тут же подхватили соседи. Песня была старая, ещё из тех времён, когда Светлая Русь только начиналась, и в ней говорилось о доме, о мире, о хлебе на столе.

На среднем уровне расположились те, кого можно было назвать «служилыми людьми»: чиновники Каменной Палаты, офицеры, зажиточные купцы, владельцы мануфактур. Они держались более сдержанно, но и здесь царило оживление. Обсуждали новости: строительство нового моста через Быстрицу, открытие ещё одной школы в Приозёрном, слухи о том, что государь планирует запустить «Москвичи» в серийное производство для всех желающих. Кто-то вполголоса рассказывал о недавней операции по освобождению пленников у Эльдара — разумеется, лишь то, что было разрешено к разглашению.

— Говорят, их вызволили за одну ночь! — шептал один чиновник другому.

— А я слышал, что эльдарские солдаты сами разбежались, едва завидев наших! — отвечал тот.

На верхнем уровне, куда допускались лишь избранные, царила тишина и покой. Здесь, за небольшими круглыми столиками, накрытыми белоснежными скатертями, сидели те, кто вершил судьбы государства. Государь Алексей, облачённый в простой серый кафтан без знаков различия, расположился в центре, и по его лицу, обычно сосредоточенному и строгому, сейчас блуждала лёгкая, почти незаметная улыбка. Рядом с ним, в удобном кресле с высокой спинкой, сидела Элинор. Она держала на руках маленького Владислава, который, проснувшись, таращил глаза на сверкающие огни и что-то лопотал на своём младенческом языке. Надежда спала в колыбели, оставленная под присмотром Киры в соседней комнате.

Чуть поодаль, за отдельным столиком, расположились Марк и Лука. Министр обороны, в своём неизменном сером мундире, который, казалось, вот-вот треснет на плечах, с удовольствием поглощал запечённую форель и время от времени бросал короткие реплики своему соседу. Лука, как всегда бесстрастный, сидел, откинувшись на спинку стула, и медленно цедил вино из бокала. Он не ел — он наблюдал. Его глаза, холодные и внимательные, скользили по залу, отмечая каждую деталь. Впрочем, сегодня в его взгляде не было обычной настороженности. Только спокойствие.

— Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросил Марк, заметив, что Лука не притронулся к еде.

— Это и есть мой отдых, — ответил тот. — Наблюдать за порядком.

— Ну-ну, — хмыкнул Марк и вернулся к форели.

Внезапно его взгляд задержался на женщине, сидевшей за центральным столом среди виновников торжества. Княгиня Мирослава, вдова с тремя детьми, бежавшая от Эльдара, держалась с тем особым достоинством, которое даётся лишь годами придворной жизни и пережитых потерь. Её серебристые волосы были уложены в изящную причёску, а тёмно-синее платье, строгое и элегантное, подчёркивало всё ещё стройную фигуру. Она смотрела куда-то вниз, на детскую зону, где играли её сыновья, и на её лице, обычно бесстрастном, сейчас читалась тихая, материнская нежность.

Марк проследил за её взглядом. Трое мальчишек — старшему лет десять, младшему не больше пяти — носились вокруг пса Грома, который снисходительно позволял им трепать себя за уши. Они смеялись, и их смех долетал даже сюда, наверх.

— Красивая женщина, — неожиданно для себя произнёс Марк.

Лука, проследив за его взглядом, чуть заметно усмехнулся.

— Княгиня Мирослава. Вдова. Трое детей. Бежала от Эльдара. Потеряла почти всё состояние, но сохранила достоинство.

— Я не просил досье, — буркнул Марк.

— Я просто к слову, — пожал плечами Лука. — Она, кстати, сейчас смотрит на тебя.

Марк резко отвернулся, сделав вид, что его заинтересовал узор на скатерти. Его щёки, обветренные и загорелые, чуть порозовели. Лука, заметив это, деликатно промолчал.

— Ей, наверное, нелегко, — произнёс Марк после долгой паузы. — Трое детей. Одна.

— Ей нелегко, — согласился Лука. — Но она держится. Сильная женщина.

Марк ничего не ответил. Он снова посмотрел вниз, на детскую зону. Один из мальчиков — тот, что постарше, — споткнулся и упал. Младший тут же бросился к нему, помогая подняться. Марк улыбнулся — едва заметно, одними уголками губ.

— Хорошие дети, — сказал он. — Дружные.

— Да, — кивнул Лука. — Княгиня может ими гордиться.

В этот момент Мирослава, словно почувствовав на себе взгляд, обернулась и посмотрела прямо на Марка. Их глаза встретились. Она чуть улыбнулась — вежливо, но сдержанно. Марк, неожиданно для себя, тоже улыбнулся в ответ. Это была та самая улыбка, которую редко кто видел, — не военная, не дежурная, а простая, человеческая.

Княгиня, чуть поколебавшись, поднялась из-за стола и направилась к Марку. Она шла через весь зал, и её походка была лёгкой, почти невесомой. Лука, заметив это, деликатно поднялся и, пробормотав что-то о необходимости проверить охрану, растворился в толпе.

— Министр обороны, — произнесла Мирослава, останавливаясь в нескольких шагах. — Я хотела вас поблагодарить.

— За что? — Марк, чуть смутившись, поднялся.

— За то, что вы сделали для нас. Для всех беженцев. Мой покойный муж был военным. Он бы оценил, — она чуть запнулась, — то, как вы организовали наше возвращение.

— Это не только моя заслуга, — Марк покачал головой. — Государь, Лука, все мы... Но я рад, что вы здесь. Что всё получилось.

— Да, — она улыбнулась, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое. — Получилось. Мои дети сегодня смеются впервые за долгое время. Я уже и не надеялась услышать их смех.

Марк перевёл взгляд на детскую зону, где мальчишки всё ещё возились с псом.

— Хорошие ребята, — произнёс он. — Дружные. Старший младшему помогает. Это правильно.

— Их отец учил их этому, — тихо сказала Мирослава. — Жаль, что он не видит их сейчас.

Повисла пауза. Марк, обычно неловкий в таких ситуациях, вдруг произнёс:

— Если вам что-то понадобится — я рядом. В Государевом квартале, через дом от Артёма. Если нужна будет помощь — любая, — обращайтесь.

— Благодарю, — она чуть склонила голову. — Я запомню.

Она повернулась и пошла обратно к своему столику, а Марк ещё долго смотрел ей вслед. Лука, возникший рядом так же бесшумно, как и исчез, негромко произнёс:

— Хорошая женщина.

— Да, — согласился Марк. — Хорошая.

И в его голосе прозвучало что-то, чего Лука не слышал от него никогда раньше. Надежда.

За соседним столиком сидел Артём с женой Кирой. Их сын Мстислав, непоседа пяти лет, только что умчался на нижний уровень — там, в специально отведённой детской зоне, показывали цирковое представление, и мальчик ни за что не хотел пропустить его. Кира, провожая сына взглядом, улыбалась. Артём, как всегда, вертел в пальцах неизменный болт и что-то чертил на салфетке — кажется, обдумывал очередную модификацию подвески для «Москвича».

Мариам, сидевшая за столиком рядом с ними, бросила взгляд на Луку, и в её глазах промелькнуло что-то тёплое. Она была в тёмно-синем платье, строгом и элегантном, и её волосы, обычно убранные в простую причёску, сегодня были распущены и падали на плечи мягкими волнами. Лука, поймав её взгляд, чуть заметно кивнул. Это был их безмолвный разговор, понятный только им двоим.

Златомир, главный казначей, сидел в углу, обложившись бумагами, но сегодня он почти не заглядывал в них. Он был один — семьи у него не было, всю свою жизнь он посвятил цифрам и счетам. Но сегодня, глядя на этот зал, на этих людей, он чувствовал что-то похожее на гордость. В конце концов, именно его расчёты и кредиты позволили воплотить в жизнь многие из тех чудес, что сейчас окружали гостей.

Но главными героями вечера были, конечно, виновники торжества — освобождённые дворяне. Герцог Адальберт фон Рауш, князь Радомир, княгиня Мирослава и граф Зденек сидели за центральным столом, и вокруг них то и дело собирались люди — поздравить, пожать руку, выразить поддержку. Адальберт, ещё неделю назад ютившийся в тесном особняке на окраине Эльдарова королевства, теперь сидел в роскошном зале, и его глаза, ещё недавно потухшие, сияли. Он рассказывал о том, как они бежали, как Эльдар обирал их до нитки, как они жили в постоянном страхе. И как один-единственный гонец — граф Зденек — сумел прорваться через границу и доставить их прошение государю.

— Я думал, это конец, — говорил Адальберт, и его голос дрожал от волнения. — Думал, что умру на чужбине, что моя дочь никогда не выйдет замуж, что мой род угаснет. А теперь... теперь мы здесь. Дома.

— Дома, — повторила княгиня Мирослава, и по её щеке скатилась слеза. — Я уже и не надеялась. Мои дети... они теперь смогут учиться, расти, жить. Без страха.

Князь Радомир, обычно нервный и дёрганый, сегодня был спокоен. Он держал в руках бокал с вином и задумчиво смотрел на огни под куполом.

— Знаете, — произнёс он, — я много лет служил Кассиану. Потом бежал от него. Потом прятался у Эльдара. И всё это время я думал, что родины у меня больше нет. А теперь... теперь я понимаю: родина — это не земля. Родина — это люди. Люди, которые тебя принимают.

Граф Зденек, сидевший рядом, усмехнулся:

— Я, признаться, когда ехал через границу, думал только о том, как бы меня не поймали. А теперь думаю: надо было бежать раньше.

Все рассмеялись.

Разговор тёк плавно, перетекая с одной темы на другую. Обсуждали погоду — июнь в этом году был на редкость тёплым. Вспоминали старые времена, когда ещё был жив император Владислав и в Веринграде гремели балы. Сравнивали порядки Эльдара и Светлой Руси — сравнение было не в пользу первого. Кто-то из чиновников вполголоса рассказывал о том, как эльдарские сборщики налогов вымогали последнее у беженцев, и как те, кто не мог заплатить, оказывались в долговых ямах. Кто-то вспоминал, как сам бежал из Карзанитской империи два года назад и как его встретили здесь — с распростёртыми объятиями.

— Это был правильный ход, — негромко произнёс Лука, наклонившись к Алексею. — Принять их, показать всем остальным, что мы — не враги. Что мы готовы прощать и защищать. Это лучшая пропаганда.

— Знаю, — кивнул Алексей. — Ты сам это предложил. И ты был прав.

Лука чуть склонил голову.

Тем временем на нижнем уровне детский смех разносился по всему залу. Там, в специально отгороженной зоне, показывали представление. Циркачи, приглашённые из южных земель, жонглировали горящими факелами, ходили на ходулях и показывали фокусы. Дрессированные собачки прыгали через обручи, а попугай, сидевший на плече у своего хозяина, выкрикивал забавные фразы. Дети, забыв обо всём, хлопали в ладоши и визжали от восторга. Мстислав, сын Артёма, стоял в первом ряду и, затаив дыхание, смотрел, как огромный пёс — тот самый Гром, что ещё час назад проверял гостей у входа, — выполняет команды своего проводника. Пёс, казалось, наслаждался представлением не меньше детей: он гордо вышагивал по кругу, махал хвостом и даже позволял малышам гладить себя по голове.

Рядом с детской зоной расположился небольшой зоопарк — тот самый, что когда-то начинался с нескольких павлинов и кроликов в яблоневом саду, а теперь разросся до целого зверинца. Сегодня из него привезли нескольких животных специально для приёма. Ламы, павлины, козочки и даже кенгуру по имени Рыжик, которого доставили во дворец в специальном фургоне, спокойно гуляли по огороженной площадке, и дети могли кормить их с рук. Кенгуру, вальяжно разлёгшийся на соломе, снисходительно принимал угощения и позволял себя гладить.

