Леха 5

Глава 1

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Март.

Весна в этом году наступала стремительно, словно пытаясь наверстать время, упущенное долгой зимой. Снег сошёл почти полностью, обнажив мокрую, жадную до тепла землю, и на пригорках уже зазеленела первая трава. В воздухе пахло талой водой, оттаявшей корой и тем особым, пьянящим предчувствием обновления, которое всегда приходит с мартом.

В Каменной Палате, несмотря на ранний час, уже кипела работа. Секретари сновали по коридорам с папками, офицеры выкрикивали распоряжения, где-то на первом этаже стучал телеграфный аппарат, принимая донесения с границ. Новость о смерти Кассиана, разнесшаяся по государству неделю назад, всё ещё будоражила умы. Люди передавали её из уст в уста, добавляя подробности — одна нелепее другой: кто-то говорил, что короля отравила собственная челядь, кто-то — что он сам, в припадке безумия, выпил яд, перепутав с вином, кто-то — что его задушили подушкой по приказу заговорщиков. Правды не знал никто.

Алексей, однако, не позволял себе отвлекаться на слухи. Смерть врага — даже такого ничтожного, как Кассиан, — не означала конца войны. Она лишь меняла её условия. Теперь на политической доске образовалась пустота, в которую немедленно устремились стервятники. Дворяне «совета десяти», ещё вчера дрожавшие перед безумным королём, сегодня уже грызлись за власть, словно псы над брошенной костью. Фон Грайфенштайн, по донесениям Луки, пытался удержать контроль над наёмной армией, но среди его офицеров зрело недовольство: кому они теперь служат? Кому присягали? Ответа не было. Веринград бурлил, и эта буря рано или поздно должна была выплеснуться наружу.

Но сейчас, этим утром, Алексея занимали не дворцовые интриги далёкой столицы, а нечто иное. Он стоял у окна своего кабинета и смотрел на город, пробуждающийся после зимы. Вчера вечером Архип доложил, что в Светлоград прибыл Елисей из Приозёрного — тот самый староста рыбацкой артели, что почти год назад приходил к нему с предложением строить большие корабли. Тогда Алексей выслушал его, дал добро и... честно говоря, почти забыл об этом. Слишком много всего навалилось: война, форпосты, танки, «Стрижи», подготовка армии. Но Елисей, судя по всему, не забыл. И теперь, спустя почти год, он просил аудиенции.

— Государь, — Архип, бесшумно возникший в дверях, кашлянул, привлекая внимание, — Елисей ожидает в приёмной. Говорит, дело государственной важности.

— Пусть войдёт, — Алексей отвернулся от окна и сел за стол. — И, Архип, приготовь чай. Две чашки. Разговор, кажется, будет долгим.

Елисей вошёл — и Алексей с трудом узнал в нём того усталого, продублённого ветрами рыбака, что стоял перед ним год назад. Конечно, это был он: тот же обветренный лоб, те же мозолистые руки, тот же упрямый подбородок. Но одет он был уже не в грубый рыбацкий кафтан, а в добротный, хоть и без излишеств, мундир тёмно-синего сукна — видимо, форму, принятую в портовом управлении. На груди поблёскивал значок — серебряный якорь, перекрещённый с молотом, — знак принадлежности к новой службе. Елисей держался с достоинством, но в его глазах Алексей уловил знакомый блеск — тот самый, какой бывает у людей, которые приходят не с жалобой, а с гордостью.

— Государь, — Елисей поклонился, но без подобострастия. — Рад видеть вас в добром здравии. Я с отчётом. Помните, год назад вы дали мне разрешение на строительство порта и кораблей?

— Помню, — Алексей кивнул на стул. — Присаживайся. Рассказывай.

Елисей сел, но, прежде чем начать, достал из-за пазухи свёрнутую в трубку карту и несколько листов с записями. Его руки, привыкшие к вёслам и снастям, двигались аккуратно, почти благоговейно — было видно, что к этим бумагам он относится с особым трепетом.

— Государь, как вы и приказывали, мы начали с малого: расширили причалы в Приозёрном, поставили ледники, наладили переработку рыбы. Но потом, — он развернул карту, — я понял, что озеро — это не предел. К северу от Приозёрного, в семи днях пути к морю, мне удалось найти удобная бухту. Она защищена от ветров скалами, глубина позволяет принимать крупные суда, а рядом — вековой лес, как раз пригодный для кораблестроения. Мы назвали это место Северный Форпост. Как вы знаете князь Юрий не особо жаловал флот, впрочем как и остальные правители тех земель. Так вот, пришлось от вашего имени навести там порядок.

Он провёл пальцем по карте.

— За год мы проложили туда каменную дорогу от Светлограда. Пятьсот километров — ровное полотно, укреплённое щебнем и глиной. «Тягачи» проходят без труда, доставляют материалы. Опять же с вашего позволения я очистил земли от всякого сброда и бандитов. Вдоль всего тракта стоят передовые форпосты, которые в будущем будут защищать морскую торговлю. Ведь на той стороне морской глади – Елисей увлеченно махнул рукой в сторону, давая понять о чем речь.

-Там находятся несколько морских держав. Уверен нам с ними будет о чем поговорить. Тем самым мы расширим рынок сбыта. -

В самой бухте теперь стоит посёлок — полсотни домов для рабочих и их семей, казарма для гарнизона, склады, мастерские, кузница. И главное — верфь.

Елисей поднял глаза на государя и, не в силах сдержать гордость, улыбнулся.

— Верфь, государь, уже работает. Три стапеля. Первый корабль — я назвал его «Элинор», в честь нашей королевы, — будет спущен на воду через три дня. Если вы, конечно, окажете нам честь и приедете. Ведь дорога по тракту теперь занимает не более дня пути.

Алексей слушал, и его брови постепенно поднимались. Он ожидал услышать что-то вроде «строительство идёт по плану» или «есть небольшие задержки», но Елисей, судя по всему, развернул полноценную морскую базу. Причём так, что это не потребовало его личного участия, кроме как финансового. Что-то он смутно припоминал в отчетах Златомира об этом. Но опять-таки, заботы были совершенно о другом. Поэтому пятьдесят тысяч золотых затерялись в докладах и отчетах. Но главное теперь понять, что со всем этим делать?

— Расскажи подробнее о верфи, — попросил он. — Что она из себя представляет? Какие корабли заложены? Кто строит?

Елисей оживился: было видно, что разговор о деле доставляет ему удовольствие.

— Верфь, государь, это три больших крытых эллинга. Мы их поставили прямо у воды, чтобы сразу стаскивать готовые суда на воду. Рядом — лесопилка, которая работает от паровой машины, присланной Артёмом из «Громовых Кузен». Брёвна распускаем на доски, сушим в специальных камерах — вы же сами чертежи присылали. Мастеров-корабелов нашли среди переселенцев — несколько человек с севера, что у Олафа служили, и один старик из королевства Бейрана, который в молодости строил торговые барки. Они и руководят. А рабочих набрали из местных — рыбаков, плотников. Обучили. Теперь они не просто рыбу ловят, а корабли строят.

— И какой же корабль ты спускаешь на воду? — Алексей подался вперёд.

— Небольшой пока, — признался Елисей. — Водоизмещение — около ста тонн. Длина — двадцать пять шагов. Две мачты с косыми парусами, плюс паровая машина на случай штиля или для манёвра в узкостях. Команда — пятнадцать человек. Мы его задумали как разведчик и патрульное судно. Но главное, государь, — это только начало. На стапелях уже заложены ещё два таких же, только крупнее. И если вы дадите добро, к концу лета мы сможем заложить первый настоящий боевой корабль. С пушечной палубой.

Алексей откинулся на спинку кресла и несколько секунд молча смотрел на Елисея. Потом перевёл взгляд на карту, на бухту, на аккуратные пометки, сделанные рукой бывшего рыбака.

— Елисей, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на уважение, — ты даже не представляешь, насколько вовремя ты со всем этим пришёл.

— Государь? — староста насторожился.

— Ты знаешь о Кассиане?

— Слышал, — Елисей кивнул. — Говорят, умер. Какая-то хворь или отрава. Сплетни ходят разные.

— Кассиан мёртв. И это значит, что война, которую мы ждали, может пойти совсем не по тому сценарию, который мы планировали. Армия наёмников, собранная им, никуда не делась. Возможно, они разбегутся без короля.. В любом случае, сухопутные границы нам придётся защищать. А теперь представь, что в этот момент с севера, с моря, приходит ещё одна угроза.

Елисей нахмурился.

— Вы говорите... о северянах?

— О них. Олаф и его люди. Мы с ними пока в нейтралитете, но нейтралитет — штука хрупкая. Если кто-то предложит им золото, их дракары могут появиться у нашего побережья. Приозёрное богатеет, порт строится — это лакомый кусок. И я не хочу, чтобы всё, что ты построил, сгорело в один день.

— Поэтому вы и говорите, что я пришёл вовремя, — медленно произнёс Елисей, и в его глазах зажглось понимание.

— Именно. Мне нужен флот, Елисей. Не рыбацкий, не торговый — военный. Может, не сейчас. Может, через год. Но начинать нужно уже сегодня. Твоя верфь, твои корабли — это первый шаг. И я прошу тебя ускориться. Всё, что нужно: деньги, материалы, люди — получишь. Но через полгода у нас должно быть хотя бы три боевых корабля. Пусть небольших, но способных дать отпор.

— Будет, государь, — твёрдо сказал Елисей. — Если дадите ресурсы — будет.

— Дам. — Алексей взял лист бумаги и начал быстро писать. — Вот распоряжение в казну. Златомир выделит тебе золото. Вот — в «Громовые Кузни». Артём пришлёт всё нужное. И вот, — он пододвинул к Елисею ещё один лист, — чертёж пушки, которую можно ставить на корабли. Над этим уже работает Тихон. Если справитесь с установкой — ваш флот станет сильнее любого драккара Олафа.

Елисей бережно, словно реликвию, принял бумаги. Его лицо сияло.

— Спасибо, государь. Мы не подведём.

— Знаю, — Алексей улыбнулся. — А теперь расскажи мне о людях. Как они живут? Как семьи? Довольны ли?

Елисей, всё ещё сжимая в руках драгоценные бумаги, откинулся на спинку стула и заговорил уже более свободно, по-домашнему.

— Хорошо, государь. Честное слово — хорошо. Когда я впервые приехал в Светлоград год назад, у нас в Приозёрном было две сотни рыбаков и пара десятков лодок. Теперь — полтысячи человек, и это не считая тех, кто в Северном Форпосте. Дети в школу ходят, жёны работают в мастерских — шьют паруса, плетут канаты. Мужики на верфи. Раньше, бывало, выйдешь на берег — тишина, только чайки кричат. А теперь — гул стоит, как в улье. И знаете, государь, что самое главное? Люди больше не боятся. Раньше боялись всего: голода, разбойников, чиновников, завтрашнего дня. А теперь — строят планы. Мечтают. Мой сосед, простой рыбак, в прошлом месяце сказал: «Елисей, я хочу, чтобы мой сын стал капитаном. Не рыбаком — капитаном боевого корабля». Вы понимаете, государь? У них появилась мечта. У простых людей. Это... это дороже золота.

Алексей молчал, глядя на Елисея. В его словах было что-то глубоко трогательное — то, что он сам чувствовал каждый день, но редко слышал от других. Мечта. Да, именно ради этого всё и затевалось. Ради того, чтобы у простых людей появилась мечта. И возможность её осуществить.

— Спасибо, Елисей, — произнёс он наконец. — Ты не просто построил порт. Ты дал людям будущее. Это ценнее любого корабля.

Но необходимо укрепить берега. Порт должен быть неприступным. Поговори с Марком, пусть он выделит мортиры и Громобои. Да и увеличит численность служивых. Мало ли что там с моря может подойти. Наши мортиры их вмиг потопят.

— Это замечательно, спасибо вам государь, я обязательно воспользуюсь вашим предложением.

Алексей поднялся и протянул руку

— Через три дня я буду на спуске «Элинор». Готовь всё к торжеству. И... спасибо тебе за проявленную инициативу.

Последняя ночь короля

Королевство Кассиана. Веринград. Королевский дворец. Ночь накануне.

Дворец спал. Спал тревожно, чутко, как спят люди, привыкшие ожидать беды в любой момент. Коридоры, ещё недавно сиявшие позолотой и залитые светом сотен свечей, теперь тонули во мраке — Кассиан приказал не жечь лишнего воска, и без того казна пуста, и без того каждый медяк на счету. Лишь редкие масляные лампы, закреплённые на стенах, отбрасывали дрожащие, неверные тени. В этих тенях, как в кривых зеркалах, искажалось всё: пустой доспех у стены казался затаившимся убийцей, колышущийся от сквозняка гобелен — крадущимся заговорщиком, а стук ставни, сорвавшейся с крючка, звучал как шаги палача.

Стража, выставленная у покоев короля, дремала на посту. Двое гвардейцев, ещё недавно гордившихся своей службой, теперь сидели на корточках, привалившись спинами к холодной стене, и клевали носами. Жалованье им не платили уже третий месяц, король не показывался на люди уже неделю, а слухи о могущественной армии самозванца Алексея подтачивали боевой дух вернее любой осады. Зачем охранять того, кто всё равно обречён? Зачем хранить верность безумцу, который даже не помнит их имён?

Но королю не нужна была их верность. Ему вообще ничего не было нужно — кроме одного. Чтобы его оставили в покое. Чтобы эти бесконечные тени перестали шептаться за спиной. Чтобы лица, которые он видит в темноте, исчезли.

Кассиан лежал на своей огромной кровати, под балдахином из выцветшего пурпурного бархата, и смотрел в потолок. Сна не было уже третьи сутки. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором начинали проплывать картины — одна страшнее другой. Ему мерещились лица. Лица тех, кого он убил, предал, отправил на плаху. Они смотрели на него с укором, с ненавистью, с презрением. Но хуже всего — смотрели двое. Те, от кого он не мог спрятаться ни за одной дверью, ни за одной стеной. Его брат Владислав. И его отец.

В покоях было холодно. Слуги, боясь лишний раз заходить, не позаботились о дровах для камина, и последние угли давно превратились в серый пепел. Король не замечал холода. Его била дрожь, но не от температуры — от ужаса, который свернулся где-то в груди, словно ледяная змея, и медленно, методично высасывал остатки рассудка.

Он уже не помнил, когда в последний раз пил вино. Месяц? Два? Трезвость не принесла облегчения. Напротив, она лишила его единственного убежища — того туманного забытья, в котором можно было спрятаться от самого себя. Теперь, оставшись наедине со своим разумом, он понял: разум. его враг. Враг, который нашёптывал ему самые страшные слова, показывал самые невыносимые картины и не давал покоя ни днём, ни ночью.

Он сел на кровати, спустив босые ноги на холодный мраморный пол.

— Эй! — крикнул он, но голос прозвучал сипло и жалко. — Стража! Ко мне!

Никто не ответил. Гвардейцы за дверью то ли не услышали, то ли не захотели слышать. Кассиан сжал кулаки, чувствуя, как внутри поднимается волна бессильной ярости.

— Ничего, — прошептал он, и его губы растянулись в безумной улыбке. — Ничего. Я сам. Я всё сделаю сам. Я им покажу. Всем покажу. Я сам разожгу этот камин, будь он проклят.

Он попытался встать, но ноги не слушались. Тело, истощённое бессонницей и страхом, отказывалось повиноваться. Он снова рухнул на кровать и уставился в темноту. И в этой темноте вдруг что-то шевельнулось.

Сначала ему показалось, что это просто тень. Очередная игра больного воображения. Лекарям он давно не доверял. Вообще никому не доверял и поэтому уже более недели старался питаться лишь остатками солонины, что стояла в его покоях на постаменте. Его состояние было критичным, хотя он об этом даже не задумывался. Всяческие попытки лекарей оказать помощь провалились. А после того как он казнил очередного знахаря, то и вовсе не осталось даже мысли у лекарей подходить к королю близко.

Тень к сожалению никуда не исчезла. Она росла, густела, обретала очертания. И вот уже перед ним стояли двое. Его брат Владислав — такой, каким он был в последний день своей жизни: в парадном мундире, с лёгкой улыбкой на губах и смертельной раной в груди, из которой медленно сочилась кровь. И его отец, император Арталий — суровый, седой, с тем самым взглядом, который Кассиан так боялся в детстве и так ненавидел в юности.

— Ты... — выдохнул король, и его голос сорвался на визг. — Этого не может быть! Вас нет! Вы мертвы! Вы оба мертвы!

— Мертвы, — произнёс Владислав, и его голос звучал как эхо в пустом зале. — Ты убил меня, брат. Вонзил нож в спину, когда я доверял тебе. Думал, что это сойдёт тебе с рук?

— Это был не я! — Кассиан вжался в изголовье кровати. — Это были заговорщики! Ты сам виноват! Ты слишком доверял! Ты был слаб!

— Слаб? — Владислав сделал шаг вперёд, и его фигура на мгновение стала почти реальной — Кассиан почувствовал холод, исходящий от неё. — Ты называешь слабостью доверие к брату? Ты называешь слабостью любовь? А что тогда ты? Ты, который предал всех, кто тебя любил? Ты, который развалил империю, построенную отцом? Ты — силён?

— Замолчи! — закричал Кассиан, зажимая уши. — Замолчи, замолчи, замолчи!

— Нет, — произнёс второй голос, низкий и рокочущий. Император Арталий смотрел на своего младшего сына с выражением, в котором смешивались презрение и бесконечная, всепоглощающая печаль. — Ты будешь слушать. Ты всю жизнь прятался от правды. Прятался за вином, за лестью, за чужими спинами. Но сейчас ты один. И правда придёт за тобой.

— Я не хочу! — взмолился Кассиан, и из его глаз потекли слёзы. — Я не хотел! Я не хотел быть таким! Это всё они! Мои советники, мои князья, они меня спаивали, они меня обманывали, они...

— Ты сам выбрал этот путь, — перебил Владислав. — Ты сам поднял руку на брата. Ты сам разбазарил казну. Ты сам казнил невинных. Никто тебя не заставлял. Ты сделал это сам. И теперь ответишь. Перед нами. Перед всеми, кого ты погубил.

Кассиан открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Он увидел, как за спинами брата и отца, в темноте, собираются другие фигуры. Десятки, сотни. Мужчины, женщины, старики, дети. Все те, кого он убил, казнил, отправил на смерть. Они стояли молча, не двигаясь, и смотрели на него. И в их глазах не было ненависти. Только тихая, беспощадная печаль. Словно они уже давно простили его, но это прощение было страшнее любого проклятия.

— Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет...

— Да, — произнёс отец. — Твоё время вышло. Ты мог бы быть великим правителем. Ты мог бы продолжить моё дело. Но ты выбрал тьму. И теперь тьма заберёт тебя.

Кассиан схватился за грудь. Боль пронзила его, словно раскалённый клинок. Сердце, измученное годами страха, вины и безумия, не выдержало. Он захрипел, повалился на бок, и его пальцы, скрюченные, словно когти, вцепились в простыню. Перед глазами всё поплыло, комната закружилась в бешеном хороводе. Последнее, что он увидел, — лицо брата, склонившееся над ним. И в этом лице не было ни злобы, ни торжества. Только покой. Только освобождение.

— Прощай, брат, — прошептал Владислав. — Будь свободен.

И тьма поглотила его.

Утром, когда робкий рассвет пробился сквозь грязные окна дворца, слуга, посланный проверить, жив ли ещё король, нашёл Кассиана лежащим на полу у кровати. Его лицо, застывшее в последней гримасе, выражало не страх, не боль, а странное, почти блаженное спокойствие.

Слуга закричал от неожиданности и бросился прочь из комнаты. Через час о смерти короля знал весь дворец. Ещё через три часа — вся столица. А к вечеру, по через агентов, весть ушла на восток, в Светлоград.

Король умер. Да здравствует... никто. Потому что короля больше не было. Остался только пустой трон, оставленный на растерзание стервятникам. И огромная, застывшая в ожидании империя, готовая либо рухнуть в хаос, либо обрести нового хозяина.

Глава 2

Королевство Кассиана. Веринград. Особняк герцога Ормонда. Два дня после смерти короля.

Особняк на холме встретил гостей привычным холодом и запахом старого воска. Те же слуги в поношенных ливреях, те же гобелены на стенах, те же канделябры почерневшего серебра. Но сегодня в этом месте витало нечто новое — не страх, как месяц назад, когда они собирались здесь, дрожа перед гневом безумного короля, и не растерянность, как в первые дни после его смерти. Сегодня в воздухе разлился запах власти. Терпкий, пьянящий, кружащий голову сильнее самого выдержанного вина.

Они приходили по одному, как и прежде, кутаясь в плащи и надвигая капюшоны на лица. Но теперь в их походке не было прежней опаски. Напротив, каждый шаг звенел уверенностью, каждый взгляд, брошенный на соперника, был оценивающим и холодным. Они больше не боялись. Они предвкушали.

Герцог Ормонд, как хозяин особняка, занял место во главе стола ещё до того, как прибыли остальные. Сегодня он облачился в свой лучший кафтан — тёмно-бордовый бархат, расшитый золотыми нитями, — и водрузил на палец самый крупный из своих перстней, рубин величиной с голубиное яйцо. Пусть видят. Пусть помнят, кто здесь самый богатый. Самый влиятельный. Самый достойный.

Граф Альберик вошёл стремительно, едва не сбив с ног слугу, и, не здороваясь, плюхнулся в кресло напротив герцога. Его лицо, обычно нервное и бледное, сегодня пылало румянцем, а глаза горели лихорадочным огнём. Он тоже принарядился — новый камзол, отороченный мехом куницы, массивная золотая цепь на шее. Правда, цепь была старомодной, ещё отцовской, а камзол сидел чуть мешковато, но Альберик, кажется, этого не замечал. Он вообще мало что замечал в последние дни, поглощённый одной-единственной мыслью. «Король умер, да здравствует король»

Маркиз де Торран, старый и высохший, как древний пергамент, вошёл, опираясь на все ту же трость с набалдашником из слоновой кости. Он двигался медленно, с тем особым достоинством, какое даётся лишь годами, проведёнными у власти при дворе. Его лицо, похожее на печёное яблоко, не выражало никаких эмоций, но в глубине маленьких, глубоко посаженных глаз поблёскивал опасный огонёк. Он знал то, чего не знали остальные. Или думал, что знал. Это было почти одно и то же.

Виконт де Ланж, молодой и франтоватый, сверкал бриллиантами так, словно собирался на королевский приём. Сегодня, когда трон пуст, каждый равен. По крайней мере, пока.

Барон де Шатийон вошёл молча, как всегда, и так же молча занял своё место. Его лицо, изрытое оспинами, было мрачнее обычного, но в глазах читалась та же решимость, что и у остальных. Он не стремился к короне — у него не было амбиций, — но он стремился к тому, чтобы корона не досталась тем, кого он презирал. А презирал он почти всех. Граф де Монфор, дородный и напыщенный, шествовал к столу с видом человека, уже заказавшего себе трон и ожидающего доставки. Его двойной подбородок величественно колыхался над туго застёгнутым воротом. Барон д'Эрвильи, вечно потеющий и нервный, семенил следом, вытирая лоб платком. Маркиз де Сегюр, самый старый из всех, вошёл последним и, не торопясь, устроился на своём привычном месте. Он был единственным, кто не суетился. Он уже давно понял: суета не приближает к цели. Суета только выдаёт слабость.

И наконец, барон фон Грайфенштайн. Он прибыл, как и в прошлый раз, без предупреждения — просто открыл дверь и вошёл, теперь уже имея на это полное право. Потому что, когда король мёртв, командующий единственной боеспособной армией в государстве значил больше, чем любой титул. Он сел в стороне, не присоединяясь к общему кругу, и его лицо, обветренное и жёсткое, не выражало ни амбиций, ни страха. Только холодное, беспристрастное ожидание, ожидание и предвкушение.

Когда все расселись, повисла тишина. Та самая, предгрозовая, когда каждый слышит биение собственного сердца и гадает, кто же решится заговорить первым. Ормонд уже открыл было рот, но его опередили.

— Господа! — Альберик вскочил со своего места, не в силах больше сдерживаться. Его голос, высокий и нервный, разорвал тишину, как удар хлыста. — Я не буду ходить вокруг да около! Король мёртв! Трон пуст! И я спрашиваю вас прямо: кто, если не я, должен его занять?

Он обвёл всех горящим взглядом, явно ожидая поддержки. Но отчего то все создавали видимость что или не расслышали его слова, или не уловили смысла.. Было молчание — неловкое, удивлённое, а кое у кого и откровенно насмешливое.

— Вы? — де Ланж фыркнул, и его бриллианты насмешливо сверкнули в свете свечей. — С какой стати, граф? Вы потеряли большую часть своих земель. У вас нет армии. У вас нет поддержки среди дворянства. Чем вы лучше любого из нас?

— Чем?! — Альберик побагровел. — Мой род — один из древнейших в королевстве! Мои предки сидели за этим столом, когда ваши ещё пасли свиней!

— Мои предки, — ледяным тоном возразил де Ланж, — были советниками императора, когда ваши только-только выбрались из деревенской грязи и купили себе титул за бочку вина. Не надо рассказывать мне о происхождении, граф. Сейчас имеет значение не древность рода, а реальная власть. А власти у вас — кот наплакал.

— А у вас? — Альберик развернулся к нему всем корпусом. — Что у вас есть, кроме долгов и побрякушек? Вы думаете, трон можно купить за бриллианты? Вы думаете, наёмники, которые сейчас топчут плац, будут служить вам только потому, что у вас красивые запонки?

— Наёмники будут служить тому, кто им платит, — веско произнёс де Торран, поднимая голову. — А плачу им я. И вы, граф, кажется, забыли, кто внёс в общую казну два миллиона.

— Вы? — Альберик расхохотался. — Вы внесли два миллиона, только распродав фамильные реликвии! Ваша коллекция картин, маркиз, уже, говорят, перекочевала к Эльдару. Что у вас осталось? Трость? Кресло? Чучело любимой собаки?

— У меня осталось имя, — холодно ответил де Торран. — Имя, которое знает каждый дворянин в этом королевстве. Имя, которое до сих пор вызывает уважение. А что осталось у вас, кроме истерики?

— Довольно! — рявкнул Ормонд, и спорщики, нехотя, замолчали. — Мы собрались здесь не для того, чтобы поливать друг друга грязью. Мы собрались, чтобы решить, кто возглавит королевство. И я хочу услышать мнение каждого. По очереди. Без оскорблений.

— Тогда начните с себя, герцог, — произнёс де Сегюр, и его старческий голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Вы — хозяин этого дома. Вы — самый богатый из нас. Вы имеете право говорить первым. Почему вы должны занять трон?

Ормонд выдержал паузу, наслаждаясь всеобщим вниманием. Потом, погладив подбородок, заговорил:

— Благодарю, маркиз. Я скажу прямо. Я — герцог. Титул, который выше, чем у любого из присутствующих. Мои земли — самые обширные и самые плодородные в королевстве. Моя казна — самая полная. У меня есть влияние и в армии, и среди купечества, и среди оставшихся верными дворян. Если кто и может объединить страну, так это я. Я не стремлюсь к трону из тщеславия, — он обвёл всех взглядом, словно приглашая поверить в эту ложь, — но я понимаю: кто-то должен взять власть. И я готов. Ради королевства.

— Ради королевства, — с иронией повторил де Монфор, и его двойной подбородок колыхнулся, когда он качал головой. — Как благородно, герцог. А то, что ваши угодья граничат с землями Дмитрия, и вы давно ведёте с ним торговлю — это, конечно, совпадение? И то, что ваш покойный кузен был женат на троюродной сестре покойного императора, — это тоже случайность, не имеющая отношения к вашим притязаниям?

— О чём вы, граф? — Ормонд прищурился. — Мой кузен давно умер, а его жена...

— Его жена была из династии Карзанитов! — перебил де Монфор. — И у них был сын! Ваш племянник! Который, если следовать букве закона, имеет куда больше прав на трон, чем вы! Но вы предпочитаете не упоминать о нём, не так ли? Потому что мальчику всего двенадцать, и вы надеетесь править как регент?

— Это гнусная клевета! — взвился Ормонд. — Мой племянник — ребёнок! Он не способен управлять страной! Я думаю о благе государства, а не о своих интересах!

— О благе государства, — прошелестел де Сегюр, и в его голосе прозвучала такая ядовитая ирония, что Ормонд осёкся. — Все мы здесь думаем о благе государства. Вопрос только в том, чьё благо мы имеем в виду.

На несколько мгновений воцарилась тишина, наполненная звенящим напряжением. Потом поднялся виконт де Ланж.

— Позвольте и мне сказать, — он обаятельно улыбнулся, хотя улыбка вышла скорее хищной, чем дружелюбной. — Вы все говорите о древности родов, о богатстве, о влиянии. Но вы забываете о главном. О том, что сейчас важнее любых титулов. О деньгах.

Он обвёл взглядом присутствующих, словно оценивая каждого.

— Мы все здесь вложили по два миллиона в эту войну. Но не у всех остались запасы. Герцог, — он кивнул Ормонду, — богат, спору нет. Но его богатство в землях и крестьянах, а не в звонкой монете. Граф Альберик потерял почти всё, и его истерика — лучшее тому подтверждение. Маркиз де Торран распродал коллекции. А у меня, господа, наличность. Живые деньги. Спросите любого купца в Веринграде, кто финансирует армию сейчас, когда казна пуста. И он назовёт моё имя. Я не хвастаюсь. Я констатирую факт: я — тот, кто держит руку на кошельке этого королевства. А кто держит кошелёк — держит и власть.

— До тех пор, пока кошелёк не опустеет, — сухо заметил де Торран. — А опустеет он быстро. Наёмники — прорва, которая поглотит любое золото. Вы уверены, виконт, что ваших денег хватит надолго?

— Уверен, — не моргнув глазом, солгал де Ланж. — У меня есть резервы, о которых никто не знает.

— У вас нет резервов, — спокойно возразил де Шатийон, нарушая своё молчание. — Я знаю, сколько вы заняли у ростовщиков в прошлом месяце. Ваши корабли с товаром застряли в порту Бейрана, и вы не можете получить за них деньги. Вы на грани банкротства, виконт. Не пытайтесь обмануть тех, кто наводил о вас справки.

Лицо де Ланжа побагровело. Он открыл рот, чтобы возразить, но де Шатийон уже перевёл взгляд на остальных.

— Я не претендую на трон, — произнёс он глухо. — Мне он не нужен. Но я хочу, чтобы вы поняли: каждый из вас, кто заявляет о своём праве на корону, имеет слабое место. И это слабое место — ваша жадность. Вы годами воровали, интриговали, предавали. Думаете, народ не знает об этом? Думаете, наёмники будут умирать за человека, которому плевать на всё, кроме собственного кармана? Единственный, кто мог бы объединить страну, — это законный наследник. А законный наследник — Элинор. Нравится вам это или нет.

Имя, которое ещё месяц назад произносили с опаской, а то и вовсе избегали упоминать, повисло в воздухе, как грозовая туча. Все замерли. А затем грянул гром.

— Элинор?! — взвизгнул Альберик. — Вы серьёзно, барон?! Эта девка, которая делит ложе с самозванцем?! Которая носит под сердцем его ублюдков?! Вы предлагаете отдать ей корону?!

— Я не предлагаю, — спокойно ответил де Шатийон. — Я констатирую факт. Она — дочь Владислава. По закону, трон принадлежит ей. Всё остальное — узурпация.

— Закон! — расхохотался де Монфор. — Какой закон, барон?! Закон писан для черни! Мы — дворяне! Мы сами решаем, кому сидеть на троне! И я скорее умру, чем отдам корону этой... этой предательнице!

— Вы умрёте в любом случае, если Алексей двинет свою армию на Веринград, — ледяным тоном произнёс де Сегюр. — И с вами умрём все мы. Вопрос не в том, кто достоин трона. Вопрос в том, кто сможет этот трон удержать.

— Именно! — подхватил Ормонд, обрадовавшись возможности вернуть разговор в нужное русло. — Именно об этом я и говорил! Нужен сильный правитель, способный сплотить страну! И я...

— Вы? — Альберик снова вскочил. — Вы, герцог, готовы сплотить страну? С помощью вашего двенадцатилетнего племянника, которого вы собираетесь спрятать за своей спиной? Или вы сами, без всяких племянников, планируете нацепить корону? Так скажите прямо! Хватит прятаться за словами о благе государства! Мы все здесь — стервятники на падали! И каждый из нас мечтает урвать самый жирный кусок!

— Вы переходите границы, граф! — Ормонд тоже вскочил. — Я не намерен выслушивать оскорбления от человека, который потерял всё, что имел, и теперь завидует тем, кто сумел сохранить!

— Завидует?! — Альберик задыхался от ярости. — Да вы... да я... — он запнулся, не в силах подобрать слов, и вдруг, схватив со стола свой бокал, швырнул его в стену. Осколки стекла разлетелись по полу. — Вот что я думаю о вас! О всех вас!

— Довольно! — прогремел фон Грайфенштайн, и его голос, усиленный многолетней привычкой перекрикивать шум битвы, заставил всех умолкнуть.

Барон поднялся. Он не кричал, не размахивал руками, но в его фигуре, в его позе было что-то такое, что приковывало внимание без всяких усилий. Он обвёл взглядом спорщиков — Альберика, дрожащего от ярости, Ормонда, багрового от гнева, де Ланжа, кусающего губы, де Торрана, сгорбившегося в кресле, — и его лицо выразило нечто среднее между презрением и усталостью.

— Вы, — произнёс он, и каждое слово падало, как удар молота, — вы все здесь сходите с ума. Вы грызётесь за трон, как собаки за кость, в то время как ваше королевство висит на волоске. Вы обвиняете друг друга в жадности, лживости, предательстве — и все вы правы! Все до единого! Вы — стая лицемеров, которые дорвались до власти и не знают, что с ней делать! Вы не правители! Вы — стервятники! И вы погрязли в своих мелких дрязгах, забыв о главном!

Он ткнул пальцем в сторону окна, за которым, далеко на востоке, находилась Светлая Русь.

— Там, за границей, стоит армия, вооружённая оружием, которого вы даже не понимаете. Армия, которая раздавит вас, как клопов, если вы не перестанете грызться и не начнёте действовать сообща. А вы что делаете? Вы делите шкуру неубитого медведя, в то время как медведь уже вышел на охоту — и охотится он на вас!

Он перевёл дыхание и заговорил уже спокойнее:

— Вы хотите знать, кому из вас достанется трон? Я скажу вам. Никому. Ни один из вас не способен ни взять власть, ни удержать её. Вы — кучка разобщённых, грызущихся интриганов.

Барон фон Грайфенштайн специально не вмешивался в их диспут. Он просто сидел молча, словно изваяние. Его лицо не выражало ни гнева, ни торжества — только холодное, терпеливое ожидание человека, который уже сделал свой ход и теперь наблюдал, как противники сами загоняют себя в ловушку. Его руки спокойно лежали на подлокотниках кресла, и ни единый мускул не дрогнул на его лице, даже когда Альберик швырнул бокал в стену.

Он знал то, чего не знали остальные. Знал, что пока они здесь, в душном зале, осыпали друг друга оскорблениями, его люди — десятки проверенных, прошедших с ним не одну кампанию ветеранов, уже рассредоточились по особняку. Они вошли не через парадный вход, где их могли заметить слуги, а через чёрный ход, через кухню, через винный погреб. Тихо, как тени. И когда герцог Ормонд, распаляясь, кричал о своих правах на трон, двое слуг, попытавшихся поднять тревогу, уже лежали с перерезанным горлом в подвале. Когда де Ланж хвастался своими деньгами, начальник охраны особняка, попытавшийся выхватить меч, получил удар кинжалом под ребро и сполз по стене, оставляя на обоях кровавый след. Всё было кончено раньше, чем кто-либо из гостей успел заподозрить неладное.

Фон Грайфенштайн ждал. Ждал, пока они полностью истощат себя в бесплодных спорах. Ждал, пока каждый выскажет свои претензии, покажет своё истинное лицо, свою жадность, свою мелочность. Ему это было нужно. Не для того, чтобы унизить их — они унижали себя сами. А для того, чтобы они сами поняли: они не способны править. Ни один из них. И вот после последней сказанной им фразы он поднял руку.

Жест был простым, почти ленивым. Но дверь за его спиной распахнулась мгновенно.

В зал ворвались солдаты. Несколько десятков человек — в серых мундирах наёмной армии, с короткими мечами наголо. Они двигались быстро, слаженно, не произнося ни слова. Двое замерли у дверей, отрезая путь к бегству. Остальные рассыпались по комнате, окружая стол. Один из них, здоровенный детина с лицом, пересечённым шрамом, направился прямиком к Альберику, который, побледнев, отшатнулся и едва не упал. Другой схватил за плечо де Торрана, не дав ему подняться. Третий встал за спиной Ормонда, и герцог, почувствовав холод стали у своего горла, замер, боясь пошевелиться.

— Что... что это значит?! — выдавил де Ланж, и его голос, ещё минуту назад звонкий и самоуверенный, прозвучал жалобно, по-детски.

Фон Грайфенштайн медленно обвёл взглядом побледневших дворян, и на его губах мелькнула тень усмешки — холодной, безжалостной.

— Пока вы тут грызлись за корону, — произнёс он, и его голос, ровный и бесцветный, заполнил зал, — мои люди взяли этот особняк. Вся охрана герцога мертва. Слуги, которые пытались сопротивляться, — тоже. Те, кто предпочёл не вмешиваться, заперты в подвале. Мы здесь одни.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное.

— Вы обвиняли друг друга в жадности, глупости, предательстве. Вы были правы. Все вы — именно такие. Жадные, глупые, готовые предать при первой возможности. Вы не способны управлять даже своими поместьями, не говоря уже о королевстве. И именно поэтому я беру власть в свои руки.

— Вы... вы не посмеете! — прохрипел Ормонд. — Это мой дом! Мои люди...

— Ваши люди мертвы, герцог, — оборвал его фон Грайфенштайн. — А мои — здесь. И они будут делать то, что я прикажу. Свяжите их.

Солдаты, не мешкая, принялись за дело. За спиной каждого дворянина оказался крепкий наёмник, и через минуту все десять членов совета были надёжно связаны. Никто не кричал, не сопротивлялся — все были слишком ошеломлены. Только Альберик, когда ему затягивали верёвку на запястьях, взвизгнул:

— Это незаконно! Вы ответите за это! Я буду жаловаться...

— Кому? — фон Грайфенштайн подошёл к нему и наклонился, заглядывая в глаза. — Королю? Король мёртв. Императору? Императора нет. Богам? Боги отвернулись от вас. Вы будете жаловаться мне, граф. И только мне.

Он выпрямился и обвёл взглядом связанных.

— А теперь слушайте. Времени у нас мало. Совсем мало. Кассиан мёртв, и весть о его смерти уже летит по всем королевствам. Соседи — Дмитрий, Эльдар, Бейран — только и ждут момента, чтобы оторвать кусок от наших земель. А Алексей Светлый, будьте уверены, не станет ждать, пока они это сделают. Он двинет свою армию на Веринград, как только дороги просохнут. И тогда — конец. Всем нам. Если мы не будем готовы.

Он сделал паузу, давая им переварить сказанное.

— Вы хотите выжить? Вы хотите сохранить хотя бы часть своих земель, своих титулов, своих богатств? Тогда вы будете делать то, что я скажу. Я объявляю себя регентом королевства. Не королём — регентом. Временным правителем на период кризиса. Когда минует опасность, когда мы заключим мир с Алексеем и отобьёмся от соседей, — тогда мы и решим, кому достанется трон. Но до тех пор — власть принадлежит мне.

— А если мы откажемся? — тихо спросил де Сегюр, и в его старческом голосе прозвучала не угроза, а скорее усталость.

Фон Грайфенштайн посмотрел на него — и впервые в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Старик хотя бы не унижался.

— Тогда вы умрёте, — просто ответил он. — Не здесь, не сейчас. Солдаты отведут вас в тюрьму. Вы будете сидеть там до тех пор, пока ситуация не разрешится. Если мы победим — я, возможно, сохраню вам жизнь. Если проиграем — Алексей или соседи решат вашу судьбу сами. Но из тюрьмы вы не выйдете до конца войны. Это я обещаю.

Он обвёл взглядом связанных. Де Ланж, кажется, плакал. Альберик дрожал, кусая губы. Де Торран закрыл глаза и, похоже, молился — неизвестно кому. Ормонд смотрел в пол, и его лицо, ещё недавно багровое от гнева, теперь было серым, как пепел.

— Я даю вам шанс, господа, — продолжил фон Грайфенштайн. — Шанс, которого вы не заслуживаете. Вы будете сотрудничать со мной. Вы отдадите мне свои оставшиеся средства — добровольно. Вы подпишете все необходимые бумаги. Ваши люди перейдут под моё командование. Взамен я сохраню вам жизнь и даже, возможно, часть имущества. Когда всё закончится, мы соберёмся снова и решим, что делать дальше. Но сейчас — вы будете делать то, что я скажу. Или умрёте. Выбор за вами. У вас есть минута, чтобы подумать.

Он отошёл к окну и замер, глядя на ночной город. За его спиной слышалось тяжёлое дыхание, всхлипы, тихий шёпот. Солдаты стояли неподвижно, ожидая приказа. Связанные дворяне переглядывались, и в их глазах читался страх — страх, который они так долго внушали другим и который теперь настиг их самих.

Первым нарушил молчание де Сегюр.

— Я согласен, — сказал он просто. — Вы правы, барон. Мы не смогли договориться. Мы не смогли бы управлять страной. Если кто и может нас спасти, то это вы.

Фон Грайфенштайн обернулся.

— Благодарю, маркиз. С вами я поговорю отдельно. Кто ещё?

Один за другим, запинаясь и отводя глаза, остальные пробормотали своё согласие. Последним, с огромным трудом, выдавил из себя «да» Альберик.

— Вот и славно, — кивнул барон. — Тогда развяжите их. Но запомните: любая попытка предательства, любой намёк на неповиновение — и вы окажетесь там, где вам самое место. В могиле. А теперь — марш по домам. Завтра я жду вас в казармах. Будем обсуждать план обороны. К сожалению о войне с Алексеем уже не может быть и речи, так как тылы будут не прикрыты.

Солдаты вышли так же быстро и слаженно, как и вошли. Дворяне, растирая затёкшие запястья, поднимались и, не глядя друг на друга, покидали зал. Последним ушёл Ормонд, бросив на фон Грайфенштайна взгляд, полный бессильной ненависти.

Когда зал опустел, барон подошёл к столу, взял забытую кем-то карту и развернул её. Он долго смотрел на очертания границ, на значки форпостов, на жирную стрелу, указывающую на восток — туда, где находился Светлоград. Потом взял перо и, обмакнув его в чернила, начал писать. Завтра он отправит послание Алексею. А сегодня... сегодня он сделал то, что должен был. И плевать, что скажут потомки. Потомки вообще редко говорят спасибо. Но это не имеет значения. Главное — выжить. А остальное — приложится. Барон надеялся на то, что тот не воспользуется ситуацией и не нападет первым. Чего нельзя было сказать о ближайших соседях.

Глава 3

Светлая Русь. Северный Форпост. Март.

Дорога, ведущая от Приозёрного к побережью, была ровной и прямой, словно стрела. Пятьсот километров каменного полотна, уложенного на гравийную подушку и укреплённого по бокам дренажными канавами, — такую трассу ещё год назад здесь не могли и вообразить. Теперь же по ней катилась кавалькада: три жилых «Тягача» и две грузовые платформы, запряжённые такими же паровыми машинами.

Головной «Тягач», в котором ехали Алексей и Элинор, мало напоминал те громоздкие, лязгающие механизмы, что трудились на строительстве форпостов. Это была машина нового поколения — «Тягач-Люкс», как его окрестили в «Громовых Кузнях». Снаружи он походил на удлинённый фургон, обшитый полированным деревом и укреплённый стальными полосами. Но внутри автомобиля скрывался комфорт, какого ещё не знал этот мир. Салон, разделённый на три отсека перегородками из морёного дуба, освещался электрическими лампами, спрятанными под матовыми плафонами. В передней части располагался кабинет — небольшой, но уютный, с откидным столиком, книжными полками и картой на стене. Далее шла столовая — компактный стол на четверых, мягкий диван, крошечный буфет с посудой. И наконец, в задней части, отделённая плотной портьерой, находилась спальня — широкая кровать с пружинным матрасом, платяной шкаф и даже небольшой умывальник с горячей водой.

Но главной гордостью конструкторов, работавших под началом Артема, был двигатель. Паровая машина тройного расширения последней модели, оснащённая системой глушителей, работала настолько тихо, что пассажиры могли разговаривать, не повышая голоса. Вместо привычного лязга и шипения снаружи доносился лишь мерный, убаюкивающий гул, а из выхлопной трубы, снабжённой многослойным фильтром, вырывался едва заметный, почти прозрачный пар. Алексей, сидя в салоне у окна, смотрел на проплывающий мимо пейзаж и думал о том, что эта машина — ещё одно доказательство их успеха.

Рядом с ним, на мягком сиденье, обитом тёмно-зелёным бархатом, сидела Элинор. Она настояла на том, чтобы поехать, несмотря на уговоры Алексея поберечься. Её живот уже заметно округлился, и лекарь Ферапонт настаивал на покое, но Элинор только отмахнулась: «Я не больна, Алексей. Я просто беременна. И я хочу увидеть первый корабль. Это же наша история. Как я могу пропустить такое?» В конце концов он сдался — спорить с ней, когда она так говорила, было невозможно.

— О чём ты думаешь? — спросила она, заметив его задумчивый взгляд.

— О море, — ответил он. — Давно его не видел. В моём мире я служил... в общем, море было частью моей жизни. А потом я оказался здесь, среди лесов и гор. Да и времени не было помыслить о подобном. Сама понимаешь, когда враг у ворот…И вот теперь, через столько лет, снова чувствую этот запах. Странное чувство. Вот Елисей, удружил так удружил. Молодец парень, нужно ему премию выписать, что ли за энтузиазм и здоровую инициативу.

— Это да, а что за ощущения, Приятные?

— Скорее... ностальгические.

За их «Тягачом», на некотором расстоянии, следовали ещё две такие же жилые машины — одна для Марка и Луки, другая для Мариам и Гаспара. А замыкали кавалькаду две грузовые платформы, которые тащили такие же паровые тягачи, только в стандартной, «рабочей» модификации. Платформы были загружены доверху: там, укрытые брезентом и надёжно закреплённые ремнями, ехали пять лёгких мортир, три «Громобоя» с полным боекомплектом и ящики с боеприпасами. Алексей не привык ездить с пустыми руками, а новое портовое поселение нуждалось в укреплении обороны. В конце концов, именно здесь, на побережье, могла проявиться та самая угроза, о которой предупреждала разведка. За безопасность движения государь не беспокоился. Марк и Лука об этом позаботились. Да и к тому же, на всей протяженности тракта, примерно через каждые двадцать километров стояли укрепленные форпосты, в которых несли службу люди. Гарнизон был стандартным, до двухсот человек в боевом охранении и гражданских служб около пятидесяти человек. Проезжая мимо каждого из них Алексей останавливал караван и лично пожимал руки встречающих государя людей. В их лицах было столько эмоций, радости и счастья. что от этого у мужчины щемило в груди. Он был рад происходящему. И хоть на пороге война с семидесятитысячной армией, что в свою очередь заставляло государя сосредоточить все свое внимание именно на этом вопросе. Сегодня он решил отдаться чувствам. Короткий, своеобразный отпуск у моря, не иначе. Именно поэтому взял с собой беременную жену. Если бы поездка была хоть на малую долю опасной, он бы не рискнул всем что у него есть.

Кавалькада миновала последний лесной массив, и дорога вывела их на открытое пространство. Впереди, за холмом, уже угадывались очертания посёлка: ровные ряды домов, мачты строящихся кораблей, тонкая полоска дыма над трубой лесопилки. А за посёлком, сливаясь с горизонтом, темнела бескрайняя водная гладь. Море.

Северный Форпост встретил их шумом и суетой. Вдоль единственной пока улицы, мощенной всё тем же камнем, стояли добротные дома — полсотни строений из тёмного дерева, с остеклёнными окнами и крышами из тёса. У каждого дома — небольшой огород, пока ещё пустой, но готовый к весенним посадкам. Чуть поодаль, на возвышении, виднелась казарма для гарнизона — приземистое, но прочное здание, способное выдержать осаду. Рядом — склады и кузница. Над всем этим, на высоком флагштоке у здания портовой администрации, развевался синий флаг с мечом и шестернёй.

Но главное открывалось за посёлком. Там, в широкой бухте, защищённой от ветров скалистыми мысами, раскинулся порт. Три больших крытых эллинга стояли прямо у воды, и возле них, на специальных помостах, возвышались остовы будущих кораблей. Лесопилка, работавшая от паровой машины, гудела, не переставая, и её ритмичный стук разносился далеко окрест. Рядом с ней высились штабеля брёвен, привезённых из леса, и горы опилок. В воздухе пахло смолой, морской солью и свежеструганным деревом.

Кавалькада остановилась у здания администрации. Елисей уже ждал: он вытянулся по стойке «смирно», как его учили, но в глазах плясали озорные искорки. Рядом с ним стоял человек, которого Алексей раньше не видел, — высокий, сутуловатый, с длинными, жилистыми руками, покрытыми сетью старых шрамов. Его лицо, обветренное и загорелое даже в марте, напоминало старую морскую карту, по которой прошлись шторма и бури. Густая, тронутая сединой борода была аккуратно подстрижена, а из-под кустистых бровей смотрели живые, цепкие глаза — глаза человека, который привык видеть дальше горизонта.

— Государь! — Елисей шагнул вперёд и помог Алексею выйти из «Тягача». — Добро пожаловать в Северный Форпост! Как добрались?

— Отлично, — Алексей пожал ему руку. — Дорога — выше всяких похвал. Твоя работа?

— Моя, — с гордостью подтвердил Елисей. — Ну, не только моя: инженеры из Светлограда, каменщики, тягачи... Но я руководил. А это, — он повернулся к своему спутнику, — Твердислав. Мой главный корабел. Без него ничего бы не вышло.

Твердислав поклонился — неловко, словно не привык к церемониям, но в его поклоне чувствовалось искреннее уважение.

— Для меня честь, государь, — произнёс он, и его голос, низкий и хрипловатый, звучал как скрежет якорной цепи. — Всю жизнь мечтал строить настоящие корабли. А пришлось — рыбацкие лодки да торговые барки. Пока не встретил Елисея. Теперь — вот, сбылась мечта на старости лет. Лучшего дела и представить нельзя.

— Твердислав у нас уникум, — пояснил Елисей. — Служил у Олафа, на севере, потом у Бейрана, потом скитался. Мы его нашли в Приозёрном, он там рыбу ловил. А оказалось — он тридцать лет корабли строил. Теперь командует верфью.

— Тридцать лет? — переспросил Алексей, с интересом разглядывая старика. — Это большой опыт. Расскажешь потом подробнее о своих проектах?

— Сочту за честь, государь, — Твердислав снова поклонился.

— Но сначала — корабль, — напомнил Елисей, и в его голосе прозвучало нетерпение. — «Элинор» ждёт. Через час — прилив, и мы спустим её на воду.

При имени «Элинор» государыня, стоявшая рядом с мужем, удивлённо подняла брови.

— Вы назвали корабль в мою честь? — спросила она, и на её губах расцвела улыбка.

— А как же иначе, государыня? — Елисей развёл руками. — Первый боевой корабль Светлой Руси должен носить имя первой леди государства. Это наш подарок вам. От всего Приозёрного и от всех, кто строил эту верфь.

Элинор прижала руку к груди, и на её глазах блеснули слёзы.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я... я не ожидала. Это огромная честь.

Они направились к верфи. У эллинга, где стояла «Элинор», уже собралась толпа: рабочие, моряки, солдаты гарнизона, их семьи. Дети, которых родители подняли на плечи, чтобы лучше видели, вертели головами. Женщины в праздничных платках перешёптывались. Мужчины молча курили трубки, поглядывая на корабль.

Сама «Элинор» возвышалась на стапеле, как спящий зверь. Двадцать пять шагов в длину, две мачты, обтянутые свежими парусами, острый форштевень. На носу красовалась деревянная фигура — женщина с распущенными волосами, в развевающемся платье, протягивающая руки вперёд. Твердислав сам вырезал её из цельного куска ясеня, и она, казалось, была готова шагнуть в море.

