Легендарный слесарь

Глава 1

Ян очнулся от холода.

Первой мыслью было не «кто я» и не «где я», а именно это: холод. Металл под спиной вытягивал тепло так же деловито, как ростовщик вытягивает последние кредиты у должника. Спина онемела, пальцы ног он не чувствовал вовсе.

Паниковать он не стал. Паника требует сил, а сил у него не было. Вместо этого он прислушался и дёрнул руками. Ремни затрещали, но выдержали.

Он лежал и считал удары сердца: сорок, пятьдесят, мерно, как у человека, которого только что вытащили изо льда и ещё не знают, согласен ли он жить. Во рту стоял привкус хлорки и металла. Воздух пах антисептиком, озоном и сладковатой химией, какой обычно маскируют запахи, не предназначенные для посетителей. Над головой монотонно гудела вентиляция, и ритм у неё был мёртвый, механический: в нём не слышалось ни капли заботы.

Зафиксирован. Ремни, лаборатория. Я не гость.

Он открыл глаза. Свет ударил по зрачкам белым, стерильным клинком, и Ян заставил себя смотреть, пока глаза не привыкли: чистый потолок, камеры по углам, одна дверь.

Классика.

Справа на лотке поблёскивали инструменты, расставленные так аккуратно, что стало ясно: к этому столу здесь привыкли. Скальпели, зажимы, шприцы с мутной жидкостью, пустые ампулы с чёрной маркировкой. На соседнем столике мигал монитор, и по нему лениво, с опозданием, ползла зелёная линия. Ян сообразил, что это он. Монитор пока не был уверен.

Под кожей на запястье что-то зудело. Секунду, потом перестало. Ян не обратил внимания и осторожно повернул голову; шея отозвалась тупой болью.

Вокруг стола стояли люди в белых халатах, пятеро или шестеро. Смотрели они так, будто перед ними покойник, который вдруг сел и попросил закурить. На стене за их спинами висел логотип: зелёный лист, обвивающий меч. «Олзи». Корпорация, называвшая себя медицинской. Ян знал цену таким названиям.

Седой учёный снял очки и протёр их краем халата, не отрывая взгляда от стола. Казалось, будто стекло могло объяснить то, чего не объясняли приборы. Молодая женщина у пульта прижала ладонь ко рту. Кто-то за спиной шёпотом бормотал цифры, видимо, время, и называл их не как врач, а как бухгалтер, у которого не сходится баланс. Ян заметил, что мёртвым его считали давно и без сожаления. Это было почти оскорбительно.

— Объект 24, — произнёс механический голос откуда-то сверху. — После инъекции «Кальтена» субъект продержался четыре минуты одиннадцать секунд. Время кончины — 03:47.

Меня посчитали мёртвым. А я взял и очнулся. Будет неловко.

— Кто… — прохрипел он, и голос сорвался.

Обезвоживание. Мышцы — вата. Держали долго. Времени нет.

Он попробовал пошевелить пальцами. Вышло плохо, но вышло. Молодой лаборант с планшетом попятился, и планшет выскользнул у него из рук и ударился о пол.

— Он… он очнулся!

— Доложите полковнику Волкову! — рявкнул пожилой учёный с седой бородкой. — Зовите охрану!

Воспоминания хлынули разом, как вода сквозь пробоину: квартира, чайник, телевизор, реклама «Олзи». Контракт.

Подписал, не читая. Гений. Но самобичеваться будем потом.

Контракт он помнил отчётливо: белая страница на экране, мелкий шрифт, кнопка «Принимаю» размером с ноготь. Над кнопкой реклама: «Заработай на будущем, не выходя из дома». Тогда, на тесной кухне с вечно подтекающим чайником, это звучало как спасение. Платили вперёд, без вопросов, за «участие в медицинской программе». Он даже не поинтересовался, в какой именно.

Ян дёрнул левой рукой резко, под углом, пользуясь инерцией тела. Ремень лопнул.

Охранники бросились к столу. Среди них был лысый, с татуировкой на шее: тот же лист с мечом. Ян вырвал правую руку, шокер в руке лысого описал дугу, и Ян перекатился по столу. Разряд пронзил воздух, обдав запахом озона.

Мимо. Как и всё в вашей жизни.

Он сорвал ремни с ног, скатился на пол и обжёг босые ступни о ледяной пластик. Встал. Ноги держали, слабо, но держали.

Бежать смогу. Драться — вряд ли. Значит, бежать.

И в этот момент перед глазами вспыхнула голубая панель.

Добро пожаловать в систему «Кальтен». Ваш уровень: 0. Класс: не выбран.

Доступные профессии: Ремонтник (базовая), Оператор дронов (базовая), Полевой медик (базовая).

Половина строк плыла, как текст на экране под водой. Ян разобрал слова «уровень» и «профессии». Остальное осталось тёмным.

Откуда эти данные в голове, он не знал. Но в груди шевельнулся азарт.

Очнулся. В голове система. Кто хотел меня убить? Кто расстроится?

— Хватайте его!

Анализ подождёт. Сначала выжить.

Дверь была заперта, за ней топали ботинки. Ян огляделся и увидел в углу сервисный робот «Урожай-7», пыльный, ржавый, с прожжённым корпусом.

«Урожай-7». Состояние: 34%. Возможность модификации: ограниченная.

Тридцать четыре процента. Хлам. Но хлам можно использовать.

Он бросился к роботу, сдёрнул панель и запустил пальцы внутрь. Провода, контакты, микросхемы: всё было до смешного знакомо, будто он перебирал это всю жизнь.

Пальцы работали сами. Красный провод, не оборванный, а обожжённый, подсказал, где искать замыкание; конденсатор вздулся, как горошина в стручке; на плате остались следы чужой пайки, небрежной и торопливой. Кто-то уже пытался оживить эту железяку, а потом махнул рукой и оставил пылиться в углу, среди чужих халатов и забытых кружек.

— Что он делает?! Отойдите от робота!

Ян не слушал. Замкнуть. Перекинуть провод. Ещё один контакт.

Глаза робота загорелись красным.

Сборка завершена. Новая функция: «Импульсный разряд» (одноразовое использование). Опыт +2.

Робот дёрнулся, развернулся и выстрелил. Но Ян перепутал полярность, и заряд ушёл не в дверь, а в потолок.

Грохнуло так, что заложило уши.

Плита обрушилась, дверь перекосило и вышибло из рамы вместе с куском стены. Пыль, дым, осколки. Двое охранников остались лежать под обломками, а робот выплюнул искры и затих насовсем.

Мир превратился в глухой гул, сквозь который прорывались обрывки: чей-то крик, звон битого стекла, скрежет металла по металлу. Ян махнул рукой перед лицом, разгоняя пыль, и вдруг заметил, что смеётся: коротко, беззвучно, одной грудью. Нервный смех, не радость. Но от него стало чуть легче дышать.

Ян выскочил в проём и побежал.

Коридор был белым, бесконечным и стерильным. Интерфейс переводил надписи на ходу: «Сектор 7. Лаборатория генетики», «Режимный корпус. Проход запрещён», «Аварийный выход — 200 метров прямо». Позади кричали и топали, не меньше пятерых.

По обеим сторонам шли стеклянные стены, и за каждой темнела такая же комната: стол, ремни, лампа на штативе. Пустые. В одной ремни были перерезаны, в другой аккуратно свёрнуты, как постельное бельё в гостинице после выезда. Ян бежал мимо и ловил отражения: босой, бледный, в больничной рубахе, мелькающий в стекле, как призрак, которого забыли предупредить, что он умер. Номера на дверях шли подряд. Он не стал их читать.

Ноги болели, лёгкие жгло, но адреналин делал своё дело.

Он бежал, и босые ступни оставляли на стерильном полу влажные следы, которые тут же высыхали, будто лаборатория сама стирала свидетелей. Пот щипал глаза. В боку закололо, и Ян с запоздалым удивлением отметил, что боль вернулась вместе с дыханием: значит, тело и правда его, и правда живое.

Мимо проплыла приоткрытая дверь. На столе внутри мигал планшет: «Объект 24. Протокол эксперимента». Ян дёрнулся было внутрь, но вдоль стены хлестнул разряд парализатора и выбил искры из косяка. Планшет остался на столе.

Там могло быть всё. Кто я. Что со мной сделали.

Он не оглянулся. Оглянуться значило умереть.

Поворот, ещё один. Герметичная дверь. «Аварийный выход. Открывается только по сигналу тревоги».

Ян ударил ладонью по панели, потом кулаком, и боль прострелила руку до локтя.

Попытка взлома. Успешность: 17%. Рекомендуется: использовать инструмент или усилитель.

Рядом висел пожарный ящик. Ян выбил стекло, выхватил огнетушитель и обрушил его на замок. Искры брызнули во все стороны. Дверь не поддалась. Он ударил ещё раз, и ещё, с тем же результатом.

Внимание: аварийный протокол активирован. Дверь откроется через 30 секунд.

Над головой завыла сирена, красные лампы замигали. Ян обернулся: пятеро в лёгкой броне, с дубинками и парализаторами, у одного пистолет.

Пять против одного. Нечестно. Для них.

Дверь с шипением начала открываться.

— Не двигайся! — приказал тот, что с пистолетом. — Руки за голову!

Ян поднял руки.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Не стреляй. Я сдаюсь.

Сдаюсь. На три секунды, пока не откроется дверь.

Охранник шагнул вперёд.

— На колени!

Ну уж нет.

Ян медленно стал опускаться. Мышцы напряглись, как пружины.

Пора.

Он рванулся в щель. Пуля чиркнула по рёбрам слева — горячо, словно приложенный утюг. Выстрел оглушил, но Ян уже бежал.

За дверью начинался длинный транспортный шлюз. Ян мчался вперёд, ожидая пандус, улицу, небо, хоть что-нибудь, что значило бы поверхность. В конце стоял небольшой челнок.

Челнок? Почему у аварийного выхода стоит челнок?

Додумать он не успел. Запрыгнул внутрь, захлопнул створку и рухнул в кресло пилота.

Транспортный челнок «Агат-3». Состояние: исправен (73%). Топливо: 42%. Доступные системы: навигация, двигатели, связь.

Руки легли на панель. Половина значков была чужой и ничего не говорила. Ян нажал то, что выглядело как старт, и взмолился, чтобы это не оказалась катапульта.

— Давай, давай, давай…

Двигатели чихнули, закашлялись и взвыли, набирая обороты. Корпус завибрировал так, что у Яна застучали зубы. Он вцепился в штурвал обеими руками и подумал, что умереть в двух шагах от свободы было бы слишком глупо даже по меркам этого дня.

Двигатели взревели. Внешние двери шлюза поползли в стороны.

Он поднял голову и посмотрел вперёд. За дверью не было ни неба, ни города, ни деревьев. Только чёрная пустота и звёзды.

Это не планета. Это космос. Я в космосе.

Внутри у него на секунду что-то оборвалось. Челнок оторвался от пола и выскользнул в открытую тьму.

— Объект 24, — раздалось в динамиках. — Немедленно остановитесь. Вы не готовы к самостоятельному существованию.

Ян узнал голос. Волков: спокойный, уверенный, голос человека, который не сомневается, что Ян не посмеет ослушаться.

— К чёрту вашу готовность, — прошептал Ян и выключил связь.

Он откинулся в кресле. Пальцы ходили ходуном, кровь стучала в висках. «Время кончины — 03:47». Они были так уверены.

Кабина пахла чужим потом, пластиком и кофе, который давно остыл в кружке, прилипшей к подставке. Ян отодвинул кружку и только тогда заметил, что на костяшках правой руки содрана кожа, а ладонь в бурых пятнах: не кровь и не ржавчина, а что-то среднее, смесь огнетушительной пены с пылью лаборатории. Обычная грязь после обычного побега. Он усмехнулся, и усмешка вышла кривой. Обычного в этом не было ничего.

Думали, что я умер. Очнулся. Почему?

Он попробовал нащупать то, что изменилось, как нащупывают зуб, которого уже нет. Воспоминания были на месте: квартира, чайник, работа. Но между ними и этой минутой лежал провал, гладкий и без швов, будто между «до» и «после» просто вынули страницу. Ян решил не искать. Пока.

Входящее сообщение врезалось в мозг, как сирена в закрытом помещении. Алая панель вспыхнула перед глазами.

Внимание: обнаружен входящий сигнал. Источник: неизвестен. Шифрование: высокий уровень. Рекомендуется: игнорировать или проверить.

Яна передёрнуло.

Можно потише?!

Он схватился за голову, пережидая звон в ушах.

Неизвестный сигнал. Кто-то знает, что я жив. Не «Олзи».

Он наклонился к панели и улыбнулся.

Я только что воскрес. Терять особо нечего.

Нажал «Проверить». По тёмному фону побежали строки.

Строки светились на тёмном фоне, ясные и чистые, как почерк человека, который долго думал, прежде чем писать. Ян прочитал их один раз, потом второй, потом заставил себя отвести взгляд. Шифр вскрылся слишком легко: «Кальтен» сделал это за него, и Ян не знал, радоваться этому или бояться.

Расшифровка завершена.

«Объект 24. Если ты это читаешь, ты не должен был выжить. Но раз выжил, у нас общие враги. Ответь, если хочешь жить дольше одного дня».

Ян медленно выдохнул.

Он не ответил. Не сразу. Сначала нужно было дожить до утра, или до того, что в космосе называют утром: до очередной смены освещения в кабине, до очередной чашки воды из стылого бака. Но слова на экране не гасли, и он знал, что вернётся к ним, как возвращаются к больному зубу.

А вот это уже интересно.

Челнок уходил в глубину космоса. Впереди была неизвестность, а первый, кто вышел с ним на связь, знал о нём больше, чем он сам.

Глава 2

Статус: Объект 24

Уровень: 1

HP: 78%

Состояние: истощение, обезвоживание

«Агат-3» висел в черноте, как пылинка в бесконечной комнате. Впереди были звёзды, а позади оставалась станция, с которой Ян сбежал: маленькая, белая, уже далёкая.

Он откинулся в кресле. Пальцы мелко дрожали, и унять эту дрожь не получалось. Интерфейс молчал, и это радовало.

Тело давало знать о себе по очереди, как соседи, которых наконец догнал шум. Сначала жажда: язык прилип к нёбу и казался чужим. Потом голод, тупой и тяжёлый, где-то под рёбрами. Потом боль в левом боку, пока далёкая, как гул за стеной, и колено, которое он, видимо, ушиб на бегу. Ян сидел и слушал, как оно всё переговаривалось, и думал о том, что быть живым гораздо менее приятно, чем он помнил.

Хотя бы не орёт.

Тишина в кабине была ненастоящей: в переборках потрескивал остывающий металл, гудел вентилятор, цокало что-то в проводке. Корабль жил своей маленькой жизнью и не собирался замолкать ради человека, которому нужна тишина для размышлений.

Он перевёл дыхание и стал считать.

Угнан. Топлива — половина. Еды — ноль. Планов — ноль.

Ян усмехнулся и включил навигацию.

Руки, не дрожали: слушались точно и уверенно, как будто принадлежали не тому, кто сутки назад лежал на столе в ремнях, а кому-то другому, давно привыкшему к кабинам и приборам.

Навигация активирована. Местоположение: внешняя граница Внутреннего сектора. Ближайшие объекты: станция «Олзи» (удаляется), точка прыжка — 4 часа лёта.

Карта развернулась послушно: Внутренний сектор, Средний, Дальние рубежи.

Дальние рубежи. Место, где не задают вопросов. Надо добраться.

Географию он знал плохо. Внутренний сектор, Средний, Дальние рубежи: три слова из рекламы «Олзи» и больше ничего. В детстве, на уроках, всё это казалось красивой картинкой, а не набором расстояний, каждое из которых надо проглотить топливом. Ян провёл пальцем по карте, и она отозвалась лёгкой дрожью, как кожа лошади.

Он постучал пальцами по подлокотнику и решил: форсаж до точки прыжка, остальное потом.

Через час он пожалел об этом решении. Двигатель гудел мерно, но в кабине становилось всё холоднее: жизнеобеспечение работало в экономном режиме, и челнок сам решал, на что тратить энергию.

Отопление я, значит, не заслужил. Ладно. Зато не взорвался.

Кабина была тесной и пахла пластиком, маслом и пылью. На панели виднелись царапины, кресло скрипело при каждом движении.

Кто-то летал здесь до меня. Судя по запаху, несчастливо.

Он открыл бортовой журнал.

07.03.2487 — техническое обслуживание.

11.03.2487 — вылет в сектор 7.

14.03.2487 — возврат. Причина: отказ датчика давления.

20.03.2487 — запись отсутствует.

Последняя нормальная запись шестидневной давности. Значит, челнок живой, просто старый.

Он прошёл по кабине так, как врач проходит по палате: внимательно, не торопясь, касаясь всего. Заплата на потолке: сделана грубо, но герметично. Клапан в углу подтекал, и на металле намёрз тонкий белый налёт. Проводка слева вилась жгутом, перетянутым изолентой в три слоя, и по стёртым цветам было видно: чинили её много раз и разными руками. Кто-то любил этот челнок, а потом бросил его. Ян погладил панель ладонью, как гладят чужую собаку, и подумал, что с этим кораблём они, пожалуй, сработаются.

Дальше было пусто. Ян уставился на звёзды, потом вспомнил привычку, которую не мог объяснить: осмотреть всё, что можно починить, и отделить от того, что уже не спасти.

Бардачок оказался пустым. Под креслом нашлась пластиковая бутылка с мутной жидкостью на дне, и Ян, понюхав, поморщился.

Техническая вода для охлаждения. Если прижмёт, выпью. Пока не прижало.

За панелью он нашёл провода, изоленту и чей-то старый жетон с выцветшей надписью: «Л-37. Ремонтная бригада».

До меня работали такие же. Где они теперь?

Он сунул жетон в карман. Рубашка на левом боку прилипла к коже, и Ян задрал её и выругался вполголоса. Вдоль рёбер шла рваная рана с потемневшими краями. Пуля всё-таки чиркнула, а в азарте он не заметил.

Жетон был тёплым от руки. Ян покрутил его в пальцах, ещё раз прочёл выбитые цифры. Чья-то бригада, чьи-то смены, чья-то усталость. У всех этих людей были имена, привычки, любимые кружки, и все они растворились в короткой строчке, выцветшей на металле. Нехорошая мысль. Ян отложил её на потом.

В аптечке лежали бинт, пластырь и ампулы с обезболивающим, всё просроченное, но годное.

Обезбол. Если начнёт болеть, хоть не завою.

Он сумел залепить рану и вколол ампулу. Боль ушла вглубь, как вода в песок. Остальные ампулы Ян спрятал в карман куртки.

Потом он вспомнил про воду. Бутылка с технической жидкостью стояла под креслом и пахла так, что не хотелось даже смотреть. Он выдохнул, закрутил пробку обратно и вместо этого просто облизал сухие губы. Терпеть умеют все. Вопрос лишь в том, как долго.

Через два часа на сканере появилась отметка.

Объект: грузовой транспорт «Корделл», серия «Мул». Состояние: 47%. Сигнал: аварийный маяк.

Ян нахмурился. Помогать он никому не собирался, но аварийный маяк всегда информация, а информация сейчас дороже топлива. Он сбавил ход и подошёл ближе.

Через иллюминатор был виден помятый грузовик с пробитым бортом, из щели вырывался пар. Рядом болталась пустая спасательная капсула. Сканер насчитал двух человек.

Корпус «Корделла» был изъеден вмятинами, как старая монета. На боку, чуть ниже кабины, темнела рваная пробоина с оплавленными краями. Вокруг неё белыми хлопьями кружил замёрзший пар, и казалось, что корабль медленно, неохотно истекает. Один огонь на корме ещё мигал: тусклый, оранжевый, как последний вдох. Рядом, на растянутом тросе, болталась пустая спасательная капсула, которую так и не успели отцепить.

На аварийной частоте шла передача, прерываемая помехами: «…кто-нибудь… „Олзи-7“… мы не выживем… топливо на нуле…»

Ян слушал с каменным лицом. Голос был женский, молодой, надломленный.

— …пожалуйста… кто-нибудь… у нас нет топлива… он умирает…

Тишина. Потом тот же голос, тише:

— Ладно. Ладно. Я поняла.

Шипение, и связь оборвалась.

Она перестала звать. Не потому, что спаслась.

Ян посмотрел на индикатор.

У меня двадцать четыре процента. Если отдам, сам не долечу.

Он знал ответ ещё до того, как задал вопрос.

Я не герой и не спасатель. Их проблемы не мои.

Он отключил связь. «Агат-3» медленно прошёл мимо повреждённого корабля, и Ян не обернулся. Зубы он стиснул так, что заныла челюсть.

Работают на «Олзи». Может, искали меня.

Он не знал, правда ли это. Но с этой мыслью было легче.

Не оглядывайся. Вперёд.

Челнок оставил позади аварийный маяк и двух людей, о которых Ян никогда ничего не узнает.

Руки Яна сами сжались на штурвале. Костяшки побелели. Он думал о двух людях в мёртвом корабле, о голосе, который перестал просить, и о том, что у него в баке двадцать четыре процента и что с этим числом нельзя сделать ничего хорошего. Арифметика была простой и честной. Он повторял её про себя, как заученный урок, и знал: чем чаще повторяешь, тем хуже верится.

Ещё через час он подошёл к точке прыжка.

Этот час он провёл, глядя в одну точку. Мысли шли по кругу: контракт, ремни, лысый охранник, голос на аварийной частоте. Когда он очнулся, оказалось, что левая нога затекла, а в горле стоит ком. Он встал, прошёлся по тесной кабине, три шага туда, три обратно, размял плечи. Корабль слабо качнулся вслед, будто возражая, что его разбудили. За иллюминатором в мутном свете далёких звёзд плыли обрывки чьей-то обшивки, наверное, остатки давнего боя, и Ян провожал их глазами, пока они не растворились в темноте.

Точка прыжка: 10 минут. Рекомендуется: снизить скорость.

Ян сбавил тягу, и челнок мягко лёг на курс.

Сейчас прыжок. Надеюсь, эта рухлядь не развалится.

Он проверил всё, что можно проверить за две минуты: давление в контуре, крепление груза, пристяжные ремни. Потом сел глубже и закрыл глаза. Где-то в кармане звякнул жетон «Л-37», и этот негромкий металлический звук неожиданно успокоил: у вещей есть вес и память, а значит, мир всё ещё держится на чём-то твёрдом.

И снова сообщение врезалось в мозг, как удар током. Ян вцепился в подлокотники, пока панель вспыхивала перед глазами.

Источник: станция «Олзи-7». Кодировка: открытая.

«Объект 24. Немедленно вернитесь. Сопротивление бессмысленно».

Открытая кодировка. Не прячутся. Уверены, что я в зоне досягаемости.

Он ухмыльнулся и нажал «Ответить».

— Алло, — сказал Ян. — Это я, тот самый Объект 24. У меня встречное предложение: отвалите.

Тишина. Потом сухой металлический голос:

— Объект 24. Ваше местоположение зафиксировано. Вернитесь добровольно. В противном случае будет применён перехват.

— Перехват? — Ян усмехнулся. — Вы сами назвали меня мёртвым. Неудобно получится, если я снова воскресну.

— Это не имеет значения. Вернитесь.

— А если нет?

— Будет применён перехват.

Ян отключил связь и бросил взгляд на навигацию: до прыжка шесть минут, на сканере два корабля, курс на перехват.

Два корабля. Отлично, просто идеально.

Он рванул штурвал на себя, и челнок послушно набрал скорость.

Двигатель взревел. Точка прыжка: 4 минуты.

Слева вспыхнул сигнал: первый корабль вышел на дистанцию атаки.

Сигнал наведения. Рекомендуется: манёвр уклонения.

Ян рванул вбок, челнок заложил вираж, и мимо прошла плазменная очередь, прочертив тьму белой нитью. Он вильнул снова, и снова очередь прошла мимо.

Не подбить хотят. Зацепить. Нужен я, а не обломки.

Он бросил челнок вниз, к самой точке прыжка. Перед нею Ян перенаправил всё, что мог: двигатели, маневровые, даже аварийный генератор.

Энергия перенаправлена на двигатели. Жизнеобеспечение: 40%. Топливо: 18%.

Плевать. Лишь бы уйти.

Плазма прошла у самого корпуса. Что-то взорвалось за бортом, Яна вдавило в кресло, челнок затрясся.

Точка прыжка: 30 секунд. Предупреждение: перехватчик в радиусе поражения.

Прыжок активирован: 3… 2… 1…

Мир дёрнулся и сжался. Тело на миг стало невесомым, а всё вокруг размазалось в белую полосу.

Он очнулся от тишины.

Челнок дрейфовал. За стеклом были другие звёзды. Ян несколько секунд просто дышал: во рту стоял привкус железа, а голова была тяжёлой, как после долгого сна вниз головой.

Не самое приятное. Но дышу — значит, сработало.

Тело возвращалось к нему не сразу. Руки, ноги, живот: как будто кто-то вручал ему всё по очереди и просил расписаться. Перед глазами плыли цветные пятна, во рту стоял вкус железа, а в висках звенело тонко и чисто, как стеклянный колокольчик. Ян вытер лоб тыльной стороной ладони и обнаружил, что она мокрая. Холодный пот, и от него знобило. Он натянул воротник куртки и сидел, пока дрожь не прошла.

Прыжок завершён. Местоположение: внешняя граница Среднего сектора. Состояние корабля: повреждения 12%. Топливо: 9%. Жизнеобеспечение: 55%.

Получилось. Я ушёл.

Сердце билось часто и сбивчиво. Ближайшим объектом на навигации значилась станция «Причал-9», в восьми часах лёта, топлива хватало на манёвр.

Скорее всего, дыра. Но других вариантов нет.

Челнок за эти сутки отработал, пожалуй, больше, чем за последние пять лет. Это чувствовалось: двигатель стал тише и теплее, будто смирился с тем, что от него требуют невозможного. Ян погладил подлокотник, не замечая, что делает это.

Он ввёл курс, и челнок медленно развернулся к далёкой станции. Тишина давила два часа. Ян уже почти задремал, когда панель связи мигнула.

Источник: станция «Причал-9». «Неопознанный челнок. Назовитесь. У вас тридцать секунд».

Он нажал «Ответить».

— «Агат-3». Иду на «Причал-9». Нужна стыковка, топливо, работа. Есть?

Пауза. Потом тот же голос, но с ноткой интереса:

— Работа найдётся. Топливо за деньги. Деньги есть?

— Пока нет. Но есть руки и голова.

Новая пауза, долгая. Ян уже решил, что связь оборвалась.

— Стыковочный узел 4, — ответил голос. — Причаливай. Но если ты из «Олзи», лучше сразу разворачивайся.

Здесь «Олзи» не любят. Уже плюс.

— Я не из «Олзи», — сказал он. — Я из ниоткуда.

— Тут все из ниоткуда, — отозвался голос. — Узел 4. Ждём.

Связь оборвалась. Ян откинулся в кресле.

«Причал-9». Дыра. Не любят «Олзи». Работа за еду. Дома.

Челнок шёл к станции. Впереди была неизвестность, но уже не пустота.

Глава 3

Восемь часов — это долго.

На третьем часу Ян это прочувствовал — спиной, ногами, затёкшей шеей. Космос за стеклом не менялся, звёзды висели на своих местах, как приклеенные, и даже гул двигателя стал частью тишины, к которой привыкаешь. Он сидел в кресле, поджав ноги, в комбинезоне, найденном в грузовом отсеке: великоват, зато греет. Живот сводило от голода. Ящики в отсеке он обшарил в первый же час, и все оказались пусты.

Поесть бы. Но сначала понять, куда я вообще лечу.

Он развернул карту.

Станция «Причал-9». Тип: перевалочный узел. Сектор: Средний, окраина. Население: неизвестно. Статус: не подчиняется корпорациям.

Мысли текли медленно, как вода в трубе.

Подписал контракт, не читая. Моя ошибка.

Он усмехнулся.

Утешил себя. Молодец.

Эта привычка, обращать любую катастрофу в урок, была, пожалуй, самой полезной вещью, которую он нашёл в себе за последние дни. Если, конечно, она его собственная.

К четвёртому часу глаза начали слипаться, голова клонилась к груди. Он боролся, но сон брал своё.

Нельзя. Просплю станцию, или сигнал, или…

Он не додумал и провалился.

Ему снилась квартира.

Старый диван с продавленной пружиной. Чайник, который вечно подтекал. Телевизор с треснувшим экраном, который он так и не собрался заменить. Ян сидел на кухне, пил чай и смотрел новости: «Перезагрузка», глобальный сбой нейросетей, паника на биржах, остановка заводов. Диктор говорил, что «Олзи» предлагает решение и что новая жизнь начинается здесь.

Ага. Новая жизнь. За мой счёт.

Он допил чай, поставил кружку в раковину и пошёл к терминалу. Письмо от «Олзи» висело в почте. Он открыл его, пробежал глазами и подписал, не читая мелкий шрифт.

Идиот.

Этот сон он видел уже много раз.

Резкий сигнал разорвал тишину. Ян дёрнулся и ударился локтем о подлокотник, боль прострелила руку до плеча.

Да что за…?!

Перед глазами вспыхнула панель.

Приближение к станции «Причал-9». Расстояние: 15 минут. Автоматическая стыковка недоступна. Рекомендуется: ручное управление.

Ручное. Конечно. Всё лучшее делается вручную.

Он потёр локоть и взялся за штурвал.

«Причал-9» выглядел именно так, как Ян и представлял. Ржавая конструкция, слепленная из грузовых контейнеров, старых кораблей и просто хлама. Огни мигали сбивчиво, как гирлянда на ёлке, которую забыли выбросить, из стыковочных узлов вырывался пар. Даже сквозь обшивку тянуло соляркой, перегретой электроникой и чем-то горелым.

Красота. Прямо как дома.

Звуки обрушились разом, когда створка открылась: лязг гидравлики, гул вентиляторов, чей-то хриплый смех, музыка из динамика с порванной мембраной. Запахи шли следом: горячий металл, жареное масло, пот, дешёвый табак и сладковатая нотка, которую Ян не сразу определил, а потом выцепил: синтетический сахар, пережаренный на открытой плитке. Станция жила, дышала, скрипела и никому не было до него дела. Впервые за двое суток это было приятным чувством.

Он завёл челнок в узел номер четыре. Захваты сомкнулись вокруг корпуса, гидравлика шумно выдохнула. Ян встал, размял затёкшие ноги, достал из аптечки бинт, надел куртку, найденную в ящике, и сунул в карман жетон «Л-37».

На память.

Створка лязгнула, и он вышел во внешний мир.

Станция встретила его шумом: голоса, грохот, шипение пара, музыка из открытых дверей. Коридор тянулся длинный и узкий, по стенам кабели, трубы и облупившаяся краска, пол в выбоинах, лампы мигали, а одна не горела вовсе. Мимо прошли двое, здоровяк в промасленном комбинезоне и тощий тип с планшетом, и ни один даже не взглянул на Яна.

Либо здесь все такие, либо я слишком незаметный.

Ноги сами несли его туда, где больше людей. Главный коридор оказался рынком: прилавки с запчастями, едой и оружием, кто-то торговал, кто-то сидел на ящиках и пил из бутылок. Ян шёл, ища глазами информационный терминал или местного, который мог бы объяснить, что здесь к чему. Не нашёл, зато нашли его.

— Эй, новенький.

Из-за прилавка с запчастями на него смотрел мужчина лет пятидесяти, седой, с волосами, собранными в хвост, и протезом вместо левой руки. Протез был старый, механический, с потёртыми шарнирами.

— Ты с челнока «Агат-3», — сказал он. Не спросил, а утвердил.

Откуда он знает?

— Допустим, — ответил Ян.