Музыка, лившаяся с подиума, создавала тот особый фон, который объединял все три уровня в единое целое. Гитара перебирала струны, скрипка выводила нежную мелодию, флейта вторила ей, и всё это сливалось в чарующую гармонию.

Вечер катился к полуночи. Гости постепенно начинали расходиться. Дети, утомлённые впечатлениями, засыпали на руках у родителей. Кто-то из горожан, прощаясь, ещё долго стоял у входа, не в силах оторвать взгляд от сияющего купола. На верхнем уровне разговоры становились всё тише и задушевнее. Государь, попрощавшись с гостями, ушёл одним из первых — Элинор устала, да и малыши требовали внимания. Марк, зевнув, поднялся и, хлопнув Луку по плечу, отправился домой — к своему псу, который, наверное, уже заждался хозяина.

Лука и Мариам ушли вместе — как всегда, не привлекая внимания.

Артём, разбудив задремавшего на скамейке Мстислава, повёл его к выходу. Кира шла рядом, и мальчик, полусонный, что-то бормотал о том, как он теперь хочет дрессировать собаку.

Вечер катился к своему логическому завершению. Гости на нижнем и среднем уровнях понемногу начинали расходиться: кто-то, утомлённый впечатлениями, отправлялся домой, кто-то задерживался, чтобы допить последний бокал вина. Дети, набегавшиеся и нахохотавшиеся до изнеможения, один за другим засыпали прямо на скамейках, и родители, бережно подхватывая их на руки, уносили к выходу. Циркачи, закончив представление, собирали свой нехитрый инвентарь, а уставший Гром, вальяжно растянувшись на коврике в углу детской зоны, позволял последним смельчакам чесать себя за ухом, лениво постукивая хвостом по полу.

Марк, сам не зная зачем, задержался у перил, глядя вниз. На детской площадке оставалось всего несколько малышей, и среди них — трое мальчишек княгини Мирославы. Старший, крепкий паренёк лет десяти с серьёзным, не по возрасту взрослым лицом, заботливо подтыкал курточку под голову младшему брату, который, судя по всему, уснул прямо на скамейке. Средний, рыжеволосый и конопатый, сидел рядом и, клюя носом, пытался не заснуть. Мирослава стояла неподалёку, разговаривая с какой-то женщиной — кажется, женой одного из чиновников, — но то и дело бросала взгляды на детей.

Марк, поколебавшись, направился вниз. Его шаги, обычно тяжёлые и уверенные, сейчас были чуть медленнее обычного. Он не знал, что скажет, не знал, как вообще общаются с женщинами, кроме как по службе. Но ноги сами несли его вперёд.

Он подошёл как раз в тот момент, когда Мирослава, попрощавшись с собеседницей, наклонилась над спящим младшим сыном.

— Позвольте помочь, — негромко произнёс он, останавливаясь в нескольких шагах.

Она выпрямилась и обернулась. В её глазах, ещё минуту назад спокойных, промелькнуло удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с благодарностью.

— Министр обороны, — она чуть улыбнулась. — Вы всё ещё здесь? Я думала, высшие чины покидают приёмы раньше всех.

— Я не люблю приёмы, — честно ответил Марк. — Но сегодня... сегодня особый случай. — Он кивнул на спящего мальчика. — Давайте я донесу его до экипажа.

— Нам выделили «Москвич», — ответила она. — Но водитель куда-то отлучился. Я как раз собиралась его искать.

— Я сам вас отвезу, — слова вырвались прежде, чем он успел подумать. — То есть, если вы не против.

Мирослава на мгновение замерла, потом кивнула.

— Я не против. Благодарю.

Марк, стараясь действовать как можно осторожнее, подхватил спящего мальчика на руки. Тот что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Мирослава взяла за руку среднего, который уже клевал носом, и кивнула старшему:

— Идём, Любомир.

Мальчик, тот самый, что заботливо укрывал брата, поднялся и, бросив на Марка оценивающий взгляд — точь-в-точь как его мать, — молча зашагал рядом.

Они вышли через боковой выход, где было тише и меньше людей. Ночной воздух, прохладный и свежий, пахнущий сиренью и скошенной травой, окутал их. На парковке, среди нескольких «Москвичей», стоял тёмно-синий, выделенный семье Мирославы. Марк бережно уложил мальчика на заднее сиденье, укрыл его пледом, который нашёлся в салоне, и отступил, давая место остальным.

— Спасибо, — тихо сказала Мирослава, усаживая среднего сына. — Вы очень добры.

— Это не доброта, — Марк покачал головой. — Это... по-человечески. Вы устали. Дети устали. Я просто помог.

— Не каждый готов помочь, — заметила она. — Особенно незнакомым людям.

— Мы уже не незнакомые, — он чуть усмехнулся. — Я — Марк. Министр обороны. Холостяк. Люблю собак и не люблю приёмы. А вы — Мирослава. Княгиня. Вдова. У вас трое замечательных сыновей — Любомир, Яромир и... — он запнулся.

— Младший — Светозар, — подсказала она.

— Любомир, Яромир и Светозар, — повторил Марк. — Вот мы и познакомились.

Она рассмеялась — впервые за вечер. Смех у неё был мягкий, мелодичный, и Марк почувствовал, как внутри что-то дрогнуло.

— Что ж, — произнесла она, — тогда и я представлюсь по всей форме. Мирослава, вдова князя Драгомира. Мы очень рады быть здесь.

— Я тоже рад, что вы здесь, — ответил Марк.

Повисла пауза, но на этот раз — не неловкая. Они стояли друг напротив друга, и в свете фонарей их лица казались высеченными из камня — два человека, прошедшие через многое, но не сломленные.

— Знаете, — произнесла Мирослава, — мой покойный муж всегда говорил: «Если встретишь человека, который готов подставить плечо, — не отталкивай его». Я долго жила одна. Привыкла всё делать сама. Но сегодня... сегодня вы подставили плечо. И я вам за это благодарна.

— Я могу подставлять его и дальше, — сказал Марк и тут же осёкся, сам удивившись своей смелости. — То есть... если вам понадобится помощь — любая, — я рядом. Я живу через дом от Артёма, в Государевом квартале. Заходите. В смысле, заходите, если что-то нужно.

Она улыбнулась и, чуть помедлив, протянула ему руку. Он пожал её — осторожно, почти невесомо, боясь сжать слишком сильно.

— Я запомню, — сказала она. — Спокойной ночи, министр обороны.

— Можно просто Марк, — ответил он.

— Спокойной ночи, Марк.

Она села в «Москвич», и машина, мягко зашуршав шинами, скрылась за поворотом. Марк ещё долго стоял на парковке, глядя ей вслед. Потом, сам себе улыбнувшись, зашагал домой — туда, где его ждали старый пёс и непривычно тёплые мысли о будущем.

А наверху, под стеклянным куполом, ещё долго горели огни, и музыка, затихая, напоминала всем, кто ещё оставался в зале: этот вечер был не просто праздником. Он был обещанием. Обещанием того, что завтра будет лучше, чем вчера. Потому что они были в Светлой Руси. Потому что они были дома.

Глава 17.

Светлая Русь. Светлоград. Дом Мирослава. Конец Июня.

Ночь опустилась на Светлоград мягко, по-летнему. В доме Мирослава, в небольшой, но уютной спальне на втором этаже, было тихо. Дарья, его жена, спала, отвернувшись к стене, и её дыхание было ровным и спокойным. Рядом, в детских, посапывали сыновья — Ратмир и Богдан. Всё в этом доме дышало покоем и уютом, всем тем, ради чего Мирослав когда-то покинул родные края и отправился на восток.

Но сам Видун не спал. Он сидел на кровати, откинувшись на подушки, и смотрел в темноту. Что-то тревожило его. Какое-то смутное, неясное предчувствие, которое он не мог ни определить, ни отогнать. Он уже давно привык к своим снам — странным, ярким, иногда пугающим. Но сегодня сон был другим. Он чувствовал это. Чувствовал, что этой ночью ему предстоит увидеть нечто важное. И боялся этого.

Он закрыл глаза и попытался расслабиться. Дыхание замедлилось. Мысли, до этого скакавшие, как вспугнутые кони, постепенно улеглись. Он погружался в ту особую, пограничную дремоту, в которой и приходили к нему видения. И вот, когда грань между явью и сном почти стёрлась, он увидел её.

Элинор.

Она была в саду — в том самом яблоневом саду, который Алексей разбил на южном склоне холма. Солнце заливало всё вокруг золотистым светом. На деревьях висели первые, ещё зелёные яблоки. Элинор, в лёгком летнем платье, смеялась. Рядом с ней стоял Алексей, он держал под уздцы молодую, красивую кобылу — гнедую, с белой звёздочкой на лбу. Конь был спокойным, смирным, и государь, улыбаясь, помог жене забраться в седло.

Мирослав видел это, словно стоя в нескольких шагах. Он хотел крикнуть, предупредить, но голос не слушался. Он знал, что сейчас произойдёт. Знал — и не мог ничего изменить.

Элинор взяла поводья, и лошадь пошла шагом, потом рысью. Она смеялась, оборачивалась на Алексея, что-то кричала ему. И вдруг — резкий, пронзительный визг. Откуда-то из кустов выскочил павлин, распустив хвост. Лошадь, испугавшись, шарахнулась в сторону, встала на дыбы. Элинор, не удержавшись, вылетела из седла и рухнула на землю. Её тело ударилось о камень, и она замерла, раскинув руки. Алексей, с искажённым от ужаса лицом, бросился к ней, но Мирослав уже знал: поздно. Слишком поздно.

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине. За окном ещё только брезжил рассвет. Дарья, разбуженная его движением, приподнялась на локте и тревожно посмотрела на него.

— Что случилось? — спросила она. — Опять сон?

— Да, — выдохнул он. — Я должен немедленно идти к государю.

Мирослав выскочил из дома, даже не допив чай. Дарья, встревоженная его бледностью, попыталась было спросить, что случилось, но он лишь махнул рукой, пробормотал что-то невразумительное о «срочном деле у государя» и, накинув плащ, выбежал во двор. Его «Москвич» — небольшой, тёмно-зелёный, подаренный Марком на прошлый День Первого Гражданина — стоял под навесом, поблёскивая каплями утренней росы.

Он забрался в салон, положил руки на руль и на мгновение замер, пытаясь унять дрожь в пальцах. Сон всё ещё стоял перед глазами: яблоневый сад, залитый солнцем, смеющаяся Элинор, гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу. И потом — этот ужасный, тошнотворный миг падения. Он видел всё так ясно, словно сам стоял в том саду. Он знал — это не просто кошмар. Это было видение. Одно из тех, что сбываются.

«Москвич» мягко тронулся с места и покатился по утренним улицам Светлограда. Город ещё только просыпался: дворники сметали с тротуаров ночную пыль, пекари выставляли на лотки горячий хлеб, редкие велосипедисты — «Орлёнки», как их прозвали в народе, — обгоняли машину, звеня звонками. Мирослав не замечал всего этого. Он думал только о том, как добраться до государя. Как рассказать ему, не напугав. Как найти слова, которые заставят Алексея поверить — не просто поверить, а действовать.

У ворот замка его остановил караул. Гвардеец, узнав Мирослава, вытянулся по стойке «смирно» и, пробежав глазами по пропуску, который Видун всегда носил с собой, махнул рукой — проезжай. Ему, в отличие от многих, было позволено посещать личные владения государя в любое время дня и ночи. Алексей настоял на этом после того, как Мирослав предсказал рождение двойни. «Ты всегда можешь прийти ко мне, — сказал он тогда. — С любым сном. С любой тревогой».

И вот теперь он ехал, сжимая руль до побелевших костяшек, и молился — тем самым старым духам, в которых когда-то верила его мать, и тому единому Богу, которого принёс в этот мир Алексей, — чтобы его видение оказалось ложным. Хотя сам знал: ложным оно не бывает.