— Ну что, государь, — Елисей встал у стапеля, рядом с Твердиславом, — позвольте начать?

— Начинайте, — кивнул Алексей.

Твердислав поднял руку, и шум голосов стих. Он прокашлялся и заговорил — негромко, но слова разносились далеко, словно сам ветер помогал ему:

— Братья и сёстры! Сегодня мы спускаем на воду первый корабль Светлой Руси. Я строил его своими руками, и эти руки, — он поднял их, демонстрируя мозоли и шрамы, — знают, что делают. «Элинор» пойдёт по волнам, как чайка, и не убоится ни шторма, ни врага. Пусть служит она верой и правдой своей стране, и да хранят её... — он запнулся, — да поможет ей Бог и добрый ветер! И да хранит Господь ту, чьё имя носит этот корабль!

Толпа одобрительно загудела. Твердислав кивнул рабочим, и те, вооружившись кувалдами, бросились выбивать клинья из-под стапеля. Раздался грохот, скрип, и «Элинор», вздрогнув, медленно поползла вниз, к воде. С каждой секундой она ускорялась, и когда её нос коснулся волн, над бухтой взметнулся фонтан брызг. Корабль закачался на воде, как живой, и толпа взорвалась радостными криками. Люди обнимались, хлопали в ладоши, кричали «Ура!», и даже видавшие виды ветераны смахивали слезы.

— Спущена! — крикнул Твердислав, и его голос дрогнул. — Спущена, мать её за ногу! Плавает!

— Плавает, — подтвердил Елисей, и его лицо сияло. — Государь, государыня, прошу на борт! Твердислав проведёт экскурсию.

Они поднялись на палубу. Под ногами поскрипывали свежие доски, пахло смолой и краской. Твердислав вёл гостей по кораблю, объясняя устройство.

— Вот здесь, — он указал на люк, ведущий вниз, — машинное отделение. Над ним — каюты для команды, пятнадцать коек. Камбуз, кладовая. В носовой части — кубрик для отдыха. В кормовой — каюта капитана и штурманская рубка.

Они спустились в рубку. Там, на столе, была разложена карта побережья, а рядом, на специальной подставке, стоял новенький телеграфный аппарат — точная копия тех, что использовались в армии.

— Связь с берегом, — пояснил Твердислав. — Ваше изобретение, государь. Радиус пока небольшой — километров двадцать. Но в море и это бесценно.

— Хорошо, — кивнул Алексей. — Очень хорошо. А что с вооружением?

— Пока — два станковых «Ежа», — вставил Елисей. —Но Марк обещал прислать легкие пушки, которые можно поставить на палубу. К следующему кораблю, я думаю, успеем перевооружиться полностью.

— Успеем, — подтвердил Твердислав. — А с теми мортирами и «Громобоями», что вы привезли, мы тут такую оборону развернём — ни один драккар не подойдёт!

Алексей усмехнулся и, положив руку на штурвал — большое, отполированное до блеска колесо, — на мгновение закрыл глаза. Под ногами качалась палуба, пахло морем и смолой, и он чувствовал, как в груди поднимается волна гордости. За этих людей, которые за год построили то, на что в его мире ушли бы десятилетия. За Елисея, бывшего рыбака, ставшего мэром и организатором. За Твердислава, старого морского волка, нашедшего здесь новый дом. За всех, кто работал, не покладая рук.

— Ну что ж, — произнёс он, открывая глаза, — давайте отметим это дело. У вас, я вижу, и столы уже накрыты?

— А как же, государь! — Елисей усмехнулся. — Праздник есть праздник. Рыба, мясо, вино. И даже пироги с капустой — моя жена пекла.

— У тебя есть жена? — удивился Алексей. — Ты никогда не говорил.

— Так я ж рыбак бывший, — Елисей развёл руками. — Мы, рыбаки, народ скромный. Но жену свою я люблю, и она меня любит. Детей вот только нет пока... Но будут.

— Будут, — согласился Алексей. — Обязательно будут.

Они спустились на берег, где уже накрыли длинные столы. Праздник был шумным и душевным: ели, пили, танцевали под гармошку, которую привёз кто-то из рабочих. Велемир, прилетевший на «Стриже» по поручению Мариам, развлекал детей, запуская бумажных змеев, и те с визгом носились по берегу. Элинор, сидевшая рядом с Алексеем, улыбалась, глядя на всё это, и её глаза светились тем особенным светом, который он так любил.

К вечеру, когда начало смеркаться и зажглись фонари, Алексей поднялся и попросил внимания. Шум стих.

— Сегодня мы сделали важный шаг, — заговорил он. — Мы вышли в море. Море — это не только рыба и торговля. Это — дорога в другие земли, к другим народам. Это — защита от врагов, которые могут прийти с севера. Это — будущее, которое мы строим вместе. Я хочу поднять тост за тех, кто строил этот порт, эту верфь, этот корабль. За Елисея. За Твердислава. За всех вас. И за «Элинор» — пусть она плавает долго и счастливо, и пусть имя, которое она носит, приносит ей удачу!

— За «Элинор»! — подхватили все. — За государыню! За Светлую Русь!

Позже, когда гости уже начали расходиться, к Алексею подошёл Лука. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но в глазах читалась озабоченность.

— Государь, — негромко произнёс он, — получено послание. От фон Грайфенштайна. Он предлагает переговоры.

— Переговоры? — Алексей нахмурился. — После того, что он сделал с советом десяти?

— Именно поэтому, — Лука кивнул. — Время поджимает. Соседи — Эльдар, Бейран, возможно, и Олаф — уже начали стягивать войска к границам. Фон Грайфенштайн понимает, что война на два фронта его погубит. Он хочет мира. На наших условиях.

Алексей задумался.

— Завтра, — сказал он наконец. — Завтра обсудим. А сегодня — пусть люди празднуют. Они заслужили.

Светлая Русь. Северный Форпост. Школа моряков. Март.

— Итак, салаги, слушайте сюда. Сегодня я расскажу вам о том, чего вы должны бояться. И о том, чего бояться не должны. Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда начнём.

Зигвар стоял перед классом, скрестив руки на груди, и обводил взглядом полтора десятка будущих моряков — тех, кому предстояло выйти в первое плавание на «Элинор». Самые разные люди собрались в этом небольшом, пахнущем свежей древесиной помещении: бывшие рыбаки из Приозёрного, привыкшие к озёрной волне, но никогда не видевшие моря; бывшие крестьяне, ещё вчера державшие в руках плуг, а сегодня — пеньковый канат; пара молодых парней, сбежавших из земель Кассиана в поисках лучшей доли; и даже один бывший кузнец, чьи руки, непривычные к тонкой работе, путались в снастях, но который упорно перевязывал узлы, пока пальцы не запоминали движение.

Школа моряков была учреждена по личному указу государя Алексея сразу же после спуска на воду неделю назад. Он сам составил программу и лично проинструктировал первых преподавателей — Зигвара и ещё одного старого моряка, бывшего капитана торговой барки. И теперь боцман, бывший северный пират, а ныне — наставник, делился с новичками тем, что знал.

— Вы все слышали сказки о том, что живёт в морской пучине, — продолжал он, расхаживая между столами. — Ваши бабки, ваши деды, ваши деревенские знахари рассказывали вам о чудищах. О гигантском Змее, что опоясывает весь мир и кусает свой хвост. О Кракене — спруте размером с остров, который утаскивает корабли на дно. О водяных духах, что заманивают моряков сладкими песнями, а потом топят и о многом другом. Не буду перечислять все эти суеверия и предрассудки.

Он обвёл взглядом притихших учеников и неожиданно ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом.

— Так вот. Всё это — чушь. Бред. Выдумки тёмных людей, которые никогда не видели моря, но очень любили пугать друг друга на ночь. Никаких морских царей нет. Никаких русалок. Никаких змеев. Море — это не царство мёртвых. Это просто вода. Много воды. Солёной, глубокой и иногда опасной. Но в ней живут такие же существа из плоти и крови, как мы с вами. Рыбы. Огромные, как этот дом. И маленькие, как ваш мизинец. Звери, которые дышат воздухом, но живут в воде — государь называет их «китами». Кальмары — да, есть и большие, но не с остров, а с хорошую лодку. И они нападают только если их обидеть. Я сам видел такого у берегов Олафа — он был размером с нашу «Элинор», и его глаза, клянусь, светились в темноте. Но мы не стали его трогать, и он уплыл. Хотите знать, как выжить в море? Запомните три правила. Первое: не бойтесь воды, уважайте её, но не бойтесь до дрожи. Второе: верьте не в богов и духов, а в свой корабль, свои руки и своих товарищей. И третье: если увидите что-то непонятное — не орите «чудовище!», а сначала подумайте, может, это просто большая рыба. Вопросы?

Класс подавленно молчал. Потом один из учеников, бывший крестьянин, робко поднял руку.

— А как же... ну, этот, как его... морской царь? Мне бабка говорила, что если не бросить монету в воду, он рассердится и утопит лодку.

— Твоя бабка, — терпеливо ответил Зигвар, — никогда не видела моря. Она видела речку, в которой купалась в детстве, и лужу после дождя. Морской царь — это сказка. Государь Алексей говорит: в море нет царей. Есть только мы и рыба. И иногда — шторм. Вот шторма бойтесь. Шторм — это по-настоящему страшно. А монету лучше потрать на что-нибудь полезное. Например, на кружку пива в портовом трактире. Толку будет больше. Следующий вопрос.

Другой ученик, бывший рыбак с озера, недоверчиво хмыкнул:

— А киты эти... они правда такие большие? Как дом?

— Больше, — Зигвар кивнул. — Я видел кита, который был вдвое длиннее этой казармы. Он проплыл под нашим драккаром, и мы все замерли, как мыши. Но он нас не тронул. Киты не едят людей. Им это неинтересно. Они едят мелкую рыбу, которую мы с вами даже не замечаем. И криль — такую крошечную, что ложкой не зачерпнёшь. Так что если увидите кита — не бойтесь. Просто смотрите. Это одно из самых удивительных зрелищ в мире. И не вздумайте в него стрелять, если он не угрожает кораблю. Во-первых, не попадёте так, чтобы убить, только разозлите. Во-вторых, это просто глупо. Кит — не враг. Он — сосед. Здоровенный, шумный, но безобидный.

— А водяные? — спросил кто-то с последнего ряда.

— Водяные, — Зигвар закатил глаза, — это просто выдры. Маленькие, мокрые, с усами. Плавают, рыбу жрут. Никакой магии. Урок окончен. Завтра поговорим о том, как вязать узлы. Расходитесь.

Моряки, ещё не до конца поверившие в услышанное, зашумели, задвигались, и вскоре класс опустел. Зигвар, собиравший свои записи, заметил, что один из учеников — Радим — задержался. Он стоял у доски, на которой были нарисованы мелом контуры кита и кальмара.

— Что-то ещё? — спросил Зигвар.

— Да нет, — Радим пожал плечами. — Просто... странно всё это. Всю жизнь верил в одно. А теперь говорят, что это неправда.

— Правда, — Зигвар подошёл и встал рядом, — всегда странная. Но она лучше, чем ложь. Потому что правда не боится вопросов. А ложь — боится. Запомни это, салага. И когда увидишь кита — сам поймёшь.

Радим никогда не видел моря.

Нет, он, конечно, знал, что оно существует. Знал с детства, из рассказов бродячих торговцев, которые иногда забредали в их глухую деревню на южных рубежах. Они расписывали море как бескрайнюю синюю равнину, по которой плавают огромные лодки, а в глубине живут рыбы размером с корову и змеи с лошадиную голову. Радим тогда смеялся: он-то, тринадцатилетний пастушонок, был уверен, что взрослые дядьки его просто дурачат. Какая ещё рыба с корову? Брехня.

Но когда князь Олег начал собирать ополчение и их деревня попала под горячую руку, стало не до моря. Потом было бегство, скитания, лагерь для переселенцев, пока наконец они с сестрой не осели в Приозёрном. Там, на большом озере, Радим впервые увидел воду, уходящую за горизонт. Но озеро — это ещё не море.

Первый выход корабля в открытое море был назначен на утро, и это утро выдалось особенным. Солнце, поднявшееся из-за горизонта, залило воду расплавленным золотом, и бухта, ещё вчера серая и будничная, сегодня сияла, как врата в иной мир. Лёгкий ветер гнал по воде барашки, паруса наполнились с первых минут, и корабль, ведомый опытной рукой Твердислава, легко скользнул мимо скалистых мысов в открытое море.

Радим стоял на баке, вцепившись в канат, и смотрел, как удаляется берег. Сначала — полоска зелени, потом — тёмная черта, потом — только вода. Бескрайняя, живая, дышащая. Волны с мерным гулом били в борта, разбиваясь облаками брызг, и солёный ветер трепал волосы, заставляя жмуриться. Чайки, сопровождавшие корабль от самого порта, постепенно отстали, и теперь над мачтами кружили только редкие буревестники.

Первые часы прошли в работе. Зигвар гонял команду, заставляя поднимать и опускать паруса, менять галсы, крепить снасти. Радим, ещё не привыкший к качке, то и дело хватался за леер, но упорно выполнял команды. Постепенно его движения становились увереннее. Он даже поймал себя на том, что начинает чувствовать ритм: вдох — когда палуба уходит вверх, выдох — когда вниз. Вдох-выдох. Как учил Зигвар.

К полудню капитан объявил перерыв. Матросы собрались на баке, размяли затёкшие плечи. Кок, пожилой северянин с обожжённым паром лицом, раздал горячую похлёбку.

— Ну как, салага, — Зигвар подошёл к Радиму и присел рядом, — привыкаешь?

— Привыкаю, — Радим вытер пот со лба. — Только в животе мутит.

— Пройдёт. У всех проходит. Главное — не думай о береге. Думай о корабле. Представь, что это твой дом. Твой мир. Здесь всё, что тебе нужно: еда, вода, товарищи. А берег — это далеко и неважно.

Радим кивнул, хотя до конца не понял. Как можно считать домом эту качающуюся скорлупу? Но спорить не стал.

После обеда ветер стих, и капитан приказал запустить паровую машину, чтобы не терять ход. Заработал двигатель, и его ровный, успокаивающий гул наполнил корабль. Радим, сменившийся с вахты, стоял у борта и смотрел на воду. Море было спокойным, почти зеркальным. Глубина просматривалась на много десятков метров, и он видел, как внизу, в зеленоватом сумраке, проплывают стайки серебристых рыб.

И вдруг он заметил тень.

Сначала ему показалось, что это облако. Но облака не двигаются под водой. Тень росла, приближалась, и Радим почувствовал, как сердце забилось быстрее. Он хотел крикнуть, но голос перехватило. Что-то огромное, невообразимо огромное поднималось из глубины.

— Зигвар! — выдохнул он. — Там... там...

Боцман, чинивший снасть неподалёку, поднял голову. Потом, проследив за взглядом Радима, вскочил на ноги.

— Спокойно! — рявкнул он. — Парни, вспоминаем мои уроки. Это всего лишь кит. Не волнуйтесь и все будет хорошо. Он сейчас уйдет.

Матросы, ещё секунду назад отдыхавшие, бросились к борту. Радим, вцепившись в леер, смотрел, как из воды медленно, величественно поднимается исполинская спина — гладкая, тёмно-серая, блестящая на солнце. Она была длиннее, чем три лодки, поставленные в ряд. На ней, словно крошечные ракушки, сидели какие-то наросты. Кит выдохнул, и над водой взметнулся фонтан — высокий, шипящий, сверкающий радугой в солнечных лучах.

— Мать честная, — прошептал кто-то из матросов. — Вот это рыбина...

— Не рыбина, — поправил Зигвар, не отрывая взгляда от кита. — Зверь. Он воздухом дышит. Глядите, глядите — сейчас нырять будет.

Кит, словно услышав его слова, медленно погрузился обратно в воду. Но перед этим он на мгновение показал хвост — огромный, раздвоенный, похожий на крылья гигантской бабочки. Хвост взметнулся над водой, сверкнул в лучах солнца и с глухим плеском ушёл в глубину, оставив после себя расходящийся круг волн.

На палубе долго молчали. Потом Радим, всё ещё сжимая леер, выдохнул:

— Вот это да! Какой он огромный!

— Ну вот, — Зигвар хлопнул его по плечу, — теперь ты видел кита. И что, страшно тебе?

— Ещё бы, — честно признался Радим. — Только не так, как я думал. Не потому что чудище. А потому что... он такой большой. И такой свободный. А мы — вот, на этой маленькой скорлупке.

— Вот это, салага, и есть правильный страх, — Зигвар кивнул.

— Зигвар, — подал голос другой матрос, бывший рыбак, — а правду говорят, что у китов внутри люди живут? Ну, которых они проглотили?

— Опять бабкины сказки, — боцман закатил глаза. — Нет, не живут. У кита глотка — с твой кулак. Он даже селёдку целиком не проглотит, не то что человека. Он ест мелкую рыбу. И криль. Запомни уже: киты для нас безопасны. А вот мы для них — не очень. Особенно если начнём стрелять.

— А бывают такие, что и проглотить могут? — не унимался рыбак.

— Есть один вид, — нехотя признал Зигвар. — Кашалот называется. У него пасть шире. Но он охотится на кальмаров, на глубине, а не у поверхности. И нападать на корабль просто так не станет. Только если его ранить. Поэтому, если увидите кашалота, — не стреляйте. Просто любуйтесь. Это редкое зрелище.

Глава 4

Утро началось с рутины. Побудка, перекличка, осмотр снастей. Радим, уже почти не цепляющийся за леера, работал наравне со всеми: травил шкоты, крепил узлы, проверял крепление грузовых сетей. Зигвар, проходя мимо, одобрительно хлопнул его по плечу и двинулся дальше, не сказав ни слова — высшая похвала от боцмана.

«Элинор» шла в от крытом море, выполняя сразу две задачи: патрулирование вод и картографирование возможных островов. Но пока что кроме морской глади на их глаза ничего не попадалось.

Твердислав, стоявший у штурвала, то и дело сверялся с картой, делая пометки. На носу сидел вперёдсмотрящий с подзорной трубой и лениво переговаривался с рулевым.

— Скукота, — протянул он. — Второй день ни паруса, ни земли. Только чайки.

— Радуйся, — отозвался рулевой. — Скука — это мир. А мир — это хорошо.

Ближе к полудню, когда солнце поднялось в зенит и начало припекать, вперёдсмотрящий вдруг оживился.

— Справа по борту! Цвет воды меняется!

Твердислав поднял подзорную трубу. Действительно, впереди, примерно в полуверсте, тёмная синева открытого моря сменялась бирюзовой зеленью — верный признак мелководья. А над этим местом, словно белое облако, кружили десятки птиц.

— Риф, — произнёс капитан, опуская трубу. — Коралловый. Там, где кораллы, всегда рыба. И не только рыба.

Зигвар, стоявший рядом, понимающе кивнул.

— Жемчуг? — спросил он вполголоса.

— Возможно. Надо проверить. — Твердислав повернулся к команде. — Свистать всех наверх! Убрать паруса, машина — малый ход! Готовить шлюпку!

Работа закипела. Матросы, ещё минуту назад изнывавшие от безделья, теперь носились по палубе, выполняя приказы. Радим вместе с остальными спустил на воду небольшую плоскодонную лодку, в которую спустились Зигвар, двое гребцов и вооружённый багром Мирослав. Сам Радим остался на борту — в шлюпке не хватало места.

С «Элинор» было хорошо видно, как лодка медленно приближается к бирюзовой воде. Зигвар, стоявший на носу с грузилом в руке, то и дело опускал его в воду, измеряя глубину. Наконец, он махнул рукой — достаточно мелко.

— Что там? — крикнул Твердислав.

Зигвар перегнулся через борт, вглядываясь в воду, и вдруг замер. Потом, не оборачиваясь, крикнул:

— Кораллы! Огромный риф! Красные, розовые — я таких не видел! И раковины! Капитан, тут целое поле раковин! Жемчужниц!

По палубе пробежал возбуждённый гул. Твердислав, сохраняя спокойствие, приказал спустить вторую шлюпку. На этот раз в неё сел и Радим, вооружённый плетёной корзиной и багром.

Когда они приблизились к рифу, Радим забыл, как дышать. На дне, словно подводный сад, раскинулись кораллы — причудливые, ветвистые, похожие на окаменевшие деревья, окрашенные в оттенки от нежно-розового до густо-алого. Между ними, в расщелинах и на песчаных проплешинах, лежали раковины. Сотни раковин. Тёмные, с перламутровым отливом, некоторые размером с две ладони.

— Жемчуг, — выдохнул Мирослав. — Это же целое состояние!

— Работаем, — коротко скомандовал Зигвар. — Без лишних разговоров. Ныряем по очереди, не спеша и без паники. Раковины складываем в корзины. Не жадничать: берём только крупные и те, что без трещин. Мелкие пусть растут. И кораллы — только самые ценные, красные. Остальное трогать не нужно иначе будете рыбу сырой есть.

Работа на рифе оказалась тяжёлой — совсем не такой, как он представлял.

Радим скинул рубаху, оставшись в одних парусиновых штанах, и первым шагнул к борту шлюпки. Зигвар протянул ему багор — длинный, с загнутым крюком на конце и деревянной рукоятью, обмотанной пенькой, чтобы не скользила в мокрой ладони.

— Спускайся. И запомни: кораллы острые как бритва, руками не хватайся, не то порежешься до кости. Воздуха набирай побольше. Как нырнёшь — сначала оглядись, потом поддевай раковину крюком, клади в сетку. И не дёргайся. Увидишь что-то непонятное — не паникуй. Тут акул нет. Мелководье.

Тот кивнул, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. Парень перекрестился несколько раз, глубоко вдохнул и, оттолкнувшись от борта, ушёл под воду.

Холод обжёг кожу, пробрал до костей, но уже через секунду тело привыкло, и холод стал просто фоном. Он открыл глаза — и замер, забыв обо всём.

Под ним, на глубине, лежал целый мир.

Прозрачная, чуть зеленоватая вода была пронизана солнечными лучами, которые, преломляясь на поверхности, рисовали на дне причудливые дрожащие узоры. Кораллы — сотни, тысячи кораллов — тянулись вверх, словно окаменевший лес. Красные, розовые, оранжевые, они переплетались ветвями, образуя причудливые лабиринты, похожие на башни сказочного замка. Некоторые были гладкими и округлыми, как шляпки грибов, другие — ветвистыми, похожими на оленьи рога. Между ними в толще воды колыхались тонкие, почти прозрачные водоросли, а в трещинах прятались морские ежи — чёрные, усаженные длинными иглами. Рыбы, каких Радим никогда не видел, сновали стайками, сверкая чешуёй. Маленькие полосатые, большие синие с плавниками, похожими на веера, и ещё какие-то, совсем крошечные, что юркали в коралловых пещерах, едва он приближался.

Но главное — раковины. Они лежали повсюду. Крупные, с шершавыми створками, покрытыми наростами, они казались булыжниками, обросшими мхом. Парень конечно же не имел представления о том, что такое жемчуг, или теже кораллы. Так как видел все это впервые в жизни. Но любознательность и прямой приказ капитана давали свои плоды. Он подплыл ближе, замахнулся багром и поддел одну из раковин. Она застряла между кораллов. Налёг сильнее, чувствуя, как лёгкие начинает жечь от недостатка воздуха, и раковина наконец поддалась, всплыв облачком песка и ила. Радим схватил её, засунул в подвесную сетку, висевшую на поясе, и рванул наверх.

Вынырнул, жадно хватая воздух. Солнце ударило в глаза, и на мгновение всё вокруг потонуло в белом сиянии. Лёгкие горели, в ушах звенело от давления, но парень был рад что ему удалось преодолеть страх глубины. И что самое важное не оплошать перед капитаном и остальными товарищами.

— Ну как там? — спросил Зигвар, свесившись с борта.

— Там... — Радим перевёл дух. — Там красиво. Очень красиво. И раковин — тьма.

— Так чего плавники сушишь, меньше болтай, больше работай. Жемчуг себя сам не выловит.

Радим снова нырнул. На этот раз он чувствовал себя увереннее. Тело привыкло к холоду, движения стали более плавными, экономными. Он быстро нашёл ещё несколько крупных раковин, поддел их крюком, запихнул в сетку. Руки покрылись царапинами — кораллы действительно были острыми, но он не обращал внимания. Кровь, смешиваясь с водой, оставляла за ним тонкий розоватый след, который быстро рассеивался.

Вокруг него работали другие. Мирослав, набравший сетку доверху, отдуваясь, грёб к поверхности. Зигвар, как опытный ныряльщик, уходил на глубину, где кораллы были самыми красными, и возвращался с особенно крупными экземплярами. Даже старый Твердислав, спустившийся в шлюпку, чтобы лично оценить богатство рифа, дважды нырял, выбирая самые ценные образцы кораллов и моллюсков— те, что пойдут на стол высоким чинам.

Через час с лишним у Радима закружилась голова. Он понял, что переоценил силы. Он подплыл к шлюпке, ухватился за борт и, тяжело дыша, вылез из воды. Кто-то из матросов протянул ему флягу с пресной водой, и он жадно припал к ней.

— Отдыхай, — буркнул Зигвар. — На сегодня хватит. Ты хорошо поработал.

Парень кивнул, не в силах говорить. Он сидел на корме шлюпки, смотрел на горы раковин, на гребцов, машинально растирал затёкшие плечи. Солнце припекало спину, солёная вода высыхала на коже, оставляя белые разводы. Где-то глубоко внутри, под усталостью, зарождалось странное, почти забытое чувство. Гордость. Не просто радость от того, что день прошёл не зря, а настоящая гордость — за себя, за товарищей, за то, что они делают. Он, простой парень из глухой деревни, своими руками добыл сокровище, которое поможет его стране. Разве это не чудо?

Через два часа, когда солнце начало клониться к западу, шлюпки, гружённые доверху, вернулись к «Элинор». Началась погрузка. Матросы на борту споро поднимали корзины, пересыпали содержимое в трюм. Крупные раковины ссыпали в специальные ящики, перекладывая мокрыми водорослями, чтобы не пересохли. Те, что помельче, складывали в плетёные корзины — их будут сортировать уже на берегу. Кораллы, особенно самые красивые, заворачивали в промасленную холстину и укладывали отдельно, в деревянные ящики с соломой. Твердислав лично следил за погрузкой, покрикивая на нерасторопных:

— Осторожнее! Это вам не дрова!

Когда последняя корзина скрылась в трюме, Зигвар подошёл к капитану. Его лицо, обветренное и загорелое, сияло.

— Ну, командир, кажись, всё. Что там по подсчётам?

— Точно не считали, — он отёр пот со лба. — Но такого богатства я не видел даже в южных морях. Одних крупных раковин — сотни четыре. Если в каждой хоть по одной жемчужине, это... — он покачал головой, подбирая слово, — это очень много денег. А кораллы... — он взял один из обломков, повертел в руках, — на юге такое ценят дороже золота. Из них делают ожерелья, которые покупают короли. И лекарства. В Бейране толчёный коралл продают как средство от лихорадки. Цена бешеная.

— Значит, не зря ходили, — резюмировал Твердислав. Он развернул карту, сделал на ней аккуратную пометку с координатами рифа и обвёл кружком. — Мы ещё вернёмся сюда. Но не сейчас. Сейчас — домой. Курс на Северный Форпост!

Команда отозвалась дружным криком. Матросы бросились к парусам. «Элинор», тяжело гружённая, но всё ещё быстрая, развернулась и взяла курс к берегу. Ветер дул попутный, и паруса наполнились с глухим, радостным хлопком. Радим, устроившийся на бухте каната, смотрел на удаляющийся риф — тот уже почти скрылся из виду, только птицы всё ещё кружили над ним белым облаком. Он думал о том, что сегодня прикоснулся к настоящему сокровищу. И пусть это сокровище пойдёт не в его карман. Оно пойдёт на строительство новых кораблей, на жалованье солдатам и морякам, на общее дело. И это правильно. Это — по-нашему..

К нему подсел Зигвар, положил рядом флягу.

— Ну, вот ты и увидел настоящее море.

— Это да, на всю свою жизнь запомню

Боцман посмотрел на горизонт, где уже угадывалась тонкая полоска берега.

Радим кивнул. Он и так запомнит. Он запомнит, как вода обжигала холодом, как.

— Ладно, салага, спать пора, — Зигвар поднялся. — Завтра будем на месте. И работы будет не меньше. Отбой.

Ночь прошла спокойно. А утром, когда солнце только-только поднялось из-за горизонта, вперёдсмотрящий радостно закричал: «Земля!» И вскоре на горизонте показался знакомый скалистый мыс, а за ним — мачты строящихся кораблей и флаг Светлой Руси над портовой администрацией. Они вернулись. И вернулись не с пустыми руками.

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Секретный кабинет. Март.

В этот поздний час, когда окна Каменной Палаты уже погасли одно за другим и только в кабинете на втором этаже ещё горел свет, в самом сердце здания, в потайной комнате без окон, собрались пятеро. Эта комната, известная лишь посвящённым, была защищена от чужих ушей толстыми каменными стенами, обшитыми войлоком, и единственной дверью, за которой дежурили двое гвардейцев Луки. Ни один звук не проникал сюда, ни одно слово не выходило наружу.

Посередине стоял массивный дубовый стол, на котором были разложены карты побережья, чертежи кораблей и образцы добытых сокровищ. Несколько крупных жемчужин, ещё влажных, переливались в свете настольной лампы. Рядом лежали обломки красного коралла — причудливые, ветвистые, похожие на окаменевшие цветы. Тут же, на отдельном подносе, покоилась самая крупная раковина размером с две мужские ладони. Её створки были приоткрыты, и внутри угадывалось молочное сияние.

Алексей сидел во главе стола и задумчиво вертел в пальцах одну из жемчужин. По правую руку от него расположился Марк, уже успевший переодеться в свой обычный серый мундир. По левую — Лука, бесстрастный, как всегда. Напротив государя, явно волнуясь, сидел Артем, чьи пальцы, вечно испачканные машинным маслом, сейчас нервно постукивали по столу. И наконец, на отдельном стуле, непривычно прямой и торжественный, разместился Твердислав. Старый корабел впервые присутствовал на совете такого уровня, и, хотя держался он с достоинством, в его глазах читалась лёгкая растерянность.

— Господа, — начал Алексей, откладывая жемчужину, — я собрал вас в этом узком кругу, потому что вопросы, которые нам предстоит обсудить, касаются не только экономики, но и государственной безопасности. Вчера «Элинор» вернулась из патрулирования. И привезла нечто, что может изменить наш подход к освоению побережья. Твердислав, прошу.

Старый корабел прокашлялся и поднялся. Он не привык говорить перед высоким собранием, но, взглянув на ободряющий кивок Алексея, взял себя в руки.

— Государь, господа. Мы наткнулись на это случайно, — он указал на разложенные образцы. — Коралловый риф в полудне пути от Северного Форпоста. Глубина — от пяти до десяти метров. Площадь кораллового рифа — примерно квадратный километр, может, больше. Вода прозрачная, дно просматривается отлично. Кораллы — вот такие, — он взял один из обломков, — красные, самые ценные. Их там в огромном количестве. А раковины... — он раскрыл створки самой крупной, и в свете лампы блеснула идеальная, круглая жемчужина размером с горошину, — мы нашли сотни таких. Точнее, около четырёхсот. В каждой в среднем по две жемчужины.

Артем присвистнул. Марк подался вперёд, разглядывая сокровище. Лука, единственный, остался бесстрастным, но его глаза, казалось, сверлили образцы насквозь.

— Сколько может стоить весь улов? — спросил Алексей.

Твердислав развёл руками:

— Точно не скажу, государь. Я моряк, а не купец. Но, по самым скромным прикидкам, если продать всё оптом... тысяч пятьдесят золотых. А если обработать жемчуг, отполировать кораллы, сделать украшения и продавать в розницу — раза в три больше.

В комнате повисла тишина. Сто пятьдесят тысяч золотых — это было сравнимо с полугодовым бюджетом всей армии до недавней реформы. Даже сейчас, когда казна ломилась от доходов, это были огромные деньги.

— Пятьдесят тысяч — это только начало, — произнёс Алексей. — Если мы организуем систематическую добычу, а не разовые вылазки, доходы вырастут многократно. Но здесь есть несколько проблем. Первая: мы не знаем точно, насколько богат риф. Вторая: мы не знаем, как долго он будет восстанавливаться. Третья: это место нужно охранять.

— Охранять от кого? — спросил Марк. — Пиратов у нас пока нет.

— Зато есть соседи, — сухо заметил Лука. — Если слух о рифе дойдёт до Олафа или до Бейрана, их драккары появятся там быстрее, чем мы успеем построить второй корабль. Информация должна оставаться в этом кругу. Никто, кроме присутствующих и экипажа «Элинор», не должен знать точных координат.

— Экипаж уже проинструктирован, — кивнул Твердислав. — Люди понимают, что болтать нельзя.

— Этого мало, — возразил Лука. — Я предлагаю объявить Северный форпост закрытой территорией, и усилить охрану на побережье.

— Поддерживаю, — кивнул Алексей. — Теперь второй вопрос. Чтобы добывать жемчуг в промышленных масштабах, нам нужен флот. Не один корабль, а несколько. И не только боевые, но и грузовые. «Элинор» хороша для разведки и патрулирования, но её трюмы малы. Нам нужно судно, способное перевозить тонны раковин. Твердислав, что скажешь?

Старый корабел встал и развернул на столе чертёж, который принёс с собой.

— Вот, государь. Я подготовил проект. Называется «Трудяга». Это будет грузовое судно усиленного класса. Водоизмещение — триста тонн, вместимость трюмов — до пятдесяти тонн полезного груза. Две мачты с косыми парусами. Паровая машина — такая же, как на «Элинор», только мощнее. Команда — двадцать человек. Плюс можно установить несколько мартир и пушек для самообороны. Если дадите добро, заложим на стапелях через месяц. К лету спустим на воду, к осени — введём в строй минимум три грузовых судна

Артем, до этого молчавший, подался вперёд и впился глазами в чертёж.

— Такое огромное судно. Паровая машина для такой махины нужна будет мощнее, чем та, что стоит на «Элинор». Я могу спроектировать. Плюс — усилить корпус, чтобы выдерживал шторма. Но тогда потребуется больше металла.

— Металл будет, — кивнул Алексей. — Сколько времени займёт постройка?

— Если начать немедленно, — Твердислав прикинул, — через четыре месяца корпус будет готов. Ещё месяц на оснастку.

— Итого — пять месяцев, — подытожил Марк. — Это если не будет задержек. А они будут. Всегда бывают.

— Значит, нужно начинать сейчас, — Алексей положил ладонь на чертёж. — Добро. Закладывайте «Трудягу». Артем обеспечит машину и всё необходимое. Средства Златомир выделит из резервного фонда. А что с остальными кораблями? Нам нужно не только грузовое судно, но и эскорт. Что там с «Вихрем»?

— «Вихрь», — Твердислав оживился, — это будет боевой корабль. Водоизмещение — сто пятьдесят тонн. Команда — тридцать человек. Три мачты, паровая машина. Вооружение — четыре пушки по бортам, плюс два «Шквала» на носу и корме. По скорости он превзойдёт любой драккар. Если всё пойдёт по плану, спустим на воду через два месяца.

— Два месяца, — повторил Алексей. — Хорошо. Значит, через два месяца у нас будет два боевых корабля и один грузовой. Это уже небольшой флот. Но я хочу больше. Твердислав, что ты скажешь о третьей верфи?

Старый корабел почесал затылок.

— Третью верфь можно заложить южнее, — сказал он. — Там, где река впадает в море, есть хорошая бухта. Но для этого нужны люди. Много людей. И материалы.

— Материалы дадим, — кивнул Алексей. — Людей будем набирать. А пока — резюмирую. Первое: риф объявляется государственной зоной, доступ закрыт, охрана усилена. Второе: начинаем систематическую добычу жемчуга и кораллов. Третье: форсируем строительство «Трудяги» и «Вихря», закладываем третью верфь. Вопросы?

Глава 5

Когда обсуждение морских сокровищ и планов по расширению флота было завершено, Твердислав, получив чертежи и инструкции, откланялся. Он уходил с чувством глубокого удовлетворения, унося с собой проект «Трудяги» и обещание новой верфи. За ним последовал и Марк — у министра обороны были свои заботы, требовавшие его присутствия в Веснянке. Проводив коллег, Алексей жестом остановил уже собиравшегося уходить Артема.

— Задержись, Артем. И ты, Лука. Разговор ещё не окончен.

Главный инженер, уже мысленно погружённый в расчёты нового парового двигателя для грузового судна, удивлённо обернулся. Лука, напротив, не выразил никаких эмоций. Он просто бесшумно вернулся на своё место, словно ожидал этого.

Когда дверь за Марком и Твердиславом закрылась, и в комнате остались только они трое, Алексей потянулся к небольшому бюро в углу. Он извлёк из ящика несколько листов плотной бумаги, испещрённых чертежами и расчётами, сделанными его собственной рукой, и разложил их на столе поверх карт побережья.

— То, что я сейчас покажу, — произнёс он тихо, но веско, — должно остаться строго между нами. Даже Марку пока знать не обязательно. Это проект, который может изменить сам принцип войны на море. Артем, подойди ближе.

Артем приблизился, вглядываясь в чертежи. На первом листе была изображена... сигара. Огромная, вытянутая, с заострёнными концами, сделанная, судя по всему, из металла. К ней были пририсованы какие-то странные горизонтальные и вертикальные плавники, а в центре виднелась надстройка.

— Что это? — спросил он, и его голос прозвучал озадаченно.

— Это подводная лодка, — спокойно ответил Алексей. — Судно, способное передвигаться под водой. Скрытно. Бесшумно. Невидимо для врага.

В комнате повисла тишина. Артем переводил взгляд с чертежей на государя и обратно. На его лице читалась сложная гамма чувств: недоверие, любопытство, азарт и — где-то глубоко — загорающийся огонь инженерного гения, который только что получил задачу всей своей жизни.

— Под водой? — переспросил он. — Государь, вы серьёзно? Как она будет погружаться? Чем дышать экипажу? Как она будет двигаться — паровая машина там не поместится, да и воздух для горения...

— Всё верно, паровая машина не подходит, — прервал его Алексей. — Поэтому я предлагаю использовать электродвигатель.

Он взял один из листов и показал его Артему. Там была схема силовой установки: мощный электромотор, соединённый валом с гребным винтом, и батареи, занимающие почти всю нижнюю часть корпуса.

— Ты докладывал мне, что за последние годы твои ребята достигли больших успехов в создании мощных электродвигателей. Те самые, что стоят на городских каретах. Мне нужен такой же, но мощнее. Многократно мощнее. Достаточный, чтобы двигать эту сигару под водой со скоростью хотя бы пять-шесть узлов. Батареи — самые ёмкие, какие у нас есть. Свинцово-кислотные, я полагаю, сгодятся. Мы должны быть способны пройти под водой хотя бы три-четыре часа на полном ходу.

— Пять-шесть узлов? — Артем уже погрузился в расчёты. — Это реально, но сложно. Двигатель будет большим и тяжёлым. И батареи... да, свинцово-кислотные — единственное, что у нас есть. Они тяжёлые, но обеспечат нужную мощность. А как же дыхание? Экипаж задохнётся в замкнутом пространстве.

Алексей кивнул на другой чертёж, где была показана система вентиляции с клапанами и трубками, выходящими на поверхность.

— Для дыхания будем использовать сжатый воздух в баллонах. И химический поглотитель углекислого газа — негашёную известь. Экипаж выдыхает углекислый газ, известь его связывает, а из баллонов подаётся кислород. На несколько часов хватит. Погружение и всплытие — с помощью балластных цистерн. Заполняем их забортной водой — лодка тяжелеет и уходит под воду. Сжатым воздухом вытесняем воду — лодка всплывает. Всё просто.

— Просто? — Артем недоверчиво покачал головой, но его глаза уже горели фанатичным блеском. — Это не просто, государь. Это... это безумно сложно. И невероятно интересно. А что это за трубы на носу и корме?

— Это торпедные аппараты, — Алексей хищно улыбнулся. — Самое главное оружие. Представь себе самодвижущуюся мину. Торпеда — это маленькая подводная лодка, начинённая взрывчаткой. Она выстреливается из этой трубы, идёт под водой по прямой с помощью сжатого воздуха и поражает вражеский корабль. Взрыв — и всё.

Артем схватился за голову.

— Самодвижущаяся мина... Государь, вы понимаете, что это работа на годы?!

— Понимаю. Поэтому мы начинаем сейчас, — жёстко сказал Алексей. — Первый прототип сделаем небольшим — экипаж три-четыре человека, два торпедных аппарата. Главное — отработать технологию. Показать, что это возможно. А потом, когда заработает, — построим больше. Я уже подготовил чертежи корпуса, балластной системы, рулей. Твоя задача, Артем, — силовая установка и торпеды. Лука — обеспечение секретности. Никто, кроме нас троих, не должен знать об этом проекте до первого успешного испытания.

Лука, который до этого хранил молчание, медленно кивнул.

— Я организую изолированный цех в «Громовых Кузнях». Люди — только проверенные, с допуском. Никакой переписки, никаких лишних разговоров. Всё будет сделано.

— Вот и договорились. — Алексей посмотрел на Артема. — Справишься?

Главный инженер на мгновение задумался, а затем его лицо озарила широкая, почти детская улыбка.

— Справлюсь. Это... это вызов. Я всю жизнь решал задачи, которые казались нерешаемыми. Но построить корабль, который плавает под водой... — он покачал головой. — Об этом я даже не мечтал. Сделаем, государь.

— Я в тебе не сомневался, — Алексей хлопнул его по плечу. — Тогда за работу. Жду первый эскизный проект через три дня. А теперь идите.

Когда инженер и глава тайной службы ушли, Алексей остался один в окружении чертежей. Он провёл рукой по контуру подводной лодки, вспоминая тесные отсеки, запах масла и металла, гул дизелей где-то далеко в прошлой жизни. Теперь этот опыт должен был обрести новую форму — в этом мире, из стали и электричества, чтобы стать ещё одним козырем в рукаве Светлой Руси.

«Никто не будет ждать удара из-под воды», — подумал он, сворачивая чертежи и убирая их в сейф. — «Никто»

Королевство Кассиана. Веринград. Королевский дворец. Март.

Столица Карзанитского королевства умирала.

Не в один день, не в одну неделю — медленно, как умирает старое дерево, подгнившее изнутри. Сначала исчезли торговцы пряностями, чьи лавки на Рыночной площади стояли ещё при императоре Владиславе. Потом закрылись ювелирные мастерские — их хозяева, прихватив самое ценное, уехали кто в Эльдар, кто в Приморье. Затем опустели особняки знати, и теперь их окна смотрели на улицы тёмными провалами, а в залах, где ещё недавно гремели балы, гулял ветер. Нищие, расплодившиеся за последний год, жались к стенам, протягивая грязные руки к редким прохожим, но те, кто ещё оставался в городе, сами едва сводили концы с концами.

Дворец, некогда гордость династии Карзанитов, выглядел не лучше. Позолота на шпилях облупилась, каменная кладка пошла трещинами, а в Тронном зале, где когда-то вершились судьбы империи, теперь стоял запах сырости и запустения. Слуги, не получавшие жалованья уже третий месяц, разбегались, и те немногие, кто ещё оставался, ходили по коридорам как тени, боясь попасться на глаза новому хозяину.

Барон фон Грайфенштайн стоял на балконе, выходящем во внутренний двор, и смотрел, как его солдаты — те самые наёмники, что ещё месяц назад готовились идти войной на Светлую Русь — тренируются на плацу. Они были сыты, одеты, вооружены. Он платил им исправно, не из казны — казна была пуста, — а из тех двадцати миллионов, что удалось выжать из жадных дворян, прежде чем взять их под стражу. Деньги таяли быстро, но пока их хватало.

Он думал о том, что власть, доставшаяся ему такой ценой, — это не дар, а бремя. Тяжёлое, липкое, не сулящее ни радости, ни покоя. Он не хотел быть королём. Не хотел быть регентом. Он хотел одного: чтобы всё это закончилось. И, возможно, теперь у него появился шанс.

В коридоре за спиной послышались шаги. Быстрые, чёткие — так ходят военные. Барон узнал их: его адъютант, молодой лейтенант по имени Гюнтер, единственный, кому он мог доверять без оглядки. Они вместе прошли три кампании, и если бы не Гюнтер, барон, возможно, уже лежал бы в земле — с ножом в спине от какого-нибудь обиженного дворянина.

Фон Грайфенштайн не обернулся, лишь чуть повернул голову.

— Докладывай.

— Ваша светлость, прибыл гонец из Светлограда, — голос Гюнтера звучал ровно, но в нём угадывалось скрытое напряжение. — Доставлено письмо. Лично в руки.

Барон обернулся. Гюнтер стоял, вытянувшись по стойке «смирно», и протягивал ему запечатанный конверт из плотной бумаги. На сургуче была печать Светлой Руси — меч и шестерня.

— Гонец сказал что-нибудь? — спросил фон Грайфенштайн, принимая конверт.

— Только то, что ответ не требует немедленного прочтения в его присутствии. Государь Алексей велел передать, что он уважает ваше время и не торопит.

— Уважает моё время, — барон хмыкнул. — Уже неплохо. Ступай, Гюнтер. Я позову, когда понадобишься.

Оставшись один, он сломал печать и развернул письмо. Бумага была дорогой, чуть желтоватой, а чернила — чёрными, с лёгким синеватым отливом. Почерк — твёрдый, уверенный, без завитушек. Так пишет человек, который привык, что его слова имеют вес.

«Барону Эрнсту фон Грайфенштайну, регенту королевства.

Я получил ваше послание и обдумал его со всей серьёзностью, какой заслуживает этот вопрос. Ваши действия после смерти короля Кассиана демонстрируют трезвый ум и готовность к ответственности — качества, которые я ценю в людях, независимо от того, по какую сторону границы они находятся.

Вы предложили переговоры. Я принимаю это предложение. Война, которая могла бы разразиться между нами, не нужна ни мне, ни, полагаю, вам. Светлая Русь не стремится к бессмысленному кровопролитию. Мы строим, а не разрушаем.

Я готов встретиться с вами лично. В качестве места проведения переговоров предлагаю форпост «Надежда» — ближайшее к вашим рубежам укрепление Светлой Руси. Это нейтральная территория в том смысле, что там не проливалась кровь, и я гарантирую вам и вашим людям полную безопасность на время встречи.

Срок — через три дня с момента получения этого письма. Если вы согласны, ответа не требуется. Просто приезжайте. Я буду ждать вас лично.

С уважением и надеждой на благоразумие, Алексей Светлый, государь Светлой Руси».

Барон дочитал и ещё несколько мгновений смотрел на строчки, словно пытаясь найти в них скрытый смысл. Потом откинулся на спинку кресла и негромко, но с чувством произнёс:

— Чёрт возьми. А он действительно умён.

Он ожидал чего угодно: ультиматума, требований, снисходительного тона победителя. Но Алексей написал так, словно они были равными. Словно регент королевства, пусть и развалившегося, заслуживал такого же уважения, как и он сам. Это подкупало. И это же настораживало.

— Гюнтер! — крикнул он.

Адъютант вошёл мгновенно, словно ждал за дверью.

— Собери делегацию. Мы едем в «Надежду».

— Кого прикажете включить, ваша светлость?

Фон Грайфенштайн задумался. Ему нужны были люди, которые, с одной стороны, представят королевство достойно, а с другой — не станут помехой. Никаких интриганов, никаких обиженных дворян, мечтающих о реванше. Только те, кому он мог доверять. И те, кто мог быть полезен.

— Граф де Вальмон, — начал он перечислять. — Он молод, но родовит. И он — дальний родственник Элинор. Это может смягчить Алексея.

— Де Вальмон? — Гюнтер удивлённо приподнял бровь. — Он же открыто критиковал вас, ваша светлость. Называл узурпатором.

— Именно поэтому он и поедет, — холодно ответил барон. — Если он увидит Алексея своими глазами, если поймёт, с кем мы имеем дело, его пыл поутихнет. А если нет — пусть пеняет на себя. Кто ещё?

— Баронесса д'Альбрэ, — предложил Гюнтер. — Она умна, знает протокол и не замешана в интригах.

— Согласен. Включи её. И маркиза де Сегюра.

— Де Сегюра? — Гюнтер нахмурился. — Ему под семьдесят, он едва ходит.

— Зато его ум острее, чем у всех молодых, вместе взятых, — отрезал барон. — Он единственный из «совета десяти», кто не пытался меня предать. И он знает историю династии лучше любого. Это пригодится. Кроме того, со мной поедут трое моих офицеров и дюжина гвардейцев. Без оружия, но в парадной форме. Мы едем не воевать. Мы едем договариваться.

— Когда прикажете выступать?

— Завтра на рассвете. И проследи, чтобы приготовили дары. У нас ещё остались сокровища из казны?

— Кое-что есть, — кивнул Гюнтер. — Но немного. Золотая корона императора — её не тронули. И скипетр с рубинами.

— Скипетр и корона? — барон горько усмехнулся. — Символы власти, которая ничего не стоит. Что ж, пусть так и будет. Алексей поймёт. И ещё, Гюнтер. Проследи, чтобы никто из этих... бывших советников не узнал о поездке раньше времени. Они будут против, а их мнения мне не нужны.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Когда адъютант вышел, фон Грайфенштайн ещё долго стоял, глядя на разложенную на столе карту. «Надежда» была отмечена маленьким синим флажком. Он провёл по ней пальцем и задумался. Три дня. Через три дня он встретится с человеком, которого ещё недавно считал врагом. И от этой встречи будет зависеть всё.

Он подошёл к окну. Внизу, на плацу, солдаты заканчивали тренировку. Их командир, старый сержант, что-то рявкал на нерасторопных. Им было всё равно, с кем воевать и за что умирать. Они служили тому, кто платит. И пока он платил, они были его силой.

«Но надолго ли? — подумал барон. — Денег хватит ещё на три месяца. А потом? Если я не заключу мир, если не верну королевству хотя бы подобие стабильности, они разбегутся. Или, что хуже, переметнутся к тому, кто предложит больше. Алексей это знает. Он всё знает. И всё же он согласился на переговоры. Почему? Что он задумал?»

Ответа не было. Но барон, подумав, решил: какая разница? Главное — шанс. Шанс, который он не упустит.

Утром, когда первые лучи солнца позолотили крыши Веринграда, делегация выехала из ворот дворца. Впереди, на гнедом жеребце, ехал сам барон. За ним — четверо представителей знати, хмурых и молчаливых. Далее — офицеры и гвардейцы. И обоз с дарами: тяжёлый, обитый железом сундук, в котором покоились скипетр и корона, — последнее, что осталось от былого величия.

Выезжая за городские ворота, фон Грайфенштайн бросил последний взгляд на столицу. Город, который он взял под свою защиту. Город, который он надеялся спасти. И, пришпорив коня, он двинулся на восток, навстречу неизвестности.

Светлая Русь. Форпост «Надежда». Март.

За два дня до назначенной встречи форпост «Надежда» гудел, как растревоженный улей.

Обычно в это время года здесь царило размеренное, почти сонное спокойствие: гарнизон нёс службу, строители возводили новые дома, крестьяне из окрестных деревень везли на рынок зерно и овощи. Но теперь всё изменилось. Весть о том, что сам государь прибудет в «Надежду» для переговоров с правителем западных земель, разнеслась по форпосту мгновенно, и с этого момента жизнь здесь понеслась вскачь.

Драгомир, комендант форпоста, не спал уже вторые сутки. Он носился по укреплению, раздавая приказы, проверяя готовность каждого поста, каждого орудия. Его голос, охрипший от напряжения, гремел на плацу, в казармах, у ворот.

— Артиллерийские расчёты — проверить боекомплект! «Громобои» выставить на позиции, но замаскировать! Это демонстрация силы, а не угроза, но пусть видят, что мы готовы! Танки — разгрузить с платформ, проверить ходовую! Чтобы ни одна машина не заглохла в самый ответственный момент!

Три «Вепря» прибыли ещё вчера на платформах тягачей. Их разгружали всем миром: стальные гиганты, лязгая гусеницами, съезжали на землю и, повинуясь механикам-водителям, занимали позиции вдоль главной дороги, ведущей к воротам. Это был расчётливый ход: делегация барона, подъезжая к форпосту, увидит их первой. Увидит и поймёт, с кем имеет дело.