— У тебя вид человека, который только что сбежал. — Мужчина усмехнулся. — И руки не пустые. Механик?

— С чего ты взял?

— Ты смотрел на прилавки не как покупатель, а как тот, кто прикидывает, что можно починить. И пальцы в смазке. В старой. Значит, недавно копался в технике.

Ян глянул на ладони. Смазка действительно была, от «Урожая-7».

— Допустим. И что?

— У нас тут каждый второй беглец, — сказал мужчина. — Но не каждый умеет работать руками. Ты умеешь, я вижу. — Он протянул ладонь. — Степан. Механик. Держу мастерскую в «Ржавом ангаре».

Рука у Степана была крепкая, сухая, в мозолях.

Он не стал выпускать её сразу. Подержал, как держат инструмент, проверяя вес и надёжность, и только потом разжал пальцы. На тыльной стороне ладони у него белел длинный старый шрам, а под ногтями въелась чёрная смазка, такая, какую не вывести никаким мылом. Ян знал эти руки. Не лично, а по типу: руки людей, которые всю жизнь что-то чинили и не привыкли, чтобы их благодарили.

— Ян.

— Просто Ян?

— Просто Ян.

Степан не стал давить, только усмехнулся.

— Ладно, Просто Ян. Есть работа. Дрон сдох, никто не может починить. Заплачу. Немного, но заплачу.

Квест: «Ремонт дрона». Сложность: низкая. Награда: 50 кредитов, опыт +10, репутация на «Причале-9» +1.

— Показывай.

Дрон «Беркут» лежал в углу мастерской, разобранный до половины. Кто-то уже пытался его чинить и бросил, провода торчали, как кишки. Ян присел и запустил пальцы в корпус. Степан стоял рядом со скрещёнными руками.

— Тут один умник до тебя ковырялся. Сказал, что нужно менять всё. Я послал его подальше: дрон стоит дороже, чем замена.

— Он прав, — сказал Ян, не отрываясь. — Если менять всё. А если починить…

Он вытащил сгоревший датчик и покрутил в пальцах.

— Старые запчасти есть? Списанные?

— В ящике.

Ян порылся, нашёл рабочий датчик и поставил на место. Потом занялся двигателем: разобрал, прочистил, собрал. Руки работали быстро, уверенно. Слишком уверенно.

Он замер с отвёрткой над платой. Только что, не глядя, он развёл два контакта, которые у «Беркута» шли не по стандарту, как не шли ни в одной знакомой ему модели. Отвёртка сама знала, куда нажать.

Откуда я это знаю?

Квартира. Чайник. Телевизор. Работа в воспоминаниях была серой, без деталей: смена, накладные, начальник с лысиной. Ни одного двигателя.

Он тряхнул головой. Не время. Руки знали, и пока этого хватало.

Степан молча наблюдал и в какой-то момент хмыкнул.

— Ты не просто механик. Ты хороший механик.

— Я знаю, — ответил Ян, не поднимая головы.

Степан рассмеялся.

Сборка завершена. Новая функция: «Автономная навигация» (восстановлена). Опыт +10. Навык «Ремонт» повышен до уровня 2.

Дрон поднялся в воздух и завис, гудя мерно.

— Работает, — сказал Степан с удивлением. — Ты не соврал.

— Я никогда не вру о работе, — ответил Ян. — Вру о другом.

Степан посмотрел на него внимательно и протянул кредиты.

— Вот что. Если хочешь остаться на «Причале», приходи в «Ржавый ангар». Мне нужен помощник. Плачу немного, но жильё дам. Еда своя.

— Почему я?

Степан пожал плечами.

— Ты умеешь. И ты один. Мне такие подходят.

Мастерская в «Ржавом ангаре» напоминала квартиру Яна, если бы эту квартиру завалили металлоломом. Стеллажи с запчастями, ящики с инструментами, разобранные дроны и двигатели. Пахло маслом, озоном и жареным: на старой плитке в углу готовил Степан.

На стене висел календарь двухлетней давности, и на нём красным были обведены какие-то даты. Над верстаком, прикрученные проволокой, висели ряды отвёрток, ключей и клещей, каждый на своём месте, каждый с потёртой рукоятью, отполированной ладонью до блеска. Ян невольно залюбовался этой аккуратностью. Здесь жил человек, у которого в голове был порядок, даже если в жизни его не осталось.

— Тут будешь спать. — Он показал на подсобку. — Не хоромы, но тепло.

Кровать, стол, лампа. Чисто.

— Спасибо, — сказал Ян. И не соврал.

В подсобке стояла тишина другого рода, чем на челноке: не пустая, а населённая. За стеной скрипела раковина, потрескивал остывающий металл, где-то далеко басил чей-то голос. Ян сел на койку, и она оказалась на удивление мягкой. Пружины ответили тихим вздохом. Он лёг, не раздеваясь, и впервые за эти дни не стал прислушиваться к дверям.

На третий день пришёл клиент, здоровяк с верхних уровней, из тех, кто платит мало и требует много. Он бросил дрон на верстак.

— За час сделаешь?

— За два, — ответил Ян, не поднимая глаз.

— За час. Мне нужно сейчас.

— За два. Или забирай.

Здоровяк набычился. Степан в углу сделал шаг назад. Ян не шелохнулся.

— Ладно, — процедил клиент. — Два.

Через полтора часа дрон летал. Здоровяк заплатил, не сказав ни слова, и бросил уже от двери:

Пока Ян работал, на стеллажах что-то негромко щёлкало и поскрипывало: мастерская жила своей ночной жизнью, как старый корабль, остывающий после рейса. В углу тихонько потрескивал остывающий паяльник. Степан возился с чайником у плитки, не оглядываясь, и именно это молчаливое доверие согревало Яна сильнее, чем любая похвала.

— Новенький, а гонор.

— Прижился, — усмехнулся Степан.

Ян не ответил, но внутри стало приятно.

Деньги — это уважение. Уважение — это безопасность.

Он чинил дронов, модернизировал системы, помогал Степану с заказами. Местные привыкали к молчаливому парню с быстрыми руками. Кто-то пытался выведать, откуда он, но Ян отвечал коротко и уклончиво. Друзей он не искал и никому не доверял: просто делал работу. Навыки росли.

По вечерам, когда рынок затихал, он выходил на узкий балкон над стыковочным узлом и смотрел, как внизу, на захватах, покачиваются корабли. Старые грузовики, рыбацкие лодки, чьи-то помятые яхты. Вся эта ржавая флотилия казалась ему огромным семейством, живущим вместе только потому, что некуда больше идти. Он сидел и слушал станцию: как она гудит, как вздыхает, как иногда содрогается всем корпусом, когда причаливает очередной тяжёлый борт. Это был звук, к которому можно было привыкнуть.

Навык «Ремонт»: уровень 3. Навык «Модернизация»: уровень 2. Опыт: 45/100.

Но были и странности. Иногда поздно вечером, когда Ян оставался один, «Кальтен» показывал обрывки данных. Не сообщения, просто строки, которые ничего не объясняли.

Фрагмент записи. Источник: неизвестен. «…объект 24 активен… наблюдение продолжается…»

Ян хмурился. Проверить он не мог: «Кальтен» не пускал к источнику.

Однажды вечером Степан позвал его выпить. Они сидели в мастерской на ящиках, пили что-то местное, крепкое и вонючее, и Степан рассказывал про «Причал-9», про людей, про то, как сам здесь оказался.

— Я был инженером на «Корделле», — сказал он. — Лет восемь. Потом они начали делать «Ледрок». Премиум-серию. Знаешь, что это?

— Слышал. Дорого. Недоступно.

— Недоступно, — согласился Степан. — Для таких, как мы. Но я видел их изнутри. Знаешь, что там стоит за движок?

— Какой?

— Экспериментальный варп-движок. Они называют его «Жемчужина». Говорят, он может прыгать без узлов. Куда угодно.

Ян замер.

Прыгать без узлов. Невозможно.

— И где он сейчас?

Степан усмехнулся.

— Никто не знает. Одни говорят, что уничтожен. Другие, что украден. Третьи, что до сих пор летает. На «Жемчужине Ледрок».

«Жемчужина Ледрок». Корабль, который уйдёт от кого угодно.

Ян задумчиво покрутил в пальцах стакан. Напиток был мутным, пах травой и бензином, и пить его следовало быстро, пока вкус не успел догнать запах.

Он сделал глоток.

— А ты бы хотел такой корабль?

Степан рассмеялся.

— Кто бы не хотел. Но такие вещи не для нас. Для тех, кто наверху.

Ян ничего не ответил, но мысль засела.

Потянувшись к полке за очередной бутылкой, Степан задрал рукав. На правом запястье была полоска, бледная, едва заметная. Он быстро опустил рукав. Ни слова, ни взгляда.

Браслет? Шрам?

Ян не спросил. Запомнил.

Той ночью он не спал. Лежал в подсобке, смотрел в потолок, потом повернулся на бок.

Нужен план. Бегать — не вариант. Ресурсы. Связи. Корабль.

Перед глазами вспыхнула панель.

Текущие цели:

· Найти убежище (выполнено).

· Найти работу (выполнено).

· Найти корабль, способный уйти от преследования.

· Выяснить, кто следит.

Ян улыбнулся и закрыл глаза.

«Жемчужина Ледрок». Найду. Посмотрим, кто кого.

Глава 4

Ян работал.

Дни сливались в один. Утром дрон с разбитым стабилизатором, днём генератор, который гудел, но не давал тока, вечером манипулятор с заклинившим суставом. Степан давал работу, а Ян делал её без вопросов и жалоб. Руки двигались всё быстрее, а глаза замечали всё больше. Степан наблюдал молча, иногда кивал.

Мастерская просыпалась рано. Степан включал свет, когда за стенами ещё гудела ночная смена, и первым делом ставил на плитку чайник, в котором булькало что-то бурое и горячее. Ян приходил, брал свою кружку, получал от Степана молчаливый кивок и шёл к верстаку. Начинались знакомые звуки: треск паяльника, скрип отвёртки в резьбе, мерное дыхание компрессора. К полудню воздух густел от запаха канифоли и тёплого металла, и казалось, что мастерская сама медленно разогревается изнутри.

— Ты не думаешь, когда работаешь, — сказал он однажды.

— Думаю. Только быстрее.

— Нет. — Степан покачал головой. — Ты не думаешь, а чувствуешь. Это другое.

Ян не ответил, потому что Степан был прав.

Он ловил себя на том, что смотрит на устройства иначе, чем раньше. Раньше, думал он, перед ним был предмет; теперь перед ним была история: где устали контакты, где хозяин ударил корпус ногой, где кто-то в спешке перекрутил провод и забыл вернуться. Вещи рассказывали о людях честнее, чем люди о себе. И Ян слушал.

Навык «Ремонт»: уровень 3 → 4. Навык «Модернизация»: уровень 2 → 3. Опыт: 80/100.

Но денег не хватало. Степан платил честно и мало, кредиты утекали на еду, запчасти и аренду узла за челнок. Ян считал каждый.

Однажды вечером в мастерскую вошёл человек. Невысокий, сухой, с лицом, на котором улыбка выглядела как трещина. Серое пальто источало табак и что-то кислое. Он вошёл без стука, сел на ящик и закурил трубку. Степан напрягся, но промолчал.

Он двигался так, как двигаются люди, привыкшие занимать меньше места, чем им положено: плечи слегка сведены, локти прижаты, шаг мягкий, почти беззвучный. На пальцах правой руки темнели жёлтые пятна от табака, а левую он всё время держал в кармане, будто там лежало что-то, с чем нельзя расставаться. Голос у него был тихий, с хрипотцой, и Ян невольно наклонился, чтобы расслышать.

— Ты Ян?

— Допустим.

— Меня зовут Крыс. Есть работа. Хорошая. Платит лучше, чем здесь.

Ян глянул на Степана. Тот стоял у верстака, сжав челюсть, и молчал.

— Что за работа?

— Нужен тот, кто умеет чинить. Быстро и без вопросов. Заплачу втрое больше, чем твой начальник.

— Что чинить?

— Обсудим на месте. Если согласен.

Втрое — деньги. Но «без вопросов» — нелегальное.

— Пятьдесят процентов вперёд, — сказал Ян.

Крыс улыбнулся своей трещиной.

— Тридцать.

— Сорок.

— Тридцать. Или уходишь.

Жёсткий. Но не блефует.

— Согласен.

Крыс встал, затушил трубку о край ящика и двинулся к выходу. У двери обернулся.

— Завтра вечером. Сектор Д, склад семь. Три коротких стука, два длинных.

Когда он ушёл, в мастерской повисла тишина, густая, как масло.

— Ян, — наконец сказал Степан глухим голосом. — Не ходи.

— Деньги, Степан.

— Деньги — это одно. А есть вещи дороже.

— Нет ничего дороже денег. Есть только то, что ещё не научились оценивать.

Степан покачал головой, но спорить не стал. Он отвернулся к верстаку и взял инструмент. Руки у него дрожали.

На следующий вечер Крыс отвёл его в сектор Д. Нижние уровни «Причала-9» были теми, куда Степан не ходил никогда. Здесь было сыро и темно, пахло гнилью и жжёной изоляцией, коридоры сужались, а людей становилось меньше. Лампы горели через одну, по стенам тянулись подтёки ржавчины, как старые раны.

Дно станции. Самое дно.

Здесь не было рекламы и не было музыки. Вместо них слышались капли, падающие где-то в темноте, глухие удары в стенах, будто станция ворочалась во сне, и далёкий, едва различимый кашель. Под ногами хлюпало. Ян шёл за Крысом, глядя в его спину, серую и гладкую, как стена, и считал повороты: левый, правый, два прямо, вниз по лесенке. Запоминать он научился ещё на «Причале», где дорога обратно иногда стоила дороже дороги туда. На стенах кто-то нацарапал странные значки: круг с чёрточкой, перечёркнутый треугольник. Ян не знал, что они значат, но понимал, что это язык, и что язык этот не для него.

Склад семь оказался металлической дверью без вывески. Крыс постучал, три коротких и два длинных, и дверь открыл здоровяк: лысый, с шеей толще головы. Он кивнул Крысу, оценивающе глянул на Яна. На шее у него была татуировка, зелёный лист, обвивающий меч.

Тот самый логотип. «Олзи». Он был в лаборатории, среди охраны.

Ян не подал вида, но запомнил.

Внутри склад был забит ящиками, в углу стоял контейнер с листом и мечом, над столом мигала лампа и бросала сбивчивый свет на стены. Крыс устроился на своём ящике и закурил, а лысый встал у двери молчаливой тенью.

Ян огляделся. Склад был не складом, а мастерской с очень плохой репутацией: у стены стояли разобранные дроны с вырванными маячками, на полках лежали детали без маркировок, вдоль потолка тянулись самодельные кабели с мотками изоленты на стыках. Здесь не хранили товар. Здесь его готовили. Ян прикинул, сколько вещей в этой комнате украдено, и бросил считать на втором десятке.

— Он со мной давно, — сказал Крыс, заметив взгляд Яна. — С «Олзи» ушёл. Давно.

— Зачем?

— У каждого свои причины. — Крыс затянулся. — Не твоё дело.

— А у тебя какие?

— Простые. — Крыс выпустил дым в потолок. — Здесь продаётся всё: детали, время, руки, люди. Я этого не придумал. Я просто называю цену вслух, а не за спиной. Честность дороже, чем кажется.

Ян хмыкнул, но возразить было нечего.

— Вот, — Крыс показал на агрегат в углу. — Военный серверный блок. Сгорел. Нужно восстановить данные.

Серверный блок «Кобра-7». Состояние: критическое (12%). Данные: зашифрованы. Возможность восстановления: 34%.

Тридцать четыре процента. Маловато. Но «Кобра» — серьёзная штука.

Он обошёл блок кругом, как врач обходит больного, прежде чем решиться на операцию. Корпус обуглился с одного бока, краска пошла пузырями, и в центре дымного пятна блестела вмятина от удара. Кто-то пытался вскрыть «Кобру» силой, а потом решил сжечь вместе с содержимым. Ян провёл пальцем по шву. Пластина подалась с тихим щелчком. Внутри пахнуло горелой изоляцией и озоном, и он вдохнул этот запах медленно, без отвращения: так пахнет работа.

— Сколько платишь?

Крыс назвал сумму. Хорошую.

— Срок?

— Два дня.

— Сделаю.

Он работал ночь, потом день, потом ещё ночь. Склад был тесным и холодным, лампа над столом мигала, пахло маслом, металлом и чем-то сладковатым: наверное, химией из контейнера. Лысый приносил еду без слов, ставил на стол и уходил. Крыс приходил, смотрел и уходил. Ян ничего этого не замечал: он был внутри.

Плата оплавилась, кристалл памяти треснул, контакты окислились. Но пальцы находили обрывы, руки сплетали провода, а глаза видели схемы, которых не видел никто.

Чувствую, как работает. Не понимаю. Каждый контакт, каждую цепь.

На четвёртом часу он остановился: не от усталости, а оттого, что застрял. Кристалл был треснут в трёх местах. Обычная пайка не поможет, нужно срастить волокно, а для этого нужна точность, которую нельзя дать дрогнувшей руке.

Ян размял пальцы и подошёл к лысому.

— Мне нужен микросварщик. Есть?

Лысый смотрел сквозь него. Потом, не сказав ни слова, полез под ящик и достал инструмент, старый и ржавый, но рабочий.

— Спасибо.

Лысый не ответил и вернулся на место.

Микросварщик жужжал тонко и точно. Волокно срослось. Кристалл загудел, едва слышно, и данные пошли.

Первым признаком победы был звук: не звон и не щелчок, а едва слышный, чистый, как вода в тихой комнате, гул ожившей схемы. Ян откинулся на спинку табурета, и спина в ответ захрустела. Руки дрожали мелко, но довольно, как у спортсмена после забега. Он вытер лоб предплечьем и улыбнулся. Улыбка была настоящей, и именно поэтому показалась ему подозрительной.

Он сидел, согнувшись над платой, и не замечал, как затекла спина. Мир сузился до пятачка света под лампой и двух тонких игл, между которыми дрожала искра. Время шло не часами, а вдохами: вдох, касание, выдох, пауза. Руки знали, как держать дыхание, и Ян подчинялся им, как ученик подчиняется мастеру. Если бы кто-то спросил, о чём он думает, он не нашёл бы ответа: он вообще не думал, он слушал металл.

К вечеру пришёл Крыс. Постоял за спиной, посмотрел на экран и, не сказав ни слова, вышел, оставив после себя запах табака. Лысый всё это время сидел у двери и наблюдал, не двигаясь. В глазах у него было что-то пустое и терпеливое — как у пса, который ждёт команды.

Не человек. Инструмент. Как робот, только из плоти.

На вторую ночь кожа на пальцах начала грубеть. Ян остановился, размял руки и посмотрел на лысого.

— Как тебя зовут?

Тот не ответил и даже не моргнул.

— Ладно. Молчи.

Через час последний контакт замкнулся, блок пискнул, индикатор загорелся зелёным.

Ян ещё долго смотрел на зелёный огонёк индикатора. Огонёк горел спокойно, без миганий, как свеча в окне, и на мгновение ему стало хорошо от мысли, что он сделал что-то хорошее. Хорошее и опасное: два слова, которые на «Причале» всегда стояли рядом.

Восстановление данных: 67%… 89%…

Восстановление завершено. Данные расшифрованы частично. Содержимое: 340 файлов. Координаты, маршруты, списки персонала.

Опыт +25. Достигнут уровень 2. Открыт новый навык: «Взлом» (уровень 1).

Ян смотрел на экран. Файлы, координаты, маршруты, списки.

Военная информация «Олзи». Координаты, маршруты, списки. Если узнают…

Он задумался. Стереть или скопировать?

Стереть — чисто. Скопировать — страховка.

Честно или выгодно?

Выгодно. Всегда выгодно.

Он скопировал всё на накопитель, найденный в ящике, старый и поцарапанный, но рабочий. Вставил в порт, дождался сигнала, вытащил и спрятал за пазуху, быстро, пока Крыс не видел. Потом закрыл панель.

Сердце стучало мерно, без суеты. Ян отметил это с мрачным удивлением: ещё недавно он дрожал от одного окрика, а теперь воровал чужие секреты и не вздрагивал. Привычка. Или то, что называют привычкой, когда не хочешь признаться, что в тебе что-то изменилось.

— Готово, — сказал он.

Крыс подошёл, посмотрел на экран, и улыбка-трещина стала шире.

— Хорошо. Очень хорошо.

Он протянул кредитный чип. Ян проверил: сумма та самая, о которой договаривались.

— Будет ещё работа, — сказал Крыс. — Сложнее и дороже, если справишься.

— Справлюсь.

Крыс кивнул и вышел. Лысый проводил его взглядом, потом посмотрел на Яна. Долго, без выражения.

— Ты копировал.

Первые слова за два дня, голос низкий и плоский, без интонации.

Ян не вздрогнул.

— И что?

— Ничего. — Лысый открыл дверь. — Иди.

В коридоре было темно и сыро, пахло гнилью, где-то мерно, как метроном, капала вода. Ян достал накопитель, маленький, плоский, тёплый от руки.

Не знаю, что внутри. Страховка. Если Крыс повернётся — торог.

Он сунул накопитель за пазуху, глубоко, туда, откуда не выпадет.

Все используют. Я тоже. Разница — я знаю.

Степан ждал в мастерской и молчал.

— Ты ходил с Крысом, — сказал он наконец.

— Ходил.

— Знаешь, чем он занимается?

— Знаю.

— И всё равно пошёл.

— Заплатил.

Степан покачал головой.

— Деньги — это одно, а крысы — другое. Он тебя использует. Когда закончит, выбросит.

— Все используют, Степан. Разница в том, сколько платят.

— Я не использую, — сказал Степан тихо.

— Я знаю, — ответил Ян. — Поэтому вернусь.

Степан не ответил. Он отвернулся к верстаку и взял инструмент. Руки у него всё ещё дрожали.

Татуировка. Лист и меч. В лаборатории и здесь. Один хозяин?

А у меня — «Кальтен». Тоже метка. Только глубже.

Он возвращался в мастерскую по тёмным коридорам и вдруг заметил, что не боится. Сектор Д, лысый, Крыс, склад, из которого он только что вынес чужие секреты: всё это не пугало. Пугало другое: насколько легко ему далась эта ночь, и насколько приятно было держать в пальцах чужой, дорогой, опасный предмет. «Кальтен» молчал. Но Ян всё равно ощущал на плече его тёплую, внимательную ладонь.

Глава 5

Следующий заказ пришёл через три дня.

Эти три дня он прожил как человек, который прячет в кармане гранату и притворяется, что там носовой платок. Чинил, ел, улыбался Степану, и всё это время ждал. Когда ждёшь, время растягивается: каждая минута становилась длиннее предыдущей. Ян прислушивался к шагам в коридоре и злился на это, потому что страх был не его стилем, а привычкой чужой, поселившейся в нём, как квартирант.

Крыс не предупредил. Просто лысый возник в дверях мастерской, кивнул и исчез, и Ян всё увидел. Степан проводил лысого взглядом и сжал инструмент так, что побелели костяшки, но не сказал ни слова. Ян встал, вытер руки и пошёл.

В секторе Д всё осталось прежним: запах гнили, ржавые стены, мигающая лампа. Только в углу стоял другой контейнер, без логотипа «Олзи», простой транспортный, стандартный. С замком. Электронным, дорогим: такими оснащают военные грузы.

Лампа над входом мигала всё в том же ритме, коридор пах всё тем же гнилым сквозняком, и даже ржавый потёк на стене, похожий на карту несуществующей страны, остался на месте. Ян вдруг подумал, что именно это постоянство хуже всего. Здесь ничего не менялось, потому что менять было нечего: люди приходили и уходили, а станция оставалась такой же, как была.

— Что внутри? — спросил Ян.

— Твоя работа не внутри, — ответил Крыс со своего ящика, пуская дым из трубки. — Твоя работа на замке. Он сломался. Нужно вскрыть, ничего не повредив.

Транспортный контейнер. Замок: электронный, серия «Гвард-4». Состояние: заблокирован (0% доступа). Рекомендуется: навык «Взлом» уровня 2.

«Гвард-4». Военный. Мой «Взлом» — первый. Не хватит. Попробую.

Ян присел, открыл панель, подключил инструмент. Лысый, как всегда, стоял у двери.

Минуту, две, пять пальцы бегали по контактам, замыкали цепи, искали обход. Замок оказался серьёзным: четырёхслойное шифрование, биометрический контур, дублирующая защита.

Замок отзывался осторожно, как норовистая лошадь, которая ещё не решила, подпустить чужака или лягнуть. Каждый слой защиты открывался с едва заметным сопротивлением, и Ян учился чувствовать его пальцами, не глазами. Первый слой он вскрыл почти играючи. Второй потребовал терпения. Третий пытался обмануть его фальшивой дорожкой, и только когда Ян догадался отложить инструмент и просто подержать ладонь над корпусом, он уловил: настоящая цепь греется чуть сильнее остальных.

Ближе, но мало. Не грубая сила. Обход.

Он закрыл глаза и сосредоточился. «Кальтен» откликнулся теплом в висках и ясностью в голове, и схема замка встала перед глазами, как чертёж.

Третий слой. Слабое место в контуре. Ложный сигнал биометрии…

Взлом: попытка 3. Успех: 67%. Результат: успех.

Тихий металлический щелчок. Замок открылся.

— Готово.

— Открывай.

Ян положил руку на крышку и остановился.

Внутри шорох. Как будто живое.

Он стоял, не убирая ладони с крышки. Металл был холодным, но под ним что-то тихонько отзывалось: не то дыхание, не то дрожь. Ян прислушался, и этот звук был ему знаком. Так шуршат в темноте мыши. Так, должно быть, шуршит ткань, когда люди стараются не шевелиться.

Он открыл контейнер.

Внутри были люди.

Трое, прижатые друг к другу, в грязной одежде, с замотанными тканью ртами. Два мужчины и девочка лет десяти. На руках у всех тонкие металлические браслеты с мигающими индикаторами.

Девочка сидела в углу. Широко открытые тёмные глаза были пустыми, рот замотан тканью. Но пальцы правой руки шевелились: медленно, ритмично, словно она считала что-то невидимое. Или молилась. Или просто жила.

Живая. Рот замотан, а пальцы говорят.

Браслет на её запястье был таким же, как у мужчин, только меньше. Детский размер.

Детский размер. У меня — встроенный. Цепь одна.

Воздух в контейнере был плотным и кислым: пот, застарелый страх, то, что копится в замкнутых помещениях, когда люди перестают считать часы. Ян невольно задержал дыхание. Сквозь запах пробивался ещё один: нагретый пластик браслетов, тонкий, как запах старого игрушечного дома. Девочка не шелохнулась. Мужчины тоже сидели тихо, почти не дыша, и Ян заметил, что они слушают. Не его, а то, что может последовать за ним.

Ян смотрел на пальцы. Они двигались упрямо, как будто девочка знала: пока двигаешь ими, ты жива. Перестанешь — нет.

Он отвернулся.

Контейнер. Биосигналы: 3 единицы. Состояние: истощение, обезвоживание. Нейроустройства: браслеты «П-1» (пассивные). Функция: подавление воли. Статус: «товар».

Я тоже был товаром. Мой контейнер был больше. Замок умнее.

Он посмотрел на Крыса. Тот стоял спокойно, лицо не дрогнуло.

— Ты сказал: без повреждения содержимого.

— Верно.

— Ты не сказал, что содержимое живое.

— А это важно?

Ян промолчал. Внутри что-то сжалось, но лицо осталось каменным.

Один из мужчин поднял на него глаза. Долго, не мигая, так смотрят те, кто ждёт, что их отпустят или ударят. Потом он дважды промычал что-то сквозь ткань. Слов Ян не разобрал, но вопрос встал: «Куда нас?»

Браслеты держались на коротких замках, проще «Гвард-4», той же системы. Минута работы, меньше. Ян уже видел, как подать ложный сигнал биометрии. Он мог открыть и это.

Лысый у двери переступил с ноги на ногу. Крыс закурил.

Одно движение — и свободны. Меня найдут через час.

Он посмотрел на свои руки. Руки не дрожали. Он ждал, что дрогнут.

— Оплата, — сказал Ян.

Крыс кивнул и достал чип.

Чип лёг на ладонь холодной, тяжёлой пластинкой. Ян не удержался и взвесил его, как взвешивают камень: сколько в нём стоит живой человек? Слишком много и слишком мало одновременно.

— Плюс бонус. За оперативность.

Ян взял чип и убрал в карман, не проверяя.

— Ещё будет?

— Будет. Всегда будет.

Ян кивнул и вышел, не оглядываясь. Но маленькие грязные пальцы девочки стояли перед глазами.

До мастерской он дошёл, не помня как. Ноги несли сами, в голове было пусто.

По дороге он трижды сворачивал не туда и каждый раз узнавал это по запаху: то пахло жареным луком, то сыростью, то горячим машинным маслом. Какая-то женщина с тележкой посторонилась, пропуская его, и на секунду их глаза встретились. Ян отвёл взгляд первым. Любой прохожий, глядя на него, мог бы сразу увидеть, где он был и что открыл. На ладони остался едва заметный след от замка, красный, как оттиск печати.

На рынке шумели торговцы, кто-то смеялся, пахло синтетическим мясом на гриле. Жизнь шла: люди торговали, ели, спорили, как будто никакого контейнера не существовало.

Но он существует. Прямо сейчас.

Он прошёл мимо прилавка с запчастями, мимо кафе, где трое мужчин играли в карты, а потом — мимо другой девочки, постарше, продававшей синтетические фрукты, яркие и невкусные. Не в контейнере. Не с замотанным ртом.

Он не забыл.

Он заметил, что стучит пальцами по бедру: тихо, ритмично, в том же такте, в каком двигались пальцы девочки. Остановил руку. Через минуту рука начала снова. Ян сжал её в кулак и спрятал в карман, как прячут пойманного воришку.

В мастерской Степан смотрел на него и молчал.

— Что такое «Олзи»?

Степан нахмурился.

— Корпорация. Медицинская. Почему?

— Медицинская. — Ян сел на ящик. — Которая продаёт людей.

Степан молчал долго. Трубка в его пальцах давно потухла, но он не заметил.

— Ты знаешь, — сказал Ян.

— Знаю, — тихо ответил Степан. — Все знают. Но молчат.

— Почему?

— Потому что если сказать, тебя найдут. А если нашли, значит, ты кому-то нужен. Или что-то знаешь.

— Сколько людей проходит через станцию?

Степан пожал плечами.

— Не знаю. Никто не знает. Десятки, может, сотни. «Причал» перевалочный пункт. Здесь не держат, здесь провозят.

— И все молчат.

— Все молчат.

— И ты?

— Я молчу. — Степан посмотрел на свои руки. — Двадцать лет молчу.

— Двадцать?

— С тех пор, как пришёл сюда. Первые годы хотел сказать. Потом привык. Потом забыл, что хотел.

— А сейчас?

— Не хочу. Потому что говорить значит действовать, а действовать значит рисковать. А я устал рисковать.

Все молчат. Я молчу. Все молчат.

— Молчать значит жить, — сказал Степан. — А говорить…

Он не договорил, но Ян услышал.

В мастерской стало тихо. Только остывающий паяльник негромко потрескивал на подставке, и в этом звуке было что-то неприлично мирное. Степан не смотрел на Яна, но плечи у него опустились, и стало ясно, что ему стыдно, хотя он этого не показал. Ян хотел сказать что-то хлёсткое, злое, но слова застряли в горле, потому что он слишком хорошо понимал: он сам только что был таким же. Молчаливым. Удобным. Живым.

