Легенда о сокровищах Флинта. Книга II

Глава 1. Шанс

Кракендорф остался позади.

Сначала город ещё держался за горизонт башнями, крышами складов, мачтами чужих кораблей, серыми стенами и дымом над верфями. Потом всё это сжалось в пятно, расплылось в тонкую полоску и наконец исчезло, словно его никогда не было. Только солёный ветер, свежий след за кормой и глухая дрожь палубы под ногами напоминали, что они действительно вышли из гавани, а не просто в очередной раз обсуждали безумный план за кружкой рома.

Впереди лежало море.

Настоящее море — не гавань, не портовая вода, пахнущая смолой, рыбой, грязью и отходами, не узкая полоса у причала, где корабли толкались бортами, как пьяные в трактире. Перед «Гиперионом» раскрывалась широкая, живая, сине-зелёная равнина, дышащая ветром и уходящая так далеко, что смотреть туда было одновременно радостно и тревожно.

Корабль шёл под ровным ветром. Паруса наполнились мягко и уверенно, корпус рассекал воду, снасти поскрипывали, а палуба отвечала на каждую волну лёгкой дрожью. «Гиперион» ещё не летел — пока нет. Он скорее пробовал море на вкус, вспоминал ход, прислушивался к новому имени, новой команде и людям, которые теперь называли себя его хозяевами.

Команда, впрочем, пока работала неровно. Кто-то путал команды, кто-то дёргал канат слишком рано, кто-то, наоборот, слишком поздно. Один молодой матрос умудрился настолько торжественно встать не там, где нужно, что Хрум потратил целую минуту, объясняя ему, почему его мать, отец, сапоги и представления о морской службе нуждаются в срочном исправлении.

— Я же сказал: не стой под снастью, если не хочешь стать частью палубы! — рявкнул он так, что ближайшая чайка передумала садиться на реи. — Это корабль, дубина ты портовая, а не место для красивого умирания!

— Я просто хотел помочь!

— Тогда помоги мне не орать до крови и отойди туда, где тебя не убьёт верёвкой!

Дэн стоял у штурвала сам.

Не рядом с рулевым, не над рулевым, не присматривая за кем-то, кому можно было бы доверить колесо хотя бы на время. Высокий, рыжий, спокойный, с пустым лицом и руками на штурвале, он выглядел так, будто оказался там не по должности, а по естественному закону. Компас висел неподалёку, карта была закреплена в футляре, астролябия, линейка, циркуль и прочие инструменты лежали в саквояже аккуратно, словно полезные, но не главные вещи.

Дэн почти не смотрел на них.

Он смотрел на воду, на паруса, на небо, на едва заметный излом волн впереди. Лютор подошёл ближе к корме и некоторое время наблюдал, как навигатор ведёт «Гиперион». В его движениях не было ничего эффектного: никаких резких поворотов, красивых жестов, борьбы со штурвалом или демонстративного напряжения. Только едва заметные поправки, от которых корабль почему-то шёл ровнее.

— Ты правда собираешься вести корабль сам весь путь до Саттеля? — спросил Лютор.

— Да.

— Без смены?

— Да.

Джепето, стоявший рядом у борта, повернулся так резко, что его доспех тихо щёлкнул.

— Подожди. Это не фигура речи? Ты не хочешь сказать: «Я буду присматривать за рулевыми, время от времени угрожать им взглядом и делать загадочные пометки в своём жутком блокноте»? Ты имеешь в виду именно стоять вот так, руками за штурвал, пока мы не дойдём?

— Да.

— А спать ты когда собираешься?

— Буду.

— Когда?

— За штурвалом.

Хрум, проходивший мимо, остановился. Старый матрос почесал щетину на подбородке, посмотрел сначала на Дэна, потом на Лютора, будто хотел убедиться, что капитан тоже это слышал.

— Стоя?

— Да.

— Капитан, — сказал Хрум после паузы, — я всякое в море видел. Видел боцмана, который клялся, что разговаривает с якорем. Видел кока, который варил суп из того, что потом пыталось из кастрюли сбежать. Видел рулевого, который засыпал на вахте и просыпался только от удара по башке. Но чтобы человек сам сказал, что будет спать стоя у штурвала, — это у меня впервые.

Дэн не обернулся.

— Удобно.

Джепето медленно провёл ладонью по лицу.

— Удобно. Разумеется. Потому что кровать, койка, гамак, стул, пол, мешок с мукой — всё это, видимо, недостаточно точно держит курс.

Лютор посмотрел на Дэна внимательнее.

— И ты уверен, что сможешь держать корабль во сне?

— Да.

— А если ветер переменится?

— Почувствую.

— Если течение собьёт?

— Почувствую.

— Если что-то пойдёт не так?

— Проснусь.

Хрум хмыкнул.

— Или мы все проснёмся на рифе.

— Нет, — сказал Дэн.

— Уверенно, зараза, — пробормотал Хрум. — Не люблю уверенных. Обычно они или гении, или идиоты. И оба вида утомляют.

Лютор чуть улыбнулся. Странным образом вся эта невозможная уверенность навигатора не раздражала его так сильно, как должна была. Возможно, потому что в ней не было хвастовства. Дэн не пытался произвести впечатление. Он просто сообщал порядок вещей, каким видел его сам.

— Пока ты навигатор, ты ведёшь корабль? — спросил Лютор.

Дэн повернул голову.

— Да. Пока я навигатор, я веду корабль куда будет приказано.

— Куда будет приказано, — повторил Джепето. — Прекрасно звучит. А если капитан, в приступе красивого фиолетового безумия, прикажет вести прямо в Глотку мира?

— Нет.

— А если на риф?

— Нет.

— А если капитан очень убедительно попросит?

— Остановлю капитана.

Хрум заржал хриплым, прокуренным смехом.