Ратмир, стоявший в карауле на угловой башне, наблюдал за этой суетой с высоты. Он видел, как рабочие в последний раз проверяют подвеску танков, как артиллеристы закатывают «Громобои» в специально вырытые капониры, как пехотинцы чистят и без того сияющие «Громовержцы». В воздухе пахло машинным маслом, углём, свежей краской и тем особым, предпраздничным напряжением, которое бывает только перед большими событиями.

Смена закончилась в полдень. Спустившись с башни, Ратмир направился не в казарму, а в свой дом — туда, где его ждала Лада. Он шёл по улице, которая ещё пару месяцев назад была пустырём, а теперь превратилась в уютный, обжитой квартал. Дома, построенные на скорую руку, но на совесть. Посаженные деревья уже набухли почками. Дети, игравшие у колодца, окликнули его — он махнул им рукой и улыбнулся.

Лада встретила его на крыльце. Она была одета в тёплое, свободное платье, скрывавшее её уже заметно округлившийся живот — пошёл третий месяц, и лекарь Ферапонт, специально приехавший из Светлограда, сказал, что всё идёт хорошо. Увидев мужа, она улыбнулась, но в её глазах читалась тревога.

— Ты сегодня рано, — сказала она, помогая ему снять перевязь с винтовкой. — Я думала, ты до вечера на посту.

— Драгомир сменил караулы, — ответил Ратмир, целуя её в висок. — Говорит, у нас сейчас каждая минута на счету. Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо. Только устала немного. И волнуюсь.

— О чём?

— Обо всём, — она прошла в дом и села на лавку у печи. Ратмир опустился рядом, взяв её руки в свои. — Ратмир, я слышала, что этот барон... он же наш враг. Тот самый, что вёл армию Кассиана. А теперь он приедет сюда, в «Надежду». И государь будет с ним говорить. А вдруг это ловушка? Вдруг они задумали что-то?

— Не задумали, — Ратмир покачал головой. — Я видел, как готовятся наши. Драгомир спокоен. И государь не из тех, кто бросается в ловушки. Если он согласился на переговоры, значит, уверен в успехе.

Лада помолчала, глядя на огонь в печи. Потом тихо произнесла:

— Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Чтобы не было войны. Чтобы наш ребёнок родился в мирное время. Разве это слишком много?

— Нет, — он прижал её к себе. — Это не слишком. И, возможно, именно сейчас это и решится. Ты же слышала, что говорят: барон не хочет воевать. Ему нужен мир. И государю нужен мир. Может быть, они договорятся. Может быть, уже к лету всё закончится.

Она вздохнула и прижалась к его плечу.

— Дай-то Бог.

Глава 6

Весь следующий день прошёл в приготовлениях. К вечеру прибыла кавалькада государя — те самые жилые «Тягачи», которые Ратмир уже видел однажды, когда Алексей приезжал в форпост. На этот раз машин было больше: три жилых, две грузовых платформы, плюс эскорт из двух десятков всадников. И, конечно же, в небе, разрезая воздух пропеллерами, кружили два «Стрижа» — воздушная разведка, которая должна была отслеживать приближение делегации барона.

Алексей вышел из головного «Тягача» и сразу направился к Драгомиру. Комендант отрапортовал о готовности, и государь, выслушав его, удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Всё идёт по плану. Как настроение у людей?

— Боевое, государь, — ответил Драгомир. — Но все надеются на мир.

— На мир надеются все, — Алексей чуть усмехнулся. — Но мы должны быть готовы и к другому варианту. Поэтому — никакой расслабленности. Демонстрация силы должна быть безупречной. Завтра, когда барон прибудет, я хочу, чтобы он понял: мы можем раздавить его в любой момент. Но мы этого не делаем. Потому что мы не хотим войны. Пусть это понимание поможет ему принять правильное решение.

— Будет исполнено, государь.

Вечером, накануне прибытия гостей, в форпосте воцарилась та особенная, предрассветная тишина, какая бывает только перед бурей. Солдаты проверяли оружие, командиры в последний раз проговаривали план, женщины молились в новой часовне, построенной отцом Мефодием. Ратмир, закончив обход, вернулся домой, где его ждала Лада с ужином. Они ели молча, думая каждый о своём. А где-то там, в темноте, по заснеженной ещё дороге, ехал человек, который ещё недавно был их врагом. И от того, что произойдёт завтра, зависело будущее тысяч людей.

Ночь опустилась на «Надежду», укрывая её звёздным одеялом. И в этой тишине, в ожидании завтрашнего дня, каждый из них верил: всё будет хорошо. Потому что иначе быть не могло. Потому что слишком многое было поставлено на карту. И потому что ими руководил человек, который никогда не проигрывал.

В большой горнице, которую комендант Драгомир уступил государю на время переговоров, было тепло и сухо. В камине, сложенном из дикого камня, весело потрескивали берёзовые дрова, и их золотистый свет, смешиваясь с мягким сиянием электрических ламп, заливал стол, за которым сидели участники встречи. Слуги, бесшумные и расторопные, расставили блюда: запечённая дичь, овощи из светлоградских теплиц, свежий хлеб, графины с вином. Но к еде почти никто не притронулся. Слишком велико было напряжение.

Алексей сидел во главе стола и молча разглядывал своих визави. Он видел их насквозь — этих четверых, кому предстояло решить судьбу королевства. Барон фон Грайфенштайн — старый солдат, чьи руки ещё помнили тяжесть меча, а глаза — картины десятков битв. Граф де Вальмон — молодой, горячий, чьё сердце колотилось где-то у горла, а мысли метались между гордостью и страхом. Маркиз де Сегюр — седой мудрец, понимавший, что его эпоха уходит, но не желавший уходить вместе с ней. Баронесса д'Альбрэ — женщина с лицом-маской, за которым скрывался острый, аналитический ум.

И каждый из них думал о своём. Но все — об одном.

Барон заговорил первым. Его голос, низкий и хрипловатый, разорвал тишину, как удар колокола:

— Государь Алексей, я буду прям. Моё положение таково, что я не могу позволить себе дипломатических реверансов. Вы знаете это. Я знаю это. Давайте говорить начистоту.

Алексей кивнул, откладывая вилку:

— Я слушаю вас, барон.

Фон Грайфенштайн подался вперёд, опираясь руками о стол. В этом движении не было угрозы — скорее, усталость человека, который слишком долго нёс на плечах неподъёмный груз.

— Кассиан мёртв. Казна пуста. Армия, которую я собрал, — это семьдесят тысяч наёмников, которым нужно платить. Денег хватит ещё на три месяца. После этого они либо разбегутся, либо начнут грабить наши же земли. Восстановить экономику я не могу — я солдат, а не финансист. Соседи — Эльдар, Бейран, Олаф — уже стягивают войска к границам. Они только и ждут момента, чтобы оторвать кусок от моего королевства. Если я сейчас не найду выход, через полгода короны не станет. А меня — не станет вместе с ней.

Он замолчал, обводя взглядом присутствующих, и продолжил уже тише:

— Я пришёл к вам, потому что вы — единственный, кто может предложить выход. Не как враг. Как сила, с которой бесполезно бороться. Я понял это ещё тогда, когда вы разбили Олега без единого штурма. Я понял это, когда Дмитрий отступил, даже не попытавшись с вами сразиться. Я понял это сегодня, глядя на ваши танки за воротами.

Он сделал паузу.

— Скажите мне прямо: чего вы хотите? И что вы готовы предложить?

Алексей выдержал паузу. Он думал о том, что этот человек прошёл долгий путь. От врага — к просителю. От командира наёмной армии, готовой вторгнуться в Светлую Русь, — к регенту, который ищет спасения у бывшего противника. В этом было что-то глубоко символичное. И что-то глубоко человеческое.

— Вы правы, барон, — заговорил он наконец. — Я знаю ваше положение. И, честно говоря, я знал его задолго до этой встречи. Мои аналитики просчитали его до мельчайших деталей. Я знаю, сколько у вас денег, сколько наёмников, сколько провианта. Я знаю, что без внешней поддержки ваше королевство рухнет через три-четыре месяца. Я знаю даже то, что вы лично планировали атаковать этот форпост.

При этих словах барон побледнел. Де Вальмон дёрнулся, словно от удара. Даже невозмутимая баронесса чуть приподняла бровь.

— Вы... знали? — голос фон Грайфенштайна прозвучал глухо.

— Знал, — спокойно подтвердил Алексей. — Пять форпостов одновременно. Ночная атака. Захват оружия. Хороший план. Дерзкий. Я уважаю противников, которые умеют думать. Но этот план провалился бы, барон. Просто потому, что к тому моменту, как ваши люди подошли бы к стенам, я знал бы о каждом их шаге. Вы потеряли бы треть армии ещё до рассвета. И война, которой вы так хотели избежать, стала бы неизбежной.

Барон медленно выдохнул. Его лицо, только что бледное, приобрело землистый оттенок. Он провёл ладонью по лбу и произнёс:

— Вы даже это знали... Кто? Кто вам доложил?

— Это уже неважно, — Алексей покачал головой. — Важно другое: вы здесь. Вы не отдали приказ. Вы выбрали переговоры вместо атаки. И это главная причина, по которой я всё ещё готов с вами говорить.

В горнице повисла тишина. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине.

— Я мог бы сейчас двинуть армию на Веринград, — продолжил Алексей. — Разбить ваших наёмников, занять столицу, присоединить ваши земли силой. И я победил бы — в этом не сомневайтесь. Но я не хочу этого делать. Потому что победа, добытая кровью, — это непрочная победа. Я получу не союзников, а врагов. Огромную, разорённую войной территорию, где каждый крестьянин будет мечтать о мести, а каждый дворянин — о реванше. Я не смогу удержать её. Я увязну, как в болоте. А пока я буду занят усмерением недовольных, другие угрозы — на севере, на море, возможно, оттуда, откуда я их не жду, — возникнут у моих ворот.

— Что же вы предлагаете? — спросил де Вальмон. Его голос дрожал, но он старался держаться.

Алексей перевёл взгляд на молодого графа и заговорил медленно, чётко, словно вколачивая каждое слово:

— Я предлагаю федерацию. Союз под единой рукой. Вы, барон, становитесь наместником Светлой Руси на ваших землях. Вы сохраняете власть над своей территорией. Вы сохраняете титул. Ваша армия остаётся под вашим командованием. Законы постепенно, без потрясений, приводятся в соответствие с нашими. Ваша знать сохраняет привилегии, но теряет право бесконтрольно грабить казну. Взамен я даю вам три вещи.

Он загнул палец.

— Первое: защиту. Ни Эльдар, ни Бейран, ни Олаф не посмеют сунуться на ваши земли, если они будут под нашей рукой. Мы установим на ключевых точках ваших границ форпосты — такие же, как эта «Надежда». Это будут не просто крепости. Это будут центры порядка. При каждом форпосте — небольшой гарнизон наших солдат и ваших. Совместное командование. Совместное обучение. Ваши люди будут учиться у наших, перенимать дисциплину, тактику, навыки. Но ключи от арсеналов останутся у нас.

— Значит, форпосты — это не только защита, — медленно произнёс барон. — Это ещё и контроль.

— Да, — честно ответил Алексей. — Контроль. Но контроль, который защищает вас так же, как и нас. Если на ваши земли нападёт враг, наши гарнизоны примут удар вместе с вашими. Это не оккупация, барон. Это щит.

Он загнул второй палец.

— Второе: электричество. Я лично раскрою вам его секрет. Не просто пришлю мастеров — я дам вам чертежи генераторов, ламп, проводки. Я отправлю к вам инженеров, которые обучат ваших людей. Через год в вашей столице будет гореть свет без огня и дыма. Через пять — в каждом крупном городе. Через десять — в каждом селе.

Фон Грайфенштайн недоверчиво прищурился:

— Вы отдадите нам электричество? Просто так?

— Не просто так, — Алексей усмехнулся. — Взамен на лояльность. Я хочу, чтобы ваши люди увидели: союз со Светлой Русью — это не кабала. Это процветание. Пусть они сравнят свою жизнь с жизнью наших граждан. Пусть они увидят свет в наших окнах — и захотят такого же света в своих. Пусть поймут, что мы несём не меч, а знания.

— А оружие? — в голосе барона прозвучал скепсис. — Вы дадите нам оружие? Ваши «Громовержцы»? Ваши танки?

— Нет, — ответил Алексей твёрдо. — «Громовержцы» и всё, что с ними связано, останутся у нас. Это оружие, которое вы не сможете ни воспроизвести, ни обслуживать. У вас нет для этого ни технологий, ни материалов. Но пассивную защиту мы вам предоставим. Лучшие доспехи, какие у нас есть. Я говорю не о старых латах, что ржавеют под дождём и прогибаются от удара копья. Это броня нового поколения: лёгкая, прочная, способная выдержать удар меча, стрелу, арбалетный болт. Ваши солдаты станут неуязвимыми для оружия, которым воюют ваши соседи. Но «Громовержец» пробьёт и её — и именно поэтому они останутся у нас.

Он помолчал, давая слушателям осознать сказанное, и добавил:

— Поймите главное, барон. Моё оружие опережает этот мир на века. Даже если чудом один-два экземпляра попадут в чужие руки, их не смогут воспроизвести. Для этого нужна чугунная плавка особого качества, нужны точнейшие станки, которых нет нигде, кроме «Громовых Кузен». Нужны пороховые смеси, формулу которых не знает никто за пределами узкого круга. Всё, что вы можете получить, — это мирные инструменты: плуги, серпы, молоты. Они не станут оружием. А доспехи, которые я вам дам, — станут. Не для атаки. Для защиты. Для того, чтобы вы могли спать спокойно, пока мы занимаемся общими угрозами.

Барон опустил глаза. Его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно дрогнули.

— Значит, — произнёс он медленно, — в обмен на лояльность и союз я получаю электричество, дороги, форпосты и доспехи. Но не наступательное оружие.

— Именно так.

— А территории? — подал голос де Сегюр. — Вы претендуете на наши земли?

Алексей на мгновение задумался. Перед его мысленным взором промелькнула карта — та самая, что он изучал вчера вечером перед сном. Горы на юго-востоке королевства, примыкающие к одному из княжеств, уже вошедших в состав Светлой Руси. Там, по докладам разведчиков Луки, были огромные, нетронутые залежи золота и редких металлов — тех самых, что так нужны были для производства нового оружия. Он не собирался озвучивать это. Но мысленно уже прикинул: этот кусок территории он возьмёт. Не сейчас. Позже. Когда договор будет подписан и барон окажется в зависимости от Светлой Руси.

— Часть территорий, — произнёс он вслух, — которые уже находятся под нашим контролем, останутся за нами. Плюс горная гряда на юго-востоке, примыкающая к нашим владениям. Она не населена и не представляет для вас стратегической ценности. Всё остальное — ваше.

Де Сегюр нахмурился, но промолчал. Барон тоже ничего не сказал — он понимал, что торговаться сейчас не в его положении.

— И последнее, — добавил Алексей. — Я предлагаю заключить договор сроком на десять лет. С возможностью продления. В этом договоре будут чётко прописаны все права и обязанности каждой из сторон. Уверен каждый из нас ответственно подойдет к подписанию. Тем более это выгодно всем. Вы получите новые технологии, а я спокойно могу заняться другими вопросами своего государства. Поверьте, война это последнее чего я желаю. если вообще можно так выразится.

В комнате воцарилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают дрова в камине и как где-то далеко, на плацу, перекликаются часовые. Фон Грайфенштайн сидел, опустив голову.

Он медленно поднялся. Его лицо, только что бледное и растерянное, теперь выражало спокойную, усталую решимость.

— Вы правы, государь, — произнёс он. — У меня нет выбора. Вернее, выбор есть: гордо умереть или разумно уступить. Я выбираю разум. Я согласен. И еще, я сегодня же распущу наемников. Тем самым сэкономлю миллионы золотых монет, которые нам так необходимы. Этот жест доброй воли с моей стороны будет вам знаком что мои намерения серьезны.

Барон протянул руку через стол. Алексей, не колеблясь, пожал её. Рукопожатие было крепким — два воина, два бывших врага, теперь связанные общим делом.

— Что же меня радует такой исход нашей встречи. И более того в ближайшее время приглашаю вас и ваших друзей к нам в столицу. Уверен вам понравится Светлоград.

Барон улыбнулся вполне искренне.

-Рад буду и вас видеть в Веринграде. Так же уверен что к вашему приезду он будет сиять как и прежде.

Договорились. Договор будет составлен в двух экземплярах, — произнёс государь. — Один останется у вас, второй — у нас. Скрепим печатями и подписями. А теперь, господа, — он повернулся к остальным, — предлагаю поднять бокалы. За мир. За союз. За будущее, которое мы построим вместе.

Все встали. Зазвенели бокалы. И в этом звоне, в свете электрических ламп и каминного огня, родилось нечто большее, чем просто договор. Родилась надежда.

Нейтральные земли. Замок Перекрёсток. Конец марта

Весна в долине Трёх Границ в этом году наступала робко, словно боялась потревожить мрачное величие древнего замка. Снег на склонах окрестных холмов уже сошёл, обнажив жухлую прошлогоднюю траву, и ручьи, наполненные талой водой, с шумом неслись вниз, к реке. Но каменные стены Перекрёстка, казалось, не замечали перемен. Они по-прежнему дышали холодом, сыростью и вечностью — той особой вечностью, что не признаёт ни весен, ни зим, ни человеческих тревог.

Слуги, по обыкновению присланные заранее, сновали по коридорам, разнося дрова для каминов и зажигая факелы. Но их усилия были тщетны: сколько ни топи, как ни освещай, этот замок оставался мрачным и неприветливым. Он помнил слишком много тайн, слишком много клятв, нарушенных в этих стенах. И сегодня ему предстояло стать свидетелем ещё одной.

В Большом зале, где единственным источником тепла был огромный камин, а единственным украшением — выцветшие гобелены с изображением давно забытых битв, собрались те, кто ещё несколько месяцев назад считал себя хозяевами этого мира. Теперь они сидели за тем же дубовым столом, но что-то неуловимо изменилось. Прежней уверенности не было. Вместо неё в воздухе витал липкий, удушливый страх, и каждый из присутствующих ощущал его по-своему.

Эльдар, король западных пределов, занял место во главе стола, как делал это всегда. Но его лицо, обычно излучавшее спокойную, чуть насмешливую властность, сегодня было мрачным. Морщины, прорезавшие лоб, стали глубже, а пальцы, унизанные перстнями, нервно выбивали дробь по подлокотнику. Он то и дело бросал взгляды на тяжёлую дубовую дверь, словно ожидая, что она вот-вот распахнётся и на пороге появится тот, кого он боится больше всего.

Рядом с ним сидел Бейран, правитель Приморского королевства. Этот худощавый, нервный мужчина с лицом, изрытым оспинами, выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз. Его одежда, обычно кричаще-дорогая, сегодня была скромной, почти траурной. Он то и дело вытирал вспотевший лоб шёлковым платком и нервно отпивал вино из кубка, хотя вино было кислым и явно не доставляло ему удовольствия. Его глаза бегали по сторонам, ни на ком не задерживаясь, — взгляд человека, который ждёт удара и не знает, откуда он придёт.

Олаф, представитель Северной Конфедерации, занял своё место у дальнего края стола. Он сидел неподвижно, как скала, и его лицо, обветренное всеми ветрами Холодного моря, не выражало никаких эмоций. Но в этой неподвижности было что-то пугающее. Так замирает хищник перед прыжком. Так затихает море перед штормом. Его руки, покрытые шрамами, лежали на столе, и только пальцы, привыкшие сжимать рукоять боевого топора, чуть заметно подрагивали — единственный признак того, что даже этот суровый воин не остался равнодушен к происходящему.

И, наконец, Дмитрий. Король восточных пределов, тот, кто первым познал на себе мощь Светлой Руси и первым заключил с ней союз. Он сидел чуть поодаль, словно подчёркивая свою особую позицию, и молча наблюдал за остальными. В его глазах, холодных и цепких, читалось нечто среднее между презрением и жалостью. Он уже сделал свой выбор и теперь смотрел на тех, кто ещё колебался, как смотрят на обречённых.

Несколько минут в зале царило молчание. Каждый ждал, что кто-то другой заговорит первым. И каждый боялся этого.

Наконец Эльдар, поняв, что тишина затянулась, кашлянул и заговорил. Его голос, низкий и рокочущий, разнёсся под сводами зала:

— Господа, я собрал нас здесь, потому что ситуация, которая ещё месяц назад была сложной, теперь стала катастрофической. Кассиан мёртв. Это мы все знаем. Но вместо того чтобы погрузиться в хаос, который мы могли бы использовать, его королевство заключает союз с Алексеем. Фон Грайфенштайн, этот выскочка, подписал договор о вхождении в состав Светлой Руси на правах наместничества. Это означает, что огромная территория, которую мы планировали поделить между собой, теперь прикрыта щитом Алексея.

Он обвёл взглядом присутствующих и продолжил, повысив голос:

— Мы опоздали! Пока мы выжидали, пока мы взвешивали риски, они договорились! Теперь, если мы нападём на Веринград, мы нападём и на Светлую Русь. А это означает войну с их оружием. С их танками. С их пулемётами. С их «Стрижами», которые видят всё с неба!

— Вот именно, — глухо произнёс Бейран, и его голос дрогнул. — И что же нам теперь делать? Сидеть и ждать, пока Алексей проглотит нас поодиночке?

— Для начала, — вмешался Дмитрий, — давайте посмотрим правде в глаза. Мы все потратили уйму времени и золота, пытаясь создать своё оружие, подобное тому, что есть у Светлой Руси. Я знаю, что у каждого из вас есть образцы «Громовержцев». У кого-то — добытые в бою, у кого-то — купленные через посредников. Вы надеялись, что сможете их воспроизвести. Я тоже надеялся. И я потратил на это целое состояние.

Он поднялся и, опершись руками о стол, обвёл всех взглядом:

— У меня ничего не вышло. И сейчас я пригласил сюда людей, которые объяснят вам — почему.

Дмитрий хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, и в зал вошли двое.

Первый — сухой, сгорбленный старик с длинной седой бородой, одетый в заляпанный кожаный фартук поверх дорогого, но изрядно поношенного камзола. Его руки, покрытые шрамами, ожогами и въевшейся металлической пылью, выдавали потомственного оружейника. Он щурился, близоруко оглядывая зал, и его пальцы, привыкшие к молоту и клещам, нервно теребили край фартука. Звали его мастер Готфрид, и он считался лучшим оружейником к западу от Веринграда — по крайней мере, до того, как Алексей Светлый перевернул все представления об оружии.

Второй — толстый, лысый, с круглым лицом, которое блестело от пота, несмотря на холод. На носу сидели очки с толстыми линзами, делавшие его глаза неестественно большими. Одет он был в длинную хламиду, когда-то, вероятно, синюю, а теперь выцветшую до серого, с бурыми пятнами от химикатов. Это был магистр Вацлав, алхимик, один из лучших в королевстве Эльдара, перекупленный Дмитрием за огромные деньги. Он нервно озирался, и его пухлые губы беззвучно шевелились, словно он читал молитву.

— Мастер Готфрид, — произнёс Дмитрий, — расскажите присутствующим то, что рассказали мне. Всё, без утайки.

Старый оружейник неловко поклонился, прокашлялся и заговорил. Его голос, скрипучий и надтреснутый, звучал непривычно в этом зале, привыкшем к речам королей:

Глава 7

— Ваши величества... Я разобрал «Громовержец» до последнего винтика. Я изучил каждую деталь, каждый изгиб, каждую заклёпку. Я потратил на это год. Я плавил, ковал, закаливал, сверлил..., и я могу сказать со всей ответственностью, — он запнулся, словно боясь произнести то, что должен был, — мы не сможем его воспроизвести.

— Почему?! — резко спросил Бейран, и его голос сорвался на визг. — У нас есть образцы! У нас есть мастерские! У нас есть золото! Что вам мешает?!

Готфрид вздохнул, словно ему предстояло объяснять очевидное ребёнку:

— Металл, ваше величество. Ствол «Громовержца» сделан из стали, качество которой нам недоступно. Я пытался выплавить такую же. Я пробовал разные руды, разные режимы закалки, разные добавки. Результат всегда один: либо металл получается слишком мягким, и его разрывает при выстреле, либо слишком хрупким, и он трескается после третьего-четвёртого заряда. Их сталь — это секрет. Я думаю, что они добавляют в неё что-то, чего нет в наших рудах. Или используют особый способ плавки, который нам неизвестен.

— Но у нас есть хозяйственные изделия из их металла! — воскликнул Эльдар. — Плуги, серпы, топоры, инструменты! Мы закупаем их у купцов! Мы можем переплавить их и сделать ствол!

— Можете, — кивнул старик. — Но этого металла недостаточно. Смотрите: чтобы сделать один ствол, нужна цельная заготовка определённой длины и толщины. Переплавка хозяйственных изделий даст вам лишь мелкие куски разного качества. Вы, конечно, можете попытаться сварить их вместе, но шов будет слабым местом. При первом же выстреле ствол разорвёт по шву. Это не говоря уже о том, что для переплавки нужна печь особой конструкции, способная дать температуру, которую наши кузнецы не могут даже поддерживать, не то что достичь.

Он помолчал и добавил с горькой усмешкой:

— Вы сможете сделать нож. Или наконечник для копья. Но не ствол. Никогда.

В зале повисло тяжёлое молчание. Бейран шумно выдохнул и опрокинул в себя остатки вина. Эльдар побледнел, и его пальцы сжали подлокотник с такой силой, что побелели костяшки. Олаф не шевельнулся, но его глаза, холодные и светлые, впились в оружейника, словно пытаясь найти в его словах ложь. Дмитрий, единственный, сохранял спокойствие, но по тому, как он сжимал челюсти, было видно: каждое слово даётся ему с трудом.

— Это ещё не всё, — произнёс он. — Магистр Вацлав, прошу.

Алхимик, нервно поправив очки, сделал шаг вперёд. Говорил он быстро, словно боясь, что его перебьют:

— Ваши величества, даже если бы у вас был подходящий металл, даже если бы вы смогли каким-то чудом сделать идеальный ствол, — стрелять всё равно будет нечем. Потому что для этого нужен порох. Секретный порох Светлой Руси. Мы пытались его воспроизвести. Мы анализировали остатки в стреляных гильзах, которые удалось раздобыть. Мы смешивали десятки компонентов в разных пропорциях: селитру, серу, уголь, добавляли масла, смолы, даже толчёное стекло... Ничего. Всё не то. Наш порох даёт слишком мало силы и слишком много дыма. Их порох горит иначе — чище, мощнее. Он выбрасывает пулю с такой скоростью, которая нам и не снилась. И это не магия. Это химия. Химия, которой мы не знаем.

— Чего именно вы не знаете? — спросил Эльдар.

— Состава, — развёл руками алхимик. — Я не могу определить, что именно они добавляют в порох. Может быть, какое-то особое масло. Может быть, перетёртые кристаллы, которых нет в природе. Может быть, они используют селитру, очищенную способом, который нам неизвестен. Я бился над этим год. Я перепробовал всё. Без точного знания состава мы — слепые котята.

— Значит, — медленно произнёс Бейран, — мы потратили год. Потратили золото. Потратили силы. И всё впустую? У нас есть несколько образцов их оружия, и мы не можем даже скопировать их?!

— Впустую, — подтвердил Дмитрий. — У нас есть, скажем, два десятка «Громовержцев» на всех. Мы можем использовать их — пока хватит трофейных пуль, которые нам удалось добыть. Но когда пули закончатся, это оружие превратится в кусок железа. Красивый, дорогой, но бесполезный.

Он обвёл присутствующих взглядом.

— Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Я думал о том же. Мы могли бы объединиться. Выставить против Алексея и фон Грайфенштайна двести тысяч воинов. Задавить числом. Но я видел их учения. Я видел их танки. Я видел, как пулемёты косят ряды, словно коса — траву. Мы потеряем половину армии, даже не добравшись до их позиций. А оставшуюся половину добьют «Стрижи» с воздуха. Это не война. Это бойня.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Олаф, и его голос, низкий и скрипучий, прозвучал как лязг металла. — Сдаться? Присягнуть Алексею, как твой фон Грайфенштайн?

— Нет, — ответил Дмитрий. — Но и бросаться в бой я не готов. Я предпочёл наблюдать и ждать. Но вы, — он перевёл взгляд на остальных, — вы, возможно, ещё можете что-то изменить.

— Что именно? — спросил Эльдар.

— Убрать фон Грайфенштайна, — спокойно произнёс Олаф.

Все взгляды обратились к нему. Северянин сидел всё так же неподвижно, но в его голосе появилась та особая, ледяная уверенность, которая заставила всех замереть.

— Барон — ключ, — продолжал он. — Он подписал договор. Он — наместник. Пока он жив, союз между Веринградом и Светлой Русью крепок. Но если он умрёт, всё изменится. Его преемник может оказаться менее сговорчивым. Или, наоборот, начнётся борьба за власть среди его приближённых. В любом случае, на какое-то время — может, на несколько месяцев, может, на год — союз пошатнётся. И тогда у нас появится окно возможностей.

— Убить? — Бейран нервно рассмеялся, и в его смехе прозвучала истерика. — Вы предлагаете убить наместника Светлой Руси? Да Алексей сотрёт нас в порошок! Он найдёт заказчиков и...

— Если он узнает, — перебил Олаф. — Но если всё сделать правильно, он не узнает. Наёмный убийца. Яд. Кинжал в тёмном переулке. Несчастный случай на охоте. Вариантов много. Важно, чтобы это не выглядело как дело рук Светлой Руси. Пусть подозрение падёт на кого-то из его бывших соратников — на тех, кого он отстранил от власти, когда взял её в свои руки. У него наверняка много врагов среди знати.

Он замолчал, давая слушателям осознать сказанное. Бейран открыл было рот, но осёкся под взглядом северянина. Эльдар задумчиво погладил бороду.

— Это рискованно, — произнёс он. — Очень рискованно. Но, возможно, это единственный оставшийся нам шанс.

— А если Алексей всё-таки узнает? — спросил Бейран. — Что тогда?

— Тогда мы все умрём, — просто ответил Эльдар. — Но мы умрём в любом случае, если ничего не предпримем. Рано или поздно. Так не лучше ли рискнуть?

Он повернулся к Дмитрию:

— Ты что скажешь? Ты знаешь их лучше всех. Ты встречался с Алексеем лично.

Дмитрий долго молчал. Он думал о том дне, когда стоял в Светлограде и смотрел, как по улицам едут повозки без лошадей, как в окнах домов горит свет без огня. Он думал о том, как Алексей пожал ему руку и сказал: «Добро пожаловать в новый мир». Он сделал выбор тогда. И теперь, глядя на лица тех, кто ещё не определился, он чувствовал странную смесь презрения и сожаления.

— Я не буду участвовать в этом, — произнёс он наконец. — Но и мешать не стану. Делайте, что хотите. Только запомните одно. Я видел, на что способен Алексей. Я видел его гнев и его милость. Этот человек не прощает предательства. Если вы поднимете на него руку — он не остановится, пока не уничтожит вас. Всех до единого.

Он поднялся и, не прощаясь, направился к двери. На пороге он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё. Барон — старый солдат. Он прошёл через десятки битв и покушений. Убить его будет непросто. Не удивляйтесь, если ваш наёмник вернётся к вам... без головы.

Дверь закрылась. В зале остались трое.

— Итак, — нарушил молчание Эльдар. — Решено. Фон Грайфенштайн должен умереть. И чем скорее, тем лучше. Олаф, у тебя есть нужные люди?

Северянин медленно кивнул:

— Есть. Мой человек уже в Веринграде. Он ждёт только сигнала.

— Тогда дай ему сигнал, — сказал Эльдар.

Олаф поднялся, взял свой топор и направился к выходу. У двери он остановился и, повернувшись, произнёс:

— Когда барон умрёт, мы встретимся снова. И тогда решим, что делать дальше. А пока — молитесь своим богам. Если они у вас ещё есть.

Он вышел, и тяжёлая дверь захлопнулась за ним.

Свечи в зале догорели. Тьма, долго ждавшая своего часа, сомкнулась над столом, где ещё недавно вершились судьбы народов. И только ветер, завывавший в бойницах, нарушал тишину, словно напоминая: ничто не вечно. Даже страх. Даже власть. Даже сама жизнь.

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Начало апреля.

Утро в Светлограде выдалось таким, о каком слагают стихи. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало город золотистым, ещё не жарким светом, и от этого даже суровые стены Каменной Палаты казались почти праздничными. Ветер, лёгкий и тёплый, доносил с Рыночной площади запахи свежего хлеба, жареного мяса и первых весенних цветов, которые торговки раскладывали на лотках. Деревья вдоль главных улиц уже выбросили первые клейкие листочки, и их зелень радовала глаз после долгой серой зимы.

Город проснулся рано и шумно. Застучали колёса повозок, загудели паровые машины на мануфактурах, зазвенели молоты в кузницах. По мостовым, вымощенным светлоградской плиткой, спешили люди — мастеровые в чистых фартуках, солдаты в серых мундирах, женщины с корзинами, дети с ранцами, торопившиеся в школу. И почти каждый, проходя мимо Каменной Палаты, замедлял шаг и бросал взгляд на главный вход, где рядом с привычным синим флагом Светлой Руси — меч и шестерня на серебряном поле — развевалось ещё одно полотнище: тёмно-синее, с золотым имперским орлом. Знамя Веринграда. Знак того, что сегодня здесь вершится история.

Барон фон Грайфенштайн прибыл накануне вечером. Его кортеж — скромный, без лишней помпы, — встретили у восточных ворот и проводили в гостевые покои. Ему и его спутникам дали время отдохнуть с дороги, но сам барон, по свидетельству слуг, почти не спал. Он долго стоял у окна, глядя на незнакомый город, на его чистые улицы, на удивительные фонари без огня, на прохожих, которые шли по своим делам без страха и без оглядки на стражу. Он думал о том, что завтра подпишет документ, который навсегда изменит судьбу его родины. И, возможно, его собственную.

Теперь, в десятом часу утра, он сидел в Большом зале Каменной Палаты за длинным овальным столом, покрытым зелёным сукном. По правую руку от него расположились его спутники: маркиз де Сегюр, чьи старческие глаза внимательно изучали каждую деталь обстановки, и баронесса д'Альбрэ, чьё лицо оставалось бесстрастным, но в уголках губ пряталась едва заметная, удовлетворённая улыбка. Напротив, со стороны Светлой Руси, сидели Алексей, Марк, Лука, Мариам и Златомир. Присутствие главного казначея подчёркивало серьёзность финансовых аспектов договора. Чуть поодаль, на почётном месте, в удобном кресле полулежала Элинор. Она была уже на последних месяцах беременности поэтому ее движения были плавными и осторожными. Но лицо светилось тихой, глубокой радостью. Она то и дело поглядывала на мужа, и в эти мгновения в её глазах было столько любви, что даже суровый Марк, заметив это, отводил взгляд.

На столе, между двумя сторонами, лежали два экземпляра договора — толстые свитки из плотной бумаги, исписанные каллиграфическим почерком. Каждая буква была выведена с особой тщательностью, каждая статья — выверена и согласована заранее через дипломатов. Но окончательное слово оставалось за теми, кто сидел сейчас по разные стороны стола.

— Итак, господа, — произнёс Алексей, беря в руки свой экземпляр, и его голос, спокойный и уверенный, разнёсся под сводами зала, — давайте пройдёмся по основным пунктам. Не для того, чтобы что-то менять, а чтобы все присутствующие слышали и понимали, под чем ставят свои подписи.

Он пробежал глазами по тексту и начал:

— Статья первая: о статусе наместничества. «Барон Эрнст фон Грайфенштайн назначается наместником Светлой Руси на землях, ранее входивших в состав королевства Кассиана. Он сохраняет всю полноту власти над вверенной территорией, включая право командования войсками, сбора налогов и отправления правосудия. При этом наместник признаёт верховную власть государя Светлой Руси Алексея и государыни Элинор как законных правителей федерации. Наместник обязуется действовать в интересах федерации и не вступать в союзы, направленные против неё». — Он поднял глаза на барона. — Всё верно, наместник?

Фон Грайфенштайн чуть заметно вздрогнул при слове «наместник» — видимо, ещё не привык к новому титулу. Но ответил твёрдо:

— Верно. Я принимаю эту статью без возражений.

— Хорошо. Следующий пункт: об обороне. «На ключевых точках границ бывшего королевства Кассиана, по согласованию с наместником, устанавливаются форпосты Светлой Руси. Гарнизоны форпостов состоят из военнослужащих Светлой Руси и местных сил в равной пропорции. Командование осуществляется совместно. Снабжение и вооружение — за счёт специально созданного фонда федерации, в котором отведенные доли обеспечения от обеих сторон федерации равны пятьдесят процентов для каждого участника фонда.

— В целом поддерживаю. Но у меня есть уточнение, — подал голос барон, и его тон был скорее просительным, чем требовательным. — Форпосты — это ваши солдаты на моей земле. Я понимаю, что это необходимость. Но я хочу, чтобы местное население не воспринимало их как оккупантов. Пусть офицеры проходят инструктаж: никаких реквизиций, никакого неуважения к местным обычаям. Мои люди должны видеть, что это защита, а не захват.

— Принято, — кивнул Алексей. — Инструктаж будет. У нас есть опыт: на землях князя Юрия форпосты работают именно так. Люди быстро привыкают, когда видят, что гарнизон не грабит, а защищает. У меня есть предложение: пусть в каждом форпосте будет не только военный комендант, но и гражданский представитель от местных. Кто-то, кому люди доверяют. Это снимет напряжение.

Фон Грайфенштайн подумал и кивнул:

— Разумно. Я согласен.

— Идём дальше: об экономике. Здесь я попрошу Златомира пояснить детали. Златомир, прошу.

Казначей, до этого молча сидевший с непроницаемым лицом, поднялся. Он развернул свою копию договора и начал говорить — сухо, чётко, как и подобало человеку его профессии:

— Статья третья: о валюте. Как известно, на территории бывшего королевства Кассиана в обращении находятся монеты, отличающиеся по весу и качеству металла от монет Светлой Руси. Это создаёт трудности для торговли. Мы предлагаем переходный период сроком в пять лет. В течение этого времени обе валюты будут иметь хождение на всей территории федерации, но с поправочным коэффициентом. Золотая монета Кассиана, ввиду большего веса, но более низкой пробы, будет стоить на тридцать процентов дешевле золотой монеты Светлой Руси. То же касается серебряных монет. Медные монеты, ввиду незначительной разницы, принимаются по номиналу.

— Тридцать процентов — это много, — нахмурился барон. — Мои купцы понесут убытки. Если у человека все сбережения в старой монете, он потеряет почти треть состояния.

— Верно, — спокойно согласился Златомир. — Но давайте посмотрим на это с другой стороны. Ваши купцы получат доступ к рынкам Светлой Руси, где их товары будут покупать по более высоким ценам. Убытки от разницы в курсе покроются ростом торгового оборота. Мы просчитывали: через два-три года ваши купцы будут в плюсе. И, кроме того, — он сделал паузу, — Светлая Русь берёт на себя обязательство в течение переходного периода постепенно заменять старые монеты на новые, чтобы к концу пятого года в обращении осталась только единая валюта. Государство возьмёт на себя часть убытков от обмена.

— Каким образом? — заинтересовался де Сегюр.

— Мы откроем обменные пункты во всех крупных городах наместничества, — пояснил Златомир. — Постепенно, по мере наполнения казны, мы будем выкупать старую монету и заменять её новой. Это займёт годы, но к концу переходного периода все накопления граждан будут сохранены. Мы не хотим, чтобы простые люди пострадали.

Де Сегюр задумчиво кивнул, делая пометку в своём блокноте. Фон Грайфенштайн, после недолгого раздумья, тоже согласился:

— Справедливо. Я принимаю этот пункт.

— Далее, — Златомир перевернул страницу. — Статья четвертая: о фонде восстановления Веринграда и крупных городов наместничества. Светлая Русь выделит в течении года на первоочередные нужды в специальный фонд федерации, десять миллионов золотых монет. Первые поступления будут перечислены в течение месяца с момента подписания договора. Расходование — под контролем совместной комиссии, состоящей из представителей Светлой Руси и наместничества. Приоритетные направления: ремонт дорог, мостов, общественных зданий, полная реконструкция и внедрение водоснабжения и канализации, создание ливневых систем канализаций и многое другое.

— И здесь у меня есть дополнение, — произнёс барон, и в его голосе прозвучала нотка гордости. — Я принял решение о роспуске наёмной армии. Содержать семьдесят тысяч человек, когда мир заключён, — бессмысленная трата. Это позволило сэкономить около десяти миллионов золотых из тех средств, что были собраны ранее. Часть этих денег — пять миллионов — я вношу в фонд восстановления от лица наместничества. Это будет наша доля. А значит и наше фактическое участие в судьбе нашей столицы..

По залу пробежал одобрительный гул. Марк, сидевший рядом с Алексеем, одобрительно кивнул. Мариам, не скрываясь, улыбнулась.

— Это достойный жест, барон, — произнёс Алексей. — Но вы сказали «часть этих денег». Монеты старого образца?

— Да, — признал фон Грайфенштайн. — Старые Кассиановские монеты. Других у нас пока нет. Но, как мы только что договорились, переходный период — он для того и нужен, чтобы такие вопросы решать.

— Именно, — поддержал его Златомир, и в его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение. — Совместная комиссия учтёт это при распределении средств. Полтора миллиона старых монет — это примерно миллион пятьдесят тысяч в новом эквиваленте. Солидная сумма. Она позволит ускорить восстановление столицы.

Де Сегюр, услышав эти цифры, удовлетворённо кивнул. Баронесса д'Альбрэ что-то быстро записала в своём блокноте.

— Если позволите, — подал голос Златомир, взглянув на Алексея поверх очков, — я бы предложил внести в договор положение о том, что все подобные взносы, сделанные в старой монете, будут конвертированы по льготному курсу — с потерей не тридцати, а только пятнадцати процентов. Это покажет добрую волю Светлой Руси и снимет возможные трения.

Алексей обменялся взглядом с бароном. Тот, явно не ожидавший такой уступки, медленно кивнул:

— Это было бы более чем щедро.

— Принято, — кивнул Алексей. — Зафиксируйте в договоре. Теперь — статья о медицинской помощи. Я хочу, чтобы все присутствующие услышали это ясно и без двусмысленностей. Светлая Русь обязуется в течение первого года после подписания договора поставить в распоряжение наместничества необходимые лекарственные препараты по себестоимости их производства.

Барон подался вперёд. Эта тема явно интересовала его больше, чем валютные курсы.

— Что вы имеете в виду, государь? Какие именно лекарства?

Глава 8

— Прежде всего — антибиотики, — ответил Алексей. — Пенициллин и его производные. Препараты, способные побеждать заражение крови, гангрену, воспаление лёгких, которые в ваших землях до сих пор считаются смертельным приговором. Стрептоцид — для лечения гнойных ран и ожогов. Хинин и его заменители — против малярии и болотной лихорадки, которые косят целые деревни в южных провинциях. Препараты против тифа, дизентерии, холеры — всех тех болезней, что уносят больше жизней, чем любая война.

Фон Грайфенштайн слушал, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало смесь недоверия и надежды.

— Вы говорите о вещах, которые у нас считаются неизлечимыми, — медленно произнёс он. — Чума, чёрная оспа, родильная горячка... От этого умирают. Всегда умирали.

— Больше не будут, — спокойно ответил Алексей. — Мы не можем обещать, что спасём каждого. Но мы можем обещать, что дадим врачам инструменты, которых у них никогда не было. Пенициллин — лишь начало. У нас есть вакцины против оспы, дифтерии, столбняка. Есть антисептики для обработки ран. Всё это будет доступно вашим лекарям. Мы обучим их. Пришлём инструкторов. У нас даже есть современные методы лечения пациентов с хирургическими патологиями.

Де Сегюр, до этого молчавший, вдруг заговорил. Его голос, старческий и надтреснутый, прозвучал неожиданно громко:

— Государь, простите старика... Но вы говорите о чудесах. Моя внучка умерла три года назад от родильной горячки. Ей было семнадцать. Лекари только разводили руками и советовали молиться. Если бы у них было то, о чём вы говорите, она что осталась бы жива?...

— Именно так и случилось бы. Отныне на всех землях федерации, — твёрдо сказал Алексей. — Люди от простого крестьянина до наместника будут иметь возможность избежать смерти в подобных случаях.

Барон посмотрел на Алексея долгим, испытующим взглядом.

— Вы действительно верите, что это возможно? Победить болезни, которые терзают человечество с начала времён?

— Я не верю. Я знаю. В Светлой Руси детская смертность снизилась в десять раз. Эпидемии, которые раньше выкашивали целые кварталы, теперь купируются в зародыше. Средняя продолжительность жизни выросла на десять лет. Это не магия. Это наука. И я хочу, чтобы она работала для всех. Для ваших людей — так же, как для моих.

Фон Грайфенштайн медленно кивнул.

— Тогда я принимаю этот пункт с благодарностью. — Он обвёл взглядом своих спутников. — Думаю, говорить за всех присутствующих.

Де Сегюр молча склонил голову. Баронесса д'Альбрэ, впервые за всё время, позволила себе открытую улыбку.

— Тогда идём дальше, — Алексей перевернул страницу. — Статья шестая: о технологическом обмене. Но здесь, я думаю, мы уже всё обсудили ранее. Электричество, дороги, сельское хозяйство. Плюс — мы направляем к вам инженеров для обучения местных специалистов. Вся передаваемая документация является собственностью федерации и не подлежит передаче третьим лицам. Это последний пункт, требующий обсуждения. Если возражений нет — предлагаю подписать.

Возражений не было.

Первой, как и было обещано, свою подпись поставила Элинор. Алексей помог ей подняться и подвёл к столу. Она взяла перо — простое, без украшений, но именно это и было символично, — и аккуратно, но твёрдо вывела своё имя внизу первого экземпляра. Потом, не удержавшись, добавила короткую фразу: «Да будет мир». Затем перо взял Алексей. Его подпись была быстрой и уверенной — человек, привыкший принимать решения, не тратит время на раздумья. Потом — барон. Он подписывал медленно, тщательно выводя каждую букву, словно осознавая: этот росчерк пера изменит всё. За ним, в качестве свидетелей, подписались Марк, Мариам, Лука, Златомир, де Сегюр и баронесса д'Альбрэ.

Когда последняя подпись была поставлена и печати скрепили документы, в зале на мгновение воцарилась тишина. Та особая, наполненная смыслом тишина, которая бывает только в самые важные моменты жизни. А потом Алексей поднялся и протянул барону руку:

— Теперь официально. Добро пожаловать в федерацию, наместник.

Фон Грайфенштайн пожал её — на этот раз без прежнего напряжения, почти тепло.

— Благодарю, государь. Я надеюсь, что этот день войдёт в историю как начало новой эры. Эры мира.

— Я тоже на это надеюсь, — ответил Алексей. — А теперь, господа, — он повернулся к остальным, — прошу вбольшую трапезную. Официальная часть окончена. Давайте пообедаем и поговорим как люди, а не как дипломаты.

В трапезной, куда все перешли после подписания, царила совсем иная атмосфера. Здесь не было зелёного сукна и строгих рядов стульев, не было секретарей с перьями и протокольных речей. Здесь были мягкий свет электрических ламп, приглушённый шёлковыми абажурами, тяжёлые портьеры на окнах, не пропускающие вечернюю прохладу, и длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, по которой слуги расставили лёгкие закуски и вино. Пахло свежим хлебом, запечённой дичью, пряностями и — едва уловимо — весенними цветами из дворцовой оранжереи.

За длинным столом, уже без строгого разделения на «своих» и «чужих», рассаживались те, кто ещё утром представлял две стороны, готовые в любой момент стать врагами. Теперь они сидели вперемешку, и это было видимым знаком того, что вражда осталась в прошлом. Мариам, чьё лицо наконец-то утратило напряжённое выражение, которое не сходило с него последние недели, что-то оживлённо рассказывала баронессе д'Альбрэ. Оказалось, что у них нашлись общие знакомые — дальние родственники по линии покойного императора Владислава, — и женщины, позабыв о дипломатическом протоколе, увлечённо вспоминали старые придворные истории. Баронесса, которую все привыкли видеть сдержанной и даже суровой, вдруг рассмеялась — звонко, молодо, — и многие за столом удивлённо обернулись на этот звук.

— А помните тот бал, когда юный Кассиан, пытаясь произвести впечатление на дочь Эльдарского посла, решил продемонстрировать новый танец? — Мариам, прищурившись, поднесла бокал к губам. — Он так лихо закружился, что поскользнулся на мраморной ступеньке и рухнул прямо в фонтан!

— Я была там! — подхватила баронесса, и её глаза, обычно холодные и оценивающие, заискрились смехом. — Он вылез из воды, весь в ряске и лилиях, и заявил, что это была часть представления!

Обе женщины рассмеялись, и их смех разлился по трапезной, словно тепло от камина. Марк, сидевший неподалёку, усмехнулся в усы и покачал головой. Он всегда подозревал, что Кассиан был дураком задолго до того, как стал безумцем.

Рядом с ним беседовали маркиз де Сегюр и Златомир. Старый аристократ, чьи руки, покрытые старческими пятнами, слегка дрожали, с интересом разглядывал一枚 золотую монету Светлой Руси, которую казначей извлёк из кармана, чтобы наглядно показать разницу в чеканке.

— Изумительная работа, — произнёс де Сегюр, поднося монету к глазам. — Каждая деталь — солнце над шестернёй, эти тонкие лучи... У нас никогда не было такой чеканки. Старые имперские монеты были грубее.

— Это не просто красота, маркиз, — пояснил Златомир, довольный, что его ремесло оценили по достоинству. — Чеканка особой формы затрудняет подделку. Плюс — состав металла. Мы используем особый сплав, который не окисляется и не стирается десятилетиями.

— И поэтому наша монета стоит на треть дороже, — вздохнул де Сегюр. — Что ж, справедливо. За качество нужно платить.

За другим концом стола завязался разговор между бароном фон Грайфенштайном и генералом Корнелиусом. Они говорили негромко, но без прежней настороженности. Два старых воина нашли друг друга — и теперь обсуждали то, что было понятно только им: трудности снабжения зимой, преимущества и недостатки различных видов фуража для лошадей, способы борьбы с обморожениями у солдат.

— У вас, я слышал, ввели специальные мази для ног? — спрашивал барон. — От обморожений?

— Да, государь Алексей придумал, — кивнул Корнелиус. — Жир, травы, ещё что-то — я в составе не разбираюсь. Но работает. За прошлую зиму ни одного серьёзного случая.

— Надо будет попросить рецепт, — задумчиво произнёс фон Грайфенштайн. — У нас на севере наместничества морозы бывают покрепче ваших.

Лука, как всегда, сидел чуть в стороне, у стены, и его глаза, холодные и цепкие, привычно скользили по лицам присутствующих. Не из недоверия — он и самому себе не доверял до конца, — а по привычке, выработанной годами. Но даже он позволил себе расслабиться настолько, насколько вообще был способен. Когда к нему подсел Златомир и завёл разговор о новой системе шифрования для финансовых депеш, глава тайной службы не отмахнулся, как обычно, а вступил в беседу. Два человека, для которых порядок был превыше всего, нашли общий язык — и теперь обсуждали преимущества двойного шифра перед тройным, к вящему недоумению случайных слушателей.

Элинор, сидевшая рядом с мужем, тихо обратилась к нему:

— Знаешь, я до последнего боялась. Думала, что они не согласятся. Что придётся воевать. А теперь... теперь я просто счастлива.

— Я тоже, — Алексей сжал её руку. — Ты была права тогда, в Северном Форпосте. Всегда есть третий путь.

Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. Впереди были ещё дела, заботы, тревоги. Но сейчас, в этот вечер, в тепле и свете, они были просто мужем и женой. Просто будущими родителями. Просто счастливыми людьми.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. А за столом тем временем разговор сам собой перешёл на другую тему. Генерал Корнелиус, специально приглашённый на подписание, упомянул лагерь на западной границе — тот самый, что разбили для пяти тысяч воинов, пришедших от Мариам.

— Лагерь уже давно не лагерь, государь, — произнёс он. — За несколько месяцев там отстроили вполне пристойное поселение. Дома, казармы, склады, школа, лечебница. Даже церковь заложили. Гарнизон стоит, порядок поддерживает. Местные крестьяне поначалу сторонились, а теперь приходят на рынок, торгуют. Мы этот городок назвали Заречный.

