Леха 4

Глава 1

Земли князя Юрия Всеволодовича. Деревня Залесье. Год до заключения союза со Светлой Русью.

Если бы какого-нибудь путника, по несчастью забредшего в эти края, спросили, как называется деревня, в которую он попал, он бы, скорее всего, не получил вразумительного ответа. Местные жители, угрюмые и немногословные, пожали бы плечами и сказали что-нибудь вроде: «Дык Залесье мы, барин. А тебе-то что?» И пошли бы дальше по своим делам — ковырять тощую землю деревянной сохой, таскать воду из заросшего ряской пруда или гнуть спину на барском поле, проклиная судьбу и надеясь только на то, что зима в этом году будет не слишком лютой и не унесёт половину детей, как в прошлом.

Деревня Залесье и впрямь стояла за лесом — густым, тёмным, полным волков и разбойников, — в стороне от больших трактов и княжеских забот. Два десятка покосившихся изб, крытых почерневшей от времени соломой, лепились друг к другу вдоль единственной улицы, которая в распутицу превращалась в непролазное болото. В центре, если можно так назвать утоптанный пятачок земли с парой лавок и колодцем, возвышался дом старосты — такой же убогий, как и остальные, разве что чуть побольше. На окраине, у самого леса, притулилась кузня — низкая, закопчённая, с вечно холодным горном, потому что угля у кузнеца не было, а дрова годились только на то, чтобы подковать лошадь, если таковая случалась у кого-то из крестьян. Лошадей, впрочем, в Залесье почти не держали — дорого, да и пахать всё равно приходилось на барщине, где свои кони.

В одной из таких изб, под почерневшей соломенной крышей, в тесноте и копоти, жила семья Еремея. Сам Еремей, мужик лет сорока, был кряжистым, широкоплечим, но уже сломленным годами непосильного труда и вечного недоедания. Лицо его, изрытое глубокими морщинами, напоминало кару старого дуба, а руки, покрытые мозолями и шрамами, не разгибались до конца — сказывались годы работы с тяжёлой сохой на каменистой почве. Жена его, Агафья, была на несколько лет моложе, но выглядела старухой: редкие волосы, убранные под платок, потухшие глаза, сгорбленная спина. Она рожала семерых, но выжили только трое — остальных забрали голод и хвори, которые в Залесье считались чем-то вроде смены времён года: приходят и уходят, никого не спрашивая.

Старший сын, Тихон, парень семнадцати лет, был копией отца в молодости: такой же кряжистый, с упрямым взглядом и руками, привыкшими к работе. Но в его глазах ещё теплился огонёк — тот самый, который Еремей давно потерял. Тихон иногда, глядя на закат над лесом, мечтал о чём-то несбыточном: о дальних странах, о битвах, о жизни, которая не сводится к бесконечному ковырянию земли и поклонам перед княжеским приказчиком. Дочь Марфа, четырнадцати лет, тоненькая и бледная, как стебелёк, выросший в тени, помогала матери по хозяйству и нянчилась с младшим братом — Иваном, которому едва минуло семь. Иван был худющим, с вечно голодными глазами и торчащими рёбрами, но шустрым и любопытным, как воробей.

Жили они в курной избе — то есть топившейся «по-чёрному», без трубы. Дым от очага, сложенного из камней посреди единственной комнаты, уходил в щель под потолком и через маленькое оконце, затянутое бычьим пузырём. Стены были покрыты слоем сажи, воздух — тяжёлый, спёртый, пропитанный запахом дыма, кислой капусты и немытых тел. Спали все вповалку на полатях, укрываясь драными овчинами. Ели из общей миски деревянными ложками — пустую похлёбку из лебеды и редко когда заправленную горстью ржаной муки. Мясо видели по большим праздникам, да и то — если удавалось поймать зайца в силки или подстрелить тетерева из лука, который Тихон сам смастерил.

Вся жизнь семьи, как и всех жителей Залесья, была подчинена одному — барщине. Три, а то и четыре дня в неделю Еремей с Тихоном должны были отрабатывать на поле князя Юрия, которое находилось в десяти верстах от деревни. Работали от зари до зари, под присмотром приказчика — толстого, краснорожего мужика по имени Фрол, который любил пустить в ход плеть, если ему казалось, что кто-то работает недостаточно усердно. За эту работу им ничего не платили — только «кормили» жидкой баландой в обед. А в оставшиеся дни нужно было успеть обработать свой надел — крошечный клочок земли, который едва мог прокормить семью. И с этого надела ещё и оброк платить князю: зерном, мёдом, холстами, курами — всем, что удавалось произвести.

Однажды, поздней осенью, когда с полей уже убрали скудный урожай и земля начала промерзать, в Залесье пришла весть, от которой загудела вся деревня. Староста, созвав мужиков на сход, объявил, что князь Юрий собирает войско — идти войной на какого-то «самозванца» с востока, который посмел объявить себя государем и отбить земли у соседнего князя Матвея.

— Говорят, тот самозванец колдун, — шептались бабы у колодца. — Огнём плюётся и громом убивает.

— Брехня, — отвечали мужики, но в их голосах не было уверенности. — Князю виднее. Он нас в обиду не даст.

Еремей слушал эти разговоры молча, и на душе у него было тревожно. Война — это всегда плохо. Заберут мужиков в ополчение, а кто пахать будет? Кто семью кормить? Да и вернутся ли? В прошлую войну, ещё при старом князе, из Залесья ушли десятеро — вернулись трое, и те калеки.

Тихон, напротив, слушал новости с горящими глазами. Война! Может, и его возьмут? Может, удастся вырваться из этой проклятой деревни, увидеть мир, проявить себя?

— Не дури, — осадил его отец, заметив блеск в глазах сына. — Война — это не приключение. Это кровь, грязь и смерть. Молись, чтобы нас не тронули.

Но молитвы не помогли. Через неделю в Залесье приехал княжеский гонец с приказом: выставить троих мужиков в ополчение. Выбор пал на Еремея, Тихона и ещё одного крестьянина, вдовца Прокопа. Агафья выла в голос, причитая, что их убьют, что она останется одна с малыми детьми, что лучше бы им всем умереть сразу. Еремей молча собирал нехитрые пожитки: старую отцовскую кольчугу, ржавую, но ещё крепкую, топор на длинной рукояти, мешочек с сухарями. Тихон, бледный, но решительный, наточил свой лук и взял с собой запас стрел.

Они ушли серым ноябрьским утром, под моросящим дождём, и Агафья с Марфой долго стояли у околицы, глядя им вслед, пока фигуры не растворились в тумане.

Вернулись они через месяц — к всеобщему удивлению, живыми и почти невредимыми. Но вернулись не такими, какими ушли. Еремей был мрачнее тучи и на расспросы отвечал односложно: «Отбились. Князь мир заключил». Тихон же, напротив, говорил без умолку, и его рассказы были похожи на сказки, в которые трудно поверить.

— Там, отец, такое было! — возбуждённо рассказывал он матери и сестре, сидя у очага. — Мы шли на них, думали, сомнём, у нас же сила — пять тысяч воинов! А они... они нас встретили громом! Будто небо на землю упало! Дым, огонь, люди падают, как подкошенные, а мы даже врага не видим! И оружие у них — не мечи, не копья, а длинные железные палки, из которых огонь вылетает и убивает за сто шагов! Я сам видел, как одному дружиннику голову снесло — просто так, издалека!

— Господь с тобой, — крестилась Агафья. — Неужто правда?

— Правда, мать, истинная правда! И князь наш, Юрий, понял, что против такой силы не попрёшь. Он мир заключил. Говорят, теперь тот государь, Алексей Светлый, будет нам союзником. И земли наши не тронет, а наоборот — поможет.

Еремей, слушавший сына, сидя в углу, только сплюнул в сердцах.

— Поможет... Как же. Всё едино — мы для них холопы. Что князь Юрий, что этот Алексей — один чёрт. Будут нас гнуть, пока не сломают.

Но Тихон не унимался.

— Нет, отец, ты не понимаешь! Я там, в лагере, с одним ихним воином разговорился. Он из простых, вроде нас, а теперь служит в ихнем «Молоте» и жалованье получает — серебром! И говорит, у них там крестьян нету — все свободные. Кто хочет, землю в аренду берёт, налог платит, но не барщину. И школы у них есть, где детей грамоте учат. И лекари, которые задаром лечат. И...

— Сказки, — отрезал Еремей. — Не может такого быть. Где это видано, чтобы простой мужик грамоте учился? Или чтобы лекарь задаром лечил? Брехня всё это. Задурили тебе голову.

Тихон замолчал, но в его глазах продолжал гореть огонёк надежды. Он видел своими глазами этих странных воинов в серых мундирах, с оружием, извергающим гром. Он говорил с ними, и они не смотрели на него, как на грязь под ногами. Они говорили с ним как с равным. И где-то глубоко внутри Тихона зародилась мысль: а что, если это правда? Что, если можно жить иначе?

Прошла зима — голодная, холодная, но всё же пережили. Весной, когда сошёл снег и земля начала дышать, в Залесье снова пришли новости. На этот раз — от самого князя Юрия. Староста собрал сход и зачитал грамоту, написанную витиеватым языком, из которой следовало, что отныне земли княжества входят в «союзные отношения» со Светлой Русью. Что князь Юрий сохраняет власть, но обязуется следовать «новым установлениям», введённым государем Алексеем Светлым. Что барщина отменяется, а вместо неё вводится фиксированный оброк — десятая часть урожая. Что крестьяне получают право выкупать землю в собственность. Что в каждом селе будут открыты школы и лечебные пункты.

Крестьяне слушали, разинув рты, и не верили своим ушам. Как это — барщину отменили? А кто же на князя работать будет? А как же приказчик Фрол? Неужто его прогонят?

Фрола, к слову, и впрямь прогнали. Вместо него в Залесье прислали нового человека — молодого, подтянутого, в сером мундире, который представился «инструктором по сельскому хозяйству». Звали его Мстиславом, и он сразу взялся за дело с такой энергией, что крестьяне только глазами хлопали.

— Значит так, мужики, — говорил он, собрав всех на площади. — Пахать по-старому больше не будем. Соха — это прошлый век. У меня для вас новые плуги — железные, с отвалом. Пашут глубже, землю переворачивают как надо. И лошадей вам дадим в аренду — не насовсем, но на время пахоты и сева. А ещё севооборот введём. Не будете больше рожь на одном месте год за годом сеять, пока земля не истощится. Будете чередовать: рожь — овёс — пар — клевер. И удобрения — вот, селитра и зола. Урожай втрое больше соберёте.

Мужики чесали затылки, переглядывались. Слова были мудрёные, но человек в сером мундире говорил уверенно, и в его руках были не только слова, но и бумаги с печатями, и настоящие железные плуги, которые привезли на телегах. Еремей с сомнением разглядывал диковинный инструмент — тяжёлый, блестящий, с острым лемехом и широким отвалом. Неужто такая штука землю пахать будет?

— А ну-ка, дай попробую, — вызвался Тихон, и глаза его горели любопытством.

Он запряг лошадь, которую им выделили на время, и вывел плуг в поле. Сначала неуклюже, с непривычки, но потом приноровился — и пошла борозда, ровная, глубокая, какой отродясь в Залесье не видывали. Крестьяне ахали, крестились, а Мстислав только улыбался.

— Вот так и будем работать, — сказал он. — А теперь насчёт семян. Я привёз вам новые сорта — рожь «светлоградская», овёс «северный». Они к нашему климату привычные и урожай дают отменный. Берите, сейте. Осенью посмотрим.

Еремей взял мешочек с зерном, взвесил в руке. Зерно было крупное, чистое, не чета ихнему — мелкому и сорному. «Может, и впрямь что-то выйдет», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Лето выдалось тёплое, с дождями вовремя. Рожь взошла дружно, поднялась высокой стеной, заколосилась. Еремей, проходя мимо своего поля, не мог сдержать удивлённой улыбки — такой густой и высокой ржи он не видел никогда в жизни. Соседи тоже поглядывали с завистью и надеждой — у них, хоть и не так богато, но тоже урожай обещал быть куда лучше прежнего.

А Мстислав не ограничивался только полями. Он организовал в деревне плотницкую артель, выдал инструменты — пилы, рубанки, молотки — и научил мужиков строить по-новому. Вместо курных изб с соломенными крышами начали ставить срубы с трубами и тёсом. Первую такую избу срубили для семьи Еремея — как самой работящей. Агафья, впервые войдя в новый дом, где не было копоти и дыма, где свет проникал через настоящие окна со слюдяными пластинами (стекло пока было дорого, но обещали и его), заплакала от счастья. Марфа, помогавшая матери обустраиваться, впервые в жизни спала на отдельной лежанке, а не вповалку на полатях.

Осенью, когда пришла пора жатвы, Залесье гудело, как улей. Урожай превзошёл все ожидания. Амбары, которые раньше пустовали, теперь ломились от зерна. Крестьяне, привыкшие к вечному голоду, не могли поверить своим глазам. Еремей, стоя у своего амбара и глядя на горы золотого зерна, чувствовал, как к горлу подступает ком. Он, всю жизнь гнувший спину на барщине и едва сводивший концы с концами, теперь имел столько хлеба, что хватило бы и на еду, и на продажу, и на семена на будущий год.

— Ну что, отец, — сказал Тихон, подходя и хлопая его по плечу, — а ты не верил.

— Не верил, — признал Еремей. — Выходит, зря не верил.

Он помолчал, глядя на закатное небо, и добавил:

— Видно, и впрямь государь тот не простой человек. Дай Бог ему здоровья.

Следующей весной в Залесье произошло ещё одно чудо — открылась школа. Небольшое здание на краю деревни, сложенное из свежих брёвен, с настоящими окнами и печью. Учителем прислали молодого парня из Светлограда, по имени Всеволод, который говорил странно, но понятно, и умел объяснять даже самые сложные вещи. Он собрал деревенских ребятишек — и мальчиков, и девочек, — и начал учить их грамоте, счёту, азам естествознания.

Марфа, которой уже исполнилось пятнадцать, сначала стеснялась идти в школу — «куда уж мне, я ж девка, моё дело по хозяйству». Но Тихон, который сам записался в вечерние классы для взрослых, убедил сестру:

— Глупая, это же шанс! Ты грамоту выучишь, может, потом в лекари пойдёшь или в учителя. У них там, в Светлограде, женщины и лекарями работают, и в канцеляриях. Не век же тебе за скотиной ходить.

Марфа, поколебавшись, пошла — и пропала. Буквы, которые сначала казались ей загадочными закорючками, постепенно начали складываться в слова, а слова — в смыслы. Она читала по складам, потом всё быстрее, и вскоре уже не могла оторваться от книг, которые привозил Всеволод. Особенно ей полюбились книги по травничеству и лекарскому делу. Она часами просиживала над ними, запоминая названия трав, рецепты отваров, способы перевязки ран.

Через год, когда в Залесье открылся небольшой лечебный пункт — чистая изба с койками и белыми простынями, — Марфа первой вызвалась помогать лекарю, пожилому и опытному Ферапонту, которого прислали из Светлограда. Тот, видя её усердие и способности, взял её в ученицы. Теперь Марфа, тоненькая и серьёзная, в белом переднике, помогала принимать больных, готовила снадобья, училась ставить пиявки и накладывать шины. И крестьяне, которые раньше лечились только молитвами да знахарскими заговорами, теперь шли в лечебный пункт, зная, что там помогут — и не возьмут за это ни гроша.

Тихон тем временем нашёл своё призвание. Зимой, когда полевых работ не было, он устроился в мастерскую при форпосте «Сторожевой-1», что стоял в дне пути от Залесья. Там, под началом светлоградских мастеров, он учился работать с металлом: ковать, точить, собирать механизмы. Его руки, привыкшие к грубой крестьянской работе, оказались на удивление ловкими и точными. Вскоре он уже сам мог починить плуг, наточить лемех, а потом и собрать простейший механизм — например, ворот для колодца или ручную мельницу.

— У тебя талант, парень, — сказал ему однажды мастер Кузьма, который приезжал на форпост с инспекцией. — Если хочешь, приезжай в Светлоград, в «Громовые Кузни». Там такие вещи делают, что тебе и не снилось. И платят хорошо.

Тихон загорелся. Светлоград! Тот самый город, о котором он столько слышал и который казался ему сказкой. Уехать из деревни, стать настоящим мастером, может, даже работать над теми самыми «громовержцами» или паровыми двигателями...

Он поделился мечтой с отцом. Еремей, выслушав, долго молчал, потом кивнул.

— Поезжай, сынок. Жизнь у тебя одна. Если есть шанс выбиться в люди — хватайся. А мы тут уж как-нибудь. Справляемся ведь теперь.

И Тихон уехал. Агафья плакала, провожая его, но в душе гордилась. Её сын, простой холопский сын, едет в столицу, будет учиться у лучших мастеров. Кто бы мог подумать?

Прошло ещё два года. Залесье изменилось до неузнаваемости. Вместо покосившихся лачуг вдоль улицы стояли добротные избы с тесовыми крышами и резными наличниками. Почти в каждой избе были стеклянные окна — пусть небольшие, но настоящие. По вечерам в окнах горел свет — не от лучины, а от масляных ламп, а в некоторых домах даже от электрических лампочек, потому что на речке, что протекала в версте от деревни, светлоградские инженеры построили малую гидроэлектростанцию. Колесо, вращаемое водой, давало ток, который по проводам шёл в деревню и на форпост. Крестьяне, впервые увидев, как в их избе загорается свет без огня, только ахали и крестились, а потом быстро привыкли и уже не представляли, как жили без этого.

Поля вокруг Залесья больше не напоминали убогие клочки земли, истощённые веками неправильной обработки. Теперь это были ровные, ухоженные наделы, разделённые на правильные прямоугольники в соответствии с севооборотом. Пшеница, рожь, овёс, гречиха — всё росло буйно, наливаясь силой. Урожаи были такими, что амбаров не хватало, и пришлось строить новые. Часть зерна крестьяне продавали на ярмарках в Приозерном и даже в Светлограде, получая за него серебро. У Еремея в сундуке теперь лежал мешочек с монетами — впервые в жизни он держал в руках настоящие деньги, а не просто менял зерно на соль и холсты.

Скотины тоже прибавилось. У Еремея теперь было две коровы, пара лошадей, десяток овец и куры. Молоко, масло, творог, яйца — всё это теперь было на столе каждый день. Агафья, глядя на сына Ваню, который за обе щеки уплетал творог со сметаной, улыбалась и украдкой смахивала слезу. Ваня, которому уже исполнилось десять, был крепким, румяным пареньком, ничем не напоминавшим того худющего, вечно голодного ребёнка, каким он был ещё несколько лет назад. Он ходил в школу, учился читать и считать, и учитель Всеволод хвалил его за острый ум.

— Из него толк выйдет, — говорил Всеволод Еремею. — Может, в училище его отправить, когда подрастёт? В Светлограде есть хорошее техническое училище, там из таких, как Ваня, инженеров готовят.

Еремей чесал затылок. Инженер... Слово-то какое мудрёное. Но он уже привык к тому, что жизнь меняется, и перемены эти — к лучшему. Поэтому он только кивал:

— Пусть учится. Были бы способности.

Однажды летним вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона, Еремей сидел на лавочке у своего дома и смотрел на деревенскую улицу. Мимо, весело переговариваясь, шли парни и девушки — чистые, нарядные, сытые. Где-то мычали коровы, возвращавшиеся с пастбища, кудахтали куры, лаяли собаки. Из открытых окон доносились звуки музыки — кто-то играл на гуслях. Пахло свежеиспечённым хлебом, цветами и речной водой.

Он вспомнил, как жил здесь всего несколько лет назад. Грязь, голод, беспросветная работа, страх перед завтрашним днём. Смерть, которая постоянно стояла за плечом, унося детей и стариков. Бесправие — можно было в любой момент получить плеть от приказчика просто за косой взгляд. И никакой надежды.

А теперь... теперь у него есть земля, которую он может выкупить в собственность и передать сыновьям. Есть деньги, на которые можно купить всё необходимое. Есть здоровье, потому что лекарь Ферапонт вылечил его от ломоты в спине и дал снадобье от кашля, который мучил его годами. Есть будущее.

Он подумал о Тихоне. Сын присылал письма — сам писал, своей рукой! — в которых рассказывал о жизни в Светлограде. О том, как работает в «Громовых Кузнях», как учится у лучших мастеров, как собирает детали для парового двигателя. О том, что скоро, возможно, поедет на испытания нового «Стрижа» — летающей машины. Еремей, читая эти письма (с помощью Марфы, которая теперь читала бегло), качал головой и улыбался. Его сын, простой холопский сын, работает над машинами, которые летают по небу. Кто бы мог такое вообразить?

Марфа тоже нашла своё место. Она стала полноправной помощницей лекаря, и Ферапонт не раз говорил, что из неё выйдет отличный врач. Она уже сама принимала роды, лечила раны, готовила сложные снадобья. И крестьяне уважали её, приходили за советом, звали «наша Марфушка-лекарка». А недавно за ней начал ухаживать молодой кузнец из соседнего села — видный, работящий парень, который тоже выучился в светлоградской школе и теперь держал свою кузню. Марфа краснела, когда о нём заходила речь, но Еремей видел, что дочь счастлива.

А Ваня... Ваня рвался в Светлоград, в училище. Он уже сейчас, в свои десять лет, разбирался в механизмах лучше иного взрослого. Чинил соседям телеги, мастерил хитрые приспособления для хозяйства. Учитель Всеволод говорил, что у мальчика «инженерный склад ума». Еремей не совсем понимал, что это значит, но звучало гордо.

Он вздохнул, глядя на закат. Как же всё изменилось. И всё это — благодаря тому человеку, которого он никогда не видел, но о котором слышал столько хорошего. Государь Алексей Светлый. Человек, который пришёл с востока и перевернул весь мир. Кто-то называл его колдуном, кто-то — самозванцем, но для Еремея и его семьи он стал спасителем. Он дал им не просто хлеб и крышу над головой — он дал им человеческое достоинство. Право распоряжаться своей жизнью. Будущее.

Из дома вышла Агафья, вытирая руки о передник.

— Чего сидишь, старый? Ужинать пора. Я сегодня пирогов с капустой напекла, да молока свежего принесла.

— Иду, мать, иду, — Еремей поднялся, кряхтя, но в этом кряхтении не было боли — только привычка. — Задумался что-то.

— О чём же?

— О жизни, Агафья. О том, как нам повезло.

Она подошла, встала рядом, тоже глядя на закат.

— Повезло, Еремей. Ещё как повезло. Я уж думала, век свой в грязи да голоде скоротаем. А теперь... теперь и помирать не страшно. Дети устроены, внуки пойдут. Жизнь-то, оказывается, хорошая штука.

Он обнял её за плечи, и они постояли так немного, глядя, как солнце медленно опускается за лес. Потом пошли в дом, где их ждал горячий ужин, чистая скатерть и свет электрической лампочки под потолком.

Глава 2

Утро после свадьбы выдалось на удивление тихим и безмятежным. Алексей проснулся рано, как привык за годы службы и правления, но сегодня позволил себе несколько лишних минут просто лежать и смотреть на спящую рядом Элинор. Она дышала ровно и глубоко, её лицо было расслабленным и умиротворённым, а на губах блуждала лёгкая улыбка — словно даже во сне она чувствовала себя счастливой. Алексей осторожно, чтобы не разбудить, прикоснулся к её животу, ещё плоскому, но уже хранящему новую жизнь. От этой мысли его сердце наполнилось теплом и какой-то новой, ранее неведомой ему решимостью.

«Теперь у меня есть не только государство, которое нужно защищать, — подумал он. — У меня есть семья. Жена и будущий ребёнок. Ради них я готов на всё».

Он тихо встал, накинул халат и вышел в гостиную, где его уже ждал Архип с неизменной папкой докладов. Секретарь, как всегда, был безупречен: свежевыбритый, в строгом сером кафтане, с выражением почтительной готовности на лице.

— Доброе утро, государь, — произнёс он, чуть склонив голову. — Как прошла ночь?

— Прекрасно, Архип, спасибо, — Алексей улыбнулся и сел в кресло у камина, где уже весело потрескивали дрова. — Что у нас сегодня?

Архип раскрыл папку и начал перечислять, сверяясь с записями:

— Во-первых, доклад от Артема: паровой двигатель прошёл финальные испытания. Утечки пара устранены, мощность соответствует расчётной. Артем просит разрешения начать монтаж двигателя на первой мобильной платформе — «Паровой телеге», как он её называет.

— Добро, — кивнул Алексей. — Пусть начинает. И передай, чтобы не затягивал — эта «телега» нам скоро очень пригодится.

— Слушаюсь. Далее: от Луки. Посольство Дмитрия прибыло вчера вечером и размещено в Доме для гостей. Они выражают желание встретиться с вами как можно скорее. Лука просит указаний о времени аудиенции.

— Назначь на послезавтра, в полдень. Пусть пока отдохнут с дороги, осмотрят город — это пойдёт им на пользу. И пусть люди Луки продолжают за ними присматривать.

— Будет исполнено. Ещё: из Приозерного прибыл Елисей, староста рыбацкой артели. Говорит, у него важное дело, касающееся новых сетей и рыболовецких судов. Просит личной встречи.

Алексей оживился. Елисей был одним из первых, кто поверил в него ещё в те времена, когда Светлая Русь была лишь кучкой беженцев в заброшенной деревне. Этот человек заслуживал особого внимания.

— Передай Елисею, что я приму его завтра после полудня. И пусть подготовит всё, что хочет показать или рассказать.

— Слушаюсь. И последнее, государь: герцогиня Мариам просила передать, что хотела бы встретиться с вами за обедом. Говорит, есть важный разговор.

Алексей нахмурился. Мариам редко просила о личных встречах без конкретной повестки — обычно она предпочитала решать дела в рабочем порядке, через доклады и совещания. Если она хочет поговорить за обедом, значит, дело действительно серьёзное.

— Хорошо, Архип. Передай герцогине, что я жду её в малой трапезной в час пополудни. И распорядись насчёт обеда — пусть подадут что-нибудь лёгкое, но изысканное. И цветы поставьте, она любит.

— Будет сделано, государь.

Архип поклонился и бесшумно удалился. Алексей откинулся в кресле и задумался. Мариам... За последние месяцы она стала незаменимым членом его команды. Воздушный флот, который она возглавляла, делал первые, но уверенные шаги: «Стриж-2» прошёл испытания, готовилась к запуску лётная школа, велись работы над новыми моделями. Но сейчас, судя по тону просьбы, речь пойдёт не о дельтапланах. О чём-то другом. О чём-то, что тревожит её настолько, что она решила поговорить лично, а не через докладные записки.

«Наверное, опять Кассиан, — подумал Алексей. — Что ж, послушаем».

Он поднялся, прошёл в спальню и, убедившись, что Элинор ещё спит, тихо оделся и вышел в кабинет. До обеда оставалось несколько часов, и он решил посвятить их текущим делам.

В кабинете его уже ждала стопка бумаг: отчёты о строительстве новой гидроэлектростанции, сметы на расширение стеклодувной мастерской, прошения от крестьянских общин о выделении дополнительных наделов, донесения разведки с границ. Алексей погрузился в работу, и время полетело незаметно.

Около полудня он отложил бумаги, потянулся и вышел из кабинета. В коридоре его встретил Гаспар, паж герцогини Мариам, который, судя по всему, был послан удостовериться, что обед состоится.

— Государь, — поклонился он, — её светлость уже в малой трапезной. Она просила передать, что будет ждать вас там.

— Спасибо, Гаспар. Иду.

Малая трапезная находилась в восточном крыле замка и была любимым местом Элинор для неформальных обедов. Небольшая, но уютная комната с высокими окнами, выходящими в сад, была обставлена с изысканной простотой: светлые деревянные панели на стенах, камин из серого мрамора, круглый стол, накрытый белоснежной скатертью. Сегодня стол был сервирован на двоих: тонкий фарфор с синей каймой, серебряные приборы, хрустальные бокалы. В центре — ваза с поздними розами, источавшими нежный аромат.

Мариам уже сидела за столом, но при появлении Алексея поднялась и сделала лёгкий реверанс. Она была одета в строгое, но элегантное платье тёмно-зелёного цвета с серебряной вышивкой по вороту и рукавам. Её лицо, обычно непроницаемое, сегодня выдавало следы усталости и тревоги — тонкие морщинки у глаз стали глубже, а взгляд был более напряжённым, чем обычно.

— Ваше величество, — произнесла она, — благодарю, что нашли время для этой встречи.

— Полно, Мариам, — Алексей улыбнулся и жестом пригласил её садиться. — Мы с вами давно уже не нуждаемся в таких церемониях. Для меня вы — не просто герцогиня и министр, вы — семья. Тётя моей жены. Прошу, давайте без титулов, хотя бы за этим столом.

Мариам позволила себе слабую улыбку и села. Вошли слуги, бесшумно расставили блюда: лёгкий овощной суп-пюре, запечённая форель с лимоном и зеленью, салат из свежих овощей, свежевыпеченный хлеб, фрукты. В бокалы налили белое вино — лёгкое, чуть терпковатое, из местных виноградников, которые Алексей развёл в теплицах.

— Как ваши дела, Мариам? — спросил Алексей, пробуя суп. — Как продвигается работа над «Стрижом-3»? Артем говорил, что вы лично курируете новую систему управления.

— Работа идёт, — ответила она, но без обычного энтузиазма. — Чертежи готовы, материалы заказаны. Через месяц начнём сборку опытного образца. Но, государь... Алексей... я пришла говорить не об этом.

Он отложил ложку и внимательно посмотрел на неё.

— Я так и понял. Что случилось, Мариам? Вы встревожены. Рассказывайте.

Она глубоко вздохнула, словно собираясь с силами, и достала из складок платья несколько сложенных листов пергамента, перевязанных тонкой шёлковой лентой.

— Это письма, — сказала она, кладя их на стол. — От моих людей в Веринграде. Тех, кто остался верен мне и нашему делу. Они приходят уже несколько недель, и с каждым разом тон становится всё тревожнее.

Алексей взял письма, развернул одно из них и пробежал глазами. Почерк был убористым, нервным, местами чернила расплывались — видимо, писали в спешке или в волнении. Он прочитал несколько строк:

«Ваша светлость, умоляю, примите меры. Король изменился. Он больше не пьёт — вот уже месяц, как никто не видел его с кубком в руке. Он похудел, осунулся, но в глазах его появился тот самый холодный огонь, что был у его брата, императора Владислава. Он начал чистки. Барон Лионель арестован и брошен в темницу по обвинению в измене. Генерал Корнелиус отстранён от командования. Ещё несколько человек из нашего круга исчезли — боюсь, их уже нет в живых...»

Алексей отложил письмо и взял другое. Это было написано тем же почерком, но более сбивчиво:

«...Он собирает армию. Огромную армию. По всем провинциям разосланы указы о мобилизации. Говорят, он хочет выставить сто тысяч человек. Сто тысяч, ваша светлость! Такого не было со времён войн вашего деда. И все они, по слухам, будут направлены на восток. На Светлую Русь. Он поклялся публично, что сотрёт это «осиное гнездо» с лица земли и вернёт беглую принцессу в столицу — в цепях...»

Алексей дочитал, аккуратно сложил письма и вернул их Мариам. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах зажёгся тот самый холодный, расчётливый огонь, который всегда появлялся перед серьёзными решениями.

— Что ж, — произнёс он ровным голосом, — похоже, наш дорогой король Кассиан наконец-то протрезвел и решил вспомнить, что он — правитель. Ирония судьбы: именно тогда, когда я готов был оставить его в покое и заниматься своими делами, он сам лезет на рожон.

Мариам смотрела на него с тревогой.

— Алексей, вы не понимаете. Это не просто пьяная бравада. Я знаю Кассиана с детства. Он слаб, труслив и падок на лесть. Но когда он трезв и напуган — а сейчас он именно напуган, — он способен на отчаянные, безрассудные поступки. Он понимает, что его власть висит на волоске. Что Дмитрий отгрызает его земли на севере, что Эльдин точит зуб на западе, что вы отняли у него восточные провинции и теперь строите там свои форпосты. И самое главное — у вас его законная наследница, Элинор, которая в любой момент может заявить права на трон. Он загнан в угол. А загнанный зверь опасен вдвойне.

— Я это понимаю, — кивнул Алексей. — Но сто тысяч — это не та цифра, которую можно собрать за месяц. Даже если он мобилизует всех, кого можно, включая ополчение и наёмников, ему потребуется время. Много времени. И много денег. А казна, насколько мне известно, пуста.

— Вы правы, — согласилась Мариам. — Он не соберёт сто тысяч за месяц. Но он может собрать их за полгода. И он это сделает, если мы ему позволим. Мои люди пишут, что он ужесточил налоги, конфискует имущество опальных дворян, занимает деньги у ростовщиков. Он готов поставить на кон всё, что у него осталось, лишь бы уничтожить вас. И ещё... — она замялась, подбирая слова, — мои люди в опасности. Те, кто остался в Веринграде и поддерживал связь со мной. Кассиан начал охоту на «изменников», и многие из них уже схвачены. Лионель в темнице, Корнелиус под домашним арестом, ещё несколько человек казнены. Те, кто пока на свободе, живут в постоянном страхе. Они умоляют меня о помощи — или хотя бы о совете, что им делать.

Алексей задумался, медленно помешивая ложечкой в чашке с чаем. Ситуация была серьёзной, но не катастрофической. Он давно предполагал, что рано или поздно Кассиан придёт в себя и попытается вернуть утраченные позиции. К этому моменту Светлая Русь была готова лучше, чем когда-либо: армия обучена и вооружена новейшими «Громовержцами», форпосты на границах укреплены, союзники вроде князя Юрия и Мирона лояльны, а технологии — от парового двигателя до дельтапланов — давали неоспоримое преимущество. Но сто тысяч... даже с учётом всех преимуществ, это была огромная сила. Если Кассиан действительно соберёт такую армию и бросит её на восток, война будет тяжёлой.

— Что вы предлагаете, Мариам? — спросил он наконец.

Она помолчала, потом заговорила — медленно, тщательно подбирая слова:

— Я думаю, у нас есть два пути. Первый — ударить первыми. Пока Кассиан не собрал свою армию, пока его войска разбросаны, а сам он только начинает приходить в себя после месяцев пьянства. Нанести быстрый, сокрушительный удар по ключевым точкам — например, по столице. Захватить дворец, арестовать Кассиана и посадить на трон Элинор. Это положило бы конец войне, не дав ей начаться.

— А второй путь? — спросил Алексей, хотя уже догадывался.

— Второй — тянуть время. Укреплять границы, наращивать армию, совершенствовать оружие. И ждать, пока Кассиан сам себя погубит. Потому что, как бы он ни старался, его королевство — это гнилое дерево, которое рухнет от первого же сильного ветра. Даже если он соберёт сто тысяч, они будут плохо обучены, плохо вооружены и, главное, не захотят умирать за пьяницу и тирана. При первой же серьёзной неудаче его армия разбежится. А неудачу мы им обеспечим.

Алексей откинулся на спинку стула и задумался. Оба варианта имели свои плюсы и минусы. Первый — быстрый и решительный, но рискованный: нападение на столицу могло сплотить вокруг Кассиана даже тех, кто его ненавидел. Второй — более осторожный, но требующий времени и ресурсов. И главное — оставляющий людей Мариам в опасности.

— А что с вашими людьми? — спросил он. — Теми, кто остался в Веринграде. Если мы будем тянуть время, их могут перебить.

Мариам опустила глаза.

— Я знаю, — тихо сказала она. — Именно поэтому я и просила о встрече. Я не могу их бросить, Алексей. Они верили мне, рисковали жизнью ради нашего дела. Лионель, Корнелиус, другие... они не заслужили такой участи. Но я понимаю, что спасать их сейчас — значит рисковать гораздо большим. Возможно, вы правы, и лучший выход — ударить первыми. Но я не военный стратег. Я пришла к вам за советом и за помощью.

Алексей долго смотрел на неё, потом взял её руку в свои.

— Мариам, послушайте меня. Я не брошу ваших людей. Мы найдём способ их защитить — или вытащить из Веринграда, если это возможно. Но начинать войну на чужих условиях, когда враг только этого и ждёт, — неправильно. Мы будем действовать хитрее. У нас есть преимущества, которых нет у Кассиана: разведка, технологии, поддержка населения. Мы используем их, чтобы ослабить его изнутри, не доводя до полномасштабной войны. А если война всё же начнётся — мы встретим её во всеоружии.

Он сделал паузу, потом добавил:

— Я поручу Луке разработать план эвакуации ваших людей. Если это возможно, мы вывезем их из столицы тайно, под видом купцов или паломников. А пока — пусть затаятся и не высовываются. Мы также усилим разведку в королевстве Кассиана. Я хочу знать о каждом его шаге: сколько войск он собирает, где они дислоцируются, кто командует, какое у них вооружение и моральный дух. И параллельно — ускорим наши собственные приготовления. Паровой двигатель, новые «Громовержцы», дельтапланы — всё это должно быть готово к бою в кратчайшие сроки.

Мариам слушала, и в её глазах постепенно гасла тревога, уступая место решимости.

— Спасибо, Алексей, — сказала она. — Я знала, что могу на вас положиться. И... простите, что испортила вам обед своими мрачными новостями.

Он улыбнулся.

— Ничего, Мариам. Обед ещё не закончен. Давайте хотя бы доедим эту прекрасную форель, пока она не остыла. А о войне поговорим позже, в более подходящей обстановке.

Она кивнула, и они вернулись к трапезе. Разговор перешёл на более лёгкие темы: о здоровье Элинор, о подготовке к рождению ребёнка, о том, как идёт строительство новой лётной школы. Мариам рассказывала о своих учениках — молодых парнях и девушках, которые с горящими глазами осваивали искусство полёта. Алексей слушал, улыбался, и на душе у него становилось чуть легче.

После обеда, когда Мариам ушла, он вернулся в кабинет и вызвал Луку. Глава службы безопасности явился через несколько минут — бесшумный, собранный, с неизменным портфелем в руках.

— Лука, — начал Алексей без предисловий, — у нас новые вводные. Кассиан протрезвел и начал готовиться к большой войне. Собирает армию, по слухам — до ста тысяч. И охотится на людей Мариам в столице. Мне нужен подробный план: разведка, контрмеры, возможная эвакуация её сторонников. И нужен он вчера.

Лука выслушал, не меняясь в лице, и только кивнул.

— Я уже в курсе, государь. Мои люди в Веринграде докладывают то же самое. Я готовил предварительные наработки. Через три дня представлю полный план.

— Хорошо. И ещё, Лука... Усиль наблюдение за посольством Дмитрия. Я хочу знать, не связаны ли их визит и активность Кассиана. Возможно, это совпадение, но в политике совпадений не бывает.

— Понял. Будет исполнено.

Когда Лука ушёл, Алексей подошёл к окну и долго смотрел на город, залитый мягким осенним солнцем. Там, внизу, текла обычная жизнь: люди спешили по делам, играли дети, гудели мастерские. Они не знали о тучах, сгущающихся на западе. И он, их государь, должен был сделать всё, чтобы эти тучи не пролились кровавым дождём на их головы.

Вечером, когда стемнело, он сидел в гостиной с Элинор. Она читала книгу — какой-то роман, присланный из Приозерного, — а он просто смотрел на неё, наслаждаясь покоем и близостью. Но мысли его были далеко.

— О чём ты думаешь? — спросила она, оторвавшись от книги и заметив его задумчивый взгляд.

— О будущем, — ответил он. — О том, что нам, возможно, скоро придётся воевать. По-настоящему.

Элинор отложила книгу и взяла его за руку.

— Я знаю. Мариам рассказала мне о письмах. И о Кассиане. Алексей, я... я боюсь. Не за себя — за тебя. За нашего ребёнка. За всех, кто нам дорог.

Он привлёк её к себе и обнял.

— Я тоже боюсь, Эля. Но страх — это не слабость. Это то, что заставляет нас быть осторожными и предусмотрительными. Мы справимся. У нас есть всё, чтобы победить: армия, оружие, союзники. И главное — у нас есть правое дело. Мы строим новый мир, где люди живут свободно и счастливо. И этот мир стоит того, чтобы за него бороться.

Она прижалась к нему крепче.

— Я верю тебе. Я всегда в тебя верила.

Они сидели так долго, пока за окном не стемнело окончательно и в комнате не зажглись электрические лампы, заливая всё мягким, уютным светом.

На следующий день. Вторая половина дня.

В кабинет Алексея постучали, и вошёл Архип.

— Государь, прибыл Елисей из Приозерного. Вы велели принять его сегодня.

— Да, конечно. Пусть войдёт.

В кабинет вошёл коренастый мужчина лет пятидесяти, с обветренным лицом, загорелыми руками и живыми, умными глазами. Одет он был просто, но добротно: в чистую холщовую рубаху, жилет из овчины и крепкие сапоги. В руках он держал свёрнутый в трубку чертёж и небольшой мешочек.

— Государь, — поклонился он, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Спасибо, что приняли. Дело у меня важное, касается всей нашей артели и, смею думать, всей Светлой Руси.

— Проходи, Елисей, садись, — Алексей указал на стул напротив. — Рассказывай, что привело тебя в столицу.

Елисей сел, развернул чертёж и разложил его на столе. На плотной бумаге был изображён корабль — но не обычное рыбацкое судёнышко, а нечто более крупное и сложное: с высокими бортами, несколькими мачтами и странными механизмами на палубе.

— Вот, государь, — начал он, водя пальцем по чертежу. — Мы в Приозерном уже год как ловим рыбу по новым методам: сети с мелкими ячейками, ловушки, коптильни. Рыбы стало больше, уловы выросли. Но беда в том, что ловить-то мы ловим, а хранить и возить далеко не можем. Рыба портится быстро, а ледники, что вы велели строить, хороши, но их мало. Вот мы и подумали: а что, если построить большие корабли — не просто лодки, а настоящие суда, которые могли бы выходить в открытое море, ловить там крупную рыбу и тут же, на борту, её солить, коптить, вялить? И возить потом в Светлоград и другие города уже готовый продукт.

Алексей с интересом рассматривал чертёж. Идея была здравой. Морское рыболовство могло не только обеспечить страну продовольствием, но и стать важной статьёй дохода.

— И что же тебе нужно от меня? — спросил он.

— Во-первых, разрешение на постройку таких судов и выделение леса из казённых угодий, — начал перечислять Елисей, загибая пальцы. — Во-вторых, мастера-корабелы — у нас в Приозерном таких нет, строили только лодки да баркасы. В-третьих, вот это... — он развязал мешочек и высыпал на стол несколько странных предметов: металлические крючки необычной формы, блестящие блёсны, моток тонкой, но прочной лески. — Это мы сами придумали, по вашим, государь, книжкам, что вы нам оставили. Рыба на такое клюёт — только успевай вытаскивать! Но делать такие штуки вручную долго и дорого. Может, можно наладить производство в ваших мастерских? Чтобы у каждого рыбака было.

Алексей взял в руки блесну — искусно вырезанную из латуни, отполированную до зеркального блеска, с впаянным крючком. Работа была грубоватой, но идея — гениальной.

— Елисей, — сказал он с улыбкой, — ты даже не представляешь, насколько ты вовремя со своим предложением. Мы как раз расширяем производство в «Громовых Кузнях» и строим новые мастерские. Я дам указание Артему выделить мощности под твои снасти. И корабли — это отличная мысль. Более того, я думаю, нам нужно не просто рыболовные суда, а целый флот — и торговый, и, возможно, военный. Но об этом позже. А пока — готовь подробную смету, список необходимого, и мы начнём.

Елисей просиял.

— Спасибо, государь! Век не забуду! И артель наша не забудет. Мы уж расстараемся, честное слово!

— Я знаю, Елисей, — Алексей пожал ему руку. — Ты и твои люди — опора Светлой Руси. Пока есть такие, как вы, нам никакой Кассиан не страшен.

Елисей, уже уходя, обернулся.

— Государь, а что там с Кассианом? Слухи ходят, что он войной на нас идти собирается.

— Слухи верные, — подтвердил Алексей. — Но ты не тревожься. Мы готовы. И твоя рыба, кстати, очень пригодится, чтобы кормить армию в походе. Так что работайте, не покладая рук.

Елисей кивнул и вышел, а Алексей ещё долго сидел, глядя на чертёж корабля. Мысли его снова вернулись к Кассиану и его стотысячной армии. Но теперь к этим мыслям примешивалась надежда: пока есть люди, которые строят, созидают, верят в будущее, — никакой враг не страшен. Светлая Русь выстоит.

Глава 3

Светлая Русь. Светлоград. Королевский замок.

Утро перед советом выдалось по-осеннему прозрачным и звонким. Солнце, поднявшееся над восточными холмами, заливало Светлоград мягким золотистым светом, и город, умытый ночным дождём, сверкал чистотой: мокрая брусчатка блестела, словно покрытая лаком, капли на листьях деревьев переливались крошечными бриллиантами, а воздух был напоён свежестью и лёгким ароматом дыма из пекарен. Стоял конец октября — то самое время, когда осень уже полностью вступила в свои права, но ещё не уступила место промозглой слякоти и первым заморозкам. Днём было по-прежнему тепло, а ночами температура опускалась почти до нуля, и на траве по утрам лежал иней, исчезавший с первыми лучами солнца.

Алексей стоял у окна своего кабинета и смотрел на просыпающийся город. Он любил это время — короткий миг между рассветом и началом дневной суеты, когда можно было на несколько минут остаться наедине со своими мыслями, не отвлекаясь на доклады, прошения и совещания. Сегодня ему предстоял большой совет — первый за последние два месяца, с тех пор как были улажены дела с Олегом и стабилизировалась обстановка на границах. На повестке дня значилось множество вопросов: от запасов продовольствия на зиму до расширения городов и, конечно, вести от Дмитрия, чьё посольство уже несколько дней ожидало аудиенции.

«Дмитрий... — мысленно повторил Алексей, и его губы тронула едва заметная усмешка. — Король, который отвёл войска, не сделав ни единого выстрела в нашу сторону. Умный человек. Опасный, но умный. Интересно, чего он хочет на самом деле? Союза? Нейтралитета? Или просто тянет время, как и мы?»

Он отвернулся от окна и подошёл к столу, на котором лежала папка с повесткой дня, подготовленная Архипом. Пробежал глазами по пунктам:

Доклад министра обороны Марка о состоянии армии и готовности к зимнему периоду.Доклад главы службы безопасности Луки о внешней и внутренней разведке.Доклад министра воздушного флота герцогини Мариам о ходе работ по проекту «Небо».Доклад начальника Продовольственного управления о запасах на зиму.Вопрос о перенаселении городов и возможном строительстве нового поселения.Выступления представителей общин: Приозерное, Веснянка, Светлоград.Аудиенция посольства короля Дмитрия.

Всё было чётко, по-деловому. Алексей удовлетворённо кивнул и направился в малую трапезную, где его уже ждала Элинор. Она, несмотря на ранний срок беременности, чувствовала себя хорошо и по-прежнему вставала рано, чтобы позавтракать вместе с мужем. Сегодня на ней было простое, но изящное платье из мягкой шерсти тёплого кремового оттенка, с вышивкой в виде осенних листьев по подолу. Волосы были убраны в свободную причёску, открывавшую её лицо, которое в последние дни приобрело какой-то особенный, внутренний свет.

— Доброе утро, любимый, — она поднялась ему навстречу и поцеловала в щёку. — Волнуешься перед советом?

— Немного, — признался он, усаживаясь за стол. — Сегодня важный день. И Дмитрий, и наши внутренние дела... Много всего.

— Ты справишься, — Элинор налила ему чаю и подвинула тарелку с сырниками. — Ты всегда справляешься. А я буду рядом — если не на совете, то здесь, и всегда готова выслушать.

Алексей улыбнулся, взял её руку и поцеловал.

— Знаю. Это и придаёт мне сил.

Завтрак прошёл в тихой, уютной атмосфере. Они говорили о пустяках: о том, что в саду расцвели последние розы, о новой книге, которую Элинор начала читать, о том, что Гаспар, кажется, наконец-то решился объясниться с молодой вдовой из Веснянки, которая приехала в Светлоград по делам. Потом Алексей поднялся, поцеловал жену и отправился в Каменную Палату, где уже собирались участники совета.

Каменная Палата. Зал Совета.

Зал Совета был полон. За длинным овальным столом из тёмного морёного дуба, вокруг которого стояли удобные кресла с высокими спинками, собрались ключевые фигуры Светлой Руси. Алексей занял место во главе стола, по правую руку от него — Марк, по левую — Элинор (она настояла на своём присутствии, хотя Алексей предлагал ей поберечься). Далее сидели: Лука, с непроницаемым лицом и неизменным портфелем; герцогиня Мариам, в строгом сером платье, но с живыми, горящими глазами; начальник Продовольственного управления — сухощавый, педантичный мужчина по имени Ратибор, бывший купец, а ныне незаменимый хозяйственник. Чуть поодаль, на приставных стульях, разместились приглашённые представители общин: Елисей из Приозерного, в своём лучшем, но всё равно скромном кафтане; Степан из Светлограда, правая рука Марка по гражданским делам; Игнат из Веснянки, командир расквартированного там «Молота», пришедший вместе со своей женой Миленой — одной из первых женщин-инструкторов по стрельбе; и, наконец, Александр — тот самый Александр, чей сын стал первым гражданином Светлой Руси, а ныне — уважаемый мастер-строитель и член городского совета.

Также в зале присутствовали секретари, записывающие ход заседания, и несколько офицеров для поручений.

Алексей обвёл взглядом собравшихся и начал:

— Господа, леди. Сегодня мы собрались, чтобы подвести итоги лета и осени, обсудить готовность к зиме и наметить планы на ближайшее будущее. Времени у нас немного — после обеда ожидается аудиенция посольства короля Дмитрия, и я хочу, чтобы к тому моменту все внутренние вопросы были решены. Итак, начнём с самого насущного. Марк, прошу.

Министр обороны поднялся — огромный, словно высеченный из гранита, в своём неизменном сером мундире с серебряными знаками отличия. Он развернул на столе карту и начал доклад, его низкий, рокочущий голос заполнил зал:

— Государь, уважаемые члены совета. На сегодняшний день вооружённые силы Светлой Руси насчитывают семь тысяч человек, готовых встать под ружьё в случае необходимости. Из них пять тысяч — это специально обученные подразделения «Молота», прошедшие полный курс подготовки по новым стандартам. Они дислоцированы в Веснянке и на ключевых форпостах вдоль границ. Ещё две тысячи — резервисты из числа ополчения, прошедшие базовую военную подготовку и привлекаемые на сборы раз в сезон.

Он сделал паузу, давая присутствующим осознать цифры, и продолжил:

— Вооружение. На данный момент мы имеем тысячу двести «Громовержцев» второй и третьей модификации, включая пятьдесят снайперских винтовок с оптическими прицелами. Этого достаточно, чтобы полностью экипировать ударные части и иметь резерв. «Ежей» — мобильных станковых арбалетов — выпущено восемьдесят единиц, они распределены по форпостам и гарнизонам. Также завершены испытания первой «Паровой телеги» — мобильной платформы с паровым двигателем, способной перевозить до пятидесяти пудов груза или служить передвижной огневой точкой. К концу зимы планируем построить ещё три таких.

— А что с боеприпасами? — спросил Алексей.

— Пороха, свинца и готовых патронов — на полгода активных боевых действий при текущей численности армии, — ответил Марк. — Производство налажено, «Громовые Кузни» работают в три смены. К весне планируем удвоить запасы.

— Дисциплина, моральный дух?

— На высоте, государь. Люди видят, что их труд ценится, что их семьи обеспечены, что государство о них заботится. Дезертирство — единичные случаи, и те по глупости или семейным обстоятельствам, а не по злому умыслу. В целом армия готова к любым вызовам.

Алексей кивнул, и Марк сел на место. Следующим поднялся Лука. Его голос, тихий и бесстрастный, заставил всех невольно напрячь внимание.

— Внешняя разведка, — начал он, раскладывая на столе несколько листов с донесениями. — Кассиан. Как вы знаете, король прекратил пить и начал активную подготовку к войне. Мобилизация объявлена, но идёт медленно: сказываются годы развала и недоверия к власти. По нашим оценкам, к концу зимы он сможет собрать не более сорока-пятидесяти тысяч человек, а не сто, как хвастается. При этом качество этих войск оставляет желать лучшего: крестьяне, насильно согнанные в ополчение, плохо вооружённые и ещё хуже обученные, плюс наёмники, которые разбегутся при первых серьёзных трудностях. Зимнюю кампанию Кассиан не начнёт — это самоубийство в условиях наших дорог и климата. Вероятный срок вторжения — конец весны или начало лета, когда подсохнут дороги и можно будет прокормить лошадей на подножном корму.

По залу пробежал вздох облегчения — не то чтобы кто-то боялся, но лишнее время на подготовку никогда не помешает.

— Дмитрий, — продолжил Лука. — Его войска полностью отведены на исходные позиции. Посольство, как вы знаете, уже здесь. Мои люди докладывают, что среди послов царит нервозность, но враждебных намерений не замечено. Более того, — он сделал паузу, — у меня есть основания полагать, что король Дмитрий прибыл лично, инкогнито, под видом одного из советников.

В зале повисла тишина. Алексей прищурился.

— Ты уверен?

— Почти полностью. Описания совпадают: рост, телосложение, манера держаться, шрам на левой руке, который он получил в молодости. Мои люди заметили его ещё на подъезде к Светлограду, но решили не подавать виду. Если это действительно он, то его визит — жест огромного доверия или отчаяния. Скорее, и того, и другого.

— Что ж, — медленно произнёс Алексей, — это меняет дело. Примем его соответственно. Но об этом позже. Продолжай, Лука.

— Внутренняя безопасность, — Лука перевернул страницу. — За последний месяц предотвращено две попытки диверсий на складах и одна — на гидроэлектростанции. Исполнители задержаны, дали показания. Заказчик — люди, связанные с бывшим окружением князя Олега. Сейчас идёт зачистка их сети. В целом обстановка спокойная, население лояльно, уровень преступности низкий. Люди чувствуют, что живут в справедливом государстве, и платят тем же.

Он сел, и взгляды обратились к Мариам. Герцогиня поднялась, и в её руках оказался небольшой свёрток с чертежами.

— Государь, уважаемые члены совета, — начала она, и в её голосе звучала сдержанная гордость. — За те несколько месяцев, что я возглавляю воздушный флот, нам удалось достичь значительных успехов. «Стриж-2» прошёл полный цикл испытаний и готов к серийному производству. На данный момент построено три действующих аппарата, ещё пять находятся в разной степени готовности. Мы обучили двенадцать пилотов — десять мужчин и двух женщин, — которые уже совершили самостоятельные полёты. К весне планируем увеличить их число до тридцати.

Она развернула чертежи, и все увидели изображение нового аппарата — более крупного, с двумя сиденьями и увеличенным размахом крыльев.

— Это «Стриж-3», или «Альбатрос», как мы его называем между собой. Он способен нести двух человек и до двадцати пудов груза. Дальность полёта — до ста вёрст в безветренную погоду. Все зависит от человеческого фактора. Крутить педали вечно не получается. Мы планируем использовать его для дальней разведки и, возможно, для бомбометания. Сейчас идут работы над системой сброса зажигательных снарядов.

Алексей с интересом рассматривал чертежи.

— Отлично, Мариам. Когда ждать первый полёт «Альбатроса»?

— К середине зимы, если погода позволит. Мы строим закрытый ангар на полигоне, чтобы можно было работать и в холода.

— Хорошо. Что с лётной школой?

— Первый набор — двадцать пять курсантов — уже приступил к занятиям. Теория, физическая подготовка, работа на тренажёрах. Весной начнут практические полёты. Также, — она добавила с лёгкой улыбкой, — я договорилась с Артемом о создании специальных утеплённых костюмов для пилотов. Зимой на высоте очень холодно, а мы не хотим терять людей из-за обморожений.

По залу пробежал одобрительный гул. Алексей кивнул, и Мариам села.

Следующим докладывал Ратибор. Он был сух и деловит, как всегда, и его цифры звучали музыкой для ушей любого хозяйственника.

— Запасы зерна на зиму, — начал он, сверяясь с бумагами, — составляют на сегодняшний день двенадцать тысяч пудов пшеницы, восемь тысяч пудов ржи, пять тысяч пудов овса и три тысячи пудов гречихи. Это с учётом уже проданного на ярмарках и оставленного на семена. Хранилища — новые амбары с принудительной вентиляцией и защитой от грызунов — заполнены на три четверти. Оставшегося объёма хватит, чтобы принять ещё столько же, если понадобится. Овощи — капуста, морковь, свёкла, репа — заложены в погреба и ямы, общим весом около десяти тысяч пудов. Солонина, копчёности, вяленая рыба — в достатке. Масло, сыр, творог — производство растёт, часть идёт на продажу, часть — в запас. В целом, государь, продовольственная безопасность на ближайшие полгода обеспечена полностью. Даже если армию придётся удвоить.

— А что с кормами для скота? — спросил Алексей. — Зима длинная, лошади и волы нам понадобятся.

— Сена заготовлено втрое больше, чем в прошлом году, — ответил Ратибор. — Новые косилки, которые вы, государь, изобрели, позволили ускорить работу в разы. Фуражного зерна — овса и ячменя — тоже в достатке. Животные будут сыты.

Алексей удовлетворённо кивнул, и Ратибор сел.

Теперь настала очередь самого, пожалуй, острого вопроса — перенаселения. Первым взял слово Степан, представлявший Светлоград.

— Государь, уважаемые члены совета, — начал он, чуть волнуясь, но стараясь говорить твёрдо. — Наше государство растёт. За последний год к нам прибыло больше трёх тысяч новых жителей — беженцы с территорий, пострадавших от войн, переселенцы из княжеств, привлечённые слухами о нашей жизни, да и просто люди, ищущие лучшей доли. Городские стены приозерного, рассчитанные на десять тысяч людей, уже трещат по швам. Люди ютятся в тесноте, им строят времянки, а это и пожары, и болезни, и недовольство. Нам нужно расширяться.

— Какие есть предложения? — спросил Алексей.

— Есть два пути, — вмешался Александр, как опытный строитель. — Первый — расширить существующие стены Приозерного, прирезав земли с восточной и южной сторон. Это позволит вместить ещё тысяч пять-семь жителей. Но это дорого и долго: нужно сносить старые укрепления, строить новые, перекладывать коммуникации. Второй путь — основать новый город. В дне пути к югу, на берегу Быстрицы, есть отличное место: ровная возвышенность, рядом лес, река судоходная, земля плодородная. Мы могли бы заложить там новое поселение — спланированное с нуля, по всем нашим стандартам: широкие улицы, водопровод, электричество, школа, больница. Это будет дешевле и быстрее, чем перестраивать весь город.

В зале зашумели. Мнения разделились: одни поддерживали идею нового города, другие опасались распыления ресурсов.

— А что скажут представители общин? — спросил Алексей.

Первым поднялся Елисей.

— Государь, мы в Приозерном тоже рады бы расшириться. Рыбаки прибывают, мастеровые едут, места не хватает. Но мы люди простые, нам бы хоть немного земли под новые дома да причалы. А новый город — дело хорошее, но далеко от нас, не всякий рыбак туда поедет.

Игнат из Веснянки добавил:

— В Веснянке, как вы знаете, в основном военные и их семьи. Нам расширение не так нужно, но если новый город будет заложен, мы могли бы направить туда часть мастеровых и резервистов. Это разгрузило бы наши казармы.

Алексей выслушал всех и подвёл итог:

— Решим так. Расширение Приозерного начинаем немедленно — с восточной стороны, где уже есть свободные участки. Александр, подготовь план застройки, учти необходимость новых мастерских и жилых кварталов. А новый город — будем проектировать на будущее. Назначим комиссию, пусть изучат место, составят смету. К весне вернёмся к этому вопросу.

Все согласились, и совет перешёл к завершающей части. Алексей ещё раз обвёл взглядом присутствующих.

— Благодарю всех за работу. Мы хорошо подготовились к зиме. Теперь — к делам внешним. Встреча с посольством Дмитрия начнётся через два часа в Большом зале. Желающие могут присутствовать в качестве зрителей, но без права голоса.

Совет завершился, и участники стали расходиться, обсуждая услышанное. Алексей же направился в свой кабинет, чтобы подготовиться к самой важной встрече этого дня.

Два часа спустя. Большой зал Каменной Палаты.

Большой зал, обычно использовавшийся для торжественных приёмов и оглашения важных указов, сегодня был подготовлен для встречи на высшем уровне. Вдоль стен выстроились гвардейцы в парадных мундирах — серых, с серебряным шитьём и начищенными до блеска кирасами. На груди у каждого сверкал знак «Молота» — серебряная молния на фоне шестерни. Пол был устлан ковровой дорожкой тёмно-синего цвета, ведущей от входа к возвышению, на котором стояли два кресла — одно для Алексея, другое для высокого гостя. Рядом, чуть поодаль, расположились Марк, Лука, Мариам и Элинор — она настояла на своём присутствии, и Алексей не стал спорить.

В зале также собрались несколько десятков приглашённых: представители общин, старшие офицеры, мастера, учителя, врачи — те, кто олицетворял собой новую Светлую Русь. Среди них были Елисей, Александр, Степан, Игнат с Миленой, Кузьма и Демьян, прибывшие специально из «Громовых Кузен», и даже юный Тихон, сын Еремея, который недавно вернулся в Светлоград после успешной установки сигнализации на форпосте и теперь с гордостью носил значок младшего мастера.

Ожидание затягивалось. Посольство задерживалось — то ли намеренно, испытывая терпение хозяев, то ли по какой-то внутренней причине. Алексей сохранял спокойствие, но его пальцы едва заметно постукивали по подлокотнику кресла. Наконец, двери распахнулись, и церемониймейстер провозгласил:

— Его величество Дмитрий, король восточных пределов, и его свита!

По залу пробежал изумлённый шёпот. Король лично? Этого никто не ожидал, кроме узкого круга посвящённых. Алексей поднялся с кресла и сделал несколько шагов вперёд, встречая гостя.

Дмитрий вошёл в зал уверенной походкой человека, привыкшего повелевать. Он был высок, сухощав, с резкими чертами лица, обрамлённого короткой седой бородой. Одет он был не в пышные королевские одежды, а в простой, но дорогой дорожный кафтан тёмно-зелёного сукна, отороченный мехом куницы. На поясе — меч в простых ножнах, без украшений, но по тому, как он сидел на бедре, было видно: это не церемониальное оружие, а боевое, не раз побывавшее в деле. За ним следовали пятеро сопровождающих — двое военных, двое в штатском и один, судя по рясе, священник или монах.

Алексей и Дмитрий встретились взглядами. Мгновение они изучали друг друга, как два хищника, встретившихся на нейтральной территории. Потом Дмитрий чуть склонил голову — жест уважения, но не подчинения.

— Государь Алексей, — произнёс он низким, хрипловатым голосом. — Благодарю за приём. Признаюсь, я не ожидал, что ваш город окажется столь... впечатляющим.

— Король Дмитрий, — Алексей ответил таким же лёгким поклоном. — Для меня честь принимать столь высокого гостя. Прошу, присаживайтесь. Нам есть о чём поговорить.

Они заняли кресла на возвышении. Свита Дмитрия расположилась на отведённых местах, а люди Алексея остались стоять вдоль стен, образуя живой коридор. В зале воцарилась напряжённая тишина.

Первым заговорил Дмитрий.

— Я прибыл сюда не как завоеватель и не как проситель, — начал он, глядя прямо в глаза Алексею. — Я прибыл как сосед, который хочет понять, с кем имеет дело. Ваши деяния, государь, гремят по всему континенту. Вы разбили Олега, вы построили город, в котором вода течёт по трубам, а свет горит без огня. Вы поднялись в небо, словно птица. Всё это... впечатляет. И пугает. Я не стыжусь признать, что ваша сила вызывает у меня уважение. И опасение.

Алексей слушал, не перебивая. Когда Дмитрий закончил, он ответил спокойно и ровно:

— Я ценю вашу прямоту, король Дмитрий. И отвечу тем же. Я не ищу войны. Я строю. Всё, что я делаю, — для того, чтобы люди на этой земле жили лучше: сытнее, здоровее, свободнее. Я не претендую на ваши земли и не желаю вам зла. Но я не позволю никому угрожать моему народу. Если кто-то придёт с мечом — он встретит огонь и сталь, каких ещё не видел этот мир.

Дмитрий кивнул, словно ожидал такого ответа.

— Я это понимаю. Именно поэтому я отвёл войска. Не из страха, — он чуть усмехнулся, — хотя, признаю, и страх был. Но из прагматизма. Воевать с вами сейчас — безумие. Я хочу мира. И, возможно, сотрудничества.

— Какого именно? — спросил Алексей.

Дмитрий помолчал, потом заговорил медленно, словно взвешивая каждое слово:

— Кассиан. Вы знаете, что он готовится к войне. Вы знаете, что его цель — вы. Но вы, возможно, не знаете, что он уже отправил гонцов ко мне. Он предлагал союз. Вместе напасть на вас с двух сторон и поделить земли Светлой Руси. Я отказался. Не потому, что такой союз невыгоден, — он был бы выгоден, если бы не одно «но»: я не верю Кассиану. Он предал своего брата, он предаст и меня. А вы... вы, насколько я могу судить, держите слово.