— Вот это мне нравится! Капитан, держите при себе кого-нибудь, кто остановит рыжего, если он решит остановить вас, а то у нас ещё до Саттеля должностная драка выйдет.

Лютор не обиделся. Наоборот, ему почему-то стало спокойнее.

— Хорошо, — сказал он. — Веди на Саттель. А если я когда-нибудь прикажу тебе вести нас в очевидную смерть, считай, что это не приказ, а признак того, что меня надо срочно ударить чем-нибудь тяжёлым.

Джепето оживился.

— Я свидетель! И, как старший помощник, готов взять на себя священную обязанность тяжёлого предмета.

— Я знал, что ты оценишь.

— Лютор, ради такого я даже отдельный молоток подпишу: «для капитанского благоразумия».

Дэн чуть повернул штурвал.

— Веду.

Джепето ещё некоторое время смотрел на навигатора с выражением человека, который пытается решить, перед ним ценный специалист, опасная аномалия или новая разновидность корабельного оборудования.

— Знаешь, — сказал он Лютору, когда Хрум ушёл дальше ругаться со снастями, — я начинаю понимать, почему корабли тонут.

— Потому что море опасно?

— Потому что на них слишком много верёвок, слишком много людей, уверенных, что именно их верёвка самая важная, и один рыжий навигатор, который собирается спать стоя за штурвалом. Всё это вместе выглядит как схема машины, которую собрали пьяные, но очень смелые инженеры.

— Последнее, кажется, как раз повышает наши шансы.

— Или делает нашу гибель особенно странной. А я, знаешь ли, не хочу, чтобы в будущем про нас говорили: «Они почти справились, но их подвёл спящий стоячий рулевой».

Лютор улыбнулся. Он стоял у кормы, положив ладонь на перила, и смотрел туда, где за «Гиперионом» тянулся белый след. Ветер трепал новый фиолетовый сюртук, под укреплённым доспехом ещё ныли старые раны, на спине висел новый щит. Всё это должно было успокаивать.

Но море успокаивало сильнее.

Лютор чувствовал его не только глазами и кожей. Глубже. В крови. Каждая волна будто отзывалась где-то внутри — едва заметно, но постоянно. Не голосом, не словами, а давлением и присутствием, тем самым бездонным вниманием, которое приходило во сне.

ПОКАЖИ МНЕ.

Он поёжился.

Джепето заметил сразу.

— Опять? — спросил он тише.

— Не знаю.

— Это не самый успокаивающий ответ. Когда человек, которого море однажды почти забрало, а потом вернуло с набором странных способностей, говорит «не знаю», я начинаю искать ближайшую прочную вещь, за которую можно держаться.

— Всё хорошо, — сказал Лютор.

— Ты выглядишь так, будто море только что рассказало тебе неприличную тайну.

— Может, оно просто поздоровалось.

— Я не уверен, что хочу плавать по тому, что здоровается с тобой изнутри.

Лютор хотел ответить, но не успел.

Во внутреннем кармане сюртука что-то толкнулось.

Сначала он решил, что показалось. Но через мгновение толчок повторился — глухой, ровный, как удар сердца. Лютор замер, потом медленно положил ладонь на грудь. Там, под тканью, пульсировала карта.

Не сердце. Не рана. Не амулет.

Обрывок карты Флинта.

Джепето мгновенно перестал шутить.

— Это то что я думаю?

Лютор не ответил. Он вытащил из внутреннего кармана сложенный кусок старого пергамента. Тот был тёплым, слишком тёплым для морского ветра, и пульсировал в пальцах, будто внутри него билось крохотное злое сердце.

Джепето бросил быстрый взгляд на палубу. Матросы были заняты снастями, Хрум кого-то ругал, Дэн стоял у штурвала и смотрел вперёд. Никто не обращал на них внимания.

Пока.

— В каюту, — сказал Джепето. — И быстро. Потому что если эта штука решит засветиться, заорать или начать показывать фокусы прямо на палубе, я не уверен, что смогу объяснить это «частной навигационной информацией».

— Идём.

Они быстро спустились вниз.

Капитанская каюта всё ещё казалась Лютору чужой. Его каютой, если верить монете, документам, Дэну и свежей записи в портовом регистре, но всё равно чужой. Небольшое помещение на корме: деревянные стены, узкая койка, стол, закреплённый так, чтобы не ездить при качке, полки, сундук, карта океана, купленная наспех и пока почти не изученная. Из круглого окна виднелась вода, бьющаяся о корму.

Джепето закрыл дверь, подумал и подпер её стулом.

Лютор посмотрел на него.

— Это обязательно?

— После паука, крыс, Дэна и самопульсирующей карты? Лютор, у меня резко выросло уважение к лишним мерам предосторожности. Показывай.

Лютор развернул обрывок на столе, и они оба молча уставились на него.

Карта изменилась.

Раньше это был просто старый кусок пергамента с линиями, частью берега, несколькими непонятными отметками и символом Флинта. Теперь на нём проступила новая метка. Сначала казалось, что это тонкая тёмная точка, но чем пристальнее Лютор смотрел, тем яснее понимал: не точка. Знак.

Он будто был нарисован чернилами, которые ещё не решили окончательно высохнуть. Чернота медленно сгущалась, расползалась по волокнам пергамента и собиралась в маленький круг с расходящимися от него линиями. Похоже было то ли на глаз, то ли на водоворот, то ли на цель.

— Раньше этого не было, — сказал Джепето.

— Не было.

— Ты уверен?

Лютор посмотрел на него.

Джепето поднял руки.

— Да, глупый вопрос. Конечно, не было. Я бы запомнил зловещую саморисующуюся хрень. Особенно потому, что зловещая саморисующаяся хрень обычно не появляется на вещах, которые ведут к спокойной старости.

Метка перестала пульсировать, и пергамент остыл.