Алексей встретил его в малой гостиной замка — небольшой, уютной комнате, выходившей окнами во внутренний сад. Он был ещё в домашнем халате, и на столике перед ним стояла чашка остывшего кофе. Государь, судя по всему, не спал уже несколько часов — под глазами залегли тени, а на лбу пролегла та самая складка, которая появлялась только в моменты сильного напряжения. Он работал над какими-то бумагами, но, увидев Мирослава на пороге, сразу отложил их.

— Что случилось? — спросил он, поднимаясь навстречу.

Мирослав, не зная, куда деть руки, сжал их в замок и, запинаясь, произнёс:

— Государь, я... у меня был сон. Не обычный. Я должен рассказать вам. Немедленно.

Алексей жестом указал на кресло напротив и сел сам, подавшись вперёд и опершись локтями о колени. Его лицо, только что выражавшее усталую сосредоточенность, теперь стало напряжённым, как струна.

— Говори. Я слушаю.

И Мирослав заговорил. Он рассказал всё — о саде, о солнце, о яблонях, которые уже начали плодоносить, о гнедой кобыле с белой звёздочкой на лбу, которую он никогда не видел, но которую, он знал, Алексей уже собирался подарить жене. О смехе Элинор, таком счастливом и беззаботном. И о павлине, который выскочил из кустов и испугал лошадь. О падении, страшном, нелепом, неожиданном. О том, как она лежала на траве, раскинув руки, и не шевелилась.

Алексей слушал, и его лицо, обычно спокойное и сосредоточенное, постепенно становилось бледным, как полотно. Он не перебивал, не задавал вопросов — только сжимал пальцами край стола, и его костяшки побелели, а на скулах заходили желваки. Он дышал — медленно, тяжело, словно каждое слово Мирослава падало ему на грудь свинцовым грузом.

Когда Видун закончил, в гостиной повисла долгая, тяжёлая тишина. Слышно было только, как за окном, в саду, щебечут птицы, да где-то далеко, на кухне, переговариваются слуги. Потом Алексей медленно, словно преодолевая сопротивление, произнёс:

— Ты уверен? Это был именно... именно такой сон? Не просто кошмар, а видение?

— Я различаю их, государь, — тихо ответил Мирослав, и его голос дрогнул. — Это было видение. Яркое, чёткое, как наяву. Я видел её лицо, её улыбку... и потом — падение. И кровь. Я никогда не ошибаюсь в таких снах. Никогда.

Алексей закрыл глаза. Он думал о том, что Элинор в последние дни, оправившись после родов, стала всё чаще говорить о верховой езде. Она скучала по прогулкам, по ветру в лицо, по тому чувству свободы, которое дарила ей скачка. И он, Алексей, уже подумывал о том, чтобы подарить ей молодую, спокойную кобылу. Гнедую, с белой звёздочкой на лбу. Именно такую, как в видении. Именно такую.

Он открыл глаза. Поднялся — резко, едва не опрокинув столик с кофе, — подошёл к окну и, опершись руками о подоконник, долго смотрел на просыпающийся город. Потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Спасибо, Мирослав. Ты, возможно, спас её жизнь.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — отрывисто, словно отдавая приказы на поле боя:

— Отныне и навсегда. Ни одна лошадь не приблизится к государыне. Ни одна собака выше полуметра в холке не будет допущена в Государев квартал. Все павлины из сада — в вольеры. Я не допущу, чтобы какая-то случайность... какая-то проклятая птица...

Он запнулся и замолчал. Потом повернулся к Мирославу и, глядя ему прямо в глаза, произнёс уже тише:

— Ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Я... — он осёкся, не в силах подобрать слова. — Иди. И спасибо тебе.

Мирослав поднялся и, поклонившись, вышел из гостиной. Он шёл по коридору, и ноги его подкашивались. Только сейчас, когда всё было сказано, он осознал, какая тяжесть лежала на его плечах. Тяжесть ответственности за жизнь — не просто жизнь, а жизнь той, кого любил государь. И он справился. Он передал видение. Теперь дело было за Алексеем.

Дверь за Мирославом закрылась почти беззвучно, но Алексею показалось, что этот мягкий щелчок прогремел, как удар грома. Он остался один. Один в тишине, которая теперь, после всего услышанного, казалась не уютной, а давящей, как свинцовое одеяло. Он не двинулся с места. Стоял у окна, глядя на сад, и мысли его метались, словно вспугнутые птицы.

«Этого не может быть. Это просто сон. У каждого бывают кошмары. Мирослав — человек, он мог ошибиться...»

Он сам себя уговаривал, но в глубине души знал: Мирослав не ошибается. Никогда. Все его видения сбывались — те, о которых он рассказывал, и те, о которых умолчал. Двойня. Смерть Кассиана. Погода на весну. Всё сбывалось. И это тоже сбудется, если...

«Нет. Не сбудется. Потому что я не позволю».

Он медленно, словно во сне, опустился в кресло у камина. На столике рядом стояла чашка с остывшим кофе — слуги принесли ещё до прихода Мирослава, а он так и не притронулся к нему. Теперь он машинально взял чашку, поднёс к губам — и, почувствовав холод, поморщился, поставил обратно. Мысли текли медленно, вязко, как смола.

Гнедая кобыла. С белой звёздочкой на лбу. Именно такую он выбрал вчера, просматривая каталог конезавода в Приозёрном. Он ещё подумал: «Элинор понравится. Она любит гнедых». И никому — никому! — об этом не говорил. Даже Архипу. Даже самой Элинор. Откуда Мирослав мог знать?

«Значит, это правда. Значит, это могло случиться. И случится, если я ничего не изменю».

Он поднялся и заходил по комнате. Шаги гулко отдавались в тишине. Три шага в одну сторону, три в другую. Он думал. Он анализировал. Он прокручивал в голове десятки сценариев, как привык делать перед любой битвой.

«Итак, угроза. Источник — лошадь. Убрать лошадей. Не только от Элинор — из всего квартала. Слишком много случайностей: собака залает, ребёнок выбежит, колёса загремят. Всё, что может испугать животное, — исключить».

Он остановился, потер переносицу.

«Павлин. Проклятый павлин. Он выскочил из кустов. Значит, вольеры. Всех — в вольеры. Не только павлинов — любую птицу, которая может напугать лошадь. Впрочем, если лошадей не будет...»

Он снова заходил, сцепив руки за спиной.

«Но ведь опасность — не только в лошадях. Электромобили. Они быстрые, бесшумные. Пешеход не всегда успевает заметить. Уже были аварии — в прошлом месяце на перекрёстке у рынка сбили старуху. Она выжила, но... Ограничить скорость. В центре — до сорока километров. Это разумно. Это защитит всех. Не только её».

Он произнёс эти слова вслух, сам того не заметив:

— Ограничить скорость... до сорока... это разумно...

Потом снова замолчал, глядя в одну точку. Мысли перескакивали с одной на другую, и каждая цеплялась за следующую, словно звенья одной цепи.

«Собаки. Крупные собаки могут испугать. Не только лошадь — ребёнка, женщину. Ввести регистрацию. Всех — на учёт. Хозяева должны отвечать за своих питомцев».

Он вспомнил, как в своём прежнем мире люди гуляли с собаками в намордниках, и эта картина показалась ему правильной.

«Велосипеды. Они безопаснее. Бесшумные, лёгкие. Если проложить дорожки... да, дорожки. По всему городу. Люди будут передвигаться на "Орленках". Это и быстрее, и чище, и безопаснее».

Он остановился у окна и долго смотрел на сад, где среди яблонь бродили павлины. Они были красивы, но теперь он видел в них угрозу. Не злую, не намеренную — но угрозу. Такую же, как трещина в мостовой, как незакреплённый камень на дороге, как случайность, которую нельзя предвидеть, но можно предотвратить.

— Я не допущу, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал твёрдо, как сталь. — Ни одной случайности. Ни одной.

Дверь за Мирославом закрылась с тихим, едва уловимым щелчком, но Алексею этот звук показался оглушительным, словно удар грома среди ясного неба. Тишина, наступившая после, была не обычной утренней тишиной, а какой-то вязкой, давящей, пропитанной тревогой. Она сгустилась в углах, повисла под потолком, заползла в лёгкие и мешала дышать.

Государь стоял у окна, не в силах оторвать взгляд от сада, залитого утренним солнцем. Там, среди яблонь, бродили павлины, сверкая сине-зелёным оперением. Ещё вчера они казались ему прекрасными, почти сказочными созданиями. Теперь же в каждом их движении, в каждом повороте головы чудилась скрытая угроза. Нелепая, иррациональная — но оттого не менее пугающая.

В висках стучало. Где-то глубоко внутри, под рёбрами, медленно сворачивалась ледяная пружина — тот самый страх, который он не испытывал уже много месяцев. С тех пор, как Элинор лежала на родильном ложе, а Ферапонт, вытирая руки полотенцем, хмуро произнёс: «Роды будут трудными. Двойня — это всегда риск». Тогда она справилась. Выдержала. Оказалась сильнее, чем он мог предположить.

Теперь угроза была иной. Она подкрадывалась не изнутри, не от слабости тела, а извне — случайная, нелепая, готовая обрушиться в любой момент. Лошадь. Птица. Камень на дороге. Любая мелочь, любой пустяк мог отнять у него ту, что была дороже собственной жизни.

Алексей заставил себя дышать. Медленно, размеренно. Вдох через нос — выдох через рот. Паника — плохой советчик, он знал это как никто другой. Пройдя через десятки битв и сотни совещаний, государь привык принимать решения быстро и хладнокровно. Но сейчас, в этой тихой комнате, он был не правителем огромной страны, а просто мужчиной, чьей жене угрожала опасность. Мужем. Отцом.

Он оторвался от окна, подошёл к креслу у камина и тяжело, словно на плечи легли все прожитые годы, опустился в него. Ноги вдруг стали ватными. Перед глазами всё ещё стояла картина из видения Мирослава: гнедая кобыла с белой звёздочкой на лбу — та самая, которую он уже выбрал в каталоге конезавода, — павлин, пулей вылетающий из кустов, и Элинор, летящая вниз. Падение. Удар. Кровь.

Он потёр переносицу, пытаясь отогнать наваждение, и негромко, почти шёпотом, позвал:

— Архип...

Секретарь возник на пороге почти мгновенно — должно быть, ждал за дверью, предчувствуя, что разговор с Видуном не останется без последствий. Он был, как всегда, безупречен: свежевыбритый, в строгом сером кафтане, с неизменным блокнотом во внутреннем кармане. Лишь лёгкая тень тревоги, промелькнувшая в его обычно невозмутимых глазах, выдавала беспокойство.

— Да, государь, чем могу быть полезен? — Архип чуть склонил голову, застыв в почтительном полупоклоне.

— Скажи на кухне, чтобы принесли горячий чай, — произнёс Алексей, и собственный голос показался ему чужим, слишком усталым. — С чем-нибудь сладким. Халвы, что ли. И покрепче заварите. Нет, постой.

Секретарь, уже направившийся было к двери, остановился и обернулся.

— Что-то ещё, государь?

Правитель помолчал, собираясь с мыслями. Потом жестом указал на гостевой стул — тот самый, с высокой резной спинкой, что стоял у камина напротив его кресла.

— Присядь, Архип. Разговор будет долгим.

Секретарь на мгновение замер. Подобные приглашения случались редко — Алексей предпочитал говорить с ним стоя, на ходу, между дел. А когда государь просил сесть, это означало одно: случилось нечто из ряда вон выходящее.

Архип не стал задавать лишних вопросов. Он прошёл через комнату — спокойно, размеренно, как и подобало человеку его положения, — одёрнул полы кафтана и опустился на краешек стула, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Его поза выражала предельное внимание и готовность слушать — слушать столько, сколько потребуется.

Алексей откинулся на спинку кресла и несколько мгновений молчал, глядя на огонь в камине. Потом заговорил.

