Легенды нийских лесов

Сны в котле

Кроваво-алый подол стелется по гранитному полу и лоснится в свете вечернего месяца. Лишь мерный стук сердца и частое дыхание звенят в пустом замке, оживляя его стены. А госпожа всё бежит и бежит, в тревоге оглядываясь на двери и углы: вдруг выйдет какая-нибудь неуклюжая служанка? Этого ещё не хватало!

Завернув в конце галереи, Маго ринулась по узкому коридору, где обычно ходили слуги, в самый его конец, отворила там низкую дверцу и просочилась внутрь, словно кошачья тень.

Придерживая шёлковый подол, Маго медленно поднимается по узкой винтовой лестнице, вороша вековую пыль на каменных ступенях. И вот, на самой вершине давно забытой башни Маго отворяет люк, над которым прячется и существует её убежище, весь её мир.

Проскользнув на чердак, в небольшую комнату, госпожа тихо закрыла люк и тут же ринулась к камину, где еще не остыли угли. Не жалея наряда, она села на измазанный в саже пол и принялась судорожно дрожащими руками разводить огонь.

По комнате, нежилой и погубленной, уже несколько лет гуляла ночь, завывая леденящим ветром. И маленький костёр, приятно отражающийся на бледной коже и чёрных волосах, нисколько не грел будто мёртвого тело госпожи.

Маго повесила котелок над огнём, зазвенел чугунный крючок. Она рывком встала и ринулась в другой край круглой комнаты, где на полке среди книг и шкатулок принялась рыскать среди банок и бутылок. Найдя нужные, она продолжила: упав на колени, Маго выдвинула ящик шкафа и, выкинув на пол склянки, начала перебирать и искать там. Нашла пару свёртков пожелтевшей бумаги, отыскала какие-то бархатные мешочки, а после завернула все припасы в грязный подол и понесла к камину.

Залила первое, залила другое, сбегала за ещё одним. Потом помешала отвар посохом, изрезанном в диких древних узорах и осталась мирно ждать. А когда в котле закипело, она добавила коренья, травы и вылила ещё разноцветных ядов.

Но всё это ничто без её книги, в которой только все боги Нии знают что, и никто смертный. Каждый раз Маго, открывая её, наслаждено расплывалась в улыбке, словно кошка закатывала глаза, когда ту гладишь. Вдыхая запах травянистых слов, Маго почувствовала как нос и руки её замерзали.

Она начала читать. Зелье в котле заискрилось, и бледное варево вскоре забурлило, а волны и вьюны, будто морские, принесли видение.

Заприметив Луну и синюю равнину в котле, Маго отложила книгу, скользнув к камину, точно любопытный ребёнок следит за пирогами в печи. Но не успела она заглянуть внутрь, как раздался гром и котёл затрещал и зашатался, вертясь на крючке.

На горизонте прорисовалась старая башня на границе с дремучим лесом, крыша её обвалилась, а камни горой опали у подножия. И вот среди ночного неба, словно по гневу богов, озаряет поле яркой молнией и проносится над равниной страшный гром. И под тем светом является всадник: конь его огромен и резв, ржание разносится гулким эхом, а сам гость высок, безлик – скрыт. Весь он в чёрных одеждах, в толстом плаще, в капюшоне. Но на голове его, под плащом, виднелась корона из яркого злата.

Но вот кошмарный всадник разворачивает коня, и Маго видит, что он тащит позади огромную тушу. Гром. Молния! И ясный луч освещает мёртвое животное, что мигом восстаёт во весь свой громадный рост, поднимает лапища, когти его блестят серебром в раскате. То был медведь. И тот медведь со всей дикою свирепостью напал на всадника, прижал того к земле. Конь от страха заржал и забрыкался, забитый к стенам башни.

Но жизнь осталась за человеком: он проткнул кинжалом сердце огромному медведю.

Маго отскочила, взвизгнув и тут же зажав рот белыми руками.

А ослабший всадник поднялся и устремил взор к небу, к бледноликой Луне. Капюшон приспал с лица всадника, и Маго дрожащим взглядом разглядела мохнатую его морду. Медвежью морду.

- Не уж то это правда? – голос её жалобно звенел в ночной тиши. – Ох, Мор… отведи! Может, я что-то не так сделала? Может, не тот отвар? – она уползла перебирать все пустые склянки, что оставались на полу.

Зелье в котле заискрилось и наружу стали выбиваться всплески. Маго поднялась и с опаской подошла к камину. Что бы она не ожидала увидеть, но этого она представить не смогла бы: всё на мгновение замолкло и слабо загромождённое небо в край потемнело. Теперь не видна была слабая надежда в виде ясного лика Луны: тучи почернели и залились слезами, принялись бить болью своею по истощённой земле. Из страшной чащобы поползли острые заросли шиповника и обвили всё в округе так, что даже каменная башня надломилась и посыпалась, словно песчаный берег в реку. И затихло… ни всадника, ни его коня… Никого.

Моварские лисы

Солнцесток, Зацветье

Звенец, 435 год

В башне терема под лучами Солнца сидели моварские княжны. Одна из них пряла у окна, сидя на сундуке, а другая, съёжившись за маленьким столом, читала огромную книгу.

- Агнеша, не бубни! – отвлеклась от пряжи, нахмурив брови, Добронега. Лунные лучи её волос прямыми прядями ниспадали с плеч на руки, словно нежнейший шёлк. – Тебя не слышно.

- Да не бубню я!

Агнеша ещё сильнее надула щёки. Надоело ей горбиться над книгой, когда за окошком так рьяно щебечут птицы и ясно течёт полдень.

- Почему молчишь? Куда ты уставилась, Агнеша!

Стиснув густые тёмные брови, княжна продолжила чтение.

- «А пролетевши зима забрала с собою сотни и тысячи жертв…»

- Ты издеваешься? – перебила её сестра. – Читай чётче! Я ничего не слышу, - и тут же успокоилась, уронив взгляд на прялку. Но руки ее продолжали трястись, Добронега старалась работой спрятаться от волнения.

- «…оставив горевать на землях княжества великого матерей, детей да стариков, посланники Мораны тёмной ратью вышли из чёрною чащи и двинулись на святые земли княгинь. Наводили ужас и болезнь жестокие ведьмы на простой люд, грабя да убивая его. И тогда могучая княгиня Драгана, вознеся молитвы Солнцу, Луне, да детям их небесным, отправилась с бравою дружиною отбивать земли нийские. Бились они во славу и, потеряв смелых воинов на болотах Берчатых, одержала нийская княгиня Драгана победу над детьми Мораны, изничтожив всё племя их злобное», - голос княжны ослаб, и она умолкла в ступоре.

- Чего остановилась? – Добронега поцарапалась о веретено, что было украшено звездами и Луной.

- «И поныне славят могучую и великую княгиню-воительницу, принёсшую мир и благо нашей земли». Конец главы, - она тихо закрыла книгу и принялась было уходить, как сестра тихо приказала:

- Следующая… - и Агнеша села обратно.

Княжна в тупом раздумьи уставилась на страницу, однако резко подняла большие глаза, наполненные лазурью озера Втора, и окликнула сестру:

- Добронега!

Княжна испугалась и выронила нить.

- Не могла же Драгана убить всех ведьм. А вдруг они живы?

- Нет. Это исключено.

- И почему? – Агнеша допытывала жестоким взглядом исподлобья.

- А потому что за более, чем сто лет, никто так и не видел ведьм и ничего о них не слыхал, - отложила Добронега нитки и, закинув ногу на ногу, скрестила руки на груди. – Люди уже и забыли, как они выглядят.

- Вот именно!

Добронега вздрогнула.

- А вот если они скрываются? Живут среди людей? Так же ходят по городу, ведут хозяйство, растят детей?

- Ис-клю-че-но!

- Да как ты не понимаешь, Добронега?!

- Агнеша! Драгана убила всех ведьм! Успокойся и перестань спорить. Иди уже, не зли меня.

Младшая княжна скосила взгляд на Добронегу, вновь взявшуюся на шерстяную нить, вздёрнула гордо подбородок и откинула золотистые локоны за спину. А после, уйдя в тень прохода, была уже готова лопнуть от смеха. И вот вновь ей удалось обхитрить сестру.

Деревянная лестница тряслась под княжной, когда та стремглав бежала вниз. Агнеша пронеслась по коридору терема и чуть не сшибла с ног воеводу Радимира, что шёл с вестью к князю: лишь остановилась и поклонилась мимолётно в знак сожаления, но тут же ринулась дальше, не получив ответа старика.

Узоры бревенчатых сводов пролетали пятнами за спутавшимися локонами. Половицы местами скрипели, отчего собравшиеся на свадьбу гости шугались, будто услыхали летевшего по коридорам зверя.

Чтобы выбежать во двор к конюшне, нужно было выйти с кухни. Но вот княжна вовсе и не подумала, что сейчас там во всю кипит работа. Найдя в темном коридоре чугунную ручку, она отворила дверь, и в лицо вместе с паром ударил запах мяса, рыбы и лука. На кухне, словно мыши, суетились служанки и кухарки. Было душно и темно, лишь печь обагряла лица и юбки женщин рыжим светом, пока маленькие окошки под потолком меркли в тени деревьев.

Тайком Агнеша протиснулась в щель и ринулась к выходу через всю комнату, обвивая пышнотелых поварих и тощих старух.

- А куда это мы?! – кто-то сильный схватил княжну под локоть и поднял, словно щенка за шкирку.

Агнеша подняла виноватый и испуганный взгляд и увидела красное от огня и пара лицо няньки, что помогала на кухне.

- Никуда.

- Ага, так я вам и поверила! А ну-ка, нечего делать! Княже опять спохватиться, а вас и нету! Нет-нет… и думать не думайте о кобылке!

- Но как же так? – поморщилось лицо княжны, и она была готова зарумяниться и заплакать. – Я так хотела себе лошадку… и вот мне её подарили, но я не могу покататься?

Старуха Часлава кивнула строго и надуто. Губы княжны задрожали, но обида мигом сменилась на гнев: Агнеше вздумалось вырываться.

- Часлава, поди сюды! – окликнули няньку, а та, оглянувшись, ослабила хватку.

Нянька опомнилась, а княжна мигом рванула с кухни под крики: «Куды? Стой!»

Подбирая подол сарафана и бренча обручьями, Агнеша побежала прямо по грязи к конюшне, всё время оборачиваясь на окна и ставни терема. «Быстрее запрячь лошадь и ускакать, пока Часлава не пожаловалась отцу», - крутилось у неё в голове, пока она, не видя прислугу, мешалась среди стоил, ища кобылу.

И вот она добралась до своей красавицы. Только вот была одна беда: она не умела одевать седло. В самом конце конюшни зашуршало сено и послышался ржавый скрип. По земле пробежал луч Солнца. Агнеша обернулась и заметила конюха. И он её заметил. И подошёл.

Это был юноша с тёмными волосами, сильно взъерошенными, грязными. Да и одет так же неряшливо, хотя лицо приятное. По тёмным глазам его видно, что славный, да и по морщинам около рта и носа, - значит, много улыбается да смеётся.

Сразу видно, что кизиец.

- Княжна, не вы ли это? – приглядывался он, будучи в шагах двадцати от стойла её лошади.

Агнеша лишь сглотнула, зажав шею в плечи.

- Вам помочь? – он подошёл к калитке.

Княжна замешкалась и ничего не успела ответить, как он без лишних слов оседлал лошадь, а после вывел из конюшни и помог княжне сесть.

- Благодарю, но я и сама бы справилась.

- Уж простите, но это моя работа… - ухмыльнулся он и развёл руками, тайком поглядывая на неё.

- Ну молодец, хорошо работаешь, - кивнула она, издевательски ухмыльнувшись уголками губ вниз, то есть так, как ей всегда запрещали, - Конюх, да?

Тот кивнул.

- Как твоё имя?

- Верес.

Вскинув поводья, Агнеша пришпорила лошадь и рванула прочь с княжеского холма. Здесь, с крестьянского двора и конюшен, были ворота, что вели к равнине через лес. Княжеский терем находился на северной окраине города и был окружён холмами и лугами.

Она мчалась по знакомому доброму лесу, где под деревянными колёсами телег и копытами коней протоптана до сухой земли тропа, обвитая мягкой травой, напитанной сладкой росой, всегда свежей и прохладной. Где-то в листве раскинувшихся деревьев щебетали птицы, пели нежные песни.

Крепко держа поводья, Агнеша откинула голову. Над нею и над всей Нией плывут кучевые облака по голубому небу, такому ясному и чистому. Солнце играет с её щеками, глазами, а ветер – с волосами.

Под цоканье копыт, беседы птиц и шум ветра она прискакала к равнине, что показала далёкий горизонт, дорога к которому усеяна холмами. Зацветье казалось бескрайним… как и свобода.

И вот наконец Агнеша вздохнула полной грудью. Она спустилась с лошади, привязала поводья к дереву, пересекла дорогу и, перескочив через старый забор, пошла вниз по склону. Разведя руки, закрыв глаза, улыбаясь Солнцу и небу, она легла на траву, в мягкие её объятия.

Только вот она совсем не услыхала топота копыт вдалеке.

Деревянные башни княжеского терема возвышались на холме над всей столицей. Его узорчатые полотенца, кружевные причелины и расписные наличники со ставнями магическим золотом завораживали горожан и приезжих. По утрам лучи Солнца благосклонно ложились на балкон и высокое крыльцо терема, чтобы освятить день и дорогу верующего гостя.

В одном из залов терема на троне, украшенном образами жарниц, чьи огненные хвосты гладких перьев обвивали подлокотники, а тонкие шейки держали спинку, восседал князь Зацветья Бореслав. Не нарушая величавого вида, он смотрел строго прямо, совсем не замечая расписных стен и округлённых колонн под яркими от темперы сводами. Широкая дверь открылась, и застучали по деревянному полу красные сапожки: в зал вошла служанка с длинной тёмной косой и красной повязкой на лбу, вместо праздничного головного убора.

- Нашли княжну? – заявил князь, чьё старое лицо: острые скулы, длинные седые брови и лазурные глаза в тени от ярко-выраженной переносицы – казалось грозным, устрашающим.

Служанка припугнулась, но не подала виду.

- Да, князь. Её уже везут сюда.

Она поклонилась и ушла. Князь остался один. Он ещё больше нахмурился, метнув взгляд в окно, на шумную улицу и ясное небо.

- Помилуй нас, матушка Мафья…Усмири всех, Морес… - тяжело пробормотал он.

Гул улицы, крики, песни и болтовня горожан отдавали в голову невыносимой болью. Последние дни князь Бореслав всё размышлял о враге – ликийском короле Вильгельме, что завоевал уже все нийские земли и уже будто стоит на пороге ворот Солнцестока. Совсем недавно ликийцы завоевали Белагорию, а Вильгельм на тех священных землях короновался. Что может быть хуже такого осквернения их веры? Перед самыми глазами великой Мафьи, дочери Солнца и Луны, приносит дикую веру! Ходить по святой земле, смотреть на святые воды Вторы!.. помилуй, Мафья…

Ещё и дочь сбежала накануне важного торжества. И так проблем мало?

Младшая дочь была никудышная, и князь это прекрасно знал. Как же тошно было от мысли, что сыновей у него никогда не было, а из дочерей хороших князей не состряпаешь. Если старшая ещё хоть прилежна и порядочна, то младшая совсем глупа.

Схватившись покрепче в деревянные перья трона, князь с трудом привстал, собрал подол расшитого золотом и самоцветами платья, откинув его назад и сойдя со ступеней, расстеленных красной ковровой дорожкой, подошёл к окну и закрыл стеклянные ставни. В зале стало тише. Он вернулся обратно.

Каждую минуту он вспоминал о совете, на котором гонец сообщил о предстоящем нашествии поганого ликийца Вильгельма. Нужно быть готовыми к его приходу. Но на горизонте моря их корабли не видны, да и никаких вестей не приходило с белагорской границы…

«Они точно не подступят к нам незаметно», - утешал себя старый князь.

Дверь, проскрипев, приоткрылась, и на пороге появилась княжна с растрепанной косой цвета союза Луны и Солнца.

- Где ты была? – воскликнул князь, вскочив с трона.

Девушка, потупив взгляд, медленно, с дрожащим страхом в ногах, прошла вперёд и остановилась посередине зала. Ну зачем ты, Агнеша, делаешь назло отцу, если так боишься выговора после?

- Ты не должна была сбегать, – кинул князь суровый взгляд.

- Простите… - съёжившись, сказала Агнеша. – Батюшка, я не хотела вас обидеть! Простите, – она кинулась к нему с жалобным видом. – Не наказывайте меня! Сегодня же праздник…

- Иди к себе, - он отвернулся от неё и лишь кышнул рукой, словно назойливой собаке.

Сидя в комнате, Агнеша ждала, когда придёт её нянька и отведёт к сестре на обряд прощания. Сегодня Добронега обвенчается со старшим соляром Вьюжевой (их так много, этих рыжих братьев, что она даже не помнит его имя).

«Вот именно сегодня! – думала она. – Разве хорошо праздновать свадьбы, когда идет война? Да и какая свадьба: Добронега из терема-то, как я, и не выходила уж с тризны матери, она даже и не знает этого соляра. Ну ладно хоть докучать мне учением теперь не будет: теперь у нее на уме будет только муж да дети», - обрадовалась она, но тут же почему-то поникла.

Здесь под окном на лавке было лишь одно занятие – рукоделие. Около мешалась чёрная кошка с белым брюхом и тонкими лапками. Она так и напрашивалась девушке: ласкалась о ладони, просилась на колени и мяла лён.

Княжна вышивала на светлом шёлке божественный и величавый образ жарницы, огромной огненной птицы: когда Морес куёт ее и отпускает в небо чистое, начинается новый год в конце священного месяца лелеяц. Агнеша обшивала огненные перья золотыми нитями, рубинами и маресовами искрами – красными камушками из Буево, где по преданию и жил брат Мафьи, бог-кузнец Морес.

На липах и берёзах в роще у княжеского терема щебечут соловьи, вдалеке лоснится гладь моря, и где-то у подножия холма, за рощей и княжеской крепостью слышится людской гул. Вот голосистые девушки, выстроившись в два ряда, машут яркими атласными лентами, от которых весело рябит в глазах, и поют песни старшей княжне, а за ними едет телега с золотым Солнцем, украшенным самоцветами и жемчугом, что привезли в Зацветье с Вьюжих островов. Это символ солярских родов, символ служителей княгинь, от великой державы которых осталось лишь моварское княжество.

Глядя на всё это веселье, княжна расчёсывала волосы и с грустью думала, что скоро и в её честь будут также петь, вспоминала, как сестра и нянька это припоминали.

- Не хочу! – откинула она гребень на перины кровати.

- Ну и что вы не хотите? – княжна не заметила, как дверь приоткрылась и в комнату вошла нянька.

Агнеша вскочила – злость спорхнула с лица, как и кошка с её колен.

Старуха тихонько закрыла дверь и прошла внутрь. Никто точно не знал, сколько ей лет и кто её родители, известно лишь имя - Часлава. Вид её был не обманчивый: какая душа, такая и она. Полноватая, низкая, с большими, осунувшимися щеками и добрыми матушкиными глазами, спрятанными за толстыми веками. Казалось, только эта старушка ее родня, и нет у нее никого, кроме нее, после смерти матери, княгини Анны. Ну и кошка Бусинка еще есть.

- Ну и как ваша душенька спокойно после таких проделок? – старуха Часлава усадила её на табурет и принялась заплетать косу. – Не уж то на батюшку обижена?

Княжна ещё больше нахмурилась, надув щёки, и подобрала Бусинку, крепко сжав кошку в объятиях.

- Тьфу! Хороша больно! – упёрлась старческими руками в старческие бока нянька. – Нашла тоже эку привычку – дуться на правду. Сколько раз было велено: «Не сбегай из терема! Велено учиться!»

А сама Часлава думала про себя: «Князь быстрёхонько простит её. Давно он перестал следить за ней. Ему лишь бы поскорее выдать дочерей замуж. Да и ладно старшая, та вся в мать, от того и любимица, а вот Агнеша…» Но всё это мысли, так бы ей давно отрезали язык.

Старуха достала из белого фартука красную атласную ленту и начала вплетать в косу. А княжна снизу-вверх, словно жалобный щенок, поглядывала на нее на неё, упираясь руками в край табурета.

- Ну вы же знаете, какой сегодня день?

Агнеша кивнула виновно, не сводя глаз с няньки.

Часлава пошла к княжне, но запнулась о кошку, что потягивалась на Солнечном пятне по середине комнаты:

- Ах, паршивка! – воскликнула она, пнув кошку. – Княжна, зачем вы пускаете эту негодя… - остановилась она виновато, зная, что браниться при Агнеше крепко нельзя, - дворовую кошку?

- Пусть ходит, она мне нравится, - она позвала Бусинку.

- Нахлебница, - пробормотала Часлава, скосив недовольный взгляд на меленькую черную кошку, будто она была злодейской похлеще ликийцев. А после продолжила на другом: - Так почему сбегаете, княжна?!

- У меня ещё было время до обряда…

- Ох, княжна, если вы убегаете из дому, то вас не найти!

- Но нашли же…

- Так это по вашей же глупости! А так мы бы не догнали!.. Да и благо вы не в силах оседлывать кобылку-то.

Нянька раздела княжну, натянула поверх ночной рубахи шёлковую тунику и затянула шнуры по бокам и на спине, а после отошла в соседнюю комнату, откуда принесла праздничное платье, обшитое по подолу алой лентой с золотыми узорами-оберегами. Одела, уложила широкие рукава, из которых вдоль по длинному вырезу выглядывали тонкие руки княжны. Нянька Часлава подошла к сундуку, что стоял под самым окном, и, осторожничая, достала оплечье, расшитое золотыми и серебряными нитями, жемчугом, самоцветами и яркими сверкающими бусинами. Там же старушка нашла коруну и надела её на маленькую, совсем детскую голову Агнеши, закрепив сзади убор лентами.

- Вот ваша сестрица кокошники начнёт носить, так и вы с благословения богов начнёте, - улыбнулась нянька, поправляя девичий головной убор.

Агнеша закатила глаза. Недавно ей минула семнадцатая зима, вроде и возраст подходящий, но молода ещё… а ведь Добронеге уже двадцатая весна идёт! Так что Агнеше больно рано. Да и выглядит она так, будто ей четырнадцать годков.

Тяжело выдохнув, княжна резко встала, отмахнув светло-русую косу с золотым отливом за плечо и направилась к сестре.

В светлице почти под самым Солнцем сидела Добронега, одетая в мешковатую белую сорочку с вышитыми красными оберегами, мирно и тихо ожидая начала обряда. Лицо её было красное: румянец долго не сходил после бани.

В углу спрятались старушки, что голосили грустно и протяжно. Словно мотыльки, грустно кружились служанки, подготавливая княжну к прощанию с девичьей жизнью.

Широкая дубовая дверь проскрипела, и в светлицу вбежала вереница молодых девушек. Среди них была и Агнеша. Последними же вошли, склонив головы, те, кто нёс платье и кокошник – символ замужней женщины.

Плакальщицы запели ещё тоскливее и протяжнее.

Дневные лучи заполонили светлицу, распростёршись по дощатому полу золотыми узорами. Зелёные деревья за окном тихо шумели, а остроклювые птицы охраняли княжий покой.

Одна из служанок, чьи волосы были обвиты вокруг головы и спрятаны под ярким платком, подошла и нежно, погладив, взяла светлую косу княжны и медленно начала расплетать. Тут же подошла другая девушка с платком в руках и ещё одна с высоким кокошником, у основания которого свисали перламутровые жемчуга. А другие девушки в белых рубахах, таких же как на княжне, кружились, словно лебёдушки, и пели, прося богов о счастливом браке и хорошем муже. То были незамужние девушки, подруги княжны.

Добронеге заплели две косы и скрипели их пучком на затылке, а после надели вышитый серебром кокошник, за которым завязали шёлковый платок нежно-голубого цвета, и на макушке закрепили полумесяц из сверкающих прозрачных камней.

А тем временем под высокими сводами белокаменной колокольни зарница молила Солнце и Луну за моварского соляра. Она взимала с соляра клятвы о добродетели и чести жениха, чтобы боги вверили ему княжну. Так скромно проходил обряд прощания у мужчин.

Склонив пресный лик над старой книгой «Вече Мира» зарница, покрытая белым убрусом и таким же плащом, стояла на коленях на возвышенной круглой площадке с нарисованными Солнцем и Луной в центре колокольни, стены которой были окрашены в цвет ясного неба. Вокруг неё, священного проводника между смертными и богами, стояли в заворажении люди: горожане, дворяне, купцы, соляры и землевладельцы, прибывшие со всех плодородных уголков Зацветья. А совсем рядом, перед самым лицом зарницы, стояли князь Бореслав и жених Ярослав Вьюжевой.

Жених, Ярослав, был высокий, крепкий и полный сил воин с рыжими, как и все мовары, волосами, что в стенах колокольни тускнели. Глаза его были ясные, горевшие зелёной радостью и счастьем. Он ещё не видел жены, но как же желал того! Какая она Добронега, дочь сафьянского князя, покровителя моварского народа? Какая она дочка нийских княгинь?

- Да благословят этот союз великие Мафья и Морес! – воскликнула зарница, вскинув голову вверх, где была открытая небу крыша.

- Благослови! – посыпалось со всех углов колокольни. – Благослови! – переходило в эхо, улетая к облакам.

Вскоре среди белых колонн храма появилась Лунная княжна. Она потомок Дизы, что собрала земли Нии четыре сотни лет назад, что была рождена Мафьей, что вышла из лазурных вод Вторы. Она потомок князя Сафьяна, изменника, что убил свою сестру-княгиню и вернул власть и трон мужчинам.

К вечеру на пир собрался полный зал гостей. Веселье лилось шутками и болтовнёй из уст и заливалось обратно, когда стаканы вновь наполнялись медовухой. Несмотря на потухающее небо и его холодную синь, в зале, по стенам которого бегали лисы, плавали лебеди и летали жарницы с соловьями, было жарко и светло.

Напротив дубовой двери, в самом конце зала, на высоком троне восседал князь Бореслав, а по две руки от него шли длинные столы до самых дверей. За столом рядом с отцом по правую руку сидела княжна Добронега, а по левую – Ярослав. Все смотрели на молодых супругов и восхищались: «Да чего же хороши! Молоды, красивы… А какая кровь!»

И вправду, супруги не уступали друг другу в красоте.

Княжна так свежа и чиста! Кожа её бела и нежна, словно лепестки ромашки, волосы днём лоснятся Солнечным блеском, а ночью текут по спине, будто Лунный лик спустился на Нию. А эти глаза! Где вы найдёте настолько чистую и яркую лазурь? Вот она нийская княжна!

А жених, Солнечный сын, рыжий, как перья жарницы, птицы, что приносит жизнь на Нию каждый год в конце священного месяца лелеяца. Далёким его предком был Ярослав Вьюжевой, мовар по рождению и крови, был лелеян при рождении руками самой Дизы, прародительницы нийских земель и княгинь.

Какая пара! Благословите их, Солнце и Луна! Пусть дорога их будет ясна!

Среди гостей сидела и младшая княжна – Агнеша. Если в колокольню на обвенчании другим женщинам не велено ходить, то здесь они важные гости.

У Добронеги ведь всего одна сестра, а вот у её мужа в зале сидело ещё двое братьев и трое сестёр. Все они были огненно-рыжие, словно лисята, веснушчатые и румяными ушами. У двух было по две косы, а у другой - одна. Младшая из сестёр, Видана, была ровесницей Агнеши, полноватая девушка с щёчками, будто наливные яблочки белагорских холмов, и очень весёлая, любила похохотать, зажмурив глазки.

Но Вьюжевой не единственные соляры, что были в зале: напротив Агнеши застенчиво сидела младшая из рода Лель, её братья и отец сидели подле князя Бореслава. Её звали Ясняной и ей всего лишь четырнадцать лет от роду. Личико у неё ещё детское с нежными щёчками, которых легко касались прямые тёмно-русые волосы, ещё не забранные в косу. Родом она была из Мирова, священного города, что возвышается над Второй, но, когда ликийский король Хлодовик захватил Белагорию тринадцать лет назад, семья ее бежала в Солнцесток, а потому и поныне живёт в столице и служит при дворе.

Княжне любопытно было разглядывать гостей, их лица, волосы, наряды. Она толком не выходила из княжеского терема и никаких городов, кроме Солнцестока, не знала, даже понятия не имела, где Буево, а где Нийская чаща. Агнеша вглядывалась в строгие, но отрадные от пира, лица соляров, что загорели под Солнцем в походах и, покрывшись морщинами, постарели, но только крепнувшие от этого. Кровь её волновалась от мысли, что это могучие люди из древних родов, которые некогда были выбраны княгиней Дизой в начале веков и олелеяны её божественными руками. А не будь князя Сафьяна, свергшего сестру свою и законную правительницу, то она, Агнеша, возможно стала бы княгиней, стала бы главой этих могучих и храбрых воинов, и тогда никакой Вильгельм бы не ступил на её земли.

Да только Агнеша и подумать не могла, что эти шестеро воинов в зале ещё не все соляры Нии. Где-то в далёких землях ещё живут потомки Буеслава Мечевой и Властимира Янтаревой, не служат ныне князю Бореславу.

Весь бы вечер она и глазела молча и удивлённо на диковинных гостей, хотя и частых, если бы не болтушка Видана. Она-то и не давала покоя Агнеше, всё норовясь больше поболтать и похохотать. И к большому сожалению княжны, подскочил ещё один Вьюжевой, когда они отошли в другую часть залы, более тёмную и тихую.

- Агнеша! – широко улыбнулся Мстислав. Княжна сморщилась: до чего она не любила своё имя. – А ты и вправду хороша, как о тебе говорят на улицах Солнцестока.

Княжна улыбнулась розовыми губками.

- И почему же такая краса ещё не сватана?

Отведя взгляд, он ухмыльнулся и продолжил:

- А как же? Разве гоже такой красавице оставаться в девках?

- Мстислав! – надула щёки Видана.

- Да ну? – Анна выпучила удивлённо глаза.

Он кивнул, и рыжие кудри упали на низкий лоб, а огонь в свечах яснее осветил шрам на кривом носу.

- Так молод, а уже ранен? – сказала княжна, закинув надоедливую косу за спину. – В бою?

Мстислав был третьим сыном в семье Вьюжевых, самый незаметный, худощавый и сутулый, среди крепких и сильных братьев.

- Вы наверняка слышали о битве на Алом поле? – скрестив руки на груди, прислонился он к колонне, по которой бежала пушистая лиса.

Агнеша кивнула, отражая в любопытном взгляде некий завораживающий страх, а ему даже понравилось её удивлённое личико.

- Тогда ликийцы, их запасной полк, вышли из засады, понеслись на нас с Яблоневых холмов, - говорил он трагично тихим нежным голосом, ещё больше увлекая княжну рассказом. – Я вместе с солдатами вашего отца ринулся вперёд, чтобы отразить атаку этих дикарей. Столбы пыли поднимались под копытами моего коня, храбро крича, неслись солдаты… и вот мы встретились, - он указал пальцем на переносицу, - кривой нос лучше, чем смерть, княжна, - он ехидно улыбнулся, подмигнув.

Видана лишь отвела взгляд, вздохнув и скрестив руки за спиной.

- И что же? Ты не видел, кто ранил тебя?

- Удар был настолько сильным, что я повалился с коня (он подвёл меня в эту роковую минуту – встал на дыбы…), а брат, - он кивнул в сторону Ярослава, - позже рассказал, что якобы этим гадом Мораны, что налетел на меня и сбил, был близкий дружок Вильгельма… - он задумался: забыл имя того ликийца.

- А разве это был не сам король Вильгельм? – еле сдерживала смех Видана.

- Тихо, Виданка! – рассердился брат, а Агнеша следом за девушкой рассмеялась. Княжна долго сдерживалась от смеха: Мстислав врал, не краснея, о битве, которая случилась двадцать лет назад.

Завидев их, изо стола вышел средний брат из Вьюжевой, он-то и увёл Мстислава. Видана ещё раз посмеялась над старшим братом. А после и их самих позвали ко столу, и пир залился новыми песнями и яствами. Но вот никто даже не заметил, как в тень ускользнула младшая княжна.

Она тем же путём, что и утром, ускользнула во двор, в конюшню, нашла лошадь и кое-как одела седло, а после ускакала в лесную тьму.

Среди праздного веселья, поглощённого ночью, возник тревожный гость: перед запуганным гонцом, совсем ещё юнцом, отворились красные расписные двери, словно тяжелые ворота.

Князь, нахмурив тучные брови, вскочил так, что из золотого его бокала вылилось вино.

- Княже, беда! – возведя руки к небу, гонец упал на колени. – Ликийцы здесь…

Старый князь обошёл стул дочери. Добронега вскочила от страха и ринулась к мужу.

- Что ты такое говоришь? – вскочил Ярослав, широкой спиной прикрывая свою Луну.

Бореслав грозно сошёл со ступени, на которой стоял его величавый трон, что казался при пламени свечей гнилым и осевшим. Он деланно спокойно подошел к окнам, где виделось море.

- Их корабли уже в заливе…

Метнув золотой подол, князь Бореслав стремительно пронёсся по зале. За ним ринулись Ярослав, воевода Радимир, Звенислав Лель, грозный тёмно-волосый воин-соляр, шрамы которого старше ликийского короля, после уже остальные мужи и дружинники двинулись с тёплых мест, захватив мальчонку-гонца.

Солярки, знатные девицы из столицы, горожанки да служанки – все женщины будто обезумили, принялись вешаться на уходивших мужей и братьев, вмиг ставших грубыми и злыми. Огонь затрепетал в свечах, тени забегали по лебедям, лисам, зайцам, да цветам. Лишь медведи на колонах у окон рычали на ярком свете. Даже огонь подчиняется медведю. Ликийский король, на знамени которого красуется этот зверь, лишь он, останется под пламенем Солнца.

Зал опустел. Пир осушён.

Собрали совет в тихой, тёмной комнате, где обычно князь трапезничал. Богатыри окружили длинный деревянный стол и, опёршись руками об него, не в силах стоять ровно, тревожно слушали донесение начальника городской крепости да размышляли, как не пустить врага, как удержать город. Все знали: будет осада. Но как долго она продлиться?

- Княже, люди в городе подняли тревогу, бегают по улицам, как угорелые…

Сафьянов князь устремил грозный взгляд на дружинника, и тот умолк.

- Кораблей в гавани недостаточно, чтобы отразить нападение, - начал Ярослав, смотря на князя. Его рыжие волосы поседели под серебристым светом Луны.

Звенислав кивнул:

- Весь флот сейчас на Каменных Угорах.

- Сколько времени понадобиться, чтобы доставить корабли в столицу?

Князь метнул взгляд в сторону Радомира.

- Два дня.

Грохотом по стенам прошёлся удар кулака старика о стол.

- Еще несколько кораблей уплыло во Флюзбрук, - выкрикнул Мстислав.

- Это дальше, шахты Угоров, - прошептал молодой солдат, что стоял рядом с ним.

Князь услышал, он устремил гневный взгляд назад, к брату соляра:

- Выгоните этого глупца!

Перед Мстиславом стражники дверь, а старший брат проводил его угрюмым взглядом.

Спустя миг молчания тишину прервали:

- Княже, что прикажете делать? – трепетно раздался голос седого воеводы Василько.

Все взгляды устремились на старого князя, чьи волосы и борода торчали густым дымом, жемчужины на его кафтане сверкали в ночной мгле, пока за окном слышали беготня и крики.

- Ворота заперты? – прервал он тишину, опалив огнём взгляда начальника стражи. Воевода кивнул. – Поставьте всех солдат, что имеются на стену.

Князь Бореслав отвернулся, подошёл к окну, скрестив руки за спиной.

Начальник стражи тут же удалился.

- Княже, а как же люди? Нужно всех выводить через северные ворота, пока…

- Не успеем, - перебил Ярослава старый князь. – Что стоите?! – рывкнул он на дружину. – Живо на крепость!

Ярослав, опустив руки, уставился кристальным взглядом на князя.

- А ты бери княжон, и бегите в Буредвор.

Какая-то больно боязливая и неуклюжая женщина упала на свечу, пока слезала в страхе с печи, подожгла волосы да платье, так и выбежав с дикими криками полыхаюшей на улицу. Сердце не выдержало, и бедняга упала в нескошенную траву в яблоневой роще под самими окнами дома. Так загорелся терем, потом второй и третий…

Бедняки, жившие у крепости или торговавшие рыбой у пристани, бежали по всем улицам Солнцестока, скверно плакали и кричали, мол, с горизонта плывут светящиеся громадины, словно колючие заросли дубравы ведьм.

- Ведьмы! Это ведьмы летят! – кричали старухи.

По синему небу белой полупрозрачной пеленой бежали облака, казалось, гонимые тем же диким страхом. Так убегают глупые, трусливые зайцы.

Врываясь в людской сель против течения, княжеская дружина скакала к крепости, с трудом прокладывая путь сквозь переполненные улицы. Люди, их грязные одежды, взъерошенные волосы и бороды текли в одном потоке реки, но таком грязной и затхлой.

В той же толпе, под тем же грузным небом, тонула княжна, чей нийский лик был скрыт серой шерстью капюшона.

- Стойте! – орала Агнеша знакомым дружинникам, но её грубый, такой неприглядный, особенно при крике, голос не существовал в той толпе умирающих от чужих ног, от безумия и необузданного страха. Все неслись к северным воротам, те, что находились за крепостью княжеского терема. Через эти ворота обычно заезжали только крестьяне с севера Моварии, даже с Белагории, что соседничала с Зацветьем на севере, почти не добирались дорогами – все пути шли реками и морями. Но сейчас северные ворота – спасение для жителей Солнцестока.

Княжна зацепилась белыми ручонками за деревянную балюстраду и вскочила на крыльцо избы. Подол платья качнулся, блеснув самоцветами и золотыми нитями из-под шерстяного плаща, и пролетел над головами, торчащими в селевом потоке пока ещё живого люда.

Улица широка, и с высокого крыльца Агнеша видит насколько: даже лиц людей невозможно различить на той стороне, а двери и окна теряются в темноте. А люди всё плывут и плывут под душераздирающие крики, затаптывая друг друга до смерти.

Агнеша, намертво вцепившись в столб, словно обезумевшая, уставилась пустым взглядом в толпу. Окровавленные руки цеплялись за её плащ и платье, отдирая куски и марая ноги княжны грязью. На её глазах оторвали двух детей от матери и тут же затоптали упавших. Какой-то кизиец так рвался к холму, что схватил со спины медлительную старуху и случайно выдавил ей глаза, хотя просто хотел оттолкнуть ее. А другой и вовсе подцепил вилами женщину, протащив её корчащейся от мук и извергавшейся кровью ещё несколько шагов, и только после заметив её на своём оружии, бросил в какой-то двор к свиньям вместе с вилами в брюхе.

Губы княжны задрожали ровно, как и слёзы на нижнем веке.

Ноги подкосились, задёргались, после онемели, а руки крепко вцепились в столб так сильно, что ногти продавили щели в старой резной древесине.

На крепости раздался взрыв и небо озарилось огнём. Людской сель заорал ещё громче, страшнее, свирепее. Княжна мигом перескочила за балюстраду и от страха прижалась спиной к двери. Она диким взглядом смотрела на крепостную стену в далёком конце улицы. Изба эта стояла на холме, а потому отсюда хорошо виднелось море, заполненное кораблями.

По грязным щекам княжны бежали слёзы, омывая раскрасневшуюся, словно от ожога, кожу. Но усмирив дыхание и чуть остыв, она почувствовала на ладонях липкость, а после, прижавшись щекой к двери, ощутила кровь, унюхала её железный запах.

Ноги подкосились, а дверь скрипнула и отворилась: Агнеша ввалилась в сени. Она упала в лужу крови, перевернулась на живот и, опёршись на трясущиеся руки, привстала, со страхом оглядывая комнату. Никого. Дверь в горницу открыта. Княжна встала и побрела туда, шатаясь и вытирая слёзы и сопли рукавом, но тут же остановилась на пороге. Кровавый след вёл к печи. На лавке лежала беременная женщина. Мёртвая. Руки, белый сарафан, распростёртые ноги, оголённые, - всё в крови. И её закатившиеся от смерти глаза. Голова падала с лавки, волосы ужасно спутаны, а с одной стороны и вовсе оторван ужасно большой клок. Вся она была в синяках, будто топтали её всемером. А так и было. Даже больше, чем семеро.

Здесь, в этой ужасной тишине, не слышны крики толпы. Здесь, между мёртвой и почти обезумевшей, казалось, стояла сама Морана, наполняя темноту присутствием мрачным, устрашающим, убивающим…

Агнеша резко одёрнулась, отскочив: у подножия лавки в темноте кто-то провопил что-то невнятное. Труп мужчины пополз, извергая устрашающие стоны боли, по своим же кровавым следам к княжне. Ноги его сломаны, одной рукой он опирался о пол и полз, а другой тянулся к девушке. Пальцы его были поломаны, а некоторые оторваны. Левого глаза не было, лишь всё ещё струившаяся кровь, что текла в нос и рот, а он с жаждой проглатывал её.

С криками княжна выскочила из избы. Она спустилась с крыльца и забежала во двор, с трудом отрываясь от цепких рук толпы. Стараясь не заглядывать в окна той избы, Агнеша обежала её и забралась в соседний двор.

Так по чужим дворам она добралась до перекрёстка, откуда прямо к подножию другого холма шла площадь. Но там ещё больше людей. И страх их разгорелся ещё больше.

Свет пожаров ослеплял её, щедро одаривая страхом, что огонь близко, что сама она горит, да только не чувствует.

Агнеша уже тысячу раз пожалела, что сбежала со свадьбы, и столько же прокляла. Но ничего страшного: сейчас она возьмёт себя в руки, проберётся к концу площади, к воротам крепости княжеского двора, её пропустят и отведут внутрь. Там никто её не убьёт. Там безопасно, ведь там нет этих одичавших простолюдинов.

Она не знала, что случилось.

Княжна стояла под деревом во дворе. Окна избы были открыты:

- Матушка, прошу вас, поторопитесь, мы должны пробраться к северным воротам, - говорил мужчина. Молодой. Даже слишком.

- А зачем? Поздно уже.

- Да как же! Спасите свою душу, бегите от ведьм!

- Дурак?! Какие ведьмы? Не думала я, что ты такой глупец, хотя во какой здоровый!

Старая женщина, с подвязанным платком под подбородком и венцом на голове, подошла к окну.

- Это едет король…

- Король?

Агнеша не поняла и половины слов, но она точно знала, что женщина говорила на ликийском, а вот её сын, хоть и плохо, но говорил на нийском.

Её будто молнией ударило: это война. Ликийский король напал. Неужели она умрёт?

Нужно быстрее бежать домой, там её спасут.

Мгла мрачно нависала над опустевшим теремом. Знатных девиц и их отпрысков первым делом вывели из столицы через княжеские ворота в обычных крестьянских телегах в шерстяных изношенных плащах. Звенислав отправил дочь с женою в свои владения в Златори, Ярослав – на север по главной дороге, что вела в город-порт Агнеград. Отправил, но не всех. Он посадил вместе с сёстрами Добронегу, но без Агнеши. Никто в тереме не видел её. Времени не было: нужно скорее отправлять семью. Он обещал, что найдёт младшую княжну и вместе с ней отправится в Буредвор. Добронега поверила ему и с грустью в лучезарных глазах отпустила его, и вмиг её руки похолодели.

Ярослав, отправив супругу, доверив её заботам сестёр, ринулся к крепости, где должны были уже сторожить нападение моварский князь и соляр из рода Лель, при них же были главные воеводы Радомир и Василько.

Дорога к северным воротам была узкой. Те, кому посчастливилось добраться первыми, увидели, что ворота заперты. Или им не посчастливилось: солдаты сдерживали людей, первые были убиты быстро и безжалостно. Но после избили и зарезали стражников. Народ потек еще быстрее. Началась ужасная давка, еще хуже, чем на главной улице или площади. Горожане уже бежали не по дороге, а по трупам, ноги их тонули среди перебитых в мясо конечностей чуть ли не по колено.

Под воротами княжеского терема тоже толпились люди: колотили в ворота изнемождённо, прося о помощи. Малое количество солдат сдерживало народ, но силы были на исходе.

- Пропустите меня! – верхом на коне, грозно скомандовал соляр.

- Но как же! Люди забегут во двор и терем и всё разграбят… - мальчишка-солдат пугался строгого взгляда богатыря.

- Не перечь мне!

Солдаты поглядели друг на друга и вместе принялись открывать. Ярослав чуть отошёл в сторону, солдаты разбежались: толпа влетела грязным потоком наводнения во двор. Конь соляра заржал, вертя головой, вставая на дыбы и ударяя люд, тогда соляр отходил ещё дальше и дальше, но толпа всё росла и росла. Кто-то ринулся в терем, кто-то в сад. Оставшиеся солдаты старались угомонить толпу, угрожая людям оружием, только горожане стались страшными и дикими, так что зарубили юнцов.

Из терема с криками благородных голосов выбежали солярские сыны, склоняя людей к своим ногам, хоть и мёртвыми. То были брат Ярослава Братислав с Любомиром и Святославом Лель.

- Подожди нас, Ярослав! – выбежал на крыльцо Любомир.

- Ярослав, что это такое? – гневался его брат, не в силах противостоять наглой толпе простолюдин.

Соляр Вьюжевой направился к ним. Святослав отвязал своего коня от крыльца и вскочил на него.

- Кто приказал открыть ворота? – сел на коня и Братислав. – Ты? - Ярослав кивнул грозно.

- Мафья великая… они же сейчас весь княжеский двор разграбят, уничтожат или того хуже – сожгут терем!

- Это уже не важно, Любомир. Теперь бы только… не позволить ликийцам войти в город.

Говоря это, Ярослав врал верным дружинникам и близким своим друзьям перед ликами Солнца и Луны, перед великими очами их детей: теперь бы только выжить.

Не видя ликийских кораблей, он знал, что настал конец Зацветья. Настал конец Нии. Теперь она потеряна навсегда…

- Где Мстислав? Он не с вами? – тревожно оглядывал соляров Ярослав. Они лишь покачали головой.

В тот самый момент из сада выбежал Мстислав Вьюжевой, пробираясь сквозь разъярённую толпу.

- Нашли княжну?

Мстислав помотал головой, опустив взгляд. Ярослав тяжко вздохнул, и, казалось, будто вздох его был куда громче стонов и криков толпы.

- Пора вытащить наши мечи, - оглядел он братьев-соляров. Ярослав схватился за рукоятку меча и с рьяным криком взмахнул им к тёмному небу. Ему последовали другие соляры и тут же ринулись в ворота сквозь редеющую толпу. – А ты оставайся, - остановил он младшего брата. – Собери несколько дружинников и отыщи княжну. Быстрее! Обшарь весь город, если надо, но найди её! Отправляйся вместе с ней в Агнеград, а оттуда на острова. Ты понял меня?!

Мстислав сглотнул обиду и злобу от небогатырского поручения и лишь кивнул в ответ. Он бы, конечно, желал спасти Солнцесток от ликийцев, но спасёт лишь княжну.

Каменная крепость, вознесённая около ста лет назад князем Сафьяном, чтобы огородить и защитить новую столицу своего княжества, не казалось такой же крепкой и нерушимой, как в былые, мятежные времена. Сейчас она будто шаталась на ветру, боялась ликийских стрел.

Горизонт светлел. По воде бежал туман. А по земле – ликийцы. Вот они спустились на пристани, сметая всё на своём пути.

- Огонь!

- Стреляй!

Доносилось с каждого уголка крепости.

- Княже, кажется, кораблей ликийца Вильгельма совсем мало… - начал Василько, будто подкрадываясь.

- И вправду, княже, - не показывая подобной радости, что и у Василько, но всё же согласился Радомир. – Тут не больше дюжины кораблей.

Князь Бореслав оставался угрюмым и молчаливым. Ему хотелось верить, что они смогут оказать сопротивление, но кровь бурлила, подсказывала неладное…

- Где сейчас Путята? – князь смотрел на летящие стрелы и подожжённые масляные бочки, будто падавшие на пристань с неба.

- Он ещё в пути, княже.

- Гонец не смог бы преодолеть такой путь, - вставил Василько. – Ведь прошло чуть больше часа.

К крепости прискакали соляры. Заметив Ярослава, князь тут же подошёл к нему и отвёл в сторону:

- Я же велел тебе отправляться вместе с дочерьми! – негодовал старик.

- Княже, я здесь нужнее, - ответил спокойно соляр, - а за дочь, - оступился он в словах, да не заметил, - не переживайте.

- Дочь?!

Ярослав осунулся.

- Княже, мы не нашли младшую княжну, - сказал вместо Ярослав Братислав.

- Как так?!

- Княже, не гневайтесь, мы найдём её.

Обжигающий огонь пронёсся. Деревянная крыша крепости загорелась. Ужасающий гром оглушил. Горящий камень пробил крепость, и стена посыпалась, потянув за собой солдат. Стоявший на том роковом месте Святослав Лель рухнул с высокой крепости на обрушенные камни. Любомир тут же упал на колени, в попытке ухватить брата. Слёзы полились по щекам при виде братской крови на развалинах.

Второй снаряд, третий. Ещё и ещё…

Крепостная стена затрещала.

Когда горящие стрелы озаряли небо, старый князь увидел корабли, подходящие к Солнцестоку с востока. Сердце его гулко ударило, вызвав тяжкую боль в груди, в голове вмиг сталось пусто. Руки его обвисли – он больше не в силах держать их уверенно за спиной. Старческие глаза увидели зеленые паруса с медведем и шиповником на них.

«Теперь точно конец… Великая Ния умерла…»

Огонь стрелы сразил его и на глазах соляров тело старого князя полетело с крепости, будто это был обычный солдат. Бореслав летел вниз к ликийцам на прибрежные камни, ласкаемые морем. Теперь он точно последний князь из рода мятежного Сафьяна.

Может так им отомстили ведьмы, подослав народ Табеи?

Земли Мора

Дамбург, Ликия

После захвата Солнцестока войско двинулось домой, гордо поднимая знамёна. Медведи на зелёном фоне грозно рычали на тучное серое небо. Шиповник тонким стебельком обрамлял звериные силуэты.

На обратном пути король приказал остановиться кораблю не в столице, а севернее – в Щучьем заливе, чтобы отправиться в охотничий замок. Остальное войско шло из Белагории через Буево и Флюзбрук. А корабли уже рассекали волны Дышащего моря.

Места около охотничьего замка живописные и благодатные: зеленеющие холмы с прозрачным ручьём у подножий так и просят заглядеться на них. Леса были полны дичи, а поляны – трав и цветов.

Охотничий замок был узок, но высок, располагался на обрыве, над пропастью лиственных лесов. Тихо и спокойно. Потому и любили это местечко король с королевой. Хотя Маго частенько ездила сюда одна, пропадая на несколько дней, а то и недель.

Ворота открыли, и скромный замок принял гостей.

Король Вильгельм приказал подбежавшему слуге щедро накрыть стол, дабы по-королевски принять пиитов и храбрых воинов. Все они выделились в боях на равнинах Зацветья и особенно в осаде Солнцестока, когда с благословения Мора стрелы и мечи убили князя и его соляров.

«Какая славная победа!» - думал Вильгельм. «Какое ужасное упущение!» - мрачнел Дитмар, вспоминая о сбежавших княжнах и других солярах, особенно об Ярославе и Звениславе.

Прогуливаясь по галерее, королевич перебирал в голове тревожные мысли, переводя взгляд с одного гобелена на другой, пока воины с королём гремели золотыми бокалами.

Своды галереи были высоки и холодны настолько, насколько способен камень. Напротив узкой стены со входом в виде стрельчатой арки стоял деревянный трон на небольшом выступе, позади длинные полотна с символами Ликии: шиповником и медведем.

- Ярослав не засядет в тихий угол… Он соберёт войско и восстанет, но… Вильгельм лишь посмеётся угрозе, которую стоит остерегаться.

Солнечные лучи нежно текли по полу через высокие окна.

- Скоро… Скоро будет новая война. Да видит Мор, я знаю то!

Дитмар, тяжело вздохнув, остановился, а, подняв тревожный взгляд, увидел, как медведь, поваленный на землю, пытается разодрать великана, великого предка ликийских королей – вождя Дитриха. Королевич застыл, словно ребёнок перед гобеленом. Вот он истинный герой и король. Вот оно величие…

- Дай мне, Мор, корону и тогда… - в миг Дитмара как отрезало, и он лишь, прикусив губу, покачал головой.

Вот уже который год как Дитмар назван наследником Вильгельма. Много лет короткой жизни он служит королю и брату. И долго ещё будет... «Ну то видно уготовано Мором и Его высшею волею, да только если не я, то мои дети будут продолжать наш великий род».

Королева Маго красива и молода, но никак не может родить ребёнка. Каждый раз, когда счастье кажется близким, ребёнок в чреве погибает. И так длиться уже много зим. Все вокруг твердят королю, чтобы он подыскал другую ларду, но по любви он всё также лелеет и бережёт жену подле себя и всё надеется, что однажды Мор подарит им дитя.

Да только Дитмар в это давно не верит.

Королевич заметил дверь между гобеленами. Сквозняк не давал покоя тонкой двери, и та то отворялась, то закрывалась, хлопая. Зайдя в зал, Дитмар толком ничего и не разглядел: стёкла пожелтели, и потому внутри было темно да непроглядно. Душно, ещё и пахнет тиною, хотя на полках и шкафах одна только пыль.

- Гнать в шею этих лентяев! – пенал он скомканные листы бумаги и щепки около почерневшего камина, сетуя на слуг.

Но тут же гнев его испарился: пришло осознание, а вместе с тем и тревога. Грязной комнатой была библиотека Маго, в которую строго-настрого велено никому и порога не переступать.