В каюте стало тихо. Только за стенами шумела вода, а сверху доносились шаги матросов. Лютор осторожно положил рядом большую морскую карту, купленную для путешествия до Саттеля и Штильпдорфа. Карта была куда новее, полнее и понятнее — во всяком случае, должна была быть понятнее. На деле, для двух бывших сухопутных наёмников, она выглядела как сложная попытка моря запутать людей ещё до выхода из гавани.

Линии берегов, острова, отметки течений, глубины, маршруты, опасные зоны. Названия, о которых Лютор слышал, но редко думал всерьёз.

На западе громадная масса Империи Адельмарк занимала почти весь западный континент доступного мира. Где-то южнее, под имперскими землями, лежал Калимдор — огромный остров орков, откуда время от времени приходили набеги, слухи и страшные рассказы ветеранов. В юго-восточном углу карты располагался небольшой континент Королевства Ларион, далёкий и почти сказочный для тех, кто вырос в Империи.

А между западом и востоком, с севера на юг, тянулась широкая полоса Великого рифа.

Она выглядела на карте как шрам.

Рифы, мели, опасные течения, предупреждающие знаки. Маленькие отметки, похожие на зубы. А в самом центре — Глотка мира. Колоссальный водоворот, если верить слухам. Лютор слышал о нём в детстве. Рыбаки говорили, что Глотка жрёт корабли целиком. Наёмники в трактирах утверждали, что там живут твари размером с крепости. Один пьяный старик уверял, будто если подойти слишком близко, можно услышать как на дне смеются утопленные капитаны.

Лютор тогда считал это морскими сказками.

Теперь, глядя на карту, он уже не был так уверен.

— Где мы? — спросил Джепето, наклоняясь над столом. — И прежде чем ты скажешь «в море», предупреждаю: это будет не ответ, а повод усомниться в нашем капитанском будущем.

Лютор нашёл южное побережье Империи, Кракендорф, потом примерный курс на Саттель.

— Здесь. Примерно здесь. Мы ещё слишком близко к берегу, чтобы это выглядело впечатляюще, но уже достаточно далеко, чтобы я начал жалеть, что не попросил Дэна объяснить карту заранее.

— Примерно, — повторил Джепето. — Великолепно. Очень капитанское слово. Его можно писать на наших будущих могилах: «Они примерно знали, куда плывут».

— Я не Дэн.

— Это очень заметно и в данном случае даже утешительно. Если бы ты тоже начал говорить как корабельный журнал, я бы спрыгнул за борт из уважения к разнообразию.

Они попытались приложить обрывок Флинта к общей карте. Сначала ничего не вышло: масштаб не совпадал, линии не сходились, углы казались неправильными. Джепето ворчал, поворачивал пергамент, пытался совместить береговые изгибы, островные цепочки и странные отметки.

— Либо это карта, либо очень старый издевательский рисунок, — сказал он. — Старые картографы вообще понимали, что люди потом будут пытаться этим пользоваться? Или они просто сидели в башнях, пили вино и рисовали загадочные линии ради будущих страданий?

— У Флинта, подозреваю, были свои причины делать всё неудобным.

— У мёртвых легендарных пиратов всегда есть причины. Проблема в том, что эти причины обычно убивают живых гномов.

Потом Джепето замер.

— Подожди.

— Что?

— Вот этот изгиб. И вот эта группа островов. Видишь? Если повернуть не как нормальную карту, а как записку безумца, который ненавидит север, кое-что начинает совпадать.

Лютор наклонился ближе. Действительно, если повернуть обрывок чуть под углом, часть старых линий начинала совпадать с северо-восточной областью общей карты. Не идеально — карта Флинта была старой, неполной или нарочно искажённой, — но достаточно, чтобы сердце неприятно кольнуло.

Метка указывала на пустое место.

Не на город, не на остров и не на отмеченный риф. Просто на участок моря в северо-восточной части доступного мира. Далеко от юга Империи. Далеко от Саттеля и Штильпдорфа. По другую сторону от привычных маршрутов.

Джепето медленно выпрямился.

— Вот дерьмо.

— Да.

— Это не рядом с Саттелем.

— Нет.

— И не рядом со Штильпдорфом.

— Нет.

— И вообще не рядом ни с чем, что приличный человек назвал бы «разумной целью первого плавания».

Лютор смотрел на метку.

— Похоже на то.

Джепето ткнул пальцем в широкую полосу Великого рифа.

— А вот эта чудесная полоса морской смерти между нами и всеми восточными глупостями — это то, о чём я думаю?

— Не прямо сейчас. Но если когда-нибудь идти дальше на восток…

— Великий риф.

— Да.

— И Глотка мира.

— Где-то в центре.

Джепето провёл рукой по лицу.

— Прекрасно. Мы вышли в море несколько часов назад, без пушек, без нормального кока, без боцмана, с временным плотником и командой, половина которой выглядит так, будто её собрали из долгов, похмелья и бегства от семейных обстоятельств. И наша волшебная карта говорит: «А не хотите ли вы, господа идиоты, когда-нибудь добраться до северо-восточной пустоты через половину мира?»

— Карта ничего не говорит.

— Она пульсировала у тебя в кармане. В моём личном списке тревожных способов общения это выше чем письмо, ниже чем голос из стены, но всё равно достаточно убедительно.

Лютор сложил руки на столе.

— Надо спросить Дэна.

— Про карту?

— Нет.

Джепето кивнул сразу.

— Верно. Не про карту. Я рад, что капитанская должность пока не перекрыла тебе кровоснабжение мозга.

— Спросим про северо-восток. Про пустые участки. Про маршруты. Про то, что нормальный моряк видит на этой карте, а мы видим только красивые линии и угрозу будущей смерти.

— И как объясним интерес?

Лютор посмотрел на большую карту.