Фон Грайфенштайн, услышав это, повернулся к Корнелиусу:

— Заречный — это ведь где-то у западной границы, недалеко от старых рудников?

— Именно, — подтвердил генерал. — Место хорошее. Вода есть, лес рядом, дорогу уже проложили.

— Заречный нужно развивать, — вмешался Алексей. — Он стоит на важном перекрёстке дорог, ведущих к границам и к Веринграду. Если мы поставим там гарнизон, проведём электричество, откроем мастерские — через год это будет второй Светлоград. Или вторая Веснянка.

— Или вторая «Надежда», — добавил Марк. — У нас теперь целая сеть таких городов. И каждый растёт.

— Второй Светлоград — это громко сказано, — заметил барон, но его глаза, обычно холодные, потеплели. — Но я рад, что наши земли будут развиваться. Это... непривычно. Раньше мы только теряли. Теперь — приобретаем.

— Это только начало, — пообещал Алексей. — Когда Веринград восстановят, он станет не хуже Светлограда. А Заречный будет его младшим братом. Городом-стражем на западных рубежах.

Когда гости начали расходиться и слуги принялись убирать со столов, Алексей жестом остановил фон Грайфенштайна.

— Задержись, барон. Есть ещё кое-что, о чём я хотел бы поговорить с глазу на глаз. Не для протокола.

Фон Грайфенштайн кивнул. Они вышли на небольшую террасу, примыкавшую к трапезной. Вечерний воздух был прохладен, но не холоден, и сгущавшиеся сумерки окрашивали небо в глубокий синий цвет. Внизу, в городе, один за другим зажигались электрические фонари. Отсюда, с высоты, Светлоград казался россыпью золотых искр. Барон несколько мгновений молча разглядывал эту картину, потом повернулся к Алексею.

— Красиво. У нас в Веринграде такого нет. Пока нет.

— Будет, — пообещал Алексей. — Через год-два, когда наладят электростанцию, твоя столица тоже засияет. Но я не об этом хотел поговорить. Есть более насущная проблема. Лето.

— Лето? — барон удивлённо поднял бровь.

— Ты, возможно, не знаешь, но у меня есть... скажем так, источник информации, который предсказывает погоду. Не всегда точно, но на этот раз он уверен: лето будет жарким. Очень жарким. И засушливым.

Фон Грайфенштайн нахмурился.

— Засуха. Это плохо. Очень плохо. У нас и так поля истощены. Если ещё и дождей не будет...

— Именно, — кивнул Алексей. — Поэтому я хочу дать тебе несколько советов. Ты можешь их принять или не принять — это твоё право как наместника. Но я бы советовал прислушаться.

— Я слушаю, государь.

— Первое: орошение. У нас в Светлой Руси за последний год построили сеть каналов, и это спасет поля от предстоящей засухи. Тебе нужно сделать то же самое. Не ждать, пока грянет гром, а начинать сейчас. У тебя есть реки, есть ручьи — используй их. Выройте каналы, поставьте водяные колёса с насосами, подведите воду к полям. Это трудоёмко, но это окупится.

Барон кивнул, но в его глазах читалась озабоченность.

— Я понимаю, но... У меня нет инженеров, которые умеют это делать. У меня вообще мало специалистов. Если бы я мог попросить...

— Я дам тебе агрономов, — спокойно сказал Алексей. — Пять человек, лучших из тех, что у нас есть. Они поедут в Веринград и обучат твоих людей. Не сделают работу за них, а именно обучат. Покажут, как правильно рыть каналы, как рассчитать уклон, как распределять воду. Но основная работа ляжет на тебя и на твоих крестьян.

— Это справедливо, — признал барон. — Я не жду, что вы сделаете всё за нас. Но учителя — это бесценно. Благодарю.

— Второе, — продолжил Алексей. — Севооборот и удобрения. У твоих крестьян, подозреваю, до сих пор принято сеять рожь по ржи, пока земля не истощится. Это путь к голоду. Нужно чередовать культуры: озимые, яровые, пар, клевер. Мы дадим схемы. И дадим семена — засухоустойчивые сорта пшеницы, которые мы вывели здесь.

— Засухоустойчивые? — в голосе барона прозвучало недоверие. — Такие бывают?

— Бывают. Мы их уже третий год сеем, и урожаи только растут. Я распоряжусь, чтобы тебе выделили партию семян. Бесплатно. Это не благотворительность, барон. Это инвестиция. Если твои крестьяне будут сыты, они не пойдут бунтовать. А спокойное наместничество — это спокойные границы для всех нас.

Наместник медленно кивнул. Он понимал логику Алексея — холодную, расчётливую, но в конечном счёте выгодную обеим сторонам.

— Третье, — Алексей чуть понизил голос, словно делясь секретом, — влагосберегающая вспашка. Не глубокая, как привыкли твои крестьяне, а поверхностная. Это сохраняет влагу в почве. И ещё — мульчирование. Укрытие почвы соломой или скошенной травой. Это тоже удерживает воду. Мои агрономы объяснят детали.

— Всё это звучит... разумно, — произнёс барон. — Но у меня есть опасения. Мои люди — они консервативны. Крестьяне привыкли пахать так, как пахали их деды. Они могут не принять новшеств.

— Примут, если увидят результат, — возразил Алексей. — Пусть твои агрономы — те, кого обучат наши специалисты, — разобьют показательное поле. Небольшое, в каждой крупной деревне. Посеют по-новому. А осенью, когда урожай будет вдвое выше, чем у соседей, крестьяне сами придут за советом. Так мы делали в Светлой Руси. Сработало.

Барон хмыкнул:

— Показательное поле... Это умно. Я, признаться, ожидал, что вы предложите что-то более... директивное.

— Приказами сыт не будешь, — пожал плечами Алексей. — Люди должны сами захотеть измениться. А наша задача — дать им для этого инструменты. И знания. Остальное они сделают сами.

Фон Грайфенштайн отвернулся к перилам, глядя на огни города внизу. Когда он заговорил снова, его голос звучал необычно мягко:

— Вы знаете, государь, когда я впервые услышал о вас, я думал, что вы — просто очередной выскочка. Удачливый мятежник, которому повезло. Потом я понял, что ошибался. Вы — стратег, инженер, учёный. Но сейчас, — он повернулся и посмотрел Алексею в глаза, — я вижу в вас ещё и заботливого хозяина. Человека, которому не всё равно, что будут есть крестьяне через год. Это... редкость.

— Я просто знаю, что голодный человек — плохой союзник, — ответил Алексей. — И хороший враг. Мне не нужны ни те, ни другие. Мне нужны люди, которые верят в завтрашний день. Которые строят, а не разрушают. И я хочу, чтобы твои люди стали такими же. Ради них. Ради всех нас.

Они постояли ещё немного в молчании. Тишина была не напряжённой, а спокойной, почти дружеской. Двое мужчин, ещё недавно бывших врагами, смотрели на огни большого города и думали об одном и том же: о будущем. О посевах, которые взойдут этой весной. О каналах, которые проложат. О детях, которые будут жить в мире, где еды хватает всем.

— Я пришлю агрономов через две недели, — сказал наконец Алексей. — Вместе с первой партией семян и лекарств. Готовь людей. И готовься сам — работы будет много.

— Мы справимся, — твёрдо ответил барон. — С вашей помощью — справимся.

Он протянул руку, и Алексей пожал её — крепко, по-мужски.

— Тогда до встречи, наместник.

— До встречи, государь.

Фон Грайфенштайн ушёл. Алексей остался на террасе любоваться своей столицей.

Алексей и Элинор остались вдвоём в своих покоях. Она сидела у камина, положив руки на живот, и тихо напевала какую-то колыбельную — старую, которую пела ещё её мать. Он стоял у окна, глядя на город, залитый мягким светом фонарей.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что мы сделали это, — ответил он. — Мы объединили страну. Не силой — словом. Не кровью — договором. И теперь...

Он осёкся. Она поняла без слов.

— ...и теперь мы можем наконец-то жить, — закончила она за него. — Не воевать. Не бояться. Не ждать удара. Просто жить.

— Да, — он подошёл, опустился перед ней на колени и прижался ухом к её животу. — Владислав и Надежда, — прошептал он. — Ваш отец сегодня подписал мир. Надеюсь, когда вы вырастете, вы будете жить в мире, где войны останутся только в учебниках истории.

Элинор погладила его по волосам.

— Обязательно будут. Я в это верю. Потому что ты — их отец.

Она помолчала, глядя на огонь.

— Знаешь, я думала о том, что будет дальше. Барон станет наместником — это хорошо, это мир. Но где-то там, за горами, есть ещё Эльдар, Бейран, Олаф. Они не приняли нашу сторону. И они боятся. А когда люди боятся, они совершают глупости.

— Знаю, — он поднял голову. — Лука уже докладывал. Олаф отправил в Веринград своего человека. Похоже, они задумали что-то недоброе. Но мы будем настороже.

— Только обещай мне одно, — она взяла его лицо в ладони. — Не ввязывайся в новую войну сразу. Дай себе отдохнуть. Дай нам всем отдохнуть. Пусть наши дети окрепнут прежде чем вновь зазвучат "громовержцы".

— Обещаю, — он поцеловал её в лоб. — По крайней мере, постараюсь.

Они ещё долго сидели у камина, наслаждаясь тишиной и друг другом. За окнами Светлоград затихал, готовясь ко сну. И в этом покое, в тепле и свете, двое людей, от которых зависели судьбы тысяч, чувствовали себя просто мужем и женой. Просто будущими родителями. Просто счастливыми людьми.

А на башне Каменной Палаты, подхваченный ночным ветром, развевался флаг Светлой Руси. И рядом с ним — флаг наместничества, символ того, что вражда закончилась. Что отныне эти земли — едины. И так будет всегда.

Глава 9

Земли бывшего княжества Олега. Поместье «Тихая заводь». Апрель.

В долине, где расположилось поместье «Тихая заводь», уже вовсю цвели яблони, и их бело-розовые лепестки, сорванные ветром, устилали дорожки сада, словно снег. Птицы, вернувшиеся с юга, оглашали окрестности радостным гомоном. В пруду, зеркальной гладью поблёскивавшем среди плакучих ив, плескалась рыба, а по вечерам квакали лягушки — так громко и самозабвенно, что заглушали даже стрёкот сверчков. Природа пробуждалась, дышала, радовалась жизни.

Но человека, который когда-то был хозяином этих мест, весна не радовала. Князь Олег стоял у окна своей спальни — просторной, но мрачной комнаты на втором этаже, — и смотрел, как его садовник, сгорбленный старик с вечно трясущимися руками, подрезает ветки старой яблони. Мужчина работал медленно, то и дело останавливаясь, чтобы передохнуть. Олег наблюдал за ним и думал о том, что сам он стал похож на эту яблоню, которую его слуга обрезает со всем чаянием - обрезанный в своих возможностях. Узник в собственном доме. Эта мысль который месяц тяготила и ранила его душу. Само мироздание отчего то разгневалось. Боги отвернулись а он, он просто смотрел в окно, оттого, что более делать ему по сути было нечего.

Наконец совершив своего рода обряд лицезрения, мужчина отвернулся от окна и прошёлся по комнате. Шаги гулко отдавались в тишине — слуг в поместье осталось немного, и те передвигались бесшумно, словно тени. Когда-то, ещё год назад, здесь было шумно и многолюдно: гости, советники, просители, гвардейцы. Теперь — тишина. Такая глубокая, что, казалось, можно услышать, как оседает пыль на старых книгах. Лишь изредка её нарушал скрип половиц или далёкий окрик стражи, что день и ночь несли службу у ворот и по периметру.

Стража. К нему приставили охрану — не его собственную, а людей Луки. Они не были ни грубы, ни жестоки. Вообще редко с ним кто-либо заговаривал. Незримо они делали своё дело: следили, чтобы он не покидал территорию поместья, не принимал гостей без их ведома, не отправлял писем без проверки. Они были вежливы, предупредительны, даже услужливы — в той мере, в какой может быть услужлив тюремщик. Но их присутствие было постоянным напоминанием о том, что от величия остались лишь воспоминания, да это поместье.

Князь подошёл к столу. На столешнице, аккуратной стопкой, лежали бумаги: доклады управляющего, счета, хозяйственные записи. Он пробежал глазами верхний лист. «Запасы зерна на исходе. Крестьяне просят снизить оброк. Мельница требует ремонта». Дальше — цифры, столбики, итоги. Скучные, бесполезные цифры. Он смял бумагу и швырнул в угол.

— Оброк... — прошептал он. — Мельница... Какая, к чёрту, мельница?

Да Алексей был милостив к нему и оставил за Олегом часть земель. Но не для того что бы заботиться о нем. А скорее наоборот, без этих деревень и хозяйства князь пошел бы по миру. А государю отчего то такое было не выгодно. Странно, отчего его до сих пор не повесили, или не порубили на куски. Разные мысли роились в голове князя последние недели по этому поводу. В конечном итоге он осознал одну простую истину. Про него просто на просто все забыли. От этой мысли он сходил с ума. Князь Олег, к нему прислушивался сам Кассиан. Он был царедворец. Сотни юных девиц мечтали о его благосклонности. Сотни придворных завидовали его положению при дворе. А сейчас он словно те фолианты что лежали в его библиотеке, весь в пыли да паутине. Князь!, что такое князь без армии, без казны, без права голоса. Ему оставили жизнь — это да. Ему оставили крышу над головой, слуг, еду, одежду. Кинули кость в виде этой проклятой мельницы. Даже вино — правда, не самое лучшее, но терпимое. Всё, что нужно для существования. Всё, кроме самого главного.

Свободы. Власти. Самого смысла бытия дворянина.

Мужчина подошёл к зеркалу — большому, в тяжёлой резной раме, которое когда-то украшало его покои ещё в замке. Из отражения на него глядел человек, которого он с трудом узнавал.

Обвисшие щёки, глубокие морщины, седина, пробравшаяся в волосы и бороду. Глаза, раньше полные огня и властности, потухли и запали. Он похудел, осунулся, сгорбился. Он был еще не стар, но выглядел он на все шестьдесят.

Олег долго вглядывался в собственное отражение, и на его губах медленно проступала кривая, горькая усмешка. Он вспомнил, каким был раньше. Вспомнил, как его боялись. Как его уважали. Как одно его слово могло отправить человека на плаху или вознести до небес. Как он сидел во главе стола в своём замке, окружённый льстецами и союзниками, и в кубке его искрилось лучшее вино, а на коленях сидела Агафья — та самая, что предала его при первой же возможности...

Агафья. От этой мысли его передёрнуло. Он до сих пор не знал, что стало с ней. После того, как его замок пал, а он сам был взят под стражу, о бывшей фаворитке никто не слышал. Сбежала? Убита? Он не знал. И, честно говоря, ему было всё равно. Она была лишь частью его прошлой жизни — той, что рухнула в один день, как карточный домик.

Он вспомнил Мариам. Вспомнил, как она сидела за его столом, улыбалась, вела светские беседы — а сама в это время плела заговор. Он, опытный интриган, купился на её уловки, как мальчишка. И поплатился за это.

Он вспомнил Алексея. Точнее, не столько его самого — он видел самозванца лишь раз, в день своего поражения, — сколько его голос. Спокойный, уверенный, почти ленивый. Голос человека, который знает, что уже победил. «Вы отдадите её мне добровольно, или мне придётся... убедить вас». От этих воспоминаний он вздрогнул. Потер руками лицо отгоняя неприятные образы в голове.

Отойдя от зеркала мужчина тяжело опустился в кресло. В камине потрескивали дрова, согревая его замерзшую душу.

«Год, — подумал он. — Целый год. И что я сделал за этот год? Ничего. Ходил по саду. Читал книги. Пил вино. Спал. Видел сны, в которых снова был на вершине, а просыпался в этой клетке. Ждал. Ждал, что что-то изменится. Что кто-то придёт. Что Алексей проиграет войну. Что соседи нападут. Что Мариам оступится и упадёт с небес — в прямом и переносном смысле. Ждал, ждал, ждал...»

Но никто не приходил. Войны не было. Алексей заключал союзы, расширял границы, строил города. Мариам поднимала в небо свои машины. Марк муштровал армию. Лука плёл паутину своей разведки. А он, Олег, сидел в этой дыре и ждал. Ждал чуда. Ждал перемен. Ждал хоть чего-то, что могло изменить его ситуацию к лучшему. Ведь он ещё черт возьми жив! А это означает что не все кончено.

Но после смерти Кассиана тот понял, что время ускорило свой шаг, что возможности утекают сквозь пальцы. Несколько раз он пытался совершить побег. Но какой там. Его даже пару раз приложили пудовыми кулаками в живот. После этого князь решил действовать более тихо. К сожалению голубей всех повывели и весточку отослать было нечем. Но те редкие случаи, в которых к нему пускали гостей, по сути людей которые не могли никак повлиять на его судьбу. Они были ему отдушиной. Так вот после очередного визита Олег узнал о федеративном союзе. Надо же, слово такое придумал этот Алексей. И откуда у него такие знания? Олег диву давался после каждого нового вида вооружения. Вепрь, этот механизм его пугал до самых потаенных уголков души. От чего та убегала в пятки. Он поражался смекалке самозванца. Но своя собственная судьба его не радовала, вокруг него ничего не происходило.

Единственным развлечением помимо редких визитов, были письма, которые ему позволяли получать. Эти письма… он перечитывал самые интересные каждую ночь. Но даже эти визиты и письма становились всё реже. Люди его забывали. Они двигались дальше. А он оставался здесь — в прошлом, которое никому не было нужно. На задворках истории.

Олег встал, подошёл к книжному шкафу и провёл пальцем по корешкам. Толстые фолианты в кожаных переплётах, пахнущие пылью и временем. Трактаты по военному искусству, которые он когда-то штудировал, готовясь к походам. Истории великих завоевателей. Философские труды, которых он никогда не понимал, но держал для престижа. Теперь эти книги были его единственными собеседниками. Он мог часами сидеть над раскрытой страницей, не читая, просто глядя в одну точку.

В дверь постучали. Олег не ответил. Стук повторился.

— Ваша светлость, — раздался голос старого слуги, — вам письмо.

— Оставь на столе, — не оборачиваясь, бросил он.

Слуга вошёл, положил конверт и бесшумно удалился. Олег не сразу подошёл к столу. Ему было всё равно, что в этом письме. Очередной доклад. Очередная скука. Но через несколько минут, поддавшись скорее привычке, чем любопытству, он всё же сломал печать.

Пробежал глазами. Обычный отчёт управляющего. Состояние полей, надои, долги. Олег не дочитал. Скомкал письмо и отшвырнул в сторону.

Он подошёл к окну и снова выглянул в сад. Старый садовник всё ещё копался в клумбах, и рядом с ним теперь стояла девочка лет семи — видимо, его внучка, которую иногда приводили помочь. Она держала в руках лейку и старательно поливала куст роз. Олег смотрел на неё и думал о том, что у него никогда не было детей. Никогда не было семьи. Никогда не было дома. Всё, что он имел, — это власть. А теперь у него нет и этого.

Мужчина наблюдал, как юная девочка, закончив поливать очередной куст, подбежала к старику и что-то весело защебетала. Тот нехотя, оторвавшись от работы, погладил её по голове, и на его потрескавшихся губах мелькнула улыбка. Олег почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. То ли зависть, то ли тоска. То ли и то, и другое вместе.

Он отошёл от окна и снова сел в кресло. Огонь в камине догорал. Тени плясали на стенах, как призраки прошлого. Олег закрыл глаза. Завтра будет новый день. Такой же, как сегодня. Такой же, как вчера. И ничего не изменится. Потому что его время ушло.

Так он думал. Так он чувствовал. Так он жил — изо дня в день, из месяца в месяц. И если бы кто-то сказал ему в этот момент, что скоро всё изменится, — он бы не поверил.

Но судьба уже стучалась в его дверь.

Стук повторился — на этот раз громче, настойчивее. Олег открыл глаза, раздражённый тем, что его оторвали от мрачных размышлений. В дверях стоял тот же слуга, но теперь его лицо было бледным, а руки дрожали.

— Ваша светлость... — начал он. — Там... там человек. Пришёл. Говорит, у него важное дело.

- Интересно, что за человек? - заинтересованно обратился к слуге мужчина

— Ваша светлость... — слуга замялся. — Этот человек... он говорит что у него к вам есть предложение от которого вы не сможете отказаться.

Олег нахмурился. Странный человек? С акцентом? Это уже было интереснее.

— И что же ему нужно?

— Он сказал, чтобы я передал вот это.

Слуга протянул Олегу небольшой предмет, завёрнутый в тряпицу. Князь взял его, развернул — и замер. На его ладони лежала серебряная заколка в виде змеи, кусающей свой хвост. Тонкая работа, незнакомый стиль. Он никогда не видел этой вещи раньше. В его памяти моментально возникло понимание того, что означает этот предмет.

Это был символ Севера. Символ вечного цикла, жизни и смерти. Символ, который носили люди Олафа.

Олег почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Сердце, давно уже бившееся ровно и глухо, пропустило удар.

— Пусть войдёт, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно твёрдо.

Слуга испарился. Олег остался один. Он смотрел на заколку, вертел её в пальцах, и мысли, ещё недавно вялые и сонные, теперь мчались, как вспугнутые кони.

Он вдруг осознал, что это не случайность. Северяне ничего не делают просто так. Если человек короля пришёл сюда, рискуя быть схваченным людьми Луки, значит, за этим стоит что-то серьёзное. Что-то, что может изменить всё.

Он убрал заколку в карман. Выпрямился, одёрнул камзол. Впервые за долгие месяцы он почувствовал себя не сломленным стариком, а князем, который готов выслушать посла и принять решение. Пусть даже этот человек потенциальный враг. В конце концов, что ему терять? Жизнь? Он уже давно потерял её. Осталось только тело, которое влачит жалкое существование в этой клетке. Если появится шанс — пусть призрачный, пусть ничтожный, — он им воспользуется. Потому что хуже, чем сейчас, быть уже не может.

Дверь отворилась. На пороге стоял человек. Высокий, широкоплечий, закутанный в тёмный дорожный плащ, с которого ещё не до конца сошла дорожная пыль. Он был похож на местного купца, который вполне возможно пришел по торговым делам.

— Князь Олег, — произнёс он, и его голос, низкий и хрипловатый, прозвучал как утверждение, а не вопрос. — Меня зовут Хьялмар. Я служу Верховному Ярлу Олафу. И я здесь, чтобы предложить вам сделку.

Олег не ответил сразу. Он прошёл к столу, сел в кресло и жестом указал гостю на стул напротив. Хьялмар, не заставляя себя ждать, опустился на предложенное место. Несколько мгновений они молча разглядывали друг друга, словно два хищника, встретившихся на нейтральной территории.

— Сделку? — наконец произнёс Олег, и в его голосе прозвучала усталая ирония. — Какую сделку можно предложить пленнику? У меня нет ничего. Ни денег, ни власти, ни солдат. Что вам нужно?

— Ваша свобода, — спокойно ответил Хьялмар. — И ваш будущий удар.

Олег коротко, невесело рассмеялся:

— Моя свобода? Вы, верно, шутите. Я здесь заперт уже год. И буду заперт до конца своих дней.

— Дни вашего заточения сочтены, — всё так же спокойно произнёс северянин. — Нам стало известно из Веринграда: готовится указ об амнистии. Новое слово, которое ввёл в обиход Алексей. Оно означает прощение. Тех, кто служил Кассиану и присягнул новой власти, освободят. В том числе и вас.

Олег замер. Амнистия? Он слышал это слово краем уха, но не придавал значения. Думал, что это очередная пустая бумажка, которая не коснётся его лично. Но теперь... теперь всё менялось.

— Откуда вы знаете? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— У нас есть свои люди в Веринграде, — усмехнулся Хьялмар. — Они следят за каждым шагом наместника и его окружения. Указ уже готов. Через месяц-два вас освободят. Вы сможете покинуть это поместье. Вернуться в столицу. Занять место среди знати.

— Занять место? — горько переспросил Олег. — Какое место? Я — бывший враг. Меня будут сторониться, презирать, подозревать. Я буду изгоем в собственном доме.

— Вот здесь, — Хьялмар подался вперёд, и его глаза, холодные и светлые, впились в Олега, — мы и переходим к сути сделки. Верховный Ярл Олаф предлагает вам не просто вернуться. Он предлагает вам снова стать тем, кем вы были. Правителем. Властителем. Человеком, с которым считаются.

Олег нахмурился.

— Я не понимаю. Что Олафу до меня? Зачем ему помогать мне?

— Олаф преследует свои интересы, — честно ответил северянин. — Ему не нужна сильная Светлая Русь у своих границ. Ему не нужен наместник, который верен Алексею. Ему нужен человек, который будет помнить, кто протянул ему руку, когда он был на дне. Человек, который, получив власть, не забудет своих обязательств.

— И этот человек — я? — медленно произнёс Олег.

— Именно. У вас есть имя. Вас помнят. Многие дворяне недовольны новыми порядками — тем, что их привилегии урезаны, их голоса не слышны. Более того вам предоставят необходимое количество золота для подкупа и лояльности придворных наместника. Имена вам назовут в свое время. Вам особо ничего делать и не придется, кроме того что вы сами пожелаете. Вы могли бы стать их лидером. Но сначала нужно решить одну... проблему.

— Проблему? — Олег уже знал ответ.

— Фон Грайфенштайн, — произнёс Хьялмар, и в его голосе зазвенел металл. — Наместник. Пока он жив, он будет символом порядка, установленного Алексеем. Он будет гарантом стабильности. Если его убрать — всё изменится. Начнётся борьба за власть среди его приближённых. Дворяне, недовольные новым режимом, поднимут головы. И тогда на сцену выйдете вы. Человек, который положит конец хаосу. Человек, которого поддержит Север.

— Убрать? Вы предлагаете мне убить наместника? — Олег покачал головой. — Это безумие. Он окружён охраной и не подпустит к себе чужака.

— Об этом не беспокойтесь, к тому времени ваше имя будет звучать совершенно иначе чем на данный момент. Наместник примет вас, в этом можете не сомневаться. Вы будете амнистированным дворянином, который раскаялся, присягнул на верность и жаждет служить новой власти. Вы явитесь к нему с дарами и заверениями в лояльности. Он примет вас — потому что ему нужны союзники среди старой знати. Он будет видеть в вас потенциального сторонника, а не врага. И когда вы окажетесь достаточно близко...

Он не закончил. Да это и не требовалось.

Это было рискованно. Смертельно рискованно. Если его схватят — пощады не будет. Алексей не прощает предательства. Но если всё получится...

— И что потом? — спросил он, поднимая глаза на северянина. — Если я убью его — что потом? Меня же схватят. Люди Алексея не оставят это безнаказанным.

— Вас никто не схватит, если всё сделать правильно, — терпеливо, словно объясняя очевидное, произнёс Хьялмар. — У Олафа есть люди в Веринграде. Они обеспечат вам отход. Когда наместник умрёт, в городе начнётся хаос. В суматохе вы исчезнете. А через несколько дней, когда всё утихнет, — вернётесь. Но уже не как проситель, а как лидер. Как человек, который положил конец тирании и готов установить новый порядок.

— Новый порядок... — повторил Олег, и в его глазах вспыхнул огонёк.

— Именно. Вы станете наместником. Не марионеткой Алексея, а самостоятельным правителем. Север признает вас. Южные королевства — возможно, тоже. А Светлая Русь будет слишком занята внутренними проблемами, чтобы вмешиваться. И тогда вы вернёте себе всё, что потеряли. Власть. Земли. Уважение. Имя.

Олег медленно поднялся. Он подошёл к окну и долго смотрел на сад. Садовник уже ушёл, оставив клумбы в покое. Дождь перестал лить как из ведра. В небе, среди туч, проглядывал робкий луч заходящего солнца.

Князь думал о том, что ещё час назад его жизнь была кончена. Он был сломленным, забытым, никому не нужным стариком, который ждал смерти в своей золотой клетке. А теперь — теперь у него появился шанс. Не просто шанс. Миссия. Цель. То, ради чего стоило жить.

Мужчина обернулся. Его лицо, только что бледное и осунувшееся, теперь выражало спокойную, холодную решимость.

— Я согласен, — произнёс он. — Что я должен делать?

Хьялмар улыбнулся — тонко, удовлетворённо.

— Пока — ничего. Ждите амнистии. Когда вас освободят, отправляйтесь в Веринград. Ведите себя как раскаявшийся грешник: льстите, кланяйтесь, заверяйте всех в своей лояльности. С помощью нашего золота вы очень быстро добейтесь аудиенции у наместника. А когда окажетесь рядом с ним... — он достал из складок плаща небольшой перстень с потайным отделением и протянул Олегу. — Вот. Внутри — игла, смазанная ядом. Одного укола достаточно. Действует не сразу, но смертельно.

Олег взял перстень. Повертел в пальцах. Тяжёлый, серебряный, с выгравированной змеёй, кусающей свой хвост. Он надел его на палец — тот сел как влитой.

— Красивая работа, — заметил он.

— Олаф ценит красоту, — ответил Хьялмар. — Особенно когда она служит делу.

Он поднялся.

— Мне пора. Люди Луки патрулируют дороги, и я не хочу привлекать лишнего внимания. Когда всё будет готово, мы свяжемся с вами снова. А пока — ждите. И помните: от вашего терпения зависит всё.

— Я умею ждать, — произнёс Олег. — У меня было много времени, чтобы научиться.

Хьялмар кивнул и, не прощаясь, вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. Олег остался один.

Он подошёл к окну и долго смотрел на дорогу, по которой уходил человек Олафа. Потом перевёл взгляд на перстень на своём пальце. Игла, смазанная ядом. Один укол — и могущественный наместник, оплот новой власти, рухнет замертво. А вместе с ним рухнет и порядок, установленный Алексеем. И тогда он, Олег, выйдет на сцену. Не как сломленный пленник. Не как забытый всеми изгнанник. А как мститель. Как будущий правитель.

Он улыбнулся — впервые за долгие месяцы. Улыбка вышла кривой, недоброй. Но это была улыбка живого человека. Человека, у которого снова появилась цель.

— Амнистия, — произнёс он в пустоту, пробуя слово на вкус. — Что ж, глупец. Ты сам протянул мне руку. И я её пожму. А потом... потом ты пожалеешь о своём великодушии.

Глава 10

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Два дня до подписания

Совещание в узком кругу началось в десятом часу утра и почти сразу пошло не по плану. Алексей рассчитывал управиться за пару часов: пройтись по основным пунктам договора, снять последние вопросы, утвердить финальную редакцию — и разойтись, чтобы успеть к обеду. Он даже предвкушал, как проведёт остаток дня с Элинор — они давно не гуляли вдвоём в саду, а весна в этом году была особенно хороша. Но когда за длинным дубовым столом в его личном кабинете собрались те, кому он доверял больше всего — Марк, Лука, Артем и Златомир, — выяснилось, что у каждого накопилось столько сомнений, возражений и опасений, что короткого разговора не получится.

Элинор на совещании не было. В последние недели она всё реже выходила в свет и почти не посещала собраний. Доктор Ферапонт, ощупав её живот и послушав сердцебиение обоих младенцев, настоятельно рекомендовал избегать волнений — и она, обычно рвавшаяся в гущу событий, на этот раз послушалась. Алексей был рад этому. Когда он уходил, она ещё спала, разметав золотистые волосы по подушке, и он на минуту задержался в дверях спальни, просто глядя на неё. «Ничего, — подумал он тогда. — Сегодня всё решим быстро и — погуляем». Теперь, наблюдая за тем, как Марк мечется по кабинету, он понимал, что прогулка отменяется.

На дубовой столешнице, среди вороха бумаг, карт и чертежей, лежал черновой проект будущего договора — толстая пачка листов, исписанных убористым почерком. Каждый лист был испещрён пометками, сделанными разными руками. Красными чернилами предпочел выделять свои правки Марк — его резкие, угловатые строки напоминали следы клинка на снегу. Чёрными, тонкими и острыми, как паучьи лапки, пестрели пометки Луки. Зелёные, самые аккуратные и тщательные, выводил Златомир: столбики цифр, поправки в полях, вопросительные знаки. Оранжевым цветом, самым ярким и хаотичным, грешил Артем — его технические замечания сопровождались восклицаниями и схематичными рисунками, разобрать которые мог только он сам.

Государь сидел во главе стола, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Ритм был неровным — то частым, то затихающим, — и выдавал его внутреннее напряжение. Он слушал, как его соратники один за другим высказывают свои «но», и ждал. Ждал, когда они выговорятся. Потому что знал: пока сомнение не высказано вслух, оно будет расти, как сорняк под спудом, и в самый неподходящий момент даст всходы.

Первым, как обычно, взорвался Марк. Министр обороны вообще не любил дипломатию, считая её пустой тратой времени — временем, которое можно было бы потратить на учения, инспекцию новых орудий или просто на то, чтобы выспаться. А сегодня он был особенно раздражён: всю ночь перечитывал проект и не сомкнул глаз. Он поднялся со своего места, едва не опрокинув стул, и принялся расхаживать по кабинету — три шага в одну сторону, три в другую, — рубя воздух ладонью и заставляя пламя свечей колебаться.

— Тысячи комплектов брони, государь! Десятки тысяч! Мы что, кузнечную мануфактуру открываем для вчерашних врагов?! Вы представляете, сколько стали уйдёт на это? Стали, которая нужна нам для танков, для пулемётов, для «Громовержцев»! Вы хотите одеть их в нашу броню — а они, может быть, через год повернут штыки против нас!

— Это навряд ли случится, Марк, успокойся, не мельтеши так. Уже голова кругом от твоей суеты, — спокойно возразил Лука. Он не повернул головы, только скосил глаза в сторону министра обороны, и в этом жесте был весь министр контрразведки. Он не любил лишних эмоций и телодвижений.

— Потому что броня не даёт наступательного преимущества. Она защищает, но не убивает. «Громовержец» пробьёт её навылет, и они это знают.

Мужчина, сам того не ожидая, остановился на полуслове и замер. Потом молча подошёл к своему креслу и грузно уселся в него. Видать, самому надоело хождение по мукам. Он провёл ладонью по лицу, глубоко вздохнул и уставился в стол.

— Кроме того, — подал голос Златомир, поправляя очки, сползшие на кончик носа, — массовое производство брони снизит её себестоимость и подстегнёт нашу промышленность. Мы сможем быстрее одеть и свою армию в том числе. Это выгодно экономически.

— И в чём же, позволь тебя спросить, заключается эта выгода? — Марк резко обернулся к казначею. Даже сидя в кресле, он умудрялся выглядеть так, словно вот-вот бросится в атаку. — Выгодно — это когда враг разбит и платит контрибуцию, а не когда мы ему доспехи дарим!

— Марк, о каком даре ты говоришь сейчас? — Алексей наконец заговорил, и его голос, спокойный и ровный, заставил всех замолчать. Он не повысил тона, но в комнате сразу стало тише. — Это инвестиция. В стабильность. В лояльность. В будущее, в котором эти земли не станут для нас обузой. Ты, Марк, мыслишь как военный: победить, разоружить, контролировать. Я же мыслю как строитель: создать условия, при которых бывший враг станет союзником. Не из страха. Из выгоды. Понимаешь разницу? О какой контрибуции ты говоришь? Карзаниты уже который год находятся на грани банкротства и смуты. Весь их капитал, давно вывезен ушлыми дворянами за пределы королевства. Если мы пойдём на них войной, то получим лишь рассадник заразы и недовольных смутьян. А так — получим союзника. Пусть и бывшего врага.

Марк хотел что-то возразить — его рот уже приоткрылся, — но осёкся. Он замолчал, откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди. По его лицу было видно: он всё ещё не согласен. Но спорить с государем, когда тот говорил таким тоном — спокойным, железным, не терпящим возражений, — было бесполезно.

В наступившей тишине Артем, до этого молча вертевший в пальцах какой-то маленький болт, вдруг громко чихнул. Златомир вздрогнул. Болт покатился по столу и упал на пол.

— Будьте здоровы, — машинально произнёс казначей.

— Спасибо, — Артем шмыгнул носом и полез под стол за болтом. — Простыл, кажется. Вчера на полигоне дотемна проторчал, ветер был — жуть.

— Горячего чаю выпей, — посоветовал Алексей. — С мёдом и лимоном. Помогает.

Эта короткая, почти домашняя сцена разрядила напряжение. Марк чуть расслабил плечи. Лука позволил себе едва заметную тень улыбки. И Алексей, воспользовавшись паузой, взял со стола лист с пометками Луки.

— Итак, по этому вопросу я считаю дискуссии окончены. Идём дальше. Что у нас там следующее по списку? Ага… Лекарства. Ты, Лука, в чём заключаются твои сомнения?

Тот чуть подался вперёд, опершись локтями о стол. Затем поставил ногу за ногу и замер, напоминая хищную птицу, готовую к броску. Его голос, обычно ровный и бесцветный, приобрёл едва уловимые нотки напряжения.

— Сомневаюсь. Не в эффективности. В том, что наши технологии — я имею в виду пенициллин, вакцины, антисептики — это то, что даёт нам стратегическое преимущество. Здоровые солдаты, низкая смертность от ран, отсутствие эпидемий в лагерях. Отдавая это им, мы усиливаем врага. Ослабляем при этом своё преимущество. Государь, я прекрасно осознаю, что ваше видение намного опережает моё понимание ситуации. Но я ей-богу в толк не возьму, в чём тут наша выгода.

Он замолчал и обвёл всех взглядом. Артем, уже вернувший болт на стол, хмыкнул и, подперев подбородок рукой, возразил:

— Ну, тут всё просто. Ты не учитываешь, Лука, что доступ к лекарствам — это доступ к доверию. Когда их люди увидят, что наши врачи спасают их детей от лихорадки, когда их солдаты поймут, что наши препараты лечат раны, которые раньше считались смертельными, — они будут благодарны нам. А благодарность — это лояльность. Лояльность — это стабильность. Стабильность — это наша безопасность. Да и ты забываешь одно «но». Лекарства имеют такую неприятную особенность — они заканчиваются. А секреты производства им никто не откроет. Это очередная петля на их шее — не более того.

Лука медленно переводил взгляд с Артема на Алексея и обратно.

— Это если они поймут. А если их собственным лекарям удастся приписать заслуги себе? Если наместник решит поднять свою лояльность среди дворян за наш счёт? Тогда мы потеряем и преимущество, и благодарность. В тактическом плане это не выгодно. Ведь что бы мы ни делали, они посчитают это за слабость. Им навряд ли доброта доступна для понимания. Это всего лишь оттянет момент настоящей войны.

— Тут ты прав, — кивнул Алексей. — Конечно же они могут воспользоваться этой паузой. Но ведь и мы не будем сидеть сложа руки. Мы будем становиться только сильнее. А что до лекарственных средств — тут всё до банальности просто. Нужно сделать так, чтобы на упаковках была наша маркировка. Меч и шестерня. И пусть в каждой больнице, которую мы поможем открыть, работали наши инструкторы — хотя бы первое время. Чтобы каждый пациент знал: это пришло из Светлограда.

— Это ещё один камень в нашу не столь богатую казну, государь, — вставил Златомир и тяжело вздохнул, снимая очки и потирая переносицу. — Инструкторы, маркировка, логистика — всё это деньги. А денег у нас, как мы уже выяснили...

— Это дешевле, чем новая война, — отрезал Алексей. — Итак, считаем этот вопрос закрыт. — Он посмотрел на присутствующих в ожидании протестов, но все молчали. Марк сидел с каменным лицом. Лука чуть склонил голову, признавая, что его возражения услышаны, но решение принято. Артем снова взялся за свой болт. Златомир, вздохнув, что-то черкал на полях. — Лекарства поставляем, инструкторов направляем, маркировку ставим. Следующий пункт.

Так, пункт за пунктом, они продвигались вперёд. Каждый из них имел свои сомнения, и каждый высказывал их открыто — так, как было принято в этом кругу, где спорили не из-за амбиций, а ради общего дела. Спорили о форпостах. Марк, снова вскочив с места, чертил пальцем на карте линии возможных укреплений, размашисто и горячо, а Лука, не вставая, холодно парировал, что сначала нужно проверить лояльность местного населения — иначе форпосты станут не защитой, а ловушкой. Златомир вставлял реплики о стоимости, и цифры, которые он называл, заставляли всех на мгновение замолкать. Артем предлагал использовать для строительства новый, более дешёвый бетон, и это вызывало новый виток спора.

Потом перешли к дорогам. Обсуждали, кто будет строить, из каких материалов, за чей счёт. Так же затронули тему о технологиях — что можно отдать сейчас, что — через год, а что — никогда и ни при каких условиях трогать нельзя. О единой валюте — Златомир предлагал переходный период в семь лет, чтобы снизить нагрузку на казну, но Алексей, подумав, настоял на пяти. Марк, уставший от экономических тонкостей, махнул рукой и откинулся на спинку кресла, всем своим видом показывая, что в финансах он не разбирается и разбираться не хочет. Лука же, напротив, слушал очень внимательно и даже задал пару уточняющих вопросов — его интересовало, не приведёт ли разница в курсе к спекуляциям на условной границе. Златомир, польщённый вниманием, пускался в объяснения того или иного нюанса.

К полудню, когда споры начали утомлять даже самых выносливых, Алексей объявил перерыв. Он сам чувствовал, как в висках начинает пульсировать тупая, знакомая боль — верный признак того, что нужно хотя бы ненадолго отвлечься. Слуги, давно ожидавшие этого момента, бесшумно внесли подносы. Еда была простой, но сытной — мясной бульон в фарфоровых чашках, от которого поднимался душистый пар, свежий хлеб с хрустящей корочкой, нарезанный ломтями сыр, фрукты из дворцовой оранжереи. Вина на этот раз не подавали — все понимали, что работа ещё не закончена, а пьяный спорщик хуже трезвого вдвойне.

Первым к столу потянулся Марк. Он всё ещё хмурился, но запах горячего бульона смягчил даже его. Взяв чашку, он осторожно, по-солдатски дуя на край, сделал глоток и вдруг, неожиданно для себя, поделился с Артемом идеей, которая пришла ему в голову ещё ночью: новая подвеска для танков, более мягкая, способная гасить тряску на ухабах.

Артем, хлебавший бульон с другой стороны стола, оживился. Он поставил чашку, вытер губы тыльной стороной ладони и, позабыв про свой болт в кармане, принялся горячо доказывать, что для такой подвески потребуется переделывать всю ходовую часть, а это — новые чертежи, новые расчёты, новые испытания. Разговор становился всё более техническим, и вскоре оба уже чертили что-то прямо на салфетке, забыв про еду.

Лука, в отличие от них, не проронил ни слова. Он сидел, отодвинув пустую тарелку, и молча перебирал какие-то бумаги, изредка делая пометки. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но пальцы двигались нервно, быстрее обычного. Видно было, что он мысленно ещё там, в споре о лекарствах.

Златомир, пользуясь паузой, не притронулся к еде. Он сидел, уставившись в одну точку, и беззвучно шевелил губами — подсчитывал в уме предстоящие расходы. Чем дальше он считал, тем мрачнее становилось его лицо. В конце концов он снял очки, потёр переносицу и тяжело вздохнул.

Наконец, когда тарелки опустели и слуги убрали посуду, он поднялся. Одернул свой и без того безупречный камзол, поправил очки — этот жест уже стал привычным для всех, — и заговорил. Голос его звучал сухо, но в нём слышалось напряжение, какое бывает у человека, который собирается сообщить плохую новость.

— Государь, я должен озвучить главную проблему. Самую серьёзную из всех, что мы обсуждали. Я промолчал во время обсуждения пунктов, потому что хотел сначала услышать весь объем предварительных работ согласно будущему союзному договору. Теперь я подсчитал и пришел к очень простому выводу в своих подсчётах.

Он разложил на столе лист, исписанный столбиками цифр. Его пальцы, обычно такие уверенные, чуть заметно дрожали, когда он водил по строкам.

— Вот, смотрите. Модернизация Веринграда, даже частичная. Форпосты — минимум два десятка на самых критических направлениях, и это только на первый год. Дороги к ним. Лекарства, броня, инструменты, семена, агрономы, инженеры, электричество — хотя бы в столице. Жалованье нашим людям, которые будут работать на новых территориях. Всё это вместе, — он обвёл рукой столбики, и его рука описала в воздухе широкий полукруг, — тянет на тридцать с лишним миллионов золотых. В ближайшие два года. А у нас в казне профицит — полмиллиона в год. Откуда взять остальное?

В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как на улице поет свою трель соловей, который судя по всему свил свое гнездо под крышей Каменной Палаты. Как где-то далеко, в коридоре, перекликаются часовые. Марк открыл было рот, но осёкся и только выдохнул сквозь зубы, откинувшись на спинку кресла. Лука замер, словно статуя, только пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

— Тридцать миллионов, — медленно повторил Марк, и его голос прозвучал глухо, словно из бочки. — Это... это невозможно.

— Тут я с тобой полностью вынужден согласиться, — продолжил Златомир, и в его голосе послышалась обречённость. — Если не найти новый источник дохода.

Алексей переглянулся с Артемом. Тот, до этого сидевший молча и вновь вертевший в пальцах всё тот же злосчастный болт, вдруг оживился. Он полез в свою неизменную сумку, стоявшую у ног, и извлёк оттуда несколько предметов. Движения его были быстрыми, почти торопливыми — так двигается человек, который долго ждал своего часа.

— По этому поводу у меня есть хорошие новости, — произнёс он, и в его голосе прозвучали нотки, каких от него редко можно было услышать: нотки торжества. — Мы нашли золото. Много золота. И не только.

На стол, поверх исписанных цифрами листов, легли три предмета. Тяжёлый, тускло поблёскивающий самородок размером с кулак — он упал с глухим стуком, и Златомир вздрогнул, а Марк подался вперёд. Небольшой, но идеально огранённый алмаз, в котором, словно жидкий огонь, переливались радужные искры; он лежал на зелёном сукне, как капля света. И горсть сероватого, ничем не примечательного на первый взгляд порошка, завёрнутого в промасленную бумагу.

— Месторождение в горах, — пояснил Артем, и его слова падали в тишину, как камни в воду. — Тех самых, что государь включил в договор. Мы уже начали разведку. Там не только золото. Там редкоземельные металлы, которые нужны для оптики, для новых сплавов, для аккумуляторов. И алмазы — технические, для резцов и свёрл, и ювелирные, вот как этот. А это, — он указал на порошок, — концентрат, который позволит нам выплавлять сталь такого качества, какая и не снилась нашим соседям. Мы его нашли прямо на поверхности, в старой вулканической породе.

Златомир взял самородок, взвесил на ладони. Его лицо на мгновение утратило выражение озабоченности и стало почти детским, удивлённым. Потом он поднёс к глазам алмаз и долго разглядывал его, щурясь и поворачивая так и этак, ловя гранями свет.

— О каких объемах идет речь? — спросил он наконец, и в его голосе прозвучала плохо скрытая жадность.

— Точно пока не скажу, — ответил Артем, с сожалением разводя руками. — Разведка только началась. Но по предварительным оценкам... только золота там на сотни миллионов. Может, больше. Хватит на всё. И замечу, это лишь малая часть того что мы успели за короткое время. Эта горная гряда богата и ее обязательно необходимо отстоять в будущем союзном договоре.

— И добыча уже идёт? – с надеждой в голосе произнес Златомир

— Первая партия — через месяц. Мы строим там закрытый комплекс, по типу «Громовых Кузен»: ограниченный доступ, казарменное положение, полная секретность. Марк, до этого слушавший молча, вдруг хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули образцы принесенные Артемом. Лука бросил на него быстрый, острый взгляд, но промолчал.

— Так вот почему ты включил эти горы в договор! — воскликнул министр обороны, и в его голосе смешались возмущение и восхищение. — Знал ведь!

— Тут ты прав, разработка уже идет некоторое время — признался Алексей.

— Не хотел говорить раньше времени. Сначала нужно было убедиться, что месторождение действительно достойно внимания.

— В таком случае это меняет дело. Алмазы, золото и ещё не надо забывать о жемчуге с кораллами — произнёс Златомир, и его лицо, только что мрачное и озабоченное, осветилось хищной улыбкой — улыбкой финансиста, который нашёл решение неразрешимой задачи.

— Думаю мы справимся со своими обязательствами. Главное не упустить эту возможность

— Так и сделаем, — кивнул Алексей. — Но помните: до поры о месторождении не должен знать никто, кроме нас. Ни барон, ни его спутники, ни даже наши союзники. Это слишком важно.

Лука чуть склонил голову, без слов подтверждая: он проследит. Марк кивнул, всё ещё качая головой. Златомир уже что-то подсчитывал на новом листе, быстро-быстро водя новые таблицы и набрасывая график поэтапного финансирования. Артем убирал свои сокровища обратно в сумку, и его движения были бережными, почти нежными.

И в этот момент, когда напряжение, казалось, начало спадать, дверь кабинета приоткрылась — не со скрипом, а почти бесшумно. Вошёл один из помощников Луки: молодой, подтянутый, с папкой в руках. Он двигался так тихо, что его шагов не было слышно на мягком ковре. Молча положил на стол короткую записку, запечатанную сургучом, и так же бесшумно вышел.

Лука развернул её, пробежал глазами — и на его лице мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Тень улыбки, которую заметил бы только очень внимательный наблюдатель.

— Есть ещё одна новость, — произнёс он. — Из Северного Форпоста.

Алексей приподнял бровь:

— Подводная лодка?

— Да. Испытания батискафа — то есть прототипа герметичного корпуса — прошли успешно. Об этом чуть подробнее.

Он выдержал паузу, собираясь с мыслями. Лука не любил технических деталей — он предпочитал живых людей, за которыми можно следить, а не мёртвое железо, — но к этому проекту относился с особым вниманием, возможно, потому что именно он отвечал за его секретность.

— Конечно же Артем в этом вопросе более сведущ. Но раз уж мы все здесь, то думаю я справлюсь с отчетом. Итак –

Откашлявшись Лука словно вспоминая заученную фразу продолжил, при этом поглядывая на лист бумаги с основными записями.

- Конструкция двухслойная. Внешний контур — из листового железа, усиленного рёбрами жёсткости. Внутренний, как вы и предлагали государь, — из каучука. Мы использовали материал, полученный с южных плантаций, обработанный по технологии, которую разработали в «Громовых Кузнях». Толщина слоя — около десяти сантиметров. Он обеспечивает шумоизоляцию и дополнительную защиту от протечек.

Водоизмещение двадцать пять кубических метров. Если внешний контур будет повреждён, внутренний слой какое-то время удержит воду.

— Какое-то время — это сколько? — тут же уточнил Марк, подавшись вперёд и уперев руки в колени.

— По расчётам — до получаса. Достаточно, чтобы попытаться всплыть или заделать пробоину.

— Обнадёживает, — хмыкнул Марк, снова откидываясь на спинку. — Но всё равно: добровольно лезть в железный гроб, который опускается под воду...

— Это не гроб, — вмешался Артем, и в его голосе прозвучала обида. — Это машина. Сложная, продуманная, над которой мы работали недели на пролет. Батискаф погружался на глубину до двадцати метров. Корпус выдержал давление — ни одной серьёзной течи. Экипаж из двух человек, — провёл внутри четыре часа. Дышалось нормально, связь с поверхностью поддерживалась через дистанционный телеграф.

— Четыре часа, — повторил Алексей, задумчиво постукивая пальцами по столу. — Это меньше, чем нужно для реальной боевой операции. Но для первого прототипа — хорошо. Очень хорошо. Что с двигателем? Артём, ты говорил, что электромоторы последнего поколения уже проходят финальные испытания?

— Именно так, государь. Сейчас они работают на поверхности — на специальном стенде, имитирующем нагрузку. Мощность достаточная, чтобы развивать скорость в пять узлов под водой. Время автономной работы пока около трёх часов на полной мощности. Но есть проблема с батареями: они перегреваются.

— Это понятно а какой вид охлаждения ты используешь?

— Пока водяное, пассивное. По вашим чертежам вскоре постараемся внедрить активную систему — насос, прогоняющий воду через радиаторы. Но это увеличит вес...

— Что же, это меньшее из зол. Ускорьте работы по охлаждению. В подлодке не должно быть примитивных агрегатов — кивнул Алексей. — Вес для подлодки не так критичен, если есть балластные цистерны. Главное — чтобы работало. Каковы сроки?