- Но раз Маго нет, а я уже здесь… - и на лице его нарисовалась хитрая ухмылка. – Что же она здесь прячет?

Первым делом он подошёл к столу, на котором Маго оставила некоторые излюбленные книги. Все при дворе знают, что королева у них учёная и много читает легенд про ликийский народ, про первых княгинь и нийских богов.

Первой книгой в стопке была «Демория». Королевич, не признав книгу сразу, отряхнув её от пыли и тут же отложил со словами:

- Ну это я знаю…- дальше была другая, куда толще и больше: - А это что? – он прищурился и прочёл: - «Дети Солнца и Луны».

- А это вам читать не стоит!

На пороге показался Адальмар, слывший тем, что был любимым сордом и другом короля Вильгельма. Дитмар, откинув книгу, отшатнулся от стола. А королевский советник лишь ухмыльнулся по-доброму, закрыл дверь и подошёл к королевичу. Он сам был не выше королевича и такое же юношеское лицо – их почти не отличить, только вот волосы у Адальмара были длиннее и светлее, а глаза тусклее.

- Королева Маго будет злится, если узнает, что в её библиотеку кто-то заходил и трогал её книги, - говорил Адальмар, а сам при этом разглядывал стопку с книгами, пожелтевшими письмами и свитками. Он отодвинул свечу и потянулся за «Деморией». – А вот этим, ваше высочество, вам бы не мешало увлечься.

- «Деморию» я получше твоего знаю, Адальмар. Да только наследнику не лишним будет знать и другие культуры…

- Как бы король не счёл ваши интересы изменой.

- К чему такие резкости?

Адальмар шепнул, вглядываясь в тёмные глаза королевича более пристально:

- Вы же знаете, ваше высочество, о дурном качестве короля подозревать всех и вся…

- Особенно при доносе королевы? – ухмыльнувшись, перебил Дитмар.

Адальмар отвёл голову, прикусив губы, дабы не ухмыльнуться в ответ.

- Я прекрасно понял тебя, Адальмар. Мне лучше не рисковать и не навлекать гнев моего великого брата на себя, - он замолк, отложив «Детей Солнца и Луны». – Но только тебе не кажется странным, что подобное вне запрета для нашей дражайшей снохи?

- Ей всё можно, - подумал Адальмар да не сказал. Дитмар и не ждал ответа, он и так его знал.

Немного повременив, пиит королевского совета сказал:

- А вообще я пришёл, чтобы отвести вас к Вильгельму. Король хочет видеть вас на своём празднике.

Пиит отвёл молодого королевича в обеденный зал, что соединялся с галерей дверью около трона. За длинным дубовым столом, чьи массивные ножки были оплетены шипами, а царга – рычащими медведями, сидели советники с воинами и во главе, за стулом с высокой спинкой, сам ликийский король.

Король Вильгельм, сын Хлодвика, покровитель ликийских земель из рода Дитриха, внешностью подрожал статусу: его высокий рост, мускулистое и крепкое тело с широкими плечами и спиной, строгим и скуластым лицом выдавали в нём грозного вождя. Грубые волосы и короткая бородка сохранили черноту предков. Но сейчас в нём не было той строгости, может быть жестокости, которую привыкли видеть подчинённые, сейчас он дико смеялся, распивая вино.

- О, братец!

Вильгельм вскочил и с распростёртыми объятиями направился к Дитмару, застывшему на пороге. Да, король, видно, изрядно пьян. Обычно он не радуется брату. Такая уж у короля натура, что лишь при глубоком бокале и большом кувшине вина он весел и приветлив, а в скучное время он через чур суров.

Вильгельм, подтолкнув юношу к столу, воскликнул:

- Какой прекрасный день, не так ли, братец? – и подкинул ему бокал.

Дитмар с неожиданности еле словил кубок, от его неуклюжих взмахов его величество рассмеялось.

- Воины мои, я предлагаю выпить! – король налил вина королевичу.

Спиной к окнам сидели управитель Ликии и королевского двора – Хлотарь, повидавший на своём веку королей Оттона и Хлодвика, сильный и могучий с седой бородой воин Сиверд, начальник ликийской армии, высокий и темноволосый усатый Марган со строго уложенными локонами назад, как, собственно, было против моды, Хенрих, толстый тридцатилетний казначей, который по отцу и не был ликийцем, и что ещё хуже был кизийцем, а всем известно, что этот непокорный и упрямый народ идёт против власти короля, только вот казначей выполнял работу исправно и честно, но что было более важным: он был сыном королевны Кримхильды, и последний за их столом – Адальмар, что подоспел за королевичем.

Подошёл слуга с медным кувшином вина, плоды для которого везли с юга Речной Долины. Под новым тостом ещё бурнее зажурчала беседа бравых воинов после победы:

- За вас, наш король! – подняли бокалы пииты.

- За вас, мои победители! – вскочил Вильгельм, и вино вылилось на стол, на поданное мясо телёнка, утопавшего в аромате пряностей Зацветья. Он подозвал мальчишку-слугу и приказал подлить в бокал.

- Однако, жаль, ваше величество, что больше не будет подобных битв, - вздохнул Сиверд.

- Ну что ж, теперь управлять надобно, - ответил король, рассмеявшись.

- Великий день, ваше величество. Короли Ликии сражались за него больше семидесяти лет, – тихо сказал Хлотарь так, что тишина, уважая его, осела в зале: все слушали его.

- А эти нийцы! До чего горды эти Сафьяны, мнят себя великими государями, хотя у них сплошные усобицы, - добавил Хенрих, громко поставив бокал.

- Они всё думали, что король не сможет отбить у них земли, - начал Адальмар.

- А мы отбили престол! – перебил Хенрих, и его голос вызвал раздражение у Адальмара, отчего тот закатил глаза.

- Сжечь их всех! – воскликнул король. – Надо было…

Советники рассмеялись. Все в зале рассмеялись и потянулись за вином. Все, кроме Дитмара.

- А как же тот мальчик Янтаревой?

- На нийской Стене? – та битва случилась в годы завоевания Вильгельмом Белагории, когда ликийский вождь пытался проникнуть в Зацветье с севера, но план не свершился.

Марган кивком ответил Сиверду.

- Отчаянно бился малой! – ухмыльнулся король. – А что вы про него скажите, Марган? Как он мучился в вашем замке?

- Так, значит, вы, наш тюремщик, приняли поручение казнить мальца? – вставил казначей.

- Я, ваше величество, добросовестно выполняю свою работу. Ваш отец никогда не жаловался.

- Это я знаю. Иначе бы не доверил, - ухмыльнулся король.

Паузу прервал Сиверд:

- Солдаты на крепости, не заметив меня, шептались, как этот ваш пленник кричал, когда ему отрубали руки и жгли язык. Но, право, мои солдаты взращены убивать, а не отмывать кровь от пола и стен, а потому зовите, Марган, в крепость служанок.

- Не для женских рук это дело.

- Правильно! – быстро проглотил вино Хенрих. – Увидит трупы и попадают без чувств. Тьфу!

- Не для всех женщин, господин казначей, - выглянул Адальмар. – Господину тюремщику надобно звать вашу матушку.

Хенрих побелел, Марган прикрыл ухмылку кожаной перчаткой, кои он носил после таинственного пожара.

- А не правда ли, что вы в припадке напали на супругу свою и зарубили топором?

- Неправда.

- А ваша матушка скрыла ваше преступление?

- Ложь! – ударил он кулаком по столу.

Адальмар приподнял бровь в изумление, и его серые глаза заблестели под светлыми, словно лён, волосами. Он хитро и кровожадно посмотрел исподлобья на Маргана и перевёл взгляд на короля. Тот подхватил и обратился к казначею:

- Ну что же вы так распереживались? Мне что ли вас судить? Мор вас осудит…

- Клевета, ваше величество! – вскочил он из-за стола.

- А клевета ли то, что вы воруете золото королевства, вашего короля и моего народа?!

Хенрих, ошеломлённый и потрясённый, замолчал. Тонкие губы его задрожали. Медленно глаза наполнились злобой.

- Как вы так можете говорить обо мне? Разве не я верный ваш слуга, ваше величество? Сколько служил вам и вашему отцу, королю Хлодвику? Или вы забыли мою матушку, кто она такая?

- Скажи это людям, с которых ты берёшь высокие налоги, которых ты обворовываешь, - сказал Адальмар.

- Ах это ты, подлец… Ты оклеветал меня!

Казначей откинул стул и полетел с кулаками на советника, повалив того на пол. Сиверд оббежал стол и принялся растаскивать пиитов.

- Стража! – вскочив, воскликнул король.

- Стража! – закричал Марган.

- Схватите казначея! – приказал Вильгельм вбежавшим солдатам.

Казначея, красного и дикого, утащили из зала, и пииты уселись за стол после короля.

- Прикажете начать допрос, ваше величество? – спокойно сказал Марган.

Вильгельм кивнул, после чего Марган встал, поклонился и вышел.

- Брат, может, вы мне объясните, что произошло? – вздохнул королевич, оглядывая его недоумевающим взглядом.

- Объяснить, братец? – наклонился король Вильгельм. – А дело в том, что управитель передал мне жалобы. Оказывается, Хенрих не так и верно служил мне.

- Лучше бы мы узнали об это раньше, - добавил Хлотарь, утомлённый прошлой сценой. – Сколько же Хенрих наворовал во время войны.

- Это верно.

- Это уже не важно, а важно, брат, подумать, что дальше вам делать с Зацветьем!

- А что тут думать, королевич? – вставил Сиверд.

- Земли наши, князь убит, - сказал Вильгельм, выпив бокал и подозвав слугу налить ещё. – Или ты боишься княжон?

Дитмар замолк, потупив взгляд, на что король напросто рассмеялся. Его подхватили пииты. Королевичу сталось неуклюже: всё тело сжалось, в горле встал ком, да и глаз он поднять не смог.

Мальчик в фетровой шапочке и шерстяном жилете синего цвета, слуга, обошёл всех советников и потянулся к бокалу Дитмару, чтобы подлить и ему вина.

- Ему не наливай, – рассмеялся король. – Неси детёнышу молоко!

На следующее утро Дитмар не мог найти себе место. Он приказал конюху седлать коня.

День стоял серый и прохладный. Облака быстро неслись по небу, сбиваясь в серые тучи. Пушистые деревья, склонившись под властью ветра, свирепо шелестели. Листья сворачивались и отрывались. Но хмурый настрой природы не помешал королевичу галопом ускакать в охотничий лес, морщась от скорости: ветер нещадно бил в лицо, волосы со лба взвились и трепетали, взмываясь над головой. Густые брови сузились к глазам, от чего морщины напоминали о себе головной болью. Или так напоминал о себе брат.

Сидеть в глухом замке ужасно, неизвестно чего ожидая, но, кажется, ожидая именно некой вездесущей опасности, что крадётся за тобой, Дитмар, в темноте, и дышит холодно в спину.

Он придержал поводья: перед ним встал овраг, что прервал лесную дорогу. По другую сторону он заметил дом, скрытый в густой листве. Дом показался ему странным, непривычным: в Ликии только бедняки строили деревянные дома, да и то не такие. Этот дом срублен из брёвен. Такие строят мовары, как королевич позже вспомнил, он много видел их, изб, в Зацветье. Но откуда избе быть в такой близости от Дамбурга?

Дитмар слез с коня и подошёл ближе к оврагу, чтобы оглядеть его границы. Вскоре он заприметил хилый деревянный мостик за цепкими и колючими кустами шиповника. Привязав коня к ветке сосны, Дитмар, царапая руки и шею, пробрался сквозь кусты и подобрался к мостику. Крепко держась, он медлительно пересёк овраг и, случайно уронив взгляд, увидел на дне убитый скот: тела животных были проткнуты деревянными копьями, что торчали из земли.

«Видно, корова со свиньями заболели и от того хозяева избавились от скота, - думалось Дитмару, - будь то разбойники, они бы не стали убивать, а наоборот, забрали бы с собой. Но где же сами хозяева?»

Дитмар, будучи юношей двадцати лет, много учился новому и чуждому, среди слуг он нашёл старика, чей отец и мать служили еще Родоговой, до убийства последнего соляра больше семидесяти лет назад, он-то и растолковал мальцу быт и язык нийцев, но ведь народы Нии весьма различны, а того он не знал.

Королевич отворил скрипучую калитку и вошёл во двор, тихий и пустой. Везде были раскиданы доски и сено. У окон отвалились расписные куски дерева, которые в Зацветье называли наличниками, чего не знал Дитмар, на крыльце валялись вещи из дома: посуда, полотенца, деревянные игрушки....

Круглое оконце сверху было разбито.

Пройдя по протоптанной тропинке к дому, он остановился. Дитмар заметил, что ветер успокоился, стало ужасно тихо, королевич сковался, будто злые духи держали его в оковах перед мёртвым домом.

- Что здесь произошло?

Метнув взгляд вниз, Дитмар увидел полное крови корыто. Теперь он заметил кровь и на крыльце. Что-то подсказывало ему остановиться и не заходить в дом, но ноги уже шагнули на ступень. Дверь скрипнула. Он вошёл.

В горнице было темно: листва деревьев не пускала ни капли света внутрь. Но даже при таком свете, среди тёмных холодных стен, из брёвен которых торчал чёрный мох, Дитмар увидел, что за облезшей печью что-то дрожит. Тихими и медленными шагами он стал приближаться.

А испуганное дитя, держась за Солнце, свисавшее на груди, дрожало, наблюдая, как высокий человек в кожаных сапогах, схватившись за рукоятку меча, подходит всё ближе и ближе. Мальчик, совсем маленький, лет трёх, рванулся и, снеся ошарашенного ликийца в сторону, выбежал из дома с плачем и криком.

- Подожди! – кричал он на ликийском, но ребёнок не понимал его грубого языка и оттого боялся ещё больше.

Дитмар выбежал за ребёнком на улицу.

Тот уже был у калитки, тогда Дитмар ринулся за ним, но мальчик, чьи русые волосы прилипли к заплаканным веснушчатым щекам, ничего не видел. Ножки его запинались о длинную рубаху и, не смотря назад, он свалился в овраг, когда Дитмар был уже близко и почти схватил его за ногу.

А в то время, пока никто даже и не вспомнил про назойливого королевича, в охотничий замок ехала Маго. Никто её не звал и не ждал. Никто ей не был рад, но она была очень рада от того, что могла хоть минуту лицезреть недовольство Адальмара.

- Дорогой Сиверд, - вышла из повозки Маго, с распростёртыми объятиями, - не правда ли чудесное утро! Как я рада видеть вас вновь после этой долгой войны. Горестная разлука, неправда ли? – она заприметила его около смотровой башни, где он тренировал младшего сына на деревянных мечах. Старый крепкий воевода кивнул, туго сместив брови к широкому носу и покрепче сжав стариковские кулаки на широком кожаном ремне.

День будто улыбался в ответ Маго: всё цвело и пахло под приветливой облачностью, словно первые весенние порывы дали природе сил после тёплого дождя. Нежнейшая благодать расплывалась в лесу, что окружал замок прямо под его окнами.

По овальному бледному лицу Маго, в её тёмных глазах, в улыбке узких губах, наполненных живой румяностью – во всём видно детское проказничество, которое так и пестрило, вызывая чернеющие взгляды.

Вильгельм вышел к ней и, обняв при встрече, поцеловал в лоб и прижал к широкой груди. Ветер затрепетал в их волосах, сплёл длинные прямые пряди Маго в коротких жёстких волосах короля.

Позади Вильгельма, на каменных ступенях строго и неприкаянно стоял Адальмар. Он казался совсем юношей рядом с бородатым и крепким Вильгельмом, особенно из-за нежных черт лица и светлых витиеватых волос. И красок еще добавляла утонченность, что была привита ему в столице Южной Талии, что входит сейчас в земли Речной Долины.

В отчуждённой башне, в одном из окон рисовался грозный лик, спокойный в негодовании, но при этом столь сильно сгоравшем в ненависти. В момент зубы Дитмара начали скалиться, и королевич отскочил от окна с рыком зверя.

Маго ухмыльнулась тому зверю.

- Мой дорогой господин, - Маго позволила себе взять лицо короля белыми своими руками и тонкими пальцами и расцеловала королевские щёки, - свет очей моих! На что же вы покинули меня так надолго? Конечно, ваши военные дела важны для державы, но… как моё сердце ноет без вас… - она приложила его большую крепкую ладонь к груди.

Какое огромное возмущение возбуждали слова и действия нахальной королевы. Как много она себе позволяла, и как много король ей прощал.

Весь день слуги и пииты не видели короля. Весь день он пропадал с Маго. И весь день замок стоял будто пустой и мёртвый от того, что хозяева его стали тенями. Но одна из теней услышала, как королевич говорил пииту:

- Как мой брат прощает такие выходки? Неужели правила не существуют для неё?

Сначала уединённый обед, потом прогулка по долине и лесу, и уже ближе к вечеру они засели в покоях Вильгельма. Раскинулись около камина на мягком ковре, что был привезён трофеем из дворца соляра Лель в Мирове, и укутавшись в медвежью шкуру, король с королевой болтали без умолку. И так ласково они говорили, так нежно поглядывали друг другу в глаза, будто это вовсе не король, а простой юноша, что влюбился не в королеву, а в бедную дворянку, чей отец не позволяет им этой любви. Королевская чета воистину была воплощением романтичной баллады.

Крутя медные бусины на ремне, что был опушен ниже из-за выросшего живота, Маго опустила грустный взгляд. Рассказывая про Хенриха, Вильгельм обратил внимание на супругу: она вмиг погрустнела.

- Ну что ты?

Маго выдохнула и лишь отвела взгляд. Тогда Вильгельм нежно прикоснулся к её щеке и повернул её к себе.

- Страшно мне, король мой…

- От чего же? Неужели этот прохвост Хенрих…

- Нет-нет, - перебила его Маго, мотнув головой, и распущенные волосы ниспали с плеч на живот.

- А что же?

Маго продолжила:

- Не знаю, что со мной не так, да только… - она замолчала и закрыла рот льняным платком, и отвернувшись, зажмурила, будто от слёз, глаза. Вильгельм приобнял её и поцеловал в лоб, и тогда она осмелилась: - О, Мор, я чувствую… и наш ребёнок, - взгляд её был до жути проникновенный, - пытается предупредить о великой опасности… - увидев замешательство в его глазах, Маго продолжила, упиваясь: - Неужели ты не видишь презрительного взгляда Дитмара? Как он негодует от всякого твоего слова, действия? Как он зол и гневен?.. – нагнетала она.

Король нахмурил взгляд. По натуре своей недальновидной он никакого случая и приплести не мог к словам супруги. И видя то, Маго продолжила:

- Ты же знаешь, что он недоволен войной… А что он говорит о княжнах...

Тёмные глаза Вильгельма сверкнули. Он начал понимать смысл слов Маго:

- Какой он был недовольный на пиру, - посмотрел он в бездонные глаза жены.

- Да-а… - закачала она головой, не моргая, по дикому ухмыльнувшись.

Вильгельм впал в тяжёлые думы: и вправду Дитмар всё идёт против его воли. Вечно брат зол и недоволен действиями, указами да войнами Вильгельма.

- Не много ли себе он позволяет…

…ведь ты его король, а он тебе даже и не брат. Кто его мать? Та служанка, что отравила твою матушку, королеву, и прыгнула в постель пьяному королю? Да кто он такой, этот наглец Дитмар, по сути ведь незаконнорожденный…

- Любовь моя, я рожу тебя королевича, вот увидишь…

Она взяла его лицо в отбелённые руки, что некогда были руками лилетты, королевской служанки, и поцеловала.

Но ни её обещания, ни её прикосновения и поцелуи не спасли короля от мук прошлого. В его голове память рисовала самыми яркими красками мёртвое тело матери и злое лицо мачехи. Вильгельму было около шести лет, когда умерла его мать, красавица Млада, кизийка из рода Янтаревой, и на её место пришла Фредегонда, лилетта королевского двора, никому неизвестная дворянка из обедневшего рода Адельвальд. «Этой прохвостке, сколько она не убивай и не интригуй, ни за что бы не стать королевой. Отцу хватило хмельного ума держать эту змею подальше от короны. Надеюсь, Мор уготовил ей ужаснейшие муки в могиле! - злился в думах Вильгельм, не обращая внимания на жену. И несмотря на обиду, затаённую на отца за позволение на смерть матери и на прощение того Фредегонде, Вильгельм вспоминал: - А ведь отец с матушкой любили друг друга, но как же жизнь жестока…»

После он прижал жену покрепче к себе и, улыбнувшись мягко и нежно, ответил:

- Ты права.

Король объявил, что двор держит путь дальше, в Дамбург. Тут же отправили в столицу гонца, чтобы приготовили приём да встретили короля со свитой как подобает.

Вильгельм сопровождал супругу в карете, и потому на его коне ехал Дитмар, в чём королева видела дурной знак, но недовольство всё же не высказывала, хотя и сохраняла его, дабы Вильгельм сам прочёл на её лице.

Дитмар шёл прямо за каретой королевской четы, за ним – Адальмар, дальше Марган, Сиверд, карета с управителем Хлотарем, которого сопровождал лекарь Северин, сухой и уродливый старик с лысеющей головой и разными по цвету глазами, один из которых – серый и слепой – он без конца выпячивал, а другой – зелёный – щурил. Если Хлотарь был старше лекаря, то выглядел добрым и внушающим доверие, а не страх.

- Управитель, не кажется ли вам, что погода сегодня чудесная?

- Чудесная.

- Птицы поют.

Хлотарь кивнул.

- Не слышно о чём поют? – Северин встретил недоумевающий взгляд господина, и, вжав голову в плечи, продолжил, разъясняя: - А как же? Кажется, они тоже заметили разлад…

- Ах вот вы о чём, мой друг, – ухмыльнулся Хлотарь, опустив взгляд. – Так неужели птицы напели вам только сейчас об этом? Не поздно ли?

- И то верно… Да только сейчас это куда опаснее.

Сузив мохнатые брови и напустив ещё больше морщин, господин-управитель пристально уставился на Северина.

- А что вы думаете наша королева нашёптывает королю? – продолжил допытываться лекарь.

- Может ваш бог знает?

- Вам бы господин, такие речи не толкать вслух, придержите при себе, - ответил Северин, - а то карета короля уж больно близко…

Хлотарь тяжело вздохнул, вновь опустив взгляд.

Деморовский служитель был приставлен к Хлотарю около двух лет назад, когда с управителем случился припадок, пошатнулось здоровье, и теперь едкий Северин совершал службы за здоровье старого господина да молился древними стихами Мора, которые Хлотарь из города Адег считал пустым звуком.

На миг воцарилось молчание. Слышно только цоканье копыт, щебетанье птиц в летней листве и треск камней под копытами и колесами. Солнце лезло в карету сквозь льняные занавеси. Кареты были в Ликии скромные и непримечательные, даже у королей. Не краше, чем повозки кизийцев.

Выехали ранним утром, к полудню были у ворот столиц. У ворот был народ. Народ был благодарный и несчастный. Был и жестокий.

На столицу спускался назойливый зной. Каменные дома становились будто песчаными. Медленно воскресала пыль, поднимаясь с топотом толпы.

Возгласы, радостные и яростно восторженные, возносились к пути короля и его свиты над людьми. Все теснились, били друг друга. Одни падали, другие наступали.

Король выглянул из серой кареты: он самодовольно махал народу. Вильгельм, будучи весьма высокомерным и горделивым, чётко знал, что он властелин великой державы, он вернулся из войны победителем, он владеет всей нийской землёй. Все они его рабы, что должны целовать подол его грязного плаща.

- Да здравствует наш король! – кричали из толпы крестьяне.

- Да здравствует Победитель! – голосили горожане.

- Благослови Мор! – женщины выглядывали и кидали лепестки шиповника и роз на кареты и всадников.

Его ликийское величество, чей род недавно был всего лишь путниками и оборванцами с Бурого Когтя, смотрел на свой народ презрительно, будто он победил не сафьянского князя и белагорскую знать, а их, жителей Дамбурга, некогда Векоречи.

Здесь, широкая Бивардская улица, ведущая к Гранённой площади, заполненная беднотой, стала вдруг для него всей Нией. Он безумно верил, что видел в грязной толпе и Ярослава Вьюжевой, и Звенислава Лель, и самого князя с дочерьми, хотя даже и в мыслях вообразить не мог, насколько их лики подобны Луне и Солнцу.

Он в судорогах видит, как на княжеских лицах появляются кровавые слёзы, что затекают во рты, искажённые ухмылками.

Дорога перед лошадьми вспыхнула чёрным облаком оглушительно громко. Облако пыли поднялось и накрыло площадь угольным дождём. Камни с уложенной на площади дороги разлетелись, сшибая людей и лошадей. Карету откинуло.

Люди вокруг кричат. Бегают, как тараканы.

Короля и Маго тут же окружают солдаты. Громадные люди в железных сетях безжалостно рубят тех бедняков, что в страхе случайно делали лишний шаг к королю.

Вся эта пыльная многотысячная толпа наполняет площадь, а ближайшие дороги и проспекты – суматохой и бешенным криком. И в самом центре – испуганный король и его злая жена.

Королевич тут же оторвался от брата: Дитмар оказался в гуще паники. В одно ухо кричит женщина, старая и грязная, в другое – ребёнок, что плетётся под ногами. Мальчик лет девяти зацепился за его ногу, мешая королевичу ступить.

Дитмар в глухом ступоре отрешился: он стоит, будто наблюдая не из своего тело. Он всего лишь пыль, по которой пробираются бешенные люди, давя её, и которой они жадно дышат. Его бьют, толкают, но королевич, отягощённый кольчугой и пустотой в голове, не шевелится и лишь наблюдает, как бежит этот поток.

Что случилось?

Королевич роняет взгляд. Прямо под его ногами люди топчут ребёнка, давят ему рёбра, свёртывают шею… и ему тоже не вылезти живым.

В какой –то момент он смог разглядеть очертания кареты Вильгельма… и как редеет толпа перед ней.

Ноги его слабеют, и толпа быстрым течением несётся по площади. Перед ним испуганные лица, на которых смешиваются кровь, грязь и слёзы. Все в диком страхе бегут: старики в пыльных рубашках и рваных шапках, крепкие женщины в грубых платьях и запачканных фартуках и дети... они совсем одни…

Дитмар несколько раз падает, толкает других, давит… и не замечает он через едкую пыль, что его прибивает к какому –то дому на окраине площади. Он смог проскользнуть в узкий проход между домами, где тут же падает на землю, ударившись о стену.

Пока королевич истекает кровью в грязном и зловонном переулке, Маго молится своей богине, прячась в перевёрнутой карете.

Резко вспыхнуло небо. Засверкали молнии, что начали опускаться на город. Одна ударила в старый родовицкий терем, что моментально вспыхнул бурым пламенем, поднимая к небу чёрный дым, словно угольную пыль. Половина людей на площади горит заживо. Теперь толпа бежит прочь от большого терема.

Вскоре со стороны терема, с восточных улиц подоспели городские солдаты, что усмирили толпу.

Холод переулка пробежал по лицу. Грязный подол коснулся мокрых волос королевича. Медленно и неохотно Дитмар открыл глаза. Он, приподняв голову, посмотрел на площадь: слышны крики, ругательства и плач, но всё же толпа стала реже и меньше.

«Мор Всемогущий, что это было? Какие нийские твари это сотворили?!»

Резкая вспышка: мигом поднялась пыль и попадали люди. А дальше дикий страх окутал всех… и после всего началась страшная гроза.

- Это взрыв.

Дитмар обернулся: позади него стояла скрюченная старуха, смуглая и осунувшаяся, её чёрные волосы проволокой выбивались из непослушной копны. Старуха была в серых балахонах и с перемотанными тряпками на ногах, вместо сапог.

- Взрыв?

- Да, - ответила она, ища что-то вокруг. – Подобно горам, что извергают пламя.

- Ты брешешь, старуха, горы не могут извергать пламя.

- Ты, королевич, просто не видел подобных гор, а я видела, - она подняла камушек.

- Где?

- В Буром Когте, - она легонько кинула камушек наземь, и он взорвался, пустив искры и подняв пыль.

«Бурый Коготь… - думал Дитмар, - как далеко он отсюда? Насколько большая Нийская чаща, за которой лежат горы полуострова? Живут ли там ликийцы? Что там сейчас?»

Это место, закрытое на карте туманом, дом его рода и всех ликийцев, теперь было забыто. Вождь Дитрих был первым, кто покинул Бурый Коготь, и последним, кто видел те места. Казалось, сердце каждого ликийца бьётся в полной мере только там, отчего Дитмар ощущал необычайную тоску по никогда не виданной ему родине.

Никто так и не смог добраться до Бурого Когтя с того момента: все корабли тонули на морском пути, а на пешем, через Нийскую чащу, пропадали люди, и больше никогда не возвращались.

Тут старуха резко присела и схватила Дитмара за руку, отчего тот дёрнулся:

- Что ты делаешь?!

- Слушай, королевич! – её большие нийские глаза упились ему в плоть, отчего дышать было страшно и больно. – Твоего короля хотели убить, и не жди, что он захочет оставить тебя в живых, и не думай даже, что он брат тебе и от того не даст в обиду. Пока ноги твои носят тебя – беги! Беги на родину и быть тебе тогда королём…

Старуха дунула ему в глаза, и чёрная пыль ослепила его, усыпив.

Серое небо стало мирным и спокойным после грозы.

Летние травы колыхались в лёгком ветерке. На деревьях щебетали птицы. И не важно им всем было сколько людей умерло из-за мышиного страха на площади. И королю, кажется, тоже.

Вместе со свитой его ликийское величество отправилось за крепость города и через леса добралось вскоре до замка, чьи стены нависали над белыми буйными водами Дышащего моря.

Король собрал советников в тронном зале, где встретил всех с грозным ликом, сидя на высоком дубовом троне, украшенном двумя медведями и расписным шиповником, в окружении гобеленов, что свисали от потолка до самого пола, закрывая серые каменные стены мотивами о подвигах ликийских королей.

Зал был высок, и вдоль двух параллельных стен шли вторым этажом узкие балконы, что соединялись в один полукруглый над троном. Оттуда же свисал бордовый бархатный балдахин. Так король находился в мрачной тени, что делала его взгляд более устрашающим и угрожающим.

Опершись на меч, Вильгельм сидел, сурово оглядывая пиитов.

Каждый из советников спускался на колени, лики их проглядывались только за огнем высоких железных канделябров перед троном: узкие окна у балконов лишь пятнали белым светом походку пиитов.

- Кто это был? – голос короля звеняще окутал зал.

Советники молчали.

- Кто?!

- Ваше величество, мы ищем виновных… - начал Хлотарь.

Вильгельм вскочил и ринулся вниз по ступеням.

- Ты должен был уже найти их! – Вильгельм приставил меч к его шее. – Вашего короля чуть не убили, а вы и пальцем не пошевелили, чтобы найти убийц!

- Ваше величество, есть предположение, что в этом виноваты хильды, - спокойно начал Хлотарь. – Все в этом зале прекрасно знают, что в последнее время Демория выражает крайнее недовольство своим положением.

В этом зале стояли у ног короля стояли Адальмар, Хлотарь и Марган. Обычно советников было трое: один отвечает за казну, другой – за суд, третий – за дела народа и городов. Казначея вот-вот казнят, Марган отвечает больше за слежку, нежели за суд, а Хлотарь убегает от интриг и спасает свою иноверную шкуру. Адальмар же номинально был советником и не за какие он не отвечал перед королем.

Вильгельм прищурился и, успокоившись, сел обратно.

- Ваше величество, - обратился Адальмар, обратив взгляд к королю, - это маловероятно, - сказал он как-то грубо и пренебрежительно, считая слова управителя глупостью. – Сейчас, когда Солнцесток пал, не поднимется ли волна мятежей и заговоров среди нийцев?

И все же странно, что Адальмар, всю жизнь проживший при нийском дворе в Летали, так ненавидел нийцев, по этому же чувству, кое разделал Вильгельм, он был приближен при королевском дворе в Дамбурге.

Стража, загремев кольчугой, отворила двери со скрипом, и в зал вошла старая дама стремительным и величавым шагом. Советники склонились перед ней, а король встал.

Она была высока, плотного телосложения, лицо было квадратным, бледным, без всяких румян, никаких женских черт: нос прямой, большой, тонкий рот с морщинами и узкие черные глаза: они будто смотрели на всех презрительно и нахально. Тёмные волосы были скрыты под платком, что закалывался булавками под подбородком, закрывая уши, а сверху золотой венец с изумрудными камнями.

Королевскую тётку Кримхильду трудно было отличить от какой-нибудь хозяйки поместья в Уречье: на ней была скудная бордовая котта из шерсти, и камиза из льна, юбка которой виднелась, когда Кримхильда, идя, приподнимала подол. За королевной выбежала её лилетта Хелене, что прятала волосы под платком и прикрывала руки и шею, в отличие от других лилетт, чьи платья были более открытыми.

- Вильгельм, - Кримхильда сделала быстрый поклон без особого уважения, - почему ты держишь моего сына в темнице? Кто тебе наклеветал на него? – она оглядела пиитов.

- Народ, ваше высочество.

Кримхильда разгневалась, но не подала виду и замолчала.

- И что с ним будет?

- Его казнят.

Скрюченные брови ослабли, и лицо её поникло.

- Казнить, Вильгельм? Да как у тебя рука поднимется? – презрительно и гордо она смотрела. – В нём та же кровь, что и в тебе и ты будешь проливать эту кровь?! Если ты не забыл, то я дочь короля Дитмара, меня опоясывал знаменем Мора сам Дитрих, и ты собираешься убить моего сына?

- Ваш сын бастард! – вспыхнул Вильгельм, вскочив.

Успокоившись, король сел и продолжил:

- Какое бы уважение к вам не питал, но я обязан нести справедливость и судить всех единым законом. А теперь, тётя, идите. Я дам вам встречу с ним.

Вортимер, воевода, подчиненный Сиверду, подошёл к ней, поклонился и проводил. Перед ними открылись двери и тут же стража представила королю Отто Флюза. Вместе с ним прибыла и жена.

- Ваше величество, - дворянин из города Флюзбрук поклонился.

Вильгельм прищурил взгляд и недоумевающе посмотрел на Адальмара.

- Ваше величество, вы приказали отыскать человека в городах, что будет ныне новым казначеем, - пояснил ликиец. – Хочу вам представить Отто из города Флюзбрука из рода Флюз, ранее заведовал казной города и края.

Волосы этого мужчины отдавали слабой рыжиной, что выдавало в его роду примеси нийских народов, возможно, солнечных детей, моваров. Его грубое квадратное, словно кирпич, лицо с морщинами и сдутыми щеками. Отто было чуть меньше пятидесяти лет и около тридцати он отслужил в казне, чтобы не быть солдатом в ликийской армии, как другие благородные сыновья, не наследовавшие землю и богатство отца.

А его фамилия о многом говорит. Флюз. «Фузар» - на ликийском значит «тот, кто правит водой», то есть река. Так и пошло название города, а как он звался до его завоевания в 340 году никто не знает, хоть и всем известно о мудром народе бимаров, некогда жившем на реке Ирвень по-нийски или Катель по-ликийски. Но интереснее того, что его тетка была Каталина Флюз, имя которой значило «небесная». Она была небесами: солнцем, звездами и луной – для короля Хильперика, что был отцом королей Хлодвика и Оттона. Так уж вышло, что род Флюз всегда правил северным городом, а потому был знатен и богат, и любовница короля Каталина была куда более знатной, чем сама королева Хельга.

Но то не донимало Вильгельма: никого он не видел, кроме молодой супруги казначея: красавицы, полузабытой и оставшейся в прошлом, Оделии. Высокая, статная и благородная. Приятное лицо с гладкой кожей, без острых скул, как у Маго, круглыми глазами и длинными ресницами. Она была с ним в самые тучные дни, когда отец его жил и ходил в походы. Она была его вдохновителем и опорой, вторым учителем.

Вильгельм видел только её. Он на мгновение замолчал.

Робко и кротко склонившись, опустившись на колени, она опустила взгляд, будто впервые видит короля. Но после она подняла глаза. О, это коварство, сияющее в глазах с такой манящей уверенностью! Он никогда не забудет.

Оделия вновь здесь. Она станет вновь лилеттой. Она будет всегда рядом. Так она отомстит.

И все, видимо, забыли, кто она.

Не случайно великий управитель заикнулся о недовольстве Демории: со смертью короля Хлодвика небеса принесли с серыми тучами нового короля, что не чуждался изменений. Те изменения могли лишить его всякой любви народной, а, может, и головы.

Король Вильгельм из рода Дитриха, как твердили хильды, предал веру предков: приказал построить Мородвор взамен капищу на холме Табеи. Там он поставил идола Мора высотой до потолка и обставил того огнём, точно трон свой в королевском замке.

Так многие хильды остались верны жертвоприношениям под открытым небом в окружении каменного лабиринта, чьи стены по кругу текли к каменной статуе Мора, на котором были вырезаны руны на древнеликийском языке, забытом языке.

Хильды разносили слух, что вера Вильгельма теперь подобна нийской, ведь теперь во всех городах малых и больших стояли дома Мора по подобию храмов зарниц. «Так что ж король не заставил служить в том храме женщин, раз вздумал строить нийские храмы для Мора?» - проповедовали хильды, покрытые красными оберегами на коже, на улицах Дамбурга.

Лотарь до правления Вильгельма был учителем короля, читал вместе с тем «Деморию» и историю, а после сместил два года назад верховного хильда Тедерика, что был яро против нововведений короля, за то он был казнён сожжением, особой пыткой, придуманной Вильгельмом для инаковерующих или инакомыслящих.

Староверующие хильды, коих Вильгельм заменил на старых и учёных жрецов, поговаривали, что именно старый учитель и подговаривал короля убрать ненавистные Лотарю обычаи и избавиться от главенства веры. Но только Мор знает, что двигало Вильгельмом.

Холщовое платье жреца было испачкано в крови ягнёнка. Одна знатная дама попросила жреца помолиться за её сына, что недавно поселился в темнице.

Лотарь запирал дубовые двери каменного храма - Мородвора, как вновь начался ливень. Деревья изгибались от ветра, словно тростинки.

Было уже поздно. Врата крепости Мородвора должны были уже давно запереть, как вдруг во двор влетел всадник на бешенном коне. Вода из луж плескалась в разные стороны, разводя ещё больше грязи вокруг. Мужчина в кожаной куртке и высоких охотничьих сапогах соскочил прямо в лужу, но не приметив того, тут же направился к Лотарю.

Старик был зол: кто такой нахальный заявился сюда ночью?

То был и не воин, и не знатный господин. Уж больно он неопрятен и грязен. Откуда такой?

Но был он высок, крепок и статен. Тёмные волосы были скрыты под капюшоном шерстяного плаща. Человек подошёл вплотную к жрецу, и тот узнал некогда сломанный нос и шрам на щеке.

- Ах, это ты… - вздохнул Лотарь, и седые брови его опустились. – Что ты тут забыл, а? – снова нахмурился старик. – А чем это от тебя пахнет?

Лотарь схватил парня под локоть и утащил в закаулок между домом и библиотекой. Большие капли падали с крыши жрецу на морщинистый лоб и пыль от угля, которым рисовались руны для мольбы, и стекали за шиворот.

Незнакомец так и не снял капюшона.

- Только не говори, что эта тварь вновь заманила тебя? Что на этот раз она велела тебе сделать? – тонкие губы кривились в злости и отвращении, шея вытягивалась больше. – Отвечай!

- Не она. Я лишь выполнял приказ.

- Чей?

- Мора.

Дитмар проснулся и понял, что повсюду мерзкий звон: и склянки разноцветные на шатких полках звенят, и непонятной формы цветы, переросшие в треснувших горшках, звенят, и медленный дым перед окнами тоже звенит.

Комната, в которой он оказался, была тёмной, душной, пахло горевшими красками, маслом… голова так болела, что разобрать королевич ничего не мог, а в нос бил едкий запах. А потом Дитмар осознал, что ещё что-то болит. Этого не хватало! А что болит? Но как же ужасно болит! Будто его семеро мужиков били, пинали и колотили.

- Ну спина у меня всегда болит… но сегодня совсем дико.

После он решился встать с постели, которая, как оказалось, была лишь кучей сена в углу, укрытая старым одеялом и сальной шкурой. Как только он приподнялся, его тут же вырвало. С рвотой вышли последние силы, и он рухнул обратно, медленно вздыхая страдальчески.

Задрав голову, уколовшись пару раз сеном (от которого вся кожа покраснела и чесалась), Дитмар уставился в затхлые доски и балки потолка. Пыль, паутина, мох в щелях. Несколько лучей солнца проникали через ржавую решётку окна, падали на голые ноги юноши, щекотали за пальцы.

- Как ужасно здесь пахнет… Уйти бы… но так лень вставать… Полежу, пожалуй.

Потом он подумал, почему же так ужасно пахнет, где так может вонять? Что-то знакомое. Недавно он вдыхал такой же противный воздух, дышал этим же зловонием. Оно, то зловоние, было страшным. Что-то мёртвое, тлеющее, гниющее.

А когда такое было?

«Тогда…» - мыслями он был ещё не здоров.

И какие-то молитвы будто случились: Мор позволил вспомнить и народ, и взрыв, и ведьму в грозе. Да, то была ведьма. Сердце, испуганное и слабое, кричало ему, что натолкнулся он на самую даже живую ведьму.

«Но я же знаю, что все они давно мертвы…»

Он тайком прочитал историю Нии и о потомках Дизы, что вели войны с ведьмами. Он читал о Драгане Великой, убившей последних ведьм. Он помнит все битвы и при Ванде Старой, дочери Дизы, и при Агнице Колдунье, и при Элине Красивой, за которую правили близнецы Мирада и Яродар. Он всех их помнит… по книгам. Неужели летописцы ошиблись и ведьмы до сих пор живы?

- Чушь!

Дитмар, мотнув головой, дернулся, и стакан, что стоял на краю сена упал. Отвар из него вылился и потёк сквозь щели в полу.

В голову врезалась мысль: «Сейчас кто-то придёт». И вправду, этот кто-то пришёл. Дверь отворилась со скрипом и в комнату вошёл сутулый старик в сером шерстяном плаще, под которым была чёрная туника. Плешивый старик мышью, будто обходя солнечные лучи, проскользнул к королевичу. Он поднял стакан, чтобы налить ещё отвара.

Дитмар не заметил его лица. Тот ничего не говорил. Просто взял стакан, достал одну склянку, другую, открыл ещё бутылку, всё смешал, зажёг трав над свечей и опустил в варево.

- Пей.

- Нет.

- Пей, я сказал, - из-под капюшона сияли серый и зелёный глаза.

Дитмар тоже то заметил.

- Король знает, что я здесь?

- Ему до тебя дела нет.

- Я уйду.

- Уходи. Но далеко ты не уйдёшь.

Северин продолжил с подозрительным спокойствием дальше смешивать и варить. Он сбегал до комнаты на нижнем этаже, принёс непонятные листы бумаги. Что-то читал оттуда на незнакомом языке, искал склянки, коробочки и мешочки.

Лекарь стоял перед длинным хлипким столом около маленького окна. Рядом с окном на гвоздях висели сушёные травы, с одного такого ржавого гвоздя упал венок из ели и шиповника. Северин оторвался от важного дела и взглянул странно на королевича. Тот сидел угрюмый.

«Просто сквозняк», - подумал он.

- Мне долго тут…

- Лечиться? – перебил лекарь. – Долго.

Тело сильно ломило, голова жутко болела, гудело в ушах. Королевич с удовольствием бы лежал на этом сене и никуда не спешил, но что-то внутри ему подсказывало торопиться. «С чего это Вильгельм меня не ждёт? Чушь плетёт этот диковатый старик! Все при дворе уже ищут меня. Сколько времени прошло?..»

Северин подошёл к котлу, что стоял около двери: там пылился полуразрушенный чёрный камин. Старик зажёг огонь в камине. Дрова мигом вспыхнули. И не успел Северин поставить котелок над пламенем, как связка желудей упала в огонь. По комнате расползся тухлый запах.

Лекарь нахмурил брови. Кажется, зелёный глаз его потух. Но сметя все сомнения, Северин поставил котёл, залил снадобье вариться, а сам взял мазь, чтобы наложить на рану королевича новую повязку.

Убрав ткань, старик ужаснулся, но не показал виду: кровь королевича была чуть ли не чёрная. Он собрал несколько капель, впитав платок дурным знаком, и поджёг тот платок над свечою. Пламя заколыхалось, заискрилось, неистово задымилось.

- Нельзя медведю умирать… - прошептал он над свечой, и пламя потухло.

Король сидел в покоях и писал письмо тётке Элеоноре в Миров, прося ту приехать в столицу и явиться ко двору. Причиной тому он выявил неспособность королевны Кримхильды следить за двором и ухаживать за Маго. По правде сказать, никто не мог позаботиться о королеве, поскольку та крайне злобно относиться и к знатным дамам, и к лилеттам. А теперь, когда ко двору прибыла Оделия вслед за мужем, наладить мир в замке сталось невозможным.

Вильгельм в письме льстил тётке, мол та такая дружелюбная и миролюбивая, да и всеми любимая, даже несмотря на её незаконное происхождение.

Будто в тот же миг в дверях появился Марган.

- Ваше величество, - поклонился он.

Тюремщик метнул взгляд на высокий камин, что был напротив дубового стола короля и пары узких окон, за которыми виднелось холодное море.

- Прикажете затопить камин? Нынче холодная весна.

- Нет, - он махнул слуге, и тот удалился, взяв запечатанное письмо и закрыв за собою двери. – Лишние уши нам не нужны.

- Так… вы желали видеть меня.

- Марган, - перебил король, сжав глаза в утомлении от дел, что изрядна надоедали и раздражали, - На меня напали нийцы?

- Думаю, что так. Виновных будет сложно найти, а наказать… всех мы не можем.

- Постарайся.

- Ваше величество, подобное не в моих силах, - непоколебимое выражение лица его дрогнуло.

- Разумеется, - ухмыльнулся Вильгельм, взял новый листок бумаги и перо. – Повесишь на главной площади людей, коих я указал. Это будет в назидание убийцам.

В список короля вошли некоторые горожане, такие как сестра Звенислава Лель, что ещё до завоевания Белагории прибыла в Дамбург, но все эти года её не выпускали и держали в крепости, знатный торговец Мстислав Даревой из Агнеграда, некоторые искусные ремесленники из Речной Долины, которых очень ценили жители столицы, и много других иноземцев.

Он передал листок пииту, а после позвал мальчика-слугу. Марган, прочитав указ короля, опешил, но не подал виду. Теперь соляры точно взбунтуются, думал тюремщик. Благо дамбургская темница может вместить и их.

- Найди моего брата, пусть готовиться к службе.

Мальчик замялся.

- Что такое?

- Ваше величество, королевича нет в замке.

- А где он?

Мальчик не ответил.

Вильгельм взметнул грозный взгляд чёрных очей на Маргана. Тот, прищурив взгляд, сцепил руки за спиной.

- Ты знаешь?

- Он уже едет, ваше величество. Королевич попал в толпу, и всю ночь провёл в лазарете у Северина.

Когда Дитмара привезли ко двору, король распорядился подготовить лошадей, чтобы отправиться в Мородвор. Не смотря на заверения Адальмара о плохом состоянии королевича, Вильгельм всё настаивал на своём – взять королевича на вечернюю молитву.

- Изменники должны видеть, что король их мира жив и наследник его здравствует, - упирался Вильгельм.

Но наследник не был в здравии. Его всё ещё мутило от резких движений, и после короткой дороги по каменистым тропам к замку он крепко заснул.

Когда до Маго дошли речи мужа с его советником, та не на шутку разозлилась: наследник его в её чреве, а не спит больной в покоях. Хотя королева была не глупа и понимала, что и этот ребёнок, возможно, долго не протянет (как и дюжина прежних). Сны в котле твердили Маго, что не будет иного наследника, пока первый здравствует. Ей нужно было избавиться от Дитмара сейчас.

Служанок её никто не пускал к королевичу в покои, и тогда у неё назрел другой план.

Король и королевич в сопровождении доверенных слуг и солдат выехали на конях в город. Когда они ещё ехали по королевскому лесу, Вильгельм выдал Адальмару, что им необходимо заглянуть в одну хорошую таверну. Друг оценил предложение короля, что нельзя сказать о Дитмаре. Он чувствовал слабость и тошноту, и ему уж точно не хотелось заходить в городскую таверну, где пьют бедняки и расхаживают продажные девки. Король лишь посмеялся, а после сказал не перечить его королевской воле.

- Я вот думаю, кого поставить управителем в Солнцестоке… - начал короля, неспешно ведя коня по улице Дамбурга.

- Сложно, однако, - Адальмар шёл рядом, - дядья у вас кончились, нужно ставить воевод.

- Я бы поставил тебя или Дитмара, но вы оба нужны мне здесь, - сказал король, но, оглянувшись на королевича, что еле держался на коне, добавил: - его точно не стоит.

- Я предложу вам Сиверда.

- Сиверд… - и Вильгельм помчал коня вперёд. - Думаю, я так и сделаю.

Копыта коней звонко цокали по дороге, что была выложена камнем размером с кулак. Дома горожан стояли плотно друг к другу, некоторые дома, двухэтажные, были побольше, а их хозяева побогаче, поэтому они отделялись небольшими переулками, а кое-где были даже и дворы для скота или фруктового сада.

Но все дома были похожи: камень обмазан глиной, что давала приятный тёплый цвет, а поверх обколачивался досками в углах, около окон, под ними и над, а крыша покрывалась досками и соломой, хотя где-то путник может увидеть и красную черепицу.

Лишь один дом был не похож на остальные – терем соляров Родоговой. Этот терем стоит нетронутый на Каменной площади и полностью принадлежит владениям короля, но он там не живёт и никогда не останавливается. Ходит пугающий слух, что якобы терем проклят и там обитают призраки замученного рода Родоговой.

Прошло больше восьмидесяти лет, как Дитрих завоевал Уречье и Векоречь, город, где жил и управлял Всеволод Родоговой. Этот соляр не склонил колен перед ликийским вождём, подобно Богше Мечевой, которого нийцы именуют Предателем. Тогда Дитрих, имевший на своей стороне несколько знатных жителей Векоречи, ночью пустил в осаждённый город убийц, что проникли в терем и жестоко убили весь род. Солдаты разделились: одни пошли к детям, другие к соляру и его жене. Старшего сына Мирослава пронзили десятками кинжалов, когда он защищал младших сестёр- близнецов и не пускал ликийцев в комнату. Девочек после задушили. Жена соляра, Яснослава из рода Вьюжевой, проснулась ночью на плач младенца. Она услышала солдат Дитриха, когда они были ещё на площади. Говорят, что Яснослава успела передать младенца жене воеводы, что был верен её мужу. Но это не больше, чем слух, поскольку двое ликийцев подтвердили, что они убили вместе с супругами и маленького светловолосого младенца.

Но не будем печалиться о прошлом и вспомним о недовольстве нашего королевича.

Не то, чтобы Дитмар презирал тех, кого увидел в таверне: пару мужиков за одним столом и обедавшую супружескую пару в углу зала. Нет, ему было плохо от духоты низенького и тёмного помещения, полом которого была солома. А солнце на улице пригревало так, что хотелось упасть на землю, и пусть топчут кони и ослы.

Трое мужиков, видно крестьяне, все красные и вспотевшие болтали, смеялись и шутили, запивая пивом и медовухой, которая осталась в этих землях от родовичей.

Король и его спутники заняли стол недалеко от тех мужиков. Никто их не узнал, кроме хозяина, шустрого старика Манфреда. Он тут же ринулся к господам с подносом вина.

- Что желаете? Всё для вас исполню.

- Нам цыплёнка пожирнее да пирог луковый, - приказал Вильгельм. – Да поживее!

Манфред поклонился, поправил жакет и побежал на кухню, отряхивая рукава пожелтевшей рубахи и поправляя фетровую шапочку.

- …а что недавно-то случилось-то! – слушалось с соседнего столика.

- Говорят, всё сделано по приказу этой моварки, - отвечал второй, толстый да тёмноволосый, имея в виду княжну Добронегу.

- Да куда там бабе-то, - сказал первый, тучный по внешности, но весельчак и шутник по натуре.

- А так она всё по указке мужа делает, без него она б подохла.

- Да чушь это всё! – возразил третий, худой с длинным лицом и взъерошенными волосами. - Все винят в этом хильдов: они ж проклинают короля. Было б за что…

- А как же? Ты где, друг был-то! После первого похода король приказал храмы построить, а несогласных сжечь. Два года уж прошло…

- Сжечь?

- Именно, - сказал второй, активно кивая. – Ты где был-то, болван? Как не знать о таком? Здесь все об этом судачили!

- Да я в Кизы ездил, рыбой торговал.

Мужики рассмеялись.

- А что там и без тебя рыбы нет? – захлёбываясь от смеха, спросил первый.

- Так река обмелела тем летом-то, строили новые пристани да дороги, а рыбы нет…

- Дороги?! Да откуда там деньги-то у этого старика Янтаревой, только камушками своими торгует.

- Когда он уже подохнет? Сколько живёт и всё не может! – вставил первый.

Трое рассмеялись.

- Сколько королей сменилось, а этот старикашка Ясномысл всё живёт!

- Думаю, он и теперешнего короля-то переживёт, - запивал второй медовухой.

- А сына его и подавно!

Вновь хохот.

- Одни беды…

- От кого? – перебил третий первого.

- От баб! – воскликнул второй и выпил.

- Да-а, королевишна эта!

Другие переглянулись и вздохнули.

- Это ж она грозу наколдовала!

- Да ну! Чушь какая-то…

- Все так и говорят!

- Точно, все эти нийцы колдуны, духов злых они полны. Не к добру это всё. Скоро беды нам ждать от них надобно.

