Легенда о Яге | Том 2 | Война за корону

Хаос войны

Кащей сидел в полутёмной таверне Царьграда «Волчий омут» в дальнем углу за тяжёлым дубовым столом и лениво наблюдал за движением у реки. Через мутное стекло виднелась ладья, почти готовая к отплытию: мужчины торопливо загружали ящики с оружием, провиантом и железными бочонками с порохом — новейшим изобретением, что позволяло метать крупные железные ядра на манер, какого прежде не видывали. Ноу-хау, разумеется, уже состояло на службе у Волкова. Лязг железа и гул голосов мешались с плеском воды. На реке Русь было неспокойно — отряды царя Ингваря захватывали суда и жгли грузы, а уцелевшие команды уводили в плен. Плавать стало опасно.

Кащей провёл пальцем по узкому лезвию ножа — подарка отца, Дмитрия Волкова, в день, когда пал Царьград. Три месяца минуло с тех пор, но он всё яснее чувствовал: их триумф был лишь началом чего-то опасного.

Он достал из-за пояса другой клинок — кинжал, что когда-то подарила ему Яга на день рождения. Против отцовского ножа он смотрелся бедно: дешевле, проще, без камней и узора. Кащей положил их рядом на стол и долго глядел то на один, то на другой. Потом, не вставая, коротко метнул отцовский нож — тот вошёл в бревенчатую стену и мелко задрожал. А дешёвый кинжал Яги он повертел в пальцах и сунул обратно в ножны.

И всякий раз, как он вспоминал Ягу, в голову лезло одно и то же: надо было тогда принять её желание бежать. Взять у отца немного денег — и уехать. Не важно куда, лишь бы подальше от его щупалец, что дотягивались, казалось, до любого угла Руси.

Добрыня. Имя засело в мыслях, как шип. Ещё недавно этот верный царский слуга гостил в их замке — а теперь был мёртв. Стрела с волчьей печатью в его горле будто клеймила Волковых. Провокация вышла грубой, почти оскорбительной в своей очевидности. И всё же город восстал, а молодой царь Ингварь двинул войска на замок.

«Три месяца... а кажется, будто вчера».

Отец, как всегда, был готов. Пока царские войска только собирались, армия Волковых раздробилась на малые отряды и принялась бить из лесов и болот. Леший вёл эту войну безупречно: отравленная пища в стане врага, ночные пожары, засады — всё это ломало боевой дух царских солдат.

Но мысли его, помимо воли, скользнули к другому бою — проигранному.

Дом ведьмы — тесный, душный, забитый склянками. Соловей, привязанный собственным бредом к ветвям. Леший, задыхающийся в петле вниз головой. Ослеплённый Горыныч, что крушил всё подряд, не видя врага. А старуха — древняя, с одной палкой в руках — играла с ними, как кошка с придушенными мышами. Горсть пыли в лицо, треснувший о шлем пузырёк — и трое лучших воинов Волковых обратились в слепых и беспомощных. Сам Кащей не сделал ничего. Не обнажил меча, не пролил ни капли её крови. Стоял неподалёку и смотрел, как всё рушится.

Зелья. Не мечи, не луки, не выучка — зелья. Один глоток, одна щепоть — и сильнейший падает, а слабейший идёт на бойню с улыбкой. Эту науку Кащей понял там, в дыму, и забыть уже не мог. Потом они с Лешим долго её отрабатывали — травить, дурманить, ослеплять загодя, прежде чем враг обнажит клинок. Готовили для будущих битв, как иные точат сталь.

А ту битву решила не доблесть, а случай — слепая ловкость Горыныча, на миг поймавшего старуху за ногу у самой печи. Не подвернись та случайность — кто знает, ушёл бы с поляны хоть один живым. Взрыв был такой силы, что избу подбросило и разорвало, как гнилую бочку. Их разметало, оглушило, посекло щепой — ссадин потом считали без числа. А ведь могло снести головы. Чудо, не более. Удача — и только.

«А было бы чуть меньше удачи — не было бы ни меня, ни тебя», — говорил отец, обнажая изрубленное шрамами тело. И спрашивал: «Свободен — как кто? Назови имя». Тогда Кащей не назвал ни одного — все были чем-то связаны, кому-то должны.

Теперь имя нашлось. Та старуха не служила никому — ни царю, ни Волкову, ни роду, ни страху. Ушла сквозь огонь, не оставив ни тела, ни следа, свободная, как дым над пожарищем. «Вот кто был свободен», — подумал Кащей, и мысль обожгла сильнее любого зелья. Он хотел того же. Уйти — от отца, от шахматной доски, от чужой, постылой игры, где ему вечно отведена роль фигуры.

А если она жива? Если успела как-то выскользнуть — в печную трубу, в дым, в щель, прежде чем рухнули стены? Тела ведь так и не нашли. И второй тоже — молодой; её Кащей в доме вовсе не видел, лишь Леший твердил про два следа. Куда делась та, другая? Где она теперь?

Кащей стиснул зубы и отодвинул эти мысли, как отодвигают полную через край чашу. Покуда нет тела — он будет верить, что огонь забрал старуху. Так спокойнее. Так можно жить.

Мысли снова вернулись к битве. Решающим стало появление монголов — давних врагов Руси.

Дмитрий сговорился с ними заранее, через Соловья, и в самый разгар сражения, когда чаша ещё колебалась, они обрушились внезапно — и это решило всё. Войско Ингваря смяли в считаные часы. Сам же царь со свитой успел уйти, бросив армию на погибель: малой группой они как-то хитро просочились прочь — даже Леший не сумел вовремя нагнать их и перехватить. Сбежали и Богатыревы. Кащей живо представлял лицо Ильи в тот миг — должно быть, впервые в жизни тот обращался в бегство. А небольшую конницу разведчиков, что бросили вдогон по одной из дорог, после нашли мёртвой — и в этом ясно читалась рука Богатыревых. Таких просто так не возьмёшь. За ними придётся охотиться осознанно, расчётливо.

Цена победы и без того была высока: монголы сожгли несколько южных деревень и увели людей в рабство. Дмитрий лишь усмехнулся: «Выжить важнее, чем думать о чьих-то домах».

Кащей перевёл взгляд на реку. Его ладья казалась слишком хрупкой перед лицом грядущего. Царьград был теперь их — но удержать его оказалось куда труднее, чем взять. Юг пылал, север уходил из-под руки.

Он сделал знак трактирщику, глотнул горького тёплого пива и снова утонул в мыслях.

Добрыня. Не самый сильный из богатырей, но честный. Ингварь его не любил — может, и сам всё подстроил, чтобы убрать старого «друга». А может, отец. Дмитрий всегда умел убрать помеху, если того требовало дело.

Кащей даже поймал себя на сожалении, что они тогда отпустили его из замка. Кто вообще сумел его убить? Добрыня был слаб в ту ночь — без сна, едва отойдя от зелья. Надо было не отпускать. И, поймав эту мысль, Кащей вдруг осёкся: он думал о Добрыне уже не как о враге, а как о фигуре, которую упустил с доски. Стратегически. Вся прежняя неприязнь куда-то делась, выгорела. Остался холодный расчёт.

Этим он напомнил себе отца. И от этого сделалось не по себе.

Шаги выдернули его из раздумий. Рука скользнула к ножу — но вошёл всего лишь Леший. Тёмный плащ, запах сырой земли, молчание. Он бросил на стол свёрток с волчьей печатью.

— Вернусь через пять минут, есть ещё одна новость, — бросил он и исчез за дверью.

Кащей развернул приказ. Отец требовал большего контроля над югом — там монголы, несмотря на договор, делались всё неуправляемее. «Держать союзников, которые тебя ненавидят, — занятие для гениев», — усмехнулся он про себя.

Юг отец отдал Соловью. Тот блестяще помог взять город — лес и хаос всегда были его стихией. Но чем дальше, тем меньше Соловей слушался. Вместо того чтобы стеречь южный рубеж, его отряд занялся грабежом, не щадя и русских деревень. Этим были недовольны южные князьки, недоволен был и сам Дмитрий. И всё же снаряжение Соловью слали исправно — оружие, припасы, золото текли на юг месяц за месяцем, несмотря на все его разбои. Сперва Дмитрий отмахивался — «малая кровь», — но теперь становилось ясно: Соловей превратился в настоящую угрозу. Хуже того, к нему потянулись и некоторые монгольские племена, недовольные ханом.

— Сколько ещё мы будем кормить бандита? — вырвалось как-то у Кащея.

— Ровно столько, сколько нужно, чтобы он не стал врагом, — отрезал Дмитрий.

Кащей не мог поверить, что брат их предал. Хотя — что он знал о том, что творилось в голове Соловья? С детства подчиняться, гнуться под чужую руку... Если уж сам Кащей мечтал сбежать, то что говорить о Соловье.

Мысли вернулись к завтрашнему дню — к коронации. Дмитрий Волков был мастером интриг: он не просто бил врагов на поле, он сокрушал их изнутри. После разгрома Ингваря у Волковых появился шанс не просто удержать Царьград, но и подмять всю Русь. Первым шагом стало решение посадить на трон младшего брата Ингваря — слабого, неамбициозного юношу, которого занимали науки да философия, а не власть.

— Почему не я? — спросил тогда Кащей, сверля отца взглядом.

— Ты слишком умён для этой роли, — ответил Дмитрий, не отрываясь от бумаг. — Этот мальчишка будет делать, что я скажу, не задавая вопросов. А ты — нет. Да и он законный наследник — меньше хлопот.

Ивана привезли из далёких западных земель, где он жил последние годы почти в ссылке. Дмитрий заранее знал, что Ингварь отошлёт брата подальше от дворцовых интриг, и обратил это себе на пользу: его человек давно приглядывал за юношей, готовя почву для возвращения.

— Он мягкий, как воск, — сказал Дмитрий, когда Иван впервые предстал перед ними. — Слепим из него что нужно.

Так и вышло. Быть царём Ивана не прельщало, но жить в роскоши, не принимая решений, его вполне устраивало. Дни он проводил за химией и философией, ночи — в пьянках; Кащей, по приказу отца, исправно доставлял ему вино и девушек. Взамен от мальчишки требовалось одно — ставить печать на приказах, написанных Волковым.

Кащею же досталось другое. Пока отец вершил государственные дела, сын прибрал к рукам преступный мир Царьграда. Сперва бандитам позволяли грабить непокорных бояр — половину добычи себе, половину Кащею; убивали лишь тех, кто становился опасен. Затем Кащей созвал всех главарей на «мирный сговор» и вырезал их разом, поставив на их место своих — зависимых и оттого преданных. Так он стал негласным хозяином всех банд города, а их золото потекло в казну Волковых.

— Золото — это кровь, что питает будущее, — говорил Дмитрий.

Но Кащею всё это давало лишь горечь. Быть пешкой отца — пусть тот и уверял его, будто он «ферзь», — было мукой.

Он перевёл взгляд на огромный ларец, стоявший рядом. В нём лежала Красная Корона — выкованная по образцу короны Ингваря, но крупнее, тяжелее, гуще усыпанная золотом и рубинами. Кроваво-красные камни горели на золоте, как знак того, что эта власть построена на крови врагов.

— Она ярче и сильнее всего, что было прежде, — говорил отец. — А народу нужны зрелища.

Завтра ещё один безразличный ему юноша наденет эту корону. И снова отец получит всё, чего хотел. «Но стоит ли оно того?»

Кащей коснулся рукояти кинжала Яги на поясе. Отец всегда внушал ему уважение и страх разом; его планы тянулись на шаги вперёд, любая случайность оборачивалась ему на пользу. И всё же Кащей давно перестал ему доверять.

«Слишком умён, чтобы быть царём», — сказал отец, отдавая трон Ивану. «Слишком умён, чтобы быть свободным», — слышалось Кащею.

Он вспомнил один давний разговор с Лешим.

— Ты когда-нибудь спрашивал его — почему мы делаем то, что делаем? — спросил Кащей однажды.

— Нет, — просто и мудро ответил Леший. — Разве моё раздумье хоть что-то бы изменило? Когда мне нужно знать, он сам всё расскажет. А не нужно — значит, и спрашивать незачем. — И вернулся к своим делам.

«Как всегда простой», — подумал Кащей. И всё же в этой простоте было что-то, чего ему самому всегда недоставало. Леший был таким же пленником, как и он сам, — только не рвался с цепи и оттого, должно быть, страдал меньше.

Мысли унесли его к врагам, которых он невольно уважал. Илья — самый сильный, несокрушимый; при осаде замка он прорубал путь сквозь толпы, и остановить его могла лишь стрела да чудо, но не битва. Алёша — ловкий, хитрый, мастер ножа и лука, тень, что исчезает прежде, чем её схватят. И Добрыня — храбрый и честный, не Илья, конечно, но воин крепкий; его смерть так и осталась загадкой для Кащея. Волков уверял, что это рук дело самого царя, желавшего спровоцировать войну. Но Кащей сомневался. Он слишком хорошо знал отца, чтобы исключить, что тот устроил всё сам — может, и руками Лешего.

И наконец — она. Та молодая, которую они тогда чуть не поймали. Имени её Кащей не знал; больше того — он и не был уверен, что это вправду была Яга, а не бред Лешего. Её образ преследовал его, как тень. Кащей видел, как дым заполнял комнату, как занимались стены. Но её самой в доме он так и не увидел — ни живой, ни мёртвой.

Старуху огонь, может, и забрал. Но Ягу... Кащей не верил, что та сгорела. Скорее старая укрыла её где-то прежде, чем всё вспыхнуло. Жива ли она теперь? Он не знал — и оттого образ её жёг сильнее.

Стук в дверь вернул его к яви. Вошёл Леший, как всегда молча, бросил на стол свёрток и замер.

— Нашли кое-что, — сказал он и положил рядом небольшой тканевый мешочек.

Кащей не спешил его открывать.

— Где?

— Шалаш у водопада. Следы двух женщин. — Леший помолчал. — И вот что. Один след — её, старой. Это Ведьма. Я его узнаю — хорошо изучил тогда, когда она уходила от нас, такой не спутаешь. Вот только не пойму — это до пожара было или после. Прошло уже три месяца, следы размыло. Возможно, она жива.

Кащей замер.

— А вторая?

— Вторая помоложе. Хромает самую малость — если приглядеться. Старая рана. Такое бывает, когда, скажем, прыгнешь с высокой стены. Из замка, к примеру.

Глаза Кащея округлились.

— Яга?

— Да, — спокойно ответил Леший. — Думаю, это Яга. Там ещё есть следы посвежее. Сдаётся мне, это уже после взрыва.

Кащей вынул из мешочка свечу, покрутил в пальцах — почти догоревшую, обугленную с одного бока. Эти проклятые детали; Леший всегда находил то, что ускользало от прочих. Неровный, дешёвый воск — такие свечи льют те, кто живёт в глуши, вдали от рынков.

— Куда ведут следы?

— На север. Теряются у реки. — Леший помолчал. — Дальше в той стороне один лишь Североград. Если, конечно, они не осели где-то в лесу.

Североград. Кащей нахмурился, переведя взгляд на карту, где северный край Руси был отмечен пустым, опасным пятном. Второй морской порт страны вдруг перестал слать грузы — ни объяснений, ни предупреждений, только молчание. Местные почуяли слабость Волковых после противостояния с Ингварем и решили, что могут диктовать условия.

— Северяне забыли, что такое истинная власть, — бросил как-то Кащей отцу. — Стоит напомнить.

Но Дмитрий был спокоен:

— Они лишь проверяют границы. Подождём.

— Подождать чего? Пока они начнут торговать с Востоком без нас? Или пока войска Ингваря не подоспеют им на помощь?

Ингварь, уцелевший после разгрома, скрывался в Правограде — крупнейшем порту на восточном берегу, там, где река Русь впадала в море. «Ворота в заморский мир»: торговля, корабли, золото, оружие. Помощь с востока не заставила бы себя ждать — время работало на царя.

— Нам нужно ударить первыми, — сказал Кащей.

— Война — это шахматная партия, а не драка в подворотне, — покачал головой Дмитрий. — Ты видишь бой. Я вижу всю доску. Сначала юг и север. Ингварь подождёт.

Кащей промолчал, но внутри клокотала ярость. Хуже бездействия для него не было ничего. Все его советы проходили мимо, как вода сквозь песок. И чему ему научиться, если в ответ он всякий раз слышит одно и то же? «Я великий, мать его, бог стратегии, а ты, конечно же, мой любимый сын, наследник и ферзь — так иди-ка ты к Лешему и вместе делайте, что я скажу». Вот и вся наука.

Он снова перевёл взгляд на свечу в руке, потом на карту. На север вела одна-единственная нить — и тянулась она в Североград. Не приказы отца, не молчащий порт, не южные пожары влекли его туда.

Она. Если Яга ушла на север — значит, ушла в Североград. А раз так — туда отправится и он.

И ещё одно он решил твёрдо. Раз отец не отвечает на вопросы и ничего не объясняет — то пошёл он. Что он сделает, в самом деле? Будет Кащей действовать, как выйдет. Не посвящает в планы — значит, будет у него свой план.

«Как вовремя», — подумал Кащей, и впервые за долгие месяцы внутри шевельнулось надежда. Может, и правда выйдет найти её. Может, выйдет быть вместе — там, куда не дотянутся отцовские щупальца.

Стать новым Волковым он не хотел. Никогда не хотел. Отец был прав в одном: несвободны они оба. И отец, и он сам — марионетки, пусть даже в своей собственной игре за наследие.

Вольный город

Североград был скрыт за величественными скалами, будто сама природа стремилась оградить его от мира. Единственный вход вёл через узкое ущелье между отвесных каменных стен — такой тесный, что две телеги не разъехались бы в нём, не зацепив друг друга бортами. Несмотря на северное расположение, город не казался безжизненным: над крышами вечно висел дым, в гавани качались мачты, а с моря тянуло солью и гнилыми водорослями. Сюда веками стекалось всё, что не находило места в остальной Руси, — беглецы, контрабандисты, воры, что разбогатели настолько, что стали звать себя купцами. Здесь не спрашивали, откуда у тебя золото. Здесь спрашивали лишь, сколько его у тебя.

Яга провела в окрестных лесах три месяца. Она ночевала среди деревьев, кутаясь в тонкий плащ, изучала город издалека, запоминала подступы, дороги, лица. Она научилась читать Североград, как читают книгу: знала, когда меняется стража у прохода, в какие часы пустеют улицы, где собираются те, кого лучше обходить стороной. Город казался живым существом — хищным, настороженным, готовым в любой миг сомкнуть челюсти. И Яга понимала: войти в него с наскока нельзя. Сюда нужно было просочиться тихо, стать своей, раствориться среди прочих теней, прежде чем заявить о себе.

Почти всё, что она знала о городе, пришло из книги — той, что оставила ей Баба.

Мысль о наставнице до сих пор отзывалась тупой болью под рёбрами. Баба была мертва. Старуха, заменившая Яге и мать, и учителя, и единственного на свете человека, кому можно было доверять, — сгорела в том доме, прикрывая её бегство. Они прожили вместе годы; рядом с Бабой Яга научилась всему, что теперь держало её на ногах. И всё это оборвалось в одну ночь, в дыму и пламени, под топот сапог Волковых. Яга не позволяла себе плакать — слёзы в лесу были роскошью, которую она не могла себе позволить, — но по ночам, лёжа на голой земле, она снова и снова возвращалась к той ночи и сжимала зубы так, что сводило челюсть.

Книга была всем, что от Бабы осталось. И книга оказалась настоящим сокровищем. Карты, описания улиц, башен, гаваней, имена влиятельных людей, тайные тропы. В ней же подробно говорилось о десяти бандах, что делили между собой Североград, об их вожаках, повадках, союзах и рознях. Баба, похоже, знала этот город куда лучше, чем кто-либо мог предположить о старухе, доживавшей век в лесной глуши. Чем больше Яга читала, тем яснее понимала, как мало на самом деле знала о своей наставнице.

Ещё в старые времена среди бандитов Северограда существовал обычай — «Клинок власти». Закон был прост и жесток: место главаря мог занять любой, кто решался бросить вызов вожаку и побеждал его в поединке. В таких боях не было правил, не было пощады, не было права на ошибку — только сталь и кровь. Так слабые вожаки сменялись сильными, а сильные рано или поздно находили свою смерть от тех, кто оказывался ещё безжалостнее. Город держался на этом хрупком равновесии страха и силы уже не одно поколение.

Местами Яга читала книгу с трудом сдерживая смех. У банд, оказывается, были девизы.

«Девизы, представляете? — думала она, качая головой. — Даже у Волковых, у которых хватало власти на весь край, не было никаких девизов. А у этих головорезов — есть».

Она представляла, как какой-нибудь Никита по прозвищу «Скала», детина с переломанным носом и кулаками с человеческую голову, торжественно ревёт перед своими людьми: «Мы крепче стали, мы глубже морей!» — и едва не прыскала вслух. Хорошо, что рядом никого не было: смех в лесу разносится далеко, а выдать себя глупым хохотом было бы обиднее всего.

И всё же за этой нелепицей пряталось кое-что тревожное. Если закон «Клинка власти» соблюдался всерьёз, то любая из десяти банд могла в одночасье превратиться в угрозу для всего города — стоило лишь во главе её встать кому-то достаточно сильному, хитрому и безумному одновременно. Власть здесь не наследовалась и не покупалась навсегда. Её можно было вырвать. Эта мысль засела в голове у Яги и не отпускала.

Время шло, и она узнавала всё больше. Среди слухов, что долетали до неё с торговых троп и из разговоров случайных путников, было и известие о войне — о падении Царьграда, о разгроме царя, о гибели Добрыни. Эта новость ударила тяжело. Добрыня был мёртв. А Кащей — жив. Две эти мысли никак не желали укладываться рядом, и каждый раз, как они сталкивались в её голове, внутри поднималось что-то горячее и злое.

Но горевать и злиться было сейчас бесполезно. Прошлого не вернуть, мёртвых не воскресить. Североград жил по своим законам, не зная и не желая знать о её утратах, — и ей предстояло найти в этом холодном, опасном мире своё место.

Кое в чём ей повезло. После начала войны вольный город закрылся для «южан»: приезжих из южных земель здесь принимали неохотно, особенно знатных. «Пока не разберутся, кто там у них теперь верх взял, нечего им тут вынюхивать», — говорили северяне. Это играло Яге на руку: никто не связал бы беглую девушку с дальнего юга с теми, кто жёг и грабил совсем в иных краях. Её история — деревня, разорённая монголами, — ложилась в общий гул войны, не вызывая вопросов.

Во время вылазок в город Яга приметила скромный дом с лавкой на одной из тихих кривых улочек, в стороне от шумных рядов. Держал её старый алхимик по имени Лаврий — и звалась лавка «Старый корень».

Выглядела она старомодно и запущенно. Вывеска над входом была вырезана из тёмного дерева и изображала корень, обвитый змеёй; краска давно облезла, и змея казалась не то спящей, не то издохшей. Узкое окно витрины закрывала пыльная ткань, скрывавшая нутро лавки от любопытных глаз. Место выглядело так, будто хозяин нарочно делал всё, чтобы прохожий прошёл мимо.

Внутри было мрачно, но по-своему уютно: полки, тесно заставленные баночками, склянками, пучками сушёных трав и пожелтевшими свитками. Воздух был густ и тяжёл от смешанных запахов — полыни, корицы и чего-то резкого, смолистого, от чего першило в горле. Под низким потолком сушились связки кореньев. Всё здесь дышало старостью, тайной и терпким ароматом снадобий.

Незадолго до того Лаврий лишился молодого помощника — Егора, которого забрала к себе банда «Змеиного круга». Яга случайно видела, чем это кончилось. Егор пытался бежать, петлял по улицам, но люди из банды настигли его быстро. Его убили прямо посреди дня, на глазах у прохожих, и никто даже не замедлил шага. В Северограде на такое смотреть было не принято: отвёл глаза — и иди дальше, целее будешь. Этот холодный, будничный ужас сказал Яге о городе больше, чем все страницы книги.

После смерти Егора в лавке появилась нужда в работнике. Яга долго раздумывала, стоит ли соваться в такое опасное место. Но рассудила трезво: кто-то всё равно туда пойдёт — так почему не она? Лавка алхимика давала и кров, и прикрытие, и — что важнее всего — доступ к травам, склянкам и рецептам. Лучшего места, чтобы затаиться и набраться сил, в этом городе было не сыскать.

И Яга решилась.

Она стояла перед обветшалой вывеской, чувствуя, как чуть вспотели ладони. «Не так уж и страшно», — уговаривала она себя, хотя сердце колотилось. Вся в дорожной грязи, в обтрёпанном плаще, она толкнула скрипучую дверь и шагнула внутрь.

Пахнуло травами, старым деревом и чем-то кислым. За массивным столом, заваленным колбами и ступками, сидел старик в очках, которые то и дело съезжали с его крючковатого носа. Он медленно растирал что-то в маленькой ступке, не поднимая головы.

— Что-то нужно? — хрипло спросил он, так и не взглянув на неё.

— Мне нужна... мне нужна работа, — сказала Яга прямо, хотя голос всё же дрогнул.

Лаврий замер. Не спеша отложил пестик, повернулся. Очки сверкнули в тусклом свете свечи. Он смотрел долго, подозрительно щурясь, явно плохо различая её черты.

— Работа? — повторил он, будто не поверив своим ушам. — Девушка, ты не по адресу. Место это опасное. И для работы, и для таких, как ты. — Он чуть приподнял брови и снова отвернулся к столу, принялся перебирать баночки, словно тут же забыв о ней.

— Я умею работать, — твёрдо сказала Яга и шагнула ближе.

— Умеешь, говоришь... — протянул он, не оборачиваясь. Взял одну из банок, снял крышку, понюхал. — А разницу между иссопом и полынью знаешь? Или, может, лапчатку от чего отличишь?

— Иссоп — кровь очищать, полынь — от паразитов, — без запинки ответила Яга. — А лапчатка, если настоящая, сердце укрепляет.

Лаврий остановился. Прищурился, повернулся к ней всем телом, всмотрелся, будто силясь разглядеть сквозь мутные стёкла.

— Хм. Случайная удача, — пробормотал он, ставя банку на место. И указал на пучок трав, сохнущий на краю стола: — А это что?

Яга подошла, оглядела и спокойно перечислила:

— Зверобой, сушёный репейник, чабрец. Репейник — раны затягивать. Чабрец — от простуды.

Старик медленно снял очки, протёр их полой, снова надел. Хмыкнул и долго глядел на неё, не говоря ни слова.

Он обернулся к столу, перебрал ещё несколько банок, словно раздумывая. Секунды тянулись.

Знания девушки явно поразили его — такие в этом городе на дороге не валялись. Помощник ему был нужен позарез, и он невольно окинул её оценивающим взглядом: прикидывал, как теперь гонять по делам её, а не покойного Егора. Оставить такую на улице было бы куда более жестоко, чем взять под крыло, рассудил он. А здесь, под его присмотром, авось и убережётся. Он чуть заметно кивнул сам себе и продолжил перебирать травы. Потом, не глядя на неё, хрипло обронил:

— Хорошо. Дам тебе шанс. Но запомни вот что. — Он помолчал. — Ты красивая. Даже сейчас, хоть и вся в грязи. А здесь это опасно. Очень опасно. Местные с красивыми девушками не церемонятся. Схватят — и поминай как звали. Так что будешь сидеть тихо. Глаза в пол, рот на замке. Поняла?

Яга молча кивнула, стараясь не выдать, как всё в ней напряглось от этих слов.

— Работать будешь за еду, — продолжил он, снова берясь за травы. — Денег я всё равно не плачу.

Помолчал — и резко обернулся:

— И кто ты такая? Рассказывай.

Яга выдавила грустную, усталую улыбку — будто говорить об этом ей и впрямь тяжело.

— Я с дальнего Юга. Монголы пришли в нашу деревню. Перебили всех. Я одна и убежала.

Лаврий долго молчал, лишь задумчиво постукивал пальцами по столешнице. Потом вздохнул:

— Монголы, говоришь... Бывает. Бывает. — Он махнул рукой в сторону низкой двери в углу. — Хорошо. Начнём завтра. Спать будешь там. Там Егор жил, помощник мой бывший.

— А почему он ушёл? — тихо спросила Яга, стараясь, чтобы голос её не выдал.

Лаврий снова умолк. Пальцы его чуть задрожали, пока он переставлял баночки на полке.

— Не справился, — коротко ответил он, будто отрезал. Вздохнул, отвернулся к столу и добавил глуше: — Времена нынче такие. Лучше не задавай лишних вопросов, коли хочешь тут задержаться. Ступай. Завтра поговорим.

Комнатка, которую ей отвели, оказалась в подвале — тесная каморка с холодными каменными стенами. Свет проникал лишь через крошечное зарешеченное окошко под самым потолком, на уровне мостовой; по нему изредка скользили тени прохожих. Узкая кровать с тощим соломенным тюфяком, вытертый коврик на полу — с пятнами, происхождение которых Яга предпочла не выяснять, — да старый сундук, покрытый пылью. Пахло сыростью и плесенью. К стене была небрежно прибита натёртая медная пластинка, Яга вгляделась в неё. Все эти месяцы она не видела своего отражения. Благодаря Бабиным зельям она знатно похорошела. На вид можно было дать не больше 20 лет. Она улыбнулась и подмигнула себе.

«Не так уж и плохо, — подумала Яга, опускаясь на кровать. Солома зашуршала под ней. — Всё лучше, чем ночевать в лесу под открытым небом».

И впервые за три месяца она уснула под крышей.

Работа в лавке потекла своим чередом. Лаврий оказался человеком скрытным и осторожным до крайности. Лишнего не говорил, к прилавку Ягу не подпускал — особенно когда заходили покупатели.

— Сиди в углу и не высовывайся, Дарья, — повторял он тихо, но настойчиво.

Дарья — так она назвалась, когда он спросил имя. Имя чужое, безопасное, ничего не значащее. Своё она хоронила глубоко.

Посетителей Яга почти не видела, зато слышала всё. Насмешки, угрозы, грубые шутки, звон монет, что швыряли на прилавок, будто подачку псу. Бандиты заходили регулярно, словно по расписанию, — за снадобьями от ран, от похмелья, от хвори, что цеплялась к тем, кто живёт грязно и быстро. Лаврий держался ровно, говорил мало, кланялся настолько, чтобы не выглядеть ни заискивающим, ни дерзким. Этому равновесию, понимала Яга, он учился годами — и платил за науку, должно быть, дорого.

Однажды, после особенно мерзкого визита — гость долго цедил угрозы и под конец сгрёб с полки склянку, не заплатив, — Лаврий долго сидел за столом молча, поправляя очки и без нужды перебирая настойки. Видно было: что-то решает про себя, говорить ли.

— Видишь, как они сюда ходят? — наконец произнёс он, не глядя на неё.

— Вижу, — осторожно отозвалась Яга, раскладывая травы. — Почему ты им позволяешь так с собой обращаться?

Лаврий поднял голову, снова поправил очки, посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Потому что иначе меня бы уже не было на свете. Этот город принадлежит им, Дарья. Целиком. И если ты умна — запомни: спорить с ними всё равно что спорить с огнём. Сгоришь, и пепла не останется. — Он отвёл глаза, вернулся к травам и добавил тише: — Вот потому я тебя и прячу. Такие, как ты, — молодые, красивые, — в этом городе долго не живут. Узнают, кто ты и что здесь делаешь, — и не станет тебя. Понимаешь?

Яга кивнула. Слова его стучали в висках, и она знала, что он прав. Каждый приход бандитов был тому подтверждением — холодным, будничным напоминанием о том, что милосердия здесь ждать неоткуда.

Но, как ни странно, лавка дала ей куда больше, чем просто крышу и кусок хлеба. Травы, настойки, порошки, что она готовила по рецептам из книги Бабы, мало-помалу оттачивали её мастерство. Каждый день, пока Лаврий возился у прилавка, Яга в своём углу повторяла за наставницей — растирала, смешивала, выпаривала, нюхала, запоминала. Многое из того, что в книге казалось мёртвыми строчками, под её руками оживало, обретало запах, цвет и силу. Она начинала понимать не просто рецепты, а самую суть ремесла: как малое усиливает большое, как одна капля меняет всё, как из горстки сухой травы рождается то, что валит с ног взрослого мужчину.

«Вот откуда у Бабы была такая сила», — думала Яга, стоя у полки с сушёным зверобоем. Она вспоминала, как наставница расправлялась с врагами — без меча, без крика, одними склянками да порошками; как легки и точны были её движения, как ясен и холоден оставался разум даже тогда, когда вокруг творился ад. Тогда Яга видела в этом колдовство. Теперь понимала: это было ремесло. Знание. Терпение. И годы, годы труда.

«Если понадобится, я смогу перерезать их всех», — думала она, вспоминая бандитов, что наведывались в лавку. — «Конечно, многое зависит от их умения драться. Но и мне есть чем их удивить».

Однако всякая мысль о борьбе неизбежно возвращала её к одному лицу. К Кащею. Яга знала, что силы её ещё недостаточно, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Даже Баба, со всем своим знанием и опытом, не справилась с Волковыми до конца — её хитрость спасла Ягу, но самой ей это стоило жизни.

«С таким врагом нельзя просто драться. С ним нельзя в открытую, — напоминала себе Яга. — Нужно быть умнее. Терпеливее. Бить в нужный миг — один-единственный раз, наверняка». Она чувствовала: время работает на неё. Но это время нужно потратить с умом.

Она не спешила. Каждый день был маленьким шагом вперёд. Пока Лаврий торговался с покупателями, Яга в своём углу училась — запоминала рецепты, пробовала смеси, тренировала руки и глаз. Её сила медленно росла, а вместе с ней крепла и уверенность. Город был огромен, холоден и враждебен. Но и его, она знала, можно прочитать, как книгу. А читать она умела.

Правоград

Алёша Богатырёв мрачно сидел у костра, прислушиваясь к тихому треску догорающих веток. В голове всё ещё всплывали воспоминания — те самые, что он день за днём пытался заглушить и не мог. Он ненавидел эти мысли, но они возвращались снова и снова, как волны, что бьют о берег в тёмную ночь: отступишь — а они уже снова у ног.

Он убил Добрыню. Хладнокровно, без колебаний — когда тот висел связанный на дереве после пленения. И не жалел. Ни капли сожаления — только холодная, выжженная дотла ненависть. Брат предал его. Предал их всех.

Перед тем как покончить с ним, Алёша дал брату надышаться особым зельем — тем, что развязывает язык и валит всякую защиту разума. И Добрыня выложил всё. Что Волков предложил ему место подле себя. Что готовится война. «Отдать его в лапы врага? — думал тогда Алёша, слушая этот мутный, заплетающийся бред. — Да лучше пристрелить. Скольких он ещё погубит за свою хвалёную правду!»

Зелье, на удивление, подействовало на Добрыню небывало сильно. Алёша был готов, если что, схватиться с братом — давно хотелось показать, что и он чего-то стоит, что не слабее. Но до драки не дошло: Добрыня сделался таким податливым, таким размякшим, что под действием снадобья сам, послушно, как во сне, полез головой в петлю. Так легко, что Алёше потом не давала покоя мысль: уж не опоили ли брата ещё прежде там, в замке Волкова, чем-то таким, от чего он и сломался так быстро.

Он сделал то, что считал правильным. «Предателям нет прощения», — повторял он себе снова и снова, как заклинание. И всё же по ночам, оставаясь один, он слышал голос брата, видел его лицо в свете костра, и память возвращалась, как тени, что выползают из углов, стоит погаснуть огню.

Алёша тяжело вздохнул, глядя в мерцающее пламя. Не само убийство терзало его — он и впрямь не жалел, что прикончил брата-предателя. Терзало другое: то, как всё обернулось. Сколько он ни старался, сколько ни просчитывал наперёд, расплата всё равно настигла их всех.

Он ведь предупреждал. Говорил царю Ингварю прямо: идти на замок Волкова без подготовки — чистое безумие. Предлагал выждать, собрать сведения, подтянуть силы, нащупать слабое место. Но Ингварь, поддавшись уговорам советника Глебова, решил ударить сразу — пока, мол, Волковы не закрепились на подступах к Царьграду, пока сам Волков ещё не готов.

«Волков — и не готов? — горько усмехался теперь Алёша, вспоминая это. — Смешно. Очень смешно».

И ведь зерно здравого в той задумке было. Лучший план против Волкова — действовать не так, как тот ожидает; ударить резко, пока он не сплёл свою паутину. Тут Алёша и сам не спорил. Что сделал бы Волков у стен замка? Повёл бы осаду. А осада — это месяцы, это горы трупов среди горожан, это пустой, выжженный город в итоге. Внезапность против Волкова и впрямь была их единственным козырем. Вот только внезапность — это не тупая прямота. Не лобовой марш всей армией через леса, где каждый куст норовит тебя убить.

Поход начался с надеждой и решимостью. А дальше всё посыпалось. Сперва — отравления: в лагере один за другим занемогли солдаты, иные умирали в страшных корчах, харкая чёрной желчью. Потом пришли пожары — по ночам вспыхивали обозы, палатки, припасы, и никто не мог уследить, откуда приходит огонь. Лес вокруг будто ожил и ополчился на них. Алёша знал имя этому лесу — Леший, — но знание не спасало: невидимый враг бил отовсюду и нигде не показывался.

А когда они всё-таки подошли к замку, их встретили не только хорошо вооружённые дружины Волкова, но и монголы, ударившие с тыла в самый неподходящий миг. Союз Волкова со степью оказался для всех полной неожиданностью — смертельной неожиданностью. Бой превратился в кровавый хаос. Алёша едва вытащил из той мясорубки Илью — могучего, несокрушимого Илью, которого, казалось, не остановить ничем, кроме стрелы да чуда; в тот день чудом стал запасной конь, которого Алёша подвёл вовремя.

Отступление было единственным выходом. Царь Ингварь с малой свитой сумел уйти верхами. Остальных бросили — иначе полегли бы все. Да многие и не стали драться до конца: сдавались в плен целыми отрядами. Оно и понятно — воевать против своих же, а порой и против родных братьев, охоты не было ни у кого; и помирать в корчах от отравленной похлёбки, так и не увидев врага в лицо, — тем паче. Алёша чувствовал на себе тяжесть того решения об отступлении, но иначе было нельзя.

Они ушли в Правоград.

Город встретил их высокими стенами и неожиданно тёплым приёмом. Горько было покидать Царьград — древний оплот, твердыню, что веками стерегла восточные рубежи Руси от заморских вторжений. Но Правоград, крупнейший порт на восточном берегу, там, где река Русь широко разливалась перед впадением в море, был сейчас единственным безопасным пристанищем. «Ворота в заморский мир», город купцов и кораблей, золота и сделок.

Правоград, как и соседние земли востока, уважал и даже по-своему любил Ингваря — за умение держать равновесие. Царь не рвался к завоеваниям, но и не давал врагу подойти близко. Для восточных городов он был воплощением порядка: при нём торговля шла спокойно, корабли возвращались с прибылью, а налоги не душили. Когда Ингварь прибыл сюда с остатками свиты, правители Правограда не увидели в нём поверженного — они увидели человека, который пережил беду и ещё способен вернуть себе Царьград. А значит, на него стоило ставить.

Город, привыкший к торгу и компромиссам, ценил предсказуемость. С Ингварем всегда можно было договориться — а в мире купцов это стоило дороже любой доблести.

С Дмитрием Волковым всё было иначе. От него не знали, чего ждать. Слухи о нём множились и обрастали небылицами, и никто уже не различал, где правда, а где вымысел. Говорили, что он презирает изнеженность восточных городов, их пышные ужины, их учтивые советы — что для него купец немногим лучше скота, годного лишь на то, чтобы платить дань. За этими насмешками таилась прямая угроза: если Волков возьмёт верх и придёт в Правоград, он наведёт здесь свои порядки. Конец дипломатии, конец высоким стенам и сытым вечерам. Его союз с монголами означал, что за ним тянется не только армия, но и сама степь — голодная, безжалостная, не знающая слова «договор».

Вот почему Правоград держался за царя. Даже сейчас, с горсткой уцелевшего войска, Ингварь оставался для них залогом порядка. С ним торговали будущим. С Волковым же будущего не было вовсе — только дань и страх.

Но не одна лишь любовь к порядку двигала Правоградом, и Алёша это понимал.

Несколько часов назад царь вёл переговоры с Советом Семерых — купеческим советом, что правил городом. Сам Алёша на заседании не был, но позже выпытал подробности. Совет обещал помощь: наёмников из-за моря, с дальнего востока, оснащённых по последнему слову ратного дела. «Подкрепление уже в пути. Прибудут через неделю, самое большее — две».

И с самого начала это обещание Алёше не нравилось. Он видел лица советников, ловил их приглушённые переговоры по углам. Это была не дружеская щедрость и не искренняя забота о Руси. За помощью пряталась цена — и цена немалая.

Алёша слишком хорошо знал людей подобного склада. Правоград не помогает даром. Его правители захотят взамен куда больше, чем благодарность: долю в торговле, право голоса в делах Руси, а то и контроль над частью земель. Примешь их наёмников — и не заметишь, как станешь марионеткой в руках купеческого совета. Цепи, которые надевают добровольно, потом снимаются с великим трудом.

Он бросил в огонь сухую ветку и смотрел, как она вспыхнула и быстро истлела. Правоград был похож на этот костёр: яркий, манящий, тёплый — и готовый спалить дотла того, кто подойдёт слишком близко.