Он рассказал всё. Без утайки, без попыток смягчить или приукрасить. О том, как на рассвете в его дверь постучал Мирослав — бледный, с трясущимися руками, — и попросил аудиенции. О том, как они прошли в эту самую гостиную, и Видун, запинаясь, пересказал свой сон. О яблоневом саде, залитом солнцем. О смеющейся Элинор. О гнедой кобыле с белой звёздочкой на лбу — той самой, которую он, Алексей, уже выбрал в каталоге и собирался подарить жене на следующей неделе. Ни одна живая душа не знала об этом — ни Архип, ни Марк, ни сама Элинор. И то, что Мирослав описал лошадь в точности, до последней отметины, означало только одно: видение было настоящим.

О павлине, выскочившем из кустов, правитель тоже рассказал. О том, как лошадь испугалась, встала на дыбы, а Элинор, не удержавшись, рухнула на землю. О том, как она лежала, раскинув руки, и не шевелилась.

В этом месте его голос дрогнул, и он замолчал, уставившись в одну точку. Архип не торопил. Он сидел всё так же прямо, не шевелясь, и только пальцы его, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались.

В этот момент дверь бесшумно приоткрылась, и слуги внесли поднос с чаем. Горячий заварник, две фарфоровые чашки, вазочка с халвой, нарезанные фрукты, свежий хлеб с маслом — всё расставили на низком столике у камина и так же бесшумно удалились. Алексей, почти не замечая их присутствия, машинально взял чашку, отпил глоток, заел кусочком халвы. Горячее питьё немного согрело его, но мысли всё ещё бурлили, перескакивая с одного на другое.

— Понимаешь, Архип, — произнёс он, глядя в чашку, — я уже выбрал эту лошадь. Я уже видел, как Элинор садится на неё. Как она смеётся, как гладит её по гриве. Я представлял это себе. И теперь... теперь я не могу отделаться от мысли, что сам, своими руками, чуть не толкнул её навстречу смерти.

— Государь, — тихо произнёс Архип, — вы не могли знать.

— Конечно, не мог. Но от этого не легче.

Он замолчал, глядя на огонь. Потом продолжил — уже спокойнее, словно выговорившись, сбросил с плеч часть груза.

— Я боюсь, Архип. Не за себя. За неё. За детей. Я построил всё это, — он обвёл рукой комнату, но жест этот охватывал гораздо большее: весь Светлоград, всё государство, всё, что он создал за эти годы, — ради неё. Ради них. И мысль о том, что какая-то случайность, какая-то проклятая птица может всё разрушить... это сводит меня с ума.

Секретарь слушал. Не перебивая, не давая советов, не пытаясь утешить пустыми словами. Он был, пожалуй, единственным человеком, с кем государь мог говорить вот так — не как правитель с подданным, а как человек с человеком. За годы службы Архип стал кем-то вроде духовника — тем, кому можно открыть душу, не опасаясь осуждения. Он просто слушал. И от этого становилось легче.

Когда Алексей наконец замолчал, в комнате повисла тишина. Но теперь она была другой — не давящей, а опустошённой, словно после грозы.

— Спасибо, Архип, — произнёс государь, отставляя чашку. — Мне нужно было это сказать.

— Я понимаю, государь, — тихо ответил секретарь. — И готов помочь всем, чем смогу.

Алексей глубоко вздохнул, выпрямился в кресле, расправил плечи. И вдруг стал прежним — собранным, сосредоточенным, холодным.

— Тогда слушай. Нужно подготовить несколько указов. И выполнить их с максимальной оперативностью. Записывай.

Архип уже держал в руке неизменный блокнот и карандаш. Он кивнул, готовый писать.

Алексей глубоко вздохнул, выпрямился в кресле, расправил плечи. И вдруг стал прежним — собранным, сосредоточенным, холодным. Глаза, только что затуманенные тревогой, обрели знакомый стальной блеск. Он снова был государем.

— Тогда слушай, Архип. Нужно подготовить несколько указов. И выполнить их с максимальной оперативностью. Ты готов?

— Всегда готов, государь, — секретарь уже держал в руке неизменный блокнот и остро отточенный карандаш. Он сидел всё на том же гостевом стуле, выпрямив спину и подавшись чуть вперёд, чтобы не пропустить ни слова. — Я весь внимание.

— Первое. И самое важное. — Правитель поднялся, подошёл к карте города, висевшей на стене, и упёрся в неё пальцем. — В кратчайшие сроки проложить велосипедные дорожки по всем улицам Светлограда. В особенности — в Государевом квартале и прилегающих районах. Люди должны передвигаться или пешим ходом, или на «Орлёнках». Это и быстрее, и чище, и безопаснее.

— Позвольте уточнить, государь, — Архип поднял глаза от блокнота. — Дорожки только в центре или по всему городу?

— По всему. Но начать с центра. Государев квартал, административные улицы, рынок, подходы к Каменной Палате. Остальное — по мере готовности.

— Записал.

— Второе. Ограничить скорость всего транспорта в черте города до сорока километров в час. Электромобили, «Москвичи», «Ласточки» — все. Никаких исключений.

Архип застрочил карандашом, но уже через секунду снова поднял глаза:

— Государь, это касается и служебных машин? Министерства обороны, например?

— Всех, — отрезал государь. — Марк, если захочет погонять, пусть делает это за городом. В городе — сорок. Никаких исключений.

— Записал.

— Третье. — Алексей на мгновение задумался, постукивая пальцами по столу. — В радиусе пяти километров от Государева квартала установить полный запрет на любой гужевой транспорт. Ни одной лошади. Ни одной телеги. Ни одной кареты. Вообще ничего, что движется на конной тяге.

Секретарь перестал писать и поднял голову. Его лицо, обычно невозмутимое, на сей раз отразило лёгкое замешательство.

— Государь, осмелюсь заметить: это вызовет серьёзное недовольство. Многие купцы до сих пор пользуются гужевым транспортом для перевозки товаров. И разносчики, и молочники...

— Знаю, — кивнул Алексей. — Поэтому одновременно с запретом мы объявим о субсидиях на покупку электрокаров для торговцев. Те, кто заменит лошадь на «Ласточку», или на «Москвич»» получат компенсацию из казны. Златомир поворчит, но деньги найдутся. Жизнь государыни важнее.

Архип кивнул и снова застрочил в блокноте.

— Четвёртое. Домашние животные. А именно — собаки. Все особи выше полуметра в холке подлежат обязательной регистрации. В той же пятикилометровой зоне — полный запрет на их выгул без намордника и поводка. Чтобы ни одной блохастой твари я не видел на улицах без присмотра.

— Это тоже вызовет сопротивление, государь. Многие держат собак для охраны...

— Пусть охраняют свои дворы, — перебил правитель. — На улицах же — только в намордниках и на поводке. И пусть хозяева отвечают за своих питомцев головой. Если пёс кого-то покусает, штраф — в тройном размере. А если, не дай Бог, напугает государыню или детей...

Он не закончил фразу, но Архип и так всё понял.

— Записал, государь.

— Пятое, — произнёс государь, и его палец упёрся в карту, где были отмечены строящиеся кварталы. — Все строительные площадки в черте города. Отныне и впредь — никаких открытых котлованов, никаких штабелей брёвен у самой дороги, никаких незакреплённых лесов. Всё должно быть огорожено сплошным забором. И не верёвкой с тряпками, а добротным, в человеческий рост. Чтобы ни один ребёнок, ни одна собака, ни один зазевавшийся прохожий не провалился в яму и не попал под колесо телеги, объезжающей стройку.

Он на мгновение замолчал, и в его глазах мелькнула тень — воспоминание о чём-то далёком, что Архип не мог разделить. Потом государь добавил уже тише:

— Я видел... вернее, слышал о городах, где люди гибли на стройках. Не из-за злого умысла — из-за беспечности. Здесь этого не будет. За жизнь каждого рабочего и каждого прохожего ответит прораб. Штрафы за нарушение — тройные. Повторное — отзыв лицензии.

Архип, строчивший в блокноте, поднял глаза:

— Государь, это потребует дополнительных расходов от строительных артелей. Они будут недовольны.

— Знаю, — кивнул правитель. — Но безопасность не бывает дешёвой. Зато представь: город станет чище, организованнее. Никто не будет спотыкаться о груды мусора. Это не только защита, это ещё и порядок.

Он помолчал и добавил:

— Пиши дальше. Шестое. На всех перекрёстках в центре установить дополнительные фонари. Освещение должно быть таким, чтобы ночью было видно, как днём. Любая яма, любой камень на дороге должны быть видны за двадцать метров. Городскому совету — подготовить план в недельный срок. Деньги выделить из резервного фонда.

— Седьмое. Пешеходные переходы. Разметка, указатели, и пусть штрафуют тех, кто переходит улицу где попало. Это и дисциплину поднимет, и безопасность повысит.

Архип дописал и поднял глаза:

— Государь, вы сказали «седьмое». Я не ослышался?

— Не ослышался. Я долго думал. И решил: полумер здесь недостаточно. Либо мы делаем всё, либо всё это бессмысленно. — Он потёр переносицу и продолжил:

— Восьмое. Запретить уличным торговцам ставить лотки ближе чем в трёх метрах от проезжей части. Пусть освободят тротуары. Пешеход не должен лавировать между ящиками с рыбой и корзинами с яблоками. Это создаёт давку, а в давке люди падают. И попадают под колёса.

— Записал.

— Девятое. Всем владельцам электромобилей — обязательный техосмотр раз в полгода. Тормоза, фары, гудки. Машина должна быть исправна. Если нет — штраф. И конфискация, пока не починит.

— Десятое, — государь выдохнул и, чуть помедлив, добавил: — Ввести обязательные курсы вождения. Пусть каждый, кто садится за руль, сдаёт экзамен. Правила дорожного движения знать должны все. Не хочу, чтобы какой-нибудь лихач сбил человека на переходе.

Он замолчал. В комнате повисла пауза. Архип, закончив писать, перечитал написанное и аккуратно промокнул чернила.

— Это всё, государь?

Алексей подошёл к окну и долго смотрел на сад, где среди яблонь всё ещё бродили павлины.

— Пока всё, — ответил он. — Но если я вспомню что-то ещё — ты будешь первым, кто об этом узнает. Иди. И пусть указы будут готовы к полудню.

— Слушаюсь, государь. — Архип поднялся со стула, поправил кафтан и, пятясь, направился к двери. У самого порога он на мгновение задержался. — Государь...

— Да?

Архип на мгновение замер у двери, словно раздумывая, стоит ли произносить то, что вертелось у него на языке. Он не был человеком, склонным к долгим речам или излиянию чувств. Но за годы службы он видел правителя в разные моменты: в ярости и в усталости, в решимости и в сомнениях. И сейчас, глядя на его прямую, но какую-то надломленную спину, секретарь вдруг ощутил то, что ощущал крайне редко, — потребность сказать что-то сверх протокола.

— Я просто хотел... — он запнулся, подбирая слова, и продолжил уже тише, почти буднично, без пафоса и подобострастия: — Спасибо, что поделились. Я понимаю, что это было непросто. И я... я сделаю всё, чтобы эти указы были исполнены. Быстро и в точности.

Алексей, не оборачиваясь, чуть кивнул. Архип, сочтя разговор оконченным, бесшумно вышел, притворив за собой дверь. В комнате снова стало тихо. Только угли в камине чуть слышно потрескивали, догорая.

Правитель остался один. Он постоял ещё немного у окна, глядя, как садовник внизу, получив, видимо, какой-то срочный приказ, начинает сгонять павлинов к новым вольерам. Птицы, недовольные, хлопали крыльями и что-то пронзительно кричали. Затем государь подошёл к камину, где ещё теплились угли, и долго смотрел на угасающее пламя.

Глава 18.

