Леха 10

Глава 1

Примерно три месяца назад.

Слова радиста не прозвучали как человеческая речь — они выпали из хрипящего динамика переносной рации сухими, мёртвыми осколками стекла, и каждый осколок вонзился в барабанные перепонки с такой ледяной отчётливостью, что Радим невольно отнял руку от лица и посмотрел на чёрную эбонитовую коробку так, словно она только что укусила его за ладонь.

«Вас не было три месяца…»

На палубе пятимачтового исполина стояла всё та же ватная, противоестественная, вывернутая наизнанку тишина, в которой, казалось, увязал сам свет восходящего солнца. Ни единого дуновения ветерка. Огромные, серые от древней соли полотнища парусов висели вдоль мачт тяжёлыми, мёртвыми складками, словно каменные драпировки на надгробиях старых королей. На реях, на вантах, на резном дубовом планшире кормовой надстройки плотными, неподвижными шпалерами сидели сотни иссиня-чёрных птиц, и тысячи маленьких агатовых глаз смотрели сверху вниз без единого моргания, без единого гортанного вскрика.

Николай, стоявший в двух шагах у первого тикового ящика с вином, медленно разогнул широкую, взмокшую от таскания тяжестей спину. Его пальцы, въевшийся мазут на которых за минуту до этого испачкал вековую серую пыль на бутылочных горлышках, мелко дрогнули. Рыжеватая с густой сединой борода главного механика дёрнулась, когда он судорожно сглотнул вязкую слюну и перевёл ошалелый взгляд с рации в руке командира на квадратный провал рубочного люка далеко внизу, под чёрной, обросшей ракушечником скулой галеона.

— Чего он… чего он такое мелет, командир? — глухо, чужим, севшим басом выдавил Николай, вытирая тыльной стороной ладони горячий пот со лба. — Какие, к лешему, три месяца?! Мы же в восемь утра от пуза Петькиной каши с солониной навернули! У меня во рту ещё мята от чая не остыла! Он что там, внизу, в одиночку аккумуляторного электролита нанюхался?! Спятил парень один в запертой бочке?!

Старпом Степан и молодой штурман Егор, которые поднялись на палубу следом за первой четвёркой, чтобы помочь быстрее перетаскать из глубокого трюма двадцать неподъёмных ящиков, замерли у канатных талей. Степан медленно опустил край окованного медью сундука на доски и с тревогой посмотрел вниз, за борт.

Пётр, прижимавший к груди брезентовую сумку, в которой глухо постукивали две взятые отдельно, на пробу, оплетённые истлевшей соломой бутыли «Слезы Дракона», попятился на полшага от фальшборта. Круглое, обычно румяное и добродушное лицо кока побелело до синевы в губах.

— Не нанюхался он, Коля… — прошептал Пётр, и его глаза с суеверным ужасом скользнули по белому, кристаллизовавшемуся налёту на палубных досках, которые часами напролёт беззвучно долбили клювами вороны. — Вентиляция-то в лодке на замкнутом контуре пашет, изоляция сухая, ты ж сам перед всплытием проверял… Слушай его голос. Так не от угара кричат. Так кричат, когда три месяца покойников с того света ждут…

Фёдор не сказал ни слова. Кряжистый боцман лишь перехватил поудобнее тяжёлый абордажный багор в левой руке, а правой медленно, со зловещим сухим щелчком взвёл курок револьвера, оглядывая пустые углы шканцев и полуоткрытую дверь капитанской рубки на юте. Но стрелять было не в кого.

Радим ощутил, как под прорезиненной курткой, прямо у сердца, рядом с шершавым кожаным переплётом чужого судового журнала, ледяной испариной покрывается рубаха. В памяти, чёткой и вышколенной годами службы в подводном флоте, мгновенно всплыла кухня маленького домика на Северном форпосте: запах фенхеля и свежего рыбника, мука на запястьях Алёны и её заплаканные, сияющие глаза: «Почти три месяца… Лекарь сказал, плод крепкий». Если этот очкастый мальчишка, оставшийся совершенно один в стальном чреве «Каракатицы», не сошёл с ума… если за те полчаса, что они лазали по гнилым трапам этого проклятого ковчега и вытаскивали из трюма ящики с трёхсотлетним вином, в настоящем мире действительно пролетела целая осень…

Нет. Этого не могло быть. Человек не может сделать тридцать вдохов и пропустить девяносто рассветов.

Радим свободным большим пальцем откинул серебряную крышку своего карманного флотского хронометра, висевшего на цепочке у нагрудного кармана. Белый эмалевый циферблат с тонкими воронёными стрелками сиял под плоским утренним солнцем. Маленькая секундная стрелка бодро, чётко отсекала доли на малом круге. С момента, когда Степан доложил: «Рубка всплыла! Люк над водой!», прошло ровно тридцать четыре минуты и двенадцать секунд.

И только сейчас, глядя на циферблат, капитан заметил странность, от которой у него по затылку пробежали мурашки.

Тонкое стекло хронометра и стальной ободок корпуса были покрыты едва различимой, радужной, маслянисто-серой плёнкой — такой тонкой, что она казалась застывшим на металле дыханием. От этой плёнки не пахло морской солью или гнилой тиной; когда Радим поднёс часы ближе к лицу, в ноздри ударил отчётливый, сухой, чуть сладковатый запах озона и раскалённого на морозе камня — точь-в-точь такой, какой бывал в секретных лабораториях Артёма, когда тот гонял под предельным напряжением свои высоковольтные катушки, только в сто раз древнее и гуще. И кожа на пальцах, державших часы, едва заметно зудела и покалывала, словно он сунул руку в невидимый рой крошечных тёплых искр.

Он перевёл взгляд на ближайший тиковый ящик со «Слезой Дракона», стоявший у его сапога. Свинцовые пломбы и старые кованые уголки ящика, пролежавшего три века в трюме, не имели на себе ни единого пятна рыжей морской ржавчины — они отливали тем же самым глухим, матово-серым, нездешним светом, будто время в трюме этого корабля триста лет назад наткнулось на невидимую стеклянную стену и бессильно замерло у порога.

Радим резко нажал тангенту рации:

— Василий! — голос капитана прозвучал как удар стального зубила: никаких эмоций, только жёсткий командирский приказ, способный привести в чувство даже контуженного в бою матроса. — Отставить панику! Дыши ровно! Доложи обстановку по уставу! Что значит «три месяца»?! Мы все шестеро здесь, на верхней палубе, прямо над твоей головой!

В динамике послышался судорожный, прерывистый вздох — было слышно, как Василий внизу ударился очками о микрофон, а затем его сорванный, оглушённый одиночеством голос зазвенел сквозь треск статики:

— Товарищ капитан первого ранга… Радим… Господи боже, вы вернулись!! Все шестеро?! Степан, Егор, дядя Коля — все живы?!

— Живы, Вася, живы и целы! — крикнул в микрофон подошедший к борту Степан, вглядываясь вниз, в узкую, залитую маслянистой водой щель между смоляным бортом галеона и чёрной сигарой «Каракатицы». — Что у тебя внизу стряслось, парень?! Какого дьявола ты несёшь про три месяца?!