Алексей чуть прищурился.

— И чего же вы хотите от меня?

— Гарантий, — прямо сказал Дмитрий. — Я не буду вмешиваться в вашу войну с Кассианом. Я даже готов... помочь. Не войсками — у меня их не так много, чтобы бросаться в чужие авантюры. Но разведкой, припасами, возможно, дипломатическим давлением. Взамен я хочу уверенности, что, когда вы победите — а я почти не сомневаюсь, что вы победите, — вы не обратите свой взор на восток. На мои земли. Я хочу мира. Долгого, прочного мира.

В зале повисла тишина. Все взгляды были прикованы к Алексею. Он медлил, обдумывая ответ. Потом заговорил — тихо, но так, что каждое слово было слышно в самых дальних углах:

— Король Дмитрий, я принимаю ваше предложение. Но с оговорками. Я не прошу у вас помощи в войне с Кассианом — я справлюсь сам. Я не прошу у вас разведданных — у меня есть свои источники. И я не даю гарантий, которые не смогу выполнить. Но я даю вам слово: когда я займу трон королевства — а я его займу, потому что моя жена Элинор, — он кивнул в её сторону, и все взгляды обратились к ней, — является законной наследницей, — я не пойду войной на ваши земли. Более того, я буду рад видеть в вас доброго соседа и торгового партнёра. И в знак этого, — он сделал паузу, — я готов поделиться с вами одним секретом. Секретом, который изменит вашу страну так же, как изменил мою.

Дмитрий подался вперёд, и в его глазах блеснул живой интерес.

— Что за секрет?

— Электричество, — просто сказал Алексей. — Свет без огня, сила без мускулов. Я покажу вам, как оно работает. Я дам вам чертежи генераторов и ламп. Я пришлю мастеров, которые научат ваших людей. Не сразу, не всё, но достаточно, чтобы вы поняли: я не враг вам. Я хочу, чтобы весь этот континент вышел из тьмы средневековья. И начнём мы с вас.

Дмитрий долго молчал, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул.

— Это... неожиданно. И щедро. Но я не могу принять такой дар, не предложив ничего взамен.

— Вы уже предложили, — Алексей улыбнулся. — Вы пришли с миром. Вы не стали союзником Кассиана. Вы отозвали войска. Этого достаточно. Остальное — дело будущего. А сейчас, — он поднялся, давая понять, что официальная часть окончена, — прошу вас и ваших людей отобедать со мной. В неформальной обстановке мы сможем обсудить детали.

Дмитрий тоже встал и, к удивлению многих, улыбнулся — впервые за всю встречу.

— С удовольствием, государь Алексей. И... спасибо. За прямоту. За доверие. Я этого не забуду.

Они обменялись рукопожатием — простым, крепким, мужским. И в этот момент в зале словно разрядилось напряжение, висевшее с самого начала. Люди зашептались, заулыбались, а кое-кто даже захлопал в ладоши.

Трапезная Каменной Палаты. Час спустя.

Обед прошёл в тёплой, почти дружеской атмосфере. Дмитрий, оказавшись в неформальной обстановке, сбросил маску сурового правителя и оказался интересным собеседником: он расспрашивал о технологиях, о принципах управления, о том, как удалось привлечь на свою сторону столько талантливых людей. Алексей отвечал охотно, но без лишних откровений, понимая, что даже в дружеской беседе нужно держать ухо востро.

За столом также сидели Элинор, Марк, Мариам, Лука и несколько приближённых Дмитрия, включая того самого монаха — отца Игнатия, который, как выяснилось, был главой его тайной службы. Игнатий и Лука обменялись парой вежливых фраз, и каждый из них, несомненно, делал мысленные заметки о другом.

После обеда, когда гости удалились в отведённые им покои, Алексей собрал узкий круг советников в своём кабинете.

— Ну, что скажете? — спросил он, обводя взглядом Марка, Луку, Мариам и Элинор.

— Он умён, — первым заговорил Лука. — Искренен, насколько может быть искренен правитель. Но доверять ему полностью я бы не стал. Он будет соблюдать договор ровно до тех пор, пока это ему выгодно. Как только баланс сил изменится — он пересмотрит свою позицию.

— Согласен, — кивнул Марк. — Но пока что он нам не враг. А то, что он лично приехал, — это сильный жест. Он показал, что уважает нас и не считает за слабых. Это дорогого стоит.

— А мне он понравился, — неожиданно сказала Элинор. — В его глазах есть что-то... человеческое. Он не похож на Кассиана. Он похож на человека, который действительно заботится о своей стране, а не только о своей власти.

Мариам задумчиво произнесла:

— Он опасен, но предсказуем. Если мы сдержим свои обещания, он сдержит свои. А электричество... это гениальный ход, Алексей. Отдать секрет, который уже не секрет, но преподнести как величайший дар. Он будет чувствовать себя обязанным, и это свяжет его крепче любых договоров.

Алексей улыбнулся.

— Именно на это я и рассчитывал. А теперь, друзья, давайте подведём итоги дня. Зима близко, и у нас много работы. Но сегодня мы сделали важный шаг. Мы показали, что Светлая Русь — это сила, с которой считаются. Что мы не только умеем воевать, но и готовы к миру. И это, пожалуй, главная победа.

Он посмотрел в окно, за которым уже сгущались осенние сумерки. Где-то там, в гостевых покоях, король Дмитрий, возможно, тоже стоял у окна и думал о том же. Два правителя, два мира, две судьбы — сегодня они сделали шаг навстречу друг другу. И только время покажет, к чему это приведёт.

Глава 4

Светлая Русь. Светлоград. Дом министра обороны. Начало ноября.

Марк проснулся, как всегда, за полчаса до рассвета. Эту привычку он приобрёл ещё в те времена, когда служил простым дружинником у одного из мелких князей, и с тех пор не изменял ей ни разу. Война не любит тех, кто нежится в постели, а он, хоть и сменил меч на карты и доклады, в душе оставался воином. Сегодня, впрочем, подниматься было легче обычного — впереди ждал день, который обещал хоть какое-то разнообразие в череде бесконечных совещаний и бумажной работы. Он ехал в Веснянку, на полигон, принимать новый образец вооружения. Не просто очередную модификацию «Громовержца», а нечто совершенно новое, над чем Артем и его люди бились последние месяцы в строжайшей секретности.

Он откинул одеяло и сел на кровати, опустив босые ноги на холодный пол. Спальня, как и весь его дом, была обставлена с суровой функциональностью: широкая кровать из тёмного дуба, застеленная серым шерстяным одеялом, массивный платяной шкаф, умывальник с медным краном, из которого по утрам текла ледяная вода, и небольшой столик с масляной лампой. На стенах — никаких картин или гобеленов, только карта Светлой Руси, испещрённая пометками, да пара клинков: старый отцовский меч, с которым он начинал службу, и новый, выкованный в «Громовых Кузнях», — подарок Алексея на прошлый День Первого Гражданина.

Он встал, подошёл к умывальнику, открыл кран. Ледяная вода с шумом ударила в медную раковину, обжигая кожу, но он не поморщился — привык. Растирая лицо до красноты, он чувствовал, как остатки сна уходят, уступая место привычной собранности. Оделся в серый мундир с серебряными петлицами, проверил, ровно ли сидит портупея с коротким «Громилой» — офицерским карабином, который он всегда носил с собой. Затем вышел в гостиную.

Там его уже ждал денщик, молодой парень по имени Яромир, бывший дружинник, потерявший на службе три пальца на левой руке, но сохранивший верность и исполнительность.

— Доброе утро, Степаныч, — Яромир, как всегда, был бодр и свеж. — Завтрак на столе, вода для бритья готова. Карета подана к восьми. В дорогу собрано всё необходимое: провизия, тёплая одежда, документы.

— Добро, — коротко ответил Марк, садясь за стол.

Завтрак был простым, но сытным: ячневая каша с маслом, ломоть ржаного хлеба, кружка горячего травяного отвара. Он ел быстро, не чувствуя особого вкуса — просто наполнял желудок перед долгим днём. Мысли его уже были в Веснянке. Новое оружие, которое предстояло испытать, называлось «Громобой». По описаниям, это была лёгкая мортира, способная метать разрывные снаряды на расстояние до версты. Если испытания пройдут успешно, армия Светлой Руси получит оружие, способное крушить укрепления врага с безопасного расстояния. Марк видел чертежи, но ему не терпелось увидеть машину в деле.

После завтрака он побрился перед небольшим зеркалом. Из отражения на него смотрел человек с лицом, изборождённым морщинами и шрамами, и холодными серыми глазами. Волосы, когда-то тёмно-русые, теперь тронуты сединой на висках. Ему было чуть за сорок, но выглядел он старше. Жизнь, полная лишений и битв, наложила свой отпечаток.

«И всё же я жив, — подумал он. — И даже нужен. А это главное».

Он одёрнул мундир и вышел из дома.

Светлоград. Улица перед домом министра. Восемь часов утра.

У подъезда его ждала карета — не роскошная, как у государя, но добротная, сбитая из тёмного дерева, с кожаными сиденьями и небольшим столиком внутри. На козлах сидел кучер, пожилой, но ещё крепкий мужик по имени Трофим, бывший обозный, знавший своё дело. Рядом с каретой, на вороных конях, выстроился эскорт — шестеро гвардейцев в серых шинелях, с карабинами за спинами. Командовал ими молодой офицер по фамилии Зимин, исполнительный и неболтливый.

Марк кивнул Зимину, пожал руку Яромиру (тот оставался в Светлограде — заниматься текущими делами) и забрался в карету. Внутри было тепло — Трофим заранее прогрел салон жаровней, — и пахло кожей и сушёными травами. Он сел на мягкое сиденье, откинулся на спинку и постучал в стенку.

— Трогай, Трофим.

Карета мягко качнулась и покатилась по мостовой. За окном проплывали утренние улицы Светлограда. Город просыпался: из пекарен тянуло свежим хлебом, дворники счищали с мостовых выпавший за ночь снег, редкие прохожие — в основном мастеровые, спешащие на смену, — кутались в тулупы и шапки. Кое-где в окнах уже горел электрический свет — те дома, что были подключены к сети, просыпались раньше.

Марк смотрел на всё это и думал о том, как изменился город за последние пару лет. Раньше здесь было захолустье, деревня, а теперь — настоящая столица, пусть и небольшая. И всё благодаря одному человеку. Впрочем, он не любил долго размышлять о высоких материях. Его дело — армия, оружие, подготовка. Остальное — забота государя.

Карета выехала за городские ворота и покатила по накатанному тракту. Дорога была ровной, укатанной, с обеих сторон обсаженная молодыми ёлками — снегозащитная полоса, придуманная Алексеем. За окном мелькали заснеженные поля, перелески, редкие деревеньки. Марк достал из сумки папку с чертежами «Громобоя» и принялся изучать, делая пометки на полях. Время в дороге летело незаметно.

Около полудня, когда солнце, наконец, пробилось сквозь облака и залило окрестности бледным зимним светом, карета въехала в Приозерное. Марк отложил бумаги и выглянул в окно. Городок, разросшийся вокруг озера, выглядел опрятно и деловито: вдоль главной улицы стояли добротные дома с остеклёнными окнами, дымили трубы мастерских, на причалах у озера покачивались рыбацкие лодки и баркасы. Над зданием городской управы развевался флаг Светлой Руси.

— Трофим, останови у управы, — распорядился Марк. — Зайдём к меру, узнаем, как дела. Заодно разомнёмся.

Карета остановилась у двухэтажного каменного здания с крыльцом. Марк выбрался наружу, разминая затёкшие ноги, и направился ко входу. Эскорт остался у кареты — Зимин выставил часового.

Мер Приозерного, пожилой, но ещё крепкий мужчина по имени Радомир, бывший купец, а ныне рачительный хозяйственник, встретил министра у дверей. Он был одет в добротный кафтан, но без излишеств, и держался с достоинством, хотя и заметно волновался.

— Марк Степанович, рад видеть! — он поклонился. — Не ожидал, что вы заедете. Прошу, проходите, отдохните с дороги. У меня как раз самовар готов.

— Спасибо, Радомир, — Марк пожал ему руку. — Я ненадолго. Еду в Веснянку по делам, решил заехать, посмотреть, как у вас тут. Доложишь обстановку, а потом покажешь, что нового построили.

Они прошли в кабинет мера — светлую комнату с окнами на озеро. Радомир усадил гостя в кресло, налил чаю с мятой, подвинул тарелку с пирогами. Марк, не отказываясь, взял пирог и принялся расспрашивать.

Доклад был деловым и обстоятельным. Приозерное росло: за последние полгода прибыло около трёхсот новых переселенцев, в основном с южных земель. Для них построили два новых барака, но Радомир сетовал, что мест не хватает, и просил разрешения на строительство ещё одного. Рыбный промысел процветал, новые сети и крючки, произведённые в светлоградских мастерских, позволяли увеличивать улов. Открылась новая коптильня, продукцию возили на продажу в Светлоград и даже в соседние княжества.

— Хорошо, — кивнул Марк. — С жильём поможем. Я переговорю с Александром из строительного ведомства, пусть выделят материалы и людей. А теперь покажи, что у тебя тут нового.

Они вышли из управы и направились по главной улице. Радомир показывал новые причалы, склады, мастерские. Марк слушал вполуха, кивая, но взгляд его скользил по лицам прохожих, по работягам, таскавшим брёвна и бочки. И вдруг он замер.

В группе мужчин, разгружавших телегу с рыбой у одного из складов, мелькнуло лицо, показавшееся ему смутно знакомым. Коренастый, с тёмными волосами, выбивавшимися из-под шапки, со шрамом на подбородке... Он двигался с какой-то особой, памятной пластикой — так, как двигался его отец. Сердце Марка пропустило удар.

— Радомир, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — кто это там, у склада? Новенькие?

— Да, Марк Степанович, — охотно ответил мер. — Переселенцы из южных земель, что раньше под Олегом были. Хорошие работяги, старательные. Я их определил на погрузку пока.

Марк уже не слушал. Он шагнул вперёд, всматриваясь в лицо мужчины, и вдруг, не в силах сдержаться, окликнул:

— Мирослав!

Мужчина вздрогнул, словно от удара, и резко обернулся. Их взгляды встретились. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и в глазах обоих читалось недоверие, смешанное с надеждой.

— Марк?.. — выдохнул мужчина, и его голос дрогнул. — Брат?

Марк почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он шагнул вперёд, не обращая внимания на удивлённые взгляды Радомира и его помощников, и крепко, по-мужски, обнял брата.

— Живой, — прошептал он, и в его голосе, обычно твёрдом и бесстрастном, прозвучали нотки, которых никто из присутствующих никогда не слышал. — Живой, родной.

Мирослав, неловко, но искренне, ответил на объятие. Его глаза блестели от слёз.

— Я думал, ты погиб, — выдохнул он. — Когда деревня сгорела... я искал тебя, но мне сказали, что всех дружинников убили...

— А я думал, что погиб ты, — ответил Марк, отстраняясь, но продолжая держать брата за плечи. — Я вернулся на пепелище, нашёл тела... я похоронил вас. Всех.

Радомир и его помощники стояли рядом, не зная, что сказать. Наконец мер осторожно кашлянул.

— Марк Степанович, так вы... знакомы? Это ваш...

— Брат, — коротко ответил Марк, не оборачиваясь. — Мой младший брат. Я считал его погибшим много лет.

Радомир понимающе закивал, а его помощники почтительно отступили на шаг, давая братьям возможность поговорить.

— Как ты выжил? — спросил Марк. — Где ты был все эти годы?

Мирослав, запинаясь, начал рассказывать. О том, как его, раненого, подобрали бродячие торговцы, как он скитался по землям, батрачил, плотничал. Как встретил Дарью, как родились сыновья — Ратмир и Богдан. Как бежал от войны, когда Олег начал набирать ополчение, и как, пройдя через лишения, добрался до Светлой Руси.

— Жена, дети... они здесь, со мной, — закончил он. — Нам дали дом в семейном квартале. Небольшой, но тёплый. Я работаю на погрузке, Дарья — в пекарне. Живём помаленьку.

Марк слушал, и его сердце, давно очерствевшее в битвах и государственных заботах, наполнялось теплом. У него есть не только брат, но и невестка, племянники. Семья, о которой он и не мечтал.

Он повернулся к Радомиру.

— Радомир, вот что. Мой брат не будет больше таскать бочки. Найди ему работу полегче — в мастерской, например. Он плотничать умеет. И проследи, чтобы его семье выделили дом получше, если есть возможность. Я оплачу.

Радомир, понимая, что спорить не стоит, кивнул.

— Сделаем, Марк Степанович. У нас как раз место в столярной мастерской есть. И дом на соседней улице пустует — хозяин переехал в Светлоград. Можно устроить.

— Вот и отлично, — Марк снова повернулся к брату. — Мирослав, я сейчас не могу задержаться — еду по срочному делу. Но я вернусь. Через пару дней, самое позднее. Мы поговорим как следует. А пока — держи. — Он сунул брату в руку кожаный кошель с серебром. — Купи детям тёплой одежды, жене — гостинцев. И ни в чём себе не отказывай.

Мирослав хотел возразить, но Марк остановил его жестом.

— Это не подачка. Это от чистого сердца. Ты мой брат. Мы семья. А семья должна помогать друг другу.

Они ещё раз обнялись — коротко, по-мужски, — и Марк, кивнув Радомиру, направился к карете. Зимин, наблюдавший эту сцену издалека, молча открыл дверцу. Марк забрался внутрь, и карета тронулась.

Он откинулся на сиденье и закрыл глаза. В груди бушевала буря эмоций, которые он давно разучился испытывать. Радость, недоверие, тревога — всё смешалось. Он обрёл брата. Живого, настоящего. И теперь у него снова была семья.

«Потом, — сказал он себе. — Потом я всё обдумаю. Сейчас — дело».

Он заставил себя сосредоточиться на предстоящих испытаниях. Но мысли то и дело возвращались к Мирославу, к его жене и детям, к их будущему. И он знал, что сделает всё, чтобы помочь им.

Веснянка. Середина дня.

Карета въехала в Веснянку около трёх часов пополудни. Военный городок встретил их чётким порядком: ровные улицы, длинные казарменные корпуса, плац, на котором маршировали солдаты. Над цитаделью развевался флаг Светлой Руси. В воздухе пахло дымом, оружейной смазкой и дисциплиной.

У ворот карету встретил сам комендант — капитан Игнат Ветров. Высокий, жилистый, с обветренным лицом и цепкими серыми глазами, он отдал честь и доложил:

— Марк Степанович, рад приветствовать в Веснянке. Всё готово к испытаниям. «Громобой» доставлен на полигон, расчёт проинструктирован. Ждём только вас.

— Добро, капитан, — Марк пожал ему руку. — Показывай.

Они направились к полигону, расположенному за холмами, в широкой лощине, защищённой от посторонних глаз. Там, на специально подготовленной площадке, уже стоял «Громобой».

Марк замер, разглядывая оружие. Это была короткая, но массивная труба из воронёной стали, установленная на прочном лафете с двумя большими колёсами. Рядом, в ящиках, лежали снаряды — полые чугунные шары, начинённые горючей смесью и снабжённые фитилями. Расчёт из трёх человек — командир, наводчик и заряжающий — стоял по стойке «смирно».

Игнат дал знак, и испытания начались. Заряжающий осторожно вложил снаряд в ствол, наводчик прицелился, используя простейший угломер, командир поджёг фитиль и скомандовал: «Огонь!»

Раздался глухой хлопок, и снаряд, оставляя дымный след, улетел в сторону мишеней — группы деревянных щитов, имитирующих укрепления. Через несколько секунд он упал точно в цель и взорвался, разбросав щиты в щепки и подняв облако снега и огня.

Марк одобрительно кивнул.

— Дальность?

— Чуть больше версты, Марк Степанович, — доложил Игнат. — Прицельная — около восьмисот шагов. Рассеивание пока великовато, но инженеры говорят, что можно улучшить, если доработать форму снаряда.

— Хорошо. Ещё залп.

Испытания продолжались около часа. «Громобой» показал себя отлично: снаряды ложились кучно, механизмы работали без отказов. Марк лично осмотрел оружие, задал вопросы расчёту, сделал пометки в блокноте. Потом, удовлетворённый, объявил:

— Принимаю. Готовьте серийное производство. К весне нам нужно не меньше двух сотен таких.

Игнат просиял.

— Будет исполнено, Марк Степанович!

После испытаний Марк отправился в цитадель, где для него был приготовлен ужин. Он ел в одиночестве, глядя в окно на заснеженный плац. Мысли его снова вернулись к брату. Он вспоминал их короткую встречу, лицо Мирослава, его голос. Вспоминал детство, деревню, отца и мать. Всё это казалось теперь далёким сном, но сегодня сон стал явью.

«Я помогу ему, — думал Марк. — Он мой брат. Моя кровь. И его семья — моя семья. Я сделаю всё, чтобы они жили достойно».

Он не знал ещё, как именно это сделает и стоит ли рассказывать Алексею. Но одно он знал точно: он больше не один.

Ночь опустилась на Веснянку. Марк, уставший, но довольный, лёг спать в гостевой комнате цитадели. Завтра ему предстояло возвращение в Светлоград, доклад государю и новые заботы. Но сегодня, в эту тихую ноябрьскую ночь, он позволил себе просто быть счастливым.

Возвращение в столицу прошло без приключений. Карета мягко катилась по накатанному тракту, и к полудню второго дня Марк уже въезжал в восточные ворота Светлограда. Город, как всегда, кипел жизнью, но сегодня министр обороны смотрел на него другими глазами. Впервые за долгое время он думал не о фортификациях, не о запасах пороха и не о дислокации войск. Он думал о брате.

Мирослав. Живой. С женой и детьми. Эта мысль всё ещё казалась невероятной, но с каждым часом становилась всё реальнее. Марк снова и снова прокручивал в голове их короткую встречу: шрам на подбородке, знакомый жест, каким брат поправлял лямку, его голос, дрогнувший при встрече. Всё это было настоящим. И теперь, когда первая волна эмоций схлынула, на смену ей пришло осознание ответственности.

«Я должен помочь ему, — думал Марк, глядя в окно кареты на проплывающие мимо дома. — Но как? Просто дать денег и оставить в Приозерном? Нет, этого мало. Он мой брат. Моя кровь. Он должен быть рядом».

Он вспомнил систему градации, введённую для переселенцев. Мирослав, как и все новоприбывшие, был приписан к Приозерному и не имел права покидать его без особого разрешения. Марк, как министр, мог легко изменить его статус, перевести в Светлоград, дать хорошую должность. Но имел ли он на это право? Не будет ли это злоупотреблением властью? И как отнесётся Алексей, если узнает?

«Алексей поймёт, — сказал себе Марк. — Он всегда понимает. Я расскажу ему всё. Как есть. Без утайки».

С этим решением он и прибыл в Каменную Палату.

Архип, как всегда безупречный, встретил его у дверей.

— Марк Степанович, государь ожидает вас в своём кабинете. Он велел передать, что рад вашему возвращению и ждёт доклада об испытаниях.

— Спасибо, Архип, — Марк кивнул и направился к знакомой двери.

Алексей сидел за своим столом, заваленным чертежами и бумагами. При виде министра он отложил карандаш и поднялся навстречу.

— Марк! Наконец-то. Как добрался? Как испытания?

— Хорошо, государь, — Марк пожал протянутую руку. — Дорога прошла спокойно. А испытания... «Громобой» оправдал все ожидания.

— Вот как? — глаза Алексея загорелись знакомым огнём. — Рассказывай.

Они сели за стол, и Марк, достав из сумки записи и чертежи, принялся докладывать. Алексей слушал внимательно, задавал уточняющие вопросы, делал пометки в своём блокноте.

Когда доклад был закончен, он откинулся на спинку кресла и удовлетворённо кивнул.

— Отличная работа, Марк. Твоя и Артема. Передай ему мою благодарность.

— Будет исполнено, государь.

Алексей помолчал, внимательно глядя на министра. Потом спросил — негромко, но с той особой интонацией, которая означала, что он видит больше, чем показывают:

— Марк, что-то случилось? Ты сегодня какой-то... другой. Сияешь, как начищенный самовар. Рассказывай.

Мужчина почувствовал, как краска приливает к лицу — с ним такого не случалось уже много лет. Он отвёл взгляд, собираясь с мыслями, потом решился.

— Государь, я должен вам кое-что рассказать. Личное.

— Я слушаю.

И он рассказал. О случайной остановке в Приозерном, о человеке, показавшемся знакомым, о том, как окликнул его по имени, и о том, как этот человек обернулся. О Мирославе, брате, которого он считал погибшим много лет назад. Об их коротком разговоре, о его семье — жене Дарье и сыновьях Ратмире и Богдане. О том, как он, Марк, распорядился перевести брата на более лёгкую работу и выделить дом получше.

— Я понимаю, государь, что это может выглядеть как злоупотребление властью, — закончил он, опуская глаза. — Но я не мог поступить иначе. Он мой брат. Моя кровь. Я...

— Марк, — перебил его тот, и в его голосе не было ни тени осуждения. — Посмотри на меня.

Марк поднял глаза. Государь смотрел на него с тёплой, понимающей улыбкой.

— Ты — один из столпов, на которых держится Светлая Русь. Ты отдал этой земле всё: силы, время, здоровье. У тебя не было ничего своего — только служба. И теперь, когда судьба вернула тебе семью, ты думаешь, я буду против? Глупости. Твой брат и его семья — такие же граждане Светлой Руси, как и все. Они имеют право на лучшую жизнь. И если ты, как министр, можешь им в этом помочь, не нарушая закон, — я только приветствую.

— Но градация...

— Градация существует для безопасности, а не для того, чтобы мешать людям воссоединяться с семьями. — Алексей взял со стола чистый лист бумаги и начал писать. — Я подпишу разрешение для твоего брата и его семьи на переезд в Светлоград. Если захочешь, они могут поселиться здесь. А Мирославу мы найдём достойную работу — не по блату, а по способностям. Ты говорил, он плотничать умеет? У нас мастеровые на вес золота.

Марк почувствовал, как с плеч свалился огромный груз. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле. Вместо этого он просто кивнул.

— Спасибо, государь.

— Не за что, — Алексей дописал, дождался пока чернила высохнут, и протянул лист Марку. — Вот разрешение. Отправь гонца в Приозерное, пусть твой брат собирается. А когда приедут — я хочу с ними познакомиться. Приглашаю вас всех на ужин. В малую трапезную. Завтра вечером, если успеют.

Марк взял бумагу, чувствуя, как рука чуть дрожит. Он поднялся, поклонился — не формально, а от души.

— Государь, я... я не знаю, как вас благодарить.

— Просто будь счастлив, Марк, — Алексей улыбнулся. — Ты это заслужил. А теперь иди. У тебя много дел.

Марк вышел из кабинета и остановился в коридоре, прислонившись к стене. Сердце колотилось, как после боя. Он обрёл брата. И государь не только не осудил, но и поддержал. Более того — пригласил их на ужин, как равных.

«Я должен немедленно отправить гонца, — подумал он. — Пусть Мирослав знает. Пусть собираются».

Он быстрым шагом направился в своё крыло, вызвал Зимина и вручил ему бумагу.

— Вот разрешение. Возьми двух всадников, скачи в Приозерное. Найди Мирослава — того самого, с которым я говорил. Передай ему это и скажи: государь Алексей приглашает его с семьёй в Светлоград. На постоянное жительство. Пусть собирают вещи и выезжают немедленно. Ты проводишь их до столицы. Вопросы?

Зимин, вытянувшись, кивнул.

— Будет исполнено, Марк Степанович. Разрешите выполнять?

— Выполняй.

Когда офицер ушёл, Марк остался один. Он подошёл к окну и долго смотрел на город, залитый зимним солнцем. Впервые за много лет он чувствовал, что жизнь не просто продолжается, а обретает новый, неожиданный смысл.

Глава 5

Южные земли. Деревня Ясеневка. Двадцать лет назад.

— Марк! Марк, гляди! Звезда падает!

Мирослав, запрокинув голову, показывал пальцем в тёмное августовское небо, где только что прочертила огненный след и погасла падающая звезда. Ему было семь, и он ещё верил, что если загадать желание, пока звезда летит, оно обязательно сбудется. Так говорила бабка Анисья, а она знала всё на свете: и про духов леса, и про домового, и про то, как задобрить водяного, чтобы не утащил в омут.

Марк, тринадцатилетний, лежал рядом на стогу свежего сена, закинув руки за голову. От него пахло потом, дымом кузницы и почему-то яблоками — днём они с отцом варили яблочное повидло в большом медном тазу, и Марк, как всегда, стащил пару яблок для брата.

— Вижу, — лениво отозвался он. — И чего ты загадал?

— Не скажу! — Мирослав замотал головой. — А то не сбудется. Бабка Анисья говорила, что каждая падающая звезда — это душа, которая летит к праотцам. И если ей поклониться, она поможет.

— Бабка Анисья ещё говорила, что у неё в погребе домовой живёт и по ночам молоко пьёт. А на самом деле это она сама его пила, пока дед спал. — Марк фыркнул. — Ты меньше слушай всяких бабок. Лучше смотри, вон ещё одна.

Новая звезда сорвалась с неба и понеслась к горизонту, оставляя за собой серебристый след. Мирослав зажмурился, беззвучно шевеля губами. Марк, приподнявшись на локте, смотрел на брата с той снисходительной нежностью, с какой старшие смотрят на младших, когда те делают что-то по-детски трогательное.

— Ну всё, загадал? — спросил он, когда Мирослав открыл глаза. — Теперь спи давай. Завтра корову пасти.

— А ты расскажи что-нибудь, — попросил Мирослав, подползая ближе и укладывая голову брату на плечо. — Про войну. Про героев.

— Я тебе вчера рассказывал.

— Ещё расскажи. Ну пожалуйста!

Марк вздохнул, но в темноте Мирослав почувствовал, как губы брата растягиваются в улыбке.

— Ладно, слушай. Жил-был один воин. Звали его... э-э-э... Владар. И был у него волшебный меч, который светился в темноте, когда рядом были враги. Говорили, что этот меч выковал сам Перун в небесной кузне и бросил на землю, чтобы самый храбрый из смертных поднял его...

Мирослав слушал, затаив дыхание. Марк умел рассказывать — не то что отец, который всегда говорил коротко и по делу. У Марка в историях были и огненные змеи, и прекрасные девы, и коварные колдуны, насылающие порчу. Мирослав представлял себя этим воином — сильным, смелым, с волшебным мечом. А Марк был его верным побратимом, который всегда приходил на помощь в самый трудный момент.

— ...и тогда Владар поднял свой меч, и клинок засиял так ярко, что враги ослепли и попадали с коней! — Марк взмахнул воображаемым мечом. — А потом он подошёл к прекрасной княжне, которая была заточена в башне злым колдуном, и сказал...

— Что сказал? — прошептал Мирослав, уже почти засыпая.

— Сказал: «Не бойся, красна девица. Я спасу тебя». И увёз её в свой терем, где они жили долго и счастливо.

— А побратим? — сонно пробормотал Мирослав. — Что стало с побратимом?

— Побратим? — Марк задумался на мгновение. — Побратим сам стал славным воином. И у него тоже был свой терем, и своя прекрасная жена, и свой волшебный меч. Потому что он был храбрым и верным.

— Как ты, — прошептал Мирослав.

Марк ничего не ответил, только крепче прижал брата к себе и поправил кожух, которым они укрывались. Над ними раскинулось бескрайнее звёздное небо, где-то в деревне лаяли собаки, а в высокой траве стрекотали кузнечики. Мирослав заснул, и ему приснилось, что он летит среди звёзд, а рядом с ним летит Марк, и оба они смеются.

Утром их разбудило мычание коровы. Зорька, большая рыжая корова с белой звездой на лбу, стояла у самого стога и требовательно мычала, тыкаясь мордой в ноги спящих.

— Вставай, соня, — Марк пихнул брата в бок. — Зорька уже проголодалась, а мы ещё даже не завтракали.

Мирослав сел, протирая глаза. Солнце только-только поднялось над лесом, и на траве ещё лежала роса. Воздух был свежим и пах сеном, цветами и чем-то ещё — может быть, приближающейся осенью.

Они быстро собрались, съели по краюхе хлеба с молоком (Марк сбегал к дому, пока Мирослав сторожил корову), и погнали Зорьку на дальний луг, где трава была выше и сочнее. Марк шагал впереди, насвистывая какой-то простой мотив, Мирослав плёлся сзади, размахивая прутиком и представляя, что это волшебный меч.

— Марк, а ты правда станешь воином? — спросил он, когда они остановились у ручья напиться.

— Воином? — Марк фыркнул, утирая рот рукавом. — Конечно, стану. Поступлю в княжескую дружину, получу коня, доспех, меч. Буду сражаться с врагами, защищать землю. Может, сам князь меня заметит и приблизит.

— А меня возьмёшь? — Мирослав смотрел на брата с надеждой.

— Тебя? — Марк сделал вид, что задумался. — Ну, если будешь хорошо есть кашу и слушаться отца с матерью, может, и возьму. Будешь мне меч подавать и коня чистить.

— Я согласен! — горячо воскликнул Мирослав. — Я буду хорошо есть кашу! И слушаться!

Марк рассмеялся, взъерошил брату волосы, и они пошли дальше.

На лугу, пока Зорька мирно щипала траву, братья играли в войну. Марк был воеводой, Мирослав — его верным воином. Они строили крепости из веток, сражались с невидимыми врагами, падали, «раненые», и снова вскакивали. Мирослав визжал от восторга, когда Марк подхватывал его на руки и кружил, изображая победу.

А потом они лежали на траве, уставшие и счастливые, и смотрели, как по небу плывут облака.

— Вон то облако похоже на змея, — сказал Мирослав, показывая пальцем. — Видишь? Голова, крылья, хвост. Это, наверное, сам Змей Горыныч летит куда-то по своим делам.

— Не вижу я никакого змея, — честно признался Марк, щурясь. — Просто белые клубы. Может, это дым из небесной кузни Сварога? Отец говорил, что облака — это дым от его горна.

— А бабка Анисья говорила, что это стада небесных коров, — возразил Мирослав. — Они пасутся на небесных лугах и дают молоко, которое проливается на землю дождём.

— Может, и коровы, — пожал плечами Марк. — Кто ж их разберёт, что там наверху делается. Важно, что дождя давно не было, трава сохнет. Вот если бы небесные коровы подоили, было бы хорошо.

— Я попрошу, — серьёзно сказал Мирослав. — Когда звезда упадёт, попрошу, чтобы дождь пошёл.

— Попроси, — усмехнулся Марк, но без насмешки. — У тебя, брат, душа светлая. Может, духи тебя и услышат.

Мирослав кивнул и снова уставился в небо, высматривая падающие звезды и размышляя о небесных коровах.

Так проходило их детство — в играх, в разговорах, в маленьких приключениях, которые для них были огромными. Марк был для Мирослава целым миром — защитником, учителем, лучшим другом. Он не мог представить жизни без брата.

А потом Марк ушёл.

Ему было семнадцать, когда в деревню приехал княжеский вербовщик — набирать парней в дружину. Высокий, плечистый, в добротном кафтане и с мечом на поясе, он казался Мирославу пришельцем из другого мира. Вербовщик стоял на площади, рядом с деревенским старостой, и зычным голосом перечислял, что ждёт тех, кто запишется: хорошее жалованье, доспех, конь, доля в добыче.

Марк слушал, и глаза его горели. Мирослав, прижавшись к брату, чувствовал, как тот напряжён, как сжимаются его кулаки.

— Я пойду, — сказал Марк вечером, когда они сидели за ужином.

Мать ахнула, прижала руки к груди. Отец, мрачный, отложил ложку.

— Не пущу, — сказал он глухо. — Ты нужен здесь. Кузня, хозяйство. Я не вечен, кому-то надо дело продолжать.

— Отец, я не хочу всю жизнь гнуть спину в кузне, — Марк говорил спокойно, но твёрдо. — Я хочу увидеть мир. Хочу сам заработать себе имя. Здесь я никто, а там... там я могу стать кем-то.

— Кем? — горько усмехнулся отец. — Трупом на поле боя? Или калекой, который будет побираться по дорогам?

— Отец! — мать всхлипнула. — Не надо так!

— А как надо?! — отец стукнул кулаком по столу. — Он хочет бросить семью, чтобы бегать за чужими князьями и проливать кровь за их земли! Это не жизнь, это...

— Это мой выбор, — перебил Марк. — Мой. Не твой. Я уже взрослый. Я имею право решать сам.

Повисла тяжёлая тишина. Мирослав сидел, вжавшись в лавку, и боялся даже дышать. Он никогда не видел, чтобы отец и брат так ссорились.

— Делай, что хочешь, — наконец сказал отец, поднимаясь. — Но помощи от меня не жди. Уйдёшь — уйдёшь навсегда.

Он вышел из избы, хлопнув дверью. Мать заплакала, уткнувшись в передник. Марк сидел, глядя в одну точку, и лицо его было каменным.

Мирослав тихо подошёл и сел рядом. Он не знал, что сказать. Просто взял брата за руку и сжал.

— Ты вернёшься? — прошептал он.

Марк повернулся к нему, и его глаза потеплели.

— Вернусь, брат. Обязательно вернусь. И привезу тебе что-нибудь интересное. Меч, может, или кинжал. Ты только жди.

— Я буду ждать, — пообещал Мирослав.

Утром Марк ушёл. Серое осеннее небо моросило дождём, дорога раскисла, и ноги вязли в грязи. Мать, заплаканная, стояла у ворот и шептала заговор на удачу, призывая духов-покровителей. Отец не вышел — сидел в кузне и бил молотом по наковальне, хотя работы никакой не было. Просто бил, чтобы не слышать, как уходит сын.

Марк, в новой кожаной куртке, с котомкой за плечами, обнял мать, потом повернулся к Мирославу. Присел на корточки, чтобы быть с братом вровень.

— Слушайся мать, помогай по хозяйству. Я вернусь. Обязательно.

— Я знаю, — прошептал Мирослав, глотая слёзы.

Марк обнял его — крепко, по-мужски, — и пошёл по дороге, не оборачиваясь. Мирослав смотрел ему вслед, пока фигура брата не растворилась в серой пелене дождя.

Он верил, что Марк вернётся. Очень верил.

Но Марк не вернулся.

Сначала от него приходили весточки — редкие, переданные через купцов или таких же дружинников. Грамотный человек писал под диктовку, а Марк ставил внизу крестик. «Служу у хорошего командира. Скоро получу повышение. Скучаю по вам. Берегите себя. Марк». Мирослав хранил эти берестяные грамотки как величайшую ценность, перечитывая с помощью соседского мальчишки, который немного разбирал буквы.

Потом вести стали приходить реже, а потом и вовсе прекратились. Началась война — князья грызлись за земли, дружины перемещались, связь терялась. Мирослав ждал, но с каждым месяцем надежда таяла.

А потом война пришла в Ясеневку.

Это случилось ранней весной, когда снег только-только сошёл и на деревьях набухли почки. Мирославу было шестнадцать. Он работал в кузне — отец учил его ковать подковы, — когда с улицы донёсся крик. Сначала один, потом другой, потом целый хор.

— Всадники! Всадники с запада!

Отец выронил молот, схватил топор, висевший на стене, и бросился к двери. Мирослав — за ним. То, что он увидел на улице, навсегда врезалось в память.

Всадники с чужими гербами на щитах врывались в деревню, рубя всех, кто попадался под руку. Горели дома, кричали женщины, плакали дети. Отец, взревев, бросился на ближайшего всадника, но тот легко увернулся и ударил мечом. Отец упал, обливаясь кровью.

— Отец! — Мирослав кинулся к нему, но чья-то сильная рука схватила его за шиворот и отбросила в сторону.

Он упал, ударившись головой о бревно. В глазах потемнело. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание, — мать, бегущую к нему с криком, и всадника, заносящего над ней меч.

Очнулся он среди трупов. Деревня догорала, в воздухе стоял запах гари и крови. Он попытался встать, но бок пронзила острая боль — видимо, сломано ребро. Он пополз, сам не зная куда, и наткнулся на тело матери. Она лежала, раскинув руки, и её глаза, остекленевшие, смотрели в небо.

Мирослав закричал. Кричал долго, пока не сорвал голос. Потом просто лежал рядом с матерью и смотрел, как догорает их дом.

Его нашли бродячие торговцы, проезжавшие мимо. Подобрали, выходили. С ними он и ушёл из Ясеневки — навсегда.

С тех пор начались его скитания.

Он брёл по землям, не зная, куда идти и зачем. Работал где придётся: батрачил, плотничал, ходил в извоз. Ночевал в лесах, в заброшенных сараях, иногда — в крестьянских избах, где за кусок хлеба или мелкую работу ему позволяли переночевать на полу.

Сны, которые мучили его с детства, после гибели семьи стали ещё ярче, ещё неотвязнее. Он видел обрывки будущего: иногда близкого, иногда далёкого. Видел лица незнакомых людей, слышал обрывки разговоров, ощущал запахи и вкусы. Это было мучительно — знать, но не иметь возможности ничего изменить.

Однажды, когда ему было уже за двадцать, он остановился на ночлег в небольшой деревушке. Хозяин постоялого двора, пожилой вдовец, пустил его переночевать в сарае за помощь по хозяйству. Мирослав наколол дров, починил покосившуюся дверь и уже собирался лечь спать, когда услышал тихое пение.

Он выглянул во двор. У колодца стояла девушка — тоненькая, светловолосая, в простом сарафане. Она набирала воду и тихо напевала что-то грустное, протяжное. Мирослав замер, боясь спугнуть. В её голосе было что-то такое, что отозвалось в его израненной душе.

Девушка, почувствовав взгляд, обернулась и вздрогнула, увидев незнакомца.

— Простите, — поспешно сказал он. — Я не хотел пугать. Я просто... проходил мимо и услышал, как вы поёте. Очень красиво.

Она смотрела на него настороженно, но без страха. Глаза у неё были серые, как осеннее небо, и такие же глубокие.

— Вы странник? — спросила она.

— Можно и так сказать, — он криво усмехнулся. — У меня нет дома. Я иду, куда глаза глядят.

— Это, наверное, тяжело, — тихо сказала она. — Не иметь дома.

— Тяжело, — согласился он. — Но я привык.

Она помолчала, потом неожиданно спросила:

— Хотите есть? У меня осталась каша с ужина. Могу поделиться.

Мирослав хотел отказаться, но желудок предательски заурчал. Девушка улыбнулась — впервые за весь разговор, — и от этой улыбки у него потеплело на душе.

— Пойдёмте, — сказала она. — Меня Дарьей зовут. А вас?

— Мирослав.

Так они познакомились. Дарья была сиротой, как и он. Её родители умерли от лихорадки, и она жила у дальних родственников, помогая по хозяйству. Она была тихой, работящей и какой-то... светлой. Рядом с ней Мирославу становилось легче, словно её присутствие отгоняло мрак, скопившийся в его душе.

Они стали встречаться. Сначала случайно, потом — намеренно. Он помогал ей по хозяйству, она — стирала его немногочисленную одежду и делилась едой. Они разговаривали долгими вечерами, сидя на крыльце и глядя на звёзды.

Однажды он решился и рассказал ей о своих снах. Не всё — только то, что иногда видит то, что потом сбывается. Дарья не засмеялась, не испугалась. Она просто взяла его за руку и сказала:

— Значит, духи говорят с тобой. Не гневи их, но и не прячь этот дар. Может, когда-нибудь он тебе пригодится.

Вскоре они поженились. Без пышных церемоний — просто пришли к старому святилищу за околицей, где стояли деревянные идолы, и поклялись друг другу в верности перед ликами предков. Дарья надела венок из полевых цветов, Мирослав — чистую рубаху, которую она сама ему сшила. Свидетелями были только бродячий пёс, увязавшийся за ними, да пара старух, пришедших поклониться духам.

Они поселились в небольшом селе на окраине земель князя Олега. Мирослав плотничал, Дарья вела хозяйство. Родились сыновья — Ратмир и Богдан. Жизнь была трудной, но они держались друг за друга. Мирослав почти перестал видеть сны — или просто научился не замечать их, заглушать повседневными заботами.

Но однажды сон пришёл сам.

Это случилось вскоре после того, как по землям поползли слухи о странном государстве на востоке. О государе Алексее, который строит города и творит чудеса. О земле, где люди живут свободно и сытно, где нет голода и произвола.

Мирославу приснилось, что он стоит на берегу огромного озера. Над водой поднимается солнце, заливая всё вокруг золотым светом. На другом берегу он видит город — белокаменный, утопающий в садах, с высокими башнями и синим флагом, на котором изображены меч и шестерня. Люди на улицах — сытые, весёлые, свободные. Дети играют, женщины смеются, мужчины работают с охотой.

И голос — не громкий, но отчётливый, словно кто-то говорит прямо у него в голове:

— Иди на восток. Там твой дом.

Мирослав проснулся с первыми петухами. Дарья, почувствовав его движение, открыла глаза.

— Что случилось? — спросила она тревожно.

— Нам нужно уходить, — сказал он. — На восток. В Светлую Русь.

Она не стала спорить. За годы совместной жизни она научилась доверять его странным предчувствиям. Они собрали нехитрые пожитки, взяли детей и ушли на рассвете, пока деревня ещё спала.

Путь был долгим и трудным. Они шли пешком, с редкими попутными телегами. Ночевали в лесах, грелись у костров. Дети уставали, капризничали. Дарья держалась стойко, но Мирослав видел, как она осунулась и похудела.

Наконец, спустя много недель, они достигли границ Светлой Руси. Их встретил пограничный дозор — вежливо, но строго. Записали имена, выдали паёк, объяснили, куда идти дальше.

В Приозерном, куда их направили, им выделили небольшой, но добротный дом — две комнаты, печь, огород. Мирослав устроился работать на погрузку — таскать бочки с рыбой. Работа была тяжёлая, но он не жаловался. Дарья нашла место в пекарне — месить тесто, печь хлеб. Дети пошли в школу.

Жизнь понемногу налаживалась. Мирослав почти успокоился, почти поверил, что самое страшное позади. Но сны не оставляли его. Они стали реже, но каждый раз, когда приходили, оставляли после себя смутную тревогу.

Однажды, когда он, как обычно, разгружал телегу с рыбой у склада, он увидел карету, остановившуюся у здания управы. Из неё вышел высокий, широкоплечий человек в сером мундире. Что-то в его осанке, в том, как он двигался, показалось Мирославу смутно знакомым.

А потом человек обернулся, и их взгляды встретились.

— Мирослав!

Голос. Этот голос он не слышал много лет, но узнал бы из тысячи. Голос, который рассказывал ему сказки под звёздным небом. Голос, который обещал вернуться.

— Марк?.. — выдохнул он, не веря своим глазам.

Человек в сером мундире шагнул к нему, и Мирослав увидел, что по его лицу, изборождённому шрамами, текут слёзы.

— Брат, — сказал Марк, и в этом слове было всё: боль разлуки, радость встречи, надежда.

Они обнялись — крепко, по-мужски, не обращая внимания на удивлённые взгляды мера и его помощников. Мирослав чувствовал, как плечи брата вздрагивают, и сам не мог сдержать слёз.

Они говорили всего минуту — Марк торопился, ехал в Веснянку по срочному делу. Но он пообещал вернуться, велел перевести брата на более лёгкую работу, дал денег. И уехал.

А через несколько дней прискакал гонец с разрешением от самого государя: Мирославу с семьёй дозволено переехать в Светлоград. На постоянное жительство. И приглашение на ужин во дворец.

Мирослав не верил своим ушам. Он, простой переселенец, бывший беглый ополченец, поедет в столицу, будет жить там, и его брат — министр обороны. Это было похоже на сон. На один из тех снов, что сбываются.

Дорога заняла около шести часов. Мирослав, Дарья и дети ехали в удобной повозке, предоставленной Марком. Дети, утомлённые впечатлениями, большую часть пути проспали. Дарья молчала, сжимая руку мужа. Мирослав смотрел в окно, но почти не замечал пейзажа — мысли его были заняты предстоящей встречей.

В замке их встретил Марк. Он был в своём обычном сером мундире, но сегодня на его лице играла улыбка — редкое зрелище. Он обнял брата, поклонился Дарье, потрепал по головам племянников.

— Ну, вот вы и здесь, — сказал он. — Добро пожаловать в Светлоград. Теперь это ваш дом.

Ужин в малой трапезной прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Государь Алексей и его жена Элинор держались просто, расспрашивали о жизни, о детях, о том, как устроились. Мирослав, поначалу робевший, постепенно расслабился. Он видел, что его не презирают, не считают чужим. Наоборот — его принимают как родственника верного соратника.

После ужина, когда дети уже клевали носом, Алексей отвёл Мирослава в сторону.

— Марк рассказал мне о твоих снах, — сказал он негромко. — О том, что ты иногда видишь будущее. Это правда?

Мирослав вздрогнул. Он не ожидал, что брат расскажет об этом государю. Но, встретив спокойный, внимательный взгляд Алексея, он кивнул.

— Правда, государь. Только я не колдун. Я просто... вижу. Иногда. И не всегда понимаю, что это значит.

— Расскажи мне подробнее.

И Мирослав рассказал. О первом сне с яблоней, о предчувствиях, которые сбывались, о том, как его считали убогим и он научился молчать. О сне, который привёл его сюда — о белом городе и голосе, сказавшем: «Иди на восток». Алексей слушал внимательно, не перебивая.

— Ты знаешь, — сказал он, когда Мирослав закончил, — в моём родном городе были люди с похожими способностями. Их называли провидцами, ясновидящими. Это редкий дар. И если его правильно использовать, он может спасти множество жизней.

— Вы... вы верите мне, государь?

— Я верю фактам. Ты описал город, которого никогда не видел, и твои прежние предсказания, судя по рассказу, сбывались. Этого достаточно. Я хочу предложить тебе остаться в Светлограде и работать на меня. Не как переселенец, а как советник особого рода. Я назову твою должность «Видун». Ты будешь жить при дворе, получать жалованье, а твоей задачей будет наблюдать за своими снами и сообщать мне или Луке, если увидишь что-то важное. Согласен?

Мирослав потерял дар речи. Он, простой крестьянин, станет советником самого государя?

— Я... я неграмотный, — пробормотал он. — Я не умею говорить красиво...

— Грамоте тебя научат, — улыбнулся Алексей. — А красиво говорить мне не нужно. Мне нужна правда, которую ты видишь.

Так Мирослав стал Видуном. Ему выделили кабинет в Каменной Палате, дом для семьи в Светлограде. Дети пошли в школу, Дарья нашла работу в мастерской. Жизнь, о которой они и мечтать не могли, стала реальностью.

Глава 6

Дом, который выделили семье Мирослава, стоял на тихой улочке в северной части Светлограда, неподалёку от нового квартала, где селились мастеровые и чиновники среднего ранга. Это было добротное двухэтажное строение из светлого камня, с высокой черепичной крышей, большими окнами, забранными настоящим стеклом, и небольшим палисадником, в котором росли два молодых клёна и куст сирени. Сбоку пристроен сарай для дров и хозяйственных нужд, а позади дома — крошечная теплица.

Не успели они распаковать вещи, как в дверь постучали — негромко, но настойчиво. Мирослав открыл и увидел на пороге круглолицую румяную женщину лет сорока в чистом переднике и с корзинкой в руках. От неё пахло свежей выпечкой и чем-то ещё, уютным, домашним.

— Здравствуйте, соседушки! — пропела она, без стеснения заглядывая в дом. — Меня Миланой звать, я через два дома живу, с мужем-кузнецом и тремя оболтусами. Прослышала, что новенькие приехали, дай, думаю, зайду, познакомлюсь. Вот, — она сунула корзинку в руки опешившему Мирославу, — пирожки с капустой, свежие, только из печи. Угощайтесь.

Дарья, выглянувшая из-за плеча мужа, растерянно улыбнулась.

— Спасибо... Проходите, к столу.

— Ой, да я на минутку! — Милана уже переступила порог и с любопытством оглядывалась. — Какой дом хороший! Вам сам государь выделил, что ли? Слыхала я, что вы Марку Степанычу роднёй приходитесь. У нас тут новости быстро разносятся, особенно хорошие!

Мирослав и Дарья переглянулись: вот, значит, как. Уже знают.

— Брат он мне, — коротко ответил Мирослав.

— Брат? — Милана всплеснула руками. — Ну, тогда вам сам бог велел здесь жить! Вы не стесняйтесь, если что нужно — дров подкинуть, за детьми присмотреть, репу подсказать где брать — вы сразу ко мне. Или к Петру, мужу моему, он в кузне на углу Промышленной улицы работает, здоровенный такой, с бородой. Он, правда, молчаливый, но добрый.

-Спасибо вам за теплые слова – произнесла Дарья закрывая за соседкой дверь.

В Приозерном у них тоже было отдельное жилье, но конечно же не сравнить с тем, что она видела сейчас. Вещи понемногу находили свои места. Дети свои комнаты, а взрослые в очередной раз не могли нарадоваться что рискнули и не прогадали. Светлая Русь — это лучшее что могло ожидать их семью.

Вечером того же дня Мирослав, выйдя во двор за дровами, столкнулся с самим Петром — действительно здоровенным, с окладистой бородой и руками, потемневшими от металлической пыли. Кузнец как раз тащил связку каких-то железных заготовок и, увидев нового соседа, остановился.

— Ну, здорово, сосед, — прогудел он басом, но в глазах светилось дружелюбие. — Слышал, тебя Мирославом кличут?

— Так и есть.

— А я Пётр. Ты это... заходи, если что. У меня мастеровая сноровка, могу помочь чего по дому починить. Вон, калитка у тебя скрипит — давай завтра гляну, смажу. А ты мне потом расскажешь, как там, в Приозёрном, люди живут. Давненько я там не бывал.

Мужчина кивнул, чувствуя, как внутри разливается непривычное, почти забытое ощущение — добрососедские отношения. Его принимают. С ним говорят не как с очередным переселенцем, а как с равным себе.

На следующее утро Дарья, волнуясь больше обычного, нарядила сыновей в новые рубахи, которые успела вчера прикупить на рынке. Причесала и выпроваживая, велела не баловаться и слушаться учителя. Богдан, младший, хныкал — он не понимал, зачем идти в какое-то незнакомое место, когда дома столько интересного. Ратмир, напротив, держался важно, как и подобает старшему брату.

— Мам, а меня там не засмеют? — вдруг спросил он, дёргая её за рукав. — Я ж букв не знаю. А другие, может, давно уже читают.

— Не засмеют, — вмешался отец, поправляя воротник сыну. — Там все такие же как и мы. Кто-то только начал, кто-то уже год учится. Главное — старайся.

Школа оказалась просторным двухэтажным зданием с большими окнами и светлыми классами. На пороге их встретил учитель — молодой мужчина в очках, с растрёпанными волосами и доброй улыбкой. Он представился Всеволодом и, присев на корточки, чтобы быть вровень с Богданом, спросил:

— А тебя как зовут, богатырь?

— Богдан, — прошептал малыш, прячась за отцовскую ногу.

— Хорошее имя. Сильное. Пойдёшь со мной, я тебе такие интересные штуки покажу — у нас там кубики с буквами, и краски, и даже глобус. Знаешь, что такое глобус? Это такая круглая штука, как земля, только маленькая. Хочешь посмотреть?

Богдан, забыв о страхе, кивнул и, отпустив отцову руку, пошёл за учителем. Ратмир, чуть поколебавшись, двинулся следом, стараясь держать спину прямо, как и подобает старшему брату.

Вечером, когда Мирослав вернулся из Каменной Палаты, дети наперебой рассказывали о школе. Ратмир, захлёбываясь, описывал, как они учились считать на палочках и как один мальчик, Ванька, всё время путал цифры. Богдан, сияя, показывал рисунок — кривоватый, но старательный, изображавший, по его словам, «дядю государя на коне». Дарья, слушая их, улыбалась и украдкой вытирала повлажневшие глаза.

-Ну что, садитесь за стол, будем ужинать – поднимаясь с кресла и направляясь на кухню предложила хозяйка.

Все согласно закивали и наперегонки помчались в сторону столовой. А Мирослав глядя на жену улыбнулся, обнял ее за плечи. Поцеловал в макушку и утвердительно кивнув направился вместе с ней за детьми.

Еда была сытной, от того детей быстро сморило и уже через час они мирно сопели каждый в своей постели. Конечно же без сказки на ночь не обошлось. Мирослав часто вспоминал те, которые ему Марк рассказывал. Он в последнее время часто вспоминал детство, ностальгия понимаешь ли.

Ночью Мирослав проснулся от до боли знакомого звука кашля. Он сел, прислушиваясь, и через минуту услышал снова: сухой, надрывный, лающий звук. Кашель. Этот звук был словно приговор. Он часто уносил жизни взрослых мужиков, а что уж говорить о детях. Несколько месяцев назад в одной из деревень в которой они остановились на ночлег, такой вот кашель унес с собой половину деревни. Чахотка, это смерть. Страшная и мучительная.

«Богдан, неужели его очередь пришла!?»

Он быстро накинул рубаху и поднялся в детскую. Малыш сидел на кровати, раскрасневшийся, и хватал ртом воздух. Лоб у него горел. Подошедшая следом Дарья ахнула и прижала руки к груди:

— Ой, батюшки... Это что ж такое? Неужто чихотка?

— Не паникуй, — Мирослав, сам едва сдерживая дрожь, сел на край постели и приложил ладонь ко лбу сына. — Сейчас пойду за лекарем.

До того, как они попали в Светлую Русь, он бы не пошёл ни за каким лекарем. В их прошлой жизни лекарей не было — только старая знахарка, которая поила больных отварами и читала заговоры. Иногда помогало, чаще — нет. Когда младшая сестра Дарьи заболела таким же кашлем, ее мать молилась всем духам подряд, приносила подношения к священному дубу — но девочка угасла за три дня. Просто перестала дышать.

Крепко сжав зубы, Мирослав накинул тулуп и вышел в прохладную ночь.

Больница располагалась в центре города, и даже в этот поздний час в нескольких окнах горел свет. Дверь открыл пожилой мужчина в белом халате — тот самый Ферапонт, о котором Мирослав уже слышал от соседей.

— Ребёнок? Кашель, жар? — уточнил лекарь и, не дожидаясь подробного ответа, принялся собирать саквояж.

В доме он первым делом велел открыть окно — «воздух нужен свежий, а не спёртый», — осмотрел горло Богдана, послушал дыхание, потрогал лоб. Потом достал из саквояжа пузырёк с тёмной жидкостью и мерную ложечку.

— Вот, — сказал он, протягивая лекарство Дарье. — Это настойка из специальных лекарств, с добавлением мёда и трав. По одной ложке каждые три часа до утра. К утру жар должен спасть.

— А если не спадёт? — тихо спросила Дарья.

— Спадёт, — твёрдо ответил Ферапонт. — Я таких сопливых уже не одну сотню выходил. Будет здоров, как молодой бычок. Вот увидите. Наша медицина на высочайшем контроле Государя! Так что вчерашний смертный приговор в нашем государстве это всего лишь незначительная неприятность. Успокойтесь и доверьтесь мне.

Ушёл он через пол часа. При этом оставив еще и каждому члену семьи по странному пузырьку с горошинами белого цвета. Назвал это таблетками. Сказал что если мы будем такие пить каждый день, то никакая болезнь не подступит более. Напоследок дав подробные наставления по их применению и велел прислать за ним, если что-то пойдёт не так. К утру жар действительно спал. Богдан, бледный и слабый, но уже без хрипов, тихо спал в своей постели. Дарья, не спавшая всю ночь, сидела рядом, держа его за руку, и Мирослав видел, как по её щекам текут слёзы — на этот раз облегчения.

— Слышь, Мирослав, — прошептала она, когда он подошёл обнять её, — у нас в деревне от такого за неделю сгорали. А тут — пришёл какой-то дядька, дал отвар, и всё прошло. Как в сказке.

— ага, а ещё какие-то «таблетки» странно почему я об этом не видел ни одного сна — ответил он. — Может оно и к лучшему. Главное что наш сын выздоравливает. Да и мы с этими таблетками не захвораем.

Через пару дней по утру к ним в гости заскочила Милана. Сказала что каждое воскресенье всем горожанам нужно ходить в «церковь». Что это такое мужчина смутно понимал. Но по словам соседки это здание в котором живет Бог, ну или что-то в этом роде. До конца Мирослав так и не понял. Что она имела ввиду. Ведь он с детства верил в совершенно иное. Но семья собралась и с детьми, выздоровевшим Богданом и Ратмиром вышли из дома.

Сама соседка ходила каждое воскресенье и уже несколько раз заводила разговор о том, что «пора бы и вам, соседи, к Богу приобщиться». Церковь оказалась не такой, как он ожидал. Никаких мрачных сводов, никаких страшных фресок с муками грешников. Светлое, просторное помещение с высокими окнами, через которые лился солнечный свет. Пахло ладаном и воском, но не тяжело, а легко, почти невесомо. Впереди, у алтаря, стоял отец Михаил — седой, но ещё крепкий священник с добрым лицом. А Бог то где, Мирослав пытался его найти внутри здания, но все тщетно, нет тут бога. Одни иконы и свечи. Непонятно.

Служба ещё не началась, и люди переговаривались вполголоса. К Мирославу подошёл мужчина средних лет в чистой, но простой одежде, с мозолистыми руками — видимо, мастеровой.

— Первый раз на службу пришли? — спросил он, доброжелательно улыбаясь.

— Первый, — признался Мирослав.

— Не бойтесь, — мужчина кивнул на алтарь. — Отец Михаил у нас хороший. Долго не мучает, говорит просто и понятно. Я сам в прошлом году крестился. До того, знаете, всё лешим да домовым кланялся. А теперь — один Бог, и на душе легче стало. Будто камень с плеч сняли.

Отец Михаил говорил о простых вещах: о том, что Бог есть любовь, что каждый человек ценен, что помогать ближнему — это не обязанность, а радость. Мирослав слушал, и что-то в его душе отзывалось на эти слова. Не так, как когда-то — с насмешкой или страхом, — а с надеждой.

После службы они подошли к священнику. Тот благословил детей, погладил Богдана по голове и спросил у Дарьи, как ей живётся на новом месте.

— Хорошо, батюшка, — ответила она, краснея. — Только вот... я многого не понимаю. Как молиться, как креститься...

— Это дело наживное, — улыбнулся отец Михаил. — Приходите, научу. А пока — живите по совести, и Бог вас не оставит.

Марк зашёл к брату на следующий день после утреннего совета. Он был в своём обычном сером мундире, и его лицо, как всегда, не выражало особых эмоций, но Мирослав, уже достаточно хорошо изучивший брата за то время, что они жили в одном городе, заметил в его глазах скрытое напряжение. Они сели за стол, Дарья выставила чай с мёдом и испарилась в кухне, понимая, что мужчинам нужно поговорить.

— Слушай, Мирослав, — начал Марк, размешивая мёд в кружке, — я к тебе не просто так. Дело государственной важности. Кассиан собирает войска. По нашим данным, к весне он будет готов выступить. Вопрос не в том, нападёт ли он, а в том, когда именно. Если мы будем знать точное время, мы сможем подготовиться. Если нет — рискуем быть застигнутыми врасплох. Лука делает всё возможное, но его разведчики не всесильны. А ты... ты можешь увидеть то, чего не видят другие.

Мирослав отставил кружку. Он ожидал этого вопроса. С тех пор как его дар стал достоянием узкого круга, он знал, что рано или поздно к нему придут с чем-то подобным. Но знать и быть готовым — разные вещи.

— Марк, — сказал он медленно, — ты же знаешь, как это работает. Сны приходят не по заказу. Я не могу просто лечь спать и приказать себе увидеть планы Кассиана. Это не... не механизм, который включается по желанию.

— Я знаю, — Марк вздохнул. — Я всё понимаю. Но я надеюсь, что ты попробуешь.

Это да, обязательно, сегодня же ночью попробую — Мирослав поставил кружку. — Но ничего не обещаю.

После ухода брата он долго сидел у окна, глядя на падающий снег. В комнату вошла Дарья, села рядом, взяла его за руку.

— О чём думаешь? — спросила она.

— О том, что от меня теперь зависят жизни тысяч людей, — честно ответил он.

— Это большая ответственность, — она погладила его ладонь. — Но ты справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебя знаю. Ты сильный. Ты пережил то, что других ломает. И ты здесь не просто так. Может, этот твой дар — он именно для этого и был тебе дан. Чтобы помочь.

Он обнял её, и они долго сидели так, не говоря ни слова.

В последующие дни Мирослав пытался вызвать нужный сон, но тщетно. Сны приходили, но они были обычными, сумбурными, бессвязными — обрывки воспоминаний, странные образы, лица незнакомых людей. Ничего, что можно было бы использовать. Он начал нервничать. Дарья поила его успокаивающими травами. Марк, заходя по вечерам, ни о чём не спрашивал, но по его лицу было видно, что он ждёт.

Мирослав решил отвлечься. Он помог соседу Петру починить ворота в кузне, сходил с детьми на ярмарку, где купил им по глиняной свистульке, принял участие в воскресной службе, а вечером долго беседовал с отцом Михаилом о вере и сомнениях. Священник, выслушав его тревоги, сказал: «Не пытайся приказать небесам. Просто попроси. И отпусти. Если Бог сочтёт нужным — ответ придёт».