Веринград встретил князя Олега запахом летних цветов, старого камня и какой-то непонятной тревоги. Он не был здесь больше года — с тех самых пор, как был схвачен людьми Алексея и помещён в собственном поместье под домашний арест. Электрокар, выделенный ему Лукой, мягко затормозил у ворот города. Бронислав, неизменный водитель и, как подозревал Олег, соглядатай, обернулся и произнёс:

— Прибыли, ваша светлость. Веринград. Вам куда теперь?

Олег на мгновение задумался. Он помнил этот город другим — мрачным, грязным, пропитанным страхом и безысходностью. Но сейчас, выглянув в окно, он увидел нечто иное. Вдоль улицы, уходившей от ворот к центру, горели электрические фонари — те самые, что он видел в Светлограде. Мостовая, раньше разбитая и ухабистая, была заново вымощена ровным камнем. На перекрёстке, где когда-то висела покосившаяся вывеска старой меняльной лавки, теперь красовался новенький указатель: «Площадь Семи Башен — прямо. Дворцовая площадь — направо. Рыночная площадь — налево».

— Я хочу пройтись, — неожиданно для самого себя произнёс он. — Остановите где-нибудь здесь. Дальше я пешком.

Бронислав чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Он припарковал электрокар у обочины и, выйдя, открыл дверцу для князя.

— Если что-то понадобится — я рядом.

— Спасибо, — кивнул Олег и, поправив плащ, зашагал по улице.

Он шёл медленно, смакуя каждый шаг. Свобода. Вот что это было. Не та свобода, которую он получил по указу об амнистии, подписанному Алексеем, а простая, человеческая свобода — идти по улице, вдыхать воздух, смотреть по сторонам и не бояться, что тебя схватят. Он забыл, каково это. Забыл за долгие месяцы заточения.

Улица, по которой он шёл, называлась Серебряной — когда-то здесь селились ювелиры и менялы. Теперь от прежних лавок осталось лишь несколько, но зато появились новые: булочная, из которой доносился запах свежей сдобы, мастерская по ремонту электроприборов (Олег с удивлением прочитал вывеску: «Чиним всё, что горит и не горит. Спросить мастера Гаврилу»), и даже небольшой книжный магазинчик, в витрине которого были выставлены томики в кожаных переплётах.

Он остановился у витрины и заглянул внутрь. На полках стояли книги — не рукописные фолианты, а печатные, из типографии Светлограда. Олег узнал несколько названий: «Основы электричества», «История Светлой Руси», «Лекарственные травы и их применение». Рядом, на отдельной полке, красовались томики поэзии и романы — то, что в прежние времена было доступно лишь избранным, теперь продавалось в обычной лавке.

Он покачал головой и двинулся дальше. Мимо него проходили люди — обычные горожане, спешащие по своим делам. Они не узнавали его. Не кланялись, не расступались в страхе. Просто проходили мимо, иногда кивая — вежливо, но без подобострастия. И это было... приятно. Странно, но приятно.

Дворцовая площадь встретила его шумом и гомоном. Когда-то здесь высился мрачный дворец Кассиана, окружённый угрюмой стражей. Теперь дворец стоял на прежнем месте, но его фасад был обновлён: исчезли трещины, появились новые окна, а над главным входом развевался флаг наместничества — тот самый тёмно-синий стяг с золотым орлом. Рядом с ним, на отдельном флагштоке, реяло синее полотнище Светлой Руси — меч и шестерня на серебряном поле.

Площадь перед дворцом, раньше пустовавшая, теперь была заполнена народом. Здесь раскинулся рынок — не стихийный, как раньше, а упорядоченный, с ровными рядами прилавков и навесами от солнца. Торговцы предлагали всё, что только можно вообразить: свежие овощи из теплиц, ткани, привезённые из Светлограда, инструменты, посуду. Где-то в углу площади расположился уличный музыкант — молодой парень с гитарой, — и вокруг него собралась небольшая толпа. Он играл что-то весёлое, ритмичное, и люди прихлопывали в ладоши.

Князь свернул с Дворцовой площади в боковую улочку, где раньше, насколько Олег помнил, располагались лишь обшарпанные лавки старьёвщиков да пара сомнительных заведений. Теперь же здесь царила совсем иная атмосфера. Вдоль улицы тянулись аккуратные вывески: «Булочная мастера Корнея», «Кофейня „Утренний луч“», «Ресторан „Золотой фазан“». Мужчина читал эти названия и невольно улыбался. Ресторан. Кофейня. Эти слова ещё год назад были неизвестны никому за пределами Светлограда. Теперь же они стали частью повседневной жизни Веринградцев.

Олег остановился у одного из заведений, над которым красовалась вывеска с изображением ножниц и бритвы: «Цирюльня господина Филина. Стрижка, бритьё, горячие компрессы». Князь провёл рукой по своей отросшей, месячной бороде и решительно толкнул дверь.

Внутри было светло и чисто — такой чистоты Олег не встречал даже в лучших покоях своего бывшего замка. Пахло мылом, мятой и чем-то ещё — тонким, едва уловимым ароматом, отдалённо напоминавшим лаванду, но более свежим, почти морозным. Вдоль стены стояли два кресла с откидывающимися спинками, обитых тёмной кожей, а перед ними, на столике, были аккуратно разложены бритвы с костяными рукоятями, блестящие ножницы, расчёски и баночки с кремами, от которых и исходил этот приятный запах.

Но главное, что заставило князя на мгновение замереть на пороге, было зеркало. Огромное, в полный рост, в тяжёлой резной раме из тёмного дерева, оно висело на стене, отражая весь зал. Зеркало. Ещё вчера — нет, ещё год назад, до всех этих потрясений, — подобную роскошь даже короли не всегда могли себе позволить. Каждый такой предмет обходился казне в десятки тысяч золотых, потому что требовал труда лучших мастеров-стеклодувов и шлифовщиков, а удачные экземпляры, без пузырей и искажений, были наперечёт. Их везли из-за морей, укрывали бархатом, передавали по наследству. А здесь это чудо висело на стене обычной цирюльни, и притом качество его было таким, что Олег, приблизившись, невольно затаил дыхание: его собственное отражение смотрело на него с такой чёткостью, какой не могло похвастаться даже то зеркало, что стояло в его личной гардеробной в старом замке.

Впрочем, Олег успел уже понять, что удивляться подобным переменам в жизни горожан лучше не стоит. Свет без огня, самодвижущиеся повозки, горячая вода из трубы — чудеса здесь стали обыденностью. Поэтому он не подал виду, лишь чуть задержал дыхание и, поправив воротник, прошёл в направлении кресла, стараясь выглядеть так, будто всю жизнь брился перед зеркалами за десятки тысяч золотых.

— Прошу, господин! — раздался приветливый голос, и из-за ширмы вышел человек. Он был невысок, круглолиц, с аккуратно подстриженными усиками и живыми, умными глазами. Одет незнакомец был в чистый белый фартук поверх простой, но опрятной рубахи. — Давненько вы не захаживали к цирюльникам, осмелюсь заметить. Присаживайтесь, мигом приведём вас в порядок.

Посетитель опустился в кресло и откинулся на спинку. Цирюльник, представившийся господином Филином, ловко накинул ему на плечи простыню и принялся за работу. Его руки двигались быстро и уверенно, и вскоре князь почувствовал, как напряжение, копившееся в нём последние дни, начинает понемногу отступать.

— Вы, я вижу, приезжий? — поинтересовался Филин, смачивая Олегу бороду горячим компрессом. — Хотя постойте... ваше лицо мне знакомо. Не вы ли князь Олег? Тот самый, что... ну, простите, если ошибаюсь.

— Тот самый, — усмехнулся Олег. — Только не пугайтесь. Я больше не кусаюсь.

— Да я и не пугаюсь, — добродушно ответил цирюльник. — Мы тут, знаете ли, за последнее время такого навидались, что никакие князья нам не страшны. Вон, месяц назад сам наместник заходил — вот уж кто внушает трепет! А вы — что ж, вы человек известный и я очень рад что именно ко мне зашли. Я вас быстро приведу в порядок..

— За это благодарствую, — задумчиво повторил бывший узник. Любезный чего же ещё вы наведались в столице?

— Да, как сказать, — Филин вздохнул и, взяв бритву, начал осторожно снимать щетину со щеки клиента. — В целом что не день то зрелища.. Свет появился, вода горячая, улицы замостили. Лавки новые открываются — вон, на соседней улице пекарня заработала, там такие булочки пекут, что за аромат на многие километры расходится. Кофейня открылась — туда молодёжь по вечерам ходит, музыку слушают. Ресторан «Золотой фазан» — это вообще для господ, там такие ужины подают, что наш брат только облизывается. Но и нам, простым, есть где разгуляться. А с другой стороны... — он понизил голос и наклонился ближе, — тревожно, ваша светлость. Очень тревожно.

— Война? — спросил Олег.

—Она самая, — кивнул цирюльник. — Говорят, три королевства на нас ополчились. Эльдар, Бейран и этот, северный, Олаф. Стоят лагерем у Перекрёстка, армию собирают. Если двинутся на Веринград... — он осёкся и провёл бритвой особенно осторожно. — Многие боятся, ваша светлость. Но и надеются. На государя Алексея. Если он вступится — мы выстоим. А если нет... — он развёл руками.

— Выстоите, — неожиданно для самого себя произнёс князь. — Алексей не бросает своих.

— Дай-то Бог, — Филин перекрестился. — Мы и сами, знаете ли, не сидим сложа руки. Я, например, после работы на полигон хожу. Там военные тренировки проводят для всех желающих. Учат обращаться с новомодным оружием — «Громовержцами» этими. Я, конечно, не воин, но если что — хоть как-то смогу защитить семью.

— Вы? — амнистированный гость удивлённо приподнял бровь. — Цирюльник — и с «Громовержцем»?

— А что такого? — Филин даже немного обиделся. — Я, может, и цирюльник, но родину люблю не меньше других. И жена моя тоже на курсы медсестёр записалась. Вдруг пригодится. Сейчас, знаете ли, времена такие: каждый должен быть готов.

Олег замолчал. Князь смотрел на этого простого человека, который днём брил бороды, а вечером учился стрелять из винтовки, и думал о том, что Светлая Русь — или теперь уже федерация, — пожалуй, и впрямь стала чем-то большим, чем просто государством. Она стала идеей. Идеей, за которую люди готовы сражаться.

— А ещё, — продолжал Филин, снова переходя на более весёлый тон, — у нас тут банк открылся. Первый в истории королевства! Вы не поверите, ваша светлость: я взял у них деньги под небольшой процент, расширил дело. Теперь у меня два кресла, а скоро будет третье. И ученика взял. Банк — это, конечно, зверь непонятный, но если с умом — полезный.

Олег нахмурился, пытаясь осмыслить услышанное. Банк? Слово было совершенно незнакомым — ни в одном из языков, которые он знал, не встречалось ничего подобного.

— Постой, — перебил он цирюльника, чуть приподняв руку. — Банк? Это что за зверь такой? Ты говоришь, взял у них деньги. У кого — у них? И почему они тебе их дали? Просто так, что ли?

Филин добродушно усмехнулся. Видно было, что этот вопрос ему задают не впервые и он уже привык объяснять очевидное.

— Да нет, ваша светлость, не просто так. Банк — это такое заведение, где хранят деньги. Ну, как сундук, только большой и общий. Люди туда свои сбережения несут, а банк эти деньги другим людям даёт в долг. Под процент. Я, значит, допустим взял у них сто монет, а через год должен буду вернуть сто десять. Или сто двадцать — смотря какой уговор. Зато на эти деньги я себе второе кресло уже купил, инструмент новый, ученику жалованье плачу с этих же денег. Клиентов теперь вдвое больше, так что я и долг смогу вернуть, и сам в накладе не останусь. — Он подмигнул князю. — Хитро придумано, а? Я сам сперва не верил в подобную возможность, а теперь вот вижу — одни плюсы от этого банка

Олег медленно покачал головой. В его прежней жизни деньги хранили в казне. А казну в подвалах, под охраной стражников. А здесь — отдавали чужим людям, которые потом раздавали их кому-то ещё, да ещё и брали за это плату. Это было так же странно, как электрический свет или самодвижущиеся повозки. Но, кажется, и этому лучше не удивляться.