- С дуба рухнул, что ли?! – перебил первого второй.

- А разве нийка она, королева-то? – спросил третий.

- Конечно, а откуда такой чудачке взяться.

Вильгельм уже хотел было вскочить и наказать наглеца, но доля благоразумия сидела и говорила:

- Ваше величество, не делайте глупостей.

Дитмара просто тошнило, и был он уже весь зелёный.

Принесли цыплёнка, посыпанного укропом, и румяный пирог, помазанный маслом и опоясанный косой из теста по краям, а посерёдке выглядывала начинка. Запах струился с паром, обогревая щёки и нос. Дитмару стало ещё хуже от запаха жирного мяса и лука. Он выбежал из таверны, закрывая рот рукой.

Трое мужиков обернулись: недоумевающим взглядом проводили Дитмара.

- А вот эта нийка, родит ли она уже когда-нибудь? – продолжил третий.

- Что это за баба такая, которая родить не может?

- Вот вы, - второй указал на супругу гостя, обратился к ней (хотя это мягко сказано), - у вас много детей?

Женщина нахмурилась, а муж пригрозил нахалу.

- Ну сколько?

Тогда супруги, хмурясь и возмущаясь, спешно покинули таверну.

- Тьфу! Вот дураки! Ну и пусть катятся отсюда!

- Так у короля есть наследник – брат его.

- Есть, - ответил второй. – А кто его знает? Каков он?

- Малец пока. Может, слабак…

- Да как же малец? Ему уж скоро двадцать.

- Да ну!

- Он и на войну ходил с отцом да братом.

- Так поди он уж очень желает, чтоб королевишна не родила.

- Травит её или колдует?

- А почем бы и нет?

- Парню двадцать лет, всегда ведь в этом возрасте мальчик возмужает.

- Как бы не восстал… Мне уж больно не хочется в войско возвращаться. Так бока болят на земле спать!

- А когда ты дворянином стался, чтоб бока на перине облёживать?!

- Вот ты олух…

Подобрав слабого Дитмара на улице за углом дома, они отправились далее, к холму Мородвора.

Жрец, увидев королевский венец на склоне холма, затрубил, и двое стражников, единственные двое стражников во всём Мородворе, открыли ворота. К ним навстречу вышел жрец, рыжий и высокий, лицо покрывала такая же рыжая борода. Глаза его были узки, окружены морщинами и загорелой кожей. Нос со шрамом и горбинкой покрыт веснушками.

Испокон веков на капищах Демории служили хильды. И это были не старики, подобные Лотарю или Северину (хотя Северин даже и не жрец более), а крепкие мужчины с… необычной причёской, голым торсом и красными узорами-оберегами на теле., носили подобие женской юбки вместо штанов и звенящие железные украшения.

Жрец поклонился королю и провёл их внутрь.

Внутри был покрытый в мраке зал с возвышающимся идолом Мора. Чёрное дерево извергало тёплый запах крови, что текла по вырезанным узором. Лицо бога было под сводом, и смотрел бог хмуро и кровожадно, желая новой жертвы.

Всюду витал дым от факелов, запутывая гостей в своих руках и волосах.

Трое уселись перед идолом. Жрец нанёс кровью линии и точки на лицах молящихся, макая иссохшие пальцы в глиняную миску. Он ходил за их спинами, отбивая ритм в бубен из коровьей кожи. Жрец мычал молитвы, закрывая глаза и вдыхая дым.

Вильгельм поднялся, отвязал ягнёнка, что трясся в тёмном углу. Шерсть его была мягкая и белая. Король, что вмиг, среди травяного дыма, забыл о своём существе стался смертным рабом Мора, одетый в простую холщовую рубаху до пола. Он положил к подножию бога ягнёнка и безжалостно протиснул кривой кинжал в его брюхо, и шерсть тут же окропилась алою кровью. Ягнёнок кричал, словно младенец. Вильгельм вонзил кинжал ещё раз. Так яростно, словно разгневался на детёныша.

Крови было много, но она вся оставалась в шерсти и почти не стекала к идолу. Тогда Вильгельм протиснул руки во внутрь раны к самим внутренностям, чего ягнёнок уже не пережил. Он издал последний вздох и закатил глаза. Вильгельм, по чьим рукавам стекала кровь, обмазал идола:

- О, великий Мор! Прими кровь в угоду твоей жажде от сына твоего за победу его над неверными и скверными народами! Да пошли ему отныне только победы и милость свою небесную!

Жрец, внимая речам короля, вглядывался в идол, что не принимал кровь и видел в том скверный знак.

Королева Маго отдыхала в покоях.

Небольшая комната с двумя узкими окнами, откуда открывался вид на каменистый луг, за которым по склону вниз виднелся лес.

Вечера были здесь светлы, но не так как во Флюзбруке или севернее, в Буево.

Замок короля был невелик и скромен: есть крыло для прислуги и лилетт, что находился западнее в крепости, и королевское крыло в три этажа. Так же было крыло с двумя помещениями, первое – тронный зал, во втором же устраивали пиры.

Многие покои пустовали, поскольку многие из рода Дитриха давненько почили, а наследников так и не завелось. Замок казался забытым. Хотя старые лилетты ещё помнили, как при Ханн Уродливой, супруге короля Дитмара, построили Летнюю башню около королевского крыла от того, что её детям не хватало комнат.

Вот и Маго, поглаживая живот, надеялась, что вскоре родится ребёнок, желательно темноволосый крепкий мальчик, который и поселиться в больших покоях наследника в Летней башне. Вместо Дитмара.

Тяжко вздохнув, она взяла книгу и продолжила читать балладу о ликийском воеводе Хартвине и его возлюбленной, королевне Эрне, сестре Дитриха, что была убита предателем Рабаном:

Тучи сгущались над градом речным,

Плакали духи над горем людским:

Ибо не льётся песня Эрны из башни –

Мужем убита, пиитом Сафьяна.

Но её чтение прервала девушка в сером шерстяном платье с длинным носом и тёмно-русыми волосами, передние пряди которых были забраны на затылке. Лилетта проскользнула в комнату и после поплотнее затворила дубовую дверь. Тихо пробежав по шкуре на полу, Карлотта оказалась перед самой королевой, чего та даже и не почуяла:

- Ты с ума сошла? Пугаешь меня! – вздрогнула Маго, когда подняла взгляд. Глаза исподлобья пугали не меньше: они казалось по дикому злобные.

- Моя королева, - начала, задыхаясь, Карлотта, - случилась беда!

- О чём ты?

- Я видела, как из тронного зала выходила… Ужас невероятный! Я подумала, что такое невозможно, да только, я вверяю вам, мои глаза не соврали мне…

- Короче, Карлотта!

- Я видела Оделию.

- Не может быть.

Карлотта быстро и досадно закивала.

Брови сузились на бледном челе королевы, она медленно привстала. Книга выпала у неё из рук и упала на пол, захлопнулась кожаная обложка. Лилетта смотрела на неё пристально, но взгляд королевы проходил сквозь девушку.

- Зови её сюда.

Как не странно, но Карлотте удалось зазвать Оделию в покои к госпоже. Или, может, Оделия только и ждала того момента, когда Маго узнает о её приезде и рассердиться.

Эта красавица, ровесница короля, шла легко и радостно по мрачному коридору замка. Русые волосы вились сзади и так прелестно подскакивали в такт походке. Большие глаза она подводила чёрной краской, отчего голубые глаза становились более выразительными и завораживающими. Будто нежные бутоны роз, губы её всегда были приоткрыты, каждому, кто видел её, так и хотелось поцеловать её. Сколько певцов пело о ней, как о прекрасной даме, которой нет равных, сколько певцов пело о её манерах и красоте, сколько певцов пело об ее остром уме и доброте. Таковой воображали маленькие девочки, нищие и благородные, настоящую лилетту. Её даже называли воплощением, перерождением прекрасной Табеи, возлюбленной Дитриха.

Карлотта отворила дверь перед бывшей лилетте короля. Королева стояла у окна, дожидаясь гостью. Когда та вошла, Маго резко обернулась и одарила гневным взглядом зверя добычу.

- Ваше величество, - Оделия поклонилась.

- Проходи, - Маго указала в сторону кресла, на которое была накинута серая с белыми проблесками шкура, - Присаживайся. Мы с тобой так давно не виделись. И тут ты нагрянула, даже письма не написала, - улыбка Маго наводила на Карлотту большое смятение и даже некий страх. – Так зачем ты приехала?

- Ваше величество, - Оделия присела в кресло, сложив ручки на коленях, - я лишь исполняю долг.

Черновласая королева обошла красавицу, опершись локтями о спинку кресла. Сузив глаза, она смотрела на Оделию так, будто хотела испепелить её, но вдруг подняла голову и мотнула Карлотте, чтобы та вышла. И лилетта неохотно выполнила приказ.

- Какой долг исполняешь? Знаю я твою хитрости! Хватит мне морочить голову.

- О чём вы, ваше величество? - жалобным сталось лицо Оделии. Она обернулась к королеве, подняв щенячьи глазки. – Я обязана прибыть с любимым мужем ко двору.

На лице Маго проступало недоумение, и, разгадав то, Оделия продолжила:

- А как же, ваше величество, вы не знаете? Я ведь теперь жена, а муж мой отныне будет править казной.

Королева, отпрянув от спинки кресла, скривила лицо и отошла от лилетты. И так было плохо, теперь ещё и новая проблема: эта вертихвостка вновь при дворе.

- Ну не печалься: скоро ты вернёшься во Флюзбрук, - Маго развернулась: – надолго ты здесь не останешься.

Оделия медленно встала, поправила светлое платье из таллийского шёлка и вплотную подошла к королеве:

- Нет, Маго, это ты здесь надолго не задержишься, это ты отправишься на север. Я больше не вернусь туда: если тебе удалось отослать меня однажды, то впредь у тебя то не получиться.

Гнев одолел Маго: чёрные брови сузились, морщины загорелись на лице, а глаза так и пылали ненавистью, зубы крепко сжались, скрепя. Так и хотелось накричать на негодяйку, ударить. Она замахнулась на лилетту, но тут же сама скорчилась в боли и рухнула на колени.

Оделия выбежала из покоев с криками: «Королева рожает!»

Под вечер, ближе к ночи, король во всю веселился на пиру в большом зале, который прилегал к тронному залу с одной стороны, а с другой к королевскому крылу через длинный коридор. Напротив двери возвеличивался дубовый трон, подобный тому, что стоит в соседнем зале. Король сидел за столом, и над его головой грозно рычали резные медведи на спинке кресла. А позади – камин два метра в высоту, подобно росту короля. Пламя струилось величаво за спиной Вильгельма, обожествляя того в глазах подданных. Взгляд его был жесток и горд, но кровь стыла в жилах от этого блеска чёрных очей. Вот оно могущество, словно так и выглядел Мор.

По две руки от короля расходились столы, за которые усадили членов королевской семьи, советников с жёнами и детьми, всяких благородных дворян и богатых горожан. Перед их лицами и станами уже грязный стол, скатерть которого искрилась жирными пятнами от птицы и свинины и лужами таллийского вина, но стол не переставал ломиться от ароматных яств, что несли слуги вереницею с кухни: тунец в пряных травах с Перистых островов по пять подносов на стол, в серебряных блюдах горы копчёных окуней, золотые бока телёнка, что был на каждом столе, - красовались под огненным светом огромной железной люстры и особенно притягивали щекастых купцов и дворян, от чьих животов лопались пуговицы на кафтанах.

Рядом с королём была и королевна Кримхильда. Длинные чёрные волосы королевны ниспадали по широкой спине, но прикрывались белым платком, что обрамлял подбородок и закреплялся на висках, так закрывалась даже макушка, а сверху голову венчал серебряный венец. В Ликии не принято покрывать замужним женщинам голову платком (как у кизийцев, традиции которых в столицу привезла королева Млада), так предпочитали делать, чтобы, например, не заразиться вшами. Платье королевны было так же скромно, как и всегда: шерстяная ткань, декольте овальное, даже ключиц не видно, но широкое, отчего плечи наполовину оголялись. Красное платье подвязано на бёдрах поясом из медных и бронзовых колец, а соединяющее кольцо вмещало в себя изумруд. На груди королевны сверкало подобное поясу колье, усеянное мелкими малахитами и изумрудами.

Не смотря на своё великолепие, Кримхильда не была довольна. Недавно она посещала сына, но никакие мольбы и молитвы не спасли её сына. Хенрих будет вскоре казнён, вместе с неугодными нийцами, коих выбрал Вильгельм.

Дитмар смотрел на брата: невольное недовольство виднелось на губах, светилось в глазах. Тот грубо шутил над гостями, распивал вино, мигом опустошая глиняные кувшины, и под конец закинул ноги с грязными сапогами на стол в сторону Дитмара.

Королевич, откинувшись на спинку стула, скрылся в своей же тени. Он тонул в негодовании и ярости. Скрытая ненависть в замке среди придворных гнетуще отравляла, будто оскорбляла и унижала его. Никто ему не говорил, что он неугодный наследник, но он это чувствовал. Но вот больше, что пугало: совсем непонятно, что о нём думает брат.

По левую руку от Дитмара сидел Адальмар. Нагнувшись, он шепнул королевичу:

- Видишь ту девчонку, он мотнул головой в сторону толстого старика, рядом с которым сидела русоволосая девушка, усыпанная бронзовыми браслетами и огромным колье с сапфирами и изумрудами. Но сама она не была красавицей: длинное лицо с блеклыми грустными глазами, тонкими губами и дряблой кожей, - это дочка Манфреда, управителя городом Адег, вот он рядом.

Дитмар уставился на Адальмара недоумевающе.

- Возможно, твоя будущая жена, - он продолжил трапезу, а запив вином, продолжил: - или вот та, - он обернулся: за ним сидела высокая черноволосая девушка в шёлковом платье, лица которой было не видно, - Матильда Лыварь, сестра Хильды Мечевой. Его величество ещё не решил. Скорее всего первая, ведь другая на три года старше тебя, - Адальмар выпучил глаза, а после насмешливо опустил.

«Он издевается надо мной?!»

Дитмар одарил пиита лишь свирепым взглядом, полного злобы и недовольства. После он предался тем же размышлением, будто ему нравилось, что злость к брату только растет, когда он вспоминает о всех обстоятельствах ненависти или даже вражды.

В памяти всплыл момент, когда одним серым днём, когда умер их отец, Вильгельм, будучи в походе, приказал доверенным его задушить ларду отца и её младенца, черноволосового мальчика, очень похожего на их отца, короля Хлодвика. Вильгельм боялся соперников. Это воспоминание напоминало Дитмару, что будь он беззащитнее, Вильгельм с радостью и облегчением после убил бы и его. Но сейчас даже не признается себе.

Во многом Дитмара защитила его мать, ларда Фредегонда, что сама плела интриги лишь бы сын выжил. Когда она еще была молоденькой лилеттой, король Хлодвик изнасиловал ее, а она забеременела. Мать не раз говорила сыну, что королева Млада рада бы своими же руками утопить Дитмара, словно щенка. Кажется, кизийка всё ещё снится ему в кошмарах, а он маленький щенок, что жалобно скулит.

Но сейчас, когда двадцатая его зима не за горами, Дитмар видит какие ужасы творит Вильгельм: казни хильдов, повышение налогов с завоеванных земель, где идёт медленное искоренение местных народов, кровавое преследование инакомыслящих, сожжение древних библиотек и храмов нийцев. А всё ради нийского золота и идеи о владении всем миром…

У Дитмара кровь от гнева стыла в жилах от такого: как можно быть таким жестоким дикарём. Но он ничего не делал, просто смотрел и молился, чтобы Марган не умел читать мысли и не доложил о том королю.

А вокруг его злачных дум витали шум и зловоние ликийского праздника. В той темноте замка шутили да смеялись, пили да ели, секретничали да шептались благороднейшие и знатнейшие господа великой Ликии. Здесь не было музыки и танцев, как на пирах и праздниках в Зацветье и Белагории. А какие нарядные и волшебные танцы устраивали Мечевой в Летали сотню лет назад! Такое и во сне не снилось дикарям с Бурого Когтя.

В этом душном зале, переполненном противным хохотом и перегаром, летали дикие желания похоти и грехов. Казалось, эти господа уже и не были благородными.

Но свечи над головами задрожали, и стража открыла дубовые двери, больше похожие на ворота крепости, и на пороге появилась королева. Стан и длинные чёрные волосы её завораживали, а свирепый взгляд пугал. Но что больше всех интересовало – это младенец, что ревел на её руках, завёрнутый в льняную простыню и накинутый куском медвежьей шкуры. А на голове у матери был венец из медных шиповников, окрашенных эмалью.

Маго, горделиво подняв подбородок, уверенной походкой звонко зашагала меж столами, смотря величаво точно на супруга. Вильгельм выпрямился. Тут же он стался не пьяным гулякой, а великой особой с невозмутимо гордым взглядом.

Опустившись на одно колено, королева склонила голову и поднесла ребёнка к королю. Вильгельм встал, после приподнялась и Маго. Его величество принял ребёнка, что передали через стол с куриными косточками и бордовыми пятнами от вина на скатерти. Но того никто не замечал: королева принесла сына. И все мигом почувствовали себя в тронном зале.

Старая королевна так удивилась, что грубое недовольство пропало с её лица. Кримхильда привстала, чтобы разглядеть мальчика. Морщины на лице разгладились, а на губах появилось подобие улыбки.

- Король и господин мой, ваша покорная супруга подарила королевству истинного наследника.

Маго, злорадно усмехнувшись, обернулась в сторону Дитмара. Улыбка тут же пропала с лица королевны Кримхильды: ей, как и многим, была не по душе безродная Маго. Для королевны были важны нормы поведения, и она, как самый старший член королевской семьи, следила за их соблюдением, но контролировать Маго было куда сложнее.

Лучше бы кизийка задушила его в детстве, чем испытать такой позор. Победа последовала за Маго.

Если Дитмар переживёт этот вечер и не провалиться сквозь пол от назойливых взглядов смешков и перешёптываний, он обязательно отомстит этой мерзавке.

Но юношеская кровь сыграла с ним злую шутку: он вскочил и выбежал из зала. Как только огромные двери захлопнулись, раздался смех, а король, одарив след брата гневным взглядом, провозгласил:

- Люди, да не останьтесь слепы и глухи: перед вами сын и наследник мой Дитрих!

Старая Кримхильда даже шепнула королю, что и вправду младенец похож на её покойного деда, легендарного вождя Дитриха, а после вновь на её челе возобновилось беспокойствие: она увела взгляд на пол, а после долго вглядывалась в ворота, что недавно захлопнулись за Дитмаром.

Маго, выставив грудь вперёд, обернулась к длинным столам: она чувствовала, что все эти благородные дамы и богатые дворяне лежат у её ног.

Вскоре новорождённого королевича унесла кормилица в сопровождении солдата. Принесшую радость к пиру королеву супруг усадил рядом, приказав поставить трон между ним и королевной Кримхильдой. Гости загалдели вновь.

Адальмар привёл на пир давнего друга и уже представил того королю, как отважного солдата. Этот солдат, высокий и крепкий паренёк (хотя и младше королевича на год), казалось, громче всех хохотал и лучше всех шутил, и к тому же успел обратить восхищённые взоры парочку прелестных дворянок.

- Нынче, когда родичи мои обворовывают меня, мне нужны верные мужи, - съязвил Вильгельм, а тетка его лишь закатила глаза. – Будешь ли ты служить в моем войско, Эдгар?

Паренек, мотнул головой, так что его и без того непослушные волосы еще больше растрепетались, а на его лице возникло странное выражение, полное бесцеремонности, будто он понятия не имел, что разговаривает с королем. Но право в этой черте характера они с Вильгельмом очень похожи.

Тут же был и Отто Флюз, отныне казначей, что прибыл на пир с женою красавицей Оделией. Все взгляды мужчин то и дело пересекались на ней. В том числе и Маго не отрывала от неё взгляда. Злобного взгляда. Бедный Отто, важный человек, на которого никто не любовался: был он низок, но и не ниже супруги, лишь доходил до локтя королю, на макушке виднелась залысина среди редких то ли тёмно-русых, то ли рыжих волос. Его одежда была дорогой, даже король не носил такой роскоши: плащ с волчьим мехом, лиловый кафтан казался бордовым в свете свечей, слабо справлявшихся с темнотой, вдоль туловища шла золотая тесёмка с пуговицами из непонятных стеклянных камней, которых никто из ликийцев не видел, их называли бриллиантами, и добывали их в Речной Долине.

Когда Отто обращался к жене своей, можно было заметить некое мимолётное чувство отвращения на её губах: то ли к супругу, то ли к его наряду, а может и к манерам. Оделия сама была из молодого, но благородного рода Эрес, а далёким её предком был Мечеслав Даревой, сын нийской княгини Милицы, правившей более трёхсот лет назад в Мирове, истинной столице Нии.

Но королеву не волновала незванная гостья, лишь раздражала. Ни более этого. А потому она обратилась к мужу по другой причине:

- Любовь моя, - чуть наклонившись, она шепнула: - меня очень беспокоит поведение вашего брата. Он явно был не рад рождению нашего милого сына. Очень грустно и обидно от таких поступков…

Вильгельм задумался. Вскоре по дрожащим мускулам Маго заметила, как злость разгоралась в нём.

Служанка, что стояла рядом с королём, подлила вина.

- Да, Маго, - чуть успокоившись, ответил король, - мой брат проявил неуважение ко мне…

- Он напросто убежал!

Король промолчал, взгляд его застыл в темноте зала. Казалось, что они здесь только вдвоём.

- Как он смеет проявлять такое неуважение? Я бы сказала, что он так оскорбляет тебя. Этот мальчуган, я тебе скажу, не рад нашему сыну. Это меня очень пугает. Я даже не представляю на что он способен… Мне страшно, любовь моя…

Его величество нахмурился, чёрные брови положили глубокие тени на пылающие яростью глаза.

В покоях Дитмара было темно и холодно. Узкое окошко с решёткой позволяло черной ночи проникнуть внутрь, но того крохотного клочка света было так мало!

Каменные стены прикрывались гобеленами и деревянной мебелью. Большая кровать с пологом стояла справа от двери, напротив неё серый камин, в котором мёрзли угли. На полу – шкура медведя, и около неё, рядом с камином, резной стул с бордовой подушкой на сидении.

С наступлением глубокой ночи праздник медленно утих. Дитмар подошёл к окну. Вглядываясь в лес, острые верхушки которого протыкали кучерявые синеющие облака, королевич кусал губу, а брови его дрожали. Он будто среди деревьев видел будущее: теперь он точно станет никем, ничто не спасёт его от дурных взглядов и ничто не приблизит к власти. Надежда, что младенец умрёт, была, но она будто уже испарялась в тех деревьях за окном.

В дверь постучали. Дитмар настороженно удивился, но всё же ответил:

- Входите!

Зашла служанка с кувшином вина. Но не с коридора, а из потайной двери около камина, что пряталась за тяжёлым гобеленом.

- Что тебе надо?

Девушка поставила кувшин на камин и поклонилась. Темная коса упала с плеча и хлестнула её по локтю. На ней было серое шерстяное платье на льняную рубаху, а поверх фартук. Лицо ее скрывалось за большим капюшоном. Она была выше королевича. И явно старше.

- Ваше высочество, вам нужно бежать.

Королевич медленно и осторожно отошёл от окна, вглядываясь в лицо неизвестной.

- Кто ты?

- Вы ещё узнаете меня, но не сейчас.

- Уходи!

- Я уйду, но и вы, ваше высочество уйдёте со мной, - она указала на дверь за гобеленом, изображавшим медведя, что убивает солдата с короной.

- Почему я должен уйти с тобой?!

- Потому что уже идут за вами…

Она взглянула в сторону двери. В коридоре послышался лязг железа.

Дитмар поддался страху и доверился девушке. Он ринулся к кровати, схватил плащ, и было ещё хотел найти меч, но девушка, немедля, подбежала и схватила его за запястье. За маленькой дверцей была узкая лестница, что круто шла в низ. И кромешная тьма, что холодно кусала за нос и уши. Сквозняк тянулся к его ногам, будто дым к небу.

Незнакомка хорошо позаботилась о том, чтобы никто из стражников не обратил внимание на гобелен и не нашёл дверцу. Она прикрыла стену гобеленом, заперлась изнутри на ключ.

Так девушка смогла вывести королевича в крестьянский двор. Сапоги увязали в грязи. Зловонно пахло из коровника и курятника. Она довела его до ворот. Вблизи слышался шум Дышащего моря.

- Идите по склону вниз, - говорила она: - никто вас там не заметит. Поторопитесь!

Королевич пролез через полуоткрытые дубовые ворота и ринулся по склону темно-зеленого холма.

Только Мору известно, чей след простыл быстрее: королевича или неведомой незнакомки.

Предание о Мученице

Леса Зацветья

Звенец, 435 год

Мира завещала каждой княжне холодного ума и терпения.

Глядя на грязную, иссохшую, измученную Агнешу, казалось, что нрав Миры она приобрела с кровью в жилах. Проведя несколько дней в лесу, голоде и холоде, она продолжала жить в том же лесу, голоде и холоде. И никто её не спасал. Никакие мысли и воспоминания не давали ей осознания, что нет больше тёплой печи в ее комнате, на которой, мурлыча, спит чёрная кошка с белым пузом, нет больше и тех слуг, что проходили под её окном, гоняя кур по тропинке, обагренной Солнцем. Нет и горячих ежевичных пирожков, которые Часлава пекла только для неё. Нет никого, кто будет оплакивать её няньку. Только она – Агнеша, девочка, у которой ничего нет. Ничего, кроме имени, что отныне не существует.

Мира завещала великие блага роду своему. Княжна, никогда не ставшая княгиней, обещала злато в крови, неся магию Мафьи и Мореса, получив утерянные заклинания от предков и передав их потомкам. Хоть Агнеша, княжна без земли и власти, не знает колдовства, она несёт в себе кровь богов, и она должна это сохранить. Выжить любой ценой.

Но вряд ли она думала об этом. Она думала о том, как развести костер после дождя, как спрятаться от комаров или как поймать рыбы и где собрать ягод, желательно не ядовитых.

Собирая малину на опушке леса в подол разорванного платья, Агнеша еле стояла на ногах. Солнце светило в этот день нещадно, благо серые осины запятнали землю тенями. Ветра не было, но Агнеша не спускала с головы капюшона, не было холода, но она не снимала плаща. Было страшно, что даже в лесу за ней следят: сейчас, после победы, ликийцы особенно одичали. Они точно ищут её. И её сестру тоже.

«Нежка точно ищет меня», - это единственное, что давало ей рассудка среди птичьего пения, что заставляло её дрожать и качаться в нервном забвении.

Набрав горстку малины, Агнеша села на пенёк. Растрёпанные волосы опустились на парчовое платье с ободранными золотыми узорами, спина её сгорбилась под грузом бессонных ночей и едких слёз. Она надолго зависла, не уводя взор с зелёной полянки, но подняв голову, всё же заметила долгожданный горизонт, чистый и пустой, где-то там вдалеке, за тонкими стволами деревьев. Глаз задёргался, со странным чувством она вглядывалась в жёлто-зелёную полосу луга и бледного неба. Съев скудный завтрак, она с неохотой встала, хотя в сердце она ликовала: наконец-то лес выпускает её, но а вдруг и поле то бесконечно?

Она ошиблась. Выйдя из леса, Агнеша зашагала шире, ноги поднимались выше: луг перетёк в холм, у далёкого подножия она разглядела деревеньку, а ещё дальше мутные стены городской крепости. То был Агнеград. С другой его стороны нещадно бились волны, плыли корабли к огромному порту, самому большому во всей Ние.

Вскоре нашлась и узкая тропинка к деревне. Она плелась шустро, теснясь среди высоких зарослей луга. Проходя один холм за другим, она наткнулась на забор, хлипкий, шаткий, но и не гнилой. Мовары, коренной народ Зацветья, не огораживал никогда поля: это обычай родивичей, что живут в Уречье. Княжна знала, что Агнеград был основан младшим сыном Володаря Родоговой, основателя рода.

Агнеша отворила калитку и поплелась дальше. Здесь начинались посевные поля. Звенец идёт к концу, и обычно в это время мовары засеивали поля пшеницей, но сейчас вся земля протоптана копытами и сапогами солдат. Зёрна, будто воронами, выклеваны. Кажется, дожди прошлись по этой долине: виднелась лишь грязь. И небо Агнеше виделось уже серым.

Первый дом был пуст: ветер гулял среди чёрных брёвен. Что-то зашуршало в кустах за домом. Деревня сталась неживой, заброшенной, а потому услышать лишний шорох было жуть как страшно. Но зачем-то княжна подошла ближе, и к ней выскочила черная кошка. Как же она была похожу на её Бусинку: худенькая, гибкая, грациозная на тоненьких лапках…

Кошка зарычала и ускакала прочь.

Агнеша поплелась дальше.

Под шумными парусами среди бочек и сетей на затхлой пристани болталась в белых волнах лодка. К ней никто не подошёл, видно не заметил. Это и хорошо, ведь тем двум путникам, что правили ей, вовсе не нужно, чтобы ликийские солдаты, проверявшие каждое судно в порту, обшарили и их.

Парень сидел и выглядывал: только его голова виднелась на помосте, тело и меч скрывались под.

- Оставь меч здесь, - тихо приказал другой. Это был крепкий мужик лет пятидесяти.

В ответ он увидел недовольный взгляд.

- Нам ещё рано умирать, - мужик оглянулся по сторонам, вытянув шею. – Я знаю, где найти оружие.

Тогда парень тихо отцепил меч и положил на дно лодки, но мужику было того мало: он взял и кинул меч в воду под помостом.

- Вылазь!

- Кто-то идёт…

По ту сторону помоста стояло небольшое судно с одной мачтой и несколько лодок за ним. Неспокойный ветер трепетал парус. Здесь, в самом конце порта, большие корабли не останавливались, а потому ликийцы не особо прогуливались в эту сторону. Было ближе к вечеру, а потому и народа не было, новые корабли не прибывали, так как пристань была переполнена.

Но кто-то в ликийской кольчуге шёл. Шёл прямо к ним. Но это казалось.

Ликиец испугался, когда, проходя мимо лодки, краем глаза заметил качающуюся лодку, а в ней двоих сгорбленных мужиков.

- Кто здесь? – коряво воскликнул он.

Радомир поднял голову: перед ним, склонив голову сидел юнец Велес, а позади ликиец в иноземных доспехах, если их можно так назвать. Старый Радомир, поведавший много ликийцев и их вождей, рос и служил при талийском дворе в Летали, пока столица Речной Долины долго и упорно держала ликийскую осаду и не шла за изменником Богшей. Там Радомир видел могучих воинов из рода Мечевой, племянников и дядей Предателя, полностью закованных в серебряную сталь, даже шлем у них словно облитая раскалённым металлом голова. У этого же солдата кольчуга поверх бордовой телогрейки, как символ шиповника, деревянный щит, и обычные штаны с высокими сапогами. «А вот сапоги и вправду хороши, в таких бы по кизийским дорогам…» - подумал Радомир.

- Рыбаки мы! – воскликнул мужик, угрюмо дернув усами.

- А чего в лодке прячетесь?

- Сети ждут… - пробурчал Велес.

- Сети? – ликиец непонятливо повторил незнакомое слово, но тут же спохватился: - Хватит голову дурить, а ну быстро вылезли из лодки!

Велес обернулся, оглядел чужеземца, и, опершись о края лодки, встал и запрыгнул на пристань, после протянул руку воеводе. Грубым шагом они направились вперёд, будто не замечая ликийца.

- Вы не моряки, - остановил он Радомира.

- Рыбаки мы, - воевода оттолкнул мальца, и они ушли.

Они шли к дальним воротам на базарную улицу, шли быстро, не оборачиваясь, чтобы не привлечь внимание.

Ликиец метнул головой в сторону рыбаков своим.

Дорога повела княжну вниз меж склонами холмов, и привела к раскидистой равнине, где у ручья виднелась старая мельница, а около нее - изба. Агнеша, перебив стопы в мозоли, вспухшие и кровавые, истоптав сапоги красные, ринулась по песчаной дороге, надеясь найти хоть кого-нибудь живого.

Подойдя к калитке, Агнеша заприметила крестьянку, что спускалась к ручью от мельницы. Она окликнула женщину.

-Кто такая? - женщина подошла. Сжав руки на поясе, она сердито оглядывала потрепанную Агнешу. А сама она была в свежем фартуке и грубом сарафане, волосы скрывались за платком. Лицо квадратное, белое, не загорелое, без потрескавшихся морщин, не как обычное у всяких крестьянок.

Княжна замешкалась.

-Городская? - женщина была груба.

Крестьянка оглянулась по сторонам, пристально всматриваясь в каждый уголок дороги, дворов и крепости, что виднелась за зелёным холмом.

-Бегом в дом! - женщина отворила калитку.

В доме после сеней было две комнаты. Такое было редкостью. “Видно они не бедно живут”, - застыла Агнеша в проходе. Она хотела заглянуть в соседнюю комнату, что была справа от сеней, но хозяйка не дала: та толкнула Агнешу дальше, ближе к печи.

Печь была не облезлая, а лоскутные одеяла не потертые, занавески не грязные. Напротив печи, в углу, большой сундук, расписанный полумесяцами. Здесь жили белагорцы.

Агнеша, сощурив подозрительно глаза, оглянулась на хозяйку: из-под платка виднелись темные волосы.

Из соседней комнаты тут же вышел немолодой седой мужчина.

-Кто это? - обратился он к женщине.

Та лишь мотнула головой.

-Отведи её к Марии, - приказал мужик.

Крестьянка послушалась и прогнала Агнешу на улицу, где окликнула Марию. Прибежала молоденькая беловласая девчушка, растрепанная и грязная. Вся она запыхалась. Потирая испачканные в земле руки, девушка быстро переметнула взгляд с Агнеши, не интересуясь ею никоим образом, на хозяйку.

- Отведи её к себе.

- Кто это? Зачем она здесь?

- Вот она-то тебе и расскажет, а меня не донимай! - и женщина, обозлившись, ушла.

Агнеша даже не успела и словом обмолвиться о помощи, была уже передана по всем рукам не понятно для чего.

- Ты за работой пришла? - Мария повела её за мельницу.

- За работой? Какой работой?

Мария остановилась.

- Тогда зачем ты здесь? - она схватила Агнешу под локоть и потащила к сараю, что стоял пристройкой к мельнице. - Что ты ищешь тут?!

- Я бежала из Солнцестока…

Агнеша не успела продолжить: Мария затащила её в сарай, закрыв рот рукой.

- Кто ты такая? - взгляд её был пристальный, пугающий до жути. - Никто не спасся из Солнцестока. Все мертвы.

Агнеша отстранилась.

- Ты врёшь, - Мария скрестила руки на груди, выпрямившись. - Так кто ты такая?

- Я правда пришла сюда из столицы!

Мария отстранилась, она оглядела незнакомку: золотое платье с ликами Солнца, грязные, сальные волосы, вылитые будто из золота, лазурные глаза.

- Не может быть… Боги ослепили меня, то не может быть правдой!

Агнеша сильнее прикрылась плащом.

- Никто не должен знать! - прошипела княжна, схватив крестьянку за горло.

Испугавшись охватившего её гнева, Агнеша отстранилась и замолкла.

- Я буду молчать… моя госпожа, - белагорка низко склонилась перед своей княжной.

Мария всё устроила: сказала родителям, мол незнакомка будет отныне работать на их полях. А те в ответ:

- Знай, что, хоть мы и мельники, да хлебы ныне не видаем!

- После ликийцев, - пояснила Мария, прикусив губу.

Хозяйка скосила взгляд на кметку, а после прогнала обеих. Хозяин же, заходя из сеней в избу, спросил жену:

- И что же она собралась делать с этой … - (он сказал какое-то ликийское слово, которого нет в нийском, означает что-то наподобие наглой девчонки, попрошайки, нахлебника). - Слишком ты балуешь нашу. Пора прогнать и ее. А ты что творишь, а?! - продолжал он на ликийском.

- Погодь, - вздохнула хозяйка, заправляя выбившиеся черные пряди из-под платка. - Эта девчонка такая щуплая, так что и зимы не проживет, а этой противной моварской капусты хватит на всех. А Мару, - (так они называли ее на свой лад), - мы отдадим господину из города. Много обещает?

Мельник горько ухмыльнулся, сощурив полуслепой глаз, кудрявая борода потянулась за тощей щекой: он будто отвечал с сожалением: “Нет, не много”.

- Откуда эта девка?

- С Холмов. Оно и видно: наглячка и лентяйка, хотя всю жизнь на поле пашет. Еле терплю ее!

Мельник промолчал. А потом выдал:

- Нужно выходить ее: тоже продадим, - и он ушел.

Утро началось со сбора капусты на небольших грядках, спрятанные за мельницы, шедшие по склону вниз к ручью. Солнце просыпалось, а розовый свет его нежно стелился по мокрой от росы траве, оживлял серые наряды работниц.

После ликийцев не осталось ни запасов еды, ни живой земли, ни орудия, и потому Мария срезала стебли капусты охотничьим ножом, а Агнеша - серпом. Стоит ли говорит, что она видела серп впервые в жизни?

Агнеша села на корточки, захватив серп за ручку и конец острия, начала пилить стебель. Остаток бедной ножки она начала дергать острием на себя. Последний рывок, и княжна полетела кубарем по склону, порезав голень с пальцем и чудом не окунувшись в родниковый ручей.

Крестьянка тут же побежала за ней. Она подала руку Агнешу:

- На сегодня, думается мне, это всё..

- Разве нам не нужно собрать всё?

- Не нужно, - оглянулась на рыжую от Солнца землю единственной и драгоценной грядки. - Если собрать всё, то они быстро загниют в землице, а нам лишь похлебку сварить…

Они подошли к дому, и хозяйка всучила Агнеше качан:

- Иди сваргань щи!

Агнеша замялась и промямлила:

- Я не умею готовить…

- Все вы там в своих Холмах ничего не могёте! Но чтоб готовить… Ты мне голову не дури! Дрова найдешь около сарая. Как закончишь, спускайся вместо нас поле копать, - и она ушла, отдернув шерстяную юбку.

Хозяйка была по-своему снисходительна: приказав готовить похлёбку, не ведя Агнешу сразу на поле, она проявляла жалость, поскольку считала, что Агнеша еще ребенок, лет тринадцати, хотя на самом деле она была ровесницей Марией. Но Мария выглядела старой.

- Нужно приготовить похлёбку, - приказали Агнеше.

Зайдя в избу, Агнеша погрустнела, ей как в голову ударило: она вспомнила, что по вечерам сидела у Чаславы на кухне, ждала, пока старая нянька приготовит ей каши и испечет пирогов с ежевикой. Княжна подбежала к печке: “Дрова!” - пронеслось у неё в голове, и тут же ринулась на улицу искать сарай, а там и дрова.

Кое как затопив печь, она принялась искать горшок. Взгляд её бегал от угла в угол: окно напротив неё было обколочено полками, а те обставлены горшками, крынками, мисками, кувшинами. Горшки! Агнеша подбежала и забрала один: дотянулась она до него с большим трудом.

Поставив горшок на стол, Агнеша, сжав кулаки на поясе, принялась думать, что с этим делать. Она покатала капусту, испачкала руки землей, а после тяжело вздохнула и принялась раздевать капусту. Откинув грязные листья, она оторвала парочку чистых и кинула в горшок.

- Вы щи варите?! - на пороге появилась Мария, она, откинув корзины в сени, ринулась к Агнеше, - Княжна, что вы творите?! - белагорка, приспустив платок со светлых волос, смотрела на пол, где валялись грязные листья капусты, а потом на пустой горшок.

- Надобно еще что-то добавить… - виновато посмотрела она в горшок.

- Редьку?

- Фу.

Мария, закатив глаза, достала редьку, взяла нож и начала резать овощи, пока Агнеша с отвращением смотрела на это.

- Принеси… - воскликнула Мария, но тут же заткнулась: - Принесите, княжна, воды, - повторила она осторожно.

Агнеша принялась исполнять приказ. Подумав, что кувшин с водой может стоять в другой комнате, она побежала туда. В комнате стояла большая деревянная кровать с тёплыми лоскутными одеялами, а около другой стены, противоположной, висела колыбель около печи. Посередине - ковровая дорожка из кусков ткани, сшитых вместе жгутом. Княжна заметила, что в комнате было темнее, углов не разглядеть, и при том стоял невыносимый запах.

- Нет, туда нельзя! - крикнула Мария и, бросив всё, ринулась к княжне. - В сенях стоит бочка, ковшика два нужно.

Агнеша сбегала туда и обратно, пролив на пол половину воды, отчего пошла в третий раз.

- Это всё? - грустно смотрела Агнеша в горшок, пока Мария заливала водой редьку и листья капусты. - Скудно как-то…

- М-м-м… Может морковки добавить?

Агнеша кивнула, приспустив уголки губ в ухмылке, как она любила.

Белагорка принесла моркови, наказала княжне покромсать и кинуть в горшок.

- Ну и хватит! А хотя… - игриво сказала Мария, вспомнив про что-то. Она подбежала к полке с глиняной посудой, под которой стоял небольшой стол, накрытый белой скатертью с вышитыми белым двусторонним швом краями. У этого стола была спрятана полочка под скатертью: Мария отбросила ткань и достала холщовый мешочек. - Сегодня у нас будет праздничный обед! - она открыла мешочек и протянула его Агнеше, чтобы та могла заглянуть.

- Эм… соль?

- Да! - Мария была рада по-детски. - Не каждый день делишь пищу с княжной, - шепнула она, подмигнув, посолила быстренько и запихнула в печь.

- Действительно… - пробормотала Агнеша.

Приготовив похлёбку, девушки съели по две большие ложки и побежали на поле, где их нетерпеливо ждала сварливая хозяйка.

- Что вы так долго?! - выкарабкалась она с колен, с трудом выпрямив спину, и встряхнула затекшие ноги. - А ты-то где пропадала? - обратилась она к Марии.

- Мы готовили, - перебила Агнеша, не дав Марии соврать.

Хозяйка сузила глаза, озлобилась и посмотрела на них исподлобья.

- А ну живо копайте! - а сама ушла с грядок.

Моварам повезло: в отличие от более северной Белагории, Солнечный народ получал урожай два раза в года благодаря теплому звенецу, ведь уже после лелеяца, когда птица жарница начинает путь вновь, земля отогревается от холодов вьюна. А потому у семьи мельника есть надежда выжить: они вырастят скудный урожай и проживут до следующего звенеца, а там может и ликийцы сгинут.

Несколько дней прошло с падения Сонцестока и смерти Бореслава, названного Последним Князем, но каждый белагорец, мовар, кизиец, таллиец или родогович в думах мечтал о том, что соберутся самые отважные и верные княжеской власти соляры и свергнут с земли нийской диких и иноверных ликийцев со своим проклятым вождем. И единственной надеждой сияет в мечтах Добронега, потомок Дизы, что возложит на голову свою венец и станет княгиней народов нийских.

Так думала и Мария. В жалкой, грязной и неумелой девчонке по имени Агнеша, она видела потомка Дизы, Миры и Драганы, она встанет плечом к плечу с княгиней и защитит земли и всех людей.

Мельник с женой еще не знают, что у них работает младшая княжна. Мария посчитала, что им и не нужно знать.

Согнувшись, они проходили грядку за грядкой. Солнце заходило, а они работали до вечерних комаров. Как же Агнеше хотелось заныть, что она устала, что ей это надоело, что ее обкусала мошкара, что она жутко голодна и что она не хочет хлебать эти ужасные щи. Но она молчала. Ей хватало ума уловить, что она здесь не госпожа, да и больше таковой не будет. Агнеша, видно, уже думала только о худшем будущем, но ничего не делала, ничего не знала. Она просто потерялась: нет ничего, кроме этого поля и заходящего Солнца.

Все руки в грязи, и под ногтями грязь. Пальцы жутко замерзли. Темнело.

Подняв голову, Агнеша через черную муть в глазах разглядела мужчину, что поднимался по холму к мельнице. Это не хозяин. Хозяин отправился в город и должен вернуться только завтра: он на последние деньги поехал покупать семена.

Черные волосы были взъерошенные, короткие и сальные. И одет тоже неопрятно: кожаная куртка, широкие грязные штаны, криво заправленные в высокие сапоги. Он прошел мимо них, сощурив глаз, на втором был шрам. На вершине холма его встретила хозяйка и увела в дом.

- Кто это?

- Из города… - с ненавистью и отвращением пробормотала Мария.

- Что ему нужно?

Мария отвернулась и продолжила работу.

Агнеша ещё долго простояла, погрустнев, в ожидании страшного, ждала, пока Мария ответит, но та лишь рывкнула, чтобы княжна работала. Белагорка быстро опомнилась: вскочила и жалобно попросила прощения.

Лишь спустя пару рядков Агнеша заметила, как незнакомец спускался с холма мельника. Сощурившись, она разглядела на его груди бледный розовый цветок, что казался в закатных лучах алым. Шиповник. Это был ликиец.

Агнеша застыла посреди поля и задумалась: что здесь делает ликиец, почему он безоружен, почему он пришел сюда, о чем он разговаривал с хозяйкой…

- Княжна, не злите меня, - сорвалась Мария, подняв голову и увидев, как Агнеша лениться, - Ох, даже и не посмотрю на ваши благородности и обколочу!

Девчонка, испугавшись, принялась дальше копаться в земле. Но любопытство взяло верх и она осмелилась спросить белагорку о госте.

- Да, это ликиец, - начала Мария, бросая семена, - и не абы какой солдатишка: он из дружины Сиверда.

- Откуда ты это узнала? Ты с ним разговаривала? Или тебе родители рассказали? - Агнеша вновь забыла про работу.

Мария оторвалась от семян, пустив недовольно-порицающий взгляд на Агнешу, а после ответила:

-У него на груди шиповник: обычным солдатам его не нашивают.

Повременив, Агнеша продолжила:

- Зачем он здесь?

- Спроси у него.

Агнеша замолчала.

Мария взяла последню горсть семян, раскидала её по рядкам:

- Ну и закончим на этом! - хлопнув в ладоши, улыбнулась она. - Я так голодна…

- Опять щи?

Мария кивнула, и княжна завыла недовольно.

Княжеским дружинником нашлось место в одной из ночлежек Агнеграда, благо Радомир знал Агнеград как свои пять пальцев. С утра они отправились к кузнецу.

- У нас мечи теперь в реке…

- А мы мечей просить и не будем, - ответил Радомир Велесу.

Они плелись по темному переулку среди нитей с сырой одеждой. Вскоре они вышли на улицу Трех Мечей, где жили северные таллийцы. Таллийцы не любят моварских изб, которыми были заставлены другие города в Зацветье, а потому эта широкая улица застроена высокими каменными домами, где зачастую жили по нескольку семей. Переулки между домами, шедшие к северу, вели на задворки той улицы, где таллийцы или родоговичи строили лавки, кузницы или мастерские. И вот эту улицу звали в народе улицей Пятисот Воришек, да говорили: “Я иду на Воришки сегодня”.

- Город полон ликийцев, - обернувшись, Радомир нагнулся к Велесу, - а мы явно не похожи на ликийцев.

- Но зачем мы тогда здесь? – Велес не понимал, почему они остановились в Агнеграде, а не выехали из опасного города.

Воевода ничего не ответил.

Они завернули и прошли еще несколько лавок, прежде чем нашли каменную кузницу. Она была открытой, внутри стояла округлая печь, рядом чаны с водой, на стенах и на большом столе перед самым входом лежали недавно выкованные мечи. У печи стоял кузнец: русый, кучерявый, с большими зелеными глазами и рыжими усами. Он взял меч, пламенный и красный, и пошел к наковальне, не приметив у входа старого знакомого.

- Вячко! - окликнул его воевода.

Кузнец обернулся:

- Какими судьбами? – улыбнулся он, и усы его высоко приподнялись, над ними выступили тощие морщины, больше похожие на складки.

- Не то время, чтобы спрашивать так.

- Прав, что поделать, - кузнец встал и отложил фартук, - прав… Не уж-то мечи нужны?

- Нет, - Радомир наклонился, борода его седая свисла над столом, - Ликийцы нас найдут быстро…

Кузнец подозрительно взглянул на Велеса, что держался чуть в стороне и боялся влезать в разговор.

- Радомир, - насторожился кузнец, - так зачем вы здесь?

- Ты скажи мне, ты ведь сейчас столько мечей наделал, - воевода оглядел кузницу настороженно и подозрительно, - для ликийцев.

- А выбор есть ли у меня? Все-таки дети мои мне живыми нужны…

Радомир промолчал.

Кузнец пригласил его в кузницу.

- Ты же знаешь все, скажи, - начал тихо Вячко, - что там было в столице? Говорят, князь не умер, говорят, в плену…

Опустив взгляд, он помотал скорбно головой. Вячко погрустнел: вздернув уголком губ, он отошел и надел фартук.

- Княжны только остались…

- Да что они сделают, - перебил кузнец и принялся за мечи. - Только это мне и остается теперь. Все мы отныне ликийские рабы.

Радомир подошел к наковальне и наклонился над Вячко:

- За Добронегой сейчас Вьюжевой и Лель, а скоро будут и Янтаревой, все-таки у Звенислава там родственники сплошные!

- Ну не знаю… - отрешился Вячко. - Я же живу, словно в гридне, я же вижу каждый день дружинников ликийских. Солдаты у короля сейчас сильны и воинственны. Справится ли с ними дружина трех родов? А княжна? Так у нее же армии совсем нет!

Радомир было уже возразил, но кузнец перебил:

- На днях прибывает воевода ихний. Пока он будет здесь, в Агнеграде, но когда отстроят княжий терем, то тогда он отправится в Солнцесток, а оттуда уже будет править.

Велес подошел к ним в кузницу и услышал это.

Но Радомир собрался и озлобленный выскочил из кузницы. Велес поплелся за ним.

- Если младшей здесь нет, то нужно быстрее отправлять в Солнцесток, - шли они по улице Трех Мечей. - Иначе ликийцы быстро схватят ее. Если она здесь, - Радомир остановился и пригрозил Велесу: - и кто-то из солдат приметит ее на улице, то они быстро донесут.

- Но мы просто не успеем обыскать весь город…

Радомир оглянулся: перед боком его была лавка пряностей.

- Пойдем-ка еще кое-куда сходим.

Они поднялись по ступеням, на красивое резное крыльцо, сколоченное из лиственницы. На первом этаже была торговая лавка, где с утра была прохладная темнота. Запах пряностей висел будто дымом над полками. Везде висели вуали, что прикрывали серые каменные стены, и оттого лакированные еловые полки отдавали теплом и магическим уютом.

Велес, войдя внутрь будто оказался в чуждом ему мире. Он видел, как по комнате блуждали нити пахучего дыма. Нигде он не видел, чтобы деревянные полки сверкали от огненного света. Нигде он не видел таких витиеватых медных подсвечников. да и ткани: в Моварии только лен да шерсть, а тут тонкие, полупрозрачные ткани - ветра не было, но они нежно струились и плавали, будто волны, при каждом выдохе и вдохе.

- Сталий-доблий Лядомиль! - поприветствовал его полный таллиец, одетый в длинный красный кафтан с простой отделкой в виде шелковых серебряных лент. - Сколько льет!

Кир Лидий – один из торговцев с таллийского острова Корс (там находилось его кирство Плина, пожалуй самое большое на всех Ридорских островах), где звук «р» проглатывали, а потому он был скорее килом.

Но Радомир давно привык к тому, что он стал Лядомилом.

- Ну что, Лидушко, - начал Радомир, а улыбка спала с лица торговца, - как торговля-то?

Кир Лидий тут же улыбнулся так, что щеки поднялись до самых глаз, а тонкие губы до ушей. Был он плещив, а из-за того, что волосы светлые-пресветлые, так казался вообще лысым. В ушах его сверкали изумрудные серьги с маресовыми бусинами на кончиках.

- А как же, Лядомиль, - воевода нахмурился, брови его седые и взъерошенные сгустились над глазными морщинами, - как вы говолите, все потихоньку, - и тут он рассмеялся, а после тут же скинул улыбку и зашарил на полках около входа, поправляя склянки и маленькие корзинки с цветными и душистыми порошками.

- Что-то наряд у тебя скуднее стал.

- Ну а как же, - торговец начал шепотом, махнул рукой Велесу, чтобы тот дверь прикрыл, - нынче плохо всем жить. Ты, видно, из дыльи выпаль, да только тут тольговать невозможно: кил их вводит такие налёги…

Кир Лидий зашел за прилавок и начал шарить по деревянным шкатулкам. После он достает свиток и говорит:

- Ну вот! Вот за звенец я уже должен уплатить на двести семьдесят восемь пионов больше, чем во вьюне… - он развел руками и был готов уже завыть.

Радомир со Велесом промолчали. Велес по большей части потому, что не знал чему равняется южноталлийские пионы. Еще до ликийского завоевания Речной Долины в 371 году Леталь отделилась от Нийского княжества, а потому и язык, и деньги, да и вера медленно отстранились от северных, и перешло все к исконному южному.

- А слышали ли вы, - наклонился кир Лидий, Радомир прищурился, - блатец ликийского кила сбежаль!

- Врешь?

- Да ну тебе! Я же кил, господин, а не плохвост какой-то…

Дни летели на полях и грядках, а ночи - на лавке. Однажды утром, перед рассветом, Агнеша спросонья заметила, как смердит из соседней комнаты. Никого в избе: мельник с женой вновь отправились в Агнеград, а Мария колола дрова, чтобы затопить печь.

Оглянувшись по сторонам, Агнеша открыла дверь соседней комнаты и зашла внутрь. Внутри всё также: кровать с периной, печь, колыбель, коврик… и над окном сол. Раньше его не было. Помятый позолоченный щит с отверстием посередине, от которого идут потертые треугольные лучи, висел над окном.

- Над окном?..