— Я не брежу, товарищ старпом! — захлёбываясь словами, прокричал из динамика Василий. — Клянусь вам чем хотите, я в полном рассудке! Когда вы все поднялись по линю на этот проклятый корабль и велели мне задраить люк изнутри — вы просто пропали! Я через десять минут поднял зенитный перископ, смотрю на палубу — а там пусто, только вороны сидят! Кабель вашей рации висит над бортом и уходит прямо в пустой воздух! По бортовому хронометру и счислению с того утра прошло восемьдесят семь суток! Наверху ноябрь кончается!

Егор рядом с Радимом побледнел так, что веснушки на его скулах выступили тёмными пятнами, и машинально схватился за секстант на поясе.

— Ноябрь?.. — переспросил Радим, и у него перехватило горло. — А как же ты там один всё это время выжил, матрос?! Где «Осьминог» и «Камбала»?!

— «Осьминог» и «Камбала» ушли на север за Эльдаром ещё в первый день по приказу главнокомандующего Марка! — торопливо, боясь, что связь снова оборвётся, рапортовал радист. — А мне с Северного форпоста капитан первого ранга Волков передал личный приказ: стоять на якоре у галеона, на палубу ни шагу не делать и ждать вас, пока не подадите сигнал! Ко мне каждые две недели из форпоста быстроходный катер снабжения подходил на пяти кабельтовых — мне на буксире свежую провизию, воду, регенеративные патроны и солярку для подзарядки в герметичных бочках переправляли! Я не голодал, командир, у меня тут полный камбуз консервов и сухарей! Я просто… я три месяца сидел один и каждый час вызывал вас в пустоту! Спускайтесь скорее! Ради всего святого, спускайтесь вниз, пока это марево снова вас не спрятало!!

Радим медленно опустил рацию. Восемьдесят семь суток. Двадцать шестое или двадцать седьмое ноября.

Он посмотрел на двадцать тяжёлых ящиков, выстроенных в два ряда вдоль фальшборта. Потом — вниз, на корпус субмарины. Сейчас, приглядевшись сквозь прозрачную, мёртвую воду, он и стоявший плечом к плечу с ним Степан с ледяным содроганием увидели то, чего не заметили с высоты трёх метров в горячке погрузки: подводная часть корпуса «Каракатицы» ниже ватерлинии, ещё полчаса назад по их часам сиявшая свежей заводской шаровой краской и матовой резиной, теперь была густо, в ладонь толщиной облеплена бурыми прядями зимних водорослей и белыми известковыми трубками морских желудей, какие нарастают на стоящем без движения железе только за долгие месяцы! А за кормой лодки на длинном стальном тросе покачивались два пустых казённых буя от береговых контейнеров снабжения.

Там, за пределами борта этого корабля, прошла целая осень. А здесь, наверху, на сухой палубе галеона, в полосе странного озонового штиля, не прошло и одного часа.

— Бросаем ящики, командир?! — Николай уже шагнул к пеньковому линю, его лицо перекосилось от желания немедленно кубарем скатиться по верёвке в родную стальную утробу лодки. — Ну его к дьяволу, это вино! Если нас тут ещё на полчаса прихватит — на берегу уже весна настанет, нас всех давно в покойники записали!

— Отставить! — коротко и свирепо рявкнул Радим, и в его глазах полыхнул тот самый холодный, расчётливый, почти отчаянный стальной огонь, за который его уважали и боялись во всём флоте Светлой Руси. — Ничего мы здесь не оставим! Мы за эти ящики и за эту книгу только что заплатили тремя месяцами собственной жизни! Если вернёмся к Марку и Луке с пустыми руками да со сказками про морских чертей — нас под трибунал отдадут за самовольную высадку и срыв похода!

Он нагнулся через планширь и крикнул в рацию:

— Василий! Отдраивай верхний рубочный люк! Живо! Становись в шахте, будешь принимать груз с рубки! Степан, Егор — первыми вниз на площадку рубки, на приём! Фёдор, Николай — на тали, спускаем ящики конвейером! На всё про всё даю четыре минуты! Кто выпустит конец из рук — останется кормить этих ворон! Шевелитесь!!

Приказ сработал как удар бича по упряжке лошадей, замерших над пропастью. Животный ужас перед непостижимым отступил перед мышечной памятью флотского аврала.

Внизу, на узкой площадке боевой рубки, глухо и натужно провернулась кремальера. Обледеневший по внешнему ободу люк подался со скрежетом, и стальная крышка с протяжным стоном откинулась назад.

Степан и Егор один за другим стремительно заскользили вниз по узловатому линю, спрыгнув на мокрую сталь ограждения рубки. В тот же миг из открытой горловины шахты навстречу им высунулся по пояс Василий.

Маленький, тощий радист в круглых очках совсем не выглядел голодным — на казённых пайках, которые ему исправно подбрасывали с Северного форпоста, он даже не осунулся в щеках, а из люка за его спиной тянуло вполне живым теплом работающей печки, свежим табачным дымом и запахом разогретой тушёнки. Но за эти три месяца полного одиночества на мёртвом рейде двадцатилетний парень изменился так, словно постарел душой на десять лет: он оброс густой, неровно подстриженной ножницами рыжеватой бородой, волосы отросли до плеч, а глаза за стёклами очков смотрели с такой пронзительной, выстраданной тоской часового, не бросившего свой пост у ворот преисподней, что у грузного Степана перехватило дыхание.

Увидев спустившихся на рубку старпома и штурмана, а над ними у фальшборта — Радима, Николая, Фёдора и Петра, совершенно не изменившихся с того августовского утра, Василий всхлипнул, вцепившись пальцами в рукав прорезиненной куртки Степана:

— Товарищ старпом… Стёпа… Я дождался… Я же говорил Волкову по рации, что вы живы, а они мне уже замену прислать хотели…

— Молодец, Васька! Герой! Потом обниматься будем! — Степан крепко хлопнул парня по плечу и развернулся к борту галеона. — Ныряй в шахту, принимай на трапе! Фёдор, майна первый!

Работа пошла в бешеном, лихорадочном темпе. Мокрый пеньковый линь со свистом резал ладони. Фёдор и Николай, наваливаясь плечами, переваливали тяжёлые, окованные медью тиковые ящики через высокий фальшборт и на скользящем узле спускали их на три метра вниз, прямо на площадку рубки. Там Степан и Егор подхватывали груз на лету и передавали его вниз, по вертикальному трапу, в цепкие руки радиста Василия.

Десять ящиков. Двенадцать. Пятнадцать.

И с каждым ящиком, который покидал палубу галеона и пересекал невидимую черту в полутора метрах над водой, уходя в стальное чрево «Каракатицы», с самим деревянным кораблём начинало происходить нечто пугающее.