В ту ночь он лёг спать позже обычного. Долго лежал, глядя в потолок, и наконец прошептал короткую молитву — не заученную, а свою, идущую от сердца. Он просил не за себя. За брата. За государя. За всех, кто может погибнуть, если война застанет их врасплох. А потом закрыл глаза и провалился в темноту.

И сон пришёл.

Сначала была тьма. Густая, вязкая, она обволакивала сознание, словно мокрая шерсть, и Мирослав, даже во сне, чувствовал, как его грудную клетку сдавливает незримый обруч. Он попытался сделать шаг вперёд — и вдруг темнота расступилась.

Он стоял посреди огромного зала. Высокие своды терялись в полумраке, по стенам, обитым потемневшими гобеленами, плясали тени от редких факелов. Пол был выложен мозаикой, но рисунок почти стёрся, и остались только тусклые осколки былого великолепия. Воздух был спёртым, застоявшимся, пах пылью, старым вином и чем-то кисловатым — так пахнет в комнате, где долго болел и не вставал с постели человек. Никогда в жизни Мирослав не видел этого места, но узнавание пронзило его мгновенно: тронный зал королевского дворца в Веринграде.

На троне — массивном, обитом потемневшим бархатом, с высокой спинкой, увенчанной резной короной, — сидел человек. Он был бледен, как покойник, и худ до такой степени, что дорогой кафтан болтался на нём, словно на вешалке. Под глазами залегли глубокие чёрные тени, щёки ввалились, а на лбу, у самых висков, пульсировала синеватая жилка. Человек держал в руке золотой кубок, и рука эта заметно дрожала. Мирослав, сам того не зная, смотрел на Кассиана.

Король поднёс кубок к губам, сделал глоток, поморщился — и вдруг швырнул сосуд в стену. Звон разбитого металла прокатился по залу, заставив сжаться двух слуг, стоявших в углу. Третий, самый молодой, бросился подбирать осколки, но Кассиан, не глядя, махнул рукой, и слуга замер, вжавшись в стену.

— Убирайтесь, — произнёс король, и голос его прозвучал глухо, словно из склепа. — Все вон.

Слуги исчезли, растворяясь в тенях, и Кассиан остался один. Он сидел, вцепившись пальцами в подлокотники трона, и смотрел в пустоту. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли проклятие. А потом он вдруг заговорил, и голос его, полный боли и ярости, заполнил зал:

— Где все? Где мои советники, мои генералы, мои друзья? Крысы... Они бросили меня. Все бросили. Но ничего. Я ещё король. Я соберу армию. Я раздавлю этого выскочку. И трон останется моим.

Картина дрогнула, словно отражение в потревоженной воде, и растаяла.

Новое видение проступило медленно, как проступает сквозь туман очертание замка. На этот раз Мирослав увидел карту — огромную, разложенную на дубовом столе. Карта была испещрена пометками, стрелками, значками. Чья-то белая, холёная рука с массивным золотым перстнем скользила по пергаменту, указывая на восточные границы — туда, где тонкой синей линией были обозначены рубежи Светлой Руси. Голос, сухой и властный, произнёс:

— Ещё месяц. Пусть соберутся все. Я лично поведу их.

Снова смена. Теперь перед глазами Мирослава проплывали зимние пейзажи. Заснеженные поля, голые деревья, замёрзшие реки. По дорогам, растянувшись на версты, двигались колонны. Пехота — угрюмые, плохо одетые мужики с копьями и топорами на плечах. Конница — всадники в разномастных доспехах, кто в кольчуге, кто просто в кожаной куртке с нашитыми бляхами. Обозы со скрипом ползли в хвосте. Снег был глубок, и кони вязли по брюхо, а люди скользили и падали, и воздух звенел от ругани и команд. Над колоннами развевались знамёна — выцветшие, с потрёпанными краями, но ещё гордые.

А потом ударила молния. Яркая, ослепительная, она расколола небо пополам, и в её свете всё исчезло.

Мирослав снова стоял в тронном зале. Но теперь он был пуст. Трон — тот самый, на котором только что сидел Кассиан, — зиял чернотой. Никого. Только ветер, неизвестно откуда взявшийся, гулял по залу, шевеля пыльные гобелены и заставляя скрипеть рассохшиеся половицы. И голос — тот самый, властный, что говорил о месяце, — прошептал, теперь уже едва слышно:

— Три месяца. Не больше.

Мирослав проснулся в холодном поту.

Он рывком сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. За окном едва брезжил рассвет — тот самый час, когда ночь уже ушла, а день ещё не наступил, и мир замирает в серой, зыбкой тишине. В соседней комнате мирно посапывали дети, и этот звук, такой обычный и мирный, после увиденного показался ему чудом.

Он сидел, обхватив колени руками, и пытался унять дрожь. Так подробно и страшно сны ему не снились давно. Каждая деталь врезалась в память: запах пыли в тронном зале, дрожащая рука Кассиана, звон кубка о стену, хруст снега под ногами солдат. И главное — голос. «Три месяца. Не больше». Что это значит? Что через три месяца Кассиан нападёт? Или наоборот — что он не проживёт дольше этого срока?

В спальню, тихо ступая босыми ногами, вошла Дарья. Она всегда просыпалась, когда он ворочался, — привыкла за годы совместной жизни.

— Что случилось? — спросила она шёпотом, чтобы не разбудить детей. — Опять кошмар?

— Не кошмар, — он вытер лоб рукавом. — Видение. Я видел Кассиана. И его армию. И тронный зал. И... Дарья, дай мне одеться. Мне нужно к брату. Срочно.

Она не стала задавать лишних вопросов — только быстро собрала ему одежду, налила кружку тёплого отвара, который всегда держала наготове. Мирослав глотнул, обжигая губы, и принялся натягивать сапоги.

Когда он вышел на улицу, его встретил морозный воздух и тишина, какая бывает только ранним утром. Светлоград ещё спал. Только дворники, вышедшие на расчистку улиц, лениво скребли снег, да где-то далеко, у пекарни, лаяла собака. Мирослав накинул капюшон и почти бегом направился к Каменной Палате.

У дверей кабинета он остановился, чтобы перевести дух. Из-за двери пробивался свет — Марк, как всегда, работал допоздна, а может, и вовсе не ложился. Мирослав постучал.

— Войдите, — раздался усталый голос.

Марк сидел за столом, заваленным картами, отчётами и недопитыми кружками с остывшим чаем. Его лицо, изборождённое шрамами, в тусклом свете масляной лампы казалось изваянным из камня. Увидев брата, он вскочил, и его глаза мгновенно стали острыми, как перед боем.

— Что случилось? С детьми что-то? С Дарьей?

— Нет, брат. С семьёй всё в порядке, — Мирослав, задыхаясь, опустился на стул. — Просто я видел сон. Странный сон. И я не знаю, что он означает.

— Рассказывай, — Марк подвинулся ближе, и Мирослав, всё ещё чувствуя дрожь в руках, поведал ему всё. О тронном зале, пропахшем пылью и болезнью. О Кассиане, бледном и дрожащем, швыряющем кубок в стену. О карте и перстне, указывающем на границы Светлой Руси. О бесконечных колоннах, ползущих по зимним дорогам. И о голосе, дважды повторившем: «Три месяца».

— И самое страшное, — закончил он, — пустой трон. Там, где только что сидел Кассиан. Никого. Только ветер и пыль. И голос: «Три месяца. Не больше».

Марк долго молчал. Его лицо, обычно бесстрастное, отражало напряжённую работу мысли. Потом он медленно поднялся и начал расхаживать по кабинету, меряя шагами пространство от окна до двери.

— Значит, три месяца, — задумчиво произнёс он. — Если считать от сегодняшнего дня, это примерно начало марта.

— Да. Но что это значит? — Мирослав подался вперёд. — Что через три месяца он нападёт? Или что...

— Или что через три месяца он умрёт, — закончил Марк. — Пустой трон. Ветер в зале. «Не больше». Это вполне может означать, что Кассиан не доживёт до весны.

Они замолчали, осмысливая услышанное. Потом Марк резко остановился.

— Нужно доложить государю. Немедленно.

Алексей принял их в своём кабинете на рассвете, едва успев накинуть халат поверх рубахи. Он слушал Мирослава, не перебивая, и его лицо, обычно спокойное и уверенное, становилось всё более сосредоточенным. Когда рассказ был закончен, он долго смотрел в окно, за которым медленно светлело небо.

— Три месяца, — повторил он наконец. — Это достаточно чёткий срок. До того времени, когда обычно начинаются военные кампании, когда просыхают дороги и можно кормить коней подножным кормом. Если Кассиан умрёт раньше, войны может не быть вовсе. Если же он нападёт — мы будем готовы. В любом случае, этот сон даёт нам время. Драгоценное время.

Он повернулся к Мирославу.

— Ты хорошо сделал, что пришёл сразу. Я не буду спрашивать, уверен ли ты, — твои прежние видения доказали, что тебе можно верить. Но я прошу тебя: если увидишь ещё что-то, даже мелочь, даже смутный образ — не молчи. Это может быть решающим.

— Обещаю, государь, — Мирослав склонил голову.

Он вышел из Каменной Палаты, когда солнце уже поднялось над крышами. Улицы оживали: открывались лавки, спешили по делам мастеровые, звенели колокольчики на санях. Обычная, мирная жизнь. И где-то там, в глубине его сознания, ещё звучал шёпот: «Через три месяца все будет кончено».

Глава 7

Прошло несколько дней после того, как Мирослав рассказал государю о своём сне. Жизнь в его доме понемногу возвращалась в привычное русло: дети ходили в школу, Дарья пропадала в своей мастерской, а сам он каждое утро отправлялся в Каменную Палату, где в его кабинете на втором этаже его уже ждали бумаги. Он всё ещё чувствовал себя неуверенно — не среди документов, к ним он уже привык, — а в своей новой роли. Быть Видуном означало не просто видеть сны. Это означало, что от его слов теперь зависели решения, которые могли изменить судьбы тысяч людей. И эта мысль, хоть он и гнал её от себя, то и дело возвращалась, заставляя сердце биться чаще.

Алексей, казалось, понимал его состояние. В те дни он несколько раз заходил в кабинет Мирослава — без предупреждения, без церемоний, просто чтобы поговорить. Иногда они беседовали о пустяках: о том, как устроились дети в школе, о том, не холодно ли в доме, о том, что Дарья, кажется, подружилась с соседкой. Иногда государь задавал вопросы посерьёзнее — о том, как Мирослав сам понимает свой дар, что чувствует перед сном, как отличает обычные сновидения от вещих. Он слушал внимательно, не перебивая, и в его глазах Мирослав читал не просто любопытство правителя, а искренний интерес учёного, который пытается понять природу явления.

В один из таких дней, когда за окном валил густой февральский снег, а в кабинете было тепло и уютно от потрескивающих в камине дров, Алексей пришёл снова. Он был в своём обычном сером кафтане, без знаков различия, и держал в руках две глиняные кружки с горячим травяным отваром — одну протянул Мирославу, другую оставил себе.

— Как твои сны? — спросил он, усаживаясь в кресло напротив. — После того, что ты видел о Кассиане, что-нибудь ещё приходило?

— Нет, государь, — Мирослав принял кружку, согревая озябшие пальцы. — Сны стали обычными. Сумбурными. Ничего такого, что можно было бы разобрать.

— Это нормально, — кивнул Алексей. — Я думаю, твой дар работает не постоянно, а... как бы сказать... волнами. Когда есть действительно важное событие, он откликается. Когда всё идёт своим чередом — молчит. Это как... — он задумался, подбирая сравнение, — как колодец. Если просто смотреть в него, видишь только воду. Но если долго вглядываться, можно разглядеть отражение.

— Красиво сказано, государь, — Мирослав слабо улыбнулся.

— Это не я придумал. Где-то прочитал.

Они помолчали, потягивая отвар. Потом Алексей заговорил снова — на этот раз осторожно, словно пробуя почву:

— Я хочу попросить тебя ещё об одном. Не о войне. О другом.

Мирослав поднял глаза.

— О чём же?

— О погоде, — Алексей чуть усмехнулся, заметив его удивление. — Ты не смотри на меня так. Погода — это не такая простая вещь, как кажется. От неё зависит урожай. От урожая — хлеб. От хлеба — жизни людей и сила государства. Если я буду знать заранее, какой будет весна и лето, я смогу подготовиться. Запасти зерно на случай неурожая, или наоборот — расширить посевы, если год обещает быть тёплым. Понимаешь?

— Понимаю, — медленно произнёс Мирослав. — Но я никогда не пробовал смотреть так далеко вперёд. Мои сны — они обычно о том, что случится скоро. Или уже случилось. А весна... это же несколько месяцев.

— Тем интереснее, — Алексей подался вперёд. — Я не прошу тебя сделать это прямо сейчас. Просто... имей в виду. Если вдруг увидишь что-то — расскажи мне. Даже если это покажется тебе неважным.

— Хорошо, государь. Я попробую.

После ухода Алексея Мирослав долго сидел, глядя на карту на стене. Весна. Дожди. Урожай. Он никогда не думал об этом в таком масштабе. Для него, крестьянина, погода всегда была чем-то, что приходит само — то ли благословением, то ли наказанием. Он не мог на неё повлиять. Но теперь, кажется, мог хотя бы предупредить.

Вечером, вернувшись домой, он застал Дарью за необычным занятием. Она сидела у стола, склонившись над большим листом бумаги, и старательно выводила буквы. Высунув кончик языка от усердия, она так увлеклась, что даже не сразу заметила мужа.

— Что это ты делаешь? — спросил он, снимая сапоги.

— Учусь писать, — ответила она, не поднимая головы. — Милана сказала, что в их артели скоро будут принимать заказы на вышивку с буквами — инициалы там, монограммы всякие. А для этого надо уметь их хотя бы прочитать. Вот я и...

Она подняла лист, и Мирослав увидел корявые, но старательные ряды букв. «А», «Б», «В»... Дальше они разбегались в разные стороны, но в каждой чувствовалось упорство.

— Молодец, — сказал он, целуя её в макушку. — Я тоже учусь. Только у меня буквы ещё хуже.

— У тебя уже лучше, — она наконец подняла голову и улыбнулась. — Я видела твои записи в том блокноте, что ты с собой носишь. Ты уже почти как писец.

— Ну, до писца мне ещё далеко, — он усмехнулся. — Но я стараюсь.

В дверь постучали. Это был Ратмир — запыхавшийся, раскрасневшийся от бега, с сияющими глазами.

— Пап! Там дядька Пётр пришёл! Говорит, поможет нам полку в сарае прибить! И ещё он принёс какую-то железную штуку, говорит, для теплицы!

Мирослав вышел во двор. Пётр, огромный и бородатый, уже стоял у сарая, держа в руках здоровенный молоток и какую-то хитрую конструкцию из металлических прутьев.

— Здорово, сосед, — прогудел он. — Я тут подумал: теплица у тебя хорошая, но каркас хлипковат. Снега много выпадет — провиснет. Я тут сообразил усиление. — Он протянул Мирославу конструкцию. — Ставь сверху, будет держать. Заодно и полку тебе приладим, а то видел я, у тебя инструмент весь на полу валяется. Непорядок.

— Спасибо, Пётр, — Мирослав принял подарок, чувствуя, как к горлу подступает тёплый ком. — Ты столько для нас делаешь...

— А на то и соседи, — Пётр хлопнул его по плечу так, что Мирослав едва устоял на ногах. — Ты, главное, не стесняйся. У нас тут так: сегодня я тебе помогу, завтра ты мне. По-божески.

Они провозились до темноты. Пётр, несмотря на свою грузную внешность, работал споро и аккуратно — видно было мастера. Полка встала как влитая, а усиленный каркас теплицы теперь выглядел так, что выдержал бы не только снег, но и ураган. Закончив, они сели на крыльце, и Пётр, достав трубку, закурил. Некоторое время молчали, глядя на звёзды, которые понемногу зажигались в темнеющем небе.

— Слышь, Мирослав, — вдруг заговорил Пётр, не вынимая трубки изо рта, — а правду говорят, что ты эти... сны особые видишь? Ну, которые сбываются?

Мирослав напрягся. Он не любил говорить о своём даре — слишком много воспоминаний о насмешках и недоверии. Но Пётр смотрел на него без тени насмешки, просто и открыто.

— Правду, — ответил он коротко.

Пётр кивнул, словно и не ожидал другого ответа.

— Это хорошо, — сказал он. — У меня бабка когда-то тоже кое-что видела. Говорила, духи ей шепчут. Её никто не слушал, а потом всё сбывалось. — Он помолчал, выдохнул струйку дыма. — Ты, это... если что важное увидишь, не молчи. Тут люди хорошие живут. Им помощь нужна.

— Я не молчу, — тихо ответил Мирослав. - я на государевой службе этим и занимаюсь.

— Вот и славно, — Пётр поднялся, кряхтя. — Ну, пойду я. Завтра на работу рано вставать. А ты это... заходи, если что. Мы с Миланой соседям всегда рады.

Ночью Мирослав долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, и думал о словах Петра, о просьбе Алексея, о своём даре. Потом, как учил его отец Михаил, прочитал короткую молитву — простую, идущую от сердца. Он просил не о чуде. Он просил о знаке. О том, чтобы увидеть то, что может помочь.

И сон пришёл.

На этот раз он был не страшным, как видение о Кассиане, а тихим и печальным. Мирослав стоял посреди поля. Была весна — ранняя, тёплая. Снег уже сошёл, и земля была влажной, готовой принять семена. Он видел крестьян — незнакомых, но почему-то близких, — которые выходили в поле с плугами и сеялками. Они работали споро, с охотой, и лица у них были радостные. Солнце светило ярко, пригревая землю, и всходы появлялись быстро — дружные, зелёные, полные жизни.

Потом картина изменилась. Солнце, которое только что было ласковым и тёплым, начало припекать всё сильнее. Небо стало блёклым, выцветшим, без единого облачка. Дожди прекратились. Земля, ещё недавно влажная и плодородная, начала трескаться, покрываться коркой. Зелёные ростки желтели, сохли, ложились на землю. Мирослав видел, как крестьяне, те самые, что только что радостно сеяли, теперь стояли у края поля, опустив руки, и смотрели на погибающий урожай. Их лица были серыми от пыли и горя. Один из них, пожилой, с седыми усами, снял шапку и, глядя на небо, прошептал:

— За что?

И в этот момент Мирослав услышал голос — тот самый, что говорил с ним в прошлом сне. Но теперь он звучал мягче, печальнее:

— «Ранняя весна. Будет засуха. Сейте раньше. Запасайте воду. Готовьтесь.»

Он проснулся, когда за окном уже серел рассвет. В доме было тихо — только мерное дыхание Дарьи да редкие потрескивания остывающей печи. Мирослав сел, обхватив колени руками, и долго вглядывался в темноту, пытаясь осмыслить увиденное. Потом осторожно, чтобы не разбудить жену, встал, оделся и вышел на кухню.

Там, при свете лампы, он достал свой блокнот и принялся медленно выводить буквы. Пальцы ещё слушались плохо, но он старался. «Авторучка» помогала, облегчала письмо. Не было ни клякс от чернил, ни самих чернил и пера. Очередное чудо государево. «Весна будет ранняя, — вывел он. — Снег сойдёт быстро. Сеять можно уже в начале апреля. Но потом придёт засуха. Дождей не будет.».

Он перечитал написанное. Буквы были кривыми, но смысл — ясным. Он не знал, поверят ли ему. Ведь он ещё не успел доказать свои видения на практике. Но выполнить просьбу государя он был обязан.

В тот же день он отправился в Каменную Палату. Алексей, выслушав его, долго молчал, глядя в окно. Потом повернулся.

— Ранняя весна и засуха, — задумчиво произнёс он. — Значит, сеять нужно рано, а урожай может погибнуть. Что ж. Я не знаю, насколько точен этот сон. Может, это просто игра твоего разума. Может, отголосок вчерашних разговоров. Но я не могу рисковать. Слишком многое поставлено на карту.

Он поднялся, подошёл к столу и, взяв лист бумаги, начал быстро писать.

— Я распоряжусь, чтобы Ратибор подготовил дополнительные запасы зерна на случай неурожая. Чтобы крестьянам раздали засухоустойчивые сорта — у нас есть такие, я вывел их в прошлом году. Чтобы начали рыть оросительные канавы там, где это возможно. И чтобы сеяли как можно раньше, едва земля прогреется. Если твой сон окажется правдой — мы будем готовы. Если нет — мы ничего не потеряем.

Он отложил ручку и посмотрел на мужчину.

— Твой дар, Мирослав, — это большая ценность. Но я не могу слепо верить каждому сну. Я должен проверять. Сопоставлять с другими данными. Действовать с осторожностью. Ты понимаешь?

— Понимаю, государь, — тихо ответил тот.

— Вот и хорошо. — Алексей вдруг улыбнулся. — Но если твои сны сбудутся, я позабочусь, чтобы твоя служба была вознаграждена по достоинству. Увеличу жалованье. Выделю дополнительные блага. Ты станешь одним из самых уважаемых людей в Светлой Руси. Я обещаю.

Мирослав поклонился.

— Спасибо, государь. Но я не ради награды. Я хочу помочь.

— Я знаю, — Алексей поднялся и положил руку ему на плечо. — Именно поэтому я тебе и верю.

Светлая Русь. Военный городок Веснянка.

Если Светлоград был сердцем Светлой Руси, а Приозерное — её житницей и рыбным двором, то Веснянка по праву считалась её стальным кулаком. Расположенная в дне пути к юго-востоку от столицы, в широкой долине, окружённой невысокими, но крутыми холмами, она была практически невидима с большого тракта. Единственная дорога, ведущая к городку, петляла между лесистыми увалами и упиралась в массивные ворота, усиленные стальными полосами и охраняемые круглосуточно.

Название «Веснянка» досталось городку от небольшой речушки, протекавшей по дну долины и впадавшей в Быстрицу уже за пределами укреплений. Речка и впрямь была весёлой, говорливой, не замерзавшей даже в самые лютые морозы благодаря множеству родников, бивших со дна. Но люди, жившие здесь, давно уже не ассоциировали название с ручьём — для них Веснянка означала порядок, дисциплину и постоянную готовность.

Городок был спланирован с той же продуманностью, что и всё в государстве Алексея, но с поправкой на военное назначение. Вдоль прямых, как стрела, улиц стояли не жилые дома, а длинные казарменные корпуса из тёмного дерева и камня, с высокими крышами и узкими окнами-бойницами. В центре — обширный плац, способный вместить несколько тысяч человек для построения. Чуть поодаль — конюшни, склады, мастерские, кузницы. И над всем этим, на самом высоком холме, возвышалась цитадель — массивное каменное здание, где размещались штаб, арсенал и комнаты командования. Над цитаделью развевался флаг Светлой Руси — синее полотнище с серебряным мечом и шестернёй.

Жизнь в Веснянке подчинялась строгому распорядку, от которого не было поблажек ни для кого — ни для новобранцев, ни для ветеранов. Подъём — в шесть утра, по сигналу горна. Зарядка на плацу — в любую погоду. Завтрак — в общей столовой, простая, но сытная еда. Затем — занятия: строевая подготовка, стрельбы, тактика, рукопашный бой, работа с картами. Обед. Снова занятия. Ужин. Вечерняя поверка. Отбой в десять. И так — день за днём, месяц за месяцем.

Но за этой суровой внешностью скрывалась жизнь — настоящая, полная забот, радостей и печалей. В Веснянке жили не только солдаты, но и их семьи: жёны, дети, престарелые родители. Для них был отведён отдельный квартал — «Семейный», как его называли, — где стояли небольшие, но уютные домики с огородами и палисадниками. Там же располагались школа, лечебный пункт, баня и даже небольшой храм, построенный на пожертвования самих жителей.

Комендантом Веснянки был капитан Игнат Ветров — тот самый, что командовал авангардом при строительстве форпоста «Сторожевой-1» и чьё имя уже стало легендой среди военных. Это был мужчина лет тридцати пяти, сухощавый, жилистый, с обветренным лицом и цепкими серыми глазами, которые, казалось, видели всё и сразу. Он носил такой же серый мундир, как и все, но на его воротнике красовались серебряные молнии — знак принадлежности к «Молоту», элитному подразделению, и две звёздочки, обозначавшие его ранг.

Игнат был строг, но справедлив. Он не терпел лени, разгильдяйства и пьянства, но всегда готов был выслушать солдата, если у того случалась беда. Под его началом служили самые разные люди: бывшие крестьяне, беглые холопы, младшие сыновья обедневших дворян, искатели приключений. Всех их объединяло одно — желание защищать свою новую родину и вера в государя Алексея.

В это декабрьское утро, когда мороз сковал лужи на плацу и разрисовал окна казарм причудливыми узорами, Веснянка просыпалась, как обычно, с первыми звуками горна. Игнат, как всегда, уже был на ногах — он встал за полчаса до подъёма, чтобы успеть просмотреть ночные донесения и выпить кружку горячего травяного отвара. Его кабинет в цитадели был обставлен с военной простотой: стол, заваленный картами и рапортами, стул с жёсткой спинкой, сейф для секретных документов и пара клинков на стене — трофеи, взятые ещё в первых боях. На столе стояла фотография в простой деревянной рамке — молодая женщина с добрым лицом и двое мальчишек лет семи и пяти. Жена Игната, Милена, и сыновья, Яромир и Радомир, жили здесь же, в Семейном квартале, и капитан, несмотря на занятость, старался каждый вечер проводить с ними хотя бы час.

Сегодня у него было особенно много дел. Через три дня ожидалась инспекция — в Веснянку должен был прибыть сам министр обороны Марк Степанович. А значит, нужно было проверить всё: от чистоты в казармах до исправности оружия, от запасов провианта до готовности учебных планов. Игнат пробежал глазами список неотложных задач, сделал пометки и вышел на плац.

Там уже строились роты. Пять тысяч человек — «Молот» и учебные подразделения — выстроились ровными шеренгами, и их дыхание облачками пара поднималось в морозный воздух. Игнат обошёл строй, придирчиво оглядывая каждого. Новобранцы из последнего набора — те, что прибыли из земель бывшего княжества Олега, — ещё выделялись: кто-то не так держал осанку, у кого-то плохо сидел мундир, кто-то ёжился от холода. Но в целом прогресс был налицо. За два месяца они превратились из испуганных крестьян в подтянутых, хоть и неопытных, воинов.

— Р-равняйсь! Смир-рно! — скомандовал он, и тысяча каблуков ударила в мёрзлую землю.

— Слушай боевую задачу! Сегодня — стрельбы на новом полигоне. Первая и вторая роты — «Громовержцы-2», третья и четвёртая — «Ежи», пятая — рукопашный бой. Вопросы?

Вопросов не было. Игнат кивнул и передал командование ротным.

Стрельбы проходили на полигоне, расположенном за холмами, в широкой лощине, защищённой от случайных глаз. Здесь, под навесами, стояли мишени — деревянные щиты с нарисованными фигурами врагов, а также движущиеся конструкции, имитирующие кавалерию. Солдаты, разбившись на группы, по очереди выходили на огневой рубеж.

Молодой парень по имени Горислав, один из тех самых новобранцев из южных земель, сжимал в руках «Громовержец-2» и чувствовал, как дрожат колени. Он вырос в деревне, где оружием считались топор да вилы, а тут — железная палка, извергающая гром и убивающая за сотни шагов. Первые занятия дались ему тяжело: он боялся отдачи, зажмуривался при выстреле, и пули уходили «в молоко». Но сержант, пожилой ветеран с обожжённым порохом лицом, терпеливо объяснял, показывал, поправлял. И вот сегодня Горислав был полон решимости не ударить в грязь лицом.

— Огонь! — скомандовал сержант.

Парень прицелился, стараясь не зажмуриваться, и плавно нажал на спуск. Грохот выстрела ударил по ушам, приклад толкнул в плечо, но он устоял. Вгляделся в мишень — и не поверил глазам: пуля пробила щит точно в центр нарисованной груди.

— Молодец, Горислав! — сержант хлопнул его по плечу. — Видишь, можешь, когда не трусишь. Ещё два выстрела, и на перезарядку.

Парень расплылся в улыбке. Впервые за долгое время он почувствовал, что не зря попал сюда, что из него может выйти толк.

А в это время на соседнем полигоне третья рота осваивала «Ежи» — мобильные станковые арбалеты, установленные на лёгких двухколёсных лафетах. Расчёт из трёх человек должен был слаженно работать: один наводил, второй заряжал, третий крутил лебёдку, натягивая тетиву. Болт, выпущенный из «Ежа», пробивал любой доспех на расстоянии более пятисот шагов и мог нанести серьёзный урон даже каменной кладке.

Командир расчёта, бывший плотник по имени Добромир, орал на своих подчинённых, пытаясь добиться синхронности:

— Куда ты целишься, раззява?! Левее бери! А ты, заряжающий, чего копаешься?! Болт в паз, и рычаг на себя! Быстро, пока нас не порубили!

Солдаты, вспотевшие несмотря на мороз, старались изо всех сил. И вот — щелчок, свист, и тяжёлый болт вонзается в мишень, разнося её в щепки. Добромир удовлетворённо кивнул.

— Вот так. Ещё десять раз — и пойдёте обедать.

На пятом полигоне, в крытом манеже, шли занятия по рукопашному бою. Здесь новобранцев учили не просто махать кулаками, а использовать приёмы, разработанные лично Марком и Алексеем: захваты, броски, удары в уязвимые точки. Инструктором был здоровенный детина по прозвищу Медведь — бывший кузнец, чьи ручищи были толщиной с ногу обычного человека. Он ходил между парами бойцов, поправлял стойки, показывал движения.

— Не напрягайся, — говорил он щуплому пареньку, пытавшемуся провести бросок. — Сила не в мышцах, а в рычаге. Используй вес противника против него самого. Вот, смотри.

Он легко, почти играючи, опрокинул здоровенного новобранца на маты, и тот охнул, растянувшись на спине.

— Понял? Теперь сам.

Паренёк кивнул, сосредоточился и в следующей попытке действительно сумел провести приём — пусть и не так чисто, но противник оказался на земле. Медведь одобрительно хмыкнул.

К полудню занятия закончились, и солдаты потянулись в столовую. Это было просторное здание с длинными столами и скамьями, где одновременно могли разместиться до тысячи человек. Сегодня на обед давали гороховую кашу с копчёной грудинкой, ржаной хлеб, квашеную капусту и горячий травяной отвар. Еда была простая, но сытная, и солдаты, наработавшиеся на морозе, уплетали её за обе щеки.

Горислав сидел рядом со своим земляком, таким же новобранцем по имени Радим. Тот был мрачен и ковырял ложкой в тарелке.

— Ты чего? — спросил Горислав. — Ешь, пока горячее.

— Не лезет, — буркнул Радим. — Думаю о доме. О жене, о детях. Как они там? Зима, холодно, а я здесь... Может, зря я сюда пошёл?

Горислав отложил ложку и посмотрел на товарища.

— Ты зачем пошёл в армию? — спросил он.

— Ну... семью прокормить. Жалованье платят хорошее, паёк дают. А если отличусь, может, и землю дадут.

— Вот именно. Ты не просто так здесь. Ты защищаешь свою семью. И не только свою — всех, кто живёт в Светлой Руси. Если мы не будем готовы, придут враги и сожгут наши дома, уведут жён и детей. Как было в наших родных краях. Ты этого хочешь?

Радим помрачнел ещё больше, но в глазах появилась решимость.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Не хочу.

— Тогда ешь и не ной. Мы здесь, чтобы такого больше никогда не повторилось.

Радим кивнул и принялся за еду. Горислав, глядя на него, улыбнулся про себя. Сам он думал так же, только не умел так складно говорить. Но сейчас, сказав это вслух, он и сам укрепился в своей вере.

После обеда, когда солдаты отдыхали перед вечерними занятиями, Игнат обходил казармы. Он любил это время — неформальное, когда можно было поговорить с людьми не как командир, а как старший товарищ. В одной из казарм он застал группу солдат, собравшихся вокруг пожилого ветерана, который рассказывал истории.

— ...и вот, значит, стоим мы на Девичьем поле, — говорил ветеран, седоусый мужчина с обожжённым лицом и отсутствующим левым ухом. — Пять тысяч против наших полутора. Князь Матвей думал, что сомнёт нас, как клопов. А государь Алексей говорит: «Спокойно, братцы. Сейчас мы им покажем, что такое прогресс». И тут как грянуло! «Громовержцы» заговорили, дым, огонь, кони вражеские на дыбы... Я сам видел, как один дружинник в железных латах летел с коня, а в груди у него — дыра с кулак. Вот такая!

Солдаты слушали, раскрыв рты. Игнат, стоя у двери, усмехнулся. Он тоже был в том бою, и ветеран, хоть и приукрашивал, в целом говорил правду.

— А ты, дядька, сам-то стрелял? — спросил кто-то из молодых.

— А как же! — ветеран гордо выпятил грудь. — Из первого же «Громовержца», что мне сам государь вручил. И с тех пор служу. Ухо вот потерял — шальная стрела задела, но это ерунда. Главное — жив и при деле.

Игнат подошёл ближе, и солдаты, заметив его, вскочили, вытягиваясь по стойке «смирно».

— Вольно, — махнул он рукой. — Сидите. Я послушать зашёл. Дядька Микула дело говорит. Нам есть чему поучиться у ветеранов. Но и самим не плошать. Завтра у нас тактические учения в лесу. Будете учиться наступать цепью и отходить под прикрытием. Готовьтесь, будет тяжело.

Солдаты загудели, обсуждая предстоящие учения. Игнат, сказав ещё пару слов, вышел и направился в Семейный квартал.

Там, в небольшом домике с голубыми ставнями, его ждала супруга. Она хлопотала у печи, помешивая что-то в горшке, и напевала тихую песню. Увидев мужа, она улыбнулась и пошла навстречу.

— Устал? — спросила она, помогая ему снять мундир.

— Есть немного, — признался он. — Завтра Марк Степанович приезжает, готовимся.

— Ничего, справишься. Ты у меня молодец. Садись, поешь. Я щи сварила, твои любимые, с грибами.

Он сел за стол, и супруга поставила перед ним миску с дымящимися щами. В доме было тепло и уютно, пахло деревом, травами и чем-то ещё, родным и домашним. Игнат ел, а жена сидела рядом, подперев щёку рукой, и смотрела на него с любовью.

— Как мальчики? — спросил он.

— Хорошо. Яромир сегодня пятёрку по арифметике принёс, гордый такой. Радомир на улице с ребятами в снежки играл, пришёл мокрый, но счастливый. Спят уже.

Игнат улыбнулся. Сыновья были его гордостью. Он мечтал, что они вырастут достойными людьми, может, тоже станут военными, а может, выберут другой путь — здесь, в Светлой Руси, у них был выбор.

После ужина он почитал сыновьям сказку на ночь — про храброго воина, победившего дракона, — и поцеловал их в лбы. Потом вернулся в гостиную, где Милена уже расстелила постель. Они легли, и он обнял её, чувствуя, как напряжение дня постепенно уходит.

— Знаешь, — прошептала она, — я иногда боюсь. Вдруг война? Вдруг тебя убьют?

— Не бойся, — он поцеловал её в макушку. — Мы сильные. И государь нас в обиду не даст. А если и придётся воевать — мы готовы. Но я вернусь. Обещаю.

Она прижалась к нему крепче, и вскоре оба уснули.

Утро следующего дня началось с суеты. Игнат поднялся затемно, проверил, всё ли готово к приезду министра. За последние месяцы это был третий визит. Казармы сияли чистотой, оружие было начищено, солдаты выстроены на плацу. Марк прибыл ровно в девять, в сопровождении небольшого эскорта. Он был в своём неизменном сером мундире, с «Громилой» на поясе и планшетом для записей.

Игнат встретил его рапортом, и началась инспекция. Марк обошёл казармы, проверил склады, побеседовал с солдатами. Он был строг, но справедлив, и его замечания, хоть и колкие, были по делу.

— В третьей казарме печь дымит, — заметил он. — К зиме это недопустимо. Починить в течение двух дней.

— Будет сделано, — кивнул Игнат.

— Запасы пороха хранятся слишком близко к жилым помещениям. Перенести в отдельный склад за холмом.

— Слушаюсь.

— А в целом, — Марк неожиданно улыбнулся, — хорошо. Видно, что люди стараются. Дисциплина на уровне, подготовка идёт по плану. Государь будет доволен.

Игнат почувствовал облегчение. Похвала от Марка дорогого стоила.

После официальной части Марк попросил показать ему новый полигон для испытаний. Они отправились за холмы, в уединённую лощину, где инженеры из «Громовых Кузен» недавно установили опытный образец нового оружия — лёгкую мортиру, стреляющую различными снарядами. Идея принадлежала самому Алексею, а воплощали её братья Кузьма и Демьян.

Мортира представляла собой короткую толстую трубу на массивном лафете. Конструкция отличалась от миномета убойной силой. Если "миномет", который был уже поставлен на производство был предназначен в большей степени для уничтожения живой силы противника, то "Мортира" была способна на разрушение укрепленных стен и зданий. Снаряд — полый чугунный шар, начинённый различными поражающими элемеами. От горючей смеси которая предназначена для деревянных конструкций, до особого пороха с большей взрывной силой, для поражения любой цели с толщиной стены до семи метров. Базовые снаряды были снабжённый простейшим фитилём. Испытания проходили под наблюдением Кузьмы, который лично прибыл из Светлограда.

— Заряжай! — скомандовал он.

Расчёт из трёх человек быстро, но осторожно заложил снаряд в ствол, поджёг фитиль и отбежал в укрытие. Через несколько секунд раздался глухой хлопок, и снаряд, оставляя дымный след, улетел в сторону мишеней — деревянные конструкции имитирующие вражеский форпост. При падении он взорвался, разбрызгивая горящую жидкость, и все в радиусе ста метров мгновенно занялось огнём.

Марк одобрительно кивнул.

— Хорошо. Дальность?

— Пока до семисот шагов, — ответил Кузьма. — Но мы работаем над улучшением состава смеси и формой снаряда. Думаю, к весне доведём до тысячи.

— Отлично. Это нам пригодится.

Они ещё долго обсуждали технические детали, потом Марк засобирался обратно в Светлоград. Прощаясь, он пожал Игнату руку.

— Держи планку, капитан. Веснянка — наш главный кулак. Если что — ты знаешь, что делать.

— Так точно, — ответил Игнат. — Не подведём.

Когда эскорт министра скрылся за холмами, Игнат вернулся в цитадель и долго стоял у окна, глядя на заснеженный плац. Он думал о том, что зима — время затишья, но не покоя. Где-то там, за границами, зреет угроза. И Веснянка должна быть готова встретить её во всеоружии.

А пока — жизнь продолжалась. Солдаты тренировались, дети учились, женщины хлопотали по хозяйству. В пекарне пекли хлеб, в кузнице стучали молоты, в школе звенел звонок. И над всем этим, на флагштоке цитадели, развевался синий флаг с серебряным мечом и шестернёй — символ того, что здесь, в этом суровом краю, люди не просто живут, но и готовы защищать свой дом.

Глава 8

Светлая Русь. Светлоград. Середина декабря.

Зима вступала в свои права мягко, но неумолимо. Снег, выпавший за ночь, укрыл улицы Светлограда пушистым белым одеялом, приглушил звуки, сделал воздух чистым и звонким. В такое утро особенно хорошо было оставаться под тёплым одеялом, слушая, как потрескивают дрова в камине, и никуда не спешить. Но Алексей, как всегда, поднялся рано — привычка, въевшаяся в плоть и кровь за годы сначала службы, а потом и правления.

Он осторожно, чтобы не разбудить Элинор, выбрался из постели. Она спала, свернувшись калачиком, и её лицо, обрамлённое разметавшимися золотистыми волосами, было безмятежным. В последние недели она стала быстрее уставать — сказывалась беременность, — и Алексей старался давать ей больше отдыха. Он наклонился и нежно поцеловал её в висок, потом накинул халат и вышел в гостиную.

Там его уже ждал Архип с неизменной папкой. Секретарь, как всегда, был безупречен, но в его глазах мелькала какая-то особая почтительность — он уже знал о том, что в семье государя ожидается пополнение, и, как и все в замке, был искренне рад.

— Доброе утро, государь, — произнёс он, чуть склонив голову. — Как почивали?

— Спасибо, Архип, хорошо, — Алексей сел в кресло у камина, где уже весело потрескивали дрова. — Что у нас на сегодня?

Архип раскрыл папку.

— Во-первых, доклад от Луки по ситуации на землях бывшего княжества Олега. Там всё ещё неспокойно: местное население напугано, многие деревни разорены, банды мародёров шалят. Лука рекомендует отправить туда экспедицию для наведения порядка и строительства форпостов — по образцу тех, что мы возвели на землях князя Юрия.

Алексей кивнул. Он и сам думал об этом. Новые земли, доставшиеся Светлой Руси после падения Олега, были обширны, но не освоены. Там требовалось установить твёрдую власть, защитить крестьян от разбойников, наладить хозяйство. И, конечно, построить укреплённые пункты — форпосты, которые станут опорой его влияния в этом неспокойном краю.

— Что ещё? — спросил он.

— Мирослав просит аудиенции. Говорит, дело важное и... личное.

Алексей заинтересовался. Мирослав в последнее время редко просил о личных встречах, обычно предпочитая передавать свои видения через Марка или записками. Если он пришёл сам, значит, случилось что-то действительно необычное.

— Пусть войдёт.

Через минуту в гостиную вошёл Мирослав. Он заметно изменился за те недели, что жил в Светлограде: одежда на нём была добротная, но без излишеств, лицо округлилось, в глазах появилась уверенность, которой раньше не было. Он уже не выглядел затравленным переселенцем — теперь это был человек, знающий себе цену. Тем не менее, при виде государя он всё равно чуть смутился и поклонился.

— Государь, спасибо, что приняли, — начал он, переминаясь с ноги на ногу. — Я... я видел сон. Необычный.

— Рассказывай, — Алексей жестом пригласил его сесть.

Мирослав опустился на край стула, словно боялся занять слишком много места.

— Мне приснилась госпожа Элинор, — произнёс он, и его голос дрогнул. — Она была в саду, в цветущем саду, хотя сейчас зима. И держала на руках... двоих младенцев. Мальчика и девочку. Они были так похожи, словно две капли воды. И она улыбалась, и вокруг неё был свет.

Алексей замер. Двойня? Он ожидал одного ребёнка, как и говорили лекари, но двойня... Это было неожиданно и волнительно.

— Ты уверен? — спросил он, стараясь сохранять спокойствие, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Сны не всегда ясны, государь, — ответил Мирослав. — Но этот был особенно ярким. Я видел лица детей, слышал их смех. И... я чувствовал такую радость, какой никогда раньше не испытывал. Думаю, это правда.

Алексей глубоко вздохнул. Если это правда, то у него будет не просто наследник, а двое детей — сын и дочь. Его семья станет вдвое больше. И вдвое больше ответственности.

— Спасибо, Мирослав, — сказал он, и его голос прозвучал теплее обычного. — Ты не представляешь, какой подарок мне сделал.

— Я всего лишь плачу вам тем же. И я рад служить вам, — Мирослав склонил голову. — Я буду молиться, чтобы всё так и было.

Когда он ушёл, Алексей ещё долго сидел у камина, глядя на огонь. Двойня. У него будет двое детей. В его прошлой жизни, там, в другом мире, у него был только один сын. Семья которую он к сожалению не смог удержать. А здесь судьба давала ему второй шанс — и даже больше. Он почувствовал, как к глазам подступают слёзы, и не стал их сдерживать. Это были слёзы радости, благодарности и надежды.

Малая трапезная. Полдень.

К обеду в малой трапезной собрались самые близкие. Алексей, Элинор, герцогиня Мариам и Гаспар, который, хоть и оставался пажом, давно уже стал почти членом семьи. Стол был накрыт с той изысканной простотой, которая отличала быт Светлограда: белоснежная скатерть, тонкий фарфор, серебряные приборы. На блюдах дымились уха из свежей форели, запечённая утка с яблоками, салат из зимних овощей, выращенных в теплицах, и, конечно, свежеиспечённый хлеб. В кувшине — морс из замороженных ягод, в графине — лёгкое белое вино для тех, кому можно.

Элинор, одетая в мягкое платье цвета слоновой кости, сидела по правую руку от Алексея. Её живот уже начал округляться, и она инстинктивно прикрывала его ладонью, словно оберегая. Алексей то и дело бросал на неё нежные взгляды, и Мариам, заметив это, улыбнулась.

— Ты сегодня какие-то особенно загадочный, государь, — заметила она, отпивая морс. — С утра ходишь с таким лицом, будто узнали что-то чудесное.

— Возможно, так и есть, — ответил Алексей, улыбаясь. — Но пока это секрет.

— Даже от меня? — Элинор шутливо надула губы. — Я твоя жена, в конце концов.

— Именно поэтому, — он взял её руку и поцеловал. — Ты узнаешь первой, когда придёт время. Обещаю.

Элинор хотела что-то возразить, но передумала и просто улыбнулась. Она доверяла ему.

Разговор перешёл на другие темы. Мариам с воодушевлением рассказывала о последних испытаниях «Альбатроса» — нового двухместного дельтаплана.

— Мы совершили полёт над озером, — говорила она, и её глаза горели. — Дальность — почти сто вёрст! Пилоты говорят, что управление стало намного мягче, а грузоподъёмность позволяет брать не только наблюдателя, но и полезный груз. К весне мы планируем обучить ещё десять экипажей. Представляете, Алексей, скоро мы сможем не просто смотреть на врага с неба, но и сбрасывать на него... гостинцы.

— И не только. - уточнил алексей.

- Артем работает над бомбой с часовым механизмом. Пока только в теории, но идея многообещающая. Сбросил — и улетел, а она взорвалась через заданное время. Враги даже не поймут, откуда пришла смерть.

Элинор поёжилась.

— Звучит ужасно, милый. Война — это так страшно.

— Война — это страшно, дорогая, — соглашаясь, ответила вместо Алексея Мариам, смягчая тон.

Алексей кивнул.

— Мариам права. И чем сильнее мы будем, тем меньше желающих проверить нашу силу.

Обед продолжался в тёплой, почти семейной атмосфере. Гаспар, сидевший чуть поодаль, время от времени вставлял остроумные замечания, вызывая смех у всех. Он рассказывал о том, как учится управлять велосипедом, и как вчера чуть не въехал в телегу с капустой.

— Но самое обидное, — добавил он с притворной грустью, — что капуста не пострадала, а мои колени — очень даже.

Все рассмеялись, и даже обычно сдержанная Мариам улыбнулась шире обычного. Алексей, глядя на них, почувствовал, как в груди разливается тепло. Вот она — его семья. Не по крови, но по духу. Люди, которые верили в него, шли за ним, делили с ним радости и тревоги. Ради них он готов был на всё.

После обеда, когда Элинор ушла отдыхать, а Мариам отправилась на полигон, Алексей пригласил Марка и Луку в свой кабинет. Нужно было обсудить предстоящую экспедицию на новые земли.

Кабинет Алексея. Час спустя.

В кабинете, как всегда, царил рабочий порядок. На столе были разложены карты земель бывшего княжества Олега, испещрённые пометками Луки. Сам глава разведки стоял у окна, заложив руки за спину, и его бесстрастное лицо не выражало эмоций. Марк сидел в кресле, перебирая какие-то бумаги.

— Итак, господа, — начал Алексей, занимая своё место за столом. — Лука, доложи обстановку.

Тот повернулся и заговорил своим обычным ровным, лишённым эмоций голосом:

— Земли, доставшиеся нам после падения Олега, простираются на триста вёрст к югу и западу. Это около сотни деревень, несколько небольших городков и один крупный — Вышгород, бывшая резиденция наместника Олега. Население — примерно пятьдесят тысяч человек, в основном крестьяне, запуганные и обнищавшие. Местная знать частью бежала, частью присягнула нам, но доверять им нельзя. В лесах орудуют банды — остатки дружин Олега, дезертиры, просто разбойники. Грабят обозы, жгут деревни, терроризируют население. Если мы не наведём там порядок, к весне эти земли станут рассадником смуты.

— Что предлагаешь? — спросил Алексей.

— То же, что мы сделали на землях князя Юрия: сеть укреплённых форпостов вдоль основных дорог и у ключевых точек. Каждый форпост — гарнизон в пятьдесят-сто человек, вооружённых «Громовержцами» и «Ежами». Они будут контролировать территорию, защищать деревни, ловить бандитов. Параллельно — наладить гражданское управление: назначить старост, ввести налоги по нашим законам, открыть школы и лечебные пункты. За год-два эти земли станут такими же лояльными, как Приозерное или Веснянка.

— Согласен, — кивнул Алексей. — Кого пошлём руководить экспедицией? Ты, Лука, нужен здесь. Марк тоже — на нём армия и подготовка к возможной войне.

Лука чуть заметно усмехнулся — редкое проявление эмоций для него.

— У меня есть подходящий человек, государь. Верещагин. Семён Верещагин. Мой бывший заместитель, служил со мной ещё до Светлой Руси. Участвовал в строительстве форпостов на границе с Диким Полем, имеет опыт командования гарнизоном. Жёсток, но справедлив. Умеет ладить и с солдатами, и с местными. Я доверяю ему, как себе.

Алексей задумался. Имя Верещагина он слышал и раньше — тот отличился при подавлении бунта в одной из дальних деревень, действовал решительно, но без лишней жестокости. Если Лука ручается, можно доверить.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Верещагин. Когда он сможет выступить?

— Через три дня, государь. Караван уже начали готовить.

— Отлично. Теперь о караване. Марк, что у нас с новыми паровыми повозками?

Марк оживился — тема техники всегда его увлекала.

— «Тягачи»? Готовы три штуки, государь. Артем и Кузьма расстарались. Это настоящие звери: паровой котёл на колёсах, цепная передача на заднюю ось, грузоподъёмность — до пяти тонн. По хорошей дороге идут быстрее лошади, и не устают, пока есть вода и уголь. Для экспедиции они повезут самые тяжёлые грузы: разобранные элементы форпостов, цемент, инструменты, боеприпасы. Остальное — на гужевых повозках, куда ж без них.

Алексей удовлетворённо кивнул. «Тягач» — так окрестили первую серийную модель парового грузовика — был его гордостью. Пусть пока неказистый, громоздкий и прожорливый, но он знаменовал начало новой эры. Эры механической силы, которая заменит мускулы людей и животных.

— Сколько людей пойдёт с экспедицией? — спросил он.

— Пятьсот солдат, в основном из учебных рот Веснянки, — ответил Марк. — Плюс пятьдесят мастеров-строителей, два десятка инженеров, обозная прислуга. Всего около четырёхсот человек. Командовать будет Верещагин, его заместителем по строительству — Тихон, тот самый, сын Еремея из Залесья. Он уже хорошо себя зарекомендовал.

— Тихон? — Алексей припомнил молодого парня, который работал над сигнализацией на форпосте. — Хорошо. Пусть набирается опыта.

Они ещё около часа обсуждали детали: маршрут, точки для форпостов, снабжение, связь. Потом Алексей отпустил Марка и Луку, а сам ещё долго сидел над картой, обдумывая будущее.

Три дня спустя. Восточные ворота Светлограда.

Утро выдачи экспедиции выдалось ясным и морозным. Солнце, низко висевшее над горизонтом, окрашивало снег в розоватые тона. У восточных ворот Светлограда собрался весь караван — внушительное зрелище, от которого захватывало дух.

Впереди, в окружении конных разведчиков, стояли три «Тягача» — и это были не просто машины, а настоящие сухопутные корабли, порождение дерзкого гения Светлой Руси. Они возвышались над дорогой, словно стальные киты, выброшенные на сушу чьей-то невероятной силой, и один их вид внушал трепетное уважение.

Основой каждой машины служила мощная рама, собранная не из дерева, а из кованых стальных балок, скреплённых гигантскими заклёпками с потайными головками. На этой раме, словно на фундаменте крепости, покоился весь механизм. В центре, занимая почти половину платформы, пылал жаром паровой котёл — не просто клёпаный бак, а сложная конструкция с множеством трубок, манометров и предохранительных клапанов, отполированных до блеска. Алексей лично настоял на тройном дублировании систем безопасности — он хорошо помнил историю паровых машин своего мира и не хотел повторять трагических ошибок. Котёл был заключён в теплоизолирующий кожух из пропитанного особым составом войлока и обшит листами воронёной стали, отчего вся конструкция казалась ещё более монументальной.

Ходовая часть не имела ничего общего с обычными повозками. Четыре огромных колеса были полностью отлиты из стали громовых кузниц и обмотаны по ободу широкими полосами из толстой, армированной стальными нитями резины — этот материал, получаемый из сока южных деревьев и обработанный по рецепту Алексея, был в единственном экземпляре. Прототип современных технологий. Такие колеса давали огромное преимущество в проходимости. «Тягачи» не просто катились по ухабам — они «облизывали» их, сохраняя сцепление с грунтом. Каждое колесо крепилось к раме через сложную систему кованых рессор и балансиров, образующих независимую подвеску. Это было чудо инженерной мысли для Артема: даже на разбитом зимнем тракте, где обычную телегу растрясло бы до щепок за час, «Тягач» шёл неожиданно плавно, лишь мерно покачиваясь на своих стальных суставах. Артем до сих пор удивлялся познаниям своего государя. И втайне вместо молитв к новому богу Иисусу, которого все больше внедрял Государь в разумы простых людей, он молился именно Алексею, считая его сошедшим с небес богом.

Но самым завораживающим был двигатель. Паровая машина тройного расширения, собранная вручную лучшими мастерами «Громовых Кузен», дышала ровно и мощно. Цилиндры, расположенные под платформой, толкали коленчатый вал, передававший усилие через цепную передачу на заднюю ось. Золотники парораспределения работали с тихим, ритмичным шипением, словно сердце огромного зверя. Из широкой трубы, выведенной вертикально вверх и снабжённой искрогасителем, вырывались клубы белого пара, смешиваясь с морозным воздухом и окутывая машину призрачным ореолом.

Механик-водитель восседал не на открытой скамье, продуваемой всеми ветрами, как это было на первых прототипах. Теперь его место было оборудовано в передней части машины, в частично бронированной кабине с лобовым стеклом из нескольких слоёв закалённой слюды в стальном переплёте. Перед ним, на наклонной панели, светились циферблаты манометров, указатели уровня воды в котле и механический спидометр — последнее изобретение, которое ещё считалось почти магией. Водитель управлял машиной с помощью трёх основных рычагов: реверс-регулятор подачи пара, фрикционная муфта сцепления и тормозной рычаг с храповым механизмом. Рядом, на случай отказа механики, был установлен ручной насос аварийной подачи воды и ящик с самым необходимым инструментом.

Сзади, на грузовой платформе, находились запасы угля. Позади этой платформы было ещё несколько. Итого «тягач» мог тянуть до восьми платформ без особых усилий. На этих платформах обшитых толстыми досками и усиленной металлическими угольниками, громоздились ящики с боеприпасами, инструменты, разобранные секции сборных домов, бочки с цементом и горючей смесью. Всё было закреплено сетями и ремнями с храповыми замками. Вдоль бортов платформ, на специальных кронштейнах, были закреплены запасные колёса, канистры с машинным маслом, а также в дополнение к основным запасам, связки дров для растопки котла и мешки с углём.

«Поезда-Тягачи» негромко, но властно рокотали, выпуская в морозный воздух ритмичные клубы белого пара, подсвеченные пламенем из топки.

За ними выстроились гужевые повозки — десятки телег, запряжённых лошадьми и волами. Там везли провиант, фураж, палатки, инструменты, личные вещи солдат. Далее — колонна пехоты: почти четыре сотни воинов в серых мундирах, с «Громовержцами» за спинами, стояли ровными шеренгами, ожидая команды. Их лица, обветренные и серьёзные, выражали готовность к долгому и трудному пути.

У ворот, на небольшом возвышении, стояли Алексей, Элинор, Марк, Лука и Мариам. Алексей был в своём обычном сером кафтане, но сегодня на плечах у него лежала тяжёлая меховая накидка — подарок Элинор, сшитый специально к зиме. Он смотрел на караван, и в его груди смешивались гордость и тревога. Эти люди уходили в неизвестность, чтобы строить будущее.

Вперёд вышел Семён Верещагин — высокий, широкоплечий мужчина лет сорока, с обветренным лицом, покрытым сетью мелких шрамов, и спокойными, внимательными глазами. Одет он был в такой же серый мундир, как и все, но с нашивками, обозначавшими его ранг — полковник. На поясе висел «Громила», а за спиной — походный ранец. Он подошёл к Алексею и отдал честь.

— Государь, экспедиция готова к выступлению. Разрешите начать марш?

Алексей шагнул вперёд и заговорил — громко, чтобы слышали все:

— Воины Светлой Руси! Мастера, строители, обозные! Сегодня вы отправляетесь в земли, которые ещё недавно были вражескими, а теперь стали нашими. Там, за холмами и лесами, живут люди — такие же, как вы. Они устали от войны, от страха, от несправедливости. Они ждут защиты и порядка. Вы понесёте им не только оружие, но и мир. Вы построите форпосты, которые станут оплотом нашей силы. Вы покажете всем, что Светлая Русь приходит не с мечом, а с законом и справедливостью. Помните: каждый из вас — лицо нашего государства. По вашим делам будут судить о нас. Будьте тверды с врагами, но милосердны к невинным. Держитесь друг друга, и никакие трудности вас не сломят. Я верю в вас. Возвращайтесь с победой!

Строй взорвался дружным криком: «Слава Светлой Руси! Слава государю Алексею!» Эхо разнеслось над заснеженными полями, и даже кони, казалось, заржали громче.

Верещагин ещё раз отдал честь и, повернувшись к каравану, скомандовал:

— По коням! Выступаем!

Заскрипели колёса, зафыркали лошади, загудели паровые котлы «Тягачей». Караван медленно, но уверенно двинулся в путь, растягиваясь по дороге длинной змеёй. Солдаты запели походную песню — простую, но бодрую, и её мотив ещё долго звучал в морозном воздухе.

Алексей, Элинор и остальные стояли у ворот, пока последняя повозка не скрылась за поворотом. Потом государь повернулся к жене и взял её под руку.

— Ну что моя любовь, пойдем домой. А то ты наверняка промерзла вся.

— Я не замёрзла, — улыбнулась она. — Я горжусь тобой. Ими. Всеми нами. - прильнув своими губами к его, девушка сжала его руки в своих.

После недолгого поцелуя в губы, мужчина поцеловал её в висок, и они медленно пошли обратно в замок.

Вечер того же дня. Гостиная в замке.

Вечер опустился на Светлоград мягко, по-зимнему рано, и когда за окнами сгустилась синева, в гостиной сами собой зажглись электрические лампы — неярко, вполнакала, словно понимая, что хозяевам нужен покой. Свет ложился на стены тёплой охрой, отражался в стёклах книжных шкафов и рисовал длинные, колышущиеся тени от каминной решётки. В камине потрескивали берёзовые дрова, наполняя комнату уютом и тем особым, ни с чем не сравнимым ароматом — запахом горящего дерева, смешанным с лёгким, едва уловимым шлейфом лаванды, которую Элинор так любила.

Она полулежала на диване, укрытая мягким пледом из овечьей шерсти — подарком Мариам, — и читала книгу. Точнее, пыталась читать. Строчки расплывались перед глазами, мысли то и дело уносились куда-то далеко, к тёплым летним дням, к будущему, которое с каждым днём становилось всё реальнее и ближе. Она машинально поглаживала живот, который уже заметно округлился, и время от времени бросала взгляды на мужа.

Алексей сидел рядом, в своём любимом кресле, и что-то сосредоточенно черкал в блокноте. Его лоб был чуть нахмурен, губы беззвучно шевелились — верный признак того, что он опять погрузился в очередной проект. Элинор знала это выражение лица лучше, чем кто-либо. За то время, что они были вместе, она научилась читать его, как открытую книгу. И сегодня, с самого утра, она заметила в нём какую-то новую, непривычную задумчивость. Не ту, что бывает после тяжёлого совещания или тревожного донесения, а иную — глубокую, таящую в себе нечто важное, что он пока не решался произнести вслух.

— Алексей, — позвала она, откладывая книгу на столик.

Он не сразу отреагировал, продолжая водить карандашом по бумаге. Она улыбнулась, потянулась и легонько коснулась его колена носком мягкой домашней туфельки.

— Земля вызывает звезду. Приём.

Он вздрогнул, оторвался от блокнота и посмотрел на неё — сначала рассеянно, потом с той особенной теплотой, которая появлялась в его глазах только когда он смотрел на неё.

— Прости, задумался. Ты что-то хотела?

— Хотела спросить, что случилось, — она села, подобрав ноги, и поправила плед. — Ты сегодня сам не свой. За завтраком всё молчал, на совете, говорят, был рассеян, а за обедом смотрел на меня так, словно увидел впервые. Ну, или словно я превратилась в дракона.

— Ты никогда не превратишься в дракона, — он усмехнулся. — Скорее уж в ангела.

— Не заговаривай зубы, государь, — она погрозила ему пальцем. — Я твоя жена, и я вижу, когда ты что-то скрываешь. Рассказывай.

Алексей отложил блокнот и карандаш, потянулся и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми и чуть шершавыми — вечные следы работы с инструментами, которые он так и не бросил, несмотря на всё своё положение. Он поднёс её пальцы к губам и поцеловал — нежно, почти благоговейно.

— Ты права, — сказал он тихо. — Есть кое-что. Я хотел рассказать тебе ещё утром, но всё не мог найти подходящего момента. А потом закрутился и... в общем, я трусил.

— Ты? Трусил? — она приподняла бровь. — Человек, который в одиночку вышел против пятитысячной армии и не моргнул глазом?

— Одно дело — выходить против армии, — он слабо улыбнулся. — И совсем другое — сообщать жене новость, от которой у неё может перехватить дыхание.

Элинор почувствовала, как сердце пропустило удар. Она инстинктивно сжала его руки.

— Это что-то плохое?...

— Нет! — он поспешно покачал головой, увидев страх в её глазах. — Совсем нет. Это... это, наверное, самая чудесная новость из всех, что я когда-либо получал. Но она может тебя взволновать, а я не хочу, чтобы ты волновалась.

— Алексей, — она строго посмотрела на него, — если ты сейчас же не расскажешь, я начну волноваться ещё сильнее. Говори.

Он глубоко вздохнул, собираясь с духом.

— Сегодня утром ко мне приходил Мирослав. Ему приснился сон. О тебе. О нашем ребёнке. Вернее... — он сделал паузу, и Элинор почувствовала, как его пальцы чуть дрогнули, — о детях. Он видел, что у нас будет двойня. Мальчик и девочка.

На несколько мгновений в комнате стало так тихо, что слышно было только биение их сердец да треск поленьев в камине. Элинор замерла, её глаза расширились, а губы приоткрылись в беззвучном вопросе. Она медленно опустила взгляд на свой живот и прижала к нему ладони — так, словно хотела почувствовать то, о чём он говорил.

— Двойня? — прошептала она. — Двое?..

— Да, — Алексей сжал её руки. — Мальчик и девочка. Если Мирослав не ошибся, а он... он редко ошибается.

Она всё ещё не могла отвести взгляда от своего живота. По её щеке скатилась слеза — не горькая, не испуганная, а какая-то светлая, словно вместившая в себя все эмоции разом.

— Я... я даже не мечтала, — выдохнула она. — А тут целых двое. Господи, двое маленьких человечков... Наши дети.

Она порывисто обняла его, уткнувшись лицом в плечо, и он почувствовал, как её плечи вздрагивают от беззвучных рыданий. Он обнял её в ответ — крепко, но осторожно, помня о её положении, — и принялся гладить по спине, шепча что-то ласковое и бессвязное. У него самого в горле стоял ком, а глаза предательски щипало.

— Тише, тише, родная, — шептал он. — Ну вот, ты же обещала не волноваться.

— Это не волнение, — она отстранилась, вытирая слёзы ладонью. Её глаза, ещё влажные, сияли, а на губах расцветала та самая улыбка, которую он любил больше всего на свете — неуверенная, но счастливая. — Это радость. Я так рада, Алексей. Так рада, что даже страшно.

Она снова прижалась к нему, и они долго сидели так, молча, наслаждаясь моментом. Алексей чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как напряжение уходит из её тела, уступая место покою.

— Знаешь, — вдруг сказала она, не поднимая головы, — когда я была маленькой, у меня была любимая кукла. Её звали Анечка. И я ещё придумала ей брата — Ваню. Сажала их рядом, укутывала в одеяльце и представляла, что когда-нибудь у меня будут свои дети — мальчик и девочка. И вот... вот оно. Сбылось. Через столько лет.

— Сбылось, — он поцеловал её в макушку. — И это только начало. У нас будет большая семья, Эля. Очень большая.

— Только давай не сразу, — она подняла голову и улыбнулась. — Дай мне хотя бы с этими двумя справиться.

— Договорились, — он рассмеялся. —

Они ещё долго сидели обнявшись, строя планы. Обсуждали, как обустроят детскую — пришлось переделывать всё, что уже было готово для одного ребёнка. Спорили, где поставить вторую колыбель. Придумывали, какие игрушки заказать мастерам. И, конечно, говорили об именах.

— Мальчика назовем в честь моего папы. Хорошо? Он был бы так счастлив...