Лучи раннего Солнца поползли по полу на коврик.

Агнеша кинула взгляд, полный страха и непонимания, на противоположную от окна стену: в бревне расшатана дырка, а на полу валяется гвоздь. Ноги подкосились. Отпрянув, она оперлась локтями на дверь, чуть не упав назад.

- Морана, помилуй… - Агнеша отдернулась и кинулась вон из избы.

На улице она столкнулась с Марией.

- Княжна! - она схватила девчонку за локти, пока та пыталась освободиться и пуститься по холму прочь куда глаза глядят. - Стой! Что ты как угорелая!

- Отпусти! - взревела Агнеша и вырвалась. - Не трогай меня!

- С дуба рухнула?! Куда ты бежишь! - Мария становилась всё злее и злее. Она попыталась схватить Агнешу, когда та ринулась к калитке.

- Ты кто такая, чтоб говорить так со мной? - Мария схватила ее за рукав, оторвав клочок. - Отпусти меня живо! - прошипела княжна, буря вскипела в ее некогда лазурных глазах, что сияли в тени исподлобья. Крестьянка не отпускала ее, и тогда княжна с размаху засадила ей пощечину, попав ладонью по виску.

Агнеша, освободившись от Марии, понеслась вниз по холму.

Солнце не желает более светить ее дорогу: выжить было так сложно в окружавшей ее темноте. И ей не важно было где и с кем пережить ночь, но сейчас… На все страхи и отвращения приходилось закрывать глаза, да и особо верующей она не была, но сейчас… Сейчас ей будто сама Мафья шептала: “Беги!”

Мария, опомнившись, забежала в избу, увидела сол над окном… сол, который упал. Медное Солнце всегда вешали напротив ряда окон, а когда кто-то умирал вешали над окном, ибо верили, что так мертвые пойдут за солом, к Солнцу и Луне, а не к Моране, что ослепила мертвые души, дабы они шли к ее черным рукам.

Но никто не перевешивал сол.

Выйдя из избы, она, приглядевшись к соседним избам вдали, увидела, как Агнеша идет по тропе, подходит к деревне. Увидела, что в деревне стоят кони, привязанные к хлипкому забору из прутьев. Увидела ликийцев.

Испугавшись, Мария схватила серп и побежала за Агнешой. Ноги запинались, она бежала вниз по холму, чуть ли не падая. Она не кричала - кажется, ликийцы и не заметили их: они были навеселе и не трезвы.

Догнав Агнешу, она схватила ее:

- Стой, - прошептала она, подошла ближе, пока Агнеша не взбунтовалась и не вскричала.

Мария, выпучив глаза, плохо пытаясь скрыть страх, кивнула в сторону деревни, в сторону ликийцев, выходивших из какой-то полусожженной избы. Агнеша, увидев их, пьяных, кричавших и поющих пошлые и грубые песни, отпрыгнула к Марии.

- Пойдем, - Мария повела ее обратно.

Но Агнеша, оторвав кровоточащие слезами глаза, опомнилась:

- Я туда не пойду! - закричала она.

Мария испугалась, словно её мышиный хвост заметила кошка, и мигом закрыла рот княжны ладонью.

- Тихо! Княжна, прошу, тихо… - она прижала Агнешу к себе и отошла к деревьям, оглядываясь на избы, высматривая каждого ликийца. - нас услышат! Пойдемте, там все хорошо, там не страшно, это хозяйка… хозяйка не знает, она перевесила сол… там не страшно… - Мария трепетала и бормотала, словно безумная.

Она повела княжну по склону к мельнице. Если бы она оглянулась, она бы заметила щурящиеся взгляды ликийских солдат, что уже заметили крестьянок. Они захохотали, переглянулись резво и вскочили на коней. Пыль поднялась над мертвой землей деревни.

Открывая калитку, Агнеша оглянулась: галопом неслись четверо всадников. Пыль тучами взмывалась к ясному небу. Кони ржали, ликийцы кричали.

Агнеша дернула размякшую белагорку:

- Бежим!

Мария оглянулась назад, куда был уставлен безумный взгляд краснющих глаз княжны. Она, вскрикнув от страха, схватила Агнешу и ринулась к мельнице.

Забежав, они тут же закрыли двери изнутри на крючок.

Агнеша, захлебываясь слезами, отдернула Марию, которая уже побежала прятаться в погребе:

- Этот крючок сорвется! - его крепление шаталось, парочка гвоздей были готовы вылететь.

Мария, дрожа и бормоча что-то, прижала девчонку к себе. Но Агнеша тут же вырвалась: она взяла вилы, продев деревянную палку через дверную ручку, воткнула в землю. Нервничая, оглядела темную комнатку и заметила за хлипкой лестницей около двери несколько чурок. Она подбежала, повалила одну и покатила.

- Ну помоги же мне!

Белагорка взяла себя в руки и было перевернула иссохший пень дрожащими руками, как вдруг ликийцы начали ломиться внутрь. Хлипкая дверь еле сдерживала вторжение. Сквозь щели за корой были видны их кольчуги и черные сальные волосы. Они что-то кричали на своем грубом языке, а другие вслед ржали, подобно коням.

Они ворвались быстро. Дверь слетела со слабых петель. Агнешу откинуло и прибило приставной лестницей в угол. Серп вылетел из ее рук и порезал ключицу и плечо. Белагорка не успела накидать чурки и кинула в ликийцев те дрова, что были у нее под мышками. Она схватила другие, которые были под ногами, и начала кидать их. Но ее быстро схватили, когда она нагибалась. Ее схватили, но она сопротивлялась так, что была в руках двоих, ногами она не доставала до земли - пиналась и дралась. Юбка ее задралась, и ликийцы помогали: задирали подол выше.

Один пробрался к Агнеше ближе остальных. Она лежала на рыхлой земле, где проклевывалась трава. Ликиец с короткой бородой, загорелыми щеками и голубыми глазами присел на корточки перед ней. Она отодвигалась на локтях все дальше назад - страх прижимал ее ближе к стене. Но при том страх держал ее настороже: она не сводила безумного взгляда с уродливого солдата.

Ликийцу было лелеяцев сорок. Ухмылка пахла луком из-под колючих усов. Он склонился, оперся ладонями о землю около ее бедер.

Агнеша, будто не слыша белагорских проклятий Марии ее криков, тянулась все дальше к стене, хватаясь за землю, что забивалась под ногтями. Вдруг она ударилась костяшками о какие-то деревяшки. Это были прохудившиеся палки от топоров и веников. Она схватила одну из них, что первой упала в руку, и ударила ликийца со всей злобой и надеждой выбраться. Ее удар пришелся ему прямо в ухо, при том она ударила больше грязным кулаком, а не палкой. Ликиец сел на землю, схватившись за ухо, но быстро опомнился: хотел схватить девчонку, но за те секунды она пнула его в пах и выскочила из угла.

Тут же подоспел еще один. Но тут Агнеша уже била ликийцев, раздевавших белагорку. Повалив Марию на землю, начали глумиться над нею.

На Агнешу напали со спины, но она, развернувшись, выбила с размаху передние зубы круглолицему солдату, когда тот открыл рот и начал кричать на неё на ликийском.

Метнув взгляд в сторону, среди пелены отдышки и ярости, Агнеша увидела серп. Успев схватить его, она напала на крепких ликийцев, что повисли над белагоркой. Агнеша вонзила острие одному между ребрами. Тот вскрикнул и вскочил, второй оторвался от истерзания крестьянки и напал на Агнешу, пока та выпихивала серп из спины ликийца.

Они оба были молодые, одинаковые. Противные и вонючие.

Все это в доли секунд. И вот все четверо были перед ней. Над ней.

Мария с трудом, голая, вся в крови, с ободранными волосами, поднялась.

В дверях появилась хозяйка. Она, заприметив коней около калитки, сразу все поняла. Мария тогда уже не кричала, но ликийка все поняла. Сразу. В руках у нее были вилы.

- Пошли вон! - закричала она на ликийском. - Вар дур! Вар, кинар!

Один из них оторвался от княжны и напал на ликийку. Та от страха мигом выставила вилы вперед, а ликиец, не успев отстранится, напоролся. Хозяйка отпустила вилы, отдернув руки. С ужасом в глазах со слезами, она закрыла рот. Лицо краснело: под ее ногами лежал ликиец, еще зеленый, из его рта пузырями плескалась кровь. Бородатый ликиец, звеня кольчугой, ринулся к ликийке. На лице его зияла злоба и жгучая ярость: он схватил испуганную женщину за шею, прижал к двери и вонзил кинжал в живот, а после с ненавистью и отвращением толкнул на землю.

Мария, пользуясь секундой, схватила полено, и ударила с размахом одного из ликийцев сбоку по голове. Его сбило с ног. Но тут же сбили и ее с ног. Другой накинулся на нее.

Агнеша лежала, опершись на локти и уткнувшись в землю. Золотые волосы закрывали ее красное злобное лицо, ее лазурные глаза становились фиолетовыми среди засыхающей крови на веках и щеках. Ликийцы пинали ее в живот, по ногам и рукам. Сжимая кулаки, терпя боль. Слезы омывали кровавые щеки. Она кусала и сжимала губы. Почему-то ей было важно не кричать и не вопить от боли.

Сил встать и бороться не было. Только смерть ей уготована. Смерть под крики злых ликийцев, под кожаными грязными их ботинками, глотая сырую черную землю.

Один из них, бородатый, склонился над ней. Он схватил ее за шею, потянул:

- Смотри на меня!

Взгляд ее упал вниз: на поясе был кинжал. Опершись о землю одной рукой, другой она схватила его из ножен и тут же воткнула ликийцу в ногу. Другой ликиец кинулся на нее, но Агнеша от страха осмелела, окрепла в одно мгновение и набросилась на него, крепко сжимая кинжал в кулаке. Она вонзила острое серебро прямо в глаз. Потом еще раз. И еще. Она кричала, как никогда не кричала.

Но как молния в голову ударила, ей стало стыдно за гнев перед темнотой, и она встала. Руки ее были в крови: от острия кинжала до локтей. Подол, волосы… и рана на груди все еще кровоточила.

Она убила человека. Другого ранила: кровь хлестала из ноги, а гадкий старый ликиец собирал ее в ладони. Еще один валялся под лестницей: Мария пробила ему голову.

Мария. Она успела убить одного из насильников, что был ранен Агнешой меж ребер, а после испустила дух. Все ее тело было в ранах, синяках и порезах. Ликиец долго бил ее кинжалом: так много ран в груди и животе…

Руки опустились. Глаза уже не испускали слезы.

“Я так устала… - думала она, стоя у стены, готовая скатится вниз и упасть в углу. - Как же я устала”.

Но выживший ликиец встал. Агнеша будто очнулась: она ринулась прочь с мельницы. Но ликиец быстро догнал ее. Он схватил ее за плечо, тут же Агнеша одарила его твердой пощечиной, но он устоял на хромой ноге, лишь прошипел ей. Ликиец на мгновение ослабил хватку: Агнеша рывком освободила руку, царапнув разбойника по щеке. Лицо ее сморщилось, будто она поцарапала не кожу, а стекло.

Но убежать она далеко не успела: ликиец толкнул ее в сени, она ударилась о косяк. Кинжал со звоном отлетел в угол. Очухавшись, Агнеша обернулась и поползла внутрь. Пытаясь встать, она оттолкнулась ногами, присела, но ликиец схватил ее за лодыжку и потянул на себя. Агнеша начала пинаться, словно младенец, когда его пеленают. Так она, отвесив несколько ударов по лицу ликийцу, вскочила на ноги.

Ринувшись в избу, она заперлась в запретной комнате. Она, прислонившись к двери лицом, через тяжелое свое дыхание слышила раздраженный хохот. Он встает, говорит что-то на непонятном ликийском. Он идет.

Прислонившись к двери спиной, она, переводя дыхание, оглядела комнату. Все так же. Взгляд ее упал на лежащий на полу, посередине маленькой комнаты сол. Из Агнеши вырвался истошный крик: она упала на колени, сжимая руки в кулаки, по лицу кровавому и избитому вспыхли вены. На глазах полопались капиляры, и теперь лазурь совсем исчезла из ее глаз. В дикой ярости она схватила сол, острые медные лучи кольнули ладонь и, не ощутив боли, вышвырнула его, будто во всех бедах виноват это позолоченный медный лик. Он разбил окно и застрял в раме.

Княжна, загнанная в угол, жадно захотела жить.

Ликиец начал ломиться в дверь. Щеколда вновь подвела: разбойник, хромая на одну ногу, распахнул дверь и ворвался внутрь.

Агнеша отшатнулась: она не знала, что делать. Бежать больше некуда.

Ликиец шел спокойно. Он злобно и устало улыбался. Он что-то бормотал на ликийском. Хотелось уже покончить с этим. Пьяные солдаты явно не ожидали, что эта потеха обернется резней - не ожидали, что в живых останется только один.

Агнеша шагала назад. Ликиец шел за ней с распростертыми руками. Княжна запнулась о ковровую дорожку, выставив руки позади себя, она зацепилась за висячую колыбель. Колыбель качнулась под напором, и Агнеша повалилась на пол. Ликиец было уже схватил ее, но она уползла на четвереньках, улизнула от него вперед.

Она почти была уже у двери, когда что-то позади нее грохнуло. Княжна оглянулась через плечо: подвал был открыт, а ликийца нет. Поднявшись на ноги, Агнеша увидела разбойника без сознания.

Сверху вниз она смотрела в темноту подвала. Она тихо подошла ближе: Ликиец лежал на трупе мужчины, на руках которого покоился младенец, завернутый в белую простыню.

Разглядев мертвые силуэты, Агнеша тут же выбежала из избы, даже не думая о том, как отворилась дверка подвала, когда на ней стоял бородатый ликиец. Она не думала, когда выбежала на улицу, о том, что сол вновь висел над окном.

А между тем уже поднялся рассвет.

Ликийцев считали отродьем Мораны, сынами ведьм. Недаром они вышли из Нийской чащи, что издавна есть темница из дубравы для созданий богини смерти.

Каждый ребенок, будь он из Зацветья или Белагории, Буево или Уречья, али Речной Долины знал о жестокости и темной магии ведьм. Они воровали скот и мужей. Они налетали на деревни и похищали детей, а после ели в берлогах их сырое мясо. Но на благо всех нийских народов княгиня Драгана истребила детей Мораны, и жизнь стала после того славнее. То было сто тридцать семь лелеяцев назад.

Но при том все до сих пор помнят и бояться их. Одна из историй гласит, что Феодора, дочь княгини Демиры, что убила сестру-узурпаторшу Эфанду, в далеком 119 году начала княжение, но продлилось оно недолго, ибо шла нещадная и жестокая война, когда ведьмами правила Мирея, сильная и могучая ведьма из рода Игды. Слабая по духу Феодора не смогла привести войско к победе: все, что она лишь умела это молиться.

Еще Элина Красивая сохраняла магию в сердце и разуме своем, она передала то умение дочерям, отчего разрозилась страшная борьба за княжий стол, и назвали то время Первой Междоусобицей. Но Демира не обучила дочь магии и потому Феодора была слаба перед ведьмами.

В битве при Маковине в 125 году вождь Мирея взяла княгиню в плен. Так она и сгинула в Нийской чаще.

То гласит летопись “Вече Солнца и Луны”. Но ходит множество легенд и кошмарных сказок по народу: по избам да детским кроваткам. Одни бабы говорят, что Феодору растерзали, съели живьем: отрывали по куску и ели пальцы и кишки, пока княгиня кричала и истекала кровью, глядя на ужин ведьм на шабаше. Другие вспоминают, что в день тот была жуткая гроза, Берчатые болота, что граничат с Нийской чащей на юге, кипели, Дышащее море почернело и разразилась ужасная буря на водах его, весь скот тогда подох, а дети погибли во сне.

Но за страдания ее предсмертные наградили в памяти народными именем Феодора Мученица.

Но правдивее всего легенда о том, что княгиню Феодору сожгли на костре на самом севере Нийской чащи, как когда-то делала Диза Перворожденная: она убила заживо на погребальном костре сначала дочерей вождя Игды, а после и ее саму. В ту ночь черный дым заволок все синее небо, и ни одна звезда не видела друг друга.

После обеда Радомир и Велес отправились к прислужной зарнице Феодоре. Они ходили в городский храм каждый день и ждали новостей. Дело в том, что, пока король Вильгельм не предъявлял претензий к нийской вере, храм работал и собирал весь народ на рассветные молитвы. Там-то встречались дружинники князя, они могли не опасаться, что ликийские солдаты и наместники Сиверда следят за ними. Так Радомир имел глаза в каждом углу Агнеграда.

Они собрались вокруг круглого выступа, где над их головами стояла одетая в светло-золотое платье на белагорский мотив зарница, рукава были до колен, открытые, украшенные узорами Солнца и Луны, волосы ее заплетены в косы от лба и шли они витиевато к макушке, где сплетались в две гульки, а остальные светло-русые волосы ниспадали шлейфом по спине до самых пят, где между локонами блистали серебряные и золотые нити.

Возведя руки к небу, к куполу храма, где сияло Солнце за стеклом на небе, зарница пела молитвы, прося небеса защитить от зла и бесправия, просила жизни оставшимся и уцелевшим, просила лучшей жизни для умерших на новом пути.

Радомир и Велес отстояли на службе вместе со всеми: они видели старых знакомых с княжеской крепости, городских дружинников из Солнцестока и Агнеграда, видели белагорских ремесленников, видели моварских хлебопашцев и таллийских торговцев. Все они были напуганы и измучены, все они оплакивали близких и родных, чьи жизни забрала ликийская армия.

Женщина на другом краю ступени зарницы стояла напротив Велеса, и он прекрасно видел ее осунувшиеся лицо, красные глаза, заполненные слезами, на седых ломких волосах шерстяной платок, а на груди повязка, в которой обычно моварские крестьянки таскали младенцев, пока ходили от полоскалки до полей. Повязка для ребенка была пуста. Была вся в крови.

Мужчина, рядом с Радомиром, осунулся, его потертая куртка от кольчуги совсем уже потрепалась, даже куски овечьей шерсти выбивались из нее. Он стойко простоял всю службу, хотя и был на костылях из-за того, что во время осады Солнцестока потерял ногу.

И такими бедными людьми был переполнен зал храма. И одна их надежда - прекрасная зарница с ликом Луны и руками Солнца.

После службы к ним подошел светло-рыжий мальчик лет десяти. Он прибыл от зарницы Феодоры, чтобы позвать дружинников в дом. Они вышли из храма, что стоял в центре Агнеграда на большой площади. За храмом стояла резная изба, куда мальчик и провел их. Открыв калитку высокого забора из отточенных бревен, они вошли в маленький двор. Крыльцо избы, разукрашенное сказочными мотивами, скрывалось под тенью большой липы.

За столом на лавке, смотря в окно на каменные соседние дома улицы Трех Мечей, сидела Феодора, она уже сняла длинный платок с волос и принялась плести косу из задних распущенных волос. Увидев гостей, она вмиг выпрямилась и пригласила смущенно за стол, видно не ожидая, что сын так быстро найдет Радомира и Велеса.

Друженники уселись на лавки и, сложив руки на столе, принялись ждать и внимать слова зарницы.

Феодора прогнала сына и, пододвинувшись и наклонившись к ним, отчего Велес смутился, начала:

- Вы говорили с кем-нибудь из дружинников?

- Нет, а что же? - недоумевающе ответил Радомир.

- Сегодня от ликийских солдат, что сторожат храм слышала о нападении каких-то прохвостов на мельницу, - (Феодора знала ликийский), - один из четверых только выжил, он-то и рассказал всем, что трое женщин напали на них…

Глупые глаза Велеса и хмурое лицо Радомира остановили ее. Закатив глаза, она объяснила:

- Я-то знаю, что на мельнице ныне живет только белагорка Мария да ликийцы Хельга и Хлотарь.

До Радомира дошло:

- Ты думаешь, третья это...

Зарница кивнула, теребя нервно косу.

- Ликийка и белагорка мертвы, а третья сбежала, украв коня.

- Когда это было?

- Сегодня на рассвете.

- Она может быть уже в городе! - вспылил Радомир, понимая, что нужно торопиться.

- А если она направилась не в город, а куда-нибудь… в другое место? - возразил Велес.

- Нужно это узнать, - сказал старый воевода и обратился к Феодоре: - где находиться дорога на мельницу? - он вскочил.

- Через восточные ворота, - кричала она им вслед.

Агнеша спарилась вся под зноем Солнца. Конь нес ее медленно по проселочной дороге. Вокруг нее простирались сухие ярко-зеленые холмы. Ветер трепетал иссохшие в крови пакли волос. Агнеша не смотрела на дорогу: взгляд ее уставился в гриву коня, которую она испачкала. Перед глазами пелена, а в думах темное утро на мельнице, противные ликийцы и измученная Мария.

- Что б они все издохли! - пришпорила он коня и помчалась вниз по склону.

В низине она въехала в яблоневый сад.

Княжна вошла под тени деревьев и вздохнула с облегчением. Вдруг она обернулась на треск.

Она все оглядывалась назад, боясь, что тот ликиец догонит ее. Взглянув на руки вновь, Агнеша расплакалась. А отчего расплакалась только Боги знают…

Ей было жалко убитой белагорки, было жалко себя, было стыдно, что она никому не помогла. Она ехала в город и не знала, как спастись. Так хотелось засесть где-нибудь, чтобы никуда не бежать и никого не бояться. Ей хотелось домой. Хотелось броситься назад, в Солнцесток. Ей верилось, что всё это ночной кошмар, а дома, в тереме, ее ждет кошка на печи и Часлава с пирогами.

Но перед глазами был ликиец, первый удар которому пришелся в глаз. Лица нет, сплошное мясо. Руки в крови. Кинжал затупился. Но всхлипы, пузыри воздуха. Ликиец ведь был жив, когда она убегала.

Еще недавно она плакалась няньке, что котенок Бусинки умер, и дергалась каждый раз, когда вспоминала перекрученную шейку детеныша, а сегодня она стала несущей смерть. Она не просто назло сбежала из терема или ради забавы облила грязью белье, чтобы накричали на служанок, сейчас она сделала невозможное: превысила все возможные границы. Кто ты теперь, Агнеша, как ты осмелилась так нещадно вбивать кинжал в тело? Чем ты лучше Игды, что сожгла тысячи нийцев, или самой Мораны, даровавшей человеку смерть?

Агнеша еще не знает, что теперь убить человека для нее не проблема.

Она пыталась успокоить себя тем, что он плохой, что он хотел убить ее ради забавы, что он ликиец, один из тех, кто напал на Солнцесток. Он уже давно надругался над ее жизнью, давно он убил Агнешу.

Но эти мысли не спасали ее: Агнеша только больше злилась, а слезы еще больше текли по коричневым щекам. Она ехала по саду и рыдала навзрыд.

Только тонкие стволы яблонь с колышущийся на тихом ветру листвой и крики плача.

Во всем виноваты ликийцы, думалось ей. Если бы не было их, если бы Вильгельм не осадил столицей, она бы не пережила убийство, она бы никогда не взяла в руки оружие, но… Она вспоминала, как и любую ночь, парадный въезд ликийского короля. Агнеша, стоя у крепости княжеского терема на холме, видела, как на площади изможденные люди расходятся перед конями короля и его свиты. Холм не был высок и потому, княжна была близка, чтобы разглядеть его лицо. Он был страшен, он был грозен. Так она представляла себе жестокого человека, убившего столько людей. Король был в красной рубаке, поверх надета кожаная куртка с короткими рукавами, на которой был вышит медведь, пасть которого обрамлена шиповником. На голове виднелся железный венец, украшенный острыми пиками. Его величие сверкало среди трупов и полуживых людей. Был только он – никого больше из ликийцев она и не рассматривала. Только он и его звериный взгляд, прошедший по каждому обездоленному вокруг, в том числе и она почувствовала тяжесть его очей. Ей казалось, что ликийский король смотрел только на нее и очень долго: смотрел сурово, грозно, величаво. Она стояла, вжавшись в кирпичи, и боялась, что он понял, что она не оборванка и не крестьянка, казалось, он направит черного коня и нависнет над ней смертельной угрозой, заслонит весь свет крепким и могучим телом, но при том она продолжала смотреть. Тогда она нашла себе злейшего врага.

Вскоре перед ней появилось распутье: одна дорога вела к крепости города, что мелькала сквозь рощу, и спуск к ручью, звонящему неподалеку. Агнеша повернула коня к ручью, поняв, что она должна отмыться от крови.

Спустившись и привязав коня к яблоне, Агнеша подбежала к камням ручья и без сил упала на колени. Волосы ниспали к земле и закрыли ее от всего. Взгляд ее привлек звонкий шум воды. Она быстро сунула руки, вымазанные по локоть в запекшейся крови, в воду, где из-под земли били ледяные источники. Она нещадно терла руки, царапала ногтями. Терла так, что кожа краснела, царапала так, что кожа вспухала. Но кровь застряла под ногтями. Она отгрызала ногти, отрывала с мясом.

А кровь текла по течению, огибая острые подводные камни.

Ледяная вода отморозила ей руки, а ей все казалось, что это кровь, а не раскрасневшаяся кожа. И никогда она не сможет отмыть эту кровь от рук своих.

Сиверду доложили, что на мельнице порезвились некоторые из солдат, которые еще ночью покинули крепость и пошли праздновать повышение. Доложили и то, что они там учинили. Воевода проявил милосердие и лишь отрубил выжившему руку, чтобы он не позорил армию короля и не смог держать меч, и отрезал язык, чтобы не говорил на языке великого Дитриха.

Но уже после ликиец со шрамом на лице - Валар, по матери таллиец, - доложил, что посещал мельника Хлотаря и видел новую девчонку-работницу. Поначалу он даже и не обратил внимания на нее, но после…

- И почему ты сразу не доложил?! - Сиверд вспылил: вскочил из-за стола и схватил гонца за воротник. - Живо найдите ее!

Даже если это ни одна из княжон, подумал наместник, не важно, ведь нужно проверить каждый случай. Лишним не будет. А если и будет, то можно повесить на площади, чтобы другим неповадно было.

А тем временем солдаты на крепости Агнеграда увидели шедшего из яблоневой рощи ликийского коня со всадницей, что с трудом держалась в седле. Волосы ее были темные и мокрые, а одежда в какой-то грязи и тоже сырая, руки красные…

Двое сторожевых послали за командиром крепости. Он велел открыть ворота и привести путницу к себе.

Перед Агнешой со скрипом открылись ворота, а она того даже не заметила: вошла медленно, никуда не торопясь, ничего не остерегаясь. Но тут же ее коня схватили, а ее саму стащили с седла, отчего она свалилась на землю.

- Отпустите меня!

Ее быстро взяли под руки, поставили на ноги и отвели в ближайшую башню деревянной крепости, где в покоях ее ждал командир крепости.

Звали его Демир. Кизиец. Он не показался Агнеше злым. Может быть, потому что он не ликиец.

Командир крепости оглядел ее с ног до головы с каким-то смешанным чувством. Он недоумевал в одно время и пугался в другое. Приказал ей сесть на кресло у камина.

- Дитя, что с тобой случилось? - сказал он на нийском.

Агнеша молчала. Перед глазами были кровавые руки, а в мыслях – кинжал в глазнице и треск черепа.

Тогда он позвал мальчишку-солдата и крикнул ему на ликийском: “Возьми у Катрины платье и прикажи обед ко мне в комнату подать!”

А после выгнал его, но не прошло и получаса, как вместо мальчишки в тесные покои забежали солдаты, во главе которых был уже знакомый Агнеше Валар. Его хитрая таллийская ухмылка испугала княжну, когда он разглядывал ее.

- Что вы творите? - кричал старик, казалось его седые кудри встали дыбом. - Кто вам позволил?!

Валар отвлекся от жадного разглядывания Агнеши, перевел взгляд на старика Демира:

- Господин-наместник позволил, - потом обратился к Агнеше на нийском: - вставай! Пойдешь со мной.

Она не встала, сердце ей подсказало, что день будет еще злее, чем утро.

- Никуда я с тобой не пойду!

Валар собирался было уже уйти, ожидая, что она побежит за ним, словно собачонка какая-то, но нет. На лице его пробежала мимолетная злость: взяв себя в руки, он выдохнул, развернулся и схватил ее под локоть и силой вывел из крепости.

Сколько бы не ругался старик Демир, его не слушали. Он обнажил меч: но никто не встал на его сторону, даже его же солдаты. Агнеша уже не видела, что с ним стало. Ее вытолкали на улицу, где посадили в клетку. В маленькую клетку, куда обычно сажали овец. Валар сел на коня и, правя повозкой, направился к городскому терему.

Агнеша сидела на сене, вцепившись в прутья клетки. Люд расходился перед королевской армией. Все они видели Агнешу.

Она не знала, куда ее везли, но знала, что там ее ждет виселица или что-то похуже смерти. Пелена из слез закрыла ей глаза. Она кричала, стонала, молила. Она начала просить толпу о помощи, начала молить солдат. Но все молчали. Люди стояли и молчали. Люди просто смотрели, будто она разбойник, что едет на казнь по дороге позора. Так где же оскорбления и помои в ее сторону?

Плач перетек в истерику. Агнеша билась об клетку и издавала страшные вопли, что переходили в дикий ведьминский крик.

Она кричала толпе:

- Вот где ваша преданность, негодяи! Вы все, твари, стоите, когда дочь вашего князя губят! Да покарают вас Боги! Чтоб вы все сгинули!

В той толпе были и Радомир с Велесом. Они тут же выбежали на дорогу, но солдаты быстро их приметили и напали толпой. Радомира тут же зарезали. А Агнеша того даже не увидела.

Ее привезли в гавань. Там уже стоял корабль. Княжну высвободили из клетки, но, когда она ринулась прочь, получила удар плетью по спине. Агнеша упала без сил на каменную набережную. Она сквозь тихие слезы смотрела на белые воды Дышащего моря и ясное небо.

Двое моряков взяли ее под руки и утащили на палубу. Там ее встретил старик с лысеющей головой и разными по цвету глазами, один из которых – серый и слепой – он без конца выпячивал, а другой – зелёный – щурил.

- Не бойся, выходим тебя, деточка… - он взял ее под локоть и увел в каюту. - Выходим…

Возрождение Дизы

Буредвор, Вьюжие острова

Звенец, 435 год

Дни шли, ночи летели по небосклону, а Добронега сидела на троне в большом зале в семейном замке Вьюжевой, склонив грустно голову и опершись локтем о рукоятку, что была украшена морскими вьюнами. Она все смотрела на скалистый берег залива через окна, что шли в ряд под самым потолком. Лицо княжны становилось к розовому небу над белой полупрозрачной водой столь печальном, что старым воеводам, стоявшим перед Ярославом Вьюжевой от самых дверей до его трона, все больше и больше виделась мать Добронеги - княгиня Анна, белагорка по роду и крови. Ее лицо было цвета Дышащего моря настолько, что вены отдавали синим и пурпурным на лбу, щеках, руках и шее. Волосы, дарованные Луной, были прямы и нежны словно таллийский шелк. И была Анна несчастна так же, как и дочь ее теперь была тише волны и тусклее Солнца ночью.

Добронега сидела подле мужа. Она нисколько не слушала тех мужей, что преклоняли колено перед Ярославом. Соляр сидел, раскинувшись на троне грозно и велико: он выглядел богатырем среди всех вельмож и дружинников, особенно рядом со своей хрупкой женой. Добронега высока, была выше отца и сестры, но Ярослав еще выше, а к тому еще и мускулист, крепок и силен. Буредвор был тусклой серой крепостью, и лишь его рыжие кудрявые волосы сияли среди сквозняков и ветра.

Звенислав Лель, крупный соляр и давний соратник Последнего Князя, ровесник отца Ярослава, подступил к молодому воеводе:

- Ты, Ярославка, вразумил, что я тебе поведал… - шептал он, стоя около.

Вьюжевой соляр и сам о том думал. Он, еще когда вел к зарнице в колокольню Луноликой Моварского храма смущенную Добронегу, думал о венце Дизы Перворожденной. Не стоит даже и презирать Ярослава за мысль о княжеском столе, ведь она наследница Последнего Князя, а он будучи мужем ее… Должен отстоять право Добронеги.

А мысли самой княжны были далеко, в Моварии: где-то там жил последний оплат прекрасного прошлого – ее сестра. Она будто сердцем чуяла, как Агнеше тяжело, сердце колотилось, а горло пережимало так, будто это она спасается, бежит от убийц и разбойников.

- Ярослав, люди наши жалуются на ликийцев, - говорил брат его, Братислав.

- Везде идет разбой, - плача, вступилась тетка его Феодора, потерявшая недавно двух сыновей, - Мовария вся горит!

- Брат, прошу тебя… - выкрикнула Видана, что выбежала из толпы и кинулась к ногам Ярослава.

- Хватит! - вскочил соляр.

Он поставил сестру на ноги.

Добронега взяла под руки испуганную безутешную Видану, приобняв ту, а сама все смотрела на мужа неумолимым печальным взглядом, наблюдая за каждым его движением, ожидая слово.

- Дарон, - обратился он к главному воеводе своему, устремив соколиный взгляд и орлиный нос вперед, - готовьте войска, доложите кузнецам дабы выковали мечи во славу Солнца!

- Брат мой, - измотанная и исхудавшая Видана еле стояла на ногах, - Скольких мы потеряли воинов, наши дядья и братья… и ты отправляешь на смерть оных?

Ярослав лишь отвернулся, переполненный яростью за дерзость сестры, скрыл угрюмое лицо в тени трона.

- Уведите ее! - он кинул взгляд на тетку Яромиру.

Яромира выпучила глаза и ее длинное лицо стало еще длиннее: она была не согласна с Ярославом. Она подошла к Видане и кинула строгий родительский взгляд на провинившегося ребенка. Ее русые волосы блеснули в лучах уходящего Солнца: несмотря на то, что она Вьюжевой по крови, вовсе не была дитем Солнца подобно Ярославу, Мстиславу или Видане, а вот Братислав, высокий и крупный в плечах с толстой шеей и маленьким лицом, - ее отражение.

Старая солярская дочь понимала Видану: она потеряла братьев и мужа на войне, а теперь и Видана отправляет на войну жениха. Она стояла, глядела на молодого соляра и возвращалась в прошлое, когда в битве у Моварской стены, прозванной Бунтом Камня, двадцать лет назад она обнимает мужа, боясь, что это в последний раз. Так оно и было. А теперь она смотрит с той же грустью на сына и племянников. Все они молоды и зелены, но так смелы: Летослав, сын ее, Любомир, сын Звенислава и жених Виданы, Мстислав, даже маленькие Вячко и Мешко.

Солнечный соляр заметил взгляд тетки - он опустил, отвел взгляд.

Когда Видану вывели из зала, Добронега медленно подошла к мужу:

- Ты уверен, - шептала она, не отводя взгляда от родственников и дружинников, что спорили друг с другом, - что должно вести войну сейчас?

Ярослав кинул на нее хмурые глаза: она вжала голову в плечи:

- Но а как же дружина? - продолжила она. - Разве нам хватит сил противостоять ликийской армии, - она крепко обхватила его под локоть, прижалась к нему, будто боясь, что родня и дружина слышит ее и вот-вот растерзает за подобные сомнения.

- Соляр, господин мой, - из толпы вышла прислужная зарница из Агнеградского храма. Все голоса в зале исчезли, когда послышался в ее речи звон колоколов, - моя святая обязанность перед княжной, - Феодора глубоко присела, склонив голову перед Добронегой, - принудила бежать к вам и рассказать о зверствах ликийцев. Защитите народ свой, молим мы вас…

Добронега подступила к ней, пытаясь вразумить ее словам.

- Нынче днем, - продолжала зарница, - Агнеград горел…

Добронега спустилась со ступеней медленно. Руки тонкие и бледные самовольно тянулись к зарнице, будто протискивалась она сквозь туман.

Она знала, что сейчас скажет эта девица, но так она не хотела. Лишь бы не это.

- Где моя сестра? - тихо протянула Добронега, и по белой щеке скатилась родниковой водой слеза. Зал резко опустел: все растворилось в густом тумане.

Зарница опустила голову: серебристая вуаль скатилась с плеч, что по дуновению гулявшего в залах сквозняка закрывала лицо божьей девы.

Добронега уже успела получить краткую записку от Радомира этим утром о том, что сестра ее Агнеша точно в Агнеграде, что к вечеру они найдут ее, что корабль на Вьюжие острова готов в любое время отплыть…

- Ее не нашли, моя госпожа…

- А где Радомир? Он скажет, где она. Он, верно, успел ее найти… а если, ее нашли лики… нет, может она ушла, а если, она там?.. но нет, боги того не допустят… - княжна схватилась за локтя, царапала, вцеплялась ногтями в белую кожу, тараторя и бормоча. Голова склонилась и Луноликие волосы спорхнули с плеча. Добронега смотрела в пол, на каменный холодный пол, но не видела ничего, кроме серого пятна: слезы заполонили большие глаза и не стекали вниз.

Ярослав легко взял ее, потянул к себе, склонив голову к груди.

- Где же воевода? - спросил Ярослав, гладя жену по спине.

- Он погиб, его тело принесли мне… ликийцы зарезали его, - она вновь склонила голову. По ее лицу текли одиноко слезинки.

Добронега, услышав это, зажмурила сильнее глаза и отвернулась от толпы, прячась в руках мужа.

- С ним мальчик был… - успокоившись, промолвила княжна.

- Велес, я не знаю, где он, - ответила Феодора, - возможно, и он не выбрался из города.

Добронега, отстранившись от мужа, села обратно на трон, величаво раскинулась и грозно смотря в пустоту. Рядом грозно нависал над всеми соляр Ярослав.

- Пусть ветер донесет мою молву проклятому королю: княгиня желает обогреть персты кровью нутра его ликийского, - она вскочила и вознесла руки к небу. - Каждый будет отомщен! Встань дружина за моею спиной, и я отвоюю Нию! Так увидят Боги возрожденную Дизу!

Глаза ее будто пылали огнем под лучами закатного Солнца, и дружинники кричали, видя в ней то, чего они хотели: пролития крови.

Улицы Дамбурга

Дамбург, Ликия

Звенец, 435 год

Небо становится хмурым, воды - серыми.

Мрачнеет ночь, приглушены тени.

Близится Ликия. И скоро дитя Солнца и Луны вступит на земли Мора.

Когда-то так же и Диза вступила на земли Уречья, чтобы отвоевать Векоречь у ведьм для родовецкого князя Владимира, отца Володаря Родоговой.

Но Агнеша пленница, а род Родоговой уже давно мертв и забыт. А ее ждет на этих проклятых землях ничего, кроме смерти Феодоры Мученицы.

К тому часу королевич добрался через дамбургский лес в город. Его план таков: найти таллийский корабль и умчатся прочь, на юг, как можно быстрее. Там, в многочисленных кирствах, прячась у одного господина-землевладельца или у другого господина-торговца, Дитмар будет забыт братом. План незамысловат, но сложен в исполнении.

«Лишь бы найти… лишь бы никто не нашел», - думал в страхе он, огибая узкие переулки Дамбурга.

Всё ещё ему слышался звон железных мечей и топот крепких солдат в темном коридоре замка. Даже среди ночных криков, шума телег и песен на главных улицах, ему слышится предсмертный звон мечей и кольчуг.

«Пока ноги твои носят тебя – беги!» - и Дитмар бежал что есть мочи.

Злость и страх распирали его, но где-то внутри, в укромных уголках сердца, стонала обида. Когда эта горечь взвылась к легким и горлу, дыхание его перекрылось, и детская слеза скатилась по холодной щеке.

Что бы не происходило тогда, в прошлом, где он был слабый и ненужный, Дитмар не думал, что брат поднимет на него острые мечи. Было бы лучше, если бы его отравила Маго, может, он бы и не подумал, что меч в спину воткнул ему его брат.

Среди синего неба красуются белые паруса, что шепчут Дитмару под дуновением ночного ветра: «Сюда…»

На одном из них был таллийский знак – золотая стрела, обвитая лозой винограда. Ещё виднелись яблоня, соловей с изумрудными глазами, роза – и другие всякие причудливые и красочные гербы.

Дитмару думалось, когда он смотрел на пестрые гербы: «Я сбегу, и все закончится!» Нужно просто забраться в корабль и скинуть меч, предательски воткнутый в спину, в белые воды глубокого моря…

Королевич обернулся: капюшон мешал разглядеть, но всё же он увидел колышущиеся огни факелов ликийских солдат.

Корабль остановился у порта среди множества кораблей. Скинули помост. Девушка стояла перед этим помостом в ступоре: она не могла ступить на него. Что-то давило на сердце, дыхание сталось тревожным. Княжне сильно хотелось заплакать или заистерить – она была безвольна над рассыпающимся телом. Плывя на ликийском корабле посреди Дышащего моря, умирая от лихорадки, но живущая силами ликийского лекаря, она до последнего верила, что она спасется от врага. И вот перед ней ликийская земля, ликийские люди, дома, огни… Значит, она не спаслась?

Эти ликийцы с корабля ровно такие же, как и разбойники на мельнице. Перед лицом снова пронеслось измученное тело крестьянки – стало жалко ее. Потом вспомнила лицо усатого ликийца, от которого разило луком и потом, - ей стало жалко себя, - и она заплакала.

Моряк толкнул девчонку, и она чуть не полетела вниз по крутому помосту. Но будто из темноты очутился лекарь, который лишь спокойным взглядом усмирил и отстранил ликийца. При нем, княжна тут же успокоилась и будто по его воле тихо спустилась с помоста.

- Ты знаешь, куда мы отправимся? – его взгляд был допытывающим, лживо добрым, как будто он подчинял ребенка своей власти.

Она мотнула головой.

- Тебя очень ждут, - ответил он, взглянув на небо. – Нечего бояться, - посмотрел он вновь на нее, искренне улыбнувшись, - Теперь это твой дом…

Позади ликийского лекаря была набережная, которая соединялась с портом, у которого остановился их корабль, на углу широкими каменными ступенями. Княжна очнулась, когда услышала, а затем увидела, как большая бочка скатилась по ступеням и остановилась за шагов десять до старика. Перед самым концом заросшей балюстрады была сложена гора таких бочек. И никто, кроме девчонки, не заметил промелькнувший там плащ.

Моряки уже закинули помост обратно, и в ту же минуту подоспело двое солдат, которых видел сбежавший королевич. Оба крупные мужики, одетые в бордовые куртки, коричневые кожаные сапоги и кольчуги. Они были хмуры и держали руки наготове, на рукоятках мечей. Солдаты, кажется, знали старика-лекаря: они заговорили с ним шепотом, да и при том на ликийском, а потому княжна ничего не поняла. Но даже через ночную темноту она увидела, как помрачнело лицо старого ликийца.

Солдаты, сердитые и бородатые, посмотрели на девушку напоследок презрительно и с грозным топотом пропали из виду. Девчонка оглянулась через спину им вслед: она лишь ухмыльнулась спокойно, а после посмотрела на возвышенную над портом набережную, где темноволосый юноша выглядывал из-за бочок. Он смотрел не на нее, он смотрел на уходящих солдат, но вскоре будто почуял ее магический взгляд, взывающий и подчиняющий. Дитмар с опаской оглядывал ее: в этой светловолосой девушке, лазурь глаз которой была видна ему даже с набережной. Она напомнила ему Маго. Есть какая-то таинственность. Отвращение отразилось на губах, и он ускользнул в другую сторону.

Она же увидела, как незнакомец исчез, словно тень в ночи.

Несмотря на невольно навязанное спокойствие, княжна проснулась: бурная кровь напомнила о себе, и тревога вспыхнула вновь, разрушив чары пленительных речей лекаря.

«Нужно бежать… Срочно… Срочно!» - она взглянула на корабль: матросов не видно, солдаты собирали пожитки (видно, они доверили старику буйную беглянку), ее лекарь ступил вперед, ожидая, что пленница поплетется за ним. Но она не станет доверять ему из-за того, что он толкает успокоения на родном ей языке. Неужели он думает, что она подчиниться ему?

Долго не думая, княжна ринулась вперед. Когда лекарь отвернулся, девчонка, зажав руки, зажмурив глаза от слез, что текли из-за морского ветра, ринулась прочь так быстро как никогда. Она, не оглядываясь взлетела по лестнице, и вскоре след ее простыл среди домов на набережной.

А старик просто стоял. Солдаты Сиверда, что сопровождали княжну в пути, начали огрызаться на лекаря, мол, тот упустил девчонку.

- Что мы теперь скажем Маргану?

- Скажите, что она сбежала, - молвил спокойно старик, блеснув зеленым глазом.

- Я вам говорил, что не к месту он здесь, почему вы его послушались? – говорил капитан Хогар солдатам.

- Старикашка сказал, что она не улизнет от него…

- И ты ему поверил?!

Смазливые моряки замолчали после лая капитана, а сам Хогар вновь обратился к лекарю:

- Мы доложим, что это ты ее упустил, – воскликнул капитан, - и тогда Марган скормит тебя медведю.

- Это вы ее упустили…

Тучный ликиец еще больше разгневался:

- Быстро найдите мне девчонку! – и молоденькие тощие солдаты ринулись на набережную.

«Она ещё вернется…» - пробормотал лекарь, глядя на Луну.

- Ты в темнице у меня сгниешь! – схватил Хогар старика за воротник.

- Это ты сгниешь в темнице, а я… а меня здесь не было.

Поднялся сильный ветер, такой сильный, что Хогар, зажмурив глаза, не мог устоять и пошатнулся. И только ветер притих, а от уродливого старика и тени не осталось.

Увидев, что в порт причалил ликийский корабль, Дитмар испугался: теперь ему не проскочить к таллийским парусам. Потому-то он и ринулся куда ноги подсказали - прочь с набережной. Там он скрылся в переулках одной из улиц, что вела к Мородвору.

- Оставаться в городе нельзя… Меня уже ищут… Они выпустят еще больше солдат! – Дитмар зажался в угол меж дряхлых домов в узком грязном переулке, где темнота пахла сыростью.

В миг он встряхнулся и сказал себе:

- Не время сидеть! Меня уже ищут…

План был таков: выйти из города, а там уже куда дорога ляжет. Лишь бы выскочить за крепость.

Королевич, оглядываясь по сторонам, побежал дальше по закаулкам и вышел на улицу Лика Табеи. Эта улица была одной из главных, поскольку вела от набережной к Дамбургскому холму, где возвеличивалась над всем городом крепость Мородвора.

Хоть и царили тишина да темнота по всему городу, на всех улицах, Дитмар всё равно был полон страха, что окна и двери приоткрыты, а за теми щелями следят за ним горожане. Прижавшись к углу переулка, где по утрам двое мещан выходили и утыкались в соседские двери и плевались друг на друга, Дитмар выжидал. Сколько бы он себе не говорил до сегодняшней ночи как он храбр и хладнокровен, теперь все обернулось иначе: перед собой, перед Мором было стыдно за детский лепет.

Звезды будто шептались над ним:

- А все-таки…

- Все-таки…

- Да-да…

- Брата-то…

- Боится…

- Да-да…

Скрипуче слезы их текли по небу кометами, а где-то в лесах волки выли.

Взглянув направо, королевич приметил перекрёсток.

- Точно!

План в голову будто с неба упал! Дитмар задумал так: выйти через этот перекресток на улицу Горящих Изб, та, что вела в сторону терема соляров Родоговой, но не доходя до самой Каменной площади, вновь повернуть в сторону порта, пройти по улице Кровьяра и перебежать на улицу Тихого плача. А уже в конце этой улицы самое сложное – пройти сквозь военные поселения, где жила городская стража перед самой высокой частью городской крепости.

Мысленно пройдя по всем этим улицам, дома которых он знал наизусть, королевич опешил и вновь скрылся в тени переулка: «Ты же бежишь в лапы медведя, Дитмар», - подумал он. К крепости, где полно солдат, Дитмар?

Но тут же он нахмурился и вышел на дорогу, выложенную булыжником, - ему стало стыдно перед Мором и звездами: пора доказать, что он так же храбр, как заверял.

Да и к тому же у него припасена одна хитрость: Дитмар вспомнил, что под крепостью на протяжении всего города идет подземный ход. И не каждый солдат знает об этих ходах, как это не странно, ведь было бы гораздо удобнее, если бы все из стражи пользовались ими… Но такого было распоряжение Маргана – никому не знать.

Избы уже давно не стоят на сгоревшей улице, что в конце своем красуется Каменной площадью, но встречу с нийкой она все-таки преподнесла Дитмару.

Словно темная ночь, в синем платье и синем плаще, выбежала с Кирейской улицы, шедшей от набережной к Горящим Избам, девушка, что нервно оглядывалась, прикрывая лицо и золотистые волосы капюшоном плаща. Она обернулась в его сторону, их отделяло три дома, но даже так беглец узнал лазурные глаза незнакомки с корабля.

Дитмару казалось, что они стояли, глядя друг на друга пристально, целую вечность: читали искры угрозы и настороженности в глазах друг друга.

Но девушка отвернулась и после будто растворилась в темноте. Дитмар уже внушил себе, что ему привиделось или, может, он сошел с ума от страха и тревоги. Но в один момент незнакомка оказалось ближе: она взглянула на него так же пристально и, махнув рукой, подозвала к себе.

Тихими, но широкими, шагами он направился к ней. На лице Дитмара играло недоверие и подозрительность, но он все равно шел.

Незнакомка пошла к нему навстречу. Волосы, чуть витиеватые, выглядывали из-под капюшона и блестели солнечным лучом при свете луны. Шаг ее незаметно ускорился, и она уже вдруг была рядом – стояла напротив него.

- Это был ты? – сузила она брови.

Кажется, она и не спрашивала, но Дитмар кивнул.

- Ты местный? – шепнула незнакомка, ссутулившись и больше склонившись к беглецу.

- Нет, - отрезал он и тут же резко вставил на ее родном нийском наречии, которое втайне узнал от одной белагорской красавицы: - Кто ты? – говорил он грубо и быстро. - Почему тебя привез корабль Хогара?

- Ты местный, - выпрямилась она, - а я нет. Мне нужна хоть чья-то помощь…

- Кажется, Северин помогал тебе…

- Он ликиец, - перебила она.

- Как и я.

Девушка прищурилась: в глазах блеснул страх, и она отпрянула.

- Не бойся, ты мне не нужна, в отличие от них, - мотнул он головой в сторону порта.

Она и подумать не могла, что незнакомец перед ней ликиец, скорее похож на вора какого-нибудь или кизийца. Ликийцы – черноволосые белокожие выходцы с Бурого Когтя, вымышленного края Нии, глаза этих людей карие, словно ясная иссиня-черная ночь.

У этого же юноши темно-каштановые волосы, что слегка вились на висках, и кожа его была чуть загорелая. Ей после подумалось, что, может, он пришел с военного похода.

«Солдат!»

Испугавшись до жути, она все же осмелилась и пробормотала:

- Ты из гвардии?

- Нет.

Она выдохнула.

Дитмар не знал даже, почему он стоит рядом и ждет ее слова. Это ему стало надоедать. Он кусал губы, изрядно нервничая. Взгляд его бегал с дома на дом, с одной стороны улицы на другую. А улица широкая, домов много, вдруг кто не спал и уже заприметил странную пару…

- … если тебе плевать, то ты не поведешь меня обратно к ним, но помоги…

- Иди своей дорогой, а мне пора! – перебил он, вспылив.

- Какой?

Он развел руками:

- Их тут много!

И тут же он быстрым шагом поспешил в сторону родовицкого терема и Каменной площади.

Построенные век назад дома и обтесанные каменные узоры игрались с лунными лучами. Синее небо дарило леденящую свежесть, остужало пылкость Дитмара.

Девчонка вывела его из себя, но он быстро об этом забыл, когда заслышал шорохи в маленьких переулках около улицы Горящих Изб.

Избы горели по приказу Дитриха в ту ночь, когда погибли последние Родоговой. Первый ликийский король был необычайно рад тому пламени, ведь видел в нем знак Мора: огонь несет народу новое начало. Так он создал свое королевство.

Табея же видела, как пламя несет смерть. Она стояла в самой высокой башне крепости и плакала. Она слышала плачи матери, крики отцов… и детей… те дети горели заживо в огне завоевания. О чем она тогда думала? Никому то не ведано. Но, может, бимарские мироны и историки поведают, что Табея узрела страшное лицо мужа своего и отреклась от него в ту же ночь, а потому растворилась в темноте, словно призрак Мора.

- Призрак Мора наблюдает за тобой, предатель… - чудились голоса Дитмару.

Королевич бежал осторожно, стараясь ступать тише, не тревожить камни мощеной дороги. Но вот настоящие тени, обрамленные желтым светом факелом, вытянулись из переулка. Двое толстых солдат с сальными бородами гуляли и беседовали, подменив вечерних караульных.

- Знаешь, я хотел эту ночь хорошенько отпраздновать… – с сожалением сказал солдат. – Но кто бы подумал, что этот мальчуган сбежит именно сегодня! Ищи его теперь…

- Так и я о том же! – отвечал другой. - Ты бы видел какую красотку я сегодня урвал у Иренки, - облизался он. – Мы бы с ней та-а-ак отпраздновали рождение королевича!

- Может его уже нашли? - остановился первый. - Ай-да к порту!

- Наши все там? – догонял солдата второй.

Так они и скрылись на улице Лесной Король, и Дитмар тут же вынырнул из темноты подвального прохода между мясной лавки и чьей-то мастерской. Городские стражники переходили дорогу совсем близко к его укрытию, но ему повезло на этот раз.

Дитмар отправился дальше.

Как он обрадовался, когда наконец-то повернул на улицу Кровьяр.

«Осталась еще половина! Еще немного…» - утешал он себя, оглядываясь. Дамбург полон закаулков и переулков, домов и дворов, где можно спрятаться зайцу, но также и затаиться лисе.