— Как капитан и старший помощник, которые впервые вышли в море и пытаются понять, насколько большой мир вокруг них.

— То есть правдой.

— Частью правды.

— Лучший сорт лжи, — сказал Джепето. — Почти честно, почти безопасно, почти не стыдно.

Лютор осторожно свернул обрывок карты Флинта и убрал обратно во внутренний карман. Теперь он казался тяжелее.

Они нашли Дэна там же, где оставили: у штурвала.

Ветер трепал его рыжие волосы. Лицо, как обычно, ничего не выражало. Руки лежали на колесе спокойно, почти неподвижно, но «Гиперион» отвечал на эти едва заметные движения так, будто Дэн держал не дерево, а сам позвоночник корабля. У него под рукой были компас, дощечка с закреплённым листом и несколько коротких записей, но сам он почти не смотрел ни на лист, ни на стрелку. Он смотрел вперёд, на воду.

— Навигатор, — сказал Лютор.

— Капитан.

— Нужна консультация.

— По курсу?

— По карте.

— Здесь.

Лютор моргнул.

— В каюте будет удобнее.

— Нет.

Джепето чуть наклонился к Лютору и негромко сказал:

— Кажется, каюта только что проиграла спор, даже не вступив в него.

Лютор не отвёл взгляда от Дэна.

— Почему нет?

— Я у штурвала.

— Ты можешь отойти на несколько минут?

— Могу.

— Тогда почему не хочешь?

— Веду корабль.

Джепето всплеснул руками.

— Да он не человек, Лютор, он прирос к этой штуке. Надо было спросить Мартина, идёт ли штурвал в комплекте с навигатором или навигатор со штурвалом.

Лютор выдохнул.

— Хорошо. Джепето, карту.

Гном сходил в каюту, вернулся с большой морской картой и развернул её на закреплённом у кормы ящике. Обрывок Флинта остался спрятан. Ветер пытался завернуть края карты, и Джепето прижимал их обеими руками, ворча, что море сопротивляется даже бумажному анализу.

Дэн не отпустил штурвал. Только посмотрел на карту сверху вниз.

— Вопрос.

Лютор указал на северо-восточную часть.

— Что там?

Дэн не ответил сразу. Он даже не наклонился так, как человек, который ищет ответ. Скорее посмотрел на карту как на грубое, плоское изображение того, что у него уже существовало в голове. Его взгляд прошёл от южного побережья Империи к островам Дома Гумбольд, затем дальше, через открытые воды, к восточным областям.

— Море.

Джепето закрыл глаза.

— Замечательно. Мы обратились к великому специалисту, и он открыл нам тайну: в море находится море.

— Уточните вопрос, старший помощник.

Лютор сдержал улыбку.

— Там пусто на карте. Почему? Это действительно пустые воды или просто место, куда картографы не слишком любят смотреть?

— На карте — недостаток данных. В море — не пусто.

Лютор и Джепето переглянулись.

— Ты там бывал? — спросил Лютор.

— Рядом.

— Насколько рядом?

— Достаточно.

Джепето тихо сказал:

— Я когда-нибудь изобрету прибор для вытягивания нормальных ответов из навигаторов. Он будет громким, болезненным и очень востребованным.

— В северо-восточных водах мало постоянных маршрутов, — сказал Дэн. — Малый трафик. Опасные течения. Политическая ненужность. Возможные ошибки картографов.

— Политическая ненужность? — переспросил Лютор.

— Имперские суда ходят вдоль восточного побережья. Торговля с островами — по известным маршрутам. Ларион далеко. Великий риф мешает простым переходам. Северо-восточные воды дают мало прибыли и много риска.

Дэн говорил так, будто читает сухую запись в судовом журнале, но от его слов карта вдруг стала живее. Теперь Лютор видел не линии, а мир: на западе Империю, огромную, тяжёлую, уверенную в себе; на юго-востоке — Ларион, маленький континент-королевство, о котором в Адельмарке знали достаточно, чтобы торговать, спорить и сочинять глупости; на юго-западе — Калимдор, орочий остров, страшный в солдатских байках и слишком реальный для прибрежных земель, переживших набеги.

А посередине — Великий риф.

Не границу, проведённую чернилами, а рану в море.

— Мы слышали о Рифе, — сказал Лютор. — Но я начинаю понимать, что наши знания состоят в основном из трактирных историй, детских страшилок и уверенности, что умные люди туда без нужды не лезут.

— Слухи мягче реальности, — сказал Дэн.

Джепето присвистнул.

— От тебя это звучит особенно неприятно. Обычно люди, наоборот, преувеличивают ужасы, чтобы выглядеть опытнее. Ты же, кажется, считаешь, что слово «ужас» слишком эмоционально и потому непригодно для отчёта.

Дэн чуть повернул штурвал. «Гиперион» мягко изменил ход, обходя длинную косую волну. Только после этого навигатор снова заговорил:

— Великий риф. Не один риф. Система. Каменные гряды, мели, скрытые зубцы, резкие перепады глубин, ложные проходы, течения. Много островков. Много пиратских стоянок. Много тварей.

— Насколько много? — спросил Джепето.

— Достаточно.

— Я начинаю ненавидеть это слово. Оно вроде бы короткое, но каждый раз внутри него помещается целое кладбище.

— В центре — Глотка мира, — сказал Дэн.

Даже он произнёс это чуть медленнее. Почти незаметно.

— Водоворот? — спросил Лютор.

— Да.

— Насколько большой?

— Колоссальный.

— Это не число, — заметил Джепето. — Хотя в твоём исполнении звучит как число, которое просто не хочет нас расстраивать.

— Числа меняются, — сказал Дэн. — Глотка движется в пределах центра. Течения вокруг нестабильны. Ошибка курса — потеря судна.