Ян вышел из мастерской и пошёл к челноку. «Агат-3» стоял в захватах узла четыре, маленький, помятый, с заплаткой на борту. Внутри пахло пластиком и пылью, старым и знакомым запахом. Он сел в кресло пилота, положил руки на панель и закрыл глаза.

Здесь моё. Не «Кальтен». Этот металл. Краденое. Моё.

Челнок слегка покачивался в захватах, и это покачивание успокаивало, как колыбель. Ян провёл ладонью по подлокотнику и вдруг заметил, что делает это второй раз за вечер: гладит кресло, как гладят животное. Он убрал руку. Нежность к вещам была единственной нежностью, которую он ещё мог себе позволить.

Он открыл бортовой журнал. Последняя запись была не его: «20.03.2487 — запись отсутствует». Он дописал: «Побег. Причал-9. Работа. Крыс. Контейнер».

Пять слов. Вся жизнь за пару недель.

Ночью он лежал в подсобке и не спал.

Я вскрыл контейнер с людьми. Мне заплатили. Я взял деньги.

Он повернулся на бок.

Открыл бы другой. Заплатили ему. Заплатили мне. Арифметика.

Он повернулся на другой бок.

Нет. Вру.

Мужчина с замотанным ртом. Его вопрос. Минута работы, и замки упали бы.

Не из-за денег. Испугался лысого, шокера. Назвал арифметикой.

Тоже был в контейнере. Молчал. Выбрался. Она — нет.

Сколько стоит человек? Три — одна сумма. У меня — тоже.

Он сжал кулаки.

Не герой. Слесарь. Эту вещь не починю.

Так становятся молчунами. «Кальтен» внутри — хуже контейнера снаружи.

И тут пришла боль: резкая, как удар в затылок. Ян схватился за голову. Зубы сжались, перед глазами поплыли строки.

К…нфликт: м…раль.

Что?..

Боль отпустила. Но на секунду, только на одну, он забыл, о чём думал. Что-то было. Что-то важное. Что-то про кого-то.

Пусто. Дыра, чистая, без швов, как после глубокого сна.

Девочка. Я думал о девочке.

Образ вернулся, но другой: как будто кто-то подёрнул его плёнкой. Видно, но не так близко и не так больно.

Я потерял мысль. Бывает: не спал, голодный, нервы.

Или нет.

Ян сел и посмотрел на руки. Руки не дрожали.

Кто-то тронул мою голову. Решил, что мне можно чувствовать.

Он глянул на запястье. Гладкая кожа, но где-то под ней полоска. Он знал это.

Он лёг обратно. Сон не шёл. За стеной ворочался Степан, тоже не спал.

За стеной ворочался Степан. Скрипела койка, кашляла простуженная труба, где-то очень далеко, сквозь несколько переборок, играла чужая, едва различимая музыка. Ян вслушивался в эти звуки и понимал, что слушает их так, как слушают шум дождя за окном, когда не можешь заснуть: цепляясь за любой ритм, лишь бы не слышать собственные мысли.

Квест «Узнай, кто стоит за Крысом» — обновлён. Прогресс: 30%. Новый источник: контейнер (люди, браслеты «П-1»).

Браслеты «П-1». Живой товар. Крыс — посредник. Кто поставляет?

Он закрыл глаза и увидел вереницу людей в серых одеждах, идущих по длинному коридору, и каждый нёс на запястье тонкий мигающий огонёк. Огоньки светились в такт, как далёкие маяки, и Ян заметил, что слышит их: тихий, мерный писк, повторяющийся тысячу раз. Не человеческий звук. Звук системы, которая не умеет жалеть.

Глава 6

Кредитный чип лежал на столе в подсобке. Ян повертел его в пальцах: холодный металл, тонкая полоска с цифрами. Баланс он не проверял, и так знал, что там.

Он лёг и уставился в потолок. Лампочка мигала тускло и сбивчиво.

Я взял деньги.

Лампочка мигнула.

Я знал, что внутри люди.

Он попытался закончить мысль и не смог. Вместо этого вспомнилось другое: Крыс заплатил хорошую сумму, но три живых человека стоят куда больше, в десятки раз. Крыс не мог этого не знать. Значит, он забрал разницу. Значит, он посредник, а за посредником всегда кто-то стоит.

Ян открыл глаза. Мысль о том, что разницу можно забрать самому, пришла легко. Ему не понравилось, как легко.

Он сунул чип обратно в карман. Сон не шёл.

Завтра пойду к нему сам.

Лампочка наконец перегорела. В подсобке стало темно, и Ян лежал, глядя в потолок, на котором ещё секунду назад был узор из трещин. Теперь не было ничего. Он слушал, как за стеной остывает мастерская: тикает металл, оседает пыль, перешёптываются в темноте инструменты. Он думал о том, что слово «честность» стало для него чужим — словно язык, который он учил когда-то и успел забыть.

Утром он сказал Степану, что уходит по делам. Степан кивнул и не спросил, только долго смотрел вслед.

В секторе Д коридор был прежним: тёмным, сырым, пахнущим гнилью. Дверь склада семь была закрыта. Ян постучал.

— Открыто, — раздался голос Крыса.

Крыс сидел на том же ящике, лысый стоял у стены на том же месте. Контейнера в углу уже не было.

В складе пахло по-новому: свежей краской и чем-то горьким, похожим на лекарство. Ян заметил это и сделал вид, что не заметил. Он вообще научился делать вид, что многого не замечает, и это мастерство давалось ему пугающе легко.

— Ян. Ты быстро вернулся.

— Деньги быстро кончаются.

Крыс усмехнулся и повертел трубку.

— Работа была интересная, — сказал Ян. — Есть ещё?

Крыс изучал его.

— Есть. Мелкая. Проследить за грузом, не больше.

Груз приходил через два дня: встретить, проследить, доложить.

— Всё?

— Всё.

Ян пошёл к выходу, но у двери Крыс окликнул:

— Ты в прошлый раз ничего не спросил про контейнер. Почему?

Ян обернулся и посмотрел прямо.

— Мне заплатили за работу, а не за вопросы. Работа сделана.

Крыс помолчал и кивнул.

— Иди.

Он проверял. Не насторожился. Пока чисто.

Выйдя в коридор, Ян остановился и прислонился к стене. Колени вдруг ослабли, и ему пришлось несколько секунд просто дышать, считая вдохи. Вот что такое страх на самом деле: не крик, не бег, а эта слабость после, когда понимаешь, как близко прошёл. Он тряхнул головой, выпрямился и зашагал дальше.

Два дня он работал у Степана: днём ремонты, вечером свои дела. Он бродил по станции, слушал и смотрел. «Причал-9» жил своей жизнью: торговцы, механики, контрабандисты, все кого-то знали и что-то скрывали. Ян искал того, кто знает Крыса. Не просто знает, а работает с ним.

Рынок «Причала» по утрам был другим, чем вечером. Торговцы разворачивали тенты, вытаскивали из коробок мятые, пахнущие маслом детали, расставляли на прилавках дроны с вырванными глазами, и между рядами струился утренний холодок, неся запахи кофе и несвежего хлеба. Дети бегали между ящиками, бросая друг в друга проволочные колёса. Старуха на табурете чинила ботинок, не глядя на иглу. Ян шёл сквозь всё это и впервые за много недель испытывал странное ощущение: ему хотелось остаться. Он тут же отогнал его.

Он обошёл шесть прилавков и поговорил с пятью людьми. Трое послали его, один соврал, но Ян не стал давить: время дороже. Шестым был Гун.

Гун держал прилавок в дальнем углу рынка и торговал плохими дешёвыми запчастями, но у него всегда находилось то, чего не было у других.

— Мне нужен датчик давления. Старый. На «Корделл» серии «Мул».

Гун оказался мужчиной лет сорока, худым, с нервными руками, которые вечно что-то теребили.

Прилавок у него был неряшливый, но Ян заметил порядок в этой неряшливости: детали лежали по размеру, провода висели по цвету, а в углу, под тряпкой, стояла аккуратная коробка с инструментами, которую явно берегли. У Гуна были тонкие, чуткие пальцы музыканта или хирурга, и Ян подумал, что в другой жизни этот человек мог бы делать что-то красивое.

— Есть. Но дорого.

Ян не торговался. Пока Гун искал датчик, он наблюдал: на прилавке торговец разбирал старый манипулятор, чистил контакты, собирал, и руки его двигались точно, как у хорошего механика.

Умные руки. Не просто торговец. Глаза бегают. Боится.

— Ещё мне нужна информация, — сказал Ян.

Пальцы Гуна остановились. Он дважды быстро и нервно глянул на дверь, как будто ждал, что кто-то войдёт.

— Какая?

— Про Крыса.

Гун побледнел так, словно в его лице выключили свет. Умные точные руки задрожали, и он спрятал их под прилавок.

— Не знаю такого.

— Знаешь, — спокойно сказал Ян. — Я видел, как ты с ним разговаривал. Три дня назад, у склада.

Это было враньё. Но Гун этого не знал. Он сглотнул, и пальцы под прилавком забегали быстрее.

— Я не могу. Он убьёт.

— Он не узнает.

— Все так говорят.

Ян положил на прилавок кредитный чип, не тот, что дал Крыс, а из своих сбережений.

— Здесь половина того, что ты зарабатываешь за месяц. За один разговор.

Гун смотрел на чип голодно и со страхом.

— Зачем тебе?

— Мне нужно знать, кто за ним стоит. Кто даёт ему заказы.

Гун молчал долго, потом быстро схватил чип, словно украл его.

— Имени я не знаю. Никто не знает. Но Крыс раз в месяц выходит на связь. Сектор А, уровень один. Там старый ретранслятор. Через него он говорит с кем-то.

— С кем?

— Не знаю. Но этот кто-то не отсюда. Не с «Причала».

— Откуда знаешь?

— Я однажды видел, как он выходил оттуда. Лицо у него было… — Гун замялся. — Напуганное. Крыс не боится никого, а тогда боялся.

Он замолчал и внимательно посмотрел на Яна.

— Ты думаешь, что умнее всех. Я тоже так думал. Года три назад.

Ян не ответил.

— Я работал на Крыса. Не как ты, по мелочи: информация, слухи, наблюдение. Думал, что играю в свою игру. — Гун усмехнулся. Горько. — А потом он показал мне, кому я принадлежу.

Он поднял правую руку. На запястье мигал тонкий металлический браслет.

Такой же, как в контейнере. Гун — чей-то. Не свободен.

— Что это?

— Ошейник, — ответил Гун. — Уйду слишком далеко или расскажу лишнее — найдёт. Или убьёт. Или… — Он замолчал. — Неважно.

Он опустил руку.

— Ты умный. Но не первый умный на этой станции. Помни: будешь долго играть с Крысом, однажды проснёшься с таким же браслетом. Или не проснёшься.

Ян не отвёл взгляда.

Он прав. Стану им. Через год. Если не найду выход.

— Когда ты стал таким? — Ян кивнул на браслет.

Гун отвернулся. Пальцы теребили провод, уже не дрожали, а просто двигались без смысла, как у сломанного механизма.

— Тогда же. Я торговал, чинил, копил. Думал: выберусь, куплю корабль, улечу. — Он коротко, горько усмехнулся. — А потом Крыс позвал меня. Раз, потом ещё раз. Потом я уже не мог отказаться. Не потому, что он заставил. Потому что браслет уже был. Я не заметил, когда.

— Как не заметил?

— Проснулся с ним. Как с родинкой. Только мигает.

Проснулся с ним. Как я с «Кальтеном». Не знал. Поздно.

— И он управляет тобой?

— Нет. — Гун покачал головой. — Не управляет. Показывает. Где я, что делаю, с кем говорю. А если сделаю что-то не то, жжёт. Тихо, деликатно. Как напоминание.

— А если снять?

Гун посмотрел на него прямо, в первый раз без страха.

— Никто не снимал. Из тех, кто пробовал.

Он снова занялся проводом.

— Когда Крыс в следующий раз пойдёт на связь?

— Не знаю. Обычно в конце месяца.

— Расскажешь кому, я узнаю.

Ян не стал уточнять, что сделает. Гун и без этого знал. Он сжал чип в кулаке и отвернулся.

Задание Крыса Ян выполнил чисто: груз пришёл вовремя, он встретил, проследил, доложил. Крыс остался доволен и пообещал, что в следующий раз будет больше. Ян взял деньги и ушёл.

Груз приходил ночью, когда станция затихала, и коридоры сектора Д пустели. Ян стоял в тени у стыковочного узла и смотрел, как грузчики, не говоря ни слова, выносят из шлюза ящики, пахнущие холодным металлом и чем-то сладким. Печати на ящиках были целы. Он пересчитал их дважды, сверил номера, поставил отметку, и ни разу не позволил себе подумать, что внутри. Мысль ждала на краю сознания, терпеливая, как вороны на заборе, но Ян не пустил её. До поры.

Ночью он сидел в подсобке и считал.

Сектор А. Уровень один. Ретранслятор. Двенадцать дней.

Он листал в памяти всё, что узнал за эти недели, как листают потрёпанную колоду карт: Крыс, лысый, Гун, Степан, браслеты, контейнер, ретранслятор. Карты складывались в узор, но узор не нравился. В нём не хватало хозяина стола, того, кто сдаёт. И Ян заметил, что ищет не информацию, а лицо. Лицо, на которое можно будет посмотреть и сказать: вот ты.

Узнаю хозяина — что дальше? Сдать, предложить, продать. Три варианта.

Он улыбнулся.

И тут на секунду всплыл образ: девочка из контейнера, её лицо, браслеты на запястьях. Такие же, как у Гуна.

А она?..

Он отогнал образ.

Не моя проблема. Сначала ретранслятор. Выгода — потом.

Он лёг и закрыл глаза, и пришла боль. Резкая, как удар. Ян схватился за голову, зубы сжались, перед глазами поплыли строки.

СБ…Й. Обн…ружено д…йствие против протокола. П…пытка получить инф…рмацию о кураторе. Тр…буется к…ррекция.

Коррекция? Опять?

Боль отпустила, но на этот раз не до конца. Осталась тяжесть в затылке, как будто кто-то положил руку на шею и не убирает.

Он сел и посмотрел на свои руки. Руки дрожали.

«Кальтен» даёт навыки, следит, оценивает. Иду против — вмешивается.

Он вспомнил контейнер, тот первый раз, когда система тронула его мысли. Ответа у него не было. И это пугало больше, чем Крыс, «Олзи» и весь космос вместе взятые.

Тяжесть в затылке не проходила. Она не болела, а именно давила: тихо, мерно, настойчиво, как ладонь человека, которому ты доверяешь и который при этом не собирается тебя отпускать. Ян попытался вспомнить, чувствовал ли он это раньше, до «Кальтена», и не смог. До «Кальтена» у него будто и не было затылка.

Он лёг обратно, но сон не шёл.

Мысли пропадают не сами. Я не мой. Кто я?

Нет. Слесарь. Чиню вещи. Это починю. Как-нибудь.

Утром в мастерской Степан стоял у верстака и ничего не делал. Просто смотрел в стену.

Мастерская пахла пустотой. Не запахом, а отсутствием запахов: ни канифоли, ни масла, ни горячего металла. Степан не включил свет, и серый рассветный полумрак делал его похожим на статую, которую забыли убрать после праздника. Ян остановился на пороге, не решаясь войти, потому что вдруг ясно увидел: этот человек стареет. Не за годы, а за недели. И виноват в этом он сам.

— Степан?

Он обернулся медленно, как будто издалека.

— Ян. Ты сегодня поздно.

— Дела были.

Степан внимательно посмотрел на него.

— Ты не спишь. И глаза у тебя нехорошие. Что ты делаешь, Ян? С Крысом.

— Работаю.

— Работа — это одно. А ты делаешь что-то ещё.

Ян молчал.

— Я не спрашиваю что. Хочу только сказать: если играешь с Крысом, играй аккуратно. Он не прощает.

— Я знаю.

— Не знаешь. — Степан покачал головой. — Он не прощает не ошибок. Он не прощает любопытства. — Он отвернулся. — Иди работай. У нас два заказа.

Ян пошёл к верстаку. Слова Степана остались с ним.

Он прав. Играю с огнём. По-другому не выжить.

Он работал до позднего вечера и ни разу не взглянул на часы. Только когда пальцы стали неловкими, а в глазах поплыло, он увидел, что день кончился. Станция за стеной затихала: гасли огни на рынке, замолкали голоса. Ян вытер руки, отложил инструмент и подумал, что, пожалуй, никогда ещё так не ценил эту маленькую рутину: усталость, чай, тёплую лампу. Всё то, что нельзя ни продать, ни украсть.

Он взял инструмент и начал работать.

Работа не отпускала, но и не спасала. Руки двигались, паяльник шипел, пахло канифолью, и Ян с удивлением понимал, что даже этот запах, привычный и тёплый, больше не принадлежит ему целиком: он уже не знал, нравится ему канифоль или так решил кто-то другой. Он провёл пальцем по плате, нащупал знакомую шероховатость, и странным образом это принесло облегчение. Шероховатость была настоящей. Её нельзя было вложить в голову.

Глава 7

Двенадцать дней прошли быстрее, чем рассчитывал Ян.

Дни походили друг на друга, как гайки из одной коробки. Утро: чайник, мастерская, дрон с неисправным стабилизатором. День: рынок, торг за детали, пара слов с кем-то, кто знает больше, чем говорит. Вечер: сектор А, холодный коридор, ретранслятор, мигающий в темноте, как глаз терпеливого зверя. Ян учился быть никем. Это оказалось сложнее, чем быть героем: нужно было улыбаться, когда хочется молчать, и молчать, когда хочется закричать.

Он работал у Степана, делал заказы, улыбался, когда нужно, молчал, когда выгодно. По вечерам ходил в сектор А: изучал подходы, запоминал патрули, считал время между сменами.

Ретранслятор стоял на первом уровне, в дальнем конце коридора, который когда-то был техническим тоннелем, а теперь превратился в мёртвую зону. Света там не было, воздуха мало, стены покрывал слой льда.

Никто сюда не ходит, никому не нужно. Идеально.

Он проверил путь отхода, потом запасной, потом запасной на запасной, и только после этого позволил себе постоять в темноте. Лёд под ногами хрустел, как стеклянная крошка. Изо рта шёл пар. Ян прислушался: тишина была такой плотной, что в ней слышалось собственное сердце, быстрое, как у зверя, которого загнали в угол и который уже решил, что будет кусаться.

Он проверил трижды: ни камер, ни датчиков, ни людей. Только сам ретранслятор, ржавый, с облупившейся краской, мигающий зелёным. Он работал.

Конец месяца. Крыс придёт сюда, а я буду ждать.

Степану Ян не сказал. Никому не сказал. Это была его игра.

Днём Степан притащил новый заказ: нейроинтерфейсный блок от старого медицинского дрона. Хозяин хотел его починить, но никто не брался.

Ян разложил блок на верстаке и открыл корпус. Платы, микросхемы, тонкие волокна оптоволокна. Пахло озоном и чем-то жжёным.

Он работал медленно, сверяя каждый шаг. Волокна здесь были тоньше, чем у дронов, контакты мельче, а схема напоминала не плату, а хитрое кружево, в котором любое неверное движение рвало узор. Ян придерживал корпус локтем, дышал через раз и чувствовал странное родство с этим блоком: как будто смотрел на младшего брата того, что сидело у него в голове.

Похоже на «Кальтен». Только проще. Гораздо проще.

Он подключил щуп к диагностическому порту, и панель перед глазами ожила.

Нейроинтерфейсный блок «Медик-3». Состояние: повреждён (58%). Доступ: ограничен. Рекомендуется: диагностика, замена повреждённых элементов.

Пальцы двигались сами. Ян чувствовал контакты, перебирал схемы, искал обрывы: это было как разбирать сложный механизм, где нужно понять логику, а потом найти щель. Через час он нашёл сгоревший конденсатор и заменил его, через два срастил два перебитых волокна и запустил диагностику.

Устройство «Медик-3» восстановлено (87%). Опыт +15. Открыт новый навык: «Анализ» (уровень 1).

Анализ. Не только чинить, но и понимать. Уже что-то.

Новый навык открылся не звуком и не вспышкой, а странной прозрачностью в голове, как будто мутное стекло протёрли тряпкой. Детали, на которые Ян раньше смотрел, теперь словно говорили: вот здесь был перегрев, вот здесь переложили провод, вот эта плата помнит чьи-то пальцы. Мир стал плотнее. И немного страшнее.

Блок работал, но толку от него было мало: медицинский дрон, не «Кальтен». Ян попробовал залезть в собственную систему через запрос. Панель ответила отказом.

Доступ запрещён. Недостаточно прав. Рекомендуется: повысить уровень навыка «Анализ».

Он сжал кулаки.

Кулаки разжались сами. Усталость навалилась тихо и тяжело, как мокрое одеяло. Ян сидел над остывшим блоком, и ему вдруг стало ясно, что он очень давно не делал ничего просто так: не ради денег, не ради информации, не ради выживания. Просто чтобы руки двигались. Когда-то, подумал он, у него это было. Может быть, до контракта. Может быть, никогда.

В ночь перед выходом он не спал. Лампочка в подсобке мигала, он смотрел в потолок и думал.

Узнаю имя — выйду без Крыса. Напрямую. И тогда…

Мысль оборвалась сама собой, как будто её выключили.

О чём я думал?

Он нахмурился и попытался вспомнить, но в голове было пусто.

Или я сам её потерял. Устал, нервы.

Он сел. Пульс бился часто.

Не думать об этом здесь. Только когда никто не слышит.

Он лёг обратно, но сон не шёл.

В подсобке пахло пылью и застарелым металлом. За тонкой стенкой привычно ворочался Степан, и от этого звука становилось спокойнее, как от тиканья часов в тёмной комнате. Ян лежал и считал трещины на потолке, пока они не слились в одну длинную линию, похожую на карту маршрута, которого не существует.

Утром он пришёл в мастерскую за инструментом. Дверь была открыта, а Степан всегда её закрывал. Ян вошёл.

Внутри было пусто. Верстак опрокинут, ящики с запчастями разбросаны по полу, стеллаж с инструментами пуст. Всё ценное исчезло. И Степана не было.

Не ограбление. Слишком чисто. Забрали инструмент. И Степана.

Он обошёл мастерскую по кругу, ничего не трогая, как ходят по месту преступления. Чайник на плитке был ещё тёплый. На стуле висела куртка Степана, и от этого стало совсем не по себе: человек, который уходит добровольно, берёт куртку. Ян коснулся ткани кончиками пальцев, и она показалась ему вдруг слишком лёгкой, как кожа, из которой вынули хозяина.

На полу тянулись следы: кто-то волок что-то тяжёлое к выходу. Внутри у Яна всё сжалось, но лицо осталось спокойным.

Ладно. Он хочет, чтобы я пришёл. Приду.

Склад семь был открыт. Крыс сидел на ящике, лысый стоял у стены, Степана нигде не было.

— Ян. Ты быстро.

— Где он?

— Кто? — Крыс усмехнулся. — Ах, Степан. Он в безопасности. Пока.

— Чего ты хочешь?

Крыс отложил трубку и внимательно посмотрел на Яна.

— Ты умный. Я заметил это сразу. Быстро учишься, видишь схемы, хочешь больше, чем тебе дают. Это хорошо. Это правильно. — Он встал и подошёл ближе. — Но ты забыл одну вещь. Ты не единственный умный на этой станции. И не самый опасный.

— Чего ты хочешь? — повторил Ян.

— Чтобы ты перестал копать. — Крыс говорил тихо. — Ты ищешь хозяина. Я знаю. Хочешь выйти на него напрямую. Я знаю. Думаешь, что сможешь продать информацию или предложить услуги. Я знаю.

Он наклонился так близко, что Ян уловил запах табака. Потом поднял руку. На запястье блеснул тонкий металлический браслет с мигающим индикатором.

Ян ждал.

— Не копай, — сказал Крыс и отступил. — Степан вернётся через час. Целый. Но если ты снова начнёшь копать, не вернётся никогда. Понял?

Ян молчал долго.

В складе было душно, и пахло табаком, потом и сырым металлом. Лампа на столе мигала, отбрасывая на стены длинные, нервные тени, и в этих тенях Ян вдруг увидел самого себя: сгорбленного, настороженного, с руками, прижатыми к бокам. Он не помнил, когда стал так стоять. Может, всегда. Может, только здесь.

Не врёт. Боится. Как Гун, как все. Я в ловушке.

— Понял.

— Хорошо. — Крыс кивнул. — Тогда иди. Работай. И не делай глупостей.

Степан вернулся через час.

Он вошёл в мастерскую медленно, будто каждый шаг стоил усилий. Ян сидел на ящике и ждал. Степан не смотрел ему в глаза, и руки у него дрожали, впервые за всё время, что Ян его знал.

— Степан.

Тот остановился.

— Я думал, это конец. Не за себя. За тебя.

Пока его держали, думал не о себе. Думал обо мне.

— Я в порядке.

— Пока, — сказал Степан. — Пока да.

Он прошёл к верстаку, сел и посмотрел на свои ладони.

— Они ничего не сделали. Просто держали в комнате без света. Час. — Он замолчал. — Час долгий, если не знаешь, что дальше.

Ян сел рядом.

— Я разберусь.

— Не разберёшься. Никто не разбирается. Все просто живут. Пока живут.

Он поднял голову и впервые посмотрел на Яна прямо.

— Ты не как все. Я вижу. Поэтому и держу тебя. Но если продолжишь, тебя сломают. Как сломали меня.

Ян не ответил.

Он прав. Не могу остановиться. Остановлюсь — стану, как они.

Ему хотелось сказать: я не ради себя. Но слова застревали, потому что это была бы ложь, удобная, как хорошо подогнанная обувь. Он делал это ради себя. Ради того, чтобы знать, кто на другом конце цепи. А Степан сидел напротив, с дрожащими руками, и платил за это знание.

Ночью он снова спустился на первый уровень сектора А. Коридор был тёмным и холодным, ретранслятор мигал зелёным. Ян присел и подключил инструмент.

Лёд в тоннеле за неделю нарос выше, и стены блестели, как зеркала в заброшенном дворце. Ян шёл осторожно, ставя ногу на носок, и каждый шаг отдавался глухим шорохом, будто коридор вздыхал. Дыхание превращалось в облачко, оседавшее инеем на воротнике. Холод забирался под одежду, щипал пальцы, и всё же Ян чувствовал почти радость: наконец-то он шёл не за кем-то, а сам.

Подключение к ретранслятору. Доступ: открыт. Архив сообщений: 47 записей.

Сорок семь. Здесь не только Крыс. Здесь все.

Он открыл первую запись, старую.

Запись №1. Дата: 12.02.2485. Куратор — Крысу.

«Объект 24 активирован. Наблюдение продолжается. При отклонении — коррекция».

Объект 24. Это я. Был раньше. Память не вся моя.

Он открыл следующую.

Запись №2. Дата: 15.02.2485. Куратор — Крысу.

«Объект 24 проявляет признаки самостоятельности. Усилить контроль. При необходимости стереть».

Он читал дальше. Записи шли одна за другой: о нём, о других объектах, о Гуне, о Степане, обо всех, кто был на станции.

Мы все объекты. Все под наблюдением. Все с ошейниками.

Он дошёл до последней записи.

Запись №47. Дата: 30.04.2487. Куратор — всем.

«Объект 24 вышел на ретранслятор. Активирован протокол наблюдения. Объект 24 — цель».

Ретранслятор мигнул, и зелёный свет сменился красным. Перед глазами вспыхнула панель.

Внимание: несанкционированный доступ.

Протокол наблюдения активирован. Объект 24 — цель.

Время до коррекции: 60 секунд.

Ян вскочил и отключил инструмент, но панель не исчезла.

Время до коррекции: 45 секунд. Рекомендуется: остановиться.

Он побежал к выходу из тоннеля. Под ногами скользил лёд.

Время до коррекции: 30 секунд. Рекомендуется: остановиться. При отказе — принудительная остановка.

Принудительная. Он может взять контроль. Может заставить меня.

Ноги скользили, он падал, вставал и бежал снова.

Время до коррекции: 15 секунд.

И тут вспыхнул свет, яркий, белый, режущий. Ян зажмурился и остановился. Когда он открыл глаза, перед ним стояла женщина.

Высокая, с бордовыми волосами, спадающими на плечи, в рабочей куртке и тёмных штанах. На поясе кобура.

Кто это? Откуда?..

Она подняла руку, в которой был небольшой прибор, и нажала кнопку. Панель перед глазами Яна мигнула и погасла.

Коррекция отменена. Внешнее вмешательство.

Ян моргнул.

Женщины не было. Тоннель опустел, остались только он, ретранслятор и тишина.

Её не было. Или была?

Он потрогал воздух там, где она стояла, и не нашёл ничего: ни тепла, ни запаха. Только иней на рукаве и странный звон в ушах, тонкий, как отдалённая музыка. Ян вспомнил бордовую прядь, мелькнувшую на секунду, и не мог понять, на что она больше похожа: на кровь или на вино.

Он стоял и дышал, пульс бился часто.

В тишине тоннеля слышалось, как капает вода, где-то далеко, за много поворотов. Каждая капля падала с одинаковым интервалом, и Ян вдруг стал считать их, как считают шаги идущего за спиной. Одна, две, три. На пятнадцатой он заставил себя остановиться и просто вдохнул морозный воздух полной грудью.

Сбой. Или кто-то помог. Не знаю.

Он не знал. И это было страшнее, чем если бы знал.

Под утро он вернулся в мастерскую. Степан спал, и Ян не стал будить. Он сел за верстак, включил лампу и принялся разбирать старый манипулятор, просто чтобы занять руки.

Видел её. Или нет. Помогла. Или сбой.

Руки работали сами, голова была пуста. Потом он отложил инструмент, лёг на койку и закрыл глаза.

Сначала данные, потом деньги, потом свобода.

Он долго лежал, глядя в потолок. Усталость не уходила, но мысли улеглись, как стекло после дождя. Завтра он пойдёт к Степану и скажет что-нибудь тёплое. Или не скажет. Потом подумает, что делать с архивом, где столько имён, цифр и чужих судеб, и каждая из них теперь лежала у него в кармане, холодная и тяжёлая, как камень. Он закрыл глаза. Внизу, под станцией, что-то еле слышно гудело, и Ян, засыпая, подумал, что это, наверное, и есть настоящее дыхание «Причала-9»: низкое, усталое, терпеливое.

Глава 8

Степан стоял у верстака и не работал. Просто стоял и смотрел на дверь.

Ян ушёл на рассвете, сказав, что вернётся к вечеру. Второй день подряд он молчал и разбирал один и тот же манипулятор, с той самой ночи, когда вернулся под утро серый, как пепел, и ничего не объяснил.

Степан не тревожился. Он знал, что Ян справится. Тревожило другое: что Ян справится слишком хорошо, найдёт то, что ищет, и тогда уже не вернётся. Не потому, что не захочет, а потому, что не сможет.

— Чтоб тебя, — пробормотал он. — Тебя и твои дела.

Он взял инструмент, положил, снова взял и снова положил.

Дверь не открывалась.

Он поставил чайник, хотя пить не хотел. Подвинул табурет к верстаку, сел, встал, снова сел. Глянул на часы, которые давно не ходили, и от этого стало совсем тоскливо. В мастерской висела та особая тишина, какая бывает в домах, где ждут кого-то, кого нельзя не ждать. Степан прислушивался к шагам в коридоре, и, чертыхнувшись, включил паяльник. Чтобы хоть чем-то заглушить собственные мысли.

Ян вернулся в сектор А через два дня после той ночи, днём, когда станция гудит, а коридоры полны людей и никто не смотрит на одного человека в рабочем комбинезоне.

На первом уровне было пусто. Ретранслятор мигал зелёным, как будто ничего не случилось.