Королевичу все казалось, что за ним следят чьи-то хищные глаза, сердце дрожало так, будто он знал, что побег его обречен на казнь. Каждый шаг давался ему острым стоном в груди и болью в ногах. Вот-вот он упадет, лишиться чувств. И лишь его гордость не давала ему упасть в его же глазах, и на землю.

Но вскоре показались тени солдат в конце улицы, шедшей от порта и пересекавшей Кровьяр. Дитмар рванул в первое попавшийся дом со всех ног. Этим домом оказалась таверна Манфреда, где он уже был.

Стены таверны были увешаны факелами, но от них не было много света. Было скорее душно. Пахло собачьей похлебкой и дешевым питьем. Да и сброд тут собрался неприятный…

Но Дитмару было не до того: он решил укрыться в самом дальнем углу. Несмотря на весь страх, что дверь сейчас распахнется, влетят солдаты и зарежут его на месте: подло, со спины – он шел вразвалку, гордо и грозно, чтобы все думали, что этот господин сейчас выпьет много и тревожить его не надо, ведь такой и вряд ли вором или преступником окажется.

Он сел за самый дальний столик: двери даже не было видно, как и его самого. Королевич натянул на лицо капюшон, а потом отодвинул со лба чуть назад, и после снова натянул до глаз. Дитмар даже не знал, как он больше привлечет внимание: то ли со скрытым лицом, словно он загадочный незнакомец-странник, то ли без плаща и капюшона, чтобы никаких поглядываний и перешептываний не было. Ну а вдруг кто из люда узнает королевича?

Выбрал он второе, и все гости оборачивались в его сторону, как и девушка, что зашла в тот миг в таверну. Ее силуэт закрывал тяжелый шерстяной плащ. Она лишь на миг взглянула на него. Взглянула своими лазурными глазами.

«Опять она!» - закатил он глаза.

- Что будете?

Дитмар вскочил.

- Да что вы пугаетесь! – охнула женщина, жена Манфреда, испугавшись в ответ. – Что будете-то?

- Ничего, - озлобился он.

Женщина фыркнула и утопала назад.

Еще некоторое время Дитмар наблюдал, как незнакомка разговаривает с хозяином, как она лишь на миг оборачивается на него, в дальний угол. Она мило общалась с Манфредом и его женой, но о чем?

Комната с низким потолком, о деревянные балки которого высокие мужики частенько ударялись, была заполнена горожанами сегодня битком. Все тут были ликийцы, ведь нийцев более не терпят. Их чуть ли не насильно выгоняют из города, а потому за крепостью теперь построено много кизийских, белагорских и рядовицких изб беглецами.

Сапожники, кузнецы, пекари, мясники, рыбаки и всякие низшие торговцы праздновали рождение наследника. Уж больно нравилось им это. Да только не по тому, что уважали Мора за дар его королю, а по тому, что праздновали это часто, раз в год так точно объявляли об ожидании королевой ребенка.

Поднимались деревянные кружки и глиняные сосуды, и пиво лилось по рукам и усам. Везде смех и шутки, где-то и драки с руганью.

Незнакомка шла сквозь перебитый зал. И шла прямо к Дитмару.

«Только не это!» - он закатил глаза, и капюшон еще больше накрыл его лицо.

Она присела на лавку напротив него, сложив руки в замок на столе.

- Что тебе? – посмотрел он на нее исподлобья.

- Мне нужна помощь…

- Почему ты обращаешься именно ко мне?

- Потому что ты тоже прячешься от солдат и хочешь выскользнуть за стены? – выпучила она глаза, приподняв темные брови.

Дитмар закатил глаза.

- Тут много воров, которые помогут тебе…

- И которые обворуют меня.

- У тебя есть что воровать? – усмехнулся Дитмар. – Слушай, - голос его стал грозным, - я тебе не друг, и спасать я тебя не собираюсь, - он привстал и напоследок сказал: - Спасайся сама.

Тогда он ушел.

Но девушка не позволила ему уйти далеко. Она выбежала из таверны и на пороге окликнула его. Дитмар был в шагах десяти от нее: он обернулся. Но лицо незнакомки помрачнело. Она смотрела не на него, а куда-то вдаль.

Дитмар оглянулся в ту же сторону, что и незнакомка: в конце улицы виднелись солдатские копья и бордовые жилеты. Королевич застыл: он понял, что и солдаты услышали девчонку.

Незнакомка же подбежала, схватила его под локоть и потащила в таверну.

- Где черный выход? – девушка припала к рукам хозяйки. – Нам нужно идти.

Женщина опешила, но тут же указала на кухню, что была длинным деревянным столом, где обычно и стояли хозяева, принимая гостей.

Девушка тут же ринулась туда, не отпуская запястье королевича.

- Только попробуй доложить, - пригрозил Дитмар хозяйке напоследок.

Когда городские стражники вторглись в таверну, королевич с девчонкой уже давно скрылись на задних дворах и черных закаулках.

Отмахиваясь от белья на веревках среди маленьких крылец домов, Дитмар остановился: они пробежали всю улицу через тесные проходы позади лавок и построек. Королевич огляделся по сторонам и, убедившись, что на перекрестке Кровьяра и маленькой улицы, ведущей к порту, было пусто, рухнулся наземь: он, опершись спиной на деревянную отделку глиняного дома на углу, скатился вниз.

Незнакомка еле дышала. В мыслях она ликовала, что дикая беготня умялась, и уже можно остановится. Опершись ладонями о колени, девушка опустила голову вниз, и капюшон скрыл ее голову полностью, а волосы рухнули, и ветерок подхватил их в порыве.

Дитмару лишь казалось, что она спокойна. Сам же он был в гневе, и девушка не подозревала о том.

- Из-за тебя, меня нашли! – он тут же вскочил и ринулся дальше в темный переулок.

- Стой!

Почему-то Дитмар повиновался, оглянулся, но незнакомка лишь крикнула:

- Ты мне не сдался. Проваливай! Катись к своим ликийским псам! – махнула она. - Бежишь от любого моего слова, хотя я просто спросила дорогу, я могла пристать к любому на улице, но там был лишь только ты, - в ее глазах пылала ненависть и отвращение.

Дитмар хотел было уже вспылить бурнее в ответ, но опомнился: эта девчонка хоть и глупа да приставуча, но его злости заслуживает только король.

- Ты отсюда не выберешься. На каждой башне по десятку солдат, и каждый увидит тебя, а ты, видно, не такая простая, как я вижу…

Она тут же отмахнулась от такого намека.

- Ладно. Я не такой злодей, как ты думаешь. Я помогу тебе. Но знай, что вдвоем нам сложнее проскочить через стену незамеченными.

После он рассказал свой план: проскочить через стену в конце улицы и военного порта, где находиться вход в тайное подземелье крепости, а уже там он найдет лазейку – щель в стене в пруду. Этот пруд затопил старую часть подземелья, поэтому построили новый проход в том месте, а старый стался заброшенным. За той стеной, к востоку от городу, они пройдут через поселение изгнанных нийцев и будут на свободе.

Покинутые обереги

Ликия, Дамбург

Звенец, 435 год

Агнеша не намеревалась всецело доверять незнакомцу. Она терпела его изо всех сил, что пока оставались.

Но она пошла за ним, потому что заверила себя, что этот сумасшедший ее последняя надежда.

Княжна постоянно оборачивалась: всё казалось, что ликийцы скрылись тенью на пустых улицах и чужих непонятных ей избах. Днями и ночами ее глаза не могли спокойно сомкнуться, она все боялась, что ее найдут ликийцы, отродья Мораны. Для нее ликийцы есть смерть и само зло. Но этот мальчуган, как ей показалось, ее ровесник – другой. Наглый, глупый и сумасшедший. Такого легко ударить лопатой и убежать. Потому-то она и не боялась его.

План ее был такой: следовать за незнакомцем до стены, а выйдя за пределы города дать тому хорошей пощечины, плюнуть в лицо, и после убежать куда глаза глядят.

А вот и Тихий Плач. Это улица, кажется, забыта всеми горожанами: живут здесь бедняки и некоторые нийцы, что, как поговаривают, сошли с ума. Солдаты с крепости и порта рассказывали, что слышали по ночам плач и нийские проклятия. Но дело-то в том, что улица совсем обезлюдела.

И слышны кошмары с той самой ночи, когда во время захвата Векоречи нийские солдаты подступали для городского сражения против ликийского вождя с этой самой улицы, где жили их жены и дети. А потому здесь избы горели ярче.

- Подойди сюда, - сказал парень, остановившись на углу дома. – Видишь небольшую площадь там, около крепости?

Агнеша кивнула.

- Там, дальше за ограждениями, порт, - махнул он налево. - Сейчас там много народу, поэтому не ори больше.

Девушка закатила глаза, и лишь передразнила его серьезность, когда незнакомец отвернулся и пошел вперед. Ликиец быстро подбежал к деревянному столбу, на котором была большая доска с объявлениями, где, прищурившись, приглядывался к морю и кораблям. Он, кажется, что-то сказал, и, не услышав ответа, обернулся: Агнеша все еще стояла за углом. Тяжело вздохнув, он махнул ей рукой, и она нелепо, но быстренько, подбежала.

Впереди была крепостная стена из красного кирпича и башня, в которой должен был выход в подземелье. Но там солдаты. Как и везде здесь: на этой площади начинался не только военный флот и вход в крепость, но и военные поселения ликийцев.

Но и за объявлениями о пропавших овцах и поздравлениях о рождении наследника не спрячешься. Тогда ликиец, резко выдохнув, схватил Агнешу за запястье и, не оглядываясь, ринулся вперед, к повозке. Они нырнули, спрятавшись, меж разбросанных ящиков и мешков. Прокатившись на коленях по брусчатке мостовой, Агнеша вскрикнула, закусив язык: перебитое ликийцами на мельнице тело взныло с новой силой, а на ногах содрались коростины.

Ликиец вскинул сердитый взгляд. Он оглядел ее с ног до головы, а Агнеша уставилась на него в ответ настороженным взглядом зайца, которого поймал лис: она боялась, что ее сейчас отругают, как за какую-нибудь глупую проделку. Но он ничего не ответил.

- Как твое имя? – дрожа, прошептала она, сама не поняв зачем спросила.

- Дитмар, - он даже не обернулся.

Его взгляд уставился куда-то вдаль. Туда, где стояли избы и горели факелы на высоких заборах. Агнеша пригляделась и тут же спряталась вглубь мешков: из солдатской избы вышел ликиец. Он заметил их у повозки.

- Кто там? – кричал солдат, подходя к оставленной повозке.

Дитмар прищурился и увидел знакомое лицо, благо ночи на севере Уречья, как и в Белагории – белые, но, конечно, не такие светлые, как в Буево.

- Карл, это ты? – привстал медленно он.

Карл был крепок, как подобает солдату, и хмур, как подобает ликийцу. Но что-то в нем выдавало его происхождение: то ли прямой нос без ярко выраженной переносицы, то ли тонкие брови, то ли пухлые розовые губы. Для Агнеши то не ясно было, что перед ней вовсе и не ликиец. Хотя волосы у него черные, а кожа белая, но Дитмар же знал, что солдат этот – бимар, по истории и воспитании своему который должен ненавидеть ликийцев и их королей.

- Ваше ве…

- Тш-ш-ш… - перебил его юноша.

Агнеша еще больше сжалась между мешков, и словно, лиса сидела, прижав хвост, смотря недоверчиво исподлобья на ликийского солдата.

- Ты поможешь мне выйти за крепость?

- Но зачем вам?

- Это неважно, просто проведи меня в башню.

Карл сощурил взгляд, сжав губы, и дал молчаливое согласие, развернувшись и ринувшись к дверям крепостной башни.

Дитмар, натянув капюшон и запахнув плащ, тут же повернулся к Агнеше, протянув ей руку, помог встать, и не отпуская, повел за собой.

Незнакомый солдат со скрипом открыл перед ними дверь в башню. Он быстро загнал их внутрь, тревожно оглядываясь по сторонам.

Агнеша, запнувшись о порог, чуть не толкнула Дитмара в камин, где догорали угли. На первом этаже башни около камина стоял большой стол с толстыми дубовыми ножками и потертой столешницей, где остывали похлебки и жареная рыба, лежали крошки черного хлеба, стояли пустые стаканы. Свечи догорали, отчего в глазах мигало от колышущегося пламени. Толком комнату и не разглядеть было.

Запрокинув голову, Агнеша заметила, что на втором этаже в проходе над лестницей свет горел четче.

Но Карл не дал им времени получше оглядеться и тут же протолкнул за соседнюю дверь. Солдат зажег факел, что держался на стене около двери, и протянул его Дитмару.

- Дальше вы сами.

А дальше была крутая лестница вниз и темный коридор, где бегали крысы, играясь с осыпавшимися со стен камнями. А, может, и не с камнями…

Дитмар кивнул и ринулся вперед по узкому коридору, потянув за собой Агнешу.

Она засмотрелась на незнакомого ликийца, а тот на нее, он подозрительно оглядел ее.

Когда Карл зашел обратно в комнату башни, захлопнув дверь и спокойно выдохнув, он заслышал шорохи. Обернувшись к лестнице, вправо, он увидел солдата, что спускался со второго этажа.

- Кто там был?

- Это Сигард, - пытаясь скрыть тревогу и волнение, он говорил серьезно, почти спокойно.

- Сигард? А давно ли он юбки бабские таскает?

- Так он не один был…

Старый солдат посмеялся, почесав седую бороду, а потом выдал:

- Передай ему, чтобы больше не водил сюда баб.

- Поторопись! – Агнеша плелась, как улитка.

Стены будто сыпались на глаза: следом за беглецами падали маленькие камешки, и их удар уходил эхом вглубь крепости. Было страшно, что они чересчур слышны снаружи, а потому Агнеша постоянно оборачивалась в надежде не увидеть свет от солдатских факелов.

Вдруг Дитмар остановился, а Агнеша врезалась в него, ударившись носом в его плечо.

- Хватит меня уже держать! – разозлилась она. Но Дитмар ей ничего не ответил: он просто стоял столбом.

Потерев нос, Агнеша заглянула вперед, обойдя парня: перед ними была развилка. Холодный подземный ветер пробежался по шее, лицу и волосам оттуда, зазывая туда. Эта темнота будто летала, словно тучи, и прискорбно скрипела природа снаружи.

- И куда нам? – опешив, произнесла Агнеша, не отрывая взгляда от подземелий.

Ей уже виделось, будто прямо за границей лучей пламени сидели злые духи, подготовившие мертвые длинные руки к объятиям.

- Кажется, туда… - показал Дитмар на поворот, где арка осыпалась и заросла.

- Кажется только сумасшедшим…

Дитмар кинул на нее злобный взгляд.

- Ну тогда и сама выбирай куда идти.

- Туда, - она указала на тот же ход, что и Дитмар.

Он же только закатил глаза, усмехнувшись.

- Первая пойдешь?

- Ага, конечно! – воскликнула Агнеша и подтолкнула его вперед.

Перешагнув камни и кирпичи, они вошли в заброшенное подземелье. Местами блистали белые лучи из трещин в стенах. «Мы идем туда», - улыбнулся Дитмар. Он сказал об этом путнице. И Агнеша уже мысленно радовалось: «А вот и близится конец. Все позади! Все будет хорошо…»

Но вскоре среди всей этой кромешной тьмы и тишины, которые нарушали только треск и моргание огня факела, послышался шум воды, а сквозь стены, через щели в них, задул сильный ветер.

- Мы уже близки.

У Агнеши ком в горле застрял, когда она увидел этот «проход»: пол на всю ширину коридора провалился, его поглотила черная вода. Огонь факела не мог заглянуть дальше этого пруда или внутрь него: его воды были непоколебимы и бездонны.

- Может, есть другой ход? – Агнеша отпрянула.

А Дитмар, будто не слыша ее, сказал:

- Из-под земли бьют источники, - он обернулся на Агнешу и застыл: ее лицо красное от пламени и грязные волосы вселяли печаль – она была сильно напугана. – Вода холодная…

Агнеша, опершись о стену подземелья, отошла назад, глядя на воду. На ее веках копились слезы. А черные воды колыхались и, казалось, будто они поднимаются и уже достигли ее новых красных сапог.

Она никогда не боялась плавать, но сейчас… сейчас она видела в этой воде, холодной, черной, бездонной, свою могилу.

- Как глубоко нужно нырнуть? – она резко обернулась на Дитмара.

Он лишь помотал головой.

Агнеша обернулась назад: темный коридор, такой же, как и впереди. Нигде ей не виделось безопасного выхода. Она взглянула на Дитмара: он стоял прямо перед обрывом и, не отводя взгляда, смотрел ей в глаза. Лицо его было серьезно и сердитое в пламени огня. Он ждал ее. И даже не кричал, и не ругался, просто ждал…

А она все смотрела назад, в темноту: там дорога закрыта. Там ее ждут ликийцы, там остались мертвые отец, Мария и весь Солнцесток. Там остался мертвый ликиец, убитый ее руками. И там никогда больше не будет яблоневого сада в конце звенеца, не будет розовых закатов, сильных морских ветров с высокой башни терема, не будет черничных пирожков Чаславы, самой Чаславы и черной кошки Бусинки.

Ты хотела получить свободу, Агнеша? Получай.

- Пошли! – Агнеша ринулась к воде, села на обрыв и спрыгнула вниз.

Дитмар, выпучив глаза, кинул факел в воду и прыгнул сам.

Страх тут же окутал ее: она надула щеки, хотя всплыла на поверхность. Агнеша побоялась открыть глаза в воде. Но не Дитмар: он схватил ее за руку и потянул за собой.

Вода была мутной и холодной, можно сказать, ледяной, будто они лицом легли в снег или прошлись босыми ногами по льду.

Но Дитмар терпел невыносимую боль. Выбора не было: он нырнул к стене и назад пути нет. А так хотел всплыть наверх и погреться у камина под медвежьей шерстью. Но если он сейчас вздумает расслабиться, то всплывет только его тело.

Сквозь поднявщийся песок и траву он разглядел дыру в стене и, оттолкнувшись ногой, повел Агнешу за собой.

Дитмар, видя перед собой дыру на дне пруда, быстро смог выплыть, но Агнеша лишь ударилась головой. Она от страха и боли открыла рот и глаза. Но тут же схватилась за камни и оттолкнулась ногами от земли. Взглянув вверх, она увидела полумесяц и тут же, не обратив внимания на Дитмара, поплыла наружу.

Полуживая она вскарабкалась на берег и легла среди зарослей камыша и луговой травы.

А за стеной все было иным. Небо синее блестело белыми звездами, покрытыми полупрозрачной пеленой облаков.

Перед самым прудом задом выстроились нийские избы с высокими заборами, а за ними темно-зеленые луга, трава которых плыла по дыханию безмятежного ветра. И где-то там стрекотали кузнечики и сверчки.

Опершись на локти, измазавшись в береговой грязи, лежа на животе, Агнеша с трудом поднялась голову кверху и увидела знакомые избы. Измученная улыбка сверкнула, и она странно засмеялась, тут же уткнувшись лицом в кулаки. Ноги уже свело от холода, тело покрылась мурашками от прилипшей мокрой одежды. Глаза раскраснелись, начались дико чесаться…

Она повернулась к воде, чтобы смыть землю с рук, но заметила, что Дитмара нигде нет – вода ровная и спокойная.

- Дитмар?

Неужели не выплыл?

Тогда она, ослабевшая и продрогшая, еле поднялась на колени, опершись на дрожавшие руки, и упала в воду, тут же нырнув. Но открыв глаза под водой, она никого не увидела кроме водорослей и мутной воды. Вдруг что-то врезалось ей в ногу, и Агнеша тут же ринулась обратно к берегу.

Дитмар же в то время сидел на береге.

Вынырнув, она поплыла быстро и неуклюже. А Дитмар, завидев ее, лишь посмеялся.

- Ты чего? – еле успокоившись, задыхаясь, спросил он.

- Там… Там щука! – выпрыгнула она из воды.

- Щука?! Тут рыб-то нет!

И он засмеялся еще больше.

- Куда теперь?

- Нам нужно незаметными скрыться от стены, - пробормотал он.

Волоча озябшие ноги, они прошли через тропу между высокими бревенчатыми заборами дворов и оказались на широкой проселочной дороге, к которой окнами и крыльцами стояли избы. Около одной из изб Агнеша заметила повозку и около жевавшую траву лошадку.

- Пойдем! – ринулась она.

- Стой! – Дитмар дернул ее обратно, за забор.

- Но что такое?

- А сама не видишь? – медленно и настороженно он выглядывал из-за столбов забора.

- Но там же повозка стоит. Мы можем взять ее и уехать.

- Ага, дадут тебе ее!

- У меня есть пару монет.

Дитмар резко замолчал, опешив. Деньги? Кто эта оборванка? Откуда у нее деньги? Ее везли на королевском корабле, за ней приглядывал капитан Вильгельма и этот странный лекарь Северин. За что ей такие почести? Кто она такая?

Он смотрел на нее пристально.

- Мы можем попросить помощи, - продолжила Агнеша, - а то знаешь, не хочется мне таскаться неизвестно куда в мокрой и грязной одежде.

- Какая еще помощь? Кто нам тут поможет?!

- Не кричи на меня!

- Да ты сумасшедшая просто! Нам нужно быстрее выбраться отсюда! И как можно незаметнее.

- Ну так не ори тогда!

- Это ты орешь!

В миг они оба замолчали, уставившись друг на друга сердито, словно дети, не поделившие игрушку.

- Как ты не понимаешь? Здесь искать помощь опасно, пока мы видны со стены.

Агнеша лишь закатила глаза и замычала.

- Ну делай как знаешь! – вновь вспылил Дитмар. – Я вывел тебя за стену – дальше ты сама. Как и договаривались!

- Ну отлично! Как и договаривались!

Она развела руками, закатив глаза, и просто, развернувшись, ушла. Дитмар же, не думая, повернулся в другую сторону и пошел. Но, подняв взгляд, он увидел вдалеке темный пруд, около которого прыгали жабы.

Королевич замер на секунду, а после посмотрел вдаль, на крепость, что медленно рассеивалась среди тумана. От холодного ветра его передернуло и он развернулся назад, намереваясь выйти из посада по проселочной дороге.

Выйдя же обратно к дороге, как ему не хотелось, но он столкнулся с той незнакомой девчонкой. А рядом с ней была какая-то старуха. Она что-то говорила его незнакомке, объясняя что-то на костлявых длинных пальцах, а та как ни в чем не бывало слушала и улыбалась.

Дитмар подбежал к ним.

- Кто такая?! – оттолкнул он девчонку от старухи.

Старуха опешила: тут же поджала руки, все ее морщины спали и лицо сталось грустным. Но и при таком невинным виде она была устрашающей: Луна и звезды не хотели освещать ее лицо, и только глаза сверкали маленькими искрами.

- Да что ты творишь! Я лишь спросила…

- А тебе не говорили чужих не спрашивать?!

- Да ты что! А ты мне близкий больно?!

Старуха тихим скрипучим голосом заглушила их ссору:

- Идите, девушка, в тот дом на окраине, за колодцем. Там вам помогут, - она развернулась и пошла дальше.

Они обернулась и смотрели ей долго вслед, пока горбатая старуха не исчезла в тумане.

- Пойдем.

Дорога вела под угор. А вдали разливались луга с молодой гладкой травой. Облака плыли тихо и мирно большими кучами, словно сами боги правили ими будто колесницами. И мимо дороги выстроились родовицкие избы: рубленные из дуба, с крылечками на одну ступеньку и цветочными орнаментами на ставнях, наличниках и дверях.

Но среди всех этих ярких цветных изб выделялась одна: полусгнившая без ставен и развалившимися крыльцом и забором.

Они подошли уже слишком близко.

- Дом за колодцем? – Дитмар оглянулся назад посмотреть на колодец.

- Стойте! - крикнул кто-то позади. – Не идите туда!

Агнеша заметила светло-рыжую девчонку на крыльце соседней избы. Она побежала вниз и выбежала за калитку.

- Живо! Заходите во двор! – она чуть не силой затолкнула их к себе. – Разве не знаете, что ночью нельзя выходить на улицу? Неупокоенные мертвецы бродят.

Нийка ввела их в избу, отворив тяжелые двери из сеней в главную комнату, где сразу около входа расположилась большая печь с плитами и окошками для глиняных горшков. А на печи за цветастой шторкой сидел старик:

- Любаня! Что ты на улице шарахаешься в эку темень!

- Эх, батька, не кричал бы ты так! У нас гости, - девушка скинула плащ на сундук, что стоял под одним из окон.

- Где ты гостей-то подобрала? – он не вылазил с печки, лишь занавеска медленно поднималась по его дыханию.

- На улице.

- Экое дело… Тьфу тебя!

- Не слушайте его, - она усадила их за длинный стол около вереницы окон, из которых виднелась проселочная дорога. – Садитесь, садитесь…

На столе стояла свеча, слабо освещавшая горницу. А за окнами темнота.

- Кто вы? Как вас зовут? – девушка накрыла на стол каши и достала краюшку черного хлеба: - простите, чем богаты…

- Кормить еще вздумала… - дед перевернулся на другой бок. – И так ртов кормить много надо…

Агнеша и Дитмар посмотрели в сторону печи, а после прижали взгляд в пол.

- Не слушайте его, это ничего… страшного.

- Мы не будем объедать вас. Вам нужнее.

- Скоро лето, и мы успеем засадить поле, - перебила девушка, - если ликийцы не разорят и здесь нас.

Дитмар виновато свел губы и опустил глаза.

- И здесь?

- У нас в Висме, деревне около охотничьего замка, был дом, на который напали ликийские солдаты после похода. Брат с женою умерли тогда. Но их четверо детей были здесь, когда… только младший – Василько – остался с ними…

И припомнилось Дитмару:

Испуганное дитя, держась за Солнце, свисавшее на груди, дрожало…

Мальчик, совсем маленький лет трёх выбежал из дома с плачем и криком…

А внизу, за калиткой копья во рву и мертвая корова…

Дитмар ничего не сказал хозяйке.

- Нам очень жаль, примите наши соболезнования, – Агнеша взяла девушку за руки, сжав их в своих, и продолжила, поглаживая ее ладони: - Мафья уготовила им лучшие судьбы.

А после утерла слезы девушке.

Дитмар же отстранился, и его лицо нахмурилось в темноте еще больше. Благо никто того не заметил.

Свеча трещала медленно, тихо, успокаивающе. На окнах игрался свет огня рыжими пятнами. А за окнами – синяя дремучая ночь, прохладный ветерок и беседы кузнечиков. Как же сильно Агнеше этот уют родовицкой избы напоминал ей о родном княжестве. Хоть и были отвоеваны земли Уречья около ста лет назад, но все же… так это похоже на ее дом. Княжеский терем в Солнцестоке был во многом похож на моварскую избу: яркие расписные ставни и наличники, красные ковры с моварским узором, белые печи в каждой горнице, деревянные скамьи, тяжелые сундуки с ручниками поверху…

А между тем хозяйка продолжила:

- Ну да ладно, дело прошедшее, – она встала и принесла миски, а после навалила туда серой каши.

На вкус она была ужасной: пресной и холодной. Но было всё равно: беготня по городу и ледяная вода грязного пруда вызвала бурный голод. Да и кто знает, когда в следующий раз у них будет возможность поесть.

Вскоре ночь стала невыносимо утомительной, и путники улеглись на лавки, чтобы хоть немного поспать. Но Дитмару не удавалось даже глаз сомкнуть: он лежал под окном и прислушивался к каждому шороху на улице. Стоило прикрыть ему глаза, как тут же сердце замирало при шелесте ветра или ржание коней в конюшне. Когда сердце замирало, в голове рисовались образы, как солдаты в бордовых кафтанах и листьями шиповника на груди отворяют калитку…

Дитмар лежал головой к голове путницы, имени которой он так и не узнал еще. Как бы не запрокидывал он взгляд, он не видел ничего более ее волнистых золотистых прядей, спадавших на пол.

Горница была темна: печи не было видно в углу, как и двери, лишь белая скатерть на столе прямо перед ним казалось синей. Дитмар зацепил взгляд на ней: рассматривал вышитые красные обереги по краям. Сузив брови, навострив уши, он теребил в руках бляшку от плаща, водя пальцем по округлому краю застежки.

Видя перед собой странного красного человека, больше похожего на дерево, держащего пушистую птицу с длинным хвостом, на белой скатерти, он рисовал перед глазами другую картину, как он взлетает над всем городом, оглядывает крепость с прудом, терем Родоговой, Мородвор, площадь, где недавно был взрыв от рук и умыслов нийцев…

Дитмара передернуло. В глазах снова оказался черный дым и пыль. Он протер глаза, и брошь выпала из рук и со звоном упала на пол.

- Ты чего? – проснулась нийка.

Губы его скривились: как он может лежать рядом с нийкой в нийской избе, еще и помогать ей, держать поблизости от себя? Разве не ее племя вызвало то беспокойство в городе несколько дней назад?

Дитмар был уверен, что это дело рук восставших нийцев.

- Спи давай, нам рано вставать, - продолжила она.

- Как тебя зовут? – резко выдал Дитмар, - а то я даже имени твоего не знаю.

- Агнеша.

Спустя несколько часов Солнце вышло из-за горизонта, и вскоре его лучи проникли во двор и окна избы.

Дитмар так и не сомкнул глаз. Он, пялясь на скатерть, облезшую белую печь, коврики на полу, все думал о брате: вспоминая дамбургский лес и королевский замок на обрыве у Дышащего моря. Вспоминал о прекрасном виде из окна его покоев в Летней башне, о том бескрайнем горизонте, где белая вода и бледное рассветное небо сливаются в тумане. Вспоминал, какая была прекрасная ночь перед отправлением в моварский поход. Тогда он был юношей, что предвкушал первый свой военный поход. Тогда он мечтал, что первым войдет в Солнцесток, станет судьбой и смертью для Последнего Князя и его соляров, и что станет легендой, подобно Дитриху или Хартвину, возлюбленного Эрны. Тогда он жил в комнате наследника в Летней башне, где некогда жил его дед, дядя, отец и брат. Тогда он был единственным наследником Вильгельма, его продолжением и надеждой…

А сейчас?

А сейчас нужно бежать!

Дитмар привстал и, прижавшись к стене, чуть выглянул в окошко. Он уставился на крепость. Там он боязливым взглядом увидел, полную стену, словно муравьев, солдат, что дежурили и выглядывали округу.

«Город стоит на ушах: меня вовсю ищут!»

А значит, что скоро будут искать в деревнях и лесах поблизости, и тем более здесь. Больше медлить нельзя.

Он дернул Агнешу.

- Пс-с-с… Вставай!..

Агнеша открыла глаза и тут же вздрогнула:

- Они рядом?

- Нет, но скоро будут искать и здесь. Пошли!

Она попыталась встать тихо, но лавки проскрипели. Дитмар выдохнул: дед не проснулся, лишь перевернулся на другой бок и еще сладостнее захрапел. И тогда им удалось пересечь комнату незаметно и тихо.

Дитмар потянулся к ручке и уже открыл дверь, как Агнеша остановилась:

- Мы даже не попрощаемся и не поблагодарим их?

- Нет времени, - и он потянул ее за собой.

Агнеша остановилась на пороге, когда Дитмар выбегал из сеней. Ком встал у нее в горле: она оглянулась на дверь в соседнюю комнату, где спала хозяйка. Тогда Агнеша сняла с груди золотой сол - единственное, что оставалось у нее, - и положила на лавку у печи.

Перешагнув порог, она услышала хриплый крик с крыльца:

- Ну ты где?!

И она побежала наружу.

Но Дитмар пошел не к калитке, а к конюшне. Он вывел лошадь и привязал к небольшой телеге, куда закинул сена.

- Что ты делаешь?!

- А ты пешком собираешься добираться до Ликмара?

- До куда?

- Мы отправимся к Щучьему заливу, где найдем корабли. Я отплыву в Таллию, а ты… куда тебя твой нечестивый бог поведет!.. – он открыл задние ворота двора и вывел лошадь.

А снаружи конюшни, за избой, шла протоптанная копытами и колесами дорога вниз по склону к зеленой равнине.

- Но мы не можем забрать их телегу, их единственную лошадь…

- Можем, - Дитмар запрыгнул в телегу и взялся за вожжи.

- Но они же умрут без…

- Или ты. Выбирай, - он, освещаемый Солнцем, оглянулся назад.

Агнеша вышла из темной конюшни и запрыгнула в телегу.

Разбавленная кровь

Дамбург, Ликия

Лучи раннего розового солнца пробивались сквозь серые облака, и комната короля заливалась светом через узкие окна. Камень стен стал светлее и будто теплее. Ветер подул, и свеча на столе потухла.

На столе том были разбросаны свитки и бумаги. Перо, обмоченное чернилами, упало под дуновением ветра и замарало чистые листы. Медленно качались гобелены, что покрывали голые стены позади стола.

Напротив же двери догорали дрова в большом камине. Уставившись в пламя, король сидел на кресле с высокой спинкой, что была украшена резными плодами и цветами шиповника.

Король не спал всю ночь. К бумагам он даже не прикасался. Он никогда и не считал нужной бумажную работу: Хлотарь ему и его отцу всегда твердил, что законотворчество дело полезное для страны. Но Вильгельм думал иначе: для Ликии важны лишь храбрые солдаты и острые мечи.

Он, кажется, даже и не заметил, как солнце встало. Никогда еще на его веку ликийское небо не было ясным.

Двери отворились, и стража впустила управителя. Хлотарь смирено, сложив руки перед животом, вошел, поклонившись королю, который даже не обернулся в его сторону.

- Мой король, - обратился старик.

Управитель был некогда великим богатырем, крепким и смелым, но глубокая старость взяла свое: спина осунулась, выросла длинная борода до живота, щеки опустились складками, и оттого глаза его выглядели печальными.

Но при том, никакая болезнь его не брала, и потому королевского двора он не бросал. Хотя ведь он родился в тот же год, что и прадед Вильгельма – король Дитмар – в 350 году от рождения Дизы, а по их ликийскому календарю, вернее будет сказать, что в 5783 году, то есть от призвания Ликия, далекого предка всех ликийцев и династии Дитриха.

- Ваше величество, - Хлотарь подошел к камину и остановился за спиной короля Вильгельма. – Пришли известия с северных границ: Властимир Янтаревой поднял восстание вновь. Я полагаю, он будет искать союза с родственником – Звениславом Лель.

- Дай ему упокой, Мор! – пробормотал Вильгельм. – Он подобно отцу не может угомониться…

- К тому же, - продолжил Хлотарь, не слыша возмущений короля, - Ярослав Вьюжевой жив: он отозвал свои корабли из Зарецка.

Король медленно обернулся, и его черные глаза блеснули злобно и грозно, отчего старик потупил взор и склонился.

- Так может и князь жив?! – Вильгельм встал. – Вы что даже не удосужились найти их тела?

- Нет, мой король, Последний Князь мертв, но вот его дочери все-таки обе живы…Сиверд не нашел их.

Гнев завладел королем сверх меры: свирепый медвежий крик вырвался из его нутра, а кресло полетело в сторону. Он навис всем громадным телом над стариком, тяжело дыша, а ноздри его словно выпускали пар.

- Как они оттуда выбрались?!

Управитель молчал. Взгляд его блуждал с одного гобелена на другой.

А король будто в мгновение, выдохнув, успокоился:

- Ну и плевать: что сделают две девчонки? – и он сел за стол. – Раз уж из Зарецка уплывают моварские корабли, то отправьте туда ликийские, - король Вильгельм махнул рукой управителю, прогоняя того.

- Простите, мой король, - Хлотарь и не собирался уходить, поскольку доложил не все новости, - есть кое-что еще…

Подняв голову, исподлобья устремился на управителя суровый взгляд короля.

- Это насчет хильдов. Тедерик призывает…

- Тут ничего нового не должно быть, - ухмыльнулся Вильгельм, - они просто злятся без умолку!

- Ваше величество, не стоит преуменьшать их недовольство, они…

- Довольно! – воскликнул Вильгельм.

- Ваше…

- Их недовольство – лишь недовольство, не больше, Хлотарь. А если ты считаешь, что я навлекаю так гнев Мора, то не стоит: Мор всегда будет на стороне правого. Моя воля – его воля!

Лицо его было грозным, и сейчас, в этом гневном страшном величии так был похож на свою прабабку – Ханн Уродливую, чей стан возвеличивался на гобелене за его спиной.

Но управитель не переживал о гневе дикого бога своего короля: происхождение велело ему верить в других богов. Стоило бояться другой силы хильдов – их количества. К тому же у старого служения много было приверженцев из крестьян, дворян и солдат. Этому указу Вильгельма чуть больше двух лет, и потому многие не хотели признавать построение Мородвора и уничтожение капищ, но сделали это, поскольку «Воля короля – воля Мора» и именно его устами глаголит ликийский бог, иначе бы не выбрал он вождем потомка Ликия из всех других властителей племен Бурого Когтя.

Хлотарь чувствовал, что древние традиции пышут в сердцах не только хильдов, но и многих ликийцев. И то есть страшная сила. Но того не понимал молодой король.

В дверь постучали: на пороге оказался Вортимер.

- Я приказываю, сжечь капище.

- Капище? – прищурился старик, глаза его пересохли и покраснели.

«Какое капище? - подумал он, – Неужели…»

- Самое главное – капище на холме Табеи.

Среди седых редких ресниц выступили дрожащие слезы: это были слезы страха. А в его мыслях промелькнуло: «Теперь нам всем настал конец!»

- Мой король, правильное решение: давно пора усмирить этих ублюдков! – ухмыльнулся Вортимер, спрятав жилистые кулаки за спиной и поглядывая хитро на управителя.

- Усмирить?! – негодующе воскликнул Хлотарь.

- Зачет ты пришел сюда? – спросил король у начальника стражи.

- У меня плохие новости, мой король…

- Вы его не нашли? – выдавил Вильгельм, опершись на стол.

Вортимер кивнул.

- Ночи было бы достаточно, чтобы обшарить весь город, - голос его становился хрипучим: гнев и злость копились в нем, и вскоре этот огонь прожжет его нутро и вырвется наружу, поглотив все. – И неужели сотня солдат с этим не справилась?

- Полсотни, - уточнил Хлотарь. – Часть солдат искала нийскую княжну.

Вильгельм вскочил:

- Нийскую княжну?!

- В Агнеграде нашли младшую и отправили сюда, но вчера она смогла сбежать.

- Вы меня за дурака держите?! Как в Дамбурге мог пропасть королевич, которого каждый пастух в лицо знает, и княжну с гребанными нийскими глазами. Да каждый бы понял кто она! - неистово кричал король. – Давно вам всем пора головы поотрубать!

- Про головы… - в открытых дверях, словно тень при ярком солнце, возник Марган. – Ваше величество, - голос его звучал мелодично, завывающе, маняще, - Хенрих готов к встрече со смертью.

Король Вильгельм мучительно выдохнул и, бросив все бумаги, уходя, кинул Вортимеру и Хлотарю:

- Чтоб эти двое были завтра у меня в темнице!

И двери захлопнулись, подняв пыль и разорвав паутины над порогом.

- Так значит, вы сговорились с Сивердом? – ухмыльнулся Вортимер и, покрутив рыжие усы, ушел.

Хлотарь же проводил солдата злым взглядом в след и, потоптавшись немного на красном ковре в покоях короля, подождал, когда шум от шагов Вортимера стихнет, и тоже вскоре покинул комнату.

- Отлично, - ухмыльнулась Маго, стоя за гобеленом около камина, - все идет так, как предначертано, - ее глаза блеснули в тени, и она скрылась за маленькой дверцей в тайных коридорах замка.

Король шествовал торжественно и грозно среди горожан и прохожих, и казалось, что был слышно лишь цоканье копыт королевского коня. За ним ехали управитель Хлотарь по правую сторону и по левую – Вортимер. Они словно олицетворяли две стороны королевской власти – мудрость и силу. Далее белокурый Адальмар, таллийских манер юноша, а рядом, прямо за ним новый путник Эдгар, весьма высокий для своих юных лет, сильный и складный, но растрепанный, будто только что прибежал с кутежа или пьяной драки. Хотя почему «будто»? Так оно и было.

По другую сторону от Адальмара ехал на черном коне Марган, чьи черные зализанные назад волосы блестели, даже когда солнце спряталось за серые тучами. Глаза он всегда щурил, будто кого-то выглядывал среди толпы, и как же было страшно людям хоть мельком взглянуть на него: женщины, завидев его резвого черного коня с яркими, словно красная луна, глазами, тут же сжимались друг к дружке.

За Марганом и Адальмаром ехали Отто с женой. Новый казначей держался величественно. Взгляды крестьян и горожан моментально после внушающего благоговеянный страх короля Вильгельма, чарующего красавца Адальмара и Хозяина Виселицы – Маргана – падал на виновника сегодняшнего мероприятия. Ведь эти горожане не подозревали, что весельчак Хенрих, незаконнорожденный сын королевны, а значит, и потомок Дитриха, ворует деньги с налога, что с них берут каждый год. И многие так же не знали о той мучительной смерти, коей он подверг свою супругу Нантильду за ревность.

А потому Отто принимал подозрительные, вместо восхищенных, взгляды. Его гордыня очень сильно пестрила в глазах. Да и наружность его не была привлекательной: отъеденный живот, кучерявая борода, казавшаяся рыжей, маленькая голова и коварные глаза.

И видно поэтому его жена, красавица Оделия, вызывала в окружающих, да и в толпе незнакомых людей, столько нежных чувств: и восторга перед ее красотой, и жалости от вида ее супруга.

Оделия прямо сидела в седле, гордо подняв голову, и легко улыбаясь детям и старикам. Женщины шептались между собой, еле отводя взгляд от нежного личика лилетты:

- Это же Оделия, любовница короля? – спросила молодая купчиха.

- Она теперь жена нового казначея Отто, - ответила жена сапожника.

И множество подобных бесед с разных сторон. И все сливалось в сплошной гам. И все это слышала Оделия и ее муж. Отто оттого раскраснелся и нахмурился пуще прежнего: теперь он видел, как крестьянки и знатные горожанки смеются над ним, прикрываясь снятыми чепчиками. Каждый раз глядя на прекрасное личико своей жены, он видел лишь строгий взгляд, и каждый раз он задумывался, что на короля она смотрела совсем по-другому. Но он же мальчишка, чтобы искать любви девушки. Нет, ему нужно было ее подчинение, а этого Оделия ни за что бы не соизволила отдать, скорее она подарит любовь.

Марган же в этот момент думал, что хорошо, что этого не слышит король или еще хуже королева, а вот Адальмар наоборот, думал, как донести сплетни из Дамбурга свежими до госпожи Маго.

Маго же не смогла присутствовать на казни родственника, поскольку наслаждалась радостями материнства.

Вскоре широкая улица привела вереницу королевских вельмож к Граненной площади, где недавно злые духи ниспослали несчастие: земля содрогнулась и все взлетело в воздух. Здесь все еще лежали груды камней, стояли на последнем издыхании сгоревшие дома, поваленные деревья. Перед глазами Вильгельма вновь вспыхло пламя того дня: небо не видно среди облака песчаной пыли, разброшенный булыжник, солдаты с окровавленными мечами и трупы, валяющиеся за камнями. И дикий крик со всех сторон.

Но в его черных глазах прочитать что-либо было не возможно, а потому, даже вспоминая перевернутую повозку жены и плач оттуда, он выглядел грозным.

Вильгельм взмахнул поводьями, и конь ускорил шаг.

И так толпа на Граненной площади осталась позади, осыпая его след лепестками шиповника и белых лилий, поскольку теперь он владетель земель нийских княгинь Мирова.

Ликийская улица становилась еще шире к площади терема Родоговой. И толпа ликийцев становилась больше. Горожанки кричали приветствующие восклицания королю и его бравым воинам. Несколько лет ликийцы из Дамбурга не видели молодого короля!

Люди кричали и кидали лепестки и цветы шиповника, вместе с пшеном, что означало плодородие, ведь все были рады рождению королевича. Вскоре вся кольчуга короля была устлана нежно-розовыми лепестками.

Глиняные дома с деревянной отделкой разошлись, и показалась Каменная площадь, окруженная по всему периметру тонкими липами, на ветвях которых медленно распускались ярко-зеленые почки. И вдалеке напротив конца Ликийской улицы стоял длинный солярский терем. Чудом он сохранился нетронутым, а потому стоял в своем прежнем великолепии, вверяя всем нийцам, что не все потеряно. Правда, все сокровища, что имела солярская семья, теперь принадлежит династии Дитриха. Например, Рогнеда Мечевой была наделена королем Дитрихом нийским подарком – Владимирским венцом из чистого золота с изумрудными камнями, который был вручен княгиней Дизой мужу Владимиру, отцу Володаря Родоговой. Теперь же его носит королевна Кримхильда, ее старшая дочь.

И Кримхильду привели на эту площадь. Вильгельм приказал привезти тетку сюда.

В годы деятельности Маргана виселица на Каменной площади стала неотъемлимой части: теперь был сооружен более надежный и долговечный помост для казней, а перед ним высокие галереи, где на самом верху под укрытием из красной занавеси находилось три трона: самые торжественный и великолепный посередине для короля, по правую руку прелестный, но пониже, для королевы, куда сегодня усадили Кримхильду, а по левую, словно обеденный стул, широкий для управителя.

Толпа уже давно собралась около галереи и перед ней, перед самым помостом виселицы, куда сейчас не крепили веревки для петли. Нет, король придумал другое наказание – отсечение головы. Он заверил всех, что Хенрих не просто предатель народа, но и предатель короля, а потому заслуживает более ужасной смерти.

Небо стало еще более мрачным и тучным, но то не портило королю настроение. Прикусывая губу, он спокойно наблюдал за тем, как палач ведет измученного грязного от тюремной пыли и крови Хенриха. Его перебитое лицо выглядело худым и переломанным так, что родная мать его не узнала. Она приподнялась еле-еле, опираясь дрожащими руками о подлокотники деревянного трона. Лицо ее перекосилось, губы задрожали, а на глазах подступили слезы.

- Сядьте, тетя! – пригрозил король, и дернул за руку так, что та упала обратно в кресло.

Ее взгляд моментально впился в его, ноздри ее расширились, тяжело выпуская воздух, словно она бык, что сейчас нападет на него. Кажется, она была единственной, кто не боялся его – она была намного ужаснее.

Но она ничего не возразила: понимала, что пути назад нет, и ее сыну уготована судьба умереть здесь и сейчас.

Но ведь он стоит там и зовет ее: мольба к королю уже бесполезна. Сын стоит на помосте, далеко внизу. Грязная порванная рубаха и штаны, изрубленные ножами и щипцами, а под ними кровоточащие и гниющие раны.

- Матушка! Матушка, спаси! – кричал он, когда палач склонил его на камень, изрубленный множеством казней.

Толпа же все росла, и со всех улиц шли зеваки, что тщетно выглядывали из-за голов других и вставали на цыпочки, дабы разглядеть взмах огромного топора. Они кричали, заглушая плач и мольбы преступник:

- Будь проклят! – мясник кинул в него свинячьи кишки.

- Вор! – полетел камень ему под ноги.

- Убить вора! – крестьянка кинула в него протухшие помидоры.

Но мать слышала даже его шепот под тонной оскорблений, крика и смеха. И ничего не делала: она не молила короля, он не побежала к нему. Она ничего не делала. Лишь спокойно сидела на своем месте, гордо раскинув руки на троне. Но внутри кипели темные воды, а снаружи дальние северные моря.

И вот топор поднялся, и последняя капля стекла с грязной щеки Хенриха, рухнув в щель помоста, вместе с его головой.

А Кримхильда лишь зажмурила глаза в этот момент, зная, что однажды голова Вильгельма точно также полетит в разъеренной толпе. И она сделает все лишь бы это день пришел как можно скорее.

Гроза разгорелась с неистовой силой. И на кухни королевского замка стало темно, словно наступила ночь. Слышался мерный плач дождя, чьи капли ударялись о черепицу и бились о донья железных ведер за двери. В самой же большой кухне тихо трещал костер в камине, где кухарка Витовна готовил суп для госпожи Маго.

Дело близилось к вечеру. Работы на кухне не было, поскольку гонец от Адальмара доложил, что король захотел отправится в охотничий замок, а потому большой ужин в зал не требуется. Но кухарки бегали туда и сюда собирая подносы служанкам для лилетт и сордов.

Серый камень кухни закоптился под потолком. Вдоль длинных стен расположились два таких же длинных стола, а над ними на перекладинах подвешивались котелки, поварешки и прочая утварь. Потолок был весьма высок, и его крыша выходила вровень с коридорами замка, хотя кухня находилась как бы в подвале.

У одного из каминов, помимо полной старухи Витовны, стояли две девушки. Одна высокая и стройная в скудной одежде и забранными волосами – служанка Альда. Другая – помощница Витовны – Ожана, что была по происхождению местной нийкой. Родом она была из деревни близ Берчатых болот.

Ожана строгала в тот момент морковь и отсыпала в котелок, пока Витовна помешивала варево.

-… так вот, госпожа-то и ушла куда-то утром, не доложив, а я-то тогда осталась с дитя одна, но кто-то постучался, я и пока открывала мальчик чуть было не упал… - рассказывала Альда.

- Вот дуреха! – воскликнула Витовна, разведя руками. – Ты на что поставлена нянькой к королевичу! Ты должна следить за ним. Да и как он мог упасть, если ему несколько дней от роду, он же ползать-то не мочь!

- Да я-то откуда знаю? Благо в покоях Карлотта оказалась как-то… Но я не поняла как… ведь в дверях была я и Тина (она принесла госпоже какое-то платье).

- Какая ты нерадивая! Как тебя нянькой-то поставили… - негодовала Витовна, а потом воскликнула живо: - Да и что ты тут вообще забыла? Иди вон отсюдова!

Раздался ужасный гром, и между черепицами вспых белый свет молнии.

- Да я за супом пришла! – вскинула руки к камину Альда.

- Сейчас морковь доварится, размякнет, и все, - тихо ответила Ожана, она кинула последнюю порцию овощей.

Так прошло еще пару минут, пока со стороны двора не вошла промокшая Тина, служанка-портниха.

- Тина, милая! – вскрикнула Ожана. – Что ты забыла на улице в такую грозу?

- Я относила Рюдегару его куртку, - пояснила Тина, выжимая шаль от дождя, - он попросил зашить дыру, а то порвал ее, пока с конем-то гулял в лесу.

- Ну ты что! С ума сошла лужи мне тут лить! – крикнула Витовна, подбежала и выхватила шаль. – Иди к себе и переоденься.

- А что это ты штопаешь одежду конюхом, разве ты не королевская портниха? – ухмыльнулась Альда.

- А ну пошла прочь! – крикнула старуха Альде. – Все похдебка готова! – подала поднос.

Ожана же увела Тину через узенький коридор в противоположном углу в башенку, где жили слуги.

- Ох уж эта Альда, вся в свою сестру! – вскипела кухарка, усевшись на лавку, около камина. Обгоревшее лицо сталось желтым перед пламенем. – Ах Тиночка…

Тем временем на Каменной площади на восточной окраине Дамбурга палач уже припас голову казненного. А король уже седлал коня, чтобы отправиться в охотничий замок, но был встречен грозой.

Все придворные господа, сидевшие в креслах галереи под ногами короля, успели сильно промокнуть. Среди темно-серого, словно зола, неба засверкали тонкие молнии, озаряя лица горожан ослепительным светом.

- Жди, Отто, скоро король и тебе голову отрубит, - прошептала Оделия, обернувшись к мужу, когда вставала с сидения. Молния сверкнула и ее промокшее бледное лицо сталось жутким во вспышке.

Отто лишь отдернул ее, сильно схватив за предплечье, и скривил лицо, стерпев оскорбление жены.

Они сошли по ступеням. Кажется, только казначей с супругой никуда не спешили. Оделия уже промокла до нитки: волосы потеряли объем и облепили плечи, как и платье, что сложилось вокруг ног складками, которые можно выжимать и собирать ведра воды, а в туфлях хлюпали лужи. Но вот Отто явно негодовал: забыв о том, что ему сказала Оделия, он бубнил, жалуясь:

- Не уж то нельзя было сделать крышу для всей галереи?! Теперь я весь промок!

Оделия же, спустившись с узких ступеней, застыла на месте: среди деревьев около одного из ликийских домов и солярского терема она заметила высокую фигуры в черном плаще. Лилетта сразу же узнала лицо мужчины.

- Ну чего ты застыла?! – воскликнул промокший и запыхающийся Отто.

Оделия, обернувшись, цокнула и закатила глаза. Вскоре Оделия догнала Вильхельмину, старую лилетту королевны Кримхильды, которая к тому же была самой главной из придворных дам.

- Ой, девочка моя, мне кажется, это плохой знак! – вздыхала старушка, огибая лужи и приподнимая подол серого шерстяного платья. – Гроза тому потверждение! Это Мор гневается… - и руки у нее опустились. Оделия взяла ее под локоть и пошла с ней к карете под руку.

Лилетта взглянула вновь в сторону терема, но никого не увидела.

Гроза уже успела стихнуть. Последние капли дождя, словно слезы стекали по кисточкам занавеси галереи. А Кримхильда все сидела на своем троне, намертво вцепившись в подлокотники. Лицо ее было мертвенно-бледным, губы и брови застыли в напряжении, а пустые темные глаза уставились на помост, где дождь отмывал лужу крови. Она смотрела, капли мерно падают в кровь, и по луже дрожат круги.

К ней подошла Хелене:

- Ваше высочество, все готово.

Королевна продолжала сидеть, вцепившись в трон.

Хелене вздохнула, желая окликнуть старую королевну еще раз.