Хрум, проходивший мимо с мотком каната, остановился на полшага.

— Про Глотку болтаете? — спросил он. — Плюньте через левое плечо, пока она далеко. У меня знакомый ходил на торговце, который решил срезать путь ближе к центру Рифа. Вернулся один матрос на обломке ящика и с глазами, будто видел, как море само себе пасть открыло. С тех пор пил только на суше и спал в сапогах.

— Поучительная история, — сказал Джепето.

— А то. Я ему не верил, пока он не умер от старости в сорок два. После такого начинаешь уважать рассказы.

Хрум ушёл, продолжая ворчать на канаты.

Джепето посмотрел на Дэна.

— А люди вообще проходят через Риф?

— Да.

— Часто?

— Реже, чем хотят купцы. Чаще, чем советуют навигаторы.

— Хорошая фраза.

— Факт.

Лютор посмотрел на северо-восточную пустоту.

— А если кому-то нужно туда? Не в Ларион. Не к обычным торговым путям. А именно в северо-восточные воды. Не сейчас, не завтра, но в принципе.

Дэн поднял на него взгляд — пустой, но внимательный.

— Зачем?

Лютор выдержал паузу.

— Теоретически. Допустим, у капитана есть причина проверить, что скрывается там, где карта не даёт нормальных ответов.

Дэн смотрел на него ещё мгновение.

— Нужен корабль, который выдержит путь. Команда, которая выдержит путь. Вооружение. Припасы. Запасной план. Причина.

— А карты? — спросил Джепето. — Или мы уже перешли в область, где карты нужны только для красоты и чтобы нервировать честных гномов?

— Помогают.

Джепето поднял брови.

— Помогают?

— Да.

— Необходимы?

— Нет.

На палубе стало тихо ровно настолько, насколько может стать тихо на корабле под ветром.

Лютор медленно посмотрел на навигатора.

— Ты можешь идти без карт?

— Да.

— Без приборов?

— Да.

— По открытому морю?

— Да.

Джепето моргнул.

— Погоди. Ты сейчас говоришь «да» не в смысле «в теории, при удаче, молитвах, хорошем ветре и полном безумии капитана»?

— Нет.

— А в каком смысле?

— В обычном.

— В обычном, — пробормотал Джепето. — Конечно. Как же иначе. У нас ведь всё теперь обычное: карта пульсирует, капитана выбрала монета, корабль без пушек, а навигатору карты не обязательны.

Лютор не сводил взгляда с Дэна.

— Как?

— Просто умею.

Ответ прозвучал ровно, без гордости, без загадочности и без попытки произвести впечатление. Так же Дэн сказал бы: «ветер северный» или «вода мокрая».

Джепето открыл рот, закрыл, потом открыл снова.

— Нет. Так не работает. Навигация требует расчётов, наблюдений, приборов, карт, звёзд, течений, глубин, опыта, памяти, хоть какого-нибудь уважения к причинно-следственным связям…

— Да.

— Но ты можешь без этого?

— Да.

— Как?

— Просто умею.

Джепето медленно повернулся к Лютору.

— Капитан, у нас на борту человек, который спорит с самой идеей объяснения. Не с конкретным вопросом, не с моей формулировкой, а вообще с тем, что мир должен быть объясним.

Дэн смотрел спокойно.

— Приборы проверяют. Карты объясняют. Записи сохраняют. Путь чувствуется.

— Чувствуется? — переспросил Лютор.

— Да.

— Как?

Дэн помолчал. Не потому, что скрывал. Скорее потому, что вопрос был неправильно устроен.

— Море разное. Вода движется по-разному. Ветер меняет вкус. Волна идёт иначе над глубиной. Птицы летят иначе рядом с землёй. Туман пахнет иначе у рифов. Ночью звук другой. Течение давит в корпус. Ошибка чувствуется.

Джепето слушал с выражением человека, которому одновременно интересно и обидно.

— И ты всё это… считаешь?

— Нет.

— А что?

— Знаю.

— Откуда?

— Был.

— Где?

Дэн посмотрел на карту.

— Много где.

— Насколько много?

— Океан.

Джепето потер лицо ладонями.

— Он отвечает так, будто каждое слово стоит пять золотых. Даже не золотой за слово, а пять. И ведь мы уже заплатили сто.

Лютор смотрел на Дэна уже иначе. Раньше тот казался странным, полезным и, возможно, немного пугающим человеком с хорошими рекомендациями. Теперь же становилось ясно: Мартин не просто нашёл им навигатора. Он нашёл человека, который мог провести корабль туда, куда другие не рискнули бы даже смотреть на карте.

И этот человек сам держал штурвал.

— Риф, — сказал Лютор. — Ты можешь пройти Великий риф?

Дэн посмотрел на полосу рифов.

— Да.

Джепето выдохнул.

— Прямо так?

— Да.

— Через Глотку?

— Нет.

— Уже легче.

— Рядом. Если нужно. Если корабль выдержит. Если команда выполнит команды.

— А если не выполнит?

— Умрём.

— Спасибо, стало привычно хуже.

Лютор медленно провёл пальцем по карте.

— А куда угодно?

Дэн перевёл на него взгляд.

— Если есть море. Если корабль выдержит. Если команда выдержит. Да.

— И ты не считаешь это необычным?

— Нет.

— Почему?

— Я так умею.

Лютор усмехнулся, но не весело.

— Просто умеешь.

— Да, капитан.

Джепето вдруг ткнул пальцем в карту.

— А если тебя высадить на незнакомом берегу с завязанными глазами, раскрутить три раза, дать по голове мешком с мокрой солью и спросить, где ближайший безопасный фарватер?

Дэн посмотрел на него.

— Зависит от берега.

— Это не «нет».

— Нет.

— Вот что меня пугает.

Лютор вернул разговор к северо-востоку.