— Если всё пойдёт по плану, — Артем задумался, потирая переносицу и глядя куда-то в потолок, — к июню соберём полный прототип. Не полноценную боевую лодку, но действующую модель, способную погружаться, всплывать и двигаться под водой. С торпедами пока сложнее — мы ещё не закончили испытания взрывателей, — но корпус и система подачи сжатого воздуха для движения под водой будут готовы.

- Тогда с этим всё. Продолжайте испытания. Артем, жду от тебя еженедельных докладов. А теперь — вернёмся к договору. У нас остались ещё необсуждённые пункты, а до вечера нужно всё закончить.

После короткой паузы, вызванной новостями с Северного Форпоста, совещание возобновилось с новой силой. Теперь, когда главный финансовый вопрос был снят — по крайней мере, в перспективе, — участники могли сосредоточиться на деталях. И детали эти, как выяснилось, таили в себе не меньше противоречий, чем вопросы глобальные.

И когда, далеко за полночь, за окнами уже стояла глубокая тишина, нарушаемая лишь редким лаем собак да перезвоном курантов на башне, Алексей наконец объявил совещание закрытым. Он откинулся на спинку кресла и устало потёр глаза, чувствуя, как веки наливаются свинцом. На столе лежал готовый проект договора — выверенный, сбалансированный, продуманный до мелочей.

— Вот теперь — всё, — произнёс он хрипловатым от долгих разговоров голосом. — Послезавтра я представлю этот проект барону. Думаю, он согласится.

— Должен согласиться, — буркнул Марк, с трудом поднимаясь с кресла. Его спина затекла, и он поморщился, разминая плечи. — После всего, что мы ему предлагаем.

— Вот именно, — Алексей усмехнулся. — После того, что пришлось целый день потратить, если что-то пойдет не так, я лично его пристрелю.

То ли в шутку, то ли в серьез произнес государь.

Он проводил взглядом уходящих соратников — усталых, но удовлетворённых. Марк вышел первым, широко зевая и даже не пытаясь прикрыть рот ладонью. За ним, аккуратно собрав свои бумаги, последовал Златомир — он, наверное, и ночью будет пересчитывать столбики цифр. Артем задержался на мгновение, чтобы поднять с пола упавший болт, и вышел, сунув его в карман. Лука ушёл последним, бесшумно, как всегда. Каждый из них сегодня сделал свою часть работы. И каждый из них знал: мир, который они строят, стоит любых споров.

Глава 11

Артём вышел из кабинета, прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь — осторожно, стараясь не хлопнуть, — и на мгновение прислонился спиной к холодной каменной стене коридора. Голова гудела от многочасовых споров. В висках ещё пульсировало эхо жарких дебатов, а перед глазами стояли столбики цифр, которые Златомир методично зачитывал своим сухим, бесстрастным голосом. Артём снова потёр переносицу — этот жест давно стал у него машинальным, — и глубоко вздохнул, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение в плечах.

Подобные совещания выбивали из сил. Конечно, у него по должности было несколько помощников, которые готовили к таким мероприятиям доклады и донесения, составляли короткие справки и выписки по всем основным и даже второстепенным изделиям и агрегатам, находившимся в разработке в секретных бункерах и цехах «Громовых кузниц». Но мало иметь на руках бумаги. Их необходимо было не просто прочесть, а лично проинспектировать ход работы, пощупать руками, увидеть своими глазами. Он — главный инженер в этом секторе ответственности, и государь должен слышать обо всём из первых уст, чем бы тот ни заинтересовался.

Взять хотя бы новый патрон, над которым они бились последние недели. На совещании вопрос о нём так и не возник, но Артём был готов ответить и на него. Не только потому, что этого требовали обязательства, но и потому, что он сам с головой погружался в новые решения гениального государя. Алексей назвал этот патрон «Экспансивный». Странное название, но Артём никогда не оспаривал подобные решения — если они не касались технических деталей, которые он не мог до конца понять. В таких случаях государь терпеливо пояснял то, что было неясно, и то, с чем придётся столкнуться. Пуля уже почти была готова. Ещё неделя — и можно будет приступать к финальным испытаниям. А там и на вооружение поступит новый вид убойной силы Светлой Руси.

Он снова повертел в пальцах болт — тот самый, старый, никуда не годный, но бесконечно дорогой его сердцу, — и сунул его обратно в карман. Оттолкнулся от стены и зашагал по коридору. Шаги гулко отдавались в пустоте.

Была ещё одна разработка, о которой он на совещании промолчал — на этот раз сугубо гражданская. Алексей назвал этот проект «Автомобиль». Странное название. Артёму куда больше нравилось слово «карета» — привычное, родное, понятное каждому. Но он, как обычно, не спорил. Автомобиль представлял собой комплекс агрегатов, состоящий из новейшей модели электрического двигателя — того самого, что ставили на городские электрокареты, только мощнее, — четырёх колёс на алюминиевых ободьях с резиновыми шинами, что придавало транспорту невиданную плавность хода и проходимость, и, наконец, салона. Пока что он был рассчитан на двоих — электродвигатель гражданской модификации ещё не мог тянуть больший вес. Но комфорт внутри был запредельный.

Артём вспомнил, как впервые сел на водительское сиденье. Он ожидал тряски, грохота, лязга — всего того, к чему привык за все время работы с паровыми машинами. А вместо этого автомобиль мягко, почти бесшумно тронулся с места, и колёса, обутые в резину, поглотили все неровности мостовой. Не было ни скрипа рессор, ни грохота колёс о камни, ни качки, от которой в карете мутило. Только лёгкое, едва уловимое гудение, напоминавшее жужжание шмеля, и ощущение, что плывёшь по воздуху. Ему нравилось в движении откидываться на мягкую спинку сиденья, обитого тонкой кожей, и вдруг поймал себя на том, что улыбается — глупо, по-детски, как мальчишка, впервые севший на коня.

Прототип существовал в единственном экземпляре, и, честно говоря, Артём влюбился в своё детище. Вернее, в воплощение государевой мысли. Финальные тесты он решил провести сам и весьма своеобразным способом: просто разъезжал по Светлограду, благо зарядные станции для электродвигателей были разбросаны по городу в достаточном количестве. Одна из них стояла даже в их квартале. В столице давно не было гужевого транспорта — вместо него по дорогам рассекали электрокареты. Они так и назывались «электрокар» для простого человека, впервые попавшего в город, это было диковинкой. Но светлоградцы давно привыкли к тому, что на улицах нет лошадиного навоза, нет криков возниц, нет грохота колёс. Тишина и чистота.

Этот автомобиль был единственным в своём роде. Государь дал ему название — «Москвич» Непонятное слово, которое звучало непривычно. Впрочем как и многие другие гениальные изобретения государя. Ещё месяц тестов, в ходе которых он делал пометки в блокноте, своевременно вносил правки в конструкцию, — и можно будет запускать серию. Он представил себе, как когда-нибудь эти машины будут стоять в каждом дворе, как они изменят облик городов, и от этой мысли на душе становилось тепло.

Артём поправил сумку с чертежами на плече и вышел на улицу. Прохладная апрельская ночь встретила его запахом сырой земли и первых цветов. Звёзды, рассыпанные по чёрному небу, мерцали холодно и ясно. Он поёжился, запахнул поплотнее свой неизменный кафтан, и быстрым шагом направился к дому.

Их новый дом стоял в «Государевом Квартале»— так официально назывался район, где жили все высокопоставленные горожане. В окнах горел свет. Артём ускорил шаг — он знал, что жена, как всегда, не спит, дожидаясь его. Миновал калитку, прошёл по дорожке, обогнул «москвич», толкнул входную дверь и вошел в дом.

В гостиной царил приглушённый, уютный полумрак. Кира сидела в кресле у камина, закутавшись в плед, и читала книгу. На столике рядом с ней стояла тарелка с холодным ужином, накрытая салфеткой. Увидев мужа, она отложила книгу, поднялась и подошла к нему. Её руки легли ему на плечи — легко, почти невесомо, но в этом прикосновении было столько тепла, что мужчина сразу перестал чувствовать усталость.

Артём опустился на стул, чувствуя, как отпускает напряжение в спине. Кира села напротив, поджав ноги и поставив ногу за ногу, и молча смотрела, как он ест. В её взгляде не было ни тревоги, ни упрёка — только тихое, спокойное тепло, которое он научился распознавать с первого дня их знакомства.

— Как все прошло? — спросила она негромко, когда он отодвинул тарелку.

— Да все как обычно, — он вновь потёр переносицу и усмехнулся. — Марк порывался объявить войну каждому пункту договора. Лука подозревал всех и вся. Златомир считал деньги с таким лицом, будто каждый золотой у него из сердца выдирали. А государь... государь был как всегда. Спокоен, рассудителен. Он умеет слушать. Это, знаешь, редкое качество.

— Милый мой, ты устал, может давай почитаю тебе последние новости — она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Пальцы у неё были прохладные и узкие — руки целительницы, привыкшие к осторожным, точным движениям.

-Ага, новостей мне и на совещании хватило. Если бы я мог тебе рассказать, ты бы… - мужчина одернул себя. Он не любил эту секретность. Ненавидел то, что должен постоянно держать себя в руках. Его единственный и верный человек и он не может с ней поделиться всем чем желает его душа.

— Немного, — произнес он пресекая возможную оплошность разглашения государственной тайны— Но это приятная усталость. Мы сделали важное дело. Завтра барон приедет подписывать договор. А сегодня... — он перевернул руку и переплёл свои пальцы с её, — сегодня я просто хочу побыть дома.

— Тогда пойдём, — она поднялась, потянув его за собой. — Возможно у меня получиться снять твою усталость иным способом. Мужчина посмотрел на женщину и заметил в ее взгляде очередную искру любви. Взял ее на руки и понес в спальню — небольшую, но уютную комнату под самой крышей, с окнами, выходящими в сад. На подоконнике, в горшочке, цвела герань — Кира выращивала её уже второй год, и каждую весну кустик покрывался алыми шапками.

Примерно через час они лежали и смотрели друг на друга. Лунный свет проникал сквозь окна в спальню, рисуя причудливые тени на лицах друг друга.

— Как Мстислав? — спросил Артём, поглаживая любимую по волосам.

— Сегодня весь день рисовал, — Кира улыбнулась, поправляя подушку. — Принёс мне картинку: на ней корабль с крыльями и трубой. Сказал, что это «летучий пароход». Будет летать над морем и спасать рыбаков. Ещё спрашивал, когда ты будешь приходить пораньше?

— Завтра, — он закинул руки за голову. — Завтра я постараюсь так и сделать. Обещаю. Почитаю ему перед сном.

— Он будет рад,

За окном, в саду, шелестел ветер, и где-то далеко, за городскими стенами, лаяли собаки. В доме было тихо и тепло. Артём чувствовал, как усталость наконец берёт своё, и проваливался в сон — глубокий, спокойный, без сновидений.

Утро разбудило его солнечным светом, лившимся в окно. Кира с сыном уже ушли — в больнице, как и в школе, смены начинались рано, и она не стала его будить, только оставила на столе кружку горячего чая и ломоть хлеба с маслом. Артём оделся, наскоро перекусил и вышел во двор.

«Москвич» стоял под навесом, поблёскивая свежей краской. Он был невелик — двухместная кабина с изящным, обтекаемым корпусом его любимого оранжевого цвета. Мужчина обошёл машину, проверил крепления, заглянул под днище. Всё было в порядке. Он забрался в кабину, опустился на мягкое кожаное сиденье и положил руки на руль.

Двигатель включился почти бесшумно. Плавно тронулся с места, выезжая за ворота и покатился по утренним улицам Светлограда. Город только просыпался. Дворники сметали с мостовых ночную пыль, пекари выставляли на лотки горячий хлеб, редкие прохожие спешили по делам. Других машин на дорогах почти не было — в этот час электрокареты ещё стояли у зарядных станций.

Артём ехал не спеша, наслаждаясь ощущением. Ветер, пахнущий сиренью и свежей листвой, трепал волосы. Колёса, обутые в резину, вместе с хитрой системой амортизаторов, поглощали все неровности мостовой, и казалось, что плывёшь по воздуху.

У восточных ворот его уже ждали. Автомобиль пропустили без задержек — стража знала и машину, и её создателя. Дальше, за городской стеной, дорога становилась хуже, но Артём не снижал скорости. «Москвич» мягко переваливался через ухабы, и ни один болт, ни одна гайка за все время испытаний еще не давали сбоя. Хотя порой он намеренно выбирал самые отвратные дороги. Если не сказать – бездорожье.

Впереди, среди гор, угадывались очертания «Громовых кузниц». Дорогу уже давно проложили фундаментальную. Секретность и доступность. Это было основой. Если по началу приходилось чуть ли не с помощью лебедки доставлять грузы и материалы в особо недоступных участках пути. То с помощью «крота» это ещё одно изобретение Светлой Руси, удалось проложить трассу там, куда ранее было абсолютно невозможно. На секретном объекте дымили трубы, гудели паровые молоты. Там, в цехах, ковалось оружие, рождались новые сплавы, проходили испытания машины, которым ещё предстояло изменить мир.

У массивных ворот, врезанных прямо в скалу, он сбавил скорость и остановился. Часовой молча кивнул и махнул рукой — проезжай. «Москвич» мягко вкатился в ярко освещённый электрическими лампами туннель и выехав на просторную открытую площадку, остановился у главного цеха.

Артём вышел, потянулся, разминая затёкшие плечи. Вошел в цех и оглядел знакомый до последней заклёпки сводчатый зал. Здесь пахло машинным маслом, горячим металлом и озоном от работающих станков. В дальнем углу, у испытательного стенда, уже суетились его помощники — двое молодых инженеров в промасленных фартуках. Они склонились над пулемётом «Шквал», что-то подкручивая и тихо переругиваясь.

— Что у вас тут парни? — спросил Артём, подходя.

— Подаватель заедает, Артём Валерьянович, — ответил один из них, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Мы пружину сменили, как вы велели, но лента всё равно идёт с перекосом.

Артём наклонился, опираясь руками о станину, и несколько секунд молча разглядывал механизм. Потом выпрямился и хлопнул ладонью по ствольной коробке.

— Дайте-ка ключ. И подкладку под направляющую. Вот здесь, видите? Зазор слишком велик. Лента гуляет, цепляется зубом за край. Увеличьте толщину на две десятых — перекос уйдёт.

Он работал быстро, молча, и вскоре пулемёт снова застрекотал, выбрасывая пустые гильзы в подставленный ящик. Помощники переглянулись с уважением. Артём отёр руки ветошью и, кивнув им, направился дальше.

В аэродинамическом цехе пахло деревом, горячим воском и лаком — совсем как в столярной мастерской, только вместо мебели здесь, под высокими сводчатыми потолками, рождались крылья. Огромные, обтянутые промасленным полотном, они лежали на козлах, словно уснувшие птицы, и от этого в цехе было что-то от древнего капища, где поклонялись невидимым богам неба.

Когда Артём, миновав звуконепроницаемую перегородку, вошёл в эту обитель воздухоплавания, Мариам стояла у большого чертёжного стола, склонившись над развёрнутым листом. Она не заметила его появления — слишком была поглощена работой. Её правая рука, сжимавшая остро отточенный карандаш, порхала над бумагой, набрасывая контуры крыла. Левая, заложенная за спину, нервно теребила край кожаного фартука, наброшенного поверх строгого серого платья. Она то и дело отступала на шаг, склоняла голову к плечу, оценивая сделанное, и снова наклонялась вперёд, опираясь ладонями о край стола.

Рядом с ней переминался с ноги на ногу её бессменный помощник — юноша по имени Велемир, тот самый, что когда-то первым поднял в небо прототип «Стрижа». Он держал в руках деревянную модель дельтаплана и, судя по выражению лица, только что получил выволочку.

— Я же говорила: угол атаки — не больше двенадцати градусов! — Мариам выпрямилась и, уперев руки в бока, обернулась к нему. — А вы что сделали? Пятнадцать! При пятнадцати на скорости в тридцать узлов крыло просто оторвёт! Вы что, хотите, чтобы пилот погиб?!

— Но, госпожа Мариам, расчёты показывают...

— К Мороку ваши расчёты! — она взмахнула рукой так резко, что Велемир на всякий случай отступил на шаг. — Расчёты — это цифры на бумаге! А там, — она ткнула пальцем куда-то в потолок, — живой человек! И он не будет сверяться с вашими таблицами, когда машина начнёт разваливаться в воздухе!

Артём, стоя у двери, невольно усмехнулся. Мариам в гневе была великолепна — и страшна, как гроза. Он кашлянул, привлекая к себе внимание, поставив ногу за ногу и скрестив руки на груди.

— Вижу, у вас тут весело.

Мариам резко обернулась, и её лицо, только что пылавшее праведным гневом, смягчилось.

— А, вот и вы, Артём. Я уже начала думать, что вы окончательно замуровали себя среди ваших железных игрушек. И кстати, может дадите дельный совет. А то мой юный гений, — она кивнула на понурого парня, — решил, что законы аэродинамики — это для слабаков.

— Я всего лишь хотел увеличить подъёмную силу... — пробормотал тот.

— Подъёмную силу увеличивают не углом атаки, а площадью крыла! — Мариам снова развернулась к нему, но Артём поднял руку, призывая к перемирию.

— Давайте сначала посмотрим, что у вас есть, — сказал он и наклонился над чертежом, опираясь ладонями о стол.

То, что он увидел, заставило его забыть о Велемире. Это был дельтаплан, но не обычный. Крылья — шире, каркас — усиленный металлическими рёбрами, а на носу, в специальной турели, зияло гнездо для оружия. Рядом, на отдельном эскизе, был прорисован пулемёт «Шквал» в разрезе.

— Мы пытаемся установить его на «Альбатрос», — пояснила Мариам, встав рядом с Артёмом. Её палец скользнул по чертежу, очерчивая контуры оружия. — Но есть проблема. При стрельбе отдача настолько сильна, что машина теряет скорость и начинает рыскать.

— Отдача, — задумчиво повторил вспоминая вновь о своем болте в кармане. Этот жест, машинальный и привычный, означал, что его мозг уже начал просчитывать варианты. — Сколько выстрелов в очереди?

— Пять-шесть. Дальше машина уходит в сторону.

— А если сместить центр тяжести? — он выпрямился и, глубоко вздохнув, принялся расхаживать перед столом. Мариам следила за ним взглядом, скрестив руки на груди. — Поставить «Шквал» не на носу, а под крылом. Ближе к центру масс. Тогда отдача будет передаваться не на всю конструкцию, а...

— ...а на точку, где машина наиболее устойчива, — закончила за него Мариам, и в её глазах блеснул огонёк понимания. — Но тогда усложнится конфигурация «Альбатроса»

— Значит изменится, — Артём перестал расхаживать и, опершись о стол одной рукой, повернулся к ней. — Помимо этого еще нужно ввести нового члена экипажа. Стрелок-наблюдатель. Мы давно к этому шли. «Альбатрос» и так рассчитан на двоих.

— Стрелок-наблюдатель, — медленно произнесла она, пробуя слова на вкус. — Это меняет дело. Это уже не просто разведчик. Это боевая машина.

— Именно. — Он взял со стола огрызок карандаша и, склонившись над чертежом, принялся набрасывать схему. Его рука двигалась быстро и уверенно, оставляя на бумаге чёткие линии. — Смотрите: вот здесь, под крылом, ставим турель. Пилот сидит спереди, управляет машиной. Стрелок — сзади. У него свой обзор, свой прицел. При стрельбе отдача идёт вниз, под углом к центру масс. Машина будет чуть проседать, но не рыскать.

Мариам, прикусив губу, следила за его карандашом. Потом вдруг резко выпрямилась и, всплеснув руками, воскликнула:

— А ведь это может сработать! Велемир, ты слышал? Записывай! — она обернулась к помощнику, который уже держал наготове блокнот. — Пиши: турель — под крылом, ближе к центру масс. Компенсатор — груз, смещаемый при выстреле. Экипаж — двое.

— Я... я записываю! — Велемир заскрипел карандашом.

— Но есть ещё одна проблема, — Артём выпрямился и, отложив карандаш, потёр затылок. — При стрельбе ствол вибрирует. Если не предусмотреть амортизацию, турель расшатается после первого же боя.

— Амортизацию, — Мариам задумалась. — А если использовать пружинный демпфер? Такой же, как на «Громобоях»?

— Можно, — кивнул Артём. — Но лучше — резиновые прокладки. Они гасят вибрацию мягче и не дают резонанса.

— Резина... — она постучала пальцем по подбородку. — У нас есть запасы. Та, что пошла на подводную лодку. Если её хватит...

— Хватит, — заверил он. — Я распоряжусь, чтобы вам выделили партию.

Они проработали вместе до полудня. Спорили до хрипоты, чертили, стирали, снова чертили. Мариам то и дело вскакивала и начинала расхаживать по цеху, размахивая руками и что-то доказывая пустоте. Артём сидел, сгорбившись над столом, и молча рисовал, лишь изредка вставляя короткие реплики. Один раз они так увлеклись, что Велемир, забыв о субординации, встрял с предложением — и был немедленно послан за чаем.

Когда он вернулся, балансируя подносом с двумя дымящимися кружками, Мариам как раз стояла у доски и, тыча пальцем в схему, доказывала Артёму, что угол наклона турели должен быть на полградуса меньше.

— Вы не учитываете сопротивление воздуха на больших скоростях! — горячилась она. — «Альбатрос» — не ваш «Москвич», он не по земле катится, а по воздуху летит! Здесь каждый порыв ветра...

— Я учитываю, — спокойно возразил Артём, отхлёбывая чай. — Но если мы сделаем угол меньше, стрелок не сможет вести огонь по наземным целям. Ему придётся пикировать, а это потеря высоты и скорость.

— Пусть пикирует! — она взмахнула рукой. — На то он и боевая машина, чтобы рисковать!

— Рисковать — да. Но не самоубиваться, — он поставил кружку и подошёл к доске. — Смотрите: если мы сделаем турель поворотной, с возможностью менять угол в полёте...

— Поворотной? — она замерла и уставилась на него. — Это же усложнит конструкцию втрое!

— Вдвое, — поправил он. — Зато стрелок сможет выбирать угол в зависимости от цели. По наземным целям — круче. По воздушным — положе. И пикировать не придётся.

Мариам долго молчала, глядя на доску. Потом медленно, словно нехотя, кивнула.

— Это... имеет смысл. Но тогда нам нужен другой каркас. Стальной, усиленный.

— Сделаем, — пожал плечами Артём. — У нас есть новый сплав, легче и прочнее прежнего. Как раз для таких задач.

Через два часа упорных дебатов на столе лежал готовый эскиз — сырой, но рабочий. «Альбатрос-М» — модификация с пулемётом и поворотной турелью. Мариам, уставшая, но довольная, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза.

— Когда начнём испытания? — спросила она, тоже вставая и поправляя фартук.

— Как только соберём прототип. Думаю, через неделю.

— Я буду готова, — она протянула ему руку. — И, Артём... спасибо. За идею с турелью. За поворотный механизм.

— Не за что, — он пожал её руку — сухо, по-деловому, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. — Это наша общая работа.

Она кивнула, отпустила его руку и, развернувшись, направилась к выходу. У двери остановилась и, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Кстати, о вашем «Москвиче». Когда запустите в серию — я первая в очереди. И не вздумайте отмазываться, что для герцогини не по статусу. Я сама решу, что мне положено.

Артём усмехнулся. Спорить с ней было так же бесполезно, как с государем. Он проводил её взглядом и, оставшись один, ещё раз обошёл цеха. Проверил, как идут работы по новому патрону, перекинулся парой слов с Кузьмой и Демьяном, которые бились над очередной модификацией танковой гусениц, и уже затем, ближе к вечеру, сел в «Москвич» и выехал из туннеля.

Дорога домой была такой же плавной и бесшумной, как утром. Заходящее солнце золотило вершины гор, и в этом свете даже суровые скалы казались тёплыми и приветливыми.

Глава 12

«Москвич» мягко зашуршал шинами по гравию, сворачивая к дому. Артём заглушил двигатель и несколько мгновений сидел неподвижно, прикрыв глаза. День выдался долгим — сначала испытания в цехах, потом долгий спор с Мариам о турелях, затем проверка новых патронных линий. Но всё это осталось там, за воротами «Громовых кузниц». Здесь, в тихом Государевом Квартале, куда уже опускались мягкие апрельские сумерки, он был не главным инженером, не министром. Просто мужем. Просто отцом.

Он вышел из машины, потёр затёкшую шею и направился к крыльцу. В окнах горел тёплый, приглушённый свет, и от этого дом казался особенно уютным.

Едва он открыл дверь, как из гостиной донёсся звонкий топот босых пяток.

— Папа!

Мстислав, пятилетний вихрь с растрёпанными светлыми волосами и вечно сбитыми коленками, летел на него, раскинув руки. Артём, не успев даже скинуть сумку с плеча, поймал его, подхватил и закружил. Мальчик взвизгнул от восторга, цепляясь за отцовский кафтан.

— Ну, здравствуй, капитан! — Артём поцеловал его в макушку, чувствуя, как пахнут его волосы — солнцем, травой и чем-то неуловимо детским, родным. — Как прошёл день? Опять строил крепости?

— Ну да, а ты откуда знаешь?! — сын, болтаясь в воздухе, пытался жестикулировать. — Корабль! С крыльями! И крепость с драконами.

— Вот это дело, — Артём опустил его на пол и, присев на корточки, заглянул в сияющие глаза. — Значит, у нас будет свой спасательный флот. Это ты здорово придумал.

— Правда здорово?

— Правда.

Из кухни донёсся мягкий голос Киры:

— Мойте руки, защитники! Ужин почти готов.

Они прошли на кухню. Кира стояла у плиты, помешивая что-то в котелке, и на её лице, когда она обернулась к мужу, расцвела та самая улыбка, ради которой он всегда готов свернуть горы. — Ты сегодня рано, — заметила она, подставляя щёку для поцелуя. — Я думала, опять дотемна.

— Ну я же обещал, — он поцеловал её, задержавшись на мгновение дольше обычного. — Обещал — значит, сделал. Чем это так вкусно пахнет?

— Рагу. С овощами и пикантным соусом. Мстислав помогал мешать соус.

— Он у нас вообще мастер на все руки, — Артём потрепал сына по голове. — И капитан, и повар. Что дальше? Изобретатель?

— Я буду изобретать летучие пароходы! — с готовностью отозвался мальчик.

— Вот и договорились. А пока — мыть руки.

За столом было тепло и почти беззаботно. Артём ел, наслаждаясь простой, вкусной едой, и слушал, как Мстислав, перебивая сам себя, рассказывает о соседском коте, который сегодня забрался в их сад и устроил там драку с воробьями. Кира, сидевшая напротив, подперев щёку рукой, время от времени вставляла уточнения, и её глаза, серые и ясные, светились тихим счастьем.

— А ещё, — Мстислав, управившись со своей порцией, вытер рот ладошкой и перешёл к самому важному, — у тёти Марфы из соседнего дома сегодня пироги подгорели. Такой дым стоял! Мы с мамой думали, пожар.

— Марфа — это жена секретаря казначея? — уточнил Артём.

— Ну да, — Кира кивнула. — Она, бедная, так расстроилась. Я ей потом занесла несколько свежих пирогов — у них как раз гости приехали, а подать нечего. Вот такие у нас тут драмы.

— Ну, тут скорее мелодрама, — Артём улыбнулся. — Если уж с пирогами справились. Тогда с остальным и подавно все будет ладно.

Жена улыбнулась в ответ. Он смотрел на неё и думал, до чего же ему повезло. Она была его тихой гаванью, его опорой — единственным человеком, с которым можно было просто быть собой.

Позже, когда Мстислав уснул, убаюканный сказкой про храброго рыбака, а посуда была вымыта и убрана в шкаф, они остались вдвоём в гостиной. В камине тихо потрескивали дрова, и их золотистый свет плясал на стенах. Артём сидел в кресле, вытянув ноги и закрыв глаза. Кира, закутавшись в плед, сидела напротив, поставив ногу за ногу и задумчиво глядя в огонь.

Он запрокинул голову, глядя на неё, длинные волосы и соблазнительный взгляд сделали свое дело.

— Иди ко мне. – произнес муж улыбаясь.

Ночь в их спальне дышала тишиной и покоем. За окном, в саду, шелестел ветер, и ветка яблони, качаясь, постукивала по стеклу. В доме было тепло, и в этом тепле, в мягком полумраке, они лежали, обнявшись, и мир за стенами переставал существовать.

Его пальцы скользили по её плечам, задерживаясь на изгибах, изучая знакомое, но никогда не надоедавшее тело. Её дыхание, сначала ровное, становилось чаще, сбивчивее.

Их близость была похожа на танец — медленный, слаженный, где каждое движение давно знакомо, но всё равно волнует. Они не торопились. Зачем? Впереди была целая ночь, и никто не ждал их за дверью. Никаких докладов, никаких чертежей, никаких «срочно» и «немедленно». Только они двое — и этот миг, дрожащий, как пламя свечи.

Потом, когда всё закончилось и они лежали, обессиленные, но счастливые, Кира положила голову ему на грудь и закрыла глаза. Артём гладил её по волосам, чувствуя, как сердце постепенно замедляет бег.

Утро выдалось тихим и безмятежным. Артём проснулся в сером предрассветном сумраке, когда Кира ещё спала. Он осторожно, стараясь не скрипнуть рассохшейся половицей, выбрался из-под одеяла и на цыпочках спустился на кухню. В доме было тихо, только часы в гостиной мерно отстукивали секунды.

Он зажёг маленькую электрическую лампу над столом — жена завела такую специально для ранних подъёмов, — и в её мягком, приглушённом свете быстро перекусил: ломоть хлеба с маслом и медом, кусок сыра, кружка горячего чаю. Ел стоя, торопливо, и мысли его уже были далеко — в Каменной Палате, где через несколько часов решится то, над чем они работали последние недели. Он то и дело поглядывал в окно: небо на востоке ещё только начинало сереть, но время поджимало.

Накинул кафтан, сунул в карман неизменный болт — пальцы привычно скользнули по холодному металлу, — и вышел во двор. «Москвич» стоял под навесом, поблёскивая каплями ночной росы. Артём обошёл машину, проверил колёса, легонько пнул покрышку. Затем забрался в салон, положил руки на руль и глубоко вдохнул, собираясь с духом. Двигатель включился почти бесшумно. Мягко тронулся и выехал за ворота.

Государев квартал ещё спал. Дома, где жили высшие чины Светлой Руси, темнели окнами, и только в одном — через два дома от Артёма — горел свет. Марк, как всегда, поднялся раньше всех. Артём проехал мимо, не останавливаясь: министр обороны предпочитал добираться до Каменной Палаты пешком, разминая затёкшие за ночь ноги, и составлять ему компанию сейчас не стоило. «Москвич» катился по мостовым, обсаженным молодыми липами, и встречный ветер, пахнущий сиренью и свежей зеленью, через открытое боковое окно, трепал волосы. Город просыпался. У пекарен уже выстраивались очереди и где-то далеко, на Рыночной площади, запел первый рожок — зазывала начинал свой трудовой день.

У Каменной Палаты царила особая, торжественная суета. На флагштоке трепетали два флага — синий с мечом и шестернёй и тёмно-синий с золотым орлом. Слуги в парадных ливреях сновали меж колонн, поправляя последние штрихи: гирлянды из живых цветов, ковровые дорожки, надраенные до блеска дверные ручки. Артём свернул на специальную парковку — небольшую площадку, где уже стояло несколько электрокарет и даже один новейший гражданский паровой «Люкс», принадлежавший, кажется, Златомиру. Он припарковал «Москвич» у зарядной станции, выбрался наружу и, вставив штепсель в розетку, на мгновение задержался, глядя, как бежит по проводу невидимая сила. Странное, почти магическое зрелище, к которому он так и не привык до конца.

Поправил сумку с чертежами на плече, сунул руку в карман, нащупал болт — тот привычно отозвался холодной тяжестью, — и направился к главному входу. В Большом зале уже почти все собрались. Мирослав, в парадном мундире с серебряными петлицами, стоял у дальней стены и что-то негромко обсуждал с Лукой. Златомир, сгорбившись над кипой бумаг, водил пальцем по столбцам и беззвучно шевелил губами. Мариам, в строгом синем платье, сидела в кресле, поставив ногу за ногу, и барабанила пальцами по подлокотнику. Увидев Артёма, она коротко кивнула, и он ответил тем же. Перебрасываться словами не требовалось: все понимали, что через полчаса начнётся то, к чему они шли последние дни. Марк судя по всему еще отсутствует в палате.

Артём прошёл к своему месту — ближе к центру стола, но не во главе, — и опустился в кресло. Он глубоко вздохнул, поставил ногу за ногу и принялся ждать. В груди, где-то под сердцем, ворочался непривычный холодок — не страх, не тревога, а то особое, острое чувство ответственности, которое всегда приходило в самые важные моменты. Само подписание прошло гладко, как хорошо смазанный механизм. Барон, прибывший ровно в назначенный час, держался с той особой, суховатой учтивостью, какая бывает у людей, которые уже приняли неизбежное, но ещё не свыклись с ним. Он поставил свою подпись под документом с тем же выражением лица, с каким, вероятно, когда-то вёл войска в атаку: решительно, но без радости. Алексей, напротив, был спокоен и даже, кажется, доволен. Элинор, полулежавшая в кресле, улыбалась. Когда зазвенели поздравительные колокола в главном храме Светлограда и заискрилось вино в бокалах, Артём позволил себе выдохнуть.

После того как барон и его свита покинули Каменную Палату, Мариам подошла к Артёму и, переминаясь с ноги на ногу, завела было разговор о последних правках к чертежам турели, но он мягко остановил её:

— Давай позже, герцогиня. Сегодня я уже не в состоянии думать о шестерёнках.

Та, понимающе кивнув, отступила и вскоре ушла. Златомир, всё ещё протирая очки, собрал свои таблицы и удалился, что-то бормоча под нос. Остался только Марк, который стоял у выхода и, судя по задумчивому выражению лица, раздумывал, не пойти ли пешком.

— Садись, подвезу, — предложил Артём, кивая в сторону парковки.

Тот, не заставляя себя уговаривать, погрузился в «Москвич». Они выехали с парковки, оставив позади здание, в котором сегодня вершилась очередная история. «Москвич» мягко катился по вечерним улицам, и в салоне было тихо — только мерное гудение мотора.

— Хорошая машина, — нарушил молчание Марк, проводя ладонью по кожаной обшивке сиденья

— Так электродвигатель, это тебе не уголь в топку бросать — пояснил Артём. — Тут все намного проще, точнее сложнее… ну ты понял в общем.

— Хорошая машина, — повторил Марк и, помолчав, добавил: — И день был хороший. Подъехав к дому министра Артем остановился у ворот.

Марк выбрался из машины, на мгновение задержался, словно хотел ещё что-то сказать, но передумал и, кивнув, открыл калитку и вошел внутрь.

Артём проводил его взглядом и нажав на акселератор медленно поехал к дому.

Когда «Москвич» мягко замер у крыльца, сумерки уже сгустились в густую, по-весеннему влажную темноту, и в окнах их дома горел свет. Артём заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как остывает машина. Потом выбрался наружу, потянулся до хруста в спине и направился к двери.

Он даже не успел взяться за ручку. Дверь распахнулась сама, и на пороге, в золотистом прямоугольнике света, стояла Кира. Она была в домашнем платье, поверх которого накинула шерстяную шаль, и её волосы, распущенные, падали на плечи. Увидев мужа, она не сказала ни слова — просто шагнула вперёд и обняла его. Крепко, обеими руками.

— Наконец-то, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — Я уже думала, ты вообще не приедешь.

Под утро он проснулся не от будильника и не от перезвона колоколов на храме. А от солнечного луча, который, пробравшись сквозь неплотно задёрнутую занавеску, упал ему прямо на лицо. Он открыл глаза не спеша — медленно, словно пробуя это состояние на вкус. В теле не было привычной утренней ломоты, в голове — тумана от недосыпа. Он лежал, глядя в потолок, по которому плясали золотистые зайчики, и вдруг с удивлением осознал: он впервые за долгое, очень долгое время выспался.

Рядом, свернувшись калачиком под одеялом, ещё спала Кира. Её дыхание было ровным и тихим, и на лице застыло то безмятежное выражение, какое бывает только во сне. Артём осторожно, чтобы не потревожить, приподнялся на локте и долго смотрел на неё, чувствуя, как внутри разливается спокойное, глубокое тепло. Потом перевёл взгляд на окно. Небо было чистым, без единого облачка. День обещал быть прекрасным.

Он откинулся на подушку, заложил руки за голову и позволил себе ещё несколько минут блаженного безделья. Мысли текли медленно, лениво, как вода в равнинной реке. Вчера, сразу после подписания договора, когда барон и его свита уже покинули Каменную Палату, а соратники начали расходиться, он задержался в кабинете государя. Подошёл не как министр к правителю, а как человек к человеку — чуть смущаясь, переминаясь с ноги на ногу, вертя в пальцах неизменный болт.

— Алексей, — начал он тогда, и государь, подняв голову от бумаг, посмотрел на него с лёгким удивлением, — я хотел попросить. Не как министр. Как... ну, как работник, которому нужен выходной.

Алексей отложил авторучку в золотом корпусе и, откинувшись на спинку кресла, с интересом уставился на него.

— Выходной? Ты? — он усмехнулся. — Ты же у нас трудоголик, Артём. Что случилось?

— Ничего не случилось. Просто... — он запнулся, подбирая слова. — Я тут подумал, что было бы неплохо свозить жену с ребенком к морю. Говорят воздух там лечебный. — затем добавил поспешно, — Мне как раз с инспекцией в Северный форпост необходимо, я там всё осмотрю. Корабли, батискаф... Как раз на неделе собирался. А тут думаю а почему бы и нет…

Алексей молчал несколько секунд, потом кивнул.

— Езжай. И не вздумай там работать. Осмотреть — осмотри, но главное — отдохни. Тебе это нужно. Мне, честно говоря, и самому хочется на море, — он вздохнул и бросил взгляд на стопку бумаг. — Но мои дела пока не могут ждать. А ты — езжай. Завтра же.

Артём, всё ещё не веря, что его так легко отпустили, поклонился и вышел. И вот теперь, лёжа в постели и глядя на солнечных зайчиков, он чувствовал, как в груди поднимается почти детское предвкушение.

Он встал, накинул рубаху и босиком прошёл на кухню. Там, насвистывая какой-то немудрёный мотив, включил плиту и поставил чайник. Когда вода закипела и кухня наполнилась ароматом свежезаваренного чая, он поднялся наверх, в спальню. Кира уже проснулась и сидела на кровати, сонно протирая глаза.

— Доброе утро, — прошептал он, садясь рядом и целуя её в висок. — У меня для вас новость. Мы сегодня едем на море.

Она замерла, опустив руки, и уставилась на него.

— На море? — переспросила она недоверчиво. — Ты серьёзно?

— Вполне. Я вчера отпросился у государя. На два дня. Поедем на Северный форпост. Там, говорят, уже совсем тепло. Будем купаться.

— Купаться... — она улыбнулась, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Ты знаешь, что я не умею плавать?

— Знаю. Зато я умею. И Мстислава научу.

Из соседней комнаты, заслышав своё имя, немедленно донёсся звонкий голос:

— Папа! Ты что сказал?!

Мстислав, уже совершенно проснувшийся, ворвался в спальню и запрыгнул на кровать. Артём поймал его, подхватил и закружил.

— Сказал, что мы едем на море! Купаться! Ты ведь не против школу прогулять?

— Да-а-а! — завопил мальчик так, что Кира, смеясь, зажала уши. — А когда выезжаем? Сейчас?

— Вот сейчас позавтракаем — и поедем. Но есть одно условие. Ты должен съесть всю кашу.

— Я съем! Я всё съем!

Артём опустил сына на пол и, повернувшись к жене, добавил:

— Ну а ты получается тоже выходная. Возьмите с собой плавательные костюмы. Ну, те, в которых мы в прошлом году купались в озере.

Жена кивнула и направилась к шкафу. Плавательные костюмы в Светлой Руси были вещью сугубо утилитарной — закрытые, из плотной шерсти, они больше напоминали легководолазные комбинезоны, чем то, что в прежнем мире Алексея называлось купальниками. Государь, как-то обмолвившись об этом за обедом, сказал, что не желает, чтобы мода на мини-бикини распространялась в его государстве как можно дольше, и все присутствовавшие, включая Артёма, с ним мысленно согласились. В конце концов, у них и без того было чем заняться.

Завтрак прошёл в приподнятой, почти праздничной суматохе. Мстислав, не забыв о своём обещании, глотал кашу, почти не жуя, и то и дело спрашивал, скоро ли они поедут. Кира укладывала в дорожную сумку хлеб, сыр, фрукты и флягу с водой. Артём, допив чай, проверил «Москвич» — зарядка была полной, колёса в порядке. Когда всё было готово, он усадил жену и сына в салон, оглядел их — раскрасневшихся, счастливых, предвкушающих — и, глубоко вдохнув, завёл двигатель.

«Москвич» мягко тронулся и покатился к восточным воротам. Впереди была дорога, солнце и море. И два дня, которые принадлежали только им.

Тракт на северо-восток, ведущий к побережью, был одним из лучших в Светлой Руси: ровное полотно, уложенное на гравийную подушку, с аккуратными кюветами по бокам. Автомобиль катился по нему почти бесшумно. За окнами проплывали поля, уже зазеленевшие озимыми, и перелески, где берёзы только-только опушились первой листвой. Солнце, поднявшееся над горизонтом, заливало салон золотистым светом, и в этом свете даже кожаная обшивка сидений казалась более нарядной.

Мстислав сидел на коленях у матери, прилипнув носом к окну. Он молчал — что для пятилетнего мальчика было почти подвигом, — но его голова, как заворожённый маятник, моталась из стороны в сторону, не в силах остановиться на чём то одном. Он впервые в жизни покидал Светлоград так далеко, и всё, что он видел, было для него откровением. Стадо коров, бредущее по обочине? Чудо. Телега с сеном, запряжённая парой лошадей? Неимоверное чудо. Даже «Тягач», проехавший навстречу с гружённой платформой и огласивший окрестности басовитым гудком? Было чудом из чудес. Мальчик забывал дышать, а потом оборачивался к матери и, дёргая её за рукав, восклицал:

— Мама, смотри! Ещё один грузовик!

Кира, улыбаясь, гладила его по голове и терпеливо отвечала на каждый возглас, хотя ей самой путешествие давалось нелегко. Она никогда не любила долгих дорог, и её слегка укачивало, но старалась не подавать виду.

По тракту движение как таковое было закрыто, сама дорога была под запретом. Это сделано специально для облегчения охраняемой зоны. По ней передвигался лишь транспорт, который был занесен в специальный реестр. Да и то, без проверки на некоторых постах, не обходился не один водитель. Но Артёма этот нюанс не волновал, так как его «Москвич» везде был в приоритете.

Путь от Светлограда до Северного форпоста был короче, чем от Приозёрного — бухта, где строился порт, географически лежала чуть ближе, — но даже четыреста километров для электромобиля с батареями того времени были серьёзным испытанием. «Москвич» на полном заряде мог пройти до трёхсот километров, а значит, без остановок было не обойтись. К счастью, ещё прошлой осенью Артём вместе с Марком и Златомиром проработали схему размещения зарядных станций вдоль основных трактов. Через каждые сто километров, на ключевых форпостах, были установлены специальные посты. Каждый второй форпост, охранявший территорию, был подключён к общей электрической сети, и это превращало их не только в оборонительные пункты, но и в заправочные станции.

Первую остановку сделали у форпоста «Дубки» — небольшого, но уютного укрепления, окружённого рощей. Пока «Москвич» заряжался, Артём вывел семью размяться. Мстислав, дорвавшись до свободы, носился вокруг машины, распугивая кур, пока Кира не поймала его и не усадила обедать. Вторую остановку сделали уже ближе к побережью, у форпоста «Сосновый». Там, в тени старой сосны, они перекусили взятыми из дома припасами. Артём, глядя на убегавший к горизонту тракт, поймал себя на мысли, что ещё несколько лет назад такое путешествие было бы немыслимым. А теперь — сиди себе, крути баранку, и через несколько часов ты у моря.

Правда, попасть к морю могли не все. С тех пор как строительство порта и испытания батискафа превратили Северный форпост в закрытую зону, доступ гражданским на побережье был ограничен. Форпост стал военным объектом, и простые жители Светлой Руси, даже из близлежащих деревень, не имели права приближаться к бухте. Но Артём знал, что совсем скоро для простых горожан совсем скоро начнут воздвигать курортную зону — Для всех желающих, в уютном месте, построенном немного в стороне от секретных верфей. Без порта, без военных объектов. Просто пляж, гостиница, целебный воздух и лечебница. Чтобы люди могли приезжать сюда отдыхать и поправлять здоровье не только лекарствами но и лечебными грязями и водами.

— Папа, а мы скоро? — Мстислав, устав от впечатлений, начал капризничать.

— Скоро, капитан, скоро, — Артём взъерошил ему волосы. — Видишь, чайки появились? Это значит, море близко.

И действительно: когда «Москвич» выехал из-за последнего холма, перед ними открылась бухта. Широкая, синяя, сверкающая под полуденным солнцем, с белыми барашками волн и кристально чистым воздухом, пахнущим солью и водорослями. Где-то внизу, у пирса, покачивался на волнах знакомый силуэт — «Элинор». А дальше, на горизонте, темнела бескрайняя водная гладь.

Мстислав замер, приоткрыв рот.

— Это... это всё вода? — прошептал он.

— Это море, — улыбнулся Артём. — Твоё первое море, капитан. Ну как, нравится?

Глава 13

Светлая Русь. Гремячий хребет. Середина апреля.

Мирослав никогда не думал, что окажется в горах.

Он вообще редко задумывался о будущем — жизнь его была проста и понятна, как чугунная болванка: родился в деревне, где избы крылись соломой, а по весне река заливала огороды; вырос, помогая отцу в кузне, и на всю жизнь запомнил запах калёного железа и мокрого угля; женился на соседской дочке — тихой, сероглазой Марфе, которая смеялась так, что у него внутри всё переворачивалось; завёл детей — сначала Юриана, потом Зориана, — и думал, что так и проживёт всю жизнь, пахая землю и стуча молотом по наковальне. Пока не пришла война, а с ней — голод, пожары и бегство.

Потом была Светлая Русь. Приозёрное. Работа на лесопилке, где он ворочал брёвна с утра до ночи и поначалу засыпал прямо за ужином, не донеся ложку до рта. И вот теперь — горы. Высокие, седые, с заснеженными вершинами, которые даже в апреле сияли под солнцем так ослепительно, что приходилось щуриться и прикрывать глаза ладонью. Воздух здесь был разреженный, колкий, пахнущий снегом и камнем.

Он сидел в кузове грузового «Тягача», привалившись спиной к туго набитому тюку с тёплой одеждой, и смотрел, как проплывает мимо дорога — ровная скалистая порода словно вылизанная в скальной массе. Видать очередные технологии не иначе. Государь и здесь придумал чудо машину, которая вгрызаясь в породу прокладывала дорогу, ровную и прочную, шириной около четырех метров. Она, петлявшая между скал, была сама по себе чудом: ещё пару месяцев назад здесь не было ничего, кроме козьих троп, а теперь по ней катились тяжёлые машины, гружённые людьми и припасами.

«Тягач» пыхтел паром, выбрасывая в прозрачный горный воздух белые клубы, и уверенно полз вверх, переваливаясь на пригорках, как сытый медведь. Мирослав чувствовал, как вибрирует под ним деревянная платформа, и эта вибрация отдавалась во всём теле, убаюкивая.

В кузове вместе с ним ехало ещё полтора десятка мужиков — таких же, как он, переселенцев, подписавших контракт на пять лет. Пять лет — срок немалый, особенно когда тебе уже под сорок и каждый год на счету. Но Мирослав знал, на что шёл. Если отработать без нареканий, без прогулов, без пьяных драк (ну, разве что по большим праздникам, как без этого), — ему и его семье выдадут статус горожан. Не временных поселенцев, не «приписанных к общине», не «гостей столицы» с вечной оглядкой на градацию, а полноценных граждан Светлой Руси. Тех самых, что могут свободно переезжать из города в город, выбирать работу по душе, голосовать на общинных сходах. И тогда они смогут переехать в Светлоград. В тот самый город, о котором жена говорила с таким придыханием, словно о земле обетованной.

Мужчина не очень понимал, что там такого особенного. Ведь все что было в столице, присутствовало и в остальных городах и прочих поселениях государства. Ну разве что местные жители часто видят людей, о которых ему только на уроках естествознания говорили. Да, он тоже учился целых два года в школе. Грамота нужна всем, и ему в том числе. О ещё не разу не видел в лицо ни самого Алексея-светлого, ни прочих государственных деятелей. Да и не к чему ему это все. Он простой работяга. Но жена хотела. А желание любимой супруги для него закон — муж должен сделать всё, чтобы это самое желание исполнить. Так говорил ещё его отец, и Мирослав свято чтил эту заповедь.

— Эй, земляк! — окликнул его сосед по кузову, здоровенный детина с рыжей, как пламя, бородой и вечным прищуром, от которого вокруг глаз собирались лучевые морщинки. Его звали Зденек, и он был из тех, кто никогда не унывает, даже если вокруг рушится мир. — Чего задумался? Опять о жене?

— О ней родимой, о ком же ещё. Когда теперь еще ее увидеть придется, — признался Мирослав. — И о том, что она мне скажет, если я вернусь через пять лет без этого... как его... статуса.

— Да ладно! — Зденек отмахнулся широкой, как лопата, ладонью, едва не задев по носу соседа слева. — Мы тут золото будем добывать! Говорят, его там — видимо-невидимо! Я слышал, в прошлом месяце один парень нашёл жилу толщиной в руку. Ему такую премию отвалили — до сих пор, небось, не проглотил. Может, и нам повезёт. Я своей Марте уже пообещал привезти алмаз. Маленький. Чтоб на колечко.

— Ты хоть знаешь, как алмаз выглядит? — с сомнением спросил кто-то из угла кузова, пожилой мужик с седыми висками и лицом, изборождённым морщинами, как вспаханное поле. Он сидел, сгорбившись, и задумчиво жевал травинку.

— Стекляшка стекляшкой, — пожал плечами Зденек. — Но блестит красиво. Марте понравится. Она у меня до блестящего охоча, как сорока.

— Охоча! — передразнил кто-то. — Ты бы ещё сказал «вумная».

— А что, не вумная? — Зденек притворно возмутился. — Она у меня, знаешь, какая! Она на рынке за рыбу так торгуется, что купцы плачут!

Кузов грохнул смехом. Мирослав улыбнулся, чувствуя, как напряжение, скопившееся в груди за долгие дни сборов и прощаний, понемногу отпускает. Шутки шутками, а настроение в кузове было бодрое, рабочее. Люди ехали не на каторгу — они ехали зарабатывать. Зарабатывать для себя, для своих семей, для будущего, которое они выбрали сами. Каждому обещали по семьдесят золотых в год. Это было чуть больше по окладу чем на прочих шахтах по добыче руды. Так как в ней не было простых металлов. Только золото и редкоземы с алмазами. Что естественно повышало ценность труда. Это не могло не радовать рабочих. Деньги в приозерном он тоже получал не плохие. Но жалование в пятнадцать монет ни в какое сравнение не шло. Да ещё и огромный бонус в виде так желанного многим статуса.

Гремячий хребет встретил их сурово, как и подобает горам.

Дорога, петлявшая между скал всё круче и круче, наконец упёрлась в массивные ворота, над которыми развевался флаг Светлой Руси — синее полотнище с серебряным мечом и шестернёй, полоскавшееся на холодном ветру. По обе стороны ворот стояли сторожевые вышки — приземистые, сложенные из дикого камня, с площадками для часовых. Вдоль периметра, насколько хватало глаз, тянулся высокий каменный забор из колючей проволоки поверх, намотанной в несколько рядов. Мирослав знал, зачем это: не для того, чтобы не выпускать рабочих, а для того, чтобы не впускать чужих. То, что добывали в этих горах, стоило дороже золота. В прямом смысле.