«Марионетки», — пронеслось в голове, и слово резануло слух. Он ненавидел саму мысль о том, что Русь — великая, гордая Русь — станет разменной пешкой в чужой игре. Но выбор был жесток: либо поступиться свободой ради спасения, либо погибнуть гордыми и свободными под мечами Волкова и степняков.

«Временное рабство лучше полной гибели, — убеждал он себя. — Мы ещё вырвемся. Когда-нибудь. Если выживем». Но в глубине души он знал цену таким обещаниям.

Шорох шагов вывел его из раздумий. Илья. Как всегда, он выглядел так, будто готов сражаться ещё неделю кряду без сна и хлеба, — гора мышц, спокойствие камня. Он остановился рядом, поглядел на Алёшу.

— Думаешь о наёмниках? — спросил он.

Алёша кивнул, не отрывая глаз от огня.

— Это обернётся не свободой, а новой петлёй, — сказал он. — Но другого выхода я пока не вижу.

Илья сел напротив, шумно вздохнув. Помолчал.

— Думаешь, это Волков убил Добрыню?

Алёша поднял глаза и посмотрел прямо в лицо брата.

— Несомненно, — сказал он твёрдо. Слишком твёрдо — будто убеждал не Илью, а себя.

Илья ничего не ответил. Склонил голову, уставился в пламя. Видно было, что и он снова и снова прокручивает в памяти случившееся, ища ответы там, где их не осталось.

Молчание тянулось долго. Где-то в глубине Правограда гудел вечерний город — смех, музыка, перебранка у харчевни. Город жил своей жизнью, не зная и не желая знать, что совсем рядом, у догорающего костра, решаются судьбы целой армии, а может, и всей Руси.

Алёша сжал кулак, глядя на Илью — тот потерял в этих битвах не меньше его самого, а всё же не сломался, нашёл в себе силы держаться. Но в голове Алёши крутилось совсем иное.

«Глебов».

Имя это всплывало всё чаще, и всякий раз — с холодной злостью. Советник слишком долго трётся подле царя. Пользуется его доверием, льстит, подталкивает к решениям, что одно за другим заводят их в тупик. Это он уговорил Ингваря на безумный поход. Это из-за его советов полегло войско. А где, спрашивается, доказательства, что сам Глебов — не человек Волкова? Что вся его «преданность» не куплена заранее?

Алёша бросил в огонь ещё ветку, хмуро глядя на пламя.

«От Глебова надо избавиться. Это ясно как день. Он тянет нас всех на дно. Но как? Подставить? Выставить предателем перед царём? Или... просто убрать? В наше время, когда за углом тебя могут пырнуть ножом, а в таверне подсыпать что угодно в кружку, ещё одна смерть никого не удивит. Даже если это произошло в Правограде.»

Ему хотелось бы объявить Глебова предателем, а то и вовсе тайным наместником Волкова. Но, по правде, дело было, верно, куда проще: Глебов был не изменник. Он был попросту туп.

Он представил самодовольную ухмылку Глебова, его поучающий тон, каким тот наставлял царя, что и как делать. Слишком опасный своей глупостью человек, чтобы оставлять его за спиной.

— Надо что-то менять, — пробормотал Алёша вслух.

Илья поднял на него внимательный взгляд.

— Что задумал?

Алёша ответил не сразу. Долго смотрел в огонь, будто искал там ответ.

— Пока ничего, — сказал он наконец. — Но скоро что-нибудь придумаю.

Илья хмыкнул и расспрашивать не стал. Он знал Алёшу достаточно, чтобы понять: тот уже начал плести свой план.

Ночь над Правоградом сгущалась, и костёр стал единственным пятном света в их маленьком лагере. Где-то в городе звучали шаги и голоса, но Алёше с Ильёй уже было не до них. Впереди была долгий тёмный путь — и оба это чувствовали.

Гонец явился, когда угли подёрнулись серым пеплом. Кивнув, он позвал Алёшу на совет. Его ждали. Алёша поднялся, оставив костёр и Илью за спиной — фигура богатыря растворилась в сумраке. Впереди горели огни ратуши, и за её стенами уже собирались те, в чьих руках сейчас была судьба Руси.

Совет проходил в просторном зале с высоким сводчатым потолком. Царь Ингварь сидел во главе длинного стола; лицо его хранило хладнокровие, но в глазах залегла глубокая усталость. По правую руку стоял Глебов — неизменный советник, с тем выражением спокойной уверенности, какое бывает у человека, заранее знающего исход. Вокруг расселись бояре да именитые мужи Правограда.

Алёша обвёл их взглядом — и невольно задержался на трёх боярах, что держались особняком. Ещё недавно эти трое были иными. Когда-то они в открытую торговались с царём, угрожали увести своих людей, готовы были продать Русь любому, кто посулит больше. У каждого была дочь.

Алёша знал этих девушек лучше, чем кто-либо в зале. Два года он работал над ними — тихо, терпеливо, не оставляя следов. Снадобья в питьё, долгие беседы вполголоса, что укладывали разум в дрёму, внушения, от которых человек начинает видеть мир иначе. А потом убил — всех трёх, одну за другой. Иначе было нельзя: скрыть следы иного исхода он бы не сумел, а живые свидетели его трудов рано или поздно заговорили бы.

Он не гордился этим. Но и не мучился особо. Чья-то одна жизнь, рассуждал он, не стоит жизней тысячи солдат, которых иначе погнали бы на убой из-за боярской грызни. Их отцы тогда раскалывали Русь изнутри, тянули каждый в свою сторону в самый страшный час — а через дочерей он сломал эту спесь, не подняв открытого мятежа.

Удивляло его другое. Как Добрыня вообще догадался, что за всем этим стоит он, Алёша? Может, был слишком навязчив, наследил где-то. А может, Волков наплёл брату с три короба, и тот просто поверил да угадал. Теперь уже не спросишь.

«Ну да ладно, — оборвал он себя. — Поглядите на себя теперь». Он разглядывал притихшие, смирные лица бояр и думал: как раз сейчас им было бы самое время предать царя, переметнуться. Да только они так и не дознались, чья рука стояла за пропажей их золота и дочерей. А страх перед незримым держит крепче любой присяги.

«Беда одного лучше гибели сотни», — повторил он привычно. И тут же, ледяной струйкой, пробилась другая мысль: «А война всё равно проиграна».

На миг это его поколебало. Всё, что он творил втайне, все его жертвы и расчёты не уберегли Русь от разорения. Но он отогнал сомнение прочь. Нет. Не будь всего этого — было бы куда хуже. Был бы сейчас Добрыня у них, при Волкове; глядишь, и Илья ушёл бы следом за братом. А бояре всем скопом стояли бы на стороне врага. «Я всё сделал правильно, — сказал он себе твёрдо. — Всё — ради Руси. Ради того, чтобы она выжила».

Голос царя вернул его к делу.

— Нам нужно решить, как быть дальше, — начал Ингварь. — Глебов считает, что следует принять помощь Совета Семерых и наёмников. Но мы должны понимать: это может обернуться зависимостью.

Алёша поймал взгляд Глебова. Советник смотрел спокойно, будто исход уже предрешён в его пользу. Внутри у Алёши всё закипело, но лицо осталось ровным.

— Ваше величество, — произнёс он, — любая зависимость — это слабость. Приняв наёмников, мы должны быть готовы, что Правоград начнёт диктовать нам свою волю.

Глебов усмехнулся уголком рта.

— А у нас есть выбор, Богатырёв? — спросил он с подчёркнутой учтивостью. — Или ты предложишь что-нибудь получше?

Алёша хотел ответить резко, но глянул на царя. Взгляд Ингваря был сосредоточенный и уставший; решение, казалось, почти созрело, и слова мало что меняли.

«От Глебова надо избавиться, — снова мелькнуло в голове. — Слишком много болтает, слишком ловко ведёт царя туда, куда нужно ему, а не Руси».

Он кивнул — будто соглашаясь. Но в голове уже складывался иной план.

Когда спор за столом увяз в старых обидах и взаимных попрёках, Алёша почувствовал верный миг — сейчас его слово могло переломить совет.

— У нас есть и другие пути, — твёрдо сказал он, перебив Глебова, который в очередной раз завёл речь о наёмниках. — Север. Они не покорились Волкову, остались сами по себе. Вольный город налогов не платит, но и Волкову не кланяется. С ними можно говорить.

Он выдержал паузу, давая словам осесть, и продолжил:

— А на юге... — Алёша глянул на царя. — Поговаривают, что Соловей, хоть и усмирил монголов, сам всё меньше слушается Волкова. Это наша возможность. Что, если столковаться и с ним? Поссорить волка с его же псом.

Глебов, разумеется, не стерпел. Покачал головой, ухмыльнулся:

— Да-да. Одни слова. Великий Алёша со всеми договорится. А переломить дело может только добрый бой!

Алёша стиснул кулаки под столом. Так и подмывало ткнуть советника носом в то, что это его, Глебова, скороспелые решения завели их в яму. Но он сдержался. Вражду надо держать в тени — до поры.

И, к его облегчению, заговорил один из бояр, до того молчавший. Подняв голову, он бросил резко:

— Может, хватит уже о войне? Если по правде — это из-за Глебова мы всё потеряли! Его недальновидность нас и погубила!

Алёша внутренне улыбнулся, но лицом остался невозмутим. Идеальный поворот: чужими руками, не вмешиваясь самому.

Но Глебов так просто сдаваться не собирался. Он вскинул голову и парировал:

— Моя недальновидность? А может, это наша тайная служба ни на что не годна? Как, спрашивается, монголы доскакали до нас так скоро? Это вам не муха пролетела! Целое войско, орда — и долетела до наших станов за каких-то два дня! Кто проглядел? Уж точно не я.

Зал зароптал. Кто-то закивал — в словах советника был свой резон, и это сбивало с него обвинение.

— Довольно! — оборвал царь, хлопнув ладонью по столу. — Сейчас не время для попрёков. Нам нужны ясные действия, а не грызня.

Ингварь перевёл взгляд на Алёшу.

— Сколько тебе нужно времени? И что понадобится?

Алёша выпрямился.

— Мне нужен мой брат, деньги, лошади, корабли — и тридцать дней.

Глебов фыркнул, но смолчал, видя, как серьёзен царь.

Ингварь, нахмурившись, помолчал — и кивнул.

— Завтра изложишь план. И отправляйся. Если через тридцать дней не сыщется ничего лучше — примем наёмников и будем драться.

Алёша кивнул, стараясь не выдать облегчения. У него был шанс. Тонкий, хрупкий — но шанс. И упустить его он не имел права.

Девица-Змея

Яга уже четвёртую неделю работала у Лаврия, и, к немалому удивлению самого хозяина, дела в лавке шли как никогда хорошо. Все заказы исполнялись точно в срок, снадобья выходили чище и крепче прежнего, а недовольные клиенты, которых у Лаврия раньше водилось в избытке, вдруг перестали ворчать и потянулись снова.

— Словно сама удача пришла ко мне с тобой, девочка! — улыбался Лаврий, перебирая стопку записей о выполненных заказах. — Такого я и не упомню за долгие годы. Даже боязно — как бы не сглазить...

В тот день он, по обыкновению, хлопотал у прилавка, пока Яга разбирала травы, раскладывая их по деревянным ящичкам. Солнечный свет сочился сквозь мутные окна, в воздухе плавал запах сушёного корня и пряностей. Работа успокаивала её, хотя острый ум ни на миг не дремал: пальцы перебирали зверобой, а мысли — людей, улицы, ходы и выходы этого города.

— Слушай, Дарья, я на пять минут, не больше, — сказал Лаврий, глянув на неё поверх очков. — На рынок сбегаю, кое-чего прикупить надо. Посиди за прилавком. Придёт кто — запиши заказ, я мигом.

— Конечно, не беспокойтесь, — кивнула Яга, чуть улыбнувшись. Она давно поняла, что старик был человеком добрым, но боязливым, и эта его забота её по-своему трогала.

Едва Лаврий скрылся за дверью, в лавку ввалились двое. Двигались они нагло и уверенно, как люди, привыкшие, что им нигде не перечат. Кожаные жилеты, а на запястьях — татуировки: змеи, свернувшиеся в кольцо, кусающие собственный хвост. Яга узнала знак ещё из книги Бабы. «Змеиный круг».

Первым заговорил худой, жилистый, с ухмылкой, которую так и хотелось стереть с его лица.

— Ну надо же! — протянул он, нагло разглядывая Ягу. — Лаврий, старый лис, никак зелье молодости изобрёл? Да ещё и с такими... добавками. — Взгляд его сполз ниже, и он осклабился.

Его напарник, широкоплечий и грузный, загоготал:

— Теперь мы к старику вдвое чаще наведываться будем.

Грубость их обдала Ягу волной злости, но она лишь крепче сжала пучок трав в руке и смерила обоих холодным, спокойным взглядом. Это их только раззадорило. Широкоплечий шагнул ближе.

— Эй, красавица, ты, поди, тоже тут зелья варишь? А ну покажи, как у тебя выходит... — Он потянулся к её руке.

В этот самый миг дверь скрипнула — вошёл Лаврий. Он заметно побледнел, оценив, что творится, но быстро взял себя в руки.

— Отпустите её! Это моя ученица! — Голос старика дрожал, но в нём звенела решимость. Он метнулся к ящику у прилавка, порылся и бросил на стол перед бандитами два небольших свёртка. — Вот ваш товар. Забирайте и ступайте.

Худой — звали его Гад — не спешил. Он смерил Лаврия долгим взглядом.

— Отпустите её, — повторил старик, и хоть голос его дрогнул, он не отступил. — Она помогает мне с работой. Захотите больше товара — без неё не обойтись. А станете лютовать — пожалуюсь Мастеру!

Он нарочно надавил на имя главаря «Змеиного круга», надеясь остудить их пыл. Мастер — бывший алхимик, ныне глава банды — был фигурой настолько опасной, что имя его в этих краях произносили вполголоса.

Гад усмехнулся, забрал свёртки.

— Довыпендриваешься, старик. Мы ещё вернёмся. — У самой двери он сгрёб Ягу за руку, притянул к себе и выдохнул ей в лицо гнилой улыбкой: — Жди меня, красавица. Я вернусь.

Яга смотрела на него с ледяной ненавистью, но не сказала ни слова. Не появись Лаврий вовремя — она бы перерезала обоим глотки, и рука бы не дрогнула. Но пока всё было под рукой, под контролем. Бандиты ушли, оставив за собой запах дешёвого табака и перегара.

Лаврия затрясло. Он грузно осел на стул, едва переводя дух. Яга, не теряя спокойствия, достала травы и поставила греться воду. Скоро старик уже потягивал тёплый, успокаивающий отвар, и дыхание его выровнялось.

— Спасибо, девочка, — пробормотал он, поднимая на неё усталые глаза.

Потом, будто что-то вспомнив, порылся в кармане и вытащил маленький свёрток. Развернул бумагу, протянул ей один из двух пряников.

— Прости, что втянул тебя во всё это...

Яга улыбнулась, приняла угощение и обняла старика, как родного.

— Всё будет хорошо, дед. Не печалься, я справлюсь, — сказала она, наливая себе кружку горячей воды. Села напротив и весело, с хрустом, надкусила пряник, словно ничего и не случилось.

Лаврий глядел на неё с тревогой.

— Они придут за тобой, девочка. Я стар. Им нужен алхимик. Молодой, толковый. Такой, как ты. Хотят, чтоб кто-то варил для них. — Голос его дрожал от страха за неё.

— Не волнуйся, — спокойно ответила Яга. — О себе я позабочусь.

И назавтра бандиты вправду вернулись. Только на сей раз у обоих под глазами цвели синяки, а задиристости как не бывало. Вошли молча, без прежней наглости, забрали товар и, не поднимая глаз, буркнули:

— Девка пойдёт с нами. Мастер хочет познакомиться.

Лаврий нахмурился, открыл было рот — но из каморки звонко раздалось:

— Дарья! — Яга вышла к прилавку с лёгкой улыбкой. — Так меня зовут.

Она окинула бандитов взглядом и прибавила, с задорной искрой в глазах:

— Я готова.

Подмигнув Лаврию, словно успокаивая, она шагнула за ними — легко, чуть ли не вприпрыжку, без тени тревоги на лице. Старик смотрел вслед, стиснув кулаки. Сердце его, казалось, вот-вот разорвётся, но сделать он ничего не мог — лишь прошептал, когда дверь затворилась:

— Удачи тебе, девочка...

Яга весело шагала за двумя бандитами по кривым улочкам. Прохожие отворачивались, делали вид, что не замечают; иные косились на неё с жалостью, не понимая, чему тут радоваться.

Логово «Змеиного круга» оказалось большой таверной, славящейся тёмными гостями и дурными делами. На вывеске — та же змея, кусающая хвост, а под ней надпись на незнакомом языке. Внутри ударило в нос тяжёлым духом: перегар, табак, кислое тепло немытых тел. Люди сидели на полу и вокруг низких столов, кто с кружкой, кто с трубкой; полуприкрытые занавеси кроили зал на укромные уголки. Бандиты провели её мимо всего этого к неприметной двери, а оттуда — вниз.

Спуск оказался куда длиннее, чем она ждала. Под таверной пряталась целая сеть подземных ходов — будто второй город под городом. Наконец они вышли в просторную пещеру, освещённую факелами. В дальнем её конце светилась полоса дневного света — и Яга поняла, что там море.

Бухта под скалой была чудом природы: широкая пещера с огромным сводом-входом, в который разом могли войти несколько кораблей. Внутри — укрытое от бурь и чужих глаз пространство, где покачивались на воде ладьи. Контрабанда, поняла Яга.

В середине пещеры лепились деревянные постройки. Её повели в самую большую. Внутри царил хаос — но хаос осмысленный, где у каждой мелочи было своё место. Знакомые лица мелькали тут и там: те самые, что она примечала на улицах. Кто-то метал кости, споря о ставках; кто-то точил ножи, склонившись над переносными станками; в углу двое вполголоса спорили, как ловчее вскрыть замок. Всё гудело, как улей, — шумно, деловито, живо. Хоть Яга и не глазела по сторонам, она всё подмечала и запоминала.

Двое провожатых нырнули в боковую комнату, и она вошла следом.

Там, за столом, сидел высокий, крепко сбитый мужчина лет пятидесяти — лысый, с густой рыжей бородой, тронутой сединой. При их появлении он поднял взгляд, снял одни очки, тут же надел другие и принялся пристально изучать гостью. По комнате тянуло едкой химией, но и этот запах тонул в тяжёлом духе, что шёл от груды ингредиентов, сваленных у стены. Яга мигом смекнула, чем тут заняты. Это было сердце их промысла — место, где варили то самое питьё, что в этих краях звали «Ягодкой»: средней крепости хмельной напиток, что шёл нарасхват по всему Северограду и за его пределами. Яга и сама была хорошо знакома с этим отваром, так как Баба варила схожий. Однажды она вскользь обронила, что это та же "Ягодка", только лучше. Более того, она варила его и в виде киселя, и в виде варенья, и в виде леденца, который шипел в воде и особенно полюбился Яге.

Она села напротив, не выказав ни страха, ни смущения. Мастер махнул бандитам, и те молча вышли.

Он долго глядел ей в глаза. Её невозмутимость явно его заинтриговала. Усмехнувшись, чуть прищурился:

— Знаешь, кто я?

Яга, не отводя взгляда, чуть приподняла уголки губ:

— Рискну предположить — Мастер?

Помолчав, он сощурился сильнее:

— Ты под чем-то? Принимаешь что? С чего такое веселье?

— Да, — невозмутимо ответила Яга. — Валерьянки напилась.

Мастер хмыкнул, чуть расслабившись.

— Соображаешь, стало быть. И с головой, видать, в ладу. Так чему ж ты рада?

Яга широко улыбнулась:

— Всегда мечтала поработать с великим Мастером! Вы ведь искусство творите. Ваша «Ягодка» — лучшая на Руси. Или почти лучшая... — Она выдержала многозначительную паузу. — Я знаю, как её сделать лучше. Показать?

Мастер вскинул бровь, глаза сузились.

— Стой-ка. Лаврий уже разболтал тебе про наш товар?

— Нет, — Яга пожала плечами. — Сама догадалась. По запаху, по мелочам... да по простой логике. — Она усмехнулась, а Мастер впился в неё взглядом.

— За одну минуту? — бросил он.

Вместо ответа Яга стала указывать на склянки, мензурки, на сваленные ингредиенты — называя, что для чего, и тут же объясняя, где их брага теряет в качестве и где её можно выправить. Говорила чётко, без лишних слов. К концу её речи Мастер уже не выглядел таким уверенным в себе.

— Ну что, показать улучшенный рецепт? — спокойно предложила она.

Мастер отодвинулся, помолчал — и звякнул колокольчиком. В комнату ввалился огромный северянин с тяжёлым, грозным лицом.

— Миха, стой тут, — коротко велел Мастер. И снова повернулся к ней. — Спесь твоя меня малость пугает. Не задумала ли ты тут пожар устроить? Хотя... любопытно поглядеть, что ты сладишь. Только не спеши.

— Хорошо, — обронила Яга и принялась за дело.

Почти час она варила, терпеливо и точно смешивая, — и рецепт её явно расходился с прежним. Мастер наблюдал молча, изредка бросая короткие вопросы, а потом начал осторожно прощупывать:

— И откуда ж ты такая умная взялась? Лаврий бормотал, мол, схватываешь быстро, но чтоб вот эдак...

— Жизнь научила, — спокойно ответила Яга, не отрываясь от работы. — Когда тебя то и дело норовят убить, поневоле начнёшь думать быстрее.

— Это-то ясно, — усмехнулся Мастер. — Но с такой головой ты бы и в Царьграде не пропала. Чего к нам в Североград припёрлась?

— А кто сказал, что я выбирала? — Яга бросила на него лукавый взгляд. — Так вышло, оказалась здесь. Но раз уж судьба привела — отчего не попробовать? Вы и сами видите: мне есть что предложить.

Мастер задумался, а она тем временем завершила первую стадию. Жидкость вылила в плоский противень — остывать. Часа через два та загустела и обратилась в маленькие бордовые шарики, похожие на рубины.

Мастер взял один, повертел, разглядывая, как драгоценность.

— И что это?

— Это новая «Ягодка», — ответила Яга. — Куда лучше прежней: и в голову бьёт слаще, и наутро не так ломает, и травит людей меньше — стало быть, и мрут реже. Больше живых — больше прибыли. И на вкус, — она усмехнулась, — как лесная ягода. Не оторвёшься.

Она бросила пару шариков в стакан с водой — те зашипели, растворяясь, окрашивая воду в густой багрянец.

— А хранить и возить — одно удовольствие. Не бочки с варевом через полгорода катать, а вот это.

Мастер уставился на стакан. Звучало как бред — но если девка не врёт и оно вправду так работает... Не надо ни воды, ни бутылей, ни обозов — только эти шарики, лёгкие, как горсть гороха. Засыпал в трюм мешок — и хоть за море вези. «Почти наверняка какая-нибудь отрава», — подумал он, не отрывая глаз от багровой воды. Но отрава отраве рознь. А эта, похоже, золотая.

Мастер звякнул другим колокольчиком. Вошёл испитой, шмыгающий носом человек — из тех, кто давно не вылезал из хмельного дурмана. Мастер протянул ему тот самый стакан с растворённой «Ягодкой» и глянул на Ягу. Та одобрительно кивнула — доза верная.

— Ну что ж. Поглядим. Покуда располагайся, — Мастер кивнул на дверь. — Там твоя комната. Уборная за углом. Еду принесут. Поживёшь у меня пару дней — обкатаем твою «Ягодку».

Он помолчал, задумчиво её разглядывая.

— И вот что любопытно: если всё выгорит — кто ты, мать твою, такая? — Он махнул рукой на северянина, не дожидаясь ответа. — Миха покараулит. Чтоб никто не лез — и чтоб ты не сбежала. Брат его, Потап, будет подменять. Они близнецы.

С этими словами он сел и принялся что-то чиркать в блокноте. Миха молча указал направление.

Яга, чуть улыбаясь, пошла куда велено.

«Если я хочу достать Кащея, мне нужны союзники, — думала она, шагая за громадным северянином. — А где сыщешь лучших союзников-убийц, чем бандиты Северограда?»

И вдруг, неожиданно для самой себя, она коротко, резко рассмеялась. Смех сорвался с губ так странно, что она сама слегка вздрогнула. Миха покосился на неё, но ничего не сказал — лишь чуть нахмурился.

Эти несколько дней Яга прожила под неусыпным присмотром, но её не покидало ощущение, что всё идёт по её плану. Чтобы держать себя в тонусе и не терять бдительности, она тайком доставала из сумки заранее припасённые зелья — капля бодрящего поутру, щепоть успокаивающего на ночь. Тело слушалось, ум оставался ясным.

Как-то, оставшись одна, она подошла к мутному зеркалу на стене. Долго всматривалась в своё отражение. Ей было двадцать девять, но из зеркала глядела девушка, которой не дашь и восемнадцати: кожа свежа, волосы черны, как смола, глаза ясные. Снадобья Бабы делали своё дело — и не только лечили. Они будто отматывали время вспять. «Полезное ремесло», — подумала Яга без улыбки, отворачиваясь от зеркала. Молодость и красота в этом городе были и оружием, и приманкой. И тем, и другим она намеревалась воспользоваться сполна.

Через некоторое время к ней пришёл татуировщик — худой, с тёмными кругами под глазами, но с цепким, ловким взглядом. Он был явно в духе и, поглядывая на Миху, чему-то ухмылялся себе под нос.

— Протяни запястье, Дарья, — сказал он, присаживаясь.

Она молча подчинилась. Мужчина оглядел её кожу.

— Хорошая кожа. Гладкая, ровная. Для дела — самое то, — заметил он, доставая инструменты.

Через несколько минут на запястье у неё свернулась змея, кусающая хвост, — знак «Змеиного круга». Затем татуировщик отступил чуть выше и принялся выводить надпись на том самом незнакомом языке.

— Что это? — спросила Яга, следя за иглой.

— Воровской шифр. Значит «Девица-Змея». Звать тебя теперь будут Змейкой, — пояснил он.

— У воров есть слово «девица»? — усмехнулась Яга.

Мужчина хмыкнул:

— Ну, не совсем. Если точнее — выходит что-то вроде «Баба-Змея».

— Баба? — Она приподняла бровь, и что-то кольнуло у неё внутри.

— Ну да. В простонародье все бабы — бабы, — пожал он плечами. — Так короче. Чесаться будет — не чеши. Пара дней, и заживёт.

Он собрал инструменты и вышел, оставив новоиспечённую «Бабу-Змею» одну.

Разглядывая свежую татуировку, Яга вдруг замерла. Один из символов, выведенных выше змеи, показался ей до боли знакомым. Она напрягла память — и вспомнила: точно такой же знак Баба порой чертила на своих странных листках, которые раздавала или прятала меж страниц. Тот же изгиб, та же ломаная черта.

Яга медленно провела пальцем по рисунку, задумавшись. «Неужели Баба была как-то связана с этими бандами? Не зря же она знала про них всё — про круги, про вожаков, про их законы...» Сердце сжалось знакомой тоской. Сколько ещё тайн старуха унесла с собой в тот огонь? Сколько Яга так и не успела спросить?

С этими мыслями она легла на жёсткую кровать. И, вопреки настороженной чужой темноте вокруг, впервые за долгое время уснула с чувством, что идёт по верному следу — пусть след этот и оставила покойница.

Коронация

Толпа перед храмом бурлила, как море в ненастье. Со всех концов площади неслись крики и шёпот: люди толкались, переглядывались, вытягивали шеи, чтобы хоть мельком разглядеть главное. Колокола били так, что закладывало уши, а над головами колыхалось море платков, шапок и поднятых рук.

На возвышении перед храмом стоял Иван. Молодой царевич, укутанный в длинный золотой плащ, выглядел растерянным, как ни старался напустить на себя гордость. Руки его подрагивали, но он держался, боясь нарушить торжественность обряда. Позади темнел храм, впереди колыхалась толпа — и Иван между ними казался не владыкой, а заблудившимся мальчишкой, которого вытолкнули на сцену чужой пьесы.

Кащей наблюдал из тени колонн. Он не мог отвести глаз от короны. Совсем недавно он видел, как отец, Дмитрий Волков, лично велел достать её из древнего ларца. «Символ власти», — сказал тогда Дмитрий, любуясь игрой рубинов. «Новая эпоха».

Кащея передёрнуло от этих слов. «Новая эпоха, — усмехнулся он про себя. — Для кого? Для тех, кто уцелел в резне, что устроили отцовские головорезы?» Многие из бояр на площади были «новыми» людьми — ещё год назад их тут и в помине не было. Старых либо вырезали, либо они бежали, либо склонили головы.

Служитель храма высоко поднял корону и медленно двинулся к Ивану. На фоне него она казалась ещё более громоздкой, чем несколько дней назад, — будто не убор, а ярмо, окованное золотом. Когда корона коснулась головы царевича, на миг почудилось, что тонкая шея вот-вот переломится под её тяжестью.

— Слава Ивану! Да здравствует новый царь! — взревела толпа.

Кащей лишь скривился. Он знал цену этим крикам. Большинство орало не от восторга, а от страха — за свою жизнь, за семьи, за дома. «Да здравствует, — горько подумал он. — Новый царь-марионетка Волкова».

Он обвёл взглядом площадь. По краям чёрными изваяниями застыли стражники Волковых — плащи плескались на ветру, серебряные волчьи морды на груди холодно блестели. Не охрана — напоминание: воля Дмитрия здесь повсюду, и она не дремлет.

Кащей закрыл глаза, пытаясь отгородиться от рёва и колокольного звона. «Я ничем не лучше этого Ивана. Мы оба марионетки в руках отца». Как говорил Дмитрий: «Корона — символ силы. Пусть смотрят и боятся». Но на кого им теперь смотреть с надеждой? На дрожащего мальчишку в золотом плаще?

Иван повернулся к толпе, поднял руку в приветствии. Он улыбался — но в глазах стоял страх. «Понимаю тебя, мальчишка, — мрачно подумал Кащей. — Слишком тяжёлый груз для такой шеи».

Колокола всё гремели, как насмешка. «Театр, — думал Кащей, отступая прочь с площади. — Театр рабов и убийц».

После началось пиршество — шумное и пышное. Вино лилось рекой, золотые кубки ходили по рукам, столы ломились от яств. Подвыпившие бояре смеялись, шептались, заискивающе тянулись чокнуться с теми, кто был ближе к Волкову. По углам зала всё так же чёрными тенями стояли стражники. Сам Дмитрий сидел подле Ивана, неспешно изучая гостей, и время от времени ронял короткие фразы, от которых собеседники бледнели или, наоборот, расцветали.

В разгар веселья Дмитрий жестом подозвал Кащея.

— Нынче ночью Иван будет праздновать, — негромко, ровно начал Волков, но за этой ровностью чувствовалась железная воля. — Распорядись, чтобы всё было как надо. И проследи лично.

Кащей сдержал гримасу отвращения, но лишь кивнул — как от него и ждали.

— И ещё одно, — Дмитрий наклонился ближе, чтобы не услышали соседи. — Ивана надо женить. И поскорее.

Кащей бросил на отца короткий взгляд, но смолчал. Дмитрий усмехнулся уголком рта.

— У тебя есть сестра. Роксана.

Кащей на миг застыл, но тут же овладел собой. Хотел было спросить, однако отец остановил его жестом.

— Ей восемнадцать. Дочь одной из моих наложниц, что жили на западе. Сейчас она в надёжном месте. Пора признать её — и пустить в дело. Она выйдет за Ивана.

Кащей усмехнулся, но глаза остались холодны.

— И много у меня ещё братьев да сестёр? — спросил он с плохо скрытым раздражением.

— Не важно, — отрезал Дмитрий. — Важно, что вы с Лешим привезёте её сюда. Она должна встретиться с царём. Заодно и сам с ней познакомишься — вам ещё работать вместе.

Кащей опустил взгляд, обдумывая услышанное. Отец не стал дожидаться ответа — отвернулся к гостям, мигом забыв о сыне.

Рядом сидел Леший — молчаливый, как всегда, но приметливый. Он наблюдал за залом, словно хищник, готовый сорваться в любую секунду. Кащей налил себе вина, плеснул и ему.

— За нас, брат, — тихо сказал он, поднимая кубок.

Леший кивнул. Взгляд его оставался спокойным, но острым. Этот человек был, пожалуй, единственным, кому Кащей мог хоть отчасти доверять в кипящем котле дворцовых интриг.

А внутри у Кащея всё кипело. Весть о сестре была неожиданной — но не она не давала покоя. Снова всплыла Яга. Единственная, кто когда-то понимала его. Уж она бы помогла, поддержала. И никакая другая женщина не может занять её места.

«Может, стоило тогда рискнуть. Пойти против отца», — думал он, и где-то глубоко внутри тлела, разгораясь, давняя мысль. Он покосился на Волкова во главе стола. «Может, и теперь не поздно рискнуть».

Эта мысль гнала его сквозь шум, смех и звон кубков, не отпуская.

Под утро, когда пир утих и хмельные гости расползлись, Кащей сидел в углу, облокотившись на стол. Леший устроился рядом, лениво покачивая кубок с остатками вина.

— Роксана, значит, — проговорил Кащей, больше себе, чем Лешему. — Дочь наложницы, вдруг ставшая полезной. Что скажешь?

Леший приподнял голову, оглядел его внимательными глазами.

— Скажу, что не просто так. У Волкова ничего не бывает просто так, — он пожал плечами. — Да ещё и нас с тобой шлёт. Значит, либо ты должен на неё повлиять, либо она — на тебя.

Кащей усмехнулся.

— Ещё скажи, что девчонка опаснее, чем кажется.

— Возможно, — задумчиво отозвался Леший, отпивая. — Но лучше убедиться лично.

Кащей кивнул, решив не плодить догадок. Утром — в путь за Роксаной. А пока нужно было хоть немного поспать.

Карета, запряжённая четвёркой крепких лошадей, мерно покачивалась на ухабах. Дорога вилась сквозь густой лес, где сквозь ветви едва пробивалось солнце. Возница покрикивал, подгоняя коней свистом.

Роксана держалась спокойно, но в глазах её играла искра — живой ум и хитрость. Она сидела, гордо выпрямившись, с лёгкой улыбкой на губах, будто всё вокруг было устроено ей на потеху.

— Ну что же, братец, — нарушила она тишину. Голос её был низким, чуть насмешливым. — Так понимаю, отец не успел про меня рассказать.

Кащей глянул на неё, но смолчал. Его раздражали такие заходы. Роксана была не похожа на типичную боярскую дочь: слишком вольные манеры, слишком уверенные жесты.

— А ты о нас знала? — спросил он наконец, облокотившись на край окна.

Роксана усмехнулась, но прямо не ответила.

— Дмитрий очень предусмотрителен, — произнесла она, скрестив руки. — Он всегда знал, что однажды я ему пригожусь. И готовил меня к этому. Но многого от меня не жди. Мне строго велено деталей не выдавать.

«Хитра, как отец. Но слишком молода, чтобы это скрывать», — подумал Кащей, разглядывая её. А дочь ли ты ему вообще? Да и есть ли разница. И тут он поймал себя на странном: в Роксане сквозило что-то от Яги. Тот же цвет глаз — хоть и оттенок чуть иной. Тот же разрез, та же хитринка во взгляде. Только Яга была красивее. Куда красивее, поправил он себя, — и сам удивился, как уверенно прозвучала эта мысль.

— Можешь расспрашивать сколько влезет — ничего не узнаешь, — продолжила она, словно читая его мысли. — Отец предвидел, что ты станешь копать. Да я и сама не больно-то хочу знать лишнее. Так безопаснее.

Кащей замолчал. Он не привык, чтобы с ним говорили так прямо. Девчонка явно унаследовала отцовское умение держать ситуацию в руках, но к нему примешивалось своё, дерзкое остроумие.

Карета свернула на повороте — и вдруг раздался глухой грохот. Лошади заржали, осаживая, возница вскочил, хватаясь за кнут.

— Что это? — резко спросил Кащей, вглядываясь в лес.

— Сзади, — Леший вскинул руку. Глаза его потемнели; он откинул накидку, обнажив нож на поясе. — Проверю.

Кащей выскочил следом. Леший канул в чащу — молча, быстро, как зверь. Возница напряжённо вцепился в поводья.

Роксана выглянула в окно, лицо её осталось безмятежным.

— И часто на вас так нападают, брат? — насмешливо спросила она, наблюдая с явным любопытством.

Кащей лишь коротко глянул на неё, не ответив. Рука уже лежала на рукояти меча, но он ждал знака Лешего. В лесу прошелестело, потом — шаги. Леший вышел из зарослей, лицо сосредоточенное.

— Показалось. Старое дерево рухнуло, задело повозку веткой. Ничего серьёзного, — он вернул нож в ножны. — Можно ехать.

Кащей кивнул, расправляя плечи, но напряжение не отпускало.

— Тревога ложная — а ты ведь не поверишь, что это случайность? — спросила Роксана, глядя прямо на него.

Он не ответил, лишь пристально посмотрел в ответ. Самоуверенность сестры раздражала, но он понимал: она полезна. «Знает, когда говорить, а когда молчать. Отец всегда окружал себя такими».

Лес мало-помалу расступился, открыв вид на замок Царьграда. Роксана глядела в окно с нескрываемым любопытством, но хранила холодную уверенность.

— Так вот он какой, твой дом, брат, — усмехнулась она. — А я-то ждала чего-то... повеличественнее.

— Это не мой дом, — коротко ответил Кащей.

— Ах да, конечно, — голос её сочился насмешкой. — Ты ведь всего лишь винтик в большой машине отца.

Кащей медленно повернул к ней голову, но смолчал. Она испытывала его терпение — но он понимал: это её способ заявить о себе.

— А знаешь, что забавно? — не унималась Роксана. — Я ещё не видела твоего Ивана, а уже уверена: он не стоит ни меня, ни твоего времени.

— Тебе и не нужно его видеть, чтобы понять, зачем ты здесь, — холодно усмехнулся Кащей. — Ты часть сделки. И если хочешь выжить — прими это.

— Сделки? — она вскинула бровь, глаза сверкнули. — Хорошее слово. Только запомни, брат: я тоже умею заключать сделки. И, может статься, готова играть — но по своим правилам.

Кащей не стал спорить. «Может, и не сестра вовсе, а очередная боярская девка, чем-то обязанная отцу», — подумал он, и мысль эта лишь укрепила его глухое презрение. Он заподозрил даже, что отец нарочно свёл их так, чтобы поглядеть, как сын совладает с подобным вызовом. Кащей стиснул зубы и решил играть ровно — так, чтобы ни сестра, ни отец не разглядели его раздражения.

Карета достигла ворот. Тяжёлые створки с царским гербом — короной над раскинутыми крылами — распахнулись, скрипя под грузом лет. Тёмные фигуры стражников проводили прибывших взглядами, но не проронили ни слова.

Роксана вышла первой — ступила на каменные плиты двора так уверенно, будто это место принадлежало ей от рождения.

— Не так плохо, как я думала, — бросила она через плечо, направляясь к дверям.

Внутри замок встретил их гулким эхом и запахом свежих свечей. Иван уже ждал в большом зале, стоя у массивного стола с кубком в руке. Он скользнул по сестре Кащея быстрым взглядом и нахмурился, словно прицениваясь.

— Так это она? — спросил он, не глядя на Кащея, будто того и не было.

— Её зовут Роксана, — сухо ответил Кащей, скрестив руки.

Иван хмыкнул, лениво шагнул вперёд. Обошёл Роксану кругом, как барышник — кобылу на торгу. Девушка встретила его взгляд с откровенным презрением.

— Простовата, — заключил он, снова обращаясь не к ней, а к Кащею. — Хоть бы помалкивать умела.

Роксана чуть приподняла подбородок и произнесла чётко, звонко:

— Молчать я умею, когда есть о чём молчать. А пока от вас я слышу одни оскорбления, мой царь.

Иван запнулся, лицо его побагровело. Он хотел ответить, но Кащей шагнул вперёд, вставая между ними.

— Хочешь показать своё величие — показывай где-нибудь ещё, — проговорил он тихо, но твёрдо. — Она здесь не затем, чтобы слушать твои насмешки.

Иван выпрямился, стиснул зубы, но смолчал. Кащей медленно склонился к нему и добавил шёпотом, лишь для него:

— Ещё одно оскорбление — и я отрежу тебе то, что моему отцу от тебя не понадобится.

Иван побледнел, метнул взгляд на стражников в надежде на поддержку — но те стояли невозмутимо, будто ничего не происходило. Кащей самодовольно усмехнулся.

— Они знают, кому служат, — обронил он, с наслаждением наблюдая, как растёт смятение Ивана.

Царь не ответил. Рука его дёрнулась было к кинжалу на поясе — и замерла. Он махнул рукой, словно отметая весь разговор, и поспешил прочь, не оглядываясь.

Роксана, глядя ему вслед, не сдержала лёгкой ухмылки. Поправила платье и направилась к столу, демонстративно не замечая Ивана.

— А это было любопытно, — бросила она Кащею. — Похоже, ты всё-таки умеешь за кого-то постоять.

— У меня свои причины, — холодно ответил он, бросив последний взгляд вслед Ивану. «Этот мальчишка ещё пожалеет, что связался с Волковыми», — подумал Кащей, вновь ощущая горечь от игры, в которую их всех затащил отец.