— Если нам когда-нибудь придётся идти туда, что нужно?

Дэн ответил сразу:

— Больше, чем есть сейчас.

— Конкретнее.

— Пушки. Офицеры. Команда с дисциплиной. Запасные паруса. Карты островов. Местные сведения. Деньги. Тишина о цели.

На последней фразе Лютор и Джепето замерли почти незаметно.

Дэн заметил. Разумеется, заметил.

Но не стал развивать.

— От юга Империи до северо-востока прямой путь плохой, — продолжил он. — Через Риф — опасно. В обход — долго. Через острова можно собирать сведения. Дом Гумбольд контролирует Саттель, Штильпдорф и соседние острова. Там есть местные карты. Не полные. Лучше имперских для ближних вод.

— Значит, Саттель полезен, — сказал Лютор. — Не только как первый порт, но и как место, где можно начать понимать островные воды не по имперским слухам, а по тому, что знают люди, которые там живут.

— Да.

— А Штильпдорф?

— Пушки. Снаряжение. Слухи. Возможно, люди.

Джепето поднял палец.

— Нам нужны все четыре. Особенно пушки. И люди. И слухи. И снаряжение. Ладно, порядок не важен, нам просто нужно всё, потому что сейчас мы напоминаем энтузиастов, которые купили театр и забыли актёров, занавес и крышу.

— Да, — сказал Дэн.

Лютор коснулся пальцем края карты.

— А границы мира?

Дэн перевёл взгляд к краям прямоугольника, где картограф обозначил штормовой пояс тёмными завитками и предупреждающими символами.

— Штормовая стена.

— Никто не проходит?

— Нет подтверждённых проходов.

— Корабли пытались?

— Да.

— И?

— Не вернулись.

На палубе снова стало тихо.

Лютор смотрел на чёрные линии по краям карты. В детстве он слышал о них как о чём-то само собой разумеющемся. Мир заканчивается штормами. За ними ничего нет. Или есть, но какая разница, если туда нельзя добраться? Рыбаки говорили об этом так же, как о смене приливов или налогах: неприятно, неизбежно, давно известно.

Но сейчас, на карте, границы выглядели как клетка.

Большая. Морская. Полная континентов, островов, государств, войн, чудовищ и торговых путей.

Но всё же клетка.

— А что за ними? — спросил Джепето уже тише. — Другие земли? Другие государства? Море? Пустота? Очередная мерзость, которая ждёт, пока кто-нибудь достаточно любопытный сунет нос наружу?

— Неизвестно.

— Совсем?

— Да.

— Тебя это не раздражает?

— Нет.

Джепето посмотрел на него почти с обидой.

— Как это не раздражает? Есть граница мира, за которой, возможно, есть что-то невероятное, а возможно, ничего, и ты просто принимаешь это как плохую погоду?

— Достаточно опасностей внутри.

Лютор тихо хмыкнул.

— Практично.

— Да.

— Ты бы смог туда пройти? — спросил Джепето.

Дэн впервые не ответил сразу. Он посмотрел на край карты, на штормовые завитки, на тёмные линии, которыми картограф обозначил границу мира.

— Нет данных.

— Это не ответ.

— Это ответ.

— Но если бы пришлось?

— Штормовая стена убивает корабли.

— А если хороший корабль?

— Убивает.

— Хорошая команда?

— Убивает.

— Хороший навигатор?

Дэн посмотрел на него.

— Нет подтверждённых проходов.

Джепето хотел продолжить, но Лютор слегка поднял руку.

— Понял. Нам пока хватает того, что внутри клетки.

Дэн чуть повернул штурвал, возвращая «Гиперион» на едва заметно изменившуюся линию хода.

— Курс на Саттель. Затем решение.

— Принято, — сказал Лютор.

Дэн посмотрел на него.

— Капитан.

— Да?

— Северо-восточная пустота — плохой интерес.

Лютор выдержал его взгляд.

— Возможно. Но иногда плохой интерес оказывается единственным, который ведёт к чему-то стоящему.

— Риск.

— Я знаю.

— Лучше записать.

— В голове надёжнее.

Дэн посмотрел на Джепето.

— Спорно.

— Эй, — сказал гном. — Я согласен, но мне не нравится, когда меня используют как доказательство.

— Факт.

Дэн снова перевёл взгляд вперёд, на море, ясно показывая, что разговор окончен.

Лютор и Джепето отошли к борту.

— Он точно что-то понял, — сказал Джепето тихо. — Не что именно, но достаточно, чтобы добавить нас в свой внутренний список «люди с опасной тайной и плохим чувством самосохранения».

— Да.

— Но не спросил.

— Да.

— Это хорошо?

Лютор посмотрел на Дэна. Навигатор стоял у штурвала: неподвижный, пустой, странный, слишком спокойный для человека, который только что почти буднично сообщил, что карты ему не обязательны, Глотка мира смертельна, а Риф можно пройти, если знать как.

— Пока хорошо.

— И он может пройти Риф.

— Похоже.

— И куда угодно.

— Если корабль выдержит.

— И команда.

— Да.

Джепето опёрся локтями о борт.

— Лютор, Мартин нам не навигатора нашёл. Мартин нам нашёл читерство.

— Что?

— Неважно. Слово из будущего. Смысл в том, что это несправедливое преимущество, которое делает игру интереснее и страшнее одновременно.

Лютор достал из внутреннего кармана обрывок карты и положил ладонь поверх. Пергамент больше не пульсировал, но теперь он знал, где примерно находится метка.

Пустое место.

Северо-восток.

За островами.

Далеко от Империи.

В стороне от нормальных маршрутов.

И теперь рядом был человек, который мог провести корабль даже туда. Не потому, что у него была лучшая карта, а потому что он, чёрт его знает как, просто умел.

— Это шанс, — сказал Лютор.