Сначала Радим почувствовал это подошвами сапог: вековой морёный дуб палубы, ещё минуту назад твёрдый, как камень, вдруг жалобно, протяжно задрожал и начал подаваться под каблуками, словно трухлявая весенняя кора на гнилом пне. Сладковатый запах озона и нагретого камня вокруг их лиц вдруг стал стремительно редеть, выветриваться, словно сдвинутые с места в трюме ящики нарушили хрупкую герметичность невидимого купола, державшего этот корабль вне потока времени три сотни лет.

На шестнадцатом ящике с верхнего марса с сухим, как пистолетный выстрел, треском лопнула толстая пеньковая вантина.

Вслед за ней сверху, прямо к ногам Петра, глухим чёрным мешком упала мёртвая ворона. Но когда тушка птицы ударилась о палубные доски, она не забилась в судорогах и не брызнула кровью — она с сухим шелестом лопнула, рассыпавшись в горсть серого, сухого, как пережжённая зола, праха и нескольких истлевших перьев.

За ней с рей посыпались другие. Десятки. Сотни чёрных птиц, которые сидели без движения три столетия, даже не успевали раскрыть клювы или взмахнуть крыльями — возвращающееся время било по ним сверху, как невидимый молот, и они дождём из серого пепла и сухой пыли осыпались на палубу и в маслянистую воду за бортом.

— Двадцатый пошёл! — заорал Фёдор, сбрасывая вниз на руки Степану и Егору последний ящик и вытирая окровавленную от троса ладонь о штаны. — Все вниз!! Корабль сыплется!!

Первым по линю, обжигая руки, скользнул на рубку грузный Пётр с сумкой через плечо; Степан и Егор буквально за шиворот вдернули кока в шахту люка и следом нырнули сами. За ними камнем упал вниз Николай, следом — Фёдор.

Радим прыгнул последним. В тот самый миг, когда его ладони перехватили верхний узел каната у планширя, он бросил короткий взгляд назад, на кормовую надстройку галеона. Белые, раздутые минуту назад паруса на всех пяти мачтах беззвучно расползались по швам, опадая серыми паутинными клочьями, а резное дерево балюстрады темнело, покрывалось сетью глубоких трещин и оседало под собственной тяжестью, словно гигантский замок из сухого песка, на который плеснули из ведра.

Капитан оттолкнулся сапогами от рассыпающегося в труху фальшборта, на одном дыхании слетел по канату на скользкую сталь рубки, полоснул ножом по натянутому линю и кубарем нырнул в горловину люка, прямо на плечи Фёдора.

— Задраить верхний рубочный!! — громом раскатился его голос по тесной шахте. — Отдать кормовой буй! Продуть быструю! Полный назад!! Рули на погружение, уходим из-под него на восемьдесят метров, живо!!

Фёдор и Степан в четыре руки со всей дури рванули на себя тяжёлую крышку люка. Отяжелевшая сталь с глухим, чавкающим ударом вмялась в резину уплотнителя, заскрежетала кремальера — раз, другой, третий, — и стопор намертво отсёк их от умирающего наверху призрака.

В ту же секунду «Каракатицу» тряхнуло так, что все семеро в центральном посту посыпались с ног на стальной пайол, поверх неразобранных тиковых ящиков с вином.

Сверху, по прочному корпусу субмарины, прокатился чудовищный, низкий, раздирающий уши грохот — такой, словно прямо над их головами в толще воды раскололась пополам каменная гора или схлопнулся гигантский воздушный пузырь. Три века зажатая в тисках мёртвого штиля океанская стихия с рёвом ворвалась в образовавшуюся пустоту. Лодку швырнуло с борта на борт на сорок градусов; в отсеках зазвенела сорвавшаяся с полок посуда, взвыли полным ходом свежие, полностью заряженные Василием за время стоянки аккумуляторные батареи, а по стальной обшивке снаружи с пулемётным треском застучали тонущие обломки трёхсотлетнего дуба и сорванные якоря распадающегося наверху галеона.

— Давай, родная, вытягивай!.. — сквозь зубы рычал Николай, уже скатившийся в машинное отделение и обеими руками удерживавший рубильник главного щита. — Заряд стопроцентный, моторы рвут как звери! Только бы мачта сверху на рули не легла!

— Выходим из-под кормы! — звонко прокричал пробравшийся к своему штурманскому столу Егор, одной рукой держась за поручень, а другой глядя на прыгающую стрелку эхолота. — Глубина тридцать… Сорок пять… Шестьдесят! Чистая вода над нами, командир! Обломки уходят правее по течению! Восемьдесят метров!

— Стоп полный! Перейти на малый экономичный ход! — скомандовал Радим, поднимаясь с колен и опираясь рукой о холодную колонку перископа. — Выровнять лодку на восьмидесяти метрах! Курс — зюйд-зюйд-ост, домой, к Северному форпосту!

Вибрация под ногами стихла, сменившись ровным, уверенным гудением электромоторов. Крен выправился. Мягко и ровно горели электрические лампы под подволоком центрального поста.

И только теперь в стальной сигаре, плывущей посреди ледяной ноябрьской бездны, наступила настоящая тишина.

Шестеро человек, только что спустившихся с палубы призрачного корабля — мокрые, в серой трёхсотлетней пыли и пепле рассыпавшихся птиц, с ещё колотящимися от получасового штурма сердцами, — стояли в проходе между ящиками «Слезы Дракона» и во все глаза смотрели на своего радиста.

А заросший рыжеватой бородой Василий стоял посреди обжитого им за восемьдесят семь суток центрального поста, поправляя дрожащими пальцами очки на веснушчатом носу, и никак не мог поверить, что его одиночная вахта окончена. Повсюду в отсеке виднелись следы этой долгой, странной жизни одного человека в железной скорлупе: на переборке у радиорубки висели аккуратно подшитые пачки радиограмм с берега, на углу штурманского стола стояла початая банка казённой сгущёнки и стопка прочитанных от корки до корки книг из судовой библиотечки, а на отрывном календаре над хронометром красным карандашом были аккуратно зачёркнуты все дни сентября, октября и почти всего ноября.

Пётр первым не выдержал этого немого оцепенения. Грузный кок широко шагнул вперёд, сгрёб тощего радиста в свои медвежьи объятия и крепко прижал его нестриженую голову к своей груди:

— Васька… Сынок… Да как же ты тут один три месяца куковал, родной ты мой?! Небось одичал совсем без живого слова?!

- Ничего, дядь Петь… — голос Василия дрогнул, он уткнулся лбом в плечо кока и счастливо, по-мальчишески шмыгнул носом. — Продуктами-то меня берег завалил под самую завязку — каждые две недели минный катер от Волкова приходил, бочки со свежим хлебом, солониной, маслом и фруктами на тросе сбрасывал, я их через кормовой люк багром затягивал… Даже газеты из Светлограда присылали! Только тихо тут было очень, дядь Петь. Ночью лежишь на койке, слушаешь, как наверху осенний шторм ревёт, а прямо над рубкой, вокруг этого галеона, — мёртвое пятно штиля, ни одна волна не плеснёт… И только снизу, со дна, каждые двенадцать минут в обшивку глухо стучит: бум… бум…

Глава 2

Радим медленно подошёл к штурманскому столу, вынул свои карманные часы — на них было без двадцати девять утра — и перевёл взгляд на бортовой хронометр и календарь. Двадцать шестое ноября.