— Удивительно, — только и произнёс он.

— И не говорите ваша светлость, — согласился цирюльник. — Но, как я уже сказал, жизнь-то хороша. Как никогда хороша. Только бы война не испортила.

Мастер закончил работу, протёр лицо Олега горячим полотенцем и отступил, любуясь результатом.

— Готово. Взгляните в зеркало. Совсем другое дело.

Князь посмотрел на своё отражение. Из зеркала на него глядел человек, которого он не видел давно. Гладко выбритый, с аккуратно подстриженными волосами, Олег выглядел моложе, спокойнее. Почти счастливым.

— Спасибо, — произнёс он, протягивая Филину серебряную монету. — За бритьё. И за разговор.

— Вам спасибо, ваша светлость, — цирюльник поклонился. — Заходите ещё. И... берегите себя. Времена нынче тревожные.

— Я знаю, — ответил бывший пленник, выходя на улицу. — Я знаю.

Мужчина остановился на пороге и глубоко вдохнул. Вечерний воздух был напоён запахами свежей выпечки, цветов и близкой грозы.

Он зашагал по улице, не торопясь, позволяя себе просто идти и ни о чём не думать. Но мысли, как это часто бывает, не слушались. Вспомнился цирюльник, его слова о том, что он ходит на полигон учиться стрелять. Олег попытался представить Филина с «Громовержцем» в руках и невольно усмехнулся. Потом мысли перескочили на другое: на то, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он, князь, повелевал тысячами, а этот цирюльник был никем. Теперь же всё перевернулось. И, кажется, Филин был счастливее его. По-настоящему счастливее.

Ноги сами вынесли Олега к вывеске «Кофейня „Утренний луч“». Та самая, о которой упоминал цирюльник. Князь остановился, разглядывая аккуратные буквы. В прежние времена он прошёл бы мимо. Но сегодня, сейчас, ему вдруг захотелось тепла. Простого человеческого тепла. Он толкнул дверь и вошёл.

Внутри было светло и малолюдно. За стойкой, вытирая чашки, стояла миловидная девушка в белом переднике. За одним из столиков, у окна, сидел пожилой господин с газетой и чашкой дымящегося напитка. Больше никого.

— Добрый вечер, господин, — приветливо произнесла девушка, заметив вошедшего. — Присаживайтесь, где пожелаете. Что подать?

Олег выбрал столик в углу, у небольшого окна, выходившего во внутренний двор. Там, среди кустов жасмина, стояла простая деревянная скамейка, и на ней, обнявшись, сидела молодая пара. Князь отвёл глаза.

— Кофе, — произнёс он. — Чёрный. И что-нибудь к нему.

— Могу предложить наши булочки с корицей, — улыбнулась девушка. — Их печёт хозяйка, госпожа Марта. Поверьте, таких вы нигде больше не попробуете.

— Несите, — кивнул Олег.

Ожидая заказ, он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Тишина, уют, запах кофе — всё это успокаивало. Мужчина думал о том, что редко позволял себе такие минуты. Вся его прежняя жизнь была гонкой: за властью, за влиянием, за богатством. Он никогда не останавливался, чтобы просто посидеть в кофейне, выпить чашку горячего напитка и посмотреть на закат. А теперь, когда всё это потеряно, такие минуты стали для него настоящей роскошью. Странно. Раньше роскошью были золото, земли, власть. Теперь — покой.

Девушка принесла кофе и тарелку с булочками. От них исходил тёплый, пряный аромат. Князь отпил глоток, и вкус — горьковатый, глубокий, — разлился по телу. Он отломил кусочек булочки, положил в рот. Корица, ваниль, что-то ещё — всё это было так просто и так прекрасно, что на мгновение он забыл обо всём.

Но мысли, против его воли, потекли в прошлое.

Как же он промотал свою жизнь. Эту фразу он повторял себе много раз, и каждый раз она отзывалась в душе глухой, ноющей болью. Промотал, как последний дурак, промотал за карточным столом интриг и амбиций. Он думал, что власть — это цель. Что ради неё можно пожертвовать всем: честью, совестью, любовью. И вот — он сидит в тихой кофейне, один, никому не нужный, и понимает: всё было зря.

Он вспомнил Мариам. Вспомнил, как она стояла перед ним на коленях в том самом поместье, когда он был ещё пленником. «Я прощаю вас», — сказала она тогда. И в её глазах он увидел то, чего не видел никогда раньше. Не ненависть. Не презрение. А что-то другое. Что-то, что он не мог понять тогда и до сих пор не понимал.

А потом мысли потекли дальше. К другой женщине.

Агафья.

Это имя всплыло в памяти само собой, и князь вздрогнул, словно от удара. Он не позволял себе думать о ней. Не позволял уже много месяцев. Но сейчас, в тишине и покое, образ этой женщины сам собой возник перед глазами.

Он помнил её глаза. Серые, глубокие, с лёгкой искоркой, которая появлялась, когда она смеялась. Помнил, как она смотрела на него — не с подобострастием, как другие, а с каким-то странным, непонятным ему пониманием. Она словно видела его насквозь. Видела всё, что он скрывал за маской надменного князя. И не отворачивалась.

А потом она исчезла. Сбежала, когда всё рухнуло. Он долго злился на неё. Считал предательницей. Но теперь, оглядываясь назад, он понимал: она была права. Права, что ушла. Потому что оставаться с ним — значило погибнуть вместе с ним. Она выбрала жизнь. И он не мог её за это винить.

Но где она теперь? Что с ней сталось? Жива ли? Эти вопросы, которые он гнал от себя долгие месяцы, теперь вернулись и жгли его изнутри. Он не знал ответов. И от этого на душе становилось ещё горше.

Олег сделал ещё глоток кофе, но напиток уже не казался таким вкусным. Булочка лежала на тарелке нетронутой. Мужчина смотрел в окно, на молодую пару, которая всё так же сидела на скамейке, и думал о том, что у него никогда не было такого. Простого, тихого счастья. Была только гонка. Только власть. Только пустота.

Он оставил на столе монету, поднялся и, не глядя по сторонам, вышел на улицу. Вечерняя гроза, которая собиралась весь день, наконец разразилась. Первые капли дождя упали на мостовую, когда князь ещё стоял на пороге кофейни, раздумывая, куда направиться дальше. Гроза, собиравшаяся весь день, наконец прорвалась, и через минуту сплошная стена воды обрушилась на город. Олег поднял воротник плаща, но это мало помогало: косые струи хлестали по лицу, заливаясь за шиворот. Он выругался сквозь зубы и быстрым шагом направился туда, где, как он помнил, Бронислав оставил электрокар.

Машина стояла в небольшом переулке, в стороне от площади, укрытая от дождя кроной старого дуба. Водитель, завидев князя, торопливо выбрался наружу и распахнул дверцу салона.

— Ваша светлость, промокнете же! — воскликнул он, почти силком усаживая Олега на заднее сиденье. — Я уж думал, вы заночуете в этой кофейне.

— Я тоже так думал, — усмехнулся пассажир, стряхивая с плаща воду. — Но нет. Везите в «Постоялый двор купца Гаврилы», —

— Только его переименовали давно- произнес водитель выруливая на мостовую. Теперь это «Гранд-отель Веринград». Звучит, правда?

— Звучит как что-то, что придумали в Светлограде, — заметил Олег.

— Так и есть, — кивнул водитель. — Государь считает, что «постоялый двор» звучит слишком просто. А «гостиница» или «отель» — это для приличных господ. Людям нравится.

Олег ничего не ответил. Он смотрел в окно, на размытые дождём улицы, на фонари, которые только-только начинали зажигаться в сгущающихся сумерках, и думал о своём.

Машина мягко затормозила у входа в гостиницу. Бронислав заглушил двигатель и обернулся.

— Приехали, ваша светлость. Вам помочь?

— Нет, спасибо, — Олег выбрался из салона и, уже стоя под козырьком, добавил: — Вы свободны. До завтра я никуда не поеду.

Водитель кивнул и, пожелав спокойной ночи, укатил в темноту. А князь остался стоять у входа, глядя на дверь. Почему-то ему не хотелось входить. Что-то удерживало его здесь, под этим козырьком, где дождь не доставал, но и тепла не было.

Он думал о том, что всего год назад не раздумывая вошёл бы в любое здание как хозяин. А теперь он стоял и не решался. Почему? Может, потому что там, внутри, его ждала пустота. Пустой номер. Пустая постель. Пустая жизнь.

Он подумал об Агафье. О том, где она сейчас. О том, вспоминает ли она его. О том, смог бы он, если бы встретил её сейчас, сказать ей всё, что не сказал тогда. Или просто промолчал бы, как молчал всегда.

Дождь усилился, и холодные брызги долетели до его лица. Олег поёжился, но не двинулся с места. Он смотрел на тёмную улицу, на огни фонарей, расплывающиеся в дождевой пелене, и думал о том, что жизнь — странная штука. Можно прожить её, думая, что ты всё делаешь правильно. А потом, в один момент, понять, что всё было не так. И исправить уже ничего нельзя. Или можно?

Он не знал ответа. Но в глубине души, под слоем страха и сомнений, что-то теплилось. Что-то, что мешало ему окончательно сдаться. Может быть, это была та самая робкая, хрупкая надежда, которую он впервые почувствовал сегодня в кофейне. Может быть — что-то ещё. Но он стоял и смотрел на дождь, и впервые за долгое время не чувствовал себя сломленным.

Наконец, глубоко вздохнув, он толкнул дверь и вошёл в вестибюль. Там было светло и пусто. За стойкой дремал портье. Князь, не будя его, поднялся по лестнице на второй этаж и отпер дверь своего номера.

В комнате было тихо. Окно выходило во внутренний двор, и дождь барабанил по стеклу, создавая ту особую, убаюкивающую атмосферу, которая бывает только в такие вечера. Олег скинул мокрый плащ, опустился на стул и долго сидел, глядя в темноту. Завтра будет новый день. И, возможно, он принесёт ответы. А пока — тишина, дождь и одиночество. Единственные его спутники в этой новой, непривычной жизни.

Ночь за окном шумела дождём, и в этом шуме Олег почти не расслышал стук. Три коротких, один длинный — условный сигнал. Он вздрогнул, поднялся со стула и, поколебавшись мгновение, отпер засов.

Дверь отворилась. На пороге стоял Хьялмар. Он был в том же тёмном плаще, что и в прошлую встречу, и его лицо, освещённое тусклым светом лампы из коридора, не выражало никаких эмоций. Только в глубине светлых, холодных глаз пряталось что-то, похожее на раздражение.

— Добрый вечер, князь, — произнёс он, переступая порог и плотно закрывая за собой дверь. — Рад видеть вас в добром здравии. Хотя, признаюсь, ожидал, что вы будете действовать быстрее.

Олег отступил на шаг и жестом указал на стул.

— Присаживайтесь. Я не ждал вас так скоро.

— Я и сам не планировал, — Хьялмар опустился на предложенное место и, достав из-под плаща объёмный кожаный саквояж, поставил его на стол. Мешок глухо звякнул. — Но Олаф торопит. Он недоволен.

— Я уже понял, — сухо ответил князь, садясь напротив. — Но вы же знаете моё положение. Я только прибыл. За мной следят.

— Знаю, — кивнул северянин. — Ваш водитель — человек Луки. В гостинице, на первом этаже, остановились двое агентов Министерства порядка. Под видом купцов. Они следят за каждым вашим шагом. Но это не оправдание, князь. Олаф дал вам задание. Он ждёт результата.

— Результата, — повторил Олег, и в его голосе прозвучала горечь. — Убить наместника. Просто так. На приёме, среди сотен гостей. И что потом? Меня схватят и повесят на площади. Какой в этом смысл?