У ворот их встретили солдаты в серых мундирах, с «Громовержцами» за спинами. Они проверяли документы у каждого прибывшего, сверяли списки, задавали вопросы — вежливо, но строго, без тени улыбки. Офицер, молодой, но уже какой-то не по годам суровый, заглянул в бумагу Мирослава и, чуть шевеля губами, прочитал:

— Мирослав, сын Борислава. Из Приозёрного. На лесопилке работал. В контракте указано: пять лет, без права выезда за пределы охраняемой зоны, за исключением экстренных случаев. Ознакомлен?

— Это понятно, — кивнул он, переминаясь с ноги на ногу. После долгого сидения в кузове ноги затекли и гудели.

— С правилами внутреннего распорядка ознакомлен?

— В общих чертах.

— С подпиской о неразглашении ознакомлен?

— Так точно. — Мирослав помнил эту бумагу. Длинная, скучная, полная слов, которых он не понимал и половины. Смысл был прост: что бы ни происходило в этих горах — молчи.

— Хорошо, — офицер поставил галочку в своём списке и махнул рукой. — Проходи. Вещи — на досмотр. Потом в казарму. Завтра с утра — инструктаж, распределение по бригадам и в забой. Вопросы?

— А когда кормить будут? — подал голос Зденек из-за спины Мирослава.

Офицер поднял на него усталый взгляд и, чуть поколебавшись, ответил:

— Ужин через два часа. В столовой. Не опоздайте.

— Не опоздаем! — пообещал Зденек и подмигнул Мирославу.

Посёлок внутри охраняемой зоны оказался небольшим, но на удивление обустроенным. Сразу видно было, что строили его не на скорую руку, а основательно, с расчётом на годы. Казармы — длинные приземистые корпуса из тёмного дерева и камня, с остеклёнными окнами и трубами, из которых курился дымок. Столовая — просторное здание с высокой крышей, из трубы которой валил густой, сытный пар, и ветер доносил запах гречневой каши с мясом. Баня — с отдельным входом и трубой повыше. Лазарет — небольшой, но чистенький, с красным крестом над дверью. И даже маленькая часовня, сложенная из того же дикого камня, с деревянным крестом на крыше — отец Мефодий, приезжавший сюда по большим праздникам, уже успел освятить её.

Мирослав, шагая по утоптанной дорожке к казарме, вертел головой. Он ожидал увидеть что-то вроде временного лагеря — палатки, землянки, грязь по колено. А увидел добротный рабочий посёлок, где всё было продумано до мелочей. Даже уборная — не яма за сараем, а отдельное строение с выгребной системой. Даже умывальники — с водой, которая текла по трубам из горного ручья.

В казарме их встретил бригадир — коренастый, жилистый мужик лет сорока, с обветренным лицом и руками, покрытыми шрамами и въевшейся каменной пылью, которую не брало никакое мыло. Его звали Доброгаст, и он сразу дал понять, что с ним шутки плохи. Он стоял, уперев руки в бока и расставив ноги, и обводил новоприбывших взглядом, каким кузнец оценивает заготовку — пойдёт в дело или в брак.

— Значит так, орлы, — произнёс он, и его голос, низкий и рокочущий, перекрыл шум в казарме. — Слушать сюда и не перебивать. Первое: пить в рабочее время — запрещено. В свободное — разрешено, но в меру. Кто напьётся и устроит дебош — поедет обратно с волчьим билетом. У меня тут не трактир. Второе: на работу выходить вовремя, без опозданий. Кто проспит — отработает лишнюю смену. Третье: слушаться старших. Если я сказал копать здесь — копаете здесь. Если сказал не трогать — не трогаете, даже если вам кажется, что там золотая жила. Четвёртое: не совать нос куда не просят. Увидели что-то странное — доложили мне. Пятое: оружие на территорию не проносить. Всё, что нужно для охраны, есть у солдат. Ваше дело — работать. Вопросы?

— А когда получка? — невинно поинтересовался Зденек.

Доброгаст медленно перевёл на него взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую обречённость.

— Получка — раз в месяц, в конце. Аванс — через две недели. Деньги можете оставлять при себе или сдавать на хранение казначею, или же через того же казначея передавать семье под расписку. — он здесь есть, в административном корпусе. Ещё вопросы?

Вопросов не было.

— Вот и славно. А теперь — марш в столовую. Там вас уже ждут. И запомните: работаем с рассветом. Кто не выспится — сам виноват.

Ужин оправдал ожидания. В просторной, чистой столовой пахло гречкой, тушёным мясом и свежим хлебом — тем самым, который пекли здесь же, в посёлковой пекарне. Мирослав, получив свою порцию, сел за длинный стол рядом со Зденеком и ещё несколькими новичками. Ели молча, сосредоточенно — сказывалась усталость после долгой дороги. Только Зденек, уплетая кашу за обе щеки, умудрялся ещё и говорить:

— А неплохо тут кормят!

— Здесь работа потяжелее будет, — заметил кто-то. — Так что налегай, пока дают.

Мирослав ел и думал о своей жене. Как она там? Справляется ли с детьми? Не болеет ли старший сын — он вечно простужался по весне? На сердце было тревожно, но в то же время спокойно. Он знал, что делает. Знал, ради чего всё это.

После ужина мужики разбрелись по казарме. Кто-то сразу завалился спать, кто-то сел играть в кости, кто-то достал из мешка недочитанное письмо от жены и, шевеля губами, разбирал по слогам. Зденек, устроившись на своей койке, громогласно рассуждал о том, что когда-нибудь алмазов будет столько, что ими можно будет мостить дороги.

— Дурень, — беззлобно бросил кто-то с соседней койки. — Алмазами дороги не мостят. Ими торгуют.

— Ну и пусть торгуют. А мне хотя бы один, маленький. Для Марты. Ты не понимаешь: когда я ей пообещал, у неё глаза засияли, как те алмазы. Не могу же я её подвести.

— Да что ты к своей Марте привязался? — спросил другой рабочий, лысоватый мужик по имени Мстислав, отрываясь от починки сапога. — Она тебя что, не любит без алмазов?

— Любит, — Зденек вздохнул, и его рыжая борода печально колыхнулась. — Но с алмазом — ещё больше будет любить.

Казарма грохнула смехом — громким, раскатистым, каким смеются люди, уставшие за день, но не потерявшие способности радоваться. Мирослав, сидевший на своей койке и штопавший прореху на рукаве рубахи, улыбнулся. Он думал о своём. О том, что через пять лет они будут в Светлограде. Затем отложил иголку, лёг на койку и закинул руки за голову. Потолок над ним был деревянный, с тёмными балками, на которых играли тени от лампы. Где-то за стеной гудел ветер, ударяя в ставни. Кто-то уже храпел. Кто-то вполголоса рассказывал историю о том, как однажды поймал щуку размером с телёнка. Мирослав закрыл глаза. С утра началась работа.

Его определили в бригаду, работавшую в забое — самом глубоком и самом жарком. Шахта уходила в глубь горы на добрых пятьсот метров, и там, при свете электрических ламп, укреплённых на деревянных стойках, мужики долбили породу, грузили её в вагонетки и отправляли на поверхность. Воздух в забое был спёртый, тяжёлый, пахнущий каменной пылью и сыростью; лампы тускло мерцали в облаках взвеси, и Мирослав то и дело тёр глаза, пытаясь проморгаться.

Его напарником снова оказался Зденек. Рыжий здоровяк, казалось, не знал усталости. Он вгрызался в породу отбойным молотком, ещё одним изобретением государя, работающего от парового двигателя, с такой энергией, что осколки летели во все стороны, и Мирослав то и дело уворачивался, прикрывая лицо рукой.

— Ты полегче давай! — крикнул он, перекрикивая грохот. — Тут не соревнование! И так дышать нечем, а ты ещё пыль столбом поднимаешь!

— А я всегда так! — весело отозвался Зденек, не сбавляя темпа. — Знаешь поговорку? «Как молотом бьёшь — так и золото найдёшь!»

— Нет такой поговорки, — усмехнулся Мирослав, вытирая пот со лба. От жары и духоты рубаха прилипла к спине, и он с тоской вспомнил прохладный ветер, гулявший по ущелью.

— Значит, будет! — Зденек нажал на скобу отбойного молотка и тот с новой силой принялся отбивать породу, да так что от стены откололся здоровенный кусок.

Бригадир Доброгаст, проходивший мимо с проверкой, остановился и покачал головой. Он оглядел забои, потрогал крепления на стойках, постучал кайлом по своду — не сыплется ли, — и только потом подошёл к ним.

— Вот что мне с вами делать, — вздохнул он, и в его голосе прозвучала смесь усталости и отеческого терпения. — Один слишком быстрый, второй слишком медленный. Зденек, угомонись. Ты не на лесоповале. Мирослав, поднажми. И оба — глядите в оба. Нам тут не просто порода нужна, а целые жилы. Не перерубите. Если увидите что-то блестящее или странное — сразу зовите меня. Не геройствуйте.

— А что, бывает... странное? — осторожно спросил Мирослав.

Доброгаст покосился на него.

— Бывает. Тут в прошлом месяце один умник нашёл какую-то зелёную гадость и решил, что это изумруд. Принёс в казарму, показывал всем. А через три дня у него пальцы распухли, и сам он слёг с лихорадкой. Оказалось — ядовитая руда. Так что если что-то не знаешь — не трогай. Понял?

— Понятно, — хором ответили оба.

Бригадир кивнул и двинулся дальше по штольне. Зденек, дождавшись, пока его шаги стихнут, шумно выдохнул и сбавил темп. Мирослав, собравшись с силами, приступил к работе. Ударив пару раз отбойником в выбранное им место, от стены откололся здоровенный кусок породы, в котором, при свете лампы, что-то блеснуло.

— Ого! — Зденек тут же забыл про бригадира и придвинулся ближе, едва не отпихнув Мирослава плечом. — Гляди! Это что, золото?! Я же говорил! Говорил!

— Не похоже, — Мирослав поднял осколок и поднёс к лампе, щурясь. — Скорее, что-то другое. Блестит, но не жёлтая, а... серая. С синим отливом.

Подошедший на шум Доброгаст забрал у него камень, повертел в пальцах, поскрёб ногтем. Потом хмыкнул и сунул осколок в карман.

— Не золото. Но ценное. Молибден, кажется. Государь Алексей за него большое спасибо скажет — он для стали нужен. Ладно, тащите в вагонетку. И вот что, — он посмотрел на Мирослава, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде одобрения, — с тебя магарыч. Нашёл первым — получишь премию. Сегодня вечером скажу старшему, запишем на твое имя.

Мирослав смущённо кивнул, чувствуя, как уши заливает краска. Он не ожидал никакой премии — просто работал, как привык, добросовестно. Но, видно, здесь это ценили. Зденек завистливо присвистнул:

— Везёт же некоторым! Я тут машу кайлом как проклятый, а он — р-раз! — и уже премия!

— А ты меньше болтай, больше делай, — беззлобно бросил Доброгаст через плечо. — И, может, тоже что-нибудь найдёшь.

К вечеру, после восьмичасовой смены, Мирослав едва дополз до столовой. Ноги гудели, спина ныла, ладони, несмотря на рукавицы, покрылись мозолями. Но он чувствовал странное удовлетворение — то самое, какое бывает после тяжёлой, честно сделанной работы. Ужин был обильным и вкусным: мясное рагу с картошкой, хлеб, каша с маслом, горячий чай с мёдом. Кормили здесь лучше, чем на лесопилке.

После ужина мужики снова собрались в казарме. Сегодня у них было настроение благодушное — премия Мирослава стала поводом для шуток и разговоров. Зденек, устроившись на своей койке, по-прежнему мечтал об алмазе. Мстислав, штопавший второй сапог, рассказывал, как в прошлом году один парень нашёл алмаз размером с ноготь и получил за него такую премию, что смог выкупить целый дом в Приозёрном. Остальные слушали, качали головами и прикидывали свои шансы.

Длинный Дом. Королевство Конунга Олафа. Конец апреля.

Чертог Олафа, что звался попросту Длинный Дом, стоял на голом скалистом берегу, открытый всем ветрам и штормам, которые приходили с Холодного моря. Он был сложен из потемневших от времени брёвен, таких толстых, что их не могли обхватить даже двое мужчин, и проконопаченных мхом, который за десятилетия почернел и затвердел, превратившись в камень. В углу, на груде шкур, спал огромный лохматый пёс, и его лапы подёргивались во сне, словно он гнался за добычей. Снаружи чертог казался приземистым и угрюмым, как старый зверь, вжавшийся в землю. Конёк крыши венчали черепа гигантских морских змеев — тех самых, о которых южане слагали сказки, а северяне убивали гарпунами. Их пустые глазницы, обращённые к морю, словно высматривали добычу.

У входа, по обе стороны от массивной дубовой двери, окованной железными полосами, стояли два каменных столба с вырезанными на них рунами. Эти руны были стары, как сам род Олафа, и говорили они о подвигах предков: о Хафдене Мореходе, который первым переплыл Холодное море и достиг берегов, где солнце не заходит по полгода; о Бьёрне Шторме, который в одиночку удержал драккар от скал во время великого урагана и за это был взят богами в Вальгаллу, минуя смерть от старости; о прадеде нынешнего конунга, что победил в поединке самого конунга Медвежьего острова и объединил три клана под одной рукой. Воины, проходя мимо столбов, всякий раз касались их ладонями — не из почтения к предкам, а потому, что верили: сила мёртвых перетекает в живых, и руны, смазанные кровью жертвенного козла, хранят дом от бед.

Внутри Длинный Дом поражал размерами. Огромный зал, способный вместить три сотни воинов, тянулся от входа до возвышения, где стояло резное кресло конунга. Пол был устлан утоптанной землёй, смешанной с соломой и тростником, и в этом настиле, если приглядеться, можно было заметить тёмные пятна — следы старых драк, пролитого эля и жертвенной крови. Вдоль стен, на грубых деревянных крюках, висели щиты, мечи и боевые топоры. Оружие здесь никогда не убирали далеко, потому что оно могло понадобиться в любую минуту — для драки, для поединка, для защиты от незваного гостя или просто чтобы утвердить своё право на лучший кусок мяса.

Кровлю поддерживали два ряда мощных столбов, и каждый был украшен резьбой. Здесь, переплетаясь ветвями, застыли сцены из саг: Один, восседающий на своём восьминогом коне Слейпнире, с воронами на плечах — Хугином и Мунином, чьи имена означали «Мысль» и «Память»; Тор, разящий молотом Мьёлльниром гигантского змея Ёрмунганда, чьё тело, по верованиям северян, опоясывало весь мир; коварный Локи, смеющийся в лицо богам, с верёвкой во рту — той самой, которой он связал себя, чтобы погубить Бальдра Прекрасного. Каждый столб был раскрашен тусклыми красками — охрой, сажей, толчёной бирюзой, — и в колеблющемся свете очага фигуры богов, зверей и героев, казалось, двигались, жили своей собственной, тайной жизнью.

Посередине зала, в длинной каменной канаве, горел очаг. Огонь здесь не гасили никогда. Он был священным — жрецы говорили, что пламя это зажжено от молнии, которую Тор метнул в скалу, и пока оно горит, клан Олафа будет жить. Дым, находивший выход сквозь специальные щели в крыше, висел под потолком сизым туманом постепенно улетучиваясь. Пахло горелым деревом, прогорклым жиром, кислым пивом и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, что всегда сопутствует людям, которые не привыкли мыться чаще раза в сезон. На столах, залитых элем и усеянных обглоданными костями, громоздились блюда с жареным мясом — его рвали руками, даже не пытаясь пользоваться ножами, и жир стекал по бородам, капал на одежду, и никому не было до этого дела.

За столами сидели воины — огромные, бородатые, с лицами, изрубцованными шрамами. Их руки, привыкшие к топорам и вёслам, были покрыты синими узорами татуировок, уходящих под засаленные рукава. Узоры эти имели смысл, понятный каждому северянину: спирали и волчьи клыки на предплечьях призывали ярость берсерка, молоты Тора, вытатуированные на груди, должны были защитить сердце от вражеского копья, а змеи, обвивающие бицепсы, сулили хитрость и удачу в морском бою. Многие носили на шее амулеты — волчьи клыки, когти медведя, миниатюрные молоты Тора, вырезанные из китового хребта. Иные, те, что были особенно набожны, верили в Одина — Всеотца, бога войны и мудрости, — и носили на груди изображение вóрона, клюющего глаз. Говорили, что такой амулет помогает видеть скрытое и предугадывать удары врага.

Воины пили много и жадно. Кружки, вмещавшие по пинте эля, осушались в несколько глотков, и пустые тут же наполнялись снова из бочек, что стояли у стены. Эль здесь варили сами — густой, тёмный, с привкусом вереска и болотного мирта. Он ударял в голову быстрее, чем южные вина, и пьяные засыпали там же, где сидели. Некоторые уже сползли под лавки, сражённые хмелем, и лежали там, раскинув руки, и никто не обращал на них внимания. Другие, разгорячённые выпивкой, горланили песни — грубые, ритмичные, в которых говорилось о море, крови и женщинах, покорённых силой.

Женщины здесь были под стать мужчинам. Они сидели за теми же столами, пили тот же эль, смеялись тем же хриплым смехом. Их лица, обветренные и загорелые, были лишены той нежности, которую ценили в Светлой Руси. Здесь, на севере, женщина не была хранительницей очага — она была воином, хозяйкой, жрицей и матерью в одном лице, и если её муж погибал в море, она сама бралась за топор и вставала в строй. У одной, по имени Фрейдис, через всю левую щёку тянулся багровый шрам, и она носила его с гордостью — как воин носит боевой трофей. Рассказывали, что она получила его в схватке с пиратами, когда ей было всего шестнадцать, и что того пирата она убила его же собственным ножом. Сейчас она сидела, закинув ноги на стол, и, лениво поигрывая кинжалом, слушала, как старый скальд, сидевший в углу, перебирает струны арфы.

Скальда звали Эгиль, и он был древен, как сам Длинный Дом. Его лицо, изрытое морщинами, напоминало кару старого дуба, а пальцы, скрюченные возрастом, всё ещё ловко перебегали по струнам. Он пел о Рагнарёке — последней битве богов и чудовищ. О том, как волк Фенрир разорвёт свои цепи и поглотит солнце. Как змей Ёрмунганд выйдет из океана и зальёт мир ядом. Завывания скальда всегда подхватывались сотнями глоток.

Для них это были не сказки. Это было обещание. Обещание того, что если они умрут с мечом в руке и именем богов на устах, то попадут в Вальгаллу — чертог павших, где битвы длятся весь день, а ночью раны заживают, и все пируют за одним столом с самим Одином. И потому они не боялись смерти. Они боялись только одного: умереть в постели, от старости или болезни — такая смерть называлась «соломенной», и она была позором. Душа умершего без оружия не попадала в Вальгаллу, а уходила в Хель — холодное, мрачное царство, где нет ни битв, ни пиров, ни эля. Только серый туман и бесконечное ожидание конца.

Сам Олаф сидел на возвышении в резном кресле, больше напоминавшем трон. Кресло это было старым — говорили, что его вырезал сам Хафден Мореход из цельного ствола ясеня, который рос на могиле первого конунга его рода. Подлокотники были украшены головами волков с оскаленными пастями, а высокая спинка увенчана изображением ворона с распростёртыми крыльями — знак Одина.

На коленях конунга лежал боевой топор — массивный, с двусторонним лезвием и рукоятью, обмотанной кожей ската. Этот топор называли «Шёпот Бури», и говорили, что он был выкован ещё в те времена, когда кузнецы Асгарда ходили по земле и учили людей обрабатывать металл. Олаф практически никогда не расставался с ним. Даже во сне топор лежал у изголовья. И сейчас его пальцы, унизанные кольцами из грубого серебра, рассеянно поглаживали рукоять, словно лаская зверя перед броском.

Рядом с ним, чуть позади, стоял Хьялмар — его правая рука, советник и доверенное лицо. Он был моложе конунга, но уже сед. Его лицо, в отличие от лиц большинства воинов, не носило татуировок — только тонкий шрам через левую бровь, память о давнем поединке. Он, как и Олаф, верил в старых богов, но ум его был острее, и он понимал: мир меняется. На юге, за морем, поднималась сила, которая не верила ни в Одина, ни в Тора. Сила, которая поклонялась единому Богу и строила машины, способные убивать за сотни шагов. И с этой силой нужно было либо договариваться, либо уничтожить её раньше, чем она уничтожит их.

Сейчас он смотрел в зал и думал о том, что все эти воины, все эти женщины, весь этот вековой уклад могут исчезнуть, как исчезает утренний туман под лучами солнца. И тогда он наклонился к уху вождя и негромко произнёс несколько слов. Никто, кроме Олафа, их не услышал. Но по лицу конунга скользнула тень — и тут же исчезла, сменившись привычным, скучающим выражением. Он медленно кивнул и снова обратил взор к залу, где в дыму и гаме продолжался вечный пир — пир сильных, пожирающих слабых. И это было именно так, как он любил.

Конунг поднялся с резного кресла не резко, а так, как это делает большой, уверенный в своей силе зверь, — медленно, без единого лишнего движения. Свой топор он оставил прислонённым к подлокотнику, что само по себе было знаком: вождь покидал пир не для драки. Те немногие, кто обратил на это внимание, тут же отвели глаза — им не было дела до того, куда и зачем идёт их вождь, а лезть в его дела без приглашения на севере означало напрашиваться на поединок.

Хьялмар, не проронив ни слова, последовал за ним. Они прошли через весь зал, мимо пьяных воинов и женщин, мимо очага, в котором всё так же ревело священное пламя, мимо колонн с вырезанными богами, и скрылись за тяжёлой дубовой дверью в дальней стене. Дверь эта вела в малый чертог — личные покои конунга, куда допускались лишь избранные.

В этом месте было намного ярче и в то же время тише, чем в главном зале. Здесь не было очага — только огромный камин с ярким пламенем от огня. Да несколько масляных ламп, развешанных по стенам, отбрасывали дрожащие тени на грубые каменные стены. В углу, на массивном дубовом ложе, застеленном волчьими шкурами, спал ещё один пёс — этот был моложе и крупнее того, что валялся в зале, и, когда вошли люди, он лишь приоткрыл один глаз и, убедившись, что это хозяин, снова задремал. Посередине стоял стол, на котором были разложены карты — не такие, что рисовали в Светлой Руси, а грубые, начертанные углём на выделанной коже, с обозначениями берегов, фьордов и глубин. Рядом с картами лежал ещё один рунный камень, плоский, отполированный веками, и на нём были вырезаны три знака: Ансуз — руна богов и власти, Тейваз — руна воинской чести и победы, и Хагалаз — руна разрушения и перемен.

Олаф подошёл к массивному столу. Его ладони легли на эти руны, и он несколько секунд стоял молча, глядя на разложенную карту. Пламя от камина и масляных ламп колыхнулось сильнее, и тени заплясали по его лицу, делая его ещё более суровым, чем обычно. Не оборачиваясь, он произнёс:

— Говори. Здесь нас никто не услышит.

Хьялмар, стоявший у двери, шагнул вперёд. Он не стал медлить — знал, что тот не любит, когда вокруг да около ходят.

— Я выполнил ваше поручение, конунг. Князь Олег принял условия. Сейчас он ждёт, пока его освободят по этой... как её... амнистии. Как только указ вступит в силу и он окажется в Веринграде, наши люди помогут ему приблизиться к наместнику. Он будет присутствовать на первом же приёме, куда его пригласят. А там... — Хьялмар сделал короткую паузу, — перстень с иглой будет при нём. Остальное — вопрос времени и удачи.

— Понятно, — оборвал его Олаф и, выпрямившись, жестом остановил дальнейшие объяснения. — Дальше можешь не продолжать. Садись. Обсудим кое-какие моменты.

Хьялмар, не заставляя себя ждать, опустился на грубый деревянный табурет напротив стола. Стул был жёстким, без спинки, и сидеть на нём было неудобно, но он не подал виду. Он вообще редко показывал, что ему некомфортно. Вместо этого он обвёл взглядом чертог и, заметив в углу небольшой оселок, потянулся к нему. На поясе у него висел кинжал — простой, без украшений, но с лезвием, отточенным до бритвенной остроты. Хьялмар вынул его из ножен и, не спрашивая разрешения, принялся медленно, размеренно водить лезвием по камню. Это был жест не угрозы, а скорее привычки: в присутствии конунга, особенно когда тот пребывал в раздумьях, лучше было занять руки. Праздные руки вызывали подозрение. Праздные руки могли схватиться за что угодно. А человек, который точит кинжал, занят делом и не представляет опасности — по крайней мере, пока.

Олаф бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Он сел в своё кресло — то самое, что стояло у стены, вырезанное из почерневшего дуба, с высокими подлокотниками в виде волчьих голов. Устроившись, он хлопнул в ладоши, и звук этот, резкий и властный, разнёсся по чертогу.

Дверь отворилась почти мгновенно. Вошла та самая женщина, что сидела в зале, — Фрейдис. Она несла поднос, на котором дымилось блюдо с жареным мясом, горкой лежали ломти грубого хлеба и стояли два кубка. За ней вошла ещё одна, помоложе, с кувшином, от которого пахло элем, и поставила его на стол.

— Оставьте, — коротко приказал Олаф.

Женщины, не говоря ни слова, поставили поднос и так же молча вышли. Дверь за ними закрылась. Олаф налил эля в обе кружки — не спрашивая гостя, хочет ли тот пить, потому что здесь это не спрашивалось. Пить с конунгом было честью. Отказываться — оскорблением. Хьялмар знал это. Он отложил оселок и кинжал в сторону, выпрямился и положил руки на стол — открытые ладони, все пальцы на виду.

Олаф поднял свой кубок. Он сделал это медленно, как делает всё, что имеет значение. Затем встал. Хьялмар, не колеблясь, поднялся следом. Кононг возвышался над ним, огромный, как скала, и в свете масляных ламп его глаза казались двумя кусками льда, в которых плясало пламя. Он поднял кубок выше и произнёс низким, рокочущим голосом:

— За смерть наших врагов!

— За смерть наших врагов! — эхом отозвался Хьялмар.

Они осушили кубки до дна разом, не отрываясь. Эль был густым и горьким, с привкусом вереска. Олаф вытер губы тыльной стороной ладони и снова опустился в кресло. Хьялмар сел напротив, но пить больше не стал. Он ждал.

Конунг оторвал от блюда кусок мяса, прожевал, глядя куда-то в стену, и наконец заговорил.

Они еще долго пили и обсуждали важные по их мнению вопросы. А пес лишь иногда поднимал свою морду с интересом глядя на своего хозяина.

Глава 14

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Два года назад.

В тот день, когда Иван и Григорий, бывшие лазутчики князя Олега, впервые переступили порог кабинета Луки, они ещё не знали, что их жизнь вот-вот изменится во второй раз. Первый раз это случилось, когда они, простые служивые в качестве шпионов князя Олега, решились на отчаянный шаг — признаться властям Светлой Руси в своей диверсионной миссии. Тогда ими двигал страх и пробудившаяся совесть. Теперь же, спустя несколько недель после того судьбоносного разговора с государем, их снова вызвали — на этот раз к человеку, чьё имя произносили шёпотом.

Лука принял их в своём кабинете — небольшой, аскетичной комнате, где не было ничего лишнего. Стол, два стула, стеллажи с папками. Глава тайной службы сидел, положив руки перед собой, и его глаза, светлые и холодные, изучали вошедших с тем же выражением, с каким ювелир изучает не огранённый камень.

— Садитесь, — произнёс он ровным голосом.

Иван и Григорий опустились на стулья. Оба чувствовали себя неуютно. Иван, высокий и широкоплечий, вертел в пальцах край рубахи. Григорий, жилистый и верткий, ёрзал и то и дело поправлял ворот.

— Вы хорошо послужили государю, — начал Лука, и от его тона веяло холодом. — Ваша информация помогла предотвратить необратимые последствия для всех нас.

Государь решив вас помиловать, сделал верное решение и теперь вы получив прощение, обрели статус граждан. Многие на вашем месте удовлетворились бы этим и зажили простой мирной жизнью.

Он сделал паузу и чуть подался вперёд, поставив ногу за ногу.

— Но я считаю, что такие люди как вы способны на большее. Ваш опыт — жизнь под чужой личиной, умение скрывать свои мысли, знание того, как мыслят враги, — всё это слишком ценно, чтобы тратить его на работу в конюшне или кожевенной мастерской. Я предлагаю вам службу. Не простую. Опасную. Но важную и весьма увлекательную.

Григорий, оправившись от первого замешательства, хитро прищурился:

— Что за служба?

— Вы станете моими людьми, — просто ответил Лука. — Будете работать там, куда я вас пошлю. Смотреть, слушать, запоминать. Передавать информацию. Для всех окружающих, в том числе и ваших близких вы исчезнете из этой жизни и появитесь в другой. Под другими именами. С другой легендой. В другом обличье.

Он выдержал паузу и добавил:

— Вы уже доказали, что умеете быть незаметными в стане врага. Теперь я предлагаю вам стать своими среди настоящего, беспощадного и опасного противника.

Иван и Григорий переглянулись. Они помнили, вкус приключений и азарта с каким рвением они служили князю, выполняя его поручения. И лишь чувство благодарности к этой земле, которая дала им второй шанс. Заставляла их умерить свой пыл и осесть в Светлограде, живя как обычный мастеровой, плотник там или ткач. Но теперь они увидели новые возможности в реализации своих талантов. И это не могло не радовать двух шпионов до мозга костей. Тем более они сейчас находятся на правильной стороне. И их служба будет нести лишь блага для добрых и хороших людей.

Так началась их новая служба.

Месяцы упорных тренировок. Их учили тому, о чём они раньше не имели понятия. Как менять походку так, чтобы родная мать не узнала. Как говорить с разными акцентами — северным, южным, эльдарским. Как запоминать десятки лиц и имён. Как читать следы на снегу и на песке. Как убивать — быстро и тихо. И главное — как думать. Размышлять как это делает враг.

Им объяснили цель их подготовки, и будущего врага в чей стан им придется внедриться. Ими были люди настоящие дикари— жестокие, прагматичные, живущие по закону силы. Викинги.

Им показали карты фьордов, рассказали об иерархии кланов, о верованиях, о том, что северяне ценят превыше всего, а что презирают. За это время они смогли воплотить в себе базовые навыки и модель поведения местных народов. И тогда в одну из безлунных ночей их переправили весьма сложным маршрутом к центру силы. Место обитания конунга Олафа.

Прошло полтора года с того момента как два шпиона были внедрены в стан врага

Теперь они живут среди северян, постепенно завоёвывая авторитет и поднимаясь по иерархической лестнице. Иван, с его светлыми волосами и внушительной комплекцией, взял себе новое имя — Бьёрн. Григорий же стал Хродгаром.

Поначалу тяжело приходилось. Они привыкли к чистым улицам Светлограда, к горячей воде из крана, к электрическому свету. А здесь, на севере, всё было иначе. Они ели руками, спали на шкурах, мылись раз в месяц, стараясь не выделяться из общей массы викингов. Женщины северян, грубые и сильные, сначала смотрели на них с подозрением, но потом, увидев, как Бьёрн легко поднимает бочку с элем, которую до него не мог сдвинуть никто, зауважали. Хродгар же завоевал репутацию благодаря своему острому языку и умению выпутываться из любых драк — а таковых здесь было в избытке.

В первые недели им приходилось отстаивать свое право на жизнь почти каждый вечер. Северяне проверяли новичков на прочность, и любой косой взгляд или неосторожное слово могло закончиться поединком. Бьёрн, с его медвежьей силой, быстро доказал, что с ним лучше не связываться. Хродгар же уступал ему в мощи, но брал ловкостью и хитростью — за несколько месяцев он отправил в Вальгаллу троих противников, подсыпая в их эль, один из медленнодействующих ядов. К счастью викинги не обладали дедукцией и не обращали внимания на подобные вещи. Ну бывает, упал в воду в открытом море и захлебнулся. Что же, такое случается.

Теперь, спустя почти два года, их уже никто не испытывал. Они стали своими. Харальд, один из младших ярлов, подчинявшихся Олафу, доверял им настолько, что посадил за свой стол. А это означало не много не мало а слово которое имело вес. Их совета спрашивали. И никто — никто — не догадывался, что за грубыми лицами и северным акцентом скрываются люди Луки.

Дом, в котором жили, Бьёрн и Хродгар, — стоял на невысоком холме, в стороне от главного посёлка, и с высоты его крыльца открывался вид на весь фьорд. Дом был сложен из толстых брёвен, проконопаченных мхом, с высокой крышей, крытой дёрном, и большим очагом посередине. Он мало чем отличался от соседних жилищ — разве что был чуть просторнее и чище, но эту чистоту приходилось поддерживать тайком, чтобы не вызывать лишних вопросов.

Бьёрн сидел на грубой деревянной скамье у входа и неспешно точил топор. Его руки, привыкшие когда-то к конской сбруе, а потом к рычагам электрокарет, теперь были покрыты мозолями от вёсел и оружия. Он методично водил оселком по лезвию, и этот ритмичный звук успокаивал его. За спиной, в доме, слышался женский голос — Ингеборг, его жена, напевала что-то хрипловатое, ритмичное, пока возилась у очага.

Ингеборг была женщиной из местных — из клана Медвежьего острова, что славился своими воительницами. Она не была красавицей в том смысле, какой вкладывали в это слово в Светлограде: её лицо, обветренное и загорелое, пересекал тонкий шрам над левой бровью, а руки, сильные и жилистые, могли удержать и весло, и меч. Но именно эта грубая, звериная сила и привлекла когда-то Ивана. Они сошлись год назад, после того как он, тогда ещё новичок, только-только начавший входить в доверие северян, выиграл кулачный бой у троих местных задир. Ингеборг сама подошла к нему после драки, молча протянула кружку эля и сказала: «Ты дерёшься, как медведь. Мне это нравится».

С тех пор они жили вместе. Бьёрн до сих пор не до конца понимал, как ему удалось завоевать её доверие — возможно, именно своей молчаливой, спокойной силой, которая так выгодно отличала его от буйных и крикливых соплеменников. Он мало говорил, много делал и никогда не поднимал на неё руку — что по местным меркам было почти дикостью. Но Ингеборг это ценила.

Хродгар появился на холме чуть позже. Он пришёл не один, а со своей женщиной, Сигню, которая вела его под руку и что-то громко рассказывала о соседской козе. Сигню была полной противоположностью Ингеборг: маленькая, вертлявая, с вечно растрёпанными рыжими волосами и языком, который не замолкал ни на минуту. Она работала в таверне у старого Хакона и знала всё обо всех — кто сколько выпил, кто кому проиграл в кости, кто на кого косо посмотрел. Григорий, сам любивший поболтать, души в ней не чаял. Они часто пикировались, и их перепалки на смеси северного наречия и южных ругательств веселили весь посёлок.

— Опять ты точишь свой топор, Бьёрн, — Хродгар опустился на скамью рядом с парнем, чуть поморщившись — старая рана в боку давала о себе знать в сырую погоду. — Скоро дыру в нём протрёшь.

— А ты опять проиграл в кости? — не оборачиваясь, отозвался Бьёрн.

— Я никогда не проигрываю. Я тактически уступаю, чтобы потом взять реванш с удвоенной ставкой.

— И поэтому третьего дня ходил с синяком под глазом?

— Это часть тактики.

Бьёрн хмыкнул и отложил топор в сторону. Он вытер руки о штаны и повернулся к товарищу. На лице его, обычно спокойном и даже немного сонном, промелькнула тень довольства жизнью. Словно кот которому выделили сметаны на годы вперед.

— Ты чего такой веселый? Есть причина? — спросил он вполголоса, хотя вокруг никого не было.

— Есть конечно, — так же тихо ответил Хродгар. — Да ещё какая, но об этом позже. Сначала дай поесть,а то я голоден как охотник.

Они вошли в дом. Внутри было тепло и сумрачно — очаг, горевший в центре, наполнял помещение дрожащим светом и запахом тлеющих углей. Ингеборг уже расставила на столе глиняные миски с рыбной похлёбкой, а Сигню, без умолку болтая, резала хлеб. Женщины переглянулись, заметив, что мужчины пришли вместе, но ничего не сказали. Они давно привыкли, что Бьёрн и Хродгар часто перешёптываются о чём-то своём.

За едой говорили о пустяках. Ингеборг рассказывала, что соседский сын опять подрался с кем-то из-за девушки. Сигню, перебивая её, поведала, что в таверне появился бочонок нового эля, и старый Хакон грозится поднять цены. Бьёрн ел молча, изредка кивая. Хродгар, напротив, смеялся, шутил, поддерживал беседу. Он вообще был мастером притворяться — за два года так вжился в роль, что иногда сам забывал, кто он на самом деле.

Когда с едой было покончено и женщины ушли к очагу — Ингеборг села за прялку, а Сигню принялась что-то зашивать, — Бьёрн кивнул Хродгару на дверь. Они вышли наружу, подальше от посторонних ушей.

Темнело. Над фьордом, цепляясь за вершины скал, висели низкие облака. Где-то внизу, в посёлке, зажглись первые факелы, и ветер доносил обрывки пьяных песен. Бьёрн облокотился о перила и, глядя на море, спросил:

— Ну? Что узнал?

— Для начала — хорошая новость, — Хродгар присел рядом, вытянув ноги. — Помнишь, мы гадали, оценит ли Харальд ту нашу вылазку? Ту, где мы разгромили пиратский лагерь у Змеиного острова?

— Помню, — кивнул Бьёрн. — Ты тогда чуть не остался без уха.

— Это был тактический манёвр, — отмахнулся Хродгар. — Неважно. Важно то, что Харальд наконец-то вынес решение. Он возвышает тебя до Тана.

Бьёрн медленно повернулся, и на его лице отразилось неподдельное изумление.

— Меня? Тана?

— Тебя, — подтвердил Хродгар и усмехнулся. — Поздравляю. Теперь ты не просто свободный человек с землёй, а благородный тан. На ступень ниже ярла. Это значит, что у тебя будет право голоса на тинге, право набирать собственную дружину и право требовать долю в добыче наравне с ярлами. И, что немаловажно, — он похлопал товарища по плечу, — Харальд выделил тебе три драккара из числа трофейных. Те самые, что мы захватили у пиратов. Они не новые, но на ходу.

Бьёрн присвистнул. Три драккара — это была серьёзная сила. С такими кораблями он мог не только ходить в набеги, но и, что гораздо важнее для их миссии, беспрепятственно перемещаться вдоль побережья, не вызывая подозрений.

— И это ещё не всё, — продолжал Хродгар. — Харальд, видимо, был в особенно хорошем расположении духа, потому что добавил к кораблям денежное вознаграждение. Тысячу серебряных марок.

— Тысячу марок? — Бьёрн невольно прикинул в уме. — Это по курсу Светлой Руси...

— Около пятисот золотых, — закончил за него Хродгар. — Неплохо за одну вылазку, а?

— Неплохо, — согласился Бьёрн. — Но это не просто так. Харальд что-то задумал.

— Конечно, задумал. Ему нужны верные люди с кораблями. Люди, которым он может доверять. И мы, сам понимаешь, теперь в этом списке на первых ролях.

Они помолчали. Новость была отличной, но оба понимали: чем ближе они к конунгу, тем выше ставки. И тем опаснее игра.

— Знаешь, о чём я думаю? — произнёс наконец Бьёрн. — Лука не зря нас сюда внедрил и до сих пор не вывел. Мы здесь уже почти два года. Стали танами. У нас есть корабли, деньги, связи. Мы можем влиять на решения местных вождей. И теперь, когда Харальд возвысил меня до тана, у нас появилось ещё больше возможностей.

— Именно, — кивнул Хродгар. — Чем ближе мы к конунгу, тем полезнее для Светлой Руси. Мы знаем их планы, их слабости, их союзников. И когда придёт время, — он понизил голос до шёпота, — мы сможем ударить изнутри. Или, наоборот, предотвратить удар. Всё зависит от того, что решит государь.

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Начало мая.

В кабинете государя, несмотря на распахнутые настежь окна, было душно. Весна окончательно вступила в свои права, и солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало комнату таким щедрым, почти осязаемым светом, что пылинки, танцующие в его лучах, казались золотой крошкой, подвешенной в воздухе. За длинным дубовым столом, покрытым зелёным сукном, собрались почти те же лица, что и месяц назад: кроме одного человека. На этот раз пригласили Мариам.

Артём, как обычно, вертел в пальцах свой неизменный болт — тот самый, старый, никуда не годный, но бесконечно дорогой его сердцу. Железка привычно позвякивала, перекатываясь по столешнице в его ладони и этот звук, почти неслышный, действовал на него успокаивающе. Марк, сидевший по правую руку от Алексея, покосился на болт, но ничего не сказал — привык. В конце концов, у каждого свои талисманы. У него самого талисманом был старый отцовский меч, висевший дома над камином, — и он никому бы не позволил над ним посмеиваться.

Алексей сидел во главе стола, постукивая пальцами по подлокотнику, и просматривал список вопросов, составленный Архипом. Первый пункт — короткий и столь незначительный что это не требовало особых дискуссий — он пробежал глазами, нахмурился и отложил лист в сторону.

— Со шпионами всё ясно, — произнёс он, обводя собравшихся взглядом. — Эти люди пришли к нам в самое сердце, чтобы плюнуть нам в душу — Таких людей амнистия не касается. Думаю завтра же по-тихому казнить в казематах. Есть что сказать по этому поводу у присутствующих? – государь по очереди осмотрел всех соратников.

Лука, сидевший по левую руку от государя, чуть склонил голову. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в глубине светлых глаз мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. Его люди уже были готовы привести приговор в исполнение — тихо, быстро, без лишней огласки. Марк, напротив, лишь хмыкнул и потянулся за кружкой с горячим чаем. Никто не спорил. Предателей здесь не жаловали.

Златомир, зашуршав бумагами, уже собирался перейти к финансовому отчёту, когда Мариам, до того молча сидевшая с несколько отсутствующим видом, вдруг выпрямилась, поставила ногу за ногу и, оправив складку на платье, негромко произнесла:

— Алексей, мы забыли ещё об одном человеке.

Государь повернулся к ней, и его пальцы, до этого выбивавшие незатейливую дробь, замерли.

— О ком же герцогиня?

— О князе Олеге. Он всё ещё в своём поместье, под домашним арестом. Формально он — государственный преступник, но...

— Но он сидит тихо, — закончил за неё Лука, откидываясь на спинку кресла и скрещивая руки на груди. — Уже год. Было правда по началу несколько попыток бежать. Но с тех пор словно паинька. Мои люди в его поместье докладывают: гуляет по саду, читает книги, пьёт вино. Иногда разговаривает со старым садовником. За весь год — ни одного подозрительного контакта.

— Я тоже проверял, — добавил Марк ровным, лишённым эмоций голосом. — Никаких тайных посланий. Он словно смирился.

Алексей нахмурился. Его пальцы снова забарабанили по столу, но теперь медленнее, задумчивее. В наступившей тишине вдруг раздался звонкий стук — это Артём, заслушавшись, выронил свой болт, и тот, прокатившись по столу, свалился на пол. Все невольно обернулись на звук. Тот, смутившись, полез под стол, пробормотав что-то невразумительное. Мариам чуть заметно улыбнулась. Марк покачал головой. Даже Лука, кажется, на мгновение отвлёкся от своих мыслей. Напряжение, только что висевшее в воздухе, немного разрядилось.

— Честно говоря, я почти забыл о нём, — признался Алексей после паузы, дождавшись, пока Артём вынырнет обратно с болтом в руке. — Вычеркнул из памяти, как отработанный материал. В то время он возможно и имел какую-то власть. Теперь... — он потёр переносицу, собираясь с мыслями, — теперь это просто сломленный человек. Убивать поверженного врага, у которого, кроме собственной жизни, ничего не осталось, — это не для меня. Я не люблю бить лежачего. В этом нет ни чести, ни смысла. Какой от него вред сейчас?

— Никакого, — спокойно ответил Лука. — Но и пользы никакой. Он — символ старого режима. Если его освободить, кое-кто из недовольных может воспринять это как слабость.

— Или как силу, — возразила Мариам, и в её голосе прозвучали мягкие, но настойчивые нотки. — Как доказательство того, что мы умеем прощать. Что мы не мстим, а строим. Разве не это написано в договоре с бароном? И потом, сколько в королевстве таких же как Олег. Если мы его казним, остальные только станут более опасными. А если они поймут что они имеют право на жизнь, при чем вполне себе достойную. Они могут сослужить нам хорошую службу. А возможно и будут полезны в дальнейшем для нашей империи.

— Кроме того, — добавил Златомир, отрываясь от своих таблиц и поправляя очки, — содержание Олега обходится казне в некоторую сумму. Охрана, продовольствие, слуги. Если его амнистировать, он перестанет быть нашей заботой. Пусть живёт как знает, на свои средства.

Марк хмыкнул.

— То есть ты предлагаешь отпустить его только ради экономии?

— Я предлагаю быть последовательными, — не смутился Златомир. — Мы подписали договор с наместником, мы простили сотни людей, которые воевали против нас с оружием в руках. Почему же мы не можем простить одного сломленного старика, который никому уже не угрожает?

Алексей поднял руку, призывая всех к молчанию. Мариам была права и государь это прекрасно понимал. Он взял свою любимую ручку в золотой оправе и начал писать под личным делом князя

— Амнистия. Полная и безоговорочная.

Затем поставил свою печать и передал документ Луке

Тот приняв бумагу, чуть склонил голову:

— Я прослежу. – добавил он присаживаясь на свое место.

— С этим всё. – произнес государь, обращая свое внимание на казначея.

- Златомир, что у тебя?

Тот в очередной раз поправил очки и разложил на столе бумаги.

— Вопрос по фонду для восстановления Веринграда. Деньги выделены, золото погружено, но нужны люди, необходимые для благоустройства и прочих мероприятий. Инженеры, строители, медики. Я подготовил список.

— Я почти никого из них не знаю. Это всё новички? — Марк взял со стола один из листов и пробежал глазами, его брови поползли вверх.

— Именно, — подтвердил Златомир. — К чему нам отправлять лучшие кадры Светлой Руси Мы с Лукой специально подготовили группу из учеников. Инженеры третьей категории, молодые ребята, которые учились у наших мастеров. Строители, работавшие на форпостах. Медики, прошедшие государеву школу медицины. Они, конечно, не так уж и сильны в науках…

— Но для Карзанитов этого хватит с головой, — закончил за него Алексей. — И нашим парням будет наука. Практика — это сила. Уверен, когда они вернутся к нам, дадут фору всем сегодняшним профессорам –

Что именно это слово означает никто из присутствующих конечно же не понимал. Возможно Лука пару раз слышал от государя, но не придал этому значение. Ясно было одно, что сотни людей вернутся обратно с огромным опытом за плечами. Что не могло не радовать присутствующих.

— Кроме того, — Златомир заглянул в свои записи, — в экспедицию отправляются три десятка «Тягачей» с полной загрузкой. Лекарства: пенициллин, вакцины, антисептики, новый препарат от малярии. Три тысячи комплектов брони.

— Три тысячи — это хорошо, — одобрительно кивнул Алексей. — Но я думал, будет больше.

— Будет, — пообещал Артём, всё ещё сжимая в руке свой талисман. —Еще пять тысяч доделаем и отправим следующим караваном. Эти же пойдут на гарнизоны будущих форпостов — служивым, которые будут нести там службу.

— Справедливо, — Алексей хлопнул ладонью по столу, подводя итог. — Значит, с экспедицией всё решено. Когда выступают?

— Завтра на рассвете, — ответил Марк. — Всё готово. Охрана — две сотни «Молота».

— Добро. Тогда на сегодня всё.

Глава 15

Северный форпост. Светлая Русь середина мая.

Здесь, на побережье, весна ощущалась иначе, чем в Светлограде: ветер был мягче, небо — прозрачнее, а море, раскинувшееся до самого горизонта, казалось бескрайним, как сама вселенная.

Он прибыл накануне вечером и, едва «Москвич» замер у знакомого двухэтажного дома из светлого камня, почувствовал, как отпускает дорожное напряжение. Этот дом выделили ему месяц назад, во время того короткого отпуска с Кирой и Мстиславом, и с тех пор он пустовал, ожидая хозяина. Внутри было чисто и тихо; пахло деревом, морской солью и — едва уловимо — лавандой, которую Кира рассыпала по шкафам, чтобы отпугивать моль.

Он поужинал в одиночестве, глядя на тёмное море за окном, и долго не мог уснуть — мысли возвращались к тому дню, когда они втроём сидели на этом самом берегу, и Мстислав, впервые увидев волну, завизжал от восторга. Теперь же предстояла работа. Серьёзная, ответственная, требующая ясной головы.

С рассветом Артём уже стоял у пирса, кутаясь в плащ и наблюдая, как в серой предрассветной дымке готовят к погружению батискаф — тот самый прототип подводной лодки, над которым бились последние месяцы. Корпус, двухслойный, тускло поблёскивал. Рядом с ним, зябко переминаясь с ноги на ногу, стоял Твердислав, а чуть поодаль — двое водолазов.

Радим, широкоплечий и спокойный, напоминал Артёму молодого Марка — такой же уверенный, такой же немногословный. Именно ему предстояло сегодня идти под воду. Рядом с ним нервно расхаживал Мирослав, жилистый и подвижный, то и дело поправлявший ворот прорезиненного костюма.

Артём подошёл к водолазам и, достав из кармана неизменный болт, повертел его в пальцах.

— Шлемы я проверил, насос на батискафе — тоже. Если что-то пойдёт не так — сразу дёргайте за трос. Два рывка — сигнал к возвращению. Вас поднимут лебёдкой.

— Помним, — кивнул Радим. — Уже проходили на мелководье.

— Это не мелководье, — заметил Твердислав, мрачновато глядя на тёмную воду. — Тридцать метров. А потом ещё десять до дна. Итого — сорок. Самое глубокое погружение из всех.

— Потому и идём, — ответил Артём и, хлопнув Радима по плечу, отошёл к командному пункту — небольшому навесу, где был установлен телеграфный аппарат и разложены карты.

Погрузка водолазов на борт батискафа прошла буднично, словно речь шла о рутинной прогулке, а не о спуске на сорокаметровую глубину. Радим и Мирослав, облачённые в прорезиненные костюмы и медные шлемы, спустились в люк. Их длинные шланги, прикреплённые к барабанам, были уложены аккуратными кольцами. Насос, который должны были качать двое членов экипажа, уже опробовали на холостом ходу — он работал ровно, без нареканий.

Батискаф, отвалив от пирса, медленно двинулся к центру бухты, где, по промерам, дно уходило на сорок метров. Артём, оставшись на берегу, поднёс к глазам бинокль и не отрываясь следил за погружением. Рядом с ним Твердислав, скрестив руки на груди, стоял молча, и только желваки, ходившие по его скулам, выдавали внутреннее напряжение.

Радим сидел в тесной кабине батискафа, привалившись спиной к обитому каучуком борту, и дышал. Медленно, размеренно, как учили. Воздух в шлеме был спёртым, с металлическим привкусом, но его хватало. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, так же сидел Мирослав — его грудь вздымалась чаще, но парень держался.

Сам батискаф был тесным — четыре члена экипажа, двое из которых, сменяя друг друга, неустанно крутили ручку насоса, едва помещались внутри. Лампы, питаемые от аккумуляторов, горели тускло, но давали достаточно света. На полу, под ногами, громоздились механизмы лебёдки, готовые в любой момент выбрать трос.

— Готовься, — раздался голос командира. — Подходим к отметке.

Стрелка глубиномера вздрагивала у цифры «тридцать». Батискаф замер, сбалансировавшись на нужной глубине, и Радим почувствовал лёгкий толчок — это включили якорную лебёдку. В небольшой иллюминатор он видел, как снаружи, в голубоватой толще воды, проплывают какие-то тени — рыбы.

Люк шлюзовой камеры отворил один из парней и тот с глухим стуком ударился о толстую резину. В шлюзовую камеру батискафа хлынула вода — тёмная, пахнущая йодом и солью. Радим, глубоко вздохнув, первым шагнул в проём и, оттолкнувшись от обшивки батискафа, начал медленно погружаться. За ним последовал Мирослав.

Вода была холодной — холод пробирался даже сквозь прорезиненный костюм. Но парень почти не замечал этого. Его внимание было поглощено совершенно иным: ощущением невесомости, парения, которое охватывало его всякий раз, когда он оказывался под водой.

Она здесь была совершенно иной, чем наверху, у поверхности. Там, в нескольких десятках метров над головой, она искрилась, играла бликами, дышала ветром и солнцем. Здесь же, на глубине, она была плотной, почти осязаемой — зеленовато-серая, прохладная, пахнущая йодом, солью и чем-то древним, что спало в этих толщах миллионы лет. Радим чувствовал её всей кожей, даже сквозь толстую резину костюма. Она обнимала его, сжимала со всех сторон, и от этого было одновременно жутко и восторженно.