— Шанс? — Джепето повернулся к нему. — Мы, кажется, только что выяснили, что метка ведёт в пустое место, до которого нам нужны пушки, офицеры, деньги, дисциплина, местные карты, сведения, крепкий корабль, молчаливая команда и навигатор, который спит стоя. Уточни, пожалуйста, где в этом списке прячется слово «шанс», потому что я вижу в основном длинный перечень способов умереть дорого и с географическим размахом.

— Если бы метка указывала прямо на известный город, порт или остров, там уже кто-нибудь что-нибудь нашёл бы. Или охранял. Или продавал билеты. Пустое место значит, что там может быть что-то скрытое.

— Или ничего.

— Или ничего.

— Или смерть.

— Или смерть.

Гном посмотрел на обрывок.

— Ты понимаешь, что мы только что получили цель, до которой нам ещё расти и расти?

— Понимаю.

— Нам нужны пушки.

— Да.

— Офицеры.

— Да.

— Карты.

— Да.

— Хотя, кажется, меньше, чем я думал, потому что наш навигатор считает карты полезным украшением для объяснения очевидного.

— Всё равно нужны.

— Деньги.

— Очень.

— И команда, которая не разбежится, когда узнает, что мы хотим лезть к северо-восточной пустоте через половину моря.

— Поэтому они пока ничего не узнают.

Джепето кивнул.

— Хорошо. Тогда сначала Саттель. Там добываем сведения, людей и, если повезёт, что-нибудь, что не попытается нас обокрасть в первые пять минут.

— Сначала Саттель.

— Потом Штильпдорф.

— Потом пушки.

— Потом, возможно, перестанем быть самоубийцами.

Лютор усмехнулся.

— Не обещай невозможного.

Первые три дня пути прошли лучше, чем имели право.

«Гиперион» привыкал к команде, а команда — к «Гипериону». Первые часы матросы двигались так, будто палуба под ними была заговорщиком. Корабль кренился, качался, отвечал на волны, и те, кто слишком уверенно хвастался портовым опытом, быстро узнали, что море умеет ставить людей на место без единого слова.

Двое молодых матросов блевали за борт так отчаянно, будто пытались вернуть морю всё, что когда-либо ели. Петька, временный кок, умудрился пересолить похлёбку так, что даже бывалые моряки признали в ней «характер». Хрум орал, кашлял, снова орал и к концу первого дня охрип настолько, что стал звучать ещё страшнее.

Дэн был у штурвала утром, днём, вечером и ночью.

Когда Лютор впервые вышел на палубу после полуночи и увидел его там, он решил, что навигатор просто задержался. Море было тёмным, звёзды дрожали над мачтами, паруса шептали в ветре. Команда спала посменно. Даже Хрум где-то хрипел внизу, набираясь сил для завтрашних окриков.

А Дэн стоял у штурвала.

Глаза закрыты, руки на колесе, спина прямая.

— Дэн?

— Капитан.

Навигатор не открыл глаз.

Лютор медленно подошёл.

— Ты спишь?

— Да.

— Сейчас?

— Да.

— И при этом разговариваешь?

— Да.

Лютор некоторое время молчал, пытаясь решить, какая именно часть происходящего должна беспокоить его первой.

— Это нормально?

— Для меня.

— А для корабля?

Дэн чуть повернул штурвал, и «Гиперион» мягко лёг на волну.

— Да.

Лютор долго смотрел на него.

Потом тихо сказал:

— Продолжай.

— Принято.

Утром он рассказал об этом Джепето. Гном сначала не поверил, но следующей ночью лично пошёл проверить. Вернулся бледный и раздражённый.

— Он стоит, — сказал он вместо приветствия.

— Да.

— Спит.

— Да.

— Рулит.

— Да.

— И когда я попытался махнуть рукой перед его лицом, он сказал: «Не мешать курсу». С закрытыми глазами, Лютор. С закрытыми. Я видел людей, которые разговаривают во сне. Я видел людей, которые ходят во сне. Но чтобы человек во сне был более компетентен, чем большинство бодрствующих специалистов, — это уже личное оскорбление ремеслу.

— Впечатляет.

— Нет. Впечатляет — это когда человек жонглирует ножами. Это нарушение честных отношений с реальностью.

Дэн был везде, даже не уходя от штурвала. На корме — потому что штурвал был там. У карт — редко, ровно настолько, чтобы отметить пройденное и объяснить капитану, почему они идут именно так. У команды — голосом. Он говорил мало, но после каждого его слова кто-то что-то исправлял. Постепенно команда начала воспринимать его как часть корабля: неприятно точную, но полезную.

А потом начали замечать странное: Дэн почти никогда не сверялся с компасом перед тем, как поправить курс.

Он мог стоять ночью с закрытыми глазами, потом вдруг сказать:

— Левее.

Молодой матрос у грот-мачты не выдержал:

— Почему левее? Там же ровно идём.

— Течение.

— Я его не чувствую.

— Да.

— А вы?

— Да.

Матрос хотел сказать что-то ещё, но посмотрел на Хрума, который уже открыл рот для воспитательной речи, и передумал.

На второй день Хрум подошёл к Джепето, когда тот проверял крепление метательной установки и пытался не думать о Петькиной похлёбке.

— Рыжий ваш странный.

— Это мы установили ещё до подписания договора. Если у тебя есть более точная классификация, я готов записать.

— Нет. Не так странный. Он курс нюхает.

Джепето поднял голову.

— В смысле?

Хрум сплюнул за борт.

— В прямом, мать его. Нюхает, слушает, щупает килем — не знаю. Я двадцать лет по воде шляюсь, видел хороших рулевых. Хороший рулевой чувствует судно. А этот, похоже, чувствует ещё и воду под судном, ветер над судном и мысли у чаек, чтоб им пусто было.