— Докладывай по порядку, Василий, — тихо, кладя ладонь на плечо радиста, сказал капитан. — Что передавали с Северного форпоста? Что с походом флота?

Василий выпрямился, шмыгнул носом и быстро достал из папки у радиорубки аккуратно подшитую стопку расшифровок:

— Когда вы исчезли на палубе, я первые трое суток орал в кабель и стучал кувалдой по люку снизу, но люк будто заледенел, ни звука не пропускал. Тогда я дал радиограмму на берег и на «Осьминог». Главнокомандующий Марк запретил Беспалову подходить к галеону — «Осьминог» и «Камбала» в тот же час ушли дальше на север. А через два дня со мной лично связался из Светлограда начальник Тайной канцелярии Лука и главный инженер Артём. Они приказали мне ни в коем случае не обрубать кабель и не уходить с точки: стоять на якоре в ста метрах в стороне от кормы галеона, принимать провизию с курьерских катеров и круглосуточно записывать на ленты эхолота и магнитометра всё, что происходит под килем!

Егор и Степан переглянулись и одновременно шагнули к штурманскому столу, где лежали пухлые рулоны исписанной самописцами миллиметровой бумаги.

— И что же тут под килем происходило? — хрипло спросил Степан, склоняясь над графиками.

— Вот, смотрите сами, — Василий ткнул пальцем в длинную ленту, сплошь исчерченную абсолютно ровными, геометрически правильными зубцами. — Под этим квадратом 14-бис, на глубине в восемьсот саженей, нет ровного дна. Там узкая тектоническая расщелина, уходящая наискось на юго-запад, в сторону материкового шельфа. И из этой расщелины ровно раз в двенадцать минут бьёт вверх какой-то узкий, как игла, магнитный и звуковой столб на частоте около восьми герц! Инфразвук, от которого у меня по ночам пломбы в зубах ныли и картушка компаса крутилась волчком! Артём прислал мне с катером закрытую инструкцию: он написал, что этот галеон триста лет назад попал своим грузом в фокус глубинного поля и застрял в собственной временной петле, как муха в капле янтаря! Пока вы были наверху, в самом центре этого купола, для вас шли минуты, а снаружи летели недели! Стоило вам стащить с его трюма эти двадцать ящиков на нашу рубку — равновесие поля качнулось, купол лопнул, и вас выплюнуло обратно в наше время!

Радим медленно наклонился над миллиметровой лентой эхолота. Восемь герц. Геометрически правильный импульс из глубинного разлома на дне океана. Он ещё не знал всех тайн бункера «Колыбель», откуда Государь Алексей, Марк, Лука и Артём в августе подняли тело древнего создателя, рассыпавшееся без стазисного поля в прах за пять минут — точно так же, как только что рассыпались птицы и паруса на палубе галеона. Но холодным умом опытного командира он понимал: они не просто наткнулись на корабль-призрак. Они своим крюком задели чей-то древний, работающий на дне океана механизм невообразимой мощи.

— А что на самом берегу, Вася? — глухо спросил Радим, и сердце его сжалось от страха услышать ответ. — Поход эскадры? Мой дом?.. Алёна?..

Лицо Василия мгновенно просветлело, за круглыми стёклами очков блеснула живая, тёплая улыбка:

— Всё хорошо на берегу, товарищ командир! Большая война на севере даже не началась — флот Марка встретил армаду Харальда Свирепого в океане, и старый конунг без единого боя пошёл на мир, сам приезжал в Светлоград договор подписывать! Эльдара «Помор» перехватил в море ещё в октябре! А главное… — Василий полез в нагрудный карман бушлата и достал оттуда плотный, пропахший домашним сургучом и сушёным фенхелем конверт. — Артём Васильевич лично приезжал в форпост три недели назад, ходил к вашей Алёне, дрова им на зиму привёз и строго-настрого велел передать: она здорова, ждёт вас, ни одной слезинки не проронила, потому что Артём ей дал честное слово инженера, что вы живы и скоро вернётесь! Вот, с последним катером четыре дня назад от неё письмо передали!

У Радима перехватило дыхание. Он бережно, словно хрупкую птицу, принял из рук радиста конверт, увидел знакомый, ровный почерк жены и на секунду прикрыл глаза, чувствуя, как с плеч сваливается стопудовая каменная глыба. Жива. Здорова. Знает, что он жив.

— Спасибо, Вася, — тихо, но так веско сказал капитан, что молодой радист вытянулся в струнку и покраснел от гордости до корней волос. — За службу, за выдержку и за то, что лодку сберёг — представлю к ордену лично у Государя. А теперь слушай мою команду! Пётр — на камбуз, соображай праздничный обед из береговых запасов и открой одну бутылку из тех, что принёс в сумке — по пятьдесят граммов каждому за возвращение с того света! Николай, Фёдор — раскрепить двадцать ящиков по трюмным отсекам, чтобы дифферент не гулял. Степан, Егор — проложить кратчайший курс до базы. Василий — отбей шифровку Волкову в Северный форпост: «Команда на борту в полном составе, груз принят, следуем в базу»!

— Есть, командир! — дружным, гремящим от радости хором гаркнули подводники, и в тесном отсеке закипела живая, спасительная работа.

Оставшись у штурманского стола, Радим спрятал письмо Алёны в нагрудный карман у самого сердца, расстегнул мокрую резиновую куртку, достал из-за пазухи тяжёлый фолиант судового журнала галеона и осторожно положил его на сукно под свет лампы.

Странное дело: внизу, вне поля корабля-призрака, толстая телячья кожа переплёта на глазах сморщилась и потемнела, но внутренние листы, пропитанные каким-то маслянистым воском, уцелели, не рассыпавшись в пыль, как вороны на палубе. Капитан осторожно, кончиками пальцев откинул тяжёлую крышку переплёта.

Времени вчитываться в триста страниц убористого старого письма сейчас не было — с этим разберётся в Светлограде Лука и его архивариусы из Тайной канцелярии. Но две вещи на первых и последних страницах сразу бросились Радиму в глаза.

На внутренней стороне кожаной обложки, под выцветшим экслибрисом купеческой гильдии Островов Пряностей, чьей-то твёрдой рукой поверх старой морской карты была вычерчена странная геометрическая фигура, совершенно не похожая на средневековые компасные розы: перевёрнутый ступенчатый конус из восьми горизонтальных колец, уходящий остриём в разлом морского дна, с семью маленькими шестиконечными звёздами в самом основании и двумя переплетёнными латинскими литерами «A. H.» в круге.