- Как он осмелился? – прошептала Кримхильда. – Я была благословлена самим Дитрихом! Да я могу запросто посадить на престол своего сына! А кто он? Неизвестно, где его мать нагуляла этого щенка… - смотрела она все также вдаль, на лужу крови. - Моя матушка любила эту кизийку Младу, но я-то знаю ее натуру…

Впрочем, на том едкие слова старой Кримхильды, что некогда была первенцем короля Дитмара, что одна единственная застала на своем веку великого завоевателя Дитриха, что некогда воспевалась прекрасным и благородным бардом Лоццо за мудрость и красоту, теперь была старухой, чье величие и влияние было казнено вместе с сыном.

- Что ты сказала?

- Корабль вас ждет, - повторила Хелене.

Они сошли со ступеней, под моросящий дождик на булыжнике уже пустой площади Казней. Позади галереи ждала госпожу карета. Извощик терпеливо ждал старую королевну под проливным дождем, промокнув до нитки и чихая попутно.

Хелене остановилась: прямо за госпожой проехала карета, из окошка которой выглянуло прелестное личико Ларос Тэраси, прекраснейшей госпожи, как Дамбург прозвал королевну Элеонору. Она узнала Хелене, и значит, поняла, кто сидел в карете, отмеченной якорем.

Лилетта тут же побледнела, уставившись в проезжающую карету.

- Ну что? Мне долго ждать тебя? – злилась Кримхильда, выглядывавшая из-под занавесок кареты.

Хелене, кусая губы и дергая кожаные черные перчатки, мечкалась:

- Я не поеду, госпожа.

- Как так?

- Я должна остаться в Дамбурге…

Хелене хотела объясниться, но старую королевну не волновали проблемы молодой подопечной.

- Ну и оставайся здесь, - и она рассерженно захлопнула дверь, пробормотав гневно, так, чтобы Хелене услышала: - Предательница.

Солнечный свет блеснул лишь в узком окне Маго.

Перед кроватью стояла деревянная колыбелька с вырезанными медвежьими мордами. Сама же королева стояла в другом конце большой комнаты, около камина, где догорали заложенные еще утром поленья. Она стояла, скрестив руки под грудью, и тупо смотрела в пол, кусая губы изнутри и втирая каблук в таллийский ковер.

Покои королевы были обделаны с особым уютом: голые стены закрывались деревянной отделкой от пола почти до середины стен, по обе стороны от двери, входя через которую гостя оглушает свет из вереницы окон на небольшом полуовальном выступе, висели широкие, но не такие длинные, как в зале короля, гобелены с северными пейзажами Дэмовета и Ратовэта, земель, что окружали древний город Флюзбрук.

Маго топнула каблуком, дошла до кресла, чтобы присесть, но тут же вскочила и вернулась к камину. Вскоре дверца в темном углу за камином заскрипела, и за темно-бордовыми занавесями проскользнул подол лилетты.

- Ну что ты так долго?!

Ребенок заплакал, и Маго, не дождавшись ответа, поспешила к сыну.

- Простите, госпожа, - почти задыхаясь, оправдывалась Карлотта, - король не прибыл после казни, да и его не следует ждать…

- Почему? – тихо произнесла Маго, застыв перед кроваткой плачущего младенца.

- Король пожелал отправиться в охотничий замок.

- Кто в свите?

- Адальмар с новым дружком, Рихард и Вортимер…

- Да что там этот-то забыл? – возразила она насчет последнего. – Лучше бы он своими делами занимался! У короля для забав есть сорды, например, этот Адальмар.

- Король явно не принижает его достоинства, как вы.

- У Адальмара даже нет никакого навьята, не понимаю, зачем он поставлен советником… Советник по каким делам? По пробам вина и горожанок? – и Маго рассмеялась, поднимая маленького черноволосого краснокожего мальчика.

Пока Маго успокаивала младенца, Карлотта думала, как до госпожи донести неприятные новости.

Ликийка по рождению, она была весьма приличной по внешности, но все же никакие воины в ее сторону не смотрели. А может, все благодаря плохой репутации? Если про королеву плохо боялись сказать, то для Карлотты красок не желели.

Каждая лилетта имела своего любимца среди сордов– «друзей» короля. Даже щупленькая Мета – вторая лилетта королевы Маго – и то ждала своего воина с войны за Моварию. Но не Карлотта. Карлотта пропадала в лесах или у моря, собирая ингредиенты для отваров Маго. Многие говорили, что Карлотта колдует по велениям злых духов отравляет и короля, и всех его детей.

- Госпожа, приехала королевна Элеонора, - вставила Карлотта. – Вильхельмина сейчас готовит покои для нее.

Улыбка с лица Маго пропала:

- Ее еще не хватало. Ладно, - королева передала ребенка лилетте, - нужно поприветствовать гостью.

И королева тихо удалилась.

Карлотта присела на кровать, держа младенца, что на ее благо уснул. Глаза ее ослепил светло-розовый луч солнца, что вышло из-за серых облаков.

- Почему я вообще должна сидеть с ребенком? – смотрела она луга за крепостью. – Где нянька?!

На благо лилетта сидела не долго (она уже начала сетовать, что младенец слишком тяжел и отдавил ей все руки): на пороге появилась развеселенная нянька.

- Ты где шляешься?! – вскочила Карлотта.

- Я…

- Шарахалась с конюхами? – отдала она ребенка Альде, чуть ли не швыряя. И собралась было уходить, но добавила язвительно, обернувшись: – Ну- ну, вижу я, как ты скорбишь по умершему сыну… - и быстро ушла, словно растворилась.

А Альда лишь успела открыть рот. И игривая улыбка тут же пропала с лица. Девушка хоть и была вспыльчивой, но тут даже слово не возразила, потому что все сказанное было правдой.

Серебряная гладь горя

Около Дамбурга

Конец звенеца 435 года

Утро обещало грозу. У нийцев то считалось недобрым знаком, у ликийцев же – обычным днем.

Дитмар слышал, как путница, укрываясь от моросящего дождя капюшоном, глядела на тучи и напевала какую-то песенку. Многое он просто не понимал, хотя мотив ему казался знакомым.

Скачет по полю мовар молодой,

Шлет его к чаще соляр Родоговой.

Тучи плескали на небе дождем –

Ждет его ведьма с Мораной вдвоем…

- Ты из Белагории, ведь? – вдруг спросил Дитмар.

- Нет, - не задумываясь, отрезала Агнеша, - я из Зацветья.

- Зацветья?

- Мовария.

- Странное название… «Зацветье», - Дитмар вздернул поводья, и высокая трава хлестнула его по локтю. - Это что-то про свет? – неправильно расслышал он слово.

- Нет, это про цветы. Там много равнин, полей… много цветов… - Агнеша размечталась о доме, и по ее лицу растеклась нежная улыбка. Она вспомнила о новой лошадке, на которой выбиралась из Солнцестока до полей и долин прозрачных, словно стекло, рек. – У вас-то, в Ликии, все серое, никаких цветов, - она оглянулась по сторонам, разведя руками, а потом лживо с сочувствием ухмыльнулась ему.

Дитмар сощурился и надул щеки:

- Вот нахалка, - произнес он на ликийском.

- Что ты сказал?

- Почему цветы?

- Что?

- Ну название королевства – Зацветье?

- А-а-а… Давным-давно княгиня Диза, - начала она, но приостановилась и посмотрела на ликийца сомнительно.

- Я знаю, кто это, - кивнул он, вздернув бровью.

Агнеша сильно удивилась, но все же продолжила:

- Она в начале своего правления, когда завладела Мировом, обратилась за помощью к сильнейшему в моварских землях вождю, которого как раз и звали Цветибором. С помощью армии белагорцев он одержал верх над другими племенами. Уже после она взяла его в мужья, и земли моваров были присоединены к княжеству Дизы. Вот так вот.

На том их разговор и кончился.

В силу любознательности и юношеского рвению ко всему чужому Дитмар хотел бы расспросить Агнешу поподробнее о всяких заковырках нийского мира, но пришлось довольствоваться историей названия края, поскольку посчитал, что такой глупой девчонке явно не знать истории и тонкостей религии.

Но вдруг он вспомнил, как встретил Агнешу: ее привез Северин на королевском корабле. Получается, не так уж и проста его спутница. Но кто она? Может, быть она дворянка? Неужели родственница Вьюжевой? «Да ну… - засомневался Дитмар, - Вьюжевой и остальные мовары рыжие, а она, - посмотрел он с презрением и долей отвращения, - не особо».

Луга сменились лиственным лесом, через нежную молодую листву которого виднелось серое небо. На земле шелестели прошлогодние засохшие березовые листья и трава. Вскоре они подъехали к каменному мосту, что проходил через шумный ручей, изгибавшейся между острыми камнями в быстром течении.

Агнеша, опершись о борт телеги, нагнулась вниз, чтобы разглядеть жучков и змей по берегам. Дитмар же некоторое время отвлекался на нее: «Какая же она еще… девчонка». Но вскоре его внимание зацепилось на овраге по правую сторону от него. Один из обрывов был огромным – то был холм, который Дитмар узнал: после из-за деревьев появился высокая башня крепости. То был охотничий замок короля.

- Тихо! – он дернул Агнешу за локоть, вернув на место.

Ее охватил гнев, но увидев, куда смотрит Дитмар, она тоже затихла.

- Что это?

Дитмар ничего не ответил, лишь одернул, чтобы та замолчала. Он притормозил лошадку, и прислушался: на дороге, вдалеке за ними послышались голоса, смех и ржание лошадей. И тогда Дитмар вздернул поводьями, и лошадь понеслась по узкой проселочной дороге, Агнеша же подскочила и от страха вжалась в сиденье крепче.

- Дитмар! – кричала она, прижимая капюшон к макушке.

Но Дитмар гнал лошадь и гнал, не слыша ничего, кроме звона в ушах и биения сердца.

- Не гони так! Мне страшно! – кричала Агнеша, хватая его за зеленые рукава и шерстяной плащ.

И Дитмар вдруг увидел: из-за деревьев неожиданно появился рыжий мальчик. Совсем маленький. В одной рубашке, что была ему велика, и медным солом на груди. В страхе Дитмар дернул поводья, и лошадь резко повернула вправо, где грозой сегодня утром повалило старое дерево. Лошадь перескочила ствол, а телега, чьи колеса были деревянными и хлипкими, влетела в деревья и разбилась в щепки.

Дитмар, выскочив из телеги, перелетел ствол дерева и улетел спиной вперед в куст шиповника, а Агнеша влетела в липу, и низкие сломленные ветви лиственницы прикрыли ее.

Ветер легко пронесся над дорогой, и темные, в цвет дубовой коры, волосы открыли расшибленный лоб Дитмара. Королевич открыл глаза и с трудом, опершись на руки, будто это последнее, что осталось целым из конечностей, привстал. Взор был плох: дорога, а уж тем более лес были в мрачном помутнении. В ушах жутко трещало, отчего болела голова. А живот со спиной гудели так, будто Дитмара избили десяток солдат.

Опершись на толстый ствол упавшего дерева, он разглядывал кусты и деревья, пытаясь отыскать спутницу. И вот под мягкими ветвями лиственницы что-то зашевелилось: Агнеша поднялась, отодвинув ветви, она все также сидела, выпрямив ноги и держась за голову. Шнурки на рубахе оторвались и большая, явно мужская рубаха приоткрыла ключицу, а следом за ней огромную рану, вокруг которой виднелись темные синяки.

- Это кто тебя так? – Дитмар подошел к ней, хромая, и протянул руку.

- Не твое дело, - колени прохрустели, но Агнеша встала, держа поясницу, что отшибло стволом. – Ну и куда дальше?

Дело шло к середине дня. Тучи прошли, и солнце светило ярко. Но при этом был прохладный ветерок и раскидистая тень в лесу.

- Здесь неподалеку есть гавань, а там и город – Ликмар, - начал Дитмар, - там мы найдем корабли… и расстанемся! – весело ухмыльнулся он, развернувшись в сторону дороги, - надеюсь, никогда не увижу тебя, - пробормотал он себе под нос на ликийском. – Ну ты где там? – оскалившись, крикнул он. Агнеша же, хромая, побежала за ним, оглядываясь по сторонам.

Шли они долго. Лес шуршал мягко, но шумно. Звенец уже подходит к концу: листья на некоторых деревьях свежи и молоды. «Как бы я хотела снова попасть на ярмарку…» - подумала Агнеша, вспоминая про празднование начала княжения жарденя-месяца, когда люди собирают первые урожаи и встречают жаркие дни на реках и озерах. «Но всё-таки праздники лелеяца мне нравятся больше», - улыбнулась она, вспомнив, как в детстве с матерью, княгиней Анной Лель, и ее ученицами, будущими зарницами, раздавала в храме Солнцестока вышитых жарниц солярским и крестьянским детям. Тогда звенец уже был на подходе, и верили, что власть морозня-месяца погибала, а значит, и правление Мораны. Но она приходила каждый год, вселяя страх и ужас в сердца людей бурями и холодами.

Агнеша думала о своем, ровно, как и Дитмар. Между ними царило гробовое молчание, благо ветер говорил всё за них: его грустные завывания шумели в ушах. Только они вот и не услышали в его потоке тревожных слов о грядущей войне, что заставит молиться даже богов.

- Долго нам еще идти? – вспылила Агнеша капризно в один момент. Она остановилась посреди дороги.

Дитмар недовольно закатил глаза и тяжко вздохнул:

- Нет, – и пошел дальше.

Агнеша разгневалась: ноздри расширились, а губы поджались, словно у маленького злого ребенка.

- Мы так долго идем!

Дитмар оглянулся назад. Он всё ещё видел красные крыши башен охотничьего замка на холме среди лиственного леса, хоть и очень смутно.

- Мы прошли чуть больше половины пути… ширдов пять.

- Чего пять?

- Эм-м-м… ну ширдов… Как это по-вашему? – схватившись за голову, задумался он. – Наверное, пирина? Хотя, пирина куда меньше, чем ширд… Я даже не знаю… - он уже бормотал себе под нос, самодовольно улыбаясь и не обращая внимания на Агнешу. – Как это сказать… Хм-м-м…может это около десяти пирин. Или чуть меньше?

Агнеше путник показался очень своебразным: ему явно было по душе блеснуть знаниями, и видимо, размышления и воспроизведения изученного в памяти доставляло ему неимоверную радость. «Как же он себя любит», - ухмыльнулась он, дернув бровью и с долей презрения оглядела его.

Но она даже не подумала о том, что какой-то воришка хорошо знаком с нийской обыденностью, которой сейчас не встретить в Дамбурге, ведь со времен Дитриха нийцев в ликийской столице не видать. Но ее это и не волновала: обогнав Дитмара, она вновь погрузилась в сладкие воспоминания.

В какой-то момент деревья вокруг перестали быть ближайшим пейзажем: показался на конец леса вдалеке. Агнеша стала разглядывать с удовольствием далекие-придалекие равнины и холмы Уречья. В голове вспыхнули воспоминания о чтении «Детей Солнца и Луны» с сестрой Добронегой, рассказы на ночь от матери и летописи зарницы Всемилы Вьюжевой.

И где же теперь Добронега? Зрение иссякло в застрявших на веках слезах - Агнеша вспомнила нежные белые волосы Добронеги, ее миловидное вытянутое лицо, тонкие светло-каштановые брови, светло-голубые глаза, нежный румянец цвета розовой розы… Ее всегда грустное лицо…

- Я вернусь, - пробормотала Агнеша.

- Что ты сказала?

- Ничего, - ответила она Дитмару, отвернувшись, чтобы не показать слез и красных щек от удушья плача.

А сама повторяла про себя яростно: “Я не знаю, где ты, но я найду тебя! И тогда…”

И что тогда?

“Мы свергнем ликийское отродье… Я убью Вильгельма!”

Она взглянула на Дитмара, мирно смотревшего вдаль добрым взглядом. Лицо ее смягчилось, и она расслабила кулаки, и сказала про себя: “Я клянусь”.

Когда-то в этих лесах охотились ведьмы, угнетая родоговичей, убивая и порабощая их.

- Здесь очень красиво… - пробормотала Агнеша невольно, а потом покраснела, когда поняла, что произнесла то вслух.

- Да, - Дитмар оглянулся на деревья, а после поднял взгляд на еще серое небо, где с трудом рвались из плена туч слабые лучи Солнца.

Спустя молчаливые минуты Агнеша открыла рот, но не смогла ничего выдавить из себя.

- Знаешь как на ликийском “красиво”? - обратился он, не поняв зачем. Дитмар смутился и отвернулся, но после оправдался: - Тебе стоит знать ликийский раз уж…

- Мне не нужно знать этот паршивый язык дикарей.

Дитмар рассердился в ответ и замолчал в обиду.

Лес показал свой край: впереди показалась проселочная дорога среди заросших полей, и далеко внизу долины выступала серебристая гладь Щучьего залива.

- Неужели ты не понимаешь, что это конец? - Дитмар остановился под холодной тенью молодой листвы.

Агнеша, выступившая вперед к склону холма, на котором кончался лес, остановилась, обернувшись в его сторону, и недоумевающе спросила:

- Про что ты?

- Ликийцы захватили всю Нию… Тебе нет смысла бежать назад домой, в Нию. Ведь Нии больше нет.

Лучше бы он вонзил ей кинжал в сердце. Слезы полились ручьями из глаз. Но она не захныкала, не закричала, не завопила. Не издала ни единого звука. От самого сердца пошла волна, что заставила ее дрожать и трестись: по щеками и шее пробежали мурашки. В ушах зазвенело, руки и ноги обмякли.

Только сейчас она поняла, что всё потеряно. Когда убили отца, когда сгорел дом, когда она умирала на мельнице или на корабле - никогда она и не задумывалась о чем-то большем чем голод или боль. Но сейчас такая простая мысль убила ее. Она потеряла всё: великое прошлое, безмятежное будущее. Нет смысла идти дальше. Ничего уже не будет.

Ноги подкосились, и она упала на колени, свесив неподвижные руки к земле. Ее взгляд потускневших безразличных глаз цепляла пустота. А слезы так же текли по щекам и шее, затекая за воротник рубахи. Веки неистово краснели и зудели, иссушая кожу. Ком горечи стоял в горле, что вот-вот задушит ее… Но она молчала, хотя так хотелось закричать, но сил не было.

В один момент юная девушка, полная любопытства и мечт, потеряла смысл жизни.

Хладнокровное сердце Дитмара треснуло: он подошел к Агнеше, взял за плечи и пробормотал дрожащим голосом:

- Прости… прости меня…

Агнеша не могла дышать носом, она приоткрыла засохшие бледные губы, а глаза… Слез уже не было. Она не моргала. Ее и не было здесь. Сколько бы Дитмар не тряс ее, сколько бы не искал ее глаз, но она смотрела вдаль Нийской чащи, куда пряталось солнце. Солнечные лучи сжигали глаза, но она не смыкала их. Она не моргала.

- Агнеша! Посмотри на меня!

Она медленно повернула голову. Дитмар испугался, отстранившись: она будто смотрела в пустоту. взгляд был безжизненный, невинный и… бессмысленный. Но все же в этой безнадежности и пустоте, что так сильно его почему-то ранила, он увидел обвинение в убийстве.

Тепло пропало с его глаз, с его лица, он отвел взгляд, и стал строже. Он подхватил ее под руки, поднял и сказал грубо:

- Пошли.

Путь был длинный и тревожный. Дитмар сторонился Агнешу, а Агнеша привела себя в чувства после послабления, как она себе это назвала (ведь она столько пережила за последние дни, что не видано было Дизе или Драгане). Она шла без эмоций, без усталости, без внимания. Лишь смотрела себе под ноги.

- Мы пришли.

Они стояли на невысоком холме, неподалеку от подножия которого расположились одни из ворот Ликмара. А вечер, казалось, уже медленно надвигался навстречу.

- Сейчас пройдем к порту, найдем корабли и… разойдемся, как в море корабле, - он засмеялся и пустился вниз к воротам.

Агнеша, увидев высокий камень, заросший в шиповнике, вспомнила свою любимую историю из летописи:

- Видишь этот камень?

Дитмар кивнул, а после уставился на него.

- Около него, около этого города соляр Володарь убил вождя ведьм Лирину, отрубив ей голову на этом камне. Если покапаешься в кустах, может, найдешь череп, - Дитмар выпучил глаза, остановившись в ступоре за ней. Агнеша обернулась: - Я пошутила. Ее сожгли, - отвернулась она и ускорила шаг, пробормотав под нос: - Вот бы и тебя…

Приказ против королевства

Дамбург, Ликия

Конец звенеца, 435 года

К вечеру тучи слегка рассеялись так, что закатное солнце оставляло яркий жизнерадостный след на улицах Дамбурга. Правда, никто из горожан не высовывался наружу после казни, а потому ясный день казался унылым воспоминанием далекого прошлого. Пустые улицы, грустный булыжник на дорогах, опустившаяся на обочины пыль… Пустота заброшенного города холодила нос и уши.

Лишь маленькая лилетта торопилась: ей нужно вернуться в замок до захода солнца. А дни в Дамбурге всегда коротки: со времен Дитриха и Табеи только ночь правит этим королевством.

Свернув с широкой Бивардской улицы, что вела к Граненой площади, к подворотням на окраине, Хелене, огибая лужи, подошла к небольшому двухэтажному домишке. Прямое высокое крыльцо, оставшееся от родоговичей, скрипело и прогибалось под худощавой девушкой.

Она вошла внутрь, и оказалась в лавке переплетчика. Место было темным и пыльным: тонкие розовые лучи заката проникали сквозь мутные оконца из слюды, подсвечивая медленный танец пыли. До потолка расположились шкафы и полки, небрежно заполненные свитками бумаг, стопками кожи и красками. Около двери, что вела наверх, в жилую часть дома, расположился стол, заставленный стопками книг и бумаг, и сквозь щели этих башенок, потрескивая, мерцал огонек свечи.

Хелене, поправив платок, что туго перевязывал ее лоб и макушку, под подбородком, медленно и тихо подошла к столу, где сидел старик, сгорбившись над иглой и куском кожи.

- Отец, - обратилась она, сгибаясь.

- Хелене, это ты? - прищурился старик, выглядывая из-за стопок пыльных книг.

Серая льняная рубашка потрепалась и растянулась, а шерстяная коричневая жилетка чуток порвалась по швам. Старик с седой головой отдал много лет на ремесло, обучился ему во Флюзбруке давным-давно у потомков бимаров в их старинном училище. Но сейчас, в ликийском мире, книги стались роскошью, а потому переплетчик беден, словно бездомный ниец.

- Ты принесла лекарства?

- Да, Северин одолжил парочку склянок… - Хелене открыла кожаную сумку на поясе.

- Северин… - с отвращением пробормотал старик и отвернулся от дочери, уткнувшись в работу вновь, словно Хелене растворилась среди падающей пыли.

- Не понимаю, почему тебе он не по душе, - причмокнула недовольно, ухмыльнувшись, девушка. - Он же помогает нам…

- Видит Мор, этот злодей мешает яды в своей каморке! - бледное дряхлое лицо наполнилось красно-оранжевым румянцем гнева. - Он-то наверняка и травит ими твою мать… - прошипел старик напоследок.

- Да что ты такое говоришь! - крикнула Хелене, топнув ногой, отчего вся лавка задрожала. - Мама лежит при смерти, а ты отвергаешь любую помощь.

Отец выдохнул и смирился, но прощения не попросил, лишь позволил дочери пройти наверх, в спальню больной матери.

Небольшая горница осталась нетронутой со времен Векоречи: дубовая кровать расположилась посередине комнаты, открытая, без балдахина, как у ликийцев, а вместо шкуры перина, как должно в краях старушки.

Мать Хелене была знатной девицей мелкого воеводы из Северной Таллии. Род ее отца, как говорила семейная легенда, шла по женской ветви от самого первого соляра Мечевой - Буеслава. Он был мальчиком-рабом таллийцев из кирства Верхняя Маковина, но после нашел приют у княгини Дизы как солярский сын и бравый друг, что помогал ей освобождать земли от ведьм и их великого зла.

После же пришли ликийцы, и все северные таллийцы по велению Богши Мечевой, именуемого Предателем у нийцев, подчинились власти Дитриха Великого. В то время как непослушная девица Норина смогла сбежать с любимым, незнатным и бедным писарем из отцовского дома, пока северные таллийцы оплакивали смерть Богши в далекой Моварии от рук жестокого князя Огнеслава, сына Сафьяна.

Половицы слегка поскрипывали под медленными шагами и нежной походкой Хелене: девушка приметила за порогом еще тихий и безмятежный сон матушки. Ей не хотелось будить ее. Но старушка Норина будто услышала не треск старого пола, а мысли дочери: она повернулась в сторону двери и поприветствовала Хелене нежной улыбкой.

- Как я рада тебя видеть, дорогая… - ее голосок был слабый.

В горле застыл горячий шипящий ком, а на нижних веках дрогнули слезы. Вид у матери был такой, словно она прибывает в благих горах Мора. Никогда Хелене не смириться с волей Мора, что смерть несет некое благо. И вправду, молодость не даст ей такого принять, особенно после случая, когда Мор уже открыл ей путь в свои горные дали.

- Ты все носишь этот ужасный платок? - она приподнялась на подушках.

Хелене подбежала к ней:

- Ну чего ты! Не поднимайся, лежи…

- Я тебя, кажется, так давно не видела… Сколько тебя не было?

- Неделю, - Хелене поникла, плюхнувшись на край кровати. - Я хотела прийти! - она протянула руки к матери, виновато склонившись перед ней, и слезы хлынули из глаз. - Но работы много, а королевна не отпускает…

Каждый раз страшно приходить в отцовский дом: каждый раз она может зайти и учуять запах смерти.

- А сегодня? Она тебя отпустила?

- Да, - Хелене успокоилась, забилась в изножье кровати. - На совсем… отпустила.

- От нее этого стоило ожидать. Для Кримхильды лилетты и королевичи лишь ягнята в жертвоприношениях ее интриг… - прохрипела старая Норина.

- Я принесла тебе лекарства.

- Не хотела я, чтобы ты стала лилеттой. Твоя верность обернулась тебе смертью, - гнев матери становился все больше. В горле сохло и першило, а потому вскоре она сильно закашлялась, и лицо ее залилось алой краской.

- Я для тебя умерла? - плечи и руки опустились.

А старушка Норина продолжала о своем:

- После пожара твое лицо, твои руки… теперь отцу тебя замуж не выдать. Как ты будешь после нашей смерти?

Хелене выбежала из комнаты, громко ринулась с лестницы так, что весь дом грохотал. Отец от удивления привстал, но дочь не обратила на него внимания: она выбежала из дома, прикрывая лицо черными кожаными перчатками и заливаясь горькими слезами.

Хелене топала, грустно склонив голову, по Бивардской улице, иногда испуганно отстраняясь при крике грубых извозчиков. Проходя мимо полуразрушенной Граненой площади, она заприметила рыжего хильда Рюгена, бывшего в свите Тедерика, что раньше не спускался в город и был отшельником на капище Табеи, и теперь стался громкоголосым праповедником. Вокруг него собралась большая толпа, что заполонила всю площадь. Многие не слушали речей, а потому слова его предавались из уст в уста, и так его речи о вседозволенности королевской воли, проклятиях Мора и недавнем взрыве на Граненой площади текли мрачным эхом, что настораживало и подвергало в ужас.

Чтобы не навлечь на себя беду, Хелене ринулась дальше, сделав вид, что не разобрала ни слова хильда Рюгена.

По обычаю, она заглянула в лавку мелкого кира Радоса, что продавал таллийские фрукты.

- Добрый день, госпожа Хелене! - поприветствовал торговец. - Вам как обычно собрать корзинку?

А Хелене стояла в ступоре: каждый день она заглядывала в эту лавку, чтобы купить любимые фрукты королевны Кримхильды.

- Нет, спасибо, - отрезвела она. - Мне ничего не нужно. Хорошего вечера, - и она стремительно выбежала из лавки таллийского кира.

Ноги понесли ее спешно к западным воротам в сторону Дамбургского замка. Не смотря по сторонам широкой центральной улицы, Бивардской, названной ликийцами в честь победы над Буево, лилетта погрязла в бессвязных мыслях: она не знала, что ее больше грузило: слова матери или предательство госпожи.

Вот она минула весь город и подошла к восточным воротам, где солдаты сонливо сторожили ров и мост. Пиная камешки и подметая пыль подолом, Хелене не заметила, как к воротам стремглав неслись двое всадников на резвых скакунах.

- Разойдись! - прокричал знакомый голос толпе.

Хелене мигом отпрянула, изрядно испугавшись. Конь одного из всадников чуть не налетел на бедную лилетту, встав на дыбы.

- Хелене?

- Это вы, сорд Адальмар? - Хелене отвела ладони от глаз и прокашлилась от пыли.

Адальмар в сопровождении друга, новоиспеченного сорда короля, Эдгара, статно восседал на вороном коне (что делало его менее низким и крепким). Его русые волосы развевались на ветру, а на лице отражалась тревога.

- Простите нас.

Хелене промолчала.

- Да, у нас не было желания сбивать зевак посередине дороги, - вставил Эдгар и вздернул уже поводьями.

- Но что вы здесь делаете? - Хелене выпрямилась. - Разве вы не должны быть с королем в охотничьем замке?

- Король уже вернулся, - ответил Адальмар, придерживая резвого коня. - Мы лишь слегка задержались, ухмыльнулся он.

Хелене смутилась: король здесь раньше, чем предполагалось. Дрожь от страха неизведанности пробежалось по телу. Взгляд затупилась на каменной крепости.

- Прощай, - после некоторой неловкой паузы, не дождавшись ответа от Хелене, Адальмар сказал и вздернул поводьями, чтобы догнать друга.

Элеонора прогуливалась по узкой дорожке, выложенной булыжником прошлым летом, до крепости замка. В этой части расположилась полянка, где росли шиповник и кустарники роз. Небо после грозы стало ясным, а воздух прохладным и свежим, а потому госпожа предпочла размять ноги после долгого пути, нежели улечься спать.

Платье простого ликийского покроя из белагорской ткани притягивало взгляд слуг с крестьянского двора: кухарки выглядывали из окон кухни, а дети подсаживали друг друга, чтобы заскочить на высокую каменную ограду, обросшую плющом. В свои тридцать четыре года королевна Элеонора казалась моложе Маго и прекраснее Оделии. Ее лик был подобен самой сладкой заморской мелодии, каждое движение ее было подобно пенным волнам Дышащего моря и ветру, гонящему кучевые белесые облака.

Лилетта Вильхельмина еще застала ее мать Каталину Флюз, а потому непременно путала имена каждый раз, ведь что дочь, что мать были красивы: детский румянец щек на округлом лице и нежные карие глаза, полные доброты, спокойствия и кротости.

- Королевна? – Элеонора обернулась и увидела подкравшегося короля Вильгельма.

- Здравствуй, Вильгельм, - она присела к бутону розы, что рос низко к булыжникам тропы. – Давно мы с тобой не виделись, не так ли? Кажется, вся жизнь прошла… Ну что ж, - она приподнялась, подошла к нему и взяла под локоть, чтобы продолжить прогулку, - я так понимаю, я здесь затем, чтобы заменить старую Кримхильду?

- Все так, - кивнул Вильгельм, поправляя бордовый плащ, - королевна Кримхильда будет негододавать, конечно, но меня это более не волнует. Она всегда действовала наперекор мне, и теперь я не оставлю ей ни капли влияния…

- Боюсь, ей уже все равно, - ухмыльнулась Элеонора.

- Что это значит?

- Сегодня утром я видела, как ее повозка отъезжала в сторону порта.

Вильгельм притих: ноздри его расширились, лоб сморщился, а брови скривились. В черных глазах заискрилась ярость.

- Видно, казнь любимого сына она точно терпеть не стала, - добавила Элеонора, касаясь кончиками пальцев нежных бордовых бутонов шиповника.

- Значит, она уплыла к Хлодомеру в Леталь…

- Сразу вспомнила про второго сына, - ухмыльнулась Элеонора, помотав головой.

- Если она думает, что побег останется безнаказанным, то пусть помолится хорошенько. Место в темнице всегда найдется… Если я поднял руку на бастарда, то и на королевну поднимется непременно.

- Поосторожнее со словами о бастардах, - взглянула исподлобья хитро королевна, - когда рядом с вами бастард идет под руку, иначе люди заподозрят вас в двуличии.

- И кто же заподозрит? – улыбнулся Вильгельм.

- Они, например, - указала Элеонора на ворота, что открылись для двух всадников: Адальмара и Эдгара.

Они заприметили короля и его знак подойти к нему. Минув поляну, сорды застали короля Вильгельма в компании дамы, которой они не видели ранее, и было подумали ехидно, мол новая лилетта нашла любовь в объятиях короля. Эдгар, жадно разглядывая силуэт женщины в серебристом платье, чье любопытное лицо прикрывалось вуалью, не слушал рассказа Адальмара, а лишь думал о том, что у короля Вильгельма весьма хороший вкус.

И лишь спустя некоторое время он расслышал отдаленно:

- Я принял решение и менять его не намерен, - отрезал король. – И не думай, что тебе дозволено давать мне советы. Что бы не думал ты, в чем бы не уверял Хлотарь и весь двор, я прикажу сжечь.

Элеонора, прячась за спиной племянника, подслушивала горячие речи Вильгельма о ненавистных и непокорных хильдах. Но она не смогла никак понять, что за решение короля непрекословно исполнится.

- Но у меня к тебе другое дело… - спустя минуту напряженного молчания сказал тихо и настороженно король. Вильгельм отвел сорда в сторону. Элеонора стыдливо, словно невинная девица, опустила голову и обратилась к цветам шиповника вновь. А Эдгар же метил взгляд: не знал на кого обратить внимание. – Королевна Кримхильда этим утром сбежала из города.

Адальмар будто потерял зрение и осознание происходящего – известие привело его в замешательство. Но то, что сказал далее король Вильгельм, поразило его более:

- Тебе я поручаю вернуть ее.

- Но разве она послушает меня?.. – голос сорда раздался словно писк мыши в заброшенном поместье.

- А старуху никто не спрашивает, - сузил он грозно брови. – Это приказ короля, и если она не подчиниться, то будет вынуждена расплачиваться за свое непослушание. Я не побрезгаю поднять на нее руку. Буду считать ее побег в Леталь преступлением против короля и королевства, - он отвернулся от Адальмара и пошел в сторону замка, но дал приказ напоследок: - А ты, Эдгар, поговори с лилеттой Кримхильды.

В его тихой свирепой манере звучал явный намек, который сорд Эдгар, знавший дело Маргана, уловил.

Лес забывался позади ровного луга за спиной лилетты. Она мерно шагала вдоль скалистого белокаменного обрыва, не отрывая изумленного взгляда от нежно-розового заката, что божественно отражался в водах белого моря так, что не было ему края и конца, не существовало горизонта между землей и небом.

Хелене вздохнула тяжко и подумала, что единственное, что она жаждет сильно-сильно – это просыпаться и видеть в окне бескрайнее море. А ведь какой восход над морем чудесный!

Так она и не заметила, как проселочная дорога привела ее к воротам крепости. Стражники, заприметив серое платье лилетты издалека, налегли на рычаги, и решетка с грохотом и бряцанием отворились.

Хелене кивком и широкой улыбкой поприветствовала старого доброго стражника, с коим каждый день заводила разговоры о погоде, о его детях и о всяких радостях, вроде того заката, что сейчас расплескался над белым морем.

Быстрыми шагами она направилась ко входу, что располагался в большой центральной башне на углу меж двух крыльев Дамбургского замка. Но будто из дымного пепла возникла грозная фигура Эдгара. Лилетта отстранилась от него, сморщив лицо небрежно от отвращения: Хелене вспомнила, как он, восседая на черном коне, загораживая солнце, брезгливо смотрел на нее у ворот Дамбурга.

Эдгар двинулся к ней, вновь перекрыв тропинку. Он схватил ее под локоть и повел в сторону башни Маргана.

- Отпусти меня! - вырывалась Хелене.

Его хватка стала еще крепче и больнее для лилетты:

- Не брыкайся! - сквозь стиснутые зубы рявкнул он на ухо лилетте. - Это приказ короля, - и с этими словами толкнул в двери тюрьмы, словно собачонку.

Хелене, запнувшись о порог, упала на соломенный пол. Она обернулась и увидела, как Эдгар, закрывавший сильным боевым телом розовый закат, становился свирепее. Он не ушел. Но почему?

“О, нет! - испугалась Хелене. - Если бы отдали приказ заключить меня, то он бы запер меня тут же, но он остался, значит…”

В углу сидел искачеленный и измученный, будто столетний, старик, чье лицо было разукрашено красными оберегами, что забылись под иссохшей кровью. Были и другие цепи, но они были пусты.

Квадратная башня Маргана была темна, сыра и гнила. С потолка капало, под ногами леденела земля. А солнце, кажется, будто сгорело: свет из выхода убегал, словно исчезал вдали.

Эдгар схватил ее под локти и рывком поставил на ноги, а после толкнул в сторону лестницы. Поднимаясь наверх, Хелене сквозь вылезшие из-под платка волосы взглянула неумолимо на старика. Она знала, что он смотрит на нее. Но он отвел взгляд вниз, и лицо прикрылось велением Мора под тенью капюшона. Хелене прикусила губу, и по щеке скользнула слеза.

Когда она только ступила на скрипучие половицы второго этажа, Хелене прищурилась: три узких окошка смотрели в сторону яркого закатного солнца, и еще три напротив - в сад короля. Здесь была хорошо видна каждая щель пола, каждая лужа дождевой воды и не только.

Три неотесанных столба подпирали худую крышу, у подножий которых лежали цепи. Слева от лестницы находилось кострище в чугунном котле, а над ним крючки и полки с ржавыми щипцами и ножами.

Эдгар со всей силы толкнул Хелен в середину комнаты так, что она отлетела к окну. Опершись на подоконник, касаясь холодного камня снаружи башни, где ее руку обдувал почти летний ветер. Сам же сорд, мотнув головой, подошел к кострищу и взял с крючка огромные щипцы с резными клешнями.

- Как думаешь, эти развяжут тебе язык? - ухмыльнувшись, он протянул их вперед, чтобы Хелене смогла со всех сторон разглядеть орудие.

Лилетта еще больше вжалась в стену: вся она задрожала. На глазах выступили слезы.

- Тогда расскажи мне правду, - ухмылка с лица его пропала: Эдгар повесил щипцы обратно и, подойдя к окну, присел, угрожающе нависая над ней. - Куда пропала Кримхильда?!

- Я не знаю! - слезы ее казались кипятком, обжигающим и без того красные щеки.

Вспылив от женской истерики, Эдгар схватил ее за лицо и прокричал:

- Говори мне! Где она! Что вы задумали?

- Я говорю правду: я не знаю, - плакала Хелене.

- Врешь! - ударил он лилетту.

Ответа не последовало и тогда разгневанный в край солдат схватил Хелене за шею, сжимая мозолистые пальцы все крепче и крепче. Лицо лилетты посинело, и казалось, глаза вот-вот лопнут. Ее маленькие ладони лепетали вокруг его пальцев, пытаясь разжать их, но все было тщетно.

- Хватит, - на лестнице появился статный силуэт королевны Элеоноры.

Эдгар опешил и от удивления разжал ладонь. Хелене же упала на пол, жадно задышав.

Когда солдат обернулся и увидел ту, кому принадлежал грозный крик, залился краской и нелепо поклонился. Все-таки ему было стыдно представляться незнакомке палачом или тюремщиком.

- Девушка же сказала, что ничего не знает - разве ты глухой? - продолжила Элеонора. - Отпусти ее.

- Но…

- Я сказала, отпусти!

- Это приказ короля…

- Доложи ему, что девушка бесполезна: королевна не обязана докладывать служанке свои планы.

Элеонора мотнула лилетте головой, приказывая следовать за ней. Та быстро, страшась даже тени Эдгара, быстро выскользнула из мастерской Маргана, а после и из башни. А солдат Эдгар, дворянский сын и бывалый храбрый воин, впервые в жизни остался униженным и побежденным. Он еще не знает, что этот яркий закат раскалил цепь интриг, в которой он теперь прикован. И сорд еще не знает, что придет время, и он сам окажется в этой темнице на месте Хелене…

А меж тем, как солнце клонилось к земле, заливая небо пламенем, на холме Табеи готовилось кострище небывалых размеров. Непроизвольно или но по собственной воле, горожане и обыватели стекались к заросшему капищу.

Людям запретили вспоминать о капище Мора после того, как король Вильгельм приказал хильдам проводить службы и молитвы под крышей и за оградой Мородвора. И сейчас, спустя несколько лет после приказа, каменные лабиринты заросли новой свежей травой, прикрывавшей засохшую с прошлого года.

Взор с крутого холма доходил до Дышащего моря: отсюда даже можно было целиком оглядеть столицу - Дамбург и его серые крепости. Ночной ветер нежно трепетал изумрудную траву, из-за которой выглядывали вековые камни вьюнов.

Множество камней шли завитками по кругу, прокладывая тропинки и лабиринты. По краям того круга стояли семь высоких деревянных идолов, что символизировали девять хицров Мора. На каждом прокладывали тени древние узоры - руны древнеликийского потерянного языка, что умер в Нийской чаще, когда Дитрих победил злобного медведя злых духов.

Все эти идолы смотрели в сторону высокого великана - идола самого Мора. Вытесанный из черного дерева Мор возвышался над всей Ликией: днем от идола падала тень на город. Может, и потому горожане Дамбурга радовались серым дождливым дням: хоть так бог строгий и нещадный не покрывал их гневом своим и пристальным взглядом.

Ночь была иссиня-черной, а звезды белыми искрами кружили над идолом Мора. Но вот бог прогневался, и наступили тучи.

Тогда же ликийцы услышали ржание коней и восклицание советника Маргана, чей голос устрашал каждого:

- Да здравствует король!

На черном коне величавый король Вильгельм поднялся на холм, за ним Марган и Адальмар, доверенные советники, что вели за собой странную клетку, покрытую темной тканью. Сразу в толпе пошли шепоты и разговоры. С окраин толпы дети и женщины рвались вперед, чтобы разглядеть тот подарок, что привез им король-победитель.

Король обратился к своему народу:

- Всем вам известны мои заслуги: я принес победу над Нией, окончательную и безоговорочную! То свидетельствует всем вам, чтобы воля моя - воля Мора. Он ведет меня и правит мною. А те, кто не согласны с моими решениями, значит, не согласны с волей Мора? - он оглядел толпу огромными черными глазами.

Сильное тело, благородный стан его внушали почтение и страх. И сильно набожные люди преклонили колено перед ним. Вильгельм качнул головой и смиренно повел коня вперед, он подал приказ Адальмару открыть клетку. Но на лице сорда сверкнуло сожаление: он отказался исполнять приказ. Вильгельм, заметив даже в ночной темноте опущенный взгляд верного соратника, рассердился, но тут же умялся, чтобы величественный взгляд все так же сверкал перед народом. То же заметил и Марган: он тут же спустился с коня и стянул рывком ткань с клетки.

Люди ужаснулись: пред ним сидел мужчина измученный и постаревший. И лишь красные руны выдавали в нем верховного хильда Тедерика. Он, некогда крепкий воин, стался худощавым старикашкой, а его светло-рыжие локоны превратились в седую солому.

Благо король Вильгельм не видел, как среди толпы катились слезы на прикрытых щеках. Многие люди не успели переменить веру, многие не приняли и последовали за хильдами. Некоторые остались верны традициям отцов и дедов, считая, что волю Мора слышно только под открытым небом, что благовония и свечи не приманят его благословения. Но лишь немногие из этой толпы задумывались: разве воля короля есть воля Мора?

А меж тем король глаголил:

- Не зажигают слуги мои факелов, дабы вы смотрели на иной огонь: огонь праведный!

И тут по толпе прошлась удивление, словно волна на море: все люди будто разом вздохнули, уставив взгляды к старому хильду.

Хильда Тедерика вытащили солдаты Вортимера и потащили прямо по камням напрямик, не следуя по лабиринтам капища, к стану Мора, чей вытесанный лик смотрел в душу каждого одновременно грозно и сурово. И каждый страшился божественного взгляда: все опускали глаза и не смотрели, как хильда вели привязывать к идолу. Быстро поняли, что будет. Слух, шепоты быстро перебегали из уст в уста, с уха на ухо.

Каждый из толпы тысячу раз пожалел, что ноги привели ее на холм Табеи. То нехороший знак, думали люди, Мор покарает нас…

А меж тем Вильгельм указал на других заключенных: Вортимер вывел связанных одной цепью других девятерых хильдов. Многие из них молоды, многие бывали в походах в Белагории, многие воевали за отца Вильгельма, и все они сейчас разделят судьбу хильда Тедерика.

Туго затянув грубые веревки вокруг тел, привязали хильдов к младшим идолам. От холодного дерева пробегала дрожь по телу. Занозы вонзались в истерзанные пытками спины.

Они были молоды и хотели жить. А потому слезы и молитвы струились все больше и больше. Толпа стояла молча, затаив дыхание. Дети хватались за холодные мозолистые руки матерей. Один мальчик спросил:

- Зачем их привязали? Что с ними сделают?

Но женщина лишь отдернула мальчика.

Рядом жена спрашивала у мужа тоже самое, а он тихо ответил, чтобы никто не услышал:

- Убьют…

- Но как? Здесь нет виселицы.

- Сожгут.

- О Мор! Но это так… - мурашки пробежали резко и больно по телу ее. - Почему так жестоко? Как король осмелился? Не прогневается ли Мор…

- Тихо!

Но мальчик рядом прислушивался любопытно. Представив, как недавно он обжегся от лучины, которая упала ему со стола на ногу, он заплакал.

Факелы зажглись для каждого.

- Мор искоренит этой ночью врагов и предателей своих! - и после этих слов короля воины разошлись с пламенем в руках, что освещало весь холм великой прародительницы.

Молодые хильды один за другим молили о спасении, но даже вздоха не даровал Вильгельм в их сторону. Приближенные к нему соратники и воины видели ту ухмылку, дикую и упоенную удовольствием. Даже в их мыслях и телах была тревога: не видали они столь жестокой казни.

Солдаты в королевских кольчугах торжественно, но медлительно, преподнесли огонь к подножию идолов, не замечая кровавых мозолистых ног хильдов.

И вот Вортимер гордо подошел к Тедерику, высоко подняв факел к небу. Но он не видел хищника: хоть слезы и заслоняли ясный взгляд, но он видел поблики лиц мучеников и слышал их крики. Пламя охватило тела каждого.

Многие люди из толпы, несмотря на страх перед королем, закричали и заплакали. Глаза не в силах были разглядывать лопающуюся от ожогов кожу и сгорающие в уголь конечности, пока души их находились здесь, в телах.

- Мор не простит тебе твои грехи, Вильгельм! - кричал Тедерик хриплым иссохшим голосом, пока Вортимер поджигал солому под его босыми ногами, испачканными в грязи и крови.

- Твой час настал… - ехидно прошипел Вортимер. Кажется, он ждал этого еще с того дня, когда меч Тедерика вознесся над его головой в саду Мафьи.

- Будь проклят ты и твой король! - и старый хильд плюнул ему в лицо.

Видя последние секунды жестокого конца своих сынов, старик Тедерик не замечал, как его самого охватывает пламя.

Но огонь был голоден, и хильд был поглощен им жадно и свирепо.

Старики глядели ему вслед, пуская жалкие одинокие слезы. Из пасти Тедерика вырвался последний крик, когда он вскинул голову к небу, к свирепому и страшному лицу идола Мора. Тогда же, каждый горожанин готов поклясться, белесая душа хильда упокоено вознеслась в черное небо.

Плачи и крики утихли, когда судьба была принята. Женские сердца, что были отданы отцовским заветам и материнским молитвам, разрывались, поджигая горькие слезы, иссушавшие плоть. Мужчины впервые начали ощущать страх за себя и детей перед… волей короля? А дети… Дети не понимали, что, когда настанет время им быть взрослыми, им придется возводить новые заветы и морали, ведь теперь король Вильгельм разрушил весь их мир, при котором жили деды и прадеды.

Но те люди лишь скрывались. Были другие в толпе, что возделывали руки к небу и кричали: “Да здравствует мудрый король!” и “Долой безбожников!” Их сердца горели справедливостью и живостью борьбы. Вдохновленные покорением Нии, они ждали новых побед и новой славы. К щекам подступал жар, и казалось, что Мор вселяет в них новую жизнь: все правильно, все ведет нас к лучшему! Впереди огромные просторы: быстрые лазурные реки и изумрудные леса со скалистыми тропами. “И это все мое!” - думал каждый, кто возделывал руки к королю.

- Народ мой, благословенный! - над толпой взлетел голос короля. - Знайте, что я оберегаю вас руками Мора от великого зла! Внимайте это благо!

Перед Вильгельмом склонился его Дамбургский народ, вознесся его великое имя высоко над холмом. Слышался гул и восклицания толпы. И тогда Вильгельм, всмотрелся в величавое лицо догорающего черного идола Мора, и разглядел там свое лицо. Такое же великое и грозное.

Когда король уехал, а толпа разошлась, проводя пламя до угасания, на холм поднялась мутная темная фигура. Силуэт ее мелькал то от одного праха к другому.

Тишина царила среди темноты, лишь кузнечики мирно щебетали в траве, не замечая трупного запаха среди гарева.

Женщина была сама словно ночь, среди иссиня-черного неба. Присев около главного идола, она вытянула белую руку из-под крестьянского плаща.

- Эх, Табея, посрамили тебя, как и ты когда-то род свой… - приговаривала женщина, собирая кости хильдов в корзинку.

Ночь смеркалась, и мгла опускалась на владения ликийского короля. Тишина убаюкала животных на крестьянском дворе замка, и ничто не нарушало покой.

Работа на кухне давно утихла: слуги уже мирно спали в кроватях в Людной башне. Лишь Витовна сидела у камина в зале кухни. Спицы ее мерно и тревожно цоколи в такт треска дров. По щекам Тины, усевшейся на табуретке рядом со старухой у камина, расплывались рыжие пятнышки игривого огня, отчего она выглядела такой оживленной и прекрасной. Тина, натирая мозоли чисткой котелков, поглядывала то вниз, к работе, то на обеспокоенную Витовну.

Сегодня был тяжелый день: Ожана приболела, а потому пришлось Тине помогать ей с работой на кухне, пока та не слегла к вечеру окончально. Поменяв белье в покоях лилетт, простирав грязное белье, а после еще и начистив овощей и наварив обед, Тина сейчас сидела и в ночь чистила котелки. Ноги уже не держали ее, поясница дико ныла, а руки раскраснелились и разболелись от грубой работы после стирки. Но она даже и не подавала виду, что готова упасть и заскулить от усталости. Но все же детское личико скривилось не от усталости, а от горечи: весь день Витовна ходила несчастная и сломленная. А все из-за слухов, что принес старик Бертольд утром.

Может впервые в жизни Витовна задумалась о чем-то высоком: о праведности, о воле бога, о могуществе власти. Мысли тревожно плелись туго и непонятно, и голова, что прежде думала о том, сколько соли добавить в суп и сколько петель осталось до конца ряда, кипела и ныла.

Она все пыталась понять, зачем королю строить храм вместо капища, ведь какая разница, где молиться Мору? Разве Мору есть до того дело? А до чего Мору есть дело?

Родители в далеком детстве учили почитать Мора, что покровительствовал ликийскому народу и оберегал людей ото зла, несчастий и несправедливости. Витовна так и делала. Ходила на капище, покровительствовала хильдам всем, чем могла, приносила подношения идолу, славила бога и просила о милости. И не знала она бед: жизнь текла мирно и светло. И у всех так. А король? Разве он не стал нийским владыкой? Так зачем что-то менять, если все хорошо все существует?..

Нет, королю виднее. Он - божьи руки и очи его. Если бы не король и его великие предки, не было бы столь славной жизни у всех ликийцев.

Голова Витовны просто кипела от всех этих мыслей. Все эти непонятные изменения пугали ее, напускали тревогу. Но почему, она не понимала. Раньше было так просто: отцовские слова о Море и быте, все его заветы и указания были обыденны и привычны. А что сейчас? Под старость лет может ее переучат, как огонь разжигать?

Витовна хмурилась все пуще и пуще: брови, седые и лохматые, сужались сильнее, оттого глаза тонули в тени, а щеки краснели и более надувались. Тина же сидела тихо и ничего не говорила: знала, что старушка заворчит, заругается, если ей что-то сказать.

То молчаливое беспокойство отступило, когда на пороге кухни оказались конюх Рюдегар и служанка Альда. Дверь резко распахнулась со звонким смехом няньки, и в зал кухни проник холодный ночной ветер. За фигурами слуг еле виднелся крестьянский двор, но за его крепостью таился дамбургский лес, святившийся факелами королевской свиты.

Витовна, заметив то, окликнула Тину, чье внимание полностью заострилось на румянце Рюдегара:

- Ты подготовила постели? - отложила старушка вязание. - Тина!

Прачка вздрогнула: обернулась и молча кивнула, прикусив виновато губы. Витовна недовольно покачала головой.

- А вы где шлялись, лентяи?

Альда, примкнувшая к плечу конюха, схватилась еще сильнее за его руку. Она, словно, гибкая кошка, ластилась вокруг тихого и малосольного Рюдегара, поглядывая корыстно на маленькую Тину, что была готова расплакаться от их нежностей. И, кажется, только это и интересовало Альду - позлить влюбленную глупышку.

- А тебе какое дело, корга? - усмехнувшись, отрезала Альда.

- Язык за зубами держи, нахалка! - вскочила Витовна и уже направилась в сторону Альды, чтобы влепить той небывалую пощечину, но на пороге, будто из росы, появилась Марна, высокая черноволосая служанка со смуглой кожей и темными глазами:

- А ну вон! Встали тут, - она растолкала голубков и ринулась к выходу в замок через всю кухню, не обратив ни на кого внимания.

Альда, что была почти сбита с ног, даже не успела разбранить сестру как следует, как ее след уже простыл.

Старуха Витовна, проводив Марну строгим взглядом, выдохнула и обратилась к конюху:

- Где вы были? Что если бы король прибыл раньше их, кто бы принес ужин, кто бы убрал коней в стойло?