Вокруг царил полумрак — не тот, что бывает на поверхности в сумерках, а какой-то особенный, подводный, густой, словно разбавленный чернилами. Солнечный свет, просачиваясь сквозь тридцатиметровую толщу, терял здесь почти всю свою силу, и лишь слабые, дрожащие лучи, похожие на призрачные колонны, уходили куда-то вниз, теряясь в илистой мгле.

Но фонари, закреплённые на шлемах, делали своё дело. Их свет, резкий и пронзительный, разрезал темноту, как нож — масло. Луч фонаря Радима скользнул в сторону, и из мрака выплыла стайка серебристых рыбёшек. Они были крошечными, не больше мизинца, и двигались как единое существо — сплошная, переливающаяся, текучая масса, которая в один миг метнулась в сторону и исчезла, словно её и не было. Только чешуя, на мгновение вспыхнувшая в луче, оставила после себя тающий след.

Дальше, на границе света и тьмы, колыхались водоросли. Длинные, гибкие, они тянулись со дна, словно зелёные пальцы, и мерно покачивались в такт невидимому течению. Радим, проплывая мимо, невольно задержал дыхание: на мгновение ему показалось, что они живые, что они тянутся к нему, пытаясь ухватить за край костюма. Но это был лишь обман зрения. Водоросли были безобидны, как трава на лугу. Просто здесь, в этом царстве вечного полумрака, всё казалось иным, загадочным, немного пугающим.

А потом показалось дно. Оно возникло внезапно, словно выплыло из тумана. Илистое, тёмное, покрытое россыпью камней — больших и маленьких, гладких и шершавых, — оно простиралось во все стороны, насколько хватало взгляда. Но главное было не в камнях. Главное было в том, что покрывало их сплошным, сверкающим ковром.

Кораллы. Красные, розовые, оранжевые, пурпурные — они росли повсюду, образуя причудливые, ветвистые заросли, похожие на окаменевший подводный лес. Их ветви, усеянные крошечными полипами, светились в лучах фонарей, словно драгоценные камни. А между ними, в расщелинах и на песчаных проплешинах, лежали раковины. Сотни, тысячи раковин. Тёмные, с перламутровым отливом. Такие же, за которыми они ходили так далеко в море. А оказывается они были все это время у него под ногами, в буквальном смысле этого слова.

Парень, забыв обо всём, опустился на колени прямо в ил и, протянув руку, коснулся ближайшей раковины. Она была шершавой, холодной, покрытой слоем микроскопических водорослей. Но внутри, в её тёмной глубине, угадывалось молочное сияние. Жемчуг. Он был здесь, совсем рядом. Стоило только протянуть руку.

Батискаф, зависший над ними, освещал путь мощными прожекторами, установленными на носу. Их свет, пронзая толщу воды, ложился на дно широкими, дрожащими пятнами.

Он оглянулся: позади, на расстоянии вытянутой руки, приземлился Мирослав. Его лицо, скрытое шлемом, было не видно, но по тому, как он поднял большой палец, Радим понял: всё в порядке.

Они двинулись вдоль дна, стараясь не поднимать муть. Свет фонарей скользил по коралловым рифам, выхватывая из темноты удивительные картины. Огромный морской окунь, проплывший в нескольких метрах, лениво повернул голову и скрылся за скалой. Стайка кальмаров, вспыхнув всеми цветами радуги, метнулась прочь.

Прошло около четверти часа — по ощущениям, целая вечность. Наконец, Радим, дёрнул за сигнальный трос — два рывка. Пора возвращаться. Лебёдка на батискафе загудела, натягивая трос, и водолазов медленно, но верно повлекло вверх. Они поднимались плавно, без рывков. Вода вокруг светлела — сначала серо-зелёная, потом бирюзовая, и наконец, над головой заблестела поверхность.

Когда шлюзовая камера с шипением откачала воду и люк отворился внутрь батискафа, Радим, стащив шлем, первым делом вдохнул полной грудью. Потом улыбнулся — широко, от души.

— Ну?! — нетерпеливо спросил командир.

— Это... это не передать, — выдохнул он. — Там, на дне, — целый мир. Мы видели окуня — здоровенный, как бочонок. И кальмаров, что светятся в темноте. И кораллы, красные, будто угольки. И самое главное там сотни жемчужных раковин.

Артем, после успешного погружения и доклада водолазов, чувствовал приятную, почти невесомую усталость — ту самую, что бывает после хорошо сделанной работы. Но расслабляться было рано. Сегодня ему предстояло увидеть то, ради чего, собственно, он сюда и приехал.

Твердислав явился после обеда как договаривались. Старый корабел руках держал пухлую папку с чертежами, схемами и таблицами, а под мышкой — свёрнутый в трубку большой лист ватмана. Артём пригласил его в гостиную, где на столе уже дымился горячий чай и лежал свежий хлеб. Твердислав от чая отказался, но хлеб взял и, прежде чем начать, долго его жевал, собираясь с мыслями.

— Ну, докладывай, — произнёс Артём, устраиваясь в кресле и вынимая из кармана неизменный болт. Пальцы привычно сомкнулись вокруг холодного металла, и этот жест, машинальный и успокаивающий, помог ему настроиться на долгий разговор. — Что у нас с флотом?

Твердислав развернул на столе лист ватмана, на котором аккуратными линиями были вычерчены силуэты кораблей — шесть штук, один за другим, — и откашлялся.

— Артём Валерьянович, на сегодняшний день в строю находятся шесть кораблей. Из них четыре — военные, один — грузовой и один — патрульный, он же «Элинор». Все военные корабли построены по модернизированным чертежам, в которые государь внёс собственноручные правки. Я осмелюсь утверждать, что каждый из них по отдельности способен справиться с двумя, а то и тремя драккарами северян.

— По отдельности? — Артём приподнял бровь. — А вместе?

— А вместе, — Твердислав позволил себе лёгкую усмешку, — вместе они составят эскадру, способную запереть всё Холодное море и не пустить ни одно вражеское судно к нашим берегам.

— Хорошо, — Артём кивнул, всё ещё вертя болт в пальцах. — Давай по порядку. Начни с военных.

Твердислав склонился над ватманом и принялся рассказывать, водя пальцем по чертежам:

— Первый — «Вихрь». Это флагман, водоизмещение — двести пятьдесят тонн. Две мачты с косыми парусами, паровая машина тройного расширения — такая же, как на «Тягачах», только мощнее. Вооружение: шесть пушек по бортам, два пулемёта «Шквал» на носу и корме. Плюс по две мортиры. Броневой пояс по ватерлинии — стальные листы в три слоя. Государь посоветовал усилить металлом форштевень и ахтерштевень, что мы и сделали. Теперь «Вихрь» может таранить драккар, даже не помявшись.

Артём, глядя на чертёж, одобрительно покивал.

— Второй — «Буревестник». Чуть меньше, двести тонн. Три мачты, паровая машина. Вооружение практически такое же как и на флагмане. Этот корабль манёвреннее, быстрее набирает ход — хорош для преследования и разведки. Третий — «Сокол». Однотипный с «Буревестником», но с усиленной броней и дополнительным пулемётом. Четвёртый — «Ястреб». Это новейший. Мы его спустили всего неделю назад, но ходовые испытания уже прошли. Водоизмещение — двести двадцать тонн, и на нём стоит экспериментальная паровая машина, которую вы, Артём Валерьянович, прислали из «Громовых Кузен». Та, что с рекуператором тепла. Мы её опробовали — скорость выше, угля жрёт меньше.

— А что с корпусом? — спросил Артём, подавшись вперёд.

— Корпус — по государственным правкам: набор усилен стальными шпангоутами, палуба в районе орудий обшита металлическими листами. Мачты — композитные: деревянный сердечник, снаружи обмотка из стальной проволоки. Ядрами не перебить. Даже прямое попадание — а такие мачты гнутся, но не ломаются. Мы испытывали на полигоне: стреляли из трофейной баллисты — болт ушёл рикошетом, осталась только вмятина.

Артём молча слушал, и в его глазах разгорался тот самый огонёк, который всегда появлялся, когда он видел, как чужие идеи воплощаются в металл и дерево.

— Грузовой, — продолжил Твердислав, переворачивая лист, — называется «Трудяга». Триста тонн водоизмещения, трюмы вмещают до ста тонн груза. Две мачты, паровая машина. Вооружения почти нет — только несколько пушек и два «Ежа» для самообороны. Мы его используем для перевозки кораллов и жемчуга. Он уже шесть раз выходил в море — трижды возвращался с полными трюмами. Команда хвалит: устойчивый, не боится волны. В шторм, правда, лучше не соваться, но для прибрежного плавания — идеален.

— А «Элинор»?

— «Элинор» — наш первенец, — в голосе Твердислава прозвучала теплота, какую приберегают для любимых детей.

Мы её модернизировали, как и остальные: усилили форштевень, поставили дополнительные рёбра жёсткости. Теперь «Элинор» — не просто патрульный, а полноценный боевой корабль лёгкого класса. Быстрый, манёвренный. Любого драккара догонит и расстреляет, даже не дав подойти на абордаж.

Артём откинулся на спинку кресла и несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Потом поднялся:

— Я хочу увидеть их. Все.

Они вышли из дома и сев в «москвич» направились к пирсу. Вода была спокойной, почти зеркальной, и корабли, выстроившиеся вдоль причала, отражались в ней, словно в гигантском зеркале.

Выйдя из автомобиля, Артём увидел

у самого входа в бухту, тот самый «Вихрь» — флагман, громада в двести пятьдесят тонн. Его корпус, выкрашенный в тёмно-серый, почти чёрный цвет, возвышался над пирсом, как приземистая крепость. Броневой пояс, тускло поблёскивавший на солнце, опоясывал его по ватерлинии, и в этой стальной полосе было что-то от хищного зверя, оскалившего зубы. Пушки, выглядывавшие из портов, были надраены до блеска. На палубе, у пулемёта «Шквал», стоял часовой в серой форме морского образца.

Рядом с «Вихрем» покачивались его младшие братья — «Буревестник» и «Сокол». Чуть меньше, но такие же грозные. Артём, подойдя к «Буревестнику», провёл ладонью по обшивке борта. Дерево было гладким, отполированным, но там, где чертежи государя требовали усиления, проступали металлические полосы, аккуратно подогнанные под деревянный набор. Никаких щелей, никаких зазоров. Работа была проделана ювелирная.

— Форштевень, — тихо произнёс он, касаясь носовой части. — Сталь?

— Сталь, — подтвердил Твердислав, стоявший рядом. — Три слоя, креплённые заклёпками. Если эта махина пойдёт на таран, драккар просто развалится.

Артём кивнул и двинулся дальше. У «Ястреба», новейшего корабля, он задержался дольше. Здесь стояла та самая экспериментальная паровая машина, которую он прислал из «Громовых Кузен». Рекуператор тепла, невиданная до сих пор технология, позволял экономить до трети угля. Он поднялся на борт, спустился в машинное отделение и долго осматривал цилиндры, золотники, манометры. Всё было в порядке. Всё работало.

Потом они прошли к «Трудяге». Грузовой корабль стоял чуть поодаль, у отдельного причала. В его просторных трюмах, лежали мешки с необработанными кораллами и жемчужными раковинами, которые ещё вчера подняли со дна. Рядом с причалом, за высоким забором, дымили трубы перерабатывающих цехов — их построили здесь же, на месте, чтобы везти в Светлоград уже готовую продукцию. Ожерелья, браслеты, инкрустированное оружие, лекарственные снадобья из толчёного коралла — всё это теперь производилось прямо на побережье, экономя время и транспорт.

Артём, закончив осмотр, вернулся на пирс и долго стоял, глядя на корабли.

— Знаете, о чём я думаю? — произнёс он, поворачиваясь к Твердиславу. — О том, что ещё пара лет — и мы сможем выставить флот, равного которому не будет во всём известном мире. Не десятки кораблей — сотни. И тогда никто, ни один враг, не посмеет даже приблизиться к нашим берегам. Никто.

Мужчина промолчал, но в его глазах, устремлённых на корабли, читалась та же гордость. Старый корабел, прошедший через десятки штормов и битв, видел не просто суда, а воплощение своей мечты. Мечты, которая наконец-то сбывалась.

Глава 16

Светлая Русь. Светлоград. Начало мая.

Лука покинул Каменную Палату не сразу после совещания — потребовалось ещё два дня, чтобы подготовить все необходимые бумаги. Два дня его помощники, лучшие юристы Министерства порядка и секретари государя работали почти без сна, согласовывая каждую строчку. Указ об амнистии, подписанный Алексеем в день совета, был лишь первым шагом. За ним последовали другие документы: акт о присяге и отказе от претензий, соглашение о надзоре и многое другое. Всё это нужно было выверить, заверить печатями, занести в архивные книги. И лишь когда последняя бумага легла в тонкую кожаную папку, отдал распоряжение готовить «Люкс» к выезду.

Спустился во внутренний двор, где на специальной площадке, под навесом, его уже ждал бронированный «Люкс». Это была машина особой конструкции — не та, что возила государя по ровным мощёным трактам, а совсем иная, приспособленная для бездорожья, распутицы и тех неожиданных ситуаций, которые были неотъемлемой частью работы главы тайной службы. Жилой отсек, смонтированный на платформе «Тягача», был обшит стальными листами в два сантиметра толщиной — не просто для солидности, а для реальной защиты. Такую броню не пробить было даже из пушки прямой наводкой, не говоря уже об арбалетных болтах или пулях малого калибра. Колёса — широкие, с массивными грунтозацепами — были подвешены на усиленных рессорах, способных выдержать и каменистую осыпь, и весеннюю распутицу.

Внутри, за тяжёлой дверью с засовами, царил совсем иной мир. Несколько вполне комфортных комнат и санузел. Салон был обшит тёмным деревом с инкрустацией из перламутра, пол устилал мягкий ковёр, приглушавший звуки. Вдоль стен тянулись книжные полки с тщательно подобранными томами — Лука, в отличие от многих, любил читать в дороге. У окна стоял компактный стол с письменным прибором и электрической лампой под зелёным абажуром. В углу, в специальном шкафчике, хранился запас провизии и воды на случай долгого пути. У задней стены, полускрытая портьерой, виднелась узкая, но удобная койка — Лука часто ночевал прямо в машине, когда дела не позволяли возвращаться в Светлоград.

Он уже взялся за поручень, собираясь подняться в салон, когда услышал за спиной быстрые шаги. Обернулся. По двору, чуть запыхавшись, шла Мариам. Она была в том же строгом сером платье, в котором сидела на совещании, но поверх набросила лёгкий дорожный плащ. Её лицо, обычно спокойное и уверенное, сегодня было бледнее обычного, а в глазах читалась решимость, смешанная с чем-то ещё — может быть, с тревогой.

— Лука подождите пожалуйста, — произнесла она, останавливаясь в нескольких шагах, — можно я поеду с вами?

Мужчина удивился столь странной просьбе, но не подал виду. Мариам была не из тех, кто принимает спонтанные решения. Если она пожелала ехать — значит, у неё были на то причины. И он, кажется, догадывался, какие именно.

— Вы отдаёте себе отчёт, герцогиня, — произнёс он ровным голосом, — что дорога займёт большую часть дня? Что в этом поместье вам, возможно, будет... некомфортно? Вы провели там несколько недель в качестве пленницы.

— Я помню, — сухо ответила она. —Я все помню, Лука Игнатьевич— Она сделала паузу и, глубоко вздохнув, добавила: — Но я должна его увидеть, понимаете!? Я должна его увидеть, чтобы отпустить. Отпустить ту боль что гложет меня вот уже который месяц. Отпустить ненависть что бы я могла жить дальше.

Лука чуть склонил голову, размышляя. Потом молча отступил в сторону, освобождая ей проход.

— В машине есть чай. И плед. Дорога долгая.

Мариам кивнула и, подобрав юбку, поднялась в салон.

-Спасибо вам Лука Игнатьевич –

Мужчина от своего отчества смутился. На его лице возникла еле заметная морщинка на лбу.

-Мариам, но прежде чем вы войдете, давайте я вам напомню нашу с вами договоренность-

-Договоренность? Женщина действительно не понимала про что речь. Поэтому на ее лице явно проступили признаки бурной мыслительной деятельности. Лука не стал мучать будущую попутчицу и тотчас напомнил ей

-Мы с вами договаривались что будем общаться без всяких фамильярностей. Помните. Для вас я просто Лука, хорошо?

-Ах это Мариам с облегчением вздохнула, а то уже вся извелась в недоумении. Ведь она с ним даже не разу не оставалась на едине, в том смысле что бы между ними были какие-то секреты.

-Договорились Лука – с этими словами герцогиня подала свою руку для того что бы тот помог ей забраться на ступеньку платформы.

Они покинули Светлоград через восточные ворота, когда солнце уже поднялось над горизонтом и заливало мостовые щедрым, почти осязаемым светом. Город просыпался, но Лука не смотрел по сторонам. Его внимание было сосредоточено на дороге — точнее, на том, что происходило в салоне.

Мариам сидела напротив, на мягком диване с кожаной обивкой, закутавшись в плед. Её руки, сложенные на коленях, чуть заметно подрагивали — она сжимала и разжимала пальцы, словно пыталась унять внутреннее напряжение. Лука заметил это, но промолчал. Он знал: если человеку нужно выговориться, он заговорит сам. А если не нужно — расспросы только всё испортят.

Некоторое время они ехали молча. За окнами проплывали поля и перелески, уже одетые в майскую зелень. Крестьяне, работавшие на пашнях, провожали «Люкс» взглядами — редкая машина на этих дорогах была в диковинку. Лука, сидя в кресле, просматривал какие-то бумаги. Мариам, напротив, молча смотрела в окно, но по её лицу было видно: мысли её далеко.

— Знаете, Лука, — нарушила она молчание, не поворачивая головы, — вы, наверное, единственный человек, с которым я могу ехать молча и не чувствовать неловкости. Это ценное качество.

— Я просто умею слушать тишину, — ответил он, не отрываясь от бумаг. — Это профессиональное.

— Нет, — она покачала головой. — Это не профессиональное. Это человеческое. Вы умеете быть рядом, не вторгаясь в личное. Это редкость, я вас уверяю.

Он поднял на неё глаза. Она по-прежнему смотрела в окно, и её профиль, очерченный утренним светом, казался почти скульптурным.

— Я не простила его, — тихо сказала она. — До сих пор воспоминания о тех днях гложут мою душу. Понимаете? Я думала, что, когда он будет повержен, когда его лишат всего, мне станет легче.

Лука ничего не ответил. Да и ни к чему это было в данный момент. Мариам необходимо было высказаться, а он был в этом плане идеальным кандидатом.

«Люкс» катился дальше. Дорога, сначала ровная и мощённая, постепенно становилась хуже — здесь, в отдалении от столицы, тракты ещё не успели привести в порядок после зимы. Машину слегка покачивало на ухабах, но мягкие рессоры гасили тряску. За окнами мелькали деревни — небольшие, но ухоженные, с остеклёнными окнами и электрическими столбами вдоль улиц. Влияние Светлограда распространялось всё дальше.

Около полудня они миновали Приозёрное. Лука, выглянув в окно, заметил новые причалы и несколько кораблей на озере — рыболовецкие баркасы, судя по оснастке. Жизнь здесь кипела. Мариам тоже посмотрела, но ничего не сказала.

— Скоро будем на месте, — произнёс он спустя несколько часов пути, сверившись с картой. — Осталось часа два, не больше.

Герцогиня была готова к этой встрече как никогда раньше, и чем ближе они были к бывшим землям Олега, тем решительнее она становилась.

Тем временем «Люкс» свернул с тракта на просёлочную дорогу, ведущую к поместью. Здесь уже не было ни асфальта, ни гравия — только укатанная земля. Машина шла уверенно, почти не снижая скорости. Лес, обступавший дорогу, постепенно расступался, и впереди показались ворота.

Они были открыты. Часовые, завидев бронированную машину, вытянулись по стойке «смирно». «Люкс» въехал на аллею, обсаженную старыми дубами. Впереди, среди зелени, угадывались очертания поместья — того самого, где Мариам провела несколько недель в заточении.

Транспорт остановился у крыльца. Лука первым выбрался наружу и, обернувшись, подал руку Мариам. Она приняла помощь, хотя обычно предпочитала обходиться без неё, и на мгновение задержалась, глядя на дом.

Уже через несколько мгновений они были внутри замка.

Князь сидел, выпрямив спину, положив руки на колени, в своем кабинете. За год заточения он отвык от посетителей, и теперь, когда дверь отворилась и на пороге показались двое — высокий, сухощавый Лука с неизменной кожаной папкой и Мариам в строгом сером платье, — он невольно вздрогнул. Поднялся. Поклонился — сдержанно, но с тем особым достоинством, которое не смогли вытравить из него ни плен, ни унижения.

— Герцогиня. Господин Лука. — Его голос звучал ровно, но в нём угадывалась скрытая дрожь. — Прошу, садитесь. Чему обязан такому неожиданному визиту?

Мариам опустилась в кресло напротив него — медленно, словно входя в холодную воду, — поставила ногу за ногу и сплела пальцы на колене так крепко, что побелели костяшки. Лука остался стоять за её плечом, прямой и молчаливый, как страж на посту. Он всегда предпочитал наблюдать за происходящим с высоты своего роста — не из гордости, а из профессиональной привычки: так лучше видно и собеседника, и дверь, и окно, и тень за портьерой. Выдержав короткую, но весомую паузу — из тех, что Лука умел держать лучше всех в Светлограде, — он раскрыл папку и извлёк из неё первый документ. Плотный лист бумаги хрустнул в тишине, и этот звук показался Олегу громче пушечного выстрела.

— Указ об амнистии, — произнёс Лука ровным, лишённым эмоций голосом, и каждое его слово падало в тишину, как камень в колодец. — Подписан лично государем Алексеем и государыней Элинор. Заверен печатью Каменной Палаты и Министерства юстиции. С этого момента вы, князь Олег, более не являетесь государственным преступником. Вам возвращается свобода передвижения, право владения имуществом и право на судебную защиту. Все ограничения, наложенные на вас после взятия замка, снимаются.

Олег медленно, словно во сне, принял бумагу. Его пальцы, когда он разворачивал её, дрожали — не просто дрожали, а тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью, и край листа подрагивал, как крыло раненой птицы. Он смотрел на строчки — гербовая печать, витиеватая подпись государя, сургучная вмятина с оттиском меча и шестерни, — и не мог поверить своим глазам.

Да, люди Олафа предупредили его о подобной вероятности исхода его заточения. Да, он ждал чего-то в этом роде — ждал, надеялся, отгонял надежду, снова ждал. Но ждать, гадать, прикидывать шансы — это одно. А когда вот так, раз — и ещё минуту назад он планировал, чем займётся сегодня: в тысячный раз обойдёт сад, покормит рыб в пруду, почитает книгу, ляжет спать. А сейчас он может позвать кучера, сесть в карету и ехать. Нет — бежать. Куда глаза глядят. Хоть на край света.

Неожиданно для самого себя он осел в кресле, и из его груди вырвался звук — низкий, гортанный, похожий на стон раненого зверя. Глаза заволокло влагой, и он, князь Олег, бывший властитель судеб, человек, который когда-то смотрел на чужие слёзы с холодным презрением, громко, навзрыд, по-детски зарыдал. То ли от счастья, то ли от осознания того, как легко его сломать. Как легко — простым росчерком пера, одним движением руки — человека согнуть в тугой узел, в котором тот не способен и шагу сделать без оглядки, без опаски за свою жизнь. А затем с такой же лёгкостью разогнуть. Его пружина, которая внутри души была натянута до предела все эти долгие месяцы — незаметно для него самого, все его эмоции, вся боль, весь страх, всё унижение, вся надежда на лучшее выплеснулись в один миг. Он рыдал, не стесняясь, не сдерживаясь, закрыв лицо ладонями, и плечи его вздрагивали так, словно он всё ещё стоял под ледяным дождём, который шёл в день его поражения.

Его слёзы были искренними. Да, он вершил судьбы. И подобно Алексею, был жесток и милостив — когда-то. Но никогда не думал, что расклеится вот так, просто и незатейливо. Что окажется не каменным истуканом, а живым человеком, у которого есть сердце — и это сердце может болеть.

Гости смотрели на него с пониманием и терпением. Лука стоял неподвижно, и только его пальцы, сжимавшие край папки, чуть заметно побелели — единственный признак того, что даже его обычно бесстрастная натура затронута этим зрелищем. А Мариам... Мариам смотрела на Олега, и в её глазах, широко раскрытых, застывших, стояли слёзы. Она словно вместе с ним переживала его состояние — не как бывшая пленница, смотрящая на своего мучителя, а как человек, который сам прошёл через бездну отчаяния и узнал в чужом лице отражение собственной боли. Её губы дрогнули, и она, не отдавая себе отчёта, чуть подалась вперёд, протянув руку — но замерла на полпути, так и не коснувшись его плеча.

Олег, всё ещё всхлипывая, достал платок, вытер глаза, высморкался. Затем, собрав волю в кулак — ту самую волю, которая когда-то сделала его князем, — он поднял покрасневшие, опухшие глаза на Мариам и еле слышно произнёс:

— Я... — он запнулся, подбирая слова, но слова не шли. — Я не ожидал...

— Это ещё не всё, — Лука извлёк из папки второй документ, и его голос прозвучал уже мягче, чем раньше. — Государь также распорядился выделить вам компенсацию. Сто тысяч золотых монет Светлоградской чеканки. Сумма скромная, но достаточная, чтобы начать новую жизнь.

— Сто тысяч золотых? — Олег поднял на него недоверчивый, всё ещё влажный взгляд. — Мне? После всего, что я сделал?

— Государь считает, что милосердие — не слабость, а сила, — спокойно ответил Лука. — Кроме того, вам возвращается часть ваших бывших земель. Несколько поселений, которые за прошедший год были перестроены по нашим стандартам. Со школой, лечебницей, водопроводом и электричеством. Вам не придётся начинать с нуля. Вы получите уже готовое хозяйство.

Олег опустил голову. Его плечи, всегда расправленные, сейчас поникли так, словно на них легла непомерная тяжесть — но теперь эта тяжесть была не грузом вины, а грузом благодарности, который оказался ничуть не легче. Мариам, наблюдавшая за ним, заметила, как по его щеке скатилась ещё одна слеза — медленная, одинокая. Он смахнул её быстрым, почти незаметным движением, но от неё не укрылось. И от Луки тоже.

— Я не заслужил, — прошептал он. — Ни свободы, ни этой щедрости. После того, что я сделал... с вами, герцогиня... со всеми...

— Вы правы, — тихо, но твёрдо произнесла Мариам, и её голос, обычно ровный и сдержанный, сейчас дрожал на краях, как натянутая струна. — Не заслужили. Но и в данных обстоятельствах, ваша смерть была бы слишком неоправданной жестокостью. И если вы примете этот дар и используете его во благо, а не во вред, — тогда, возможно, когда-нибудь вы действительно заслужите прощение.

Олег поднял на неё глаза. В них ещё стояли слёзы.

— Клянусь, — произнёс он охрипшим, сорванным голосом. — Клянусь, я не предам вашего доверия. Никогда.

— Этого мало, — Лука положил на стол третий документ, и его голос снова стал сухим и деловым. — Клятвы — это слова. А нам нужны гарантии.

Олег взглянул на бумагу. Это был «Акт о присяге и отказе от претензий» — длинный и подробный, составленный лучшими юристами Светлой Руси, с параграфами и подпунктами, с гербовыми печатями и водяными знаками.

— Читайте, — произнёс Лука. — И подписывайте.

Олег взял документ и принялся читать — медленно, вдумчиво, словно взвешивая каждое слово.

Параграф первый: он, князь Олег, отказывается от любых претензий на земли, титулы и владения, утраченные в результате войны. Параграф второй: он признаёт законной власть государя Алексея и государыни Элинор над всеми землями федерации. Параграф третий: он обязуется не участвовать в заговорах, не поддерживать врагов государства и немедленно сообщать властям о любых ставших ему известными попытках мятежа. Параграф четвёртый: в случае нарушения любого из этих условий он подлежит немедленному аресту и суду, а все дарованные ему привилегии аннулируются.

— Здесь также пункт о поручителях, — заметил Олег, дочитав до конца.

— Да, — кивнул Лука. — По старой традиции, которая всё ещё имеет силу в наших землях, освобождённый узник должен представить поручителей — людей, которые ручаются за него своей честью и имуществом. В случае вашего предательства они понесут ответственность наравне с вами.

Олег горько усмехнулся — впервые за всё время, — и эта усмешка, кривая и невесёлая, была полна самоиронии:

— И кто же поручится за меня? У меня не осталось ни друзей, ни союзников. Никого.

— Я, — неожиданно произнесла Мариам.

Тишина, наступившая после этого слова, была такой глубокой, что слышно стало, как за окном, в саду, ветер шелестит листвой старого дуба. Олег вздрогнул и уставился на неё, не веря своим ушам. Лука, впрочем, тоже — его бровь, обычно неподвижная, чуть заметно приподнялась.

— Вы? — переспросил князь, и в его голосе смешались изумление, недоверие и что-то ещё — может быть, зародыш надежды. — После всего, что я вам сделал?

— Именно поэтому, — спокойно ответила она, и теперь её голос звучал ровно, без дрожи. — Если я, ваша бывшая пленница, готова поручиться за вас, это будет значить больше, чем поручительство любого другого человека. Это докажет вам самим, что вы прощены. И возможно это остановит вас от необдуманных действий в будущем.

— Я не подведу вас герцогиня, — твёрдо произнёс он.

Лука, выдержав паузу, извлёк из папки ещё один лист — «Соглашение о надзоре».

— И последнее. В течение года вы будете находиться под гласным надзором Министерства порядка. Раз в месяц вы обязаны отмечаться в ближайшем мобильном посту. Все ваши письма будут проверяться, все гости — регистрироваться. Это временная мера. Если в течении года вы не совершите ничего предосудительного, надзор будет снят.

— И с этим я соглашусь, — кивнул Олег.

Он взял перо, обмакнул его в чернила и, прежде чем поставить подпись, повернулся к женщине.

— Я хочу, чтобы вы знали: я не просто подписываю бумагу. Я Олег Всеволодович Волконский, даю свое слово князя. О том что не запятнаю свою честь и не нарушу его и подписанные мною бумаги

— Я знаю, — тихо ответила она.

Перо скрипнуло по бумаге. Олег поставил очередную подпись на бумаге и заверил ее гербовой печатью.

После этого поставили свои подписи поручители — Мариам и сам Лука, выступавший как представитель государства.

— Теперь, — произнёс Лука, запечатывая документы в папку, — осталась формальность. Клятва.

Он кивнул одному из своих людей, стоявшему у двери. Тот вышел и через минуту вернулся, неся небольшой, но тяжёлый предмет — старую книгу в кожаном переплёте с выцветшим золотым тиснением. Это было Священное Писание — одно из самых первых нововведений Светлой Руси. Слово Божье, которое было превыше человеческого.

— Вы верите в нашего Бога Иисуса Христа, князь? — спросил Лука.

— Теперь — да, — ответил Олег. — За это время ко мне приезжал батюшка и окрестил меня во имя Иисуса Христа, Отца, и Святого духа.

— Что же похвально, возможно это лучшее что вы могли сделать за это время. Тогда повторяйте за мной.

Князь положил руку на книгу. Лука начал читать — медленно, чётко, фразу за фразой:

— Я, князь Олег, сын Всеволода, перед лицом Бога и людей клянусь...

Олег повторял, и его голос, сначала неуверенный, постепенно креп, наполнялся силой.

Когда клятва была принесена и книга убрана, Лука произнёс:

— Вот и всё. Теперь вы свободны. Полностью. Окончательно.

Олег поднялся. Он стоял, глядя то на Луку, то на Мариам, и в его глазах читалась растерянность. Он провёл в этой клетке больше года. Он смирился с тем, что умрёт здесь. А теперь — свобода. Неожиданная, ошеломляющая, почти пугающая.

— Что мне теперь делать? — спросил он, и в этом вопросе было столько беспомощности, что Мариам невольно смягчилась.

— Живите, — ответила она. — Просто живите.

Олег молча кивнул. Потом, неожиданно для всех, опустился на одно колено перед Мариам. Лука, стоявший у двери, не шелохнулся.

— Я знаю, что недостоин, — произнёс Олег. — Но я хочу, чтобы вы знали: я буду помнить этот день до конца своей жизни. И я сделаю всё, чтобы оправдать ваше доверие. Ваше — и государя.

Глава 17

— Встаньте, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Князья не должны стоять на коленях.

Он поднялся. В кабинете повисла. Лука, деликатно кашлянув, напомнив этим женщине, что им пора возвращаться в Светлоград. И они попрощавшись с Волконским направились к выходу. Мариам задержалась на пороге, обернулась и посмотрела на Олега. Тот стоял посреди комнаты, прижимая к груди папку с документами.

— Прощайте, князь, — произнесла она. — Живите с миром.

— И вы, герцогиня, — ответил он. — Да хранит вас Бог.

Дверь за спиной закрылась с тихим, но отчётливым стуком, и Мариам на мгновение замерла на крыльце. Ей нужно было перевести дух. Не от усталости — от того, что только что произошло в этом доме. Она простила Олега. Не на словах, не ради протокола, а по-настоящему, где-то глубоко внутри себя, где до сих пор жила заноза, отравлявшая её долгие месяцы. И теперь это ощущение исчезло. Оставив после себя лишь, почти невесомую пустоту и странное, давно забытое чувство — чувство легкости и свободы.

Рядом стоял Лука. Просто стоял, прямой и молчаливый, как всегда. Его присутствие было необычным — в нём не было ни напряжённости, ни холода. Только спокойная, уверенная надёжность, которая вдруг показалась Мариам удивительно... уместной.

— Вы в порядке? — спросил он, когда молчание затянулось. Его голос прозвучал мягче обычного. Или ей это только показалось.

— Да, — она повернулась к нему и чуть улыбнулась. — В полном. Даже не ожидала, что будет так... легко.

— Прощение даёт облегчение, — произнёс он.

— Особенно если это происходит по отношению к тому, кого долго ненавидел.

Она повернулась к нему, вглядываясь в его лицо.

— Вы говорите так, будто сами через это прошли, — заметила она.

— Довилось, — коротко ответил он и, не давая возможности развить тему, шагнул к транспорту.

— Нам пора. Дорога долгая. Позвольте вашу руку.

Она оперлась на его ладонь, поднимаясь в салон, и на мгновение задержала свою руку в его. Ладонь у него была сухой и тёплой, а пальцы — неожиданно осторожными, словно он боялся сжать слишком сильно. Это прикосновение было мимолётным, почти случайным, но Мариам вдруг заметила в себе какие-то изменения.

В салоне было тепло и тихо. Мягкий свет лампы под зелёным абажуром заливал стол, на котором стояли две чашки с чаем. А в центре стола красовались вазочки с различными фруктами и сладостями — восточный рахат-лукум, засахаренные орехи, курага, тонко нарезанные дольки сушёных яблок. Лука, как всегда предусмотрительный, позаботился об этом заранее.

Женщина сняла плащ, бросила его на спинку дивана и села, подобрав ноги. Лука опустился напротив, прямой, как струна. Несколько минут они молчали, и в этом молчании было что-то уютное, почти домашнее. Мариам заметила, что он не сводит с неё взгляда — не оценивающего, не изучающего, а какого-то... другого. Тёплого.

— Знаете, Лука, — произнесла она, глядя в окно, за которым проплывали майские поля, — я вам благодарна. За то, что взяли меня с собой. Я должна была пройти через это. Иначе, наверное, не смогла бы жить дальше.

— Вы себя недооцениваете, герцогиня, — спокойно ответил он. — Вы сильная. Но я рад, что у вас получилось.

Она перевела на него взгляд. Он сидел, глядя куда-то в угол, и его профиль, очерченный светом лампы, казался высеченным из камня. Твёрдый подбородок, прямая линия носа, тонкие губы. Мариам поймала себя на том, что рассматривает его с каким-то новым, неожиданным интересом. Раньше она видела в нём только соратника, коллегу, главу тайной службы. А теперь... теперь она видела мужчину.

— Вы всегда всё знаете наперёд? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Что кому нужно, что кто чувствует...

— Это моя работа, — коротко ответил он, но потом, чуть помедлив, добавил: — Но не только. Есть вещи, которые я понимаю не потому, что я глава разведки. А потому, что я человек.

Мариам на мгновение замерла. Ей вдруг захотелось спросить: «А что вы думаете обо мне?» — но она сдержалась. Вместо этого она взяла чашку, отпила глоток и, глядя в окно, тихо произнесла:

— Знаете, я никогда не думала, что буду сидеть в одной машине с главой тайной службы и чувствовать себя... маленькой девочкой. Это странно.

— Такое иногда случается с людьми, — он наконец повернулся к ней.

— Наверное, это потому что для всех вы — олицетворение страха и трепета, — честно ответила она. — А я вас знаю достаточно, чтобы не бояться. А здесь... теперь... теперь вы просто мужчина. Красивый, статный и для многих женщин такой далёкий и недоступный. И это... довольно странно.

Он долго молчал, глядя на неё. Потом чуть склонил голову и произнёс:

— Если вы желаете, я могу позволить себе стать для вас кем-то большим, чем для кого-либо другого. Если вы этого хотите.

Она улыбнулась. Слова повисли в воздухе, невысказанные, но услышанные. И весь оставшийся путь до Светлограда они провели в молчании, которое говорило больше любых слов.

Вернувшись в столицу, они разошлись по своим делам — накопилось слишком много работы, чтобы позволить себе даже короткий отдых. Мариам с головой погрузилась в подготовку воздушного флота: чертежи новых «Альбатросов», испытания бомб замедленного действия, расписания полётов, доклады пилотов.

Однажды вечером, когда за окнами шумел майский дождь, она задержалась в своём кабинете допоздна. Отчёты, которые нужно было просмотреть, лежали на столе высокой стопой. Она читала их, делала пометки на.

Когда в дверь постучали, сердце её пропустило удар.

— Войдите.

Дверь отворилась. Лука стоял на пороге с двумя чашками чая.

— Я так и думал, что вы опять работаете допоздна, — произнёс он, проходя к столу. — Я взял на себя смелость.

— Благодарю, — она приняла чашку и, сделав глоток, невольно улыбнулась. — С мятой и мёдом. Откуда вы знаете?

— Я уже говорил: я много чего знаю, — он сел на соседний стул и тоже отпил из своей чашки. — Как проходят испытания?

Она начала рассказывать, и по мере того как говорила, напряжение, копившееся весь день, постепенно отступало. Лука слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал. И от этого молчаливого участия на душе становилось легче.

Когда она закончила, он произнёс:

— Вы справляетесь. Лучше многих.

— Спасибо, — она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Он ничего не ответил. Только посмотрел на неё долгим взглядом. Потом поднялся.

— Уже поздно. Вам нужно отдыхать. Я провожу вас до дома.

— Не стоит, тут недалеко...

— Я провожу, — повторил он тоном, не терпящим возражений, и она, сама себе удивляясь, кивнула.

Они вышли в коридор, спустились по лестнице и, миновав пост охраны, оказались на улице. Дождь почти стих, только редкие капли падали с крыш на мостовую. В свете фонарей блестела мокрая брусчатка.

Они шли молча, и Мариам вдруг поймала себя на том, что ей хочется взять его под руку. Просто положить ладонь на его локоть, почувствовать тепло сквозь ткань мундира. Она сдержалась. Но мысль эта засела где-то глубоко.

У ворот её особняка Лука остановился.

— Спокойной ночи, герцогиня.

— Спокойной ночи, Лука, — ответила она и, не удержавшись, добавила: — Спасибо за чай. И за... компанию.

Он чуть склонил голову и растворился в темноте. А она ещё долго стояла у крыльца, глядя на затихающий дождь.

Ночью, лёжа в постели, она вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и прокручивала в голове их сегодняшний разговор. Потом — все их разговоры за последние дни. Как он смотрел на неё сегодня, когда она рассказывала о новом «Альбатросе». Не как на министра, не как на подчинённую. Как на женщину.

«Что со мной происходит?» — подумала она, переворачиваясь на бок. Она — герцогиня. Ей за сорок. Она давно забыла, что такое женское счастье. А теперь лежит и, как девчонка, думает о мужчине. О человеке, которого ещё недавно считала просто соратником.

Но разве это плохо? Разве она не заслужила немного тепла? После всего, что она пережила — предательство, плен, унижение. После всех этих лет одиночества.

Она закрыла глаза и вскоре провалилась в сон. Ей приснился сад, залитый солнцем, и Лука, стоящий под яблоней. Он улыбался — ей странно было видеть этого мужчину с улыбкой на лице. И она шла к нему, и это было самое естественное и желанное движение в этом мире.

Утром, собираясь в Каменную Палату, она поймала себя на том, что выбирает платье тщательнее обычного. Не то чтобы она хотела произвести впечатление...

— Гаспар, — позвала она, и верный паж возник на пороге мгновенно, — как думаешь, это платье не слишком строгое?

— Ваша светлость, — Гаспар, который знал её много лет и умел читать настроение без слов, позволил себе лёгкую улыбку, — вы прекрасны в любом платье. Но сегодня, осмелюсь заметить, вы особенно... сияете. Должно быть, хорошо спали.

— Спасибо, — она чуть смутилась и отвернулась к зеркалу, поправляя причёску. — Просто... день обещает быть хорошим.

— Несомненно, ваша светлость. Несомненно.

День рождения Марка выпал на конец мая — на ту пору, когда весна уже окончательно вступала в свои права, а лето ещё не началось, но уже дышало в затылок тёплыми вечерами и душными ночами. Министр обороны не любил пышных праздников, но Златомир, который дружил с ним ещё с первых дней Светлограда, настоял хотя бы на небольшом ужине в узком кругу. «Никаких речей, никаких протоколов, — заявил он. — Просто посидим, выпьем, поздравим». Марк, поворчав для виду, согласился.

Гости собрались в его доме — том самом, что стоял через два дома от Артёма, в Государевом квартале. Дом был просторным, но без излишеств: никаких гобеленов, никакой позолоты. Только дубовая мебель, пара старых мечей на стене да карта Светлой Руси, занимавшая всю дальнюю стену. Марк, как всегда, был в сером мундире и, кажется, единственный из всех не понимал, зачем вообще этот ужин нужен.

— Я же говорил: не люблю всё это, — буркнул он, когда гости начали прибывать.

— Потерпи, — усмехнулся Златомир, стоявший рядом. — Хоть раз в году можно.

К семи вечера дом наполнился людьми. Пришёл Мирослав с женой Дарьей и сыновьями — Ратмиром и Богданом. Мальчики, уже изрядно подросшие, вели себя чинно, но то и дело бросали любопытные взгляды на старые мечи. Пришёл Артём с Кирой и маленьким Мстиславом, который, едва переступив порог, тут же устремился к детям Мирослава и затеял с ними какую-то игру. Пришёл генерал Корнелиус — сухощавый, прямой, с неизменной шпагой, которую теперь носил лишь как символ. Пришёл и воевода Добрыня, который привёз в подарок бочонок отменного мёда из своих угодий. Пришли Тихон с женой, пришёл Елисей из Приозёрного, пришёл даже Твердислав, специально приехавший ради такого случая из Северного форпоста.

Мариам прибыла чуть позже остальных. Она была в тёмно-зелёном платье с серебряной вышивкой по вороту и рукавам — строгом, но невероятно элегантном. Волосы, обычно убранные в простую причёску, сегодня были распущены и падали на плечи мягкими волнами. В руках она держала небольшой свёрток, перевязанный лентой. Но мысли её были далеко от подарка.

Она искала глазами Луку.

Это стало привычкой. Она ловила себя на том, что в любой компании, в любом зале первым делом ищет его. Его высокую фигуру, его прямую осанку, его неизменный серый мундир. И сегодня, войдя в гостиную, она сразу заметила, что его нет. Сердце кольнуло разочарование, но она тут же подавила его. Глупости. Он придёт. Он всегда приходит.

— Герцогиня! — Златомир, сияя, подошёл к ней. — Вы, как всегда, очаровательны! Позвольте предложить вам вина. У Марка, правда, только красное, но зато какое...

Она приняла бокал, рассеянно поблагодарила и продолжила оглядывать зал. Кира, заметив её взгляд, подошла и, улыбнувшись, спросила:

— Вы кого-то ждёте, герцогиня?

— Нет, что вы, — Мариам чуть смутилась. — Просто... осматриваюсь. Давно не была в гостях.

— Понимаю, — Кира кивнула, и в её глазах промелькнуло что-то понимающее. — Я тоже иногда чувствую себя неуютно на больших собраниях. Но здесь все свои. Расслабьтесь.

— Спасибо, — Мариам улыбнулась и, взяв Киру под руку, прошла с ней к камину.

Они говорили о пустяках: о детях, о погоде, о том, что в этом году яблони цветут особенно пышно. Мариам слушала, кивала, но все же мыслями была совершенно в другом месте.

И наконец произошло то чего она ожидала.

Лука появился бесшумно, как всегда. Он коротко поздоровался с Марком, пожал руку Златомиру, кивнул Корнелиусу — и занял своё обычное место в углу, откуда ему было удобно наблюдать за всеми. Мариам не видела, как он вошёл, но почувствовала его присутствие. Что-то изменилось в воздухе, словно температура в комнате поднялась на градус.

Она обернулась. Их глаза встретились. Он чуть склонил голову — жест, который она уже научилась распознавать. В нём было и приветствие, и что-то ещё, скрытое от посторонних. Она улыбнулась. Он ответил тем же.

И этого было достаточно, чтобы её сердце забилось чаще.

— Я подойду к Луке, — сказала она Кире. — Давно его не видела.

— Конечно, — Кира улыбнулась и, кажется, всё поняла.

Мариам пересекла гостиную, чувствуя на себе его взгляд. Он не отводил глаз, и это было непривычно. Мужчина при всех никогда не смотрел на нее так открыто. Что-то явно изменилось. Что-то между ними неумолимо сближало их сердца.

— Лука, — произнесла она, останавливаясь в нескольких шагах.

— Герцогиня, — он чуть поклонился. — Вы сегодня... — он запнулся, и это было так неожиданно, что она замерла, — прекрасно выглядите.

— Благодарю, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Вы тоже... в своём репертуаре.

Он чуть усмехнулся и протянул ей бокал с вином.

— Я взял на себя смелость.

— Вы всегда ее на себя берёте, — она приняла бокал, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Очередная искра пробежала между ними, настолько незаметная, что это ускользнуло от всех присутствующих.

Они стояли у стены, вполголоса обсуждая последние новости

— Герцогиня, — вдруг произнёс Лука, понизив голос, — вы не хотите выйти на террасу? Здесь становится душно.

— Да, — она кивнула, не раздумывая. — Пожалуй, вы правы.

Они вышли на террасу через боковую дверь, оставив шум и смех за спиной. Вечер был тёплым и тихим. В небе зажигались первые звёзды, где-то в кустах стрекотали сверчки. С террасы открывался вид на город, залитый мягким светом фонарей.

Мариам подошла к перилам и оперлась на них, глядя вдаль. Лука встал рядом. Несколько минут они молчали.

— Знаете, — произнесла она наконец, — я давно не чувствовала себя так... спокойно. Все эти дни — бесконечные доклады и совещания. А здесь, рядом с вами… Я хочу что бы это никогда не кончалось

— Я тоже... — он запнулся, и она повернулась к нему. — Я тоже ценю эти моменты. И мне хочется всегда быть рядом с вами.

Он посмотрел на неё и, поколебавшись, протянул руку. Она, не думая, вложила свою ладонь в его. Пальцы сомкнулись — осторожно, почти невесомо.

— Мариам, — произнёс он, и это было первое за сегодняшний вечер «Мариам», а не «герцогиня», которое она услышала от него, — я много думал. О нас. О том, что изменилось за эти недели. И я... я не знаю, что будет дальше. Но я уверен в том что хочу это продолжать. Если вы мне позволите.

Она смотрела на их переплетённые пальцы и чувствовала, как сердце колотится где-то у горла. Все слова, которые она готовила, все рациональные доводы, которые она выстраивала, — всё растворилось в этом простом прикосновении.

Он поднёс её руку к губам, но не поцеловал сразу, а замер, склонив голову, словно прислушиваясь к биению её сердца, которое, казалось, отдавалось даже в кончиках пальцев. Она видела его склонённый затылок, седину, пробившуюся на висках, и вдруг остро, до боли в груди, осознала: этот человек, которого боялись все, кто хоть раз слышал его имя, сейчас стоит перед ней — уязвимый, открытый, ждущий её ответа. Тот, который никогда никого не ждал.

— Лука, — прошептала она, и его имя, произнесённое с такой интонацией в голосе, полном нежности.

Наконец то мужчина прикоснулся своими губами к ее ладони — не мимолётно а незабываемо долго, задержав губы на её коже. И в этом поцелуе было столько невысказанного, столько накопившегося за месяцы их знакомства, что у Мариам перехватило дыхание. Женщина почувствовала, как дрожат его пальцы, и от этого на ее глазах навернулись слёзы.

— Я боялась, — призналась она, и голос её сорвался. — Боялась, что всё это мне кажется. Что я придумываю то, чего нет. Что вы просто... вежливы. Или что я для вас — лишь соратница, коллега, часть работы. Я так привыкла быть сильной, Лука. Так привыкла, что никто не видит во мне женщину. А вы... вы разожгли во мне то... Я уже давно не испытывала подобного и благодарна вам за это.

— Не стоит меня благодарить Мариам. Если бы вы знали как часто я хотел вас назвать своей…милой… любимой… простите меня за мою дерзость — тихо проговорил он, не выпуская её руки.

— Я давно в вас влюблен Мариам. Ещё тогда, в тот день, когда вы впервые вошли в мой кабинет с отчётом о первом «Стриже». Вы говорили о скорости и дальности, а я думал: «Вот женщина, которая не боится ничего». Но в то же время я впервые за много лет — испугался.

— Чего? — прошептала она.

— Что вы никогда не посмотрите на меня так, как я смотрел на вас. Что я для вас — лишь инструмент для сближения с государем.

Что все мои... чувства, — он произнёс это слово с трудом, словно оно обжигало ему губы, — для вас останутся недостойными внимания. Кто я такой… А вы…

Она покачала головой. Слёзы текли по её щекам, и она не пыталась их удержать.

— Глупый вы человек, Лука. Самый умный из всех, кого я знаю, и в то же время такой глупый. Оказывается все это время мы…могли быть счастливы.

Он отпустил её руку и, помедлив мгновение, коснулся её лица. Провёл пальцами по щеке, стирая слезу. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, словно он прикасался к хрупкому цветку. И в этом жесте было столько нежности, что Мариам, не выдержав, подалась вперёд и уткнулась лицом в его плечо. Он обнял её — неумело, слишком бережно, но она чувствовала, как бьётся его сердце. Быстро-быстро, совсем не так, как у человека, который никогда не волнуется.

— Я не знаю, что будет дальше, — произнёс он, гладя её по волосам. —Но сегодня... сегодня я хочу, чтобы вы знали: вы для меня — не работа. Не соратница. Не коллега. Вы — единственная женщина, ради которой я прихожу в этот кабинет. Ради которой я задерживаюсь допоздна. Ради которой я... живу.

— Милый мой, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза, — я больше не хочу быть одна. Я так устала быть сильной. Я хочу что бы ты был всегда со мной рядом.

— Пока бьется мое сердце — просто сказал он. — Я буду с вами столько, сколько вы мне этого позволите.

— Тогда позвольте и мне быть рядом с вами, — ответила она, и её губы растянулись в улыбке — первой за этот вечер настоящей, без тени тревоги. —Заботиться о вас, как вы заботитесь обо мне. Разве это не то, из чего состоит... счастье?

— Счастье, — повторил он, и это слово прозвучало в его устах непривычно, но от этого ещё более ценно. — Кажется, я начинаю понимать, что это такое.

Он наклонился и легко, почти невесомо, поцеловал её в лоб. Потом в висок. Затем замер, глядя в её глаза, словно спрашивая разрешения. И она ответила — не словами, а движением, подавшись навстречу. Их губы встретились, и это был первый поцелуй. Поцелуй узнавания двух душ, которые долго блуждали в темноте и наконец-то нашли свет.