— Владислав, — повторил Алексей, пробуя имя на вкус. — Сильное, мужественное. Мне нравится. А дочь?

— Надежда, — не задумываясь, ответила она. — Потому что она и есть наша надежда. На будущее. На мир. На всё хорошее.

— Надежда, — он улыбнулся. — Красиво. И символично. Владислав и Надежда. Наши дети.

Глава 9

Светлая Русь. Светлоград. Середина декабря.

Зима всё плотнее укутывала Светлоград в белые меха. Снег лежал на крышах, на ветвях деревьев, на мостовых, и город казался сошедшим с рождественской открытки — чистым, уютным, почти игрушечным. Но под этой безмятежной внешностью кипела жизнь, и государственные заботы не знали выходных.

Алексей, как обычно, начал день в своём кабинете. За окном медленно кружились редкие снежинки, а в камине весело потрескивали берёзовые дрова. На столе перед ним лежали утренние доклады, и один из них — с печатью службы внешней разведки — привлёк его особое внимание. Он развернул свиток и углубился в чтение.

Доклад был от Луки, составленный на основе донесений агентов, сопровождавших посольство Дмитрия на обратном пути и оставленных в столице восточного королевства для наблюдения. Текст был сухим и деловым, но за строками угадывалось удовлетворение автора.

«Государь,

Сим докладываю, что переданные королю Дмитрию чертежи и образцы электрического оборудования доставлены в целости. Наши мастера, посланные с посольством, завершили монтаж первой очереди освещения в королевском дворце и на главной площади столицы. Король Дмитрий лично присутствовал при первом включении и, по свидетельству очевидцев, был весьма впечатлён. Выразил благодарность и передал дары, которые прибудут в Светлоград с ближайшим караваном.

Освещение пока ограничено: мощности имеющихся генераторов хватает на дворец и несколько уличных фонарей. Однако король уже распорядился начать строительство малой гидроэлектростанции на реке, протекающей близ его столицы, по нашим чертежам. Наши мастера останутся для надзора за работами и обучения местных специалистов.

Политическая обстановка в королевстве Дмитрия стабильная. Недовольство отводом войск постепенно утихает, чему способствуют демонстрации новых технологий и обещания скорого улучшения жизни. Король Дмитрий публично заявил, что его союз со Светлой Русью — залог будущего процветания. Можно считать, что на восточном направлении мы достигли устойчивого мира.

Лука.»

Алексей отложил доклад и откинулся на спинку кресла. Значит, Дмитрий оценил подарок. И не просто оценил — уже начал внедрять. Это хорошо. Связанный благодарностью и зависимостью от светлоградских технологий, он в ближайшее время точно не станет врагом. А там, глядишь, и сам втянется в орбиту влияния Светлой Руси. Алексей не строил иллюзий — Дмитрий оставался прагматиком и при случае мог пересмотреть союз, — но сейчас это был надёжный тыл.

Он взял другой доклад — от Верещагина, переданный через оптический телеграф и расшифрованный. Экспедиция успешно продвигалась. За неделю они прошли около трехсот километров, преодолевая заснеженные дороги и мелкие стычки с разбойничьими шайками. «Тягачи» показали себя отлично: несмотря на морозы, двигатели работали исправно, а грузоподъёмность позволяла везти всё необходимое. Верещагин докладывал, что на первой намеченной точке — у слияния двух рек, где проходил старый торговый тракт, — начато строительство форпоста. Местные крестьяне поначалу отнеслись настороженно, но, увидев, что солдаты не грабят, а, наоборот, делятся провиантом и защищают от бандитов, стали помогать. Несколько деревенских мужиков уже нанялись на строительство за плату.

Алексей удовлетворённо кивнул. Всё шло по плану.

В дверь постучали.

— Войдите.

В кабинет вошла Мариам. Сегодня она была одета в тёмно-синее платье, строгое, но элегантное, а её лицо выражало сдержанное волнение. Она присела в кресло напротив и без долгих предисловий начала:

— Алексей, у меня важные вести. Из Веринграда.

Он насторожился.

— Слушаю.

— Мои люди — те, что остались верны нашему делу, — сумели выбраться из столицы. Не все, но самые надёжные. Генерал Корнелиус, барон Лионель, ещё несколько офицеров и чиновников. Им удалось собрать лояльные войска — около пяти тысяч человек. Это не крестьянское ополчение, а профессиональные солдаты, закалённые в боях, преданные памяти императора Владислава и... мне. Они не захотели служить Кассиану. Они хотят присоединиться к Светлой Руси.

Алексей медленно выдохнул. Пять тысяч обученных воинов — это серьёзное пополнение. Но и серьёзная ответственность. Их нужно где-то разместить, кормить, интегрировать в существующую армию. И главное — убедиться, что среди них нет шпионов или диверсантов.

— Где они сейчас? — спросил он.

— Движутся к нашим границам. Я получила голубиной почтой сообщение: через четыре-пять дней они будут у западных рубежей, в районе старого тракта на Вышгород. Генерал Корнелиус просит разрешения вступить на земли Светлой Руси и присягнуть тебе на верность.

Алексей вновь задумался. Пять тысяч человек — это не просто отряд, это целая армия. Если принять их, нужно обеспечить им достойные условия. Веснянка уже переполнена, Светлоград тоже. Значит, придётся строить новый лагерь, а в перспективе — новый военный город.

— Что скажешь, Мариам? Ты знаешь этих людей лучше меня. Можно им доверять?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Корнелиус — человек чести. Он служил ещё моему отцу, потом брату. Он ненавидит Кассиана не из корысти, а из презрения к тому, во что тот превратил страну. Лионель — скользкий, но умный и, главное, напуганный. Он понимает, что его жизнь зависит от нас, и не предаст. Солдаты... они идут за своими командирами. Многие из них потеряли всё из-за Кассиана. Я верю, что они будут верны.

Алексей кивнул.

— Хорошо. Я дам разрешение. Пусть вступают на нашу землю. Но с условием: временно они будут размещены в полевом лагере, под надзором наших офицеров. Оружие сдадут на хранение, кроме личного. Мы проверим каждого через Луку, и только потом начнём распределять по частям.

— Это разумно, — согласилась Мариам. — Я передам Корнелиусу.

— И ещё, — Алексей поднялся и подошёл к карте на стене. — Где именно они подойдут к границе? Вот здесь, у слияния Быстрицы и малого притока? Отлично. Там ровная местность, есть лес и вода. Прикажу разбить временный лагерь на пять тысяч человек. Пусть Марк выделит людей и материалы. А в перспективе... — он провёл пальцем по карте, — здесь можно заложить новый город. Военный, как Веснянка, но с упором на западное направление. Будет нашим форпостом на случай, если Кассиан всё же решится на войну.

Мариам улыбнулась — впервые за весь разговор.

— Ты мыслишь как истинный правитель, Алексей.

Он усмехнулся.

— Я рад, что ты на моей стороне, Мариам. Без тебя эти пять тысяч могли бы стать врагами, а станут союзниками.

Западная граница Светлой Руси. Пять дней спустя.

Морозное утро окутало заснеженную равнину прозрачной дымкой. У слияния двух рек, где Быстрица принимала в себя небольшой, но бурный приток, кипела работа. Сюда, по приказу Алексея, были стянуты строительные отряды, обоз с материалами и два «Тягача», которые, пыхтя паром, подвозили брёвна, доски и мешки с цементом.

Временный лагерь должен был принять пять тысяч человек — армию, идущую с запада. Задача стояла непростая: за несколько дней возвести жильё, склады, кухни, отхожие места, организовать систему водоснабжения и охрану. Но светлоградские инженеры и мастеровые, привыкшие к высоким темпам, взялись за дело с энтузиазмом.

Руководил строительством Тихон — тот самый сын Еремея из Залесья, который когда-то пришёл в Светлую Русь босоногим мальчишкой, а теперь стал младшим мастером и заместителем Верещагина по инженерной части. Его вернули из экспедиции специально для обустройства лагеря. Он носился по стройплощадке, раздавая указания, сверяясь с чертежами и подбадривая рабочих.

— Брёвна для казарм складывай ровнее! — кричал он группе крестьян, нанятых из ближней деревни. — Щели будем конопатить мхом, так что зазоры оставляйте не больше пальца! А ты, Ефим, давай быстрее, до вечера нужно первый барак под крышу подвести!

Рядом, под навесом, плотники сколачивали нары и столы. Чуть поодаль землекопы рыли котлован под общую кухню. Дымили походные кузницы, где подковывали лошадей и чинили инструмент. И над всем этим, на высоком шесте, уже развевался флаг Светлой Руси — синее полотнище с серебряным мечом и шестернёй, знак того, что эта земля отныне под защитой государя Алексея.

К полудню на горизонте показалась колонна. Растянувшаяся на километры, двигалась армия. Впереди, под знаменем с выцветшим имперским орлом, ехал генерал Корнелиус — сухощавый, седовласый, с лицом, изрытым морщинами и шрамами. Он держался в седле прямо, несмотря на годы, и его взгляд был твёрд. Рядом с ним — барон Лионель, пухлый, нервный, кутающийся в дорогую шубу. За ними — колонны пехоты, конница, обоз. Солдаты шли усталые, но дисциплинированные, в поношенных, но исправных доспехах, с оружием, которое они, по предварительной договорённости, должны были сдать на время проверки.

У ворот строящегося лагеря гостей встречали Марк, Мариам и комендант будущего лагеря — молодой, но опытный офицер по имени Добролюб. Марк, в парадном мундире, вышел вперёд и поднял руку, приветствуя.

— Генерал Корнелиус! Барон Лионель! От имени государя Алексея Светлого приветствую вас на землях Светлой Руси!

Корнелиус спешился — легко, несмотря на возраст, — и подошёл к Марку. Они обменялись рукопожатиями, оценивая друг друга взглядами. Старый вояка и молодой, но уже закалённый министр обороны. Два мира, две эпохи.

— Благодарю, — произнёс Корнелиус хрипловатым голосом. — Мы пришли с миром и надеждой. Надеждой на то, что здесь, под рукой государя Алексея, мы сможем служить достойно, а не гнить в болоте интриг и предательств.

— Государь ценит верность и честь, — ответил Марк. — Он велел передать, что рад видеть вас и ваших людей. Но, как вы знаете, порядок есть порядок. Ваши солдаты будут временно размещены в этом лагере. Оружие, кроме личного, надлежит сдать на хранение. Взамен вы получите тёплую одежду, провиант, медицинскую помощь. Через некоторое время, после проверки, начнётся распределение по частям и присяга.

Корнелиус кивнул.

— Я понимаю. Это разумно. Мои люди устали, многие больны. Тёплая казарма и горячая еда — это то, что им сейчас нужнее всего.

Лионель, стоявший рядом, нервно переминался с ноги на ногу. Наконец, он не выдержал:

— А как же мы? Я, генерал, офицеры? Нас тоже... проверять будут?

Марк усмехнулся.

— Вас, барон, государь приглашает в Светлоград. Он хочет лично познакомиться с теми, кто остался верен законной наследнице и не побоялся бросить вызов Кассиану. Генерал Корнелиус тоже приглашён. А пока — прошу в лагерь. Для вас приготовлены отдельные шатры, горячая баня и ужин.

Лионель заметно расслабился и даже попытался изобразить на лице достоинство. Корнелиус же просто кивнул и, бросив взгляд на развевающийся флаг, сказал:

— Ведите.

Светлоград. Две недели спустя.

Прибытие пятитысячной армии стало событием, которое всколыхнуло всю Светлую Русь. По городам и весям поползли слухи: «К нам идут имперские войска! Они хотят служить государю Алексею!» Кто-то радовался, видя в этом подтверждение силы и правоты Светлой Руси. Кто-то опасался — не принесут ли чужаки смуту? Но большинство просто ждало, доверяя мудрости своего государя.

Алексей лично принял генерала Корнелиуса и барона Лионеля в Каменной Палате. Встреча прошла в Малом тронном зале, при свечах. Электричесские лампы были специально отключены, для так называемого антуража. Государь был одет в парадный кафтан, но без короны — он не любил этот символ власти, предпочитая, чтобы его уважали за дела, а не за регалии.

Корнелиус, войдя, вытянулся по-военному и отдал честь — по старому имперскому обычаю, приложив руку к сердцу. Алексей ответил кивком и жестом пригласил садиться. Лионель, семеня, устроился на краешке стула, нервно теребя перстень.

— Генерал, барон, — начал Алексей, — я рад приветствовать вас в Светлограде. Герцогиня Мариам много рассказывала о вашей верности и мужестве. Вы сделали трудный выбор — покинули родные места, отказались служить тирану. Я ценю это.

В Малом тронном зале, том самом, где ещё недавно гремели споры о войне и мире, сегодня царила непривычная тишина. Зимнее солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь высокие витражные окна, раскрашивая пол разноцветными квадратами. В камине весело потрескивали дрова, и их тепло, смешиваясь с запахом воска от свечей, создавало ту особую, почти домашнюю атмосферу, которую Алексей так ценил в редкие минуты затишья.

Он сидел в кресле с высокой спинкой — не на троне, а именно в кресле, подчёркивая неформальность встречи. Напротив него, на таких же удобных стульях с подлокотниками, расположились двое: генерал Корнелиус и барон Лионель. Оба были заметно взволнованы, хотя и старались это скрыть. Старый вояка, прямой как палка, сжимал в руках парадную шпагу, которую, по обычаю, принёс с собой в знак верности. Барон, напротив, нервно теребил край своего богатого, но уже слегка поношенного камзола и поминутно облизывал пересохшие губы.

Алексей молча разглядывал их, и в его взгляде читалось не холодное оценивание, а скорее любопытство. Он видел перед собой двух очень разных людей, которых судьба прибила к его берегу. Один — осколок прежней эпохи, честный служака, потерявший всё, но не сломленный. Второй — прожжённый царедворец, скользкий, как угорь, но, кажется, искренне напуганный и готовый на всё ради спасения собственной шкуры. Что ж, подумал Алексей, из обоих можно извлечь пользу — было бы желание.

Первым заговорил Корнелиус. Он поднялся — неторопливо, с тем особым достоинством, которое даётся только годами службы и сознанием честно выполненного долга. Его шпага, старая, с потёртой рукоятью и следами былой позолоты, лежала на коленях. Он взял её обеими руками, словно священную реликвию, и протянул Алексею.

— Государь, — голос генерала звучал глухо, но твёрдо, — для меня великая честь стоять перед вами. Я служил императору Владиславу. Я видел его величие и его трагический конец. Я видел, как империя, которую он строил, рушится под властью его убийцы. И я уже не надеялся, что когда-нибудь снова смогу служить тому, кто продолжит его дело. Но здесь, в ваших землях, я увидел надежду. Я увидел порядок, достаток, справедливость. Я увидел людей, которые живут не в страхе, а в радости. И я понял: вот оно, то самое дело, за которое не жалко отдать не только шпагу, но и саму жизнь. Примите же эту шпагу, государь, как символ моей клятвы. Клянусь служить вам и Светлой Руси до последнего вздоха.

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Алексей медленно, почти благоговейно, принял оружие. Провёл пальцами по старой, истёртой рукояти, по лезвию, на котором ещё виднелись следы давних сражений. Потом поднял глаза на генерала.

— Красивая шпага, Корнелиус, — произнёс он задумчиво. — И, я вижу, она повидала немало битв. Скажите, сколько лет она с вами?

— Почти сорок, государь, — ответил генерал, и в его глазах на мгновение мелькнула тень воспоминаний. — Её вручил мне сам император Владислав, когда я ещё молодым лейтенантом отличился в бою с кочевниками. С тех пор я не расставался с ней ни на день.

— Сорок лет, — повторил Алексей, и в его голосе прозвучало уважение. — Это достойный срок. Но, генерал, открою вам один секрет, который вы, возможно, и сами уже поняли. Сегодня эта шпага, при всём моём уважении к ней и к вам, — уже не оружие. По крайней мере, не то оружие, которое решает исход сражений.

Он сделал паузу, видя, как в глазах Корнелиуса мелькнуло недоумение.

— Не поймите меня превратно. Ваша доблесть, ваш опыт, ваша преданность — они бесценны. Но сама шпага... Она стала символом ушедшей эпохи. Эпохи, когда воин мог в одиночку переломить ход боя, полагаясь лишь на силу рук и остроту клинка. Теперь всё иначе. Теперь войну выигрывают не одиночки, а дисциплина, тактика и, не в последнюю очередь, технологии. Вот, взгляните.

Он кивнул Марку, стоявшему у двери. Тот вышел и через минуту вернулся, держа в руках новенький «Громовержец-3». Алексей взял винтовку и протянул Корнелиусу.

— Вот это, генерал, — оружие сегодняшнего дня. Оно способно поразить врага с трёхсот шагов. Оно не требует десятилетий тренировок, чтобы стать мастером. И у нас таких — сотни. А скоро будут тысячи. Ваши люди, те самые пять тысяч, что пришли с вами, получат это оружие. Не все сразу — сначала они пройдут обучение, докажут свою верность и умение. Но когда они возьмут в руки вот такие винтовки, их эффективность в бою возрастёт в десятки раз по сравнению с любой шпагой. Даже такой прославленной, как ваша.

Корнелиус осторожно, словно боясь сломать, взял винтовку. Он взвесил её в руках, провёл пальцами по воронёному стволу, заглянул в прицел. Его лицо, покрытое шрамами, выражало сложную гамму чувств: изумление, любопытство, лёгкую грусть.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Мир изменился. И моя старушка... — он любовно погладил свою шпагу, всё ещё лежавшую на коленях, — она, выходит, теперь просто кусок железа?

— Нет, — Алексей покачал головой. — Не просто кусок железа. Она — символ. Символ вашей чести, вашей верности, вашего прошлого. И я предлагаю вам оставить её при себе. Не как боевое оружие, а как память. Память о том, кем вы были и чему служили. А для дела, для обучения ваших солдат, для защиты нашей земли — вы получите новые инструменты. И, поверьте, они не менее достойны вашего таланта.

Генерал долго молчал. Потом медленно, с видимым усилием, вложил шпагу в ножны и отставил её в сторону.

— Хорошо, государь, — сказал он, и в его голосе зазвучала новая, более живая нотка. — Я принимаю вашу правоту. Моя шпага останется при мне — как память об императоре Владиславе и как напоминание о том, что даже самая славная сталь уступает прогрессу. Но мои руки, мой ум и мой опыт — они по-прежнему при мне. И я готов применить их там, где вы сочтёте нужным.

— Вот это другой разговор, — Алексей улыбнулся. — Я предлагаю вам, генерал, возглавить новый военный город, который мы закладываем на западной границе. Там, в поселении, которое уже назвали «Надеждой», соберутся ваши люди и наши. Вы будете обучать их — не махать шпагой, а воевать по-новому. Строить укрепления, вести огонь из укрытий, взаимодействовать с кавалерией и артиллерией. Вы передадите им свой бесценный опыт — тот, который не заменит никакая винтовка: дисциплину, стойкость, умение держать строй перед лицом врага. А когда — и если — придёт время настоящей войны, вы поведёте этих людей в бой. Но уже не со шпагой в руке, а во главе хорошо обученной, вооружённой до зубов армии. Согласны?

Корнелиус выпрямился во весь рост, и в его глазах, до этого подёрнутых грустью, вспыхнул прежний огонь.

— Согласен, государь! — произнёс он звонко. — Это великая честь. Я не подведу.

— Я знаю, — коротко ответил Алексей и повернулся к Лионелю.

Барон, всё это время наблюдавший за разговором с видом человека, который не вполне понимает, о чём речь, но очень хочет показаться полезным, тут же подобрался. Его пухлые пальцы, унизанные перстнями, нервно забарабанили по подлокотнику.

— А с вами, барон, у нас будет разговор иного рода, — начал Алексей, и в его тоне проскользнула лёгкая ирония. — Вы, как я понимаю, человек финансов. Мариам весьма лестно отзывалась о ваших способностях... в определённых областях.

— О да, государь! — Лионель закивал так энергично, что его щёки затряслись. — Я всю жизнь управлял финансами! Сначала имения моего покойного отца, потом — казначейством при дворе. Я знаю все тонкости! Как собрать налоги, как учесть каждую монету, как извлечь доход даже из самого, казалось бы, запущенного хозяйства!

— Вот как? — Алексей чуть прищурился. — И как же вам это удавалось? Поделитесь секретом.

Лионель на мгновение запнулся, видимо, пытаясь сообразить, что именно хочет услышать государь. Потом его лицо озарилось профессиональной улыбкой.

— Всё просто, государь! Система учёта, строгий контроль, личная проверка каждой статьи расходов. И, разумеется, правильная мотивация сборщиков. Если дать человеку понять, что его собственное благополучие зависит от того, насколько честно он служит, — он будет служить честно. По крайней мере, до тех пор, пока...

— Пока не найдёт способ обмануть систему, — закончил за него Алексей. — Знаю я эти способы. Мне, барон, довелось изучить их весьма досконально. И поверьте, если кто-то попытается провернуть нечто подобное здесь, в Светлой Руси, он об этом горько пожалеет.

Лионель побледнел и судорожно сглотнул.

— Я... я и не думал, государь! Я честный человек! Да, возможно, в прошлом мне приходилось прибегать к некоторым... уловкам, но то было при старом дворе, где иначе было нельзя. Здесь же, я вижу, всё устроено иначе. И я клянусь — никаких махинаций, никакого воровства! Только честная служба!

— Вот и славно, — Алексей позволил себе лёгкую улыбку. — Потому что за вашей честностью, барон, будет следить лично Лука. А он, уверяю вас, умеет находить тех, кто пытается запустить руку в казну, быстрее, чем вы успеете произнести «недоимка».

При упоминании Луки Лионель снова побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Я готов, государь! Готов служить верой и правдой! Назначьте меня на любую должность — я оправдаю доверие!

— Должность у меня для вас есть, — Алексей перешёл на деловой тон. — Мы сейчас активно осваиваем новые земли, полученные от князя Олега. Там нужен человек, который будет ведать хозяйством: собирать налоги, следить за расходами, составлять отчёты. Человек, который понимает в цифрах и не боится работы. Справитесь?

— Справлюсь, государь! — Лионель просиял. — Всенепременно справлюсь! Я всю жизнь вёл счета и знаю, как извлечь доход даже из самого запущенного имения! А уж с вашей поддержкой...

— Доход — это хорошо, — прервал его Алексей. — Но главное — чтобы этот доход шёл на благо людей, а не в чей-то карман. Запомните это, барон. И ещё: здесь, в Светлой Руси, принято работать не за страх, а за совесть. Если вы докажете, что способны на это, — ваше будущее обеспечено. Если нет... — он не закончил фразу, но Лионель и так всё понял.

— Я докажу! — горячо воскликнул он. — Даю слово дворянина!

Алексей усмехнулся про себя. «Слово дворянина» из уст бывшего казнокрада звучало забавно, но он предпочёл не заострять на этом внимание. В конце концов, каждый заслуживает шанса. А уж использовать этот шанс во благо или во вред — выбор самого человека.

— Что ж, на этом официальную часть можно считать оконченной, — произнёс он, поднимаясь. — А теперь, господа, прошу вас в малую трапезную. Моя жена и герцогиня Мариам будут рады видеть вас за обедом.

Они прошли по коридорам Каменной Палаты, и Лионель, несмотря на пережитый страх, успевал с любопытством оглядываться по сторонам — он впервые был в этом здании, и каждая деталь вызывала у него живейший интерес. Корнелиус же шагал молча, погружённый в свои мысли.

Малая трапезная была убрана к обеду с той особой, ненавязчивой изысканностью, которая стала визитной карточкой светлоградского быта. На белоснежной скатерти, расшитой серебряной нитью, стояли вазы с поздними зимними цветами из теплиц — белыми розами и алыми гвоздиками. Фарфоровые тарелки с тонкой синей каёмкой, серебряные приборы с рукоятками из оленьего рога, хрустальные бокалы — всё это создавало атмосферу не показной роскоши, а сдержанного достоинства.

У входа их встретил Гаспар, паж герцогини, уже успевший облачиться в праздничную ливрею. Он с поклоном проводил гостей к столу, где их уже ждали Элинор и Мариам.

Элинор, в мягком платье цвета морской волны, сидела во главе стола. Её золотистые волосы были убраны в простую, но изящную причёску, открывавшую лицо, которое в последние дни приобрело какой-то особенный, внутренний свет. Увидев гостей, она улыбнулась и привстала, опираясь на руку мужа.

Корнелиус, едва переступив порог, замер. Его взгляд, до этого рассеянный, вдруг остановился на Элинор. Старый генерал побледнел, потом покраснел, и на его глазах выступили слёзы. Он медленно, словно во сне, подошёл к ней и опустился на одно колено.

— Ваше высочество... — произнёс он охрипшим голосом. — Простите старика. Я служил вашему отцу. Я помню вас ещё девочкой, которая носилась по дворцу, пугая фрейлин. Я думал, что вы погибли, как и все. И когда я узнал, что вы живы... что вы здесь... я не мог не приехать.

Элинор, тронутая до глубины души, наклонилась и взяла его за руки.

— Встаньте, генерал, — сказала она мягко. — Не надо становиться на колени. Вы — друг моего отца, а значит, и мой друг. Я счастлива, что вы с нами.

Корнелиус поднялся, смахивая слёзы.

— Простите, — пробормотал он. — Я старый солдат и не привык к... к таким чувствам. Но ваш отец... он был великим человеком. Он дал мне эту шпагу. — Он коснулся ножен. — И я дал клятву служить ему и его дому до последнего вздоха. Теперь я вижу, что его дом продолжается. В вас, в вашем будущем ребёнке... Я счастлив, что дожил до этого дня.

— Спасибо, — Элинор сжала его руки. — Мой отец всегда говорил, что настоящая сила — не в титулах и не в золоте, а в людях, которые верны своему долгу. Вы — один из таких людей, генерал. Я горжусь тем, что вы теперь с нами.

Обед начался в тёплой, почти семейной атмосфере. Подали лёгкие закуски, запечённую форель с лимоном и зеленью, дичь под ягодным соусом. Говорили о разном: Корнелиус рассказывал о старых походах, о битвах, в которых участвовал ещё под началом императора. Его рассказы были полны деталей, которые мог помнить только непосредственный участник: запах пороха, смешанный с запахом крови, предрассветный туман над полем боя, лица молодых солдат, которые уходили в атаку и не возвращались.

— И всё же, — заметил он, поднимая бокал с разбавленным вином, — те войны были... другими. Мы сражались мечом и копьём, и каждый бой был делом чести. Теперь, я вижу, всё меняется. Ваше оружие, государь... — он кивнул Алексею, — оно не оставляет шанса на личную доблесть. Оно убивает на расстоянии, безлико и безжалостно. Признаться, это меня пугает.

— Меня тоже, — неожиданно ответил Алексей. — Вы думаете, мне нравится создавать оружие, которое сеет смерть, не разбирая, кто перед ним — герой или трус? Нет, генерал. Но я делаю это потому, что хочу, чтобы войны заканчивались быстрее. Чтобы тот, кто задумает напасть на нас, знал: у него нет шансов. И тогда, возможно, он вовсе откажется от нападения.

— А если не откажется? — спросил Корнелиус.

— Тогда мы ответим так, чтобы это навсегда отбило охоту у других, — твёрдо сказал Алексей. — Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Я надеюсь, что разум возобладает над амбициями. И здесь, — он обвёл взглядом собравшихся, — вы все, каждый на своём месте, помогаете мне в этом.

Лионель, который во время этого разговора усердно работал челюстями, неожиданно подал голос:

— Позволю себе заметить, государь, что лучшее оружие — это не пушки и не винтовки. Лучшее оружие — это золото. С помощью золота можно купить всё: и союзников, и врагов, и время. Я видел это при дворе Кассиана. Там всё продаётся и всё покупается. Если бы у вас было достаточно золота, вы могли бы просто перекупить его армию, не пролив ни капли крови.

— Вы, безусловно, правы в своей циничной манере, барон, — усмехнулась Мариам. — Но вы забываете, что золото само по себе ничего не стоит, если за ним не стоит реальная сила. Кассиан печатал золотые монеты, но они обесценивались, потому что его армия разбегалась, а чиновники воровали. Здесь же каждая монета обеспечена трудом людей и мощью государства.

— О, я вовсе не умаляю значения военной силы! — замахал руками Лионель. — Я лишь хотел сказать, что финансы — это тоже оружие, и им нужно уметь пользоваться. Я готов научить этому ваших людей, государь. У меня есть опыт. Пусть и не всегда... благовидный, но опыт.

— Вот и займётесь этим, — кивнул Алексей. — У нас как раз не хватает грамотных финансистов. А вы, барон, при всех ваших недостатках, дело знаете. Если сумеете применить свои знания на благо государства, а не своего кармана, — цены вам не будет.

Гаспар, до этого тихо сидевший в углу, вдруг фыркнул.

— Прошу прощения, — сказал он, заметив обращённые на него взгляды. — Просто представил, как барон Лионель будет учить светлоградских счетоводов... Это будет зрелище!

Все рассмеялись, даже сам Лионель, который, кажется, начал понемногу расслабляться.

К концу обеда атмосфера стала совсем непринуждённой. Говорили уже не о политике и войне, а о вещах простых и житейских. Корнелиус расспрашивал Элинор о том, как она переносит беременность, и давал советы — нелепые, но трогательные, вроде «больше гулять на свежем воздухе» и «не пить холодной воды». Мариам рассказывала о последних испытаниях «Альбатроса», и её глаза горели тем самым огнём, который так нравился Алексею. Лионель, слегка захмелевший, поведал историю о том, как однажды, спасаясь от кредиторов, провёл ночь в курятнике, переодевшись в женское платье. Гаспар аккомпанировал ему, делая остроумные комментарии.

Алексей смотрел на них и думал. Вот она, его новая элита. Не родовитые князья и потомственные герцоги, а люди, объединённые общей целью. Старый воин, потерявший всё и нашедший новый смысл. Прожжённый интриган, которому дали шанс исправиться. Изобретательница, горящая своим делом. Верный слуга, готовый на всё ради госпожи. И его жена — его опора, его любовь, его будущее.

— За Светлую Русь, — тихо произнёс он, поднимая бокал.

— За Светлую Русь! — откликнулись все, и этот тост прозвучал как клятва.

Лагерь на западной границе.

Утро выдалось ясное и морозное. Солнце, едва поднявшееся над заснеженными холмами, заливало долину ослепительным светом, и от этого суровый зимний пейзаж казался почти праздничным. Но Тихону было не до красот. Он стоял на краю строительной площадки, уперев руки в бока, и мрачно наблюдал, как двое рабочих пытаются уложить бревно в паз будущей бани.

— Да не так! — не выдержал он, подскакивая к ним. — Ты что, Ефим, впервые сруб видишь? Вот паз, вот шип. Соединяй плотно, без щелей, иначе вся баня зимой выстудится! А ты что делаешь? Это тебе не курятник!

Ефим, молодой парень с красными от мороза щеками, виновато шмыгнул носом.

— Дак я, Тихон Петрович, стараюсь... Только бревно кривое попалось, не лезет никак.

— Кривое у тебя не бревно, а руки! — Тихон выхватил у него топор, несколькими точными ударами подправил паз и кивнул напарнику Ефима: — Давай, вдвоём, на счёт «три». Раз... два... три!

Бревно с глухим стуком встало на место. Тихон провёл ладонью по стыку, проверяя, и удовлетворённо кивнул.

— Вот так. Понял теперь?

— Понял, — пробормотал Ефим, всё ещё красный, но уже не от мороза.

Тихон смягчился и хлопнул его по плечу.

— Ничего, научишься. Все мы когда-то начинали. Я сам, помню, первую избу рубил — чуть не завалил. Меня мастер тогда так отчитал, что я неделю ходил как в воду опущенный. А теперь — гляди, уважаемый человек.

Ефим несмело улыбнулся, и Тихон, уже поворачиваясь к следующему объекту, добавил:

— И помни: баня — это святое. Солдат должен мыться. Государь Алексей говорит, что чистота — залог здоровья. Так что старайся.

Он зашагал дальше, туда, где уже поднимались стены будущей казармы. Лагерь гудел, как улей. Стучали топоры, визжали пилы, скрипели лебёдки. Светлоградские строители, привыкшие к высокому темпу, работали споро и умело. Солдаты Корнелиуса, многие из которых впервые держали в руках не меч, а плотницкий инструмент, старались изо всех сил, но пока больше мешали, чем помогали.

У строящейся мельницы Тихон остановился, чтобы перекинуться парой слов с мастером-мельником, пожилым, но ещё крепким мужиком по имени Прокоп.

— Как дела, Прокоп? Колесо когда ставить будем?

— Да вот, Тихон Петрович, фундамент заливаем, — Прокоп вытер пот со лба, хотя на морозе пот был скорее от усердия, чем от жары. — Через три дня, если морозы не ударят, начнём собирать. Вода в реке быстрая, колесо будет крутиться как миленькое.

— Добро. Мука нам нужна позарез. Народу вон сколько прибыло, всех кормить надо.

— Сделаем, не сомневайся, — Прокоп улыбнулся, обнажая щербатые зубы. — У меня в Приозерном мельница знаешь какая была? Весь уезд молол. А эту я с душой поставлю, на века.

Тихон кивнул и двинулся дальше. Он любил такие разговоры — короткие, деловые, без лишней болтовни. Здесь, на стройке, каждый знал своё дело и отвечал за него головой. Это была его стихия.

У лечебного пункта его окликнул женский голос:

— Тихон Петрович! Погодите!

Он обернулся. К нему спешила Марфа — та самая дочь Еремея из Залесья, что когда-то пришла в Светлую Русь босоногой девчонкой, а теперь выучилась на лекарку и помогала Ферапонту. Она была в белом переднике поверх тёплого платья, раскрасневшаяся от беготни.

— Что случилось, Марфа? — встревожился Тихон. — Кто-то заболел?

— Да нет, всё хорошо, — она перевела дыхание. — Просто хотела спросить: вы когда баню достроите? У нас в лечебнице горячая вода на вес золота, а больных всё прибывает. Люди с дороги, простуженные. Им бы прогреться как следует.

— Баня будет через неделю, — пообещал Тихон. — Раньше никак — брёвна сырые, надо чтобы усели. Но как только — сразу дам знать. Потерпите пока.

— Потерпим, — Марфа улыбнулась. — Мы привычные. Спасибо, Тихон Петрович. Вы уж постарайтесь.

— Для тебя, Марфа, всё что угодно, — подмигнул он и зашагал дальше, чувствуя, как от этой короткой встречи настроение поднялось. Хорошая девушка. Работящая, добрая. Вот бы все такие были.

У главной площади, где уже наметили место для будущей церкви, он столкнулся с генералом Корнелиусом. Старый вояка, закутанный в длинный плащ, подбитый мехом, медленно обходил лагерь, внимательно всё разглядывая. Рядом с ним шагал молодой офицер с планшетом, что-то записывая.

— А, Тихон! — Корнелиус приветственно поднял руку. — Ну, докладывай, как идёт строительство.

— По плану, господин генерал, — Тихон вытянулся, хотя никто этого не требовал. — Казарма на две сотни человек почти готова, баня — через неделю, мельница — через две. Частокол по периметру начали ставить, к весне управимся.

— Добро, — Корнелиус кивнул и, помолчав, добавил: — Знаешь, Тихон, я ведь в своей жизни много лагерей видел. И военных, и переселенческих. Обычно это грязь, вонь, болезни, люди озлобленные, каждый сам за себя. А здесь... — он обвёл рукой вокруг, — чистота, порядок, все при деле, никто не жалуется. Как вам это удаётся?

Тихон пожал плечами.

— Государь Алексей так учит. Говорит, что порядок начинается с малого: с чистого нужника, с горячей еды, с уважения к человеку. Если солдат сыт, обут и знает, что о нём заботятся, он и служит лучше. И не бежит при первой опасности.

— Мудро, — Корнелиус задумчиво погладил седой ус. — Мудро и непривычно. В старой армии о солдате думали в последнюю очередь. Главное — чтобы воевал, а чем он сыт, где спит — никого не волновало. Может, поэтому мы и проигрывали.

Они постояли молча, глядя, как рабочие тащат бревно к строящейся башне.

— Когда-то я думал, что мой век прошёл, — снова заговорил Корнелиус. — Что я — осколок старой эпохи, которому нет места в новом мире. А теперь вижу: нет. Просто мир стал другим, и я должен измениться вместе с ним. Здесь, — он обвёл рукой лагерь, — я снова чувствую себя нужным.

Тихон кивнул. Он понимал старого генерала. Все они здесь когда-то были потерянными — кто в прямом, кто в переносном смысле. А теперь нашли свой путь.

— Ничего, господин генерал, — сказал он. — Построим город, обучим солдат, а там, глядишь, и войну выиграем. И заживём мирно.

— Дай-то духи, — Корнелиус по старой привычке упомянул языческих покровителей, но тут же поправился: — То есть, дай Бог. Никак не привыкну к новой вере.

— Привыкнете, — улыбнулся Тихон. — Бог один, а имена разные. Главное — верить.

Они разошлись. Корнелиус продолжил обход, а Тихон направился к реке, где уже закладывали фундамент малой гидроэлектростанции. Работа кипела, и он с головой погрузился в неё, забыв обо всём.

Светлоград. Вечер того же дня.

Алексей вернулся в замок, когда за окнами уже сгустились ранние зимние сумерки. День выдался долгим и насыщенным: утром — доклады от Луки и Марка, потом — совещание с Ратибором по продовольствию, затем — приём просителей, среди которых были и крестьяне из дальних деревень, и купцы, и даже один бывший дружинник Олега, желавший искупить вину службой. И под конец — осмотр новой партии «Громовержцев-3», только что доставленных из «Громовых Кузен».

Он устал. Устал так, что даже привычная бодрость, обычно не покидавшая его до поздней ночи, куда-то испарилась. Но когда он вошёл в их с Элинор покои и увидел её, сидящую в кресле у камина, усталость отступила, сменившись теплом.

Элинор была в мягком домашнем платье голубого цвета, которое он так любил. Её золотистые волосы, распущенные, падали на плечи. Она сидела, положив руки на заметно округлившийся живот, и что-то тихо напевала — мелодию, которую он не узнавал, но которая звучала удивительно уютно.

Увидев мужа, она прервалась и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него каждый раз замирало сердце.

— Наконец-то. Я уже начала волноваться.

— Прости, — он подошёл, наклонился и поцеловал её в макушку. — День сегодня сумасшедший. Приём затянулся, потом оружие новое смотрели...

— Знаю, знаю, — она взяла его за руку и потянула, усаживая рядом на широкий подлокотник кресла. — Архип заходил, докладывал, что ты занят. Я не сержусь. Просто скучаю, когда тебя долго нет.

Он опустился на колени рядом с ней и прижался ухом к её животу. Почувствовал лёгкий толчок изнутри — словно малыш приветствовал отца.

— И я скучаю, — сказал он, не поднимая головы. — Каждый раз, когда ухожу, считаю часы до возвращения.

Она погладила его по волосам. Её пальцы, тонкие и прохладные, скользили по его затылку, и он закрыл глаза, наслаждаясь этим простым, но таким драгоценным прикосновением.

— Ты, наверное, голодный? — спросила она. — Я велела оставить ужин. Покормить тебя?

— Подожди, — он не хотел двигаться. — Дай ещё минутку. Я так устал, что даже есть не хочется. Просто побыть с тобой.

— Бедный мой, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. — Ты слишком много работаешь. Так нельзя. Ты же не железный.

— Железный, — он усмехнулся, не открывая глаз. — Я же из другого мира. Мы там все такие.

— Врёшь, — она легонько щёлкнула его по носу. — В твоём мире люди точно так же устают, болеют и нуждаются в отдыхе. Просто ты не умеешь останавливаться. Всё тебе надо успеть, всё проконтролировать.

Он открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх.

— А как иначе? Война на носу. Кассиан собирает армию. Если я хоть на минуту расслаблюсь, всё может пойти прахом.

— Не пойдёт, — она взяла его лицо в ладони. — У тебя есть Марк, Лука, Мариам, Артем, Корнелиус, Добрыня. У тебя есть я. Мы все тебе помогаем. Ты не один, Алексей. Позволь нам нести часть твоей ноши.

Он долго смотрел в её глаза — зелёные, как лесные озёра, полные любви и тревоги. Потом вздохнул и сел на пол, прислонившись спиной к её креслу.

— Ты права, — признал он. — Я слишком много на себя беру. Привычка. Там, в прошлой жизни, я мог рассчитывать только на себя. А здесь... здесь я до сих пор иногда забываю, что у меня есть ты. И Марк. И все остальные.

— Не забывай, — она снова погладила его по голове. — Мы — твоя семья. Мы тебя любим и хотим, чтобы ты был здоров и счастлив. А не загнанной лошадью, которая падёт замертво посреди поля.

— Хорошо, мамочка, — он усмехнулся. — Буду слушаться.

— Вот и правильно, — она улыбнулась. — А теперь давай ужинать. Я, между прочим, тоже голодная. Нас вообще-то трое, если ты забыл.

— Помню, — он поднялся, подал ей руку и помог встать. — Как я могу забыть, если ты каждый час напоминаешь?

— Потому что вы, мужчины, всё забываете, — она взяла его под руку, и они направились к столу, где уже был сервирован ужин. — Вам только дай волю — будете работать, пока не свалитесь.

Они сели за стол. Ужин был лёгким, как любила Элинор: запечённая форель с зеленью, овощное рагу, свежий хлеб и травяной чай. Алексей ел медленно, наслаждаясь каждым кусочком и обществом жены.

— Как прошёл твой день? — спросил он, отламывая кусочек хлеба.

— Хорошо, — она отпила чаю. — Утром была в школе, проверяла, как идут занятия. Дети такие милые. Одна девочка, лет семи, нарисовала меня с животом и подписала: «Тётя Элинор с двумя малышами». Откуда она знает, что двойня, ума не приложу. Наверное, просто угадала.

— Или Мирослав уже всем рассказал, — усмехнулся Алексей. — С него станется.

— Не думаю, — Элинор покачала головой. — Он скромный. Скорее, дети чувствуют. Они вообще многое чувствуют, чего взрослые не замечают.

Они помолчали, думая каждый о своём. Потом Элинор спросила:

— А как там новый лагерь? Я слышала, ты сегодня получил донесение от Тихона.

— Хорошо, — Алексей оживился. — Строят быстро. Тихон пишет, что через месяц основные укрепления будут готовы, а к весне — и жилые дома. Корнелиус доволен, солдаты работают с охотой. Представляешь, он сказал Тихону, что впервые видит лагерь, где о людях заботятся по-настоящему. В старой армии такого не было.

— Я рада, — Элинор улыбнулась. — Значит, мы всё делаем правильно. Когда люди чувствуют заботу, они и служат вернее.

Глава 10

Земли князя Юрия Всеволодовича. Стольный град Белозерск. Конец декабря.

Зима в Белозерске, стольном граде князя Юрия, всегда была временем тихим, сонным, словно сама природа укутывала город в снежное одеяло и нашёптывала: «Спи, отдыхай до весны». Но в этом году тишина была обманчивой. Под белыми шапками крыш, за резными наличниками окон, в тёплых горницах и на заснеженных улицах зрело беспокойство. Оно не выплёскивалось наружу криками или бунтами, но ощущалось в настороженных взглядах, в обрывках разговоров, что смолкали при приближении чужака, в той особой, тягучей атмосфере, что предшествует грозе.

Князь Юрий Всеволодович, мужчина лет пятидесяти, с седеющей бородой и умными, немного усталыми глазами, сидел в своём кабинете и смотрел на карту. Это была та самая карта, что когда-то, казалось, целую вечность назад, он показывал своим боярам, обсуждая угрозу со стороны загадочного Алексея Светлого. Теперь эта карта выглядела иначе. Восточные рубежи его княжества, некогда уязвимые и тревожные, были отмечены аккуратными значками — форпостами Светлой Руси. Там, где раньше были спорные земли и разбойничьи тропы, теперь стояли укрепления, в которых несли службу его же воины, но обученные и вооружённые по новому образцу. Там, где раньше крестьяне боялись выходить в поле, теперь под снегом лежали озимые культуры, а вдоль дорог стояли столбы с проводами, по которым бежала невидимая сила, зажигавшая по вечерам лампы в домах.

Всё изменилось. И, казалось бы, к лучшему. Но на душе у князя Юрия было смутно.

Он оторвался от карты и подошёл к окну. За окном, в сгущающихся сумерках, горели уличные фонари — те самые, электрические, что прислали из Светлограда. Их ровный белый свет заливал центральную площадь, где ещё несколько лет назад чадили масляные плошки. Красиво. Чисто. Удобно. Но почему-то при взгляде на этот свет князю Юрию становилось тоскливо. Словно этот свет принадлежал не ему, а кому-то другому. Словно он, законный правитель этих земель, стал в них гостем.

В дверь постучали.

— Войдите, — не оборачиваясь, бросил он.

В кабинет вошёл Добрыня — воевода, правая рука князя, человек с лицом, изрубленным шрамами, и сердцем, преданным земле и господину. За ним следовали Глеб и Мирон — бояре, чьи советы Юрий ценил превыше всего. Все трое были в тёплых кафтанах, но по их лицам было видно: пришли не на праздную беседу.

— Садитесь, — князь указал на лавки вдоль стены. — Вижу, у вас что-то важное.

Мужчины расселись. Первым заговорил Добрыня, как всегда прямо и без обиняков:

— Княже, мы только что получили вести из Светлограда. От нашего человека, что при посольстве состоит. Государь Алексей принял под свою руку целую армию — пять тысяч воинов, что ушли от Кассиана. Во главе с самим генералом Корнелиусом и бароном Лионелем.

Юрий нахмурился. Он слышал о Корнелиусе — старый имперский вояка, честный и умелый. И о Лионеле — скользком, но влиятельном царедворце. Такие люди просто так не переходят на сторону бывшего «самозванца». Значит, они верят в силу Алексея. Или, по крайней мере, считают его будущим победителем.

— И что же? — спросил он. — Принял и что дальше?

— А дальше, княже, государь Алексей уже начал строить для них новый военный город на западной границе, — ответил Глеб, разворачивая свиток с донесением. — Место уже выбрано, лагерь разбит, людей разместили, кормят, одевают, лечат. А самого Корнелиуса и Лионеля пригласили в Светлоград, обласкали, дали должности. Генерал будет командовать новым городом, а барон — ведать хозяйством на новых землях.

В кабинете повисло молчание. Каждый обдумывал услышанное. Новый военный город. Новые должности. Новые люди, влившиеся в элиту Светлой Руси. А они, князь Юрий и его бояре, кто они теперь?

Первым нарушил тишину Мирон, самый рассудительный из них:

— Княже, я вот о чём думаю. Мы заключили союз с Алексеем Светлым. Мы приняли его законы, его технологии, его людей. Наши воины служат на его форпостах, наши крестьяне пашут землю его плугами, наши дети учатся в его школах. Всё это принесло нам мир и достаток. Но... — он замялся, подбирая слова, — но мы перестали быть хозяевами на своей земле. Мы — словно управляющие в чужом имении. Всё, что мы делаем, — делаем с оглядкой на Светлоград. И если так пойдёт дальше, наши собственные воины, те, что не задействованы на форпостах, начнут роптать. Им некуда девать силу, негде проявить себя. Они видят, как чужаки получают чины и награды, а мы... мы сидим в своих теремах и ждём неизвестно чего.

Юрий тяжело вздохнул. Мирон был прав. С тех пор как они заключили мир с Алексеем, жизнь в княжестве действительно наладилась. Голод отступил, разбойники исчезли, торговля оживилась. Но вместе с этим пришло и чувство собственной ненужности. Раньше он, князь Юрий, был вершителем судеб на своей земле. Теперь же любое важное решение требовало согласования со Светлоградом. Формально он оставался правителем, но фактически... фактически его княжество всё больше становилось провинцией растущей державы Алексея. И это грызло его изнутри.

— Что ты предлагаешь? — спросил он глухо.

— Предлагаю не сидеть сложа руки, — вмешался Добрыня, и его голос зазвенел металлом. — Весной, как пить дать, начнётся война с Кассианом. Алексей уже готовится: строит форпосты, наращивает армию, принимает перебежчиков. А мы? Мы можем выставить ещё три тысячи воинов — тех, что пока без дела маются по гарнизонам. Предложим свои руки Алексею. Пусть он их обучит и вооружит. Нам нужно принимать не просто пассивное участие в политичесских процессах на наших землях. А активно внедрять свой полноценный вклад в общую победу. Пусть Алексей-Светлый увидит, что мы не обуза, ареальная помощь в трудную минуту. Что мы готовы биться плечом к плечу с его «Молотом». Тогда и отношение к нам изменится. И наши люди почувствуют, что они — часть великого дела, а не просто придаток к чужой силе.

— Что же, с этим сложно не согласится- заметил князь, давая понять что бы те продолжали рассуждения в этом ключе.

Тем временем Глеб, обычно осторожный, на этот раз кивнул:

- Добрыня прав. Если мы промолчим сейчас, то после войны нас вообще перестанут замечать. Алексей разобьёт Кассиана, возьмёт столицу, посадит на трон свою жену — и кто мы тогда будем? Мелкие князьки на задворках империи, которых терпят из милости. А если мы покажем себя в бою, если наши воины покроют себя славой, с нами будут считаться. И нашим детям достанется не жалкая тень власти, а достойное место в новом мире.

Юрий слушал, и в его душе боролись противоречивые чувства. С одной стороны, он устал. Устал от войн, от интриг, от необходимости постоянно доказывать свою значимость. Ему хотелось просто править своим княжеством, заботиться о людях, видеть, как расцветает земля. Но с другой стороны... Добрыня и Глеб были правы. Мир изменился, и старые правила больше не работали. Если он хочет сохранить хоть какую-то власть и влияние для себя и своих потомков, нужно действовать. И действовать сейчас, пока не поздно.

— Хорошо, — сказал он наконец, и его голос прозвучал твёрдо. — Отправим посольство к государю Алексею. Но не с жалобами и просьбами, а с конкретным предложением. Мы готовы выставить три тысячи воинов — полностью вооружённых за наш счёт. Мы просим включить их в состав армии Светлой Руси и дать им возможность участвовать в будущей кампании против Кассиана. И ещё... — он сделал паузу, — я хочу, чтобы во главе посольства поехал Владислав. Он уже бывал в Светлограде, знает тамошние порядки и умеет говорить с государем. Пусть он передаст нашу верность и наше желание быть полезными.

Бояре закивали. Владислав, молодой племянник князя, действительно был лучшей кандидатурой. Умный, образованный, успевший заслужить уважение и в Белозерске, и в Светлограде. Он сумеет донести их мысли без подобострастия, но и без лишней гордости.

— А что с нашими воинами, что уже служат на форпостах? — спросил Мирон. — Многие из них жалуются, что их держат на вторых ролях, не допускают к настоящему делу. Может, попросить, чтобы и им дали возможность проявить себя?

— Попросим, — кивнул Юрий. — Пусть Владислав обсудит и это. Но главное — показать, что мы не просто просим, а предлагаем. Предлагаем свою силу, свою верность, свою кровь. Алексей ценит дела, а не слова. Пусть увидит наши дела.

Совещание затянулось до позднего вечера. Обсуждали детали: сколько именно воинов, кто их возглавит, какие дары отправить с посольством. Решили, что командовать отрядом будет сам Добрыня — он рвался в бой и не мог усидеть на месте. Глеб останется в Белозерске следить за порядком, а Мирон поедет с Владиславом в качестве советника.

Когда все разошлись, князь Юрий ещё долго стоял у окна, глядя на электрические фонари. Снег медленно падал, укрывая город белым саваном. Где-то там, на западе, в Светлограде, сейчас тоже горит свет. И, возможно, сам Алексей стоит у окна и думает о будущем. О том, как победить Кассиана, как объединить земли, как построить новый мир.

«Мы тоже хотим быть частью этого мира, — подумал Юрий. — Не тенями на обочине, а строителями. И мы докажем, что достойны этого».

Белозерск. Два дня спустя. Отъезд посольства.

Утро выдалось ясное и морозное. Солнце, только-только поднявшееся над горизонтом, окрашивало снег в розовые тона, и от этого суровый зимний пейзаж казался почти праздничным. У ворот княжеского терема собрался небольшой отряд: Владислав, Мирон, десяток дружинников для охраны и несколько слуг с обозом, гружённым дарами — мехами, мёдом, искусными изделиями местных мастеров.

Князь Юрий вышел проводить посольство. Он был в тёплой шубе, отороченной куницей, и высокой шапке, но даже сквозь меха чувствовалось, как он напряжён. Владислав, высокий и статный, в дорогом, но неброском кафтане, подошёл к дяде и поклонился.

— Княже, я готов. Что передать государю Алексею?

Юрий положил руку ему на плечо.

— Передай, что я верен нашему союзу. Что я благодарен за мир и процветание, которые пришли на мои земли. Но я не хочу быть просто благодарным получателем даров. Я хочу быть соратником. Мои воины готовы пролить кровь за общее дело. Мои бояре готовы служить не за страх, а за совесть. Пусть государь Алексей скажет, где и как мы можем быть полезны, и мы будем там.

Владислав кивнул и Юрий слабо улыбнулся.

— Ступай. И да хранят тебя боги.

Тот ещё раз поклонился, вскочил на коня и махнул рукой. Отряд двинулся в путь, и вскоре его фигуры растворились в морозной дымке.

Князь Юрий ещё долго стоял у ворот, глядя им вслед. Потом повернулся и медленно пошёл обратно в терем. В душе его боролись надежда и тревога. Он сделал шаг. Теперь всё зависело от того, как этот шаг воспримут в Светлограде.

Светлоград. Три дня спустя. Каменная Палата.

Малый тронный зал.

Владислав вошёл в зал с тем же чувством, что и в первый свой визит — смесью восхищения и лёгкой робости. Светлоград снова поразил его: чистота, порядок, электрический свет, спокойные лица людей. За те месяцы, что прошли с его последнего приезда, город стал ещё красивее, ещё уютнее. И от этого на душе у Владислава становилось горько: его родной Белозерск, при всех стараниях, всё ещё оставался провинцией, тенью этого сияющего чуда.

Алексей встретил его стоя, с приветливой, но сдержанной улыбкой. Рядом с государем находились Марк, Лука и Мариам. Элинор, по настоянию Алексея, отдыхала — беременность давала о себе знать.

— Владислав Всеволодович, рад видеть вас в добром здравии, — произнёс Алексей. — Как добрались? Как здоровье князя Юрия?

— Благодарю, государь, — Владислав поклонился. — Дорога была спокойной, князь Юрий здоров и шлёт вам свои наилучшие пожелания. Он также просил передать вам эти скромные дары в знак нашей неизменной верности и дружбы.

Слуги внесли малую часть того что они привезли с собой. Подносы мехами, мёдом и резными изделиями. Алексей поблагодарил и жестом пригласил Владислава сесть.

— Я ценю дары, но ещё больше ценю прямоту, — сказал он. — Говорите, с чем приехали. Я слушаю.

Владислав глубоко вздохнул и начал говорить о том, про что Алексей уже знал.

Алексей слушал, не перебивая. Когда Владислав закончил, он некоторое время молчал, потом заговорил:

— Владислав Всеволодович, передайте князю Юрию следующее. Я ценю его верность и его стремление быть полезным. Я принимаю его предложение. Три тысячи воинов — это серьёзная сила, и я найду ей достойное применение. Они еще долго обсуждали условия интеграции солдат в армию Светлой Руси. Но в конечном итоге по окончанию встречи все остались довольны ее итогами.

Владислав почувствовал, как с плеч свалился груз. Он поклонился ещё раз, теперь уже с искренней благодарностью.

— Спасибо, государь. Я очень рад что мы обсудили все волнующие нас вопросы. Уверен, князь Юрий будет рад вашим словам.

После аудиенции Владислава пригласили на обед в малую трапезную, где он смог неформально пообщаться с Марком и Мариам. Разговор шёл о предстоящей войне, о подготовке, о том, как важно, чтобы все союзники действовали слаженно. Владислав чувствовал, что его воспринимают всерьёз, и это наполняло его гордостью.

Вечером, уже в отведённых ему покоях, он сел писать письмо князю Юрию. Он описал встречу, передал слова Алексея и добавил от себя: «Дядя, мы на верном пути. Государь ценит нас и готов дать нам шанс. Теперь всё зависит от нас самих. Готовьте воинов. Весной мы выступим вместе, и пусть весь мир увидит, что Белозерск — не тень, а опора Светлой Руси».

Закончив письмо, он запечатал его и передал слуге, для того что бы тот отправил его телеграфом в княжество Юрия.

Глава 11

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Конец декабря.

Зима уже крепко держала Светлоград в своих объятиях. Снег на крышах достигал полуметра. Поэтому дворникам приходилось тяжко. Однако в кабинете государя было не до зимней лирики. Алексей, как всегда, начал день рано, и сейчас, в восьмом часу утра, за тяжёлыми дубовыми дверями уже собрались те, кому предстояло решать судьбу армии и, возможно, всей будущей войны.

В кабинете было тепло и сухо. В камине потрескивали берёзовые дрова, отбрасывая пляшущие тени на стены, увешанные картами и чертежами. На массивном столе из красного дерева, кроме обычных письменных принадлежностей, лежали стопки докладов, сводки и несколько запечатанных папок с грифами «Совершенно секретно». Алексей, одетый в простой серый кафтан, сидел во главе стола, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Он ждал.

Первым, как всегда бесшумно, вошёл Лука. Глава службы безопасности был в своём неизменном тёмном кафтане, с непроницаемым лицом и внимательным, цепким взглядом. Он коротко кивнул государю и занял место справа. Следом, чеканя шаг, явился Марк — министр обороны, огромный, словно высеченный из гранита, в сером мундире с серебряными петлицами. Он сел напротив Луки, и его тяжёлый взгляд упёрся в карту на стене. Почти сразу за ним вошла герцогиня Мариам — в строгом синем платье, но с горящими глазами человека, который знает, что сегодня будет обсуждаться нечто важное. Она заняла место по левую руку от Алексея. Последним, чуть запыхавшись, в кабинет втиснулся Артем — главный инженер «Громовых Кузен», комендант самого секретного объекта Светлой Руси. Его руки, как всегда, были в мелких шрамах и несмываемых следах металлической пыли, а в глазах читалась вечная усталость человека, который спит по четыре часа в сутки.

Алексей обвёл собравшихся взглядом и, убедившись, что все на месте, начал без долгих предисловий:

В кабинете государя сгущались сумерки, и слуги уже зажгли электрические лампы под зелёными абажурами, когда тяжёлая дубовая дверь закрылась за последним из приглашённых. За длинным столом из морёного дуба собрались те, кому предстояло решать судьбу армии. Алексей, в простом сером кафтане без знаков различия, сидел во главе стола и задумчиво постукивал пальцами по разложенной карте. Он ждал, пока улягутся звуки шагов в коридоре, пока слуги расставят графины с водой и бокалы, пока каждый из присутствующих найдёт своё место.

Марк, огромный и невозмутимый, занял кресло по правую руку, всем своим видом показывая готовность хоть сейчас идти в бой. Напротив него, бесшумно, словно тень, опустился Лука — его бесстрастное лицо не выражало ничего, но в глазах таился тот особый цепкий блеск, который всегда появлялся, когда речь заходила о секретах и опасностях. Мариам, в строгом тёмно-синем платье с серебряной вышивкой, села слева от Алексея и ободряюще улыбнулась ему — она знала, что разговор будет непростым. И наконец, последним, чуть запыхавшись, в кабинет втиснулся Артем. Его руки, как всегда, были в несмываемых следах металлической пыли, а в глазах горел фанатичный огонь человека, который сутками не спит, воплощая в металле чужие гениальные идеи.

— Господа, — начал Алексей без долгих предисловий, как только все расселись, — я собрал вас в узком кругу, потому что вопросы, которые нам предстоит обсудить, касаются не только военной стратегии, но и государственной безопасности. Вчера вечером я получил окончательные доклады. Князь Юрий прислал обещанные три тысячи воинов. Мариам, — он повернулся к ней, — твои люди, все пять тысяч, пришедшие с Корнелиусом, готовы к присяге. Итого у нас единовременно появилось восемь тысяч новых бойцов. Это серьёзное пополнение. И, — он сделал паузу, обводя всех взглядом, — серьёзная проблема.

Марк хмыкнул, откидываясь на спинку кресла.

— Проблема даже не в том, что они не умеют воевать по-нашему. Тут ты, государь, прав. — Он подвинул к себе карту, хотя для подтверждения своих слов она ему не требовалась. — Эти парни храбры, многие имеют боевой опыт. Но их опыт — это стена щитов, кавалерийский наскок, перестрелка лучников. Они понятия не имеют, как взаимодействовать с «Громовержцами», «Ежами» и уж тем более с новыми видами вооружения. Если мы прямо сейчас раздадим им винтовки и поставим в строй, в первом же бою они либо перестреляют друг друга, либо, что ещё хуже, приведут оружие в негодность.

— И это ещё не всё, — Лука подал голос, и его тихий, лишённый интонаций тон заставил всех невольно напрячься. — Среди восьми тысяч человек, пришедших из разных земель, почти наверняка есть шпионы Кассиана. Я не говорю, что их много. Но даже один лазутчик, получивший в руки «Громовержец-3» или, не дай бог, миномёт, сможет переправить образец врагу. Кассиан, конечно, не сможет повторить наши сплавы и порох в точности, но сама идея... Она опасна. Я бы на первые три месяца вообще не давал им в руки никакого огнестрельного оружия. Только арбалеты, только клинки. И проверка. Тщательная.

Мариам, до этого молча слушавшая, резко выпрямилась, и её зелёные глаза сверкнули.

— Лука, я ручаюсь за Корнелиуса. За его офицеров. Эти люди прошли через ад, они презирают Кассиана. Но ты прав — за каждого солдата в такой массе я поручиться не могу. Всегда найдётся тот, кто испугается, кого подкупят, кто просто окажется слаб. Я согласна: секретное оружие нужно спрятать до лучших времён. Но не держать же их вовсе безоружными! Это подорвёт боевой дух.

— Вот именно! — взорвался Артем, ударяя ладонью по столу. — Мы что, должны восемь тысяч здоровых мужиков держать с арбалетами, пока враг, возможно, уже точит на нас зубы? Это неразумно! Нам нужна их сила! Каждый штык на счету!

— Тихо, — Алексей поднял руку, и спорщики умолкли, хотя Артем ещё некоторое время сердито сопел, а Мариам поджимала губы. — Я для того вас и собрал, чтобы найти решение, а не перекричать друг друга. Мы должны соблюсти баланс между безопасностью и боеспособностью. Поэтому слушайте мой план. Первое: все восемь тысяч проходят трёхмесячный курс обучения под руководством наших инструкторов. Не в бою, а на полигонах и в учебных лагерях. За это время они осваивают нашу тактику, учатся рассыпаться цепью, окапываться, взаимодействовать с артиллерией. Привыкают к дисциплине. Второе: на время обучения они вооружаются модернизированными арбалетами — не теми, что были раньше, а новыми, с лёгким взводом и прицельной планкой. И холодным оружием. Доспехи — лучшие, какие у нас есть, тут экономить не будем. «Громовержцы» и прочее огнестрельное получат только те, кто пройдёт проверку Луки и покажет себя достойными. Третье: командование остаётся за нашими офицерами, но с привлечением их собственных командиров — генерала Корнелиуса и воеводы Добрыни. Они должны учиться вместе со всеми, осваивать новые методы управления войсками. Марк, это твоя задача.

Марк, слушавший с каменным лицом, кивнул, но его лоб прорезала глубокая складка.

— Три месяца, — произнёс он задумчиво. — Мало. Слишком мало, чтобы сделать из них полноценных солдат новой армии. Чтобы человек перестал инстинктивно закрываться щитом и доверился винтовке в руках товарища, нужны годы. Но... если гонять их с утра до ночи, без выходных, если приставить к каждому десятку опытного ветерана... Возможно, они смогут хотя бы не мешать основным силам и выполнять вспомогательные задачи. Я организую всё. Корнелиуса и Добрыню возьму под личную опеку. Сам буду муштровать, если потребуется.

— Вот и славно, — кивнул Алексей. — Потому что время у нас сжимается, как пружина. Далее. К концу обучения, то есть к концу марта — началу апреля, мы должны провести большие учения. Совместные, с участием всех родов войск: пехота, «Молот», кавалерия, артиллерия и новые подразделения. Цель — слаживание, отработка взаимодействия. Чтобы к началу возможной войны все действовали как единый механизм, а не как толпа разрозненных отрядов.

— Успеем ли до распутицы? — усомнилась Мариам, рисуя пальцем на столе невидимую линию. — Март — это когда снег тает, и дороги превращаются в кисель. Если мы застрянем в грязи с пехотой и пушками, никакого слаживания не выйдет. Только техника увязнет.

— Учения проведём до распутицы, — отрезал Алексей. — Выберем плато у Веснянки — там грунт твёрдый, ветер выдувает снег, и дорога накатанная. Времени в обрез, но мы справимся. Я лично прослежу за подготовкой.

Он сделал паузу, переводя дух, и перевёл взгляд на Артема. Тот всё ещё сидел, подавшись вперёд, как гончая, почуявшая дичь.