- Я был на капище.

Лицо Витовны расплылось в испуге и страхе. Сердце затрепетало, ноги не держали ее стойко, и старуха присела, раскрыв рот.

- Что там было?

- Король приказал привязать хильдов к идолам и сжечь, - Рюдегар горько опустил взгляд.

- О боже!..

Витовна закатила глаза и опустилась на спинку кресла. Лишь ее тяжелое дыхание дрожало в тишине зала.

Тина от услышанного выронила кастрюли из рук и те со звоном покатились по полу, отчего Альда закатила глаза и цокнула.

- Да что вам? Делаете из этого трагедию!

Все уставились на Альду.

- Альда, людей сожгли заживо… - недоумевал ее словам Рюдегар.

- Какая ты бессердечная! - воскликнула Тина своим тоненьким голоском.

Альда же, не ожидая нападения со всех сторон, огрызнулась на Тине и убежала прочь, прячась от обиды и позора.

Она захлопнула за собой дверь кухни и, прижавшись к холодной стене спиной, гневно зарычала, стуча по кирпичам слабыми кулаками. В коридоре с широкой каменной лестницей наверх - в основные коридоры и залы замка - было слишком темно для озлобленной особы, что истерила от понесенного поражения, чтобы заметить кого-либо еще живого рядом.

- Успокойся! - раздался железный голос сестры.

Альда открыла глаза, тут же успокоившись: над ней, на несколько ступеней выше, стояла Марна, чей облик был поглощен темнотой, лишь лицо бледнело в свете луны.

- Не позорься: ты и без этих истерик безобразна.

- Что ты ко мне пристала?! Заняться нечем? - вспылила Альда, а после тихо съязвила: - Что ты думаешь, я не знаю, в чьей постели ты сегодня проснулась?

- У меня хотя бы одна кровать, а у тебя? Даже не знаешь от кого родила…

Альда лишь гневно рявкнула и, оттолкнув сестру, ринулась наверх.

Дверь в покои королевича Дитриха скрипнула, и Альда зашла за порог. Напротив двери - вереница окон, через которые лунные лучи серебрили досчатый пол. Альда тихо прошла в комнату, ступая по медвежьей шкуре на полу, что не разбудить ребенка.

Но ребенок проснулся: из темного угла ночи вышла тень, зловеще черная и холодная. Мрак струился дымом по полу к люльке младенца. Королевич завопил во все горло, задыхаясь от плача, краснея от удушения, а зловещая тень тянула к нему мрачные руки, пытаясь приблизиться к его духу.

Альда, вскрикнув, от испуга, невольно запнулась о медвежью голову и упала ударившись головой о сундук у подножия кровати королевы Маго.

Казалось, смерть пришла и за служанкой. Но нет. Карлотта разбудила ее сильным ударом ладони. Нянька открыла глаза, пробудившись ото сна. Голова сильно трещала, глаза иссохлись, а тут еще и эта злобная лилетта с факелом перед лицом:

- … отвечай! Где ребенок?!

Альда привстала на трясущихся руках и оглянулась назад: люлька младенца была опрокинута, пеленка была в кровавых пятнах. И окна. Разбитые окна, осколки слюды на полу.

- Я… Он был… но ведь… я н-не зн-наю…

Карлотта схватила ее за шкирку и закричала:

- Что ты сделала с ним?!

В тот момент в покои заглянул сорд Адальмар:

- Король просит к себе королеву, - увидев Карлотту и лежащую служанку с кровавым лбом, он воскликнул: - Что здесь происходит?!

Карлотта, словно свирепый зверь, оторвалаь от жертвы и бросила грозный страшный взгляд назад, в сторону сорда. Оглядев его испуганный вид, она чуток успокоилась и выпрямилась. Он вошел в комнату, поспешно закрыв дверь, чтобы никто ничего не увидел или не услышал.

- Королевы здесь нет.

- Что ты творишь? - подобравшись ближе, Адальмар пробормотал ей.

Карлотта отвела взгляд, не желая тратить сил и слов для объяснений. Он же сам вскоре заметил кровавую простыню в кроватке королевича. Без королевича. Даже без тела.

Адальмар, выпучив глаза, опешив и лишившись дара речи, застыл в лучах холодной луны. Пальцы на руках онемели, по телу пробежала острая дрожь и застыла, словно гусиная кожа. Мускулы на лице задергались, и лишь изо рта выступал пар с тяжелыми выдохами. Но когда Карлотта, изумленная этим истуканом, сделала шаг в его сторону, сорд тут же ринулся прочь из комнаты.

- Я ничего не делала… Я не убивала! Клянусь! - дрожаще ныла Альда.

Карлотта, скривив лицо в гневе и ярости, обернулась к служанке и присела перед ней, и скрипуче произнесла:

- А кто? Злой дух? - качнула она головой, пытаясь уловить мокрый взгляд Альды.

- Да!

Карлотта, зажав губы, ударила Альду так, что та упала на пол.

Не успела Карлотта вдоволь выпытать Альду, как в покоях уже оказалась старшая лилетта Вильхельмина и вместе с ней Марган.

Старая Вильхельмина первым делом увидела окровавленную и сломанную люльку: она ринулась к кроватке, еле-еле передвигая ногами. Тут же она опустилась на сундук рядом. На щеках выступили молчаливые ручьи слез. Она старческими руками перебирала кружева на кровавой простыне, что сама сшила и подарила беременной королеве.

Марган же стался грознее и холоднее при виде Карлотты, избивающей служанку. Он ринулся к ним, оттолкнул лилетту и набросился на няньку:

- Что здесь произошло?!

- Я клянусь, это злой дух похитил ребенка.

Марган ударил служанку, что только что поднял на колени.

- Злой дух, говоришь?

- Все так и было!

Он еще раз ударил ее.

- Отведите ее ко мне, - спокойно приказал Марган лилетте. - Сейчас придет король - ей не стоит попадаться ему на глаза, - Карлотта подняла служанку с пола и вывела из покоев, а Марган прошептал вслед: - если хочет прожить еще на несколько минут дольше.

Адальмар явно не хотел быть тем, кто расскажет королю Вильгельму о пропаже сына.

Карлотта только успела вывести Альду через потайные коридоры замка, как в покои сына и жены пришел Вильгельм. Его крик услышали даже в низовом крыле замка - на кухне.

Вильгельм ринулся к кроватке сына, не сдерживая слез и плача. Нежно взяв из заботливых рук старой лилетты простыню, прильнул к сломанной перевернутой кроватке и прижал к грубым загорелым щекам ткань. Вспомнив запах долгожданного младенца, он утих, но вскоре ком в горле начал душить, а горькие слезы, соль который Вильгельм давно забыл, полились реками по щекам и бороде.

Старая лилетта, бывшая давным-давно кормилицей короля Вильгельма, всхлипнув и вытерев слезы с глаз, неожиданно хриплым голосом произнесла:

- Но где же королева?

Источник жарденя

Буредвор, Зацветье

Звенец 435 года

После дня громких речей жизнь Добронеги вовсе не стала величественнее или торжественнее. Дни тянулись медленно и мучительно. Только вот непонятно куда.

Добронега была тенью, что шарахалась по горницам терема Буредвора. Ветер дико бушевал за стенами крепости. А небо было серым, неприглядным - становилось все более злющим с каждым днем.

Жизнь текла степенно, безмятежно и однообразно. И так и не скажешь, что весь остальной мир горел. Когда Добронега вспоминала день падения Солнцестока, на ее коже выступали мурашки от жара, а в носу ощущались запах гари и зажаренного мяса. И в глазах вновь проскальзывали те минуты, когда крестьянская повозка везла ее и солярок вдаль от горящего города.

Княжна сидела среди соляров, их сыновей и братьев и слушала рассказы, что несли солдаты из портов и павших городов: ликийцы Сиверда пришли в Солнцесток из Агнеграда, движутся армии на север Зацветья, к развалинам Цветари и Алому полю.

- Скоро они захватят Каменные Угоры, и все мы мертвы! – призывал к войне яро и бойко Звенислав Лель, крепкий соляр, бывалый дружинник, потерявший земли и дом.

Добронега молчала. Слово оставалось за Ярославом: пойти войной или жить в неустойчивом покое?

Тонкая натура княжны не знала за какие мысли схватится: страшные воспоминания со дня обвенчания, война или пропавшая сестра. Ночами она уходила от мужа в светлицу на самом верху единственной башни Буредвора, где в сиянии Луны и дуновении холодного ветра вспоминала отца, мать и умершую счастливую жизнь. Как же Добронега ждала замужества: она же думала, что Мафья и Морес благославляют ее и даруют невиданное счастье! Вот она скоро родит мальчика, и тот станет княжьим наследником отца…

А ликийская угроза ее никогда никак и не касалось: княжна не знала государственных дел, да и не должна была, но сейчас… Почему-то все взоры соляров и родственников вокруг стола в итоге смотрят на нее, просят ответа и окончательного решения, а она и не знает, что сказать. Просто забывает, о чем были споры и просьбы, ведь в голове только последние встречи с отцом и сестрой в тот день.

Добронега вспоминает часто, что была груба с Агнешей, была несправедлива, считала ту противной, наглой и грубой. В моменты отчаяния просто хотелось, чтобы младшая сестра знала, что перед ней раскаиваются, что ее ждут и любят.

День медленно спускался к скалистым берегам Бурегама, самого большого среди Вьюжих островов, где и возвышался Буредвор. Ветер за окнами квадратной башни терема выл неспокойно. Завывания его бились о стены и слюдяные окна.

Княжна Добронега стояла в темном коридоре перед входом в светлицу. В большой комнате под окнами сидели Любомир с нареченной Виданой, на полу с котом игрался Вячко, рыжеволосый мальчик, сын Лютицы Даревой, и напротив входа, за большим дубовым столом с белой скатертью сидел ее муж. Ярослав, подперев голову широкими ладонями, кручинился перед картой Белагории и Зацветья. Рядом с деревянными фигурками игрался Мечко. Соляр Вьюжевой роптал над военными делами, а потому будто не видел шаловливых рук мальчика, хотя казалось, что терпение Ярослава на пределе.

- Княжна? - затуманено, где-то за морями, казалось, послышался голос Любомира.

Добронега опешила чуть, но вмиг очнулась. Она прошла в светлицу. Ясное Солнце кидало лучи на дощатый пол в комнате, слышался шум волн, рассекающих скалистый берег и крики дружинников во дворе и на море…

Подойдя к дубовому столу, она нежно прикоснулась к непослушным рыжим кудрям Мечко, и тот тут же притих, опустив голову на локти, спокойно усевшись на табуретке. Добронега, присев на скамью, прильнула к мужу.

- Отвоевать крепость будет сложно - солдат мало… - начал Ярослав, не обратив внимания на жену, будто она всегда была рядом, а не пришла только что.

- Сколько у нас солдат?

- Меньше тысячи.

- А кораблей?

- Восемь.

- Этого же достаточно, чтобы завоевать Златори, лишь запастись оружием и…

- Но этого недостаточно, чтобы удержать Златори, - перебил он. - Рядом Миров. Там Рихард. Как только наши корабли остановятся у берегов крепости Лель, ликиец тут же прибудет с войском и еще позовет Сиверда из Солнцестока на подмогу. Он как раз намеревался захватить наши корабли из Каменных Угоров, а теперь еще и по пути будет!

Добронега поникла, будто ее пристыдили. В такие моменты ей казалось, что она говорит совершенные глупости, и лучше бы ей язык отрезали, чем она начала высказывать домыслы. Все-таки зря она вспылила в тот день, когда зарница Феодора из Агнеграда принесла дурные вести…

И сейчас, когда все мысли и идеи о войне сводились к поражениям, ей хотелось запереться в покоях и заплакать. Сбегать поплакаться матери, пожаловаться отцу. И пусть они заставят Радомира решать ее проблемы и наказывать за обиды. Но теперь все мертвы.

Всегда она в минуты накатывающего отчаяния вспоминала - загорались лучины жизни в пустом черном теле - не все мертвы. Последней ее надеждой была сестра. Агнеша была тем, ради кого она еще не разбила сейчас слюду в окне и не спрыгнула вниз к скалам и пене Дышащего моря.

Ах, если бы не эти войны и корабли она бы сама отправилась в проклятую Ликию, в плен к самому королю - все бы сделала, лишь бы найти Агнешу.

- Ярослав, - тихо, страшась, промолвила Добронега, - может… мы не в состоянии вести войну. Ведь…

- Вильгельм знает, что ты здесь, что все мы здесь, на Вьюжих островах. Скоро он отправит войска сюда: все мы отправимся в плен, кто-то на виселицы, а кто-то в наложницы или в бордели ликийцев, - взгляд Ярослава прошелся по каждому в комнате, а от его речей Видане сделалось плохо и она сжалась еще больше.

- Мы не сможем отвоевать Нию, но ведь можем защитить Буредвор…

- Да как же ты не понимаешь? - крикнул Ярослав, ударив кулаком о стол, что аж Мечко испугался и ринулся к брату. - Буредвор на горизонте у ликийцев, у Дамбурга, с первой горящей стрелой терем будет пеплом!

Ярослав вскочил, оттолкнув жену и скрылся в темном коридоре, чуть не сбив с пути Лютицу Даревой.

Видана и Любомир Лель, перепуганным взглядом проводив Вьюжевой, после уставились на княжну, что сидела на скамье перед картой и судорожно начала теребить льняной платок, чтобы не заплакать.

Лютица тихо, паряще, словно лебедушка, подошла к госпоже и села рядом. Ее постаревшие жилистые, но теплые, руки приобняли Добронегу, а ее волосы, каштановые, ломкие и чуть седые большими локонами упали на плечи княжны. Лютица приговаривала:

- Не печалься, не грузись.

Осунувшиеся ее лицо всегда было спокойным и тусклым, а взгляд печальным: такой тяжелый и погасший. Видана, пристально следившая за ними, перестала слушать рассказы Любомира: она поднялась, не сводя взгляда с княжны Добронеги, а после взяла под руки племянников, что уже разогрели уши под чужие разговоры.

- Тебе не стоит лезть в их дела, - говорила Лютица Даревой. - Они хоть и ждут твоего позволения, мысли или мнения, но сделают все же по-своему.

Добронега лишь отвела взгляд в сторону: за окнами шумело море, кричали чайки и мрачнело небо перед дождем.

- Да и не станут они слушать женщину, что во время войны просит мира… - вздохнула Лютица. - Я тоже просила мужа не идти на войну, а уже спустя несколько дней брат привез его тело из Белагории, а потом и брат умер на Алом поле.

- Я потеряла всю свою семью… Мне некого больше терять, - сухо ответила Добронега.

- Я родилась, когда мой отец уже был мертв: он умер от рук своего же брата, как и его братья. Ликийская королевна и ее отец посеяли раздор в целом роду нашем. И теперь, я бы сама отправилась на войну и положила голову за семью, и за то, чтобы мои дети не погибли там, - она посмотрела на кота, что игрался с кожаным мячиком Вячко. - Не злись на мужа, он тоже защищает свою семью. Я уверена, он готов пожертвовать жизнью, лишь ты и его братья и сестры жили.

- Но я не смогу жить спокойно, зная, что ничего не сделала ради сестры. Я же обещала маме, что буду заботиться о ней. А теперь? Разве я не должна положить голову, чтобы она жила счастливо и спокойно.

- Она обязательно найдется, Морес и Мафья помогут тебе…

Любомир, став невольником их разговора, тревожно перебирал пальцы, смотря в пол и дергая ногой.

- Солдаты отца, - начал он неожиданно и резко, - они… говорили, они видели, как ее посадили на королевский корабль после того, как… провезли по городу… в клетке, - немного боясь, говорил солярский сын. Хоть он и старше Мстислава, но не был таким бойким и уверенным.

Добронега медленно привстала, опершись руками о стол.

- Значит, она уже давно в Дамбурге, - княжна, задумавшись, посмотрела в окно, в дали размытого горизонта. Где-то там должен быть замок ликийского короля. И где-то в сырых подвалах этого замка связная тяжелыми цепями сидит Агнеша.

- Святая Мафья! Неужели она в плену? - сузила брови Лютица, прикрыв рот рукой.

Княжна выпала из дум: она уже в мыслях проплыла все Дышащее море и теперь готова была сделать это на яву. Выскочив из-за стола, она чуть сбила с места Лютицу и Любомира, сдвинув стол с места, отчего ножки проскрипели по полу.

- Добронега!

Распахнув тяжелую дверь, Добронега выбежала на середину двора, тревожно оглядывая крепость, избы солдат и ворота: Ярослава нигде не было. Еще на лестнице башни, княжна слышала ржание коня и его крики в конюху.

Она не успела: ворота закрываются, а след Ярослава заметает ветер на проселочной дороге.

Тяжело вздохнув, Добронега, опершись руками о колени, хотела было упасть на землю и заплакать, но ветер ободрил ее: отпрянул ее луноликие волосы от щек и шеи и заставил встать.

Гридни не оказались пусты: Добронега, пристав, заметила, что в одной из изб закрылись ставни, а дверь в сенях проскрипела. На крыльцо вышел Велес, поправляя сумку на поясе и постукивая каблуками сапог.

Подняв глаза и увидев застывшую по середине двора госпожу, Велес замешкался, но все же быстро поклонился и обратился к ней, хотя она и так смотрела на него, словно вечность разглядывала крыльцо.

- Велес, - княжна подошла к нему, скрывшись под крышей крыльца от слабого Солнца, - это правда, что Агнешу увезли в Дамбург? - Добронега смотрела пристально и сурово, как никогда.

- Думаю, что так, моя княжна, - припустил он взгляд: княжна взбудоражила его рану, напомнив, что все страдания младшей княжны теперь на его совести.

Добронега резко отвернулась, закрыв лицо руками, изнывая от бессилия. Она обежала глазами терем, крепость, облака и все дали, пытаясь сбить слезы с век. Может, она хотела услышать, что Велес видел или знал больше, чем кто-либо другой из солдат? Может, Агнеша сбежала от них или корабль не отошел от гавани Агнеграда? Но ведь Агнеград сгорел в тот же день…

Велес же лишь стоял рядом, сжимая кулаки: он не сберег княжну и не помог Радомиру выжить. От позора и горечи соляра и княжны не сбежать - некуда и не к кому. Родители в Кизы умерли от нашествия ликийцев, а потому его дом - его служба. Надежда лишь теперь на то, что он останется при конюшне, а младшая княжна найдется без его заботы, и все будет как прежде. Как прежде…

- Велес, слушай, - резко обратилась княжна Добронега, - поезжай к кораблю воеводы Добрыни в Вятру. Его корабль отплывает сегодня в Зарецк вместе с Братиславом. Отправляйся с ними. Скажи, что послала тебя я.

- Но…

- Это еще не все! - перебила она строго. - Дальше отправишься из Зарецка до Щучьего залива, сядешь на ликийский корабль до Ликмара и после до Дамбурга.

- До Дамбурга?

- Ты должен закончить свое дело - найди мою сестру, - схватила она его под локти и посмотрела умоляюще в его блеклые карие глаза.

- Но как я найду ее в огромном городе?

- Она, наверняка, в замке короля… в тюрьме короля.

- Проникнуть в Дамбургский замок?

Добронега кивнула. Сказать больше было нечего.

В свои молодые годы Велесу не хотелось подобно солярскким сынам, Любомиру или Мстиславу, отправляться на войну, и, как оказалось, последние крупицы спокойной жизни за стенами каменной крепости рассыпались слишком быстро: предстояла долгая опасная дорога прямо в пасть

медведя. Как же он сможет выжить там, где ненавидят нийцев, и особенно кизийцев? Он даже ликийской речи никогда не слышал! Еще и спасти нийскую княжну…

- Но, моя княжна…

- Это приказ!

Перечить ей Велес более побоялся, а потому, не выдавив ни слова, ни вздоха, поклонился княжне и поспешил к конюшне.

А у Добронеги только ком в горле встал: нехотя и вспыльчиво она себя повела, но горе и отчаяние одолевали со всех сторон и давили необычайно сильно и нещадно.

Видана обещала Вячко и Мечко отвести их на местное празднование Жаропляса. Последние дни протекали в скуке и скитаниях по серому терему Вьюжевой, а потому мальцам так хотелось повеселиться на городских игрищах. Да только вот Видана уже и не знала, как можно плясать и смеяться с кулачных боев шутов, когда на другой стороне горизонта стоят ликийские корабли грозным строем. Но вот того не понять было мальчишкам: они еще не знают, что нийский праздник жарденя - единственное, что осталось от Нии.

Половицы над покоями Виданы ночью все скрипели и скрипели - то бегали к окошку племянники и засматривались на ночное шествие. В конце звенеца в каждом уголке Нии, будь то деревенька или город, люди собирались на улице, зажигали свечи или факелы и обходили все дома, запевая любну, священную песню восхваления Мафьи и Мореса, Солнца и Луны. Зарница же несла большой горящий сол над головами всех, чтобы после, в конце шествия, водрузить его на открытой верхней площадкой над куполом храма.

Там, у Вятры, скалистый берег был невысок, и потому люди отпускали свечи по морю, надеясь, что огоньки встретят перерожденное Солнце раньше, и новый месяц наступит более радостным и благоприятным, ведь только надежда ободряла нийцев.

Хоть люди знали, что со всех сторон от островов стоят злобные полчища ликийской нелюди, они все же верили, что ночи станут короче, и тогда Мафья-воительница непременно поможет им.

Но Вячко и Мечко не могли представить угрозы ликийского короля: для них трава была такая же зеленая, а Солнце такое же яркое, как и в прошлом году. Они почти не помнили прошлые разы, когда праздновали Жардопляс в Солнцестоке, а потому этот праздник, в маленьком городке, заворожил их. Они долго любовались огоньками города, что медленно и спокойно стекались по всем улицам в одну большую реку, к солу зарницы, и как нежное их пламя щекотало темно-синее небо Бурегама.

Солярские мальчишки уже были наготове и ждали, когда Видана подготовиться к прогулке. Но вот только конюх куда-то пропал, а потому никто не мог подготовить повозку, запрячь лошадку. Видана, заслышав то от мальчишек, топнула ножкой, надула щеки и пошла в конюшню. А там лишь шелестела солома под копытами коней. Пусто. Видана звала конюха, но отвечали лишь кони ржанием.

- И что? Мне теперь самой лошадь запрягать?! - разозлившись, Видана ударила балку, что подпирала конюшню.

Она смотрела на гнедых лошадей, что пили воду из корытц в стойлах или наравили зажевать ее рыжую косу. Тяжело вздохнув, Видана все-таки решилась открыть стойло одной лошадки, что была поспокойнее других.

- Видана! Видана! - кричали мальчишки, торопясь к ней в конюшню. - Любомир идет! Идет уже!

И почему-то Видана опешила: застыла между стойлами, осунувшись и погрязнув в грязи так, что солома прилипла к подолу и сапогам.

Вячко и Мечко забежали в конюшню и тут же ринулась вперед - выбирать лошадей. А в воротах появился Любомир. Он был высок, слегка худощав, светловолосый Лель, как и его отец, на почти детском лице выступала юношеская светлая редкая бородка, не видавшая военных походов, как и его руки тяжелого меча в чужой крови.

Он оперся плечом о балку стойла и с ухмылкой отозвался:

- Помочь?

- Не помешало бы.

Любомир хоть и вызывал у нее трепет и восторг, но Видана всеми силами старалась не показывать того, чтобы не терять достоинства и срамить гордости. Хотя она даже и не подозревала, как сильно краснела, ей все думалось, что щеки горят у нее только из-за теплой душегрейки на пороге жарденя.

Солярский сын из Мирова подошел к своему гнедому коню, что узнал хозяина еще в воротах конюшни и звал его громко и рьяно.

- Только боюсь, что княжна Добронега забрала нашу единственную повозку, поэтому… - поглаживая радостного коня, начал Любомир.

- Что? - подошла Видана ближе, скрестив недовольно руки на пухлой груди.

- Придется отправиться верхом. Где твоя лошадь?

- У меня нет лошади, - приподняв укоризненно бровь, отрезала Видана. Она никогда не любила верховую езду, да и считала, что девице неприемлемо то, а для дороги существуют повозки. - Нет, нам нужна повозка! Мы за ними не уследим, - указала она на Вячко и Мечко.

- Но…

- Нет! Это не правда! - кричал один.

- Мы далеко не ускачем! - визжал другой.

- Мы будем слушаться!

Любомир, широко улыбнувшись, лишь пожал плечами и пошел присматривать лошадку для Виданы.

Солярские дети медленно шли по проселочной дороге в сторону уходящего Солнца. Маленькая земля лежала под ногами, а кругом белое небо и белые воды. Темно-зеленые листья вереска на сухих ветвях колыхались под напором морского ветра, среди гладких валунов и серых камней.

Вскоре дорога подвела их к родниковому ручью, где жители брали воду или поили скот. Небольшой мостик возвышался над струящимися водами, что огибали камни и мягкую траву. Вдоль того овражка сгибались избы моряков, на стены опирались лодки, а перед крыльцами расположились натянутые сетки, что штопались перед выходом в море.

Извилистая дорога шла глубже в Вятру, и дома становились выше и богаче. Все терема и избы расписывались яркими цветами и дикими животными. Где-то рыжие хитрюги-лисы бегали под окнами, а где-то жарницы летали на крышах. И над ступенями каждого крыльца висели солы, что отражали лучи Солнца и плескались прямо в лица прохожих гуляк.

Улочки меж теремами были выложены булыжником, на котором цокали копыта и трещали колеса телег. Боевой конь Любомира, не видавший битв, важно шествовал по узким улицам городка, а сам же солярский сын был весел и взбудоражен: он сам, словно Вячко или Мечко, оглядывался на окутанные разноцветными лентами ветви берез и на деревянные игрушки, что висели в лавках торговцев и шелестели на ветру.

Мальчишки тут же налетели на сахарных петушков, а после ринулись к Ловко и Проворнику, что дрались на вытянутом бревне холщовыми мешками, упруго забитыми колкой соломой. Прошлогодняя солома сыпалась по сторонам да взлетала ввысь от добрых боев шутов-героев. Ловко приоделся ярко да гарно: красная рубаха в честь жаркого жарденя да красные сапоги со звонкими каблучками, а на голове маска петуха. Проворник же не отставал: принарядился в зеленую рубаху с желтыми вышитыми оберегами и разноцветным поясом, где так чудно выделялся лазурный цвет глаз Дизы и Миры.

Вячко дрался с братом за более обозрительное место, да только ножки у него были короче, чем у Мечко. Тот надулся, поджав руки под грудью, но вот брату было не до него, и от того обиднее стало. Любомир подошел к ограде, подсадил мальца так, что тот оперся ногами в перекладину забора и смог махать руками выше всех. И вот тут-то уже брат его обзавидовался, надув щеки.

А Видана же стояла позади, держа двух лошадей за поводья.

- Ну и что мне прикажите делать, а? - смотрела она, как все покинули ее. - Фу! - облизал ее волосы конь Любомира.

А тем временем народ все больше и больше стекался к месту празднества. Шли девушки под руки в ярких алых платьях и разноцветных лентах в волосах. А рядышком пытались пристроиться парни, кудрявые и веснушчатые, - так и норовили дернуть за косу или стащить корзинки из рук.

- …вот и не знаю что мне делать теперь, - послышалось рядом: женщина говорила соседке, полной бабе, придерживая нетерпеливого ребенка, который все пытался удрать в сторону качелей и кукольных представлений. - В прошлом-то году было радостно гулять, ведь было за что Солнышко просить, а теперь когда наши угодья около Агнеграда растоптаны грязными ликийцами… Что нам теперь? Всю жизнь земля кормила нас, а не море. Ведь Антипка-то мой не рыбак…

- Поблагодари Мафью, что живы остались! А то язык сгниет от кощунства, - нахмурилась старуха боле. - А так боги спасли вас, так значит, пожить еще должны. Да и не загнется твой муженек от промысла.

- Но море зеленых не любит… - отвечала уныло ей та.

- Тьфу-ты! Все ходят и он тоже будет.

Видана же все сильнее навострила уши:

- Ты ж слышала, что наплел сегодня Старый Жульё? - спросила старуха спутницу.

- О чем ты?

- Да он всем мужикам Вятры растрезвонил слухи, что молодой соляр тугодумит над войском. Оно-то и не мудрено, что женка его княжеской крови не посрамит да начнет мстить ликийцам.

- Оно разве плохо? - перебила ее молодая женщина, что еле стояла на ногах, пока ребенок теребил ее подол и рвался в сторону шутовских боев.

- Любовка! - звал мужик из ближайшей торговой лавки, глядя через головы прохожих на жену.

И та убежала, ничего не ответив спутнице, а непокорный ребенок все-таки сдвинул мать с места.

Любомир подошел к Видане, взял лошадей за поводья и повел их к ограде близ таверны. Там он привязал их, погладил по гриве, а после подступил к солярской дочери, что притупилась вдали от лошадей.

- Тебя что-то гложет?

Видана же промолчала, лишь развернула - пошла в сторону Мечко и Вячко. Но перед ними по брусчатой дороге, что отделяла двор таверны от площади самых главных гуляний, проехала очень знакомая повозка, украшенная орнаментами белой лилии, что принадлежала матери княжны.

Странно, что княжна Добронега выехала раньше них, но в город въехала только сейчас. Видана наклонила голову недоумевающе:

- Куда она?

Любомир лишь пожал плечами.

- Ладно пойдем, а то сейчас сбегут к берегу.

Тем временем Мечко и Вячко не могли найти себе место: их привлекали то одни лавочки, то другие. Они восхищенно бегали к качелям, то к кукольникам или шутам. Видане же быстро все наскучило: качели малы, куклы тусклы, лавки скудны, да и немного торговцев тут было. Ну что уж поделать: ее не привлекали стишки да петушки. А потому злые неспокойные мысли одолевали ее все сильнее и напористее.

Видана украдкой поглядывала на высокий, слегка худощавый стан Любомира, и в горле вставал ком. Глаза как-то грустно оглядывали его. Казалось, что сейчас она должна запомнить эти белокурые локоны, развивающиеся на ветру, эту спину, скрытую за свободной льняной рубашкой, опоясанной на моварский манер, что не чужда всем белагорцам и роду Лель.

Видана не видела себя красавицей, да и никто вокруг. А потому она считала счастьем, что солярские круги для брачных союзов сузились так, что Любомиру выбрали ее. Но может Морес жесток? Война приближается куда быстрее, чем предполагалось. Успеют ли они пожениться? Ей все казалось, что обвенчание станет для него щитом, что защитит от меча Мораны. Но все же ей хотелось просто спокойной жизни, тихого счастья. Как же она надеялась, что они обвенчаются, а там и решиться, что новые войны не нужны, и так она росла в ожиданиях, когда вернется отец, дядья и братья. Всю жизнь она не знала мира. И так хотелось его получить сейчас, когда ее любовь держит ее за руку.

Перебежав дорогу, она взяла его под руку и прильнула к плечу головушкой. Любомир же только улыбнулся.

- Ты уже заскучала здесь?

Видана кивнула, но ее внимание быстро привлекла толпа девушек и женщин, заглядывавшихся на них. Сначала она было подумала, что она позволила себе большие вольности, но потом Видана поняла, когда услышала о чем те судачат. Люди вокруг обратили внимание на солярских детей и узнали их. Может кто и смотрел злобно, но вот девушки тут же стали заглядываться на Лель и перешептываться, игриво закрывая рты ручками, скрывая улыбки. На нее же смотрели высокомерно, с издевкой. И Видана отводила взгляд, прикрываясь белым платком.

- Пойдем прогуляемся к берегу? - хотела она спрятаться от глаз.

Гладь белых вод становилась яснее, волны шумели пуще, а ветер хлестал суровее. Серые камни обрыва точились под густой пеной прибоя. Где-то там же над резвыми волнами, бились за рыбу чайки.

- Знаешь я все думаю… - Любомир застыл немного. - Мне не дает покоя мысль, что…

И тут же он вновь замолк, засучив рукава и сунув кулаки в карманы. Он топал стопой и смотрел на камешки в траве, которые так и хотелось пнуть с крутого берега в морскую воду.

- Ты думаешь о войне?

- Да не то что бы…

- Я не хочу, я не хочу! - перебила Видана, почти истерично метаясь из сторону в сторону. - Зачем это все?! Разве нам здесь плохо? Они говорят о какой-то чести, мести, но зачем мне вся эта память и великое прошлое? Да плевать мне на эту Нию и на всех Дизов! Я жить хочу… - кричала она, стуча кулаками по груди, пока ветер срывал ее слез с красных щек и теребил непослушные рыжие кудри.

- Видана, что ты такое говоришь? Опомнись!

- Ну не надо мне ничего говорить… - так безнадежно и разочарованно вымолвила она, опуская отяжелевшие руки.

- Думаешь, я готов умирать? - Любомир отвернулся от нее, скрестив руки на груди. Его светлые глаза смотрели куда-то вдаль, туда, где начинались зеленые дубравы за дальним морем, где должна быть его судьба и погибель.

- Я знаю, ты не можешь воспротивиться воле княжны или брата, но…

- Но это не про службу князю, - перебил он резко. Осознав степень грубости своей, он выдохнул и продолжил размеренно и спокойно: - это про совесть, про любовь. Я должен умирать, зная, что сделал хоть что-то. Даже если летописцы оставят обо мне лишь кляксу на странице.

- Такова, видимо, доля всей дружины. - посмотрела Видана вдаль: перед ее же глазами было только спокойное море. - Но я просто хотела счастья, я еще не стала женой, но уже вдова. Вот так я это чувствую, - она взглянула пронзительным искренним взглядом, кричащим о ее глубокой любви, и то было лучше любого признания, но он лишь ответил с ухмылкой:

- Не хорони меня раньше времени, - а после добавил: - посмотрим, что нам уготовила Мафья. Может, Морес даст нам мир. Кто знает, - он приобнял Видану.

Но она продолжила, чтобы, может, успокоить себя лепетаниями:

- Добронега не захочет, чтобы началась война, она тоже не хочет отпускать Ярослава. Она точно меня понимает, - Видана вспомнила о тетке своей, Яромире, что потеряла на войне двух братьев и мужа. И, ох, как не хотелось ей того же. Любомир, Ярослав, Братислав и даже заносчивый хитрюга Мстислав. Хотя и по последнему она уже тосковала и переживала - тот сегодня вместе с братом отправляется в Зарецк. Как он там будет на чужбине, неопытный и глупый? Когда их в следующий раз сведет судьба?

Добронега в момент очнулась - приказала подготовить повозку. И все же она успела к отплытию корабля от берегов Бурегама. Пожелав хорошей дороги, благословив в дальний путь, Добронега попрощалась с солярами Братиславом и Мстиславом. Смотря в их добрые лица, все же ждала момента, когда может взглянуть на мужа. Она все сторожила его, чтобы он оставался рядом, при этом нисколько не одаряя его вниманием.

Добронега, проводив их взглядом, помахав рукой, убедилась, что Велес зашел на корабль, и только тогда решила покинуть порт, не дожидаясь внимания Ярослава. Она лишь робко кинула взгляд на него, проходя мимо и направляясь к повозке.

Из-за дверцы вышел кучер. Испугавшись, княжна вздрогнула, а после взглянула на него злобно, но уж быстро на ее лице пропадали эмоции.

- Вам оставили записку, княжна, - обратился к ней кучер, кланяясь.

Раскрыв переданную записку, она насупила брови в недоумении. Зарница Феодора писала ей: «Мафья передает Вам послание, прошу посетите нас сегодня».

Спешно княжна заскочила в повозку и приказала отправиться к вятрскому храму, где теперь служила Феодора, помогая старой зарнице Епистиме.

Епистима и подумать не могла, что на девяностом десятке жизни застанет такие невзгоды и сокрушения, и оттого сталась более сухой и унылой, а потому помощь молодой Феодоры была как никак кстати.

Но и Феодора переживала большое горе: при бегстве из Агнеграда ее сын подхватил болячку, а после морского пути на Бурегам еще больше разболелся.

А людям все было интересно: зная о больном сыне новой зарницы, они ходили к ней, чтобы приглядеться к ней, или расспрашивали Епистиму, что между молитв страдала приступами и все вспоминала покровительницу, княгиню Всемилу Вьюжевой, что взяла ее в воспитанницы маленькой девочкой и заменила мать. Но люди пытались больше узнать о Феодоре из Агнеграда. Может потому, что она была ключом к известиям из несвободного старого мира. И может, она привносила какое-то новшество в деревенский праздник?

Храм Вятры стоял посреди площади, выложенной булыжником и потресканной со временем. Здание храма было небольшим, окрашенным побелкой, с высокими узкими окошками, выше находилась башня, где Епистима исписала бумаги в маленькую библиотеку для храма. И уже выше библиотеки под куполом находилась площадка, откуда можно увидеть весь город, с большим колоколом, который перед ночью разукрасили вновь Солнечными и Лунными узорами.

Покланившись солу над порогом перед вратами, Добронега вошла, благочестиво склонив голову.

Подняв взгляд, она увидела пустой зал храма, где стены теплого белого света дарили покой и умиротворение. Побелка со стен немного трескалась, а потому узоры и росписи осыпались или выцветали. Посередине зала был выступ в виде Луны заключенной в Солнце: здесь обычно стояла зарница и читала молитвы. Над ними висел невероятной красоты объемный сол: он был выкован из сотни тонких золотых пластин разных острых и резных форм вьюнов и возвышался над всем залом, пошатываясь от сквозняка и отражая Солнечные лучи на стенах, ликах и цветах.

Зарница Феодора склонилась около белой статуи Мафьи, что стояла, держа руки у чрева, на подступе в виде убывающей Луны.

Облик зарницы почти сливался со светлыми теплыми тонами храма и статуи нарядом, лицом и волосами, что были прикрыты полупрозрачным платком. Она присела к подножию дочери Солнца и Луны покорно, протянула пышную, заботливо сложенную связку ромашек.

На вечно грустно-унылом лице Феодоры княжна уловила самую колючую нить терзания. Кажется, зарница роптала уже не за народ, князя и Нию, а за себя, за свое горе.

Добронега, как и каждый в городе, знал, что судьба у зарницы нелегкая: рано потеряв мужа, Феодора вынуждена прощаться с сыном. Говорили, что мальчик совсем плох, и даже, что отец его, никому неизвестный кизиец, сгинул по той же болезни, таинственной и быстрой.

Зарница привстала и в тот же момент заметила княжну. Она поклонилась, добавив:

- Благодарю Вас, княжна, если бы не ваша помощь, я бы…

- Я не смогла бы по-другому, - перебила Добронега. Хоть нянька Вячко и Мечко не была рада перейти в дом служительницы, но на второй раз протестовать не стала после того, как ей госпожа топнула ножкой, да и к тому же Лютица заверила, что этим шабутным мальчуганам любой глаз не угляд.

Добронега приняла от зарницы толстую свечу, на которой были вырезаны слова молитв, облики Солнца и Луны, знаки княжеского колдовства, что привнесла когда-то в это искусство Феодора Мученица и ее дочь Элина Мудрая.

Произнеся молитву покровительнице Мафье, она возложила свечу рядом с ромашками, а после обернулась и преклонилась перед статуей Мореса, также зажгла свечку и положила ее у подножия бога, произнеся: «Благослави наше утро…»

- Прошу, княжна, - зарница указала на дверцу, что скрывалась за одним из столбов. Приподняв подол, Добронега, наклонившись забежала на лестницу, чьи каменные ступени стаптывались столетиями.

Открыв дверь наверху, княжна прошла в маленькую библиотеку. Небольшая комнатка, посередине которой стол, а вокруг него полки и шкафы с книгами и бумагами.

Добронега прошла к столу, где лежала карта Нии: Зацветье, Белагория, Буево, Уречье, Северная и Южная Таллии… и огромная Нийская чаща, что была больше любого другого княжества, а за ней туман - неизведанный Бурый Коготь, для которого места на карте не хватило. Моря таинственной земли поглощают каждого странника, каждого любопытного путешественника похищают те воды.

- Это Вы пишите? - Добронега подошла и прикоснулась к плотным листам огромной книги, где на развороте была исписана лишь одна страница, чернила уже высохли строгим почерком, а по краям еще высыхали разноцветные перья жарницы.

- Зарница Епистима жалуется на здоровье, - пояснила Феодора. - А потому я заканчиваю за нее, - она подошла к шкафу, где на одной из полок меж книг стоял сундучок, прикрытый вышитым, словно кружевом, ручником.

- Про что это?

- Описания битв за Зацветье, - зарница поставила на стол сундучок.

- Битва у Моварской стены?

- В том числе, - кивнула Феодора, открывая маленьким медным ключом замок сундука. - Я Вас позвала, княжна, чтобы отдать то, что принадлежит Вам.

Зарница пододвинула сундук в сторону княжны. Открыв крышку, Добронега увидела невероятное: золотый венец, украшенный ромбовидными яркими сапфирами, размером с половину ладони. Она взяла венец в руки, дрожа, боясь уронить. Княжна прикасалась легонько, кропотливо, страшась.

- Неужели это он? - голос ее еле-еле слышался.

- Глаза не врут Вам, княжна, - улыбнулась широко Феодора, - это Дизов венец.

Венцом Дизы испокон веков княгини нийской династии обвенчивались с княжеством и богами, принимая судьбу правителя, последователя благих дел Дизы. Сама же Диза получила его в подарок от родовицкого князя Владимира, что бежал из Уречья, когда племя Мораны из Нийской чащи во главе с Нарьей. И в народе ходило множество слухов: мол, первым мужем княгини был вовсе не Цветибор, князь одного из моварских племен, а Владимир. Но там-то что досудних разговоров?

- Святая Мафья… - Добронега смотрела завороженно на сокровище. - Я глазам своим не верю, - и по лицу, дрожа, расплылась улыбка.

Она долго всматривалась в переливающиеся грани сапфиров, в которых отражалось все: книги, окна и она сама: синее платье с золотыми тонкими узорами, закрывающее шею и ключицы, но облегающее силуэт, с длинными широкими рукавами с прорехами для рук на уровне плеч, затылок и длинные льняные волосы скрывались за полупрозрачным платком. Княжна посмотрела на высокий лоб и передние пряди, ничем не украшенные. Руки сами потянулась, и она водрузила венец медленно, но уверенно, наслаждаясь. Золотой венец сел идеально. Ей казалось, будто его выковали для нее.

- Вы уже поняли, какую судьбу уготовила Вам Мафья, княгиня? - преклонилась зарница. Добронега глубоко вздохнула, будто набрала в грудь свежего, совершенно другого, воздуха. Воздуха завтрашнего дня победы.

В тереме же Буредвора в то время бушевали бури.

- Да кто ты такая! - кричал Звенислав. - Как ты вообще посмела передать Леславу печать и войско Лель?!

Яромира Лель сидела спокойно за вышивкой на лавке у окна в горнице за большим столом, где обычно Ярослав собирал родственников солярских для военных бесед.

- А я тебе много раз говорила, - протянула Яромира грозно, будто скалящийся волк. Она подняла полный ярости взгляд: - главой семьи был мой муж, не ты.

- Я уважаю своего брата, но не тебя!

- А я все равно слушать тебя не стану и на уступки не пойду, - откинула она пяльцы с льном. - Мой сын теперь соляр рода, а ты им никогда не был и не будешь, - угрожала Яромира.

- Когда начнется война, разве твой сын сможет повезти войско? - Звенислав грозным своим тучным телом бывалого воина навис на худощавой Яромирой, его волосы рядом с раскрасневшимся от ярости лицом казались белесыми. - Да он поляжет первым…

- А твой сын так нет?! - вскочила Яромира, оттолкнув Звенислава. - Ты сам уже скряга, по тебе могила плачет. И что твой Любомир поведет войско? Да он сам зелен еще!

- Да хватит уже!

На пороге в горницу стоял Любомир, а за ним пряталась Видана. Яромира, пристыдившись, тут же склонила голову, отвела взгляд.

- Ну суйся! - отрезал отец, отмахнувшись от сына. - А ты вернешь мне печать. Войско я сам заберу.

- Все равно нам не хватит солдат, - перебил он, - чтобы ответить ликийцам, - и после обратился к отцу: - а от дружины Лель только одно название.

- Дурак!

- Еще князь установил порядок наследования - от отца к сыну, - крикнула Яромира Звениславу.

- Где твой князь? - прошипел Звенислав, обернувшись на нее, рассвирепел вновь.

- Здесь.

В горницу вошла Добронега, на челе которой сверкали огромные сапфиры. За ней стоял только что прибывший Ярослав, что был поражен уверенным голосом жены. Княгиня прошла в зал, встав во главе стола. Она оглядела удивленные лица домочадцев.

- Готовьте корабли - нас ждут Каменные Угоры, - восклицала она, - а за ними и Златори…

Последний день

Ликмар, Ликия

Жардень, 435 год

- Знаешь, - начал Дитмар неожиданно, обернувшись назад, на Агнешу, - я читал, что ваша богиня Морана создала ведьм по подобию человека, чтобы они могли легко втираться в доверие… Я вот думаю, может, ты ведьма? – рассмеялся он и продолжил путь. - С чего я вдруг решил помочь ей? – пробормотал Дитмар под нос.

Агнеша закатила глаза, но ничего не ответила. Она лишь продолжила следовать за ним, больше и больше пряча лицо под капюшоном.

Проселочная дорога провела их мимо каменной мельницы, что располагалась наверху небольшого холма. Крылья ее мерно крутились, скрипуче достигали верха.

Листва кленов и лип у подножия холма тихо шелестела на игривом ветру. А красные ставни с родовицкими росписями домишек около мельницы то отворялись, то захлопывались при каждом порыве ветра.

По спине Агнеши пробежала дрожь, и она быстрее отвернулась, чтобы не видеть мельницы. Кошмарные воспоминания не покидали ее, не ослабевали нисколько. Агнеша долго шла вперед, не слушая историй и наблюдений Дитмара в Белагории и Зацветья, но и не оборачиваясь назад. Ей казалось, что призрак Марии стоит там на холме, выглядывая из окон мельницы. Ее изуродованное тело, испачканные в крови белокурые волосы безмятежно развивались на ветру. Конечности остыли и посинели. Она стоит и смотрит вдаль, смотрит, как убийца, княжна, что обещала спасти, уходит. Неужели Агнеша думает, что, когда она закроет глаза, и всё исчезает?

- … странно, что вы тела сжигаете, - на этих словах Дитмара Агнеша очнулась: в ее голове крутились оставленные мертвые тела на мельнице, которые все еще лежат в моменте смерти, - у нас никто не сжигает людей.

- Странно, что вы жестокие дикари, которые решили завоевать всю Нию, налетели, словно ведьмы… - отрезала Агнеша, пряча кулаки в карманах подола и пиная камни на дороге. - Ну ты же такой умный, знаешь, кто такие ведьмы, правда?

Дитмар разозлился в миг, но после ответил:

- Видишь ли, - протянул он, - раз ликийцы смогли завоевать Нию, значит вы просто… ничтожны. Слабы!

Услышав его слова, Агнеша нахмурилась сперва, но когда огонь вскипел в жилах, и, казалось, что изо рта выйдет пламя, она набросилась на него, чтобы по-хорошему ударить. Но Дитмар тут же увернулся, Агнеша споткнулась и упала в траву. Ликиец рассмеялся, но подал ей руку.

- В Мирове все еще помнят вашу династию Дизы и древних княгинь. Белагорцы, как и все нийцы глупы: несут какую-то чушь про магию.

- Колдовство, - перебила Агнеша, - магия это про ведьм.

- А в чем разница?

- Колдовство доброе, а магия - зло, - недоумевающе ответила Агнеша. Она не поняла, почему Дитмар спрашивает столь глупый вопрос.

- А почему ты уверена, что ведьмы – это зло?

- Потому что они убивали людей и захватывали земли? - посмотрев на него, как на пьяного дурака, Агнеша, приподняв брови и выпучив недоумевающие глаза, ответила с издевкой. - Точно так же, как и ликийцы! Вот это неожиданное совпадение…

Она стукнула его по протянутой ладони и вскочила с земли быстро и, отряхнувшись, пошла дальше.

- Но ты же никогда не видела ведьм? – обогнал ее Дитмар.

- Да, не видела, но об этом писали зарницы, говорили княгини.

- П-ф-ф…

- Что?

- Что им мешало соврать?

Тут уже Агнеша смогла его ударить. Удар пришелся по затылку. Дитмар почесал затылок, но это не остановило его расспросов.

- Ты не пойми неправильно, мне просто очень интересно…

- Тихо!

Дитмар уже и сам не заметил, как они подошли к воротам города. Мощеные улицы и побеленные низкие дома скрывались за решеткой ворот.

- Как мы пройдем? Нас не сдадут? - прошептала Агнеша Дитмару, все больше укрываясь капюшоном и плащом.

- Почему ворота закрыты? - крикнул по-ликийски Дитмар солдату на посту, что стоял прямиком у стен крепости.

Высокий громоздкий мужик в ликийской кольчуге недовольно повернулся, презрительно оглядев сопляка, и закатив глаза, хрипло ответил:

- Велено теперь запирать врата до захода солнца, - и он, харкнув в сторону, ушел.

Сколько бы Дитмар не ругался и не звал солдат, никто не собирался отпирать ворота и впускать их.

Ветер становился холоднее, а розовое небо угасало стремительнее.

- Что нам теперь делать? - дрожала Агнеша.

А Дитмар лишь застонал, прижавшись спиной к холодной крепостной стене. Щеки его разгорелись от гнева: теперь он загнан в угол, словно мышь. И Дитмар уже представлял, как его кровожадный кот появляется на вершине холма в лучах закатного солнца. На этом и закончатся его глупые игры в догонялки: королевич явно переоценил свои усилия. Он навеки привязан к Дамбургу и королю, и теперь нить, которой он связан, натянулась так сильно, что давит ему горло. Вот и его погибель настала.

Опустившись на землю, закрывая лицо руками, он, утихнув после припадка то ли ярости, то ли волнения, задумался: а куда он собрался? Его где-то ждут? Ну уплывет он во Флюзбрук, а что дальше? Он никогда не батрачил, не работал ради похлебки. Дитмар только и умеет махать мечом и разъезжать на лошади по боевому полю. Но ратные воины не нужны Флюзбруку. Даже нийским княжествам, Белагории или Моварии, богатыри теперь без надобности, если только там вновь не начнется война.

Но он не думал о том, что будет в северном городе бимаров. Королевич лишь знал, что нужно бежать дальше, дальше от Дамбурга, дальше от короля. Не потому что его обидели или унизили, не потому что таинственная служанка донесла (может, она и лгала), что королевича намереваются убить, а потому что он уже сбежал, он признал, что предал своего короля. Теперь пути назад нет.

Сейчас же Дитмар видел в этой крепости маленького города у причала свое спасение. Если он пройдет за эти стены, то Вильгельм не найдет его, не прикажет казнить, не посадить в башню Маргана. Только нужно быстрее найти корабль. Быстрее, пока корабли не уплыли, будто там вскоре осушат море, а все корабли сожгут. Нужно успеть, пока земля лежит у него под ногами, а ведь казалось, что кровожадный кот унюхал добычу и уже поджег дорогу. А времени все меньше и меньше…

- Дитмар, что нам делать?! - кричала Агнеша уже в который раз.

- Не знаю! Не знаю я!

Агнеша, испугавшись, отстранилась: гнев пропал, и она уставилась на него удивленно. Опустив руки, она отошла и присела с другой стороны дороги на камень. Но вдруг Дитмар вскочил:

- Хватит! Идем отсюда!

- Но куда? Нам же нужен корабль. - Агнеша бежала за ним: Дитмар ринулся дальше по дороге.

- Нам нельзя здесь больше оставаться.

- Дитмар, стой!

А между тем солнце садилось: небо розовело и горело за облаками алым. Через два часа начнет темнеть.

Ноги уже замерзали. А ветер ближе к берегу усиливался, бушевал так сильно, будто горюет под стать королевичу-предателю.

Вскоре дорога повела их под угор, к деревеньке, что стояла у подножия холма Ликмара. Дома скрывались за оградой из изогнутых тоненьких деревьев, что под тяжестью листвы касались ручейка в канаве.

Агнеша принялась бежать и догнала Дитмара на маленьком каменном мостике.

- Куда мы идем?

Откидывая назойливые ветви деревьев, Агнеша увидела долину. В этой долине раскинулись дворы изб с небольшими огородами. Вся же деревня была огорожена хилыми заборами, как на пастбище, а вокруг этих изб были разделенные на равные доли поля.

- Сегодня же начинается жардень… - пробормотала она, увидев уже вспаханные поля, завтра их засадят. Жардень - месяц тепла и плодородия, хоть и в Зацветье или Северной Таллии солнце начинает прогревать землю крепче, отчего многие засаживают маленькие грядки около избы уже в конце звенеца. Как, например, было у Марии на мельнице, где они пололи и собирали репу да капусту.

Ах, Мария…

Агнеша в страхе обернулась: за ней лишь лесная опушка и немного вдалеке, на холме, откуда шла проселочная дорога, и ничего больше. А самое главное - никого. Княжне все казалось, что призраки дышат ей в шею и норовят нанести удар в спину.

Дорога привела их в центр общины, где стоял небольшой деревянный храм в виде квадратной башни в два этажа, а под ветхим куполом, уже вывесили сол и раскрасили растительными орнаментами колокол. Рядом же с нийским храмом был колодец, а напротив - торговые лавки, крыши которых покрывались холщовой тканью от непогоды. Неподалеку стояли кузница и таверна, чьи стены и окна были расписаны разными цветами.

На улице было тихо и пусто. Многие избы настолько были запущены, что бревна прогнили, а крыльца осунулись. Видно, что эта деревня некогда была большой и процветающей, но сейчас, когда ликийцы правят здесь, все нийское умирает: только посадские деревни еще держались свободными, но собственных земель у крестьян оставалось все меньше и меньше, и потому они шли к ликийским дворянам, предки которых за бравую службу заслужили угодья и поместья, и нанимались к ним за крохотные участки земель, что когда-то принадлежала им.