Когда они отстранились, оба тяжело дышали. Где-то в доме, за их спинами, играла музыка и слышался смех гостей. А здесь, на террасе, под звёздным небом, двое людей, прошедших через многое, стояли обнявшись и не хотели отпускать друг друга.

Глава 18

Королевство Эльдара. Западная провинция. Поместье герцога Адальберта. Середина мая.

Герцог Адальберт фон Рауш стоял у окна своего кабинета и смотрел, как солнце, опускающееся за холмы, окрашивает небо в багряно-золотые тона. Где-то вдалеке, за этими холмами, лежала его родина — Карзанитская империя, ныне ставшая наместничеством Светлой Руси. Он не видел её уже больше года. Не надеялся увидеть снова. Но сегодня, этим майским вечером, в его груди ворочалось странное, давно забытое чувство — то ли надежда, то ли её призрак.

Герцог Адальберт был одним из немногих, кому хватило ума бежать ещё до того, как безумный король Кассиан начал свои кровавые чистки. Он покинул Веринград тайно, под покровом ночи, прихватив с собой жену, дочь, несколько преданных слуг и главное — золото. Много золота. Почти тридцать миллионов в слитках и монетах старой чеканки. Тогда ему казалось, что это богатство обеспечит ему безбедную жизнь где угодно, хоть на краю света. Он ошибся. Эльдар, старый и мудрый король, принял беглецов с распростёртыми объятиями, выделил им земли — небольшие, уединённые, — и наложил такие налоги, что золото таяло на глазах. Не грабил открыто — нет, это было бы слишком грубо. Просто «брал своё». И беглецы платили, потому что деваться им было некуда.

Поместье, которое король Эльдар выделил герцогу Адальберту фон Раушу в год его изгнания, носило громкое название «Западная Роза», но от прежнего великолепия здесь остались лишь заросли одичавшего шиповника да покосившаяся беседка в глубине сада. Дом, сложенный из серого камня, был добротным, но тесным — всего шесть комнат на первом этаже и три спальни на втором. Для простого барона, может, и хватило бы. Но для человека, который ещё год назад владел дворцом с бальным залом и картинной галереей, это жилище было чуланом.

Адальберт помнил свой дворец в Веринграде до мельчайших подробностей. Помнил анфиладу залов, где полы были выложены мраморной мозаикой, а стены украшены гобеленами, привезёнными ещё его прадедом из южных стран. Помнил библиотеку с высокими, до потолка, стеллажами, где пахло старой кожей и воском, и где он, ещё мальчишкой, прятался от уроков среди фолиантов. Помнил бальную залу, где его жена, юная и ослепительная, кружилась в танце на их первой встрече. Всё это исчезло. Осталось здесь, — он обвёл взглядом тесную гостиную, — в этих стенах, которые давили на него каждую минуту.

Он просыпался каждое утро с одним и тем же чувством — глухой, ноющей тоской, которая поселилась в груди с того самого дня, как он пересёк границу королевства Эльдара. Лежал в постели, глядя на потолочные балки — грубые, тёмные, без единого намёка на роспись, — и вспоминал. Вспоминал, как по утрам в его веринградском дворце слуги раздвигали тяжёлые портьеры, и комнату заливал солнечный свет. Как подавали завтрак на серебряных подносах — свежие булочки, фрукты, кофе, привезённый из далёких южных земель. Как в парке, под окнами, пели птицы, и ветер доносил запах цветущих яблонь.

Он встал, накинул халат и подошёл к окну. За мутноватым стеклом, которое горничная опять забыла протереть, виднелся запущенный сад и та самая беседка. Когда-то, возможно, здесь было красиво. Теперь — уныло. Впрочем, как и всё в этой проклятой дыре.

Дождь, начавшийся ещё ночью, моросил без остановки. Мелкий, нудный, он словно просачивался сквозь стены, пропитывая всё запахом сырости. Адальберт смотрел на серое небо и думал о том, что в Веринграде в это время года уже цвели сады.

— Доброе утро, дорогой, — раздался голос за спиной.

Он обернулся. В дверях спальни стояла его жена, герцогиня Элеонора. Она была в простом домашнем платье, без драгоценностей. Её волосы, когда-то уложенные в изысканную причёску, теперь были собраны в скромный пучок. Она постарела за этот год — не столько лицом, сколько душой. Исчезла былая лёгкость, исчезла та особая, надменная грация, с какой она входила в бальные залы.

— Доброе, — отозвался он и отвернулся к окну. — Как спалось?

— Как всегда, — она присела на край постели и поправила складку на одеяле. — Плохо. Опять снился Веринград.

— Мне тоже.

Они замолчали. Этот разговор повторялся каждое утро с небольшими вариациями, и оба знали его наизусть. За год они успели обсудить всё — и прошлое, и настоящее, и будущее, которого у них, по сути, не было. Оставалось только молчать, глядя на дождь.

За завтраком, который подали в малой столовой — яйца, хлеб, масло, — Адальберт просматривал счета. Их приносили каждую неделю, и каждая новая пачка была толще предыдущей. Налог на землю, налог на доход, налог на содержание дорог, военный сбор, ещё какой-то сбор — он уже путался в названиях. Цифры прыгали перед глазами. За прошлый месяц они отдали почти триста тысяч золотых — сумму, которую он платил в Веринграде за целый год. А здесь это был лишь очередной побор.

— Триста тысяч, — пробормотал он, откладывая бумагу. — Такие огромные средства за право жить в этом сарае. За право дышать воздухом этого проклятого королевства.

— Не надо, дорогой, — тихо сказала Элеонора, не поднимая глаз от тарелки. — Мы уже говорили об этом. У нас все равно нет выбора. Ты же сам прекрасно это знаешь.

— Знаю, — он сжал кулак, но тут же разжал. — От осознания этого становится только хуже.

Он отодвинул тарелку и поднялся. Сегодня, как и каждый день, его ждали хозяйственные заботы, счета, письма. Но прежде чем он успел уйти, в столовую вбежала Кларисса. Его дочь, юная девушка семнадцати лет, с золотистыми волосами и глазами цвета весеннего неба — единственное, что ещё радовало его в этой жизни.

У Адальберта сжималось сердце — от гордости и от боли одновременно. Гордости за то, что у него такая дочь. И боли от того, что он не может дать ей того, что она заслуживает.

— Отец! — она подбежала и, привстав на цыпочки, поцеловала его в щёку. — Доброе утро! Ты обещал сегодня погулять со мной в саду!

— Обещал, — он погладил её по голове и впервые за утро улыбнулся. Улыбка вышла кривой, но дочь, кажется, не заметила. — После обеда. А сейчас — завтракай. Мама уже ждёт.

Кларисса, засмеявшись, упорхнула к столу.

Герцог вёл подробные записи всех расходов — привычка, оставшаяся с тех времён, когда он управлял обширными владениями. Теперь эти владения были конфискованы, а его хозяйство умещалось в одной тощей книге, куда он записывал каждый потраченный медяк.

Иногда — редкие визиты соседей, таких же изгнанников, как и он. Отвлекали ненадолго от грустных мыслей о своем бытие.

Герцог был не единственным, кто бежал от безумного короля Кассиана. В той же западной провинции, в в нескольких часах езды от его поместья, жил князь Радомир — сухощавый, нервный человек с изборождённым морщинами лицом и вечно трясущимися руками. Ещё дальше, в бывшем охотничьем домике, ютилась вдовая княгиня Мирослава с тремя детьми. И где-то на отшибе, в старом замке, который местные обходили стороной, поселился граф Зденек — молодой повеса, промотавший половину своего состояния ещё до бегства, а теперь тихо спивавшийся в одиночестве.

Они иногда навещали друг друга, делились новостями, которые доходили с родины — обрывочными, противоречивыми, часто ложными. Говорили, что он заключил союз с Дмитрием, а потом — с самим наместником. Говорили много чего. Но всё это было так далеко, что казалось почти нереальным. Словно сказки, которые рассказывают детям на ночь.

Единственной реальностью были счета. И налоги. И бесконечный, выматывающий душу дождь за окном.

Особенно тяжело было смотреть на Клариссу. Семнадцать лет — возраст, когда любая девушка из знатной семьи уже помолвлена или, по крайней мере, имеет несколько достойных кандидатов в мужья. В Веринграде, до бегства, у Клариссы не было отбоя от поклонников. Сыновья герцогов, наследники княжеских родов, молодые офицеры императорской гвардии — все они искали её внимания, все мечтали о благосклонности прекрасной дочери герцога фон Рауша. Адальберт помнил, как на балах она кружилась в танце, раскрасневшаяся, счастливая, и как юноши, затаив дыхание, смотрели на неё, словно на неземное создание. Тогда он ещё мог выбирать. Тогда он ещё думал, что найдёт для неё самого достойного, самого благородного, самого...

Теперь всё было иначе.

Первый «жених» появился месяцев через шесть после их прибытия в Эльдар. Это был барон фон Трир — мелкий помещик с обширными долгами и усами, которые он то и дело подкручивал жирными пальцами. Он явился без приглашения, в сопровождении своего сына — прыщавого юнца лет двадцати, который за весь вечер не проронил и десятка слов, только пялился на Клариссу с видом голодного кота, уставившегося на сметану. Барон, расположившись в гостиной как у себя дома, долго разглагольствовал о достоинствах своего отпрыска, а затем, понизив голос, перешёл к делу: он, барон, готов оказать честь герцогской семье и взять Клариссу в жёны для своего сына. Разумеется, с соответствующим приданым.

Адальберт слушал, сжимая подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Приданое. Они говорили о приданом, словно его дочь была товаром на рынке. Он вежливо, но твёрдо отказал. Барон удалился, недовольно поджав губы, и у самых дверей бросил через плечо:

— Подумайте, герцог. Других предложений может и не быть.

Кларисса, которая слышала разговор через неплотно прикрытую дверь, расплакалась в своей комнате. Адальберт нашёл её там, сидящую на кровати, с красными от слёз глазами.

— Отец, неужели это всё, что меня ждёт? — спросила она, и её голос дрожал. — Какой-то прыщавый барончик, который хочет меня купить?

— Никогда, — твёрдо сказал он, опускаясь на колени перед ней и беря её руки в свои. — Никогда, слышишь? Я не допущу этого. Ты выйдешь замуж за достойного человека. За того, кого полюбишь. За того, кто будет тебя достоин.

Она поверила ему. Но он сам не верил своим словам. Потому что знал: достойных здесь не водилось. А те, что водились, смотрели на них как на чужаков.

Месяц спустя явился ещё один «жених» — на этот раз безродный выскочка, бывший ростовщик, купивший титул за деньги. Он был толст, лыс и имел репутацию человека, который бьёт слуг. Он говорил с Адальбертом снисходительно, словно делал одолжение, и намекал, что его состояние позволит «поправить дела уважаемого герцога». Адальберт не стал с ним разговаривать. Слугам было велено сказать, что герцог нездоров.

Потом был ещё один. И ещё. Каждый из них смотрел на Клариссу не как на невесту, а как на кошелёк. Каждый надеялся поправить своё положение за счёт её приданого. И каждый уходил ни с чем.

Элеонора, всегда такая спокойная и выдержанная, после очередного визита не выдержала. Она сидела у камина в гостиной, глядя на угасающие угли, и сжимала в руках носовой платок.

— За что же нам все это, Алик? — прошептала она, и в её голосе было столько горечи, что мужчина вздрогнул. — Я помню, как в Веринграде за нашей дочерью выстраивались очереди. Герцоги, князья, наследники древних родов — и все они считали за честь быть представленными ей. А теперь... теперь к нам шлют каких-то... каких-то...

— Нищих, — закончил за неё Адальберт. — К нам шлют нищих и проходимцев. Потому что думают, что мы в отчаянии. Что мы готовы схватиться за любую соломинку. Что мы продадим собственную дочь ради призрачной надежды легализовать свое положение.

— А мы в отчаянии? — она подняла на него глаза.

Он долго молчал, глядя на огонь. Потом медленно, словно преодолевая сопротивление, покачал головой.

— Нет. Пока нет. Пока у нас есть золото, пока у нас есть крыша над головой, пока мы вместе — мы не в отчаянии. Но если так пойдёт дальше... — он не закончил. Да и не нужно было. Она всё поняла.

Этот разговор стал поворотным. Адальберт, всегда старавшийся держать лицо, впервые за долгое время позволил себе признаться — хотя бы самому себе, — что ситуация хуже, чем он готов был признать. Золото таяло. Налоги росли. А перспектив не было никаких.

Он стал чаще встречаться с Радомиром, с Мирославой. Со Зденеком, который, вопреки ожиданиям, оказался не таким уж пропащим — просто запутавшимся молодым человеком, который искренне хотел вернуться на родину, но не знал как. Они собирались по вечерам, пили чай, обсуждали новости. И с каждым разом в их разговорах всё чаще звучало одно и то же слово: «возвращение». Возвращение на родину. Возвращение домой. В Веринград. Который теперь, как они слышали, уже перешел под руку нового наместника — барона фон Грайфенштайна, — а тот, в свою очередь, присягнул Алексею.

Сначала это были просто мечты. Беспочвенные, почти детские. Но потом, когда из Веринграда пришли первые вести об амнистии, мечты начали обретать форму. А дальше, больше. Пришло письмо, которое изменило всё.

Был вечер. Адальберт сидел в своём кабинете, разбирая очередные бумаги, когда в дверь постучали. Вошёл слуга — тот самый старик, что служил ещё его отцу, — и протянул запечатанный конверт.

— От князя Радомира, ваша светлость. Гонец только что прибыл.

Адальберт взял письмо. Печать была цела. Он сломал её и развернул лист. Текст был краток:

«Собираемся у меня завтра вечером. Есть важные вести».

Он перечитал письмо дважды. Потом поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на дождь. Завтра. У Радомира. Важные вести.

Дорога к поместью князя Радомира заняла чуть больше часа. Герцог выехал сразу после заката, когда последние отблески солнца погасли за холмами, а небо из багряного стало тёмно-синим, почти чёрным. Он намеренно не взял с собой ни слуг, ни охраны — только старого кучера, который служил ещё его отцу и умел держать язык за зубами. Карета, старая и расхлябанная, скрипела на ухабах, и этот скрип, монотонный и унылый, навевал мысли о том, как далеко он от своего прежнего мира.

За окном проплывали тёмные поля, перелески, редкие огоньки деревенских домов. Всё было чужим. Чужим и враждебным. Он думал о том, сколько ещё продлится эта жизнь — жизнь, в которой каждый день похож на предыдущий, а будущее окутано туманом неизвестности. Потом мысли его переключились на Радомира. Что за новости? Что за вести, ради которых нужно собираться тайно, под покровом ночи? Неужели что-то действительно изменилось?

Поместье Радомира было ещё меньше и скромнее, чем его собственное. Старый охотничий дом, сложенный из потемневших брёвен, стоял на отшибе, у самой кромки леса. Когда-то здесь, видимо, останавливались эльдарские вельможи во время охоты. Теперь же дом служил прибежищем для изгнанника.

Карета остановилась у ворот. Адальберт вышел и, поёжившись от ночной прохлады, направился к крыльцу. Дверь отворилась прежде, чем он успел постучать. На пороге стоял сам Радомир — в домашнем халате, со свечой в руке. Его лицо, изборождённое морщинами, было взволнованным, но в глазах горел странный, давно забытый огонёк.

— Адальберт! — он шагнул навстречу и пожал ему руку. — Спасибо, что приехал. Проходи. Все уже здесь.

— Все? — переспросил герцог, переступая порог.

— Все, кто ещё может думать, а не только пить, — усмехнулся Радомир. — Мирослава, Зденек, ещё пара человек. Ты последний.

Он провёл гостя через тёмную прихожую в небольшую гостиную. Комната была обставлена просто, почти аскетично: стол, несколько стульев, камин, в котором потрескивали дрова. На стенах — ни картин, ни гобеленов. Только карта бывшей Карзанитской империи, приколотая булавками, да старый меч, висевший над камином.

За столом уже сидели приглашённые. Княгиня Мирослава — прямая, как всегда, с безупречно уложенными серебристыми волосами, в тёмно-синем платье, напоминавшем о былом величии. Граф Зденек — на этот раз не с бутылкой, а с кружкой чая, что уже было удивительно. И ещё двое — барон фон Клаузевиц, пожилой и желчный, и маркиз де Ланж-младший, племянник того самого де Ланжа, что остался в Веринграде и теперь, кажется, присягнул наместнику.

— Рассаживайтесь, господа, — произнёс Радомир, закрывая дверь и задёргивая портьеру. — Разговор будет долгий, и я прошу всех сохранять спокойствие, что бы вы ни услышали.

— Что за тайны, Радомир? — недовольно пробурчал фон Клаузевиц. — Мы что, заговорщики какие-то, чтобы по ночам собираться?

— В каком-то смысле — да, — спокойно ответил князь. — Те новости, которые я вам сегодня сообщу, не предназначены для ушей Эльдара и его людей. Поэтому прошу, сохраняйте тишину и никаких лишних вопросов, пока я не закончу. Договорились?

Все кивнули. Радомир подошёл к столу и, выдержав паузу, положил на него необычный предмет.

Адальберт наклонился вперёд, разглядывая диковинку. Он слышал о таких вещах — в Светлой Руси их называли «газетами», в них печатали новости и указы, и распространялись они по подписке. Но видеть воочию ему ещё не доводилось. Бумага, на которой была отпечатана газета, поражала качеством — плотная, гладкая, чуть желтоватая, с ровными, чёткими строками. Не то что рыхлые листы, на которых писали в канцеляриях Эльдара.

— «Светлоградский Вестник», — прочитал вслух Радомир, водя пальцем по заголовку. — Выпуск от пятнадцатого мая. Мне его переслали с оказией. То, о чём я хочу вам рассказать, напечатано здесь, на второй странице. Но прежде, чем я зачитаю, я хочу, чтобы вы поняли: это не слухи. Это официальный документ. Он заверен печатью Каменной Палаты и подписан лично государем Алексеем.

— Да читай уже! — не выдержал Зденек. — Что за интрига?

Радомир прокашлялся и начал читать:

— «Указ о полной и безоговорочной амнистии. Мы, Алексей, государь Светлой Руси, и Элинор, государыня Светлой Руси, объявляем: князь Олег Всеволодович Волконский, ранее осуждённый за государственные преступления, полностью амнистирован. Восстановлен в гражданских правах, в правах на часть земель, ранее ему принадлежавших, и в праве свободного проживания на территории Федерации. Ему переданы в управление пятнадцать поселений с прилегающими угодьями, обустроенных по стандартам Светлой Руси, включая школы, лечебницы, водопроводы и электрические сети. Также князю выделена компенсация в размере тысячи золотых монет Светлоградской чеканки...»

Радомир замолчал и обвёл собравшихся взглядом. В гостиной стояла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как потрескивают дрова в камине.

— Этого не может быть, — первым нарушил молчание фон Клаузевиц. — Олег? Его простили? Вернули земли?

— И компенсацию дали, — усмехнулся Зденек. — Тысячу золотых. Неплохо для бывшего врага. Сумма конечно символическая, и это понятно. Но самое главное для нас, что князь Волконский уже на свободе и не скован в передвижениях и правах.

— Это какая-то уловка, — произнёс маркиз де Ланж-младший, качая головой. — Заманивают. Хотят, чтобы все поверили, а потом...

— Я думал так же, — перебил его Радомир. — Поэтому и не стал вас тревожить сразу. Я отправил своего человека в Веринград. Того самого, которому доверяю как себе. Он должен был проверить всё лично. И вот, — он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги, — сегодня утром я получил ответ.

Он развернул письмо и, прежде чем читать, обвёл всех взглядом:

— Здесь написано, что мой человек лично встречался с князем Олегом в его поместье. Лично говорил с ним. И тот подтвердил всё, что напечатано в газете. Амнистия — реальна. Земли возвращены — реальны.

Более того, Олег вскоре будет принят при дворе наместника.

Радомир опустил письмо на стол, и его слова повисли в воздухе, как грозовая туча. Каждый из присутствующих осмысливал услышанное, и лица их менялись на глазах.

Первой заговорила Мирослава. Её голос, спокойный и ровный, прозвучал как-то особенно весомо:

— Если они простили Олега — того, кто реально готовился воевать с ними, — то нас, простых беглецов, которые ни с кем не воевали, а просто спасали свои жизни, они примут с распростёртыми объятиями.

— Если мы до них доберёмся, — мрачно добавил фон Клаузевиц. — Эльдар нас не отпустит. Мы для него — дойные коровы. Он будет доить нас, пока мы не сдохнем.

— Значит, нужно действовать тайно, — произнёс Зденек. — Отправить гонца. Пусть доберётся до границы, свяжется с людьми Алексея. Передаст, что мы хотим вернуться. Что мы готовы присягнуть. Что у нас есть чем заплатить за своё возвращение.

— Заплатить? — усмехнулся Радомир. — Ты имеешь в виду взятку?

— Я имею в виду налог, — поправил Зденек. — Въездной. Лучше заплатить Алексею один раз и жить спокойно, чем платить Эльдару до конца своих дней и всё равно оставаться чужими.

— Золото, — тихо произнесла Мирослава. — Главное, чего они все хотят. У нас его ещё достаточно. Но если мы будем сидеть здесь, Эльдар выжмет из нас всё до последнего медяка. А если мы вернёмся — даже если придётся чем-то поделиться с государем, — у нас останется главное. Дом. Родина. Будущее.

Адальберт, до этого молча слушавший, наконец заговорил:

— Моя дочь. Ей семнадцать. Здесь её никто не возьмёт замуж, кроме нищих проходимцев, которым нужно её приданое. А там... там, возможно, у неё будет шанс. Хотя бы шанс.

В гостиной снова воцарилась тишина. Но теперь это была не та тишина, что стояла в начале, — напряжённая и недоверчивая. Теперь это была тишина решения. Трудного, опасного, но необходимого.

— Тогда решено, — подвёл итог Радомир. — Отправляем гонца. Пусть едет в Веринград, к наместнику, и передаст наше прошение. А оттуда — в Светлоград, к самому Алексею. Мы должны дать им понять: мы не враги. Мы — те, кто хочет вернуться домой. И мы готовы заплатить за это право.

— Кто поедет? — спросила Мирослава.

Все взгляды обратились к Зденеку. Тот, чуть помедлив, кивнул:

— Я поеду. Я молод, у меня нет семьи, и я лучше всех умею врать. Скажу, что еду за тканями. У меня есть знакомый купец, он подтвердит. Завтра же выезжаю.

— Да благословит тебя Бог, — тихо произнесла Мирослава.

— Или хотя бы удача, — добавил Радомир.

Адальберт молча пожал Зденеку руку и, повернувшись к остальным, произнёс:

— Если у нас получится — Я буду первым кто присягнет Алексею на верность.

Глава 19

Светлая Русь. Светлоград. Королевский замок. Конец мая.

Май в этом году выдался на редкость тёплым и ласковым. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало Светлоград золотистым, ещё не обжигающим светом, и город, умытый недавним дождём, сиял чистотой. Над башнями Каменной Палаты развевались флаги, по мощёным улицам сновали электрокареты, в парках гуляли горожане. Жизнь текла своим чередом — спокойная, размеренная, мирная. Именно такая, о какой Алексей мечтал все эти годы.

Но сам государь в последние дни почти не появлялся на людях. Все важные дела — совещания, приёмы, доклады — были либо отложены, либо переданы Марку и Луке. Государь проводил время с женой. Элинор была на последнем месяце беременности, и роды ожидались со дня на день.

Он помнил свою прошлую жизнь. Как из-за слабости духа потерял в своей жизни все, что было ценно. Эта рана никогда не заживала до конца, и теперь, когда судьба давала ему второй шанс, он не собирался его упускать. Элинор была для него не просто женой и матерью его будущих детей. Она была его якорем, его тихой гаванью, его напоминанием о том, ради чего он вообще затеял всё это.

Утро в яблоневом саду начиналось с птиц. С обычных, диких, что гнездились в кронах старых дубов за оградой. Они просыпались первыми, едва солнце касалось верхушек деревьев, и поднимали такой щебет, что спать было решительно невозможно. Впрочем, Элинор уже давно не спала по утрам: живот, огромный и тяжёлый, мешал лежать в одной позе дольше получаса, и она просыпалась то от толчка изнутри, то от собственного неловкого движения.

Но сегодня она проснулась от запаха. Аромат цветущего жасмина, густой и сладкий, плыл в распахнутое окно спальни, смешиваясь с прохладой майского утра. Она открыла глаза и увидела, что солнце уже заливает комнату золотистым светом, а на подоконнике сидит павлин — тот самый, молодой самец с самым пышным хвостом, — и, склонив голову набок, заглядывает в окно, словно спрашивая: «Ну что, хозяйка, когда ты уже выйдешь?»

— Алексей, — тихо позвала она, не поворачивая головы. — Он опять здесь.

Тот, уже проснувшийся и сидевший в кресле у окна с какими-то бумагами, поднял голову и усмехнулся.

— Ага, он пришёл минут десять назад, уселся и ждёт пока ты проснешься. По-моему, он думает, что ты — его личная кормилица.

— Я и есть его личная кормилица, — она с трудом приподнялась на подушках. — Помоги мне встать. И дай халат.

Он отложил бумаги, подошёл и, бережно поддерживая её под локоть, помог подняться. Элинор, опираясь на его руку, сделала несколько шагов и остановилась перед зеркалом. Из отражения на неё смотрела женщина, которую она не сразу узнала: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, но при этом — странное, почти неземное сияние, которое появляется у беременных перед самыми родами. Она поправила волосы, накинула лёгкий халат поверх ночной рубашки и, опираясь на руку Алексея, направилась к выходу.

— Ты сегодня работаешь? — спросила она, пока они медленно спускались по лестнице.

— Уже нет, — он усмехнулся. — Пока ты спала, я просмотрел доклады. Лука прислал отчёт. Марк — сводку по форпостам. Ничего срочного. На ближайшие дня я в полном твоем распоряжении

— Ух ты! — она лукаво прищурилась. — Целиком и полностью?

— Именно так моя любовь. Никаких совещаний. Никаких докладов. Только ты и я.

— И павлины, — добавила она.

— И они тоже, — согласился он.

Они вышли на крыльцо, и Элинор глубоко вдохнула. Утренний воздух был прохладным и чистым, пахнущим мокрой травой, цветами и чем-то ещё — тем особым, едва уловимым запахом, который бывает только в мае, когда природа окончательно просыпается. Дорожка, посыпанная гравием, уходила вниз, к саду, и Элинор, все еще опираясь на руку мужа, медленно зашагала по ней.

Павлин, всё это время сидевший на подоконнике, спрыгнул на землю и двинулся следом — важно, неторопливо, словно почётный эскорт.

Сад встретил их тишиной и покоем. Яблони, разросшиеся за полтора года, стояли ровными рядами, и на их ветвях, среди молодой листвы, уже висели крошечные зелёные завязи — первый урожай. Элинор помнила, как они сажали эти деревья. Как Алексей сам копал ямы, сняв кафтан и закатав рукава. Как она подавала ему саженцы, и её пальцы дрожали от волнения — не за себя, за них. За эти хрупкие прутики, которые должны были перезимовать под снегом.

У водопада они остановились. Искусственный каскад, созданный по чертежам самого Алексея, журчал мерно и убаюкивающе. Вода, падая с уступа на уступ, разбивалась о гладкие камни, и в воздухе стояла лёгкая водяная пыль, в которой, если присмотреться, плясали крошечные радуги. В пруду, у подножия каскада, плавали золотые карпы — медлительные, важные, поблёскивающие чешуёй в солнечных лучах. На плоском валуне, высунув голову из панциря, грелась Тортилла.

— Смотри, — Элинор указала на черепаху, — она опять заняла наш камень.

— Это её камень, — возразил Алексей. — Она на нём спит уже полгода.

— Ничего подобного. Это наш камень. Мы на нём сидели в прошлом году.

— Мы сидели на соседнем. А этот — её.

— Ты споришь со мной из-за черепашьего камня? — она подняла бровь.

— Я не спорю. Я уточняю.

— Государь, — она скрестила руки на груди, — вы уточняете уже третий раз за утро. Это начинает походить на допрос.

— Я просто хочу, чтобы истина восторжествовала, — он развёл руками, стараясь сохранить серьёзное лицо.

— Истина в том, что я хочу сесть. Вон на тот камень. – женщина указала рукой в направлении безмятежно греющейся на валуне черепахе.

Алексей, усмехнувшись, помог ей устроиться на валуне. Тортилла, недовольная вторжением, сползла в воду и обиженно замерла у дна. Элинор, откинувшись назад и опираясь на руки, подставила лицо солнцу.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не открывая глаз.

— О том, что черепаха теперь будет дуться на тебя до вечера?

— Нет. О том, что я счастлива. Вот прямо сейчас. Здесь. С тобой. В этом саду. Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.

Алексей опустился рядом с ней на корточки и взял её руку.

— Я постараюсь что бы этого никогда не случилось. Дети наши будут играть на этих дорожках. Мы будем сидеть в беседке, старенькие и седые, и смотреть, как они наши внуки лазят по этим яблоням. А Тортилла будет всё так же лежать на этом камне. Потому что черепахи живут очень долго.

— Правда? — она открыла глаза.

— Правда. В моём мире они жили сотни лет. Может, и здесь столько же проживут.

— Тогда она переживёт нас всех, — Элинор задумчиво посмотрела на воду, где затаилась черепаха.

— Значит, будет помнить нас.

С реки, из-за кустов сирени, на дорожку выскочил кролик. Он был из тех, пушистых, с длинной шерстью, похожих на маленькое облачко. Замер, поводил носом и, не заметив опасности, запрыгал прямо к валуну на котором они сидели. Элинор, увидев его, просияла.

— Смотри! Это же тот самый, с чёрным ухом! Я его помню!

— Ты что всех их помнишь? — спросил улыбаясь Алексей.

— Конечно. У каждого свой характер. Вот этот — любопытный, всегда первый выходит, когда меня видит. А есть ещё серый, тот пугливый, прячется в кустах, но если долго сидеть тихо — подойдёт. И ещё один, с рыжим пятном на боку, тот вообще наглый — однажды запрыгнул мне на колени без спросу.

— И ты его не прогнала?

— Конечно нет. Он же такой милый и пушистый.

Кролик, словно понимая, что говорят о нём, подскочил ближе и сел у её ног, навострив уши. Элинор протянула руку, но гладить не стала. Просто сидела и смотрела на него, и на лице её была та мягкая, чуть рассеянная улыбка, которую Алексей так любил.

— Принести тебе что-нибудь из дома? — спросил он. — Плед? Чай?

— Чай было бы хорошо. И, может быть, морковку.

— Морковку? Тебе?

— Кролику, — она улыбнулась. — Видишь, он ждёт.

— Ты избалуешь всех зверей в этом саду, — он покачал головой, но встал и направился к замку.

— Я уже это сделала! — крикнула она ему вслед. — Поздно что-то менять!

Когда Алексей вернулся с подносом — чайник, две чашки, нарезанная морковь на блюдце, — Элинор сидела всё на том же камне, но теперь вокруг неё собралась целая компания. Кролик с чёрным ухом, осмелев, забрался на валун рядом с ней. Павлин-самец расхаживал туда-сюда, распустив хвост и явно рассчитывая на угощение. Из-под куста сирени выглядывал ещё один кролик — видимо, тот самый, пугливый.

— У тебя тут приём, — Алексей поставил поднос на скамейку. — Я не вовремя?

— Ты как раз вовремя, — она взяла из его рук блюдце с морковью и принялась раздавать угощение: один кусочек — кролику, второй — павлину, который подошёл и деликатно, почти церемониально, принял угощение. — А Рыжика мы не видели сегодня.

— Я видел, — Алексей сел рядом. — Он там, у дальней яблони. Лежит и греется. Я ему тоже морковку отнёс.

— Ты его кормишь? — она удивлённо подняла брови.

— А что такого? Он тоже живой.

— Ты, государь, становишься сентиментальным.

— Это ты на меня плохо влияешь, — он усмехнулся и разлил чай по чашкам. — Держи. Только осторожно, горячий.

Они пили чай, сидя на валуне у водопада, и вокруг них текла тихая, спокойная жизнь сада. Где-то в кустах фыркали кролики, павлин, утомившись позировать, сложил хвост и отправился по своим делам, а над головой, в кронах яблонь, щебетали птицы.

Они ещё долго сидели у водопада, разговаривая о пустяках.

Когда солнце поднялось выше и воздух стал по-настоящему тёплым, Алексей помог Элинор дойти до беседки. Она устроилась в плетёном кресле, откинувшись на подушки, и вскоре задремала. Он сидел рядом, держа её за руку, и смотрел, как лёгкий ветерок шевелит её волосы. В саду было тихо и спокойно. И он думал о том, что всё, что он делает, — все эти войны, договоры, форпосты, — всё это ради одного. Ради этого сада. Ради этой женщины. Ради детей, которые скоро появятся на свет. И это стоило любых усилий.

Архип — бессменный секретарь государя, человек, чьё имя знали все в Каменной Палате, но чьё лицо редко кто мог описать, — появился неожиданно на гравийной дорожке. Он не посмел тревожить государя. Поэтому остановился в десятке шагов от беседки, сложив руки за спиной, и замер, в надежде что тот его заметит.

Он мог бы окликнуть. Мог бы кашлянуть. Мог бы подойти ближе и заговорить. Но Архип служил Алексею достаточно долго, чтобы понимать: этот сад — не просто место. Это убежище. И нарушать его покой без крайней необходимости — всё равно что бросать камень в тихий пруд. Круги разойдутся надолго.

Он ждал, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел, как государь держит за руку государыню. Как она, откинувшись на подушки, дремлет. Как вокруг них, не замечая никаких государственных забот, скачут кролики и расхаживают павлины.

Алексей заметил его не сразу. Он смотрел на спящую Элинор и думал о том, что её лицо, такое спокойное сейчас, через несколько дней — может быть, уже завтра — исказится от боли. Что роды — это всегда риск. Что он, при всей своей власти, при всех своих технологиях, не может гарантировать ей безопасность. И от этого становилось тоскливо.

А потом он поднял глаза и увидел Архипа.

Тот стоял недвижимо, как статуя, и по его позе — по тому, как он переминался с ноги на ногу, как сжимал пальцы, — Алексей сразу понял: что-то случилось. Что-то, ради чего его верный секретарь, всегда соблюдавший субординацию, всё же нарушил приказ не беспокоить.

Он осторожно высвободил руку из пальцев Элинор, поднялся и, стараясь не скрипеть половицами беседки, вышел на дорожку.

— Архип, — негромко произнёс он, подходя. — Что такое?

— Простите, государь, — Архип чуть склонил голову, — но Лука просит о немедленной встрече. Он сказал: «Срочно. Очень срочно».

Алексей нахмурился. Лука никогда не бросался подобными словами. Если он просил о встрече — значит, произошло нечто действительно важное. Настолько важное, что даже приказ государя не беспокоить был нарушен.

— Где он?

— Ждёт в малой трапезной. Я распорядился подать чай.

— Хорошо, — Алексей бросил взгляд на беседку, где мирно спала Элинор, и добавил: — Идём. Только тихо.

Они миновали сад, прошли через внутренний двор и поднялись в малую трапезную. Лука уже был там — сидел за столом, прямой и неподвижный, как обычно, но в его глазах, когда он поднялся навстречу государю, читалось напряжение. На столе перед ним стояли две чашки с чаем, вазочка с восточными сладостями — пахлава, рахат-лукум, засахаренные орехи, — к которым никто не притронулся.

— Государь, спасибо, что приняли, — Лука чуть склонил голову. — Я бы не стал беспокоить вас в такой день, но...

— Я понял, — Алексей сел напротив и жестом предложил Луке последовать его примеру. — Рассказывай.

Лука, опустившись на стул, положил перед собой тонкую папку, но открывать не стал. Вместо этого он переплёл пальцы и, глядя государю прямо в глаза, заговорил:

— У меня плохие новости, государь. Точнее, тревожные. Наши люди на севере — вы знаете, о ком я — передали донесение. Олаф, Эльдар и Бейран стягивают войска.

— Где? — коротко спросил Алексей.

— У Перекрёстка. Нейтральная территория, старый замок, где они обычно встречаются. Пока их силы невелики — около десяти тысяч, в основном лёгкая пехота и кавалерия. Но это только начало. По нашим данным, они планируют в ближайший месяц довести численность до ста тридцати-сорока тысяч и ударить по Веринграду.

Алексей отодвинул чашку с чаем. Аппетит, ещё минуту назад лёгкий и приятный, исчез без следа. Вместо него в груди поселился холодный, знакомый комок — тот самый, что всегда появлялся перед большими битвами.

— Три короля, — медленно произнёс он, глядя в стол. — Олаф, Эльдар, Бейран. Все, кроме Дмитрия. Значит, Дмитрий сдержал слово и не участвует в этой коалиции. Это уже хорошо. Но три армии — это серьёзно. Очень серьёзно.

— Именно, — кивнул Лука. — Их цель, судя по всему, — ударить по Веринграду, пока наместник ещё не укрепил свои позиции. Захватить столицу, посадить там марионетку и объявить о восстановлении «законной власти», а затем — двинуться на восток. На нас.

— Десять тысяч воинов — Алексей постучал пальцами по столу. —У наместника сколько людей?

— Около семи тысяч регулярных войск, — Лука заглянул в папку, — плюс ополчение, которое ещё не обучено. Форпосты на границах только начали строить, гарнизонов там почти нет. Если три короля ударят сейчас, Веринград не продержится долго. Возможно, две-три недели.

— А если ударят через месяц, когда подтянут резервы?

— Тогда тем более. Нам нужно действовать на опережение.

Алексей поднялся и подошёл к окну. За стеклом, в саду, по-прежнему сияло солнце. Где-то там, в беседке, отдыхала его беременная жена. Он думал о том, что обещал ей мир. Обещал, что их дети не будут знать войны. И вот теперь, когда до родов оставались считанные дни, судьба снова бросала ему вызов.

— Лука, — произнёс он, не оборачиваясь, — отправь гонцов к наместнику. Пусть готовится к обороне. Марку скажи: собираем военный совет. Сегодня же вечером. Всех — Марка, Мариам, Артема, Златомира. И свяжись с нашими людьми на севере. Мне нужны точные данные о численности, дислокации и планах коалиции. Всё, что сможешь узнать.

— Будет исполнено, государь.

— И ещё, — Алексей обернулся. — Элинор не должна знать. Пока не должна. Ей сейчас нельзя волноваться.

— Понимаю, — Лука склонил голову. — Я буду нем как рыба.

Когда он вышел, Алексей ещё долго стоял у окна, глядя на сад.

-Как же это все не вовремя – произнес государь. Глубоко вздохнул, одёрнул кафтан и направился обратно — к беседке, где его ждала жена. Сегодня он будет рядом с ней, как и обещал. А завтра начнёт готовиться к войне. К войне, которой он так надеялся избежать.

Глава 20

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Конец мая.

Вечер опустился на Светлоград быстро, как всегда весной. Солнце, ещё полчаса назад заливавшее улицы золотом, скатилось за горизонт, и город, один за другим, начал зажигать электрические фонари. Их ровный белый свет заливал мостовые, отражался в витринах, дробился в листве молодых лип. В Каменной Палате, в малом зале совещаний, слуги уже расставили на столе графины с водой, чашки и блюда с лёгкими закусками. Но никто из собравшихся не притронулся к еде.

Алексей сидел во главе стола, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Он только что вернулся из сада, куда проводил Элинор после ужина, и мысли его всё ещё были там — среди яблонь и журчащей воды. Но здесь, за этим столом, царила совсем иная атмосфера. Напряжённая, сосредоточенная, полная невысказанной тревоги.

По правую руку от государя, как всегда, сидел Марк — массивный, невозмутимый, в своём неизменном сером мундире. Его лицо, обветренное и жёсткое, было спокойно, но в глазах, когда он просматривал сводки, мелькало что-то похожее на мрачное удовлетворение. По левую руку — Лука, бесстрастный, как статуя, с неизменной кожаной папкой. Напротив них, чуть поодаль, расположилась Мариам. Она была в тёмно-синем платье, строгом и элегантном, и её пальцы, лежавшие на столе, были сплетены в замок. Рядом с ней устроился Артём. Его рука то и дело ныряла в карман, где лежал неизменный болт, и пальцы привычно смыкались вокруг холодного металла. Сегодня он нервничал больше обычного — предстояло отчитываться о темпах производства, и хотя цифры были впечатляющими, он знал, что государь ждёт большего.

Златомир, как всегда, сидел в углу стола, обложившись бумагами, и что-то подсчитывал, беззвучно шевеля губами.

— Итак, господа, — нарушил молчание Алексей, и его голос, спокойный и ровный, заставил всех подобраться, — Лука ввёл всех нас в курс дела. У Перекрёстка собирается армия. Олаф, Эльдар и Бейран объединились против нас. У них одна цель — ударить по Веринграду, пока наместник не укрепил позиции, а затем двинуться на восток. Вопрос: что мы можем им противопоставить? Лука, начни с тебя. Что у нас по разведке?

Тот чуть подался вперёд, опершись локтями о стол. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но в голосе, когда он заговорил, прозвучали металлические нотки:

— Государь, мои люди подтверждают: основные силы коалиции сосредоточены в районе Перекрёстка. И к середине лета они могут собрать до ста семидесяти тысяч воинов. Возможно, больше.

— Сто семьдесят тысяч, — задумчиво повторил Марк. — Против наших пятнадцати. Неплохо.

— Это ещё не всё, — продолжал Лука. — Мои люди в Веринграде докладывают, что в городе неспокойно. Часть дворян, недовольных наместником, может поддержать вторжение. Если коалиция пообещает им восстановление «старых порядков», они откроют ворота. Тогда столица падёт без боя.

— Значит, мы должны укрепить Веринград, — произнёс Алексей. — Но прежде, чем обсуждать это, я хочу услышать, чем мы можем воевать. Марк!

Министр обороны поднялся, одёрнул мундир и, обведя всех взглядом, начал доклад. Его голос, низкий и рокочущий, заполнил зал:

— По броне. На сегодняшний день мы имеем семь тысяч готовых комплектов. Плюс те три тысячи, что уже отправлены в Веринград. Итого — десять тысяч. Качество — лучшее из возможного. Стальные нагрудники, шлемы с усиленным налобьем, поножи. Всё рассчитано на защиту от мечей, копий и арбалетных болтов.

— Допустим, — кивнул Алексей. — Что по «Громовержцам»?

— Здесь цифры такие, — Марк взял со стола лист с отчётом. Его пальцы, грубые и мозолистые, пробежали по строкам. — «Громовержцев» второго и третьего поколения — около десяти тысяч стволов. К каждому — боекомплект из ста патронов. Это миллион выстрелов. Если расходовать по-умному — хватит на несколько крупных сражений. Кроме того, имеем около двухсот пулемётов «Шквал» с ленточным питанием. К каждому — по три тысячи патронов. Это оружие, которое способно перемолоть целые полки.

Он сделал паузу и, дождавшись, пока осознают цифры, продолжил:

— «Ежей» — полторы сотни. Все модернизированные, с новыми прицелами и усиленными тетивами. Пробивают любой доспех на трёхстах шагах. Но, честно говоря, — Марк чуть усмехнулся, — после «Шквалов» они кажутся детскими игрушками.

— Не скажите, — возразила Мариам, чуть подавшись вперёд. — «Ёж» бесшумен. В ночной вылазке при атаке на форпосты он незаменим.

— Согласен, — кивнул Марк. — Поэтому мы их и держим. Теперь по технике. Тягачей — пятьдесят штук. К каждому тягачу — по пять платформ. Мы можем перебрасывать войска, орудия, боеприпасы, продовольствие. Мобильность у нас на высоте. Танков «Вепрь» — тридцать штук. Все прошли испытания, все на ходу. Экипажи обучены.

Он перевернул лист и добавил:

— И ещё, «Громобоев» — тяжелых миномётов. Их у нас уже около полусотни. Снаряды — осколочные и зажигательные. Прицельная дальность — до полутора километров.

— Хорошо, — Алексей кивнул и перевёл взгляд на Мариам. — Воздушный флот? Ты хотела доложить лично.

Герцогиня поднялась, одёрнула складку на платье, и в её движении было что-то от парадного смотра. Она обвела взглядом присутствующих, чуть задержавшись на Марке, который, кажется, всё ещё переваривал её замечание о «Ежах», и заговорила. Голос её звучал ровно, но в нём слышалась плохо скрываемая гордость.

— Государь, на сегодняшний день мы имеем тринадцать лёгких дельтапланов-разведчиков. Это «Стрижи» последней модификации. Дальность полёта — до трехсот километров в одну сторону. Скорость — до ста километров в час.

Каждый оснащён телеграфным аппаратом и может передавать данные на землю в реальном времени. Далее — бомбардировщики. «Альбатросы». Их у нас двадцать. Каждый способен нести до трехсот пятидесяти килограмм взрывчатых снарядов.

В качестве боеприпасов используем зажигательные «Светляки» — те самые, что отлично показали себя при штурме замка Олега, — и новые осколочные бомбы «Градины».

— «Градины»? — переспросил Златомир, отрываясь от своих бумаг. — Это что?

— Осколочные бомбы, — пояснила Мариам, и в её глазах блеснул азартный огонёк. — Корпус из чугуна, внутри — пороховой заряд и стальные шарики. При взрыве разлетаются на сотни осколков, поражая живую силу. Мы испытывали их на полигоне — эффект... впечатляющий. И наконец, транспортные суда. Тридцать штук. Могут перевозить до пятнадцати пехотинцев с полным снаряжением. Итого: мы можем поднять в воздух одновременно почти пол тысячи солдат и перебросить их в любую точку в радиусе трехсот километров. Это не просто флот, государь. Это крылья смерти.

— Крылья, — задумчиво повторил Алексей, и в его глазах на мгновение мелькнула гордость. — Хорошо, Мариам. Очень хорошо.

Герцогиня села на свое место. В зале на несколько секунд воцарилась тишина. Все переваривали услышанное.

Первым нарушил молчание Марк. Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и, глядя на карту, разложенную на столе, произнёс:

— Государь, у меня есть предложение. Мы можем не ждать, пока они соберут все силы. Ударить сейчас. У Перекрёстка стоит десять тысяч. Это не армия — это авангард. Если мы бросим на них «Альбатросы» с зажигательными бомбами, мы уничтожим их за одну ночь. Покажем, на что мы способны. И тогда Олаф, Эльдар и Бейран десять раз подумают, стоит ли связываться со Светлой Русью.

— Показательный бой, — кивнул Лука, и в его голосе не было ни одобрения, ни осуждения. — Это может сработать. А может и нет.

— Почему нет? — спросил Марк, поворачиваясь к нему.

— Потому что страх — это палка о двух концах, — ответил Лука. — Да, они испугаются. Но испугавшись, могут решить, что единственный способ выжить — это ударить всеми силами сразу. И тогда не десять тысяч, а сто пятьдесят пойдут на нас. При чем со всех сторон. А у нас, государь, — он перевёл взгляд на Алексея, — всего пятнадцать тысяч под ружьём. Включая резервистов.

— Именно, — кивнул Алексей. — Марк, твоя идея хороша. Но она слишком рискованна. Если мы нападём первыми, мы станем агрессорами. Это объединит против нас даже тех, кто сейчас колеблется. Дмитрий — единственный, кто сохранил нейтралитет. Если он решит, что мы угрожаем всем, он тоже может присоединиться к коалиции. И тогда нас просто задавят числом.

— Но и ждать, пока они соберутся, нельзя, — возразил Марк. —Мы не успеем подготовиться.

— Успеем, — спокойно произнёс Алексей. — Если будем действовать с умом. Но прежде чем я скажу как, я хочу услышать, на какие средства мы будем воевать. Златомир?

Казначей поднялся, поправил очки и, прежде чем начать, глубоко вздохнул, словно собираясь с духом. Потом разложил на столе несколько листов, исписанных столбцами цифр, и заговорил — сухо, чётко, но в его голосе, если прислушаться, звенела с трудом сдерживаемая гордость.

— Государь, я хочу начать с хорошей новости. Той самой, о которой я докладывал вам на прошлой неделе. Новый прииск на Гремячем хребте начал давать золото. И не просто золото — высококачественную руду с минимальными примесями. Мы запустили плавильные печи и начали чеканку монет из нового металла.

— Сколько? — прямо спросил Марк, подаваясь вперёд.

— За последний месяц мы отчеканили золотых монет на сумму, эквивалентную трём миллионам золотых Светлоградской чеканки, — Златомир выделил голосом последние слова. — Это чистый доход, сверх того, что дают налоги и пошлины. Годовой профицит казны, который ещё месяц назад составлял пятьсот тысяч, теперь вырос на три миллиона. И это еще не предел.

В зале повисла тишина. Марк, ожидавший услышать что угодно, только не это, медленно откинулся на спинку кресла. Мариам, прищурившись, смотрела на Златомира так, словно видела его впервые. Лука, единственный, сохранял бесстрастие, но его пальцы, лежавшие на папке, чуть заметно расслабились.

— Три миллиона, — произнёс Алексей, и в его голосе не было удивления. Только удовлетворение. — Это хорошо. Очень хорошо. Но у меня сразу вопрос: как мы справимся с наплывом золота? Ты же понимаешь, что будет, если в страну хлынет слишком много денег?

— Понимаю, государь, — кивнул Златомир. — Это называется инфляция. Обесценивание денег. Если мы просто выбросим всё это золото на рынок, цены взлетят, сбережения граждан обесценятся, и экономика рухнет. Поэтому я уже принял меры.

Он перевернул лист и начал перечислять, загибая пальцы:

— Первое: Государственный банк. Мы создали его два месяца назад, но только сейчас он начинает работать в полную силу. Все золотые монеты, отчеканенные из нового прииска, поступают в его хранилища. Выпуск денег в обращение идёт постепенно, под контролем.

— Второе: кредиты. Банк выдаёт ссуды под низкий процент нашим купцам и промышленникам. Деньги идут не на рынок, а в дело. Строятся новые мастерские, закупается оборудование. Это связывает лишнее золото.

— Третье: мы начали скупать старые монеты Кассиана, которые до сих пор ходят на территории наместничества. Заменяем их на новые, светлоградские. Старые переплавляем. Это изымает из обращения избыточную массу металла.

— Четвёртое: мы вкладываем золото в иностранные предприятия. Да, государь, — он усмехнулся, — мы даём займы Эльдару и Бейрану. Под проценты. Пусть их экономики зависят от нас.

— Ты даёшь деньги нашим врагам? — Марк нахмурился.

— Я даю деньги их купцам, — поправил Златомир. — Купцы всегда хотят мира. Если мы свяжем их долгами, они будут давить на своих королей, чтобы те не начинали войну. Это долгосрочная стратегия. Но она работает.

Алексей задумчиво кивнул. Потом перевёл взгляд на Артёма.

— А теперь — ты. Расскажи им о «Грозе».

Артём поднялся. Его рука потянулась к карману, но он удержался — вместо этого положил ладони на стол, опершись на них всем весом.

— «Гроза», — начал он, — это реактивная система залпового огня. Если проще — это десяток труб, установленных на поворотной платформе, которая крепится на платформу «Тягача». Каждая труба стреляет оперённым снарядом на пороховой тяге. Снаряд летит на два километра, а то и дальше. И летит он с таким воем, что, говорят, у испытателей кровь стыла в жилах.

Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, и продолжил:

— Мы уже испытали прототип. Один залп «Грозы» накрывает площадь размером в один гектар. Представьте себе: десять таких установок дают одновременный залп из сотни снарядов. Вражеская пехота, конница — всё, что окажется в зоне поражения, — будет просто сметено. А главное — это оружие психологическое. Грохот, дым, пламя... После такого залпа враг побежит, даже не вступая в бой.

— когда ты сможешь произвести этот самый десяток единиц? — коротко спросил Алексей.

— Пока готово три опытных образца, — признался Артём. — Но к концу июня мы сможем их сделать. К концу июля — двадцать.

— Вот, — Алексей поднялся, обвёл всех взглядом, упёрся руками в стол, — вот почему мы не можем атаковать сейчас. Мы должны подождать. Пока они соберут всю свою силу в кулак. И мы в тот же миг обрушим на них свою мощь. Это будет сокрушительное поражение, при чем без возможности второго раунда. И нам не придется ловить их по углам да по сусекам, как тараканов. Прихлопнем одним ударом.