Уже тогда он почуял: Роксана и Иван не уживутся. Слишком оба колкие, слишком гордые. И эта искра неприязни, вспыхнувшая при первой же встрече, не сулила ничего доброго — ни им, ни замыслам Дмитрия.

Вечер опустился на замок, заливая тёмные коридоры холодным лунным светом. Кащей сидел в своём кабинете — тесной комнатке, заваленной старыми свитками, картами и сломанными перьями. На столе стыл недопитый кубок.

Тишину нарушил осторожный стук. Не дожидаясь ответа, вошёл Леший — шаги тихие, но тяжёлые. В руке он держал свиток с незнакомой печатью.

— Есть новости, — коротко сказал он, бросая свиток на стол.

Кащей оторвался от раздумий. На печати — соколиный коготь, раздирающий карту, и под ним мелким шрифтом: «Знание — сила».

— Что за детский рисунок? — Кащей приподнял бровь.

Леший усмехнулся, сел напротив, вытянул ноги.

— Гильдия «Когти Сокола». Не новички, если ты вдруг решил. Одна из десяти правящих гильдий Северограда. Влияние у них немалое.

Кащей сорвал печать, развернул бумагу. В свитке описывалось появление некой девушки в одной из банд Северограда: занимается варкой зелий, хитра, сведуща в алхимии. И приметы: малый рост, тёмные волосы, лет около двадцати, родом с юга. И — лёгкая хромота.

— Девушка. С юга. Хромает. — Кащей замер, взгляд прикипел к этим словам. Он быстро дочитал до конца. — Они уверены, что это она? — спросил он, не поднимая глаз.

— Настолько, насколько можно верить торговцам слухами, — ответил Леший. — Но приметы слишком точные для простого совпадения. Ты и сам это понимаешь.

— А как же возраст?

— Яга красавица, да к тому же южанка. Могли ошибиться.

Кащей отложил свиток, скрестил руки. В памяти всплыла Яга — её лицо, взгляд и та последняя ночь. Это было так давно, а кажется, будто вчера.

— В Северограде нынче строго, особенно с южанами, — продолжил Леший. — Попасть туда непросто, а что-то разведать — тем паче. Особенно тебе.

Кащей бросил на него холодный взгляд.

— Это к чему?

— Просто предупреждаю, — пожал плечами Леший. — Чужаков там не жалуют. А таких, как ты, — он хмыкнул, — и подавно. Слишком приметный. Слишком... опасный.

Кащей пропустил это мимо ушей, ещё раз пробежав глазами свиток.

— Найдём способ. Если она там — я должен её увидеть. Убедиться, что это вправду она.

Леший кивнул.

— Значит, начинаем?

— Начинаем, — твёрдо сказал Кащей. Голос звучал ровно, но внутри всё горело предчувствием.

— Тогда займусь проводниками. У гильдии найдутся свои люди — за пару монет или за услугу, — Леший поднялся и направился к двери.

Когда он ушёл, Кащей снова уставился на свиток. Пальцы непроизвольно сжались. Если это Яга — значит, всё это время она была жива. Скрывалась в тени. А он просто жил себе дальше, играл отведённую отцом роль. Но теперь она была досягаема. «И что я буду делать, когда найду тебя?» — подумал он, и сам не знал ответа.

Ставка на две шестерки

Последнее совещание не давало Алёше покоя. Ингварь дал ему всё, о чём он просил: корабли, золото и, что важнее всего, — Илью. Это было неожиданно щедро даже для царя. Но в глазах Ингваря ясно читалось: «Ты мне нужен. Но не думай, что можешь больше, чем тебе позволено».

Алёша усмехнулся, вспоминая совет. Он сам попросил Илью. «Мне нужен брат», — сказал он тогда, глядя царю прямо в лицо. Ингварь согласился не сразу, но отказать не решился. Илья был его козырем, его охраной, его надёжной рукой в час беды. Отдать такого — всё равно что снять с себя кольчугу перед боем. И всё же царь отдал.

Об Илье Алёша всегда думал с уважением. Старший — несокрушимый, сильный, настоящий воин, что разом наводил страх и вызывал восхищение. С Ильёй за спиной никто не сунется против них, будь у врага хоть сотня бойцов. Их имя гремело по всей Руси, а имя Ильи — пуще прочих.

«Но и легенды ломаются», — подумал Алёша, меряя шагами комнату. Доверие Ильи было крепче стали — и всё же стоило оставаться начеку. Если что-то пойдёт не так, Илья встанет на сторону правды. Он всегда выбирал правду, даже когда та была горше яда. А у Алёши, видит бог, накопилось довольно такого, что лучше держать в тени даже от родного брата.

Он остановился перед картой, переводя взгляд с метки на метку. Североград манил. Крепость для тех, кто живёт вне закона, но по своим правилам. «Северные кланы, — думал Алёша. — Люди трудные, но цену силе знают. С такими можно играть».

Риск, однако, был велик. Северные не верят никому, и один неверный шаг — их клинки отыщут твою шею прежде, чем ты успеешь оправдаться. «Зато у меня есть Илья, — подумал Алёша. — Одного его вида хватит, чтоб они дважды подумали».

Он взял со стола нож, ещё раз оглядел карту. Этот шаг будет решающим. Если сладится с северными кланами — это станет началом его собственного пути. Пути, что когда-нибудь выведет его из тени царей, Волковых и всех прочих, кто привык двигать им, как пешкой.

Алёша воткнул нож прямо в сердце Северограда.

— Сперва крысы, — произнёс он, будто говоря с самим собой. — Потом степь. А там поглядим, кто здесь настоящий правитель.

Через час он уже стоял в зале аудиенций перед Ингварем. Воздух был натянут, как тетива, — как всегда, когда речь заходила о Севере. Устало оглядев собравшихся, Алёша заговорил:

— Корабли Севера с контрабандой постоянно ходят через наше море. Перехватим один — не чиня зла, просто возьмём «для проверки». Это покажет им: захоти мы — перекроем им всю торговлю. А заодно даст повод сесть за стол переговоров.

— Это всё равно что объявить Северу войну, — перебил Глебов, хмурясь. — Мало нам врагов?

Ингварь молча посмотрел на одного, на другого. Взгляд его стал холодным и отрывистым.

— Оставьте нас, — коротко приказал он.

Когда зал опустел, царь отошёл к окну, прислонился к подоконнику. Долго молчал, прежде чем взглянуть на Алёшу — задумчиво, словно взвешивая.

— Я не доверяю Глебову. Да и никому, если честно, — наконец заговорил Ингварь. — Но ты, Алёша, смел, и — надо отдать должное — пока меня не подводил. Только пойми правильно. Сделал я вас, Богатырёвых, князьями, да только корни у вас худые. Род безвестный. А таким при дворе веры мало.

Алёша стоял прямо, внешне спокойный, но внутри всё переворачивалось. Только что он был уверен: царь ему не доверяет. А теперь выходило — доверяет. Или хочет, чтобы Алёша так думал.

«Странно, — мелькнуло в голове. — Только что я сам об этом размышлял. И вот он подтверждает. Может, и впрямь доверяет. А может, прощупывает?»

На миг ему стало не по себе — будто кто-то невидимый заглянул ему в мысли. «Может, я и сохраню тебе жизнь, Ингварь», — подумал он, пряча ироничную усмешку. Но виду не подал — стоял ровно, внимательно слушая.

— И ещё: ты молод. Тридцати нет. Умён, силён, смел. Такие мне нужны. Скажу честно — брата твоего, Добрыню, я не любил. Слишком прямой был, а в политике надобна гибкость. Но смерти ему не желал, ты это знай.

Алёша кивнул, но смолчал. Он знал: молчание сейчас — лучший союзник.

— Давай так, — продолжил Ингварь. — Это твой шанс. Справишься — решим и твоё дело: женим на дворянке, для виду, сыщем бумаги, что ты древнего рода, сделаем настоящим князем. С кораблями я понял, дам. А что с Соловьём?

— У него та же беда, что у нас. Ему нужен титул. Надоело бегать за Волковым, что гоняет его, как холопа. Не будь у Волкова уговора с монголами — Соловей давно бы сам по себе стал.

Алёша чуть подался вперёд.

— Говорят, он сын одного из павших ханов. Может, и правда что-то в этом есть. Но пока — слухи. Ему нужен титул. Ставка на две шестёрки, согласен. Но и она может сыграть.

Ингварь задумался, потом коротко кивнул.

— Ладно. Действуй. Илья с тобой. Отпускаю его с болью — но ты прав, тебе он нужнее. Идёшь в места недобрые. Однако думаю, ваша слава вас защитит.

Алёша поклонился, пряча довольную улыбку.

— Благодарю, Ваше Величество.

Через час у него на руках был документ, жаловавший Соловью дворянский титул, земли и замок в южных владениях. Алёша придирчиво перечёл каждую строчку — всё было оформлено безупречно. Не бумага — ключ к новому витку игры.

«Ставка на две шестёрки», — снова всплыли его собственные слова, и Алёша хмыкнул. А ведь так он и жил всю жизнь. Всегда ставил на худший расклад — на то, что у других вызывало лишь смех да жалость, — и всё-таки умудрялся срывать банк. Две шестёрки на руках, а он играет так, будто держит старшую масть, — и противник пасует первым. В этом и была его правда: не в силе карт, а в умении не дрогнуть лицом.

Подняв взгляд от документа, он тихо, но твёрдо произнёс:

— Игра со ставкой на две шестёрки началась.

Два дня пути по морю прошли в относительном спокойствии, хотя напряжение Алёша чуял с самого начала. Они отчалили ранним утром, когда солнце только всходило, заливая воду мягким золотом. Корабль шёл ходко.

Первый день миновал почти в молчании. Илья, как всегда, был замкнут — сидел у борта, глядел на воду, изредка бросая короткие взгляды на Михая, их провожатого. Алёша знал: брат следит за каждым движением чужака. Так и должно.

К вечеру, когда солнце склонилось к горизонту и море налилось кроваво-красным, молчание наконец прервалось.

— Чего ждать в Северограде? — спросил Алёша, не отрывая глаз от воды.

Михай, до того погружённый в свои мысли, поднял голову. Уголок губ приподнялся, но ответил он серьёзно:

— Североград — иной мир, князь. Свои законы, свои правила. Воровские кланы держат всё: рынки, корабли, даже храмы. Но дураками их не считай. Поймут, что с вас можно взять больше с живых, чем с мёртвых, — и поладят.

Алёша задумчиво кивнул. Прежде чем он успел спросить ещё, подал голос Илья:

— А если не поймут?

Михай чуть улыбнулся, но глаза остались холодными.

— Тогда будет кровь. Только вряд ли они рискнут. Когти Сокола давно работают с северными кланами. Нас тут знают. И вас знают. Просто покажите, что пришли с силой, но не за войной.

Алёша заметил, как напрягся Илья, но смолчал. Брат не любил зыбких положений, где всё решает слово да жест. Алёша же видел в этом вызов.

— А с теми, кто предпочитает кровь словам? — осторожно уточнил он.

Михай ответил:

— Таких всегда хватает, князь. Но это мелочь. Большие игроки выбирают сговор. Покажите, что готовы и к тому, и к другому.

На том разговор и кончился. Вечер опустился на морскую гладь, корабль шёл под звёздами, и слышен был лишь плеск воды да редкие окрики команды.

На второй день Михай разговорился. Похоже, расслабился, почувствовав, что его приняли в этот странный союз. Сперва рассказал о своём прошлом — как стал одним из Когтей Сокола.

— Давно это было, — начал он, прислонясь к ящику на палубе, и голос его стал ниже, будто он снова вернулся в тот день. — Меня тогда никто не знал. Обычный деревенский парень, работал на мельнице, жил как все. А потом увидел, как одного из наших загнали в западню. Человек пять. Звали его Артём, мы вместе калымили, проводили бандитские караваны через трудные места. Прижали его в ущелье.

Он глянул на Алёшу, словно проверяя, слушают ли.

— Люди Волкова бывали жестоки, но не всегда умны, — продолжил он. — Я знал, что один на шестерых в честном бою не сдюжу. Потому пошёл иначе. Был у меня нож, топор и немного смелости. Подобрался по склону, пока они зубоскалили. Взял камень потяжелее — и метнул прямо в голову ближнему.

Он помолчал, словно переживая всё заново.

— Дальше — быстро. Пока они глазели на упавшего, я бросился на крайнего: удар в бок, нож в горло. Второй упал. Тут до них наконец дошло. Двое кинулись на меня, бросив Артёма, — и это была их ошибка. Когда нападают вдвоём, они мешают друг другу. Я ушёл вбок, увёл их под скалу, а там подвернулся чужой топор. Я метнул его и на удивление попал, а второй дёру.

— Ты его догнал? — тихо спросил Алёша.

— Нет. Я просто пытался выжить. Последний тоже сбежал, бросив Артёма, а я поднял друга, и мы ушли в горы. Волковцы потом вернулись — да нас уж не было.

Он замолчал, глядя вдаль, будто на миг пожалел, что разоткровенничался.

— Через пару дней мы ушли в Североград, там Когти меня и приметили. Услыхали историю и взяли в банду. Теперь мой девиз — «Знание — сила». Торгую сплетнями и слухами, вожу по тайным тропам.

Алёша кивнул, разглядывая его. История простая — но в ней пряталась глубокая правда. «Этот человек знает, что делает, — подумал он. — И это делает его опаснее». Он слушал, но мысли его блуждали. Как их встретят в Северограде? Знать о них — одно, довериться — совсем другое. Что придётся сделать, чтобы заслужить это доверие?

К полудню второго дня Алёша впервые увидел Североград. Сердце на миг замерло: город был грозен и величав. Крепостные стены, потемневшие от времени, будто вырастали из самой скалы. Башни глядели вниз сурово, как часовые, не знающие сна. А за мысом угадывалась гавань — лес мачт, качающихся на воде.

На пристани кипела жизнь. Грузчики, моряки, торговцы теснились у воды. Среди них выделялись фигуры в кожаных доспехах — стража местных кланов. Алёша заметил, как их взгляды устремились к кораблю.

— Добро пожаловать, князь, — сказал Михай с улыбкой. — Это Североград.

Алёша молча смотрел на город. Каждый камень в этих стенах словно был пропитан тайной и кровью. Сердце забилось чаще — но не от страха. От азарта.

— Игра продолжается, — прошептал он.

Они сошли на берег под пристальными взглядами. Североград встречал их настороженной тишиной. Вдоль причала толпились грузчики и торговцы, моряки таскали ящики, а стража, сжимая топоры, молча провожала пришельцев глазами.

— Южане, — негромко обронил кто-то, стоило Алёше ступить на землю.

— Южанин южанину рознь, — отозвался другой, тоже вполголоса.

Воздух будто загустел от напряжения. Алёша глянул на Илью — но тот словно ничего не замечал. Лицо спокойное, взгляд суровый. Это спокойствие всегда придавало Алёше сил.

Михай остановился на краю причала, будто ощущая нарастающее давление, и медленно поднял руки, закатав рукава серой одежды. Соколиный коготь, раздирающий карту, блеснул на солнце.

— Коготь... — пробормотал кто-то.

— Свои, — добавил другой.

Напряжение спало, хотя взгляды остались цепкими. Михай кивнул в сторону узкой улицы, уходящей от пристани вглубь города.

— Таверна на Верхнем Перекрёстке, — сказал он тихо. — Там они собираются. Идём спокойно, не спеша. Здесь лишний шаг привлекает слишком много глаз.

Путь их вёл через узкие улочки Северограда — тёмные, грязные. Дома, что лепились вдоль них, казались наполовину вырезанными из камня, наполовину сложенными из почерневших брёвен. Скудный свет фонарей лишь подчёркивал мрачность этих мест.

Везде, где они проходили, люди провожали их взглядами. Шёпот звучал всё чаще, но стоило глазам упасть на татуировки Михая — всё стихало. Местные не осмеливались говорить открыто. И всё же Алёша чувствовал: молчание здесь куда красноречивее слов.

— Не ждал, что тут настолько сурово, — сказал он Михаю.

Тот бросил короткий взгляд.

— Это ещё тихо. Не будь моих когтей, вы бы уже отбивались. Север не любит чужаков. Тут каждый играет свою игру, и лишний игрок никому не нужен.

— А ты, выходит, нужен? — хмуро уточнил Илья.

— Я — часть порядка, — ответил Михай. — Они знают, кто за мной стоит. За вами пока — никто. Так что держитесь ближе.

Они шли дальше, улицы делались всё уже. Тени окружающих город гор делали день похожим на вечер. Грязь липла к сапогам, запахи становились резче — рыба, тухлая вода, дым. На одном из перекрёстков навстречу вышли трое местных в поношенных кожаных куртках, с ножами за поясом.

— Южане, — насмешливо протянул передний, прищурившись. — Куда это вы?

Михай шагнул вперёд — не спеша, но твёрдо. Не сказал ни слова, лишь поднял руку с татуировкой. На миг повисла тишина. Главарь глянул на коготь, потом на лица Ильи и Алёши, оценивая. Наконец отступил.

— Свои, значит...

Михай молча кивнул — идём дальше. Алёша заметил, как пальцы Ильи медленно отпустили рукоять меча.

— Они нас прощупывали, — тихо сказал Алёша, когда улочка снова опустела.

Путь завершился у массивного каменного здания. Над входом — вывеска с соколом, держащим в когтях чашу. Из окон лился свет, в дверях мелькали фигуры, доносились голоса и смех.

— Вот и она, — сказал Михай, кивнув на дверь. — Таверна. Главари кланов сейчас там. Помните: вы пришли с силой, но не с войной. Будут смотреть пристально — отвечайте взглядом, но не задирайтесь.

Алёша кивнул. Глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. За этими дверями решится, как примет их Североград. И к нему вернулся холодный расчёт.

— Игра продолжается, — повторил он себе под нос и толкнул тяжёлую дверь.

Север ждал.

Враг моего врага

До Северограда Кащей и Леший добирались сушей — долгими днями верхом, окольными лесными тропами, в обход застав, где чужаков, а пуще южан, заворачивали без разговоров. Вёл их проводник из «Когтей Сокола» — той самой гильдии, что прислала Кащею наводку на девушку-южанку. Леший сговорился с ним ещё в Царьграде: за пару монет и обещание услуги тот взялся провести их в город тайными путями. У стен Северограда проводник шепнул: главари кланов как раз собирают сходку. Гильдия устроила Кащею место за общим столом. Он не хотел выяснять отношения с северными кланами, он пошёл, надеясь, что среди прочих увидит наконец Ягу.

Подойдя в назначенное место, они увидели над входом символ «Когтей Сокола». Стоявший у дверей рыжий бандит с такой же татуировкой на запястье сразу исчез в глубине таверны, как только из-за угла появился Кащей. Стихли доносившиеся разговоры, смолк звон кружек и стук игральных костей. Кащей с Лешим вошли следом за провожатым. Нынешний «король северных воров» Сокол сидел на большом стуле, который больше напоминал трон. Он жестом указал место за большим круглым столом, за которым сидел он сам. Кащей спокойно сел, оставаясь настороже. Леший, как всегда, стоял за спиной, не отпуская рукояти спрятанного в рукаве кинжала.

Когда дверь снова отворилась, Кащей чуть приподнялся, чтобы лучше видеть. Он ждал. Ждал, что войдёт Яга. Сердце замерло, и, хоть лицо его хранило холод, внутри всё разрывалось от напряжённого ожидания. Но вместо неё на пороге появились Богатырёвы.

На миг Кащея захлестнули удивление и гнев. Богатырёвы? Здесь? Это не совпадение. Это была подстроенная игра — и он оказался в ней фигурой, не зная правил.

Удивление вспыхнуло и в глазах Алёши, едва он заметил Кащея. Он замер на пороге, переводя взгляд с него на Сокола и охрану. Провожатый что-то шепнул ему, и Алёша нехотя двинулся к столу. Илья остался стоять у двери, сложив руки на груди, настороженно изучая каждого.

Сокол довольно усмехнулся.

— Не беспокойтесь, — сказал он Богатырёвым. — Мы только поговорим. Вы под нашей защитой. Никто вас не тронет.

Алёша был напряжён. Он встретился взглядом с Кащеем, губы его сжались.

— Говорить за одним столом с врагом, — наконец проронил он, заставляя голос звучать ровно, — это, прямо скажем, не то, чего я ждал.

Сокол развёл руками, будто радушный хозяин.

Кащей вдруг захлопал в ладоши.

— Браво! Браво! Прекрасно. — Он не улыбался — он смеялся. — Ты, верно, думаешь, что мы сейчас сядем с Богатырёвыми да наперебой станем сулить вам условия получше да помягче — а кто перебьёт цену, тот и в дамках, а другого под плаху?

— А ведь я об этом и не думал, — усмехнулся Сокол. — Но идея и впрямь хороша. Можешь начинать, Волков. Или сразу сдаёшься?

— Сдать... — Кащей вдруг расхохотался.

Кащей смеялся громко, во весь голос, и при этом обводил взглядом комнату: выигрывал время, прикидывал расстояния до врагов, считал охрану.

— Ты совсем, что ли, тупой? — бросил он, отсмеявшись. — Ты вообще понимаешь, кто мы такие? Пора бы вам, северянам, это показать.

Все в зале напряглись, но ждали команды Сокола. А тот, видно, ещё тешил себя надеждой, что двое не посмеют поднять бучу против такой оравы бандитов. Богатырёвы инстинктивно подались назад, ближе к двери. Сокол перестал улыбаться.

— Видишь ли, — продолжил Кащей, — довелось мне как-то видеть действие одного прелюбопытного зелья. Леший его после доработал. И знаешь, что мне с тех пор страх как интересно? Что станется, если плеснуть им — ПРЯМО КОМУ-ТО В РОЖУ!!!

Он молниеносно метнул бутылёк в Сокола. Тот успел вскинуть руку, но содержимое брызнуло в воздух, тут же расходясь густым едким дымом. В зале вспыхнула паника.

Леший, до того недвижный за спиной Кащея, выхватил нож — и двумя короткими движениями свалил ближайших охранников. Сокол взвыл, хватаясь за голову: дым уже мутил ему рассудок. Из рукавов Лешего летели всё новые бутыльки, лопаясь у лиц главарей.

И Кащей, и Леший уже были в масках, не пропускавших дым, — натянули их в тот самый миг, когда полетел первый бутылёк. Едкое марево им было нипочём.

Сквозь суматоху Кащей увидел, как Алёша с Ильёй отступают к выходу. Илья двигался с пугающей лёгкостью, расшвыривая стражу у двери.

Кащей и Леший методично доканчивали остальных. Но добивать почти не приходилось — зелье делало большую часть работы за них. Вдохнув дым, главари и охрана впадали в неистовство: им мерещилось невесть что, всюду чудились враги и демоны, лезущие из стен. Бандиты с рёвом кидались друг на друга, рубили вслепую налево и направо, кромсали и калечили своих же, не понимая, что творят. Зал обратился в кровавый балаган безумцев.

Это было то самое доработанное зелье Бабы — то, что Леший по крупицам извлёк из её ловушек ещё тогда и после долго доводил до ума. Он назвал его «Берсерком»: всякий, кто вдыхал дым, впадал в невиданную, слепую ярость и крушил всё вокруг, не разбирая, где свой, где чужой. Точь-в-точь как Добрыня, что в том лесу яростно бился с деревом, приняв его за врага.

Но и сейчас, в самой гуще побоища, Кащей не переставал наблюдать. Глаз его цепко выхватывал тех, на кого дым не подействовал, — таких было немного, но они были. Не поддавшись безумию, они в ужасе жались к стенам, прикрывая нос и рот рукавом, и старались проскользнуть к выходу. Кащей мысленно брал их на заметку: на этих надёжнее было пустить клинок.

Они с Лешим давно приметили, что Берсерк берёт не всех одинаково. На Добрыню в своё время накатило так, что тот обезумел, — а иные будто и не чуяли отравы. Леший строил догадки: может, дело в дозе — чем гуще дым на одного, тем вернее валит; а может, при долгом, привычном вдыхании зелье и вовсе слабеет. Кащей вспоминал, как старая ведьма в том доме сама стояла в клубах дыма от собственных склянок — и хоть бы что ей сделалось. Стало быть, теоретически Берсерк мог и подвести. Оттого подстраховка — клинки, маски, заранее продуманный путь к выходу — была не блажью, а необходимостью. Но то, что творилось сейчас в таверне, скорее подтверждало: зелье вышло на диво сильным.

Была, правда, и другая забота. Запасы Берсерка были не безграничны — лишь то, что Леший вынес тогда из ловушки ведьмы. Запас вышел немалый, но всё же конечный, а главный его ингредиент Леший пока так и не сумел воспроизвести, сколько ни бился. Покуда не разгадает — каждый брошенный бутылёк был на счету. Сегодня они потратили щедро, и Кащей это помнил.

Десять главарей, один за другим, падали в этой свалке — кто от клинка Кащея, кто от руки обезумевшего соседа. Это не было честным боем; да честных боёв Кащей и не признавал. Это была работа — холодная, быстрая и страшная.

Когда всё стихло, Кащей вытер с лица пот и взглянул на дверь, ведущую вглубь таверны. Может, за ней — Яга. А может, просто ещё один выход.

— Ещё вернёмся, — бросил он Лешему и повернул к двери, которой ушли Богатырёвы.

Леший кивнул. Мимоходом он наклонился к одному из убитых — тому, что носил знак «Когтей Сокола», — что-то сделал с его рукой и сунул себе в рукав. Татуировка гильдии теперь белела на этой жуткой обновке. Кащей предпочёл не вглядываться: ухищрения Лешего он знал, и иные из них лучше было не разглядывать вблизи.

Выйдя из таверны, Кащей и Леший оказались на пустынной улице, где в холодном ночном воздухе ещё держался запах дыма. В конце улицы, у догорающего факела, они увидели Илью — тот добивал последнего бандита. Меч его блеснул в скудном свете.

Кащей поднял взгляд и встретился глазами с Алёшей. Оба молчали, но во взгляде читалась негласная договорённость. Это была встреча не просто двух бойцов — двух стратегов, одинаково понимавших, что ни один не готов сейчас идти до конца.

Кащей слегка кивнул. Алёша ответил тем же.

— Враг моего врага — мой друг, — тихо сказал он, убирая меч. — В порту нас ждёт корабль. Заключим мир на один день.

Кащей сдержанно усмехнулся.

— Хорошо. — Он повернулся к Лешему. — Иди первым.

Леший молча накинул капюшон, взял факел и поднял его повыше, освещая путь. На другой руке — той, на которой белела татуировка «Когтей Сокола», — он приоткрыл рукав, чтобы знак был виден каждому встречному.

Они двинулись узкими улочками, полными отблесков тусклых факелов и зловещей тишины. Издали доносились крики; кто-то волок прочь пьяного товарища.

— Они думают, что Леший — из своих, — тихо заметил Алёша, вглядываясь в тени закоулков. — Татуировка сбивает их с толку.

— Если узнают, кто мы, всё кончится иначе, — отозвался Илья, держась настороже.

Кащей шёл молча, оценивая. Бандиты провожали их взглядами — кто из-под капюшонов, кто в открытую. Но шагнуть навстречу никто не рискнул: знак на руке Лешего, мелькавший в свете факела, держал их на расстоянии.

Наконец они вышли к порту. Длинные причалы, заваленные ящиками и бочками, тонули в полумраке. Повсюду шныряли местные матросы да бандиты. Вдали покачивался корабль; на борту горел огонь, у трапа настороженно переминались нанятые Ингварем провожатые.

— Вот и корабль, — бросил Алёша. — Будем надеяться, местные не охочи до вопросов.

Матросы переглядывались, но мешать не стали. Первым на борт поднялся Леший — всё так же высоко держа факел, словно знаменосец. За ним Илья, Алёша и, последним, Кащей.

Корабль тронулся, и тихий плеск воды заглушил последние звуки ночного города. На борту повисло молчание. Каждый понимал: этот вынужденный союз продлится лишь до утра.

Алёша уселся у борта, глядя на тёмную воду.

— Завтра снова станем врагами.

— Завтра, — подтвердил Кащей, садясь неподалёку.

Едва берег отдалился, из порта донёсся гул тревожных колоколов. В темноте замелькали огни факелов.

— Тревога, — прислушался Алёша.

Илья нахмурился:

— Сдаётся мне, это по нашу душу.

Кащей усмехнулся, но глаза остались холодны.

— Пусть звонят. Без вожаков они бессильны. Сейчас начнётся грызня за власть — каждому захочется сесть на освободившийся трон. И о нас забудут.

— Надолго ли? — тихо обронил Леший, стряхивая что-то с рукава в воду.

— Неважно, — сказал Кащей. — Времени нам хватит.

Колокол в порту звенел всё глуше, растворяясь в ночи. Корабль уверенно уходил в темноту.

Ночь укрыла палубу. Волны тихо бились о борта, над головами раскинулся чёрный звёздный купол. Алёша и Кащей сидели по разные стороны палубы, глядя в пустоту. Леший с Ильёй держались поодаль, не теряя бдительности даже теперь.

Молчание нарушил Алёша:

— То, что ты сегодня сотворил в таверне... — он покачал головой. — Я о зелье. Сильная вещь. Целая орава головорезов сама себя перерезала, а вы и пальцем почти не шевельнули.

И он знал — куда лучше, чем готов был признать вслух. Когда-то такими снадобьями его исправно снабжала тайная служба: для допросов, для тихих дел, для того, чтобы развязать язык или помутить рассудок врагу. Целый арсенал был у него под рукой. Но война всё пожрала: запасы иссякли, люди, а новые поставки закончились. Теперь у Алёши не осталось ни склянки. Об этом он Кащею, ясное дело, говорить не стал — слабостями с врагом, даже временно замирённым, не делятся.

— Что есть, то есть, — уклончиво отозвался Кащей.

— Ты стал спокойнее, — продолжил Алёша, меняя разговор. — Раньше тебя трудно было представить вот так — сидящим, в ожидании.

Кащей усмехнулся, не поднимая глаз от тёмной воды.

— Люди меняются, Алёша. Даже такие, как я. — Он помолчал и прибавил с лёгким сарказмом: — Хотя ты, верно, поспорил бы.

Алёша улыбнулся — горько.

— Нет. Люди и впрямь меняются. Иногда к лучшему, иногда к худшему. Но... знаешь, я никогда не считал тебя совсем уж плохим.

Кащей приподнял бровь.

— Не считал плохим? Учитывая все наши стычки? И то, как я измывался над твоим братом?

Алёша отвернулся к звёздам.

— В жизни не всё так просто. Каждый поступает как умеет. А ты всегда знал, чего хочешь. И добивался.

— Даже когда шёл по головам, — насмешливо заметил Кащей.

— Да. Но в этом ты был честен. — Алёша подбирал слова. — Ты никогда не играл по чужим правилам. А вот остальные...

Кащей хмыкнул, качнув головой.

— Хочешь сказать, я был честен? Забавно. Даже лестно.

— Не принимай за похвалу, — без злости отрезал Алёша. — Ты был и остаёшься опасным. И всё же... — он выдохнул, — иногда я завидовал твоей прямоте. Тому, что ты делал что считал нужным, не оглядываясь. Мы с братом такой роскоши себе позволить не могли.

Им обоим стало неловко от упоминания брата. Тишина повисла на несколько секунд. Алёша, спохватившись, перевёл разговор:

— Ты вспоминаешь ту драку?

Кащей помедлил.

— Ту? С Добрыней?

— Да. Она была... памятная.

— Хочешь спросить, жалею ли я?

— Нет, — Алёша поднял руку, словно отгораживаясь. — Просто... ты тогда что-нибудь чувствовал?

Кащей задумался. Подробности давно стёрлись, но что-то ещё тлело внутри.

— Помню ярость. И азарт.

Алёша слабо улыбнулся, но тут же отвёл взгляд к морю.

— Добрыня был сильным, — тихо сказал он.

Оба знали: при всём уважении Добрыня никогда не был им ровней — ни в бою, ни в хитрости. Он был медлительнее, осторожнее, всё взвешивал, где они полагались на чутьё и скорость. Его благородство и прямота были слишком неповоротливы для их мира — мира, где играют на грани, давят на чужие слабости и не гнушаются ничем. В этом и была его погибель.

— Яга, — вдруг произнёс Алёша, глядя на звёзды. — Ты с ней всё ещё вместе?

Кащей напрягся. Имя, сказанное вслух, кольнуло, как острие. Яга всегда была той темой, что он прятал поглубже, — но уйти от вопроса не вышло.

— Нет, — коротко ответил он, держа ровный тон.

— И давно?

Кащей отвёл взгляд.

— Давно.

— А где она теперь?

Он помедлил. И солгал — спокойно, гладко, не моргнув:

— Не знаю. Правда не знаю.

Свиток с приметами девушки-южанки жёг его даже сейчас, спрятанный у сердца. Но об этом Алёше знать было незачем. Где-то там, впереди, в Северограде, его ждала — может быть — Яга. И делить эту надежду с временным союзником, который завтра снова станет врагом, Кащей не собирался.

— Ты не знаешь — или не хочешь говорить? — прищурился Алёша.

— Не знаю, — повторил Кащей твёрже, глядя прямо в глаза.

Алёша на миг замолчал, будто выискивая ложь. Но Кащей врал так, как другие говорят правду.

— Хм. Забавно. А я-то думал, ты её не отпустишь.

— Я и не отпускал, — холодно ответил Кащей. — Она сама ушла.

— Ты любил её?

Вопрос прозвучал внезапно, но Кащей не удивился. Он долго молчал.

— Любил.

— А сейчас?

— Не знаю, — честно сказал он.

— Странно. Ты ведь всегда знал, чего хочешь.

Кащей горько усмехнулся.

— Иногда то, чего хочешь, и то, что можешь получить, — разные вещи.

Помолчав, Алёша произнёс:

— Знаешь, мы могли бы стать добрыми друзьями. Если бы не Яга.

Кащей усмехнулся печально.

— Если бы не Яга... если бы не Добрыня... если бы не судьба. Но знаешь что? В этом и есть жизнь.

— Наверное, — хмыкнул Алёша. — И всё же... всё равно жаль.

— Да, — просто ответил Кащей. — Жаль.

Они снова замолчали. Колокола в порту стихли; только тихий плеск волн сопровождал их. Каждый понимал: это перемирие — лишь короткий миг в долгом противостоянии.

Кащей, прислонившись к борту, разглядывал тающие вдали огни порта. Мысли перекатывались в голове, как игральные кости, брошенные на стол судьбы. Он только что выбрался из логова десяти «царей», перерезал их всех — и ушёл живым.

Мелькнула мысль об Илье. Тот добивал врагов с пугающей лёгкостью. Окажись в таверне кто-то такой же сильный — и, может, ни Кащей, ни Леший не вышли бы из того зала. Эта мысль заставила его поёжиться.

Ему вспомнился отец. Дмитрий Волков — мастер интриг, шахматист в игре, где фигуры живые.

Однажды отец дал ему игральную кость.

— Сыграем, — сказал он. — Кто выкинет больше, тот и победил.

Кащей бросил. Четвёрка. Отец — шестёрку.

— Ещё, — предложил Дмитрий.

Кащей бросил снова. Шестёрка. И отец опять выбросил шестёрку.

— Ничья, — заметил Кащей.

— Да, — улыбнулся Дмитрий.

Но Кащея занимала не победа. Его занимало другое: почему отец всякий раз выбрасывает шестёрку.

— Как ты это делаешь?

Дмитрий долго смотрел на сына, потом протянул ему свою кость.

— Погляди сам.

Кащей покрутил кубик — на каждой грани была шестёрка.

— В костях это, ясное дело, обман, — сказал Дмитрий, убирая поддельную кость. — А в жизни таких правил нет. Потому всегда готовься к худшему. И пусть твой худший расклад будет шестёркой.

Эти слова врезались в память на всю жизнь. Кащей привык играть с оглядкой на худшее. Каждый шаг, каждый замысел был выстроен так, чтобы в самый трудный миг у него был наготове план. С Лешим они не один раз проговаривали, что делать, если всё пойдёт прахом, — и когда в таверне всё полетело кувырком, действовали, как репетировали десятки раз.

Но вопрос оставался. А что, если по ту сторону сидит такой же — с шестёрками на всех гранях? Такой же готовый, такой же холодный?

Кащей думал о тех десяти, кого они положили. Сокол был лишь фасадом, картинкой для устрашения, — герб, девизы, рык на публику. А за блеском пряталась труха. Он правил не умением, а страхом. И вот в его бережёный мирок ворвались те, кто умел играть по-настоящему. Теперь, когда Сокол мёртв, начнётся настоящая игра — за опустевший трон передерутся все.

«Любопытно, кто уцелеет, — думал Кащей, глядя в темнеющее море. — Настоящий игрок или очередной фасад?»

Они с Лешим понимали: ночь на корабле — единственная возможность перевести дух. Уговорились спать по очереди. Леший первым спустился в трюм и, улёгшись между мешков с зерном, тут же уснул. Кащей остался на палубе.

Когда пришла пора смениться, Леший поднялся наверх, затянул капюшон и кивнул:

— Твоя очередь.

Кащей спустился, лёг на тёплое ещё место. Но сон не шёл. Таверна, Сокол, Богатырёвы и, конечно, Яга всё кружили в голове. Лишь после долгих раздумий он наконец задремал.

На рассвете Богатырёвы высадили их в небольшой тихой бухте на севере. У берега лениво качалась пара рыбацких лодок.

— До ближней деревни недалеко, — уверенно сказал Леший, осматриваясь. — Через лес за полдня дойдём.

Кащей доверял его чутью: Леший знал местность как свои пять пальцев даже в чужих краях. Они двинулись сквозь густой сосновый бор. Морской воздух сменился терпким запахом хвои.

К обеду вышли к деревеньке — скромные домики с соломенными крышами вдоль единственной улицы. Завидев чужаков, жители с любопытством и страхом выглядывали из окон.

— Нам нужны кони, — сказал Кащей, остановившись у мужика, возившегося с телегой.

— Есть пара, — отозвался тот, оглядывая их с опаской, но, заметив серебро в руке Кащея, оживился. — Не молодые, да добрые.

Кони и впрямь были не из лучших — один с седой гривой, другой со шрамом на крупе — но крепкие. Для дороги хватит.

После недолгого торга Кащей и Леший оседлали лошадей и тронулись в путь. Североград остался позади, за лесами и морем, но именно туда им предстояло вернуться. Туда, где, может статься, ждала та, ради которой он и затеял всё это.

"Змеиный" круг

С тех пор как Яга ушла из лавки Лаврия с двумя контрабандистами, минуло почти две недели. Она успела освоиться в «Змеином круге» и понять его внутренние законы. Здесь каждый знал своё место, и любое отклонение от правил каралось быстро и жестоко.

Первые дни после изоляции прошли настороженно. Жало и Гад — те самые двое, что забрали её из лавки, — бросали на неё злые взгляды, но открыто не трогали. Это казалось странным: оба выглядели как люди, готовые в любой миг сорваться. И всё же что-то их удерживало.

Скоро Яга поняла, что именно. В первый же день она приметила у обоих свежие отметины: у Жала под глазом наливался синяк, у Гада была разбита губа, и он говорил с трудом. Один из них то и дело потирал запястье, морщась.

История оказалась простой. Сразу после того как они нагрубили ей в лавке, оба вернулись в лагерь, надеясь, что всё сойдёт тихо. Но Мастер прознал об их выходке — кто-то из людей Лаврия шепнул ему, что случилось. В ту же ночь он вызвал обоих к себе.

Комната Мастера, освещённая парой свечей, всегда казалась неуютной, будто по углам её гулял холодный сквозняк. Он сидел за столом, разложив карты с пометками, и не поднял глаз, когда они вошли.

— Садитесь, — бросил он.

Жало и Гад переглянулись, но подчинились.

— Рассказывайте, — коротко сказал Мастер, листая бумаги.

— Всё нормально, Мастер, — начал Жало. — Забрали товар. Оставили старику пару... замечаний.

— Замечаний? — Он поднял голову, и в глазах его блеснуло что-то такое, от чего у Гада пересохло во рту.

— Ну... ничего серьёзного, — пробормотал Гад, отводя взгляд.

Мастер медленно поднялся. Движения его были ленивыми, почти небрежными, но воздух в комнате будто сгустился.

— Мне доложили, что вы позволили себе лишнего, — произнёс он спокойно. — Лаврий говорит, вы оскорбили девушку, которую он держит за ученицу.

— Мы просто пошутили... — начал было Жало.

Мастер двинулся вперёд резко. Рука его взметнулась — Жало не успел уклониться, и тяжёлый удар в челюсть отбросил его к стене.

— Пошутили? — голос Мастера звучал ровно, но в нём была сталь. — Такие шутки позорят меня и весь «Змеиный круг».

Гад вскочил — но Мастер толкнул его так, что тот рухнул на стол. Ещё два удара, и Гад осел на пол рядом с дружком.

— Ещё раз ослушаетесь или подставите меня — разберу на части, — обронил Мастер, вытирая ладонь о плащ. — Убирайтесь.

Когда Яга узнала эту историю, она не почувствовала ни жалости, ни торжества. Отношение её к этим двоим не изменилось — но теперь она понимала, почему они не смеют ей перечить. Жало и Гад держались поодаль, однако она ловила их взгляды: злые, тёмные, полные затаённой обиды. Рано или поздно эта обида выплеснется, понимала она. Но пока её защищало покровительство Мастера — и этого хватало.