Вся деревня казалась заброшенной, но все же вскоре послышался шум: из таверны пьяный мужик с грязным перебитым лицом и разорванной рубахой, босой, вылетел с порога и чуть ли не прокатился кубарем вниз по тропинке.

- Зайдем? - ухмыльнулся Дитмар.

Агнеша посмотрела на него выпученными дико яркими глазами. Что за странное безумие, его резкий нрав, что меняется так резко и своевольно!

- Да ну… - вздохнула она и протянула упрямо, взнывая: - Ты издеваешься надо мной.

Дитмар взошел на холмик, где криво стояла разукрашенная таверна, и Агнеше лишь пришлось догонять его, ведь оставаться одной посреди заброшенной деревни было жутко.

Хотя нет! В траве под раскидистой липой валяется пьяный мужик и зовет Матильду, так что, значит, деревня не такая уж и пустая. Но от того еще хуже. Вся эта необычная пустота кажется сном.

Когда же Агнеша вошла в зал таверны, она поняла, почему деревня пуста: остатки жителей праздновали начало жарденя в одном месте. И почему-то все звали Матильду: там пели ликийскую песню, в которой Агнеша могла расслышать только имя девушки-ликийки.

- Почему нийцы поют ликийские песни? - присаживаясь за один из столов у окна, спросила Агнеша, оглядывая зал. Таверна была небольшой: здесь было столов пять, но широких, длинных, из крепкой древесины, так что там могло поместиться человек семь на обеих лавках. - Так еще и на наш праздник!

- Боюсь, что они и речь нийскую забыли, - пожал он плечами. - Хотя похожую песню я слышал в Мирове.

- Я не была в Мирове, не знаю тамошних песен, - отрезала Агнеша, снимая капюшон.

- Думаю, ее и в Солнцестоке пели, ты же оттуда? Хотя на моварку ты не похожа.

- Почему?

- Они все рыжие, зеленоглазые, загорелые, а ты…

- У меня мама белагорка, - и тут же добавила, чтобы скрыть происхождение еще больше во лжи: - Хотя и в Солнцестоке я не была.

- Странно это как-то. Ты никогда не была ни в Мирове, ни в Солнцестоке.

Агнеша вмиг опешила и расстерялась, что заметил и Дитмар даже при полумраке, что стоял в маленькой таверне.

- Ну да, - выпрямилась она, сочиняя на ходу. - Я крестьянка из обычной маленькой деревни. Работы всегда было много, мне не до столичных… ну ты понял.

- Ладно, - лицо Дитмара съежилось, но он продолжил, поскольку даже перед такой неумехой был не прочь похвастаться глубокими знаниями, особенно в языках: - В Мирове я часто слышал, как поют песню про княжну Марию:

Скажет мило и прилежно,

Поцелует друзей нежно

Голубыми очами…

Несет день и ночь

Луны и Солнца любимая дочь

С голубыми очами…

Кажется так они пели.

- А может, все-таки Мира?

- Что? - будто проснулся только что Дитмар.

- Ну Мира, княжна. Среди Дизов никогда не было княжны Марии. Это скорее дворянское имя.

- А тебе откуда знать, какие были княжны, да при чем за все века, неужели ты все имена заучила? - нахмурился он. - Ты же обычная крестьянка.

Агнеша замолчала, но тут же приврала:

- А так как не знать? Многие знают это, - смотрела она в пол, протягивая слова и экая, - просто, мы жили при дворянской семье, мать была нянькой, а я часто с детьми играла и на уроках была, - Агнеша даже улыбнулась от хорошей лживой истории, хотя Часлава бы за вранье не похвалила.

Между тем за соседним столом разворачивалась более интересная беседа, которая привлекала Дитмара, а потому он быстро забыл про выдумки Агнеши.

- Не-е, не говори ничего, Дражко, - восклицал по-ликийски с сильным веянием нийских корней тучный мужик в яркой рубахе, расстегнутой наполовину, мотая опьяненной рыжеватой головой, поднося ко рту еще один стакан, - жизни здесь больше нет! Сейчас, когда король завоевал остатки Нии, он начнет изживать всех рядом с собой. Я вам говорю!.. Попомните мои слова…

- Да нет ему сейчас дела до нийцев - его окружают старые хильды, - отвечал ему Дражко, сухой высокий мужик с обросшими каштановыми волосами. - Говорят, после казни Тедерика они готовят восстание, вот король и… обклюкался у себя там.

- Обклюкался тут ты! - к ним подошла хозяйка таверны с кувшином, - Еще надо?

- Обклюкался? - смеялся еще один мужик, немного поседевший и облысевший, но усы его только -только начинали расцветать. - Дурак ты, как не обклюкаться, когда брат-изменщик сбежал, а сын помер.

Дитмар же подумал про себя: «Обклюкался? Что за слово такое? Напридумывали нийцы тоже!»

Но тут же его отрезвило: новорожденный королевич умер. На миг в глазах его блеснула надежда, и сразу страх запустил когти ему на плечи и прошептал на ухо: “Король думает, что это ты его убил…”

- И что? Ты жалеешь его, что ли?! - возмутился второй.

- И поделом ему! - возник четвертый, вклинился в разговор.

- А ты молчи! Ликиец поганый… - хлопнул по столу первый. - Развелось тут…

- Я вот что думаю… - начал худощавый Дражко, что сидел на краюшке стола почти в проходе. - Вот, ты что не говори, Всеволодко, бежать-то теперь некуда! Где теперь спастись от ликийцев поганных? - на мгновение обернулся к ликийцу: - Без обид, Берхард.

- Ну почему же, - вклинился еще один родогович, потерянный в ликийских кровях. - В Ликмар приезжал Святослав из Дамбурга, он-то и рассказывал, что ходят слухи, мол дочка-то князя у себя на острове готовится к войне.

- Да ну!

- Да-да! Мол, только она сбежала, принимала беглецов с Моварии и Агнеграда, зарница тамошняя ей доложила, как там на земле, а та-то и разозлилась. Во как!

- Неужто нам ждать еще одной войны? - пробормотал Дражко.

- Да какая там война?! - воскликнул Всеволод. - Как так войну баба будет вести?

- Видимо, башка у тебя и впрямь дубинная! - дал третий пьяный мужик ему подзатыльник. - Али не знаешь, что она Дизовой крови.

- Так разве она Ванда или Драгана? - отбил он его руку яростно.

- И то верно, - вклинился Дражко. - Она все в тереме поди сидела, но! Муж-то ее Вьюжевой, а у того родичи Лель. Дружина у них экая огромная… Там поди еще Лель притащит к ее ногам и Янтаревой весь, тоже ведь родичи.

- Да понятно, что родичи. Эти зазнавшиеся соляры только между собой и роднятся. Все они там уже большая семья: сестер друг у друга воруют уже, - и хохот Всеволода разнесся по харчевне.

- Видимо, королю теперь не до братца.

- Погано в святой праздник рожу мять над стаканом, - подошел к ним высокий мужчина с еле заметной сединой, на его груди виднелся большой сол, который обычно носили зарницы.

- А ты-то что здесь забыл? - воскликнул Всеволод.

- За вами слежу, вам бы потише говорить: сейчас везде слуги короля. Сейчас они особенно близко, когда Марган рядом.

Дитмар отвернулся тут же, выпрямился, поправив плащ так, чтоб его не было видно. С дрожью на губах и страхом в глазах он все же продолжил прислушиваться.

- Кто это?

- Слуга короля. Он здесь за тем, чтобы искать сбежавшего королевича.

- А что его здесь-то искать?

- Да не здесь он, Всеволод! - вздохнул Дражко. - А в Ликмаре!

- А-а-а! Понял, - и тут же он обратился к подошедшему: - Сядешь с нами, Мирослав? Коль тебе можно. Или ты все-таки у нас зарница теперь?

- Я честный человек, Всеволод, и заветы супруги помню, спаси ее душу, Мафья! А тебе бы поменьше пить, а то весь уже красный, - и он ушел.

Ком застрял у Дитмара в горле. Он весь сжался, смотря выпученными глазами под стол. Агнеша, же под конец услышавшая, но не понявшая, разговор пьяниц, взглянула на Дитмара:

- Ты чего?

И тут он будто очнулся:

- Нам нужно уходить!

- В смысле? Мы только пришли. Мы шли до Ликмара с самого утра!

- Вставай.

- И куда мы пойдем? Город закрыт.

- Мы пойдем дальше, вдоль берега.

- И как долго мы будем идти? Нам нужно поесть, переночевать…

- Не перечь мне! - перебил он: в его глазах уже пылал гнев.

Агнеша промолчала лишь потому, что не хотела привлекать внимание еще больше, ведь и так многие поглядывали на чужаков.

Она следом выбежала из таверны, оглядываясь: как же ей страшно было, что все смотрят на них. Но ее встретили лишь мимолетные взгляды, больше внимания крестьяне уделили тому, что хозяйка харчевни прошлась с новым подносом медовухи и настойки. В темном зале на миг сверкнуло алым светом заката, и за захлопнувшейся дверью солнце упустило из виду этих нийцев.

- Стой! - Агнеша догнала Дитмара и, отдернув за руку, остановила его. - Я устала. Давай где-нибудь остановимся на ночь.

- Кто нас впустит? - угрюмо он оглянулся по сторонам.

- Кто-нибудь обязательно пустит! - капризничала она, держась за урчащий живот.

- О, Мор! - Дитмар вскинул руки к небесам, закатив глаза. Хотел он было накричать на нее, мол, какая она глупая, раз думает, что в незнакомой нийской деревне кто-то захочет дать приют беглецам, но потом вспомнил, что не знает о ней ничего, кроме имени, ведь каждый раз она придумывает что-то новое.

Его взгляд стал серьезным, допытывающим, отчего у Агнеши по спине мурашки пробежали, и она сама пошла прочь: из деревни и от него.

А меж тем дорога шла извилистая, неспешная да спокойная, но ночь… Ночь надвигалась на головы путников темно-синим холодом и яркими золотистыми звездами. Ноги переплетались еле-еле. Каждый подъем стоп, отдавал болью в пятках, голенях и бедрах. Агнеша шла, засыпая на ходу и запинаясь о камни.

- Все! - Агнеша рухнула, усевшись в молодую траву на обочине, - я устала…

Дитмар сердито промычал, вздыхая, но сил у него было меньше, особенно когда в животе рычали медведи. Хоть Агнеша его и раздражала рьяным и буйным характером, словно воображала себя какой-то дворянкой или королевной, но он уселся рядом:

- Я тоже устал.

Ветер тихо пел древними шептаниями в грязных сальных волосах Агнеши: светлые локоны, подобные мерцаниям бледно-желтых звезд, которые касались головы Дитмара и его растрепанных волос, словно ручеек обегал острые камни на дне.

- Дальше ведь нет ничего, - то ли спросила Агнеша, то ли открыла ему глаза.

Дитмар молчал.

Тяжело и протяжно вздохнув, Агнеша встала и схватила подол в охапку выше колен: она зашагала вглубь луговых зарослей. Там, в низине, распластались три деревца, чьи корни сплелись, а листва соединилась одним зеленым куполом. Спустившись бегом к деревьям, Агнеша самодовольно улеглась под зеленой крышей, скрестив ножки, изнуренные мозолями, и скрестив руки за головой. За такую мужицкую позу Часлава дала бы ей подзатыльник и отругала почем зря, но как же ей было хорошо: кочки под коленями и корни под головой да мягкая трава, что щекотала лодыжки и локти, - что может быть лучше? В тот момент Агнеша широко улыбалась, закрыв глаза, даже не вспоминая о том, что недавно ее постелью была большая кровать с мягкой периной, теплым одеялом и тремя подушками, но она помнила то, что прошлую ночь проспала на деревянной лавке, где подушкой ей был хлопковый платок с вышивкой, казавшейся грубым и неряшливым кружевом.

Ее недавний незнакомец пошел за ней и нерешительно расположился рядом. Голова его быстро отяжелела, как только он вытянул ноги.

Так они и заснули.

Дитмар вздрогнул и вскочил с кровати: за окном глубокая ночь, звезды с луной так и пестрят, норовят выглянуть из-за туманных облаков, в кустах под окнами стрекочут кузнечики, а ночная прохлада кусает нос и выглянувшие из-под одеяла пальцы.

Он очнулся в своей комнате. Пустой комнате. Никого нет, никто не приближается в коридоре к дверям. Совсем тихо.

Все было по-прежнему: кровать, укрытая балдахином, слева ряд окон, справа дверь, шкафы и гобелены, напротив - высокий камин со стульями и маленьким столиком и рядом, на полу, медвежья шкура. Медвежье рыло так и скалилось на него, казалось, что у него слюни идут от злобы.

Он медленно и осторожно привстал, но старое дерево скрипнуло, и тут же вдалеке каменных коридоров замка послышались шаги. И вот они становились быстрее и громче. Слышался звонкий лязг мечей и шпор. Топот с каждой секундой громыхал в темных коридора сильнее и сильнее. Дитмар затаил дыхание: он не знал куда деться, как спастись, королевич лишь впал в ступор, не в силах постоять за себя, за свою жизнь. А меж тем все казалось, что новый шаг грозных солдат последний - и вот-вот распахнется дверь и убийцы, подосланные королем, закроют ему единственный выход. Выход! Дитмара осенило: он ринулся к гобелену, что прикрывал неровный угол. И за ним ведь пряталась потайная дверца.

Королевич откинул тяжелую грубую ткань и дернул за железную холодную ручку, но дверь заклинило. Сердце бешено стучало. Солдаты уже за дверью. Быстрее, Дитмар!

Обернувшись, он неожиданно дернул за ручку так, что дверь распахнулась настежь, а оттуда выскочил огромный медведь, страшно зарычав. Королевич упал в жутком страхе перед зверем. Медвежья лапа взвились ввысь над Дитмаром, тот чудом успел увильнуть, но медведь не отступал: он разозлился еще больше и пошел на него, грозно рыча, обнажив желтые клыки, а из пасти его пенилась слюна, что капала следом за уползающим Дитмаром.

Тут же ворвались солдаты в тяжелых звенящих кольчугах с огромными мечами и закрытыми черными мешками лицами. Увидев королевича, они закричали - один из них приказал схватить его.

Ослабшие от страха чудом подняли королевича, и он, скользя ботинками по полу, вскочил и ринулся вперед. А впереди было лишь окно.

Стекло треснуло, и осколки осыпались на пол и на улицу. Как осколки, словно сверкающие мотыльки, падали, так и Дитмар вылетел за ним. Ветер ударил в лицо ему вместе со стеклом, что царапало щеки и лоб. Он зажмурил глаза, но прямо перед мощеной булыжником дорожкой он распахнул веки. БАМ! Все.

Дитмар вскочил с кочки и тут же ударился о сухой сук дерева. Он во весь голос закричал и выругался по-ликийски. Но Агнеша тут же прикрыла ему рот рукой и прошептала: «Тихо!»

Она, чуток выглядывая из-за дерева, сидела рядом и наблюдала за чем-то позади, в поле. Дитмар видел лишь, как ее грудь быстро поднимается при вдохе и трепетно при выдохе опускается. Только ее дыхание было слышно в ночной глуши поля: тяжелое, нервное, сиплое.

Агнеша уставилась назад, не задумавшись о том, что ее рука медленно спускалась ото рта к шее, ключицам, груди. Сам даже не понимая почему, Дитмар смутился. Все-таки по его россказням он пользовался успехом среди девушек, хотя Адальмар отшучивался, что только нийским девчонкам умудрялись найти утешение в его объятиях, ликийки же о такой дурости не думали, посмеялись бы только.

Дитмар затаил дыхание и смотрел в ее глаза, такие кристально чистые в синей темноте ночи. Пухлые румяные щеки, приоткрытые губы, из которых выкатывался белесый пар.

- Кто это, Дитмар? - резко прошептала она, обернувшись, отчего Дитмар вздрогнул.

- Ты про что?

- Да вот! Посмотри, - кивнула она головой в ту сторону.

Дитмар, протянув руку через нее, поставив ладонь рядом с ее бедром, потянулся смотреть с ее стороны.

- Да что ты делаешь, дурак?! - гневно шепотом воскликнула Агнеша.

Вздрогнув, он отстранился, но потом посмотрел со своей стороны. Обернувшись, он увидел то, от чего у него глаза полезли на лоб: вдалеке, в ущелье среди валунов у холма, заросшего молодыми липами и старыми елями, прячась от лунного света, крадучи, обшагивали истерящую от боли и страха жертву хильды. Дитмар сразу понял, что это были они и никто иной. Подобно предкам, жившим за Нийской чащей, в северных серых скалах Бурого Когтя, эти жрицы старого порядка разукрашивают красной краской руки, грудь и шею древними оберегами и символами древнеликийского языка, отращивают длинные волосы, вплетают в тонкие косы железные кольца, носят тяжелые ожерелья из латуни с множеством бляшек и погремушек, чтобы отпугивать злых духов, а вместо портков или штанов на них холщовые подолы до колен, пояса которых обвешивались лапчатыми и умбовидными привесками из меди и серебра.

Агнеша съежилась от доносящихся криков. Лишь отрекшись от них, можно было расслышать странные песнопения, похожие на шипение и рычание диких зверей или злых духов. Даже сам королевич не понимал ни наречия, ни мотива. Все это казалось таким таинственно далеким, древним, и при этом чудовищно страшным, отчего даже колени тряслись.

Как ни пытались они приглядеться, но все же не смогли увидеть издалека над кем издевались эти странные разукрашенные и обвешанные побрякушками люди. То ли ягненок, то ли ребенок.

Тени от яркого высокого пламени плясали на каменных углах пещеры, а меж тем хильды обхаживали жертву со всех сторон, склоняясь над ней, протягивая жилистые ручища.

- Дитмар, что там происходит? - дрожа прошептала Агнеша, не отводя взгляда.

- Это хильды.

- Кто? Хельт?

- Хильд. Хильды. Ликийские жрицы. Были, раньше было так. - Дитмар пояснил: - Король запретил старые обряда, теперь они вне закона.

- Как можно запретить веру? - фыркнула Агнеша. - Пойдем отсюда, а то жутко как-то.

И прошептала тихо, вставая:

- Дикари…

Запинаясь, она спустилась с пригорка, на котором, торча корнями, росли кривые деревья, а после вскарабкалась на другую сторону оврага и через высокую сухую луговую траву побрела к дороге. Дитмар лишь на мгновение оглянулся: около костра блеснули взмолившиеся к небу смуглые руки жертвы и взметнулись ржаные волосы. Он тут же вскочил, нагибаясь к земле, чтобы остаться незамеченным.

Они продолжили путь дальше по той же дороге. Вскоре она привела их придорожной таверне, где заседали бедняки, путники да местные пьяницы.

Таверна стояла приземистая за канавой посреди заросшего огорода, где вкусно пахла дикая малина. Соломенная крыша просела посередине домика, древесина посерела и у основания загнила. Там же под нижние бревна забегали кошки, гоняясь за мышами. Где-то рядом, по дороге туда-сюда бегала и гавкала плешивая собачонка.

- Мы же зайдем?

- У тебя есть деньги?

- А у тебя, что ли, нет?

Дитмар тяжело вздохнул и пошел быстрее в таверну, оглядываясь.

Заходя за порог, Дитмар схватил ее под локоть и, нагнувшись над ее ухом, прошептал угрожающе:

- Веди себя тихо, за нами все будут наблюдать.

Агнеша зажмурилась, испугавшись, и в ступоре потянулась за ним в зал. В животе дико урчало, поэтому Дитмар не опасался заглядывать в людное место. Казалось, что он еще сильнее озвереет, если не поест.

- Но кто может здесь за нами следить? - Агнеша села тихонько за стол в самом углу.

В таверне царила кромешная тьма, по углам игрались слабым пламенем почти растаявшие свечи со сквозняком, с утренним прохладным ветром.

Дитмар оглянулся: в таверне в такую рань почти никого не было, лишь трое человек в другой стороне комнаты.

- Кто угодно.

- Но мы уже давно не в Дамбурге, не думаю, что нас будут преследовать так долго, - начала Агнеша развязно.

- Всегда стоит быть настороже.

- Думаю, меня не будут искать. Хотя все равно страшно, - затихла она.

Подошла полная баба, потирая руки о грязный фартук. Дитмар, не оборачиваясь на нее, попросил принести им похлебки с хлебом.

- Фу, похлебка, - протянула Агнеша, когда хозяйка ушла. - Надоели мне эти щи.

- Счи? - не поняла его ликийская голова странных нийских букв.

- Похлебка такая. Из капусты.

- Неважно чем желудок наполнить.

- Ну так давай камней с дороги поедим?!

- Да замолчи ты уже.

- Рот мне не затыкай! Вообще обнаглел… - пробормотала она. - Кто такой, чтоб мне дерзить…

- Ой, а ты прям королевна! Может, мне еще тебе в ноги поклониться?

- Стоило бы.

- Ты не забывай, что если бы не я, ты бы из Дамбурга не выбралась, и тебя бы тогда схватили и отвезли…

И тут Дитмар резко замолк: а куда бы ее отвезли. Незнакомка прибыла в Дамбург на королевском корабле вместе с Северином, этим старым прохвостом, но зачем она? Кто она?

Он не стал спрашивать или докапываться. Лишь настороженно осмотрел ее хмурое лицо, и замолчал.

Дитмар заметил, что ее злые глаза даже в темном углу захудалой таверны оставались яркими… лазурными.

Кто же она?

Но лишь бы она не догадалась, кто он.

Впрочем, таверна осталась тихим пристанищем до конца их скромного обеда.

Солнце медленно и кротко поднималось над землей, над ржаными полями и пыльными дорогами. Мафьей забытое место встречало новый рядовой день, что не отличался от вчерашнего и завтрашнего ничем. Поднялись по полудню жара и сильное пекло так, что дорога и горизонт расплывались, будто пеклись и плавились под зноем. Но тут же Морес послал на измученные земли Уречья северные ветра с края Буево, где стояла его кузница, где кончалась нийская земля.

Солнце обжигало нос и плечи, а ветер обдувал обгоревшую кожу и поднимал, теребя беспорядочно, волосы. Так и хотелось ринуться к речке, скинуть грязное шерстяное платье и прыгнуть с разбега в холодную воду, где со дна били ледяные источники.

И что-то в этом спокойном, тихом, размеренном и безмерно скучном дне чувствовалось какое-то душераздирающее томление, тревога. Что-то большое и важное ожидалось.

Дорога их продолжилась дальше.

Вскоре на горизонте показался лес.

- Куда мы идем? – она увидела страшную чащу, что зловеще вздымалась над еще покрывшимися зеленой травой холмами. – Дитмар, там уже начинается лес, а берег уходит все дальше от нас, здесь нет никаких деревень, никаких кораблей, никаких портов! – кричала она ему вслед, пока он, не обращая на нее внимания, шел дальше. – Дитмар!

Он прошел уже много, а она оставалась вдалеке. Но все же Дитмар остановился, тяжело и недовольно вздохнул, и обернувшись, ответил:

- Да, здесь нет никаких портов и никаких кораблей.

- Но что нам делать?

Дитмар немного помолчал, но потом сказал:

- Мы дойдем с тобой до леса, там переночуем. Ночью в лесу нас не найдут.

- Но это опасно, ведь там полно волков и медведей! Мы даже не сможем развести костер. Ведь тогда нас найдут другие. Те, от кого ты бежишь.

Ее презрительный взгляд и издевательская ухмылка вывели его из себя.

- Поверь, лучше уж меня растерзает медведь, чем солдаты Маргана.

Агнеша чуть отпрянула: его взгляд был диким и угрожающим, будто он сам сейчас обернется в медведя и наброситься, чтобы разорвать ее на части. И она тут же зажалась, замолкла.

Она пошла за ним, но все же после недовольно добавила:

- Плевать мне на твоего Маргана, - и сама потом прошептала грустно: - я жить хочу, я домой хочу…

Дитмар сделал вид, что не услышал.

Меж тем день тянулся, а дорога бежала дальше по склонам холмистых полей.

Когда-то давно стоял такой же жаркий день: войска Родоговой и Лель приготовили копья и мечи против натиска ведьм. В тот день стояла мертвая тишина, но у каждого в головах метали молнии и бури, сердца трепетали. Но лишь один Володарь Родоговой, первый из своего солярского рода, думал о том, о чем ныло сердце больше всего: лишь бы вернуться живым. К любимой.

Они с трепетом вглядывались в темные глубины дубравы. Ветер медленно перебирался по полям, а Солнце тихо пищало на ухо соляру. Рядом брат Лель: он смотрит упрямо и строго, он готов отразить удар и положить голову за мать-княгиню, но все же голубо-зеленые лучи глаз дрожат. Он еще молод и красив, а так и не нашел ту, что разделит с ним жизнь, ту, которой он подарит сердце и душу. Потому ему и было жаль Златослава – тот еще не знает, какого это любить.

Смотря на колышущуюся траву пустых полей Уречья, где земли питались легендами и балладами, где родовичи жили промыслами среди тихих и живописных холмов, Володарь вспоминал, как впервые встретил Радиславу Ровинка. Терем ее родителей возвышался над водами Дышащего моря, прятался среди серых скал. Хотя и теремом сложно было его назвать, ведь старые хоромы сгорели от набегов ведьмы и их черной магии, цырны, жила семья воеводы Ровинка в каменной башне на самом краю острова, и вечно окна Радиславы выходили в сторону родной Векоречи, что пылала и страдала под властью Игды.

Молодой соляр прибыл на остров с братом и отцом, князем Владимиром, бежавшим от Лирины двадцать лет назад с младшим сыном, оставив других детей, в 21 году. Тогда-то Володарь встретил одинадцатилетнюю девочку со светлыми золотистыми кудрями и светло-зелеными глазами и веснушками на щеках. Она была истинной родовичкой, краса звенеца. Веселая, простая и искренняя. Молодой соляр, княжий сын, сразу понравился девочке, да только он даже не обратил внимания, ведь Радислава была маленькой девчонкой, да и к тому же одной из дочек его тетки, сестры отца. Вскоре он уехал с острова на земли Уречья. Тяжелые битвы шли за деревни, за города, за Векоречь. Так прошло восемь лет. На далекой родине, что никогда он не видел, он сражался и боролся, с каждым днем все больше боясь, что черная магия Лирины или Игды настигнет его ночью. Но вот на лелеяц 29 года отправились Володарь и Злато на остров к тетке Ровинка, и там он встретил юную деву Радиславу. Мафья столкнула его с ней вновь в то время, когда ему нужна была надежда. Тут же он обручился с Радиславой и пообещал обвенчаться, как отгонят Лирину от Векоречи.

И вот время для него настало. Сидя верхом на коне, Володарь Родоговой смотрит вдаль, ожидая погибели, но перед глазами светлый лик Радиславы.

Ту грусть прошедших лет прошептал Агнеше ветер.

Но Дитмару эти пейзажи напомнили строчки ликийской баллады про Хартвина и Эрну.

Тихая дубрава услышала Эрны печали:

Мертв трижды храбрый воин Хартвин,

Пал богатырь среди зеленых равнин,

Ветры молитвы его к Эрне несли.

Реки живо журчат,

Травы дрожат -

Ворон вознесся, стремглав,

Сердце Хартвина, украв.

Плачет молодая Эрна страшно, громко,

Льются скоротечно слезы ледяные в море.

Дрожь и боль пронзили сердце звонко.

Скалы моря ждут ее, принять готовы горе.

Эту поэму сильно любил его дядя – король Оттон. Всегда читал и перечитывал, учил наизусть и рисовал отрывки из книги. Его же отец, король Хлодвик, не был столь поэтичным и потому презирал за то старшего брата, хотя презирал и ненавидел он его не только за это.

Впрочем, Дитмару нравилась эта поэма, она переносила его во времена Дитриха Великого. Казалось, что те легендарные времена, были так далеко, так давно от него, но что, например, для Нии и уж тем более Бимары сто лет? Пыль! Но сколько произошла на этих землях за век… Но тем не менее, он чувствовал, что великие времена становятся далекими, и время утекает, как песок сквозь пальцев. А ведь уже никого и не осталось, кто застал Дитриха в тех же летах, что и Дитмар сейчас.

Почему-то его сердце тяготело к тому времени. Были великие дела, великие люди, герои и завоевания. А сейчас все не то: войны закончились, осталось управиться с тем, что навоевали. Но справиться ли с этим Вильгельм? Мор того не знал: подвластно ли то Вильгельму или нет. Но вот Дитмар мог сказать точно. Он знал, что при Вильгельме все будет рассыпаться и умирать. Он знал, что его нийские корни той гордячки-северянки Млады несли проклятие, страшную силу, что течет в крови брата, в нраве Вильгельма.

А меж тем лес становился ближе. Наблюдая один и тот же горизонт, путники шли весь день, обхаживая заброшенные угодья, заросшие тропинки, журчащие ручейки, канавы и овраги в маленьких лесочках.

И вскоре Солнце нашло покой на горизонте на другой стороне неба. Весь день оно оглядывало странников со всех сторон, так и не выведав их помыслы да путь, но и не выдав тайны. Дитмар не знал с кем он разделяет дорогу и не пытался разузнать. Он все надеялся, что на другой стороне Щучьего залива, когда они вступят на земли Ратовэта, то разойдутся, словно в море корабли.

- Расскажи мне, что это было сегодня ночью? – молчание резко отдалилось, ускользнуло назад по дороге, когда Агнеша вспомнила пугающие обряды никогда невиданных хильдов.

- Ты, видно, не привыкла к такому? – ухмыльнулся Дитмар, спускаясь по каменистому склону к ручью.

- У вас, у ликийцев, это нормально?

- Сейчас нет, - Дитмар прыгнул на камень, на середину ручейка. Деревья тонкими ветками склонялись к воде и пружинили на ветру. – Мой б… король отменил такие обряды. Сейчас чем-то наш Мородвор похож на ваши храмы, а молитвы читают без подношений богу.

- Это же жестоко, - Агнеша будто задала ему вопрос, вспоминая хильдов.

Дитмар же ничего не ответил, лишь протянул руку, чтобы она прыгнула за ним. Крепко схватившись, подобрав подол, она сделала огромный шаг, растянувшись на половину ручья. Оттолкнувшись от берега, Агнеша прыгнула на камень, чуть не упав в сторону и не потянув за собой Дитмара, но его мальчишечьи руки были крепки – он удержал ее, прижав к себе.

Но, когда взгляды их встретили, Агнеша тут же прыгнула с камня на берег, почуствовав себя неловко в объятиях наглого и язвительного ликийца. Но тут же продолжила, как ни в чем не бывало, и продолжила путь по узкой тропинке, проскочив вперед Дитмара:

- Неужели же там был человек? Мне же не показалось? – она обернулась на него, а на ее лице читался страх. Может, ее путник считает такие жертвы ничтожными?

- Тебе не показалось. Раньше в ликийских городах старейшины выбирали по жребию из горожан… подношение, - у него будто ком в горле застрял. – Но сейчас такого нет. После того как Дитрих раздарил своим воинам и воеводам земли и поместья, развелось много знати, которой страшно было, что их детей могут забрать хильды, поэтому король и отменил… это. А так во времена старых королей жребий часто выпадал на нийцев, что жили здесь, и никто не возмущался.

Агнеша застыла, и Дитмар, что шел позади, глядя на мелкие камни и высохшую тропинку, врезался ей в спину.

- Ты чего?

- То есть во всех городах, во всех деревнях убивали родовичей ради глупого твоего бога?! – Агнеша сжала сильно-сильно кулаки так, что ногти впивались ей в ладони. – А теперь их так мало, что убивают даже своих!

- Успокойся!

- Даже звери не так жестоки… Чудовища! Хуже ведьм… - она двинулась дальше, уставив злобный взгляд вниз на узкую дорожку. Молодая трава щекотала голени, пока юбка цеплялась за кусты. Агнеша не могла поверить: никогда она не задумывалась о чужом боге этих земель и его великой жестокости. Зачем богу кровь людей, если у него есть целый мир? Нийские боги, Мафья и Морес, добры и милостивы – они не просят и не требуют никаких жертв и страданий, они ведут людей по пути счастья и света, и тем заслуживают любовь и веру. Разве можно любить бога, который может потребовать кровь твою или родных?

- Я что ли убиваю? Я что ли прошу?! – Дитмар отдернул ее за рукав. – Не вини меня в злодеяниях других. Я не виноват в том, что сделал мой король, его слуги, его хильды!

Агнеша застыла, тут же забыв про ярость и ненависть.

- Я ничего про тебя не говорила, - пробормотала она, уставившись на него.

Дитмар закрыл рот, тут же замолкнув, он лишь огибнул ее и пошел впереди ее.

Солнечные лучи разлеглись розовой вуалью заката на перистых облаках, пока темные иглы леса кромсали небесные перины. Сухая трава колыхалась, шурша. Холодный ночной ветер дул медленно, но по спинам путников все же пробежали мурашки.

Незнакомцы предстали перед мрачным лесом. Солнце не могло проникнуть в густую дубраву: сколько не пытаясь, лучи его заискивали то там, то тут, но старые дубы были неприклонны.

Меж могучими стариками-дубами колыхались хлипкие тоненькие ели, чьи ветки с короткими иглами выглядывали словно старая паутина. И вся внутренность леса дышала ночным холодом, так что щиколотки Агнеши почувствовали тот морозный ветер. Казалось, лелеяц и звенец еще не ступали сюда.

- Так и до Флюзбрука дойдем, - пробормотал Дитмар, смотря назад и видя горизонты ликмарских земель с высокого холма, где начинался темный лес.

- До куда? До каких рук? – крикнула Агнеша, поднимаясь на холм и смотря под уставшие ноги, ободранные молодым шиповником.

- Неважно, - и он вступил в лес.

- Холодно как-то…

Дитмар промолчал: его внимание было полностью поглощено манящими ветвями и изгибающимися стволами и дубами. Деревья медленно покачивались от ветра, что не проникал внутрь, несмотря на все усилия и рвения.

Дубы и укрывавшиеся за ними ели шли друг за другом в глубь вразнобой, так что все казалось таинственной картиной, где корявые дубы оставляли корявые щели, где вмещались другие корявые дубы. И все время сердце трепетало, что вот-вот проскочат тени лесных духов и призраки заблудившихся меж деревьев и потянут за собой вглубь на погибель, устрашат безобразными лицами, протянут костлявые разлагающиеся руки.

- Надо расположиться на ночь, - Дитмар зашел в лес и уже успел скрыться за дубами, - Пойдем, найдем опушку для костра.

- Как-то мне нехорошо, - остановившись на границе с лесом, Агнеша уставилась вдаль, хватаясь за сердце. Но ноги сами пошли.

Было очень холодно – холодный ветер дул из леса.

Было темно – закат за считанные секунды догорел.

- Ты где? – Дитмар спустился на опушку в низине.

Агнеша ринулась по крутому склону, скользя ликийскими сапогами по зеленую мху. Силуэт Дитмара едва виднелся в темноте леса. Лишь ноги его можно было разглядеть среди мохнатого ягеля.

Темнота сковывала, угрожала неизвестностью. Агнеше стоило больших усилий спуститься ниже. Но Дитмар был храбр, как ей показалось. Верно, ведь он был на войне. Но странно, что солдат не носит с собой меча, вот Радимир и его дружинники всегда с оружием.

Вскоре они с трудом развели костер, собрав сухих веток. И усевшись на кочки, выставили ладони и ноги к огню, чтобы хорошенько отогреться перед сном.

- Надеюсь из этой низины не видно дыма, - оглянулся Дитмар.

- Лучше уж, если нас найдут люди, - пробормотала Агнеша, но увидев недовольный взгляд Дитмара, добавила: - мне здесь не по себе, жуткий лес!

- Лес как лес.

- Как лес по-ликийски? – неожиданно спросила она, опуская капюшон: длинные ее волосы в свете яркого пламени казались золотыми.

- Сыдрас, - голос Дитмара немного изменился: стал шипящим, грозным и таинственным, будто он шептал древнее заклятие. – Но зачем тебе?

- Дальше мне придется идти по ликийским землям, а языка я не знаю.

Агнеша тяжело вздохнула и поджалась, вдоволь погревшись у костра. Она оглядела мрачный ночной лес, боясь увидеть диких зверей, их страшные морды, голодные глаза и острые клыки. Ноги у нее затряслись от страха, живот скрутило, а по спине пробежали мурашки. Но чтобы не мучить себя, чтобы успокоиться, она подсела ближе к костру и продолжила расспрашивать Дитмара.

- А как огонь на ликийском?

- Хадр.

- А дерево?

- Дорос.

- М-м-м… небо?

- Катыль.

- Земля?

- Овэт.

И тут она замолчала: оглядела все вокруг и не знает, что сказать.

- Ну я запомню.

- Думаю, тебе это будет мало, чтобы понять ликийца.

- Думаю, - передразнила она его, произнеся по слогам язвительно, - я пойму, когда будут говорить про небо или лес.

- Сейчас ликийцы не говорят о природе.

- Ну да, зачем убийцам говорить о природе, когда можно о войне и смерти.

- Ты такая глупая, Агнеша, - поднял он взгляд от огня, что пек глаза.

И тут она поникла, почему-то не возразила, лишь зажалась больше, и, обхватив руками колени, положив подбородок на колени, Агнеша надула щеки и загрустила, смотря в мрачные глубины леса.

- Ты, видимо, никогда не выходила из дома, если не знаешь, что зло людей не зависит от того, где они живут, на каком языке говорят, в какого бога верят, - Дитмар продолжил нагнетать. – Я поражаюсь тебе.

- Почему же, - возразила Агнеша, а потом пробормотала: - выходила я из терема.

Дитмар ничего не сказал более. Им владела какая-то злоба, что вытекла из постоянной усталости и страха. Но спать ему не хотелось. Голодный желудок не давал ему лечь. И тут недалеко от себя он приметил парочку шляпок белых грибов. Сразу он вспомнил это причудоковатое лесное растение, которое им приходилось есть в Биварде из-за того, что кизийцы сжигали города и деревни, когда убегали от ликийских войск.

Он не знал, как оно называлось, но сразу отличил от гадких белых поганок, которые выглядели, как сорняки на грядках у крестьян.

- Ты чего?

Дитмар встал и отошел от костра, его силуэт почти полностью поглотила темнота. Он наклонился, чтобы собрать грибы. Тут же оторвал тонкую дубовую ветку.

- Фу, грибы! – и Агнеша отвернулась.

- Как? Крип?

- Нет, гриб.

Дитмар нанизал их на ветку и сунул в огонь. В округе раздался запах сырых грибов, отчего Агнешу скривило: она закрыла нос и скорчило лицо.

- Неужели ты не хочешь есть?

- Да я уж лучше голодать буду.

Дитмар рассмеялся и добавил:

- Мне вот интересно в какой такой семье ты жила, что аж после целого голодного дня да и на ногах ты противишься любой еде.

- А так давай теперь червей есть!

- А вот нет, - он поворачивал грибы над костром. – Откуда ты взялась?

- Из Солнцестока.

- Ты же говорила, что ты из Белагории.

- Ну да. А что мне нельзя отправиться в другой город.

- Ну слушай, это далековато, с учетом того, что ты говорила, что не была в Мирове.

Агнеша, сама запутавшись, начала оправдываться:

- Мы были на празднике.

- На каком еще?

- У Добронеги была свадьба.

- Добронега? – Дитмар сморщился, а потом понял: - неужели это та, которая княжна.

Агнеша кивнула.

- Но как крестьянку могли пригласить на княжескую свадьбу?

- А… меня никто не приглашал. Тогда весь город праздновал. И я тоже. На улице праздновали.

- И вот зачем тебя Северин привез в столицу… Он тебя в Солнцестоке схватил?

- Нет, в Агнеграде. А откуда ты знаешь его имя?

- Да, его весь Дамбург знает. Это лекарь короля.

Агнеша замолчала. Значит, она и вправду была отправлена к ликийскому королю. Значит, он знает, что она где-то в его землях. Надо побыстрее дождаться утра и выйти на другой берег залива.

- А как ты оказалась в Агнеграде? – его голос разбудил Агнешу.

- Ну ушла.

- Немного не в ту сторону, - и тут Дитмар рассмеялся.

- Белагория уже была захвачена к тому дню, - Агнеша разозлилась на наглеца. – В день свадьбы, если ты не знал, твой поганый король сжег Солнцесток.

Дитмар притих на время. Он достал из огня грибы, снял одна шляпку, чтобы поделиться с Агнешей, но она отвернулась.

- Это дело войны, – спокойно ответил Дитмар, поедая первый гриб.

- Ну да, ликийцам не впервой. Ты не был там, ты не видел этого ужаса, как люди кричат и плачут, убегали от стрел и огня, как крысы. Везде пахнет кровью и мертвечиной, везде грязь и трупы.

Конечно, Дитмар не думал отвечать: ему война всегда казалась излишней мерой, в отличие от брата. Но грубость и резкость Агнеши заставляли взять вину, будто он стал тем, кто представляет грехи всех ликийцев, и она мстит им и королю через него.

- Будто твои князья и княгини не творили зло! – вспылил Дитмар. – Я знаю нийскую историю, так что не путай мне голову. Элира или Огнеслав, а!

- Но у вас это каждый король! – перебила Агнеша. – И сколько их еще будет?!

- Так, хватит! – Дитмар вскочил с кочки. – Делать мне нечего – слушать мнение челяди!

- Ты че встал-то? – нахмурилась Агнеша, вжав голову в плечи. Но тут же сама вскочила: – А ты кто такой вообще важный, что я для тебя холопом стала, а?!

И тут Дитмар присел обратно: еще чуть-чуть и он бы выдал что-нибудь подозрительное.

- Даже у нийского князя столько гордыни не было, как у тебя! – выпалила она, смотря на Дитмара сверху вниз, а потом села на землю обратно угрюмая.

- Ладно, успокойся, - пробормотал Дитмар, отводя измученный взгляд.

- Спокойная я!

А меж тем в костре ветки трещали, а еловые иголки тлели, будто маленькие огоньки бегали по костру. Дитмар встал вновь и тихо ушел в лес за новыми палками и ветками, а то костер скоро обещал потухнуть. Надо принести побольше.

Он достаточно далеко отошел, и его обволокла кромешная темнота и холод. Но его глаза быстро привыкли.

Где-то вдалеке каркали вороны. Шатались верхушки дубов. На ветвях ухала сова, перебирая лапки, шагая то к дуплу, то обратно, к листве. Дитмар, стараясь не запинаться о корни редеющих дубов, шел дальше. Почему-то около их полянки не было дубов, только ели и высокие сосны. Странно, конечно, он еще не видел таких разносыпных лесов. В Биварде были сосновые боры, а в Белагории лиственные леса с осинами и березами. И редко он там видел дубы. Но этот лес…

Что-то хрустнуло позади него, он оглянулся и испугался: костра не было видно. Дрожь пробежала по телу. Куда он забрел? Неужели он заблудился? Страх и паника окутали его, голова загудела, ноги задрожали. С каждой стороны доносился гул и крик птиц, что отдаленно напоминал смех, такой визжащий, насмешливый…

«Злые духи завели меня, решили сгубить, - подумал Дитмар, - помоги мне, Мор…»

Взглянув на охапку палок, он изумился.

«Как это так? У меня было меньше собрано…» - собственный голос в голове раздавался эхом.

Приглядевшись, он разглядел меж деревьев пылающий радостный костер. И тут же он ринулся в ту сторону.

«Наверняка, эта нийка наслала на меня свои нийские заклятия! – быстро перебирая ногами, мчался он обратно, огибая корни, пни и кочки. Сапоги утопали в сыром мху. – Не удивлюсь, если она и есть ведьма, которых так и боятся все нийцы!»

Вскоре он вышел на знакомую полянку. Агнеша сидела все так же, поджав колени к груди.

- Ты не принес ничего поесть?

Дитмар помотал головой. Он подошел, кинул ветки рядом с костром и закинул парочку в огонь.

- У меня остались еще грибы, - Дитмар протянул ей последний гриб.

Агнеша поморщилась, но все же приняла. Она откусила кусок, с отвращением переживала и проглотила его. Но когда она потянулась, чтобы откусить гриб второй раз, ее тут же стошнило. Дитмар отвернулся в отвращении, ему показалось, что даже от одного только звука его тоже стошнит. Он зажал рот рукавом уже грязного кафтана: золотистая ткань праздничного наряда уже было гадкой желтой, будто была постирана в болоте.

- Ты явно не крестьянка, если тебя воротит с грибов. В Биварде… ну, в Буево, все крестьяне только грибами и питаются.

- Я из Сол… Белагории, - вытрала она рот.

Над ними, прямо над головами, пролетело что-то черное и большое.

- О, Морес! – испугалась Агнеша, рухнув на землю. – Что это было?

Дитмар, вытянувшись, присмотрелся: огромный ворон приземлился в десяти шагах от них. Оперенье его было иссиня-черным, блестящим и густым. А глаза, словно маресовы бусины, горели алым. И сам он был настолько огромен, что был больше кошки, а клюв его был длиннее среднего пальца.

- Праведный Мор…

Дитмар никогда не видел таких огромных воронов, даже страшно было приблизиться к нему ближе. Но любопытство было сильнее, и он привстал. Дитмар медленно приближался к нему, но Агнеша, что вжалась в землю от страха, кинулась в ворона камень, и тот улетел.

- Ты чего? – обернулся Дитмар.

- Не к добру это, - и она легла на землю, подложив ладони под голову.

Дитмар вернулся к костру и лег рядом, напротив Агнеши, что закрыла глаза, намереваясь побыстрее заснуть, чтобы не чувствовать голода. Взгляд сам упал на нее: он смотрел на нее, на ее красные щеки, пухлую нижнюю губу, на темные брови и золотистые волосы. Взгляд спустился ниже и застрял на ее руках.

«Странно, - думал он, - руки у нее светлые и нежные, никаких мозолей и царапин от работы, да и тем более сейчас началась полевая работа… Явно она какая-нибудь дворянка. Наверняка, соврала. Врет как дышит. Ну я бы тоже также сделал – наврал. Хотя я это и так делаю».

- Ты спишь?

- Пока нет, - Агнеша открыла глаза, большие, яркие, лазурные, в которых отражались играющие языка пламени.

- Расскажи какую-нибудь белагорскую легенду… Конечно, ту, которую я не знаю.

- Могу про Миру.

- Про нее я и так все знаю.

- Про Марилию?

- Тоже знаю.

- Мирада и Яродар?

- Не.

- Ну а про что?

- Это у тебя надо спросить, ты больше меня должна знать.

- А какая у тебя любимая?

- Про Бурый Коготь или про путь Дитриха.

Агнеша посмеялась и повернулась на спину, а Дитмар вследом за ней обратил взор на жарденские звезды.

- Я имею в виду, из нийских какие?

- Наверное, про Демиру Жестокую и Видану, или про Сафьяна и Милицу Вторую, а может быть про войну Ванды с Игдой. Не знаю.

- Поражаюсь просто! Откуда ты всю нийскую историю знаешь?

- Так я же был в походах на Белагорию и Моварию со времен покойного короля. Вот и услышал много. Да и читать умею, ты-то, наверное, и читать не умеешь, - рассмеялся он.

- Ха-ха! Очень смешно, - разозлилась Агнеша, скрестив руки на груди. – Умею я читать.

И тут ее осенило: она вспомнила и добавила:

- Ну у тебя и память!.. Я же тебе говорила, что жила при дворянских детях, поэтому да, я умею читать.

- Да верю я тебе, успокойся.

- Что «успокойся»?! Ты так говоришь, будто я истерю постоянно.

- Ну не постоянно, но частенько.

- Да иди ты! – и она запустила в него какую-то ветку, которую схватила из запасной кучки дров.

Дитмар, увидев, что коряжка улетела в костер, засмеялся и перевернулся на бок.

Ночь летела. Звери выли, птицы кряхтели, а ветер дул, глумясь над листвой и иголками. Дитмар слышал, что Агнеша уже спит, но он все не мог уснуть. Он, подкидывая палки в костер и несколько раз уходя за новыми ветками, все боялся да оборачивался во все стороны. Ему вечно казалось, что за ним следят, может, кто-то звал его и ждал, когда заметят. Или он боялся, что вдали послышится железный лязг мечей и кольчуг,ржание коней.

Вернувшись назад с новой охапкой кормежки для огня, Дитмар бросил взгляд на Агнешу: «Повезло ей – выспится!»

Он сел рядом, напротив, и, подперев лицо ладонями, а локти – коленями, начал разглядывать ее. Дитмар вспомнил, как первый раз вспомнил ее: посреди темной пустой улицы, обычно очень многолюдной днем, стояла чужая для ликийцев. Волосы цвета ясного дня и ослепительно яркие, даже в ночи, глаза. Кажется, тогда не она позвала его, а ее глаза. Они притянули его, словно заколдовали. Будь он нийцем, он бы подумал, что перед ним нийская ведьма.

Резко его сердце кольнуло так, что все кости и мышцы около него заныли.

Когда стало легче, Дитмар выпрямился и его взгляд снова упал на Агнешу, которая перевернулась лицом к нему. И тут он заметил, что вены на ее запястье стали отчетливее. Он пригляделся, приблизившись к ней с боку от костра, и увидел, что на руках у нее вены не просто стали красочнее, они будто искрились. Но что это?

И вмиг все прекратилось. Дитмар протер глаза. Точно! Ничего уже нет. Показалось?

«Да не показалось мне, я же не сумасшедший».

И тут он сразу вспомнил нийское поверие о том, что у ведьм, которых все нийские народы так боялись, по венам текла черная кровь, а вены просвечивали через мертвецки бледную тонкую кожу.

Дитмар тут же отпрянул, отбросив глупые мысли.

Мысли-то глупые, но не на шутку пугающие. Он, конечно, не родогович, и не мовар, чтобы бояться такого, но… сердце все еще покалывало.

И тут он начал думать. Кто такая Агнеша?

Она очень хорошо знает нийские легенды, сведуща в нийской вере, но не как простой люд – безоговорочно и слепо – она понимает святые тексты и смыслы веры. А как она брезглива и разборчива!

По крайней мере, она не крестьянка. Дитмар уже утвердился в мысли, что перед ним дворянка. Но если ее вез сам Северин, да еще и на королевском корабле, то… неужели перед ним кто-то из солярских родов?

Выпучив глаза, он уставился на нее.

Но в темнице короля, во Флюзбруке, уже несут бремя заточения некоторые родственники Лель и Вьюжевой. Родоговой истреблены, Мечевой на стороне Ликии, а Янтаревой зажаты ликийскими войсками в северных лесах Биварды. Вроде Вильгельм ничего не упоминал о новых знатных пленных. Может, это не солярка?

«Ну не может быть такого! Я уверен».

Он пригляделся к Агнеше еще раз.

«Хотя она так похожа на Лель. Может это младшая у Звенислава? Эти волосы, а глаза…»

И тут его осенило. Глаза! Яркие лазурные глаза, будто… воды Вторы. Сколько раз ему рассказывали легенду о Дизе, о ее божественной внешности, о ее светлых волосах, словно солнце днем и луна ночью, и о ее ярких голубых глазах, словно священное озеро осталось в ее очах, когда она вышла из его вод.

Вот почему его потянуло к ней! Вот почему она могла его приманить, заставить помочь, послушать… она претворила в жизнь какое-то заклинание, превратила в слугу.

Она была на свадьбе в Солнцестоке и сбежала оттуда в Агнеград, где ликийцы узнали ее и сдали Северину!

Она самая настоящая княжна. Дизово отродье!

«Теперь мне все ясно! – зажимая от злости губы, Дитмар трепетал над телом спящей княжны. – Как же я был слеп! Агнеша!»

Имя младшей княжны - Агнеша!

Он медленно приподнялся. Смотрел на нее сверху вниз, дрожа над ней.

Вмиг им овладела неведомая злость. Ветер на опушке разбушевался, поднялись опавшие прошлогодние листья, затрепетали листва на вековых дубах и тонкие стволы елей. Облака сгущались на синем небе, и в лесу становилось темнее.

Губы его поджимались, брови сузились над глазами, что пропали в мраке леса. Но тот яростный огонь был все же виден в его взгляде. Костер быстро погас: пламя не успело разрастись под стать злобе королевича, но было сильно, и вот ветер сдул его, словно огонек на свечи.

Перед ним лежал самый главный враг. Король Ликии по сравнению с ней ничто. Все долгие годы войны и тяжелые времена детства он знал, что потомков Дизы необходимо убить, будь то князь или соляр.

Вильгельм думает, что выжившие дочери князя не беда, но Дитмар знал, что озлобленные дочери, потерявшие отца, родину и имя будут мстить с особой жестокостью. И такое нельзя допустить. Глупый Вильгельм!

Сердце его дико сжималось, стремясь вырваться из грудной клетки. В голове шипел черный туман, а на глазах холодели слезы. Почему на глазах выступили слезы? Он не боялся, не жалел, не грустил. Кажется, весь он так вскипел, разразился огнем изнутри, что слезы должны были потушить этот пожар, но их было слишком мало.

Дитмар не знал куда деть руки. Он то сжимал кулаки, то скрещивал их то на груди, то на поясе. И вот на кожаном поясе он нащупал ограненный камень. Он бросил взгляд вниз: в ножнах прятался кинжал.

В его голове или перед глазами что-то мелькнуло, и он вмиг напал на княжну, словно бросившись со скалы собственного роста. Лишь лезвие кинжала блеснуло, отражая лик возрастающей луны.

И вот он нанес свой удар в спину.

Агнеша лишь вскрикнула: лишь на миг она открыла глаза, увидев над собой озверевшего от злобы Дитмара, и тут же закрыла замертво.

Королевич тут же скрылся с поляны, а вместо него прилетел, приземлившись на пепелище, черный ворон с глазами - маресовыми бусинами.