А чуть выше той самой последней, оборванной на полуслове записи, которую он читал наверху, Радим заметил короткую приписку на полях, сделанную за день до катастрофы:

«…Вино в трюме не киснет уже четвёртый месяц, а старый боцман Мартин, умиравший от сухотки лёгких, вчера встал с койки без кашля и гнёт подковы. Всё дело в тех двадцати ящиках с серым балластным камнем, что мы подняли драгой со дна у Чёрного уступа и подложили под бочки. Камень этот легче сосновой коры, но не берёт его ни кузнечное зубило, ни горн, а по ночам от него идёт в трюм тёплый грозовой дух, от которого у людей пропадает сон и заживают старые язвы. Сегодня в полдень вода под килем запела низким гулом, и компас показал прямо вниз, в бездну. Кажется, то, что спит там, на дне, услышало свой камень в нашем трюме…»

Радим медленно закрыл журнал, ощущая, как по спине снова пробежал холодок тайны. Он посмотрел вниз, под ноги, где Николай и Фёдор как раз укладывали в трюм под пайолами тяжёлые тиковые ящики со «Слезой Дракона» — те самые ящики, на дне которых под соломой и бутылками триста лет лежали тонкие балластные пластины матово-серого, невесомого и вечного металла.

Капитан не стал говорить матросам, что именно они только что погрузили в чрево «Каракатицы» вместе с императорским вином. Он молча обернул журнал в два слоя промасленной непромокаемой парусины, перетянул шпагатом и спрятал в командирский стальной сейф под замок. Затем сунул руку в карман кителя, сжал тёплый камень «Звезды глубин» и посмотрел на чёрное стекло иллюминатора, за которым в ледяной ноябрьской воде полным ходом несла их на юг верная лодка.

Позади остались три месяца небытия, а впереди, всего в двух сутках хода, ждал заснеженный Северный форпост, ждал сдержавший слово друг Артём и ждала в тёплом доме над обрывом Алёна, бережно хранящая под сердцем их будущую дочь...

За сотни километров к юго-западу от того места, где винты «Каракатицы» рассекали студёную воду, глубоко под корнями материкового шельфа и гранитными плитами древнего разлома, практически те же самые восемьдесят семь суток текли в совершенно ином, не подвластном ни зиме, ни штормам измерении...

В подземном комплексе «Колыбель» не бывало ноября.

Здесь, под гигантским сферическим куполом жилого сектора «В», на высоте ста саженей по-прежнему сияло бездонное, ослепительно-лазурное летнее небо, по которому неспешно плыли лёгкие перистые облака, а искусственное солнце лило на кроны деревьев густое, ласковое полуденное тепло. Шумели сочной изумрудной листвой раскидистые яблони, сгибаясь под тяжестью наливных алых плодов; дурманяще пахло белым жасмином и нагретой хвоей; перекатывался по замшелым валунам прозрачный, как горный хрусталь, ледяной ручей, а в кустах шиповника захлёбывались звонкими, беззаботными трелями непуганые зяблики и дрозды.

Мирослав стоял на берегу ручья по пояс обнажённый, широко расставив ноги в мягкой луговой траве, и с наслаждением умывался студёной водой, черпая её пригоршнями прямо из бурлящего водоворота у камня.

Ледяные брызги летели на его широкую грудь, на бугрящиеся под кожей литые плечи и спину, но он не морщился от холода — напротив, от соприкосновения воды с горячим телом шёл лёгкий парок, а в каждой жилке звенела такая тугая, распирающая грудную клетку молодецкая удаль, что хотелось с размаху выворотить из берега пудовый гранитный валун и швырнуть его через верхушки яблонь.

Он выпрямился, отфыркиваясь и тряхнув мокрой головой, взял со скамьи грубое льняное полотенце, докрасна растёр грудь и плечи и невольно остановился перед высокой полированной стеной террасы, которая в косых лучах искусственного светила отражала всё вокруг чище любого венецианского зеркала.

Мирослав шагнул ближе к зеркальной глади и долго, с каким-то недоверчивым, почти суеверным прищуром вглядывался в человека, который смотрел на него из-за стекла.

Когда в середине августа батискаф «Сфера» ушёл наверх, к солнцу, оставив его одного нести вахту в этой подземной гробнице, Мирославу шёл пятый десяток. То был грузный, кряжистый, крепко побитый жизнью и походами мужик: с густой, как зимний иней, сединой на висках и в окладистой бороде, с глубокими, въевшимися от ветра и дыма костров морщинами вокруг прищуренных глаз, с грубым белым шрамом у виска и с вечной, нудной, выкручивающей кости перед каждым дождём ломотой в простреленной когда-то пояснице и разбитых конской ездой коленях.

Сейчас из зеркала на него смотрел мужчина лет тридцати, от силы тридцати двух — в самом соку зрелой, несокрушимой воинской поры.

Седина исчезла без следа. Его густые волосы и подстриженная борода снова налились прежним, давно забытым смоляно-русым, почти каштановым цветом с тёплым медным отливом на солнце; ни одного белого волоска не осталось даже у висков. Кожа на лице и шее, прежде дублёная и изрезанная сеткой стариковских складок, разгладилась, стала плотной, упругой и чистой. Тот самый старый сабельный шрам у левого виска, который двадцать лет тянул веко в непогоду багровым валиком, рассосался и побледнел, превратившись в едва заметную серебристую ниточку.

Но самое дивное творилось с его глазами и телом.

Вот уже семьдесят восемь суток подряд Мирослав нёс свой бессменный одиночный караул у семи янтарных саркофагов: четырежды в каждые сутки — на рассвете, в полдень, на закате и в глухую полночь — он спускался на четвёртый ярус к стальному пульту. По всем законам человеческого естества после двух с половиной месяцев такого рваного, урывочного сна по два-три часа между вахтами он должен был давно превратиться в шатающуюся от изнеможения тень с воспалёнными, налитыми кровью веками и свинцовой гирей в затылке.

А у него глаза сияли ясной, хрустальной синевой, белки были чистыми, как первый снег, без единой красной прожилки, и во всём теле не было ни грана усталости!

Более того — две недели назад, пережёвывая за ужином крутую ржаную горбушку из синтезатора, Мирослав языком нащупал в нижней челюсти слева, там, где ещё десять лет назад в сече ему выбили коренной зуб, твёрдый белый бугорок: сквозь заросшую десну, без боли и крови, как у семилетнего отрока, прорезался и вырос новый, крепкий зуб. А старая хворь в пояснице и хруст в коленях, от которых он в сырые осенние утра на земле по полчаса расхаживался, держась за стенку, пропали ещё на первой седмице пребывания внизу — суставы двигались мягко, бесшумно и легко, будто их смазали живым маслом.

Мирослав провёл широкой ладонью по гладкой щеке, сжал пальцы в пудовый кулак — мышцы на предплечье перекатились тугими канатами — и негромко позвал в тёплый воздух сада:

— Эй, Святогор! Слышишь меня, домовой?

— Я всегда слышу тебя, Мирослав, — тут же мягко, не нарушая пения зябликов в ветвях, отозвалось пространство над террасой. — Твой пульс ровный, пятьдесят четыре удара в минуту, артериальное давление в пределах абсолютного оптимума. Тебе что-нибудь требуется?