— А теперь, Артем, расскажи всем о том, что ты мне докладывал вчера. О «Ручном пулемёте».

Лицо инженера мгновенно преобразилось. Оно потеряло выражение вечной озабоченности и засветилось почти детским восторгом. Артем полез в свою неизменную сумку, извлёк потрёпанный чертёж и, не спрашивая разрешения, разложил его поверх карты, чуть не опрокинув при этом чернильницу.

— Государь, господа! — заговорил он, и его голос зазвенел от с трудом сдерживаемого возбуждения. — Это не просто оружие, это переворот! Мы завершили цикл испытаний. Я лично отстрелял три тысячи патронов — механизм ни разу не заклинило! Скорострельность — до ста выстрелов в минуту! Вы представляете? Сто пуль! Калибр больше, чем у «Громовержца», убойная сила такова, что пробивает три сосновых бревна на ста шагах! Мы назвали его «Шквал». Подача патронов ленточная, из короба. Расчёт — два человека: стрелок и помощник, который носит боеприпасы и помогает менять перегретый ствол. Да, ствол греется так, что можно прикуривать, но мы предусмотрели сменные — запасной наготове, замена за полминуты. Прицельная дальность — до четырёхсот шагов. Если мы поставим такие штуки на флангах, вражеская конница ляжет рядами, даже не добравшись до нашей пехоты!

— Сколько? — коротко бросил Марк, впиваясь глазами в чертёж. — Сколько ты можешь дать к учениям?

Артем на секунду замялся, что-то прикидывая в уме.

— Если бросить все свободные мощности «Громовых Кузен» на этот заказ, если Кузьма и Демьян будут работать в три смены, если мы приостановим часть других работ... К концу марта я дам пятьдесят стволов. Пятьдесят «Шквалов» с полным боекомплектом.

— Пятьдесят, — выдохнул Марк, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Пятьдесят таких машин... Да это же коса смерти! Мы сможем перекрыть огнём целое поле!

— Именно, — Алексей хищно улыбнулся. — Поэтому, Артем, я даю тебе карт-бланш. Приостанавливай всё, что не критично. Пулемёты должны быть на учениях. Я хочу, чтобы солдаты привыкли к их грохоту, а командиры поняли, как вписывать эту мощь в общую тактику. Это оружие изменит поле боя. Но одним пулемётом дело не ограничится.

Артем, который уже собирался свернуть чертёж, замер.

— Ты читал мои последние наброски? — спросил Алексей, глядя ему прямо в глаза.

— Читал, государь, — инженер медленно кивнул, и его глаза загорелись ещё ярче, если это вообще было возможно. — И скажу честно: когда я впервые увидел эти чертежи, я решил, что вы сошли с ума. Потом — что это гениально. А теперь я просто хочу это построить.

— Тогда смотрите все, — Алексей потянулся к одной из запечатанных папок, сорвал сургучную печать и развернул на столе большой лист плотной бумаги.

На чертеже был изображён механизм, какого ещё не видел этот мир. Не телега, не повозка, не «Тягач» — а нечто среднее между крепостью "тягачом" и доисторическим чудовищем, закованным в сталь. Корпус из наклонных броневых листов, скошенных под хитрыми углами, чтобы стрелы, болты и копья рикошетили в стороны. Четыре широких колеса с массивными грунтозацепами, усиленные стальными полосами и подвешенные на мощных рессорах. Внутри корпуса, скрытая от глаз, должна была размещаться паровая машина, вращающая задние колёса через цепную передачу. Из амбразур по бортам выглядывали стволы — два, нет, четыре! — пулемётов «Шквал», направленные в разные стороны. И наверху, в небольшой башенке, виднелось место для командира с круговым обзором.

— Я называю это «танк», — произнёс Алексей в звенящей тишине. — Бронированная боевая машина на паровом ходу, способная передвигаться по бездорожью, давить кусты и лёгкие заграждения, нести мощное вооружение и при этом оставаться неуязвимой для стрел, арбалетных болтов и даже от случайных дружественных пуль малого калибра. Экипаж, помимо машиниста парового двигателя, будет состоять из шести человек. Командир, он же стрелок из переднего пулемёта. Механик-водитель, который управляет машиной. Остальные стрелки, прикрывающие пулеметами все стороны танка. В идеале — по два пулемёта с каждого борта. В будущем, когда мы сделаем пушки достаточно лёгкими, можно будет установить и орудие. Но пока — по одному орудию. Главное — скорость и неуязвимость. Представьте себе, господа, поле боя. Наша пехота наступает под прикрытием этих машин. Вражеские лучники осыпают их стрелами — бесполезно. Конница пытается атаковать — пулемёты косят их, как траву. Требушеты бьют по ним — но танк уже сместился, и снаряды ложатся в пустоту. А он ползёт, плюётся огнём, и там, где он прошёл, остаются только трупы врагов и паника. Вот наш козырь. Вот что сломает хребет любой армии.

Тишина, повисшая в кабинете, была почти осязаемой. Марк привстал, опираясь руками на стол, и смотрел на чертёж с таким выражением, словно перед ним была священная реликвия. Его губы беззвучно шевелились. Мариам, прикусив губу, водила пальцем по контуру брони, пытаясь представить, как эта махина будет двигаться. Лука оставался бесстрастным, но его взгляд, казалось, сверлил бумагу насквозь, выискивая уязвимые места. А Артем уже что-то прикидывал в уме, закрыв глаза и шевеля губами.

— Государь, — наконец выдохнул Марк, отрывая взгляд от чертежа, — если у нас будет хотя бы пять таких машин... Пять! Мы прорвём любой строй! Мы просто сметём их! Враг не будет знать, куда бежать!

— Поэтому я и хочу, чтобы к учениям мы имели хотя бы пять штук, — жёстко сказал Алексей. — Артем, задача сложнейшая: ходовая часть, броня, размещение вооружения, отвод тепла от двигателя... Времени — полтора месяца. Справишься?

Артем потёр переносицу, оставляя на ней мазок сажи. Мгновение он колебался, потом решительно кивнул.

— Справлюсь, государь. Люди у меня золотые. Если дать им чёткий чертёж и развязать руки — сделают. Но мне нужны будут дополнительные ресурсы. Много металла, особенно броневой стали. Уголь для кузниц. Рабочие руки — лучших сварщиков и клепальщиков.

— Получишь всё, — отрезал Алексей. — Лука, ты лично обеспечишь секретность. Ни одна живая душа, кроме нас, не должна знать о танках до их появления на учениях. Работы вести в отдельном, изолированном цеху «Громовых Кузен». Всех, кто будет допущен, — под твою личную ответственность.

— Будет исполнено, — коротко ответил Лука, и в его голосе впервые за весь совет проскользнула нотка одобрения. — Никто не узнает.

— Тогда с этим всё, — Алексей выдохнул, собирая разложенные на столе чертежи. — На сегодня секретная часть окончена. Вечером жду всех в Большом зале на расширенном совете. Там будут и генерал Корнелиус, и воевода Добрыня, и другие офицеры. Покажите им, что мы — единая сила, а не сборище отдельных отрядов.

Тот же день. Вечер. Большой зал Каменной Палаты.

В Большом зале Каменной Палаты зажгли свечи. Не то чтобы электричества здесь не было — просто по особому распоряжению государя для торжественных случаев оставляли традиционное освещение, и сейчас десятки восковых огней отражались в серебре канделябров, дрожали на стенах, обитых тёмным дубом, и заставляли строгие лица гвардейцев, выстроившихся вдоль стен, казаться суровее, чем они были на самом деле. За длинным овальным столом, покрытым зелёным сукном, собирались те, кому предстояло вершить судьбы армии, и воздух был густым от напряжения, торжественности и скрытого волнения.

Алексей вошёл одним из последних — не по протоколу, а потому что задержался, просматривая последние расчёты Артема по броне танка. Он занял место во главе стола, кивком поприветствовав уже собравшихся. По правую руку, как всегда, сидел Марк — массивный, невозмутимый, в парадном мундире, который, казалось, вот-вот треснет на плечах. По левую — Элинор, в тёмно-зелёном платье, поверх которого лежала лёгкая шерстяная шаль.

Далее, по обе стороны стола, разместились Лука, чьё бесстрастное лицо не выражало ни малейших эмоций, и Мариам, чьи глаза, напротив, горели живым интересом. Артем, как обычно, выглядел слегка растрёпанным, но собранным — руки его покоились на коленях, однако пальцы время от времени непроизвольно сжимались, словно он всё ещё что-то прикидывал в уме. А напротив них сидели те, ради кого этот совет и был созван: генерал Корнелиус, и воевода Добрыня из Белозерска. Чуть поодаль, за их спинами, разместились старшие офицеры: капитан Игнат Ветров из Веснянки, комендант Драгомир, специально вызванный из «Надежды», и Тихон, представлявший инженерный корпус. Были и другие — молодые лейтенанты, суровые сержанты, кто-то ещё, — и все они чувствовали: сегодняшний вечер особенный.

Когда гул голосов стих, Алексей поднялся. Он не стал ждать полной тишины — она наступила сама, едва он встал.

— Господа, соратники, братья по оружию, — начал он, и его голос, негромкий, но уверенный, разнёсся под сводами зала. — Сегодня я собрал вас здесь, чтобы объявить о важных решениях, принятых на утреннем совещании, и чтобы вместе обсудить наши дальнейшие шаги. Но прежде всего я хочу поприветствовать тех, кто недавно влился в ряды защитников Светлой Руси. Генерал Корнелиус, воевода Добрыня — ваша верность и мужество известны всем. Я рад, что вы с нами.

Корнелиус, сидевший с прямой, словно на параде, спиной, привстал и поклонился — с достоинством, но без подобострастия. Добрыня ограничился коротким кивком, однако в его глазах, обычно суровых, промелькнула тёплая искра признательности. Кое-кто из молодых офицеров зашептался, но быстро осёкся под взглядом Марка.

— Теперь к делу, — продолжил Алексей, опираясь руками о стол. — Вы все знаете, что король Кассиан собирает силы. По нашим данным, к весне он будет готов выставить против нас армию, значительно превосходящую нашу по численности. Я не стану скрывать: враг будет многочисленнее нас. Но многочисленность — не гарантия победы. Мы победим умением, дисциплиной и оружием, равного которому нет в этом мире. Однако для этого, — он обвёл зал взглядом, — все наши силы, и старые, и новые, должны действовать как единый, слаженный механизм. Не как сборище отдельных отрядов, а как кулак. И я принял следующие решения.

Он выпрямился, и в зале стало совсем тихо. Слышно было только, как потрескивают свечи.

— Первое: все вновь прибывшие воины — а это восемь тысяч человек — проходят трёхмесячное обучение под руководством наших инструкторов. За это время они осваивают новую тактику, привыкают к дисциплине и получают необходимое вооружение. — Он сделал паузу, предвидя реакцию. — При этом, в целях безопасности, на время обучения им будут выданы модернизированные арбалеты и лучшие доспехи, какие у нас есть. Доступ к огнестрельному оружию получат только те, кто докажет свою надёжность и мастерство.

По столу пробежал лёгкий ропот. Кто-то из молодых офицеров разочарованно выдохнул: они ожидали, что новичкам сразу дадут «Громовержцы». Корнелиус, напротив, остался совершенно спокоен, лишь чуть наклонил голову в знак понимания. Добрыня же, покосившись на генерала, едва заметно усмехнулся: он, кажется, ожидал именно этого.

— Я понимаю, — Алексей повысил голос, и ропот стих, — что это может показаться недоверием. Но дело не в доверии. Дело в том, что среди восьми тысяч человек, пришедших из разных земель, могут оказаться те, кто всё ещё колеблется или, хуже того, работает на Кассиана. Мы не можем позволить, чтобы секреты нашего оружия утекли врагу. Поэтому — арбалеты и доспехи. Это временно. Только на время обучения. После проверки все достойные получат «Громовержцы». Даю слово. Помимо этого среди этих людей, навряд-ли найдется хоть одна сотня, которая за столь короткое время обучения сможет пройти его без случайных жертв. Огнестрельное оружие, которые многие из вас даже в глаза не видели не разу, оно смертоносно не только для врага, но и для человека в неумелых руках которого, может выстрелить в боевого товарища.

Корнелиус поднялся, и Алексей кивнул ему.

— Государь, — заговорил старый генерал, и его скрипучий, но твёрдый голос заставил всех повернуться к нему, — я понимаю. Я сам, когда служил императору Владиславу, не доверил бы новобранцам лучшее оружие, пока они не докажут, что умеют с ним обращаться и что оно не окажется в руках врага. Мои люди примут это. И я, со своей стороны, обещаю: каждый, кто попытается предать, будет мною лично предан суду.

— И мои белозерцы — тоже, — неожиданно добавил Добрыня, поднимаясь следом. Его голос прозвучал как обещание. — Мы пришли сюда не прятаться за чужими спинами, а биться. И если кто-то из моих людей окажется слаб — я вырву эту гниль сам.

Алексей выдержал их взгляды и медленно кивнул.

— Я верю вам. Именно поэтому второе моё решение таково: командование новыми подразделениями остаётся за вами. Генерал Корнелиус и воевода Добрыня сохраняют власть над своими людьми. Но — и это важно — вы, ваши офицеры и ваши солдаты будете проходить обучение под руководством министра обороны Марка. Вам предстоит освоить новые методы управления войсками, чтобы в бою действовать заодно с остальной армией, а не отдельно. Этого требует сама война, какой она станет теперь.

Корнелиус повернулся к Марку и официально, по-военному, отдал честь.

— Сочту за честь учиться у того, кто командовал «Молотом» на Девичьем поле, — произнёс он с неожиданной теплотой. — Мой опыт был добыт в старых битвах, но я готов учиться новому.

— И я, — кивнул Добрыня. — Лишь бы учитель был терпелив.

Марк чуть усмехнулся:

— Терпения у меня хватит. А вот пощады — не ждите. Гонять буду до седьмого пота. Готовьтесь.

По залу прокатился одобрительный смех, смешанный с напряжением. Алексей, увидев, что напряжение немного спало, продолжил.

— Третье: в конце марта, до начала распутицы, мы проведём большие учения. Не просто смотр, а полноценное слаживание. В них примут участие все рода войск — пехота, «Молот», кавалерия, артиллерия и новые подразделения. Мы отработаем взаимодействие на поле боя, проверим, насколько хорошо все понимают друг друга. Я ожидаю, что к этому времени даже новобранцы покажут, на что способны.

— Успеем, государь, — подал голос Игнат, не поднимаясь с места. — В Веснянке уже готовят полигон. Только вот, — он замялся, — с лошадьми для новых отрядов пока туго. Кони нужны не просто ездовые, а приученные к выстрелам. Мы этим занимаемся, но...

— Вопрос с лошадьми решит барон Лионель, — спокойно ответил Алексей, и кое-кто из знавших барона позволил себе усмехнуться. — Ему поручено заняться закупками. Уверен, он справится. — И, прежде чем кто-то успел возразить, добавил: — Теперь о вооружении. К учениям мы получим новые образцы, которые значительно усилят нашу армию. Подробности пока останутся в узком кругу, но я хочу, чтобы все знали: мы не стоим на месте. Наши мастерские работают день и ночь, и к весне у нас будет то, чего враг не ожидает. Большего пока сказать не могу. Просто знайте, что мы готовимся.

В зале пробежал заинтригованный шёпот. Многие бросали взгляды на Артема, который в ответ лишь загадочно пожал плечами. Никто не задавал лишних вопросов: все понимали, что есть вещи, которые до поры должны оставаться в секрете.

— И последнее, — голос Алексея стал жёстче. — Я знаю, что уже говорил об этом. Но все же лучше повторюсь. Потому как это особенно важно в данный промежуток времени. - Государь осмотрел каждого присутствующего. При его взгляде офицеры старались выпрямиться максимально, выказывая честь.

- Итак, среди новоприбывших могут оказаться люди, которые до конца не определились, на чьей они стороне. Знаю, что Кассиан наверняка попытается заслать шпионов. И я обращаюсь ко всем вам, офицеры, командиры, наставники: будьте бдительны. Смотрите за своими товарищами. Если заметите что-то подозрительное — немедленно докладывайте Луке или Марку. Никакой самодеятельности. Предательство должно быть вырвано с корнем. Мы не можем позволить врагу ударить нам в спину.

В зале повисла напряжённая тишина. Затем вновь поднялся Корнелиус. Его лицо было серьёзным, почти скорбным.

— Государь, — произнёс он, — позвольте мне сказать то, что я говорил вам сегодня в кабинете, но теперь при всех. Я служу этой земле не первый год. Я видел, как гибнут люди из-за глупости и жадности правителей. Я видел, как предают те, кому доверял. Здесь, в Светлой Руси, я впервые за долгое время чувствую, что можно жить иначе. Что можно служить не из страха, а из веры в правое дело. Мои люди — те, кто пошёл за мной, — разделяют эту веру. Я ручаюсь за них. И если среди них найдётся предатель, я сделаю так как вы просите.

— И я, — встал Добрыня, по-медвежьи опершись на стол. — Мои белозерцы не бегают от хозяина к хозяину. Мы присягнули Светлой Руси государь. Слово Белозерца — крепкое. Кто нарушит — сам накажу. Хотя ранее я об этом уже говорил. Но ещё раз повторю, среди моих людей нет предателей. А лазутчиков Кассиана мы выявим легко.

Алексей смотрел на них, и в этот миг в зале словно что-то изменилось. Официальная напряжённость ушла, уступив место другому чувству — единению. Он обвёл взглядом обоих и улыбнулся.

— Я верю вам. И я рад, что такие люди, как вы, теперь с нами. Вместе мы сила. Вместе мы победим.

Зал взорвался одобрительными возгласами. Офицеры, забыв о субординации, вскакивали, хлопали, выкрикивали здравицы государю, Элинор, Светлой Руси. Даже обычно невозмутимый Лука чуть склонил голову, пряча в уголках губ нечто похожее на одобрение. Алексей поднял руку, и шум постепенно утих.

— А теперь, — объявил он, улыбаясь уже совсем по-домашнему, — прошу всех к столу. Сегодня мы не только работаем, но и празднуем наше единство.

Слуги поторопились внести блюда, и официальная часть плавно перетекла в неформальную. За длинным столом завязались разговоры. Марк, подвинувшись ближе к Корнелиусу и Добрыне, принялся обсуждать детали предстоящих учений, чертя что-то вилкой на салфетке. Лука, устроившийся в углу с неизменным портфелем, делал пометки, время от времени бросая острые взгляды на новоприбывших, но уже без подозрения — скорее, изучая, запоминая. Мариам, сидевшая рядом с Элинор, что-то тихо рассказывала ей, показывая жестами, а Элинор улыбалась и кивала.

Алексей же, откинувшись на спинку кресла, смотрел на этот зал, на этих людей. Старые и новые, опытные и ещё только начинающие — они смеялись, спорили, делились историями. И в этом гуле голосов, в мерцании свечей, он слышал рождение чего-то большего, чем просто армия. Рождалась общность. Доверие, которое нельзя ни купить, ни завоевать силой. Рождалась то самое общество, которое, как он надеялся, сможет противостоять любым испытаниям.

Глава 12

Земли бывшего княжества Олега. Конец декабря.

Караван растянулся по заснеженному тракту почти на километр. Впереди, пыхтя паром и выбрасывая в морозный воздух клубы белого дыма, тянули платформы три «Тягача» — могучие машины, чьи железные колёса, обитые шипами, с хрустом вгрызались в укатанный снег. За ними, поскрипывая полозьями, тянулись сани и телеги с грузом, запряжённые мохноногими лошадками и выносливыми волами. Пехота, закутанная в серые шинели и меховые накидки, шагала по обочинам, стараясь держаться натоптанной колеи. В хвосте колонны, прикрывая обоз, ехал арьергард — два десятка всадников с «Громовержцами» наготове.

Ратмир шагал в середине колонны, в рядах третьего взвода, и, как и все вокруг, мечтал о привале. Мороз, поначалу бодривший, теперь пробирал до костей, несмотря на тёплый полушубок, валенки и вязаную шапку, надвинутую до самых бровей. Он то и дело тёр закоченевшие пальцы, сжимавшие ремень «Громовержца-3» — его главной гордости и ценности.

Винтовка висела за спиной стволом вниз, укутанная в промасленную ткань, чтобы уберечь от сырости. Но Ратмир и без того знал каждый её изгиб, каждую царапину на прикладе. «Громовержец-3» — новейшая разработка «Громовых Кузен», оружие, о котором он ещё полгода назад не смел и мечтать. Магазин на пять патронов, кремневый замок улучшенной конструкции, а главное — оптический прицел, изготовленный лучшими стеклодувами Светлограда. С ним Ратмир мог поразить цель с трёхсот шагов, не напрягая глаз. Он был одним из немногих, кому доверили такое оружие, и гордился этим безмерно.

— Эй, Ратмир, не спи! — окликнул его сержант Драгомир, шагавший впереди. — Скоро привал, потерпи. Там костры разведут, кашей накормят.

— Я и не сплю, — отозвался Ратмир, поправляя винтовку. — Просто задумался.

— О чём? О доме?

Ратмир не ответил. Дом… У него не было дома в привычном смысле. Он вырос в небольшой деревушке на южных окраинах, что раньше принадлежали князю Олегу. Отец умер, когда ему было десять, мать — через год после того. Его взял к себе дядька, кузнец, и Ратмир с малых лет помогал в кузне, раздувая меха и таская уголь. Когда началась заваруха с Алексеем Светлым, дядьку забрали в ополчение Олега, и он не вернулся. А самого Ратмира, уже семнадцатилетнего парня, едва не угнали туда же, но он успел бежать. Долго скитался по лесам, пока не наткнулся на отряд «Молота», который проводил разведку перед штурмом замка Олега. Так он оказался среди людей Алексея.

Сначала его хотели отправить в тыл, в переселенческий лагерь, но Ратмир упёрся. Он хотел сражаться. Хотел отомстить за дядьку, за свою разрушенную жизнь, за всё то, что отнял у него старый мир. И ему дали шанс. Зачислили в учебную роту, где он быстро проявил себя: цепкий глаз, твёрдая рука, умение сливаться с местностью. Его заметил сам Лука и рекомендовал в снайперы. А когда пришло время штурмовать замок Олега, Ратмир был среди тех, кто обеспечивал прикрытие с деревьев.

Тот бой он запомнил на всю жизнь. Ночь, мороз, звёзды над головой. Он лежал на толстой ветви старого дуба, в двухстах шагах от стен замка, и смотрел в прицел на часовых. Они не подозревали, что за ними наблюдают. Когда начался штурм, Ратмир снял двоих — тех, что попытались поднять тревогу. А потом, когда всё было кончено и Олега вывели из ворот с петлёй на шее (символической, но унизительной), Ратмир спустился с дерева и впервые почувствовал, что сделал что-то важное. Что он не просто беглый сирота, а воин, защитник, часть великого дела.

С тех пор прошло несколько месяцев. Он продолжал тренироваться, совершенствовал навыки, и вот теперь, в составе экспедиции Верещагина, шёл осваивать новые земли. Земли, которые когда-то принадлежали его врагу, а теперь станут частью Светлой Руси. От этой мысли Ратмиру становилось тепло, несмотря на мороз.

— Привал! — разнёсся по колонне крик, и Ратмир с облегчением выдохнул.

Солдаты, ломая строй, потянулись к обочине, где уже разворачивали походный лагерь и кухню. Задымили костры, запахло дымом и варёной крупой. Ратмир, получив свою порцию горячей каши с кусочком сала, отошёл к группе товарищей, расположившихся вокруг одного из костров.

Здесь были разные люди. Тихон — молодой мастер-строитель, сын крестьянина из Залесья, который всего за пару лет проделал путь от босоногого мальчишки до инженера, уважаемого даже самим государем. Рядом с ним сидел Ефим — пожилой, но крепкий мужик из числа тех самых рабочих, что когда-то помогали строить форпост «Сторожевой-1», а теперь нанялся в новую экспедицию. Тут же примостился Яромир — молодой солдат, бывший дружинник князя Матвея, попавший в плен на Девичьем поле и выбравший службу в Светлой Руси. И, конечно, сержант Драгомир — ветеран, прошедший с Алексеем ещё с тех времён, когда тот только-только собирал первых сторонников.

— Ну что, орлы, — Драгомир, прихлёбывая горячий отвар, обвёл всех взглядом, — как вам новые земли? Не жалеете, что пошли?

— А чего жалеть? — отозвался Яромир, жуя хлеб. — Работа есть, платят хорошо, кормят досыта. Не то что у прежних хозяев: пашешь, как вол, а жрёшь пустую похлёбку.

— Это точно, — поддержал Ефим. — Я, как в Светлую Русь попал, впервые за много лет зиму без голода встречаю. И дети сыты, и в доме тепло. Государь Алексей — человек правильный. За таким и в огонь, и в воду.

Тихон, сидевший чуть поодаль и что-то чертивший прутиком на снегу, поднял голову.

— Государь не просто правильный, он... другой. Он видит то, чего мы не видим. Я помню, как отец не верил, когда первые плуги привезли. Говорил: «Ерунда, землю только испортим». А теперь у нас амбары ломятся, и соседи завидуют. Всё потому, что Алексей знает, как надо. И мы должны ему помогать.

Ратмир слушал и молча кивал. Он и сам думал так же. Алексей Светлый был для него не просто государем, а кем-то вроде... маяка. Человеком, который показал, что можно жить иначе. И Ратмир готов был идти за ним куда угодно.

— А ты, Ратмир, что молчишь? — Драгомир повернулся к нему. — Ты ж у нас снайпер, герой. Расскажи, как Олега брали.

Парень смутился. Он не любил хвастаться, но товарищи смотрели с интересом, и он, поколебавшись, начал рассказывать о том, как потом вошёл в замок и увидел Олега — растерянного, жалкого, не похожего на грозного князя.

— И что ты почувствовал? — спросил Яромир. — Когда увидел его?

Ратмир задумался.

— Пустоту, — ответил он наконец. — Я думал, что когда увижу того, кто разрушил мою жизнь, меня захлестнёт ярость. А вместо этого... ничего. Просто понял, что он уже никто. Что его власть кончилась. И что я — часть той силы, которая его сломала. От этого стало... спокойно.

У костра повисла тишина. Каждый думал о своём. Потом сержант хлопнул снайпера по плечу.

— Хорошо сказал. Ладно, отдыхайте. Завтра снова в путь.

Ночь пришла стремительно, как всегда зимой: только что закат догорал холодной медью над верхушками елей, и вот уже небо почернело, вызвездило, и мороз, будто только и ждавший темноты, начал крепчать. Он пробирался под одежду, пощипывал щёки, заставлял костры трещать громче, а пламя — жаться к углям. В лагере один за другим гасли голоса: солдаты, поужинав горячей кашей с салом, разбредались по палаткам, закутывались в тулупы, притирались друг к другу спинами, чтобы сберечь тепло. Лишь некоторым выдалась честь ночевать в крытых повозках «тягачей» Эти платформы были предназначены для проживания офицеров и прочих особо важных в глазах экспедиции людей. Платформ было немного., всего три штуки. В них помещалось около ста человек. Одну из них выделили для простых солдат, которые несли дежурство в ночную смену. Вскоре только храп да редкое конское ржание нарушали тишину, да ещё шаги часовых, что мерили периметр, хлопая рукавицами, чтобы не застыли пальцы.

Ратмиру выпала честь находится именно в такой платформе. В ней было уютно и комфортно. Практически та же казарма, только это куда лучше чем спать в палатке. Его разбудили в два утра. Вторая смена — та, что переламывает ночь пополам, самая глухая и морозная. Он принял пост у крайнего костра, кивнув продрогшему товарищу, и, дождавшись, пока тот уйдёт, не торопясь, взял в руки винтовку. Проверил, легко ли ходит затвор, плотно ли сидит навинченный глушитель, и лишь после этого двинулся к своему наблюдательному пункту.

Этим пунктом была старая раскидистая сосна у самого края лагеря, в полусотне шагов от частокола. Ратмир приметил и подготовил к дежурству её ещё днём, когда солнце стояло высоко, и теперь, накинув поверх полушубка тяжёлый плащ, полез вверх. Снег, набившийся в складки коры, осыпался вниз, шурша, как песок. Добравшись до развилки — натруженными руками он знал здесь каждый сук, — Ратмир устроился поудобнее, прислонившись спиной к шершавому стволу, и укрыл ноги полой плаща. Ветви вокруг сплелись в подобие гнезда, открывая взгляду и лагерь, и поле перед ним.

Он любил эти часы. В лагере, среди десятков людей, было тесно и шумно. Здесь, на высоте, он оставался один. Только звёзды над головой, только снег внизу, только собственное дыхание, которое в морозном воздухе превращалось в облачка пара.

Ясная зимняя ночь давала удивительно много света. Луна ещё не взошла, но звёзды горели так ярко, что снежная равнина казалась подсвеченной изнутри. На этом белом полотне каждое дерево, каждый куст отбрасывал чёткую синюю тень, и Ратмир, припадая к прицелу, мог различить даже отдельные ветки на опушке, что темнела в полусотне шагов. Этого было достаточно: он успел бы заметить движение задолго до того, как враг подобрался бы на расстояние выстрела.

Он знал, что стрелять вряд ли придётся. Разведчики Верещагина прочесали окрестности ещё накануне и не нашли свежих следов. Но расслабляться не стоило. Ратмир помнил слова своего сержанта, Драгомира: «Снайпер умирает дважды. Первый раз — когда теряет бдительность. Второй — уже по-настоящему». И он не терял. Он слушал.

Где-то далеко-далеко, в лесу за полем, выли волки. Их голоса то взмывали, то опадали, сливаясь в протяжную, дикую песню, от которой у любого нормального человека по спине бежали мурашки. Ратмир к этим песням привык. Волки не полезут к огню и людям, у них свои дела. Гораздо опаснее тишина — та, что наступает, когда всё живое вдруг замолкает. Вот тогда снайпер настораживается.

Он перевёл взгляд на лагерь. Там, внизу, между палаток, чадили догорающие костры, и часовые, что прохаживались вдоль частокола, иногда останавливались, чтобы подбросить дров. Тени метались по брезенту, и по ним можно было угадывать, кто проходит мимо: вот массивная фигура Бориса, вот чуть сутулый Зван, вот кто-то из новеньких, кого Ратмир ещё не запомнил. Всё было спокойно.

Мысли, как часто бывало в эти глухие часы, потекли в сторону. Он подумал о том, вот если бы у него была девушка. Если бы в его жизни был настоящий семейный очаг. Наверняка бы в ночь перед экспедицией она б поправляла волосы, о том, как в эту последнюю встречу перед уходом каравана она вдруг заплакала бы уткнувшись ему в плечо, и он, растерявшись, гладил бы её по спине и шептал что-то глупое, вроде «я вернусь, я обязательно вернусь, ты только жди». И она, вытерев слёзы, сказала: «Я знаю. Ты сильный. Ты вернёшься». И поцеловала его. При подобных мечтаниях, или фантазий на эту тему у парня сжималось сердце.

Он усмехнулся про себя. Кто бы мог подумать, что он, сирота, беглый ополченец, станет снайпером Светлой Руси. Что жизнь, ещё недавно висевшая на волоске, обретёт смысл. И вроде бы у него есть все, про что он и мечтать не мог. Кров, еда, достойная плата за его труд. А с другой стороны, как оказалось, нет самого главного. Любимого человека с которым он бы мог поделиться этой радостью.

Холод постепенно подбирался к ногам, несмотря на утепленную одежду. Парень пошевелил пальцами на руках и ногах, проверяя, не онемели ли, и снова приник к прицелу. Поле было пусто. Волки замолчали. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно услышать, как падают снежинки.

Время текло медленно, как вода в замерзающем ручье. До рассвета было ещё далеко, но Ратмир знал: он продержится. Потому что там, внизу, спят его товарищи. И потому что он — снайпер. А снайперы не спят даже во сне.

Ночь пришла стремительно, как всегда зимой: только что закат догорал холодной медью над верхушками елей, и вот уже небо почернело, вызвездило, и мороз, будто только и ждавший темноты, начал крепчать. Он пробирался под одежду, пощипывал щёки, заставлял костры трещать громче, а пламя — жаться к углям. В лагере один за другим гасли голоса: солдаты, поужинав горячей кашей с салом, разбредались по палаткам, закутывались в тулупы, притирались друг к другу спинами, чтобы сберечь тепло. Лишь некоторым выдалась честь ночевать в крытых повозках «тягачей» Эти платформы были предназначены для проживания офицеров и прочих особо важных в глазах экспедиции людей. Платформ было немного., всего три штуки. В них помещалось около ста человек. Одну из них выделили для простых солдат, которые несли дежурство в ночную смену. Вскоре только храп да редкое конское ржание нарушали тишину, да ещё шаги часовых, что мерили периметр, хлопая рукавицами, чтобы не застыли пальцы.

Ратмиру выпала честь находится именно в такой платформе. В ней было уютно и комфортно. Практически та же казарма, только это куда лучше чем спать в палатке. Его разбудили в два утра. Вторая смена — та, что переламывает ночь пополам, самая глухая и морозная. Он принял пост у крайнего костра, кивнув продрогшему товарищу, и, дождавшись, пока тот уйдёт, не торопясь, взял в руки винтовку. Проверил, легко ли ходит затвор, плотно ли сидит навинченный глушитель, и лишь после этого двинулся к своему наблюдательному пункту.

Этим пунктом была старая раскидистая сосна у самого края лагеря, в полусотне шагов от частокола. Ратмир приметил и подготовил к дежурству её ещё днём, когда солнце стояло высоко, и теперь, накинув поверх полушубка тяжёлый плащ, полез вверх. Снег, набившийся в складки коры, осыпался вниз, шурша, как песок. Добравшись до развилки — натруженными руками он знал здесь каждый сук, — Ратмир устроился поудобнее, прислонившись спиной к шершавому стволу, и укрыл ноги полой плаща. Ветви вокруг сплелись в подобие гнезда, открывая взгляду и лагерь, и поле перед ним.

Он любил эти часы. В лагере, среди десятков людей, было тесно и шумно. Здесь, на высоте, он оставался один. Только звёзды над головой, только снег внизу, только собственное дыхание, которое в морозном воздухе превращалось в облачка пара.

Ясная зимняя ночь давала удивительно много света. Луна ещё не взошла, но звёзды горели так ярко, что снежная равнина казалась подсвеченной изнутри. На этом белом полотне каждое дерево, каждый куст отбрасывал чёткую синюю тень, и Ратмир, припадая к прицелу, мог различить даже отдельные ветки на опушке, что темнела в полусотне шагов. Этого было достаточно: он успел бы заметить движение задолго до того, как враг подобрался бы на расстояние выстрела.

Он знал, что стрелять вряд ли придётся. Разведчики Верещагина прочесали окрестности ещё накануне и не нашли свежих следов. Но расслабляться не стоило. Ратмир помнил слова своего сержанта, Драгомира: «Снайпер умирает дважды. Первый раз — когда теряет бдительность. Второй — уже по-настоящему». И он не терял. Он слушал.

Где-то далеко-далеко, в лесу за полем, выли волки. Их голоса то взмывали, то опадали, сливаясь в протяжную, дикую песню, от которой у любого нормального человека по спине бежали мурашки. Ратмир к этим песням привык. Волки не полезут к огню и людям, у них свои дела. Гораздо опаснее тишина — та, что наступает, когда всё живое вдруг замолкает. Вот тогда снайпер настораживается.

Он перевёл взгляд на лагерь. Там, внизу, между палаток, чадили догорающие костры, и часовые, что прохаживались вдоль частокола, иногда останавливались, чтобы подбросить дров. Тени метались по брезенту, и по ним можно было угадывать, кто проходит мимо: вот массивная фигура Бориса, вот чуть сутулый Зван, вот кто-то из новеньких, кого Ратмир ещё не запомнил. Всё было спокойно.

Мысли, как часто бывало в эти глухие часы, потекли в сторону. Он подумал о том, вот если бы у него была девушка. Если бы в его жизни был настоящий семейный очаг. Наверняка бы в ночь перед экспедицией она б поправляла волосы, о том, как в эту последнюю встречу перед уходом каравана она вдруг заплакала бы уткнувшись ему в плечо, и он, растерявшись, гладил бы её по спине и шептал что-то глупое, вроде «я вернусь, я обязательно вернусь, ты только жди». И она, вытерев слёзы, сказала: «Я знаю. Ты сильный. Ты вернёшься». И поцеловала его. При подобных мечтаниях, или фантазий на эту тему у парня сжималось сердце.

Он усмехнулся про себя. Кто бы мог подумать, что он, сирота, беглый ополченец, станет снайпером Светлой Руси. Что жизнь, ещё недавно висевшая на волоске, обретёт смысл. И вроде бы у него есть все, про что он и мечтать не мог. Кров, еда, достойная плата за его труд. А с другой стороны, как оказалось, нет самого главного. Любимого человека с которым он бы мог поделиться этой радостью.

Холод постепенно подбирался к ногам, несмотря на утепленную одежду. Парень пошевелил пальцами на руках и ногах, проверяя, не онемели ли, и снова приник к прицелу. Поле было пусто. Волки замолчали. Тишина стояла такая глубокая, что, казалось, можно услышать, как падают снежинки.

Время текло медленно, как вода в замерзающем ручье. До рассвета было ещё далеко, но Ратмир знал: он продержится. Потому что там, внизу, спят его товарищи. И потому что он — снайпер. А снайперы не спят даже во сне.

Сменщик пришёл ровно в шесть утра, когда небо на востоке только начало наливаться бледной, разбавленной синевой, а звёзды ещё не погасли, но уже потеряли свою ночную резкость. Ратмир услышал его шаги задолго до того, как увидел: хруст снега, размеренный, спокойный, — так ходит человек, который знает, что идёт на пост, а не прогуливается. Он узнал Эльдара по тяжёлой поступи и по тому, как тот, подходя, негромко откашлялся в кулак — привычка, от которой сержант Драгомир безуспешно пытался его отучить.

— Ну как ты тут, не уснул? Живой? — донеслось снизу.

— Да нет, вроде не спал и вполне себе жив, — отозвался Ратмир, разминая затёкшие плечи. — Смена без происшествий. Волки выли где-то за рекой, ближе к рассвету стихли.

— Добро. Слезай, теперь моя очередь пальцы разминать – пошутил тот.

Ратмир повесил винтовку за спину, подтянулся, ухватился за нижнюю ветвь и, стараясь не шуметь, спустился по обледенелому стволу. Ноги, затёкшие от долгого сидения, слушались плохо, и он на мгновение придержался за шершавую кору, ожидая, пока пройдёт колотьё в икрах. Сменщик уже взбирался наверх, занимая его место.

Лагерь только начинал просыпаться. У костров, превратившихся за ночь в горки малиновых углей, уже суетились некоторые служивые разжигая угли. Кашевары так же развели бурную деятельность, разогревая в прямоугольных пищеварочных крытых котлах на колесах воду для приготовления пищи. Откуда-то тянуло дымом, свежесваренной гречкой и запахом конского пота — обозные чистили лошадей. Солдаты, зевая и кутаясь в шинели, выползали из палаток, подходя ближе к кострам для обогрева.

Подходя к «Платформе-Казарме», он почувствовал знакомое тепло ещё на расстоянии десятка шагов. Машина стояла на краю лагеря, укрытая с одной стороны высоким ельником. Парень откинул тяжёлый брезентовый полог, закрывавший входную дверь, и шагнул внутрь.

Жилой отсек освещался мягким электрическим светом. Лампой, подвешенной к потолочной балке, и от этого внутри царил мягкий, золотистый полумрак. Тепло обеспечивал электрический обогреватель, очередное чудо Светлой Руси. Вдоль стен, обитых войлоком, тянулись два яруса широких полок — не просто доски, а настоящие койки с пружинными матрасами, набитыми конским волосом. Пружины были слабые, местами поскрипывали, но это было несравнимо лучше, чем спать на мёрзлой земле. На нижних полках уже спали, укрывшись одеялами, Зван и Ефим — Ратмир узнал их по очертаниям. На верхней, той, что ближе к потолку, где тепло скапливалось лучше всего, было его место.

Он повесил винтовку на специальный крюк у изголовья, предварительно протерев ствол от инея, стащил валенки, скинул полушубок и, оставшись в нижней рубахе, забрался наверх. Матрас принял его, чуть прогнувшись, и Ратмир, вытянувшись во весь рост, на мгновение замер, наслаждаясь ощущением тепла и покоя. Мышцы, напряжённые всю ночь, начали медленно расслабляться. Где-то внизу, в машинном отделении за переборкой, мерно постукивал паровой насос, и этот ритмичный звук убаюкивал лучше всякой колыбельной.

Парень закрыл глаза. Перед внутренним взором ещё стояла картина: заснеженное поле, опушка леса, звёзды, рассыпанные по чёрному небу. А теперь — тепло, полумрак, тишина. Контраст был настолько резким, что казался почти нереальным.

Разбудил его гудок «Тягача» около десяти утра. Тот самый низкий, протяжный звук, от которого дрожал воздух и просыпался весь основной лагерь. Ратмир открыл глаза, ещё не до конца понимая, где находится, и первым делом увидел над собой деревянный потолок, обитый войлоком. Потом — луч солнца, пробивающийся сквозь щель небольшого окна. Внутри уже спали другие люди. Эта казарма не была предназначена для постоянного проживания. В ней было всего двадцать коек, но на отдых могли устроиться до восьмидесяти человек. На каждого выделялось по шесть часов отдыха. И так сменяя друг друга часовые и прочие люди, которые были закреплены за этой казармой могли вполне комфортно нести службу.

В отсеке уже почти никого не было. Пятеро человек досматривали свои сны. С нижних полок свешивались пустые одеяла. Снаружи доносились голоса, скрип снега под сапогами, ржание лошадей. Ратмир быстро натянул валенки, застегнул полушубок, закинул винтовку за спину и вышел в серое, морозное утро. Караван сворачивался, готовясь к маршу, а впереди, как всегда, ждала работа.

Лагерь сворачивался быстро. Солдаты, привычные к походной жизни, сматывали палатки, приторачивали тюки к сёдлам. Главные красавцы каравана — три «Тягача- поезда» — уже прогревались, пыхтя и выбрасывая в небо густые клубы белого пара. Их массивные колёса, подвешенные на мощных рессорах, были облеплены снегом, и механики-водители, забравшись в свои утепленные кабины, деловито проверяли манометры. Одна из машин, как обычно, капризничала — из-под кожуха её котла вырывалась тонкая струйка пара, и мастеровые, ругаясь вполголоса, подтягивали фланцы. Ратмир на мгновение засмотрелся на эти могучие механизмы. В них чувствовалась скрытая мощь, и ему, деревенскому парню, всё ещё было немного не по себе от осознания того, что человек сумел приручить пар.

— Эй, Ратмир, хватит глазеть! — окликнул его Драгомир, уже сидевший в седле. — Сворачивайся, пока начальство не нагрянуло.

— Я готов, — отозвался парень, подтягивая ремень винтовки. —

Сержант кивнул в сторону строящихся конных разведчиков. — Полковник велел усилить нас. Пойдём впереди, прощупывать дорогу. Так что держи ухо востро.

Он не успел ответить — к их взводу, поднимая снежную пыль, уже приближался сам Верещагин. Командир экспедиции, сухощавый, с обветренным лицом и цепкими, ничего не упускающими глазами, сидел на гнедом жеребце, который нервно прядал ушами и всхрапывал, чувствуя общее напряжение. Полковник осадил коня и, не спешиваясь, оглядел строй.

— Слушай боевую задачу, — обратился он к Драгомиру. Голос его звучал ровно, но в нём сквозила та особая сталь, что появляется у человека, который каждое утро просыпается на краю опасности. — В десяти километрах отсюда, за лесом, деревня. Мои разведчики доложили: есть следы. Похоже, там ошивается та самая банда, что пощипала обозы на прошлой неделе. Твой взвод пойдёт в авангарде. Разведайте обстановку. В бой без моего приказа не вступать.

Он перевёл взгляд на Ратмира, и тот невольно выпрямился.

— Особенно ты. Твоя задача — глаза. Найди удобную позицию, следи за деревней. Если увидишь что-то подозрительное — сигналь. Если начнётся заварушка — твоя цель командиры. Понял меня?

— Так точно, полковник, — ответил Ратмир, чувствуя, как привычно холодеет в груди — тот самый холодок, что всегда сопровождал его перед делом.

— Вот и славно. Выступаем.

Лошади, почувствовав команду, тронулись с места. Ратмир, вскочив на своего гнедого — не такого породистого, как у командира, но выносливого и спокойного, — занял место в цепи. Взвод Драгомира, усиленный десятком конных разведчиков, выдвинулся вперёд, оставляя позади медлительные «Тягачи» и растянувшийся обоз.

Дорога уходила в лес, и морозный воздух здесь был особенно чист и звонок. Копыта лошадей глухо стучали по укатанному снегу, с ветвей, потревоженные, осыпались вниз серебристые комья, и каждый звук разносился далеко окрест. Ратмир, придержав коня, взял винтовку наизготовку и принялся вглядываться в чащу по обе стороны тракта. Снег лежал нетронутый, слепящий, и любой след — человека, зверя, — был бы на нём заметен за полсотни шагов. Пока всё было тихо. Слишком тихо.

Он покосился на Яромира, ехавшего рядом. Тот, казалось, разделял его чувства: лицо его было напряжённым, рука лежала на рукояти меча.

— Не нравится мне эта тишина, — пробормотал Яромир, словно прочитав мысли Ратмира.

— Мне тоже, — отозвался тот. — Обычно перед засадой так и бывает. Только ветер свистит да птицы молчат.

— Птиц, кстати, и правда не слышно, — заметил Драгомир, ехавший впереди. Он придержал коня и поднял руку. — Стой! Ратмир, глянь-ка вон туда, на опушку. Что видишь?

Ратмир спешился, бросил поводья и, пригнувшись, двинулся вперёд. Припал к прицелу. Увеличенная линзами оптика приблизила опушку: редкие ели, покосившийся забор, дальше — тёмные срубы домов. Ни дыма, ни движения, только пара тощих собак, рыскающих между развалившимися поленницами. Он провёл стволом влево, вправо, выискивая хоть какой-то признак жизни.

— Деревня пустая, — доложил он, не отрываясь от прицела. — Собак вижу, людей — нет. Но следы есть. Свежие. От саней — ведут в лес, на запад.

Драгомир выругался сквозь зубы, коротко и беззлобно, как человек, который давно привык к таким сюрпризам. Он повернулся к конным разведчикам.

— Прочесать деревню! Живо!

Двое всадников, пришпорив коней, понеслись к домам. Остальные рассыпались цепью, держа наготове «Громовержцы» второго поколения. Ратмир, пришпорив коня подвел его к поваленному дубу у края дороги и влез на дерево, пристроив винтовку на толстый сук. Его задача была проста: если кто-то выскочит из укрытия, он должен уложить его прежде, чем тот добежит до леса.

Время тянулось медленно. Мороз пощипывал уши, холод подбирался сквозь валенки, но Ратмир не шевелился. Он слушал. Вот простучали копыта — разведчики возвращались. Вот скрипнул снег под чьими-то сапогами.

— Пусто! — доложил один из них, осаживая коня. — Но в одной избе печь ещё тёплая. Рядом, в сарае, обрывки сбруи, остатки еды, следы кострища. Дня три стояли, не меньше.

— Значит, ушли недавно, — заключил Драгомир. — Жаль. Могли бы хвост прищемить.

Ратмир, не поднимая головы, чувствовал, как внутри поднимается волна разочарования. Ему хотелось боя. Не ради крови, а ради очередной проверки — себя, своей винтовки, своей меткости. Чтобы почувствовать ту пьянящую ясность, что приходит в момент выстрела, когда весь мир сужается до перекрестья прицела и единственное, что имеет значение, — это плавный, выверенный спуск.

Вернулся гонец, посланный к основным силам, и вскоре подтянулся весь караван. Верещагин, выслушав доклад, недолго думал.

— В лес за ними не пойдём, — сказал он, и его голос не терпел возражений. — Там они могут встретить нас засадой. Продолжаем движение к форпосту. Но дозоры усилить. Каждые полверсты — конный пост. Чтоб ни одна мышь не проскочила!

Ратмир молча занял своё место в колонне. Он понимал осторожность полковника, но где-то в глубине души продолжал сожалеть, что банда ускользнула. Впрочем, он знал: всё придёт в своё время. Война догонит их сама. А пока — служба.

К вечеру караван достиг намеченной точки. Широкая долина у слияния двух рек, зажатая между невысокими, но крутыми холмами, была идеальным местом для форпоста. С одной стороны — открытое пространство, простреливаемое на сотни шагов, с другой — естественная защита: река и лес. Здесь уже трудились передовые отряды, прибывшие накануне. Стучали топоры, визжали пилы, с треском падали подрубленные ели. Рабочие рыли котлованы под фундаменты будущих башен, таскали брёвна, разводили костры для оттаивания грунта. Над всем этим, на высоком шесте, развевался синий флаг с мечом и шестернёй.

Ратмир, едва спешившись, получил новый приказ: провести разведку окрестностей. Вместе с Яромиром и молчаливым следопытом Званом они отправились обходить холмы. Шли пешком, ведя лошадей в поводу — здесь, среди оврагов и зарослей, верхом было не пробраться. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая снег в розовый, и длинные тени деревьев ползли по склону, когда они наткнулись на следы.

— Гляди, — Ратмир остановился, указывая на цепочку отпечатков. Отпечатки были крупные, похожие на волчьи, но раза в два больше. Зверь прошёл совсем недавно — края следов ещё не успели затвердеть на морозе.

— Медведь-шатун? — предположил Яромир, и в его голосе прозвучала тревога.

— Может, и медведь, — Зван, присев, ощупал снег. — Ширина шага — аршин. Когти глубоко вдавились, значит, тварь здоровая. И голодная. Такие злые, как демоны.

— Надеюсь, не встретим, — пробормотал Яромир. — У меня с собой только пули, а на такого зверя нужен заряд покрупнее.

— Ничего, — спокойно ответил Ратмир, похлопав по прикладу. — Я в глаз попаду.

Они вернулись в лагерь, когда уже смеркалось. Доложили Верещагину, и тот, выслушав, приказал развести побольше костров по периметру и выставить дополнительные посты. Никому не хотелось, чтобы ночью в лагерь забрёл голодный медведь.

Ночь снова опустилась быстро и тихо. Ратмир, отстояв свою смену на очередном дереве, хотел было вернуться в казарму но увидел своих товарищей которые сидели вокруг основного костра. Туда и направился, решив, что неплохо было бы пообщаться с друзьями. Тихон, Ефим, Яромир и Драгомир сидели у огня, протягивая к нему озябшие руки. Пламя бросало на их лица причудливые тени, и от этого все они казались старше и суровее, чем были на самом деле.

-Красиво здесь – произнес сержант особо ни к кому не обращаясь

- Леса, реки, простор такой, что дух захватывает. Если здесь порядок навести, хорошее место будет. Пашни какие можно разбить...

— Обязательно будет, — уверенно кивнул Тихон. — Мы для этого и пришли. Государь не просто так нас послал. Он знает, что эти земли могут стать житницей, если их правильно освоить. А форпосты — первая ступень. Защита от банд, опора для переселенцев. Через год здесь уже деревни появятся, поля распашут, мельницы поставят. Сам увидишь.

— А ты, Ратмир, останешься здесь или вернёшься в Светлоград? — спросил Ефим, отрываясь от созерцания огня.

Ратмир задумался. Вопрос был неожиданным. Он и сам не знал ответа. Раньше он вообще не строил планов дальше завтрашнего дня: жизнь приучила его к тому, что любое будущее слишком зыбко. Но теперь, когда он стал частью чего-то большего, стоило подумать.

— Не знаю, — честно ответил он. — Как государь прикажет. Если скажут остаться — останусь. Если пошлют в другое место — пойду. Я теперь человек служивый. Куда Родина пошлёт, там и буду.

— Это правильно, — одобрил Драгомир. — Солдат не должен прикипать к месту. За него думают командиры. А наше дело — службу нести исправно. Будь ты хоть снайпер, хоть пехотинец.

— А всё же, — вмешался Яромир, подмигивая, — мне домой охота. К жене. Особенно когда знаешь, что тебя ждут.

Ратмир промолчал, но в душе согласился. Ему не к кому было идти. Никто по нему не лил слез от скуки. Но парень был твердо уверен в том, что он на правильном пути и в нужном месте.

Они ещё долго сидели у костра, разговаривая о разном. О летающих машинах Мариам, о паровых «Тягачах», о государе Алексее, который, говорят, пришёл из другого мира. О том, какая странная, удивительная судьба забросила их всех сюда, на край света, чтобы строить новую жизнь. И в этих разговорах, в треске костра, в морозной тишине было что-то такое, от чего на душе становилось спокойно и уверенно.

Следующие дни прошли в работе. Ратмир, как и все, в перерывах между службой таскал брёвна, рыл землю, ставил частокол на ровне со всеми Работа была тяжёлой, но он не жаловался — привык. И каждое утро, поднимаясь и видя, как над их форпостом развевается флаг, он испытывал одно и то же чувство: гордость. Гордость за то, что он — часть великого дела.

Неделю спустя, когда форпост уже оброс первыми стенами, Ратмир снова попал в дозор. На этот раз они с Яромиром отправились на восток, в сторону реки. И снова — следы. На этот раз человеческие. Цепочка отпечатков вела вдоль берега и скрывалась в густом ельнике.

— Опять? — нахмурился Яромир. — Бандиты или беженцы?

— Посмотрим, — Ратмир снял винтовку с предохранителя. — Идём тихо. Если что — стреляю без предупреждения.

Они крались по следу, стараясь не хрустеть ветками. Лес был густым, заснеженным, и в его тишине каждый звук казался предательски громким. Наконец, меж стволов мелькнул огонёк. Ратмир жестом остановил Яромира и, припав к прицелу, разглядел впереди небольшую поляну. У костра сидели трое мужчин. Одежда рваная, оружие разномастное: у одного топор на длинной рукояти, у другого — ржавый меч, у третьего — охотничий лук. Вид у всех был измождённый, затравленный. Не бандиты. Скорее, беглые.

— Не стреляй, — шепнул Яромир. — Попробуем поговорить.

Ратмир кивнул и, не опуская винтовки, вышел из-за деревьев так, чтобы его было хорошо видно. Яромир держался чуть позади, прикрывая фланг.

— Эй, люди! — окликнул Ратмир. Голос прозвучал спокойно, но с той особой интонацией, которая не оставляла сомнений: этот человек шутить не намерен. — Кто такие? Что здесь делаете?

Мужчины вздрогнули, вскочили, хватаясь за своё убогое оружие. Но, увидев серый мундир, «Громовержец» в твёрдых руках, они замерли. Один из них, самый старый, с длинной седой бородой, медленно поднял руки. На его лице промелькнула целая гамма чувств: страх, надежда, отчаяние.

— Не стреляй, служивый! — выкрикнул он надтреснутым голосом. — Мы мирные! Всеми богами прошу, не стреляй! Бежали из деревни, что за лесом. Там такое творится...

Ратмир опустил ствол, но палец со спусковой скобы не убрал.

— Какая деревня? Какая банда? Говори толком.

Старик, запинаясь от волнения, поведал, что в их деревню, что в пятнадцати километрах к западу, нагрянули лихие люди — десятка три, конные, хорошо вооружённые. Сожгли несколько домов, убили старосту, надругались над женщинами, угнали скотину. Он с сыновьями — теми самыми парнями, что стояли сейчас у костра, — успел убежать в лес, и вот уже вторые сутки они прячутся, не зная, что делать и куда податься.

— А вы, стало быть, от нового государя? От Алексея? — спросил старик с надеждой, вглядываясь в их лица. — Мы слышали, он защищает простых людей. Это правда?

— Правда, — твёрдо ответил Ратмир. — Собирайтесь. Пойдёте с нами. Расскажете всё нашему командиру. Если не врёте — поможем.

По возвращении в форпост их сразу провели к Верещагину. Полковник выслушал беглецов пристально, ни разу не перебив, лишь иногда хмурился, слушая детали. Потом, отпустив крестьян в лазарет, он долго стоял над картой, постукивая пальцем по столу. Рядом с ним находился Драгомир.

— Так значит три десятка конных ублюдков. Это конечно не весть что. Но оставлять безнаказанно их подвиги, значит поощрять к подобным деяниям остальных сволочей. В конечном итоге они могут доставить нам хлопот, если мы их не остановим. — Он поднял глаза на сержанта. — Готовь людей. Выступаете на рассвете.

Утро застало отряд уже на подходе к деревне. Ратмир, оставив коня в лесу, пешком забрался на холм, господствовавший над окрестностями. Снег здесь был нетронут, и он полз, стараясь не оставлять следов, пока не добрался до удобного места за поваленным деревом. С этой позиции ему открывалась вся картина: деревенская улица, телеги, гружённые награбленным добром, и вооружённые люди, суетившиеся вокруг них. Он насчитал двадцать семь бойцов. Главаря было видно сразу — здоровенный детина в блестящей кольчуге, с дорогим мечом на поясе. Он стоял у большого костра и что-то кричал своим людям, размахивая руками.

Парень плавно выдохнул и приник к прицелу. Мир сузился до перекрестья, наложенного на голову бандита. Всё лишнее исчезло: не было ни холода, ни усталости, ни тревоги — только цель. Он задержал дыхание и мягко, как учили, нажал спуск.

Грохот выстрела не разорвал утреннюю тишину, пугая стаю ворон. Так как к винтовке был закреплен к дульной части ствола глушитель. Который гасил основной звук выстрела. На выходе был слышен лишь негромкий хлопок. Который на расстоянии более пятидесяти метров не было слышно вовсе. Главарь, взмахнув руками, рухнул навзничь, раскинув их по сторонам. В ту же секунду, словно по сигналу, который и был этим выстрелом, со всех сторон ударили «Громовержцы». Засада захлопнулась. Бандиты, потеряв командира, заметались в панике, не понимая, откуда пришла смерть. Кто-то пытался бежать к лошадям, но там их уже встречали конные разведчики Драгомира. Кто-то отстреливался из луков — бесполезно. Бой был коротким и жестоким. Через пять минут все было кончено.

Снайпер спустился с холма, успев унести к праотцам семь человек, тем самым облегчая задачу своим боевым товарищам. Когда дым уже начал рассеиваться. В деревне, среди догорающих домов, суетились солдаты: выносили раненых, сгоняли пленных, считали трофеи. Из погребов, подвалов, из-за заборов начали робко выбираться жители. Женщины, старики, дети. Они выглядели измученными, грязными, некоторые плакали, другие просто стояли и смотрели не верящими глазами на серые мундиры, которые принесли им спасение. Одна старуха, увидев Ратмира, вдруг бросилась к нему, схватила за руку и, заливаясь слезами опустилась на колени, принявшись целовать её, бормоча слова благодарности. Он, растерявшись, неловко погладил её по плечу и сказал:

— Мать вы чего. Успокойтесь. Всё. Теперь всё закончилось. Вы под защитой «Светлой Руси», —произнес он слова утешения поднимая пожилую женщину на ноги.

Вечером того же дня, когда служивые в деревне уже устроились на ночлег, Ратмир сидел у костра. К нему подсел Тихон, протянул кружку с горячим взваром.

— Ты сегодня хорошо поработал, — сказал он без обычной своей шутливости. — Снял главаря с несколькими его воинами.

Если б не ты, они могли организоваться и дать бой. А так — паника, разгром. Ты спас много жизней.

Парень взял кружку, но пить не стал. Он смотрел в огонь и думал о том, что только что убил людей. Он мысленно сделал насечки на прикладе, итого вместе с сегодняшними получается тридцать два человека. Надо будет обновить данные на прикладе. Сам министр обороны давал такие указания. Говорил что это словно медаль на грудь для снайпера. И когда она достигнет пятидесяти врагов, то снайпер получит прибавку к жалованию. Конечно ему было слегка не по себе от таких мыслей. Но он ведь по сути нелюдей уничтожал. А это уже совсем другое дело.. Но от осознания этого чувства не становилось привычнее.

— Это моя работа, — ответил он наконец. — Я рад, что мы пришли вовремя. Рад, что они живы. – парень кивнул в сторону одного из домов, давая понять о ком именно идет речь.

- Но на душе всё равно... муторно.

— Понимаю, — Тихон вздохнул. — Я сам недавно думал: мы несём оружие, смерть, а в итоге даём людям жизнь. Странно, да? Но так устроен этот мир. Покой можно купить только ценой чьей-то крови. Государь Алексей понимает это и делает всё, чтобы крови было меньше. А мы, — он хлопнул Ратмира по плечу, — мы его меч.

Ратмир кивнул.

Глава 13

Земли бывшего княжества Олега. Район строительства форпоста «Надежда». Конец декабря.

Утро не задалось с самого начала. Серое, тяжёлое небо, ещё вчера обещавшее ясную погоду, к рассвету набрякло тучами и принялось сыпать мелкой колючей крупой — не то снег, не то ледяная пыль, которая секла лицо, забивалась за воротник и хрустела на зубах. В такую погоду хороший хозяин собаку из дома не выгонит, но у военных свои законы, и караван, поёживаясь, готовился к очередному маршу.

Командир экспедиции, полковник Верещагин, собрал узкий круг проверенных людей в своём штабном отсеке, который размещался в одной из трёх жилых платформ, смонтированных на шасси «Тягача». Этот вагон, как его называли между собой солдаты, был гордостью и одновременно маленькой крепостью полковника. Когда Ратмир, пригнувшись, шагнул через порог, его обдало сухим жаром. Он на мгновение замер, привыкая к полумраку после слепящей белизны снаружи. Внутри светилась электрическая лампа, подвешенная над массивным, намертво привинченным к полу столом, на котором была разложена карта с пометками. Вокруг стола уже собрались остальные.

Здесь были все, кого он ожидал увидеть. Драгомир, сержант и правая рука Верещагина по разведке, стоял, опершись руками о край стола, и хмуро разглядывал карту, словно пытался выжать из неё признание. Его лицо, обветренное и покрытое сетью мелких шрамов, в тусклом свете лампы казалось высеченным из камня. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу и дуя на озябшие пальцы, пристроился Яромир — вечный напарник Ратмира, молодой, горячий, ещё не до конца растерявший юношескую порывистость. Чуть поодаль, в тёмном углу, где войлок особенно плотно прилегал к стене, неподвижно сидел следопыт Зван. Молчаливый, как лес, из которого он вышел, Зван редко говорил без нужды, но его глаза, внимательные и цепкие, замечали всё. И наконец, у самой двери, словно охраняя вход, стоял Борис — ветеран, прошедший с Верещагиным ещё Девичье поле, широкоплечий, с руками, привыкшими одинаково легко держать и топор, винтовку.

Сам Верещагин сидел во главе стола на откидном стуле, привинченном к полу. Полковник был без привычного плаща, в одном сером мундире с серебряными петлицами, и в свете лампы его лицо, изрезанное глубокими морщинами и шрамами, казалось особенно суровым. Рядом с ним, на маленькой откидной полке, стояла кружка с давно остывшим чаем и лежал раскрытый блокнот с карандашными записями.

Когда последний из приглашённых — Ратмир — переступил порог, полковник поднял глаза и коротким жестом велел закрыть дверь. Борис задвинул засов, и шум ветра, до этого гулявший по вагону сквозняком, стих, сменившись глухой тишиной.

— Все здесь, — констатировал Верещагин вместо приветствия. — Добро. Не будем терять время.

Он постучал пальцем по карте, привлекая внимание.

— Вот что, орлы. От местных, что вы привели вчера к нам, поступили новые сведения. К западу отсюда, днях в двух пути, видели очередной отряд. Не разбойничью шайку — настоящих кочевников. Голов двадцать-тридцать, на конях, хорошо вооружённые. Грабят деревни, жгут дома, угоняют скот и людей. По нашим данным, — он кивнул на карту, — у них сейчас несколько пленниц. Молодые девки, которых они таскают за собой. В общем выродки такие же, как и прочие.

— Пленницы? — коротко спросил Драгомир, не отрывая взгляда от карты.

— Да, около десятка человек. Может, больше. Сведения пока неточные. Наша задача: найти лагерь, уничтожить банду, освободить женщин.

Яромир, стоявший у стены, переступил с ноги на ногу.

— Сколько нас пойдёт, полковник?

— Пятёркой пойдёте, — Верещагин обвел взглядом присутствующих, словно взвешивая каждого. — Ты, Драгомир, старший. С тобой Ратмир, Яромир, Зван и Борис. Лучшие. Лишние люди только шум поднимут. Действовать будете скрытно.

Он перевёл взгляд на Ратмира, и тот невольно подобрался.

— У тебя и Яромира — винтовки с глушителями. Используйте их по максимуму. Ваша задача — снять часовых и всех, кто попытается оказать сопротивление, пока группа не подойдёт вплотную. Зван проведёт по лесу. Борис — если дойдёт до рукопашной, ты знаешь, что делать. Вопросы?

Ратмир помолчал, потом спросил:

— Оружие? Кроме винтовок?

— Каждый берёт свой «Громовержец» с полным боекомплектом. Плюс кинжалы, ножи — всё, чем можно работать тихо. Доспехи не брать, только лёгкие кожаные куртки с нашитыми пластинами — от случайной стрелы. И тёплую одежду: ночевать придётся в лесу. Провианта на пять дней, но не перегружаться. Выдвигаетесь через час.