Была среди контрабандистов «Змеиного круга» ещё одна женщина — Марта по прозвищу Моль. Худая, с глубокими морщинами вокруг глаз, она выглядела старше своих лет. Движения нервные, голос хриплый от табака и самогона. И всё же было в ней что-то, что держало возле неё мужчин.

Марта спала разом с двумя — с Жалом и Гадом. Они не скрывали ревности, и та частенько выливалась в драки, которые остальные наблюдали с потехой, подзуживая обоих.

— Да чего вы, ребята? — посмеивалась Марта, потягивая из глиняной кружки. — Я ж вас обоих люблю, чего делить-то?

Эти слова всякий раз вызывали хохот. Но для Жала и Гада это шуткой не было; их обиды копились, как яд. С Мартиным влиянием они ничего поделать не могли — она вертела ими ловко, хоть и не имела над ними никакой явной власти.

Яга наблюдала за Мартой издали. Общались они мало. Марта держалась своей линии, лишь изредка роняя в её сторону колкости.

— Умная, да? Думаешь, лучше всех нас? — бросила она как-то, проходя мимо с кружкой дешёвого самогона.

Яга спокойно посмотрела на неё, не ответив. Её молчание всегда сбивало людей с толку.

— Ну-ну. Поглядим, сколько ты тут продержишься, — усмехнулась Марта через плечо.

При всей своей потрёпанности Марта обладала странным чутьём: умела нащупать в человеке слабину и надавить, чтобы сломать. Но с Ягой это не работало.

— Ты не такая, как все здесь, — сказала она однажды у костра, и голос её звучал устало, будто она силилась что-то понять. — Но я тебе не завидую. Знаешь почему?

— Нет, — спокойно ответила Яга.

Марта отпила из кружки.

— Потому что ты слишком хороша для этого места. А таких здесь либо ломают, либо убивают.

Между ними повисло молчание. Яга вгляделась в неё, пытаясь уловить скрытый смысл, но Марта просто поднялась и ушла, будто и не говорила ничего важного.

Был среди контрабандистов и тот, кто выделялся живостью и лёгкостью, — Тотошка. Настоящего его имени никто не помнил или не хотел вспоминать; прозвище прилипло из-за вечной его непоседливости. Улыбчивый, с мальчишеским лицом, он всегда готов был подсобить, но держался на расстоянии, чтобы не злить и не настораживать. К дракам не рвался, и оттого был для Яги едва ли не единственным, рядом с кем дышалось спокойнее.

Однажды, приняв свою обычную дозу бодрящего зелья, Яга вдруг почувствовала себя странно. Сознание поплыло. Тело продолжало работать само, а она словно наблюдала за ним со стороны.

И вдруг она хихикнула — резко, неудержимо. Смех был чужой, будто не её.

Тотошка поднял голову:

— Что смешного?

Она спохватилась, чувствуя, как на лбу проступает холодный пот.

— Да так. Вспомнила смешное, — коротко ответила она.

«Надо менять состав, — подумала Яга. — Такая сила опасна». Зелья Бабы держали её в тонусе, обостряли ум и чутьё, отматывали назад годы — но теперь она всё яснее видела и оборотную сторону: разум порой давал сбой, смех вырывался сам собой, мир уплывал. Она привыкла полагаться на эти снадобья — и привычка эта начинала её пугать.

Тотошка не стал расспрашивать. Вернулся к работе — но взгляд его остался настороженным, будто он заметил больше, чем сказал.

С Мастером у Яги сложились отношения особые. Его подход к ремеслу был творческим, почти вдохновенным. Он относился к алхимии как к искусству, где у каждой смеси есть своя душа.

— Алхимия — это не просто рецепты, — сказал он как-то, глядя, как она мешает зелье. — Это то, как ты их творишь. Важно не только что, но и как.

Лаборатория, опыт и зелья, что Яга принимала, мало-помалу подняли её мастерство на уровень, который трудно было выразить словами. По одному запаху она теперь различала назначение смеси: успокоит или взбодрит, исцелит или убьёт.

И всё же она ясно видела: Мастер — не Баба. Разница между ними была так велика, что порой даже забавляла. Баба была как древнее дерево — сильная, мудрая, глубоко вросшая корнями в своё знание. Мастер же... иногда хорохорился, как петух, размахивал руками, рассуждал с важным видом, что больше шёл мальчишке, чем грозному вожаку.

— Алхимия — это искусство править миром! — провозгласил он однажды, встав посреди комнаты, будто перед невидимой толпой.

Яга, сосредоточенно мешавшая смесь, едва заметно хихикнула. К его пышным речам она привыкла: слишком много слов, слишком мало дел. Мастер был полновластным хозяином, но лишь своего пещерного мирка. Его власть простиралась на «Змеиный круг» и не дальше. Он мог грозно прикрикнуть, поставить на место любого из своих, но настоящей, большой игры, той, что вели Волковы и цари, он не понимал и боялся. Яга видела это ясно: как его амбиции спотыкались об его же ограниченность. Но виду не подавала.

Для всех в «Змеином круге» она была Дарьей — и это её устраивало. Но в тот раз, когда Мастер позвал её для разговора, в его голосе звучало что-то новое, настораживающее. Она вошла в его комнату, сохраняя невозмутимость.

— Дарья, — начал он, скрестив руки на груди. — У меня к тебе вопрос.

— Конечно, Мастер.

Он молчал, словно решая, с чего начать. Наконец заговорил:

— Мы проверили ту деревню, где ты, по твоим словам, жила. Деревня и впрямь есть. А вот никакой Дарьи-алхимички там не бывало.

Сердце её застучало чаще, но лицо осталось спокойным.

— Странно, — ровно ответила она. — Должно быть, мои следы затерялись.

Мастер нахмурился, голос его стал напряжённее:

— Может быть. Но вот ещё что. Кащей, — он пристально вгляделся в неё, — ищет одну женщину. Зовут её Яга. Лет ей около тридцати. И она хромает. По слухам ушла в Североград, возможно, промышляет зельеварением. Черноволосая, красивая.

Внутри у Яги всё сжалось, но она заставила себя удивлённо поднять бровь:

— Мне восемнадцать.

— Восемнадцать, — повторил Мастер, прищурившись. — Да, на тридцать ты не тянешь... И всё же странное совпадение, не находишь?

Она усмехнулась, но мысли заметались. «На тридцать я не выгляжу — это верно. Снадобья Бабы постарались. Но что ещё он успел разглядеть?»

— Хромает, говорите? — переспросила она с лёгкой насмешкой. — Уверяю, я хожу ровно.

И сама себе почти поверила — пока не всплыло давнее. Когда-то она сломала ногу, и хромота, пусть недолгая, держалась несколько месяцев. Тогда она берегла больную ногу... «Неужели след остался? И настолько ли он заметен?» Мысль зудела где-то в глубине, но виду она не подала.

Мастер наблюдал, будто пытаясь прочесть её насквозь. Но она держалась спокойно.

— Если ты не Яга, — произнёс он наконец, — Кащей это сразу поймёт. А коли тебе нечего скрывать — и бояться нечего.

— Конечно, — ровно ответила она.

Но внутри уже было принято решение. Усталость от вечного бегства вдруг сменилась холодной ясностью: бежать она больше не станет. «Хочет встречи — получит. Только на этот раз я буду готова». Время играло против неё, но вместо страха она чувствовала решимость. На этот раз всё кончится иначе. Кащей встретит не ту, кого помнит. Он встретит ту, что положит конец его роду.

Мастер прошёлся по комнате, словно взвешивая что-то. Его обычно уверенный взгляд был теперь смущённым. Он остановился, и голос его прозвучал неожиданно мягко:

— Не должен я тебе этого говорить, Дарья... или Яга. Не знаю уж, кто ты на деле. Но ты мне по душе.

Яга сохранила спокойное лицо, хотя мысли её понеслись вскачь.

— Я тебе не верю, — продолжил он. — Да это, по правде, и неважно. — Он помедлил. — У нас уговор с Дмитрием Волковым: покуда война, мы не лезем в его дела, он не трогает нас. Равновесие. И тебя я отдавать не хочу. Но если совет потребует — придётся. Особенно если ты и впрямь Яга.

Яга чуть улыбнулась:

— Конечно, я не Яга. Я Дарья. Чего мне бояться?

Мастер усмехнулся, но в глазах осталась тень сомнения.

— Что-то ты больно охотно настроена на эту встречу, — заметил он, отступая к столу. — Может, оно и к лучшему.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

— Но есть кое-что ещё. Наш вожак, Сокол, строит планы на Кащея. К нам едет Алёша Богатырёв. Хотим свести их за одним столом... поторговаться, так сказать.

Глаза Яги на миг вспыхнули, но она тут же овладела собой. Если Сокол не умнее самого Мастера, то не они будут править этой игрой — а ими будут играть. Кащей и Дмитрий Волков просто так спокойствие не нарушают; за этим наверняка стоит что-то большее. Но показать свою осведомлённость означало выдать себя.

На миг она подумала: не предупредить ли их? Кащей опасен, а Дмитрий Волков — настоящее чудовище. Но любое неосторожное слово могло её выдать.

Вместо этого она сказала ровно:

— Отличный план.

Больше она ничего не могла себе позволить.

Мастер долго и пристально смотрел на неё, будто пытаясь разгадать невидимое. Потом кивнул и махнул рукой, отпуская.

— Хорошо. Готовься. Скоро приедут гости — и начнётся представление.

Яга вышла, храня на лице лёгкую улыбку. Но едва дверь закрылась, мысли её закружились вихрем. «Если Сокол и Алёша вправду строят что-то на Кащея — это либо безумие, либо ход, которого я пока не вижу. Но какая разница? Моя цель прежняя. Я должна быть готова, когда он появится».

Оставалось одно — ждать.

День встречи настал. Город казался тише обычного — хотя, верно, это было обманчиво. Они с Мастером прошли узкими улочками, спустились в тёмный подвал, что вёл к залу сходки главарей.

Яга не теряла времени. Она обмазала кинжалы ядом, чей запах был едва уловим даже для неё, и прихватила несколько склянок с зельями. Эти бомбы могли стать спасением — или проклятием, смотря как ляжет.

Но было у неё и кое-что новое — оружие, которым она овладела в тайне ото всех. Губной яд. Сама Яга от него не страдала: загодя принимала противоядия, что делали её невосприимчивой. А вот для другого один её поцелуй мог обернуться временным параличом или даже смертью в зависимости от дозировки. Она наносила на губы один из двух составов, вычитанных в книге Бабы. Первый разил наповал, парализуя; жертва застывала, не в силах ни вскрикнуть, ни шевельнуться. Второй был хитрее — он лишал мужчину способности иметь детей. Этот второй, по записям Бабы, был зельем не воинским, а житейским: его принимали постоянно, понемногу, чтобы в иных случаях не родилось нежеланное дитя.

Но Яге он приглянулся совсем для другого. Её замысел против Кащея давно переменился. Не убить — это было бы слишком просто, слишком милосердно. Она хотела иного: оставить его жить, но обречь. Лишить будущего, лишить рода, лишить всего, ради чего Волковы плели свои сети. Пусть живёт долго — и знает, что после него не останется ничего. Губной яд был для этого создан словно нарочно. Оставалось дождаться поцелуя. Но если придётся — что ж, тогда и убьёт. Уж как выйдет.

У входа Мастер обернулся:

— Останешься внизу. Позовут — поднимешься.

Он и двое охранников ушли наверх, в зал, вместе с незнакомыми Яге людьми. Внизу с ней остался только Миха — её громадный, молчаливый страж. Он встал у стены, и широкая его фигура почти слилась с тенью.

Яга глянула на него и отметила, что Миха напряжён, хоть и старается этого не показывать. Взгляд её смягчился, и она впервые за долгое время улыбнулась искренне — не срываясь на тот чужой, неудержимый смех, что в последнее время преследовал её.

— Спасибо, что ты здесь, Миха, — сказала она тихо и тепло.

Миха взглянул на неё с удивлением, потом в глазах его мелькнула тёплая искорка.

— Я всегда здесь, Дарья, — пробормотал он.

Слова были простые, но в них читалась глубокая, неуклюжая привязанность. На миг Яга ощутила, что вокруг неё не только вражда и опасность, но и редкие крупицы искреннего тепла. Она отвела взгляд, заставляя себя сосредоточиться. Сейчас не время расслабляться.

«Кащей, Сокол, этот совет... Кто из них играет, а кто окажется пешкой?» — думала она. В одном она была уверена: как бы ни сложилось, из этого зала она выйдет не жертвой, а охотником.

Крик разнёсся сверху — внезапный, как гром среди ясного неба. Яга и Миха вздрогнули, разом поняв: что-то пошло не так.

— Это по плану? — резко спросила она.

Миха только пожал плечами, растерянный.

— Не знаю...

Но Яга уже складывала в голове кусок к куску. Крики наверху множились, а вскоре по коридору потянулась струйка густого дыма. Она мгновенно узнала запах — и без колебаний натянула спрятанную в капюшоне маску.

Это был тот самый запах — запах ловушек Бабы. Яга узнала его мгновенно, хоть и не знала, как зовётся это зелье. Кто-то наверху пустил его в ход, и она в одно мгновение поняла, кто. Теперь только один человек на свете мог владеть этим рецептом: тот, кто там был и выжил. Кащей.

— Оставайся здесь! — крикнула она Михе, но тот уже двинулся следом.

Она метнулась наверх — так резко, что Миха, при всей своей силе, едва поспевал. У двери, из-под которой густо валил дым, Яга приоткрыла створку — и увидела хаос.

Зал тонул в дыму, и люди в нём сходили с ума. Кто-то бился о стены, кто-то срывал с себя одежду, выкрикивая бессвязицу. Повсюду лежали тела — кто мёртвый, кто потерявший рассудок. Яга зажала Михе рот ладонью.

— Не дыши!

Но он уже замахал руками, поддаваясь видениям. Одно движение чуть не задело её — она вовремя увернулась.

Сквозь клубы дыма она увидела вдали Кащея и Лешего, уходящих из зала. Леший на миг обернулся — и их взгляды встретились через всю комнату. В его глазах она прочла холодное спокойствие, уверенность человека, который всё держит в руках.

«Не узнал», — поняла Яга. Маска скрывала её лицо. Сердце колотилось как бешеное. Догнать их она не успевала.

Леший задержался лишь на мгновение, потом развернулся и ушёл вслед за Кащеем.

Яга стиснула зубы, чувствуя бессилие. Броситься через зал было бы самоубийством: дурман мог пробить даже её защиту, а дым и начавшийся пожар сделали путь почти непроходимым. Взгляд её упал на тело Мастера — тот лежал среди прочих, неподвижный.

Она схватила Миху за руку и потащила вниз, вкладывая все силы, чтобы спасти хотя бы его. Он был тяжёл, как мешок с камнями, но она не отпускала, волоча его прочь от дыма.

Наконец они оказались внизу. Миха тяжело дышал, но понемногу приходил в себя.

«Мастер наверняка мёртв», — мелькнуло у неё.

Это было плохо. Без Мастера банда теряла главную опору. Сильнейшими из оставшихся были Жало и Гад — и Яга прекрасно понимала, что теперь они возглавят «Змеиный круг», если тот вообще переживёт эту ночь.

Она сидела рядом с обессилевшим Михой, обдумывая своё положение.

«Надо что-то делать, — думала она, сжимая кулаки. — Но что? Опять бежать?»

Мысли метались. Бегство казалось самым разумным — но она устала быть беглянкой. Устала уходить, так и не сделав своего хода.

«Нет, — решила она. — Хватит. Больше не побегу. Я подомну этот хаос под себя. И если Жало с Гадом метят в вожаки — пусть сперва столкнутся со мной».

Королева воров

Темнота сгустилась вокруг Яги липкой паутиной, но она шла уверенно, ступая по прохладной земле подземного хода. Спина ныла от усталости, а в голове билась одна мысль: «Догнать Кащея». Может, он уже мёртв — но чутьё подсказывало обратное.

Она выскользнула из тоннелей, пригнувшись у выхода в переулок. Вечерний воздух был прохладен, пахло сыростью и гарью — где-то вдалеке уже загорались свечи в окнах. Яга выпрямилась, провела ладонью по шершавой стене, огляделась. Вокруг царил привычный для Северограда хаос, но сегодня он был гуще обычного: смерть главарей выпустила город из узды.

«Порт. Им нужен порт», — подумала она. Шаги её были быстры, легки и уверенны. Она пересекала квартал за кварталом, не привлекая взглядов, и за каждым углом ожидала их увидеть.

Чутьё её не подвело. Почти у самой набережной Яга замерла, прижавшись к стене. Вот они: четыре знакомые фигуры двигались к пристани. Леший шёл первым — тёмный капюшон скрывал лицо, в одной руке факел, другая висела странно, почти неподвижно. Следом — Кащей, высокий, прямой. А за ними... Богатырёвы.

«Алёша и Илья — с Кащеем? После того, как он убил их брата?» Мысли заметались, но лицо осталось непроницаемым. Гнев жёг изнутри.

И тут рядом раздался тихий, но настойчивый голос:

— Дарья!

Яга резко обернулась, пальцы уже легли на рукоять кинжала. Из-за бочки, задыхаясь, вынырнул Тотошка — глаза полны ужаса, лицо в грязи.

— Тише ты! — процедила она, снова взглянув на пристань. Четвёрка уже скрывалась в тени корабельных складов. — Что случилось?

— Лаврий! — прошептал Тотошка, вцепившись в её руку. — Жало и Гад его бьют! Говорят, он настучал на них Мастеру! Они его убьют, Дарья!

Яга стиснула зубы. Ещё раз взглянула в сторону порта, где таяли фигуры. Кащей. Цель, что была так близко. Но имя Лаврия тянуло в другую сторону. Она знала: бросить старика сейчас — значит потерять его навсегда. А Кащей... Кащей от неё не уйдёт.

— Идём, — бросила она Тотошке и помчалась за мальчишкой.

«Ещё будет время», — сказала она себе, давя клокочущую ярость. И, может статься, оно и к лучшему. Догони она их сейчас — одна, измотанная, против Кащея, Лешего и двух богатырей, — чем бы это кончилось? Нет. Всему свой час.

Лавка Лаврия встретила их распахнутой настежь дверью и разгромом внутри: перевёрнутые столы, рассыпанные травы, разбитые склянки.

— Лаврий, — тихо позвала Яга.

— Здесь... — донёсся слабый голос из дальнего угла.

Старик сидел, привалившись к стене, среди раскиданных книг и трав. Рубаха разорвана и в крови, рука безвольно висела, под глазом наливался синяк. Он приоткрыл глаза.

— Ты... пришла, — выдохнул он, криво улыбнувшись, и тут же поморщился. — Опять ты, Дарья. Чего ты лезешь?

— Тише, — коротко бросила Яга, доставая из сумки бинты. — Кто это сделал?

— Жало и Гад... — прохрипел он. — Не понравилось, что я тебя пожалел да словечко Мастеру шепнул про тот случай. Узнали как-то.

Яга молча смывала кровь с его лица.

— Ты знал, чем это кончится, — сказала она ровно, перевязывая сломанную руку.

— Знал, — слабо кивнул Лаврий и вздрогнул, когда она затянула повязку. — Да не думал, что зайдут так далеко. Дарья, ты не понимаешь... они тебя ненавидят. Ты следующая.

— Пусть попробуют, — отрезала она.

Лаврий вцепился в её руку здоровой ладонью, и во взгляде его были страх и мольба:

— Беги! Они тебя убьют или сделают что похуже... Беги, пока можешь!

Яга выпрямилась, посмотрела на него сверху вниз — холодно и твёрдо.

— Я не убегаю.

— Дарья, не будь дурой! Это не игра, они не остановятся!

— Я сказала: не убегаю, — повторила она, поднимаясь.

Она помогла старику дойти до кровати, уложила, укрыла найденным среди хлама одеялом. И обернулась к Тотошке, что стоял у двери, сжимая старый нож.

— Идём.

— Куда? — дрогнувшим голосом спросил он.

— Разбираться.

— Дарья! — Лаврий снова попытался её остановить, но голос сорвался. — Тебе их не одолеть. Они сильнее...

Яга не ответила. Она знала: старик говорит искренне, и страх его искренен. Но его страх не был её страхом. Она молча двинулась к выходу.

— Дарья... — донёсся последний отчаянный шёпот, прежде чем они шагнули в ночь.

На улице Яга остановилась, глубоко вдохнула воздух, смешанный с гарью и туманом.

— Ты правда... пойдёшь к ним? — спросил Тотошка, прижимая нож к груди.

— Да. Пусть знают, что я не бегу. — Она взглянула на мальчишку и добавила мягче: — Не бойся. Я знаю, что делаю.

Тотошка кивнул, но глаза его оставались испуганными. Он понял одно: эта женщина не отступит.

По дороге Яга примечала тени — вдалеке мелькали фигуры, сходились в коротких стычках. Звон стали, глухие удары, редкие вскрики разносились по переулкам. «Делят улицы», — поняла она. Власть, осиротевшая после смерти Сокола, никого не оставляла в стороне; каждый рвал себе кусок. И как только Жало с Гадом ещё держатся вместе? Ответ она знала — Марта. Вечная причина их грызни и вечный же клей, что держал их рядом. «Как они до сих пор не перерезали друг друга...»

Через несколько минут Яга с Тотошкой стояли перед таверной. Место было странно тихим — обычно отсюда неслись шум, смех, звон кружек, а сейчас ни звука. Дверь приоткрыта, вокруг ни души.

— Что-то не так, — прошептал Тотошка, заглядывая ей за плечо.

— Молчи, — ответила Яга и вошла.

Внутри было пусто — ни посетителей, ни пьяниц, только запах дешёвого пива и затхлого дерева. Яга прошла через зал; подошвы скрипели по полу. Таверна будто вымерла — но из-под пола доносились голоса.

«В подвале», — поняла она. Нашла дверь, ведущую вниз, отворила. Лестница скрипнула под ногой. Она спустилась на несколько ступеней и замерла у входа в подвал, выхватывая взглядом главных.

Жало и Гад устроились на ящиках с контрабандой, как на тронах. Позы расслабленные, но взгляды колючие. Рядом — Марта, и лицо её расплылось в самодовольной ухмылке. На другом конце подвала стоял Миха, будто не понимая, что здесь делает; рядом — Потап, его брат-близнец, тяжело опёрся о стену, спокойный, но сосредоточенный. Остальные расселись в тени по углам.

— А вот и наша Баба-Змея пожаловала! — громко протянул Гад.

Яга не ответила. Прошла вперёд — спокойно, молча. Все взгляды устремились к ней, но она хранила невозмутимость.

— Что, Дарья, — добавил Жало, постукивая пальцем по колену, — никого уже рядом с тобой нет. Или ошибаюсь?

Марта рассмеялась — колко, как осколки стекла:

— Я ж говорила, плохо кончишь, сучка!

Несколько человек хохотнули, но остальные молчали, переглядываясь. Напряжение росло.

— Болтаете много, — спокойно сказала Яга, остановившись в нескольких шагах. Голос ровный, но со сталью.

— А что ещё делать? — ухмыльнулся Гад, вертя нож. — Раз пришла — садись, поболтаем. Есть что сказать?

— Слишком много здесь тех, кто ещё вчера бегал на побегушках, а нынче возомнил себя важным, — бросила она, обведя взглядом собравшихся.

Тишина. Кто-то нервно кашлянул. Миха с Потапом переглянулись.

— Смотри-ка, заговорила! — Гад медленно поднялся, шагнул вперёд. Нож блеснул в свете тусклых ламп. — Я всегда говорил: бабам место дома.

Он поманил её пальцем:

— А ну иди сюда, Дарья. Или страшно?

Яга не двинулась. Пальцы сжались в кулак, но взгляд остался холоден.

— Я не боюсь тебя, Гад, — сказала она, чуть приподняв голову. — Вопрос в другом: кто из вас умрёт первым?

В подвале раздался гулкий, но нервный смех Жала. Остальные замерли. Гад шагнул ближе, обнажив кинжал.

— Клинок власти, — произнесла Яга ровно, будто бросая вызов всему залу.

— Чего? — Гад прищурился.

— Это обычай, — пояснила она, не сводя с него глаз. — Самый сильный занимает место главаря. Всё решается в бою.

— Чушь, — отмахнулся Гад. — Никто так не делает.

— А ведь был такой обычай, — неожиданно пробурчал Жало, криво усмехнувшись. — Помнишь, Старый Боб рассказывал? Кто победит — тот и верховодит.

— Молчи, Жало! — рявкнул Гад, будто тот сболтнул лишнего.

На миг повисла тишина. Гад поднял кинжал, поиграл блеском, обвёл взглядом всех.

— Ну отлично! — ухмыльнулся он, разводя руки. — Кто-то ещё, кроме меня и Жала, метит на это место? — Он глянул на Ягу. — Может, ты, Дарья? Готова?

Яга шагнула вперёд.

— А почему бы и нет?

Смех и подначки стихли. Все замерли, предчувствуя важное. Жало смотрел с прищуром, Миха и Потап тревожно переглянулись.

— Издеваешься? — усмехнулся Гад, но в голосе проскользнуло напряжение. — Думаешь, со мной справишься?

— Посмотрим, — ровно ответила Яга, и пальцы её чуть тронули пояс, где наготове был кинжал.

Гад двинулся к ней медленно, смакуя момент, с улыбкой, расползавшейся по лицу, как гнилое пятно.

— Ты ведь не шутишь? Решила поиграть в сильную?

Он подошёл вплотную, дыхание смердело перегаром и кислятиной. Поднял руку, грубо схватил её за лицо, впиваясь пальцами в кожу.

— Вот ты и попалась, — прошипел он. — Думаешь, самая умная тут?

Яга не отпрянула. Она нарочно подпустила его так близко, позволяя думать, что он хозяин положения. В глазах её был лишь ледяной холод.

— Конечно, я, — спокойно сказала она. — А почему бы и нет?

Гад замер на долю секунды, хрипло усмехнулся, шагнул ещё ближе, рука с кинжалом потянулась притянуть её за талию.

— Ты готов? — спросила Яга голосом, натянутым, как струна.

— Готов? Я всегда готов! — рявкнул он, сжимая её сильнее и занося кинжал.

И тут всё произошло в один миг.

Гад захрипел и замер. Глаза расширились от ужаса и боли. Он разжал пальцы, отшатнулся, хватаясь за горло, из которого хлынула кровь. Тяжёлые капли упали на пол, окрашивая доски алым.

— Ч-что... — простонал он, отползая.

Никто не успел понять, что случилось. Яга стояла недвижно. В руке у неё алел окровавленный кинжал.

Гад рухнул на колени, кровь пузырилась на губах. Он повернулся к остальным, ища помощи, — но все будто срослись с местами. Никто не шелохнулся.

— Ах ты... — выдавил он и завалился на бок, сотрясая ящики.

Яга молча подошла и ногой оттолкнула умирающее тело в сторону, как сор.

— Вот и всё, — тихо сказала она.

Комната замерла. Кто-то сглотнул, кто-то выдохнул так, что в тишине это прозвучало взрывом. У Жала отвисла челюсть; Марта вжалась в стену, глаза округлились от страха.

— Она убила Гада... — прошептал кто-то, и слова повисли приговором.

Яга подняла взгляд, спокойно оглядела всех.

— Кто ещё хочет занять это место?

Никто не ответил.

— ААА! — пронзительно закричала Марта, разрывая тишину. — Хватайте её! Вы что, хотите, чтоб вами командовала баба? УБЕЙТЕ ЕЁ!

Но никто не двинулся. Контрабандисты в тени переглядывались, не вставая. Кто-то отводил взгляд, кто-то лишь мял в руках оружие. Жало сидел с отвисшей челюстью, не отрывая глаз от тела Гада.

— Чего сидите?! — Марта метнулась к ближайшему, но тот отшатнулся.

Яга молча смотрела на неё — холодно, неподвижно, как камень. Марта замерла, грудь её тяжело вздымалась. Она обвела взглядом комнату, ища поддержки, но каждый отводил глаза, будто она была уже мертва.

— Жало... — хрипло позвала она. Тот сидел сломанной куклой, руки висели, глаза тупо смотрели на труп.

— Скажи что-нибудь! — почти истерично сорвалась Марта. — Она же... она не может тут командовать!

Жало лишь вздрогнул, будто очнувшись.

Марта замерла посреди комнаты. Сглотнула, взгляд заметался — на Ягу, на застывшую толпу, на Гада. Губы дрожали, но вдруг она улыбнулась — жалко и криво.

— Ладно... — проговорила она, пряча дрожь. — Вы все этого хотите? Пусть будет так!

Слова эхом отразились от стен. Никто не отозвался. Плечи Марты опустились.

— Ты... победила, — прошептала она еле слышно. И чуть громче, надломленно добавила: — Слава Дарье.

Миха и Потап молча переместились ближе, встав за спиной Яги. Тотошка, сжав кулаки, шагнул вперёд. Их движение не осталось незамеченным.

Марта, видя это, подошла к Яге, неловко кланяясь.

— Новый Мастер! — выдавила она, вскинув кулак, будто надеясь, что кто-то подхватит. Тишина была ей ответом.

Яга молчала, взгляд её был холоден, как лёд.

— Знаешь, ты права, — произнесла она наконец, и голос её резал воздух. — Нам с тобой не ужиться.

Марта побледнела, самоуверенность испарилась. Она рухнула на колени, всхлипнув:

— Нет, прошу! Не гони меня! Я ошиблась! Я пьяная была! Прости, Дарья!

Яга шагнула ближе, как хищник к жертве.

— Ты вечно сеешь смуту, Марта. Пользы от тебя никакой. А вот беды ждать можно любой.

— Я исправлюсь! Изменюсь! — лепетала Марта, ломая пальцы. — Прошу, не гони...

— Конечно, я тебя не выгоню, — тихо ответила Яга, лицо её осталось бесстрастным.

На лице Марты мелькнула надежда — и тут же угасла:

— Ты слишком много знаешь.

— О чём ты?!

— Ты знаешь всё нутро банды. Продашь нас за бутылку.

Яга подошла вплотную и протянула руку. Марта, как загипнотизированная, вложила дрожащую ладонь в её. Яга наклонилась — их лица оказались вровень. Она посмотрела в глаза Марты, на её морщинки, на страх и хмель в них.

— Это то, чего ты хотела, — произнесла Яга и поцеловала её.

В тот же миг зубами она раскусила одну из двух капсул, спрятанных за щекой, — ту, с убойным составом, не ту, что берегла для Кащея, — и позволила содержимому лечь на губы Марты. Яд был быстр. Яга почувствовала, как Марта дёрнулась, пытаясь отстраниться, — но она уже отпустила её.

Марта пошатнулась, схватилась за горло.

— Что... что ты сделала?! — выдохнула она, срываясь на кашель.

Она упала — сперва на колени, потом на бок, руки задёргались в агонии. Несколько хрипов — и она затихла.

Тишина вновь воцарилась в подвале. Ни Гада, ни Марту здесь не любили — но то, как они умерли, повергло всех в оцепенение. Гад хоть в поединке пал, на ножах, это понятно. А Марта? Она просто поцеловала её — и та рухнула замертво. Поцеловала и убила. Как? Чем? По подвалу пополз тихий ужас. У многих отвисла челюсть, кто-то невольно попятился, кто-то осенил себя крестом. В глазах у всех читалось одно немое, испуганное слово: «Ведьма? Кто она вообще такая?»

Яга подняла взгляд на Жало. Тот стоял на коленях, бледный, губы шевелились без слов. Глаза молили о пощаде.

— Ты будешь жить, — холодно сказала Яга. — Но отныне новые зелья мы будем пробовать на тебе.

Жало сглотнул и опустил голову, не в силах возразить.

— А теперь за работу, — она обвела взглядом остальных. — Или у кого-то ещё есть вопросы?

Никто не ответил. Один за другим люди поднимались и расходились, оглядываясь на неё.

Миха и Потап остались, взгляды настороженные, но спокойные. Тотошка стоял рядом, глаза его блестели от напряжения.

— Уберите Жало в клетку, — приказала Яга. — Миха, Потап — присмотрите за ним.

Они молча кивнули и двинулись к Жалу.

Яга подошла к Тотошке.

— Она бы нас рано или поздно предала, — тихо, почти мягко сказала она.

Тотошка с трудом сглотнул, слёзы блеснули в глазах, но он лишь кивнул.

— Мне нужно проверить Лаврия, — добавила Яга и направилась к выходу, оставляя позади тени и кровь.

Яга шла одна. Ноги сами вели её пустыми улочками, мимо тел, разбросанных, как сломанные куклы. Город больше не шумел — лишь редкие стоны доносились из переулков.

Она не смотрела на них. Лишь мельком замечала обмякшие фигуры и тёмные пятна на камнях.

«Всё кончено?» — пронеслось в голове, но ответа не было.

Яга впервые убила человека. И не одного. Перед глазами вставало лицо Гада, искажённое болью, и беззвучный взгляд Марты в последние секунды.

«Почему мне всё равно? Почему я ничего не чувствую?»

Головой она понимала: так надо, иначе не выжить. Но тело трясло, как в лихорадке. Она остановилась у заброшенного дома, прислонилась спиной к стене, закрыла глаза.

Слёзы текли по щекам — тихие, горячие, сами собой. Она не стирала их.

«Что со мной не так? Где мои чувства?»

Раньше она боялась крови, боли, смерти. А теперь убивала. Легко. Хладнокровно.

И вдруг Яга рассмеялась — сперва тихо, потом громче, не владея собой. Смех был сухой, надрывный, и чем дальше, тем страшнее. Он разносился по пустой улице, будто кто-то чужой смеялся её ртом.

Она давно уже догадалась, отчего. Ей не хотелось в это верить, но губы прошептали:

— Зелья...

Она пила их, чтобы держать себя в руках — для ясности, для силы. Поначалу они казались безобидными: травы, капля алхимии, толика хитрости Бабы. Но с каждым разом действовали иначе. Сперва чуть туманили голову. Потом пришёл этот смех. Зелья молодили её, обостряли чутьё — но за всё брали плату, и плата эта была её рассудком.

— Они меня ломают, — прошептала Яга, вытирая мокрое лицо.

Безумие. Вот что это было. Что-то ползало внутри, скреблось на грани — невидимое, жуткое, рвущееся наружу.

«Это просто зелья. Просто усталость», — повторяла она, но слова не помогали.

Смех сорвался на хрип и оборвался так резко, будто кто-то перерезал нить. Взгляд её стал пустым, стеклянным. Она смахнула остатки слёз, выпрямилась и, пошатываясь, пошла дальше.

«Я на грани. И это пугает. Что, если в следующий раз я не остановлюсь? Что, если это уже не я?»

Когда Яга добралась до лавки, свет был приглушён, воздух тёплый и тяжёлый. Лаврий не спал — при её шагах приподнялся, всматриваясь в темноту.

— Вернулась... — пробормотал он слабо.

Яга молча осмотрела повязки. Лаврий вздрогнул от прикосновения.

— Всё в порядке, — тихо сказала она, больше себе, чем ему.

— Дарья... — он прищурился. — Ты ведь сделала что-то, да? Я чувствую...

— Спи, — оборвала она.

Она подошла к столу с разбитыми склянками. На краю стояла бутылочка с настойкой — той, что Лаврий всегда предлагал ей «для спокойствия». Яга взяла её, ощутив, как холодит пальцы тяжёлое стекло. Посмотрела на мутную жидкость — но пробку не открыла.

«Нет».

Хватит с неё зелий на сегодня. Она и так не знала уже, где кончается она сама и начинается то, что вливают в неё снадобья. Яга поставила бутылочку обратно, развернулась и молча вышла. Лаврий тихо вздохнул и опустился на подушку.

Своя комната встретила её запахом пыли и старого дерева. Всё как прежде: узкая кровать, стол с масляной лампой, голая стена в пятне лунного света, кусок меди на стене, служивший зеркалом.

Яга опустилась на постель, уставилась в пол. Руки дрожали — она сжала их в кулаки. Глаза жгло от усталости и невыплаканного.

— Спать, — прошептала она себе, как приказ.

Она легла, закрыла глаза, но сон не шёл. Лица Гада и Марты всплывали вновь и вновь — их последние взгляды, полные ужаса, врезались в память.

Где-то в самой глубине что-то билось, как пойманный зверь, требуя выпустить его — чтобы она наконец заплакала, разозлилась, хоть что-то почувствовала.

«Дай этому волю, Яга... ты ведь не железная».

Но Яга не слушала. Дай она волю — и куда это приведёт? К слабости, к сомнениям, что разрушат всё, что она строит.

Она всегда осуждала Бабу за её хладнокровие, за жёсткость, за то, что та никогда не сомневалась и не оглядывалась. Ей казалось — Баба бесчеловечна.

«Легко осуждать, когда сидишь сложа руки. Легко говорить о справедливости, когда руки чисты. А теперь я на её месте...» — и от этой мысли кольнуло страхом.

Яга сжала кулаки под одеялом. Эмоции подождут. Они никогда не доводили её до добра — это она знала с детства. Слёзы, жалость, боль — слабость, которая однажды тебя убьёт.

— Потом, — прошептала она. — Ещё не время.

Тело всё ещё дрожало, дыхание давалось с трудом, но мысли понемногу выстроились. Она загнала тревогу глубже, в темноту, откуда той было не выбраться.

«Я справлюсь. Я это контролирую».

С этой мыслью она закрыла глаза. Тьма накрыла её тяжёлым одеялом, и она провалилась в глубокий, беспокойный сон, оставив чувства позади — до следующего раза.

Багатур

Юг встретил их зноем и пылью. После сырых лесов севера и солёного ветра Правограда здешний воздух казался густым, как растопленный жир, — он липнул к коже, забивался в горло, дрожал маревом над выжженной степью. Алёша вытер пот со лба и в который раз оглядел дорогу впереди.

Они ехали уже третий день. Илья молчал, как всегда, но Алёша чувствовал, что брат напряжён: чем дальше на юг, тем чаще на обочинах попадались следы разорения — сожжённые телеги, брошенные дворы, обугленные остовы изб. Земли, что некогда кормили половину Руси, теперь лежали мёртвой полосой между владениями Волкова и степью. И хозяином этой мёртвой полосы был Соловей.

— Скоро, — обронил их провожатый, малорослый степняк с раскосыми глазами и кривым шрамом через бровь. Он пристал к ним ещё у границы — один из тех, кто служил Соловью и говорил на ломаном русском. — Лагерь за холмами. Соловей-багатур ждёт.

— Багатур, — усмехнулся про себя Алёша. Так степняки звали своих витязей. Значит, и впрямь к нему потянулись ханские племена — не зря шли слухи. Человек, которого Волков держал за цепного пса, обзавёлся собственной стаей.

Лагерь открылся им разом, стоило перевалить через гряду пологих холмов. Алёша невольно придержал коня. Он ожидал увидеть разбойничье логово — горстку шатров, дым костров, пьяную вольницу. А увидел почти что войско. Сотни шатров, расставленных не как попало, а с умыслом: ряды, проходы, дозорные вышки по краям. Кони в загонах. Дымили кузни. Между шатрами сновали люди — и русские, и степняки, и кого только не было. Над самым большим шатром в середине лагеря висел стяг: чёрный соловей на алом поле, а под ним — конский хвост на древке, степной бунчук.

— Однако, — тихо проговорил Илья, и в этом одном слове было всё.

— Вижу, — так же тихо ответил Алёша. — Он не пёс на цепи. Он уже волк. Просто Волков этого ещё не понял. Или понял, да поздно.

Внутри у Алёши шевельнулось холодное удовлетворение. Он ехал сюда играть на двух шестёрках — на слабой, безнадёжной руке. А оказалось, что карта у него на руках вовсе не такая дохлая. Соловей силён. Соловей честолюбив. А честолюбивого всегда есть чем купить.

Их встретили у края лагеря. Десяток всадников — половина степняки, половина русские в потрёпанных доспехах с чужого плеча. Старший, рябой детина с секирой за спиной, оглядел гостей без всякого почтения.

Пока их вели через лагерь, Алёша смотрел во все глаза — не из праздного любопытства, а по привычке, въевшейся в кровь: всякое место надо читать, как читают противника перед схваткой. И то, что он читал, ему не нравилось и нравилось разом. Не нравилось — потому что силы у Соловья оказалось куда больше, чем доносили лазутчики. Нравилось — потому что сильный союзник стоит десяти слабых, а верность слабых купить нельзя: им нечего терять.

Люди Соловья были разношёрстны, но не сброд. Алёша повидал на своём веку немало разбойничьих ватаг — те жили одним днём, грызлись из-за добычи, разбегались при первой беде. Здесь было иначе. Здесь была дисциплина. Дозорные не дремали на вышках, а несли службу. Кони были сыты и подкованы. Кузни ковали не цацки, а наконечники и подковы — споро, без устали. Кто-то правил стрелы, кто-то латал кольчуги, кто-то гонял молодых в учебном бою на тупых клинках. Это был не лагерь грабителей. Это был лагерь войска, которое готовится к большой войне.

«И кто же их так вышколил? — думал Алёша, скользя взглядом по рядам. — Лесной душегуб, что грабит деревни? Нет. За этим стоит голова. Холодная, опытная голова». На миг ему сделалось не по себе — будто он шёл торговаться с тем, кто уже всё про него знает. Но он отогнал тревогу. Голова — это хорошо. С дураком не сговоришься, а умный понимает выгоду.