Мирослав накинул на плечи чистую льняную рубаху, не застёгивая ворота, сел на нагретую солнцем деревянную скамью под яблоней и с прищуром посмотрел вверх, в синее голографическое небо:

— Требуется, умник. Правду мне выложить начистоту, без твоих обычных увиливаний. Я вчера в оружейном зале для разминки двухпудовую стальную болванку одной левой рукой сто раз над головой выжал и даже не вспотел, дыхание не сбилось. В зеркало гляжу — на пятнадцать лет назад пятиться начал, седину как корова языком слизала, старые раны затянулись, зуб новый вылез, и сна мне теперь двух часов в сутки за глаза хватает, будто я не живой мужик из мяса и костей, а один из твоих железных механизмов! Ты мне в первый день плёл про невидимых мошек, что пыль по углам жрут, да про кашу из порошка. А теперь давай выкладывай по науке: чем ты меня тут опаиваешь али окуриваешь? Что за живая вода у тебя по этому подземелью разлита?!

Над садом на несколько секунд повисла тишина — даже искусственный ветерок в верхушках яблонь будто притих, пока тысячелетние вычислительные ядра в глубине базальтовой скалы подбирали слова, способные уместить высшую биофизику погибшей цивилизации в понятия ратника Светлой Руси.

— Я ничего не подмешиваю в твою пищу и воду, Мирослав, — наконец заговорил Святогор своим глубоким, размеренным баритоном. — То, что происходит с твоим организмом, не является запланированной медицинской процедурой. Это непредвиденный побочный эффект геофизической метаморфозы, которую претерпел комплекс «Колыбель» примерно четыре тысячи двести лет назад.

— Какой ещё… метаморфозы? — Мирослав нахмурил тёмные брови, срывая с ветки румяное яблоко и подбрасывая его на ладони. — Ты словами-то не кидайся, толкуй проще. Сдвинулось тут что-то в камне, что ли?

— Именно так, — подтвердил интеллект. — Изначально создатель комплекса Алан Хаски опустил и закрепил «Колыбель» в глубоководном жёлобе на глубине одиннадцати километров ниже уровня мирового океана. Однако спустя тысячелетия после катастрофы тектонические плиты в этом секторе планеты пришли в движение. Монолитный гранитный щит, в который впаяны наши восемь ярусов, был выдавлен восходящим мантийным плюмом вверх почти на десять с половиной километров — до нынешней отметки в пятьсот-шестьсот метров от поверхности. Сам корпус «Колыбели» из сверхпрочного этерния выдержал это колоссальное сжатие без потери герметичности. Но на самом нижнем, восьмом горизонте глубинных выработок, о котором я рассказывал тебе в первый день, произошёл разрыв пласта.

Прямо в воздухе перед скамьёй, в полуметре от колен Мирослава, с тихим стеклянным звоном развернулась полупрозрачная объёмная проекция: знакомый перевёрнутый конус бункера, опирающийся остриём на багровое, пульсирующее сплетение подземных пещер и разломов.

— В тех карстовых пустотах под фундаментом реактора со времён строительства остались не только богатейшие открытые жилы тяжёлого изотопного этерния, но и законсервированные хранилища медицинских регенеративных матриц первого поколения, — продолжил объяснение Святогор, подсвечивая на схеме нижние соты золотистым туманом. — Когда тектонический сдвиг раздробил гранитные перемычки, под чудовищным давлением породы и геотермальным жаром расплавленной мантии произошла спонтанная квантово-каталитическая реакция. Тяжёлый этерний под воздействием глубинного магнитного резонанса начал непрерывно выделять в вентиляционные шахты комплекса летучую субмолекулярную фазу — ионизированные микрочастицы с нулевым коэффициентом энтропии.

— То есть дух от этого вашего вечного камня пошёл гулять по трубам? — прищурился Мирослав, внимательно следя за золотистыми нитями на схеме.

— Не просто дух, — поправил его Святогор. — Поднявшись в жилые и технические ярусы, эта ионизированная этерниевая взвесь вступила в прямой симбиоз с миллионами роевых наноочистителей, которые постоянно парят в каждом кубическом метре нашего воздуха. Машины очистки восприняли неразрушимую кристаллическую решётку этерния как эталонную матрицу порядка. С того дня воздух «Колыбели» насыщен активным аэрозольным комплексом, который на языке науки моих создателей можно назвать симбиотическим ингибитором клеточной энтропии.

Мирослав медленно покачал головой, глядя на прозрачный, пахнущий хвоей и грозовой свежестью воздух между своими ладонями:

— И что же эта твоя… ингибитора делает внутри человека, когда я её в грудь вдыхаю?

— С каждым вдохом через альвеолы твоих лёгких в кровоток проникают миллиарды связанных с ионами этерния нанокластеров, — ровно, словно зачитывая главу из академического трактата, ответил Святогор. — Оказавшись в твоём теле, они выполняют ту же программу, что и в коридорах комплекса: не позволяют появиться разрушению и беспорядку. Во-первых, они мгновенно расщепляют молочную кислоту в мышцах, нейтрализуют токсины утомления и гормоны стресса в крови ещё до того, как те достигнут рецепторов мозга. Именно поэтому здесь физически невозможно почувствовать усталость, боль в спине, тяжесть в веках или потребность в долгом сне — твои ткани восстанавливаются быстрее, чем ты тратишь энергию.

Мирослав невольно сжал и разжал пальцы, вспоминая, как легко и невесомо дались ему сто подъёмов двухпудовой железяки.

— А старость? — тихо спросил он. — Седина моя куда подевалась?

— Во-вторых, — продолжил невидимый голос, — этерниевые нанокластеры работают на уровне ядра каждой клетки твоего тела. В обычном мире при каждом делении клетки концевые участки её хромосом — теломеры — укорачиваются, накапливаются ошибки копирования, ткани изнашиваются, и человек стареет, а затем умирает. Здесь же симбиотический аэрозоль непрерывно достраивает теломеры до их изначальной длины, вычищает известковые бляшки из сосудов, растворяет рубцовую ткань старых шрамов и возвращает биологический возраст организма к точке его генетического расцвета — примерно к тридцати годам. Проще говоря, Мирослав: после тектонического сдвига внутри периметра «Колыбели» закон биологической смерти перестал действовать. Люди здесь вообще не стареют, не болеют и не умирают.

В залитом солнцем подземном саду стало так тихо, что было слышно, как с верхнего листа яблони сорвалась росинка и звонко шлёпнулась о камень.

Глава 3

Мирослав сидел не шевелясь, держа в руке надкушенное яблоко, и переваривал услышанное. Бессмертие. То самое сказочное молодильное яблоко и живая вода, за которыми в старых бабкиных сказках царевичи гоняли за тридевять земель на серых волках, оказались просто воздухом, которым он тут дышал во всю грудь уже третий месяц кряду.

— Выходит, и сам хозяин твой, Алан Хаски, потому десять тысяч лет тут один в здравом уме и молодом теле проходил, что этим каменным духом дышал? — глухо спросил Мирослав.