Он выдержал паузу, обводя всех взглядом, и добавил уже мягче:

— Я знаю, что прошу о многом. Вам бы отдохнуть денек другой. Но боюсь за это время эти кочевники натворят столько дел, что не разгребем и за месяц. Но кроме вас — некому. Эти земли должны быть безопасными, иначе никто сюда не поедет. А мы здесь для того, чтобы построить новый дом. Не для себя — для всех, кто придёт после нас. Помните об этом.

Драгомир выпрямился и коротко, по-военному, кивнул.

— Сделаем, полковник.

— Вот и славно. — Верещагин хлопнул ладонью по столу, поднимаясь. — Идите. Через час жду у ворот.

Бойцы, один за другим, вышли из вагона. Ратмир задержался на мгновение, поправляя ремень винтовки. Ветер за порогом с новой силой швырнул в лицо колючей крупой, но он этого почти не заметил. Мысли уже были далеко впереди — там, где у костра сидели вооружённые люди, не подозревающие, что смерть уже вышла за ними в путь.

Бойцы вышли на свежий морозный воздух. Жителей деревни утром привели сюда и их уже успели осмотреть лекари, выдать теплой одежды и определить по месту проживания.

Ветер швырнул в лицо пригоршню снежной крупы. Ратмир поёжился, но в душе у него уже разгорался знакомый огонь предвкушения. Он любил такие задания — опасные, требующие мастерства и хладнокровия. Здесь он чувствовал себя на своём месте.

Ратмир тщательно протёр линзы прицела, проверил патроны — каждый был завёрнут в промасленную бумагу, чтобы не отсырели. Кинжал, узкий и острый, как бритва, висел на поясе в кожаных ножнах. Он тоже был из светлоградской стали — лёгкий, но прочный.

Яромир, собиравшийся рядом, подмигнул ему:

— Ну что, на охоту?

— На охоту, — кивнул Ратмир. — Только дичь на этот раз двуногая.

Через час отряд выехали за частокол строящегося форпоста. Впереди, чуть пригнувшись, скакал на своем коне Зван — он читал лес, как открытую книгу, находя едва заметные звериные тропы и обходя опасные места. За ним, держа дистанцию, двигались остальные. Парень держал винтовку наготове, хотя знал, что пока стрелять не придётся.

Лес стоял заснеженный, тихий, лишь изредка с ветки срывался ком снега да где-то вдалеке стучал дятел. Мороз крепчал, но идти было даже приятно — разгорячённое тело согревалось движением. Снайпер думал о том, что ждёт их впереди. Кочевники — противник опасный, умелый, привыкший к суровой жизни. Но у них нет дисциплины, нет огнестрельного оружия, и главное — они не ждут нападения. Более того, буквально вчера он уничтожил почти десяток таких воинов. Это предавало ему уверенности. Не забыл он и насечках на прикладе, добавив семь полос на приклад.

К вечеру Зван остановился у небольшого ручья, не замёрзшего из-за быстрого течения. Здесь решили заночевать. Развели костёр, стараясь, чтобы дым не поднимался высоко — для этого использовали сухие еловые ветки. Сварили похлёбку из концентрата, поели, молча глядя в огонь. Разговаривать не хотелось — все берегли силы.

Ратмир, перед тем как лечь спать, ещё раз проверил винтовку и долго смотрел в темнеющее небо. Где-то там, в Светлограде, сейчас Элинор, наверное, сидит у камина, а государь Алексей работает над очередным изобретением. А он, простой парень из разорённой деревни, лежит в снегу и готовится убивать. Странная штука — жизнь.

Утро встретило их ясным небом и крепким морозом. Снег скрипел под ногами, выдавая каждый шаг. Зван вёл отряд ещё осторожнее, часто останавливаясь и прислушиваясь. Около полудня он поднял руку, приказывая замереть.

— Дым, — прошептал он, указывая вперёд. — Чуете?

Ратмир принюхался. Действительно, едва уловимый запах костра. Где-то впереди был лагерь.

Они двинулись в обход, стараясь подойти с подветренной стороны. Через час, преодолев густой ельник, вышли на край небольшой лощины. Внизу, у замёрзшего озера, расположился лагерь кочевников: несколько кожаных шатров, костёр в центре, привязанные кони. Людей было около двух десятков — мужчины в меховых одеждах, вооружённые луками, саблями и копьями. Они сидели у костра, что-то ели, громко переговариваясь на чужом, гортанном языке. Чуть поодаль, у отдельного шатра, виднелись фигуры помельче — женщины, судя по одежде. Пленницы.

Ратмир достал подзорную трубу — небольшой монокуляр, который ему утром передал сержант со словами что это подарок от самого Луки за хорошую службу.— и принялся изучать лагерь. На удивление монокуляр был удобнее прицела от винтовки так как дает более шириной угол обзора. Насчитал двадцать три мужчины, способных держать оружие. Двое часовых — один на ближнем холме, другой у коновязи. Пленниц — около десяти, все молодые, многие выглядят измождёнными. Их, видимо, держат для забавы и продажи.

— Ждём пол часа, — прошептал Драгомир. — Ратмир, Яромир — вы снимете часовых первыми. Потом мы подберёмся ближе и начнём отстреливать остальных. Если кто поднимет шум — режем тихо. Главное — не дать им уйти к лошадям.

План был рискованный, но другого не оставалось. Снайперы нашли удобные позиции за поваленными деревьями, откуда открывался вид на лагерь. Расстояние — около ста шагов. Для винтовок с глушителями — идеально.

Темнота наступила быстро, как всегда зимой. Кочевники разожгли костёр по ярче, но это только помогало — их фигуры были отлично видны на фоне пламени. Ратмир приник к прицелу. Перекрестье легло на голову часового, стоявшего на холме. Он плавно выдохнул и нажал спуск.

Хлопок — и часовой, дёрнувшись, осел на землю. Никто в лагере не заметил. Яромир, выждав несколько секунд, снял второго — тот, у коновязи, тоже упал без звука.

Теперь можно было действовать смелее. Драгомир, Зван и Борис начали спускаться в лощину, держась теней. Ратмир и Яромир остались на позициях, выбирая новые цели.

Следующими стали те, кто сидел у костра. Ратмир выбрал самого крупного — видимо, главаря, который громче всех говорил и размахивал руками. Выстрел — и он завалился на бок. Кочевники всполошились, но как и в прошлый раз, не поняли, откуда пришла смерть. В этот момент ударил Яромир, потом ещё раз Ратмир. За несколько секунд они уложили ещё четверых.

В лагере началась паника. Кочевники хватались за оружие, метались, кричали. Но они не видели врага, и это лишало их воли. Драгомир и его группа уже были у шатров. Зван, бесшумный, как тень, метнулся к одному из кочевников, выбежавшему с саблей, и всадил ему кинжал под ребро. Борис, более грубый, но не менее эффективный, свалил второго ударом ножа в шею. Драгомир прикончил третьего.

Ратмир, видя, что ближний бой начался, сменил позицию и взял на прицел тех, кто пытался добежать до лошадей. Ещё два выстрела — и двое кочевников рухнули, не добежав до коновязи. Яромир поддерживал его, снимая бегущих.

Через несколько минут всё было кончено. Двадцать три тела лежали на снегу, окрашивая его в тёмный цвет. Лишь один кочевник, раненый в ногу, пытался уползти, но Борис настиг его и коротким ударом прекратил мучения.

В лагере воцарилась тишина. Только потрескивал костёр да всхлипывали пленницы, сбившиеся в кучу у шатра.

Ратмир спустился вниз, держа винтовку наготове. Осмотрел шатры — никого. Подошёл к женщинам. Их было одиннадцать — десять девушек лет четырнадцати-шестнадцати и одна женщина постарше, видимо, мать одной из них. Все были в рваной одежде, с синяками и следами побоев, но живые.

— Не бойтесь, — сказал он, стараясь говорить мягко. — Мы от государя Алексея. Вы свободны.

Девушки заплакали — на этот раз от облегчения. Одна из них, тоненькая, с длинными русыми волосами, спутанными и грязными, подняла на него глаза. В отблесках костра они показались Ратмиру бездонными, полными боли и надежды одновременно. Она была очень юна, почти ребёнок, но в её взгляде читалась такая сила, что он невольно задержал дыхание.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Лада, — прошептала она. — Лада, дочь кузнеца из Дубравы.

— Я Ратмир, снайпер Светлой Руси. Мы отведём вас в безопасное место. Там есть еда, тепло, лекарь. Всё будет хорошо.

Она слабо улыбнулась — впервые за долгое время. И от этой улыбки у Ратмира что-то дрогнуло внутри.

Драгомир уже распоряжался: Зван и Борис собирали оружие кочевников, коней, годное имущество. Яромир раздавал девушкам сухари и воду. Ратмир помог Ладе подняться, накинул на неё свой запасной плащ. Она была лёгкая, как пёрышко, и его сердце сжалось от жалости и чего-то ещё, пока неясного.

Обратный путь вышел короче — не потому, что дорога стала легче, а потому что позади больше не было неизвестности, а впереди ждала цель. Та самая, ради которой стоило гнать коней через сугробы и не останавливаться на привал лишний раз. Девушки, спасённые из лагеря кочевников, едва держались в сёдлах. Их лица, бледные и осунувшиеся, говорили без слов: ещё немного, и они просто свалятся. Ратмир, поглядывая на них, чувствовал, как внутри поднимается глухая, беспомощная злость — не на кого-то конкретного, а на весь этот мир, где такое вообще возможно.

Ладу он посадил позади себя, на круп своего гнедого. Она обхватила его тонкими, почти невесомыми руками, и Ратмир сразу почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от пережитого ужаса, который всё ещё жил в ней, затаившись где-то под сердцем. Он накинул на неё свой запасной плащ, застегнул пряжку у горла и, тронув коня, поехал шагом, стараясь объезжать самые глубокие рытвины. На особо трудных участках, где тропа ныряла в овраг и конь начинал скользить по обледенелому склону, он придерживал её правой рукой — крепко, но осторожно, словно она была не человеком, а хрупкой фарфоровой куклой.

— Держись крепче, — сказал он, не оборачиваясь.

— Я держусь, — тихо ответила она.

И всё. Больше они не говорили. Не потому, что не хотели, а потому, что слова сейчас казались лишними. Ратмир вообще не умел говорить с девушками. Всю жизнь он провёл среди мужчин: в кузне у дядьки, в ополчении, в армии. Он знал, как разобрать и смазать затвор винтовки, как читать следы на снегу, как выжить в лесу зимой. Но что говорить женщине, которую только что вырвали из лап смерти? Этого он не знал.

Лада тоже молчала. Она была измучена до предела — не только телом, но и душой. Её глаза, красивые, серые, смотрели куда-то в пространство, и лишь иногда, когда Ратмир оборачивался, чтобы проверить, всё ли в порядке, их взгляды встречались. Тогда она улыбалась — слабо, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, что у него перехватывало дыхание. И он понимал: ничего больше не нужно. Ни слов, ни объяснений. Они всё сказали друг другу без слов — там, у костра, когда он взял её за руку, а она не отдёрнула.

На вторую ночь разбили лагерь в редком ельнике, укрывшись от ветра за скальным выступом. Костер развели небольшой, скорее для тепла, чем для света, и пока остальные устраивались на ночлег, Ратмир и Лада сидели чуть поодаль, у самого края освещённого круга. Она вдруг заговорила. Сначала тихо, почти шёпотом, словно боялась, что её голос разобьёт тишину. Потом — громче, и слова полились, как вода сквозь прорванную плотину.

Она рассказала, как кочевники налетели на их деревню на рассвете. Как закричали петухи, а потом — люди. Как её отец, старый кузнец, схватил молот и выбежал на улицу, а через минуту уже лежал в снегу. Как мать пыталась её спрятать и сама получила стрелу в спину. Как её, связанную, бросили поперёк седла и повезли — неизвестно куда, неизвестно зачем. Она плакала, рассказывая, и слёзы текли по её грязным щекам, оставляя светлые дорожки. Ратмир, не зная, что делать, просто взял её руку — грубую, с мозолями от работы, но теперь такую хрупкую, что ему казалось, он может её сломать, если сожмёт слишком сильно. Она не отдёрнула. Наоборот, её пальцы сжались вокруг его ладони, и он почувствовал, как дрожь постепенно утихает.

— Ты не бойся, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Теперь ты под защитой. Я не дам тебя в обиду. Никому.

Она подняла на него глаза — серые, полные слёз, но в их глубине уже загорался какой-то новый, робкий огонёк.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты... ты хороший.

Ратмир смутился. Ещё ни одна девушка не говорила ему таких слов. Он вообще редко с кем говорил по душам. Он был сиротой, потом солдатом, убийцей врагов. Но сейчас, глядя в глаза этой измученной девочки, он впервые почувствовал себя кем-то иным — защитником, опорой, и может быть... кем-то большим.

Под вечер они вышли к форпосту. Часовые на башне, завидев колонну, протрубили сигнал, и ворота распахнулись ещё до того, как всадники приблизились. Верещагин, вышедший встречать, с первого взгляда оценил обстановку. Он ничего не сказал — только махнул рукой в сторону лазарета. Девушек, плачущих и смеющихся одновременно, сразу повели к лекарю, в тепло, где их ждали чистые постели и горячая еда. Ладу уводили последней.

Ратмир хотел пойти следом, но полковник остановил его, положив руку на плечо.

— Успеешь ещё, — сказал он негромко. — А пока расскажи, как всё прошло.

В его штабном вагоне Ратмир вкратце доложил: сколько врагов уничтожено, какие трофеи взяты, состояние пленных. Старался говорить чётко, по-военному, но мысли всё время соскальзывали в сторону лечебного барака. Верещагин слушал, не перебивая, потом кивнул и неожиданно улыбнулся — скупо, одними уголками губ, но улыбка была тёплой.

— Молодец, парень. И все молодцы. Представлю к награде. А теперь иди отдыхай. Заслужил.

Ратмир вышел из вагона и быстрым шагом направился к лекарскому бараку. Сердце колотилось так, будто он всё ещё был в бою. У входа его встретил пожилой фельдшер — тот самый, что штопал солдат после каждой стычки.

— Как она? — спросил Ратмир, подходя у нужной комнаты и голос его предательски дрогнул.

Фельдшер поправил очки и хмыкнул в усы.

— Жить будет. Истощена, но молодая, поправится быстро. Ты ей кто? Родственник?

Ратмир на мгновение замялся.

— Никто, — ответил он. — Пока никто.

Фельдшер понимающе усмехнулся, отступил в сторону и пропустил его внутрь.

В комнате было тихо и тепло. Пахло сушёными травами, спиртом и чем-то ещё, неуловимо больничным. Лада лежала на чистой постели, укрытая одеялом до подбородка. Её волосы, спутанные и грязные ещё несколько часов назад, теперь были расчёсаны и заплетены в простую косу. Увидев Ратмира, она слабо улыбнулась.

— Ты пришёл, — прошептала она.

— Пришёл, — он сел на табурет рядом с койкой. — Куда ж я от тебя денусь?

Он сам не ожидал от себя таких слов. Они вырвались как-то сами, без обдумывания. Лада моргнула, и в её глазах заплясали искорки — то ли отблески лампы, то ли что-то другое.

— Как ты? — спросил он.

— Лучше. Тепло. И самое главное — уже не страшно глаза закрывать. Когда я была с ними… я каждую ночь боялась, что утром не проснусь. Или проснусь... а там опять они. А здесь — спокойно.

Он взял её руку. Ту самую, с мозолями и следами верёвок на запястьях.

— Лада, — начал он, и слова давались ему с трудом, словно каждый слог приходилось выталкивать из горла, — я знаю, мы с тобой почти не знакомы. Два дня — это не срок. Но когда я тебя увидел там, в лагере, а потом на обратном пути... Я вдруг понял, что не хочу тебя терять. Не хочу, чтобы ты снова исчезла, как исчезали все, кто был мне дорог. Я не богат, не знатен, я простой солдат. У меня ничего нет, кроме рук, оружия и желания тебя защитить. Но если ты захочешь... когда поправишься... я бы хотел, чтобы ты стала моей женой.

Он замолчал, чувствуя, как горят уши. В жизни ему не приходилось говорить ничего подобного. Лада долго молчала, и в этой тишине он успел передумать всё: от «сейчас засмеёт» до «зря я вообще рот открыл». Но она не засмеялась. По её щеке скатилась слеза — медленная, прозрачная.

— Я тоже... — прошептала она. — Там, когда ты меня спас, я почувствовала что-то. Не знаю, как это назвать. Но когда ты рядом, мне не страшно. А это для меня сейчас самое главное. Я согласна.

Ратмир почувствовал, как сердце — то самое, что не дрогнуло в десятке перестрелок, — пропустило удар. Он наклонился и осторожно, почти благоговейно, поцеловал её в лоб. Её кожа была тёплой и пахла ромашкой — фельдшер, видно, дал успокоительного отвара. Она закрыла глаза и улыбнулась — впервые по-настоящему счастливо.

Ночью, когда вечерняя суета улеглась, Ратмир вернулся к костру, где уже собрались его товарищи. Яромир, сидевший на бревне и строгавший какую-то щепку, первым заметил его и широко ухмыльнулся.

— Ну что, жених, когда свадьба?

Ратмир, всё ещё немного не в себе, сел и взял кружку с горячим взваром, которую ему протянул Ефим.

— Когда форпост достроим, — ответил он серьёзно. — И дом поставлю. Негоже жене в казарме ютиться.

— Правильно мыслишь, — одобрил Драгомир, помешивая угли. — Мы поможем. Всем взводом дом срубим. Не впервой.

— Свадьбу сыграем прямо здесь, — подхватил Яромир. — На новом месте, под новым флагом. Грешно такую историю не отметить как следует!

— Лишь бы невеста не передумала, — хмыкнул Зван, не поднимая глаз от своего кинжала, который он точил с упорством, достойным лучшего применения.

— Не передумает, — спокойно ответил Ратмир.

Он смотрел в огонь и чувствовал, как внутри разливается что-то новое, ещё не до конца осознанное. Не просто радость — глубже. Впервые в жизни у него появилась настоящая цель. Не просто выжить, не просто отслужить своё, а построить дом, семью, будущее. И ради этого, подумал он, глядя, как над башней форпоста развевается синий флаг, стоило жить. И сражаться.

Караван ушёл на рассвете согласно своему маршруту осваивать новые земли. С ним все теже «тягачи-поезда»—

Сначала он услышал их громкий гудок, низкий и протяжный, как зов трубы. Потом, в сером предрассветном мареве, увидел, как колонна вытягивается из ворот и ползёт на запад, к дальним холмам. Впереди, окутанные паром, двигались три огромные машины, за ними — сани, телеги, всадники, пехота. Верещагин уводил основные силы к последней точке, где должен был встать ещё один форпост — самый дальний, самый опасный. А здесь, у слияния двух рек, на месте, которое солдаты уже окрестили «Надеждой», оставался небольшой гарнизон: полусотня бойцов, два десятка строителей, несколько семей переселенцев.

И он, Ратмир. Он остался с ними. Когда Верещагин, стоя на том самом месте, где сейчас возвышалась недостроенная башня, спросил, кто хочет служить здесь постоянно, Парень вышел вперёд одним из первых. Не раздумывая. Потому что здесь была Лада. Потому что здесь, среди снегов и лесов, он вдруг почувствовал то, чего не чувствовал никогда: возможность пустить корни. Построить дом. Начать настоящую жизнь.

Морозное утро звенело тишиной, которую нарушал только стук топоров и визг пил. Форпост закладывали по типовому плану — такой же чертёж, что и для «Сторожевого-1», но с поправкой на местность. Частокол из заострённых брёвен, врытых в землю на два метра, должен был опоясать прямоугольник двести на двести метров. По всем сторонам несколько сторожевых башен, каждая высотой в восемь метров, внутри — казармы, дом коменданта, склады, кузница, баня и, конечно, жилые дома для семейных. Один из них должен был стать его домом.

— Эй, Ратмир! — крикнул Яромир, перекрывая визг пилы. Он стоял у штабеля брёвен, уперев руки в бока, и вид имел самый воинственный, хотя в руках у него был не меч, а топор. — Кончай мечтать о своей зазнобе, иди сюда! Брёвна сами себя не уложат!

Ратмир усмехнулся и, поправив винтовку за спиной, направился к товарищам. Сегодня они начинали строить его дом. Не казарму, не склад, а именно дом — для него и Лады. Когда он сказал об этом Драгомиру, сержант только хмыкнул и ответил: «Давно пора. Что ты, как перекати-поле? Женатому человеку нужен свой угол». И вот теперь две трети их взвода, забыв про усталость, таскали брёвна, месили глину и спорили до хрипоты, где лучше ставить печь.

— Ставь ближе к восточной стене, — советовал Борис, огромный и немногословный, орудуя топором с такой лёгкостью, словно тот весил не больше пёрышка. — Утром солнце будет греть, печь быстрее прогреется.

— А я говорю — к северной! — возражал Яромир. — Там теплопотеря меньше. Ты, Борис, в стройке понимаешь, как я в вышивке.

— А ты у нас, оказывается, ещё и вышиваешь? — хохотнул кто-то.

— Иди к лешему, — беззлобно огрызнулся Яромир. — Я просто хочу, чтобы у Ратмира было тепло. А то он у нас худой, замёрзнет ещё.

Ратмир слушал их перебранку и улыбался. Странное дело: ещё недавно он был один. Совсем один — сирота, беглый ополченец, солдат без прошлого и без будущего. А теперь у него были друзья, которые спорили о том, где в его доме будет печь. И была Лада, которая ждала его в маленькой комнатке при лечебнице и каждый вечер, когда он приходил, встречала его тем самым взглядом, от которого у него до сих пор подкашивались ноги.

Лада поправлялась быстро. Молодость брала своё, а забота старого фельдшера и обильная еда делали чудеса. Уже через три дня после того, как их привезли в форпост, она встала на ноги и, несмотря на его протесты, принялась помогать женщинам в лагере: готовила, стирала, ухаживала за ранеными. Ратмир поначалу ворчал — мол, тебе бы лежать да сил набираться, — но она только улыбалась и качала головой. «Я не могу сидеть без дела, — говорила она. — Руки сами тянутся. Мама всегда говорила: работа лечит лучше всяких снадобий».

— Твоя мама была мудрой женщиной, — ответил он тогда, и Лада вдруг замолчала, глядя куда-то в сторону. Он понял, что снова нечаянно напомнил ей о потере, и мысленно обругал себя за неуклюжесть. Но она, справившись с собой, взяла его за руку и сказала: «Ничего. Я теперь не одна. У меня есть ты».

Вечерами, когда работа стихала и над форпостом зажигались первые масляные фонари (электричество обещали провести со дня на день), они уходили гулять к реке. Река, скованная льдом, спала под снежным одеялом, но у берега, где из-под земли били горячие ключи, темнела живая вода, и над ней поднимался пар. Они стояли, держась за руки, и говорили. Обо всём и ни о чём. О его детстве в Маркеевке, о её — в Дубровке. О том, как страшно было в первые дни после нападения кочевников и как не верилось, что всё уже позади.

— Знаешь, — сказала она однажды, глядя на тёмную воду, — когда меня везли туда, в их лагерь, я думала, что всё кончено. Что я больше никогда не увижу солнца, не почувствую тепла. А потом появился ты. И всё изменилось.

— Я просто делал свою работу, — честно ответил он.

— Нет, — она повернулась и посмотрела ему в глаза. — Ты не просто делал работу. Ты меня спас. И не только от них. Ты спас меня от... пустоты. Понимаешь?

Он не совсем понимал, но кивнул. Ему было достаточно того, что она рядом. Что её рука лежит в его руке. Что она улыбается.

Дни летели незаметно. Дом рос. Каждый вечер, сменившись с дежурства, Ратмир шёл на стройку и работал до темноты вместе со всеми. Яромир, Борис, Драгомир, даже обычно молчаливый Зван — никто не отлынивал. И вот однажды, в один из особенно ясных и морозных дней, дом был готов. Небольшой, но ладный сруб из сосновых брёвен, с крыльцом и двумя окнами. Внутри — горница с печью и спальня. Печь, сложенная местным умельцем, уже дышала теплом, и Ратмир, войдя в пустые пока комнаты, вдруг остановился посреди горницы и замер.

— Ну, чего встал? — спросил Драгомир, заходя следом.

— Не верится, — тихо ответил он. — Это мой дом. У меня никогда не было своего дома.

— Теперь есть, — сержант хлопнул его по плечу. — И будет кому его хранить.

В тот же вечер они сыграли свадьбу.

Это не было пышное торжество — какая уж пышность в приграничном форте, где даже хлеб пока привозной, а единственный музыкант — старый солдат с губной гармошкой. Но Ратмиру казалось, что он никогда не видел ничего прекраснее. Столы сколотили прямо в комендатуре. Женщины — жёны солдат и строителей — наготовили еды: запечённое мясо, пироги с капустой, соленья, даже пару кувшинов вина, которое приберёг для такого случая сам комендант. В центре комнаты, на почётном месте, стояла молодая ёлочка, украшенная лентами и сушёными яблоками — Лада сплела украшения сама.

— Горько! — закричал Яромир, едва молодые переступили порог.

— Горько! — подхватили остальные.

Ратмир смутился, но Лада, раскрасневшаяся и счастливая, взяла его за руку и сама потянулась к нему. Он поцеловал её — сначала робко, потом смелее, и плац взорвался криками и аплодисментами.

— За народного снайпера и его прекрасную жену! — провозгласил Драгомир, поднимая кружку.

— За Светлую Русь! — добавил кто-то.

— За любовь!

Пили, ели, танцевали под гармошку. Ратмир, не привыкший к такому вниманию, поначалу терялся, но Лада, смеясь, тащила его в круг, и вскоре он уже кружил её, забыв обо всём на свете. Она была в простом белом платье, которое перешили из старого подвенечного наряда одной из женщин, и в её волосах, убранных в косу, красовался тот самый гребень — подарок, который он мастерил несколько вечеров. Увидев её такой, он подумал, что никогда не видел никого красивее.

— Я люблю тебя, — прошептал он ей на ухо, когда они, уставшие, сели на скамью.

— И я тебя, — ответила она, кладя голову ему на плечо. — Навсегда.

Несколько дней спустя, когда дом был уже обжит — Лада повесила занавески, расставила на полках немудрёную утварь, — в форпост пришло электричество. Провода от малой гидроэлектростанции, построенной на реке, дотянулись наконец до жилых домов, и вечером, когда стемнело, лампы зажглись сами собой. Люди выходили на улицу и стояли, задрав головы, не в силах оторвать взгляд от ровного белого света. Старый фельдшер крестился, дети визжали от восторга, а Ратмир, стоя на пороге своего дома и глядя на светящееся окно, чувствовал, как к горлу подступает ком.

— Красиво, — сказала Лада, подходя сзади и обнимая его.

— Красиво, — согласился он.

Хозяйство тоже постепенно обрастало. Во дворе, в небольшом сарайчике, уже жила коза — подарок от сержанта Драгомира на свадьбу. Лада поила её тёплым пойлом, доила и поила мужа свежим молоком. Куры, привезённые обозом из Приозерного, кудахтали в загородке, исправно неся яйца. Ратмир, возвращаясь со службы, первым делом шёл к сараю, проверял, всё ли в порядке, и только потом заходил в дом, где его ждал горячий ужин и ласковый взгляд любимой девушки. Служба у него была нелёгкая, но привычная. Как снайпер, он нёс караул на одной из угловых башен — той, что выходила на запад, откуда, по сведениям разведки, могли появиться кочевники. График был «сутки через трое»: А точнее одна восьмичасовая смена на башне, затем трое суток отдыха и хозяйственных работ. В его отсутствие на посту его сменял Яромир или Борис. В ту ночь, за три дня до Нового года, Ратмир заступил на дежурство. Мороз стоял такой, что дыхание замерзало на лету, а звёзды, рассыпанные по чёрному небу, казались ледяными осколками. Он, укутанный в тулуп и меховую шапку, сидел на площадке башни, прислонившись спиной к стене. Винтовка с примкнутым глушителем лежала рядом на сошках, стволом в сторону поля. Время от времени Ратмир подносил к глазам монокуляр — подарок от Луки, — и осматривал заснеженную равнину. Где-то около полуночи ему показалось, что у кромки леса, в полуверсте от форпоста, мелькнуло движение. Он замер, вглядываясь в темноту. Сначала ничего, только тени от облаков, бегущие по снегу. Потом — снова. Тёмные фигуры, низко пригнувшись, перемещались от дерева к дереву. Ратмир насчитал пятерых. Кочевники. Разведчики. Он не стал поднимать тревогу — шум мог спугнуть врага. Вместо этого он плавно, почти беззвучно, приник к прицелу. Перекрестье легло на ближайшую фигуру. Выдох. Плавный нажим. Хлопок — глушитель сделал своё дело, звук выстрела был не громче удара ладони о ладонь. Кочевник дёрнулся и упал лицом в снег. Остальные замерли, не понимая, что произошло. Ратмир уже перенёс прицел на второго. Снова хлопок — и ещё один враг рухнул. Третий, видимо, что-то заподозрил и бросился бежать, но пуля догнала его раньше, чем он сделал и десяток шагов. Четвёртый и пятый попытались укрыться за деревьями, но Ратмир, сменив позицию, нашёл угол, с которого они были видны. Ещё два выстрела — и всё было кончено. Он выждал ещё полчаса, наблюдая за лесом. Никакого движения. Тогда он доложил о произошедшем Драгомиру. Утром высланный дозор обнаружил пять тел, а также следы, уходящие в глубь леса — видимо, основные силы кочевников, узнав о гибели разведчиков, предпочли убраться восвояси. За этот бой Ратмир получил благодарность от коменданта и внеочередной выходной и ещё пять насечек на приклад. Ещё немного и будет пятьдесят тоненьких полосок. Знак того что парень не зря ест свой хлеб. Лада, узнав о случившемся, побледнела, но ничего не сказала — только обняла его крепче обычного, когда он вернулся домой. — Не бойся, — прошептал он, гладя её по волосам. — Пока я на посту, никто не подойдёт к форту незамеченным. Я обещаю. — Я верю, — ответила она. — Только возвращайся всегда. Жизнь в «Надежде» постепенно налаживалась. Прибывали новые переселенцы — в основном из земель князя Юрия, которые, прослышав о свободных наделах и хороших условиях, снимались с насиженных мест и ехали искать счастья на новых землях. Среди них были и крестьяне, и мастеровые, и даже один бывший купец, решивший открыть лавку. Форпост превращался в посёлок, а посёлок — в маленький город. Появились и друзья. Чаще всего у Ратмира и Лады собирались Яромир со своей невестой (он тоже присмотрел себе девушку среди спасённых пленниц), Борис — холостяк, но душа компании, и семейная пара — Тихон, назначенный главным инженером форпоста, и его жена Милана. Вечерами, когда работа была закончена, они собирались у кого-нибудь в доме, пили чай с мёдом, разговаривали. — Слышали, государь Алексей новую веру вводит? — спросил однажды Яромир, когда все сидели у Ратмира. — Христианство называется. Говорят, теперь во всех церквах будут молиться одному Богу — Иисусу Христу. — А как же старые боги? — нахмурился Борис, выросший в глухой деревне, где до сих пор задабривали домовых и леших. — Перун, Велес, Мокошь... Их что, забыть? — Государь говорит, что старые боги — это суеверия, — пояснил Тихон, который больше других интересовался новостями из столицы. — Что есть только один Бог, и он един для всех. И что молиться ему проще: не надо для каждого случая отдельный ритуал, не надо жертвы приносить. Просто молись от души, и он услышит. — А мне нравится, — тихо сказала Лада. — Я в старой деревне боялась лешего, боялась русалок, боялась, что домовой рассердится. Везде чудились злые духи. А теперь... теперь я просто молюсь Богу, и мне спокойно. Он добрый. Ратмир сжал её руку. Он и сам поначалу отнёсся к новой вере с недоверием — слишком уж непохожа она была на то, чему учили с детства. Но, послушав проповеди приезжего священника, поговорив с товарищами, он начал понимать: в этом что-то есть. Единый Бог, который любит всех, независимо от происхождения и богатства. Бог, перед которым все равны. Это было созвучно тому, что строил Алексей — общество равных возможностей, где ценят не род, а дела. В начале января в «Надежду» на постоянную службу прибыл батюшка — отец Мефодий, пожилой, но ещё крепкий священник с седой бородой и добрыми глазами. Его прислали из Светлограда по личному распоряжению государя. С собой он привёз церковную утварь, иконы и благословение на строительство храма. Храм решили ставить на центральной площади, рядом с комендатурой. Пока же, до окончания строительства, службы проводили в приспособленном бараке, но люди шли охотно. Кто из любопытства, кто по велению души. Отец Мефодий не давил, не требовал немедленного отречения от старых богов — он просто рассказывал о Христе, о его жизни, о его заповедях. И люди слушали. — Батюшка говорит, что Иисус — он как наш государь, — поделилась Лада после одной из служб. — Тоже пришёл, чтобы сделать жизнь людей лучше. Тоже учил, что все равны, что нужно помогать ближнему. И его тоже ненавидели те, кому не нравилась правда.

На следующее утро молодожены решили обвенчаться. Гражданская церемония уже сделала их мужем и женой перед людьми, но им хотелось скрепить союз и перед новым Богом. Венчание прошло в приспособленном под церковь бараке, при свечах и иконах. Голос священника, низкий и проникновенный, наполнял всё вокруг, и когда он произнёс: «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», Ратмир вдруг почувствовал, что это — навсегда.

А потом снова были будни. Служба, стройка, короткие, но тёплые вечера вдвоём. Жизнь, которую он сам выбрал. И он ни разу об этом не пожалел.

Глава 14

Светлая Русь. Светлоград. 31 декабря.

Такого дня Светлоград ещё не видел. С самого раннего утра, едва первые лучи зимнего солнца окрасили заснеженные крыши в розовый цвет, город наполнился той особенной, звенящей суетой, что предшествует большому празднику. Мороз стоял крепкий, градусов двадцать, но небо было чистым, без единого облачка, и солнце, хоть и низкое, обещало ясный, погожий день.

Улицы, вымощенные светлоградской плиткой и тщательно очищенные от снега, были украшены еловыми ветками, перевитыми алыми и серебряными лентами. На каждом углу, у каждого значимого здания стояли небольшие ёлочки, убранные самодельными игрушками: деревянными фигурками зверей и птиц, раскрашенными орехами, гирляндами из сушёных ягод. Особенно много ёлок было на площади Согласия — главной площади города, где уже сколачивали длинные столы для народного гулянья и устанавливали высокий помост для выступления государя.

В воздухе витал дразнящий аромат: из пекарен тянуло свежим хлебом и сдобой, с лотков уличных торговцев — жареным мясом и пряностями, а из открытых дверей трактиров — горячим вином с мёдом и корицей. Смех, крики зазывал, звон бубенцов на санях, обрывки песен — всё сливалось в единый праздничный гул, от которого на душе становилось тепло, несмотря на мороз.

В королевском замке тоже царила особая атмосфера. Алексей, против обыкновения, позволил себе проснуться позже — почти в восемь утра. Рядом, свернувшись калачиком под тёплым одеялом, ещё спала Элинор. Её лицо, обрамлённое разметавшимися золотистыми волосами, было безмятежным, а на губах блуждала лёгкая улыбка — словно ей снилось что-то хорошее. Алексей долго лежал, не шевелясь, просто глядя на неё и чувствуя, как его переполняет нежность. Её живот, уже заметно округлившийся — всё-таки двойня, — мерно вздымался и опускался в такт дыханию. Он осторожно положил ладонь поверх одеяла, туда, где, по его представлениям, сейчас спали их дети. И в этот момент почувствовал лёгкий толчок изнутри.

У него перехватило дыхание. Он уже ощущал шевеления раньше, но каждый раз это было как чудо. Элинор пошевелилась и открыла глаза.

— Доброе утро, — прошептала она, улыбаясь. — Ну вот, опять ты их разбудил?

— Кажется, они сами проснулись, — ответил Алексей, не убирая руку. — С Новым годом, любимая.

— С Новым годом, — она повернулась и поцеловала его. — Какой сегодня день... Я так ждала.

— И я. Но тебе надо беречь силы. Ты уверена, что хочешь ехать со мной по городу? Может, останешься, а я вечером всё расскажу?

— И не думай, — она нахмурилась с притворной строгостью. — Я твоя жена и государыня. Люди должны видеть нас вместе. И я хочу сама всё увидеть: ярмарку, ёлки, салют... Ты же обещал салют?

— Обещал, — он улыбнулся. — Такого этот мир ещё не видел.

Они позавтракали в малой трапезной, вдвоём, наслаждаясь редкими минутами уединения перед долгим праздничным днём. Завтрак был лёгким, но изысканным: свежие булочки с маслом и мёдом, запечённые яблоки с корицей, травяной чай для Элинор и кофе для Алексея. Архип, заглянувший на минуту, доложил, что всё готово к выезду, и деликатно удалился.

В десять утра Алексей, облачённый в парадный кафтан тёмно-синего бархата с серебряным шитьём, и Элинор, в платье из мягкой шерсти цвета слоновой кости, отороченном мехом горностая, вышли на крыльцо замка. Их уже ждала карета — не обычная, а праздничная, украшенная еловыми ветками и лентами, запряжённая четвёркой белых лошадей. Рядом, на вороных конях, выстроился эскорт — два десятка гвардейцев в парадных мундирах, с карабинами «Громила» за спинами.

У крыльца собралась небольшая толпа — слуги, чиновники, случайные прохожие. Увидев государя с государыней, они разразились приветственными криками. Алексей поднял руку, дождался тишины и заговорил — громко, чтобы слышали все:

— Жители Светлограда! Сегодня особенный день. День, когда мы прощаемся со старым годом и встречаем новый. Год, который принёс нам много испытаний, но и много побед. Мы строили, сражались, трудились. И сегодня мы празднуем! В честь этого праздника я объявляю свою волю: каждый житель Светлой Руси, от мала до велика, включая тех, кто только недавно присоединился к нам, получит из казны по одному золотому. Пусть этот дар станет символом нашей общей радости и надежды на будущее!

Толпа взорвалась ликующими криками. Люди обнимались, смеялись, выкрикивали здравицы государю. Весть о золотом мигом разнеслась по площади и дальше, по всему городу. Один золотой — это были огромные деньги для простого человека: за эти деньги можно было купить корову, или справить новую одежду всей семье, или отложить на чёрный день. В общем один золотой Светлой Руси, это месячный оклад разнорабочего.

Алексей подождал, пока стихнет первый восторг, и продолжил:

— И ещё одно. Праздник — это время милосердия. Я получил прошение от человека, осуждённого за казнокрадство. Бывший казначей Приозерного, Фома Лукич, признал свою вину, полностью возместил ущерб и раскаялся. Он провёл в темнице полгода и всё это время работал на строительстве моста. Сегодня, в честь Нового года, я дарую ему помилование. Он будет освобождён и получит возможность начать новую жизнь — честную жизнь. Пусть это послужит уроком всем: закон строг, но милосердие — выше закона, если оно идёт от чистого сердца.

По толпе пробежал одобрительный гул. Многие знали историю Фомы — пожилого, в общем-то незлого человека, который оступился, позарившись на казённые деньги, но потом горько раскаялся. Его жена и дочь, стоявшие тут же, в толпе, заплакали от счастья.

Покончив с официальной частью, Алексей помог Элинор подняться в карету, сел рядом, и кортеж тронулся. Впереди, расчищая путь, ехали два всадника, за каретой — остальной эскорт. Горожане, завидев государев поезд, расступались, кланялись, махали руками и платками. Алексей и Элинор отвечали улыбками и приветственными жестами.

Первой остановкой стала Рыночная площадь. Здесь, несмотря на мороз, кипела жизнь. Десятки лотков и палаток предлагали всё, что только можно вообразить: от свежих овощей из теплиц до заморских пряностей, от грубого крестьянского сукна до тончайших вышивок светлоградских мастериц. Отдельно, в крытом павильоне, разместились мастеровые: гончары, кузнецы, ювелиры, стеклодувы. Здесь же, на небольшом возвышении, играли музыканты — гусли, рожки, бубны, — и вокруг них уже собрался хоровод.

Алексей и Элинор вышли из кареты и медленно пошли вдоль рядов. Народ расступался, но без страха — с почтением и радостью. Государь останавливался, заговаривал с торговцами, пробовал угощения, хвалил товары. Элинор, опираясь на его руку, с интересом разглядывала вышивки и кружева, расспрашивала мастериц об узорах.

У лотка с горячей сдобой они встретили Александра — того самого, чей сын, первый гражданин Светлой Руси, был назван в честь государя. Александр, раскрасневшийся от жара печи, в белом фартуке поверх тулупа, торговал пирогами с разными начинками. Увидев Алексея, он смутился, хотел поклониться, но государь дружески хлопнул его по плечу.

— Как дела, Александр? Как сын?

— Растёт, государь! — просиял тот. — Уже бегает вовсю, разбойник. Спасибо вам за всё. За этот город, за эту жизнь. Мы с женой каждый день благодарим Бога и вас.

— Иисуса благодарить это похвально. о лучше почаще в церковь ходить. По воскресеньям например, — улыбнулся Алексей. — А я просто делаю своё дело. Угостишь пирогом?

Александр, засуетившись, выбрал самый румяный пирог с капустой и яйцом, протянул государю. Алексей, смеясь, разломил его пополам с Элинор, и они съели тут же, на морозе, запивая горячим сбитнем из соседнего лотка.

Дальше они встретили Елисея из Приозерного. Старый рыбак, принарядившийся в новый кафтан, привёз в столицу бочонки с копчёной форелью и вяленой корюшкой. Увидев государя, он степенно поклонился.

— Елисей, рад видеть! Как там новые корабли?

— Строятся, государь! К весне первый спустим на воду. Назовём «Надеждой», как форпост на западе. Хорошее имя.

— Хорошее, — согласился Алексей. — Передай мою благодарность твоим мастерам. И сам не забывай — жду тебя на совет по рыбному промыслу.

— Всенепременно, государь!

На площади собрались и другие знакомые лица. Степан, правая рука Марка по гражданским делам, с женой и двумя дочерьми, кружился в хороводе. Увидев государя, он хотел прерваться, но Алексей махнул рукой — веселитесь.

У палатки с игрушками они застали Мирослава с Дарьей и детьми. Ратмир и Богдан, сыновья Видуна, с восторгом разглядывали деревянных солдатиков и глиняные свистульки. Мирослав, одетый в добротный, но скромный кафтан, поклонился государю.

— Как твои сны, Мирослав? — спросил Алексей, отведя его чуть в сторону.

— Спокойные, государь, — ответил тот. — В последнее время ничего тревожного. Только... сегодня ночью видел что-то светлое. Будто над Светлоградом расцвёл огромный цветок из огней. Красиво.

Алексей улыбнулся.

— Это ты, сам того не зная, увидел салют. Сегодня вечером сам убедишься.

Они двинулись дальше. У здания городской управы их встретил Марк — в парадном мундире, но с неизменным планшетом для записей. Рядом с ним стояли генерал Корнелиус и воевода Добрыня — оба уже заметно освоились в Светлограде.

— Государь, — отдал честь Марк. — Всё готово к вечернему салюту. Площадь оцеплена, люди проинструктированы. Артем лично проверял заряды.

— Отлично. А как учения? Не забываешь о них в праздничной суете?

— Никак нет. Корнелиус и Добрыня уже гоняют своих людей с утра до ночи. Через три месяца будут как «Молот» — может, не такие меткие, но дисциплинированные.

Корнелиус, услышав своё имя, шагнул вперёд.

— Государь, разрешите выразить благодарность за приём. Мои люди тронуты вашей щедростью — золотой каждому, да ещё и праздник. Такого в старом королевстве и представить не могли.

— Это только начало, генерал, — ответил Алексей. — Когда мы победим, такие праздники будут везде. На всех землях.

Они попрощались с военными и направились к школе. Здесь их встречала целая делегация: учителя, ученики, родители. Директор школы, пожилой, но энергичный Всеволод, поднёс государю и государыне по букету из засушенных летних цветов — зимой других не сыскать. Дети, выстроившись в ряды, хором прочитали поздравительные стихи, слегка сбиваясь от волнения. Элинор, растроганная, каждому пожала руку, а Алексей объявил, что школа получает дополнительное финансирование на новые книги и учебные пособия.

После школы был лечебный пункт. Здесь их встретил Ферапонт, старый лекарь, и его ученица Марфа — та самая дочь Еремея из Залесья, что когда-то пришла в школу, не умея читать, а теперь сама принимала больных. Она, зардевшись, рассказала, что скоро выходит замуж за молодого кузнеца из соседнего села. Алексей и Элинор искренне поздравили её.

— Вот видишь, — шепнула Элинор мужу, когда они вышли из лечебницы, — как меняются судьбы. Девочка из глухой деревни стала лекарем, выходит замуж по любви. И всё это благодаря тебе.

— Благодаря нам, — поправил он, сжимая её руку. — Ты тоже много сделала для школ и больниц. Мы — команда.

К полудню они вернулись в замок, чтобы немного передохнуть и перекусить. Элинор, утомлённая, но счастливая, прилегла на диван в гостиной. Алексей сидел рядом, держа её за руку, и просматривал последние доклады, которые принёс Архип.

— Государь, — сказал секретарь, — прибыл гонец из «Надежды». Комендант Драгомир передаёт, что форпост живёт, строительство идёт по плану. Снайпер Ратмир отличился — отбил вылазку кочевников. И ещё: он уже успел жениться, кажется на одной из спасенных им же девушке

— Надо же, Хорошие новости, — улыбнулся Алексей. — Передай Драгомиру мою благодарность, а молодоженам — мои поздравления и небольшой свадебный подарок от казны. Думаю пятьдесят золотых будет вполне достаточно.

— Будет исполнено.

Вечером, когда солнце опустилось за горизонт и небо окрасилось в глубокий синий цвет, на площади Согласия началось главное торжество. Огромная ель, установленная в центре, была украшена сотнями свечей в стеклянных колпачках (электрические гирлянды ещё не изобрели, но свечи, защищённые от ветра, давали удивительно тёплый, живой свет). Вокруг ели водили хороводы, играла музыка, пахло жареным мясом и сладкой выпечкой.

Алексей и Элинор поднялись на помост. Толпа, заполнившая площадь и прилегающие улицы, взорвалась приветственными криками. Государь поднял руку, и шум постепенно стих.

— Жители Светлой Руси! — его голос, усиленный рупором, разносился далеко окрест. — Сегодня мы провожаем старый год и встречаем новый. Год, который принёс нам много испытаний, но и много радости. Мы стали сильнее, сплочённее, увереннее в завтрашнем дне. Мы построили города, заводы, школы. Мы дали людям надежду. И мы не остановимся, пока эта надежда не станет реальностью для каждого — от Светлограда до самых дальних форпостов!

Новый взрыв оваций.

— Я хочу поблагодарить всех, кто трудился, не покладая рук. Строителей и инженеров, крестьян и мастеровых, учителей и лекарей, воинов и их командиров. Каждый из вас внёс свой вклад в наше общее дело. И сегодня, в этот праздничный вечер, я хочу, чтобы вы знали: я горжусь вами. Светлая Русь гордится вами!

Он сделал паузу, перевёл дыхание.

— А теперь — то, ради чего все мы здесь собрались. Смотрите на небо!

По его сигналу на краю площади, где были установлены специальные мортиры, Артем лично поднёс факел к первому запалу. Раздался хлопок, и в небо взвилась огненная точка. Достигнув высоты, она расцвела алым цветком, рассыпалась мириадами искр.

Толпа ахнула. Второй залп — и в небе расцвёл золотой пион. Третий — зелёная пальма. Четвёртый — целый букет из разноцветных огней. Салют продолжался несколько минут, и каждый новый залп вызывал восторженные крики. Дети визжали от радости, взрослые, позабыв о чинности, хлопали в ладоши и обнимались. Старики, никогда не видевшие ничего подобного, плакали, шепча молитвы.

Элинор, стоя рядом с Алексеем, смотрела на небо широко раскрытыми глазами, и в их отражении плясали разноцветные искры. Она прижалась к мужу, и он обнял её за плечи.

— Это самое прекрасное, что я видела в жизни, — прошептала она.

— Это только начало, — ответил он. — Когда-нибудь такие салюты будут греметь над каждым городом. И наши дети будут считать это обычным делом.

Она положила голову ему на плечо и закрыла глаза, наслаждаясь моментом.

Когда салют закончился и последние искры погасли в ночном небе, на площадь снова опустилась тишина — но теперь это была не напряжённая, а наполненная благоговением тишина. Люди стояли, задрав головы, словно ожидая продолжения чуда. Алексей, воспользовавшись паузой, объявил:

— А теперь — гуляйте, веселитесь, пойте и пляшите! Сегодня можно всё! С Новым годом, Светлая Русь!

Грянула музыка, и площадь снова ожила. Застучали каблуки, зазвенели бубны, полились песни. Алексей и Элинор спустились с помоста и ещё некоторое время обходили гуляющих, принимая поздравления. Потом, когда Элинор начала заметно уставать, они незаметно покинули площадь и вернулись в замок.

В их покоях было тихо и тепло. В камине уютно потрескивали дрова, на столике стояли фрукты и лёгкое вино. Элинор, скинув туфли, села на диван и вытянула уставшие ноги. Алексей сел рядом, взял её руки в свои.

— Устала?

— Немного. Но это приятная усталость. Я так рада, что мы всё это переживаем вместе.

Он поцеловал её в висок.

— Я тоже. Знаешь, о чём я думаю? О том, как всё изменилось за этот год. Я пришёл в этот мир один, потерянный, не знающий, зачем живу. А теперь у меня есть ты, есть наши будущие дети, есть друзья, соратники, целый народ, который в меня верит. Это... это больше, чем я мог мечтать.

Она погладила его по щеке.

— Ты заслужил это, Алексей. Ты отдаёшь людям всего себя. И они отвечают тебе тем же. Ты построил не просто государство — ты создал семью. Огромную семью, где каждый заботится о каждом. И я счастлива быть частью этой семьи. Твоей женой. Матерью твоих детей.

— А я счастлив быть твоим мужем, — он прижал её руку к губам. — Когда я думаю о том, что нас ждёт впереди — война, трудности, опасности, — мне становится страшно. Не за себя — за вас. За тебя, за малышей. Но потом я смотрю на тебя, и страх уходит. Потому что я знаю: мы справимся. Мы всё преодолеем. Вместе.

Она улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы.

— Вместе. Всегда.

Они сидели, обнявшись, глядя на огонь. За окном, в городе, ещё гремела музыка, взрывались хлопушки, смеялись люди. А здесь, в их маленьком мире, было тихо и спокойно. Четыре сердца бились в унисон, и в этом биении была сама жизнь — та, ради которой стоило жить, бороться и побеждать.

— С Новым годом, Эля.

— С Новым годом, любимый.

Он наклонился и поцеловал её — долго, нежно, словно ставя точку в старом годе и открывая новый. А где-то в её животе, словно отвечая на поцелуй, снова толкнулись их дети. И это было самым лучшим подарком, какой только можно пожелать.

Глава 15

Светлая Русь. Светлоград. Королевский замок. Ночь с 31 декабря на 1 января.

Поздней ночью городские гулянья продолжались. Государь и его супруга тоже не спали. Приглушённые расстоянием и толстыми каменными стенами, доносились обрывки песен, взрывы смеха и редкие хлопки — это запоздалые гуляки запускали остатки хлопушек. Но здесь, в личных комнатах государя, царила совсем иная атмосфера: тихая, уютная, наполненная теплом камина и мягким светом нескольких электрических ламп, приглушённых абажурами из матового стекла.

Элинор, скинув парадное платье, переоделась в простой, но изящный домашний наряд из мягкой голубой шерсти, который не стеснял движений и ласково обнимал её округлившийся живот. Она сидела на диване, поджав ноги, и рассеянно перебирала пряди распущенных волос. Алексей, сняв парадный кафтан и оставшись в простой белой рубахе навыпуск, хлопотал у небольшого столика, сервированного к ужину. Он собственноручно зажёг несколько свечей в серебряном канделябре — электрический свет был хорош, но для такого вечера хотелось чего-то более живого, трепетного.

— Проголодалась? — спросил он, оборачиваясь. — Я распорядился, чтобы принесли что-нибудь лёгкое. Никаких тяжёлых разносолов, а то нам обоим потом не уснуть.

— Немного, — призналась она. — Но больше хочется просто побыть с тобой. Без суеты, без церемоний.

— Это мы можем, — он улыбнулся и сел рядом, взяв её руки в свои. — Знаешь, за весь этот суматошный день я только об этом и мечтал. Чтобы остаться с тобой вдвоём. И чтобы ты не волновалась.

— А я волнуюсь, — тихо сказала она. — Не могу не волноваться. Сегодня был чудесный день, Алексей. Я видела столько счастливых лиц, столько радости. Но когда мы стояли на площади и смотрели на салют, я вдруг подумала: а что, если это наш последний такой праздник? Что, если через год всё будет иначе? Что, если...

Она не договорила, но он понял.

— Ты боишься, что Кассиан разрушит всё это, — не спросил, а констатировал он.

Элинор кивнула, опуская глаза.

— Я знаю, что ты готовишься. Знаю, что у тебя есть оружие, какого нет ни у кого. Марк, Лука, Мариам — все они верят в победу. Но я... я не воин, Алексей. Я просто женщина, которая ждёт детей. И когда я думаю о том, что скоро начнётся война, мне становится страшно. Не за себя — за тебя, за наших детей, за всех этих людей, которые сегодня так искренне радовались. Они верят в тебя, верят, что ты их защитишь. А вдруг...

— Вдруг я не справлюсь? — закончил он за неё. — Эля, посмотри на меня.

Она подняла глаза. В его взгляде не было ни тени сомнения — только спокойная, уверенная сила.

— Я не бог, — сказал он. — Я не могу гарантировать, что всё пройдёт гладко, что не будет потерь, что война окажется лёгкой прогулкой. Но я могу гарантировать одно: я сделаю всё, что в человеческих силах, и даже больше, чтобы защитить наш дом, нашу семью, наш народ. И у меня есть для этого кое-что, чего Кассиан не ожидает.

В этот момент в дверь деликатно постучали. Алексей поднялся, открыл, и слуги внесли подносы с ужином. Горячий овощной бульон в фарфоровых чашках, запечённая форель с лимоном и зеленью, лёгкий салат из зимних овощей из теплицы, свежий хлеб, сыр, фрукты и графин с разбавленным вином для Элинор и бокал красного для Алексея. Всё было расставлено на низком столике перед диваном, и слуги бесшумно удалились.

— Давай поедим, — предложил Алексей, — и я расскажу тебе то, о чём до сих пор молчал. Не потому, что не доверял, а потому, что хотел сначала убедиться сам. Но сегодня, в эту ночь, я хочу, чтобы между нами не было тайн. Ты должна знать, на что мы рассчитываем.

Они принялись за еду. Элинор ела медленно, почти не чувствуя вкуса — слишком напряжена была в ожидании. Алексей, заметив это, взял её руку и легонько сжал.

— Помнишь, я рассказывал тебе о мире, откуда я пришёл? О машинах, которые летают быстрее звука, о кораблях, плавающих под водой, об оружии, способном уничтожить целый город одним ударом?

— Помню, — прошептала она. — Ты ещё говорил, что не хочешь нести сюда всё это. Что этот мир должен идти своим путём.

— Так и есть. Я не собираюсь создавать здесь самолёты или атомные бомбы. Но кое-что, что может спасти тысячи жизней и закончить войну быстро и с минимальной кровью, я решил воспроизвести. Артем и его люди уже работают над этим. Это называется «танк».

— Танк... — повторила она незнакомое слово. — Что это?

Алексей отложил вилку и, взяв салфетку, начал рисовать прямо на ней углём от камина.

— Представь себе большую повозку, только без лошадей. Её движет паровой двигатель — тот самый, который ты видела на испытаниях и которого до сих пор побаиваешься. Сверху и с боков она закрыта толстыми стальными листами — бронёй. Внутри сидят несколько человек: механик, командир, стрелки. По бортам — амбразуры, из которых торчат стволы ручных пулемётов. Это такое оружие, которое стреляет очень быстро, выпуская до ста пуль в минуту. Танк может ехать по бездорожью, по снегу, по грязи, давить кусты и небольшие деревья, переползать через рвы. Стрелы, арбалетные болты, снаряды от требушетов и катапульт, даже пули из обычных ружей — всё это отскакивает от его брони, как горох от стены.

Элинор слушала, и её глаза расширялись. Она представила себе эту картину: огромная, пыхтящая паром машина, неуязвимая, ползущая прямо на врага, изрыгающая огонь и смерть. По спине пробежал холодок.

— Это похоже на... на Морока, — выдохнула она. — В старых сказках, которые мне рассказывала няня, был такой бог — бог тьмы и ужаса. Он ехал на чёрной колеснице, запряжённой огнедышащими конями, и никто не мог его остановить. Все, кто видел его, падали ниц и молили о пощаде.

— Морок... — задумчиво повторил Алексей. — Что ж, хорошее сравнение. Только наш «Морок» будет служить не тьме, а свету. Он не будет убивать без разбора — только тех, кто откажется сложить оружие. Но сам его вид, я надеюсь, заставит многих задуматься: а стоит ли умирать за Кассиана?

Элинор покачала головой.

— Я видела паровой двигатель на испытаниях, Алексей. Эта громадина, пыхтящая и грохочущая, до сих пор стоит у меня перед глазами. Я тогда подумала: если эта сила вырвется из-под контроля, она разрушит всё вокруг. А теперь ты говоришь, что закуёшь её в броню и пошлёшь в бой... Я боюсь, Алексей. Не за врагов — за наших. Вдруг что-то пойдёт не так? Вдруг эта машина взорвётся или сломается в самый неподходящий момент?

— Всё может быть, — честно признал он. — Техника несовершенна, особенно в начале. Но Артем и его люди — лучшие. Они проведут десятки испытаний, прежде чем танк выйдет на поле боя. И ещё: танк не будет один. Его будут прикрывать наши «Стрижи».

— Летающие машины? — она вспомнила рассказы Мариам и чертежи, которые видела мельком. — Они же такие хрупкие...

— Хрупкие, но быстрые и незаметные, — Алексей оживился. — «Стрижи» смогут летать над вражескими позициями и видеть всё, что там происходит. Мы будем знать, где стоят войска Кассиана, куда они движутся, где у них склады и артиллерия. А главное — они смогут сбрасывать зажигательные бомбы. Представь: вражеские катапульты и требушеты, которые могут быть опасны для танков, будут уничтожены ещё до того, как танки подойдут на расстояние выстрела. «Стрижи» сожгут их прямо на позициях.

Элинор попыталась вообразить эту картину, но её разум отказывался соединять хрупкие крылья из ткани и дерева с разрушительной мощью.

— И ты думаешь, этого достаточно? — спросила она с сомнением. — У Кассиана десятки тысяч воинов. Даже если у нас будут танки и «Стрижи», людей у него всё равно больше.

— Число — не главное, Эля. Главное — умение и оружие. В моём мире были войны, где горстка хорошо вооружённых солдат побеждала целые армии. У нас есть «Громовержцы» — винтовки, которые убивают с трёхсот шагов. Есть «Ежи» — станковые арбалеты, пробивающие любой доспех. Есть пулемёты, которые за минуту выпускают столько пуль, сколько целый отряд лучников за час. Есть танки, против которых бессильны мечи и стрелы. И есть «Стрижи», которые видят всё сверху. Когда всё это будет действовать вместе, армия Кассиана просто не поймёт, что происходит. Они будут видеть, как их товарищи падают замертво от невидимых стрел, как железные чудовища ползут на них, неуязвимые, как с неба падает огонь. Их моральный дух будет сломлен ещё до начала настоящей битвы. И тогда, я надеюсь, они сдадутся. Мы не будем убивать всех — только тех, кто окажет сопротивление. Остальные сложат оружие и сохранят жизни.

Элинор долго молчала, глядя на догорающие свечи. Потом подняла глаза, и в них стояли слёзы.

— Ты говоришь о них как о врагах, Алексей. Но это мой народ. Те самые парни из деревень, где я каталась на пони, сыновья ремесленников, которые делали для меня игрушки. Они не виноваты, что их король — пьяница и тиран. Они просто выполняют приказ, потому что боятся ослушаться. Мне их жаль. Очень жаль.

Он взял её руки и прижал к своей груди.

— Мне тоже их жаль, Эля. Именно поэтому я и хочу закончить войну быстро. Чем быстрее мы сломим сопротивление, тем меньше людей погибнет. Я не собираюсь устраивать бойню. Моя цель — не уничтожить армию Кассиана, а заставить её сдаться. Показать им, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. И когда они это поймут, они сложат оружие. А потом мы вместе будем строить новую жизнь — уже без Кассиана.

— А что будет с самим Кассианом? — тихо спросила она.

Алексей помрачнел.

— Это зависит от него. Если он сдастся добровольно и отречётся от трона в твою пользу, я сохраню ему жизнь. Он будет жить в отдалённом поместье под надзором, без власти, но в достатке. Если же он будет сопротивляться до конца... тогда его судьбу решит военный трибунал. Но я надеюсь, что до этого не дойдёт. Мирослав видел, что он умрёт через три месяца. Может быть, это значит, что он погибнет в бою, а может — что его убьют свои же, уставшие от его безумств. В любом случае, я не хочу его смерти. Я хочу мира.

Элинор вздохнула.

— Я тоже хочу мира. Но я понимаю, что без войны его не достичь. И я... я приму свою роль. Я стану королевой вместо Кассиана— формально, как наследница отца. Но Светлоград — оплот цивилизации, как ты говоришь. И столица, и всё королевство отца примкнет к нам, а не наоборот. Это правильно.

— Ты будешь не просто формальной королевой, — возразил он. — Ты будешь моей женой, моей опорой, матерью моих детей. Твой голос будет иметь вес. Ты уже сейчас управляешь образованием и здравоохранением, и у тебя отлично получается. Я не собираюсь отстранять тебя от власти. Мы будем править вместе.

Она слабо улыбнулась.

— Вместе. Мне нравится, как это звучит.

Они закончили ужин в молчании, каждый погружённый в свои мысли. Потом Алексей помог Элинор подняться, и они перешли в спальню. Там, в полумраке, освещённом лишь одной лампой на прикроватном столике, он уложил её на кровать, бережно подоткнув одеяло, и лёг рядом, обнимая её.

Несколько минут они лежали молча, и в тишине было слышно только их дыхание да потрескивание догорающих в камине поленьев. Элинор первой нарушила молчание. Её голос прозвучал тихо, чуть дрожа:

— Знаешь, о ком я сегодня вспоминала? Когда мы стояли на площади и смотрели на салют. О своём отце.

Алексей чуть крепче сжал её плечо, давая понять, что слушает.

— Он так любил праздники, — продолжила она, и в её голосе зазвучали нотки, полные щемящей грусти. — Не пышные церемонии, где нужно сидеть с каменным лицом и принимать поздравления от льстивых придворных, а настоящие, народные. Помню, когда мне было лет семь, он взял меня с собой на Рождественскую ярмарку — тайком, без охраны, просто переодевшись в простого купца. Мы ходили между рядами, ели горячие пирожки прямо с лотка, играли в снежки... Он смеялся так заразительно, что все вокруг начинали улыбаться, даже не зная, кто он. А потом мы вернулись во дворец, и он сказал: «Запомни, Элинор, настоящий правитель должен знать, как живёт его народ. Не из докладов, а вот так — своими глазами». Я запомнила.

Она замолчала, глотая подступившие слёзы. Алексей гладил её по волосам, не торопя, давая выговориться.

— Сегодня, когда мы ездили по городу, я смотрела на лица людей — и видела то же, что видела тогда, в детстве. Искреннюю радость. Не показную, не из страха, а настоящую. И я подумала: как бы мной гордился отец, если бы видел это. Если бы знал, что его дочь стала частью такого... такого чуда. — Она всхлипнула. — Но он никогда не узнает. Никогда не увидит своих внуков. Не подержит их на руках, не расскажет им сказку на ночь, не научит ездить верхом...

Слёзы хлынули потоком, и она уткнулась лицом в грудь Алексея. Он обнимал её, шептал что-то успокаивающее, гладил по спине. Ему и самому было горько — он никогда не знал своего отца, но понимал, какую пустоту оставляет потеря близкого человека.

— Я так хочу, чтобы он был здесь, — сквозь рыдания говорила Элинор. — Чтобы увидел, что я счастлива. Что я нашла тебя. Что его дело не умерло, что его народ не забыт. Он так боялся, что после его смерти начнётся смута, что трон захватят недостойные... Так и вышло. Кассиан убил моего брата, разрушил всё, что строил отец. А я... я ничего не могла сделать. Бежала, пряталась, как затравленный зверёк. Если бы не ты...

— Тише, тише, — Алексей прижал её к себе. — Ты сделала всё, что могла. Ты выжила. Ты сохранила себя. И теперь ты здесь, со мной, и мы вместе вернём то, что было отнято. Твой отец видит тебя, Эля. Я не знаю, есть ли жизнь после смерти, но если есть — он смотрит на тебя с небес и гордится. Потому что ты — его дочь. Ты сильная, смелая, добрая. Ты не сломалась. И наши дети будут знать, каким был их дед. Мы расскажем им. Обещаю.