Старший с секирой остановил их у большого шатра.

— Оружие на земь, — сказал он не то вопросительно, не то утвердительно. — Богатырёвы. Слыхали.

— Оружие останется при нас, — спокойно, но твёрдо ответил Алёша. И Илья за его спиной чуть качнул плечом — мол, и пробовать не думайте.

Рябой набычился, рука потянулась к секире. Степняки подобрались. Повисла та тугая тишина, что бывает перед резнёй.

— Пусть оставят, — раздался вдруг ленивый голос от шатра. На пороге стоял человек — высокий, жилистый, с цепкими узкими глазами. Соловей. Он, видно, наблюдал за всем с самого начала. — Один меч в моём лагере ничего не решает. А вот гость, которого встречают как пленника, говорить по-доброму не станет. Пропустите.

Рябой нехотя отступил.

— Но в шатёр пойду я один, — сказал Алёша, оборачиваясь к брату. — Илья подождёт снаружи.

Они посмотрели друг другу в глаза — без слов, как умеют только те, кто прошёл бок о бок не одну битву. И в этом взгляде уместился весь невысказанный уговор: если Алёша не выйдет из шатра, Илья заберёт с собой на тот свет столько чужих жизней, сколько успеет, прежде чем падёт сам. Оба это знали. Знали и люди Соловья — по тому, как стоял этот огромный, спокойный воин, положив ладонь на рукоять, и как недобро косились на него степняки, помнившие, что один такой делает в бою.

— Как знаешь, — буркнул рябой, оглядев Илью с угрюмым уважением. — Багатур ждёт.

Шатёр Соловья изнутри поразил Алёшу не меньше, чем лагерь снаружи. Он помнил Соловья по рассказам — лесного душегуба, мастера засад, человека-тень, что свистом наводил ужас. А здесь всё дышало иным. Пол устлан коврами — дорогими, заморскими, явно из чьих-то разграбленных палат. По стенам — оружие: и русские мечи, и кривые степные сабли, и луки, и что-то вовсе диковинное. На низком столе — карты, придавленные кинжалами, чтобы не сворачивались. Карты Руси. С пометками.

«Не разбойник, — отметил про себя Алёша. — Полководец. Или хочет им стать».

Соловей прошёл к грубому походному трону — креслу из тёмного дерева, крытому волчьими шкурами, — и опустился в него. Теперь вблизи Алёша разглядел его лучше: обветренное лицо, узкие цепкие глаза, в которых читался ум — быстрый, недобрый, всё подмечающий. Он уже не был тем мальчишкой, каким помнил его Богатырёв. Тёмные волосы тронуты ранней сединой, на щеке старый шрам. Лет ему было, верно, как Кащею или чуть больше — выросли-то они вместе, под одной волчьей рукой.

— Сам Илья остался снаружи, — продолжил Соловей, будто и не прерывался. — Считает моих людей, прикидывает, скольких уложит, если что. — Он усмехнулся уголком рта. — Тот самый, что в той мясорубке у замка один стоил десятка — когда монголы ударили вам в тыл и всё смешалось. Прорубился и ушёл живым, хоть, говорят, на запасном коне да твоей милостью. Хороший был бой. Жаль, по разные стороны стояли. А ты, стало быть, при мече и при дерзости разом пришёл в моё логово. Смело. Или глупо. Поглядим.

— Тогда — по разные, — ровно ответил Алёша. — На то я и приехал, чтобы поговорить, по какие нам стоять теперь.

Соловей склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают незнакомую масть в колоде.

— Смело. Заехать в самое логово да ещё и предлагать торг. — Он лениво махнул рукой на подушки у стола. — Садись. Раз приехал — выслушаю. Слушать ничего не стоит. А вот говорить — это уже работа.

Алёша сел на подушки у стола. Степняк с секирой встал за его спиной.

Принесли кумыс в простых глиняных чашах — кислый, пенный, непривычный. Алёша пригубил, не поморщившись. Соловей следил за ним с насмешливым любопытством.

— Ну, говори, Богатырёв. Зачем царь прислал ко мне своего лучшего пса? — Он чуть подался вперёд. — Да-да, я знаю, кто ты при Ингваре. Тихая рука. Та, что делает дела, о которых вслух не говорят. Думаешь, на юге не слыхали?

Алёша и бровью не повёл, хотя внутри кольнуло. Соловей знал больше, чем полагалось бы простому разбойнику. Тем лучше.

— Раз знаешь, кто я, — сказал Алёша, — то знаешь и то, что попусту я бы сюда не потащился. Я приехал предложить тебе то, чего тебе не даст Волков. Никогда не даст.

— И что же это? — Соловей откинулся на шкуры, всё с той же ленивой усмешкой. Но глаза сузились, цепкие, внимательные.

— Имя, — сказал Алёша.

В шатре повисла тишина. Где-то снаружи заржал конь, крикнул человек. Соловей не шевелился.

— Имя, — повторил он наконец, тихо. — Выглядит не так уж заманчиво. Громко звучит, а всего лишь одно куцее слово.

— Громко, — кивнул Алёша. — Потому что ты его стоишь, а не имеешь. Погляди вокруг. — Он повёл рукой, не вставая. — Войско. Кузни. Племена под твоим бунчуком. Степняки зовут тебя багатуром. А кто ты для Волкова? Цепной пёс на южной границе. Тот, кому шлют кости с барского стола — оружие да припас, — чтоб грыз чужих и не забывал, кто хозяин. Ты держишь юг, ты проливаешь кровь, ты делаешь самую грязную работу — а власть и имя достаются ему. Тебе же — кость и кличка.

Соловей молчал. Лицо его было неподвижно, но Алёша видел: каждое слово ложится точно. Он не выдумывал — он лишь называл вслух то, что у Соловья и так гнило внутри. Самый верный способ убедить человека — сказать ему то, что он сам себе боится сказать.

— А я привёз тебе другое, — продолжил Алёша. Он медленно, без резких движений, достал из-за пазухи свёрток, перевязанный шнуром с восковой печатью. Положил на стол, поверх карт. — Грамота. От царя Ингваря. Жалует тебе, Соловью, дворянский титул. Земли. И замок в южных владениях — твой, в полную собственность, с правом передать наследникам. Не кость. А место за столом, где решают судьбы.

Соловей не притронулся к свёртку. Долго смотрел на печать — алый воск, оттиск царского герба, короны над раскинутыми крылами. Потом перевёл взгляд на Алёшу.

— Бумага, — проронил он. — Красивая бумага. А много ли нынче стоит слово царя, что бежал из собственной столицы и прячется в купеческом порту?

— Столько же, сколько слово Волкова, что не может удержать собственный юг, — парировал Алёша, не повышая голоса. — Оба шатки. Оба нуждаются в тебе. В этом вся соль, Соловей. За тобой сейчас выбор, от которого зависит, кто сядет на трон Руси. Так не лучше ли выбрать того, кто платит за выбор титулом, а не костью?

Соловей поднялся. Прошёлся по шатру — неспешно, заложив руки за спину. Алёша не торопил. Он своё сказал; теперь пусть варится. Перебивать думающего человека — всё равно что трясти дерево, на котором ещё не созрел плод.

— Знаешь, Богатырёв, — заговорил наконец Соловей, остановившись у стены с оружием. Он снял оттуда кривую саблю, провёл пальцем по лезвию. — А ведь нас с Кащеем вместе растили. При Волкове. С малых лет. Знаешь, каково это — расти при таком человеке? Дмитрий не отец. Дмитрий — кукловод. Ему не сыновья нужны, не воины. Ему нужны нити, за которые он дёргает. — Соловей криво усмехнулся. — Кащею хоть кровь его досталась. А я — так, подобрыш. Полезный пёс. Натаскали — и в дело.

Он вернул саблю на место, обернулся.

— Я этого человека знаю как облупленного. Лучше, чем он думает. И ты прав в одном, Богатырёв: кость мне приелась. Сильно приелась.

Алёша молчал, не выдавая торжества. Слишком рано.

— Но вот в чём беда твоего красивого предложения, — продолжил Соловей, и в голосе его прорезалась сталь. — Волков мне страшен. Не потому, что силён. А потому, что непредсказуем. Он на десять ходов вперёд видит. Я тут думаю, что переиграл его, — а оказывается, я давно пляшу под его дудку и сам того не знаю. С таким человеком рвать опасно. Очень опасно.

— Оттого и рвать надо первым, — тихо сказал Алёша. — Пока он думает, что ты всё ещё его пёс. Пока не ждёт.

Что-то мелькнуло в глазах Соловья — быстрое, нечитаемое. Тень не то усмешки, не то иной, спрятанной мысли. На миг Алёше показалось, будто за всем этим разговором есть второе дно, будто Соловей знает что-то, чего не знает он. Но мысль скользнула и пропала. Алёша списал её на собственную усталость и на жару.

— Складно говоришь, — Соловей вернулся к трону, сел. — Но дело не решается за одну чашу кумыса. У меня тут не только мои люди. Есть племена. Их вожди. С ними тоже надо столковаться — без них моё «да» немногого стоит. Степь своенравна. Сегодня со мной, завтра — назад в орду, к хану.

— Я слышал, — осторожно заметил Алёша, — поговаривают, будто ты и сам ханских кровей. Сын одного из павших ханов.

Соловей расхохотался — коротко, резко.

— Чего только не говорят. — Он не подтвердил и не опроверг. — Людям нужны сказки, Богатырёв. Сказка о ханском сыне водит за собой степняков лучше любого золота. Правда это или нет — какая разница, если работает?

«Хитёр, — подумал Алёша с невольным уважением. — Сам плодит о себе легенды и сам же ими правит. Этот не глупее Волкова. Может, и опаснее».

— Вот что, — сказал Соловей, помолчав. — Останетесь до утра. Гостями. Накормят, дадут где спать. А я нынче ночью переговорю со своими — с вождями, со старшинами. Послушаю, что скажут. Утром дам ответ.

Он поднял свёрток с грамотой, повертел в руках, но печать ломать не стал. Положил обратно.

— И вот ещё что, Богатырёв. — Соловей глянул на него остро, без прежней лени. — Если это ловушка Волкова — если ты подослан, чтоб выманить меня на измену да тут же и накрыть, — ты не доживёшь до того, чтоб об этом пожалеть. Понял?

— Понял, — ровно ответил Алёша. — Только подумай сам: будь это игра Волкова, стал бы он слать тебе грамоту с настоящей царской печатью? Стал бы дарить тебе войско, что ты против него же и повернёшь? Нет, Соловей. Это не его ход. Это мой.

Соловей долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Может, и так. Ступайте. Утром поговорим.

Ночевать в гуще чужого лагеря Алёша не захотел — слишком много глаз, слишком легко перерезать горло во сне. Он попросил поставить им отдельный шалаш, поодаль. Соловей, к его удивлению, не стал спорить — даже хмыкнул одобрительно, мол, осторожность уважаю. Им указали хорошее место на отшибе, у края оврага, откуда виден был весь лагерь и куда не подобраться незамеченным, и сноровисто поставили шалаш из жердей и кошмы. Принесли варёного мяса, лепёшек, кумыса. Илья ел молча, поглядывая наружу, где в темноте маячила тень приставленного к ним дозорного.

— Не нравится мне здесь, — буркнул он наконец, отложив кость. — Безоружные, в самом логове. Одно слово — и нас на ремни.

— Не на ремни, — отозвался Алёша, лёжа на кошме и глядя в тёмный купол шатра. — Будь он намерен нас убить, давно бы убил. Зачем кормить смертников хорошим мясом? Нет, брат. Он думает. А значит, шанс есть.

— А если надумает не в нашу пользу?

Алёша помолчал.

— Тогда выберемся. Как-нибудь. — Он усмехнулся в темноте. — Я всю жизнь ставлю на две шестёрки, Илья. На самый редкий бросок, какой только выпадает на двух костях. Другой бы и не помышлял ставить на такое — а я ставлю. И, как видишь, пока живой.

Илья непонимающе хмыкнул. Все эти игроцкие присказки брата были ему чужды — он привык к простому: вот меч, вот враг, вот бой. Но спорить не стал. Он привык доверять Алёше в таких делах — пусть и не понимал до конца, как тот ухитряется выигрывать там, где другие давно бы сложили голову.

Алёша же не спал ещё долго. Он лежал, слушая, как в середине лагеря, у большого шатра, далеко за полночь гудят голоса. Там Соловей держал совет со своими. Алёша не мог разобрать слов — только гул, то ровный, то взвивающийся спором. Иногда сквозь него прорезался смех, иногда — резкий выкрик на степном наречии.

Он думал о Соловье. О том, как складно тот говорил — будто и впрямь измученный пёс, рвущийся с цепи. И всё же та мимолётная тень в его глазах не давала Алёше покоя. Что-то в этом человеке было не до конца понятным, припрятанным. Слишком уж спокойно он держался для того, кто решается на смертельный разрыв с Волковым. Слишком мало боялся.

«Может, и впрямь ханская кровь, — думал Алёша, проваливаясь в дрёму. — А может, просто такой же игрок, как я. Тот, кто никогда не показывает всей руки».

Он не знал — и не мог знать, — насколько был близок к правде. И насколько от неё далёк.

Утро пришло раскалённым и белым. Алёшу разбудил всё тот же рябой детина — пинком по подошве сапога.

— Багатур зовёт.

В шатре Соловья было людно. Вокруг трона стояли несколько человек — степные вожди в богатых халатах, двое русских старшин, давешний рябой. Все смотрели на гостей тяжело, оценивающе. Соловей сидел в той же ленивой позе, но Алёша сразу почуял перемену в воздухе. Решение было принято. Оставалось узнать какое.

— Садись, Богатырёв, — сказал Соловей. — Долго тянуть не стану. Мы говорили всю ночь. Спорили. Кое-кто, — он повёл глазами на одного из вождей, кряжистого старика с недобрым лицом, — был против. Говорил: Волков силён, монголы хана за нами не пойдут, сгинем все. Может, он и прав.

Соловей помолчал, наслаждаясь тишиной, в которой повисли его слова.

— Но я так скажу. Я устал быть костью на чужом столе. — Он подался вперёд, и в узких глазах сверкнуло что-то жёсткое, голодное. — Я согласен, Алёша Богатырёв. Бери мою руку. Я выступлю с вами против Волкова. Но не задаром, как ты понимаешь. Грамоту я беру. Титул, земли, замок — это раз. И ещё: после, когда Ингварь вернёт себе трон, юг остаётся за мной. Весь. Как мой удел. Под мою руку. Это два.

Алёша выдохнул — медленно, чтобы не выдать, как колотилось сердце. Безнадёжная рука обернулась выигрышем. Две шестёрки взяли банк.

— Условия я передам царю, — ответил он сдержанно. — Думаю, он согласится. Юг и без того твой — он лишь скрепит это печатью.

— Вот и славно. — Соловей хлопнул ладонью по подлокотнику. — Тогда выпьем. Не на словах — на крови уговор крепче, да руки марать рано. Сойдёмся пока на кумысе.

Он сам поднялся, сам наполнил две чаши, протянул одну Алёше. Поднял свою.

— За измену, — сказал он с кривой усмешкой и тут же поправился: — Нет. За свободу. Так оно вернее звучит, а?

— За свободу, — повторил Алёша, и они выпили.

Кислый кумыс обжёг горло, но Алёше в тот миг он показался слаще любого вина.

Уже у выхода, когда Алёша забирал возвращённый клинок, Соловей окликнул его. Подошёл близко, понизил голос так, чтобы слышал только он.

— А знаешь, что забавно, Богатырёв? — проговорил он, и в глазах его снова мелькнула та самая тень. — Ты думаешь, что переиграл Волкова. Все думают, что кого-то переиграли. В этом-то вся и потеха. Я уверен, что Волков узнает о наших делах или уже знает. Будь осторожен. — Он хлопнул Алёшу по плечу и отстранился, не дав ответить. — Доброй дороги. До встречи под Правоградом.

Алёша вышел из шатра на слепящее солнце, и слова Соловья всё крутились у него в голове, тревожные и непонятные. Но степь уже звала в обратный путь, грамота была подписана, и две шестёрки лежали на столе козырями. Размышлять о содеянном не было смысла. Осталось лишь доиграть партию и посмотреть, как карта ляжет.

Алёша Богатырёв вскочил в седло.

— Домой, — бросил он Илье. — К царю. С добрыми вестями.

И они тронулись на восток, оставляя за спиной чёрного соловья на алом поле.

Больной Волк

Замок Волковых стоял в двух днях пешего пути от Царьграда, в глухих лесах — мрачная громада из тёмного камня посреди вековых сосен, что обступали его со всех сторон тёмной стеной. Издали он казался не крепостью, а присевшим зверем, затаившимся в чаще. Над воротами скалилась волчья морда, выкованная из чёрного железа. Это было родовое гнездо Волковых, упрятанное от чужих глаз в лесной глуши, — и отсюда Дмитрий дотягивался хваткой до самого Царьграда и дальше.

Кащей приехал, как приезжал всегда, — без предупреждения, прямо с дороги. Спешился во дворе, бросил поводья конюху и направился к лестнице, что вела в отцовские покои. Здесь он знал каждый камень. Здесь он вырос.

Но у дверей в покои его остановили.

— Назовись, — глухо сказал стражник, заступив дорогу. Чёрный плащ, серебряная волчья морда на груди. И — Кащей сразу отметил — лицо незнакомое.

— Ты что, ослеп? — холодно бросил Кащей. — Я сын Дмитрия Волкова. В этом доме меня знает каждая собака.

— Назовись и жди, — повторил стражник, не дрогнув. — Велено опрашивать всех. Без исключений.

Подошёл второй — тоже незнакомый, — оглядел Кащея, кивнул первому.

— Это и впрямь сын. Видал на коронации. Пропусти.

Кащей переступил порог, но раздражение осталось — а за ним пряталась мысль, цепкая и тревожная. Стража у отцовских дверей переменилась. Прежних, кого он знал годами, не было — вместо них новые лица, что не знают даже своих хозяев и вынуждены опрашивать каждого. Это могло значить лишь одно: лучших бойцов Дмитрия сейчас здесь нет. Соловей с войском — на юге. Леший — при Кащее. Прочие проверенные рассеяны по делам войны. И отец, оставшись без надёжной руки, латает охрану кем придётся, опрашивает всех подряд, затыкает щели. Меры отчаянные. Так делают, когда чувствуют себя уязвимым.

«А Дмитрий Волков не из тех, кто чувствует себя уязвимым без причины», — подумал Кащей и толкнул тяжёлую дверь.

В покоях было сумрачно. Отец сидел за широким столом, заваленным бумагами, картами и свитками, — как всегда, как тысячу раз прежде. Перо в руке, чернильница и печать наготове.

И всё же не как всегда.

Кащей видел отца две недели назад, на коронации, — и теперь с трудом узнавал. Дмитрий похудел. Лицо, прежде тяжёлое и властное, обтянулось, заострилось; кожа отдавала нездоровой бледностью, какая бывает у тех, кто давно не выходит на свет. Под глазами залегли тени. Рука, державшая перо, была суше, чем помнил Кащей. Прежде кряжистый, как старый дуб, отец будто усох изнутри.

Но глаза остались прежними. Цепкие, холодные, всё подмечающие. Они поднялись на Кащея, едва тот вошёл.

— Явился, — проговорил Дмитрий, не откладывая пера. Голос был чуть слабее обычного, но твёрдый. — Садись. Разговор есть.

Кащей сел напротив. Отец дописал строку, отложил перо, медленно откинулся в кресле, сцепил пальцы. И посмотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом, от которого Кащею в детстве делалось не по себе. Делалось и теперь.

— Что ты натворил на севере? — спросил Дмитрий тихо.

Кащей не ответил сразу. Он ждал чего угодно, но не этого тона.

— Ездил по своим делам, — сказал он ровно.

— По своим делам, — повторил Дмитрий, и вдруг ладонь его хлопнула по столу так, что подпрыгнула чернильница. — По СВОИМ делам?! Ты перебил десятерых главарей вольного города! Устроил резню в Северограде — там, куда я годами не совал руки, потому что с северными лучше не связываться! Я знал, что ты едешь. Знал! Но ты не сказал мне ни слова о том, что задумал. Почему? Почему я узнаю о побоище от чужих людей, а не от собственного сына?!

Это было не похоже на отца. Дмитрий не кричал — Дмитрий ронял слова, от которых стыла кровь, и в этом была его сила. Но сейчас в голосе его была не привычная ледяная насмешка, а ярость. Настоящая, неприкрытая. И за ней — что-то ещё, что Кащей не сразу распознал. Непонимание. Растерянность. Будто отец впервые за долгое время не мог просчитать ход собственного сына — и это пугало его сильнее самой резни.

И Кащей вдруг понял: это уже второй раз за год, что отец так выходит из себя.

Первый был тогда — после ведьмы.

Кащей помнил тот день. После того как они спалили дом старухи и едва унесли ноги, Дмитрий рвал и метал. Кричал — по-настоящему кричал, чего почти никогда себе не позволял. Тогда Кащей не понимал отчего. Подумаешь, упустили какую-то лесную колдунью.

Но отец был вне себя. И в запале выкрикнул то, чего Кащей прежде не знал: что старуха — не просто ведьма. Что у Дмитрия с ней был уговор. Что она тайно, годами поставляла ему рецепты и зелья — снадобья, каких не сварил бы ни один лекарь. И вот теперь её не стало, а с ней — и всего, что она знала.

«Болваны! — гремел тогда Дмитрий. — Вы спалили то, чего не понимали! Ступайте назад. Соберите всё, что уцелело в том доме, — каждую склянку, каждую ловушку, каждый клочок. И несите сюда. Будете изучать, пока не разберётесь, что там было».

Они и собирали. Леший по крупицам вынес из пепелища всё, что смог, — в том числе ту самую ловушку, из которой потом родился Берсерк. Но многое сгорело. И Дмитрий ещё долго не мог простить им этой потери.

Теперь Кащей видел в отце ту же ярость — и начинал догадываться, что за ней стоит.

— Ты опять понадеялся на удачу, — продолжал Дмитрий, и голос его сел, но не смягчился. — Опять, Кащей! Десять главарей — и ты вышел живым. Это не расчёт. Это везение. Чистое везение, как всегда у тебя. Однажды оно тебя подведёт. Не ставь на него так. Слышишь?

— Я брал с собой Берсерк, — сказал Кащей. — Это был расчёт.

— Берсерк, — Дмитрий устало прикрыл глаза. — Зелье, которое берёт не всех и которого у нас — горсть. Ты извёл его на десяток воров. — Он покачал головой. — Из-за вашей выходки с ведьмой я потерял её рецепты. Из-за боя у старухи — потерял названого твоего брата, лучшего телохранителя, что растил годами. А теперь Соловей вынужден сидеть на юге, Леший — ходить за тобой нянькой, и я остаюсь без лучших своих рук. В худший час. Когда они мне нужнее всего.

Он замолчал. Тяжело перевёл дыхание. И вдруг спросил — резко, в лоб:

— Чего ты хочешь, Кащей? Скажи прямо. Ты готов перенять наследство? Встать во главе рода?

Кащей опешил. Такого вопроса он не ждал — и впервые за долгое время не знал, что ответить. «Да» застряло в горле: сказать «да» значило связать себя навсегда с тем, от чего он мечтал бежать. «Нет» тоже не шло — оно прозвучало бы отказом, предательством всего, что отец строил. Он молчал.

Дмитрий смотрел на него — и, кажется, всё понимал.

— Не отвечаешь, — проговорил он, и в голосе впервые не было гнева, только усталость. — Что ж. Спрошу тебя через год. Ровно через год ты встанешь вот здесь, у этого стола, и дашь ответ. Скажешь «да» — займёшь моё место и продолжишь наш род. А пока... — он помолчал, — пока прошу одного. Просто слушайся меня. Если, конечно, я буду ещё жив.

Эти последние слова он обронил буднично, без нажима. И оттого они прозвучали страшнее любого признания.

Дмитрий потянулся к колокольчику на столе, звякнул им — коротко, призывая. И умолк, глядя в стол, погружённый в свои мысли.

Молчал и Кащей.

В этой тишине мысли его текли сами собой, не спрашивая воли.

Наследство. Род. Место во главе всего, что отец сплёл из крови, золота и страха. Год назад Кащей отшвырнул бы эту мысль с отвращением. Но сейчас он ловил себя на том, что она не так уж противна. Странно. Может, оттого, что отец впервые говорил с ним не как с фигурой на доске, а почти как с тем, кто придёт после.

А следом, как всегда, в его голову пришла она. Яга.

Если бы тогда он решился. Если бы взял её и ушёл — куда угодно, хоть к той самой ведьме в лесную глушь. Они могли бы жить. Вдали от всего — от замка, от войны, от отцовских интриг. Просто жить.

И ещё одна мысль, новая, кольнула его. Если Яга и впрямь подалась в знахарки, как доносили слухи, — может статься, она переняла что-то у старухи? Обрывки того знания, по которому так убивался отец? От этой догадки внутри ёкнуло — не то надежда, не то тревога.

Мысль о наследии нравилась ему — если, конечно, отец опять не лгал, не вёл всегдашнюю свою игру. Но, по правде, Кащею было уже почти всё равно. Он чувствовал: что-то подходит к концу. Скоро всё решится — так или иначе. Либо он уйдёт. Либо станет главой дома. Третьего не дано.

Дверь отворилась, и вошла Роксана.

Вошла тихо — не как хозяйка, а как входят доверенные люди: без робости, но и без вызова. В руках — поднос с дымящейся чашей. Кащей отметил, что у отца она держится сдержанно, почти незаметно — ещё тише, чем при нём самом. Ни тени той колкости, что позволяла себе с Кащеем. Здесь, при Дмитрии, она была сама услужливость и внимание — как Леший, что растворяется в тени и подаёт голос, лишь когда спросят.

— Отец, — сказала она негромко, ставя чашу подле него. — Пора.

Дмитрий молча взял чашу, отпил. И Кащей опять отметил — не мог не отметить, — как по серому лицу отца разлилось облегчение. Питьё помогало. Что бы там ни было намешано, оно держало старого волка на ногах.

— Дочь смыслит в травах, — обронил Дмитрий, перехватив взгляд сына. — Полезное умение. Лекари — дармоеды, а она хоть на что-то годна. — Он отставил чашу. — Кащей. О деле.

Кащей собрался.

— Поручение тебе, — сказал Дмитрий. — Иван. Мальчишка заперся, дуется, не хочет свадьбы. А свадьба нужна, и скоро. Через неё привяжем его к роду накрепко. Сходи к нему. Поговори. Приструни — но без насилия. Слышишь? Чтобы не сбежал, не наделал глупостей, не выкинулся, чего доброго, из окна. Мне нужен живой и послушный жених, а не труп под стеной.

— А что говорить?

— Что хочешь. Только про Роксану напрямую не дави. — Дмитрий чуть прищурился. — Пусть лучше думает, будто сам к этому пришёл. Пусть найдёт в ней что-нибудь для себя — утешение, выгоду, что угодно. Мальчишка одинок и напуган. Дай ему причину не бояться. Гладко, без нажима — вот что мне нужно.

Кащей покосился на Роксану. Та стояла поодаль, опустив глаза, будто речь шла не о ней. Лицо непроницаемо.

— Сделаю.

— И ещё. — Дмитрий поднял на него глаза. — Лешего оставь мне. На день, на два. Пусть будет при мне. А ты езжай — дел и без того довольно.

Кащей чуть приподнял бровь. Зачем отцу Леший? Но спрашивать не стал — в этом доме лишних вопросов не задавали. Он лишь догадывался: речь о чём-то, чего ему знать не положено. О каком-то деле, в котором Леший — единственный, кому отец доверяет. О том средстве, что держит старого волка на ногах. О ведьме.

— Как скажешь, — ответил Кащей и поднялся.

Во дворе замка, у коновязи, его перехватил Леший — как всегда, молчаливой тенью.

— Отец велел тебе остаться при нём на день-другой, — сказал ему Кащей вполголоса. — Не знаю зачем. Какое-то его дело. — Он помедлил. — Приглядывай тут. И за ним, и за этой... Роксаной. Слишком гладко устроилась, слишком тиха. А я тихих сторонюсь — у них всегда что-то на уме.

Леший лишь кивнул — без вопросов, как всегда. Но в глазах его мелькнуло то же, что чувствовал и сам Кащей: смутная, ещё бесформенная тревога.

Кащей вскочил в седло. Над замком кружило вороньё, чёрная железная морда над воротами скалилась ему вслед. Он тронул коня к воротам — прочь от лесного логова, от больного отца, от тихой девицы с чужими глазами. Впереди лежал Царьград.

Покои Ивана были не здесь, в лесном логове, а в Царьграде — во дворце, где царю и подобало жить на виду у народа. Туда Кащей и направился, оставив замок за спиной. Роксана выехала отдельно, своим ходом, чуть позже — у неё, как видно, были в дороге свои дела. День пути верхом через леса — и впереди показались стены столицы.

Дворец встретил Кащея гулкой пышностью — мрамор, золочёные своды, ковры. Но и здесь, за всем этим блеском, проступала волчья хватка: у дверей царских покоев стояла стража Волковых, а не царские люди. Мальчишку стерегли, как пленника в золотой клетке.

Кащей велел страже отойти и постучал. Долго не открывали. Потом засов лязгнул, дверь приотворилась — на пороге стоял Иван, бледный, в измятой рубахе. За его спиной Кащей разглядел стол с раскрытыми книгами и недопитым кувшином.

— Чего тебе? — буркнул Иван, но посторонился.

Кащей вошёл, окинул взглядом комнату. Беспорядок, задёрнутые шторы, спёртый воздух. И повсюду — книги, склянки, какие-то приборы. Мальчишка дни напролёт возился со своей алхимией.

— Заперся, как девица перед постылым венцом, — сказал Кащей без злобы. — Чего ты боишься, Иван?

Иван горько усмехнулся, отошёл к столу.

— Будто ты не знаешь. Меня посадили на трон куклой. Теперь хотят женить — чтобы привязать накрепко. Я вижу, во что меня превращают, Кащей. Я не дурак.

Кащей помолчал. Потом сделал то, чего Иван не ждал, — заговорил не как надсмотрщик, а почти как равный.

— Слушай. Ты прав насчёт своего положения. Но знаешь что? Я в нём же. И Роксана. И Леший. Все мы тут выполняем чей-то долг, ходим на чьём-то поводке. Такая уж судьба. И не самая, если разобраться, плохая.

Он сунул руку за пазуху и достал маску — ту самую, что они с Лешим надевали против дыма Берсерка. Протянул Ивану.

Иван взял её, удивлённо повертел, поднёс к глазам, разглядывая выделку.

— Какая работа... Это для варки зелий? — В голосе впервые проскользнул живой интерес. — Насколько она очищает воздух? От чего бережёт?

— Очищает, и неплохо, — Кащей чуть усмехнулся тому, как загорелись глаза мальчишки. — Оставь себе. Пригодится при твоих опытах.

— Надо же... как интересно. — Иван вертел маску, забыв на миг и о страхе, и о свадьбе.

— Давай начистоту, Иван, — продолжил Кащей ровно, прямо. — Другого выхода у тебя нет. Разве что прямо сейчас шагнуть в это окно — и никто тебя не подхватит. А так — живи. Вари свои зелья, читай свои книги. Пару раз в неделю покажись народу — вот и вся твоя царская служба. Со временем многое может перемениться. Кто знает, как оно ещё повернётся. Сейчас важнее просто выжить. А выжить здесь — уже немало.

Он обвёл взглядом приборы, склянки.

— Да и вижу — тебе тут не так уж скверно. Занятие по душе, покой, достаток. — Он пожал плечами. — Девок води сколько хочешь, мы и наследника-то с тебя не требуем всерьёз. Так, для виду. Простая формальность.

Иван опустил глаза.

— А Роксана? — тихо спросил он. — Она смотрит на меня так, будто хочет съесть.

— Насчёт Роксаны, — Кащей помедлил, — я с ней поговорю. Сам. Обещаю.

Иван долго молчал, вертя маску в руках.

— Я подумаю, — проговорил он наконец. Уже без прежнего страха — скорее с усталой задумчивостью.

Кащей кивнул и вышел. В коридоре перевёл дух. Мальчишку было почти жаль — но в этом доме жалость давно стала роскошью.

Он спустился с крыльца, где ждал его конь. Над Царьградом висело низкое осеннее небо, и где-то за крышами уже звонили к вечерне. Кащей вскочил в седло, но трогаться не спешил. Мысли его были там, в лесном замке, — у больного отца за бумагами, у тихой девицы с чашей в руках, у Лешего, оставшегося стеречь то, чего Кащей не понимал.

Он вернулся в таверну, что служила ему логовом в Царьграде, — туда, где сходились его люди, главари банд, скупщики, соглядатаи. И едва переступил порог, как понял: что-то не так. О болезни Дмитрия Волкова здесь говорили все. Местная знать, воры, последняя пьянь у стойки — каждый шептался о здоровье старшего Волкова, гадал, долго ли тот протянет, прикидывал, что будет, когда волка не станет.

Кащея это насторожило сильнее всего. Слухи всегда ползут — но не так. Не настолько быстро, не настолько широко. Отец слёг от силы две недели назад, не выходит, держит вокруг себя плотную стражу, что опрашивает даже сына, — и однако ж про его хворь знает едва ли не каждая собака в столице. Так не бывает само собой. Так бывает, когда кто-то нарочно пускает молву — тихо, умело, по нужным ушам.

«Кто-то хочет, чтобы все знали, что волк умирает, — думал Кащей, оглядывая гудящий зал. — Кто-то готовит почву. Под что?»

И всё не отпускало его чувство, будто он стоит на тонком льду и слышит, как где-то в глубине, под ногами, уже пошла первая трещина — и трещина эта вот-вот расколет всё.

Контрабандистские хлопоты

Прошла неделя с той ночи, что перевернула преступный мир Северограда. Сперва — гибель главарей в дыму и пламени таверны. Потом — стремительный переворот в «Змеином круге», из которого Яга вышла победительницей и полновластной хозяйкой. Город ещё гудел, переваривая случившееся, а улицы, пахнущие сыростью камня и морской солью, уже шептали новое имя.

Королева воров.

Так её прозвали — сперва в подворотнях Северограда, потом и за его стенами. Сама Яга этого прозвища не выбирала, но и не отвергала. Пусть боятся.

Банда, ещё недавно громоздкая и разрозненная, за эти дни преобразилась. Одни, недовольные новой хозяйкой, растворились в городе; другие исчезли навсегда — и не исключено, что нашли свой конец в тёмных закоулках. Яга думала об этом без волнения. Слабые и неверные ей были не нужны. Оставались те, кто признал её силу, — а такие держатся крепче.

В её убежище потянулись новые лица. Бывшие моряки — хмурые, просоленные, с руками, что пахли смолой и железом. Беглые, отчаянные, чужаки из дальних городов, в чьей речи слышался иной выговор, а в движениях — опасная лёгкость людей, привыкших жить на краю. Прежде в «Змеином круге» к таким относились настороженно. Но Яга не гнушалась никем, кто был ей полезен. Она смотрела не на то, откуда человек, а на что он годен.

Что удивительно, к ней потянулось немало женщин — крепких, с дерзким взглядом и прямой осанкой. Многие, как выяснилось, недолюбливали покойную Марту, а в Яге увидели иную власть — сильную, но честную перед своими. Яга слушала их молча, вдыхая запах дешёвого табака и пота. Такие, пришедшие по своей воле, ей и были нужны.

Банда не просто уцелела — она росла. Со двора, прежде заваленного мусором и объедками вчерашнего застолья, теперь с утра доносились звуки учебных боёв: глухие удары, бряканье железа, окрики. Яга постановила твёрдо: любые ссоры решать у неё на глазах, а не за спиной. Слух о том, как она расправилась с Гадом в поединке, разлетелся быстрее ветра и держал буянов в узде вернее любых угроз.

Однажды во дворе всё же вспыхнула драка между двумя новенькими — ругань, удары, лязг. Яга вышла, заложив руки за спину, будто в раздумье. По её знаку Миха, не церемонясь, разнял драчунов — одного ухватил за шиворот, другого впечатал в стену. Оба разом притихли. Яга не сказала ни слова — лишь молча оглядела двор, и этого хватило.

В остальном жизнь банды текла привычным руслом: пьянки, азартная игра, бордели, сбор и переправка товара. Через укрытую в скале бухту шла контрабанда — тюки, пахнущие смолой и заморскими пряностями, ящики, бочонки. «Ягодка» в концентрате-шариках расходилась теперь по всему побережью: её легко было прятать и возить, и спрос на неё рос с каждой неделей. Дело, что Яга наладила, приносило золото рекой, а за золото в этом городе можно было купить всё, но так же быстро всё и потерять.

Книга Бабы по-прежнему оставалась её главным сокровищем. По вечерам, запершись в своей каморке, Яга листала её при свете масляной лампы, выискивая то, что ещё могло пригодиться. Рецепты, заметки, странные знаки на полях. Многое из написанного она теперь понимала куда лучше, чем прежде, — ремесло её выросло.

Среди прочего нашла она и рецепты, которые её позабавили: любовные мази, притирания, зелья, что разжигают в человеке желание и дурманят чувства. Баба, видно, и этим приторговывала в своё время — спрос на такое есть всегда, во всякие времена. Яга сварила несколько по записям, проверила состав, убрала в особый ларец. Оружие тонкое, не чета яду или дурманящему газу, — но в нужный час могло сгодиться и оно.

Об этом она пока лишь думала. До поры.

Не всё, однако, давалось гладко. Подмять «Змеиный круг» — это было полдела. В Северограде хватало и других, кто не спешил признавать новую Королеву.

В тот день к ней привели человека — крепкого, седоватого, с цепким взглядом и руками, выдававшими старого морехода. Звали его Бажен. Он держал свою ватагу контрабандистов — небольшую, но крепкую, со своими лодками и своими ходами. Прежде он водил дела с Мастером на равных и менять хозяина не торопился.

— Слыхал я про тебя, — проговорил он, оглядывая Ягу без всякого почтения. — Девка, что заняла место Мастера. Только вот какое дело, красавица. Мастера я знал двадцать лет. А тебя — неделю. С чего бы мне идти под твою руку да делиться добычей?

Люди вокруг напряглись. Кто-то положил руку на нож. Но Яга лишь чуть склонила голову, разглядывая гостя со спокойным любопытством.

— Резонно, — сказала она ровно. — Верить на слово глупо. Слова ничего не стоят. — Она поднялась. — Идём. Покажу тебе кое-что. А там сам решай.

Она повела его вглубь логова, к тесной каморке, забранной железной решёткой. За прутьями, на грязной соломе, скорчился человек — измождённый, заросший, с потухшим взглядом. Жало. Тот, кто ещё неделю назад метил в вожаки «Змеиного круга», а теперь сидел в клетке, как пёс, и на ком Яга проверяла свои новые составы.

Бажен подошёл ближе, всмотрелся в полумраке — и вдруг расхохотался, хрипло и от души.

— Жало! — выдохнул он, утирая глаза. — Вот так встреча! Гроза вольного города — в собачьей клетке! — Он покачал головой, всё ещё посмеиваясь. — Знала бы ты, красавица, как я этого гадёныша всегда не любил. Спесивый, скользкий. Дай ему волю — давно бы всех нас перерезал да под себя подмял. — Он сплюнул. — А теперь вон сидит. Под девкой.

Жало поднял голову, узнал Бажена — и в глазах его мелькнули стыд и бессильная злоба. Он отвернулся, вжался в угол.

Бажен ещё раз оглядел клетку, потом — Ягу. Что-то в его взгляде переменилось. Он словно заново её увидел.

— Стало быть, это ты его сюда упрятала, — проговорил он уже без насмешки. — И Гада на ножах взяла, говорят. И Марту... — Он не договорил, лишь хмыкнул. — Ладно. Ладно, красавица. Пока верю тебе. — Он протянул широкую, мозолистую ладонь. — Поглядим, какова ты в деле. Но коли обманешь — я не Жало, в клетке сидеть не стану.

— Договорились, — Яга пожала его руку. Хватка у обоих была крепкая.

Так, одного за другим, она прибирала к рукам вольный город — не всегда клинком, чаще умом да верным расчётом. Кому показать клетку, кому посулить долю, кому напомнить о судьбе Гада. Каждый день приносил новых людей под её руку, и сеть, что она плела, разрасталась, оплетая Североград.

От дрёмы её пробудил гулкий удар колокола, прокатившийся эхом по пещере. Яга вскочила, по привычке потянулась было к склянке с бодрящим зельем — и остановила руку. В последнее время она всё чаще себя на этом ловила и всё чаще одёргивала. Зелья держали её в тонусе, но и точили изнутри. Она сделала лишь глоток — самую малость, чтобы прояснилась голова, — и поспешила в пещеру.

Впереди, в полумраке подземной гавани, к вырубленному в скале причалу подходил небольшой юркий корабль. На мачте трепетал флаг Северограда — но что-то в этом возвращении было неладно. Яга ускорила шаг.

Корабль пришвартовался, скрипя снастями. Грузчики на пирсе переглядывались, ожидая привычных тюков и ящиков, — но вместо деловитого крика капитана с борта неслись стоны. По сходням, поддерживая друг друга, потянулись раненые матросы — окровавленные, измотанные.

Последним, шатаясь, сошёл капитан — бледный, в крови и поту, зажимая рану на боку. Он обвёл причал мутным взглядом в поисках знакомого лица.