Коридор встретил его запахом старого льда и холодного железа. Ян шёл, не включая фонаря: глаза привыкли к полутьме, а темнота здесь была не врагом, а укрытием. Стены тянулись по обе стороны, покрытые изморозью, и каждая лампа над дверью казалась застывшим глазом. Где-то далеко капала вода, и этот звук был единственной живой нотой в мёртвой музыке тоннеля.

Работает. Архив на месте. Не убрали. Или думают, что я идиот.

Он присел и подключил инструмент. На этот раз не читать, а скачивать.

Архив сообщений: 47 записей. Свободное место на носителе: 82%. Рекомендуется: выборочное копирование.

Выборочное. Всё не влезет, значит, надо брать самое ценное.

Первые двадцать записей были о нём, и он пропустил их. Двадцать первая оказалась другой.

Запись №21. Дата: 03.11.2485. Куратор — Крысу.

«Объект 19. Координаты: сектор Д-9, станция „Торговая Роща“. Статус: активен. Приоритет: средний. Оплата: 40 000 кредитов».

Запись №22. Дата: 07.11.2485. Куратор — Крысу.

«Объект 23. Координаты: сектор Г-4, станция „Кровавый причал“. Статус: активен. Приоритет: высокий. Оплата: 120 000 кредитов».

Сто двадцать. За одного.

Сто двадцать тысяч. Он попытался представить эту сумму не цифрой, а предметом: стопкой чипов, мешком монет, кораблём, который можно на неё купить. Но воображение отказывалось: деньги не желали становиться вещью. Они оставались пустым словом, и именно это пугало больше всего. За одного человека. За строчку в архиве.

Он остановился и просто смотрел на цифру. Потом начал копировать.

Копирование: 12%… 34%… 61%…

Быстрее. Заметят — придётся делиться. Не люблю делиться.

Он ловил себя на странной двойственности: пальцы работали уверенно, быстро, но где-то внутри сидел маленький наблюдатель, который смотрел на всё это со стороны и тихо качал головой. Ян не знал, чей это взгляд. Может, его собственный. Может, чужой. Он давно перестал различать.

Пальцы дрожали, но не от страха. От чего-то другого.

Копирование: 100%. Файл сохранён. Размер: 4,7 ГБ. Опыт +25. Навык «Взлом» повышен до уровня 2.

Он отключил инструмент, встал и огляделся. Коридор был пуст. Тихо.

Слишком тихо. Даже для этого места.

Он пошёл к выходу. Шаг. Ещё шаг. И тут сзади раздались шаги, быстрые.

Ян не обернулся, но прибавил шаг и свернул за угол. Прямо перед ним оказались двое в тёмной одежде, без знаков. Один держал руку на поясе. У первого на запястье мигал металлический браслет, такой же, как у Гуна и у Крыса.

— Стоять, — сказал первый ровным голосом. — Ты из сектора А. Что там делал?

— Работал. Ремонт. Первый уровень.

— Ретранслятор работает, — сказал второй. — Мы проверяли.

Проверяли. Значит, следят.

Он отметил, что они стоят слишком мерно, слишком синхронно, и подумал, что эти люди привыкли ходить парой, как собаки одной упряжки. Один смотрел на Яна, второй на его руки. Опыт подсказывал: взгляд на руки опаснее взгляда в лицо.

— Значит, не сломан, — ответил Ян. — Тогда я зря ходил.

Голос прозвучал мерно, почти лениво, и Ян сам удивился этой лёгкости. Внутри всё сжалось в тугой узел, а снаружи он оставался человеком, который зашёл по делу и скоро уйдёт. Мимо прошла женщина с корзиной, и охотники инстинктивно посторонились, и в этой короткой паузе Ян заметил, что ещё не всё потеряно.

Первый шагнул вперёд.

— Покажи инструмент.

Показывать нельзя. Там данные.

Ян медленно потянулся к поясу.

— Конечно. Сейчас.

Он выхватил отвёртку и метнул её первому в лицо. Тот отшатнулся, второй рванулся к нему, Ян отскочил и ударил локтем. Куда попал, не разобрал: в горло, в челюсть, куда-то. Тот захрипел.

Открыт новый навык: «Ближний бой» (уровень 1).

Я не боец. Бежать.

Бежал он не как герой, а как зверь, которого нечаянно вспугнули: неловко, сутулясь, глядя только под ноги. Горло саднило, в боку кололо, и на каждом повороте ему казалось, что сейчас навстречу выскочит ещё кто-то, и тогда всё. Но коридор оставался пустым, и только собственные шаги гулко отдавались от стен, как чужие.

Он побежал назад, в тоннель. Выстрел ушёл мимо.

Близко.

Впереди мигал зелёным ретранслятор. Запасной выход Ян нашёл заранее: люк на втором уровне, которого нет на карте, но который работает. Он подбежал к ретранслятору, ударил по панели, и раздался пронзительный сигнал. Свет погас.

Теперь он мёртв. Данные только у меня.

Он побежал дальше, в темноту, туда, где тоннель разветвлялся.

Через технический люк он выбрался на втором уровне и смешался с толпой на рынке.

Путь по технической шахте был узким и тёмным. Ян полз на локтях, оставляя на ржавых стенах клочья ткани, и чувствовал, как под ним дребезжит старый металл. Пахло пылью и крысиным помётом. Один раз сверху, прямо над головой, пробежали чьи-то шаги, быстрые, чёткие, и он замер, сдерживая дыхание, пока они не стихли. Потом полз дальше, пока не увидел впереди слабую полоску света.

Дыши мерно. Ты просто рабочий. Ты ничего не делал.

Толпа несла его, как река щепку: лица, голоса, жареное мясо, пластик, пот. Кто-то толкнул в плечо, кто-то крикнул вслед, Ян ничего не слышал. Инструмент лежал в кармане, данные в накопителе.

Он шёл, не разбирая дороги, и город вокруг казался декорацией. Торговка пирогами что-то выкрикивала. Двое мальчишек спорили из-за блестящего болта. Пожилой механик, не глядя, сунул Яну в руку листовку, и тот сжал её в кулаке, так и не прочитав. Страх, который до этого прятался где-то за грудиной, вдруг поднялся и ударил в виски, и Ян прислонился к стене и сидел так, пока не отпустило.

Гун сидел за прилавком и чинил манипулятор. Руки двигались точно и уверенно.

Ян положил на прилавок чип. Гун посмотрел на чип, потом на Яна.

— Ты вернулся.

— Вернулся.

— Я тебе всё сказал.

— Про Крыса, — ответил Ян. — Теперь нужно другое. Кто покупает объекты?

Гун побледнел, и пальцы остановились.

— Не знаю.

— Знаешь. — Ян наклонился ближе. — Ты знаешь всех на этой станции: кто приходит, кто уходит, кто платит. Мне нужен покупатель.

Гун молчал долго.

— Есть один, — сказал он наконец. — Не отсюда, с «Торговой Рощи». Приезжает раз в месяц, берёт данные, платит хорошо.

— Насколько?

— Хорошо. Но торгуется.

— Торгуется? — Ян нахмурился. — Это плохо.

— Торгуются все, — пожал плечами Гун.

Ян вздохнул.

— Имя?

— Скупщик. Берёт всё и не задаёт вопросов. Всё, что приносит прибыль. Но больше всего любит «золотых рыбок».

Гун произнёс это слово как диагноз. Ян заметил, что рука с проводом снова дрогнула, и не стал спрашивать почему. Вместо этого отметил про себя: человек, чьё имя произносят таким тоном, не торгует. Он собирает урожай.

— Каких ещё рыбок?

— Так называют ценные данные, за которые можно выручить в десять раз больше. Слухи. Кто-то назвал, прижилось. Но если у тебя есть «золотая рыбка», Скупщик заплатит вдвое, не торгуясь.

— Где его найти?

— «Торговая Роща», сектор Д-9. Но не любит, когда приходят без предупреждения.

— Я предупрежу. Спасибо.

Ян забрал чип. Гун смотрел ему вслед.

— Ты не боишься. Я тоже не боялся.

Ян остановился.

— И что случилось?

— Я стал тем, кем стал. — Гун поднял руку, и на запястье блеснул браслет. — Ты можешь стать таким же. Или хуже.

Ян посмотрел на браслет, потом на Гуна.

— Я не стану.

Гун усмехнулся, впервые за всё время.

— Все так говорят.

Ян не стал отвечать. Постоял, глядя на Гуна, на его тонкие, нервные руки, которые так ловко разбирали манипулятор и так бессильно висели без работы. Хотелось сказать что-то важное, но слова не находились, и он просто кивнул, как кивают тому, кого, возможно, больше не увидят.

Ночью Ян сидел в подсобке перед старым терминалом. На экране были записи, координаты, цены.

Терминал гудел тихо и устало, как больной. Экран мерцал зелёным, и этот свет делал лицо Яна похожим на лицо утопленника. Он потёр глаза и в последние дни стал меньше спать и больше смотреть: на экраны, на лица, на цифры. Мир сузился до строк, и строки эти, как мелкий дождь, стучали по крыше его покоя.

Скупщик. «Торговая Роща», сектор Д-9. Через две недели.

Он листал файл: один объект, другой, третий.

Объект 19. Объект 23. Объект 7…

Он пролистал дальше: двадцатый, двадцать первый, двадцать второй.

А Объект 24?

Он нашёл запись.

Запись №41. Дата: 20.03.2487. Куратор — Волкову.

«Объект 24. Статус: критический. Инъекция „Кальтена“ завершена. Прогноз: гибель в течение 5 минут. Контейнер готов к утилизации».

А я не умер.

Слова на экране были написаны бесстрастно, как рецепт. Ни злобы, ни жалости: так пишут о поломанном станке. Ян перечитал их ещё раз. Что-то во фразе «Контейнер готов к утилизации» неприятно цеплялось за ум, и он уловил: слово «контейнер». Они называли контейнером его самого.

Дата — мой день. Куратор над Волковым. Волков — исполняет.

Руки не дрожали, но внутри стало холодно, как тогда, когда он очнулся на металлическом столе.

Он потёр запястье левой руки и нащупал под кожей то, чего раньше не замечал: тонкую, чуть приподнятую линию, как след от старого ожога. Нажал, и она отозвалась теплом. Ян отдёрнул руку от горячего и просидел минуту неподвижно, пока сердце не перестало биться в горле.

Меня списали. Кто-то отменил. Кто написал: «не должен был выжить».

Сбой. Или не умер. Простое объяснение — самое неприятное.

Он потёр глаза. Голова гудела. Он пролистал ещё и остановился на Объекте 7.

Запись №33. Дата: 12.06.2486. Куратор — Крысу.

«Объект 7. Статус: активен. Приоритет: низкий. Оплата: не требуется».

Объект 7. Женщина. Бордовые волосы. Прибор. Отключила коррекцию.

Образ вернулся: яркий свет, бордовые волосы, рука с прибором. Ян попытался удержать его, но тот таял, как сон. Он помнил только цвет и ощущение: короткую, холодную ясность, будто кто-то на секунду открыл окно в душной комнате.

Он откинулся на спинку.

Надо найти её. Или Скупщика. Или обоих.

Он выключил терминал и лёг. И тут пришла мысль, которая вернула вес всему.

Скачал данные о людях. Собираюсь продать. Разница в цене.

Внутри что-то сжалось, на секунду.

Не продам — продадут другие. Я заработаю. Изменю? Или нет.

Он не знал, оправдывается ли. Может, и нет.

Он закрыл глаза и заметил: «Кальтен» молчит.

Не сбой, не боль, не сообщение. Просто тишина. Он скачал архив, отключил ретранслятор, ушёл от двух охотников, и система не сказала ни слова.

Молчит. Хуже крика. Не заметила или позволила. Второе хуже.

Он лежал, смотрел в потолок и ждал, что что-то произойдёт.

Потолок подсобки был в мелких трещинах, и Ян перебирал их взглядом, как чётки. Слева направо, сверху вниз. Одна напоминала реку, другая дорогу. Он вдруг подумал, что за эти недели научился читать мир, как схему: где слабое место, где запас прочности, где пора ждать отказа. Но себя он прочитать не мог. И это была единственная схема, которую ему никто не показывал.

Ничего не произошло.

Записывает каждую мысль. И когда-нибудь использует против меня.

Глава 9

Статус: Объект 24

Уровень: 2. Опыт: 45 / 200. HP: 96%

Навыки: Ремонт 4, Модернизация 3, Анализ 1, Взлом 2, Ближний бой 1.

Совместимость: 12% (порог стабильной работы — 40%).

Квесты (прогресс — доля подтверждённых фактов):

1. «Узнай, кто стоит за Крысом» — 30%

2. «Найди Объект 7» — 5%

Фоновые: «Жемчужина Ледрок» — статус: ждёт.

Дорога заняла три дня.

Попутный корабль стоил денег, и Ян не стал его искать. Вместо этого он нашёл на станции грузовой контейнер, шедший в сторону «Торговой Рощи», и договорился с грузчиком. Не за кредиты, а за ремонт: починил погрузчик, который стоял мёртвым уже месяц.

Бесплатно. Почти. Минус три часа и комбинезон.

Он ехал среди ящиков, в темноте. Контейнер трясло, пахло соляркой и чем-то гнилым.

Темнота в контейнере была не пустой, а населённой: что-то тихонько шуршало, поскрипывали стяжки, и время от времени где-то в глубине ящиков пересыпался песок. Ян устроился между двумя коробками, накрылся курткой и слушал, как гудит корпус. Гул передавался в кости, в зубы, и скоро ему стало казаться, что он сам превратился в часть груза, в ещё один ящик, который куда-то везут и в конце концов выгрузят.

«Торговая Роща» оказалась намного больше «Причала-9». Это была не ржавая конструкция из контейнеров, а настоящий город: многоуровневый, с широкими коридорами, рынками на каждом ярусе, неоновыми вывесками и голографической рекламой. На верхних уровнях свет был белым, почти стерильным, и чем ниже, тем он становился желтее и грязнее.

Здесь даже воздух был другим: прохладным, подготовленным, пропущенным через сотни фильтров. Он пах цветами, настоящими или нарисованными, Ян не мог определить. На верхних уровнях дети гоняли мячи по гладким плиткам, а на стенах цвели вертикальные сады, и каждый лист был идеально зелёным, как нарисованный. Ян смотрел на всё это и вспоминал «Причал»: грязь, ржавчину, вонь машинного масла. Здесь людям было красиво жить. Или красиво выглядеть.

Ян вышел из грузового отсека и смешался с толпой. Шум, яркие огни, запах синтетической еды с лотков, неона и чего-то сладковато-химического. Кто-то торговал едой, кто-то оружием, кто-то собой. На стене висела реклама «Олзи»: лист, обвивающий меч, а под ним надпись: «Новая жизнь начинается здесь».

Ян отвёл глаза.

Сектор Д-9 оказался внизу, на три уровня глубже, на самом дне станции, где свет тусклее, людей меньше, а воздух пахнет сыростью, гнилью и жжёным пластиком.

Каждый уровень вниз стирал с «Торговой Рощи» глянец, как стирают пудру с лица уставшей актрисы. Исчезали вывески, потом гладкие плиты, потом улыбки. На пятом ярусе люди шли уже без лиц: опустив головы, прижав руки к бокам, и когда Ян проходил мимо, никто не поднимал глаз. Он ловил себя на странном облегчении: здесь можно было не притворяться.

Логично. Скупщик не сидит на витрине.

Лифт не работал, и Ян спускался по лестнице, на каждом пролёте ощущая, как меняется станция. Свет желтел, воздух тяжелел, голоса становились глуше. На третьем уровне ещё слышалась музыка, на четвёртом только радио, на пятом ничего. Он шёл мимо закрытых дверей с облупленными табличками и думал, что на дне любого города всегда живёт тот, кто знает, сколько чего стоит.

Нужная дверь была обычной, металлической, без вывески. Ян постучал два раза коротко.

— Кто? — спросил низкий медленный голос.

— По делу. С «Причала-9». Данные.

Долгая пауза, потом щелчок, и дверь открылась.

Скупщик сидел за столом. Грузный, старый, с больными суставами: пальцы узловатые, скрюченные, как корни старого дерева. Каждое движение давалось ему с трудом, и голову он поворачивал медленно, будто шея не слушалась. Кресло было ему мало. Из него на Яна смотрели маленькие внимательные глаза.

В комнате пахло старой бумагой и сладковатым лекарством. На стенах висели пожелтевшие карты, на которых кто-то цветными карандашами отмечал маршруты, и Ян заметил, что это не украшение, а рабочая поверхность. На подоконнике, в консервной банке, торчал засохший цветок. Единственное живое существо в комнате, и то давно мёртвое.

На столе лежали старые механические весы, какими пользуются ювелиры, а рядом стоял допотопный терминал с зелёным экраном.

Весы. Зачем?

— Садись.

Ян сел.

— Что принёс?

— Данные. — Ян выложил на стол накопитель. — Про объекты. Координаты, статусы, цены.

Скупщик взял накопитель правой рукой, медленно, и положил на левую чашу весов. Стрелка качнулась и остановилась. Скупщик кивнул: вес что-то значил. Он снял накопитель, вставил его в терминал и уставился в экран. Глаза бегали по зелёным строчкам, лицо оставалось неподвижным.

Весы тихо покачивались, и стрелка вздрагивала при каждом его вдохе. Скупщик глядел на экран, и зелёные строки отражались в его маленьких внимательных глазах, как огоньки в стоячей воде. Он ни разу не моргнул. Ян начал считать, сколько секунд без моргания можно выдержать, и сбился на сороковой.

Данные ничего не стоят. Или много. Он прячет.

Прошло несколько минут.

— Хорошо, — сказал Скупщик, откинувшись в кресле. — Есть «золотая рыбка».

Ян не показал удивления.

— Сколько?

Скупщик назвал сумму, вдвое меньше, чем ожидал Ян.

— Нет. Это не цена, а подачка.

— Данные краденые, — спокойно сказал Скупщик. — Риск беру на себя я.

— Какой риск? — Ян наклонился вперёд. — Вы сидите в подвале, вас никто не найдёт. Риск у меня. Меня чуть не убили, когда я их доставал.

Скупщик долго смотрел на него.

— Ты не боишься.

— Боюсь. Но не вас.

Скупщик сухо, без веселья усмехнулся и назвал новую сумму, выше.

Ян молчал.

— Последняя. Не нравится, уходи. Накопитель оставь.

Ян не отвёл взгляда.

— Согласен. Но с условием: вы знаете, кто за Крысом.

Скупщик не торопился с ответом. Он медленно потирал суставы, будто разминал не руки, а годы, и смотрел на Яна поверх весов. Ян выдержал взгляд. Он знал: сейчас каждая мелочь имеет вес. Моргнёшь вовремя или не вовремя, и сделка изменится.

Скупщик замер.

— Знаю.

— Мне нужно имя.

— Зачем?

— Неважно.

Скупщик покачал головой.

— Имя стоит дороже, чем данные.

Он назвал сумму: пятьсот тысяч кредитов.

Пятьсот тысяч. Больше, чем Ян видел за всю жизнь. Больше, чем стоил угнанный челнок. Больше, чем стоил он сам, если верить прайс-листу «Олзи».

Он назвал это так, будто это нормально.

— У меня нет таких денег.

— Тогда нет имени.

— Я вернусь, когда будут.

— Приходи. Я не ухожу.

Ян встал и пошёл к двери, но остановился и обернулся.

— Все, кто приходит к вам с данными, либо платят, либо исчезают. Третьего нет?

— Нет.

— Значит, я буду третьим.

Скупщик посмотрел на него, не усмехнувшись.

— И ещё. Объект 7.

Скупщик замер по-настоящему.

— Не продаётся.

— Я не покупаю, я спрашиваю.

— Не спрашивается. — Он смотрел на Яна прямо, впервые. — Ни мной, ни кем. Если знаешь это имя, забудь. Те, кто спрашивает про Объект 7, исчезают. Все без исключения.

Не продаётся. Кто спрашивает — исчезает. Я спросил дважды.

— Спасибо.

— Не благодари. Забудь.

Дверь закрылась за ним тихо, без щелчка.

Вечером он сидел в дешёвой кафешке на рынке и пил синтетический кофе. Пирог с мясом, тоже синтетическим, но горячим, остывал на тарелке. Есть не хотелось.

Кафе было одной из тех забегаловок, что существуют только для того, чтобы люди не чувствовали себя одинокими. На столах стояли пластиковые цветы, из динамиков сочилась тихая, бесконечно повторяющаяся мелодия, и официантка с усталыми глазами ставила на стол стаканы, не глядя, кому. Ян смотрел на её руки: тонкие, в мелких порезах. Он подумал, что у каждого на этой станции есть своя история, и ни одна из них не заканчивается хорошо.

Где взять пятьсот тысяч? Работать. Искать другие данные. Или…

Объект 7.

Он отхлебнул кофе: горячая вода с грязью, как тот, что он пил у Степана. И тут пришла мысль. Но не его.

Я не хочу…

Он замер. Слова всплыли в голове не его голосом и не его интонацией, будто кто-то другой говорил через него.

…платить за имя.

Ян сжал чашку. Пальцы не слушались.

Я это сказал? Или…

Он попытался вспомнить, о чём думал секунду назад, и не смог: в голове было пусто, как после выключения света.

«Кальтен». Он заговорил.

И тут пришла вторая мысль, острее первой.

А эта мысль моя? Или он её вложил?

Он посмотрел на свои руки, на чашку, на людей вокруг. Они ели, разговаривали, смеялись. Всё было нормальным, но он больше не знал, что его.

Я хочу найти Объект 7. Он замер. Это я хочу? Или он?

Мне нужно больше денег. Это я? Или он?

Я устал. Это я?..

Он закрыл глаза и попытался нащупать, где он, а где не он, как щупают провод, не зная, под напряжением тот или нет. Не смог.

Мысли текли сплошной серой лентой, и ни одна не имела ни цвета, ни запаха, ни автора. Ян ловил их, переворачивал, нюхал, как ювелир проверяет подлинность камня, и каждый раз выходило одно и то же: может быть. Может быть, моя. Может быть, нет.

Не стирает мысли. Пишет их. Какие мои — не знаю.

Кофе остыл, чашка дрожала в руке. Ян встал и вышел, оставив её на столе.

Он стоял на рынке, сжимая в кармане накопитель, и вокруг шумела жизнь: смеялись дети, торговки зазывали покупателей, звякала посуда. Всё это шло мимо него, как кино без звука. Ян смотрел на людей и пытался угадать, кто из них мыслит сам, а кто лишь повторяет чужие мысли. И не мог. Все выглядели одинаково.

Обратный путь занял два дня тем же способом, в контейнере, среди ящиков и темноты. Всю дорогу Ян слушал себя. Он проверял на простых вещах: я голоден, я хочу спать, я хочу уйти с этой станции. Каждая мысль проходила проверку, но ни одна до конца. Где-то внутри оставался вопрос и не затихал.

Дорога тянулась бесконечно. Контейнер скрипел, и в темноте этот скрип превращался то в чьи-то шаги, то в шёпот, то в далёкий лай. Ян лежал на спине, глядя в железный потолок, и пытался вспомнить лицо Скупщика, но память подсовывала вместо него чужие лица: Крыса, лысого, девочку из контейнера. Все они смотрели на него одинаково: молча, ожидающе, без упрёка.

Степан ждал в мастерской. Сидел у верстака и смотрел на свои руки.

— Ты уходил.

— Уходил.

— Куда?

— Дела.

Степан кивнул и не спросил. Потом сказал:

— Ты ничего не хочешь мне сказать?

— Хочу, — сказал Ян. — Но не могу.

— Я знаю, что ты ходил к ретранслятору, — тихо сказал Степан. — Знаю, что система тебя отмечает. И знаю, что ты не остановишься.

Он наблюдал. Всё это время знал и молчал.

— Почему не сказал?

— Потому что скажи я, ты ушёл бы раньше. А если уйдёшь, я останусь один.

Боится не системы. Боится одиночества. Я — его защита.

— Я не уйду.

— Пока, — ответил Степан и встал. — Завтра будет заказ. Отдохни.

Он ушёл в угол, к плитке, и долго возился с чайником, которому не нужно было столько внимания. Спина у него была прямая, но в этой прямоте чувствовалась усталость, какая бывает у человека, много лет несущего груз и не смеющего поставить. Ян подумал, что Степан, пожалуй, единственный на «Причале», кто не продаёт и не покупает. Он просто держится. И этого оказывается достаточно, чтобы быть самым надёжным человеком на станции.

Ян пошёл в подсобку, лёг и уставился в потолок. Потом повернулся на бок и заметил.

На запястье левой руки, под кожей, что-то светилось. Едва заметная бледно-зелёная полоска, как индикатор на браслете Гуна. Только не снаружи, а внутри.

Он смотрел на полоску, не мигая. Странно: она не вызывала ужаса. Она вызывала то, что, наверное, чувствует человек, увидев на собственной ладони чужие отпечатки пальцев. Не страх, а недоумение, холодное и тихое. Кто-то держал его за руку так долго и так нежно, что он ни разу не заметил.

Ян поднял руку и повернул её. Полоска мигнула один раз.

Это ошейник. Мой. Не снаружи, а внутри.

Он провёл пальцем по запястью. Кожа была гладкой, без шва и рубца, как будто имплант был там всегда.

Он сжал кулак, и полоска мигнула снова.

Гун — браслет. Крыс — браслет. У меня внутри. Не знал.

Он думал о том, как странно устроена память: помнит ремни, лабораторный свет, голос Волкова, но не помнит момента, когда ему вживили эту полоску. Если её вообще вживляли. Может, она росла вместе с ним. Может, он родился с ней. Эта мысль была самой страшной, потому что ничего не требовала доказывать: стоило лишь согласиться.

Он разжал кулак. Полоска погасла.

«Кальтен» не интерфейс. Это ошейник. Просто более красивый.

Он лежал в темноте и смотрел на запястье, ожидая, что полоска загорится снова. Она не загорелась.

Глава 10

Пахло озоном и жжёным, как в лаборатории.

Это был запах сна. Ян заметил это не сразу: сначала он лежал с закрытыми глазами, не решаясь вдохнуть глубже, и в темноте под веками ещё мерцало белое пятно лампы, ремни на запястьях, чей-то далёкий голос, считающий вслух. Потом сон осыпался, как штукатурка, и вместо лаборатории остался потолок подсобки с трещиной, похожей на реку. Простыня была мокрой. Ян провёл ладонью по лбу и отдёрнул руку: кожа горела, будто он лежал под лампой не во сне, а наяву.

Ян открыл глаза и сразу посмотрел на запястье. Он лежал на койке в подсобке, уставившись на левую руку. Полоска под кожей погасла, но он знал, что она там: тонкая, бледно-зелёная, вросшая в плоть. Он провёл пальцем по коже. Гладко, ни шва, ни рубца. Имплант не вживили, его как будто вырастили.

Он сел и включил лампу. Свет резанул по глазам. Он поднёс запястье ближе.

Если он внутри, его можно отключить. Или вырезать. Или сломать.

Он нажал на кожу. Ничего. Полоска не загорелась. Он вызвал панель.

Он попробовал по-другому: сжал запястье правой рукой так, как сжимают, когда хотят остановить кровь, потом ослабил, потом снова сжал. Подержал под струёй холодной воды из умывальника, надеясь, что холод что-нибудь вытащит наружу. Постучал ногтем. Потёр спиртовым тампоном. Кожа оставалась кожей: тёплой, слегка шершавой, с мелкими светлыми волосками и родинкой у самого основания ладони. Ни следа вмешательства, ни шва. Как будто полоска и вправду выросла вместе с ним.

Статус без изменений: уровень 2, опыт 70 / 200. Квесты: «Узнай, кто стоит за Крысом» — 30%; «Найди Объект 7» — 5%. Предупреждение: «Аномальное поведение» — активно.

Если я не могу прочитать его через «Кальтен», прочитаю руками.

Он взял из аптечки скальпель, острый, медицинский, и тут же отложил.

Резать нельзя. Связан с мозгом. Ошибка — труп или овощ.

Руки у него были спокойными, и это пугало. Ян посмотрел на них, будто видел впервые: крепкие пальцы с короткими ногтями, въевшаяся смазка в трещинах, тонкая белая линия от старого ожога на мизинце. Эти руки только что держали скальпель, и ни одна жилка не дрогнула. Он знал, что мог бы сделать надрез. Знал, что сделал бы его гладко и чисто. И именно поэтому положил скальпель на стол и отодвинул подальше: человеку, который умеет резать без дрожи, нельзя доверять нож.

Вместо скальпеля он взял диагностический щуп и приложил к запястью. Панель мигнула.

Сканирование: имплант. Уровень «Анализ»: недостаточен (требуется 5). Результат: частичный.

Тип: нейроимплант (встроенный). Модель: неизвестна. Функция: неизвестна. Связь с «Кальтеном»: подтверждена. Удаление: невозможно без повреждения носителя.

Без повреждения — значит, врос. Часть меня. Как рука.

Всю жизнь, сколько он себя помнил, мир делился для него на две части: то, что можно разобрать, и то, что нельзя. Первое он любил. Второе называл про себя монолитом и обходил стороной, как обходят могилу. Монолит не чинится, он либо работает, либо нет. Теперь выяснялось, что он сам, возможно, монолит. Что внутри него есть узел, который нельзя развязать, не разрезав всё остальное. Эта мысль не вызывала страха, только странную, тихую брезгливость, как будто он обнаружил, что всю жизнь носил чужие часы.

Ян сжал кулак. Полоска мигнула один раз. Он разжал, и она погасла.

Не сейчас. Нужен «Анализ» — пятый. Или тот, кто знает.

Он попытался вспомнить, что знает об «Анализе»: кроме названия, почти ничего. Навык казался слепым пятном на карте, чем-то вроде окна в стене, за которой скрывается нечто важное. Нужен пятый уровень. Значит, нужны ремонты, нужны задачи, нужны вещи, которые придётся разбирать до последнего винтика. Ян вздохнул: перспектива была не такой уж страшной. В конце концов, он делал это всю жизнь.

Он отложил щуп и сел на койку. Голова гудела.

Койка тихо скрипнула. Ян посидел, глядя на собственные колени, и вдруг подумал о том, как мало у него на самом деле вещей: рука, голова, инструмент. Всё остальное принадлежало кому-то другому: контракт «Олзи», панель «Кальтена», станция, на которой он ночевал. Даже имя, возможно, было чужим. Ян произнёс его вслух, шёпотом, проверяя, как оно звучит. Звук вышел мерным и чужим, как у вещи, которую долго держали в ящике и давно не доставали.

Утром в мастерской Степан стоял у верстака и смотрел в стену.

Мастерская была холодной: плитка ещё не горела, чайник не стоял на огне, и только лампа над верстаком, оставленная с вечера, бросала жёлтый круг на пол. Степан был в той же рубашке, что и вчера, с застёгнутыми не на те пуговицы манжетами. Он стоял так, будто простоял всю ночь, и Ян заметил, что, возможно, так оно и было. Седая щетина на щеках серебрилась в свете лампы, а под глазами лежали тени, глубокие, как отпечатки пальцев.

— Степан.

Тот обернулся медленно.

— Ты не спал.

— Не спал.

— Опять дела?

— Нет. Другое.

Ян сел на ящик рядом с верстаком. Степан ждал.

— Когда ты был на «Корделле», ты видел «Ледрок» изнутри. Что там было?

— Ты уже спрашивал.

— Но не про всё. Про ошейники.

Степан замер.

— Какие?

— Пассивные. «П-1», «П-2», «П-3». Браслеты, импланты. Всё, что «Олзи» ставит на людей.

Степан отвернулся, будто Ян тронул то, к чему нельзя прикасаться.

— Ты знаешь, — сказал Ян. — Я вижу.