— Именно поэтому, — подтвердил Святогор. — Его организм за тысячелетия полностью перестроился на этерниевый метаболизм, превратившись в замкнутую неразрушимую систему. Он умер лишь тогда, когда по собственному решению ввёл в вену блокиратор нейронных связей, потому что устал от абсолютного одиночества и хотел покоя. Но запомни главное, Мирослав: эта вечная молодость неразрывно привязана к полю и атмосфере «Колыбели». Пока человек находится здесь менее пяти-семи лет, перестройка клеток обратима — выйдя на поверхность, ты просто снова начнёшь понемногу жить и стареть как обычный земной человек, сохранив подаренное здоровье. Но если прожить в этом воздухе сотни лет, как прожил Алан, — сама плоть станет держаться только на резонансе этерния, и под обычным небом время возьмёт свой долг за считанные минуты.

Мирослав медленно поднялся со скамьи, бросил яблоко на траву зябликам и застегнул ворот рубахи. Лицо его, помолодевшее, гладкое и суровое, вдруг разом помрачнело:

— Складно ты поёшь про вечную жизнь, Святогор… Только вот какая кривда получается. Я, чужой мужик со стороны, тут от вашего воздуха молодею да новые зубы отращиваю, как жеребец на весеннем клевере… А родные дети твоего создателя четырьмя ярусами ниже в своих стеклянных гробах с каждым днём всё тише дышат! И вся твоя хвалёная живая вода им не впрок, а на погибель!

Он взглянул на тонкий светящийся ободок браслета, который носил теперь на левом запястье: до очередного дневного окна корректировки оставалось восемнадцать минут.

— Идём на четвёртый ярус, — коротко бросил Мирослав, шагая с террасы через покои к раздвижным дверям коридора. — Пора рычаги качать. Да расскажешь мне по дороге, не точится ли там ещё какая щель под саркофагами.

Четвёртый, медицинский ярус встретил его всё тем же приглушённым сумеречным полумраком и запахом холодного стекла и маковой горечи.

Но теперь, спустя два с половиной месяца после первой вахты, этот продолговатый зал уже не казался Мирославу тихой гаванью, где семь детских душ спокойно поднимаются со дна тысячелетнего сна навстречу утру. Теперь здесь пахло невидимой, отчаянной осадой — такой, когда гарнизон заперт в проломленной башне, подмога запаздывает, а вода в колодце убывает по капле с каждым часом.

Мирослав подошёл сначала к воронёной стальной консоли в правой нише.

Все семь тяжёлых карболитовых рычагов стояли в один ряд на отметке «IX» — девять делений из двенадцати. По изначальному расчёту Святогора, ещё полтора месяца назад, на тридцать вторые сутки, Мирослав должен был перевести их на заветную цифру «XII», слить тёплый янтарный гель в дренажные решётки и принять на руки проснувшихся сыновей и дочерей Алана Хаски.

Но на двадцать четвёртые сутки вахты, едва тумблеры перешагнули девятую черту, случилось то, от чего даже бесстрастный машинный голос Святогора впервые дрогнул металлическим скрежетом тревоги.

Тогда, при переходе с промежуточной фазы сна на малую поверхностную, все семь биометрических экранов над саркофагами одновременно вспыхнули тревожным багровым пламенем. Тот самый древний тектонический сдвиг, который расколол нижние копи этерния и наполнил коридоры «Колыбели» аэрозолем вечной молодости, сыграл со спящими в герметичных капсулах детьми злую, чудовищную шутку.

Во-первых, многовековое смещение гранитных плит пережало глубокие геотермальные жилы под четвёртым ярусом и нарушило тончайшую магнитную центровку самих колыбелей. Пока дети находились на самом дне дельта-фазы (на отметках от нуля до восьми), где их сердца делали один удар в несколько часов, этот перекос почти не сказывался. Но стоило Мирославу поднять их сознание и обмен веществ на девятую ступень, где сердце начинает биться двадцать раз в минуту и просыпается кора головного мозга, как деградировавший за десять тысяч лет фазовый гель перестал справляться с выводом нейротоксинов!

В замкнутом контуре саркофагов началось медленное, неумолимое фазовое угасание: с каждым днём жизненная ёмкость детских клеток падала на десятые доли процента, дыхательные центры слабели, и дети в своих янтарных колыбелях медленно, тихо умирали, тая, как свечи в закупоренном стеклянном фонаре.

Казалось бы — чего проще? Переведи рычаги на десять, одиннадцать и двенадцать, открой крышки саркофагов и дай детям вдохнуть целебный воздух «Колыбели», который самого Мирослава сделал моложе на пятнадцать лет!

Но именно здесь захлопывался второй, смертельный капкан.

Когда Святогор прогнал через свои процессоры симуляцию полного пробуждения на двенадцатой ступени, результат оказался стопроцентным приговором. Ослабленные тысячелетним анабиозом детские лёгкие и пропитанные фазовым гелем нейроны мозга при первом же контакте с нынешним воздухом «Колыбели» — перенасыщенным сверхагрессивными ионами этерния и активными нанокластерами — должны были испытать мгновенный гиперрезонансный анафилактический шок и каскадное выгорание синапсов! То, что для взрослого, дышавшего земным воздухом организма Мирослава стало эликсиром силы и молодости, для нежных, не защищённых адаптационным барьером клеток детей после стазиса превращалось в жидкий огонь.

А включить внутреннюю систему очистки и подать в капсулы нейтрализатор-адаптоген из резервных медицинских хранилищ Святогор не мог: по заложенному Аланом Хаски протоколу «Наследник», финальная разблокировка медотсека и синтез сыворотки пробуждения требовали прямого физического предъявления оригинального «Фолианта» Хаски и личного генетического подтверждения того, кому Алан доверил судьбу своего рода на поверхности, — Государя Алексея!

Окончательное пробуждение без Алексея означало бы верную смерть всех семерых в течение пятнадцати минут после открытия крышек. А оставление их на девятой ступени без движения вело к медленной гибели от истощения в самом геле.

И тогда Мирослав вместе со Святогором нашли единственный, тонкий, как острие бритвы, способ выиграть время до возвращения «Сферы».

Вместо того чтобы вести рычаги вверх, они удерживали детей на самом гребне между восьмой и девятой ступенями — на так называемом маятниковом дрейфе фазы. Каждые шесть часов Мирослав вручную, ориентируясь по малейшему дрожанию кардиограмм, переводил тугие тумблеры на полделения вниз, на отметку «восемь с половиной», давая отравленной крови остыть и замедляя распад нейронов, а через шесть часов — снова поднимал на «девять», не позволяя засыпающему мозгу сорваться в необратимую кому.

Мирослав подошёл к полукругу саркофагов и склонился над крайним правым — тем, что был чуть крупнее остальных.

Сквозь толщу тёмно-янтарного стекла, ставшего на девятой фазе почти прозрачным, отчётливо проступало лицо десятилетнего мальчика — Эвана Хаски, единственного сына создателя «Колыбели» в этом зале. Даже во сне на его тонком, бледном лице с высоким лбом и упрямо сжатыми губами лежала печать той недетской, суровой решимости, с какой он когда-то в далёком 2295 году сказал отцу: «Мы не вещи, пап. Мы Хаски. Мы с тобой». На висках мальчика под прозрачными датчиками слабо, с пугающими перебоями пульсировала тонкая голубая жилка, а грудная клетка делала редкие, судорожные вдохи, прогоняя сквозь лёгкие обогащённый кислородом гель.