— Где Мастер? — прохрипел он.

Яга шагнула вперёд, скрестив руки.

— Я Дарья. Я за Мастера.

Глаза капитана расширились. Он оглядел её долгим, мутным от боли взглядом — и вдруг прищурился, будто что-то припоминая.

— А я было принял тебя за другую, — пробормотал он. — Есть тут одна... Роксана. Новая зазноба царя, дочка Волкова, сказывают. Видел её мельком, когда был в Царьграде, — выходила из кареты у таверны. «Волчье логово», что ли, она зовётся. — Он качнул головой, морщась. — До чего похожа. Я аж опешил. Думал, померещилось... Да нет, ты помоложе будешь. И всё ж — одно лицо, ей-богу.

Яга и бровью не повела, но внутри что-то ёкнуло. Роксана. Дочь Волкова. Похожая на неё, как сестра. И — у таверны, что зовётся «Волчьим логовом». Интересно. Очередная игра Волкова?

— Обознался, — обронила она ровно. — Я Дарья.

Он оглядел её ещё раз, потом столпившихся вокруг старожилов.

— Так это правда про Мастера? — спросил он с отчаянием.

Те молча закивали. Капитан хрипло засмеялся — больше от боли, чем от веселья.

— Только этого и не хватало... Лучше бы я сдох, — пробормотал он, снова прижимая ладонь к ране.

Яга шагнула ближе. Кинжал молниеносно оказался у его горла. Капитан замер.

— Могу устроить, — тихо сказала она.

Он скривился.

— Ладно... ладно. Потом. У нас беда. На нас напали. Правоградцы.

Яга убрала нож, но не отступила. Капитан судорожно глотнул воздух.

— Всё как всегда: в море нас нагнал чужой корабль — обычное дело, передать мзду за провоз. С их борта спустили лодку, пятеро с оружием, с военной выправкой. Представились дозорными истинного царя, Ингваря. Но вместо денег они потребовали, чтоб мы причалили да сдали весь груз. — Он сплюнул кровью. — Мы не дались. Они погнались — да мы поманевреннее, ушли. Двоих потеряли. Чёртова война.

Он поднял на Ягу тяжёлый взгляд — но и в нём, сквозь усталость, проступал стальной норов старого капитана.

— Рома и лекаря, — велел он приказным тоном, не терпящим возражений.

Яга кивнула своим, чтобы увели раненого, и вернулась в каморку, обдумывая услышанное. Правоградцы. Люди царя Ингваря. Война, что бушевала где-то там, на юге и востоке, дотянулась наконец и до её моря.

«Почему теперь? — думала она. — Простой ли это разбой, или за ним что-то стоит? И впрямь ли это люди царя — или кто-то ловко прикрылся их именем?» Простым объяснениям она не верила давно.

Мысли её прервал голос Потапа за дверью.

— Дарья. К тебе пришли.

У входа стоял посыльный — молодой парень со свежей татуировкой соколиного когтя на шее. Он молча протянул свёрнутый и перевязанный шнурком свиток.

Яга, прежде чем взять, надела маску — привычная осторожность, — и осмотрела свиток: нет ли ловушки, не пропитан ли ядом. Убедившись, что чисто, развернула. Послание было выведено воровским шифром — тем самым, что она пока разбирала с трудом.

— Зови татуировщика, — бросила она Потапу.

Тот явился быстро и без труда прочёл написанное.

— «Приглашаю Бабу-Змею Дарью на сбор воров в таверне „Когтей Сокола". Созывает — Седой», — прочёл он, делая ударение на каждом слове.

Яга нахмурилась.

— Кто такой Седой?

Татуировщик откашлялся, будто готовясь к долгому рассказу.

— Седой — вор старой закалки. Известный. Лет десять как отошёл от дел, но имя его и поныне на слуху. — Он покачал головой. — Раз он снова объявился да созывает сбор — значит, решил навести в городе порядок. После того, что ты учинила, многие забеспокоились. Кто-то захотел поглядеть на новую Королеву вблизи. А кто-то, может, и не только поглядеть.

Яга отложила свиток. Сбор назначен на завтрашний вечер.

Она подошла к узкому окну каморки, за которым плескалась тёмная вода подземной гавани, и долго смотрела в полумрак. За короткий промежуток времени она поднялась из безвестной беглянки в Королевы воров. Подмяла банду, прибрала контрабанду, обрастала людьми и золотом. А теперь старый мир Северограда — те, кто правил здесь до неё, — звал её на разговор.

«Поглядеть на новую Королеву, — усмехнулась она про себя. — Что ж. Поглядите. Только как бы не пожалеть о том, что увидите».

Она знала: за приглашением может крыться ловушка. Знала, что Седой и старые воры могут видеть в ней угрозу — выскочку, чужачку, бабу, посмевшую сесть на чужое место. Но отступать Яга не собиралась. Слишком долго она бежала. Хватит.

Завтра она пойдёт на этот сбор. И пойдёт не как просительница — как Королева.

А пока надо было готовиться. Яга вернулась к столу, где ждали её склянки, кинжалы и книга Бабы. Пальцы привычно потянулись к рецептам. Завтрашний вечер мог обернуться чем угодно — и встретить его она намеревалась во всеоружии.

Седой

Таверна «Когтей Сокола» встретила её тишиной. Яга ожидала увидеть полный зал — старых воров, главарей, недобрые лица тех, кто основался в Северограде до неё. Но зал был пуст. За длинным столом, в одиночестве, сидел лишь старик.

Седой, как лунь, — оттого, верно, и прозвище. Лицо изрезано морщинами, но глаза живые, цепкие, молодые не по годам. Перед ним стояла кружка, и он неспешно потягивал из неё, будто никуда не торопился и ждал Ягу в этом зале целую вечность.

— Проходи, садись, — сказал он, не вставая. Голос был спокойный, чуть хрипловатый. — Ты, верно, ждала увидеть всех остальных. Целое сборище. — Он усмехнулся. — А я подумал: зачем? Эти люди — они завтра. А я — сегодня. Сегодня есть, а завтра поглядим.

Яга села напротив, не выказав ни удивления, ни тревоги. Руки держала на виду, но кинжалы были при ней, а губы тронуты ядом — на всякий случай.

— Седой, — проговорила она. — Я слышала о тебе.

— А я о тебе — много больше, — он отпил из кружки. — Скажу сразу, без обиняков. То, что ты баба, многим тут поперёк горла. Очень многим. — Он качнул головой. — Думали даже тебя зарезать. Обсуждали. Да только желающих не нашлось. Боятся. — Он прищурился, разглядывая её с любопытством. — А я, знаешь, редко видел, чтоб эти головорезы кого-то боялись. Они и смерти-то не больно страшатся. А тебя — боятся.

Яга молчала, выдержав его взгляд.

— Чего ты хочешь? — спросил вдруг Седой, подавшись вперёд.

— Пока — наладить дела, — ответила она ровно. — Залечить раны банды. Поставить всё на ноги.

Старик долго смотрел на неё. Потом качнул головой, словно дивясь чему-то своему.

— Говоришь, как взрослый, повидавший виды человек, — медленно произнёс он. — А на вид — сколько тебе? Двадцать? — Он не дождался ответа. — Знаешь, я ведь такое уже видел однажды. Давно. Лет тридцать назад.

Что-то в его тоне заставило Ягу насторожиться.

— Была тогда другая Баба, — продолжил Седой, глядя куда-то мимо неё, в прошлое. — И — вот занятно — из твоей же банды. Из «Змеиного круга».

Он отпил из кружки.

— «Ягодка» — это её рецепт. Её, не чей-нибудь. И прочие зелья — лечебные, дурманные, всякие, — что возил потом Мастер да на которых вы все нажились. Это всё она. Мастера она и выучила всему, что он знал. Сам-то он рядом с ней был — подмастерье, не больше. — Седой усмехнулся. — Тогда, к слову, «Ягодка» ещё не была контрабандой. Варили открыто, торговали в открытую. А потом сверху издали чудные законы: хмельное под запрет, и аккурат «Ягодку» — первой. Будто кто нарочно метил. Видать, угождали какому-нибудь влиятельному пивовару, которому она торговлю перебивала. Вот и пришлось возить тайно. Налоги те же, только из-под полы.

Яга слушала, и сердце её колотилось всё сильнее. «Ягодка». Рецепт из книги Бабы. Её Бабы.

— Не та ли это... — начала было она и осеклась.

Седой поднял на неё глаза — и улыбнулся, чуть приметно.

— Вижу по лицу, — проговорил он тихо. — Знакома ты с ней. И похожа. Ох как похожа. Но — не она. Та была бы сейчас старухой. А ты молода. — Он прищурился. — Похожа, а не она. Любопытно.

«Похожа?» — мелькнуло у Яги. Она никогда не задумывалась об этом и не представляла, какая Баба могла быть в юности.

— Я не понимаю, о чём речь, — сказала Яга ровно, заставляя голос не дрогнуть.

— Хорошо, — легко согласился Седой, ничуть не обманувшись. — Не понимаешь так не понимаешь.

Он откинулся на спинку, сцепил пальцы.

— Та, прежняя Баба, тоже выглядела на диво молодо. И умна была не по годам — точь-в-точь как ты. Привезли её, сказывают, откуда-то с запада. С какого-то острова. Пленницей. Рабыней, считай. — Он покачал головой. — А она поднялась. Из пленницы — в главари банды. Той самой, твоей. Стала, как ты теперь, Королевой воров.

Он помолчал, и взгляд его сделался каким-то странным — пристальным, почти растроганным.

— Ты ведь почти её воплощение, — проговорил он. — Дежавю меня не отпускает, веришь? Будто тридцать лет повернулись вспять. Сижу вот, смотрю на тебя — и вижу её.

— А что с ней сталось? — не выдержала Яга. Любопытство пересилило осторожность.

Седой невесело усмехнулся.

— А вот тут история тёмная. — Он отставил кружку. — Главарём-то она в итоге так и не удержалась. Был у неё... назовём это любовником. Тоже чужак, из её краёв, с тех же западных островов. Души в нём не чаяла. И однажды его убили. Люди из банды Медведя — была тут такая, сильная. Обычное дело: припугнуть «бабу», показать, кто хозяин, подмять под себя.

Он замолчал, и лицо его потемнело.

— Знаешь, что было дальше? — Голос его упал. — Она вырезала их. Всех. Банды Медведя просто не стало — за одну ночь. Как — никто не видел. Свидетелей не осталось. Но в их логове потом... — Седой поморщился, махнул рукой. — Не буду рассказывать. Жуть. Бывалые люди, что туда вошли, седели на месте. Я видел. Лучше б не видел.

Он поднял на Ягу глаза.

— А после она пропала. Сгинула без следа. Поговаривали — была брюхата. Носила дитя. — Он помолчал. — Тридцать лет тому назад.

Глаза Яги расширились. Тридцать лет назад. Беременна. Чужачка с запада, что выглядела моложе своих лет, владела теми же рецептами, правила той же бандой, носила то же имя — Баба.

Седой смотрел на неё и улыбался — мягко, понимающе. Будто читал каждую мысль, что неслась сейчас у неё в голове.

— Я дам тебе шанс, — сказал он, помолчав. — Да и как не дать. Но вот что я тебе скажу, птичка. — Он указал на неё узловатым пальцем. — Ты — вольная. Свободная. Это видно за версту. И как Мастер, тридцать лет на одном месте, в этой норе под скалой, ты не просидишь. Не твоё это. Тебя боятся — и правильно делают. Только не приучай к себе банду слишком крепко. Не вяжи их к себе. И не создавай проблем, которые потом расхлёбывать придётся не тебе, а другим.

Он отпил из кружки.

— Я поговорю с остальными. Улажу. Сейчас с тебя ничего не требую. Но подумай вот о чём: может статься, твоё место вовсе не здесь. Ты явно больше этого города. Больше этой норы.

Яга молчала, переваривая услышанное. Старик видел её насквозь — и это пугало сильнее любой угрозы.

— У тебя есть вопросы? — спросил Седой.

— Что у тебя есть о ней? — тихо спросила Яга, оставив притворство. — О той Бабе.

Старик хмыкнул, довольный, что она наконец спросила прямо.

— Кое-что есть. Записи о корабле, на котором её привезли, откуда списали, из какого порта. — Он прищурился. — И, помнится, валялась где-то у меня очень дорогая книга. Перевод — с нашей письменности на ихнюю, островную. Или наоборот. Редкая вещь. Кому попало такое не нужно, а вот тебе, может, и сгодится.

Яга снова попыталась скрыть, как ёкнуло у неё внутри. Книга. Перевод знаков. Той самой письменности, которой она подписывала зелья, что стоит на полях в книге Бабы.

— Так вот ещё что скажу — для ума, — продолжал Седой, разглядывая её. — Этот Сокол, дурень, на кой-то ляд попытался заманить в ловушку лучших воинов Руси. Богатырёвых. Да ещё и этого, сумасшедшего, Лешего. С его зельями. — Он покачал головой. — И как занятно всё сошлось, а? Говорят, Кащей Волков искал по северу какую-то Ягу. Лет тридцати. Будто бы в вашей же банде. — Он впился в неё взглядом. — Не завалялось ли у тебя там такой, а?

Яга не ответила. Лицо её было камень.

— Мне вот тоже пришлось на старости лет встать к власти, навести порядок, — продолжал старик, будто и не ждал ответа. — И что же я вижу? Знакомую картину. Слишком знакомую. — Он улыбнулся. — Думаю, то, что я тебе сегодня рассказал, тебе весьма пригодится. А когда-нибудь, не скоро, может я попрошу у тебя услугу. Такую, что будет тебе по силам, с твоими-то талантами. И ты мне её окажешь. Согласна?

Яга смотрела на него долгую секунду. Потом кивнула.

— Согласна.

— Вот и славно. — Седой удовлетворённо откинулся. — Ступай пока. Разберёмся позже. — Он поднял палец. — И вот ещё. Прежде чем вырезать какую-нибудь банду — а ты вырежешь, я по глазам вижу, — зайди сперва ко мне. Уважь старика. Договорились?

Он поднялся, подошёл к узкому окну и с лёгкой улыбкой уставился вдаль, на серое море, будто разговор был окончен и Яги здесь больше не было.

Яга встала и вышла — ошарашенная всем, что услышала, унося в себе вихрь мыслей, что никак не желали укладываться.

Назад она шла, не замечая дороги. Слова Седого крутились в голове, цеплялись друг за друга, складывались в картину, от которой захватывало дух.

Другая Баба. Тридцать лет назад. Чужачка с запада, молодая на вид, владелица тех же рецептов, главарь той же банды. Беременная — исчезла. А её Баба, наставница, что заменила ей мать, знала про эти банды всё, носила те же письмена, варила ту же «Ягодку»...

«Может статься, твоё место вовсе не здесь. Ты явно больше этого места».

«Ты почти её воплощение».

Что, если её Баба — и есть та Баба? Что, если за тридцать лет она просто состарилась — снадобьями омолодившись когда-то, но поседев? Что, если...

Яга остановилась посреди дороги, прижала ладонь ко лбу.

Что, если та беременность — это она? Что, если Баба — её мать?

Это объясняло бы многое. Слишком многое. Откуда Баба знала про банды, про Североград, про «Змеиный круг». Почему учила Ягу именно этому ремеслу. Почему берегла её, прятала, готовила. Почему оставила ей книгу, полную тайн.

Или... или Седой просто играет с ней. Плетёт паутину, как все они тут плетут. Стравливает, путает, подталкивает — к чему-то, чего она пока не видит.

Яга не знала. И от этого незнания внутри всё ныло.

Добравшись до каморки, она заперла дверь, опустилась на кровать и достала книгу Бабы. Долго листала её при дрожащем свете лампы, будто надеясь, что страницы вдруг откроют ей то, чего не договорил Седой.

И на последних листах взгляд её зацепился за то, чего она прежде не замечала. Страница. Пустая. Совсем пустая — ни строчки, ни знака. Странно: Баба не оставляла чистых листов, бумага была дорога.

И тут всплыло. Голос Бабы, давний, полузабытый: «Иные слова, девочка, не пишут чернилами. Их прячут. Хочешь прочесть — согрей. Тепло будит то, что спит».

Яга замерла. Неужели?

Она поднесла страницу к пламени лампы — осторожно, чтобы не спалить. Подержала. Ничего. Поводила над огнём ещё. Пусто. Она уж было усмехнулась над собой — на что надеялась? Должно быть, просто чистый лист, оставленный про запас...

И вдруг бумага начала меняться. Сквозь желтизну, медленно, как проступает синяк под кожей, выступили буквы — бурые, тонкие, выведенные когда-то невидимым составом. Строчка за строчкой. Письмо. Тем же почерком, что и вся остальная книга.

И тут Яга, уже не впервые, задумалась: а кто, собственно, писал эту книгу? Почерк везде один — ровный, твёрдый, привычный к перу. Но Баба... Баба ведь не умела писать по-здешнему. Совсем. Яга знала это твёрдо. Стало быть, книгу выводила чья-то другая рука — рука того, кто знал все эти рецепты, все тайны, всю сеть зватьев. Кто-то, кто стоял за Бабой. Или над ней. Кто же это мог быть?

Мысль скользнула — и пропала, оттеснённая тем, что проступало на странице. Яга впилась глазами в строки.

Письмо было о Кащее. Точнее — о Волковых.

Это она, Баба — или та рука, что водила пером в этой книге, — когда-то спасла Дмитрия Волкова от верной смерти. Выходила, вытащила с того света. Но за всякое спасение — своя плата. И платой Волкова стало бесплодие. Снадобье, что спасло ему жизнь, отняло способность иметь детей. Оттого Кащей — единственный его сын, зачатый ещё прежде. Оттого и не было у Дмитрия других наследников.

А сам он того не знал. Думал — вина на жене, что не могла понести. И убил её за это. Свою жену. За свой же изъян.

Дальше Баба писала, что годами тайно снабжала Дмитрия поддерживающим зельем — тем, что держало стареющего волка на ногах, продлевало ему годы. И тут же, ниже, был выведен рецепт — точный, до крупицы. «Такого человека, — писала Баба, — нельзя отпускать. Такого надо держать на поводке. Покуда он пьёт моё зелье — он жив. Перестанет — угаснет. В этом моя власть над ним, а теперь — твоя».

И последнее. Намёк — где искать вторую книгу. Ту, в которой, по словам Бабы, хранился список. Перечень «зватий» — так Баба называла свою тайную сеть. Тех, кого она годами держала за невидимые нити: сильных мира сего, вельмож, властителей — и Волков был лишь одним из многих. Целая паутина, оплётшая, как оказалось, куда больше, чем могла вообразить Яга.

Яга дочитала. Опустила книгу. Руки её чуть дрожали.

Слова Седого и письмо Бабы сплелись в голове в один тугой узел.

«Ты явно больше этого места». «Ты предназначена для большего». «Ты почти её воплощение».

Баба — её мать? Беременная чужачка, сгинувшая тридцать лет назад? Это объяснило бы всё. Или не объяснило бы ничего — а Седой просто водит её за нос, плетёт свою игру.

Голова шла кругом. Мысли путались, наскакивали одна на другую, и Яга поймала знакомое чувство — то самое, мутное, когда мир начинает плыть. Ей нужно было прояснить голову. Сосредоточиться.

Она потянулась к склянке. К новому составу — тому, что намешала недавно, покрепче прежнего. Поднесла к губам. И, вопреки всему, что твердила себе про осторожность, выпила залпом.

Тепло разлилось по телу. Мир качнулся — и вдруг прояснился, заострился до боли. Мысли понеслись стремительно, лихорадочно, складываясь в цепочки, каких она прежде не видела.

Бесплодие Дмитрия. Поддерживающее зелье. Рецепт в её руках. Кащей — единственный сын. Род Волковых, висящий на одной-единственной нити.

И вдруг — озарение. Идея, цельная, ясная, страшная в своей простоте, вспыхнула в её голове разом, как пламя в сухой траве.

— Да... — выдохнула Яга, и губы сами собой растянулись в улыбке. — Да. Вот оно.

Глаза её были широко раскрыты и отражали безумный, лихорадочный блеск. Неестественная, застывшая улыбка не сходила с лица. Она сидела в полумраке каморки, одна, сжимая в руках книгу мёртвой женщины, что, быть может, была её матерью, — и видела перед собой то, чего пока не видел никто.

План. Весь, целиком. От первого шага до последнего.

И он был прекрасен.

Трещины

Осень в Царьграде выдалась промозглой. Дожди зарядили с утра до ночи, и таверна, что служила Кащею логовом, пропахла сыростью, мокрой шерстью и кислым духом подогретого вина. Кащей сидел в дальнем углу, у тусклого окна, и в который раз перечитывал донесения, разложенные перед ним на липком столе. Внизу, в общем зале, гудели его люди — главари, скупщики, соглядатаи; наверх, в его закуток, долетал лишь приглушённый рокот голосов.

Дела шли. Сеть, что они с Лешим плели по столице, разрасталась; нужные уши слушали, нужные руки делали. Но на душе у Кащея было пасмурно — пасмурнее осеннего неба за окном. Слухи о хвори отца не утихали, а множились. И всё чаще он ловил себя на том, что не знает, чего ждать от завтрашнего дня.

Дверь внизу хлопнула. По лестнице застучали каблуки — резко, зло. Кащей не обернулся: он узнал эту поступь.

Роксана.

Она ворвалась в закуток, как ветер в распахнутое окно, — мокрая от дождя, в дорожном плаще, с которого капало на пол. Глаза её горели раздражением, и от обычной её сдержанности, той тихой, кошачьей повадки, не осталось и следа. Видно, накипело.

— Ну наконец-то я тебя нашла, — бросила она, стягивая мокрые перчатки. — Сидишь тут, в своей крысиной норе, пока я расхлёбываю твою кашу.

— Мою? — Кащей приподнял бровь, не вставая. — Садись. С чего такая буря?

Роксана не села. Прошлась по тесной комнате, как зверь по клетке, потом резко обернулась.

— Иван, — выплюнула она. — Твой драгоценный царь. Я с ним не справляюсь, Кащей. Совсем.

— Он что, опять заперся? — спросил Кащей.

— Если бы только заперся. — Роксана наконец остановилась, скрестила руки. — Я к нему и так, и эдак. По-доброму, по-хорошему. Говорю о свадьбе — а он бледнеет, трясётся и несёт, что лучше умрёт, чем пойдёт к венцу. Что выбросится из окна, что выпьет яду, что зарежется — всякий раз новое. — Она зло усмехнулась. — То ли и впрямь готов, то ли просто капризничает, как дитя. Я уж и не разберу.

— Капризничает, — сказал Кащей. — Будь он готов умереть всерьёз, давно бы умер. Кто грозится — тот тянет время. Боится.

— Боится! — Роксана всплеснула руками. — А мне-то что с того, что он боится? Дмитрий велел: обломай мальчишку. А мальчишка только хнычет да забивается в угол, едва я переступаю порог. — Она прищурилась, и в голосе её зазвенело обвинение. — И знаешь, кто в этом виноват? Ты.

— Я? — Кащей откинулся на спинку.

— Ты, — она шагнула ближе. — Помнишь, как ты при первой же встрече осадил его? При мне? «Хочешь показать величие — показывай где-нибудь ещё». Поставил его на место, как щенка. А заодно — и меня. Он теперь видит во мне не невесту, а тюремщицу. Угрозу. Будто я пришла его сожрать. — Она дёрнула плечом. — Мог бы тогда повести себя иначе. Мог бы поставить меня выше — мол, слушайся её, она тут главная. А ты выставил себя хозяином, а нас обоих — мелочью под ногами.

Кащей молчал, глядя на неё. В её словах была доля правды, и это раздражало больше всего.

— И теперь, — продолжала Роксана, — что прикажешь делать мне одной? Ты заварил — а расхлёбывать мне? Так не пойдёт, братец. Мы в этом вместе. Отец велел нам обоим. Если свадьба сорвётся — спросят не с меня одной. С тебя тоже.

Вот оно. Кащей едва не усмехнулся. Это была её всегдашняя повадка — то, что он подметил ещё в первую встречу и что бесило его сильнее любой дерзости. Роксана никогда не несла свою ношу одна. Чуть что не ладилось — она ловко, незаметно перекладывала половину вины на того, кто рядом. «Мы вместе». «Спросят и с тебя». Она вязала его своей неудачей, как паутиной, чтобы, если всё рухнет, падать не одной.

И в этот самый миг, глядя на её раздражённое, мокрое от дождя лицо, Кащей вдруг понял одну вещь — о себе.

Всю жизнь у него были свои мысли. Свои идеи, свои ходы, своё чутьё. Порой — он знал это — куда более верные, чем то, что выходило в итоге. Но он почти никогда не пускал их в дело. Не потому, что сомневался в них. А потому, что всякий раз, прежде чем шагнуть, спрашивал себя: а что подумает отец? Одобрит ли? Не сочтёт ли глупостью, мальчишеством, дерзостью? И этот незримый отцовский взгляд за плечом сковывал его вернее любых цепей. Он осаживал собственные замыслы прежде, чем они вызревали, — на всякий случай, чтобы не услышать потом отцовского «болван».

Вот и с Иваном тогда. Он мог повести разговор иначе — тоньше, умнее. Мог бы и впрямь возвысить Роксану, расположить к ней мальчишку, сыграть на его страхах мягко, а не грубо. У него были такие мысли. Но он выбрал самое простое, самое отцовское — надавить, осадить, показать силу. Потому что так поступил бы Дмитрий. А он, Кащей, до сих пор, даже взрослым, даже опасным, мерил себя отцовской меркой.

От этого открытия ему стало тошно. И зло.

Зло на себя. Зло на отца, что выдрессировал его так. Зло на эту девицу, что стоит тут, мокрая, и сваливает на него половину своей ноши.

— Что делать, что делать, — проговорил Кащей, и голос его был тих, но в нём закипало раздражение. — Ты взрослая баба, Роксана. Отец дал тебе свой голос при дворе. Дал власть. Так пусти её в ход — на что-нибудь, кроме как бегать ко мне жаловаться под дождём.

— Я пытаюсь...

— Плохо пытаешься. — Он поднялся, навис над ней. Раздражение, копившееся неделями, наконец нашло выход. — Хочешь совета? Изволь. Затащи его в постель. Отымей так, чтобы он света белого невзвидел. Хочешь — слушайся его, гавкай по-собачьи, ползай у ног. Хочешь — наоборот, прижми, напугай по-настоящему, не как я, а всерьёз. Приведи ему молодца. Девицу. Обеих разом, мне плевать. Опои своими зельями, ты ж умеешь. Делай что хочешь — отец так и сказал, «делай что хочешь». Но сделай так, чтобы этот... — он осёкся, выдохнул, — чтобы он женился на тебе. Хотя бы для виду. Хотя бы публично, перед народом. Остальное мне без разницы.

Роксана смотрела на него молча. На лице её не было ни обиды, ни испуга — лишь холодное, внимательное любопытство, будто она запоминала каждое его слово.

— У меня свои дела, — закончил Кащей, отворачиваясь к окну. — Война на пороге. Отец слёг. Скоро всё решится — и не свадьбой твоей. Так что справляйся сама. На то тебе и дали эту фамилию, кем бы ты ни была.

Несколько мгновений Роксана не двигалась. Потом — Кащей не видел, но почувствовал — что-то в ней переменилось. Раздражение схлынуло, уступив место той самой тихой, гладкой повадке, с какой она держалась у Дмитрия.

— Ну что ж, — сказала она ровно, натягивая мокрые перчатки. — Спасибо за совет, братец. Дельный. Пожалуй, и впрямь сделаю по-своему.

Что-то в её тоне заставило Кащея обернуться. Но лицо Роксаны было уже непроницаемо — ни тени недавней бури. Она смотрела на него спокойно, чуть склонив голову, и в глазах её — тех самых, что так странно напоминали ему чьи-то другие, — мелькнуло нечто, чего он не сумел разгадать. Не обида. Не злость. Расчёт? Или на тайное торжество?

— Делай, — буркнул он, снова отворачиваясь. — Только чтоб без трупов. Отцу нужен живой царь.

— Разумеется, — она улыбнулась краем губ. — Живой и послушный. Я об этом позабочусь.

Она развернулась и вышла — так же стремительно, как вошла. Каблуки простучали по лестнице, хлопнула дверь. И только тогда Кащей заметил, что всё это время сидел, сжав кулаки.

«Чужая, — подумал он, глядя ей вслед. — Совсем чужая. И с каждым днём всё несноснее.» Он не мог отделаться от чувства, что эта девица играет в какую-то свою игру — игру, правил которой он не знал. Но мысли его уже сворачивали к другому, к тому, что и впрямь было важнее любых свадеб, к болезни отца.

Донесение от него пришло на другой день, с верным человеком.

Кащей сломал знакомую печать — волчью морду на чёрном воске — и развернул плотный лист, исписанный твёрдой рукой писаря под отцовскую диктовку. Дмитрий не доверял важное бумаге без нужды, но это письмо было из тех, что меняют ход дел.

«Соловей переметнулся, — читал Кащей. — Богатырёв привёз ему царёву грамоту — титул, земли, замок. И этого хватило. Соловей принял условия Ингваря и теперь поведёт царёво войско на нас. На наше лесное имение».

Кащей перечитал дважды, не веря глазам. Соловей. За бумажку. За титул да клочок земли. Тот самый Соловей, что вырос с ним под одной волчьей рукой, что держал юг, что был силён, как никогда. Продался за грамоту с печатью — и теперь ведёт против них войско?

«Бред какой-то», — подумал Кащей, хмурясь. Что-то не складывалось. Соловей был хитёр и честолюбив, да, — но не глуп. Он понимал цену царёвым посулам не хуже Кащея. С чего бы ему вдруг кидаться на сторону битого, бежавшего в порт Ингваря, бросая всё, что у него и так было? Тут крылось что-то ещё. Что-то, о чём отец недоговаривал.

Он читал дальше — и хмурился всё сильнее.

«Леший пусть возглавит отряды в лесах — устроит засады, потреплет их по дороге, как в прошлый раз. А ты, Кащей, поведёшь главный полк под нашим знаменем. Встанешь во главе. Я бы вышел сам, но слегка нездоров и буду руководить из замка».

Кащей опустил письмо. Биться против Соловья — против лучшего полководца, какого знал отец, против собственного, считай, брата? Открытым полем, главным полком? Это было не похоже на Дмитрия. Совсем не похоже. Отец всегда действовал тонко, исподволь, чужими руками, выжидал, плёл паутину годами. А тут — в лоб, в открытую, навстречу войску, что ведёт его же бывший пёс. Так Дмитрий не воевал никогда.

«Что-то тут не так», — мелькнуло у Кащея холодком по спине.

Он ещё раз осмотрел письмо. Поднёс печать к свету, придирчиво вгляделся в оттиск — волчья морда на чёрном воске, всё как положено, без подделки. Проверил руку писаря, обороты речи — всё отцовское, знакомое. Подставы вроде не было. И всё же что-то скреблось внутри, не давало покоя.

«Леший вернётся — спрошу у него, — решил Кащей. — Он был при отце. Он подтвердит, тот ли это приказ, в своём ли отец уме». А пока — приказ есть приказ. Что бы за ним ни стояло, исполнять его придётся.

Отец не вставал. Отец, который не пропустил ни одной битвы, не выпустил из рук ни одной нити, — теперь оставался в замке. «Слегка нездоров». Кащей слишком хорошо знал цену отцовским «слегка».

Он подумал о Лешем — тот всё ещё был при Дмитрии, в лесном замке. Подумал о Роксане — она жила в Царьграде, при Иване, и к отцу наведывалась лишь изредка, наездами; но всякий раз после её приездов Дмитрию словно делалось то лучше, то хуже, и Кащей не мог отделаться от смутного беспокойства на её счёт. Подумал о слухах, что расползлись по всей столице слишком быстро, слишком гладко. Всё это во что-то складывалось — в узор, которого он пока не видел целиком.

«Скоро всё решится, — подумал он, как думал уже не раз. — Так или иначе».

Он откинулся к стене, прикрыл глаза, и мысли потекли тяжело, безрадостно.

Трещины. Они шли повсюду — по их наследию, по всему, что отец возводил столько лет. Дмитрий твердил: «ещё немного, ещё чуть-чуть, и всё устроится». Но что значит это «немного»? И чем, собственно, Кащею предстоит управлять, когда отца не станет? Грудой интриг, держащихся на одном человеке? Союзом, что трещит по швам? Троном, под которым прячется запуганный мальчишка? Отец строил паутину под себя — а паутина без паука долго не живёт.

«И имею ли я вообще право уйти? — думал Кащей. Уйти — бросить всё это, исчезнуть, как мечталось. Но если я уйду, не рухнет ли всё разом, погребая под собой тысячи? А если останусь — не стану ли новым пауком в центре той же паутины, тем самым, кем не хотел становиться?»

Он думал о цене. Сколько людей снова поляжет в грязь за их с отцом амбиции? Сколько деревень спалят, сколько баб уведут в полон монголы — те самые «верные союзники», что приходят, когда им выгодно, и режут своих же вчерашних друзей, когда выгода кончается? Кащей не обманывался на их счёт. Степь верна лишь добыче. Дай слабину — и те, кто нынче бьётся бок о бок с тобой, завтра поволокут тебя на аркане. Какой ценой даётся эта корона? И стоит ли она того?

Даже царь — даже жалкий, битый Ингварь, забившийся в свой восточный порт, — даже он, по слухам, в отчаянии, но всё цепляется за остатки власти, не желая отдать её и тем спастись. Мог бы взять, что осталось от казны, да уехать куда-нибудь за море, доживать тихо и сыто. Так нет же — лезет в драку, тянет за собой на убой верных людей. И ради чего? Ради короны, что и так уже не его.

«А чем я лучше? — кольнула мысль. — Мог бы и сам. Взять денег, золота — у отца его довольно — да уйти. Сейчас, пока не поздно. Раствориться, как растворилась когда-то Яга. Жить.»

Он почти улыбнулся этой мысли — но тут же погасил улыбку. Нет. Сейчас уйти — это предательство. Отец слёг, война на пороге, род висит на волоске. Уйти теперь — значит бросить всё в самый чёрный час, и не будет тогда ему прощения ни от кого, и меньше всего — от себя самого. Уйти можно после. Если будет это «после».

Мысли его свернули к битве. Завтра он впервые поведёт полк по-настоящему — не наблюдателем, не тенью за отцовским плечом, а командиром под родовым знаменем. Кащей усмехнулся невесело: придётся и доспех надеть. Тяжёлый, глухой панцирь, что он напяливал прежде разве что на учениях да на смотрах. Неудобный, сковывающий, чужой — он терпеть его не мог. Но в настоящем бою без железа дурак только и ходит. Завтра он встанет в строй, как все, — в латах, с мечом, под дождём и стрелами. Его битва.

И ещё одно не давало ему покоя — старый приказ. Тот, что отец вписал в их с Лешим задачу давным-давно, ещё загодя, на самый крайний случай. Если царь дрогнет и побежит — а Ингварь уже однажды бежал, бросив войско, — его надлежало перехватить. Не дать уйти. Взять или убить — но не упустить.

Кащей знал: легко не будет. Ингварь побежит не один. С ним будут его псы — Богатырёвы. Снова Илья, та несокрушимая гора, которую не берёт ни меч, ни страх. Снова хитрый, скользкий Алёша, что тенью ходит. Будет ли там, у последней черты, великая схватка — он против Ильи или против Алёши? Сойдутся ли наконец клинки, что столько раз расходились?

Кащей не знал. Но знал твёрдо одно: царя он не отпустит. Чего бы это ни стоило, с кем бы ни пришлось скрестить сталь. Потому что, пока жив беглый царь, война не кончится никогда — она будет тлеть, вспыхивать, гнать людей на убой год за годом, без конца. Оборвать это можно лишь одним способом — оборвав его. Одна смерть против тысяч. Кащей слишком хорошо усвоил эту отцовскую арифметику.

Он свернул письмо, поднёс к пламени свечи, дождался, пока бумага займётся, и бросил в очаг. Смотрел, как чернеют и сворачиваются строки.

Война звала. Главный полк ждал командира. А там, в лесах в замке, доживал свои дни старый волк — и кто-то тихо, умело подтачивал последнюю опору рода, а Кащей всё никак не мог разглядеть, чья рука держит нож.

Он поднялся, накинул плащ. Пора было собираться к войску. Что бы там ни плелось вокруг отца — это решится потом. Сейчас впереди была битва, и впервые — его битва, под его началом.

«Покажу, на что годен», — мрачно пообещал он себе, спускаясь в гудящий, прокуренный зал.

За окном лил дождь, смывая с улиц Царьграда последнюю осеннюю листву.

Битва у Смородины

Десять дней минуло с того дня, как Кащею пришло отцовское донесение, — и вот война, что тлела по всей Руси, прогорела дотла в одночасье.

Поход царя был обречён с самого начала — только сам Ингварь этого не знал. Поначалу всё для него складывалось на диво гладко. Соловей, принявший царёву грамоту, вёл войско уверенно и лихо отбивал засады Лешего — будто наперёд знал, где тот ударит. Леший раз за разом выводил свои летучие отряды в тыл, и раз за разом натыкался на готовый отпор; гонцы Соловья всякий раз поспевали предупредить. Царёво войско шло вперёд, тесня Волковых, и Ингварь уже уверовал, что фортуна наконец повернулась к нему лицом.

А потом, через несколько дней пути, Соловей исчез. И с ним — всё золото. Вся казна, что царь собрал для похода, все деньги, на которые содержались наёмные полки. За одну ночь багатур увёл своих людей и царёву казну в неизвестность, не оставив ни записки, ни следа.

Наутро войско проснулось без конницы и нищим. Наёмники, поняв, что платить им теперь нечем и некому, побежали — кто куда, целыми отрядами. «За что нам умирать? — рассуждали они. — За пустую мошну битого царя?» Остатки рати, поредевшие, павшие духом, поползли вперёд по инерции, к самому имению Волковых, — и там их встретили и смяли играючи. Это был уже не бой, а так, последний обречённый шаг отчаяния.

Кащей, что вёл главный полк под родовым знаменем, даже толком не успел вступить в сечу. Всё кончилось прежде, чем он скрестил с кем-либо клинок: враг рассыпался сам, ещё не дойдя до настоящей схватки.

И только тогда, стоя над этим скорым, почти бескровным разгромом, Кащей понял, что отец снова всех переиграл — не выходя из замка, лёжа в постели.

«А болен ли он на самом деле? Не пустил ли слух о болезни специально, чтобы Ингварь подумал, что самое время атаковать, пока старый волк болен? Соловей выманил царя, обескровил его войско и ушёл с казной, а остатки попали под нож. Всё сложилось слишком гладко, слишком точно — будто кто-то знал наперёд каждый шаг Ингваря.» — думал Кащей.

И всё же что-то не сходилось. Зачем Соловью было предавать царя так скоро, так удобно для Волковых? Почему он не повернул отнятое золото и силу против самого Дмитрия, раз уж пошёл на измену? Кащей не находил ответа. Слишком ровно всё легло — а за такой ровностью у отца всегда пряталась заранее рассчитанная стратегия. Но какая именно — Кащей пока не понимал. Он гнал эти мысли: разбираться было некогда.

«Бог подковёрных игр, — мелькнуло у Кащея привычно-горькое, с долей невольного восхищения. — Вот как это делается на самом деле».

И в этот самый миг он увидел сигнал.

Высоко над дальним перелеском, там, где бились отряды Лешего, в серое небо взвилась тонкая струйка дыма — рыжего, едкого, ни на что не похожего. Условный знак. Они с Лешим уговорились о нём загодя, ещё дома: «Если увидишь, царь побежал — бросай всё и нагоняй».

Сердце Кащея забилось чаще. Значит, началось. Значит, Ингварь дрогнул и пустился наутёк — а Леший, видать, схлестнулся с теми, кто его прикрывал. С Богатырёвыми. И раз Леший подал знак, а не нагнал царя сам — там, у перелеска, всё пошло худо. Илья и Алёша своё дело знали.

Кащей не медлил. Он свистнул, и верный скакун, чёрный, как сама ночь, вынес его прочь от бегущего, рассыпавшегося царёва войска. Пригнувшись к гриве, в звенящей кольчуге, Кащей погнал коня туда, куда указывал рыжий дым, — через мелколесье, к реке.

Лес мелькал по сторонам, хлестали ветки, конь шёл намётом, разбрызгивая грязь. Кащей вылетел на берег Смородины — широкой, тёмной, набухшей от осенних дождей реки — и придержал коня, озираясь.

Впереди был он.

Царь. Ингварь. Один — без свиты, без охраны, без своих хвалёных богатырей. Видно, прикрытие его осталось там, в перелеске, схлестнувшись с Лешим, а сам он прорвался — и теперь, спешившись, пытался свести коня к воде, к броду или к лодке, что приметил на том берегу. Жалкий, загнанный, в забрызганном грязью царском корзне, он озирался затравленно, как зверь, почуявший гончих.

Кащей тронул коня шагом. Медленно, без спешки, выехал на открытый берег.

— Далеко собрался, государь? — окликнул он.

Ингварь обернулся. Лицо его, осунувшееся, серое, исказилось — узнал. Рука метнулась к поясу, выхватила кинжал.

— Волков, — выдохнул царь. — Щенок Волкова.

— Он самый, — Кащей спрыгнул с коня. Кольчуга глухо звякнула. Он обнажил меч. — Конец дороги, Ингварь. Дальше реки тебе не уйти.