— Ничего я не знаю, — глухо, как из-под воды, ответил Степан. — Я инженер. Я чинил двигатели, а не ошейники.

— Ты двадцать лет на станции, где каждый второй ходит с браслетом. И не знаешь?

Степан молчал долго. Ян ждал, не давил, просто сидел.

— Зачем тебе? — спросил наконец Степан, не оборачиваясь.

— У меня тоже есть.

Плечи Степана напряглись под тканью.

— Покажи, — сказал Ян.

— Нет.

— Степан.

— Нет. — Он повернулся с каменным лицом. — Ты не понимаешь. Покажу, и всё станет настоящим. Пока я молчу, это странный сон. А покажу, признаю, что двадцать лет носил цепь и не снимал.

Не отрицает. Боится не меня, а правды.

Степан тяжело опустился на табурет. Руки он положил на колени и сцепил так крепко, что побелели костяшки. Ян видел, как у него дрожит нижняя губа, мелко, почти незаметно, и как он пытается её удержать, не глядя на собеседника. Так выглядят люди, которых вот-вот вынудят сказать вслух то, что они двадцать лет шептали только себе.

— Я тоже боялся, — сказал Ян. — Всю ночь лежал и смотрел на руку. Думал, показалось. Потом включил лампу, потом щуп, потом панель. И каждый раз оно было настоящим.

Он поднял левую руку и повернул запястье к Степану.

— Вот. Под кожей. С самого начала.

Степан посмотрел на запястье, потом на Яна, потом снова на запястье.

— Не вижу.

— Он не горит. Загорается, когда сжимаю кулак.

Ян сжал. Бледно-зелёная полоска вспыхнула на секунду.

Степан вздрогнул, как от удара. Он тяжело сел, будто ноги отказали, и долго смотрел на свои ладони.

— Двадцать лет, — тихо сказал он. — Двадцать лет я думал: показалось. Потом забыл. Потом привык. Как все.

Ян слушал и не перебивал. Он видел, как с каждым словом лицо Степана становится моложе и старше одновременно: моложе, потому что исчезала привычная маска усталого механика, старше, потому что за ней открывалась глубина, которую не нарисует ни один художник. В какой-то момент Степан поднял глаза, и в них мелькнуло что-то детское, беззащитное, почти благодарное: человек, которому наконец позволили сказать то, что он носил в себе так долго.

Он медленно закатал правый рукав. Под кожей на запястье проступала тонкая бледно-серая полоска, едва заметная, как старый шрам.

— У тебя не горит.

— Давно погас. — Степан опустил рукав. — Может, батарея села. Может, про меня забыли.

— Раньше по ночам зудело, — сказал он, не поднимая глаз. — Вот здесь. Будто муравьи под кожей. Я думал, нервы, думал, возраст. А потом перестало, и я решил, что прошло. Только иногда, когда очень устаю или когда кто-то рядом говорит про «Олзи», в запястье будто холодок бежит. Тонкий такой, как проволока.

Он замолчал и потёр запястье, будто пытался стереть воспоминание.

— Забавно, — добавил он. — Я двадцать лет считал себя свободным человеком. Работал, ел, спал, молчал. А оказалось, что молчал не по своей воле.

Пассивное сканирование: «Степан». Нейроустройство обнаружено: нейроимплант (встроенный), «П-1» (модифицированный). Функция: подавление воли (низкий уровень). Контроль: минимальный. Примечание: имплант деградировал, функция частично утрачена.

— Ты знал?

— Догадывался. — Степан смотрел в стол. — Когда ушёл с «Корделла», чувствовал, что что-то не так: голова гудела, сны странные. Потом прошло, я решил, что показалось. Потом привык. И забыл.

— Как все.

— Как все. — Степан кивнул. — Свободных здесь нет, Ян. Есть те, кто знает, и те, кто не знает. Но свободных нет.

Гун не соврал. Все на цепи. У меня — внутри.

Он смотрел на Степана и думал о том, как много в людях упрямства. Человек может носить в руке мину и называть её сувениром, лишь бы не признавать, что в любой момент она может взорваться. Может быть, это и есть человеческая сила: уметь не знать. А может, самая подлая человеческая слабость.

— Что ты знаешь о «Кальтене»?

Он задал вопрос не потому, что надеялся на ответ, а потому, что молчать было невыносимо. Слова «Кальтен» и «Олзи» на этой станции произносили вполголоса, как произносят имя покойника: быстро и не глядя в глаза. Ян не раз ловил себя на том, что и сам понижает голос, стоит этим словам прозвучать.

Степан покачал головой.

— Ничего. Я не техник. Я знаю, как чинить. А как работает «Олзи», не знаю и знать не хочу.

— Но про «Ледрок» знал.

— «Ледрок» — это корабли. Это я понимаю.

Ян помолчал.

— Ты говорил, что «Жемчужина» корабль-призрак. Кто-то видел его. Кто?

— Слухи. Контрабандисты, пьяницы. Точно никто не знает. Но есть один человек на «Торговой Роще». Сухарь. Торгует информацией. Говорит, что видел «Жемчужину» своими глазами.

— Как его найти?

— В баре «Три дырки», на дне «Рощи». Но осторожно: Сухарь параноик. Почует, что ты из «Олзи», не скажет ничего.

Сухарь — информатор. На «Роще» два дела: Скупщик и Сухарь.

— Он любит говорить про железо, — добавил Степан, будто прочитав его мысли. — Не про деньги. Принеси ему что-нибудь, что можно разобрать. Старый датчик, сломанный регулятор, всё равно. Он руки занимает и язык развязывается. Это лучше, чем кредиты.

— Спасибо.

— Не благодари. — Степан слабо усмехнулся. — Я не знаю, зачем советую. Может, ради себя. Хочу, чтобы хоть кто-то из нас узнал, как оно на самом деле.

— Спасибо.

Степан кивнул и добавил:

— Ты собираешься уходить.

— Не сейчас.

— Но собираешься.

Ян промолчал.

— Я не держу, — сказал Степан. — Не могу. Но если уйдёшь, уходи так, чтобы я знал. Чтобы не думал, что тебя нашли.

— Скажу. Обещаю.

Степан кивнул медленно, и в этом кивке было больше благодарности, чем в любой речи. Он потянулся было к Яну рукой, но передумал и поправил на верстаке чужую отвёртку, сравнивая её с другими, и этот маленький, нелепый жест сказал Яну больше любых слов: человек, которому нечего больше сделать, наводит порядок.

Степан долго смотрел на него.

— Это уже больше, чем обещают другие, — сказал он.

Ян ничего не ответил.

Он помог Степану разжечь плитку, потому что у Степана дрожали руки, а Яну нужно было куда-то девать свои. Чайник закипел с тихим шипением, и мастерская медленно наполнилась запахом заварки и тёплого металла. Они выпили по кружке, не разговаривая, и каждый смотрел в свою. Горячая жидкость обжигала язык, и Ян с благодарностью отметил: боль настоящая, его собственная, никем не одолженная.

В окно, забранное решёткой, сочился тусклый свет станционного «дня». Где-то внизу, в коридоре, прошёл кто-то быстрый, кого Ян не знал, и их шаги затихли так же, как затихали сотни других. Мир продолжал жить, не подозревая, что в этой тесной мастерской двое людей только что поделили между собой одну маленькую правду.

Ян допил чай, поставил кружку и вдруг ясно увидел: он не хочет уходить. Это было новым и неприятным чувством, как будто в его жизни, построенной на побегах и пересчёте выгод, появилась вещь, которую нельзя положить на весы. Он сжал кулак, и полоска под кожей мигнула, будто в ответ, будто напоминая: не привязывайся.

Он смотрел на неё без прежней ненависти, почти с любопытством. Странно: хотелось ударить по ней, расковырять, вырвать. А хотелось и другого: проверить, умеет ли она греть. Ян усмехнулся собственной глупости и отвернулся к стене. Утро наступало медленно, но неотвратимо, как ржавчина.

Но было поздно.

Глава 11

Днём он работал. Степан притащил старый генератор на половине мощности: кто-то с верхних уровней сдал его в ремонт месяц назад и не забрал.

Ян разобрал корпус. Внутри грязь, окислы, три сгоревших контакта. Всё знакомо.

«Град-4». Старая модель. Надёжная, если чистить.

Он разложил детали на тряпке в порядке разборки, как хирург раскладывает инструменты: крышка, кожух, клеммы, обмотка. Каждая вещь занимала своё место, и Ян невольно залюбовался этой аккуратностью. Блок питания был забит серой пылью, похожей на пепел, и когда он выдувал её, в воздухе повисло облачко, заискрившееся в свете лампы. Контакты почернели, одна дорожка на плате вспучилась пузырём. Внутри пахло, как пахнет в старых часах: металлом, маслом и временем.

Пальцы двигались сами: чистить, паять, собирать. Голова была отдельно, мысли текли мимо рук. Ян остановился и посмотрел на ладони. Они работали без него.

Ян смотрел на них, как смотрят на чужие руки, и в этом взгляде было что-то детское, почти завороженное. Они не торопились и не медлили, не ошибались и не уставали. Движение, пауза, движение. Он вдруг увидел: наверное, так выглядят руки пианиста, играющего музыку, которую давно знает наизусть: никакого усилия, никакой мысли, только память пальцев.

Вот оно. Чиню и не думаю. Я ли двигаю руками?

Может, всегда так. Ремонты не мои. «Кальтен» показывал схемы.

Он отложил паяльник и приложил щуп к генератору.

Генератор «Град-4». Состояние: повреждён (48%). Рекомендация: заменить три контакта, почистить блок питания. Дополнительно: обнаружена скрытая функция «Режим форсажа» (заводская блокировка, можно снять).

Скрытая функция. 200% на 30 секунд. Сгорит. 30 — много.

Он снял блокировку, собрал генератор и запустил.

Генератор вздохнул, потом кашлянул, потом загудел мерно и низко, и вся мастерская будто втянула воздух. Лампа над верстаком ярко вспыхнула, полки с инструментами отозвались тонким звоном, а на стене слабо задрожал пожелтевший календарь. Ян стоял, положив ладонь на тёплый корпус, и чувствовал, как внутри железа бьётся что-то сильное и спокойное. Хорошая работа. Лучшая за последние недели. И от этого почему-то было тревожно.

Генератор «Град-4» восстановлен (91%). Скрытая функция «Режим форсажа» разблокирована. Опыт +12. Навык «Модернизация» повышен до уровня 4.

Но…

Мысль оборвалась. Не стёрлась, просто исчезла, как звук, который выключили на секунду.

О чём я думал?

Пусто, как в кафешке на «Роще».

Ян стоял неподвижно и слушал мастерскую: гудение генератора, тиканье остывающего металла, собственное дыхание. Ничего не изменилось. Мир остался прежним. Только в середине его сознания появилась маленькая чёрная точка, как пятно на стекле, на которое смотришь и не можешь не смотреть. Он знал, что мысль была. Знал, что она была важной. И знал, что вернуть её нельзя.

Опять. Или я просто перегорел?

Генератор мерно гудел, форсаж был разблокирован.

Ужас: не боль. Дыра. Не знаю, что в ней было.

Он отшатнулся от верстака. Левая рука онемела от запястья до локтя. Не боль, а отсутствие, как будто руку выключили. Полоска под кожей горела мерно, бледно-зелёная.

Не бьёт, не предупреждает. Просто забирает. Если это он.

Через тридцать секунд рука вернулась. Ян сжал и разжал кулак, пальцы слушались, но ощущение осталось чужим: как будто руку одолжили и вернули.

Он не стал звать Степана. Не стал никому рассказывать. Просто взял тряпку, вытер руки и пошёл допаивать контакты, потому что так делают люди, которым страшно: хватаются за работу, как за поручень в качающемся вагоне.

Ян поднёс ладонь к лицу и долго смотрел на неё. Линии, мозоли, чёрные полоски смазки: всё как всегда. Но чувство было новым: рука казалась взятой напрокат. Он заметил странную вещь, что, если бы кто-то сейчас сказал ему «отдай», он бы отдал. И не узнал бы, откуда взялось это «отдай».

Прокачка не бесплатна. Получил уровень, а потерял мысль и руку. Совпадение?

Вечером он пошёл в сектор Д. Не планировал, просто ноги несли сами.

Коридоры были пусты. Он шёл, не думая о маршруте, и каждый поворот вспоминался сам, как будто ноги знали дорогу лучше головы. В воздухе стоял запах влажного бетона и подгорелой изоляции. Где-то далеко капала вода, звонко, как в колодце. Ян заметил, что идёт на цыпочках, и подумал: странно, ведь меня никто не ждёт. Но именно это и казалось подозрительным.

Дверь склада семь была закрыта, и никто не ответил на стук. Ян толкнул, и дверь поддалась.

Внутри было пусто. Ящики и стол на месте, кресло Крыса пустует, лысого нет.

Лампа над столом не горела, и склад тонул в полумраке, в котором ящики казались спящими животными. Воздух был холодным и спокойным, как бывает в комнате, где только что кто-то был, но его уже нет. Ян провёл пальцем по столешнице: пыли не было, вытерли недавно. На ящике Крыса, на том самом, где он всегда сидел, остался вдавленный след. Ян постоял над ним, ощущая странное желание сесть. Не сел.

Ушли. Или их не было.

На столе лежала трубка. Крыс её не оставил бы никогда. Ян взял её, и дерево оказалось тёплым, будто её только что держали в руках.

Минуту назад. Или пять.

На полу тянулись свежие следы: кто-то волок что-то тяжёлое к дальнему выходу.

Задняя дверь. Я не знал, что здесь есть задняя дверь.

Она была приоткрыта. За ней начинался тёмный узкий коридор, а на стене краской, а может, кровью было написано:

«Не ищи. Или найдёшь».

Ян смотрел на надпись долго.

Буквы были красными, густыми и чуть подтёкшими, и от этого казалось, что надпись ещё не высохла. Рука писавшего дрожала: «Н» слегка заваливалась вправо, а точка в конце размазалась. Ян приблизил лицо, принюхался. Краска. Просто краска, ржавая и густая, с запахом растворителя. Он выдохнул, и только сейчас заметил, что до этого задерживал дыхание.

Для меня. Крыс знает. Или тот, кто увёл.

Он вернулся на склад, закрыл заднюю дверь, сунул трубку в карман и пошёл обратно.

Ночью он сидел в подсобке и вертел трубку в пальцах.

Крыс исчез. Кто убрал? Почему трубка? Чтобы я пришёл?

Он поднёс её к свету. Дерево, металл, потёртости. Внизу мелкая гравировка, которой он раньше не замечал: «7-Д».

Номер склада. Значит, трубка не личная вещь, а казённая.

На дне чашечки обнаружилась крошечная микросхема, втоптанная в металл.

Он покрутил трубку в пальцах, чувствуя, как тепло из дерева перетекает в ладонь. Странно: вещь, которую Крыс держал в руках сотни раз, казалась теперь почти живой, хранящей чужую привычку, чужой жест. Ян заметил: хочет вернуть её хозяину. Но хозяина не было, и от этого вещь становилась тяжелее.

Завтра. Посмотрю частоту, может, «Анализ» что-нибудь даст.

Утром он пошёл к Гуну. Прилавок был закрыт, ставни опущены. Ян постучал, и никто не ответил. Он обошёл прилавок и нашёл сзади приоткрытую дверь.

Опять. Как у Крыса.

Внутри оказалась тесная мастерская со столом и инструментами. На полу у стены сидел Гун. Глаза у него были открыты, но он не смотрел.

— Гун.

Тот не ответил. Ян присел. Пульс был, дыхание было, но взгляд оставался пустым, как будто выключили свет.

Он положил ладонь Гуну на плечо, и плечо оказалось тёплым, живым, но странно податливым, как у куклы. Лицо Гуна было спокойным, даже умиротворённым: никакого страха, никакой боли. Только в уголках глаз остались мелкие слёзы, высохшие дорожками, и Ян, увидев их, вдруг увидел, что где-то внутри этого человека ещё что-то помнит. Помнит и плачет, но выбраться наружу не может.

Сканирование: «Гун». Пассивный ошейник «П-1». Статус: активен (повышенный контроль). Функция: подавление сознания. Уровень: высокий. Примечание: объект отключён от внешнего мира.

Ян смотрел на его руки. Ещё недавно они что-то чинили, а теперь лежали неподвижно.

Дважды: «Я тоже так думал. Года три назад». Теперь овощ. Много сказал.

На верстаке лежала старая отвёртка с потёртой рукоятью. Ян взял её и убрал в карман.

Не как сувенир. Как обещание.

Он вышел и закрыл дверь.

На улице, в узком проходе между прилавками, стоял тот особенный предвечерний полумрак, когда лампы ещё не зажгли, а солнца на станции нет. Ян остановился и прижал ладонь к холодной стене. Металл был шершавым, настоящим. Он вдохнул запах ржавчины и дешёвой еды и подумал, что запомнит этот вдох: вдруг он последний, когда он ещё уверен, что чувствует всё сам.

Крыс исчез. Гун отключён. Следующий я?

Степан ждал и смотрел на него.

— Что случилось?

— Гун. Его вырубили.

Степан побледнел.

— Ошейник?

— Ошейник.

Степан сел медленно, как будто ноги подкосились.

— Я знал, что так будет. Знал.

— Что ты знал?

— Что они начнут чистить. Когда кто-то копает слишком глубоко, они чистят. Сначала тех, кто помогал, потом того, кто копал.

— Откуда ты знаешь?

Степан молчал так долго, что Ян решил: не ответит.

— Двадцать лет назад на «Корделле» у меня был напарник, — сказал он наконец. — Полез в чертежи одной штуки. «Жемчужина». Пришли ко мне, спросили, что он делал, с кем говорил. Я назвал. — Он смотрел на свои руки. — Всё, что знал. Он не вернулся. А мне оставили мастерскую и сказали, что я хороший инженер.

— Ты не говорил.

— Ты не спрашивал. — Степан поднял глаза, и они были сухими. — Я не хороший человек, Ян. Я просто умею молчать. Иногда это одно и то же.

Ян хотел сказать что-то, в оправдание или в обвинение, но не нашёл слов ни для того, ни для другого.

Мастерская вокруг стала очень тихой. Даже генератор будто убавил гул, и в паузах между его вдохами Ян слышал, как у Степана в горле тикает что-то мелкое и тоненькое. Он смотрел на этого человека, на его серое лицо, на жилистые руки, и не мог сказать ему ни «прощаю», ни «ненавижу». Потому что сам не был уверен, что имеет право и на то, и на другое.

— Кто они?

— Не знаю. Никто не знает. Просто они. Те, кто сверху.

«Те, кто сверху». Куратор или ещё кто-то. Они действуют.

— Мне нужно уходить, — сказал Ян.

— На «Рощу»?

— На «Рощу». К Сухарю.

Степан медленно кивнул.

— Тогда иди. Сейчас. Пока они не дошли до меня.

Не просит остаться. Просит уйти. Останусь — придут и за ним.

Степан отвернулся к верстаку, и Ян увидел, что у него дрожат плечи: не рыдания, нет, просто мелкая, непрерывная дрожь, какая бывает у людей, слишком долго державшихся прямо. Он стоял спиной, и в этой спине вместилось всё: и двадцать лет, и вина, и страх, и надежда, которую он не решался назвать.

— Я вернусь.

— Не обещай, — ответил Степан. — Просто иди.

Ян шагнул к двери и остановился.

— Трубку Крыса я забрал. В ней передатчик.

— Не активируй. Пока не активируй.

— Знаю.

— И, Ян. Если не вернёшься, я не обижусь. Просто выживи.

— Ты просишь меня уйти ради меня? Или ради себя?

— Обоих, наверное, — тихо ответил Степан.

Ян хотел что-то сказать, но слов не было.

В подсобке он собрал вещи, немного: инструмент, аптечка, трубка Крыса, жетон «Л-37», накопитель, отвёртка Гуна. Потом вызвал панель.

Собирать было нечего, и от этого стало даже смешно. Всё его имущество уместилось в один рюкзак: инструмент, аптечка, трубка, жетон, накопитель, отвёртка. Он складывал вещи медленно, по одной, как перебирают воспоминания. Жетон «Л-37» оказался тёплым, будто его только что держали. Ян задержал его в ладони дольше, чем нужно, и вдруг ощутил странную привязанность к этому куску металла: единственному доказательству, что до него здесь жили другие. Он убрал жетон последним.

Цель: станция «Торговая Роща». Задачи: 1. Найти Сухаря (бар «Три дырки»). 2. Узнать о «Жемчужине Ледрок». 3. Найти новый источник информации о кураторе. 4. Разобрать трубку Крыса.

Четыре задачи, одна станция, три дня.

Степан стоял у верстака и не обернулся.

— Иди. И не оглядывайся.

Ян пошёл к выходу и не оглянулся.

Коридор встретил его запахом масла и холодным сквозняком. За спиной, в мастерской, что-то негромко щёлкнуло: Степан включил паяльник. Этот звук, обычный, домашний, чуть не заставил Яна обернуться. Он стиснул зубы и пошёл дальше, считая шаги, как считают удары сердца: двадцать, тридцать, сорок. На сороковом он заметил, что идёт слишком быстро, и заставил себя замедлиться. Бежать было нельзя. Бегущего запоминают.

Глава 12

Дорога заняла три дня.

На этот раз Ян летел на «Агате-3». Топливо он выменял у Степана на два ремонта, а о том, что чип Крыса ушёл на бак, старался не думать. Челнок скрипел, кресло скрипело, обогрев не работал. Впервые левая рука «отключилась» на секунду, на две. «Кальтен» напоминал: это моё.

В первый день он спал. Во второй достал трубку Крыса. Дерево, металл, потёртости, гравировка «7-Д» на боку и микросхема в чашечке, крошечная, втоптанная в металл. Он поднёс к ней диагностический щуп.

Анализ: передатчик. Частота: 442 МГц (закрытый канал). Тип: пассивный маяк. Назначение: передача короткого сигнала. Приём: не поддерживается.

Маяк, а не рация. Шлёт «я здесь». Кто-то знает, где Крыс.

Он убрал щуп и посмотрел на звёзды.

Маяк активен. Я привёз его на «Рощу». Отлично.

Он отложил трубку, подумал и кончиком щупа аккуратно сломал микросхему. Она хрустнула и раскололась.

На третий день «Агат-3» вошёл в док «Торговой Рощи». Захваты лязгнули, шлюз выпустил Яна в грузовой отсек, и на него сразу обрушился шум: голоса, шаги, грохот погрузчиков, реклама из динамиков. Верхние уровни тонули в неоне и голограммах, в запахе синтетической еды, пластика и озона от кондиционеров.

Станция росла в иллюминаторе медленно и величественно, как гора на рассвете: сначала тёмная масса, потом россыпь огней, потом сложная ажурная конструкция из башен, мостов и труб, вся в бликах неона. «Торговая Роща» не походила на ржавое гнездо «Причала». Здесь жили люди, которые умели красиво скрывать неприглядное, и даже стыковочный узел был оформлен как приёмная: мягкий свет, прямые линии, вежливый голос из динамиков, желающий приятного пребывания.

Он спускался: лестницы, лифты, переходы, три уровня, четыре, пять. На пятом лампы горели через одну, воздух был сырым и тяжёлым, пахло плесенью и горелым. Люди здесь были другие: не торговцы и не рабочие, а те, кто не хотел, чтобы их видели.

Нужная дверь нашлась без вывески, металлическая, помятая. В верхней части темнели три дырки, как от пуль. Или от гвоздя. Или от пальцев.

Он дважды прошёл мимо и только потом сообразил, что бар не прячется. Просто делает вид, что его нет. Ян остановился в паре шагов и смотрел на дверь, слушая шум за ней: низкий гул голосов, звон стекла, чей-то короткий смех. Эти звуки напоминали гул улья. Опасного улья, где у каждой пчелы есть жало и своя причина им пользоваться.

Ян толкнул её.

Внутри было тесно: низкий потолок в пятнах сырости, поцарапанные металлические столы, пара жёлтых ламп. Пахло перегаром, табаком и жареным, или тем, что выдавали за жареное. За стойкой стояла женщина лет сорока с руками в старых белых шрамах и лицом человека, который видел всё и выбрал забыть.

Здесь не было музыки, и тишина стояла плотная, настороженная, как перед грозой. Люди сидели по двое-трое, склонившись друг к другу, и говорили вполголоса, так что слова сливались в шелест. Ян заметил, что почти никто не смотрит друг другу в глаза. Взгляды скользили по столам, по бутылкам, по дверям: бар, где все всегда начеку.

Ян сел и заказал чай. Она налила, он не пил. Он сканировал зал.

— Сухарь, — сказал он.

Она посмотрела на него, потом на его руки.

— Нет такого.

Ян положил на стойку кредитный чип.

— Есть.

Она глянула на чип, на Яна, на дверь.

— В углу, — тихо сказала она. — Тот, что спит.

Она произнесла это почти беззвучно, одними губами, и тут же отвернулась, будто ничего не сказала. Ян положил на стойку ещё одну мелкую монету. Женщина не взглянула на неё, но монета исчезла так быстро, что он не уловил движения. Старый, отработанный фокус людей, которые научились брать, не замечая, что берут.

Сухарь спал за дальним столом, уронив голову на руки: мужчина лет шестидесяти, худой, коротко стриженный и седой, в грязном плаще. Рядом стояла пустая бутылка. Ян сел напротив и подождал. Потом постучал по столу: тук, тук.

В углу было темнее, чем во всём зале, и Ян не сразу разглядел человека, сгорбившегося над столом. Тот спал, подложив под голову руку в рваной перчатке, и во сне дышал так тихо, что Ян сначала подумал: мёртвый. Но тонкая струйка пара у губ развеяла сомнение. От него пахло дешёвым алкоголем и чем-то ещё — горьким запахом полыни.

Сухарь поднял голову медленно. Глаза у него были мутные, но не пьяные, а настороженные.

— Чего?

— Ты Сухарь?

— Кто спрашивает?

— Тот, кто платит.

Сухарь посмотрел на его руки.

— Механик?

— Допустим.

— Пальцы в смазке, старой. Копался в технике недавно. — Он усмехнулся. — И глаза не пьяные. Ты не пить пришёл.

Читает меня, как Степан. Внимательный или опытный.

— Мне нужна информация. «Жемчужина Ледрок».

Сухарь замер, как выключенный.

— Нет такой.

— Есть.

— Нет. — Сухарь покачал головой. — Не знаю, кто тебя послал. Но если ты из «Олзи», уходи. Если от тех, кто сверху, тем более.

«Те, кто сверху». Не называет, но знает.

— Я не из «Олзи» и не от тех, кто сверху. Я никто.

— Каждый говорит, что он никто, — сказал Сухарь. — А потом задаёт вопросы, которые стоят жизни.

Ян положил на стол чип, больше, чем в прошлый раз. Сухарь взглянул на него, на Яна, снова на чип.

— Не отстанешь?

— Не отстану.

Сухарь вздохнул, взял чип и спрятал.

— Говорят разное, — сказал он тихо. — Что корабль. Что двигатель. Что протокол, код, какой-то первый образец из-за Рубежей. Всё слухи. Я продаю слухи, парень, и эти не лучше прочих.

— Откуда?

— Не знаю. Никто не знает. Просто оттуда, из-за края. «Олзи» хочет вернуть. Те, кто сверху, не хотят, чтобы вернули. А те, кто видел, исчезают.

— Ты видел?

Сухарь долго молчал.

— Знаю я одно, — сказал он наконец. — Я видел, как она уходила. Пятнадцать лет назад. Я был молодым и глупым, ходил на грузовике «Скиталец». Мы везли особый контейнер с логотипом «Олзи»: лист с мечом. А внутри был не груз.

— Что было внутри?

— Не знаю. Не открывал. Но слышал. — Он смотрел в стол. — Как оно дышит. Как что-то живое. И оно пело. Или гудело — не знаю, как назвать. Но живое.

Ян молчал.

Слухи. Факт один: «Жемчужина» ушла и не вернулась.

— А потом?

— Потом «Жемчужина» ушла со всем грузом. И те, кто был на борту, не вернулись. Никто.

— Кто был капитаном?

Сухарь поднял глаза, впервые прямо.

— Один механик. Известный, очень. Имя не скажу. Он жив. Или был жив. Но не хочет, чтобы его знали.

Механик. Известный. Жив. Не хочет, чтобы знали. Кто-то конкретный.

— Где его искать?

— Не знаю. Я рассказал всё. Уходи.

— Ещё одно. Объект 7.

Сухарь побледнел, как будто кровь отхлынула от лица.

— Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.

— Поэтому и спрашиваю.

— Объект 7 — не человек, — очень тихо сказал Сухарь. — И те, кто рядом, не выживают.

Он встал и развернулся.

— Всё. Уходи. Я сказал больше, чем стоит.

Он ушёл в подсобку за баром, не оглядываясь, и дверь закрылась. Ян остался сидеть и смотреть на стол, на пустую бутылку.

Одно предложение. И Сухарь побелел, как стена.

Пятый уровень был тёмным и гулким, где-то капала вода. Ян шёл к грузовым отсекам, к челноку, и на полпути мир мигнул.

Не боль и не онемение, а что-то другое. Он остановился. Стена коридора поплыла, линии стали острыми и геометрическими, как будто кто-то обвёл мир карандашом. Потом всё вернулось: мягко, размыто, реально. Три секунды. Может, четыре.

Ян посмотрел на левую руку. Полоска не горела, но кожу саднило, как после лёгкого ожога.

Онемение раньше, теперь это. Мир — чертёж на секунду.

Всё чаще показывает себя. Новый уровень, новая цена. Дальше?

Он разжал кулак и пошёл дальше.

У челнока его ждал сюрприз. На створке была свежая царапина, и замок остался цел, но вокруг виднелись тонкие аккуратные следы: не ломали, а щупали. Внутри всё лежало на месте: инструмент, аптечка, жетон «Л-37», накопитель и трубка без микросхемы.

Ничего не взяли. Значит, нужен не груз, а я.

Он запустил двигатели, и тут пришло сообщение. Не сирена и не крик, а тихий шёпот в ухо. Панель была не алой, а бледно-голубой, спокойной.

Входящий сигнал. Источник: неизвестен. Шифрование: высокий уровень.

«Объект 24. Ты ищешь ответы. Я могу дать их. Но сначала ответь: ты хочешь знать правду?»

Не «Олзи», не система. Кто-то другой. Следит.

Он наклонился к панели.

Нужна информация: Объект 7, «Жемчужина», ошейник. Правда дорога. Молчание тоже.

Он нажал «Ответить».

— Кто ты? — набрал он.

После долгой паузы пришёл ответ.

«Неважно. Важно, что я знаю. Ты — Объект 24. Ты выжил. Ты первый и ты последний. Если хочешь знать почему, через три дня. Сектор Д. Бар „Три дырки“. Я буду там».

Тот же бар. Кто-то знает, где я. И куда пойду.

— Почему я должен тебе верить?

Ответ пришёл сразу.

«Ты не должен. Можешь не прийти. Но тогда никогда не узнаешь, почему „Кальтен“ выбрал именно тебя. И почему ты особенный».

Ян медленно выдохнул.

Двадцать три объекта до меня. Что с ними?

— Что значит «последний»? — набрал он.

Пауза была длиннее прежней.

«Это значит, что после тебя не будет».

Связь оборвалась, панель погасла. Ян сидел в тёмном челноке и смотрел на пустой экран.

Последний. После меня — нет. Финальный? Проект закрывают? Пережил всех?

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Не полечу. Три дня на «Роще». Степан подождёт. Умеет ждать.

Он перегнал челнок к стыковочным портам нижнего уровня, дешёвым, не тем, где светят голограммы.