Она плакала ещё долго, и он не останавливал её — знал, что иногда слёзы приносят облегчение. Постепенно рыдания стихли, сменившись тихими всхлипами и дрожью.

— Прости, — прошептала она, вытирая глаза рукавом его рубахи. — Я не знаю, что со мной. В последнее время я плачу из-за всего. Вчера увидела, как кошка играет с котёнком во дворе, и разревелась. Сегодня — из-за салюта. Сейчас — из-за отца. Это, наверное, всё из-за беременности. Гормоны, как говорит Ферапонт.

— Ничего страшного, — он поцеловал её в мокрую щёку. — Плачь, если хочется. Я рядом. Я всегда буду рядом.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Ты единственное, что держит меня на плаву. Иногда мне кажется, что без тебя я бы просто рассыпалась на кусочки.

— Не рассыпалась бы, — возразил он. — Ты сильнее, чем думаешь. Просто сейчас тебе трудно, и это нормально. Ты носишь под сердцем двоих детей. Твоё тело работает за троих. Дай ему право на слабость.

Она вздохнула и прижалась к нему теснее.

— Когда я думаю о том, через что мы прошли за эти годы... Мне иногда самой не верится, что мы выжили. Помнишь, как мы встретились? Я была беззащитной, испуганной беглянкой, которую чуть не убили в лесу люди моего дяди. Ты — странным человеком, который говорил непонятные вещи и знал то, чего не знал никто. Я сначала думала, что ты сумасшедший. Или колдун.

— Я и был немного сумасшедшим, — улыбнулся Алексей. — После всего, что со мной случилось, трудно оставаться нормальным. Но ты мне поверила. Пошла за мной. И вот мы здесь.

— Да, — прошептала она. — Вот мы здесь. В нашем замке, в нашем городе, с нашими людьми. И у нас будет двое детей. Иногда мне кажется, что это сон. Что я сейчас проснусь в той холодной карете, одна, и ничего этого нет.

— Это не сон, — он взял её руку и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Чувствуешь? Это настоящее. Я настоящий. Ты настоящая. И наши дети — настоящие.

Она прислушалась к ровному, сильному биению, и её дыхание постепенно выровнялось.

Алексей поцеловал её в лоб.

— Спи, Эля. Завтра новый день, новый год. И я обещаю тебе: мы встретим следующий Новый год вместе, в мире и покое. И наши дети будут с нами.

— Обещаешь?

— Обещаю.- ответил тот.

Она закрыла глаза,

Будущий отец положил ладонь на её живот и заговорил, обращаясь к невидимым малышам:

— Эй, вы там, внутри. Слушайте сюда. Я ваш папа. Вы ещё маленькие и ничего не понимаете, но когда вырастете, узнаете, что родились в удивительное время. Время, когда мир меняется. И вы будете частью этих перемен. Владислав, ты будешь сильным и справедливым, как твой дед. Надежда, ты будешь красивой и мудрой, как твоя мама. А пока — спите спокойно и не толкайте маму слишком сильно. Ей нужно отдыхать.

Элинор рассмеялась, и в этот момент почувствовала лёгкий толчок изнутри — словно малыш отвечал отцу.

— Они тебя услышали, — прошептала она.

— Конечно, услышали. Они же мои дети.

Он поцеловал её в живот, потом в губы. Она ответила на поцелуй, и в этом прикосновении было всё: любовь, нежность, благодарность, надежда.

— Я люблю тебя, Алексей, — прошептала она, когда они оторвались друг от друга.

— И я тебя, Элинор. Больше жизни.

Она улыбнулась, закрыла глаза, и вскоре её дыхание стало ровным и глубоким. Алексей ещё долго лежал без сна, глядя в потолок и обдумывая всё, что было сказано. Он думал о её отце, которого никогда не знал, но чей образ вставал из её рассказов: мудрый, справедливый, любящий. О её детстве, безвозвратно ушедшем. О её страхах и надеждах. О том, как много она значит для него, и как он хочет её защитить.

Глава 16

Королевство Кассиана. Веринград. Королевский дворец. Январь.

Зима в Веринграде всегда была временем унылым и серым. Тяжёлые, низкие тучи, нависавшие над городом неделями, не пропускали скупого зимнего солнца, и улицы тонули в вечных сумерках. Снег, выпадая, тут же превращался в скользкое уплотненное месиво под копытами лошадей и колёсами телег, а к вечеру схватывался ледяной коркой, делавшей мостовые опасными. Но в этом году даже привычный унылый пейзаж казался зловещим. Словно сама природа чувствовала: в столице творится что-то неладное.

Королевский дворец, некогда величественный и гордый, теперь выглядел так, будто его поразила неведомая болезнь. Позолота на шпилях облупилась, каменная кладка местами пошла трещинами, а в саду, которым когда-то так гордилась покойная королева-мать, вымерзли редкие растения, привезённые из далёких южных земель. Слуги ходили по коридорам тихо, опустив головы, и старались лишний раз не попадаться на глаза хозяину. Стража у ворот, ещё недавно щеголявшая выправкой, теперь несла службу спустя рукава: жалованье задерживали уже третий месяц, и многие подумывали, не податься ли в наёмники к более щедрому господину.

А в самом сердце дворца, в личных покоях короля, день за днём разыгрывалась трагедия человека, загнанного в угол собственными страхами.

Кассиан проснулся, как всегда, задолго до рассвета. Сон был рваным, мучительным, полным кошмаров. Ему снилось, что он сидит на троне, а вокруг — пустой зал, и только эхо его собственного голоса отвечает ему. Он звал советников, стражу, слуг — никто не приходил. А потом из тёмных углов начали выползать крысы. Сотни, тысячи крыс, они заполняли зал, карабкались на трон, впивались в его ноги острыми зубами...

Он сел на постели, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубаха прилипла к спине от пота. В покоях было темно и холодно — слуги, боясь лишний раз заходить, не позаботились о дровах для камина.

— Слуги! — крикнул он, и его голос сорвался на визг. — Где вы, бездельники?! Огня! Вина!

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась испуганная физиономия молодого пажа.

— Ваше величество, лекарь велел вам не пить вина по утрам...

— Заткнись и принеси! — Кассиан швырнул в него подушкой, но промахнулся. Паж исчез, и через несколько минут в покои внесли поднос с кувшином вина, кубком и блюдом с горячим мясом.

Кассиан жадно схватил кувшин, но вдруг замер. Взгляд его стал подозрительным, колючим.

— Пей, — приказал он пажу, протягивая кубок. — Пей первый.

Тот, привыкший к этой процедуре, безропотно взял кубок, отлил немного в пробный бокал, который специально стоял рядом с королевским. Сделал один глоток и замер в ожидании. Кассиан посчитал про себя до ста, пристально вглядываясь в лицо слуги — не появятся ли признаки отравления. Только убедившись, что паж жив и здоров, он выхватил у него кубок и осушил до дна. Потом повторил процедуру с мясом: заставил пажа съесть кусок, выждал, и только потом принялся за еду сам.

Так начинался каждый его день вот уже много недель.

После завтрака он велел одевать себя. Камердинер, старый Генрих — один из немногих, кому Кассиан ещё относительно доверял, — помог ему облачиться в тёмный, почти траурный кафтан. Король больше не носил ярких одежд, не украшал себя драгоценностями. Всё это казалось ему теперь ненужным, даже опасным — блеск привлекает внимание, а внимание врагов ему ни к чему.

— Ваше величество, — осторожно произнёс Генрих, застёгивая пуговицы, — сегодня прибыл гонец от барона фон Грайфенштайна. Он просит аудиенции.

— Фон Грайфенштайн? — Кассиан нахмурился, вспоминая. — Это тот, что предлагал ударить по форпостам Алексея?

— Так точно, ваше величество. Он вернулся из разведки и имеет важные сведения.

— Пусть ждёт. Сначала — совет. Собери всех в Малом тронном зале. Всех, кто ещё не сбежал.

Генрих поклонился и вышел, а Кассиан подошёл к окну. За мутным стеклом, покрытым изморозью, угадывались очертания города. Там, внизу, жили люди — его подданные. Они просыпались, работали, растили детей, умирали. Им не было дела до того, что их король медленно сходит с ума в своём дворце. Они просто хотели жить. Но Кассиан уже давно перестал думать о них как о живых людях. Для него они были лишь фоном, массой, которая должна была обеспечивать его власть.

«Власть, — горько усмехнулся он про себя. — Какая власть? У меня нет достойной армии, нет казны, с помощью которой я мог бы ее содержать. Эти ублюдки разворовали ее практически до ноля. И что самое печальное, нет верных людей. Только этот проклятый дворец, кишащий крысами. И они — не во сне, а наяву. Двуногие крысы, которые грызут остатки моего королевства».

Он вспомнил отца. Король Арталий был суровым, жёстким правителем, но его боялись и уважали. При нём казна была полна, армия — сильна, а соседи — сговорчивы. Он умел держать в узде и врагов, и друзей. Тоже самое касалось и старшего брата. А что умел он, Кассиан? Пить вино, менять фавориток и подписывать указы, которые приносили ему советники? Он сам загнал себя в эту ловушку. Сам, своими руками. Ведь он думал что все получится. Что достаточно только взять власть в свои руки. Но увы он все потерял и королевство доживает последние дни.

Но признавать это было невыносимо. Гораздо легче было винить других. Предателей, которые окружили его плотным кольцом. Шпионов Алексея, пробравшихся во дворец. Князей, которые только и ждали его падения. Весь мир ополчился против него, законного короля, наследника великой династии. И он должен был бороться. Выжечь скверну калёным железом.

Час спустя в Малом тронном зале собрались остатки двора. Здесь были те, кто ещё не успел сбежать, и те, кому бежать было некуда. Несколько седых генералов, помнивших ещё императора Владислава. Пара советников из числа дальних родственников. Представители нескольких дворянских родов, чьи земли находились слишком близко к столице, чтобы рисковать побегом. И, конечно, барон фон Грайфенштайн — единственный, кто, казалось, ещё был готов действовать.

Кассиан восседал на троне — массивном, обитом потемневшим бархатом, с высокой спинкой, увенчанной резной короной. Он был бледен, под глазами залегли глубокие тени, а взгляд беспокойно метался по лицам присутствующих. Слуги, стоявшие вдоль стен, боялись даже дышать.

— Итак, — начал он, и его голос прозвучал глухо, словно из склепа, — я собрал вас, чтобы объявить свою волю. Мне надоело терпеть предательство. Надоело видеть, как крысы, пригретые мной, бегут с тонущего корабля. Вы все здесь — те, кто ещё не сбежал. Я хочу верить, что вы верны мне. Но если я узнаю, что среди вас есть предатели... — он сделал паузу, обводя зал тяжёлым взглядом, — они умрут. Медленно и мучительно.

По залу пробежал холодок. Кое-кто из присутствующих побледнел, кое-кто опустил глаза. Кассиан заметил это и удовлетворённо кивнул.

— Теперь к делу. Барон фон Грайфенштайн, вы просили аудиенции. Говорите.

Барон, высокий, сухощавый мужчина с обветренным лицом, вышел вперёд и поклонился.

— Ваше величество, я только что вернулся с восточных границ. Мои люди провели разведку у форпостов Алексея. То, что я увидел, не сулит нам ничего хорошего.

— Говорите прямо, — потребовал Кассиан. — Я не боюсь правды.

— Форпосты укреплены по последнему слову их инженерного искусства. Стены из литого камня, башни с круговым обстрелом, гарнизоны вооружены «громовержцами» и «ежами». Но самое страшное — у них появились новые машины. Огромные железные повозки, которые движутся без лошадей, извергая пар и грохот. Мои люди видели их издалека. Они медленные, но, похоже, неуязвимые для стрел и копий. И ещё — летающие аппараты. Да, ваше величество, я не сошёл с ума. У Алексея есть машины, которые поднимаются в небо и могут видеть всё сверху. Именно так он разбил Олега.

При упоминании Олега Кассиан вздрогнул. Олег. Ещё одна его ошибка. Он послал князя на восток, уверенный, что тот легко раздавит самозванца. А в итоге Олег сам оказался в ловушке, потерял всё и теперь сидит под домашним арестом в собственном поместье, живой укор Кассиану.

— Олег... — прошипел король. — Он предал меня. Сдался без боя. Трус.

— Ваше величество, — осторожно вмешался один из старых генералов, — по имеющимся сведениям, у Олега не было шансов. Его замок был блокирован, связь перерезана, а люди Алексея проникли внутрь через подземный ход. Это не трусость, а...

— Молчать! — рявкнул Кассиан. — Ты ещё защищаешь его?! Может, ты тоже заодно с самозванцем?! Может, и ты хочешь меня предать?!

Генерал побледнел и отступил, опуская голову. Кассиан тяжело дышал, его глаза налились кровью.

— Все вы, — продолжал он, уже тише, но с ещё большей угрозой, — все вы виноваты. Вы лгали мне, скрывали правду, обкрадывали казну. Вы говорили, что Алексей — не более чем жалкий бунтовщик, что Олег легко с ним справится, что Дмитрий нам не угроза. А что на деле? Олег разбит и опозорен. Дмитрий захватил мои северные земли, а потом вдруг отступил — испугался, видимо, что я наконец-то взялся за ум. А моя дражайшая тётушка Мариам... она не просто сбежала. Она теперь служит Алексею! Строит для него летающие машины! А вы... вы все это время молчали!

Он вскочил с трона и начал расхаживать по залу, как загнанный зверь.

— Мало я вас вешал твари. Вам что, непонятно. ваше время истекло. И если вы не способны уничтожить наших врагов, я вас сгною как тех, кого месяц назад уничтожил. Но ничего. Я наведу порядок. Я выжгу эту скверну. Барон, сколько людей вы можете выставить?

Фон Грайфенштайн задумался.

— Мои личные силы — около тысяча пятисот человек, ваше величество. Опытные воины, проверенные в боях. Если вы дадите мне полномочия, я смогу набрать ещё наёмников. Но для этого нужны деньги.

— Деньги... — Кассиан горько усмехнулся. — Деньги. Казна пуста, барон. Эти крысы, — он обвёл рукой зал, — разворовали всё до последнего медяка. Но ничего. Я найду деньги. Я конфискую имущество предателей. Тех, кто бежал, и тех, кто ещё здесь, но думает, что я не знаю об их делишках. Генерал Корнелиус, барон Лионель... они ответят за своё предательство. Их земли, их замки, их золото — всё пойдёт на нужды короны.

Присутствующие тревожно переглянулись. Многие из них тоже были нечисты на руку, и слова короля звучали как прямой намёк.

— Ваше величество, — снова заговорил фон Грайфенштайн, — я понимаю ваш гнев. Но позвольте дать совет. Не стоит сейчас разбрасываться людьми. Даже те, кто провинился, могут быть полезны, если дать им шанс искупить вину. Нам нужна армия. Большая армия. И нам нужно время, чтобы её собрать и обучить.

Кассиан остановился и посмотрел на барона. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на разум.

— Время... Сколько времени вам нужно?

— До лета, ваше величество. К тому времени дороги просохнут, и мы сможем выступить. Я соберу всех, кого можно: ополчение, наёмников, добровольцев. Мы ударим по форпостам Алексея, пока он не ждёт. Уничтожим их один за другим. А потом двинемся на Светлоград.

— Хорошо, — кивнул Кассиан. — Действуйте, барон. Я даю вам все полномочия. Вербуйте, обучайте, готовьте. А я... я займусь тылом. Вычищу этот гадюшник.

Совет закончился. Придворные, стараясь не встречаться друг с другом взглядами, поспешно покинули зал. Остался только фон Грайфенштайн, который задержался, чтобы обсудить детали.

— Ваше величество, — тихо сказал он, когда они остались одни, — я должен быть с вами откровенен. Армия, которую мы соберём, будет не той, что была при вашем отце. Люди напуганы, деморализованы, многие не верят в победу. Но у нас есть одно преимущество: Алексей не ждёт нападения. Он занят строительством своих городов и укреплений. Если мы ударим быстро и решительно, у нас есть шанс.

— Шанс... — повторил Кассиан. — Мне не нужен шанс, барон. Мне нужна победа. Полная и безоговорочная. Я хочу видеть голову этого самозванца на пике. И голову моей дорогой кузины Элинор. И Мариам. И всех, кто их поддерживает.

Фон Грайфенштайн ничего не ответил, только поклонился и вышел. Оставшись один, Кассиан снова подошёл к окну. За стеклом, в серых сумерках, угасал ещё один день. Он думал о том, что всё могло быть иначе. Если бы он не убил брата. Если бы не окружил себя льстецами и ворами. Если бы не пил, не развратничал, не пускал всё на самотёк. Если бы... Но прошлого не вернуть. Остаётся только будущее. Будущее, в котором он, Кассиан, последний законный король этой земли, либо вернёт себе всё, либо погибнет. Третьего не дано.

Он отвернулся от окна и позвал слуг.

— Вина. И пусть приведут ту девку, что вчера прислали. Я хочу забыться.

Через час он снова был пьян. Трезвость, длившаяся почти месяц, кончилась. Реальность была слишком страшной, чтобы смотреть ей в глаза без вина.

А в это время по всему Веринграду, по всем городам и весям королевства, ползли слухи. Говорили, что король сошёл с ума, что он казнит направо и налево, что война с Алексеем неизбежна и что она принесёт лишь новые беды. Крестьяне, измученные налогами и поборами, молились, чтобы беда обошла их стороной. Купцы сворачивали дела и увозили семьи в соседние земли. Дворяне, кто побогаче, и до кого не дотянулась рука короля собирали в спешке свои пожитки и уезжали — кто на север, в королевство Дмитрия, кто на запад, в земли короля Эльдара.

Королевство Эльдара, лежавшее за западными горами, было древним и богатым. Его правитель, король Эльдар III, славился своей мудростью и осторожностью. Он не вмешивался в чужие войны, но охотно принимал беженцев, особенно тех, кто мог принести пользу его казне. В последние месяцы поток переселенцев из владений Кассиана вырос в несколько раз. Эльдар не препятствовал — наоборот, давал переселенцам землю и освобождение от налогов на первые годы. Он понимал: ослабление соседа — это его усиление. И ждал, впрочем как и многие другие соседи, когда гнилое дерево Карзанитской династии рухнет окончательно, чтобы подобрать то, что останется.

Но больше всего беженцев направлялось на восток. В Светлую Русь. Туда, где, по слухам, люди жили свободно и сытно, где не было голода и произвола, где каждый мог найти себе дело по душе. Кассиан знал об этом и скрежетал зубами от бессильной ярости. Его подданные бежали к его врагу, усиливая того. Но остановить этот поток он не мог — для этого нужно было сделать жизнь людей лучше, а он не умел.

Оставалось только пить. И ждать лета.

В один из январских вечеров, когда за окнами выла метель, а во дворце было особенно тоскливо, Кассиан сидел в своих покоях и смотрел на карту королевства. Карта была старая, потрёпанная, с пометками, сделанными ещё его отцом. Он водил по ней пальцем, и его лицо искажалось гримасой ненависти.

Вот здесь, на востоке, — Светлоград, сердце владений самозванца. Там, в тепле и уюте, живёт Элинор, дочь его брата, законная наследница престола. Живёт с человеком, которого он, Кассиан, считал ничтожеством, а тот оказался опаснейшим врагом. И она носит под сердцем его детей. Детей, которые станут новыми правителями, если он, Кассиан, не остановит это.

Он сжал кулак и ударил по карте.

— Ничего, — прошептал он в пустоту. — Ничего. Придёт лето, и я покажу вам всем, кто здесь настоящий король. Я раздавлю твой Светлоград, Алексей. Я верну Элинор в цепях и заставлю её смотреть, как умирают её дети. А потом убью и её. Медленно. Чтобы она молила о смерти.

Он налил себе ещё вина и выпил, не чувствуя вкуса. За окном выла метель, и ему казалось, что это воют души всех, кого он погубил. Брата, которого зарезал. Придворных, которых казнил по ложным доносам. Солдат, которых послал на бессмысленную смерть.

Он снова напился до беспамятства и рухнул на кровать. Слуги, привыкшие к таким сценам, тихо убрали осколки и удалились. Дворец погрузился в тревожную тишину.

Глава 17

Нейтральные земли. Замок на перекрёстке. Февраль.

Замок этот не имел названия. Вернее, когда-то, столетия назад, он, возможно, и назывался как-то — то ли Орлиным Гнездом, то ли Серой Цитаделью, — но память о тех временах стёрлась, как стираются буквы на старом пергаменте. Теперь его именовали просто: Перекрёсток. И это имя подходило ему как нельзя лучше.

Он стоял на стыке границ трёх королевств: Эльдара на западе, Дмитрия на востоке и того, что когда-то было империей Карзанитов, а теперь представляло собой лоскутное одеяло из владений Кассиана, мятежных князей и стремительно растущей Светлой Руси. Никто не помнил, кто построил этот замок и кому он принадлежал изначально. За века он переходил из рук в руки, горел, отстраивался заново, снова приходил в запустение. Теперь же, по негласному соглашению, он считался ничьей землёй — местом, где можно встретиться, не опасаясь, что тебя обвинят в нарушении границ.

Именно здесь, вдали от посторонних глаз, в древних стенах, сложенных из потемневшего от времени камня, собрались те, кто вершил судьбы этого мира.

Первым прибыл король Эльдар III. Его караван, растянувшийся на пол километра, появился на западном тракте ранним утром, когда над заснеженными холмами ещё висел туман. Два десятка всадников в посеребрённых доспехах, плащи цветов Эльдарского дома — тёмно-зелёные с золотой каймой, — кони, укрытые попонами от холода. Сам король, дородный мужчина лет пятидесяти с окладистой седой бородой и умными, чуть насмешливыми глазами, ехал в закрытой карете, обитой изнутри мехом. Он не любил холод, не любил долгие дороги и, честно говоря, не любил этот замок — слишком мрачный, слишком продуваемый всеми ветрами. Но дело, ради которого его пригласили, было слишком важным, чтобы пренебрегать.

Вторым, всего на пару часов позже, прибыл король Дмитрий. Его эскорт был скромнее: два десятка всадников в серых, без излишеств, мундирах, несколько крытых карет и сам Дмитрий — верхом, в простом дорожном кафтане, отороченном мехом. Ни золота, ни пышности — только суровая, военная простота. Он выглядел уставшим, но собранным. Его глаза, холодные и цепкие, внимательно осматривали стены замка, словно оценивая его обороноспособность. Старая привычка.

Третьим, уже к вечеру, подъехал король Бейран III, правитель Приморского королевства — небольшого, но богатого торгового государства на юго-западе. Его караван был самым пёстрым: полусотня гвардейцев в синих с серебром мундирах, десяток слуг, два фургона с припасами и даже личный повар. Сам Бейран, худощавый, нервный, с лицом, изрытым оспинами, и бегающими глазами, кутался в дорогой плащ, подбитый соболем, и поминутно оглядывался, словно ожидая нападения. Он был самым молодым из трёх — едва за тридцать, — но уже успевшим прославиться как хитрый и осторожный монарх.

Четвёртым, и последним, на рассвете следующего дня, прибыл человек, которого ждали больше всех, хотя официально он не был королём. Его звали Олаф, и он представлял Северную Конфедерацию — союз вольных городов и ярлств, раскинувшихся на побережье Холодного моря. Высокий, светловолосый, с обветренным лицом и шрамами на руках, он больше походил на воина, чем на дипломата. Его эскорт состоял из двух десятков суровых северян в меховых плащах, с боевыми топорами за спинами. Олаф был немногословен и мрачен, но его присутствие здесь говорило о многом: даже северяне, обычно занятые своими внутренними распрями, почувствовали, что в мире происходит нечто важное.

Замок, давно не видавший такого количества высоких гостей, ожил. Слуги, заранее присланные каждым из королей, сновали по коридорам, разжигали камины, готовили покои. В Большом зале, где когда-то, возможно, пировали рыцари, установили длинный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, и четыре массивных кресла — по числу участников. На стенах, обитых потемневшими гобеленами, колебались тени от свечей в тяжёлых канделябрах. Окна были закрыты ставнями — и от холода, и от лишних глаз.

Совет начался на закате.

Первым заговорил Эльдар. Он сидел во главе стола, хотя официально председателем не был — просто так сложилось, что его королевство считалось самым старым и влиятельным. Его голос, низкий и рокочущий, заполнял зал без усилий.

— Господа, я собрал нас здесь, потому что ситуация на востоке вышла из-под контроля, — начал он, обводя взглядом присутствующих. — Королевство Кассиана, наш южный сосед и, да простят меня духи предков, наш традиционный партнер, трещит по швам. Несколько лет назад, при императоре Владиславе, мы считали Карзанитскую империю одой из влиятельных на нашем континенте. Равной среди равных Теперь же... — он сделал паузу, подбирая слова, — теперь эта империя превратилась в посмешище. Кассиан, убийца собственного брата, пьяница и безумец, не способен удержать власть. Его земли разваливаются, его армия разбегается, его казна пуста. И в эту пустоту, словно нож в масло, входит новая сила.

Он повернулся к Дмитрию.

— Ты, Дмитрий, был нашим остриём. Ты должен был нанести удар, ослабить Кассиана, прибрать к рукам северные провинции и в конечном итоге дойти до столицы. Мы, — он обвёл рукой стол, — поддержали тебя. Золотом, оружием, разведкой. Твоя кампания началась блестяще: форты сдавались без боя, гарнизоны разбегались. Ещё месяц-два — и столица Кассиана лежала бы перед тобой, как спелый плод. Но ты остановился. Отвёл войска. Отступил. Не объяснив ничего.

Он замолчал, и в зале повисла тишина. Все взгляды обратились к Дмитрию. Тот сидел неподвижно, положив руки на стол, и его лицо не выражало эмоций.

— Я жду объяснений, — добавил Эльдар. — Мы все ждём.

Дмитрий медленно поднялся. Он обвёл взглядом присутствующих — Эльдара, Бейрана, Олафа, — и заговорил. Его голос был ровным, спокойным, но в нём звучала скрытая сила.

— Вы хотите знать, почему я отступил? — он чуть усмехнулся. — Я отступил потому, что столкнулся с силой, которой не ожидал. С силой, против которой наши мечи, наши луки, наши катапульты — всё равно что детские игрушки. Я отступил потому, что понял: продолжать войну — значит обречь на гибель десятки тысяч моих солдат. И не только моих. Если бы я двинулся на восток, к Веринграду, как вы того хотели, сегодня меня бы здесь не было. И вас, возможно, тоже — рано или поздно.

Он сделал паузу, давая им осознать услышанное. Бейран нервно заёрзал в кресле. Олаф, напротив, сидел как изваяние, не сводя с Дмитрия пристального взгляда.

— Ты говоришь загадками, — недовольно произнёс Эльдар. — Что за сила? Неужели у Кассиана появился хороший военноначальник? или может быть в его казну потекли тонны золотых монет и он может выставить против тебя сотни тысяч воинов? Что за причина твоего бегства? Да, до нас доходили слухи о неком Алексее, одном из мятежных князей королевства. Но неужели ты веришь слухам о Светлограде? Очередной самозванец, не более. И это ещё не повод для паники.

— Не повод? — Дмитрий покачал головой. — Ты не видел того, что видел я. Ты не был в Светлограде.

Он повернулся к двери и хлопнул в ладоши. Та отворилась, и в зал вошли двое его людей — офицеры в серых мундирах. Они несли длинный, завёрнутый в ткань предмет. Дмитрий взял его и положил на стол перед королями.

— Вот, — сказал он, сдёргивая ткань. — Смотрите.

На зелёном сукне лежали три «Громовержца». Один — ранней модификации, с фитильным замком, явно побывавший в бою. Второй — более новый, с кремневым замком, но без оптического прицела. И третий — «Громовержец-3», с магазином на пять патронов, похищенный с огромным трудом и ценой нескольких жизней. Рядом Дмитрий выложил несколько патронов — тщательно сбережённые, завёрнутые в промасленную ткань.

В зале повисла недоуменная тишина. Короли смотрели на разложенные на столе предметы с тем выражением, с каким мудрец смотрит на незнакомую грамоту: вроде бы и буквы знакомые, а смысл ускользает. Три длинные, тёмные, изогнутые штуки из металла и дерева лежали на зелёном сукне, поблёскивая в пламени свечей. Рядом Дмитрий аккуратно выложил несколько маленьких, похожих на усечённые желуди кусочков, завёрнутых в промасленную ткань.

Первым не выдержал Бейран. Он наклонился над столом, едва не коснувшись носом самого длинного предмета, прищурился, потом перевёл взгляд на остальных.

— И... что это? — спросил он с той особой интонацией, с какой спрашивают, когда не уверены, шутят над тобой или говорят всерьёз. — Дмитрий, ты привёз нам... палки? Зачем тебе столько посохов? Уж не в пастухи ли ты собрался?

Эльдар, сохраняя королевское достоинство, взял в руки «Громовержец-2». Он повертел его, провёл пальцами по ложу, зачем-то заглянул в ствол, икнул и быстро отвёл лицо.

— Какой-то странный посох, — пробормотал он. — Слишком тяжёлый для пастушьего. И эта железная трубка... Она полая. Может, это какая-то разновидность трещотки? Или ты хочешь сказать, что с её помощью можно издавать звуки, пугающие лошадей?

— Это точно не музыкальный инструмент, — покачал головой Бейран, вертя в руках «Громовержец-3». — Слишком много мелких деталей. Крючки, рычажки... Похоже на какой-то замысловатый замок. Может, это ключ? Ключ от чего-то очень важного?

Олаф, до этого молча наблюдавший, протянул руку и взял самый старый образец, с фитильным замком. Его грубые пальцы ощупали ствол, приклад, потом он мрачно усмехнулся.

— У нас на севере есть обычай: когда парень становится мужчиной, ему дарят оружие. Меч или топор. Но это — какой-то гибрид дубины и... я даже не знаю, как назвать. Может, у южан теперь мода на такие штуки? Вы идёте в бой, размахивая этим, чтобы напугать врага звоном?

Дмитрий молчал, давая им выговориться. Он стоял, скрестив руки, и его лицо не выражало ни обиды, ни нетерпения — только усталую уверенность человека, который знает, что истина всё равно выйдет наружу.

— Скажи честно, Дмитрий, — Эльдар отложил винтовку и вытер пальцы, словно испачкался. — Ты собрал нас здесь, в этой богом забытой дыре, заставил мёрзнуть и трястись по ухабам, чтобы показать какие-то... изделия неизвестного назначения? Если это шутка, то она дурно пахнет.

— Это не шутка, — наконец заговорил Дмитрий. — Это оружие.

По залу пробежал смешок. Сначала тихий, потом громче. Бейран даже хлопнул себя по колену.

— Оружие? Вот это? — он указал на «Громовержец-3». — Как же им сражаться? Тыкать врага? Да мой повар и тот справится со сковородой лучше, чем солдат с такой оглоблей!

— Оно стреляет, — ровно произнёс Дмитрий.

Смех стих. Короли переглянулись. Понятие о стрельбе было им знакомо — по арбалетам, лукам, требушетам и катапультам. Но на этих палках не было ни тетивы, ни плеч. И уж тем более на требушет они были не схожи. Бейран прищурился.

— Стреляет? Из чего? Где лук? Где тетива? Если это арбалет, то я — верховный жрец.

— Смотрите, — Дмитрий взял один из маленьких предметов — патрон — и поднёс к свече. — Это не просто палка. Это... как бы вам объяснить... Она мечет маленькие кусочки металла с огромной скоростью. Быстрее, чем летит стрела. И убивает на таком расстоянии, о котором лучники не смеют и мечтать.

— Убивает? — переспросил Олаф, и в его голосе впервые прозвучал интерес, а не насмешка. — Каким образом?

— Я вам сейчас все покажу.

Дмитрий повернулся к окну, кивнул своему офицеру. Тот отворил ставни, впустив в зал струю морозного воздуха, и принёс толстый деревянный щит, который установил на специальной подставке у стены. Дмитрий взял «Громовержец-2», проверил заряд, прицелился. Короли невольно подались назад — не столько из страха, сколько из брезгливого недоумения.

— Дмитрий, ты решил нас разыграть? — начал было Бейран, но не закончил.

Грохот выстрела ударил по ушам. Пламя свечей дрогнуло, кто-то из слуг, стоявших у двери, вскрикнул. Запахло странным, острым дымом — такого здесь никто никогда не нюхал. Щит, стоявший у стены, дрогнул и... в его центре, там, куда целился Дмитрий, зияла дыра. Рваная, с обугленными краями. Луч света из открытого окна проходил сквозь неё и рисовал на полу маленький круг.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Бейран сидел, открыв рот. Эльдар, побледнев, впился пальцами в подлокотники кресла. Олаф, напротив, привстал, напрягшись, как перед прыжком. Только его глаза, холодные и цепкие, быстро перебегали с дыры в щите на дымящийся ствол в руках Дмитрия.

— Что за колдовство? — прошептал Бейран, и в его голосе больше не было насмешки. Только страх. — Это не оружие. Это... это магия!

— Не магия, — Дмитрий опустил винтовку. — Механика. Химия. То, что они называют «наукой». Я не понимаю до конца, как это работает. Но я знаю одно: у них таких — тысячи. Тысячи, вы слышите? И каждый солдат в их армии умеет обращаться с этой штукой. Они учат этому крестьян за неделю. А теперь представьте себе такую картину: вы выводите в поле свою лучшую конницу. Ваши рыцари в сверкающих доспехах, ваши лучники, ваши копейщики. А навстречу им выходит цепь людей с такими вот «палками». И за пятьсот или семьсот шагов до вашего строя они поднимают их и нажимают на крючок. И ваши рыцари падают замертво, даже не добравшись до врага. Ваши лучники не успевают натянуть тетиву. Ваши копейщики бегут, потому что смерть приходит ниоткуда.

Он обвёл королей взглядом.

— Я отступил не потому, что испугался слухов. Я отступил потому, что увидел это своими глазами. Я видел их учения. Я видел, как они из таких вот штук пробивают три бревна насквозь. Я говорил с их государем. И я понял: воевать с ними сейчас — это самоубийство.

Эльдар медленно, словно во сне, поднял со стола патрон. Покрутил его, понюхал.

— И сколько у них такого... оружия? — спросил он, и голос его звучал глухо.

— Больше тысячи стволов. И производят новые каждый день. У них есть мастерские, которые работают круглые сутки. А ещё у них есть пушки — огромные трубы на колёсах, которые швыряют разрывные шары на целый километр. Поверьте это лишь та часть вооружений, которые мне стала известной. Но я уверен что есть и такое про что мы даже подумать не можем. А еще у них есть летающие машины.

При слове «летающие» Бейран нервно хихикнул, но осёкся под взглядом Олафа.

— Дмитрий говорит правду, — медленно произнёс северянин. — Я слышал рассказы купцов. Они говорили о городе, где ночью светло как днём, о повозках без лошадей, о... крылатых людях. Я не верил. Теперь — верю.

— И что же нам делать? — спросил Бейран, и его голос дрогнул. — Если этот Алексей так силён, не идти же нам к нему на поклон? Не становиться вассалами?

Дмитрий покачал головой.

— Я не предлагаю склоняться. Я предлагаю не воевать. Кассиан всё равно обречён. Он пойдёт на восток со своей армией и будет разбит. А когда это случится, мы должны быть готовы не к войне с Алексеем, а к разговору. К торговле. К союзу, если понадобится. Главное сейчас — не встать у него на пути.

Эльдар долго молчал, потом поднялся, подошёл к щиту с дырой и провёл по ней пальцем.

— Хорошо, Дмитрий, — сказал он наконец. — Ты нас убедил. Мы не будем вмешиваться в войну Кассиана и Алексея. И мы начнём готовиться к новой реальности, в которой такие вот штуки — не колдовство, а обыденность. Духи предков, помогите нам всем.

Остальные молча кивнули. И только Олаф, поднимаясь, добавил:

— И всё же я хочу увидеть этого человека своими глазами.

Короли молчали. Эльдар вертел в руках «Громовержец», и его лицо, обычно излучавшее уверенность, сейчас выражало глубокую задумчивость.

Тем временем Дмитрий продолжил не обращая внимания на слова Эльдара.

— Нам не стоит сейчас опасаться Алексея, но готовится к противостоянию нужно именно сейчас, пока он хочет только одного: чтобы его оставили в покое. Чтобы не мешали строить. Он не претендует на наши территории. Более того — он готов делиться. Своими технологиями, своими знаниями. Он уже дал мне основы электричества. Уже как пару месяцев в моём дворце горит свет без огня. А если мы заключим с ним союз, он обещал прислать мастеров, которые научат наших людей и другим современным наукам.

— Электричество? — Бейран наморщил лоб. — Что это?

— Свет, — ответил Дмитрий - их мастерские работают от этой силы, и станки движутся сами. И это только начало. У них есть паровые машины, которые заменяют труд десятков работников. Есть новые способы обработки стали, делающие их оружие непробиваемым. Есть плуги, которые пашут землю втрое быстрее наших. Есть удобрения, удваивающие урожай. Всё это, господа, доступно нам. Если мы не будем врагами.

Эльдар задумчиво погладил бороду.

— Что ж, — произнёс наконец он, поднимаясь. — Совет окончен. Будем считать, что мы договорились. А теперь, господа, прошу к столу. Негоже расходиться на пустой желудок.

Он хлопнул в ладоши, и слуги внесли подносы с угощениями. Официальная часть плавно перетекла в неформальную. Короли ужинали, обмениваясь впечатлениями, обсуждая детали. Бейран, выпив вина, стал заметно веселее и даже пошутил насчёт «летающих машин, на которых можно было бы удрать от жены». Эльдар, посмеиваясь, рассказывал о своих будущих планах внедрить что-то подобное светлоградским порядкам в собственном замке — безуспешных, по его собственному признанию. Дмитрий больше молчал, наблюдая за союзниками, и думал о том, что самый трудный разговор у него ещё впереди — с самим Алексеем.

Глава 18

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Февраль.

Подвальный этаж Каменной Палаты был местом, о котором даже многие высокопоставленные чиновники знали лишь понаслышке. Чтобы попасть сюда, нужно было миновать три поста охраны — первый у лестницы, второй в середине спуска, третий у самой двери. Часовые проверяли пропуска с придирчивостью, граничащей с паранойей, и даже Марк, министр обороны и правая рука государя, каждый раз предъявлял свой жетон, не ропща. Лука лично инструктировал каждого караульного, и спорить с инструкциями Луки было себе дороже.

Винтовая лестница, вырубленная прямо в скальном основании, на котором стояла Каменная Палата, уходила вниз на добрых три десятка ступеней. Стены здесь были влажными и холодными, воздух — спёртым, несмотря на вентиляционные шахты, пробитые в толще камня. Редкие электрические лампы в защитных колпаках давали ровный, но тусклый свет, от которого по углам метались густые тени. Пахло старым камнем, нагретым металлом и едва уловимым химическим запахом — в дальней части подвала, за герметичной переборкой, работали чеканщики, и тонкая металлическая пыль, казалось, пропитала здесь всё.

Подземелье встретило их привычной прохладой и гулкими шагами, разлетавшимися эхом по винтовой лестнице. Алексей спускался первым, мысленно пересчитывая ступени — он помнил их количество с прошлого визита и знал, что впереди ещё три поста охраны.

Марк шагал следом, чуть наклонив голову — своды давили на его богатырские плечи. Министр обороны, не знавший страха ни перед конной лавой, ни перед штыковой атакой, в этом подземелье чувствовал себя как медведь в клетке. Ему здесь было тесно, душно и неуютно. Он никогда не понимал, зачем государю лично спускаться в казну, если есть доверенный казначей и надёжные отчёты. Но Алексей настоял, и Марк, верный своему долгу, последовал за ним, хотя всю дорогу ворчал себе под нос что-то о бесполезности этого мероприятия для военного человека.

— Брось, Марк, — не оборачиваясь, бросил Алексей, угадывая его настроение. — Скоро сам увидишь то, ради чего я тебя сюда таскаю. Это не просто золото. Это наша свобода действий. Ты требуешь новые пулемёты, танки, порох, снаряды — и ты прав. Но за каждым твоим требованием стоит чей-то труд, чьи-то налоги, чья-то вера в то, что мы распорядимся ими правильно. Я хочу, чтобы ты увидел эту веру воочию.

— Я верю в приказы и в дисциплину, государь, — буркнул Марк, но уже без прежнего раздражения. — В золото я тоже верю. Только предпочитаю, когда оно уже превращено в пушки.

— Вот и посмотришь, сколько пушек мы можем себе позволить.

Они миновали последний пост — часовой, вытянувшись, взял под козырёк, — и остановились перед массивной стальной дверью. Такие двери Алексей видел в своём мире только в банковских хранилищах: бронированная сталь, два замка, ключи от которых, помимо его и Марка находились у двух людей — у Златомира и у Луки. Без обоих попасть внутрь было невозможно, даже если бы кто-то сумел пройти все посты.

Алексей достал свой ключ, Марк — свой, и они одновременно вставили их в скважины. Замки щёлкнули, дверь дрогнула и плавно, на хорошо смазанных петлях, отворилась.

Главное хранилище Каменной Палаты поражало воображение даже тех, кто бывал здесь не в первый раз. Огромный зал с высокими сводчатыми потолками, усиленными стальными балками, уходил в глубину на добрых пятьдесят шагов. Вдоль стен, на массивных дубовых стеллажах, обитых железом, ровными рядами стояли кожаные мешочки с серебром и медью. Медные монеты — с аббревиатурой «С.Р.» — лежали в одних, серебряные — с колосьями пшеницы по кругу — в других. Медяков было так много, что они занимали целую стену, от пола до потолка, и их общий вес, по подсчётам Златомира, приближался к нескольким тоннам. Серебро занимало вторую стену, а в центре, в особой клети из кованой стали с замком величиной с кулак, тускло поблёскивали золотые слитки и стопки готовых монет с изображением солнца над шестерёнкой.

В дальней части, за стеклянной перегородкой, мерно гудели прессы. В изолированных боксах работали чеканщики — мастера, допущенные к тайне монетного двора. Каждый из них прошёл проверку Луки, каждый дал подписку о неразглашении. Они трудились в три смены, и их работа была монотонной до одури, но требовала ювелирной точности: малейший перекос штампа — и монета шла в брак, а брак здесь карался строго.

У массивного дубового стола, заваленного гроссбухами, свитками и стопками расчётных ведомостей, стоял Златомир. Главный казначей Светлой Руси был невысок, сухощав, с аккуратно подстриженной седой бородкой и вечным пером за ухом. Его пальцы, унизанные чернильными пятнами, ни на секунду не останавливались — он всегда что-то считал, записывал, проверял. Говорили, что он помнит наизусть каждую статью бюджета, что может назвать точную сумму любых поступлений за любой месяц, не заглядывая в книги, и что он ни разу не ошибся в расчётах с тех пор, как Алексей назначил его на эту должность.

Увидев государя и министра обороны, Златомир отложил перо и, поправив очки, поклонился — коротко, с достоинством человека, который не нуждается в подобострастии, но искренне уважает тех, кому служит.

— Государь, Марк Степанович, — произнёс он. — Рад вас видеть. У меня как раз готов сводный отчёт за прошедший год. Присаживайтесь, прошу вас. Разговор, полагаю, будет обстоятельным.

Алексей опустился на стул, сцепив руки на коленях. Марк остался стоять, но уже не у стены, а у самого стола, и в его взгляде теперь читался живой интерес. Он всё ещё не любил цифры, но после слов государя на лестнице ему и впрямь захотелось понять, сколько же пушек можно купить на то, что лежит в этих мешках.

— Докладывай, Златомир, — сказал Алексей. — Что у нас с казной? Я хочу слышать всё: доходы, расходы, баланс. Без прикрас и без утайки.

Казначей раскрыл пухлый гроссбух, развернул его так, чтобы государь мог видеть таблицы, и, прокашлявшись, начал:

— Начну с главного, государь. Совокупный доход казны за прошедший год, со всех источников, составил два миллиона сто тысяч золотых монет.

Марк поперхнулся. Он ожидал услышать много, но не настолько. Два миллиона! Это было больше, чем все богатства, которые он мог вообразить. Алексей же остался спокоен — он знал, на что способна правильно выстроенная экономика, и цифра эта не стала для него неожиданностью.

— Расходы за тот же период, — продолжал Златомир, — составили один миллион шестьсот тысяч золотых. Таким образом, чистый профицит — прибыль казны, если угодно, — равен пятистам тысячам золотых.

— Полмиллиона чистой прибыли? — уточнил Алексей, хотя уже знал ответ. — Хорошо. Очень хорошо. А теперь разложи мне эти два миллиона сто тысяч по источникам. Из чего они складываются?

Златомир перевернул страницу. Его палец заскользил по строчкам, и он заговорил — размеренно, чётко, как человек, который знает свой предмет досконально.

— Источников дохода у нас, государь, по-прежнему три. Первый и самый надёжный — налоги. Здесь произошли некоторые изменения, которые я должен отразить в своём докладе.

Он поднял глаза на Алексея.

— Как вы помните, с момента введения налоговой системы у нас действовал единый подушный налог: один серебряный в месяц с каждого совершеннолетнего состоятельного гражданина. Эта система работала, но она не учитывала разницы в доходах. Мастеровой высокой квалификации и простой дворник платили одинаково, что было не вполне справедливо. Поэтому, по вашему указанию, полгода назад мы перешли к дифференцированной шкале.

— И как она работает сейчас? — спросил Алексей. — Я помню, что утверждал принцип, но хочу услышать детали.

— Сейчас, государь, всё взрослое население Светлой Руси разделено на две категории, — Златомир раскрыл отдельную ведомость. — Первая — граждане с низким доходом. Это те, кто только начинает свой путь: новопоселенцы, недавние «временщики», перешедшие в статус постоянных жителей, но ещё не вставшие на ноги, а также работники самых простых профессий — дворники, фонарщики, подсобные рабочие. Для них налог составляет один серебряный в месяц. Таких у нас насчитывается около двенадцати тысяч человек.

— Двенадцать тысяч, — повторил Марк, в уме прикидывая. — Это сто сорок четыре тысячи серебряных в год, или около четырнадцати с половиной тысяч золотых.

— Именно так, Марк Степанович, — с уважением кивнул Златомир. — А вторая категория — это все, кто живёт в достатке. Мастеровые, инженеры, военнослужащие, врачи, учителя, чиновники, купцы, владельцы мастерских и прочие граждане, чей годовой доход превышает определённый порог. Для них налог составляет четыре серебряных в месяц. Таких у нас около двадцати тысяч человек.

— Двадцать тысяч по четыре серебряных в месяц, — снова вмешался Марк, — это девятьсот шестьдесят тысяч серебряных в год, или девяносто шесть тысяч золотых.

— Верно, — Златомир улыбнулся. — Итого только подушный налог приносит казне около ста десяти тысяч золотых в год. Прибавьте сюда налог на торговые операции — один медяк с каждой сделки, что даёт ещё около семидесяти тысяч золотых, — и вы получите сто восемьдесят тысяч золотых от внутреннего налогообложения. Остальное — пошлины.

— Вот здесь, — Алексей подался вперёд, — остановись подробнее. Пошлины — это наш главный козырь. Я хочу знать, как работает система, которую мы пересмотрели год назад.

Златомир перевернул страницу гроссбуха.

— Год назад, государь, вы приняли решение, которое поначалу вызвало некоторое... брожение среди иностранных купцов. Помните ту историю? Один из наших торговых представителей в Эльдаре доложил, что наш товар — те же плуги, котлы, ткани, — перепродаётся вглубь империи с наценкой в триста-четыреста процентов. Иностранные купцы покупали у нас по одной цене, а продавали втридорога, ничем не рискуя и не вкладываясь в производство. Вы тогда сказали: «Если они так богатеют на нашем товаре, пусть тогда и платят больше остальных».

— И я поднял пошлины, — кивнул Алексей. — С пяти процентов до сорока. Я помню это Златомир.

— Именно так, государь. И, надо признать, это было смелое решение. Некоторые купцы возмущались, грозились уйти. Но никто не ушёл. Потому что нигде больше они не могли купить товары такого качества по такой цене. Даже с сорокапроцентной пошлиной они продавали наши плуги втрое дороже и всё равно имели прибыль. Просто теперь этой прибылью они делились с нами.

— И сколько нам это принесло? — спросил Марк, уже не скрывая любопытства.

— За прошлый год через наши таможни прошло товаров на сумму, превышающую четыре миллиона восемьсот тысяч золотых в эквиваленте, — Златомир сверился с записями. — Сорок процентов от этой суммы — это один миллион девятьсот двадцать тысяч золотых. Таков наш доход от внешней торговли.

Марк крякнул и уставился на стеллажи с деньгами. Теперь он смотрел на них иначе — не как на абстрактное богатство, а как на пушки, танки, снаряды, обмундирование, провиант для его армии.

— Итого, — подвёл итог Златомир, — совокупный доход: сто восемьдесят тысяч от внутренних налогов плюс один миллион девятьсот двадцать тысяч от пошлин — это два миллиона сто тысяч золотых, о которых я сказал вначале.

— И расходы — один миллион шестьсот тысяч, — Алексей задумчиво кивнул. — А теперь, Златомир, давай по расходам. Только коротко, основные цифры. Марку полезно знать, на что уходят деньги.

Казначей перевернул гроссбух.

— Расходы распределяются по четырём основным статьям, как и было установлено. Оборона — сорок процентов бюджета, около шестисот сорока тысяч золотых. Инфраструктура и промышленность — тридцать процентов, четыреста восемьдесят тысяч. Образование и здравоохранение — двадцать процентов, триста двадцать тысяч. И администрация с непредвиденными расходами — десять процентов, сто шестьдесят тысяч.

— Шестьсот сорок тысяч на армию, — медленно произнёс Марк, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Это же... это же целое состояние.

— Это цена нашей безопасности, — ответил Алексей. — И она оправдана. Но мы отвлеклись. Златомир, что с распределением средств в поселения? Двадцать процентов от прибыли, как обычно?

— Да, государь. Двадцать процентов от чистого профицита — то есть от пятисот тысяч — направляются в местные бюджеты. Это сто тысяч золотых, которые распределяются между Приозёрным, Веснянкой, новыми форпостами и самим Светлоградом. На эти деньги строятся школы, больницы, мосты, дороги. Я подготовил распределение, но ещё не утвердил — ждал вас.

— Утвердим сегодня же, — Алексей взял ведомость, пробежал её глазами. — Всё справедливо. Пусть каждая община получит своё.

Он отложил бумагу и задумчиво посмотрел на стеллажи с золотом.

— А теперь, Златомир, самое важное. Война. Ты уже прикидывал сценарии?

Казначей снял очки, протёр их и водрузил обратно.

— Прикидывал, государь. У меня готовы три варианта. Оптимистичный: кампания длится три-четыре месяца. Кассиан разбит, мы занимаем столицу. Расходы вырастают примерно вдвое, но остаются в пределах средств резерва. Мы покрываем дефицит из накоплений и к концу года выходим в плюс. Реалистичный: война затягивается на шесть-восемь месяцев. Кассиан оказывает упорное сопротивление, возможно, вмешиваются третьи силы. Расходы утраиваются. Дефицит составляет от трёхсот до пятисот тысяч золотых. Нам придётся использовать почти весь резерв, но мы справимся — без займов и без урезания социальных программ.

— А пессимистичный? — спросил Марк, и его голос прозвучал мрачно.

— Пессимистичный, — Златомир вздохнул, — предполагает войну на два фронта или затяжной конфликт продолжительностью более года. В этом сценарии нам потребуется дополнительное финансирование. Я бы рекомендовал повысить ввозные пошлины для иностранных купцов с сорока процентов до восьмидесяти.

— До восьмидесяти? — переспросил Марк. — Это не слишком? Купцы же разбегутся.

— Не разбегутся, — покачал головой казначей. — У них просто нет альтернативы. Наши товары уникальны. Но здесь есть нюанс, государь. Если мы поднимем пошлины так высоко, возникнет соблазн для союзников — тех же князей Юрия и Мирона — заняться серым импортом. Они будут закупать товары по внутренним ценам и перепродавать их в иностранные королевства в обход нашей таможни. Это подорвёт нашу монополию.

Алексей кивнул.

— Я думал об этом. Поэтому, если мы пойдём на такой шаг, то введём его только для иностранных купцов. Для союзников пошлины останутся прежними. Но при этом мы ужесточим контроль на границах. Каждый, кто захочет вывезти товар из Светлой Руси, должен будет доказать, что он везёт его для собственного пользования, а не для перепродажи. Лука уже разрабатывает систему накладных и сопроводительных документов, которые будет трудно подделать. «Серый» экспорт станет рискованным и дорогим. А рискованных людей мы будем ловить и штрафовать. Жёстко.

— Разумно, — согласился Златомир. — В таком случае восьмидесятипроцентная пошлина может дать нам до трёх миллионов золотых дополнительного дохода в год. Это полностью покроет любой военный дефицит.

— Хорошо, — Алексей поднялся. — Оставь мне все три сценария. Я изучу их сегодня вечером. А пока — держим сорок процентов. Резерв пока не расходуем. Всё, что нужно для ускорения производства пулемётов и танков, — финансируем из текущего бюджета. Если потребуются экстренные траты — задействуем резерв. Но не раньше.

— Будет исполнено, государь.

Алексей уже собирался уходить, когда заметил, что Златомир как-то особенно оживлён. Его обычно сдержанное лицо светилось внутренним светом, а пальцы, только что методично листавшие гроссбух, теперь теребили край пергамента — верный признак того, что казначей хочет что-то сказать, но не решается.

— Что-то ещё, Златомир? — спросил он. — Ты сегодня какой-то... необычный. Случилось что?

Казначей на мгновение замялся, потом его лицо озарилось улыбкой — той самой, которую Алексей ни разу не видел у этого строгого, педантичного человека.

— Государь... Марк Степаныч... — он запнулся. — Я, собственно, хотел поделиться. У меня сегодня радость. Внук родился.

В подвале, среди золота и серебра, повисла тишина. Потом Марк, неожиданно для себя самого, широко улыбнулся — и эта улыбка совершенно преобразила его суровое лицо.

— Внук? — переспросил он. — Так ты у нас, оказывается, дед? Вот так новость! Поздравляю, Златомир!

— Спасибо, Марк Степаныч, — казначей, смущаясь, поправил очки. — Сегодня утром дочь родила. Мальчик. Здоровый, крепкий, кричит — на всё крыло слышно. Назвали Златом. В честь деда, — добавил он с гордостью.

— Злат — хорошее имя, — кивнул Алексей. — Сильное. И символичное. У главного казначея государства должен быть такой внук. Поздравляю от всей души.

Он шагнул к мужчине и, к удивлению казначея, крепко обнял его. Тот, не ожидавший такого от государя, растерянно замер, но потом, опомнившись, ответил на объятие — осторожно, словно боялся поверить в реальность происходящего.

— Я... я не знаю, что сказать, государь, — пробормотал он. — Это такая честь...

— Скажи «спасибо» и иди домой, — Алексей отстранился и улыбнулся. — Сегодня у тебя выходной. Приказ государя. Я не позволю своему казначею сидеть в подвале над цифрами, когда у него такой день. Иди, обними дочь, подержи внука на руках. Цифры подождут до завтра.

— Но, государь... отчёт за прошлый месяц ещё не готов, и смета на новый квартал...

— Отчёт подождёт, — твёрдо сказал Алексей. — Смету утвердим завтра. Иди. Это не просьба. Это приказ.

Златомир, всё ещё ошеломлённый, снял очки, протёр их и снова водрузил на нос. Его глаза, только что смотревшие на государя с почтительным вниманием, теперь блестели от слёз.

— Спасибо, государь. От всего сердца. Я... я и правда хотел его увидеть. Хоть одним глазком.

— Вот и иди. — Алексей хлопнул его по плечу. — И передай дочери, что государь поздравляет её и желает здоровья ей и малышу.

Златомир поклонился — на этот раз без прежнего достоинства, а с искренней, человеческой благодарностью, — и быстрым шагом направился к выходу. Впервые за много лет он покидал хранилище посреди рабочего дня. И, как ни странно, мир от этого не рухнул.

Когда его шаги стихли на лестнице, Марк повернулся к Алексею:

— А знаешь, государь, вот это, — он кивнул в сторону двери, — пожалуй, стоит не меньше золота. Ты только что дал человеку то, чего не купишь ни за какие деньги. Уважение. И радость.

— Уважение — это единственная валюта, которая не обесценивается, — ответил Алексей. — Пойдём, Марк. Нас ждут дела, а Златомира — семья.

Они вышли из хранилища и медленно поднялись по винтовой лестнице — в морозный февральский день, полный новых забот и новых планов. Но каждый из них уносил с собой из подвала нечто большее, чем просто знание о состоянии казны. Марк — гордость за свою армию, которая теперь была обеспечена, как никогда. А Алексей — тепло от осознания, что его государство строится не только на золоте и стали, но и на простых, человеческих радостях. На таких, как рождение маленького Злата — первого внука главного казначея Светлой Руси.

Глава 19

Королевство Кассиана. Веринград. Февраль.

Особняк герцога Ормонда стоял на холме в западной части города, в стороне от зловонных трущоб и шумных рынков. Когда-то, ещё при императоре Владиславе, этот район считался самым престижным в столице: широкие мощёные улицы, ухоженные сады за высокими заборами, особняки, каждый из которых был произведением искусства. Теперь же мостовые потрескались, сады заросли, а с фасадов облупилась позолота. Но внутри, за толстыми стенами, ещё теплилась жизнь — та особая, лихорадочная жизнь, которую ведут люди, чувствующие приближение конца и пытающиеся урвать последние крохи уходящего величия.

Герцог Ормонд, грузный мужчина лет шестидесяти с одутловатым лицом и вечно слезящимися глазами, стоял у окна своего кабинета и смотрел, как внизу, во внутреннем дворе, слуги зажигают факелы. Он ждал гостей. Точнее, не ждал — боялся их прихода. Каждый такой сбор мог закончиться доносом, арестом, казнью. Кассиан, их безумный король, уже отправил на плаху десятки придворных, и никто не мог поручиться, что завтра его имя не окажется в очередном списке «изменников». Но не прийти Ормонд не мог. Слишком многое было поставлено на карту.

— Ваша светлость, прибыл граф Альберик, — доложил старый дворецкий, бесшумно возникший в дверях. — Прикажете проводить в гостиную?

— Проводи, — буркнул герцог, не оборачиваясь.

Граф Альберик вошёл, кутаясь в дорогой, но уже слегка поношенный плащ. Его лицо, худое и нервное, с бегающими глазами, выражало крайнюю степень тревоги. Он был одним из тех, кто больше всего пострадал от экспансии Алексея: его восточные поместья, приносившие львиную долю дохода, оказались на территории, контролируемой Светлой Русью. Крестьяне разбежались, земли были конфискованы, и граф, ещё год назад считавшийся богачом, теперь с трудом сводил концы с концами. Вернее, «с трудом» — по его собственным, весьма завышенным меркам: золота в подвалах оставалось ещё достаточно, но сам факт того, что источник дохода иссяк, приводил его в состояние, близкое к панике.

— Ормонд, — начал он, даже не поздоровавшись, — вы слышали последние новости? Говорят, этот самозванец Алексей строит новый форпост на западной границе, прямо у нас под носом! Ещё немного, и он будет у стен Веринграда! Что мы делаем?! Почему мы сидим сложа руки?!

Герцог поморщился, наливая себе вина из пузатого графина.

— Успокойтесь, Альберик. Садитесь. Остальные ещё не подошли. Когда все соберутся, тогда и поговорим.

— Не подошли?! — взвился граф. — Да они, наверное, уже пакуют чемоданы! Вы знаете, что маркиз де Торран отправил семью в Эльдар? Под предлогом лечения жены! А сам, между прочим, остался здесь. Знаете зачем? Чтобы присматривать за своим добром! Боится, что слуги растащат!

— Маркиз всегда был предусмотрителен, — сухо заметил Ормонд. — И, кстати, весьма умён. Возможно, нам всем стоит последовать его примеру.

— Бежать?! — Альберик всплеснул руками. — Вы предлагаете бежать?! А как же наши земли?! Наши титулы?! Наше золото?! Всё бросить?!

— Я предлагаю не бежать, а подготовиться к худшему, — герцог отпил вина и поморщился — оно показалось ему кислым. Или это жизнь стала кислой? — Но прежде чем принимать решение, нужно выслушать фон Грайфенштайна. Он обещал быть сегодня. Говорит, у него есть план.

— План, — фыркнул Альберик. — У этого выскочки всегда есть план. Интересно только, сколько этот план будет нам стоить.

Дверь отворилась, и дворецкий объявил о прибытии маркиза де Торрана. Старый аристократ, сухой, как древний пергамент, с лицом, напоминавшим печёное яблоко, вошёл, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. За ним, словно тени, следовали двое слуг, которые тут же устроили его в кресле у камина, подложили под спину подушки, принесли плед.

— Холодно сегодня, — произнёс маркиз вместо приветствия. — Очень холодно. И на душе, знаете ли, тоже не тепло. Альберик, вы уже здесь? А где остальные?

— Едут, — ответил герцог. — Виконт де Ланж прислал записку, что задерживается — у него какие-то дела с ювелиром. Видимо, хочет успеть продать что-нибудь до того, как всё рухнет.

— Разумно, — кивнул де Торран. — Я и сам подумываю о том, чтобы обратить часть коллекции в звонкую монету. А вы, герцог? Вы уже вывезли семью?

— Нет, — Ормонд покачал головой. — Моя жена отказывается покидать столицу. Говорит, что лучше умрёт здесь, чем будет скитаться на чужбине. А дочь... дочь ждёт ребёнка. Ей нельзя в дорогу.

— Понимаю, — маркиз вздохнул. — У меня та же история. Сын остался здесь, хотя я умолял его уехать. Говорит, что не бросит отца. Глупый мальчишка. Хотя... может, и не глупый. Может, он прав. Может, лучше умереть с честью, чем жить в изгнании.

— С честью? — Альберик истерически рассмеялся. — О какой чести вы говорите, маркиз?! Мы все здесь — воры и казнокрады! Мы годами запускали руки в казну, мы лгали, предавали, интриговали! Какая уж тут честь!

Де Торран посмотрел на него долгим, спокойным взглядом.

— Вы правы, граф. Чести у нас нет. Но есть остатки совести. И есть страх. А страх, знаете ли, иногда бывает полезнее чести. Он заставляет действовать.

В гостиную один за другим подтягивались остальные. Граф де Монфор, дородный, напыщенный, с вечной полуулыбкой на устах — он, казалось, единственный из всех сохранял спокойствие, хотя его поместья тоже находились под угрозой. Барон де Шатийон, молчаливый и мрачный, с лицом, изрытым оспинами, — он потерял сына в одной из стычек с людьми Алексея и теперь носил траур, но держался с достоинством. Виконт де Ланж, молодой и франтоватый, увешанный драгоценностями, словно новогодняя ёлка, — он и впрямь задержался у ювелира, пытаясь продать фамильные рубины. Маркиз де Сегюр, старый, седой, с умными, но потухшими глазами, — он когда-то был советником ещё при императоре Владиславе, и теперь, глядя на то, во что превратилось королевство, лишь качал головой. Барон д'Эрвильи, толстый и краснолицый, вечно потеющий и вытирающий лоб платком, — он больше всех боялся за свою шкуру и был готов на всё, чтобы её сохранить. И, наконец, граф де Вальмон, самый молодой из всех, нервный и порывистый, — он только недавно получил титул, унаследовав его от погибшего отца, и ещё не успел нажить достаточно врагов, но уже успел наделать достаточно долгов.

Десять человек. Десять самых богатых и влиятельных дворян королевства. Те, кто уцелел после чисток Кассиана, и те, кто надеялся уцелеть в грядущей буре. Они расселись в креслах и на диванах, и каждый из них старался не встречаться взглядом с соседом — словно боялся, что сосед прочтёт в его глазах страх или, того хуже, предательство.

— Итак, господа, — нарушил молчание герцог Ормонд, — все в сборе. Кроме барона фон Грайфенштайна. Он обещал быть с минуты на минуту.

— Как всегда, заставляет себя ждать, — проворчал Альберик. — Строит из себя великого стратега.

— Он и есть великий стратег, — тихо возразил маркиз де Сегюр. — По крайней мере, самый великий из тех, что у нас остались. Я помню его ещё по войне с кочевниками. Он тогда командовал авангардом и сумел разбить втрое превосходящие силы. Если кто и может предложить дельный план, то это он.

— План... — фыркнул виконт де Ланж. — Планы у нас были всегда. А толку? Мы планировали, что Олег разобьёт Алексея, — и где теперь Олег? Сидит под домашним арестом в собственном поместье. Мы планировали, что Дмитрий ударит с севера, — и где теперь Дмитрий? Отвёл войска и заключил мир. Мы планировали, что наши шпионы выкрадут секреты их оружия, — и где теперь наши шпионы? Кто в земле, кто в темнице.

— Довольно, виконт, — перебил его Ормонд. — Мы здесь не для того, чтобы перечислять наши провалы. Мы здесь, чтобы найти выход. Пока он ещё есть.