Царь не был трусом — Кащей отдал ему должное. Загнанный, один, без надежды, он не пал на колени, не запросил пощады. Он перехватил кинжал и бросился сам — отчаянно, зло, как бросается тот, кому уже нечего терять.

Но кинжал против меча, отчаяние против холодного расчёта — этого было мало. Кащей ушёл с линии удара легко, почти лениво. Сталь свистнула мимо. Он перехватил руку царя, вывернул — кинжал звякнул о камни, — и в тот же миг коротко, без замаха, всадил меч.

Ингварь охнул. Глаза его расширились — больше от удивления, чем от боли. Он осел, цепляясь за плечи Кащея, и тот придержал его, глядя в гаснущее лицо последнего законного царя Руси.

— Вот и всё, — тихо сказал Кащей. — Теперь, может, кончатся войны.

Он отпустил тело, и оно сползло на мокрую гальку, к самой кромке воды. Тёмная кровь потекла в реку, расходясь по течению бледно-розовыми разводами, и Смородина уносила её прочь.

Кащей наклонился. С головы мёртвого царя скатился венец — простой дорожный обруч, не та парадная корона из храма, но всё равно знак, всё равно власть. Кащей поднял его, повертел в окровавленных пальцах. Холодное золото тускло блеснуло под серым небом.

Корона. Та самая, за которую пролилось столько крови. За которую гибли деревни, города, целые рода. И вот она у него в руках — у того, кто никогда её не желал.

Он стоял над телом, в забрызганной кровью кольчуге, с короной в руке, и не чувствовал ни торжества, ни радости. Только усталость. Бесконечную, тяжёлую усталость.

— Кащей.

Голос. Тихий, знакомый, невозможный.

Он обернулся — и замер.

На берегу, в нескольких шагах, стояла она. Яга.

Кащей не поверил глазам. Он столько месяцев искал её, столько раз представлял эту встречу — и вот она здесь, наяву, у кровавой реки. Но не та Яга, что жила в его памяти. Не беглянка в обтрёпанном плаще. Эта была одета богато, дорого — тёмное платье тонкой работы, мех, золото на запястьях. Так одеваются не знахарки из глуши, а королевы. Волосы убраны, кожа белая, лицо прекрасно, а глаза — те самые глаза, что он не спутал бы ни с чьими, — смотрели на него с нежностью.

«Видение, — мелькнуло у него. — Я брежу. Это морок, усталость, кровь ударила в голову». Он моргнул, тряхнул головой. Но она не исчезла. Она была настоящей.

— Яга, — выдохнул он, и меч дрогнул в его руке. — Ты... жива. Ты здесь.

— Я здесь, — мягко сказала она и шагнула ближе. Голос её был тёплым, как когда-то, в те недолгие дни, когда они были почти счастливы. — Я нашла тебя, Кащей. Наконец.

Она шла к нему — плавно, неспешно, и каждый шаг её был как ласка. Кащей стоял, не в силах двинуться, забыв про корону в руке, про тело у ног, про всё на свете. Сердце колотилось. Столько всего хотелось сказать, спросить, — но слова застряли в горле.

— Я искал тебя, — только и выговорил он. — Всё это время. Я думал...

— Тише, — она прижала палец к его губам, и от прикосновения его обдало жаром. — Не сейчас. Потом. У нас будет время. Всё, как ты хотел. Помнишь? Уйти. Быть вместе. Туда, где нас не достанут.

Она была совсем близко. Так близко, что он чувствовал тепло её тела, лёгкий, знакомый запах трав, что всегда исходил от неё. Глаза её, огромные, тёмные, влажные, смотрели снизу вверх, и в них было всё, о чём он мечтал бессонными ночами. И — он только теперь заметил — по щекам её катились слёзы. Она плакала, молча, не утирая их, и улыбалась сквозь слёзы. Она подняла лицо. Губы её приоткрылись.

— Иди ко мне, — шепнула Яга.

И поцеловала его.

Кащей закрыл глаза. Этот поцелуй он ждал так долго, что забыл уже, каков он на вкус. Тёплый, мягкий, родной — и солёный от её слёз. Весь мир сжался до этого касания, до её губ на его губах, и впервые за бесконечно долгое время он почувствовал покой.

А потом покой обратился в огонь.

Губы обожгло. Жар хлынул в рот, в горло, разлился по жилам — стремительный, чужой, страшный. Кащей рванулся назад, но было поздно. Мир качнулся. Ноги подкосились.

И всё же — из последних сил, угасающим телом — он выхватил из-за пояса кинжал. Тот самый, дешёвый кинжал, что она когда-то подарила ему на день рождения, а он хранил все эти месяцы у сердца. Из последних сил он ударил — её, в живот, наотмашь.

Но Яга качнулась прочь с невероятной, нечеловеческой быстротой — будто змея, уходящая от удара. Клинок распорол богатое платье, скользнул по боку — и всё же достал её: лезвие чиркнуло по коже, и алая кровь брызнула на сталь, потекла по тёмной ткани. Яга вздрогнула, прижала ладонь к раненому боку — но не отступила. И не сводила с него глаз.

— За что... — прохрипел Кащей, оседая на колени.

— За маму, — тихо сказала Яга, и слёзы текли по её лицу, не переставая. — За сына, которого у тебя не будет. За предательство.

Он не понял. Не успел понять. Слова её расплылись, как круги на воде.

В её глазах — в тех самых глазах — он успел поймать последнее, перед тем как мир померк. Не торжество. Не ненависть. Слёзы — и за ними что-то холодное, бездонное, безумное.

А потом — темнота, и студёная вода, сомкнувшаяся над головой.

Алёша видел всё с дальнего берега.

Он гнал коня вдоль Смородины, потеряв в общей сваре и брата, и след царя. Всё рухнуло в одночасье: Соловей, чёртов Соловей, которому они поверили, исчез вместе со всей казной, а без денег наёмники разбежались, и обескровленное войско смяли играючи. Их обвели вокруг пальца, как мальчишек. Алёша ещё не знал, что Соловей с самого начала был человеком Волкова, но уже понимал: их переиграли вчистую, и грамота, что он сам с таким трудом добывал, оказалась лишь приманкой в чужой ловушке. Он вырвался из разгрома, кинулся искать Ингваря — догнать, спасти, увезти, — но опоздал.

Он увидел их издали, через реку. Увидел, как Кащей стоит над телом царя с короной в руке. Узнал по чёрной фигуре, по знамени, брошенному у коня. «Поздно, — обожгло его. — Ингварь мёртв. Всё кончено».

А потом он увидел её — женщину. Она вышла из-за деревьев, богато одетая, и пошла к Кащею. Алёша придержал коня, не понимая. Кто это? Откуда? И что-то знакомое было в ней, в посадке головы, в походке. Где-то он её видел. Лицо... издали не разобрать, но это лицо он будто знал.

«Яга? — мелькнула дикая мысль. — Не может быть... Или кто-то очень похожий?»

Он смотрел, как они говорят. Как женщина подходит к Кащею близко, ещё ближе. Как тянется к нему. И в этой тянущейся фигуре было что-то такое, отчего Алёше вдруг захотелось крикнуть, предупредить, хотя он и сам не знал о чём.

Они слились в поцелуе. И тут же — Алёша глазам не поверил — что-то блеснуло в руке Кащея, короткий взмах, и женщина резко качнулась вбок, зажала рану ладонью, будто он её задел. А Кащей забился, как от удара, выронил клинок и стал оседать. Нелепо взмахнув руками, он повалился навзничь прямо в реку. Тёмная вода приняла его и понесла.

Женщина выпрямилась, постояла, держась за бок. Потом наклонилась, подняла что-то с земли — корону. Замерла на мгновение, глядя на воду, что уносила тело, и Алёше показалось издали, что плечи её вздрагивают, будто она плачет. А потом она спокойно, не оглядываясь, пошла прочь и скрылась за деревьями, унося с собой золотой обруч.

Всё это заняло считаные мгновения.

— Чёрт, — выдохнул Алёша. — Чёрт, чёрт!

Он пришпорил коня и погнал вдоль берега, вниз по течению, не сводя глаз с тёмной воды. Там, среди бурых волн, то показывалась, то пропадала чёрная фигура — Кащей, влекомый рекой, в тяжёлой своей кольчуге, что вот-вот утянет его на дно.

«Зачем? — билось в голове, пока он скакал. — Зачем я его спасаю? Это же Волков. Враг. Тот, кто убил Ингваря. Пусть тонет».

Но он гнал коня. Сам не зная почему. Может, оттого, что устал от смертей. Может, оттого, что в этой женщине, что отравила Кащея поцелуем и ушла с короной, было что-то куда страшнее любого Волкова. А может, просто оттого, что в Алёше, при всех его тёмных делах, жило упрямое: вытащить, не дать умереть, поставить на самую безнадёжную карту — на две шестёрки.

Там, где река делала поворот и течение прибивало к отмели, он спрыгнул с коня, бросился в ледяную воду по пояс, ухватил Кащея за ворот кольчуги и, упираясь, хрипя, выволок на берег.

Кащей был жив. Едва-едва. Дышал — хрипло, прерывисто, — но дышал. Лицо его посинело, губы почернели, тело била дрожь. Какая-то отрава жгла его изнутри, Алёша видел это, — но не убивала.

Алёша перевернул его на бок, выбил воду из лёгких. Кащей закашлялся, застонал, не приходя в себя.

— Ну ты и живучий, чёрноволосый засранец, — пробормотал Алёша, отдуваясь, садясь рядом на мокрую гальку. — Ты всё-таки победил. Слышишь? Царя ты завалил. Корону, правда, увели у тебя из-под носа, да только тебе сейчас не до того.

Он стащил с пояса флягу, отхлебнул сам — зубы стучали от холода, — потом плеснул немного в почерневшие губы Кащея.

— Не знаю, слышишь ли ты меня, — продолжал он, больше чтобы успокоить самого себя. — И не знаю, на кой я тебя вытащил. Дурак, наверное. — Он оглядел пустой берег, серую воду, низкое небо. Битва осталась далеко, её гул сюда уже не долетал. — Что мне теперь с тобой делать, а?

Враг. Полумёртвый враг на руках, проигранная битва за спиной, и где-то там — брат, живой ли, мёртвый. Корона уплыла в чужих руках. А он сидит на берегу, у чёрной реки, и стережёт дыхание того, кого должен был бы прикончить.

Надо было уходить. Спрятаться, отыскать Илью, понять, что вообще теперь делать. Алёша начал подниматься и застыл.

На берегу, в нескольких шагах, неслышно возникла фигура. Тёмный плащ, капюшон. Леший.

Он стоял и смотрел — на Алёшу, на бесчувственного Кащея у его ног. Рука Лешего лежала на рукояти ножа. Алёша медленно выпрямился, потянулся к мечу. Оба понимали: сейчас будет бой. Один на один, на пустом берегу, над полуживым Волковым.

— Стой, — хрипло сказал Алёша, выставив ладонь. — Стой. Я его не трогал. Я его вытащил. Из реки. Слышишь? Его убила женщина. Та, что пришла после боя, — отравила и ушла. С короной. Яга или... кто-то, похожий на неё. Я только вытащил его, чтоб не утоп.

Леший не ответил. Но и не бросился. Тёмные глаза его перебегали с Алёши на Кащея, с Кащея на реку, и в них шла какая-то быстрая, холодная работа мысли. Он осторожно, по дуге, обошёл Алёшу — не приближаясь на удар, но и не отступая, — присел над Кащеем, коснулся его шеи, оттянул почерневшее веко. Снова выпрямился.

— Жив, — проговорил Леший негромко, ни к кому не обращаясь. — Отравлен. Но жив. — Он перевёл взгляд на Алёшу, и в нём не было сейчас вражды — только расчёт. — Один я его не унесу. А ему нужно тепло, кров и снадобья — иначе не дотянет.

— Это твоя забота, не моя, — буркнул Алёша, не опуская меча.

— Когда-то мы заключили мир, — сказал Леший ровно. — На один день. Так вот тебе ещё один. Помоги мне унести его. Тут недалеко — есть у меня место. Сторожка, скрытая. Никто не сыщет.

— Чтобы я сам сунул голову в петлю? — Алёша мотнул головой. — Меня там же и прирежешь. Или сдашь своим. Нет.

Леший помолчал. Потом сделал то, чего Алёша не ждал, — убрал руку с ножа.

— Своих у меня теперь, может, и не осталось, — глухо сказал он. — Хоть и битва выиграна, Волков-старший при смерти, Волков-младший — вот, в реке искупался. Всё рушится, Богатырёв. Мне сейчас не до того, чтоб резать тебя. — Он посмотрел Алёше в глаза. — Помоги донести. А потом уйдёшь. Даю слово: пальцем не трону. Дам тебе уйти. Считай — за тот мир на корабле.

Алёша долго смотрел на него. На полуживого Кащея. На реку, что унесла мёртвого царя. На опустевший берег, где совсем недавно стояла женщина с короной в руках. На серое, безразличное небо.

«Две шестёрки», — мелькнуло привычное.

Он медленно опустил меч.

— Веди, — сказал он. — Но если соврал — я заберу с собой столько ваших, сколько успею.

— Знаю, — обронил Леший. И впервые что-то похожее на тень усмешки тронуло его губы. — На том и стоим.

Вдвоём они подняли бесчувственного Кащея — тяжёлого, мокрого, в звенящей кольчуге, — и понесли прочь от реки, в темнеющий лес. А Смородина текла за их спинами, унося к морю кровь убитого царя, и где-то там, впереди, женщина в богатом платье несла украденную корону — к новой, ещё не сыгранной игре.

Свадьба

Царьград давно не видел такого торжества.

После месяцев войны, страха и крови столица будто очнулась и жадно набросилась на праздник. Дворец сиял огнями. Высокие окна горели золотом сотен свечей, на площади перед ним гудела толпа, гремели бубны, дымились жаровни, и над всем этим плыл колокольный звон — не тревожный, как в дни осады, а праздничный, частый.

Женили царя.

Тому, кто поглядел бы в тот вечер на пиршественный зал со стороны — беспристрастно, как глядит история на свои узловые события, — открылась бы картина пышная и обманчивая. Столы, ломящиеся от яств. Бояре в шитых золотом кафтанах — иные из них ещё год назад и не помышляли о таких местах, а старые хозяева этих мест давно лежали в земле. Заморские гости, музыканты, плясуны. И в середине, на возвышении, — те, ради кого всё затевалось.

Царь Иван был хорош собой в этот вечер. Последние недели его не узнавали: осунувшийся, издёрганный, мрачнее тучи — он и слышать не хотел о свадьбе, запирался, чах, грозился наложить на себя руки. Двор гадал, что нашло на государя, прежде охочего до вина, пиров и весёлых дев. А нынче он словно вернулся к себе прежнему — да ещё краше: щёки тронул румянец, глаза блестели, он наклонялся к своей невесте, что-то шептал ей, и та смеялась в ответ. Сидел счастливый, влюблённый, не сводя глаз с молодой жены. Что-то переменило его. Или кто-то сумел подобрать ключ к запуганному, загнанному в угол мальчишке-царю.

А молодая царица была в тот вечер хороша до того, что глаз не отвести.

Те, кто знал Роксану прежде, дивились перемене. Прежде дочь Волкова была дерзкой, раскрепощённой, наглой — за словом в карман не лезла, держалась вольно, порой через край. А нынче — будто иная женщина. В каждом движении сквозило теперь спокойное, царственное достоинство; она держалась так, словно родилась для трона, словно всю жизнь только и делала, что повелевала. Тёмные волосы убраны в затейливую причёску, на шее и запястьях золото и каменья, стан в дорогом подвенечном уборе. И лицо переменилось: прибавилось в нём силы и глубины — будто эта молодая женщина знала о мире что-то такое, чего не знал никто в этом сияющем зале.

Да и Волкова в тот вечер было не узнать. Он словно расцвёл, светился силой и здоровьем, а ведь всего две недели назад его видели слабым, осунувшимся, едва встающим из-за стола. Иные дивились такой скорой перемене. Иные перешёптывались: уж не притворялся ли старый волк хворым нарочно? С него сталось бы. Прикинуться немощным, дать слабину на виду, чтобы загнанный Ингварь поверил, будто час пробил, будто Волков плох и беззащитен, и решился наконец на тот самый отчаянный, обречённый поход. Лучшей приманки и не выдумать. Если так, то и эта хворь была лишь ещё одним ходом в его бесконечной игре.

В разгар пира, когда гости захмелели и музыка загремела вольнее, старый Волков поднялся со своего места и, поймав взгляд одного из гостей, едва заметно повёл головой — за мной. Гость поднялся следом.

То был Соловей. Южный багатур, что лишь недавно явился ко двору — победителем, человеком, переломившим войну. Жилистый, обветренный, с цепким взглядом, он и в шёлковом кафтане смотрелся чужеродно среди разомлевших бояр, как коршун среди павлинов. Они с Дмитрием отошли в нишу за колоннами, подальше от хмельного гомона, и старый Волков заговорил — тихо, так, что слышал лишь один Соловей.

— Слушай меня внимательно, — проговорил Дмитрий. Бодрый, оживший, он и здесь, в тени, держался крепко — никто не сказал бы, что ещё недавно этот человек едва вставал. — Складывается дурно, Соловей. Считай сам. Кащей пропал — как сквозь землю. Леший пропал. Царя нашли в реке, мёртвого, без короны, — а короны нет нигде. Богатырёвы, оба, как в воду канули — ни тел, ни следа. Слишком много пропавших разом. Случайностью тут и не пахнет. Действовать надо быстро, пока я не понял, что за всем этим стоит.

— Может статься, происки Богатырёвых? — негромко спросил Соловей. — Сговор? Прячутся, чтобы ударить после?

— Может статься. С них станется. — Дмитрий помолчал, желваки заходили на сухих скулах. — А может, и хуже. Не знаю пока. — Он сунул Соловью сложенный, запечатанный лист. — Тебя требуют на совет ханов — вот, держи. Дело спешное, отлагательств не терпит, иначе степь занервничает. Поезжай. Разберись там — и возвращайся. Скоро. Ты мне будешь нужен здесь.

Соловей спрятал письмо за пазуху, кивнул.

— А ещё, — Дмитрий понизил голос до того, что слова стали почти беззвучны, и впился в Соловья тяжёлым взглядом. — Запомни накрепко. Если со мной что-нибудь случится в ближайшее время... что-нибудь похожее на отраву — слышишь? — если я вдруг занедужу нутром, или слягу враз, или помру скоропостижно, как помирают от яда, — ты знаешь, что делать.

— Что? — так же тихо спросил Соловей.

— Убей Роксану, — сказал Дмитрий ровно, без тени сомнения. — Сразу же. Не спрашивая, не разбираясь. Просто убей. Где бы она ни была, кем бы ни прикрывалась. Понял?

Соловей чуть приподнял бровь — единственный знак удивления, что он себе позволил. Скользнул взглядом туда, где за пиршественным столом сияла молодая царица. Перевёл глаза обратно на Дмитрия.

— Понял, — обронил он. И, помолчав, добавил: — Ты не доверяешь собственной дочери?

Дмитрий посмотрел на него долго, странно.

— Я не доверяю никому, — сказал он наконец. — На том и стою полвека. На том и жив до сих пор. — Тень усмешки тронула его губы и тут же погасла. — Ступай, Соловей. Разберись с ханами и возвращайся. И помни, о чём я сказал.

Соловей коротко поклонился — не подобострастно, как кланялись бояре, а сдержанно, как кланяется равный, — и растворился в толпе так же тихо, как появился. Через малое время его уже не было в зале; никто и не заметил, как ушёл южный гость. А старый Волков постоял ещё мгновение в тени колонн, глядя на дочь, на счастливого царя, на гудящий пир, — и вернулся к столу, вновь надев на лицо ту бодрую, властную маску, под которой прятал и хворь, и тревогу.

Когда пир был в самом разгаре, Дмитрий поднялся для здравицы. Зал стих — медленно, волнами, от первых столов к дальним. Старый Волков поднял кубок, и в наступившей тишине голос его, чуть хрипловатый, но твёрдый, разнёсся под сводами.

— Сегодня счастливый день, — проговорил он. — Я отдаю свою дочь, Роксану, за государя нашего, Ивана. Два рода сливаются в один, и да будет этот союз крепок и плодовит на радость всей Руси.

Бояре одобрительно загудели, потянулись кубками.

— Долго над нашей землёй кружила беда, — продолжал Дмитрий, и голос его посуровел. — Долго душил её змей — самозванец, что цеплялся за престол, не щадя ни земли, ни народа. Тот, кто залил Русь кровью ради своей короны. Но змей повержен. Низложенный царь бежал с поля боя, как трус, и сгинул в реке безвестно — туда ему и дорога. С ним покончено. А значит — покончено и со смутой. За дочь мою Роксану! — поднял кубок Дмитрий. — И за государя Ивана! За их союз и за мир на Руси!

— За союз! За мир! — громыхнул зал.

При словах о змее и предателе молодой царь вздрогнул, покосился на старого Волкова — быстро, испуганно, как косится тот, кто знает больше, чем смеет сказать. Но тут же, словно опомнившись, повернулся к молодой жене. Роксана смотрела на него — спокойно, ласково. И Иван, поймав этот взгляд, разом оттаял, успокоился и улыбнулся ей — открыто, доверчиво, как улыбается ребёнок матери.

Пир катился к ночи. Гости хмелели, музыка играла всё громче, всё разгульнее. А потом, по старому обычаю, настал черёд провожать молодых на брачное ложе.

Их подняли из-за стола под крики, смех и непристойные шутки подвыпивших бояр. Осыпали хмелем и зерном — на богатство и плодородие. Иван раскраснелся, смущённо посмеивался; Роксана шла рядом, опустив глаза, с лёгкой улыбкой на губах. Толпа провожала молодых по галереям до самых дверей опочивальни — с факелами, с песнями, с напутствиями. У дверей их наконец оставили одних, и тяжёлые створки затворились, отсекая шум праздника.

За этими дверями — для всех, кто остался пировать, — начиналась обычная брачная ночь. Молодой влюблённый царь и его прекрасная жена. Начало новой, счастливой поры. Конец войне и смуте.

Так это виделось снаружи.

А что было внутри — того не видел никто. Почти никто.

Сперва за дверью слышались приглушённые голоса. Смех Ивана, тихий ответ Роксаны. А потом случилось то, чего царь не знал и не чаял за всю свою жизнь, — а ведь, видит бог, он мнил, будто знает о таких делах всё.

Иван, при всей своей молодости, не был ни робким, ни неискушённым. Напротив — любил пиры, вино и женщин, перевидал их на своём веку немало и полагал, что в этом деле его уже ничем не удивишь. Но эта ночь перевернула все его представления. Он никогда прежде не испытывал такого. От одного прикосновения её рук, от запаха её кожи он терял голову, и кровь вскипала, и мир плыл, растворяясь в сплошном жарком блаженстве. Любовь, влюблённость, страсть, упоение — всё смешалось в нём, захлестнуло с головой. Ему казалось, что он вознёсся в самый рай, что нет и не было на свете ничего слаще этой женщины, этой ночи. Он тонул, задыхался от счастья — и был счастлив тонуть.

К исходу ночи, опустошённый, оглушённый блаженством, он провалился в сон — глубокий, мёртвый, без сновидений. Уснул крепко, доверчиво, с улыбкой на губах, как засыпает человек, которому впервые в жизни было хорошо и не страшно.

В опочивальне догорала последняя свеча. В её дрожащем свете женщина, которую весь Царьград знал теперь как царицу Роксану, поднялась с ложа и подошла к зеркалу в дорогой раме.

Она была обнажена. Сбросила подвенечный убор, распустила волосы — тёмные, тяжёлые, они падали ей на плечи и спину. Она медленно водила гребнем, прядь за прядью, глядя на своё отражение в полумраке.

И вдруг улыбнулась сама себе.

Улыбка была неправильная. Не та спокойная, ласковая улыбка, какой молодая царица одаривала Ивана за пиршественным столом. Эта расползалась по лицу медленно, криво, обнажая зубы, — хищная, торжествующая, чужая. А потом женщина засмеялась.

Смех был тихим — но от него стыла кровь. Низкий, дрожащий, он рвался наружу толчками, будто она давила его и не могла удержать. Она смеялась своему отражению, запрокинув голову, и глаза её в зеркале блестели влажно, лихорадочно, безумно. Так не смеётся счастливая новобрачная. Так смеётся тот, кто наконец добрался до желанной цели через долгую тьму, — и сам тронулся в этой тьме рассудком.

Она отвела гребень, повернулась к свету — и на боку её, наискось, открылся след раны. Не свежий кровавый порез — нет; тонкий, еле заметный и на удивление длинный рубец, протянувшийся через весь бок. Она потянулась к столику, взяла баночку, зачерпнула пальцем какой-то мази и неспешно втёрла её в кожу вдоль рубца. И на глазах — будто и не было ничего. Мазь словно стёрла след: кожа разгладилась, рубец побледнел и почти исчез, растворился, как и не бывало.

Резаная рана. Бойцовская. Настоящая Роксана, дочь Волкова, была, что и говорить, не робкого десятка — смелая, резкая, с языком как бритва, на ней пробу негде ставить. Но и она была прямой, как клинок, — а прямых ломают. Та же, что сидела теперь перед зеркалом, брала не дерзостью, а умом, холодной, выверенной мудростью, какой у настоящей Роксаны отродясь не водилось. И уж точно у дочери Волкова неоткуда было взяться такой ране — резаной, бойцовской, от ножа в схватке.

Но у той, что носила теперь лицо Роксаны, как носят маску, — у неё такая рана была.

Это была Яга.

Тот рубец на боку был следом последнего удара. Кащеева кинжала. Того самого, что она когда-то подарила ему на день рождения, — выменяла у заезжего торговца, отдав за этот клинок редкое, очень дорогое зелье, которое ещё девчонкой взяла у Матери и хранила пуще глаза. Потому что знала, что Кащею он будет по душе, потому что любила его. А он сберёг подарок, носил все эти годы у сердца, и в свой последний миг полоснул им её, уже падая, уже умирая. Яга усмехнулась, проводя пальцем по тому месту, где мазь только что стёрла след. Метка. На память.

Она достала из мешочка другое зелье — в склянке жёлтого, как болотный огонёк, цвета — и выпила залпом. Глаза её разгорелись ярче, зрачки расширились. Доз она давно уже не мерила: то, что ей предстояло, требовало предельной, нечеловеческой концентрации, а зелья выжимали её, как тряпку, — но и держали на ногах, обостряя ум до бритвенной остроты. Цена была известна. Она давно перестала о ней думать.

Она смотрела в зеркало на чужое лицо — лицо Роксаны, — и сквозь это лицо, из глубины тёмных глаз, на неё глядела она сама. Та, что прошла долгий путь от затравленной беглянки до царицы. Через лес, через банду, через кровь, через тёмную реку, что унесла того, кого она когда-то любила.

Половина пути пройдена, думала она. Корона — вот она. Царь — спит за спиной, послушный, доверчивый, ничего не подозревающий ключ к трону. А старый волк...

Она бросила взгляд в темноту, туда, где за стенами дворца догорал свадебный пир.

Старый волк сделал своё дело. Сам того не зная, он завершил половину её замысла: благословил, назвал дочерью при всех — при боярах, при всей Руси. Узаконил. Объявил низложенного царя поверженным змеем, а свой род — спасителем Руси, и тем закрепил всё, к чему она шла. Старый паук сам затянул петлю на собственном роду — и не заметил.

Теперь оставалось немногое. Последний шаг. И она знала — он случится скоро. Очень скоро. Дело было уже сделано — там, далеко, в лесном замке, в чаше с особым снадобьем, что она готовила для старого волка так заботливо, так нежно. Оставалось только дождаться.

— Дмитрий, Дмитрий, — прошептала она своему отражению, и губы её тронула горькая усмешка. — Мы ведь оба знаем: ты убьёшь меня, как только я стану тебе не нужна. А я не хочу умирать. И не хочу служить — ни тебе, никому. Свобода есть только у того, кто стоит на самой вершине. Все прочие — мертвецы, рано или поздно. Уж такие законы, не я их писала.

Она провела пальцем по краю зеркала.

— Ты загнал и уничтожил брата моего мужа. Назвал его при нём предателем. А меня, должно быть, держишь за дурочку, что ничего не смыслит и не видит дальше своего носа. — Она тихо усмехнулась. — Но я вижу, Дмитрий. Я знаю, что ты уже отдал приказ убить меня, едва я сделаюсь лишней. Ты ведь такой осторожный, такой предусмотрительный. И всё же — впервые, должно быть, за долгие годы — ты рискнул. Поставил на удачу. Понадеялся, что успеешь первым.

Голос её упал до шёпота.

— Не успел.

И Яга рассмеялась — тихо, дрожаще.

«СМЕРТЬ».

Голос — низкий, знакомый, родной до боли — прозвучал так ясно, так близко, будто кто-то выдохнул это слово ей прямо в ухо. Голос Бабы.

Яга вздрогнула, резко обернулась. Сердце заколотилось.

Но в опочивальне не было никого. Только спящий Иван на смятом ложе, ровно и глубоко дышащий во сне. Только догорающая свеча. Только тьма по углам.

Никого.

Яга медленно повернулась обратно к зеркалу. Из тёмной глубины стекла на неё смотрела женщина чужим лицом, загримированным под Роксану, и безумными, лихорадочно блестящими глазами. Долго, очень долго она глядела на это отражение, не двигаясь.

А потом свеча оплыла и погасла, и опочивальню затопила тьма. И в этой тьме долго ещё слышалось тихое, ровное дыхание спящего царя — и едва различимый, дрожащий смешок женщины, что сидела около тёмного зеркала, обхватив руками колени. Она то ли смеялась, то ли плакала — не то от торжества, не то от чего-то иного, чему и сама не знала имени.

Предатели

В первую же ночь, как они укрылись в сторожке, Леший выпустил в небо ворона.

Птица была обученная, почтовая — из тех, что Леший держал для тайной связи с хозяином и прятал в укромных местах по своим лесам. К лапке её он привязал туго свёрнутый клочок с вестями для Дмитрия Волкова. Леший был человеком долга; что бы ни случилось, он отчитывался перед тем, кому служил.

Будь Кащей в ту минуту в здравии, а не в горячке, он бы немало подивился, увидев, как Леший выводит на бумаге ровные, твёрдые строки. Все эти годы Кащей был уверен, что молчаливый палач отца не знает грамоты — не умеет ни читать, ни писать, разве что царапает какие-то свои каракули, понятные ему одному. Так все и думали. Но это была уловка, и придумал её сам Дмитрий. «Пусть враги считают, будто у тебя есть изъян, которого нет, — говорил он Лешему когда-то. — Пусть думают, что ты глуп и тёмен. Тем меньше станут тебя опасаться. Тем больше скажут при тебе лишнего». И Леший, как во всём, послушался и годами скрывал, что грамотен не хуже иного писаря.

В записке было коротко. Что битва выиграна, царёво войско рассеяно, наёмники разбежались, сам Ингварь сгинул у реки. Что Кащей жив — отравлен, но жив, — и что Леший спрятал его в надёжном месте и выхаживает крепким зельем, а потому увести его пока нельзя: слишком слаб. И что у реки, где пал царь, объявилась женщина — та самая, по приметам, которую Кащей так долго искал. Яга. Это она отравила Кащея и ушла, забрав корону. Леший видел её своими глазами, мельком, издали, но узнал.

Пока ворон летел сквозь ночь, в глухой чащобе в потаённой избушке метался в жару отравленный человек, которого вытащили из реки.

Сторожка стояла в стороне от троп, — низкая, вросшая в землю избушка, почти землянка, каких у Лешего было припрятано по лесам не одна и не две. Снаружи — груда трухлявых брёвен, поросшая мхом; внутри — сухо, тепло, есть очаг, лежанки, припасы. Место, о котором не знал никто, кроме хозяина.

Сюда они и принесли Кащея в ту ночь — мокрого, отравленного, едва живого. И здесь он понемногу приходил в себя.

Первые дни были тяжёлыми. Яд, которым опоила его та женщина у реки, не убивал — но жёг изнутри, гнал жар, мутил рассудок. Кащей метался в бреду, и Леший отпаивал его своими снадобьями, менял повязки, не отходил ни на шаг. Алёша помогал, как умел, — таскал воду, держал, когда того било в лихорадке. Двое заклятых, в общем-то, людей выхаживали третьего.

К третьему дню жар спал. Кащей открыл глаза, осмысленно оглядел закопчённый потолок сторожки, хрипло спросил воды. И пошёл на поправку.

Странное настало время.

Они жили втроём в тесной избушке посреди леса — Кащей, Леший и Алёша Богатырёв, — и, против всякого ожидания, жилось им не худо. Кащей понемногу набирался сил, уже садился, потом и вставал. Они говорили о всяком — о войне, о былом, о пустяках. Спорили, вспоминали, подначивали друг друга. Алёша оказался занятным рассказчиком, Леший — неожиданно острым на язык. А Кащей вдруг поймал себя на том, что ему... спокойно. Впервые за бог знает сколько лет.

Никто не слал гонцов с приказами. Не нужно было никуда спешить, кого-то переигрывать, чего-то добиваться. Не висел над душой отцовский взгляд, не давила вечная необходимость соответствовать, быть достойным, не оплошать. Просто трое мужчин в лесной избушке, у очага, в тишине. Кащей и не помнил, когда последний раз жил вот так — без пут.

«Может, и впрямь стоило бы остаться, — мелькало у него. — Уйти насовсем. В замок не возвращаться».

Леший, кажется, думал о том же. Он всё откладывал решение — куда им теперь, что делать. «Ещё дня три, — говорил он. — Кащей окрепнет, тогда и двинемся». Но Кащей видел: Лешему тоже не хотелось разрушать это странное затишье. Слишком долго он жил по чужой воле, исполняя чужие приказы. А тут — никаких приказов.

Алёша же просто не знал, куда податься. Битва проиграна, царь мёртв, брат пропал в той бойне у реки — живой ли, нет, неизвестно. Возвращаться было некуда и не к кому. И он остался с ними — временно, как все они говорили себе. Временно.

Но затишье оборвалось.

На исходе того дня, когда Кащей впервые сам вышел из избушки подышать, у них убили лошадь.

Она была одна на троих — та самая, на которой Кащей нагнал Ингваря и на которую по счастливой случайности наткнулся Леший в лесу. В этот день она паслась на привязи у сторожки. А под вечер коротко свистнуло — и кобыла повалилась на бок, дёргая ногами. В шее у неё торчал короткий арбалетный болт, и Леший, метнувшись к ней, по запаху ранки сразу понял: отравлен. Лошадь издыхала на глазах, забившись в судорогах.

Леший рванул в ту сторону, откуда прилетел болт, — бесшумно, стремительно, как умел только он. Его не было долго. Вернулся мрачный, с пустыми руками.

— Ушёл, — бросил он коротко. — Я его даже не видел толком. Тень. — Он сплюнул. — В моих лесах, по моим тропам — и ушёл от меня. Так уйти может только мастер. Свой брат. Кто-то очень, очень хороший.

Они переглянулись. Это не был случайный охотник или шальной разбойник. Кто-то выследил их — здесь, в самой потаённой норе Лешего, — и хладнокровно лишил лошади. Не тронул людей. Лишил подвижности. Будто говорил: вы у меня на виду, и никуда вы не денетесь.

— Кто? — спросил Кащей.

— Не знаю, — Леший покачал головой, и в голосе его было что-то, чего Кащей прежде не слышал. Тревога. — Но мне это очень не нравится.

Положение стало скверным. Без лошади двигаться с ещё слабым Кащеем было тяжело и опасно — далеко не уйдёшь, а в случае погони не оторвёшься. Оставить Кащея и идти за новой лошадью? Тоже риск: бросить больного одного в лесу, где рыщет неведомый стрелок. А послать Алёшу одного в люди — и вовсе гиблое дело: Богатырёва, объявленного бог весть кем при новой власти, схватили бы и казнили на первом же постоялом дворе. Оставлять больного Кащея наедине с бывшим врагом надолго тоже было опасно.

Так и сидели, запертые в лесу, настороже.

В один из тех вечеров, у очага, Алёша наконец расспросил Лешего о том, что случилось у реки, — как вышло, что царя никто не уберёг, как они все растеряли друг друга.

Леший рассказал, нехотя, скупыми словами.

Он со своими летучими отрядами должен был перехватить царя, когда тот побежит. И почти успел. Но на пути встал Илья.

— Я кинул в них зелье, — глухо говорил Леший, глядя в огонь. — Берсерк. На весь отряд, что был при царе. Всех скрутило — заметались, кто куда, своих рубить начали. А этот... — он помолчал. — Этот будто и не почуял. Стоял, как скала. Может, кровь у него такая, может, ещё что. Я видал, как зелье не берёт иных, — но чтоб вот так, совсем...

Он усмехнулся криво.

— А потом он наклонился, снял с убитого нашего маску — ту, что от дыма, — нацепил на себя. Чтоб уж наверняка. И пошёл на меня. Один раскидал половину моего отряда — голыми руками, считай. Илья. Гора. — Леший качнул головой. — Ты к тому времени уже ускакал за царём. А я огляделся — коней рядом нет, своих половина полегла, а на меня прёт это чудовище в маске. Ну я и ушёл. В лес. Несколько копий просвистело вслед — метали с такой силой, что свистели, как стрелы. Да только в меня попасть — это уметь надо.

Он замолчал. Алёша слушал, опустив голову. Про брата — живого, неудержимого Илью — он услышал с тайным облегчением. Значит, жив был тогда. Значит, может, и теперь жив.

— А дальше вы знаете, — закончил Леший, покосившись на Кащея. — Дальше — река.

О реке Кащей думал постоянно.

Он не мог понять. Не укладывалось в голове. Яга — его Яга, та, которую он искал, по которой тосковал, ради которой готов был всё бросить, — пришла к нему у реки, говорила нежные слова, плакала, целовала... и травила. Отравила. Забрала корону и ушла, бросив его тонуть.

За что? За маму — так она сказала. Он не понимал ни слова. Какая мама? Что дурного он сделал Красновой? Он перебирал это снова и снова — и не находил смысла.

И понемногу в воспалённом, ещё мутном от яда уме его зрела другая, страшная мысль.

«А Яга ли это вовсе?»

Та женщина у реки была — и не была ею. Лицо её, голос — да. Но глаза... В глазах было что-то чужое. Холодное, бездонное, безумное. И эта нечеловеческая быстрота, с какой она ушла от его кинжала, — так не движется живой человек.

«Что, если это уже не Яга? — думал Кащей, холодея. — Что, если в неё что-то вселилось? Какая-нибудь нечисть, ведьма, дух? Что, если та Яга, которую я знал, умерла, а её телом завладело что-то иное — и теперь ходит, говорит её голосом, носит её лицо... и творит вот это?»

Мысль была дикой, суеверной — но в лесной глуши, в ночи, у дрожащего огня, она не казалась такой уж невозможной. Леший, когда Кащей осторожно заговорил об этом, не стал смеяться. Помрачнел.

— Алхимик она знатный, это да, — проговорил он. — Зелья, яды, дурман — этому выучиться можно. Но та быстрота, о которой ты говоришь... — Он покачал головой. — Так человек не уходит от удара. Я её, считай, и не видел — мелькнула, и нет. Может, и впрямь не одна она в своём теле. Может, и впрямь... ведьма. Как та, которая сгорела.

От этих слов всем сделалось не по себе. Мысль, что в человека может вселиться нечто чужое, подменить его изнутри, — эта мысль пугала сильнее любого войска.

Так прошло без малого тридцать дней.

Кащей окреп. Лошади у них так и не было, но дольше сидеть в лесу было нельзя — припасы кончались, а неведомый стрелок больше не объявлялся, и это тревожило едва ли не сильнее, чем если бы он стрелял снова. Решено было идти к замку Волковых — тайно, окольными тропами, какие знал один Леший. В замке — свои, родовое гнездо, стены, люди. Там можно укрыться, разобраться, понять, что творится на свете.

Они двинулись пешими, глухими лесными дорогами. Стало уже по-настоящему прохладно; осень подходила к концу, и редкие лиственные деревья среди сосен стояли голыми. По ночам подмораживало. Кащей кутался в плащ, но шёл ровно — силы вернулись.

Окольными тропами, известными лишь Лешему, они подобрались к замку Волковых с лесной стороны, минуя дороги и заставы. Вот мелькнула за деревьями знакомая чёрная громада, волчья морда над воротами. Дом.

У ворот стояла стража. Незнакомая, но это Кащея давно не удивляло, после той охраны в покоях отца. Караульные оглядели троих оборванных путников. Кащей шагнул вперёд, готовясь назваться.

Стражники переглянулись. Кивнули. И без лишних слов посторонились, пропуская во двор, к поднятой решётке ворот.

«Странно, — успел подумать Кащей, ступая под арку. — Отец что, переменил порядки? Пускают, не спрашивая...»

И в этот самый миг Алёша, шедший чуть позади и по давней привычке озиравший стены, вскинул голову — и увидел их. Арбалетчиков. По верху стен, в бойницах, за зубцами — десятки. Все нацелены вниз, во двор. В ловушку.

— Арбалеты! Бежим!!! — заорал Алёша и, не раздумывая, метнулся обратно в лес.