Первый из трёх дней он чинил. Работу нашёл на доске объявлений на четвёртом уровне: мелкий ремонт, дроны, кухонные процессоры, генератор климат-контроля. Просто и знакомо, руки делали своё, голова думала.

Ремонт за три дня: дрон «Шмель-3» (94%), кухонный процессор «Вкус-7» (97%), генератор климат-контроля (100%). Опыт +24.

Двадцать четыре опыта, мелочь. Но руки заняты, и голова тоже.

Вечером он вернулся на пятый уровень и прошёл мимо «Трёх дырок»: дверь закрыта, тишина.

Второй день он сканировал. Не специально, просто шёл по станции и смотрел, а панель работала на краю зрения. Верхние уровни были чистыми: торговцы, туристы, пилоты, нейроустройства редкость, один на двадцать. Нижние были другими.

Сканирование: сектор Д, уровень 4. Обнаружено: 11 нейроустройств (из 47 человек в зоне сканирования). Опыт +5. Навык «Анализ» повышен до уровня 2. Модели: «П-1» — 7, «П-2» — 3, неопознанные — 1.

Четверть с ошейниками. Чем ниже, тем больше цепей.

У меня внутри. Не знаю, где заканчивается.

Утром третьего дня он проснулся оттого, что левая рука снова онемела. Тридцать секунд, потом вернулась.

Просто проверяет. Показывает: я здесь, часть тебя.

Он посмотрел на запястье. Полоска не горела, но кожа саднила и за ночь чуть расползлась, на миллиметр, может, на два, вверх, к локтю. Ян провёл пальцем по тёплому месту, теплее остальной руки.

Симбионт. Захватывает клетки. Чем больше знаю, тем больше он.

Он встал, оделся и пошёл к «Трём дыркам».

Дверь была открыта. Внутри стояла тишина: пустые столы, одна лампа, за стойкой та же женщина.

— Сухарь?

Она покачала головой.

— Нет. Но тебя ждут.

Она кивнула на угол, на тот самый стол, где спал Сухарь. Сегодня там сидел кто-то другой: в темноте угадывался лишь силуэт. Ян подошёл медленно и сел напротив, и только тогда увидел, что это женщина.

Молодая, лет тридцати, с тёмными волосами и лицом в тени. Глаза были видны, светлые, серые или голубые, не разобрать.

— Ты пришёл.

— Ты та, кто писал.

— Да.

— Кто ты?

Она помолчала и наклонилась вперёд, и свет упал на лицо.

— Неважно. Важно, что я знаю про тебя. И про «Кальтен». И почему ты последний.

— Ты не ответила.

— Не ответила. — Она коротко, без тепла улыбнулась. — Но отвечу, если ответишь мне.

— На что?

— Почему ты ищешь правду? Не зачем, не для чего. Почему.

Ян молчал.

Не могу иначе. Где он, где я? Не доверять — зачем?

— Потому что не могу иначе, — сказал он.

Она медленно кивнула.

— Хорошо. Тогда слушай.

Глава 13

Женщина говорила тихо, и каждое слово ложилось на стол, как карта.

Лампа над столом мигнула, и на секунду её лицо погасло целиком, оставив лишь светлые глаза, похожие на два осколка льда. Ян невольно отметил, как она держит руки: ладони на столе, пальцы разведены, ни одной лишней складки. Так держатся люди, привыкшие, что за ними наблюдают, и научившиеся ничего не выдавать. Из бара доносился приглушённый гул, и в этом гуле её голос звучал отдельно, как нитка в ковре другого цвета.

— До тебя было двадцать три объекта, — сказала она. — Все не выжили. Ты выжил, потому что система в тебе дала сбой. Или потому что кто-то хотел, чтобы она его дала.

— Кто?

— Скажу, когда будешь готов услышать. — Она положила на стол сложенный лист. Настоящая бумага, редкость. — Сектор Г-4. Станция «Кровавый причал». Нижний уровень, сектор «Омега». Там держат то, что в документах зовут «Объект 7». Между собой — кубом. Это не человек.

— Сухарь сказал то же: не человек. А в архиве ретранслятора Объект 7 — женщина. Бордовые волосы. Отключила коррекцию.

Она помолчала.

— Седьмых было несколько. Номера давали разные люди в разные годы и не всегда сверялись. — Она встала. — Если пойдёшь, иди быстро. Те, кто ходит туда медленно, возвращаются другими.

— Почему «последний»?

Она остановилась у двери. Из-под капюшона выбилась прядь цвета тёмного вина.

— Не сегодня. Если я задержусь, они поймут, что ты не один.

Дверь закрылась. Барменша протирала стакан и не смотрела ни на Яна, ни на пустой угол.

Бордовая прядь. Как у той из тоннеля. Или хочется.

Он долго смотрел на дверь, в которую она вышла, и пытался понять, что чувствует. Благодарность? Нет. Недоверие? Тоже не то. Скорее странное, холодное облегчение, как у человека, которому наконец показали карту, пусть даже неточную. Чужая рука коснулась его судьбы и оставила на ней отпечаток. Ян не знал, будет ли этот отпечаток спасением или клеймом.

На пятом уровне была ночь: лампы через одну, длинные тени. Ян шёл к челноку, сжимая в кармане бумажный лист, и на полпути остановился, прислонившись к стене.

Ночь здесь не была ночью в привычном смысле: просто половину ламп выключали, и коридоры становились длинными туннелями с редкими светлыми островами. На островах сидели люди: кто спал, прислонившись к стене, кто курил, кто молча смотрел перед собой. Ян проходил мимо, и никто не поднимал головы. Это было удобно. И чуть-чуть печально.

Объект 7. Сухарь: не человек. Архив: женщина. Эта: куб.

В челноке он закрыл створку, сел в кресло и открыл копию архива ретранслятора. Триста сорок файлов, ни одного, который он прочёл бы до конца. По слову «Объект 7» система не нашла ничего. По слову «куб» нашла три записи.

Внутри пахло металлом и холодом: «Агат-3» стоял на дешёвом причале без обогрева, и на стенках кабины выступила тонкая изморозь. Ян потёр ладони, подышал на них и включил экран. Свет пробежал по лицу, и в чёрном стекле иллюминатора отразилась фигура: сутулая, небритая, с красными от недосыпа глазами. Он не сразу узнал себя. Кто-то другой, повзрослевший на десять лет, смотрел на него из темноты.

Запись №112, 14.08.2486. Волков — куратору: «Транспортировка объекта „К“ завершена. Доставлен в точку „М“. Охрана усилена. Доступ только по коду».

Запись №187, 03.11.2486. Куратор — Волкову: «Объект „К“ активен. Персонал — ротация каждые 72 часа. Все контакты фиксируются. При отклонениях — протокол „Жемчужина“».

Запись №301, 22.12.2486. Волков — куратору: «Точка „М“ нестабильна. Требуется передислокация: сектор Г-4, станция „Кровавый причал“».

«К». Куб. 72 часа — не выдерживают. А «Жемчужина» — эвакуация? Уничтожение?

Он перечитал записи в третий раз, как перечитывают письма от человека, которого уже не спросить. Слова были сухими, служебными, но между строк просвечивало что-то живое: усталость, страх, осторожность. «Все контакты фиксируются». Значит, кто-то боялся, что информация утечёт. «Ротация каждые 72 часа». Значит, кто-то жалел людей. Или экономил на похоронах.

Про «Кровавый причал» он уже читал: в записи про Объект 23, «высокий приоритет, 120 000 кредитов». Тогда это была просто строчка.

Квест «Найди Объект 7» — 25% (факты: 5 из 20). Опыт: 111 / 200.

Левая рука онемела от запястья до локтя. Полоска горела мерно, бледно-зелёная.

Не хочет, чтобы я туда шёл. Хорошо. Путь правильный.

Через полминуты рука вернулась, но тяжесть осталась, словно кто-то положил ладонь на плечо и не убирает.

Еда кончилась, воду он допил вчера. Ян вышел на рынок четвёртого уровня, где даже ночью кто-то торгует, и потратил почти всё заработанное: рационы на неделю, две канистры воды, полный бак, батареи для щупа. Возвращаясь мимо прилавков с дронами и генераторами, он остановился у старика, который не мог починить дрон. Руки у старика тряслись, он ронял детали, поднимал и ронял снова.

Рынок четвёртого уровня шумел даже в ночное время: огни, голоса, запах жареных пончиков с сахарной пудрой. Ян шёл вдоль рядов, считая кредиты в кармане, и чувствовал себя вором, хотя деньги были честно заработанными. Он покупал быстро, не торгуясь: рационы, канистры с водой, аккумуляторы, пакет сухарей, которые продавщица завернула в промасленную бумагу, и от них пахло так, как пахнет дом, которого у него никогда не было.

— Давай помогу.

Старик посмотрел недоверчиво, но кивнул. Ян открыл корпус и узнал знакомую плату, датчик и контакты. Пальцы работали точно, голова оставалась отдельно.

Дрон лежал у него на коленях, как больной котёнок. Старый, ещё довоенной конструкции, с потёртым корпусом и аккуратной заплаткой на боку, он явно был не вещью, а другом. Ян присмотрелся: на корпусе кто-то нацарапал имя. Пчёлка. Он невольно улыбнулся.

Я чиню. Всегда чиню. Это единственное, что моё.

Ремонт: дрон «Пчёлка-2». Восстановлен (94%). Опыт +10.

Старик протянул кредиты, мало, но Ян отодвинул его руку.

— Себе оставь.

Не добрый. Практичный. Чтобы кто-то запомнил меня не по-плохому.

У челнока опять были следы: свежие, глубокие. Кто-то стоял здесь долго и ничего не трогал.

Следят постоянно. Не мешают, не помогают, просто смотрят.

Едва он вывел челнок из узла, пришёл сигнал со «Кровавого причала»: «Неопознанный челнок. Станция закрыта. Разворачивайтесь. У вас 30 секунд».

Станция осталась позади, уменьшаясь до светлой точки, и Ян вдруг не хочет отворачиваться от иллюминатора. Столько всего произошло за эти недели: Степан, Крыс, Гун, Сухарь, кафе, в котором он впервые не узнал собственных мыслей. И вот теперь он снова летит в пустоту, один, с бумажкой в кармане и чужим голосом в голове.

Ян нажал «Ответить».

— «Агат-3». Иду на «Кровавый причал», нужна стыковка.

Голос в динамике был сухим и металлическим:

— Станция закрыта.

— У меня груз для вашего начальства. Данные о том, что у вас в секторе «Омега». Точка «М». Я знаю, что у вас там, и знаю, что вы не хотите, чтобы это знали другие.

Пауза растянулась так, что Ян успел сосчитать до одиннадцати.

— Стыковочный узел 2. Причаливай. Но если врёшь, не выйдешь.

Связь оборвалась.

Не вру. Данные есть. Те или не те — узнаю.

Дорога заняла четыре дня. В первый он спал, во второй перечитывал архив и нашёл ещё две записи о «ротации персонала»: все, кто работал с кубом, исчезали через семьдесят два часа или менялись. На третий он разобрал и прочистил капризную систему охлаждения.

Это были странные дни: тихие, холодные, гладкие, как полоса света на потолке. Челнок гудел, звёзды висели неподвижно, и Ян постепенно перестал различать время суток. Ел, когда хотелось, спал, когда клонило. Иногда разговаривал вслух, сам с собой, чтобы проверить голос. Голос звучал хрипло и чужо, но принадлежал ему. По крайней мере, он так думал.

Ремонт: система охлаждения «Агат-3». Восстановлен (100%). Опыт +8. Навык «Ремонт» повышен до уровня 5.

На четвёртый день он готовился. Полоска на запястье не горела, но кожа саднила и расползлась ещё на миллиметр.

Он растёт. Каждый день. Я становлюсь им. Или он мной.

Станция появилась на сканере: горнодобывающая, в реестрах «неактивна», один сигнал от стыковочного узла 2.

Створки открылись с лязгом. Узел оказался пустым, свет тусклым, пахло ржавчиной, машинным маслом и чем-то сладковатым, как старая гниль. Ян пошёл по длинному тёмному коридору, где лампы горели через две.

Узел был построен на века, но века ушли, а вместе с ними и люди. Стены покрывал налёт ржавчины, потолок щерился дырами от вырванных панелей, и под ногами что-то хрустело, как битое стекло. Ян шёл осторожно, касаясь стены пальцами. Металл был тёплым, слишком тёплым для места, где никто не живёт. Он отдёрнул руку и пошёл дальше.

И тут пришёл гул.

Не в ушах и не в голове, а в костях, низкий и глубокий, как если бы кто-то ударил в барабан, а барабаном оказался его скелет. Ян прислонился к стене, и стена была горячей, или это горела его кожа. Потом гул исчез разом, как выключенный.

Куб близко. Он чувствует меня. И я его.

Коридор вывел в зал с мёртвыми экранами, пультом и креслом, в котором сидел человек. Глаза открыты, пустые, как у Гуна и тех, из контейнера. Мужчина лет пятидесяти пяти, жилистый, лысеющий, с седой щетиной, в сером комбинезоне. На груди нашивка с зелёным листом, обвивающим меч. На левом запястье мигал браслет «П-1».

Ян подошёл ближе и осторожно, стараясь не дышать, присел перед креслом. Лицо Рена было лицом уставшего человека, который давно перестал надеяться на отдых: глубокие морщины у рта, обвисшая кожа на скулах, мелкие шрамы на подбородке. Руки лежали на коленях, ладонями вверх, и на них, как на картах, читались следы работы: ожоги, порезы, въевшаяся смазка. Рядом с креслом стоял пустой стакан, и на его стенках давно засохли разводы чая.

Ошейник на сотруднике «Олзи». Не доверяют своим. Или перестал быть.

В нагрудном кармане лежала выцветшая пластиковая карточка. «Станция „Кровавый причал“. Сектор „Омега“. Оператор К. Рен. Допуск: 3». Ян положил её обратно, потому что она была его, пока ещё его.

Работал с кубом. 72 часа — норма. Остался дольше. Результат.

Экран пульта мигал зелёным. Ян коснулся его.

Он провёл пальцем по пульту, и пыль легла на кожу тонким серым слоем. Клавиши были стёрты до блеска: сотни тысяч нажатий, тысячи смен, одни и те же движения. Ян вдруг подумал о том, сколько людей до Рена сидели в этом кресле, смотрели в этот экран и каждый раз надеялись, что очередная смена станет последней.

Доступ открыт. Пользователь: Волков. Последний вход: 14.02.2487.

Волков был здесь до меня. Рен остался. Что-то между ними.

Он поддел отвёрткой крышку диагностического порта, прикипевшую от времени, подключил щуп и отфильтровал журнал по Волкову.

14.02.2487, 03:12. Открыт файл «Протокол „Жемчужина“». Длительность сессии: 8 минут. Примечание: сессия прервана внешним сигналом.

15.01.2487, 22:47. Статус объекта „К“ изменён с „нестабилен“ на „активен“.

Он вынул щуп, закрыл порт, прикрутил крышку и посмотрел на человека в кресле.

Кто ты? Охранник, учёный, объект?

Рен не отвечал. Ян встал и пошёл к выходу, к лестнице на третий уровень, когда за спиной скрипнуло кресло.

В зале повисла такая густая тишина, что Ян услышал собственное сердце: быстрое, но спокойное, как у человека, который давно смирился с тем, что идёт к цели напрямик. Он ещё раз посмотрел на Рена, на его лицо и руки, и вдруг ощутил, как внутри поднимается что-то тёплое и тяжёлое. Жалость. Не слабая, не липкая, а холодная и злая, как у человека, который видит в чужой судьбе собственную.

Ян обернулся и отшатнулся. Сухая скрюченная рука Рена поднималась медленно, со скрипом, будто каждое движение стоило боли. Дрожащий указательный палец указал на него. Рот открылся с трудом, как в густом воздухе.

— Беги.

Это был хрип, не голос. Слово вырвалось так, словно человек ждал, может быть, месяцы, пока кто-то войдёт, чтобы произнести одно слово. Глаза остались пустыми, но на секунду, впервые, живыми.

— Что «беги»? — прошептал Ян. — От чего?

Палец дрожал, указывая ему за спину. Ян обернулся: зал, пульт, экраны, дверь, никого. Когда он повернулся обратно, рука Рена лежала на колене, рот был закрыт, а глаза снова пустые, будто кто-то нажал выключатель.

Сказал «беги» и выключился. Смотрели и слушали. Заплатил за предупреждение.

Индикатор браслета мигал мерно, как раньше.

И тут пришёл голос. Не звук, а тень мысли, чужая.

«Слышишь?»

Ян замер.

«Мы — здесь.»

Голос исчез, но остался след, словно рядом стоял кто-то и ушёл.

Не «Кальтен». Не система. Третье. Часть меня? Или нет.

Он выдохнул.

«Беги», — сказал Рен. А я иду вниз.

Ян пошёл к лестнице, к уровню 3.

Глава 14

Ян стоял у входа на лестницу, ведущую вниз, на уровень 3, к сектору «Омега». Лампы не горели, и только зелёный огонёк на браслете Рена светился где-то далеко за спиной, в зале, где человек в кресле сказал «беги».

Мир над его головой молчал. Уровнем выше всё ещё теплилась жизнь: ржавые лампы, запах чужого табака, пыльные следы в коридорах. Здесь, на пороге лестницы, всё кончалось: свет, тепло, остатки человеческих голосов. Ян поставил ногу на первую ступень, и металл отозвался долгим низким гулом, который ушёл вниз и не вернулся.

Он сказал «беги». Я иду.

Лестница — три пролёта голого металла, трубы по бокам, местами ржавые насквозь. Пахло машинным маслом, ржавчиной и тем самым сладковатым, как будто что-то живое давно не двигалось. На шестидесятой ступени Ян сбился со счёта. Внизу дверь оказалась приоткрытой, за ней начинался технический коридор: трубы толще, кабели чаще, вдоль стен ящики, покрытые серой липкой пылью, похожей на пепел.

Он считал ступени вслух, шёпотом, чтобы не забыть, как звучит его голос. «Раз. Два. Три». На пятнадцатой стало заметно прохладнее. На тридцатой воздух приобрёл вкус: железный, сладковатый, как у крови. Стены вокруг были гладкими и холодными, с кое-где прилипшими хлопьями ржавчины, а на повороте между пролётами кто-то давным-давно нацарапал гвоздём: «Вернись». Ян прошёл мимо, не оглянувшись.

Сканирование: сектор «Омега», уровень 3. Нейроустройств нет. Аномалия: источник излучения, 70 м.

Ян пошёл вдоль стены, как привык ходить по сектору Д, где за каждым углом может стоять тот, кого лучше не встречать. Вентиляция гудела тихо и мерно, как дыхание, и он остановился, чтобы убедиться: это только вентиляция.

Он слушал коридор, как слушают дыхание спящего зверя. Вентиляция гудела, вода капала в трубах, где-то вдали негромко, ритмично скрежетало что-то металлическое. Запахи менялись: ржавчина, пыль, потом едва уловимая нота горелого пластика, потом ничего, как будто нос перестал слушаться. Ян ощупывал пространство: взглядом, слухом, кожей. Он научился этому на «Причале», где одна неверная секунда стоила жизни.

Коридор привёл к тяжёлой двери с колесом-засовом. Внутри пахло пылью. Три стола в ряд, на них щупы, отвёртки, мёртвый паяльник и коробки запчастей с листом и мечом «Олзи». На стене бумажный график, приклеенный скотчем: кривые вверх, вниз, вверх, подпись от руки: «Излучение. Смена 7. Рен». На столе рядом лежала тетрадь с мелким аккуратным почерком.

Воздух был тёплым и сухим, как в давно закрытой кладовой. На полу валялись обрывки проводов, куски изоляции, пара забытых перчаток. На одном из столов стояла кружка с остатками чая, и по ободку расползалась зелёная плесень. Ян провёл пальцем по спинке стула: пыль легла тонким серым налётом. Эта комната была брошена не вчера. И всё же в ней оставалось что-то живое, как тепло в кресле, из которого только что встали.

«Смена 1. Излучение 4%. Норма.

Смена 3. 9%. Голова болит, пальцы холодные.

Смена 4. 12%. Не спал. Сны странные. Голоса?

Смена 5. 15%. Руки дрожат. Стены дышат. Или мне кажется.»

Слово «кажется» было написано поверх другого, зачёркнутого. Под штрихами читалось: «вижу».

Он перечитал строчку ещё раз, и по спине пробежал холодок. Вот так, должно быть, и пишутся самые честные документы на свете: не мемуары и не отчёты, а крик человека, пытающегося убедить самого себя. Ян провёл пальцем по бумаге. Шероховатость чернил выдавала нажим: Рен писал, сжимая ручку, как утопающий сжимает борт лодки.

Сначала «вижу». Потом «кажется». Пять смен вместо трёх. Сломался.

Он думал о Рене, о его пяти сменах, о том, как человек шаг за шагом отдаёт себя тому, чему не может противостоять. Отрицание, торг, согласие: так, наверное, и выглядит капитуляция. Но Ян знал, что у капитуляции есть и другая сторона: тот, кто сдаётся, получает покой. И, быть может, именно этого покоя Рен и хотел.

Ян закрыл тетрадь и положил на место. Под серой тканью на третьем столе нашёлся прибор.

«Измеритель-4». Портативный тестер излучения. Состояние: 28%. Возможность ремонта: высокая.

Корпус помят, экран треснул, но батарея живая и датчик цел, только контакты окислены. Ян достал щуп, а спиртовку из аптечки подогрел, чтобы отпаять и перепаять. Работал и не думал, пальцы знали схему. Отвёрткой Гуна он поддел крышку отсека, проверил питание, и три вольта показали точно.

Ян разложил на столе инструменты и вдруг ощутил знакомое счастье, чистое и простое: когда перед тобой хрупкая вещь и ты точно знаешь, что с ней делать. Он провёл пальцем по трещине, примерился, подбодрил себя шёпотом: «Ну, давай, дружище». Датчик отозвался слабым поскрипыванием, будто благодарил за внимание.

Отвёртка Гуна. Обещание. Гун — овощ. Рен — овощ. Я — нет.

Он откалибровал датчик, подкручивая и сверяя с панелью. В голове стало пусто, остались руки и схема.

Моё. Единственное точно моё. Не «Кальтен». Мои руки.

Он вдохнул запах паяльной канифоли, ощутил на языке привкус металла и вдруг, впервые за много дней, улыбнулся. Слабо, едва заметно, одними уголками губ. Мир, в котором есть канифоль и тёплый паяльник, не может быть окончательно безумным. Что-то остаётся неизменным. Что-то, чем он владеет по праву рук.

Ремонт: «Измеритель-4». Восстановлен (91%). Опыт +15.

Экран загорелся наполовину, но цифры читались: зелёные, чёткие. Излучение 8%.

Ян смотрел на светящиеся цифры и чувствовал, как внутри поднимается мальчишеская радость: получилось. Не важно, что вокруг мрак, что впереди неизвестное, что позади чужая смерть. Он починил. Это была его собственная, никем не одолженная победа, и она грела лучше любого огня.

Рен начинал с четырёх, а я с восьми. Уже больше.

Ян сунул прибор в карман и пошёл дальше по коридору. Прибор щёлкнул, потом ещё раз. Десять процентов. Щелчки сгущались: сначала один на десять шагов, потом на пять. Двенадцать, четырнадцать, семнадцать, двадцать. Ян не сразу заметил, что остановился: ноги замедлились сами, будто он шёл по воде, по колено, по пояс.

Коридор тянулся дальше, всё уже и темнее. Стены здесь были покрыты мелкой чёрной плесенью, похожей на копоть, и на ощупь она оказалась тёплой, влажной, слегка пружинящей. Ян убрал руку и вытер пальцы о штанину. На ткани остались тёмные полосы, и от них пахло сладким, тревожным, не то мёдом, не то гнилью.

Излучение: 23%. Влияние на объект: растёт.

Рен сломался на 15. Я на 23 — иду. «Кальтен»? Упрямство?

Щелчки стали резкими и сухими, как удары. Пришёл гул снизу, из пола, пошёл вверх по костям, по позвоночнику, по рёбрам. Ян прислонился к стене. Она была горячей, или это горела его кожа.

Излучение: 26%. Влияние на объект: критическое. Рекомендуется: покинуть зону.

Рекомендуется. Кем? «Кальтен» не хочет, чтобы я шёл.

Значит, иду.

Он оттолкнулся от стены. Воздух стал густым, как желе, прибор в кармане захлёбывался. Тридцать. Гул поднялся из костей в голову, в зубы, в живот, и тело превратилось в камертон, по которому бьют снова и снова. Ян упал на колени, потом на руки. Прибор выпал и застучал по полу, быстро, как сердце.

Излучение: 31%. Примечание: интеграция неизбежна.

Интеграция? Что неизбежно?

Гул исчез разом. Наступила тишина, гуще воды и гуще стекла, и в тишине прозвучал голос. Не звук, тень мысли, чужая.

Тьма на этот раз не была пустой. В ней что-то шевелилось: смутные формы, цветные пятна, обрывки чужих лиц. Они проплывали мимо, как рыбы в глубокой воде, и Ян не мог ни остановить их, ни разглядеть. Он понимал только, что находится не один, и что те, кто рядом, смотрят на него с чем-то похожим на любопытство.

«Слышишь?»

Ян хотел ответить, но рот не открылся и рука не поднялась.

«Мы — здесь.»

Опять он. Тот же голос.

Темнота.

Где-то рядом тихо и мерно щёлкало.

Сознание возвращалось неохотно, кусками, как вода в пересохшую канаву. Сначала слух, потом осязание, потом холод. Ян лежал на спине и смотрел на потолок, и ему казалось, что пятна ржавчины складываются в лица: то в одно, то в другое, то в целую толпу. Он моргнул, и толпа рассыпалась. Остался только металл.

Ян открыл глаза. Над ним был ржавый металлический потолок, сбоку на полу зелёный свет прибора. Он лежал на спине, с раскинутыми руками, пол холодный, спина мокрая от чего-то липкого и тёплого. Правая рука слушалась. Левая сначала онемела, знакомо, на тридцать секунд, потом вернулась тёплой и саднящей.

Онемение опять, но короче. Может, двадцать секунд. Или пятнадцать.

Он сел. Голова гудела не тем гулом, а обычным, как после удара или похмелья. Прибор лежал рядом и щёлкал мерно.

Излучение: 27%. Тип: космическое. Влияние на объект: неизвестно.

Тридцать один, стало двадцать семь. Я дальше? Или изменился?

Перед глазами вспыхнула панель, не алая и не голубая, а белая, как сварка.

Внимание: первичная интеграция излучения — успешна.

Статус: уровень 2, опыт 144 / 200. Новый параметр: Излучение 27%, влияние на объект неизвестно. Квест «Найди Объект 7» — 30% (факты: 6 из 20).

27% чего-то. Не «Анализ», не «Ремонт». Чего — не сказано.

На левом запястье полоска горела мерно, но стала длиннее: не на миллиметр, на сантиметр, вверх, к локтю. Он сжал кулак, и полоска мигнула ярче и дольше.

Он подул на неё, как дуют на ожог, и тут же увидел, как глупо это выглядит. Полоска не гасла и не усиливалась, она просто была: светилась тонко и мерно, как нить в лампе. Ян вдруг подумал, что, должно быть, так выглядит граница между «я» и «не я»: бледная зелёная линия на собственной коже.

Куб излучает, я принимаю. «Кальтен» растёт. Вместе? Или он?

Ян встал медленно, но ноги слушались. Он сунул прибор в карман и посмотрел вперёд. Дверь была метрах в тридцати.

Рен сломался на 15. Я на 31 — выжил. Из-за? Вопреки?

Он шёл осторожно, и прибор в кармане щёлкал мерно, как метроном.

Мерно. Не быстрее, не громче. Мы: я, куб, излучение.

Дверь была металлической, с колесом-засовом, и не заперта.

Колесо было холодным и липким от конденсата. Ян вытер ладонь о штанину и несколько секунд стоял, слушая дверь. Ничего. Ни шагов, ни дыхания, ни гула. Но тишина была не пустой, а ожидающей, и он понимал это каждой клеткой, как понимают, что за спиной стоит человек, пока ещё не успевший заговорить.

Не заперта. Для меня или для всех?

Он повернул колесо, оно скрипнуло тяжело, и дверь открылась.

Из щели потянуло холодом и чем-то ещё: сладким, глубоким, как запах земли после дождя. Ян непроизвольно вдохнул и ощутил, как в груди что-то отозвалось: тихо, едва заметно, будто струна на дальнем краю слуха. Он положил ладонь на косяк и ощутил, что металл едва вибрирует: частотой, которую уши не слышали, но кости понимали.

За дверью был большой круглый зал с высоким потолком, двумя тусклыми лампами и голыми металлическими стенами. В центре стояла квадратная платформа, а на ней куб.

Свет ламп, тусклый и жёлтый, падал на платформу рваными пятнами, и в этих пятнах куб казался то ближе, то дальше, будто плавал в воздухе. На потолке виднелись следы креплений, на стенах чёрные подтёки, а у основания платформы кто-то давным-давно оставил цепочку следов: мелких, чётких, ведущих к кубу и обратно. Следы были слишком свежими для брошенного места. Ян решил не думать об этом.

Чёрный, матовый, размером с голову, может, чуть больше. Он не блестел и не светился, просто был. Но он был живым: Ян чувствовал это не глазами и не ушами, а кожей и костью, тем, что внутри. Гул не вернулся, но присутствие осталось, как в коридоре на «Роще»: не за спиной, а везде, в стенах, в полу, в воздухе, в нём самом.

Куб. Объект 7. Вот он.

Прибор щёлкал мерно.

~Щёлк. Щёлк.~

Излучение: 27%. Источник: 5 метров.

Ян не двигался. Куб не отражал света, он поглощал его, гладкий и без швов, как кусок ночи.

Живой. Голодный. Сухарь сказал и был прав.

Он поднял левую руку и посмотрел на полоску: она горела мерно, до середины предплечья.

Я, куб, «Кальтен» — части одного. Не открывать, а быть.

Он сделал шаг.

Глава 15

Пять метров. Четыре. Прибор в кармане щёлкал мерно.

Каждый шаг давался труднее предыдущего: воздух густел, звуки глохли, и Яну казалось, что он идёт по дну озера, где всё замедляется. Но главным было не это. Главным было ощущение, что зал смотрит на него: стены, потолок, платформа. И сам куб, молча, внимательно, без вражды.

Ян сделал ещё шаг, потом ещё. Три метра, два. Куб стоял напротив, чёрный, матовый и гладкий. Один метр, рукой подать. Ян смотрел на него не как на чудо и не как на угрозу. Как на задачу.

Куб с голову. Ни швов, ни граней. Поглощает свет.

Ян сидел на корточках и разглядывал поверхность, и чем дольше смотрел, тем сильнее казалось, что она не гладкая, а бархатистая: мелкая, едва заметная рябь, как у кожи, натянутой на что-то живое. Он не стал её трогать. Пока.

Он присел и посмотрел на куб снизу, сбоку, сверху.

Не идеально. Слева тонкая линия. Шов. Соединили или разделили.

Прибор в кармане щёлкнул громче.

Звук разошёлся в тишине, как круги по воде, и вернулся эхом от стен. Ян вздрогнул и невольно прижал карман ладонью, словно мог заглушить прибор рукой. Глупо: прибор говорил честно, и заглушить его значило отказаться от правды. Но на миг ему захотелось именно этого.

Шов, стык, замок, ключ. Я слесарь. Задача.

Левая полоска мигнула один раз, бледно-зелёная. Ян протянул руку и коснулся куба.

Куб был прохладным, как металл в тени, как камень у реки. Ян держал ладонь и ждал. Не отключился, не упал, не умер. Прибор щёлкал быстро.