Хьялмар чуть склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Смысл в том, что наместник умрёт. А вы — нет. Мы уже обсуждали это. У меня есть люди в городе. Они обеспечат ваш отход. Сразу после... инцидента вы исчезнете. В суматохе это легко устроить. Через неделю, когда всё утихнет, вы вернётесь. И станете тем, кем должны были стать всегда. Правителем. Наместником. Человеком, который будет помнить, кто ему помог в трудную минуту.

— И чьей марионеткой я буду? — резко спросил Олег. — Олафа? Вашей?

— Вы будете союзником, — спокойно ответил Хьялмар. — Не марионеткой — союзником. Север не вмешивается во внутренние дела своих друзей. Мы помогли вам — вы поможете нам. Это честный обмен.

Олег замолчал. Он смотрел на саквояж, на тусклый свет лампы, на тени, пляшущие по стенам, и думал. Думал о том, что где-то в этом же городе, возможно, всего в нескольких кварталах отсюда, живёт Агафья. Женщина, которую он когда-то любил. Которая предала его — или, может быть, спаслась от него. И которая теперь, по словам Хьялмара, предупредила наместника о готовящемся покушении.

— Вы говорили, что Агафья... — начал он, но осёкся.

— Агафья, — Хьялмар кивнул. — Да, она теперь фаворитка наместника. И она знает, что у вас есть некая цель. Но она не знает, какая именно. Это даёт вам преимущество: наместник будет настороже, но он не знает, откуда ждать удара. Вам нужно лишь подойти достаточно близко.

— Она... — Олег запнулся. — Что с ней? Как она?

Хьялмар прищурился, и на его губах мелькнула тонкая, холодная улыбка.

— Вам не всё равно? Интересно. Я думал, вы ненавидите её за предательство.

— Я не знаю, что я чувствую, — честно ответил князь. — Но я хочу знать. Она здорова? Счастлива?

— Этого я не знаю, — пожал плечами северянин. — Но если вы выполните задание, вы сможете спросить её об этом сами. Когда станете наместником.

Олег опустил голову. Перед ним стоял выбор. Трудный, почти невозможный. С одной стороны — обещание, данное Олафу. Перстень с ядом на пальце. Саквояж с золотом, который Хьялмар оставил на столе, — сто тысяч золотых монет, плата за предательство. С другой — клятва, которую он дал Алексею. Лицо Мариам, её глаза, полные слёз. Город, который жил и дышал, не зная, что один из тех, кто мог бы стать его защитником, теперь готовится вонзить ему нож в спину.

— Мне нужно время, — произнёс он наконец. — Ещё немного времени.

— У вас его нет, — отрезал Хьялмар. — Олаф даёт вам неделю. Через неделю наместник должен быть мёртв. Иначе... — он не закончил.

Олег поднял глаза.

— Иначе — что?

— Иначе мы решим, что вы — ненадёжный союзник, — холодно произнёс северянин. — А с ненадёжными союзниками у нас разговор короткий.

Он поднялся и, не прощаясь, направился к двери. У порога остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Саквояж — ваш. Это лишь часть того, что вы получите, когда всё будет кончено. Надеюсь, вы не заставите нас усомниться в вашей верности.

Дверь закрылась. Олег остался один. Он сидел, глядя на кожаный мешок, набитый золотом, и чувствовал, как внутри него что-то холодеет. У него была неделя. Всего неделя, чтобы решить: кто он — князь, давший слово чести, или предатель, продавший свою душу за горсть монет.

Глава 19

Месяцем ранее, владения князя Олега

Солнце клонилось к закату, когда Олег вышел из церкви. Он стоял на холме, глядя на поселение внизу, на ровные ряды домов, на школу, из которой только что выбежали дети, и чувствовал странную пустоту. Не ту, что мучила его в заточении, а другую — лёгкую, почти звенящую. Пустоту после принятого решения.

Бронислав ждал у электрокара, прислонившись к капоту. Завидев князя, он выпрямился и открыл дверцу.

— Куда теперь, ваша светлость?

Олег на мгновение заколебался. Потом, глядя прямо перед собой, произнёс:

— Мне нужен телеграф. Ближайший. Где здесь можно отправить сообщение?

Водитель чуть приподнял бровь, но, как всегда, ничего не спросил. Только кивнул.

— В Ясеневке есть почтовое отделение. Это минут пятнадцать езды. Там и телеграф.

— Едем.

Машина тронулась мягко, почти бесшумно. За окнами проплывали поля, перелески, редкие домики. Олег смотрел на них и думал о том, что ещё утром он был другим человеком. Ещё утром он не знал, на чьей он стороне. А теперь знал. И от этого было и страшно, и легко одновременно.

Почтовое отделение оказалось небольшим кирпичным зданием с вывеской «Почта и телеграфъ» — старая орфография ещё сохранялась в этих краях, несмотря на все нововведения. Над входом горел электрический фонарь, и его свет отражался в мокрой после недавнего дождя мостовой.

— Я быстро, — бросил Олег, выбираясь из машины.

Внутри было чисто и пусто. Пахло бумагой, чернилами и чем-то ещё — может быть, сургучом. За стойкой, обитой тёмным деревом, сидела молодая девушка в строгой серой форме и что-то записывала в толстый журнал. Её волосы были убраны под аккуратную шапочку, а на носу сидели маленькие круглые очки. Увидев посетителя, она отложила перо и приветливо улыбнулась.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

— Мне нужно отправить телеграмму, — произнёс Олег, подходя к стойке. — В Светлоград.

— В Светлоград? — девушка чуть расширила глаза, но профессиональная выучка взяла верх. — Конечно. Вот бланк. Заполните текст, имя получателя, и я передам.

Она протянула ему лист бумаги и карандаш. Князь взял их и, оглядевшись, заметил небольшой столик в углу, специально предназначенный для таких случаев. Он сел, положил бланк перед собой и долго смотрел на него, не решаясь начать.

Рука, державшая карандаш, чуть дрожала. Он вспомнил Мариам — её лицо, когда она стояла перед ним на коленях в его собственном поместье. Вспомнил её слова: «Я прощаю вас». Вспомнил, как она плакала вместе с ним, когда он, сломленный и жалкий, рыдал, уткнувшись в ладони. И как потом, уже в дверях, обернулась и сказала: «Живите с миром».

Он начал писать. Сначала медленно, неуверенно, потом всё быстрее.

«Герцогиня Мариам.

Я пишу Вам это письмо, не зная, прочтёте ли Вы его. Я знаю, что недостоин Вашего внимания. Но сегодня я должен сказать то, что не могу больше держать в себе.

Я был слеп. Ослеплён гордыней. Я думал, что весь мир — мои враги. Теперь я вижу, как ошибался. Государь Алексей дал мне свободу. А я... я едва не совершил самую страшную ошибку.

Ко мне приходил человек от Олафа. Его зовут Хьялмар. Он предложил мне убить наместника в обмен на власть. Я согласился. Я принял у него перстень с ядом. Я дал слово.

Но теперь я отказываюсь от этого слова. Я выбираю Вашу сторону. Сторону Светлой Руси. Я знаю, что Вы, возможно, никогда не простите меня. Но я хочу, чтобы Вы знали: я сожалею. О каждой капле крови. О каждой слезе. О каждом дне во тьме.

Ваш покорный слуга, Олег Всеволодович Волконский».

Он перечитал написанное. Буквы прыгали перед глазами, но смысл был ясен. Князь сложил лист и подошёл к стойке.

— Вот. Отправьте, пожалуйста.

Девушка взяла бланк и, пробежав глазами текст, вдруг побледнела. Её пальцы, державшие бумагу, чуть заметно дрогнули. Она подняла глаза на Олега, и в них читался страх, смешанный с чем-то ещё — может быть, с уважением.

— Вы... вы это серьёзно? — прошептала она. — Здесь такое написано...

— Серьёзно, — спокойно ответил Олег. — Отправляйте. Это срочно.

Телеграфистка на мгновение замерла, потом решительно кивнула и принялась отстукивать сообщение. Её пальцы летали над клавишами, и в тишине зала раздавался лишь ритмичный стук аппарата.

Когда всё было кончено, Олег расплатился и вышел на улицу. Солнце уже почти село, и над полями сгущались сумерки. Бронислав, ждавший у машины, выпрямился при его появлении.

— Домой, ваша светлость?

— Да, — ответил Олег. — Домой.

Он сел в электрокар и, откинувшись на спинку сиденья, закрыл глаза. На душе было странно. Тяжесть, которая давила на него долгие месяцы, вдруг исчезла. Он сделал выбор. И теперь, что бы ни случилось, он знал: этот выбор — правильный.

Утро следующего дня выдалось солнечным и ясным. Лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна замка, заливали малую трапезную золотистым светом, и от этого комната, ещё недавно казавшаяся Олегу чужой и неуютной, вдруг наполнилась теплом. Замок, который ему выделили после амнистии, был не чета прежнему — не огромная каменная громада с сырыми стенами и вечными сквозняками, а небольшой, но изящный особняк, построенный по новым светлоградским чертежам. Здесь были электрические лампы, горячая вода в кране и даже примитивная система отопления. Но главное — здесь не было того давящего ощущения клетки, которое преследовало его в прежнем жилище. Здесь дышалось легче.

Князь сидел за столом, перед ним стояла тарелка с яичницей, ломоть свежего хлеба и чашка горячего чая. Он ел медленно, без аппетита, и мысли его были далеко. Он думал о том, что теперь, после отправленного вчера письма, обратной дороги нет. Он сделал выбор. Осталось только дождаться ответа.

В этот момент дверь отворилась, и на пороге появился Бронислав. Но сегодня он был не один. За его спиной стоял незнакомец — человек в сером, неприметном плаще, с лицом, которое Олег не запомнил бы, даже если бы очень постарался. Такие лица — гладкие, правильные, лишённые особых примет — были визитной карточкой людей Луки.

— Ваша светлость, — негромко произнёс Бронислав, пропуская гостя вперёд, — это человек из Светлограда. У него к вам разговор.

Олег отложил вилку и поднялся. Незнакомец шагнул в комнату и, не дожидаясь приглашения, опустился на стул напротив. Его движения были мягкими, почти кошачьими, но в них чувствовалась скрытая сила.

— Князь, — произнёс он, и его голос, тихий и бесцветный, прозвучал как-то особенно весомо, — у меня послание от Луки. Телеграфом мы не пользуемся в таких делах — слишком ненадёжно. Поэтому я здесь лично.

— Я понимаю, — кивнул Олег. — Что-то случилось?

— Случилось, — незнакомец чуть прищурился. — Ту девушку, телеграфистку, которой вы вчера отправили сообщение, сегодня ночью забрали наши люди. Она в безопасности, но в Ясеневку уже не вернётся. Ей подыщут новое место.

Олег побледнел. Он вспомнил лицо телеграфистки — молодое, испуганное, с круглыми очками на носу. Вспомнил, как дрожали её пальцы, когда она читала его письмо. И теперь из-за него, из-за его неосмотрительности, эта девушка лишилась дома, работы, привычной жизни.

— Я... — он запнулся. — Я не подумал. Я просто пошёл на почту, как обычный...

— Вот именно, — перебил посланец. — Вы пошли как обычный человек. Но вы — не обычный человек, князь. За вами следят люди Олафа. И любой ваш шаг может быть использован против вас — и против нас. Если бы Хьялмар узнал, что вы отправили то письмо, вы были бы уже мертвы. И девушка, скорее всего, тоже.

Олег опустил голову. Чувство вины, острое и горькое, захлестнуло его.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не думал, что...

— Теперь будете думать, — жёстко произнёс посланец. — Лука велел передать: вы должны быть осторожнее. Никаких больше телеграфов. Никаких писем. Если вам нужно передать сообщение — вы передаёте его через Бронислава. Он — ваш единственный канал связи.