— А есть ли он? — негромко спросил барон де Шатийон. — Вы все знаете, что я потерял сына. Он погиб в стычке с людьми Алексея, у одного из их проклятых форпостов. Их оружие... я видел, что оно делает с людьми. Пуля пробивает доспех, как бумагу. За триста шагов. Триста шагов! Наши лучники не стреляют и на двести. Их арбалеты — «Ежи» — пробивают каменную кладку. А их летающие машины — «Стрижи» — видят всё с неба. Они знают о каждом нашем шаге. Как можно победить такого врага?

— Массой, — раздался голос от дверей.

Все обернулись. На пороге стоял барон Эрнст фон Грайфенштайн. Он только что вошёл — без стука, без объявления, словно имел на это полное право. Его плащ был забрызган грязью, на сапогах — снег, но лицо, обветренное и жёсткое, не выражало ни усталости, ни тревоги. Только холодную, расчётливую решимость.

— Прошу прощения за опоздание, господа, — произнёс он, снимая плащ и небрежно бросая его на руки подскочившему слуге. — Задержался в казармах. Проверял, как идёт подготовка.

— Подготовка? — Альберик приподнял бровь. — О какой подготовке вы говорите, барон? У нас нет армии. У нас нет денег. У нас нет ничего.

— Деньги будут, — спокойно ответил фон Грайфенштайн, проходя к столу. — Армия тоже будет. А пока давайте поговорим о том, как мы будем воевать.

Он достал из-за пазухи свёрнутую в трубку карту и разложил её на столе. Карта была большой, детальной, с пометками, сделанными остро отточенным карандашом. На ней были обозначены все известные форпосты Светлой Руси, их примерная численность, расположение стен, подступы.

— Итак, господа, — начал барон, и его голос зазвучал по-командирски чётко, — король Кассиан поручил мне собрать армию. Я это сделаю. Точнее, вы это сделаете. Потому что без вашего золота никакая армия невозможна. Но прежде чем говорить о деньгах, я хочу, чтобы вы поняли: мы не обречены. У нас есть шанс. Небольшой, но есть.

— Небольшой, — повторил де Торран, и в его голосе прозвучал сарказм. — Очень обнадеживающе, барон.

— Я не умею обнадёживать, маркиз, — отрезал фон Грайфенштайн. — Я умею воевать. И я говорю вам правду: лёгкой победы не будет. Но и поражение не предопределено. Алексей силён, но у него есть слабые места. И первое из них — численность.

Он ткнул пальцем в карту.

— По нашим оценкам, его армия насчитывает чуть больше десяти тысяч человек. Да, они хорошо обучены. Да, у них есть «Громовержцы» и прочее оружие. Но их мало. Очень мало для того, чтобы удерживать растянутую линию фронта. Каждый их форпост — это гарнизон в сто-двести человек. Если мы атакуем такой форпост с подавляющим численным перевесом, мы его возьмём. Да, с потерями. Но возьмём.

— Вы забываете об их оружии, — вставил де Шатийон. — Один «Громовержец» стоит десятка лучников. А у них на каждом форпосте таких десятки, если не сотни.

— Я ничего не забываю, — возразил барон. — Но давайте посмотрим правде в глаза. Их оружие убивает на расстоянии, но у него есть ограничения. Во-первых, оно не всесильно в ближнем бою. Если мы сумеем подобраться вплотную, их стрелки окажутся в невыгодном положении. Во-вторых, оно не вездесуще. На каждом форпосте — ограниченное количество стволов. По нашим данным, от нескольких десятков до, максимум, трёхсот на самых крупных. Это не тысячи. Это сотни.

— И как вы предлагаете подобраться вплотную? — спросил Ормонд. — Пока наши солдаты будут бежать через поле, их перестреляют, как куропаток.

— Не бежать, — барон покачал головой. — Атаковать ночью. Причем конницей. Что существенно облегчит задачу штурма их стен. В темноте прицельная дальность их оружия резко падает. Они, конечно, освещают периметр своими фонарями, но их можно погасить стрелами. Кроме того, мы используем отвлекающие манёвры. Пока одна группа атакует с фронта, вторая заходит с фланга, используя складки местности. Я изучил карты всех форпостов, которые мы планируем атаковать. У каждого есть уязвимые места.

Он склонился над картой и начал водить по ней пальцем.

— Вот, смотрите. Это форпост «Надежда», самый западный из их укреплений. Он стоит у слияния двух рек. С трёх сторон — открытое пространство, но с четвёртой, с севера, — густой лес, который подходит почти к самым стенам. Если мы скрытно подведём туда отряд и ударим одновременно с основным штурмом, они не успеют перебросить резервы. Это форпост «Сторожевой-2». Он стоит на холме, и подходы к нему хорошо простреливаются, но с южной стороны есть овраг, который не виден с башен. По оврагу можно подвести штурмовые группы на расстояние броска.

— На расстояние броска, — повторил де Торран. — А дальше? Дальше — стены. Вы предлагаете брать их штурмом?

— Стены — это всего лишь стены, — пожал плечами фон Грайфенштайн. — Против хороших лестниц и крючьев они бессильны. Особенно если защитники отвлечены атакой с другого направления. Кроме того, у нас будут осадные орудия. Не катапульты и не требушеты — мы не будем тратить время на их постройку. Мы используем тараны на колёсах, прикрытые мокрыми шкурами от огня. И мортиры — у меня есть чертежи лёгких мортир, которые можно перевозить на телегах. Они не такие мощные, как у Алексея, но стены пробить смогут.

— А их «Стрижи»? — спросил Альберик. — Вы забыли о них? Они же увидят все наши приготовления с неба!

— Не увидят, — барон усмехнулся. — По нашим данным, «Стрижи» не летают ночью. Их пилоты не рискуют подниматься в темноте — слишком велик шанс разбиться. А днём мы будем маскироваться. Разбивать лагеря в лесах, передвигаться под прикрытием деревьев. Да, это замедлит продвижение, но зато сохранит эффект неожиданности.

— А что, если они всё-таки узнают о нашем наступлении? — не унимался граф. — Что, если их разведчики заметят наши войска и форпосты будут усилены?

— Тогда мы понесём большие потери, — честно ответил фон Грайфенштайн. — Но даже в этом случае мы сможем взять хотя бы пару форпостов. А каждый захваченный форпост — это не только стратегическая позиция. Это — трофеи. Их оружие. Их «Громовержцы». Их «Ежи».

В зале повисла тишина. Дворяне переглядывались, осмысливая услышанное.

— Вы хотите сказать, — медленно произнёс маркиз де Сегюр, — что мы будем использовать их же оружие против них?

— Именно, — кивнул барон. — Представьте себе, господа: мы захватываем пять форпостов одновременно. С каждого снимаем, скажем, по двести «Громовержцев». Это тысяча стволов. Тысяча! С ними мы сможем вооружить целый корпус. Мы наймём инструкторов из числа перебежчиков — такие есть, я знаю. Мы обучим наших солдат стрелять. Не так хорошо, как люди Алексея, но достаточно, чтобы представлять угрозу. И тогда баланс сил изменится.

— Тысяча стволов, — задумчиво повторил Ормонд. — А у них, по вашим оценкам, сколько всего?

— Точно не знает никто, — признался фон Грайфенштайн. — Но мои аналитики сходятся во мнении, что общее количество «Громовержцев» в армии Алексея — от пяти до пятнадцати тысяч. Если мы захватим тысячу, мы существенно снизим их огневую мощь. И поверьте это только начало. А с учётом нашего численного превосходства — получим преимущество. При этом мы не станем идти на их столицу. Нет, мы по кусочку будет отламывать их укрепленные посты, забирая себе трофеи. Вот тогда, когда в наших руках будет около трех тысяч громовержцев, а наши воины уже достаточно научаться ими воевать. Тогда и настанет наш звездный час господа! -

— А если они не дадут нам захватить форпосты? — спросил де Шатийон. — Если они взорвут склады с оружием, чтобы оно не досталось нам?

— Такая вероятность есть, — кивнул барон. — Но мы учли и это. Штурмовые группы будут нацелены в первую очередь на захват арсеналов. У них будет приказ: не дать противнику уничтожить оружие. Кроме того, часть «Громовержцев» находится не в арсеналах, а у солдат. После боя мы соберём трофеи с тел убитых. Даже если они успеют уничтожить склады, какое-то количество оружия нам достанется.

— Вы говорите так, будто это уже решённое дело, — проворчал Альберик. — А на деле — это авантюра. Чистой воды авантюра. Вы хотите бросить десятки тысяч людей на штурм укреплений, защищённых лучшим оружием в мире, и надеетесь на чудо.

— Я надеюсь на подготовку, дисциплину и внезапность, — ответил фон Грайфенштайн. — Чудеса оставьте священникам. А теперь, господа, — он выпрямился и обвёл всех взглядом, — давайте поговорим о главном. О деньгах.

В зале снова повисла тишина — на этот раз тяжёлая, липкая, полная невысказанных страхов. Каждый из присутствующих понял: сейчас начнётся самое неприятное.

— По моим расчётам, — продолжил барон, — для того чтобы нанять, вооружить и снабдить семьдесят тысяч человек на три месяца кампании, нам потребуется двадцать миллионов золотых. По два миллиона с каждого из вас.

Тишина лопнула, как перетянутая струна.

— Два миллиона?! — взвизгнул Альберик. — Да вы в своём уме, барон?! Откуда у меня такие деньги?!

— У вас есть сундуки в подвале вашего поместья, — спокойно ответил фон Грайфенштайн. — Я знаю, сколько вы вывезли из столицы, когда началась паника. Я знаю, сколько вы недоплатили в казну за последние пять лет. Я знаю, сколько вам должны купцы, которым вы покровительствуете. Два миллиона у вас есть. Просто вы не хотите с ними расставаться.

— Это мои деньги! — Альберик вскочил, размахивая руками. — Я их заработал!

— Заработали? — барон приподнял бровь. — Интересно, каким трудом? Тем, что продавали должности, которые вам не принадлежат? Или тем, что завышали сметы на строительство мостов, которые так и не были построены?

— Это клевета! — взвизгнул граф, но его голос дрогнул.

— Это правда, — тихо сказал де Сегюр. — И все мы здесь это знаем. Альберик, сядьте. Не позорьтесь.

Граф, тяжело дыша, опустился в кресло. Его лицо покрылось красными пятнами, а пальцы нервно теребили край камзола.

— Я тоже не в восторге от этой цифры, — подал голос де Торран. — Два миллиона — это... это огромные деньги. Вы понимаете, барон, что для многих из нас это означает продажу фамильных ценностей? Картин, драгоценностей, земель?

— Понимаю, — кивнул фон Грайфенштайн. — Но альтернатива — потеря всего. Включая голову.

— А если мы откажемся? — спросил де Ланж с вызовом. — Что вы сделаете, барон? Доложите королю? И он казнит нас? Вы думаете, Кассиан посмеет тронуть всех нас? Половину двора?

— Кассиан уже казнил половину двора, — жёстко ответил фон Грайфенштайн. — И поверьте, виконт, он не остановится перед тем, чтобы отправить на плаху и вас, и меня, и любого, кто попадётся ему под горячую руку. Вы же знаете, что он стал абсолютно непредсказуем. Вчера он смеялся и шутил, а сегодня приказал повесить троих слуг только за то, что они, как ему показалось, странно на него посмотрели. Вы хотите испытать судьбу?

Де Ланж побледнел и замолчал.

— Я согласен с бароном, — произнёс герцог Ормонд. — Два миллиона — это много. Невыносимо много. Но если мы не соберём эти деньги сейчас, то потеряем всё. Я первый внесу свою долю.

Он обвёл взглядом присутствующих.

— Но с одним условием. Эти деньги пойдут именно на армию. На наёмников, на оружие, на провиант. Я хочу видеть отчёты. Подробные. До последнего медяка. И я хочу, чтобы каждый из вас, — он посмотрел на остальных, — тоже внёс свою долю. Никаких исключений. Если кто-то попытается увильнуть, остальные имеют право... принять меры.

— Какие меры? — спросил Альберик, и его голос дрогнул.

— Любые, — спокойно ответил Ормонд. — Вплоть до обращения к королю. Или до более... неформальных методов. У каждого из нас есть свои люди. Свои возможности. Я думаю, мы сможем убедить отказников.

В зале снова повисло молчание. На этот раз оно было наполнено страхом. Каждый думал о своём. Де Торран прикидывал, какие картины продать в первую очередь. Альберик подсчитывал остатки в подвалах. Де Ланж жалел, что не успел продать рубины. Де Шатийон, единственный, кто не думал о деньгах, вспоминал лицо погибшего сына и мечтал о мести.

— Хорошо, — наконец произнёс фон Грайфенштайн. — Я принимаю ваше условие, герцог. Отчёты будут. Подробные. А теперь, господа, давайте обсудим детали.

Он склонился над картой, и остальные, подавив вздохи, последовали его примеру. Впереди был долгий разговор: о маршрутах выдвижения, о разделении на корпуса, о снабжении, о сроках. Но самое главное уже было решено. Деньги — ненавистные, вырванные из сердца — были обещаны. Армия будет собрана. Война начнётся.

Когда совет закончился и дворяне, усталые и подавленные, начали расходиться, фон Грайфенштайн задержался. Он стоял у стола, глядя на карту, и его лицо, только что выражавшее холодную решимость, теперь казалось усталым и мрачным.

— Вы что-то недоговариваете, барон, — раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Герцог Ормонд, единственный из всех, остался.

— Я не понимаю, о чём вы, герцог.

— Понимаете. — Ормонд подошёл ближе и остановился у стола, глядя на ту же карту. — Вы сказали им то, что они хотели услышать. Что шанс есть. Что победа возможна. Но вы не сказали главного. Какова реальная вероятность успеха?

Фон Грайфенштайн долго молчал. Потом, не глядя на герцога, ответил:

— Меньше десяти процентов.

Ормонд кивнул, словно ожидал этого.

— Я так и думал. И всё же вы готовы вести этих людей на смерть?

— Я готов сделать всё, что в моих силах, чтобы защитить королевство, — ответил барон. — Даже если шансы ничтожны. И вы знаете, герцог, почему я это делаю. Не ради Кассиана. Ради тех, кто ещё верит. Ради тех, кто не сбежал.

— Ради чести? — горько усмехнулся Ормонд.

— Назовите это как хотите, — барон пожал плечами. — Но я дал присягу. И я её сдержу. Чего бы это ни стоило.

Он свернул карту и направился к выходу. У двери он остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— И ещё, герцог. Если у вас есть возможность вывезти семью — сделайте это. Мой вам совет. Не как военного, а как человека, который кое-что понимает в жизни.

— Я подумаю, — тихо ответил Ормонд.

Дверь закрылась. Герцог остался один в опустевшей гостиной, глядя на догорающие свечи. За окном, в сером февральском небе, занимался унылый рассвет. Где-то там, на востоке, строились форпосты, ковалось оружие, готовилась армия. А здесь, в Веринграде, десять человек только что решили судьбу тысяч, сами до конца не веря в успех.

— И всё же, — прошептал Ормонд в пустоту, — мы должны попытаться. Потому что если не попытаемся — всё было зря.

Он задул свечи и вышел. Впереди был долгий день, полный тревог и подсчётов. Но где-то глубоко внутри он уже знал: это начало конца. И остановить его не сможет ни золото, ни оружие, ни даже чудо.

Глава 20

Светлая Русь. Светлоград. Каменная Палата. Кабинет Луки.

Новый кабинет главы службы безопасности располагался в восточном крыле Каменной Палаты, вдали от шумных коридоров и приёмных. Попасть сюда можно было только по специальному пропуску, который Лука выписывал лично, и за все годы существования Светлой Руси таких пропусков было выдано не больше десятка. Даже Марк, министр обороны и второй человек в государстве, каждый раз предъявлял свой жетон часовому — не потому, что не доверял, а потому, что таков был порядок. Лука порядок любил. Порядок был его стихией, его оружием, его образом жизни.

Сам кабинет не поражал воображение размерами. Небольшая комната с одним окном, выходящим во внутренний двор, была обставлена с той спартанской простотой, которая могла бы показаться аскетичной, если бы не одно «но». Вдоль стен, от пола до потолка, тянулись стеллажи с документами — аккуратно подшитыми, пронумерованными, разложенными по датам и темам. Здесь хранились донесения агентов, расшифрованные перехваты, протоколы допросов, списки подозреваемых и ещё тысячи бумаг, каждая из которых могла в нужный момент стать оружием. Лука знал содержание каждой. Он вообще знал многое — пожалуй, слишком многое для одного человека.

Сейчас, в этот ранний час, когда за окном ещё только брезжил серый февральский рассвет, глава службы безопасности сидел за своим столом и методично перебирал вчерашнюю почту. Его пальцы, длинные и тонкие, двигались с точностью механизма: вскрыть конверт, извлечь донесение, пробежать глазами, отложить в одну из стопок — «срочно», «важно», «текущее», «в архив». Рядом, на медном подносе, остывал нетронутый чай.

За дверью, в приёмной, неслышно работали помощники — трое молодых людей, прошедших строжайший отбор и обученных Лукой лично. Они сортировали входящие сообщения, расшифровывали кодированные депеши, вели картотеку. Тишина в приёмной стояла такая, что слышно было, как скрипит авторучка по бумаге. Лука не терпел праздных разговоров в рабочее время.

Очередной конверт, попавший ему в руки, был самым обычным на вид: грубая коричневая бумага, сургучная печать с оттиском, ничего не значащим для постороннего глаза — какой-то торговый знак. Но Лука, едва взглянув на печать, чуть заметно изменился в лице. Этот оттиск принадлежал одному из его лучших агентов, работавшему под глубоким прикрытием в самом сердце Веринграда. Он не выходил на связь уже несколько недель, и Лука начинал беспокоиться. Но, судя по дате на конверте, агент был жив и действовал.

Он вскрыл конверт, извлёк лист тонкой бумаги, исписанной мелким, убористым почерком, и углубился в чтение. По мере того как он читал, его лицо, обычно бесстрастное, как маска, выражало сложную гамму чувств. Сначала — удивление. Потом — мрачное удовлетворение. И наконец — глубокая, сосредоточенная задумчивость.

Дочитав, он отложил донесение и некоторое время сидел, глядя в стену перед собой. Потом поднялся, одёрнул свой неизменный серый кафтан и направился к двери.

— Меня не будет, — бросил он помощникам. — Все текущие дела — в архив. Срочное — на стол. Если что-то действительно экстренное — сигнал по телеграфу. Я буду у государя.

Он вышел в коридор и быстрым шагом направился к кабинету Алексея. Ему нужно было срочно переговорить с государем. И, желательно, в присутствии Марка.

Кабинет Алексея. Час спустя.

В кабинете государя было тепло и светло. В камине, сложенном из серого мрамора, весело потрескивали берёзовые дрова, а электрические лампы под зелёными абажурами заливали стол ровным, немерцающим светом. Алексей, как обычно в этот час, работал над бумагами, но сегодня его мысли были далеко. Он то и дело отрывался от докладов и задумчиво смотрел в окно, за которым медленно падал редкий снег.

Когда в дверь постучали и на пороге появился Лука, Алексей сразу понял: что-то случилось. Глава службы безопасности никогда не являлся без предварительной договорённости, если только дело не было действительно срочным.

— Государь, — начал Лука, плотно притворив за собой дверь, — у меня важное донесение. Я взял на себя смелость пригласить сюда Марка Степановича. Он сейчас подойдёт.

— Хорошо, — Алексей отложил бумаги и кивнул на стул. — Присаживайся. Рассказывай, что стряслось.

Лука сел, но рассказывать не стал — вместо этого он положил на стол лист бумаги.

— Вот. Донесение от нашего человека в Веринграде. Того самого, что работает под прикрытием при дворе Кассиана. Он вышел на связь вчера ночью.

В этот момент дверь отворилась, и вошёл Марк. Он, как всегда, был в своём сером мундире, но сегодня на его лице читалась лёгкая озабоченность — видимо, он тоже чувствовал, что разговор предстоит серьёзный.

— Прошу прощения за опоздание, — произнёс он, занимая своё обычное место справа от государя. — Задержался на полигоне. Испытывали «Громобой». Но о моих делах позже. Лука, что у тебя?

Глава службы безопасности кивнул на донесение.

— Читайте.

Марк взял бумагу, пробежал глазами, и его брови поползли вверх. Потом, не говоря ни слова, он передал лист Алексею. Государь прочитал донесение, и в кабинете повисла напряжённая тишина.

— Значит, так, — произнёс наконец Алексей. — Кассиан собирает армию. Семьдесят тысяч наёмников. Но выдвинутся они не раньше конца мая.

— Именно, — подтвердил Лука. — Мой агент имеет отношение к одному из тех кто был на тайном совете десяти — так они себя называют. Самые богатые и влиятельные дворяне, оставшиеся при дворе Кассиана. Они согласились профинансировать кампанию. Двадцать миллионов золотых. По два миллиона с каждого. Деньги пойдут на наёмников, оружие, провиант и осадные орудия. Командовать будет барон фон Грайфенштайн — единственный из них, кто действительно разбирается в военном деле.

— Фон Грайфенштайн, — задумчиво повторил Марк. — Я слышал о нём. Участвовал в кампании против кочевников лет пятнадцать назад. Действовал дерзко, но грамотно. Опасный противник.

— Опасный, но предсказуемый, — заметил Лука. — У меня есть его досье. Он предпочитает ночные атаки, отвлекающие манёвры, использование местности. Не гнушается никакими средствами. Но его главная слабость — он привык воевать по старым правилам. Против кочевников, против имперских мятежников — это работало. Против наших форпостов, «Громовержцев», «Стрижей» — вряд ли.

— И тем не менее, — Алексей отложил донесение, — он ведёт семьдесят тысяч человек. Это не та цифра, которую можно игнорировать. Даже если мы разобьём их в первом же бою, крови будет много.

— Будет, — согласился Марк. — Но главное сейчас не это. Главное — сроки.

Он переглянулся с Лукой, и тот кивнул, понимая, о чём речь.

— Сроки, — повторил Алексей. — Ты имеешь в виду видение Мирослава?

— Да, государь. — Марк подался вперёд, опираясь руками на стол. — Мирослав сказал, что Кассиан умрёт через три месяца. Это было в начале декабря. Три месяца — это начало марта. Но теперь, судя по донесению, Кассиан не только жив, но и вполне дееспособен. Он собирает армию, планирует кампанию. И нападение ожидается не раньше конца мая. Получается, либо Мирослав ошибся, либо его видение было неверно истолковано.

Лука, до этого молчавший, подал голос:

— Я не стал бы торопиться с выводами. Мирослав никогда не утверждал, что его видения точны до дня. Он видел пустой трон и слышал слова «три месяца». Это может означать что угодно. Может, Кассиан действительно умрёт в марте, но не своей смертью, а от рук заговорщиков. Может, его смерть будет символической — потеря власти, отречение. А может, Видун действительно ошибся. Он не бог. Он человек. И его дар несовершенен.

— Я понимаю, — кивнул Алексей. — И я не виню Мирослава. Он сделал всё, что мог. Но теперь, когда у нас есть более точные данные, мы должны скорректировать наши планы. Май — это даже лучше, чем март. У нас будет больше времени на подготовку.

Марк оживился.

— Вот именно! Три лишних месяца! Вы представляете, государь, что это значит? К маю мы сможем изготовить не пятьдесят, а сто пулемётов «Шквал»! Артём уже докладывал: если перевести «Громовые Кузни» на усиленный режим, они выдадут вдвое больше продукции. А танки! Прототип «Вепря», — первый танк был назван именно так, — уже прошёл финальные испытания. Я вчера лично присутствовал на полигоне. Машина показала себя отлично: броня держит арбалетные болты и даже выстрелы из старых «Громовержцев» с дистанции в пятьдесят шагов, ходовая часть выдержала марш-бросок по бездорожью, а пулемёты... — он сделал паузу, наслаждаясь эффектом, — два «Шквала» на каждом борту, плюс курсовой. Это настоящая крепость на колёсах. Только представьте: пять таких машин идут в атаку, а за ними — пехота. Да любой враг побежит, даже не добежав до нас!

— Сколько танков мы сможем изготовить к маю? — спросил Алексей.

Марк мысленно прикинул.

— Если Артём бросит все силы на этот проект, если мы не будем отвлекаться на другие заказы... Думаю, восемь. Может, десять. Плюс до ста двадцати пулемётов. Плюс модернизированные «Громобой» — лёгкие миномёты, которые уже запущены в серию. Плюс «Стрижи», которые Мариам обещает довести до полной боевой готовности.

— И плюс обученные резервы, — добавил Лука. — За три месяца мы успеем подготовить всех новобранцев — и людей Корнелиуса, и белозерцев Добрыни. К маю у нас будет не десять тысяч, а все пятнадцать. И каждый будет знать своё место в строю.

— Вот видите, — Алексей откинулся на спинку кресла. — Всё складывается как нельзя лучше. Ошибка Мирослава — если это действительно ошибка — сыграла нам на руку. Мы получили передышку. И теперь мы используем её по максимуму.

Он посмотрел на Луку.

— Что с остальными донесениями? Есть ли данные о том, как идёт мобилизация у Кассиана? Где именно он собирает войска? Кто командует отдельными корпусами?

Лука извлёк из портфеля ещё несколько бумаг.

— Мой агент сообщает, что основная база формируется в окрестностях Веринграда. Туда стягиваются наёмники со всего континента: из Эльдара, из Приморья, даже с севера. Платят им щедро — аванс в треть суммы, остальное после победы. Фон Грайфенштайн лично проверяет каждую партию, отбраковывая негодных. По оценкам моего агента, к концу марта у них будет около тридцати тысяч. К концу апреля — все семьдесят.

— Два месяца на сбор, — Марк кивнул. — Потом ещё месяц на слаживание и марш к границам. Выходит, удар можно ожидать в конце мая — начале июня. Что ж, мы будем готовы.

— Есть ещё кое-что, — Лука извлёк последний лист. — Мой агент сообщает, что Кассиан приказал провести серию казней. Дворяне, заподозренные в нелояльности, были арестованы. Некоторых уже казнили, некоторых держат в темнице. Король, по слухам, окончательно потерял рассудок. Он видит предателей повсюду и проводит дни в страхе, переходя от апатии к приступам ярости. Фактически, страной сейчас управляет совет десяти, а Кассиан — лишь номинальная фигура.

Алексей задумчиво кивнул.

— Это объясняет многое. Если бы Кассиан был в здравом уме, он бы уже давно напал. А так — совет десяти тянет время, собирает деньги, пытается договориться между собой. И это даёт нам фору. Ладно, — он хлопнул ладонями по столу, — с этим всё ясно. Лука, ты продолжай следить за обстановкой. Мне нужны еженедельные отчёты. Марк, ты форсируешь подготовку армии. Все ресурсы — на ускорение производства. Пулемёты, миномёты, танки — всё должно быть готово к маю. И ещё: я хочу, чтобы к тому времени у нас была создана служба эвакуации раненых с поля боя. Специальные повозки, обученные санитары, полевые госпитали. Это не менее важно, чем пушки.

— Будет исполнено, государь, — кивнул Марк.

— И вот ещё что. — добавил Алексей обращаясь к обоим мужчинам.

-Не забывайте о подготовке к учениям. Март уже близко.

Затем Алексей повернулся к Луке.

— Ты сказал, что Мирослав мог ошибиться. Это нормально. Я не хочу, чтобы он чувствовал себя виноватым. Поэтому он о сегодняшнем разговоре знать не должен

— Как вам будет угодно. — Лука позволил себе лёгкую тень улыбки.

— Тогда идите. Оба. У нас много работы.

Светлая Русь. Плато у Веснянки. Начало марта.

Март в Светлой Руси — особенное время. Зима ещё не сдаётся: по ночам лужи схватывает ледком, а в тени оврагов лежит ноздреватый, почерневший снег. Но днём солнце пригревает уже по-весеннему, и воздух напоён тем особым, пьянящим запахом — смесью талой воды, оттаявшей земли и далёкого дыма печей. На пригорках, где снег сошёл раньше, уже робко пробивается первая зелень, и грачи, вернувшиеся с юга, деловито расхаживают по пашне, выискивая прошлогодние зёрна.

В это утро над полями к востоку от Светлограда стоял ровный, многоголосый гул — такой, какой бывает только в большой работе. Сотни людей — мужчины, женщины, даже подростки, которым уже исполнилось четырнадцать и кто ростом вышел, — вышли на строительство оросительных каналов. Государь ещё в зимой приказал не просто готовиться к посевной — развернуть целую сеть водных артерий, которые напоят поля даже в самую лютую засуху. И вот теперь, вооружённые лопатами, тачками, кирками и носилками, люди воплощали эту волю.

Утро застало Микулу — бригадира-агронома, отвечавшего за восточные наделы, — на краю большого поля. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел, как десятки людей углубляют и расширяют канаву, которая должна была отвести воду от Быстрицы к пшеничным полям. Земля ещё была мёрзлой сверху, но лопаты, окованные сталью, вгрызались в неё с хрустом, отбрасывая комья глины в стороны.

- Дядя Микула! — раздался звонкий голос. К нему, размахивая руками, бежал Егорка — молодой парень, которого тот взял в ученики ещё прошлой весной. — Там, на четвёртом участке, корень! Огромный, как змея! Лопаты не берут!

— Не берут — значит, не те лопаты, — спокойно ответил Микула. — Где Ефим? Он у нас по корням первый мастер. Пусть возьмёт пилу-двуручку и пару человек. И сам иди с ними, набирайся опыта.

— Так Ефим же на дальнем конце, с инженером! — Егорка запыхался и теперь переминался с ноги на ногу, явно ожидая более веского решения.

— Ну так сбегай за ним! Что я тебя, за ручку водить должен? —шутливо пихнул парня в плечо. — Давай, бегом! Чем быстрее управимся, тем скорее вода пойдёт.

Егорка, кивнув, рванул с места, и его фигурка быстро затерялась среди рабочих, снующих с носилками и тачками. Александр проводил его взглядом и усмехнулся. Хороший парень, старательный. Только горячий очень — всё ему надо сразу и немедленно. Ничего, жизнь научит терпению. Его самого в своё время научила.

Он присел на корточки, зачерпнул горсть земли, растёр между пальцами. Земля была хорошая — жирная, тёмная, с легким красноватым отливом, пахла прелью, прошлогодними листьями и чем-то таким, чему и названия не подберёшь. Запах будущего урожая. Но без воды она превратится в пыль. Так сказал государь, а государь, как все уже убедились, слов на ветер не бросает.

— Ничего, — прошептал Микула, ни к кому не обращаясь, и его пальцы, всё ещё сжимавшие землю, разжались, выпуская комок обратно. — Справимся. Не впервой.

С соседнего поля доносился ритмичный стук — там бригада плотников заканчивала установку деревянных желобов, по которым вода потечёт самотёком от магистрального канала к дальним наделам. Гидроинженер, молодой, но уже успевший поседеть на ответственной работе, энергично размахивал руками, объясняя что-то бригадиру. Его можно было узнать издалека по неизменной чертёжной трубке, торчащей из-за пояса, и по привычке теребить бородку в минуты раздумий.

— Нет, нет, нет! — доносилось до Микулы. — Здесь уклон должен быть ровно два пальца на сажень, не больше! Если пустите круче — вода размоет желоб, и вся работа насмарку! Переделывайте!

Бригадир, здоровенный мужик, способный, казалось, одним ударом кулака свалить быка, сейчас стоял перед щуплым инженером, виновато опустив голову. Работа закипела с новой силой: застучали топоры, взвизгнула пила.

Чуть поодаль, на взгорке, уже темнели свежевспаханные полосы. Там, где земля просохла раньше, крестьяне, не теряя времени, начинали сев. В ход шли новые сеялки — деревянные, с металлическими сошниками и хитрым механизмом подачи семян. Одну такую, запряжённую парой мохноногих лошадок, тащил сейчас по полю молодой крестьянин. Следом его жена вела такую же лошадь, которая тянула за собой несколько игольчатые бороны. Которые закрывали землю от приставучих птиц, которых как всегда во время посева было очень много. То червяка слопают, то ещё какую живность. Но и конечно же зерен немало клевали. Именно для этих целей в первую очередь и была изобретена Государем «борона». Они работали молча, слаженно, и в их движениях чувствовалась та особая, наработанная годами гармония, какая бывает только у людей, проживших вместе долгую жизнь.

У межи стоял старик с посохом и, опершись на него, смотрел на сеялку. Его лицо, изборождённое морщинами, выражало сложную гамму чувств: недоверие, любопытство, восхищение.

— Вот ведь что творят, — пробормотал он себе под нос. — Скажи мне кто пять лет назад, что железная штуковина будет зерно сама в землю класть, — не поверил бы. А теперь гляди-ка — и ведь работает! И не орёт, не приказывает, а работает.

Подошедший Микула услышал его слова и улыбнулся.

— Что, дед, не верится?

— Да как тебе сказать... — старик пожевал губами. — Вроде и своими глазами вижу, а всё равно чудно. У нас в деревне, помню, сеяли вручную: идёшь, бывало, с лукошком, разбрасываешь, а потом боронишь. Половину склюют вороны, половину сорняки заглушат. А эта — она же ровно кладёт, зерно к зерну. И экономия, говорят, до трети.

— Правду говорят, — подтвердил Микула. — И всходы дружнее. У меня в прошлом году на таком поле урожай был — сам не поверил, пока не подсчитал. Жена до сих пор смеётся: «Ты, говорит, как ребёнок, на амбар смотришь и сияешь».

— Жена — это хорошо, — старик кивнул. — Жена, дети, земля... Ради этого и живём. А государю-то спасибо надо сказать. При прежних-то хозяевах мы о таком и мечтать не смели. Всё себе забирали, а нам — объедки. А теперь... — он обвёл поле рукой, — сами себе хозяева.

— Сами, — согласился тот. — Ну, бывай, дед. Мне ещё на свой участок.

Он хлопнул старика по плечу и зашагал обратно.

Повсюду кипела работа. Стучали топоры и молотки, скрипели тачки, ржали лошади. В воздухе плыл запах свежей древесины, конского пота и разогретой на солнце земли. Люди перекрикивались, смеялись, иногда затягивали песню — простую, рабочую, которая помогала держать ритм. Среди работающих можно было увидеть не только мужчин, но и женщин — молодых и пожилых, — которые наравне со всеми таскали землю, обтёсывали брёвна, готовили еду в походных кухнях. И дети, которые ещё не доросли до взрослой работы, сновали между взрослыми, поднося воду и инструмент, и тоже чувствовали себя частью общего дела.

В стороне от полей дымили трубы кирпичного заводика. Там, где ещё год назад была пустошь, теперь стояли печи, обжигавшие глину. Кирпич шёл на строительство новых амбаров — просторных, с принудительной вентиляцией и защитой от грызунов, — а также на фундаменты домов для переселенцев, поток которых не иссякал. Возле заводика выстроились телеги, гружённые готовой продукцией, и возчики, перекуривая, обсуждали последние новости: о том, что на границе вроде бы неспокойно, что Кассиан опять собирает войска, но наши, светлоградские, не боятся. Потому что есть чем встретить.

Алексей, объезжавший поля в сопровождении Марка, Златомира и нескольких инженеров, остановил коня на холме, откуда открывался вид на всю долину. Он был одет в простой серый кафтан, без знаков различия, и со стороны мог показаться обычным чиновником, если бы не особая, властная осанка и внимательный, всё подмечающий взгляд.

С минуту он молчал, вглядываясь в панораму работ. Марк, сидевший на своём гнедом жеребце рядом, тоже молчал. За месяцы службы он научился понимать, когда государь хочет побыть наедине со своими мыслями, и когда его лучше не отвлекать.

— Смотри, — наконец произнёс Алексей, и в его голосе прозвучала та особенная, глубокая интонация, от которой у собеседников почему-то перехватывало дыхание. — Вот она, наша сила. Не в пушках, не в танках, не в пулемётах. В них, — он указал на тысячи людей, работающих внизу, на змейки каналов, на зелёные уже взгорки. — Пока мы воюем, они кормят армию. Пока мы строим планы, они строят каналы и сеют хлеб. Без них всё наше оружие — ничто. Пустые железки, которые некому будет держать.

Марк кивнул. Он тоже смотрел на работающих крестьян, и в его глазах, обычно холодных и оценивающих, промелькнуло что-то похожее на уважение. И на что-то ещё — может быть, на память о своём собственном прошлом, когда он, сын кузнеца, так же гнул спину на чужом поле.

— Я помню, как сам пахал, — негромко сказал он. — Давно, ещё до того, как в дружину ушёл. Земля была худая, соха деревянная, лошадь — и та чужая. За день так намаешься, что к вечеру ни рук, ни ног не чувствуешь. А тут — погляди, какие плуги, какие сеялки. И люди другие. Они работают с охотой. Потому что знают: это для себя.

— Вот именно, — кивнул Алексей. — В этом всё дело. Когда человек работает на себя, он горы свернёт. А когда из-под палки — будет делать вид, что работает, и ждать случая сбежать. Мы дали им свободу и справедливость. И они отвечают тем же.

Златомир, подъехавший чуть позже, деликатно кашлянул.

— Государь, разрешите доложить. По расчётам инженеров, к началу лета все основные каналы будут готовы. Вода с Быстрицы пойдёт на поля даже в самую сильную засуху. Мы также запасли достаточно зерна на случай неурожая — амбары заполнены на три четверти. Плюс резервный фонд.

— Добро, — Алексей кивнул. — А что по новым посевам? Те поля, что мы расширили в прошлом году?

— Засеваются, государь. Используем новые сорта пшеницы — «светлоградскую», она более устойчива к засухе. Крестьяне поначалу сомневались, но после прошлогоднего урожая уже сами просят.

— Вот и славно, — Алексей тронул поводья. — Поехали. Нам ещё в Веснянку. Завтра — учения. И, пожалуйста, Златомир, без твоих бесконечных цифр хотя бы до вечера. Дай мне насладиться видом. Иногда полезно просто смотреть, а не считать.

Казначей смущённо улыбнулся и пристроился в хвосте кавалькады. Марк, поравнявшись с Алексеем, бросил на него короткий взгляд.

— Волнуешься? Перед учениями?

— Немного, — признался Алексей. — Это будет первая большая проверка для всего, что мы создали. Танки, «Шквалы», «Стрижи», связь... Всё должно работать как часы. Если где-то будет сбой — мы должны знать об этом сейчас, а не на поле боя.

— Справимся, — уверенно сказал Марк. — Ты же сам говорил: мы готовы.

Плато у Веснянки встретило участников учений ясным, морозным утром. Снег в этом месте, не смотря на бурную деятельность крестьян на полях здесь был ещё не тронутый оттепелью. Он лежал плотным настом, хрустящим под ногами и копытами, и в лучах восходящего солнца искрился так, что резало глаза. Термометр, установленный у штабного шатра, показывал минус пять — не так уж холодно для начала марта, вполне терпимо, если одет по погоде и если кровь греет предвкушение большого дела. Солнце только-только поднялось над горизонтом, и его лучи, преломляясь в ледяных кристаллах, заливали округу слепящим сиянием. Ветра почти не было, и дым от костров поднимался вертикально вверх, что опытные солдаты считали добрым знаком: погода не подведёт.

Лагерь пробуждался шумно и бестолково, как всегда бывает перед большими манёврами. У походных кухонь выстроились длинные очереди — солдаты, зевая и кутаясь в шинели, получали горячую кашу с салом и ломоть ржаного хлеба. Повара, красные от жара и пара, орудовали черпаками, покрикивая на нерасторопных: «Не задерживай, следующий! Успеешь ещё нахлебаться!» Пахло гречкой, дымом, мокрой шерстью и конским потом. Этот запах, тяжёлый и густой, казалось, пропитал всё вокруг.

Пехотинец Горислав, тот самый парень из южных земель, что когда-то боялся отдачи «Громовержца», стоял в очереди и, приплясывая от холода, дул на озябшие пальцы. Рядом с ним топтался его друг и земляк Радим — угрюмый, но надёжный.

— Слышь, Горислав, — Радим пихнул его локтем, — видал вчера, как эти... «Вепри» на позицию выползали? Здоровенные, аж земля дрожит. Говорят, их пулей не пробьёшь. А внутри — как в избе: печка, лавки, всё по-людски.

— В избе, — фыркнул Горислав. — Я слышал, там такая жара и вонь, что через час глаза на лоб лезут. И трясёт так, что зубы вылетают.

— Ну и пусть трясёт, — не сдавался Радим. — Зато неуязвимые. Сидишь себе, как у Христа за пазухой, и поливаешь врага из пулемёта. Красота!

— Ты бы ещё в «Стриже» полетать захотел, — усмехнулся Горислав. — Там вообще ветер в ушах свистит, и земли под ногами нет. Я как представлю — у меня поджилки трясутся.

— А я бы полетел, — мечтательно протянул кто-то сзади. — Говорят, оттудова всё как на ладони. Каждого врага видно.

Горислав обернулся, но не успел ответить — подошла их очередь, и разговор сам собой угас.

На другом конце лагеря, у большого брезентового ангара, кипела своя, особенная жизнь. Здесь, в клубах пара и дыма, техники готовили к вылету «Стрижей». Их было четыре — новейшие модели, гордость воздушного флота Светлой Руси. Внешне они всё ещё напоминали своих предшественников: те же стрекозиные крылья из промасленного полотна, натянутого на лёгкий металлический каркас, те же три пропеллера, расположенные позади пилотской гондолы. Но теперь гондола была уже не открытой всем ветрам, а закрытой — настоящая кабина, спроектированная специально для зимних полётов.

Эту модификацию внедрили по настоянию самой Мариам. Однажды, попробовав подняться в воздух в лютый мороз, герцогиня вернулась на землю с обмороженными щеками и твёрдым решением: «Мои пилоты не будут превращаться в ледышки на высоте». И Артём, после недели бессонных ночей, разработал обтекаемую кабину из лёгкого дерева и слюдяных пластин в стальном переплёте. Она не была полностью герметичной — иначе пилоты задохнулись бы, — но защищала от пронизывающего ветра, а главное, сохраняла тепло, идущее от специальной жаровни с углём, установленной под сиденьем. Теперь пилоты, укутанные в меховые комбинезоны, чувствовали себя почти уютно даже на высоте в несколько сотен метров.

Внутри кабины всё было продумано до мелочей. Два сиденья, расположенные тандемом — впереди пилот, сзади наблюдатель-связист, — имели регулируемые спинки и мягкие подушки, чтобы снизить тряску. Перед глазами пилота — приборная панель: указатель скорости, высотомер, простейший кренометр. Связист, в свою очередь, имел перед собой откидной столик с картой и телеграфным ключом. Педали теперь располагались под ногами каждого члена экипажа, и вращать их нужно было синхронно, что требовало немалой сноровки. Но за месяцы тренировок Велемир и Зоран научились понимать друг друга без слов.

Пилот Велемир, молодой, светловолосый, с обветренным лицом и шрамом через бровь, прошелся вокруг машины, проверяя натяжение тросов управления. Его пальцы, несмотря на холод, двигались быстро и уверенно — сказывались месяцы тренировок. Он похлопал по фюзеляжу, обращаясь к нему словно к вороному коню. Осталось только яблоком угостить, и повернулся к напарнику.

— Ну что, Зоран, как тебе новая кабина? Не замёрзнешь сегодня?

Зоран, коренастый и невозмутимый, уже устроившийся на своём месте и проверявший связь, на секунду оторвался от аппарата.

— Тепло, — коротко ответил он. — Даже непривычно. Помнится, в старом «Стриже» у меня зуб на зуб не попадал, особенно когда за облаками шли.

— Это да, — усмехнулся Велемир. — Я после первого высотного полёта неделю с насморком ходил. Герцогиня Мариам тогда сказала: «Или вы научитесь летать без обморожений, или я вас на землю спишу». И вот, пожалуйста, — он постучал по деревянному борту кабины. — Летим с комфортом.

— Комфорт комфортом, а крутить педали всё равно придётся, — проворчал Зоран, но в его голосе не было злобы. — Ладно, залезай. Ветер крепчает, надо успеть до усиления.

Велемир кивнул, надел кожаный шлем с очками, забрался на переднее сиденье и закрыл за собой лёгкую дверцу. В кабине было тесновато, но тепло и уютно. Жаровня уже тлела, распространяя сухое, почти банное тепло. Он положил ноги на педали, взялся за рули. Зоран, устроившись сзади, тоже поставил ноги на свою пару педалей.

— Готов?

— Готов. - ответил напарник и перекрестился. Еще одна примета связанная с верой в Христа.

— Тогда поехали.

Наземная команда выкатила «Стрижа» на стартовую позицию — длинную железную платформу, уложенную прямо на утоптанный снег. В передней части платформы, у самого края холма, был установлен фиксатор — массивный стальной упор, который удерживал машину на месте, не давая ей сорваться раньше времени. Техники подвели аппарат вплотную к упору и закрепили носовой крюк в замке. Теперь «Стриж» стоял, чуть наклонившись вперёд, словно гончая на сворке, готовая сорваться в бег.

Четверо крепких мужчин взялись за рукояти стартового механизма — большого маховика, соединённого цепной передачей с барабаном. На барабан был намотан толстый стальной трос, который уходил под платформу и крепился к тележке, на которой стоял «Стриж». Когда маховик раскручивали, трос натягивался и с огромной силой толкал тележку вперёд, разгоняя аппарат до скорости, необходимой для взлёта.

— Готовсь! — крикнул старший механик.

Четверо налегли на рукояти. Маховик загудел, набирая обороты. Трос задрожал, натягиваясь, как струна.

Внутри кабины Велемир глубоко вздохнул. Он чувствовал, как машина дрожит, готовая сорваться в небо. Его ноги уже крутили педали — медленно, в такт с Зораном. Пропеллеры за спиной загудели, запели свою пронзительную песню, и их гул смешался с воем маховика. На приборной панели дрогнула стрелка указателя оборотов — ещё немного, и винты выйдут на рабочий режим.

Самое сложное в полёте — это взлёт. В небе, когда крылья уже держат машину, крутить педали становится легче — встречный поток воздуха сам помогает вращать пропеллеры. Но здесь, на земле, всё зависит только от их мускулов и от разгона, который даст катапульта. И Велемир знал: если они не синхронизируются, если стартовый механизм сработает слишком рано или слишком поздно — машина может клюнуть носом, зарыться в снег, сломаться. А то и хуже.

— Обороты! — крикнул Зоран, не отрываясь от прибора. — Доводи до двух тысяч!

— Готово! — Велемир бросил взгляд на стрелку. — Держим синхронно! Раз... два... три!

Их педали крутились как единое целое. Пропеллеры завывали всё выше, и «Стриж», дрожа всем корпусом, рвался вперёд.

— Контакт! — заорал Велемир.

Старший механик рванул рычаг фиксатора. Замок щёлкнул, освобождая крюк, и в то же мгновение трос, натянутый до предела, с силой толкнул тележку вперёд. «Стриж» рванулся с места, как камень из пращи.

Снежная целина замелькала под колёсами. Ветер ударил в слюдяные пластины кабины, засвистел в щелях. Велемир вцепился в рули, чувствуя, как машина набирает скорость, как крылья начинают ощущать подъёмную силу. Платформа кончилась, и в тот же миг, у самого края холма, он плавно потянул руль на себя.

«Стриж» оторвался от земли. Сначала — едва заметно, словно нехотя, потом — увереннее, набирая высоту. Ускорение вдавило пилотов в сиденья, а потом вдруг отпустило, и машина пошла ровно и плавно.

— Летим! — выдохнул Зоран, и в его голосе, обычно невозмутимом, промелькнула искренняя радость. — Чистый взлёт!

Велемир не ответил. Он смотрел вперёд, на бескрайнее небо, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Всё получилось. Они в воздухе.

Земля внизу превратилась в лоскутное одеяло: белые поля, тёмные перелески, блестящая лента реки. Где-то там, внизу, солдаты, задрав головы, провожали взглядами стальных стрекоз. А Велемир уже думал о следующем манёвре, о разведке, о координатах, которые скоро передаст Зоран, и о том, что сегодня они — глаза армии. И они не подведут.

Внизу, на плато, солдаты, запрокинув головы, смотрели, как в небе, сверкая на солнце, уходят ввысь стальные стрекозы. Для многих это было первое знакомство с воздушной техникой, и по рядам прокатывался восхищённый гул.

— Вот это да... — выдохнул кто-то.

— Летят, родимые! — крикнул другой.

— Смотри, смотри, второй пошёл!

Велемир не слышал этих возгласов. Он был сосредоточен на управлении. Ветер трепал края кожаного шлема, холод обжигал щёки, но внутри разливалось знакомое, ни с чем не сравнимое чувство — чувство полёта. Земля внизу превратилась в лоскутное одеяло: белые поля, тёмные перелески, блестящая лента реки, игрушечные фигурки людей. И где-то там, на северном склоне, уже виднелись позиции условного противника — линии окопов, щиты, скопления солдат.

— Вижу «противника», — доложил Зоран, припадая к биноклю. Его голос, усиленный переговорной трубкой, звучал глухо, но разборчиво. — Пехота окапывается, конница в лощине, за холмом. Передаю координаты.

Он застучал ключом телеграфа, отправляя данные на землю. Внизу, у штабного шатра, связист принял сигнал и тут же продублировал его артиллеристам. Миномётчики, уже ждавшие команды, засуетились у своих орудий.

Глава 21

Тем временем на правом фланге, вздымая снежную пыль и оставляя за собой глубокие рубчатые следы, на исходные позиции выползали «Вепри». Два тяжёлых танка, лязгая гусеницами, двигались медленно, но неотвратимо, и от их рёва, казалось, дрожала сама земля. Их появление произвело на наблюдателей неизгладимое впечатление: огромные, угловатые, закованные в наклонные листы брони, они напоминали доисторических чудовищ, пробудившихся от векового сна. Из амбразур по бортам выглядывали стволы «Шквалов», готовые в любой момент извергнуть шквал учебных пуль.

Внутри головного танка было тесно, жарко и невероятно шумно. Двигатель, расположенный прямо под полом, ревел так, что закладывало уши, а поршни стучали с ритмичностью огромного сердца. Запах угля, машинного масла и разогретого металла смешивался в удушливый коктейль, и если бы не система вентиляции — две трубы с вентиляторами, работающими от того же двигателя, — экипаж давно бы задохнулся. Но они держались.

Командир танка, молодой, но уже успевший поседеть на испытаниях офицер по имени Богдан, припал к смотровой щели. Его лицо, освещённое тусклой масляной лампой, подвешенной над головой, было напряжённым и сосредоточенным. Он видел поле боя как узкую полосу через бронированное стекло, но по опыту знал: этого достаточно.

— Гнат, жми! — рявкнул он, перекрикивая грохот. — Не отставай от пехоты! Правый борт, приготовиться к открытию огня!

Механик-водитель Гнат, здоровенный детина с руками, привыкшими ворочать рычаги, а не держать меч, обливался потом. Он сидел в самой носовой части, и перед ним, через узкую смотровую щель, открывался вид на снежное поле. Каждый толчок, каждая кочка отдавались во всём теле. Но он не замечал этого — его руки, сжимавшие рычаги, двигались автоматически, а мысли были только о том, чтобы не заглох двигатель и не порвать гусеницу на какой-нибудь скрытой под снегом коряге.

— Давай, родимый, давай, — бормотал он, лаская рычаг, словно живое существо. — Не подведи. Мы с тобой ещё повоюем.

Танк дёрнулся, переваливая через невидимый под снегом валун, и Гнат, выругавшись сквозь зубы, добавил газу. Пар с шипением вырвался из клапана, поршни застучали чаще.

Стрелок правого борта, молодой парень по имени Любомир, вцепился в рукояти «Шквала». Через амбразуру он видел, как мимо проплывают фигуры «вражеских» солдат — кто-то падал, помеченный краской, кто-то бежал, пытаясь укрыться за щитами. И он жал на гашетку, посылая короткие, прицельные очереди, и чувствовал странное, пьянящее ощущение собственной неуязвимости. Они были внутри стального зверя. Ни стрелы, ни болты, ни даже пули из старых «Громовержцев» не могли их достать. Броня, скошенная под хитрыми углами, заставляла вражеские снаряды рикошетить, не причиняя вреда.

— Есть! — выкрикнул он, когда очередная очередь достигла цели. — Ещё один готов!

— Не отвлекайся! — осадил его Богдан. — Следи за флангом!

— Есть следить за флангом!

Стрелок левого борта, более опытный и флегматичный, только хмыкнул. Он уже давно не испытывал азарта — только холодный, расчётливый интерес. Его задачей было не подпустить «противника» к танку с той стороны, где броня была чуть тоньше. И он с ней справлялся.

Внезапно танк содрогнулся от сильного удара — учебный снаряд «Громобоя», пущенный для имитации вражеского огня, врезался в башню. Броня выдержала, но внутри все подпрыгнули.

— Цел! — крикнул Гнат. — Только краской обляпали!

— Вот сволочи! — Любомир выругался. — Прямо в смотровую! Ни черта не видать!

— Спокойно! — Богдан и сам едва удержался, чтобы не выругаться. — Протри тряпкой! Гнат, давай левее, заходим с фланга!

Танк, взревев, развернулся, и его пулемёты заработали с новой силой. «Противник», не выдержав, начал отступать.

А после боя, когда смолкли выстрелы и танки вернулись на исходные позиции, экипаж выбрался наружу — грязные, потные, оглохшие, но довольные. Богдан снял шлем, вытер лоб и, глядя на свой «Вепрь», сказал:

На левом фланге тем временем разворачивалась своя драма. Конница Добрыни, вылетев из-за холма, обрушилась на наступающую пехоту. Три сотни всадников с гиканьем и свистом мчались в атаку, размахивая учебными саблями. Земля гудела под копытами. Пехота «Молота», ощетинившись штыками, встретила их дружным огнём. Цветная краска разлеталась во все стороны, отмечая «убитых» и «раненых». Крики, ржание лошадей, топот — всё слилось в единый хаос.

— Держать строй! — надрывался сержант, перекрикивая шум. — Не расходиться! Пятый взвод, примкнуть штыки! Встретим конницу как учили!

Среди этого хаоса Ратмир, Яромир и еще около ста человек занявшие позицию на холме, работали как снайперы. Их винтовки с глушителями хлопали почти бесшумно, и каждый выстрел снимал очередного «командира» условного противника. Ратмир, припав к прицелу, видел, как покидают поле боя всадники, помеченные красной краской, и испытывал странное удовлетворение.

— Справа, за деревом, офицер! — крикнул Яромир.

— Вижу, — Ратмир плавно нажал спуск. Выстрел — и офицер, схватившись за грудь, «погиб».

В этой суматохе связисты, пригибаясь, ремонтировали условно оборванный провод. Осколок снаряда — или просто шальной болт — перебил линию, и теперь связь между штабом и артиллерией была потеряна. Двое молодых солдат, один с катушкой, другой с инструментами, ползли по снегу, стараясь не попасть под «огонь». Пуля — даже учебная — могла в любой момент «убить» и их, но они упрямо двигались вперёд, понимая: без связи всё рухнет.

— Давай, давай, ещё немного! — подгонял один из них. — Сращивай быстрее!

И вот — контакт восстановлен. Телеграф снова застучал, передавая приказы. Артиллеристы, получив новые координаты, перенесли огонь на выдвигающуюся из леса резервную колонну. «Громобои» ухали, и фонтаны краски накрывали «противника», срывая контратаку в зародыше.

А в небе, над всем этим безумием, кружили «Стрижи». Велемир, сделав ещё один круг, заметил, как Добрыня готовит последний отчаянный бросок — остатки конницы, собранные в кулак, пытались прорваться к танкам с тыла.

— Зоран! Передавай: конница, квадрат семь-три, движется к «Вепрям»!

Зоран отстучал сообщение. И почти сразу танки, получив предупреждение, развернулись, встречая атаку огнём из всех стволов. Пулемёты «Шквал» изрыгали очереди и всадники, не выдержав, начали отступать. Учения были окончены.

К полудню, когда солнце уже стояло высоко и снег начал подтаивать, превращаясь в грязное месиво, над плато повисла тишина. Солдаты, уставшие и перепачканные краской, собирали снаряжение, обменивались впечатлениями, смеялись и хлопали друг друга по плечам. Условные потери были подсчитаны, манёвры разобраны.

В штабном шатре, куда собрались командиры, разбор учений затянулся до вечера. Спорили до хрипоты, размахивали картами, доказывали свою правоту. Марк, как всегда, был строг и придирчив. Лука фиксировал каждую ошибку в организации связи. Корнелиус с Добрыней, ещё полчаса назад бывшие «противниками», теперь обсуждали детали манёвров, хлопая друг друга по плечам.

В штабном шатре было тесно, душно и шумно. После целого дня, проведённого на морозе, тепло от нескольких жаровен казалось почти обжигающим, и офицеры, набившиеся внутрь, расстёгивали воротники, снимали шлемы, вытирали раскрасневшиеся лица. Пахло мокрой шерстью, кожей, потом, дымом и тем особым запахом усталости, который всегда витает в помещениях, где собираются люди после большого дела. Снаружи, за брезентовыми стенами, уже сгущались ранние мартовские сумерки, и ветер, утихший было к вечеру, снова начинал завывать, но здесь, внутри, никто не обращал на него внимания.

Стол с картами сдвинули в угол, и теперь вокруг него, облокотившись на столешницу и разложив свои планшеты, толпились командиры. Кто-то сидел на складных стульях, кто-то — прямо на ящиках из-под снарядов, но никто не жаловался. Все были слишком возбуждены, слишком переполнены событиями дня, чтобы думать о комфорте.

Марк стоял во главе стола, уперев руки в бока, и его громовой голос перекрывал гул:

— Тихо! Тихо, я сказал! Давайте по порядку, а не все разом. Успеете накричаться.

Офицеры постепенно умолкли, хотя по их лицам было видно, что каждому не терпится высказаться. Марк обвёл всех взглядом, задержавшись на Корнелиусе и Добрыне, которые стояли рядом, но на почтительном расстоянии друг от друга — всё-таки ещё полчаса назад они были «противниками».

— Начнём с хорошего, — произнёс Марк. — Артиллерия. «Громобои» отработали отлично. Связь с воздушными наблюдателями позволила переносить огонь быстро и точно. Расчёты действовали слаженно, задержек не было. Корнелиус, твои миномётчики сегодня были на высоте.

— Благодарю, — кивнул генерал. — Но это не только моя заслуга. Воздушная разведка сработала как часы. Я бы особо отметил экипаж Велемира и Зорана — они дважды корректировали огонь в самый нужный момент. Если бы не они, мы бы прозевали контратаку конницы.

— Слышишь, Велемир? — кто-то пихнул пилота в бок. — Тебя хвалят.

Велемир, сидевший в углу на перевёрнутом ведре, только отмахнулся. Он всё ещё не отошёл от полёта: руки дрожали, в ушах стоял свист ветра, а перед глазами до сих пор плыла карта, которую они с Зораном составляли в воздухе. Но на его губах играла довольная улыбка.

— Ладно, хватит о хорошем, — Марк поднял руку. — Теперь о проблемах. Связь. Лука, доложи.

Глава тайной службы, до этого молчаливо сидевший в углу с неизменным планшетом, поднялся.

— Мобильные телеграфы работали в целом исправно, но было два обрыва. Первый — на линии между штабом и левым флангом, в разгар контратаки. Второй — на линии к артиллерийской батарее, когда «Громобои» переносили огонь. В обоих случаях связь была восстановлена в течение нескольких минут, но в реальном бою эти несколько минут могли стоить нам победы.

— Кто восстанавливал? — спросил Алексей, который только что вошёл в шатёр и теперь стоял у входа, скрестив руки на груди.

Лука сверился с записями.

— Связисты Радим и Горислав. Оба из второго взвода связи. Проявили инициативу, действовали под огнём.

В шатре послышался одобрительный гул. Драгомир, чей взвод как раз и прикрывал связистов, шагнул вперёд.

— Я видел, как они ползли, — сказал он. — Снег по колено, кругом краска летит, а эти двое — с катушкой и инструментами — как ни в чём не бывало. Честно скажу: я бы на их месте, может, и не рискнул.

— Рискнул бы, — усмехнулся кто-то. — Ты у нас вообще безбашенный.

— Безбашенный — это не профессия, — отрезал Драгомир. — А связь — это нервы армии. Если нервы рвутся, тело не слушается. Так что этих двоих — к награде.

Алексей кивнул, и по рядам пробежал одобрительный шёпот.

— Теперь о танках, — продолжил Марк. — «Вепри» показали себя впечатляюще. Броня выдержала всё, ходовая часть прошла по бездорожью. Но есть проблемы. Обзор. Механик-водитель слеп на оба фланга. Если бы не прикрытие пехоты, танк могли бы обойти и поджечь.

Богдан, командир головного «Вепря», поднялся со своего места. Его лицо всё ещё было красным от жара и напряжения, но голос звучал твёрдо.

— Подтверждаю, — сказал он. — Смотровые щели слишком узкие. Я видел только то, что прямо передо мной. Когда конница зашла с фланга, мы их заметили только благодаря «Стрижам». Если бы не они — нас могли бы закидать...

— Чем? — перебил Добрыня. — Учебными болтами? В реальном бою у них не было бы даже этого.

— У них могли бы быть зажигательные снаряды, — возразил Богдан. — Или просто смельчаки с топорами на длинных рукоятях. Броня хороша, но гусеницы уязвимы. Если гусеницу перебить, танк встанет. И тогда мы — лёгкая мишень.

— Разумно, — кивнул Алексей. — Артёму и Кузьме — задание: улучшить обзор и защиту гусениц. Сделать дополнительные смотровые щели, возможно — установить зеркала, как я показывал на чертежах.

— Будет сделано, государь, — кивнул Марк.

— Теперь о коннице, — он повернулся к Добрыне. — Твоя контратака на левом фланге была хороша. Признаю, старый вояка, застал врасплох.

Добрыня, огромный, кряжистый, с тяжёлым взглядом, вдруг улыбнулся — и эта улыбка совершенно преобразила его суровое лицо.

— Хороша-то хороша, да толку? — прогудел он. — Если бы не связь с воздухом, вы бы не успели перебросить резервы. А так — накрыли нас краской, как цыплят. Половина моих ребят теперь ходят разноцветные.

— Зато живые, — заметил Корнелиус. — В реальном бою были бы не разноцветные, а мёртвые. Так что спасибо, что согласился быть «противником». Твои люди дали нам хороший урок.

— На здоровье, — усмехнулся Добрыня. — Но я вам так скажу: ваши танки... когда они попёрли — я, старый вояка, дрогнул. Честное слово, дрогнул. Стою, смотрю, как эта махина прёт, и понимаю: против неё у меня нет ничего. Ни стрел, ни болтов, ни храбрости такой, чтобы встать и не побежать. Это не сила. Это что-то... другое.

— Это будущее, — негромко произнёс Алексей, и все головы повернулись к нему. — И мы его создали. Но будущее — это не только машины. Это вы. Каждый из вас. Сегодня, — он обвёл взглядом офицеров, задержавшись на самых молодых, — я видел, как вы работаете вместе. Как старые вояки, вроде Добрыни и Корнелиуса, находят общий язык с молодыми пилотами и танкистами. Как связисты под огнём ползут чинить провод, а пехота прикрывает их. Вы стали армией. Настоящей армией. Не сборищем отдельных отрядов, а кулаком. И за это я вам благодарен.

Он замолчал на мгновение, давая им осознать его слова. Потом улыбнулся — устало, но искренне.

— Завтра начинаем подготовку к новой войне. А сегодня — всем отдыхать. Вы заслужили.

Шатёр взорвался аплодисментами и радостными криками. Офицеры вскакивали, хлопали в ладоши, хлопали друг друга по плечам, смеялись. Усталость, накопившаяся за день, вдруг отступила, уступив место гордости и облегчению. Кто-то уже кричал, что пора бы и поужинать, кто-то звал товарищей, кто-то, наоборот, мечтал только о том, чтобы добраться до койки и закрыть глаза.

Марк, проходя мимо Корнелиуса и Добрыни, хлопнул каждого по плечу.

— Вы двое — молодцы. Серьёзно. Без вас учения не были бы такими. Завтра жду обоих у себя — обсудим планы на весну.

— Будем, — кивнул Корнелиус.

— Куда ж мы денемся, — добавил Добрыня. — Только дай нам сначала выспаться.

Они переглянулись и, не сговариваясь, рассмеялись — два старых воина, ещё недавно бывшие чужими, а теперь ставшие почти друзьями.

Алексей задержался у выхода. Он смотрел, как офицеры покидают шатёр, как они, перебрасываясь шутками, растворяются в синих сумерках, и чувствовал то же самое, что и все: приятную, заслуженную усталость и глубокое, спокойное удовлетворение. Сегодня они сделали важный шаг. Сегодня они не просто проверили оружие и тактику. Сегодня они проверили себя. И выдержали проверку.

— Государь, — подошёл Златомир, до этого тихо сидевший в углу со своими неизменными таблицами. — Я тут прикинул расходы на холостые заряды. Внушительная сумма, должен сказать.

Алексей усмехнулся.

— Златомир, давай без цифр. Сегодня — без цифр. Посмотри на их лица. Разве это не стоит любых денег?

Казначей поправил очки и, помолчав, улыбнулся — впервые за весь день.

— Стоит, государь. Честное слово, стоит.