Тишина вокруг лопнула, как мыльный пузырь, и стало слышно: где-то в глубине куба, очень далеко, что-то размеренно отстукивало. Тик. Тик. Тик. Не часы и не пульс, а нечто среднее, как шаги по бесконечной лестнице. Ян задержал дыхание. Звук не менялся, не ускорялся и не стихал. Он просто был: спокойныйный, чужой.

Излучение: 29%. Контакт установлен.

Поднялось на два, но «стабильно». И «контакт установлен». Значит, принял.

Он убрал руку. Шов на месте, тонкий, как волос, как трещина в стекле до того, как оно разобьётся.

Унести. В спокойное место, разобрать, починить, понять.

Он взял куб двумя руками и поднял. Куб оказался лёгким. Не как камень или металл, а как пустота, как будто держишь воздух, только плотный. Как будто держишь вопрос.

Руки привыкли к тяжести: к блокам, к двигателям, к стальным балкам. Куб обманул их ожидания, и от этого к горлу подступил смешок, нервный и неуместный. Ян прижал находку к груди и заметил, что держит её так, как держат ребёнка: бережно, ладонями поддерживая со всех сторон. Это было смешно и страшно одновременно.

Лёгкий. Слишком. Значит, внутри не металл. Или металл, но другой.

Он сунул куб под куртку и прижал локтем, как свёрток.

И тут завыла сирена, низкая, густая, как стон. Станция проснулась впервые за три месяца. Красные лампы замигали по стенам, медленно и ритмично.

Звук рвал барабанные перепонки: низкий, вибрирующий, будто сама станция кричала от боли. Красный свет заливал зал, и тени пустились в безумный пляс, вытягиваясь и корчась на стенах. Ян едва удержался, чтобы не выронить куб, и крепче прижал его локтем. В груди стучало: быстро, часто, взахлёб.

Куб сдвинулся. Или я. Или «Кальтен». Они знают.

Сканирование: четверо, трое с «П-2», один неопознанный. Север, 40 м, движутся к вам.

В круглом зале был один вход, откуда пришёл Ян, и один выход слева, тёмный и узкий. Он побежал туда, под красные лампы, и услышал за спиной шаги. Первый выстрел ушёл мимо: белая вспышка на стене чуть левее и выше.

Коридор разветвился. Справа свет, слева темнота.

Каждый шаг отдавался в зубах. Стены мелькали, как кадры старой плёнки, и между ними, в промежутках темноты, Ян слышал дыхание: своё, быстрое и свистящее, чужое, тяжёлое и ритмичное, будто станция тоже бежала. Он вспомнил, как в детстве, а может, и не в детстве, его гнала по двору чья-то большая злая собака, и он удивился, насколько тот страх был честнее этого.

Свет они, темнота выход.

Ян рванул влево. За углом нашлась техническая дверь с надписью «Служебный выход. Уровень 2». Он ввалился внутрь и, не оборачиваясь, ударил отвёрткой Гуна по крышке замка сбоку. Два контакта выдрал, третий закоротил на корпус. Привод хрюкнул, створка села в пазы и заклинила намертво.

Слесарь знает, как закрыть дверь так, чтобы её не открыли.

С той стороны ударили плечом, потом ещё раз, глухо, без толку.

Он слышал, как за дверью переговариваются голоса: отрывисто, сухо, без лишних слов. Люди, которые привыкли ловить. Ян представил, как они стоят там, красные от злости, и ему стало почти смешно: полчаса назад он был беглецом, который ничего не умел, а теперь закрывал двери так, что от них приходилось отступать.

Лестница вела вверх: два пролёта, три, четыре. Лёгкие горели. Куб под курткой был тёплым, или это сам Ян горел от бега.

Перила были липкими, ступени скользкими, и на одной из них Ян едва не упал, вовремя ухватившись рукой за стену. Ладонь обожгло, и он прошипел сквозь зубы. Но не остановился. Остановиться значило проиграть, а проигрывать он, кажется, научился лишь для того, чтобы не делать этого снова.

Излучение: 33%.

В конце следующего коридора светилась двустворчатая дверь: «Стыковочный узел 2».

Излучение: 37%. Влияние на объект: критическое. Примечание: интеграция продолжается.

Не «неизбежна», а «продолжается». Значит, началась.

Из носа потекло тёплое. Ян вытер губы тыльной стороной ладони: кровь, тёмная, почти чёрная.

Кровь капала на куртку и тут же впитывалась, оставляя тёмные пятна. Ян попытался не думать о том, сколько её уйдёт, пока он добежит до челнока. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна, но в груди оставалась странная ясность: он нёс в руках то, что не принадлежало ему, и никому на свете, кроме него, не было сейчас дела до этой ноши.

Он толкнул створки плечом. «Агат-3» стоял в захватах, помятый, с заплаткой на борту.

Дом. Почти.

Челнок встретил его запахом пластика и пыли, родным и невзрачным, и Ян почти по-собачьи ткнулся лицом в спинку кресла, вдыхая этот запах. Руки дрожали, пальцы не слушались. Но в груди разливалось тепло: он вернулся. Он не знал, откуда эта радость, но она была настоящей, как стук его собственного сердца.

Ян забрался внутрь, захлопнул створку и рухнул в кресло. Прибор в кармане щёлкал всё чаще, а панель предлагала покинуть зону. Двигатели взвыли, захваты разомкнулись, створки открылись, и челнок вышел в чёрную холодную россыпь звёзд.

На сканере вспыхнули две точки.

Два лёгких истребителя. Источник: не станция. Материнский корабль неопознан, 4 км. Статус: перехват.

«Олзи». Ждали меня.

Его челнок был медленнее, намного, но слева на радаре тёмным пятном лежал астероидный пояс. Для маленького челнока идеально. Для истребителей плохо.

Туда.

Ян заложил крутой вираж. Старый корпус заскрежетал, всё в этой посудине было тонким, старым, его.

Перегрузка вдавила его в кресло, и перед глазами на мгновение потемнело. Что-то в кабине застонало, не то металл, не то он сам. Ян выдохнул сквозь зубы, нащупал рычаг и заставил себя смотреть на сканер: две точки, красные, настойчивые, быстро приближались. Шесть минут. Пять. Четыре.

Излучение: 38%.

Куб реагирует. На вираж, на перегрузку. На меня.

Он вошёл в пояс, где между крупными тёмными обломками оставались щели: истребителю тесно, «Агату» впору. Он вильнул вправо, влево, корпус скрежетнул о край камня. Пальцы дрожали на рычагах. Левый глаз заволокло рябью, и край астероида возник там, где его не было секунду назад. Борт чиркнул по камню, посыпалась крошка.

Каменные громады проплывали справа и слева, огромные, медленные, равнодушные. Казалось, что космос вдруг превратился в старое кладбище, где каждый обломок был надгробием чьей-то давней катастрофы. Ян лавировал между ними, чувствуя, как «Агат-3» отвечает на каждое его движение: покорно, из последних сил, как старая лошадь, которая знает, что бежит в последний раз.

Каждый манёвр — процент. Метаться — отключусь. Стоять — догонят.

Один истребитель отстал и разворачивался, чтобы обойти пояс снаружи. Второй шёл следом, ближе.

Ян нашёл взглядом астероид метров в двести с глубокой чёрной тенью. Прежде чем нырнуть за него, он сорвал заглушку с охлаждающего контура, который сам починил по дороге. Облако пара и льда повисло позади: приманка для тепловых головок. Двигатели на ноль.

Тишина. Абсолютная. Только щёлканье прибора.

В кабине не слышалось ничего, кроме щелчков прибора и собственного дыхания. Сердце билось всё тише, как будто тоже прислушивалось. Ян не двигался. За иллюминатором неспешно кружила крошка льда, подсвеченная далёким светом звёзд, и в этом тихом хороводе была странная, почти кощунственная красота.

Истребитель в поясе клюнул на облако и пролетел мимо. Второй был далеко, заходил с другой стороны.

Ян откинулся в кресле и некоторое время просто дышал. Куб лежал на коленях, тёплый, лёгкий, чёрный.

Он сидел и смотрел в темноту, и в голове было так же пусто, как за стеклом. Усталость навалилась разом, тяжело, обволакивающе, как вода. Ян заметил, что не помнит, когда последний раз ел, пил, спал. Что-то внутри тихо напоминало: ты не железный. Он кивнул, соглашаясь, но продолжал смотреть.

Я унёс его. Объект 7. Он мой.

Он сидел минуту, две, три. Темнота, мерные щелчки в кармане. Потом вытащил прибор и положил на ладонь. На экране мигало «38%». Он вызвал панель, и там стояло: «Влияние на объект: в пределах допустимого». Одно щёлкало, другое молчало.

Время растянулось. Он слушал, как остывает «Агат-3»: тихо потрескивала обшивка, щёлкали реле, где-то далеко внутри корпуса перекатывалось что-то мелкое, не то гайка, не то камешек. Эти звуки были домашними. Ян позволил себе закрыть глаза на секунду. Потом открыл: на панели всё так же горели красные огоньки, и надо было решать, что делать с ними дальше.

Ян смотрел на них, пока не заметил, что смотрит слишком долго.

Он сжал прибор в кулаке. Корпус хрустнул, экран треснул, цифры погасли. Последний щелчок вышел тихим.

Осколки остались на ладони. Он ссыпал их в карман и не выбросил.

Они лежали в линиях руки, как крошечные звёзды: серебряные, острые, холодные. Ян повертел один в пальцах, и тот поймал свет и вспыхнул, будто последний раз. Потом погас. Он осторожно ссыпал осколки в карман, и на ладони остался мелкий порез, тонкий и чистый, как след от нити. Боль была приятной: настоящей.

Прости.

Он сидел и смотрел на пустую ладонь, на которой ещё пару секунд назад лежали серебряные искры. Что он чувствовал? Вина, облегчение, стыд? Все три вместе, и ни одно до конца. Он понимал, что только что сделал что-то неправильное. И понимал, что сделал бы это снова.

Квест «Найди Объект 7» — этап выполнен (факты: 12 из 20). Опыт +40.

Статус: уровень 2, опыт 184 / 200. Ремонт 5, Модернизация 4, Анализ 2, Взлом 2, Ближний бой 1, Совместимость 12%. Излучение 38%. Квесты: «Узнай, кто стоит за Крысом» — 30%, «Найди Объект 7» — 60%. Фоновые: «Жемчужина Ледрок». Предупреждения: «Аномальное поведение», «Интеграция излучения» (первая фаза завершена).

На сканере истребители удалялись: один кружил у пояса, второй ушёл к материнскому кораблю. Не нашли. Пока.

Куб лежал на коленях, тёплый, лёгкий. Щелчков больше не было, ни гула, ни голосов.

Он сидел так довольно долго, не двигаясь, не думая, не чувствуя ничего, кроме странной, звенящей тишины. Это была тишина после бури: в ней ещё трепетали отголоски недавнего шума, но уже ясно слышалось, как далеко ушёл шторм. Ян закрыл глаза, и под веками поплыли тёплые, мягкие пятна, похожие на закатное небо. Он подумал, что хотел бы увидеть закат. Настоящий, с землёй и деревьями. И ужаснулся: он не помнил, как они выглядят.

Ян откинул голову на подголовник. В тёмном стекле иллюминатора проступило его лицо, усталое, небритое. Зрачки слишком чёрные. Такие же, как у куба.

Он отвернулся и поднял воротник, будто холод шёл от стекла. Через минуту он уснул.

Последнее, что он услышал, было тихим и мерным. Его собственным голосом.

— Не разбирай.

Глава 16

Чёрный космос не был пустым. Ян уяснил это на второй день.

Пустота тоже имела звук. Гул двигателя, мерный и низкий, как дыхание спящего зверя. Щелчки охлаждения, короткие и сухие, через равные промежутки. Редкие удары микрочастиц по корпусу, глухие и далёкие, как стук пальцев по стеклу. И тонкий скрип металла, когда корабль менял положение: медленный, протяжный, словно кто-то ворочался во сне за стеной.

И дыхание. Своё. Он слышал его всегда. Вдох, пауза, выдох, пауза. Раньше он этого не замечал: раньше вокруг был шум станций, людей, голосов, шагов. Теперь осталось только это и звёзды.

Он сидел в кресле пилота и смотрел на карту. Почти вся она была серой. Не неисследованной, а именно пустой: между точкой, где он вышел из прыжка, и ближайшим зарегистрированным объектом тянулась линия, тонкая, длинная и практически бесполезная, как нитка на белой скатерти.

— Две недели, — сказал Ян.

Голос прозвучал странно. Он давно не говорил вслух. Горло пересохло, и слово вышло сухим, шершавым, будто его вырвали с корнем. Ян прислушался к собственному голосу, потом к тишине после него и заметил, что не помнит, когда говорил в последний раз.

На экране мигнул маршрут.

До станции: 14 дней, 6 часов.

Запас топлива: 5 дней, 11 часов.

Он посмотрел на цифры, потом на двигатель, потом снова на цифры.

— Не сходится.

Арифметика была простой, и от этого становилось только хуже. Девять суток разницы. Девять суток, которые нечем было прожить. Ян провёл ладонью по лицу, ощущая под пальцами щетину и холодную влагу на висках, и подумал, что в ранние дни, когда он ещё сидел в мастерской у Степана, подобные расчёты решались просто: взять у кого-то в долг, найти подработку, договориться. Здесь договариваться было не с кем.

Он открыл технический отсек. Старый челнок был не кораблём, а скорее металлическим ящиком с двигателем. Обшивка тонкая, в заплатках, одна из них его собственная, поставленная ещё на «Причале». Пахло пластиком, маслом и чем-то древним, как в подвале, куда много лет не заходили. Такие машины проектировали не для дальних перелётов и не для одиночного выживания. Не для того, чтобы человек сидел внутри две недели без связи, наедине с гулом и собственными мыслями.

Но он летел. Пока.

Ян провёл рукой по корпусу. Металл был холодным даже через перчатку. Он не стал её снимать.

— Значит, будем экономить.

Он вернулся в кабину, сел и открыл панель управления. Пальцы всё сделали сами: быстро, привычно, без раздумий. Вторичный обогрев. Часть освещения. Автоматические проверки. Комфорт. Последней он отключил систему развлечений, самую бесполезную на борту, и экран погас, не оставив после себя даже тусклого пятна.

В корабле стало темнее и холоднее. Ян услышал, как где-то в обшивке щёлкнул металл, сжимаясь от остывания, и вздрогнул, хотя ждал именно этого.

Тише. И холоднее. Зато дольше.

Он подтянул воротник и посмотрел на показатели. Энергия экономится, тепло уходит. Он знал, что будет холодно, но не знал, что настолько. Холод пробирался в рукава, в ботинки, в кости, и скоро Ян заметил, что дрожит не от страха, а просто потому, что тело больше не могло держать тепло.

Первый день прошёл медленно.

Он не спал. Смотрел на звёзды, проверял показатели, считал. Пытался думать о чём-то другом, и не получалось: мысли, как привязанные, возвращались к одному и тому же, по одному и тому же кругу, и на каждом витке теряли немного смысла. К вечеру, если вечером можно назвать условную смену цвета на дисплее, он забормотал под нос что-то бессвязное, а потом замолчал, сжав зубы.

Степан на «Причале». «Не обещай. Выживи». Не обещал. Вернусь.

Он закрыл глаза. Открыл. Проверил показатели. Ничего не изменилось.

Он вспоминал мастерскую: паяльник, тёплый запах канифоли, Степана с чайником. Эти воспоминания были такими живыми, что на секунду ему почудился запах заварки. Ян жадно вдохнул, но воздух в кабине пах только пластиком и пылью. Он тихо рассмеялся: сухо, коротко.

Гун — овощ. Отвёртка в кармане. Обещание. Кому? Себе?

Он достал отвёртку и положил на ладонь. Потёртая рукоятка, много лет ходившая по чужим рукам, была тёплой и тяжёлой. Ян сжал её, и металл впился в кожу, отдавая слабой, честной болью. Он ощутил, что это единственная вещь на корабле, которая ничего от него не требует.

Тишина. Только гул. И дыхание.

Время шло медленно, и он не следил за ним. В какой-то момент он зашевелил губами, рассказывая что-то тому, кого рядом не было. Степану? Гуну? Себе? Слов он не расслышал, но интонацию узнал: так говорят с больным, которого надеются не разбудить.

Куб лежал на столе.

Ян смотрел на него уже третий день. Не трогал. Это было сложнее, чем казалось. Всю жизнь, сколько он себя помнил, он разбирал вещи: любая неизвестность была задачей, а задача требовала решения. Крышка, болт, контакт. Ошибка, исправление. Это был его язык, его способ говорить с миром, и вот теперь мир подсунул ему предмет, который отказывался отвечать.

Куб не выглядел сломанным. Он выглядел законченным.

Ян сидел напротив. Стол был металлическим, холодным, с поцарапанной столешницей, и в этих царапинах застряла пыль, серая и лёгкая, похожая на пепел. Куб стоял в центре чёрный, матовый, размером с голову, может, чуть больше. Он не отражал свет, а поглощал его, как ночь, как отверстие в мире.

Не разбирай. Голос сказал. Мой? Или его?

Он протянул руку и остановил ладонь в сантиметре от поверхности. Воздух между ладонью и кубом был густым, чуть тёплым. Ян чувствовал его кожей, как чувствуют дыхание.

Не трогаю. Боюсь? Слушаюсь? Кого? Голос не мой.

Он убрал руку и взял сканер. Приложил к кубу. Экран мигнул.

Результат: неизвестный материал.

Повторная проверка: то же.

Смена режима: ничего.

Анализ: недостаточно данных.

Ян нахмурился.

— Материалов не бывает неизвестных.

Он посмотрел на куб.

— Бывают недостаточные базы данных.

Тишина. Он ждал, сам не зная чего. Сообщения. Предупреждения. Любой реакции. Но «Кальтен» молчал.

И это было хуже. Когда система говорила, он мог спорить, злиться, не соглашаться. Когда она молчала, он начинал думать сам, а он уже не был уверен, где заканчиваются его мысли и начинаются чужие.

«Не разбирай». Кто сказал? Я? Или он? Или куб?

Он попробовал вспомнить. Голос был тихим и мерным, своим собственным. Как будто он сам себе сказал. Но Ян не помнил, чтобы произносил это, и в этой невозможности вспомнить было что-то подлое: будто кто-то аккуратно вынул кусок и заделал дыру так, чтобы шва не видно.

Он положил куб на место. Не потому, что боялся, а потому что хотел понять. А впервые за долгое время он не был уверен, что желание принадлежит ему.

Он сел обратно и долго смотрел на куб. Куб смотрел на него, если можно сказать так о предмете без глаз. В какой-то момент Ян заметил странную мысль: ему хотелось, чтобы куб что-нибудь сказал. Хотя бы чем-нибудь выдал себя. Но куб молчал, и это молчание было таким плотным, что на нём можно было писать.

Ночью он спал.

Ему снилась квартира. Старый диван. Чайник. Телевизор с треснувшим экраном. Он сидел на кухне, пил чай и смотрел новости. По экрану бежали строки: «Перезагрузка», сбой нейросетей, паника. Диктор улыбался так широко, что казалось, лицо вот-вот лопнет.

Потом свет. Яркий, белый, режущий. Стол, металлический и холодный. Ремни на запястьях. Голос сверху:

— Объект 24. Попытка двадцать четвёртая. Начинаем.

Он попытался пошевелиться. Ремни не поддались. Свет над головой погас.

И в темноте появился голос. Не механический, другой. Тихий. Не его.

«Слышишь?»

Ян замер. Во сне замер, как будто тело знало, что это важно.

Кто?..

«Мы — здесь».

Кто — мы?..

Пусто. Голос исчез. Но остался след, как будто кто-то стоял рядом и ушёл, оставив после себя тёплое место на воздухе.

Он проснулся резко, как от удара. Сердце частило, в ушах стоял звон, а рука инстинктивно искала ремень, которого не было.

Эхо. Отголоски. Я не знаю, что это. Но слышу.

Третий раз. Третий после первого. Или второй. Я сбился.

Он посидел, долго глядя в темноту. Вытер ладонью мокрый лоб, потом шею. Рубашка прилипла к спине. Он стянул её, отжал, как после дождя, и снова натянул, дрожа. Потом выдохнул и вернулся к приборной панели: к цифрам, которые были честнее снов.

День четвёртый.

Холод стал привычным шумом, и вместе с ним пришла странная лёгкость: как будто тело, отдав тепло, отдало и тяжесть. Ян замечал, что движения его замедлились, а мысли стали прозрачными, как лёд. Он наблюдал за собой со стороны: вот человек в кресле, вот человек считает рационы, вот человек смотрит на звёзды. Все трое были им и не были.

Топливо четырнадцать процентов. Он отключил ещё одну секцию освещения. Стало темнее. Он спал в кресле, так теплее. Одеяла не было, но в грузовом отсеке нашёлся старый чехол, пропахший пылью и чьим-то табаком. Ян завернулся в него, как в плащ, и тепло, пусть слабое, пришло.

Он ел рационы, безвкусные и сухие, и жевал медленно, считая. Один в день. Может, полтора. Вода: две канистры, хватит, но впритык. Он отмерял её крышкой, как лекарство, и глотал, стараясь не думать о том, что каждый глоток отнимает у него будущее.

Он сидел и смотрел на куб, потом на карту, потом на звёзды. Они не двигались. В космосе не бывает ни рассвета, ни заката, и только человеческое тело упрямо цеплялось за расписание: утром хотело есть, вечером хотело спать.

Степан. Ждёт? Или нет. Сколько меня нет? Неделю? Больше?

Он не знал. Время в космосе было как вода: ты не чувствуешь, как оно уходит, пока не окажется, что сухо.

День пятый.

Топливо упало ниже критического уровня. Ян выключил двигатель до минимума, и корабль продолжал двигаться по инерции: неспешно, тихо, не прикладывая усилий. Эта лёгкость пугала. Сам не двигаясь, он летел.

Физика была честной. Ей было всё равно, кто ты: Объект 24, слесарь, человек. Она просто работала. Ян всегда любил это в ней. У вещей были правила. У людей нет.

Он сидел в темноте и смотрел на звёзды. Они не мигали, а просто висели: точки, холодные и далёкие.

И тут голос. Не звук. Тень мысли. Не его.

«Слышишь?»

Ян замер.

Опять.

«Мы — здесь».

Кто — мы?

Пусто. Голос исчез, но остался след: как будто кто-то стоял рядом и ушёл. На этот раз Ян не стал вскакивать и озираться, как в прошлый раз. Он сидел и слушал пустоту, пока та не перестала быть пустой.

Эхо. Отголоски. Я не знаю, что это. Но слышу.

Он посидел долго. Потом выдохнул и вернулся к приборной панели.

День шестой.

Он проснулся от удара. Не сильного, но неправильного. Ян открыл глаза и несколько секунд лежал, прислушиваясь. Тишина. Потом снова, глухо и коротко: тук.

Он посмотрел на показатели.

Корпус: 97%.

Давление: норма.

Внешние объекты: 0.

Он нахмурился.

— Нет.

Сел, проверил ещё раз. Ноль. И снова удар: тук. Металл отозвался глухо, как гроб на кладбищенской земле. Ян поднялся, подошёл к иллюминатору. Темнота. Ничего. Переключил камеру: правая сторона, ничего. Левая, ничего. Задняя, ничего.

Он уже хотел выключить наблюдение, когда увидел. Точка. Маленькая, чёрная, на фоне чёрного: невидимая глазу, но выдавшая себя крошечным разрывом в рисунке звёзд. Ян увеличил изображение. Пятно стало больше. Не объект, не точка, а что-то огромное, медленно ползущее по краю обзора.

Он замер.

Карта показывала пустоту. Сканер показывал пустоту. Но глаза говорили другое.

Он вернулся на мостик, открыл карту и проверил ещё раз. Ничего.

— Отлично.

Он посмотрел на маршрут. Четырнадцать дней. Топлива на пять. Потом на объект. Потом на куб.

Вариант один. Лететь дальше. Умереть по плану.

Вариант два. Изменить курс. Там ничего. Или камень. Или конец.

Он молчал долго. Потом посмотрел на куб. Тот лежал: чёрный, матовый, равнодушный.

«Не разбирай». А если не разберу? Если посмотрю? Просто посмотрю.

Он нажал кнопку управления. Курс изменился. Корабль послушно, лениво развернулся, словно и сам давно ждал этого.

— Задача найдена.

Ян сам не заметил, что сказал это вслух.

Глава 17

Объект оказался больше, чем казался. Гораздо больше.

Сначала Ян принял её за астероид. Потом понял: нет. Форма была слишком правильной, поверхности слишком гладкими, и металла в ней было слишком много. Это была комета: большая, старая, тёмная. Она двигалась медленно, словно забыла, что ей положено куда-то лететь, и теперь просто висела в пустоте, терпеливая и безразличная, как хозяин дома, который давно не ждёт гостей.

Ян посмотрел на карту. Пусто.

— Ты не существуешь.

Он приблизился, выверяя каждый метр, и чем ближе подходил, тем больше вопросов появлялось. На поверхности виднелись следы — не природные, а искусственные. Борозды, слишком гладкие для льда. Туннели, уходящие под тёмную кору. Конструкции, похожие на ржавые рёбра. Стыковочные узлы, торчащие из камня, как корни из земли. Кто-то был здесь. Давно. Очень давно.

Он включил сканирование. Ответ пришёл через несколько секунд.

Слабый сигнал.

Источник: станция.

Мощность: минимальная.

Тип: аварийный маяк.

Ян долго смотрел на экран. Станция. Здесь. В месте, которого не было на карте, на краю всех маршрутов, где даже призраки не ходят.

Он улыбнулся. Чуть-чуть, одними уголками губ. Впервые за много дней.

— Значит, всё-таки не камень.

Станция была старой. Очень старой. Она висела на поверхности кометы, словно кто-то когда-то бросил её здесь и забыл. Корпус покрывала пыль, серая и гладкая, как пепел на давнем пожарище. Некоторые секции были разрушены, из пробоин торчали обрывки изоляции, застывшие, как ветви мёртвого дерева. Часть антенн отсутствовала. Один из доков был открыт.

Ян не доверял этому. Слишком удобно. Слишком похоже на ловушку, оставленную кем-то, кто хорошо знал, что на крючок идёт всё, что слабое и усталое. Но у него оставалось одиннадцать процентов топлива и две недели до станции, которой уже, судя по всему, не существовало. Выбора не было, и он слишком хорошо это понимал.

Он подвёл челнок к доку. Медленно, осторожно, как заходят в воду, не зная глубины. Захваты сомкнулись, гидравлика зашипела, и в кабину проникла низкая, мягкая вибрация, словно кто-то огромный вздохнул во сне.

Док оказался тесным, рассчитанным на грузовые шаттлы, и «Агат-3» вошёл в него, как рука в чужую перчатку: с запасом по бокам, впритык по высоте. Ян выключил двигатели и несколько секунд сидел неподвижно, слушая, как остывает металл. За иллюминатором висели ржавые фермы, оплетённые инеем, и тусклая полоска аварийного света лежала на их рёбрах, как лунная дорожка на воде.

Давление: есть.

Воздух: приемлемый.

Температура: низкая.

Атмосфера: пригодна для дыхания (кратковременно).

Ян взял инструментальный набор. Оружия у него не было, но был ключ. Иногда этого оказывалось достаточно. Он проверил карманы, как проверяют перед дорогой: отвёртка Гуна, жетон «Л-37», накопитель. Всё на месте. Всё, что у него было в этом мире, помещалось в две руки.

Он открыл створку и шагнул внутрь.

Внутри было тихо. Не как в пустом корабле: иначе. Здесь когда-то жили, и тишина хранила следы этой жизни, как пустая раковина хранит шум моря. Воздух был сухим и прохладным, с лёгкой горчинкой старой пыли и застоявшегося металла. Свет, бледный, аварийный, шёл откуда-то из-под потолка и ложился на пол прямыми прямоугольниками.

На стенах остались крепления, таблички, старые обозначения. «Жилой сектор». «Склад А». «Инженерный отсек». Ян шёл по коридору, касаясь надписей пальцами, и каждая отзывалась лёгкой шершавостью краски. Он нашёл жилой блок: пусто. Койки сняты, шкафы открыты, на полу оставались светлые прямоугольники там, где когда-то стояла мебель. Ничего. Только на одной стене, чуть выше человеческого роста, кто-то прочертил гвоздём ряд коротких чёрточек, по пять в пачке. Дней? Лет? Ян не стал считать.

Он нашёл склад. Пусто. Ящики перевёрнуты, крышки отброшены, внутри ничего, кроме клочков упаковочной бумаги. Кто-то забрал всё. Или ушёл быстро, не оглядываясь.

Он нашёл инженерный отсек.

Дверь была приоткрыта, и из щели тянуло знакомым запахом: смазка, металлическая пыль, остывшая канифоль. Ян вдохнул его глубоко, и что-то в груди, давно сведённое, чуть разжалось. Так пахла мастерская Степана. Так, наверное, пахнет любое место, где люди руками превращают сломанное в целое.

И остановился.

Потому что там было главное. Инструменты. Настоящие. Старые, пыльные, но настоящие, разложенные на стеллажах по размерам, как любят раскладывать инструменты те, кто всерьёз уважает своё ремесло. Он поднял один ключ. Металл был тяжёлым, хорошим, с тонким рельефом на рукоятке. Ян взвесил его на ладони и ощутил, как внутри что-то сладко ёкнуло. Такие ключи не валялись в мастерских «Причала»: они стоили больше, чем иная станция целиком.

На стеллажах лежали наборы, каждый в своём гнезде, обшитом выцветшим сукном: торцевые головки, шестигранники, тонкие щупы для плат, пинцеты с загнутыми кончиками. Ян брал их по одному и поворачивал к свету. На рукоятках стояли клейма: чья-то мастерская, чей-то год. На одном ключе кто-то нацарапал две буквы, слишком мелко, чтобы разобрать. Он поднёс его к самому лицу, пожал плечами и вернул на место.

Он огляделся. Генератор работал: низкий мерный гул, с перебоями, будто больное сердце. Системы жизнеобеспечения тоже работали, медленно, с хрипом, но работали. Станция была жива. Просто так долго оставалась одна, что разучилась показывать это.

Он открыл карту станции. Названия не было. Владельца не было. Истории не было. Только координаты и статус: «заброшено».

Ян усмехнулся.

— Нет.

Он посмотрел на стены, на генератор, на инструменты, на место, которое кто-то бросил.

— Не заброшено.

Он снял перчатку и провёл рукой по металлу. Тот был тёплым там, где его касался воздух от вентилятора, и холодным там, где его не было.

— Сломано.

Это было совсем другое.

Три дня он не занимался ничем другим. Проверял системы, менял соединения, чинил питание, запускал секции одну за другой. Не потому, что нужно было. Потому что мог.

Первый день ушёл на генератор. Тот работал, но нестабильно: то выдавал мерное гудение, то срывался на хрип, то на минуту замолкал, и тогда в коридорах гас свет. Ян разобрал его на полу инженерного отсека, расстелив на тряпке детали, как раскладывают карты перед важной игрой. Контакты почернели. Один провод сгнил изнутри, и снаружи этого не было видно: только на сгибе, где изоляция потрескалась, проступала сухая глина. Он счистил окислы, заменил два провода, перепаял клеммы. Собрал. Запустил.

Работа шла неторопливо, с остановками. Ян ловил себя на том, что разговаривает с деталями: не вслух, а мысленно, как разговаривают с давним знакомым. «Ну что, дружище, где у тебя болит?» Контакты, конечно, не отвечали. Но когда он зачищал клеммы и под ножом проступал живой блеск меди, ему казалось, что металл вздыхает с облегчением.