Кащей и Леший не сразу поняли. Но когда первая стрела просвистела рядом и щёлкнула о камни в нескольких метрах, тело Кащея сработало само. Леший рванул его за ворот назад к воротам, и они бросились вон под уже опускающуюся решётку.

Стрелы хлестнули вслед — десятки разом. Двор за их спинами ощетинился железом. Кащей в последний миг выскользнул из-под падающих ворот — острия решётки лязгнули о камень там, где он только что был. Чудом не задело. Чудом Алёша успел крикнуть.

— В лес! За мной! — рявкнул Леший.

Он один знал эти стены наизусть, где бойницы, где мёртвые зоны, куда не достанет стрела. Он вёл их зигзагами, под прикрытием деревьев, петляя так, что арбалетчики не могли взять прицел. Стрелы вонзались в стволы, в землю, в палую листву, но люди уходили. Под защиту леса, прочь от родового гнезда, что встретило сына хозяина железом.

Отдышались уже далеко, в очередной потаённой сторожке Лешего.

Никто ничего не понимал. Замок Волковых — их замок, их дом — встретил Кащея как смертельного врага. Стража, готовая ловушка, арбалеты. Что произошло? Что творилось в мире, пока они отлёживались в лесу?

— Сидите тут, — велел Леший. — Не высовывайтесь. Я схожу в деревню, разузнаю. Меня в лицо мало кто знает.

Он ушёл, растворившись в сумерках, и не было его полночи. Вернулся хмурый, потемневший лицом.

— Ну? — Кащей поднялся ему навстречу. — Что там?

Леший молчал мгновение. Потом сказал — глухо, тяжело:

— Послезавтра хоронят твоего отца, Кащей. Дмитрий Волков мёртв.

Кащей замер.

— Что?..

— Умер. Два дня как. — Леший опустился на лавку. — А всем теперь заправляет она. Роксана. Дочь его. Жена царя Ивана, а теперь — правительница при нём. Вся власть у неё.

— Этого не может быть, — выдавил Кащей. — Отец... Роксана? Эта девчонка? Как?

— И вот ещё что, — Леший поднял на него тяжёлый взгляд. — Вы — Кащей, я, Богатырёвы — мы все объявлены вне закона. Изменниками. Пособниками покойного Ингваря. По всей Руси. Оттого тебя и встретили стрелами в собственном доме. Для них ты теперь не сын Волкова. Ты — предатель. До этого дня тебя считали мёртвым, а может и до сих пор считают.

Повисла тишина.

— А самое чудное, — добавил Леший негромко, — говорят, будто старый Волков до последнего вздоха стоял за неё. За Роксану. Будто сам всё ей передал, благословил, имя своё дал. Сам.

Кащей сел. Голова шла кругом.

Отец мёртв. Власть — у Роксаны. Они все — предатели, объявленные вне закона. И отец будто бы сам всё это устроил, сам передал дочери род и власть.

«Как такое возможно? — билось в голове. — Отец никогда бы... Он не доверял ей. Я же видел. Он велел мне за ней приглядывать. И вдруг — всё ей? Перед самой смертью?»

А следом пришла другая мысль — предательски сладкая.

«Вот он. Шанс. Меня объявили мёртвым предателем — что ж, и хорошо. Я свободен. Свободен от рода, от отца, от всех этих пут. Уйти сейчас, втихую, пока меня числят покойником. Леший пойдёт со мной, я знаю. Зажить наконец своей жизнью, как хотел всегда. Как Яга когда-то ушла».

Он осторожно сказал об этом вслух — про то, чтобы исчезнуть, не ввязываться, оставить всё как есть.

Но Алёша покачал головой.

— А не кажется тебе, что тут что-то нечисто? — сказал он. — Твой отец мёртв. Очень уж вовремя мёртв. И сразу всё — этой Роксане, которой он не верил. Тебе не хочется узнать, кто его убил? И не та ли это рука, что отравила тебя у реки и увела лошадь из-под носа у Лешего?

Кащей молчал. Алёша был прав, и это бесило.

— Роксана, — медленно проговорил Кащей. — Та женщина у реки была похожа на Ягу. Но что, если... — он поднял глаза. — Что, если это одна и та же? Что, если ведьма, что вселилась в Ягу, вселилась и в Роксану? Или это вовсе одно существо, что меняет лица? И теперь оно прибрало к рукам всю Русь — трон, корону, мой род...

Сказанное вслух звучало безумно. Но они трое, в лесной сторожке, изгои, объявленные предателями, — они уже готовы были поверить во что угодно.

— Леший, — спросил Кащей. — Ты говорил, Яга ловит женщин, делает их своими? В банде, на севере?

— Говорили такое, — кивнул Леший. — Что баб к себе тянет, в подручные. То ли сами идут, то ли... приваживает чем. — Он передёрнул плечами. — С неё станется.

Мысль о том, что некто — ведьма, дух, неведомая сила — подменяет людей, носит чужие лица, плодит покорных рабынь и тянет руки к целому царству, была невыносимо жуткой. И всё же она объясняла слишком многое.

Кащей долго молчал, глядя в огонь. Потом поднял голову.

— Послезавтра похороны, — сказал он. — Весь двор соберётся. И она — тоже. Эта Роксана. — Он сжал кулаки. — Я хочу её увидеть. Своими глазами. Понять, кто это — Яга, не Яга, ведьма, человек. Пойдём на похороны. Тихо, в толпе. Поглядим на неё. А там и решим, что делать.

Леший с Алёшей переглянулись.

— Это безумие, — сказал Алёша. — Нас всех ищут. Сунуться в Царьград, на похороны самого Волкова, где стражи будет тьма...

— Потому никто и не ждёт, что мы туда сунемся, — отрезал Кащей. — Самое опасное место — самое безопасное. — Тень усмешки тронула его губы. — Отец бы оценил.

Помолчали.

— Ладно, — вздохнул Алёша. — Идём на похороны. Поглядим на эту твою ведьму. А там решим.

Леший молча кивнул.

За стенами сторожки шумел тёмный лес. Где-то там за лесом в Царьграде готовились хоронить старого волка — а на его место уже села та, чьё истинное лицо не знал из них пока никто.

Скоро они её увидят.

Похороны

В Царьград они вошли порознь, в надвинутых капюшонах, растворившись в толпе, что стекалась в столицу со всех концов. Хоронили Дмитрия Волкова — человека, что последний год держал в кулаке всю Русь, — и проститься с ним (или хотя бы поглазеть) шли тысячи. В такой толчее троих оборванцев в тёмных плащах никто не примечал. Леший вёл их тайными тропами, воровскими лазами, какие знал не хуже здешних обитателей дна, — через задворки, через глухие переулки, мимо постов городской стражи.

К полудню они смешались с толпой на огромной площади перед собором, где должны были отпевать старого волка.

День выдался серый, стылый. Низкое небо висело над городом, накрапывал мелкий дождь, и тысячи людей стояли плечом к плечу, переминаясь, перешёптываясь, вытягивая шеи. Били колокола — медленно, тяжело, погребально. Над площадью плыл этот гул, и в нём тонули голоса.

Кащей стоял в гуще толпы, надвинув капюшон до самых глаз, и смотрел вперёд — туда, где на высоком помосте перед собором установили гроб. Отец. Там лежал его отец.

Гроб был богат — чёрного дерева, окованный серебром, с волчьей мордой в изголовье. Вокруг священники в тёмном, бояре, знать, воеводы. Курился ладан, тянулось заунывное пение. А ближе всех к гробу, на возвышении, стояли двое: молодой царь Иван — бледный, потерянный, в чёрном, — и она.

Роксана.

Даже издали, через всю площадь, Кащей узнал её мгновенно. Сердце сжалось, потом заколотилось часто-часто. Она стояла у гроба в чёрном траурном уборе, скорбно склонив голову, и плечи её вздрагивали — она плакала. Безутешная дочь у тела отца. Народ смотрел на неё с сочувствием; кто-то и сам утирал слёзы, глядя на молодую правительницу, так убивающуюся по покойному.

Но Кащей смотрел иначе. И чем дольше смотрел, тем сильнее холодело у него внутри.

— Это она, — выдохнул он одними губами. — Леший. Это та женщина. У реки. Я не путаю. Убрана, наряжена как Роксана — лицо, волосы, всё её... а только это не Роксана. Это Яга. Богом клянусь, это она.

— Она, — едва слышно отозвался Леший, стоявший плечом к плечу. — Точно она. — Он чуть прищурился, вглядываясь. — Гляди только: отошла, хромает чуть-чуть. Бережёт ногу.

Кащей всмотрелся — и не увидел никакой хромоты. Обе они, и Яга, и покойная Роксана, выглядели юными, лет на восемнадцать, не больше, — поди их различи издали, в одинаковом уборе. А хромоты Кащей и вовсе не разглядел: ему казалось, что женщина у гроба не ходит, а плывёт — плавно, текуче, как стелется дым.

— Как ты это вообще замечаешь? — шепнул он. — Она будто плывёт.

— Оттого и замечаю, что глаз навострён, — буркнул Леший. — Она и не прячет её, в том-то и дело. Привычка. Видать, когда-то застудила или сломала ногу, отболело — а тело так и осталось беречь её, само собой. Еле-еле, глазом почти не уловишь. Зато по следам на земле сразу видать: один шаг чуть короче. Она, поди, и сама не знает, что припадает. Оттого и не таит. — Он кивнул в сторону гроба. — А я насмотрелся на таких. Она хромая, Кащей. Та самая южанка, что ты искал по всему северу. Яга.

У Кащея пересохло во рту. Всё сходилось. Та, кого он искал. Та, что пришла к нему у реки. Та, что отравила его и забрала корону. И вот теперь — здесь, у гроба его отца, в траурном уборе дочери Волкова, оплакивающая старого волка перед всем честным народом.

Как? Как такое возможно?

Кащей перевёл взгляд на гроб. На отца.

Дмитрий Волков лежал недвижно, и даже смерть не разгладила жёстких черт его лица. Кащею вдруг сделалось странно, пусто. Он не любил отца — да и за что было любить? Тот всю жизнь двигал им, как пешкой, мерил, испытывал, гнул под себя. И всё же это был отец. Единственный. Скала, на которой держался весь его мир.

«Я ведь был уверен, что ты никогда не умрёшь, — думал Кащей, глядя на застывшее тело. — Что тебя нельзя ни перехитрить, ни одолеть. Ты всегда выходил сухим из воды, всегда оказывался на ход впереди всех. Гений стратегии. А вот — лежишь».

Он усмехнулся горько, под капюшоном.

«Удача. Ты всю жизнь твердил, что удача — для дураков, что её не бывает, есть только расчёт. Ты так ловко отмахивался от неё, обходился без неё. А в самый нужный момент она, похоже, всё-таки отвернулась от тебя. Раз — и хватило. Тебя, непобедимого, свалила какая-то хворь. Или... — он скользнул взглядом к плачущей у гроба женщине, — или не хворь?»

Мысль была холодной, ясной. Отец, который не верил в случайности. Отец, который велел приглядывать за тихой Роксаной. Отец, умерший так вовремя, так гладко, — и оставивший всё этой самой Роксане. Которая на деле — Яга. Которая уже отравила его, Кащея, у реки.

«Это ты, — понял он, глядя на неё через площадь. — Ты его убила. Как меня. Своим зельем».

Отпевание тянулось долго. Дождь моросил, колокола гудели, толпа стояла. И в какой-то миг — Кащей почувствовал это раньше, чем увидел, — что-то переменилось.

Женщина у гроба подняла голову.

Она перестала плакать. Медленно, будто почуяв что-то, повела взглядом по площади — по морю голов, по тысячам лиц. И взгляд этот, скользя, остановился. На их стороне. Там, где в гуще толпы стояли трое в тёмных плащах.

Кащей замер. Через всю площадь, через сотни людей, ему почудилось — нет, он был уверен, — что она смотрит прямо на него. Что узнала. Что увидела.

Это длилось мгновение. Потом Роксана наклонилась к Ивану, что-то шепнула ему на ухо — спокойно, коротко. И, выпрямившись, отступила, скрылась за спинами священников и бояр. Исчезла.

— Она нас увидела, — выдохнул Кащей.

— Увидела, — мрачно подтвердил Леший. Рука его уже легла под плащом на рукоять. — И что-то сейчас шепнула царю. Уходим. Быстро, тихо, не бежим. Бежать — значит выдать себя.

Они начали выбираться из толпы — бочком, неприметно, как три тени. Алёша шёл первым, Кащей за ним, Леший прикрывал спину, зыркая по сторонам. Колокола всё гудели, толпа колыхалась, и в этой толчее они снова сделались невидимы — три капюшона среди тысяч.

Леший повёл их прочь от площади — теми же воровскими лазами, тайными тропами, что знал он один. Через проходные дворы, через щели меж домами, к окраине, где у самой городской стены прятался один из его секретных домов — нора, схрон, каких у него было достаточно по всему Царьграду.

Они почти добрались до схрона, когда Леший, шедший теперь впереди, вдруг замер у самого входа — у низкой двери в глухой стене, в тёмном глухом тупике.

— Стойте, — бросил он тихо.

В землю у порога был воткнут нож. А вокруг рукояти, бережно обёрнутый, белел свёрнутый лист бумаги — письмо.

Кащей узнал его сразу. Знакомый до боли тот самый клинок, что Яга когда-то подарила ему на день рождения. И тем же клинком он ударил её у реки, уже падая, уже умирая. Он остался у неё. А теперь — торчал здесь в земле у двери тайного убежища, о котором не знал никто.

— Это она, — прошептал Кащей. — Она была здесь. Знает про этот дом. Оставила... мне.

— Это ловушка, — отрезал Леший, не дав ему шагнуть. — Не бери. Слышишь? Не прикасайся. Клинок может быть отравлен. Или это знак для других — приманка, чтоб мы замешкались. Она нарочно тянет время, Кащей. Хочет, чтоб мы застряли тут, заметались. Уходим. Брось его.

Но любопытство — и что-то ещё, темнее любопытства, — держало их всех. Они осторожно повернулись, огляделись и подняли глаза к городской стене, что нависала над этим глухим углом.

Там, высоко, в проёме бойницы, стояла фигура.

Тёмная, тонкая, женская. Она стояла недвижно и смотрела вниз на них. Как давно она там стояла, как попала туда, было непонятно. Но это была она. Они все это знали.

И фигура подняла руку. Сделала жест — медленный, плавный, знакомый до боли. Приветствие. Так когда-то, в другой жизни, здоровалась Яга этим самым движением ладони, чуть склонив голову набок.

Кащея будто ударили под дых.

— Не трогай, — повторил Леший, пятясь, не сводя глаз с фигуры. — Пойдём. Не смотри на неё. Она играет с нами. Тянет время. Пойдём, Кащей, ну!

Но тут Алёша шагнул вперёд. Быстро наклонился, выдернул кинжал из земли, обернул его полой плаща и сунул за пазуху.

— Пойдём, — сказал он коротко.

Леший зыркнул на него недовольно, зло, но смолчал. Спорить было некогда.

И трое двинулись прочь из тупика, из глухого угла, прочь от стены и тёмной фигуры в бойнице.

А фигура не шевелилась. Стояла и смотрела им вслед — всем троим, — пока они не скрылись в переплетении переулков. Потом опустила руку и растворилась во мраке бойницы, будто её и не было.

Из города выбрались затемно теми же воровскими тропами, без приключений. Похоже, погони за ними так и не послали, а может, Яга и не собиралась их хватать. Может, ей нужно было совсем другое.

Отошли далеко, в лес, в очередную нору Лешего, и только там, у огня, перевели дух. Алёша достал из-за пазухи завёрнутый в плащ кинжал, положил на земляной пол, оглядел. Простой клинок. Кащей смотрел на него, не притрагиваясь.

— Зачем ты его взял? — буркнул Леший.

— Затем, что она хотела, чтоб мы его бросили, — ответил Алёша. — А я не люблю делать, чего хотят враги. Может, в нём что и кроется. После разберёмся. — Он помолчал. — Лучше скажи, Леший, прямо. Ты ведь знаешь больше нашего. Что происходит? Как вышло, что Волков мёртв, всем заправляет эта... Яга-Роксана, а мы — вне закона? Ты же последний с ним общался. Говори.

Леший долго молчал, глядя в огонь. Потом заговорил медленно, тяжело.

— Дмитрий всё чуял, — начал он. — Под конец — особенно. Что-то затевалось, и он это видел, да не успел понять что. Велел мне беречь Кащея пуще глаза, чуть что — увозить и прятать. Оттого я тебя и вытащил из реки, и держал в лесу. Приказ. — Он покосился на Кащея. — А ещё... он оставил распоряжения. На случай, если с ним самим что-то случится. Кому верить, к кому идти, что делать. И первым в том списке был не я. И не ты, Кащей.

— А кто? — спросил Кащей.

Леший поднял глаза.

— Соловей.

Кащей вздрогнул.

— Соловей? Который предал нас? Который перекинулся к царю за грамоту и увёл казну?

— В том-то и дело, — Леший качнул головой. — Не предавал он. Никого не предавал. Соловей всегда был наш — Волковский до мозга костей. С самого начала. Его «измена», грамота, золото — всё это была игра. Часть замысла. Соловей сделал ровно то, что было задумано: выманил царя, обескровил его войско и ушёл. А ты, Кащей, того не знал, потому что так было надёжнее. Дмитрий держал это в тайне даже от сына.

Кащей сидел оглушённый. Всё переворачивалось в голове. Соловей свой. Битва подстроена. Отец вёл свою игру до самого конца, не открываясь никому. Кащей воскликнул:

— Почему ты молчал? Мы же обсуждали это столько раз за прошедший месяц!

— Таков приказ Дмитрия. Да и Алексею было знать не положено до смерти твоего отца. И теперь, — продолжал Леший, — Соловей — единственный, к кому нам стоит идти. Он знает план Дмитрия целиком, больше, чем я, больше, чем кто-либо. Он поймёт, что случилось на самом деле. Кто убил старика, как эта женщина заняла место Роксаны, что нам делать дальше. Дмитрий не зря поставил его первым. Если кто и распутает этот клубок, то Соловей.

Повисла тишина. Трещал огонь. За стенами норы шумел тёмный осенний лес.

— Значит, к Соловью, — проговорил наконец Кащей. Он поднял взгляд на завёрнутый кинжал, что лежал на полу, — на последнюю весть от женщины, которую он любил и которая его убила. — К Соловью. Узнать, во что играл мой отец. И во что играет она.

Леший кивнул.

Алёша подбросил веток в огонь.

— К Соловью так к Соловью, — сказал он, как будто данная новость нисколько его не удивила. — Всё одно идти больше некуда.

Они отправились на юг, избегая больших дорог и поселений, ночуя в землянках Лешего.

Прошло два дня, но тот самый кинжал и обёрнутое вокруг него письмо так и манили Кащея, не давая забыть о себе.

Он хотел развернуть его сразу же, в первую ночь, но Леший не дал. Отобрал, осмотрел придирчиво, понюхал, поскрёб край ногтем. «Может, бумага пропитана, — буркнул он. — С неё станется. Знаю я эти штуки». Он осторожно промыл лист каким-то своим составом, просушил у огня, подержал на отшибе. Выждал два дня — не проступит ли чего, не учует ли тело отравы. И только убедившись, что письмо безвредно, отдал его Кащею.

И вот, на третью ночь, у костра, Кащей наконец развернул лист. Почерк был её — он узнал его, хоть и не видел давно. Ровный, твёрдый. Он читал, и пламя дрожало в его глазах.

«Дорогой мой, любимый Кащей.

Я знала, что ты придёшь, и готовила это письмо загодя.

Скажу сразу, без утайки: я не любила никого так, как тебя. Те два года, что мы были вместе, лучшие в моей жизни. Мне кажется порой, что всё, что между нами стряслось, — нелепая, страшная случайность. Но это уже не важно. Мы оба стали другими. Назад не вернуться.

Я не могу открыть тебе, как я оказалась там, где я теперь. Но скажу одно: я не повинна в смерти твоего отца. Это вышло случайно.»

— Случайно! Он усмехнулся про себя, недобро. Как же. Всё у неё случайно. И отца — случайно. И меня тогда, у реки, — тоже, выходит, случайно. Поцеловала, а после я, по чистой случайности, чуть не помер. Простудился.

«А вот твой отец отдал Соловью приказ убить меня, и я знала об этом. Потому написала Соловью, что мне ведомо, где ты, и что, если умру я, умрёшь и ты. И дала ему сроку сорок пять дней.

Ты, конечно же, отправишься к нему. И будешь спрашивать, как всё это вышло. И тебе дадут выбор: велеть ему убить меня или нет.

Я хочу иного. Я хочу, чтобы мы вместе подняли Русь из пепла. Я дам тебе золото и верну твой замок. А сама останусь у трона. Я поняла одну вещь: я свободна именно здесь, на этом месте. А ты... ты можешь наконец зажить той жизнью, о какой всегда мечтал. И ты, и Соловей, и Леший. Заведи семью. Роди детей. И твой сын не станет новым Дмитрием, потому что не будет над ним той власти, что ломала тебя. Ты останешься в своём замке, богатый и вольный, а власть пусть течёт через других. Это твой шанс стать свободным — таким, каким ты всегда хотел быть.

В твоих силах развязать новую войну — сказать Соловью, что пора. Или оставить мир. Выбор за тобой.

Вместе нам уже не быть. Слишком много легло между нами такого, чего ни я, ни, должно быть, ты простить не сможем. Но ты навсегда в моём сердце — тот двадцатилетний мальчишка, каким я тебя полюбила.

Быть может, этот союз — последнее, что ещё способно нас связать.

Твоя Яга.

И вот ещё. Если Богатырёвы у тебя в плену, отпусти их. Отправь к Анастасии, жене Добрыни. Они ещё пригодятся Руси».

Кащей дочитал и долго сидел молча, глядя в огонь. Потом, не говоря ни слова, передал письмо Лешему. Тот прочёл, хмыкнул, передал Алёше.

Алёша, дойдя до постскриптума, поднял брови.

— Анастасия, — проговорил он тихо. — Жена Добрыни. — Он взглянул на Кащея, на Лешего. — Стало быть, Яга знает, где я и, возможно, знает, где брат.

Никто не ответил. Каждый думал о своём.

Кащей смотрел в пламя, и в груди у него мешалось всё разом: ненависть и тоска, ярость и отчаяние. Она убила его отца. Отравила его самого. Заняла его место, надела чужое лицо, прибрала к рукам всё, ради чего жил его род. И она же — та, кого он любил. Та, что звала его теперь не на бой, а на союз. Что предлагала ему свободу, о которой он мечтал всю жизнь.

Выбор был за ним. Война или мир. Месть или свобода. Велеть Соловью убить её или принять протянутую руку.

— Ну что, Кащей? — тихо спросил Алёша. — К Соловью?

— К Соловью, — отозвался Кащей, не отрывая взгляда от огня. — Послушаем, что скажет он. А там... — он осёкся, сжал в кармане что-то невидимое. — А там решу.

И трое изгоев — сын мёртвого волка, его молчаливый палач и враг, ставший попутчиком, — сидели у огня в лесной норе, а где-то там, в Царьграде, над свежей могилой старого Волкова всходила новая, невиданная прежде власть. Власть женщины с чужим лицом, что носила корону и тайны, которые не знал пока никто из них.

Ведьма и Серый Волк

За месяц до похорон

Окно покоев Дмитрия Волкова всегда было открыто.

Яга знала это давно. Она никогда не бывала внутри, но много раз издали наблюдала за этим окном на верхнем ярусе замковой башни. В любую погоду, даже в стылые осенние ночи, створка оставалась приоткрытой. Старый волк любил свежий воздух; духота была ему противна, как, верно, и всё, что обволакивает и расслабляет.

Этой привычкой Яга и воспользовалась.

Она поднялась по стене бесшумно, цепляясь за выступы старой кладки. Тёмная гибкая тень в облегающем чёрном одеянии, что обтягивало её, как вторая кожа, оставляя свободными лишь кисти и пальцы. Так далеко в замок она ещё не забиралась. В прошлый раз Соловей и Леший перехватили её на дальних подступах, у кромки леса. А нынче она прошла насквозь, до самого сердца логова.

«То ли я стала так хороша, — думала она, переваливаясь через подоконник, — то ли старая четвёрка и впрямь стерегла этот замок куда лучше нынешних».

Лучших людей Дмитрия здесь больше не было. Соловей — на юге, Леший — наверное, в лесах, прочие проверенные псы — рассеяны войной. А новая стража, сколько её ни наставь, не чета прежним. Яга чувствовала это всем телом: замок был силён стенами, но слаб людьми.

Внутри было сумрачно и тихо. Пахло травами, воском, болезнью.

Взгляд Яги быстро обежал покои, цепляя и запоминая. Груда бумаг на столе — карты, свитки, печати. Потухший камин. Широкое ложе под балдахином, где, разметавшись, тяжело дышал во сне хозяин замка.

А вот это было любопытно.

На особой жёрдочке у окна сидел ворон. Почтовый, обученный. И к лапке его был привязан тугой свиток. Непрочитанный. Письмо пришло, а спящий хозяин ещё не успел его взять.

Яга беззвучно скользнула к птице, осторожно отвязала свиток, развернула. Метку на крыле ворона — особый знак — она узнала сразу. Письмо было от Лешего.

Прежде чем читать, она быстрым, точным движением свернула птице шею — беззвучно, чтобы та не вскрикнула, не выдала её. Мёртвого ворона сунула в мешок: ни к чему, чтобы поутру Дмитрий увидел птицу и гадал, куда делось письмо.

Она впилась глазами в строки, и сердце её пропустило удар.

Кащей жив.

Она была уверена, что он утонул там, в Смородине. Что яд и тяжёлая кольчуга утянули его на дно, что река довершила начатое. Она оплакала его по-своему, странно, сквозь безумие и торжество. А он жив. Отравлен, слаб, спрятан Лешим в лесу, но жив.

Дмитрий заворочался во сне, что-то пробормотал. Яга замерла, вжавшись в тень, немного подождала, а после дочитала. Сложила письмо и спрятала за пазуху.

«Какая удача, что я перехватила его первой, — подумала она, и мысли понеслись стремительно, перестраиваясь на ходу. — Старик не должен узнать, что сын жив. Пока не должен. Это знание — моё. И оно мне ещё пригодится».

Одно она решила сразу: ворона с такой меткой, если объявится снова, надо будет убить. Чтобы ни одна весть от Лешего больше не дошла до того, кому она предназначена.

Дмитрий и впрямь был болен. Яга видела это ясно, даже в полумраке. Осунувшееся лицо, серая кожа, испарина на лбу. Стало быть, и про снадобье, что держало его на ногах, — правда. Без него старый волк угасал.

Что ж. Это было ей на руку.

Она достала из-за пояса склянку — то самое поддерживающее зелье, сваренное по рецепту из книги Бабы, — и аккуратно поставила её на стол, у самого изголовья. Потом неслышно обошла ложе, осматривая. И нашла то, что ей по пьяни рассказывал сам же Кащей: тонкий шнур, тянувшийся от изголовья куда-то в стену, к колокольчику для стражи. Яга достала нож, перерезала шнур — так бережно, что колокольчик не шелохнулся, — и привязала отрезанный конец к ножке кровати, оставив свободный край себе.

Теперь можно было будить.

Она склонилась над спящим и мягко тронула его за плечо. Дмитрий вздрогнул, открыл глаза, и в тот же миг рука его метнулась к шнуру колокольчика. Дёрнул.

Колокольчик не звякнул. А свободный конец перерезанного шнура просто дёрнулся в руке у Яги, она чуть качнула им перед его лицом.

— Нет-нет, — шепнула она с лёгкой улыбкой и ловко, привычно крутанула нож между пальцев, клинок мелькнул и замер остриём у его груди. — Не нужно.

Дмитрий застыл. Он смотрел на неё без страха, цепко, оценивающе, как смотрел всегда и на всё.

— Я хочу помочь, — тихо сказала Яга.

Несколько мгновений Дмитрий молчал, не сводя с неё глаз. Потом медленно, едва заметно кивнул. Она так же медленно отстранилась, опустила нож и указала на склянку, стоявшую у изголовья.

— Это зелье, — сказала она. — То самое, что готовила тебе Баба.

Дмитрий поморщился — то ли от слабости, то ли от слова.

— Евдокья? — прохрипел он.

Яга на миг запнулась. Евдокья. Так, значит, звали Бабу — там, в той, другой жизни, которой Яга не знала.

— Та женщина, что когда-то забрала тебя, — продолжил Дмитрий, не дождавшись ответа. — Что лечила меня. Евдокья.

— Я её ученица, — сказала Яга, овладев собой. — Она оставила рецепт мне. И не только этот. — Она качнула склянкой. — Я могла бы убить тебя ещё спящим, если бы хотела. Могла бы влить яд, а не лекарство. Но я здесь не за этим.

Дмитрий перевёл взгляд со склянки на неё, потом обратно. Яга видела: он не верит. И — расчётливо, незаметно — прикидывает, не сумеет ли как-нибудь дотянуться до оружия, позвать, вырваться.

Она поняла это раньше, чем он шевельнулся.

И, чтобы пресечь всякую мысль о сопротивлении, она снова крутанула нож — и вдруг резко метнула его. Клинок свистнул у самого виска Дмитрия, вонзился во что-то за изголовьем — и в тот же миг Яга дёрнула за тонкую бечёвку, привязанную к рукояти, и нож сам прыгнул обратно ей в ладонь.

Дмитрий проводил клинок глазами. И впервые что-то дрогнуло в его лице — не страх, но узнавание.

— Я видел такое однажды, — медленно проговорил он. — Давно. У Евдокьи. Этот же фокус. Допустим, пока всё сходится, — обронил он, помолчав, и снова прищурился, разглядывая её уже иначе — пристальнее, цепче. — Но вот что мне неясно. Ты ведь связана с моим пропавшим сыном. С Кащеем. И, сдаётся мне, не больно-то ты его любишь. Да и меня — тем паче.

— Я не люблю Кащея, — ответила Яга ровно. — А тебя... тебя, как ни странно, не виню. Ты жесток, Дмитрий Волков, но ты человек слова. Ты не лгал мне и не предавал, мы с тобой и не знались вовсе. А вот он... — голос её на миг дрогнул, и она тут же сжала его в кулак. — Он знал. Знал про запрет, про то, что ему заказано иметь детей, и всё равно был со мной. Знал, что решено: детям не быть, а меня не предупредил. Промолчал. — Она усмехнулась горько. — Вот его я и виню. Только его. Не тебя.

Дмитрий слушал, не перебивая. В словах её было что-то, чего он не понимал до конца, но и фальши он не слышал.

— Ещё раз говорю: это не яд, — сказала Яга, кивнув на склянку. — Хочешь — выпью при тебе глоток. Хочешь — проверь как угодно.

— И чего тебе надо за эту помощь? — задал Дмитрий свой вопрос. Голос его, пусть и слабый, был твёрд. — Говори, как есть.

Яга выпрямилась. Глаза её блеснули в полумраке.

— Очень просто, — сказала она. — Я хочу корону. Я стану королевой. Вместо Роксаны.

Дмитрий не моргнул.

— Роксана — моя дочь, — проговорил он ровно.

— Роксана уже у меня, — так же ровно ответила Яга. — В плену. Жива пока. Я перехватила её в тот самый день, когда она бегала жаловаться на Ивана, и она рассказала мне всё, что я хотела знать. Где она теперь, не скажу. Может, и нет её уже вовсе. — Яга качнула головой. — И, если рассудить, деваться вам особо некуда, Дмитрий Волков. Тебе нужна эта свадьба, чтобы узаконить власть, чтобы привязать царя к роду, чтобы был наследник с вашей кровью. А времени у тебя мало, ты сам это знаешь лучше меня. — Она помолчала. — И я знаю ещё кое-что. Что Кащей — твой единственный сын. Что других у тебя не будет. Никогда.

Вот теперь Дмитрий молчал долго. Он смотрел на эту женщину, молодую, дерзкую, невесть как пробравшуюся в самое его сердце, знающую то, чего знать не могла, и в голове его, Яга видела это, шла быстрая, холодная работа.

— Допустим, — произнёс он наконец. — Выпусти Роксану, если хочешь мира. И свари мне побольше этого зелья. Тогда поговорим.

Яга рассмеялась тихо, коротко.

— Если я сварю тебе побольше, ты убьёшь меня в тот же день, едва получишь запас. Зачем тебе тогда я? — Она качнула головой. — Нет. Я буду поставлять по одной склянке. Понемногу. Как делала Евдокья. Так оно вернее — и для тебя, и для меня. У тебя есть ещё одна забота, — продолжала Яга. — Иван. Твой строптивый царёк. Я решу и это.

— Думаешь, он не заметит подмены? — Дмитрий прищурился. — Роксану он видел. Знает в лицо.

— Заметит, — спокойно согласилась Яга. — А ты скажешь, что это ему померещилось. Что я и есть твоя дочь, какой была всегда. Другой убор, другие краски на лице — и довольно. Кто станет спорить с самим Волковым?

Дмитрий смотрел на неё, на это лицо, так похожее на лицо Роксаны. И впрямь похожа. До оторопи.

— Где Кащей? — спросил он вдруг, в лоб. — Где Леший? Где Богатырёвы?

— Не знаю, — ответила Яга, не моргнув.

Письмо Лешего жгло её за пазухой. Но лицо её осталось безмятежным.

— А что скажет Кащей, — медленно проговорил Дмитрий, — когда узнает, что ты заняла место его рода? Сидишь на троне, носишь корону?

— А что он скажет? — Яга пожала плечами. — Через годик Иван... занеможет. И умрёт. А я отрекусь от трона в пользу законного наследника. В пользу Кащея. Всё вернётся в род. Я лишь подержу для него корону. Разве плохо?

Дмитрий молчал, размышляя. Яга видела: он не верит ни единому её слову про Кащея. Думает: она держит его сына где-то заложником, оттого так уверена. И насчёт зелья сомневается — не отрава ли всё-таки.

Он медленно протянул руку, взял склянку. Откупорил. Поднёс к лицу, втянул запах — раз, другой, запоминая, сверяя с памятью. И Яга поняла: запах он знает. Знает в точности. И сейчас узнал. Тот же, что и годами прежде. Точь-в-точь зелье Евдокьи.

— Зачем тебе это? — спросил Дмитрий, не отрывая глаз от склянки. — На что тебе трон? Ты ведь не удержишься. Бояре тебя сожрут. Ты чужая, безродная баба. Месяц, может, два — и сгинешь.

— Хочу пожить королевой, — просто ответила Яга. — Хоть немного. Хоть год. — Она улыбнулась странно. — А там видно будет. И ещё. Я ведь не только зелья тебе верну. Я налажу поставки с севера — те, что оборвала война. И, может быть... — она помедлила, — может быть, сумею помочь и с твоим недугом. С тем, что лишил тебя детей. У Евдокьи были записи и об этом.

Это был верный удар. Дмитрий вскинул на неё глаза — и в них впервые мелькнуло что-то живое, жадное.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай быстро, — Яга качнула склянкой и поставила её обратно. — Времени мало. Через три дня приезжай в Царьград. На люди. И признаешь меня дочерью — при всех. Три дня, Дмитрий.

И, не дожидаясь ответа, она метнулась к окну — стремительно, текуче, как тень, как стелющийся дым. Перелилась через подоконник и пропала во тьме.

Дмитрий не стал звать стражу. Смотрел на пустой чёрный проём окна и молчал. Звать было незачем — он понимал: её уже не догнать. Да и не нужна она была ему пойманная.

Три дня Дмитрий Волков думал.

Он был не из тех, кто верит на слово. Зелье он испытал, как испытывал всё. Сперва дал лизнуть слуге — мальчишке-водоносу; день наблюдал. Потом ещё одному, побольше дозой; снова ждал, следил. Никто не умер, не занемог, а напротив, оба к вечеру делались бодрее обычного. Запах, цвет, действие — всё сходилось с тем зельем, что годами поставляла ему Евдокья.

О Яге Дмитрий знал немного. Лишь то, что объявилась на севере новая Королева воров, поднявшаяся там после всего, что натворил в Северограде его сын. Та самая резня в вольном городе, та выходка Кащея — она-то и расчистила место, на которое села эта чужачка. Откуда она взялась, кто за ней стоит, где держит Роксану — этого не ведал никто.

А болезнь меж тем брала своё. К исходу третьего дня Дмитрию сделалось совсем худо. Старое снадобье Евдокьи давно вышло; нового достать было неоткуда — та, что варила его, умерла в горящем доме. Без зелья он угасал на глазах, и он знал это.

И на третий день, задыхаясь, обливаясь холодным потом, чувствуя, как уходят силы, Дмитрий Волков сделал выбор.

Он выпил.

Зелье обожгло горло, разлилось теплом, и за какой-нибудь час всё прояснилось. Дыхание выровнялось, в глаза вернулась резкость, в тело — сила. То самое. Настоящее. Она не солгала про зелье.

Дмитрий откинулся в кресле, переводя дух, и горько усмехнулся про себя.

Он заключил сделку с дьяволицей.

Во второй раз в жизни. Первый был тогда, тридцать с лишним лет назад, когда умирающего, безнадёжного, его подобрала и выходила странная женщина с чужого края, назвавшаяся в первый день Евдокьей. Она спасла его и забрала плату, о которой он узнал слишком поздно. И вот теперь снова. Снова чужачка, снова зелье, снова сделка, цены которой он не знал до конца.

Дмитрий долго думал, глядя в огонь. Он кивнул сам себе. Свадьба была нужна — она её устроит. Зелье нужно — она его варит. Север нужен — обещает вернуть.

А там он сделает то, что делал всегда. Переиграет. Дождётся, пока выведает рецепт, пока вытянет из неё всё, что можно, и раздавит. Велит убрать её, едва она станет не нужна. Эту дерзкую девку, эту безродную самозванку, возомнившую невесть что о себе.

Он не знал — не мог знать, — что зелье, которое он только что выпил с таким облегчением, уже не то, что варила Евдокья. Что в выверенный, спасительный состав добавлена малость — незаметная, медленная, верная. Что он своими руками поднёс к губам собственную смерть и поблагодарил за неё.

Он переиграл всех в своей жизни. Всех, кроме последней — той, что улыбалась сейчас в ночи, изучая вторую книгу, которую оставила ей мать.

Дмитрий Волков отпил ещё глоток, прикрыл глаза и впервые за долгие недели уснул спокойно.

Ему оставалось меньше месяца.

А Яга меж тем не сидела сложа руки.

Письмо Лешего не давало ей покоя. Кащей жив, спрятан в лесу, выхаживается крепким зельем. Это меняло многое, и это нужно было держать под рукой, под надзором, на привязи. Живой Кащей был ей нужен, но только там, где она сама захочет, и тогда, когда сама пожелает.

Прежде всего ворон. Тот, с меткой Лешего на крыле. Первого Яга сняла ещё там, в покоях Дмитрия, перехватив письмо. Но могли быть и другие: Леший — человек долга, он станет слать вести хозяину снова и снова, не зная, что хозяин уже под её рукой. А каждая такая весть могла спутать ей карты.

Сидеть в засаде и подстерегать птиц Яге было некогда — слишком много дел навалилось разом.

И Яга послала человека. Одного лучшего из своих — тихого, неприметного. Дала ему зелье, что обостряло чутьё и заглушало шаг, делало человека на время бесшумным и быстрым, как тень. С таким и от Лешего можно уйти. Она наказала ему: убить лошадей, и отравить воронов. Близко не подходить, на глаза не лезть, сделать дело и бежать что есть мочи в реку и там на лодке.

Воронов больше не оказалось. Человек, день кряду следивший за становищем, доложил: второй почтовой птицы у Лешего нет. Первого Яга сняла сама, и слать вести больше было не с кем. Это было важно: ни одно слово из той сторожки уже не дойдёт до чужих ушей.

Убивать она Кащея не хотела. Но и дать ему уйти, исчезнуть и вернуться внезапно вместе с Лешим и Богатырёвыми она не могла. Ей нужно было время, чтобы он не путался под ногами, не мешал, пока её замысел не созреет до конца. Он был ей нужен — её залог, её приманка, её несыгранная карта. А значит, его следовало удержать. Не схватить — это спугнуло бы Лешего, мастера, от которого так просто не укрыться, — а попридержать. Лишить подвижности. Привязать к месту.

А в это время ещё пока живой старый волк размышлял, что его переиграл его собственный сын.

Не Яга, она была лишь стихией — судьбой, водой, что хлынула в пробитый борт корабля и заполнила его до краёв. Вода не виновата, что корабль тонет. Виноват тот, кто пробил борт.

А пробил его Кащей. Это он когда-то нажил себе такого врага — спалил дом ведьмы, загнал, ожесточил ту, что могла бы любить его до конца дней. Это он потом убил Мастера и тех, кто помогал ей выживать, толкая её всё дальше, всё глубже во тьму. Это из-за него она сделалась "Королевой" воров — поднялась из грязи, отточила своё страшное ремесло.

И его сгубила единственная слабость — любовь к сыну. Накажи он Кащея сразу, жёстко, как наказывал всех прочих, — за дом ведьмы, за самовольство, за резню на севере, — ничего этого не случилось бы. Не было бы ни Яги, ни мести, ни отравленного зелья. Но он щадил сына. Откладывал. Давал ещё один срок, ещё один год.

Такова была цена, которую он, всю жизнь не веривший ни во что, кроме холодного расчёта, заплатил за единственное тёплое чувство, что у него осталось. Наследие погубило наследие.