Рядом, во второй капсуле, спала семилетняя Лия — хрупкая девочка с рассыпавшимися в золотистом растворе длинными волосами цвета спелого льна. Её маленькие пальчики во сне чуть подрагивали, словно она всё ещё пыталась перевернуть страницу своей бумажной книги с картинками и стихами, которую читала на крыльце дома у озера в штате Мэн за день до того, как небо над Землёй стало цвета запекшейся крови. Дальше в ряд покоились ещё пять девочек — от совсем крошечной четырехлетней малышки до тринадцатилетней старшей сестры.

Мирослав положил свою широкую, гладкую, налитую нездешней молодой силой ладонь на тёплое янтарное стекло прямо напротив груди Эвана и негромко, почти ласково проговорил:

— Терпи, малец. Слышишь меня, воин? Держись за берег, не отпускай руки и сестёр своих за подол держи. Знаю, что душно тебе там в этой смоле, знаю, что силёнки на исходе… Но наверх вам сейчас никак нельзя, сгорите ни за грош. Государь наш, Алексей, слово над могилой твоего батьки дал, что поднимет вас и в обиду не даст. А Алексей слов на ветер не бросает, уж ты мне поверь, я с ним не одну кашу расхлебал. Задержался он там наверху со своими государственными делами да с северными ворогами, но он придёт. Обязательно придёт. А пока он в пути — дядька Мирослав тут у ваших колыбелек бессменно постоит, ни одной вашей искорки угаснуть не позволит.

— Внимание, Мирослав, — тихо прозвучал над залом голос Святогора, и на малом табло над распределительным щитом зажглись жёлтые и алые цифры биоритмов. — Показатели сатурации коры у третьей и седьмой капсул снизились до шестидесяти четырёх процентов. У объекта «Лия» фиксируется нарастающая тахикардия фазового срыва — пульс тридцать два, амплитуда зубцов падает. Нам необходимо немедленно провести маятниковый откат на отметку «восемь и шесть десятых», иначе через четырнадцать минут начнётся отёк глиальной ткани.

Мирослав в один широкий шаг оказался у воронёной плиты пульта.

В его движениях не было ни суеты, ни страха — только абсолютная, отточенная за триста с лишним переключений ювелирная твёрдость мастера, который чувствует натяжение стальной тяги внутри стены кончиками пальцев. Благодаря этернию в крови его руки не знали даже малейшего тремора, а зрение стало таким острым, что он без труда различал в полумраке тончайшие микронные царапины между делениями шкалы.

— Диктуй по очереди, Святогор! — скомандовал он, обхватывая карболитовые набалдашники первого и второго рычагов — Эвана и Лии.

— Капсула два — плавный спуск на четыре десятых деления до щелчка малого реостата… — чеканил Святогор. — Есть. Фиксация. Пульс выравнивается: двадцать восемь… двадцать четыре… Капсула один — спуск на три десятых… Стоп. Удерживай стопор две секунды… Есть. Теперь капсулы три, четыре и пять синхронно на полделения вниз…

Пять минут в тишине медицинского отсека раздавались лишь мерное, глубокое дыхание человека, глухие металлические щелчки тугих пружин в стене да тихий шелест насосов, меняющих давление и температуру геля в серебристых шлангах. Когда последний, седьмой тумблер встал на расчётную промежуточную риску и багровые сигналы тревоги на экранах сменились ровным, хотя и тусклым янтарно-зелёным свечением, Мирослав отпустил рукоять и опёрся кулаками о край стальной консоли.

— На сколько мы им сейчас передышку выторговали, домовой? — не оборачиваясь к саркофагам, глухо спросил он.

— Этот цикл откатил нейронную интоксикацию на пять часов сорок минут, — после секундной заминки ответил Святогор. — Однако я обязан сообщить тебе точный математический прогноз, Мирослав. С каждым таким маятниковым качком буферная ёмкость фазового геля сокращается на полтора процента, а износ сердечной мышцы детей растёт. Когда мы начали этот режим сорок шесть дней назад, запаса их прочности хватало на квартал. На текущий момент точка необратимого отказа жизнеобеспечения для младших девочек наступит через двадцать один день. Для старшего мальчика — через двадцать шесть дней. После этого никакая ручная регулировка реостатов уже не удержит их сердца.

Двадцать один день. Три недели.

Мирослав медленно сжал челюсти так, что под гладкой кожей на скулах перекатились крутые желваки. Он посмотрел на тёмное стекло капсулы Лии, где дыхание девочки снова стало ровным и глубоким, и тихо спросил:

— А сам ты весточку наверх подать никак не можешь? Ну хоть пискнуть в воду тем своим громовым гулом, чтобы корабли Марка али приборы Артёма услыхали, что у нас тут край подходит?

— Я уже делал это, Мирослав, — неожиданно ответил Святогор. — В соответствии с директивой чрезвычайного сохранения жизни я каждые двенадцать минут направляю через нижний тектонический разлом узконаправленный низкочастотный импульс на частоте восемь герц в сторону северной котловины, где проходят морские маршруты вашей флотилии.

Мирослав резко вскинул голову к потолку:

— Да ну?! Подавал знак, значит?! И что же — неужто никто в море не услыхал?!

— Напротив, — в бархатистом голосе искусственного интеллекта прозвучала странная, почти задумчивая нота. — Над северным выходом нашего разлома, в ста восьмидесяти километрах отсюда, три столетия висела локальная хроно-стазисная линза, образовавшаяся вокруг затонувшего на уступе выброса этерния и застрявшего над ним деревянного судна с образцами нашей руды в трюме. Всё это время мой сигнал упирался в эту линзу и раскачивал её контур. Но ровно два часа и четырнадцать минут назад гидроакустические датчики внешнего периметра зафиксировали в той точке работу гребных винтов подводного корабля Светлой Руси. Кто-то из ваших моряков забрал экранирующий груз этерния с деревянного судна, стазисная линза схлопнулась, и мой аварийный сигнал впервые пошёл чистым коридором прямо к береговым станциям Северного форпоста.

На лице Мирослава медленно, во всю ширь проступила суровая, хищная, торжествующая улыбка воина, который среди дыма осады наконец услышал за холмом далёкий трубный рог своей конницы.

— Наши, значит, там прошли… — с глубоким, жарким выдохом проговорил он, ударив широкой ладонью по звонкой воронёной стали пульта. — Подводники Радима али Марка! Ну, коли железную руду со старого корабля в трюм уволокли да песню твою к берегу пропустили — значит, скоро у Артёма в лаборатории все стрелки с ума сойдут, а у Луки на столе бумага ляжет!

Он снова повернулся к ряду из семи тёмно-янтарных саркофагов, поправил на поясе ножны своего походного ножа и скрестил могучие, помолодевшие руки на груди:

— Слыхали, ребятки? Двадцать один день у нас с вами в запасе есть, а больше Государю Алексею и не потребуется. Продержимся. Не таких чертей на рогатину брали!