Генератор дрогнул, вздохнул и загудел мерно и мощно, словно стал новым.

Ремонт: генератор. Состояние: повреждён (60%).

Восстановлен (94%).

Опыт +10.

Второй день он посвятил системам жизнеобеспечения. Фильтры были забиты серой, плотной войлочной массой. Ян вытащил их, постучал о стену, поднял облако пыли и чихнул так, что эхом отозвались коридоры. Потом пошёл искать замену: в одном из ящиков, под слоем упаковочной бумаги, нашёл старые, но рабочие. Поставил. Проверил. Воздух пошёл чище, теплее, с лёгким запахом озона после грозы. Ян стоял в центре отсека и дышал полной грудью, и в этом дыхании было что-то почти детское, благодарное.

К полудню он перестал замечать холод. Пальцы разогрелись от работы, дыхание стало мерным, а в голове установилась редкая, ясная тишина, какая бывает только у людей, занятых делом, которое они любят. Он вдруг вспомнил, что давно не думал о Кальтене, и тут же ощутил смутное, тёплое присутствие чего-то рядом. Но не вздрогнул. Просто кивнул, как кивают соседу по столу.

Ремонт: система жизнеобеспечения. Состояние: повреждён (45%).

Восстановлен (91%).

Навык «Ремонт»: 5 (прогресс 432/500).

На третий день он нашёл мастерскую. Она пряталась в дальнем секторе, за низкой дверью, на которой кто-то когда-то приклеил выцветшую табличку: «Не шуметь». Внутри стоял станок. Верстак. Тиски. Ряды инструментов на стенах: тонкие, острые, аккуратные. Всё покрывала пыль, но всё было целым.

Он остановился на пороге, как останавливаются перед чужим домом. Тут стоял запах другого времени: старое масло, лак, пыль, смешанные в густой, почти осязаемый букет. На верстаке лежала раскрытая тетрадь с записями мелким почерком, и страницы покрывал тонкий слой пыли. Ян не стал её открывать. Он провёл по обложке пальцем, оставив на ней чистую полосу, и решил, что тетрадь подождёт.

Он включил свет. Свет загорелся. Мерно, тепло, жёлтым пятном на потолке, и по стенам и полу побежали тени от инструментов. Ян стоял в центре, слушая гул ожившей станции, и вдруг заметил, что впервые после пробуждения он не объект. Не беглец. Не цель. У него появилось место.

Это было странное ощущение, и он не сразу нашёл ему название. Потом нашёл. Покой.

Он присел на табурет у верстака, положил ладони на колени и просто сидел, слушая станцию. Где-то далеко в трубах переговаривались потоки воздуха, равномерно щёлкал таймер вентиляции, гудел генератор, тот самый, которому он вернул голос. Всё это было его работой, его звуками. Ян заметил, что за всё время после пробуждения ни разу не слышал, чтобы кто-то ему радовался: ни Волков, ни Крыс, ни пустота. А станция радовалась. По-своему, механически, но радовалась.

Опыт +30.

Достигнут уровень 3.

Навык «Модернизация»: 4 (прогресс 292/500).

Он открыл карту. Выбрал название. Система спросила:

Он помедлил, вертя в пальцах отвёртку Гуна. Названия давали вещам, которые собирались сохранить. Челноку он имени не дал. Мастерской у Степана тоже не давал: она просто была «мастерской». Теперь, значит, это было что-то другое: не убежище и не ловушка, а место, куда можно вернуться.

Введите имя объекта.

Ян подумал. Смотрел на чёрную поверхность кометы за иллюминатором. На камень, который спрятал станцию от всех карт и всех глаз. На холодный блеск в тени, на звёзды над ним, равнодушные и безмерные.

Написал:

«База „Чёрный камень“».

Система запросила подтверждение. Он нажал.

Через несколько минут пришло сообщение. Слабый сигнал: не внешний, внутренний. Ян замер. Открыл журнал. Последняя запись станции.

Ян не двигался ещё долго. Не потому, что боялся, а потому что хотел насладиться последней минутой, когда всё в этом месте оставалось его. Потом всё изменится: он знал это так же ясно, как знал, что нижний уровень не просто так отсутствует на карте. Но сейчас, в эту секунду, он сидел в чужой мастерской, в чужой тишине, и чувствовал себя удивительно спокойным.

Дата: очень старая.

Автор: неизвестен.

Текст: «Если ты это читаешь — значит, ты нашёл её. Не пытайся открыть нижний уровень».

Ян посмотрел на схему станции. Нижний уровень. Которого не было на карте.

Он медленно поднял голову. И впервые за несколько дней улыбнулся.

Потому что это была проблема. А проблемы он умел решать.

И тут голос. Не звук. Тень мысли. Не его.

«Слышишь?»

Ян замер.

Опять.

«Не ходи вниз».

Кто ты?..

Пусто. Голос исчез, но остался след: как будто кто-то стоял рядом и ушёл.

Эхо. Отголоски. Я не знаю, что это. Но слышу.

И оно против. Значит, я за.

Он встал. Посмотрел на схему. На нижний уровень. На дверь.

Потом на куб. Тот лежал на столе: чёрный, матовый, молчаливый.

«Не разбирай». «Не ходи вниз». Много запретов. Много для одного.

Он взял ключ. Сунул в карман. Пошёл к лестнице.

Лестница была тёмной, узкой, металлической. Ступени скользили под ногами, а перила были влажными и холодными, как рука покойника. Пахло сыростью и чем-то ещё — сладковатым, тревожным запахом гнили и старого металла.

Перед спуском он на секунду задержался и оглянулся. Позади, в светлом прямоугольнике двери, виднелся стол и на нём куб: чёрный, неподвижный, как провал. Он хотел взять его с собой, но тут же решил, что ни за что этого не сделает. Он повернулся и пошёл вниз.

Он спускался медленно, считая ступени. Двадцать. Сорок. Шестьдесят.

Внизу была дверь. Металлическая, тяжёлая, с колесом-засовом. Не заперта.

Не заперта. Для меня? Или для всех?

Он положил руку на колесо. Повернул. Оно поддалось тяжело, со скрипом, будто не хотело открываться.

Дверь открылась.

Глава 18

Дверь открылась тяжело и без скрипа.

Ян ждал скрипа — старые двери скрипят, это их единственный голос. Эта не скрипнула. Петли были смазаны, и недавно. Он отметил это раньше, чем успел подумать, и рука сама легла на косяк — проверить, нет ли за ним движения. За дверью было темно и тихо.

~Кап.~

Где-то далеко внизу капала вода. Звук шёл мерным шагом, отсчитывая чужие часы.

Ян постоял на пороге, слушая. Темнота не пугала: за эти недели он привык к темноте, как привыкают к запаху мастерской. Пугало другое — то, что за дверью не пахло. Ни ржавчиной, ни пылью, ни застоявшимся металлом. Только холод и что-то слабое, почти неуловимое: воздух здесь пропустили через фильтр и забыли вернуть запах.

Он шагнул внутрь.

Лестница шла вниз. Не такая, как та, что вела к нижнему уровню с первого — узкая, техническая, с перилами из тонкого прута. Эта была широкая, просторная, с площадками через каждые двадцать ступеней. Металл под ногами был матовым, без блеска, и не скрипел. Ян наступил, прислушался, наступил снова. Тишина.

Кто-то ходил. Много. И следов нет.

Он считал ступени. Двадцать, площадка. Ещё двадцать. Ещё.

На второй площадке он заметил царапину. Одна, старая, на уровне плеча. Кто-то нёс тяжёлое и задел. Один след за всю лестницу.

Один след. Один раз. Давно.

На третьей площадке он остановился. Здесь был свет. Слабый, жёлтый, не от лампы — от полосы в стене, тонкой, длинной, как щель под дверью. Он подошёл ближе.

Стена была гладкой. Полоса шла не поперёк, а вдоль, на высоте пояса. Ян провёл по ней пальцем и не нашёл ни шва, ни стыка. Просто металл чуть теплее остального. Он убрал руку.

Не дверь. Не шкаф. Что-то другое. Пока не трогаю.

Он пошёл дальше.

Через двадцать четыре ступени после третьей площадки лестница кончилась. Внизу был коридор: узкий, длинный, с низким потолком. Лампы горели через равные промежутки, и свет был тёплый, без мерцания. Пахло — теперь пахло — остывшим металлом и чем-то ещё, очень слабым, как старая бумага.

Коридор был чистым. Не «убрали перед приходом» — а чисто вымытым. Пол блестел. Стены — без единого пятна. Плинтусы — без пыли. Ян провёл ладонью по стене. Гладкая, без заклёпок. Тёплая на ощупь. Станция работает, металл нагревается. Он убрал руку.

Кто-то убирает. Регулярно. Кто-то есть. Или был.

Ян шёл медленно, ставя ногу на носок. На «Причале» чистота означала слежку; на «Роще» — деньги. Здесь она была странной. Кто-то подготовил место для гостя. Или для себя.

Коридор шёл прямо. Через сто метров коридор упёрся в дверь.

Дверь была обычной. Металлической, серой, с простой ручкой — не рычагом, не колесом, а именно ручкой, какую ставят на жилых уровнях. Ян остановился в шаге. Не стал браться за ручку сразу.

Вокруг двери стена была чуть темнее. Не копоть, не подтёк. Тень, разлитая по металлу тонким слоем. Такая же тень внизу, у порога, узкой полосой. Ян присел, провёл пальцем. Палец остался чистым.

Не грязь. Что-то в металле. Старая стена. Или наоборот.

Он выпрямился и коснулся ручки.

Ручка повернулась легко. Дверь открылась внутрь.

За дверью была мастерская.

Первое, что Ян уловил, — запах. Канифоль. Пахло канифолью, старой, въевшейся в стены за годы. Тем самым запахом, который он помнил по мастерской Степана, по своим первым ремонтам, по всему, что было настоящим.

Он сделал шаг и остановился.

Мастерская была большой, вдвое больше той, что наверху. Два верстака, один вдоль стены, второй — по центру. Полки. Ящики. Станок у дальней стены, старый, тяжёлый, снятый с какого-то корабля и приваренный к полу. Инструменты лежали на верстаках не впопыхах, а так, как их раскладывает человек, который работает каждый день: щипцы слева, отвёртки справа, паяльник на подставке. Всё на своих местах.

Всё покрывала пыль. Но не густая, как в жилом блоке, а тонкая, свежая. Здесь убрались неделю назад и больше не заходили. Или заходили, но ничего не трогали.

Не заброшено. Кто-то оставил. Но не забыл.

Он прошёл вглубь, к центральному верстаку. Под инструментами лежал лист бумаги. Не тронутый — Ян бы заметил, если бы его касались. Он взял лист, поднёс к свету.

На листе была схема. Не чертёж и не карта — схема соединений. Мелкие кружки, линии между ними, подписи у каждого кружка цифрами и буквами. Ян смотрел минуту, две. Потом разобрал.

Схема. «Кальтен». Не весь — фрагмент. Ядро.

Он не был уверен. Может, хотелось думать так. Но кружки и линии складывались в картину, которую он уже видел — во сне или в чужой памяти.

Он положил лист обратно на верстак. Не потому, что не хотел брать. Не хотел забирать. Пока.

Он сел на табурет у верстака.

Табурет был удобным. Слишком удобным. Ян посидел секунду, потом встал и отошёл. Сидеть было неприятно — не физически, а глубже. Место помнило кого-то другого.

На полках стояли банки. Стеклянные, с завинчивающимися крышками. Внутри — что-то мелкое, металлическое. Ян подошёл, взял одну. Платы. Маленькие, тонкие, с обрезанными краями. Их вынимали из чего-то большего и хранили отдельно.

Он повернул банку. На дне лежала бумажка. Одна строка, написанная от руки, мелким почерком.

«Сломано. Ждёт».

Ждёт кого?

Он поставил банку на место и взял следующую. На той бумажка была другая.

«Не трогать. Пока не поймёшь».

Он не стал брать третью. Стоял и смотрел на полку.

Здесь был слесарь. Как я. Записки себе. Забывал.

Он подумал о Степане. О его мастерской — аккуратной, где каждая отвёртка висела на своём гвозде. Тогда казалось привычкой. Теперь — не только.

Он отошёл от полки и сел на пол, у стены. Спина нашла холодный металл, и это было правильно. Здесь, внизу, в мастерской чужого слесаря, он мог думать.

Он сидел долго. Минута, может, две. Просто смотрел на верстак, на банки, на схему. В голове было пусто и спокойно. Так бывает, когда входишь в чужой дом и понимаешь, что это тоже дом.

Потом стало не так.

Ян заметил это не сразу. Сначала — тишина. Потом — ещё тише. Он поднял голову. Кап исчез. Гул вентиляции стих. Собственное дыхание стало глуше, воздух в комнате чуть сгустился.

Он посмотрел внутрь, туда, где обычно появлялась панель.

Панель была на месте. Пустая. Рамка без текста.

Он молчит. Не как раньше. Что-то сказал. Не услышал.

Он подождал. Ничего не изменилось. Пустая рамка висела перед глазами, без нажима. Окно в стену, за которым ничего нет.

Ян встал.

Ладно. Не здесь. Не сейчас.

Он подошёл к верстаку, взял лист со схемой. Сложил вчетверо и сунул во внутренний карман. Банки трогать не стал. Инструменты не тронул.

У двери остановился и обернулся.

Мастерская стояла тихая, аккуратная, с тёплым светом и тонким слоем пыли. Кто-то оставил её такой. Кто-то ждал, что сюда придут.

Вернусь. Позже. Когда пойму больше.

Он закрыл за собой дверь.

Обратно шёл медленно. Считал ступени: двадцать четыре до площадки, двадцать до следующей, двадцать до верха. На первой площадке снова остановился у полосы в стене. Свет в ней был тем же, тёплым. Ян постоял, потом пошёл дальше.

Наверху, у самой лестницы, сел на последнюю ступень. В груди что-то сжалось — не боль, не голос. Вес. Так бывает, когда сидишь один и вдруг спиной чувствуешь: кто-то стоит за тобой и смотрит. Ян не стал оборачиваться. Посидел и выдохнул.

Эхо. Или нет. Или — устал.

Он встал и вышел из лестницы.

В мастерской наверху куб лежал на столе.

Ян посмотрел на него.

Куб не двигался. Не светился. Не отзывался. Он лежал так же, как в тот день, когда Ян принёс его со «Кровавого причала». Чёрный, матовый, размером с голову. Рядом лежала отвёртка Гуна.

Ян подошёл. Положил руку рядом с кубом — не на него, рядом, на ладонь от поверхности. Он уже знал, что от куба идёт что-то слабое: не тепло и не холод, а вес. Куб был лёгкий в руках, но воздух вокруг него был плотнее, чем должен быть.

Он провёл ладонью над кубом. Ничего. Куб молчал.

Ты тоже ждёшь. Как банки. Как схема. Все ждут.

Он сел к столу и достал схему. Разложил. Положил рядом отвёртку Гуна. Посмотрел на всё вместе: схема, отвёртка, куб. Три вещи, три источника. Три неизвестных.

Он взял паяльник. Давно хотел починить маленький регулятор из сумки с «Торговой Рощи». Работа простая. Пять минут.

Он включил паяльник, и в мастерской запахло канифолью. Тем же запахом, что внизу. Тем же, что у Степана.

Он работал.

Ремонт: регулятор питания (бытовой). Восстановлен (96%). Опыт +5.

Ян отложил паяльник, посмотрел на готовую работу. Контакты чистые, дорожки целые, клеммы в порядке. Простая работа. Хорошая.

Он убрал инструмент и сел прямо.

Схема. Куб. Степан. Скупщик. Не сходится. Выбрать одно.

Он думал. Долго.

Потом встал, положил схему обратно в карман, взял куб двумя руками и перенёс его с центрального стола на полку — не запер, не спрятал, но убрал с видного места. Куб не отозвался, и это было лучше отклика.

Он подошёл к терминалу. Открыл карту. Отметил нижний уровень «Чёрного камня» как «исследовано частично». Присвоил пометку: «Мастерская. Схема. Не трогать».

Смотрел на надпись секунду. Потом добавил вторую.

«Вернуться. Позже».

Сохранил.

Ночью сидел у иллюминатора.

Станция висела на комете тихо. Звёзды за стеклом были чужие и неподвижные. Где-то в глубине «Чёрного камня» мерно гудел генератор — тот, который он починил два дня назад. Где-то капала вода, далеко, за стеной. Мастерская дышала вокруг, как большое спящее животное.

Ян сидел и смотрел на полку с кубом.

Потом встал.

Вернулся к терминалу, открыл файл со схемой. Посмотрел ещё раз. Сравнил с тем, что помнил о «Кальтене». Ничего нового — но одну деталь заметил: в левом нижнем углу стоял маленький значок. Не кружок, не линия. Квадратик с чёрточкой сверху. Такой же, как тот, что он видел на стене в «Трёх дырках», нацарапанный кем-то у входа.

Тот же знак. Или кажется.

Он закрыл файл и выключил терминал.

Лёг поздно.

Сон не шёл. Ян лежал на койке, смотрел в потолок, считал трещины. Их было семь. Он знал это по прошлым ночам.

Закрыл глаза.

Перед глазами всплыло пустое уведомление — рамка без текста. Он открыл глаза. Рамки не было.

Он не пишет. Но не молчит. Молчит — иначе.

Повернулся на бок.

И только тогда заметил.

Левая рука, запястье, под кожей — полоска горела ярко. Ярче, чем обычно. Дотянулась почти до локтя, а на кончике — тонкая веточка, уходящая вверх по предплечью, к плечу.

Ян посмотрел на неё. Долго.

Он растёт. Даже когда я бездействую. Норма. Так мы живём.

Он разжал кулак. Полоска погасла.

Закрыл глаза. Сон пришёл вполглаза — так, что слышно было и дыхание, и генератор, и капли в трубах. Ян лежал и слушал станцию, и станция слушала его.

Последнее, что он отметил, проваливаясь, — вес в груди. Кто-то стоял рядом. Не говорил. Просто стоял.

Ян не стал открывать глаза.

Глава 19

Сачала был запах.

Канифоль. Не та, что в мастерской Степана: старше, злее, с привкусом жжёной изоляции. Ян втянул воздух и обнаружил, что стоит. Босые ступни на холодном полу, руки пустые. Пол не металлический. Дерево, старое, рассохшееся, с щелями, в которых застряли крошки и пыль.

Он открыл глаза.

Кухня. Чужая, тесная, с одним окном. За окном не космос. Небо. Серое, низкое, набухшее тучами. На станциях такого неба не бывает. Нигде не бывает, кроме Земли.

Сон. Я сплю.

Он хотел сказать это вслух, но рот не открылся. Тело слушалось, как слушается чужая машина: с опозданием и нехотя. Руки лежали на столе. Его руки, но с чужими костяшками, сбитыми в кровь, и с ногтями, обкусанными до мяса. На левом запястье розовел свежий шрам, которого он не помнил.

Кухня пахла капустой и сырой клеёнкой. На столе лежала раскатанная тряпка, под раковиной стояло ведро с обколотой эмалью, и из крана, медленно и с одинаковым промежутком, капала вода. Ян слушал её, как слушают чужие часы.

Пальцы сами потянулись к кружке. Чай в ней давно остыл, на поверхности плавала плёнка. Рядом лежала свёрнутая газета в бурых пятнах. Ян развернул её двумя пальцами. «ОЛЗИ: НОВАЯ ЖИЗНЬ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ». Дата не его. Год не тот.

Не я. Это не я.

За стеной кто-то заплакал. Женщина. Тихо, сдавленно, так плачут, когда не хотят, чтобы услышали. Ян встал, шагнул к двери, и пол ушёл из-под ног.

Коридор. Узкий, белый, стерильный. Тот самый, из лаборатории «Олзи»: стеклянные стены по обе стороны, за ними комнаты со столами, ремнями и лампами на штативах.

Только комнаты не пустовали.

Пахло антисептиком и остывшим металлом, под потолком ровно гудела вентиляция, и ни в одной комнате не горела лампа над столом. Свет шёл откуда-то из-за стекла, ровный и мёртвый, как в морге.

В каждой лежал человек, пристёгнутый и неподвижный. Молодые мужчины, лет двадцати пяти. Тёмные волосы, серые лица. На левом запястье у каждого тонкая бледно-зелёная полоска.

Ян считал, пока бежал вдоль стекла. Один, два, пять, одиннадцать. Лица повторялись, как отпечатки с одной формы, и с каждым новым он узнавал в них себя всё меньше и всё больше.

Двадцать три.

Одно тело дёрнулось. Рука поднялась с ремней, пальцы сжались в кулак, и полоска вспыхнула зелёным.

Ян остановился.

Человек за стеклом повернул голову. Медленно, со скрипом, как поворачивается ржавый шарнир. Глаза открылись: пустые, как у Гуна, как у Рена. Рот шевельнулся без звука, но Ян услышал.

«Слышишь?»

Рынок «Причала-9». Тот же, но время другое: другие лица, другие вывески, запах жареного масла гуще. На ящике у прилавка сидел парень лет восемнадцати и чинил дрон, и руки у него были быстрые, ловкие. Те самые руки.

Перед ним, спиной к Яну, стоял высокий мужчина в промасленном комбинезоне. Левая рука механическая, старая, с потёртыми шарнирами.

Степан.

Мужчина обернулся. Ни седины, ни морщин, лет сорока с небольшим. Смотрел он не на парня на ящике. Смотрел сквозь него, прямо на Яна.

— Ты не должен был выжить. — Голос Степана, только моложе и жёстче.

— Знаю.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Не знаю.

Степан кивнул. Так кивают люди, которые давно знают ответ и просто дают тебе время его произнести.

— Иди дальше. Тебя ждут.

Рынок сложился, как бумага.

Бар «Три дырки». Пахло пролитым пивом и табачной гарью, под потолком тонко дребезжала лампа. Пустые столы, женщина за стойкой. Она не смотрела на Яна и протирала стакан круговыми движениями, слишком долго.

— Где Сухарь?

— Нет такого, — сказала она. Те же слова. Тот же голос.

— Тогда где он?

Она подняла голову. Глаза у неё были светлые, как два осколка льда. У барменши Ян таких не помнил.

— Кто «он»?

Она улыбнулась. Медленно, одной стороной рта. Живые так не улыбаются.

Не она.

Лампа мигнула, и бар исчез.

Круглый зал. Платформа. Куб: чёрный, матовый, размером с голову.

Ян смотрел на него и знал: это не сон. Это воспоминание. Только не его.

Куб заговорил. Не звуком, а тенью мысли, как всегда. Но мысль была не Яна.

«Ты думал, я молчу?»

Ян не ответил.

«Я не молчу. Я слушаю.»

«Кого?»

«Тех, кто рядом.»

Поверхность куба дрогнула. По ней пошла рябь, и в ряби проступили лица: двадцать три молодых мужчины, похожих на Яна. Среди них одна женщина с бордовыми волосами.

«Она была шестой, — сказал куб. — Ты двадцать четвёртый. Числа не значат порядок. Числа значат счёт.»

«Счёт чего?»

«Попыток.»

Ян открыл рот, чтобы спросить ещё, но куб замолчал. И тогда заговорили все остальные.

Двадцать три голоса. Потом сто. Потом тысяча. Потом тысячи тысяч, слитые в один низкий, ровный гул. Он шёл из стен, из пола, из потолка, из зубов, которые начали ныть.

«Слышишь? Слышишь? Слышишь?»

Ян попытался зажать уши. Руки не поднялись. Попытался закричать, и голос утонул, как капля в океане. Хор не стихал. Он рос, заполнял всё до краёв, до черты, за которой нет ничего, кроме него.

Ян рванулся. Наверх. Прочь.

Он проснулся рывком, как падают с высоты, не успев коснуться земли. Сердце колотилось в горле. Простыня под спиной промокла насквозь, на лбу выступил холодный пот, во рту стоял вкус железа. Темнота была плотной, как масло. Ян лежал на койке в мастерской «Чёрного камня» и несколько секунд не мог сказать, какая из его жизней сейчас настоящая.

Голова болела. Не сбоку и не глухо, как обычно, а везде. По черепу изнутри били молотком, ровно, без пауз. Он сел. Тело не послушалось. Со второй попытки койка скрипнула, и скрип отдался в висках.

Что это было?

Мысли путались. Он хватал одну, терял, хватал другую. Слова приходили без порядка, и Ян не мог сказать, какие из них его.

По краю зрения вспыхнула строка.

Интеграция приостановлена.

Слово расплывалось. Ян моргнул. Не помогло.

Повторная интеграция через 3… 2… 1…

Что «три»? Три чего?

Он попробовал смахнуть строку. Пальцы прошли насквозь. Панель жила только в голове, и от неё голова раскалывалась.

Стены дёрнулись.

Первый удар пришёл из глубины, глухой, будто на дне станции уронили что-то огромное. Второй был ближе. Третий ударил почти под койкой. Койка поехала, Ян слетел на пол и приложился плечом о железную ножку стола. Сверху посыпалась серая пыль, мелкая, как пепел. Лампа над верстаком мигнула и погасла.

Обвал.

Мысль пришла одна, чёткая. Из всей каши в голове она оказалась самой нужной.

Он вскочил. По обшивке бежали трещины: сначала тонкие, как паутина, потом толстые, как шрамы. Станция падала с таким видом, будто делала это каждый вторник и давно скучает. Лист на стене, график чьих-то смен, сорвался вместе с гвоздями и закружился в пыли, как птица. Где-то в глубине рухнуло так, что заложило уши. Второй обвал. Ближе.

Куб. Схема. Отвёртка Гуна.

Всё лежало в двух шагах: куб на полке, схема в куртке на спинке стула, отвёртка на верстаке. Ян рванулся к стулу и успел сдёрнуть куртку, в её внутреннем кармане хрустнул сложенный лист. Потолок над верстаком просел. Полка с кубом поехала вбок. Ян сделал шаг к ней и остановился.

Не успеет. Не успеет ни взять, ни выйти.

Он развернулся и побежал. Отвёртка осталась на верстаке, и вместе с ней осталось слово, которое он дал вещи Гуна.

Дверь. Коридор. Пыль скрипела на зубах, и каждый глоток воздуха отдавал железом. Между ударами проходило секунд восемь, потом шесть, потом четыре. Ян считал и сбивался. Пол шёл волнами. Ян бежал, цепляясь за стены, и стены били в ответ. Из щелей тянуло горячим, металлическим, сладковатым. Перегретая проводка. Он считал шаги: десять, двадцать, тридцать. Жилой блок, койки без матрасов. Инженерный отсек, ровные ряды ключей. Один ключ сорвался со стены и пролетел у самого лица, звякнув о пол.

Там, где коридор упирался в просевшую стену, пришлось ползти. Плиты сошлись щелью в ширину плеч. Ян протиснулся боком, ободрав плечо. Плечо отозвалось горячей болью. Он не остановился.

Дальше была дверь дока, перекошенная, но целая. Он толкнул её плечом. Раз. Два. С третьего раза она поддалась, и он вывалился в док.

«Агат-3» стоял в захватах. Целый, серый, помятый, с заплаткой на борту.

Ян влетел внутрь, захлопнул створку и рухнул в кресло. Рука сама погладила подлокотник. Привычка.

— Давай, дружище. Давай.

Двигатели взвыли. Захваты разошлись. Створки дока поползли в стороны, и за ними оказались звёзды.

Только тогда он выдохнул. Выдох вышел длинным, дрожащим, и вместе с ним из груди ушло что-то тугое, о чём он не знал, что оно там было.

Первый вдох был долгим. Второй короче. Третий ровный. Ян сидел в кресле, за стеклом висели звёзды: чёрные, неподвижные, знакомые. Он развернул челнок и посмотрел назад.

«Чёрный камень» стоял.

Станция висела на комете, как всегда: тихая, тёмная, терпеливая. Ни трещин, ни дыма, ни обломков.

Ян смотрел на неё и не понимал.

Стены падали. Пыль. Грохот. Я бежал.

Он посмотрел на руки. На правой засохла кровь. На левой ничего: ни порезов, ни царапин. Плечо, которое он только что ободрал о плиту, не болело. Ян потрогал его. Гладкая кожа, ни ссадины.

Он проверил приборы так, как проверяют карманы после драки: быстро и по кругу. Давление в норме. Корпус в норме. Топливо одиннадцать процентов, ровно столько, сколько было, и от этого его отпустило ещё на ступеньку.

Он открыл журнал челнока. Последний запуск двигателей: четыре минуты назад. Предыдущий: девятнадцать дней назад. Улететь он улетел по-настоящему. А вот падать станции было нечему.

Он сжал кулак. Разжал. Полоска под кожей мигнула один раз, как мигает собеседник, который слушает, но не отвечает.

А если это в голове? Как кухня. Как коридор.

Он не мог быть уверен. Не знал, где кончается мир и начинается система. Но в куртке, на коленях, лежала бумага, и бумага была настоящей: он развернул лист, и схема «Кальтена» смотрела на него теми же кружками и линиями.

Стирать он умеет. Строить тоже?

От этой мысли стало холодно. Он не стал её додумывать.

Куб остался там. Отвёртка тоже. Ян смотрел на светлую точку станции и ждал, что что-нибудь в нём дрогнет и велит вернуться. Не дрогнуло. Приступ мог вернуться в любую минуту, а бегать от стен, которых нет, второй раз ему не хотелось.

На левом запястье полоска доходила до локтя, и от неё вверх тянулась тонкая веточка. Он смотрел на неё, пока не заныла шея.

Мне нужно тело покрепче. И работа для рук.

Он открыл карту и повёл пальцем по серым зонам. «Причал-9»: Степан, и там его знают слабым. «Торговая Роща»: Скупщик, денег на ответы нет. Палец остановился на маленькой точке на краю Среднего сектора.

Станция «Горячий цех». Перевалочная, ремонтная, мелкая. Никому не нужная. Название обещало вонь машинного масла и сварку до утра. Ян почти обрадовался.

Два дня пути. Топлива хватало впритык.

Там работа. Работа это деньги.

Он заложил курс. Руки работали уверенно, без дрожи. Голова слушалась хуже.

Челнок развернулся, и Ян, не глядя, дважды похлопал по панели ладонью, как хлопают по шее лошадь перед дорогой. «Чёрный камень» уходил в сторону, уменьшаясь до светлой точки. Целая, тихая станция висела на комете, как висела всегда.

Где-то в корпусе мерно гудел двигатель. Капала вода в трубах. Ян слушал свой маленький краденый корабль, и корабль, казалось, слушал его.

Перед глазами всплыли лица: двадцать три. Женщина с бордовыми волосами. Хор. «Слышишь?»

Он закрыл глаза.

Слышу.

Первый раз он ответил.

На этот раз сон был коротким.

Ему приснилась мастерская. Пахло канифолью и тёплым маслом, где-то тикал остывающий металл. Не «Чёрного камня», другая: узкая, с одним верстаком, лампой на крюке и тетрадью на краю стола. Он там никогда не был, но помнил, где стоит каждый ключ, какая отвёртка тупая, какая слева, и что тетрадь на краю стола нельзя открывать при свете. За верстаком сидел человек. Спиной. Руки в смазке, паяльник в пальцах, он не оборачивался.

— Ты идёшь не туда, — сказал человек.

— Знаю, — ответил Ян.

— Тогда зачем идёшь?

— Не знаю. Пока.

Человек отложил паяльник и обернулся. Лица не было, только контур, тёмный, пустой, как вырезанный из чёрной бумаги.

— Иди. Вернёшься, когда у

тебя будут новые ответы.

Ян проснулся от тишины. Не от звука, а оттого, что перестал быть слышен гул двигателя, и теперь ровно, едва слышно шуршал воздух в вентиляции.

За стеклом висели звёзды. «Агат-3» шёл ровно. Курс на «Горячий цех».