Олег поднял глаза.

— Что ещё велел передать Лука?

— Он велел передать вот это, — незнакомец достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул князю. — Здесь инструкции. Действуйте строго по ним. И помните: отныне каждое ваше слово, каждый жест, каждый взгляд могут быть под наблюдением. Ведите себя так, словно вы всё ещё на стороне Олафа. И ждите сигнала.

Олег развернул лист. Текст был написан знакомым убористым почерком Луки — сухо, чётко, без единого лишнего слова.

— «Не менять планов. Вести себя как обычно. Следовать цели, поставленной Олафом. Посещать приёмы, приближаться к наместнику. В решающий момент получите дальнейшие указания».

— Значит, я должен делать вид, что готовлю покушение? — уточнил князь.

— Именно, — кивнул посланец. — Олаф должен верить, что вы на его стороне. А мы тем временем будем готовить операцию. Когда всё будет кончено, вы станете свидетелем обвинения. Ваши показания помогут нам разоблачить северян перед всем миром.

— А если меня убьют раньше? — мрачно усмехнулся Олег. — Или если Хьялмар заподозрит неладное?

— На этот случай у вас есть Бронислав, — спокойно ответил незнакомец. — И ещё несколько человек, которых вы не видите, но которые всегда рядом. Вы не один, князь. За вами — вся Светлая Русь.

Он поднялся и, не прощаясь, направился к двери. У порога остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё. Письмо советую вам сжечь немедленно

Дверь закрылась. Олег остался один. Он сидел, глядя на сложенный лист бумаги, и чувствовал, как в груди разливается странное, давно забытое тепло. Не страх. Не тревога. А что-то, похожее на... благодарность. И решимость. Теперь у него не было пути назад. Но, пожалуй, впервые в жизни, он и не хотел повернуть всё вспять.

Мужчина поднялся со стола, подошёл к камину и взглянув напоследок на бумагу, бросил её в огонь. Та вспыхнула и уже через мгновенье осыпалась чёрным пеплом на дне очага.

Веринград. Гранд-отель «Веринград». Ночь.

Хьялмар ушёл, оставив после себя запах дорожной пыли, холодной стали и недосказанной угрозы. Тяжёлый кожаный саквояж, набитый золотыми монетами Светлоградской чеканки — сто тысяч, плата за предательство, — стоял на столе, и его присутствие давило на Олега, словно могильная плита. Князь сидел, глядя на мешок, и чувствовал, как внутри него что-то холодеет. Он сделал всё, что от него зависело. Теперь остаётся только ждать.

Он не знал, что в эти самые минуты за стенами его номера разворачивалась операция, спланированная Лукой задолго до его прибытия в столицу.

Подготовка началась не вчера и даже не неделю назад. Когда Лука получил от Олега первое сообщение — то самое, переданное через Бронислава, — он понял: князь готов сотрудничать. Но одного желания мало. Нужно было выстроить такую комбинацию, чтобы взять всю цепочку агентов Олафа разом, не дав никому уйти. И начинать следовало с наблюдения.

За гостиницей «Гранд-отель Веринград» следили уже трое суток. Агенты Министерства порядка, сменяя друг друга, фиксировали каждого входящего и выходящего. На второй день наблюдения они заметили закономерность: один и тот же человек, одетый как мелкий торговец, дважды проходил мимо отеля, каждый раз останавливаясь у витрины аптеки напротив. На третий день его опознали — это был связной Хьялмара, норманн по имени Эйрик, известный своей способностью растворяться в толпе. За ним потянулась цепочка: ещё трое агентов, легализовавшихся в городе под видом купцов, наёмных рабочих и даже одного монаха-расстриги. Все они, как мухи на мёд, слетелись к гостинице, едва Хьялмар назначил встречу Олегу.

Лука лично утверждал план операции. В небольшом, наглухо закрытом кабинете на втором этаже Каменной Палаты он собрал старших офицеров — тех, кому предстояло руководить захватом. На столе перед ним лежал подробный план гостиницы, исчерченный пометками: где расположены входы и выходы, где окна, где чердак, где подвал. Каждый агент Олафа, о котором было известно, получил свой номер и свой сектор. Семеро — столько, по данным разведки, сопровождало Хьялмара в последние дни. Плюс сам северянин. Восемь целей.

— Работаем тихо, — произнёс Лука, обводя взглядом собравшихся. — Никакой стрельбы, никакого шума. В гостинице живут гражданские, они не должны ничего заподозрить. Брать будем одновременно, по сигналу. Сигнал подаст старший группы. Вопросы?

Вопросов не было. Офицеры разошлись, чтобы занять свои позиции.

К вечеру, когда Хьялмар ещё только приближался к гостинице, всё было готово. Пожилой господин с газетой — на самом деле полковник Министерства порядка в отставке, один из лучших оперативников Луки, — сидел в холле с трёх часов дня. Он видел, как прибывали люди северянина, как они рассредоточивались по периметру, как занимали позиции. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он просто перевернул страницу и сделал глоток остывшего чая.

Молодая пара за дальним столиком — лейтенант Власта и её напарник, сержант Зденек, — разыгрывали влюблённых с таким мастерством, что им позавидовали бы актёры столичного театра. Они ворковали, держались за руки, смеялись над какими-то своими шутками. Но под столом, пристегнутые к бедру Власты, висели две духовые трубки, а в сумочке, которую она небрежно бросила на соседний стул, лежали четыре парализующие иглы.

Двое слуг с подносами — оба из спецподразделения «Тени», элиты Министерства порядка, — сновали по коридору, запоминая расположение комнат, выходов и поворотов. Они знали план гостиницы наизусть, но Лука всегда говорил: «Теория — ничто без практики». И они практиковались уже третий день, заучивая каждый угол, каждую ступеньку.

На чердаке, в темноте и пыли, уже несколько часов лежал ещё один агент — молодой парень по прозвищу Паук. Он славился своей способностью проникать куда угодно и ждать столько, сколько нужно. Его задачей было спуститься по верёвке в нужный момент и обезвредить часовых у двери Олега.

У чёрного хода, в неприметном фургоне с надписью «Мясные продукты», ждали ещё четверо. Фургон был оборудован под передвижной штаб: там стоял компактный телеграфный аппарат, связывавший группу с Каменной Палатой, и лежали запасные наручники, кляпы и мешки для голов.

Сигнал был подан ровно в тот момент, когда Хьялмар постучал в дверь Олега. Старший группы сложил газету и поднялся. И гостиница, ещё мгновение назад погружённая в сонную вечернюю дрёму, превратилась в поле боя.

Первым взяли того, что стоял у входа. Здоровенный северянин с бычьей шеей и татуировкой змеи на левом предплечье лениво облокотился о колонну, наблюдая за улицей. Он не услышал шагов за спиной — агент Луки, одетый в мягкие туфли без каблуков, двигался бесшумно. Короткий, точный удар в основание черепа — и верзила начал оседать. Его подхватили под руки и, словно пьяного приятеля, уволокли в тень колоннады, уложив на заранее приготовленную скамью. Прохожие, если и заметили, решили, что человеку просто стало плохо.

Второго, что прогуливался вдоль витрины, взяли ещё проще. Агент, притворявшийся торговцем горячими пирожками, толкнул свою тележку прямо на него. Северянин хотел выругаться, но не успел: тонкая игла, спрятанная в складках плаща «торговца», кольнула его в плечо. Яд подействовал мгновенно — зрачки расширились, тело обмякло. Его подхватили, усадили на тележку, прикрыли брезентом и увезли в подворотню.

В холле, у лестницы, третий агент Олафа почувствовал неладное. Он был опытнее остальных — старый воин с седыми висками и шрамом через всё лицо. Увидев, как двое слуг с подносами движутся к нему, он выхватил нож и прижался спиной к стене.

— Только подойдите, — прохрипел он, и его глаза, выцветшие от времени, сверкнули сталью. — Я вас, сучьи дети, на ремни порежу.

Слуги переглянулись. Один из них, молодой парень с простоватым лицом, поставил поднос на пол и развёл руками.

— Дяденька, вы чего? Мы просто ужин несём. Вон, господину в двенадцатый номер.

— Какой, к Мороку, ужин?! — рявкнул северянин. — Я вас знаю! Вы из этих, из светлоградских! Ну, давайте, подходите!

Он взмахнул ножом, но в этот момент второй слуга, оказавшийся у него за спиной, метнул короткий дротик. Тот впился в шею чуть ниже уха. Северянин захрипел, выронил нож и рухнул на колени. Его подхватили и, словно куль с мукой, утащили в подсобку.

Четвёртого, у окна, сняли выстрелом из духовой трубки. Крошечная стрела, смоченная сонным зельем, впилась ему в плечо. Он дёрнулся, хотел позвать на помощь, но язык уже не слушался. Через несколько секунд он сполз по стене, и его уволокли в ту же подсобку, где уже лежали остальные.

Пятый, у дверей кухни, пытался бежать. Он выбил плечом чёрный ход и выскочил во внутренний двор, но там его уже ждали. Двое агентов в тёмном — ни лиц, ни имён, только холодные глаза, — сбили его с ног, заломили руки за спину и, не говоря ни слова, всадили иглу в предплечье. Тело обмякло мгновенно.

Оставались двое наверху, у двери Олега. Их брали тихо, как учат в Министерстве порядка: Паук спустился с чердака по верёвке, скользнул за спину часовому и нанёс удар — быстрый, как змеиный бросок. Тело осело без звука. Второго, заметившего движение, втащили в соседний номер и обезвредили прежде, чем он успел открыть рот.

Вся операция заняла меньше трёх минут.

Хьялмар, выйдя из номера Олега, сделал несколько шагов по коридору. Он был спокоен, почти доволен. Князь, кажется, принял правила игры. Ещё неделя — и наместник будет мёртв. Хьялмар уже мысленно докладывал Олафу об успехе, уже прикидывал, сколько золота получит за эту операцию, уже представлял, как будет пить эль в Длинном Доме и слушать саги о своих подвигах.

Он не услышал шагов за спиной. Не почувствовал, как воздух шевельнулся. Только резкая боль в шее — укол, — и мир покачнулся. Северянин попытался выхватить нож, но рука не слушалась. Он хотел закричать, но язык стал ватным. Последнее, что он увидел, — лицо человека в сером, склонившееся над ним. Лицо без особых примет. Одно из тех лиц, которые стираются из памяти через минуту после встречи.

— Вот ты и попался, — негромко произнёс человек в сером, и его голос, тихий и бесцветный, был последним, что услышал Хьялмар перед тем, как тьма поглотила его.

На заднем дворе гостиницы уже ждал «Глухарь» — бронированный фургон без окон, с усиленными стальными дверями и обитыми войлоком внутренними отсеками. Пленников, одного за другим, вынесли через чёрный ход и погрузили в машину. Руки каждого были стянуты за спиной кожаными ремнями, головы укрыты плотными холщовыми мешками. Ни имён, ни лиц, ни голосов — только глухая тишина внутри бронированного кузова.

Старший группы, тот самый пожилой господин с газетой, обвёл взглядом фургон, проверил запоры и кивнул водителю.

— Всё чисто. Увози.

«Глухарь» мягко тронулся с места и, не зажигая фар, растворился в ночи, увозя свой груз в неизвестном направлении. Куда именно — не знал никто, кроме самого Луки.

А на втором этаже, в номере с видом на внутренний двор, Олег сидел, глядя на саквояж с золотом, и не слышал ни звука. Он не знал, что человек, который только что угрожал ему, больше никогда не появится на пороге его комнаты. Не знал, что агенты Луки сработали так чисто, что даже мышь не проснулась. Не знал, что его письмо уже не перехватит никто из людей Олафа — потому что все они, все до единого, лежали теперь в чреве «Глухаря» с мешками на головах, а тот, кто ими командовал, видел свой последний в жизни сон с открытыми глазами