— Ты уверен?

— Я старый, а не слепой. И если он скажет мне прыгнуть, я сначала спрошу куда, а потом уже буду материться.

Джепето пересказал это Лютору. Лютор только посмотрел на Дэна, стоявшего у штурвала и смотревшего куда-то за горизонт.

Навигатор не обернулся, но сказал:

— Слух лучше использовать для работы.

Джепето застыл.

— Он ещё и слышит всё.

— Спорно, — сказал Дэн.

Джепето вздрогнул.

— Ненавижу, когда реальность отвечает.

Пока Дэн держал курс, остальные привыкали к морю каждый по-своему. Джепето проверял снасти, спорил с временным плотником Руком, дважды пытался объяснить матросам, почему «если механизм не шумит, это не значит, что он не хочет вас убить», и один раз выстрелил пустой тренировочной банкой в подвешенный мешок, чем привёл половину команды в восторг, а вторую половину — в осторожное уважение.

Лютор учился быть капитаном, и это оказалось сложнее, чем говорить красивые речи. Капитан должен был решать, когда люди спорили. Должен был слушать Дэна, даже когда тот звучал как ожившая инструкция по выживанию. Должен был не вмешиваться, когда Хрум воспитывал матросов таким голосом, что у ближайших чаек, вероятно, появлялись новые жизненные цели. Должен был выглядеть уверенно, даже когда понятия не имел, что именно делает тот или иной канат.

Зато воду он создавал уверенно.

Каждое утро и каждый вечер Лютор наполнял бочки свежей водой — чистой, холодной, без запаха гнили, бочки, порта и отчаяния. Команда поначалу наблюдала за этим почти суеверно, потом привыкла, а затем начала воспринимать как чудо, которое лучше не обсуждать слишком громко, чтобы оно не передумало.

На второй день Хрум подошёл к Лютору и сказал:

— Капитан, команда довольна водой.

— Рад слышать. Я опасался, что на корабле без пушек свежая вода покажется слабым утешением.

— Капитан, пушки — это когда по нам стреляют. Вода — это каждый день. Не путайте роскошь выживания с радостью убивать других первыми.

Лютор улыбнулся.

— Мудро сказано.

— Петькин суп всё ещё дерьмо.

— А это уже менее мудро.

— Зато полезнее.

На третий день ветер стал мягче, море успокоилось, и к вечеру на горизонте появились первые очертания Саттеля.

Сначала — тёмная линия. Потом холмы. Потом белёсые скалы, зелёные склоны, несколько башен на берегу и порт, втиснутый в удобную бухту. Над причалами поднимались флаги Дома Гумбольд: светлое полотнище с тёмным знаком, который издалека Лютор не разобрал.

Дэн стоял у штурвала.

— Саттель, — сказал навигатор.

Лютор поднялся к нему.

— Ты уже бывал?

— Да.

— Когда понял, что подходим?

— Утром.

Лютор посмотрел на горизонт, где остров только недавно стал виден всем остальным.

— Утром? До того, как кто-то вообще мог его разглядеть?

— Да.

— По чему?

— Вода. Птицы. Ветер. Запах.

Джепето подошёл сзади как раз вовремя, чтобы услышать ответ.

— Запах острова?

— Да.

— За сколько миль ты чувствуешь остров?

— Зависит от острова.

Гном поднял обе руки.

— Всё. Я больше не спрашиваю. Каждый новый ответ только доказывает, что моё образование было слишком честным и недостаточно морским.

— Правильно, — сказал Дэн.

— Владение Дома Гумбольд? — спросил Лютор, глядя на приближающийся берег.

— Да.

— Имперские законы?

— Частично. Местные важнее.

— Чего ждать?

— Пошлины. Осмотр. Торг. Слухи. Возможные проблемы.

Джепето опустил руки.

— Хорошо. Я уже боялся, что будет скучно. А тут, оказывается, нас ждут пошлины, чужие законы, торг и возможные проблемы. Почти отпуск.

«Гиперион» вошёл в бухту на исходе третьего дня.

Солнце опускалось к воде, окрашивая паруса в тёплое золото. Порт Саттеля шумел впереди: колокола, крики, скрип причалов, запах рыбы, дыма, водорослей и чужих возможностей. Дэн вёл корабль так, будто не бухта открывалась перед ним впервые за этот рейс, а он сам возвращался по хорошо знакомой дороге. Он не суетился, не повышал голос, не держал в руках карту. Только стоял у штурвала и коротко бросал команды.

— Меньше хода.

— Есть меньше хода! — рявкнул Хрум.

— Правый швартов готовить.

— Правый готовить, руки из задниц вынуть!

— Рано.

— Рано, чтоб вас! Не кидай, я сказал, не кидай! Ты что, глухой или родился от бочки?

— Теперь.

— Теперь кидай! Вот теперь! Видишь разницу? Нет? Я тебе потом нарисую на лбу!

И всё, что казалось хаосом, вдруг складывалось в порядок.

Когда якорь ушёл в воду с тяжёлым всплеском, Лютор почувствовал, как корабль дрогнул и остановился.

Первый переход закончился.

Кракендорф остался за кормой. Северо-восточная метка ждала где-то далеко впереди. А между ними лежали острова, Великий риф, Глотка мира, нехватка пушек, нехватка людей, нехватка денег и слишком много вопросов.

И Дэн.

Человек, который мог пройти куда угодно. Человек, который сам вёл корабль. Человек, который спал стоя за штурвалом и всё равно чувствовал течение лучше, чем иные моряки — собственные ноги.

Если корабль выдержит.

Если команда выдержит.

Если причина окажется достаточно веской.

Джепето опёрся на борт рядом с Лютором.

— Ну что, капитан. Первый порт. Никто не утонул, Петька никого не отравил насмерть, Дэн не сросся со штурвалом окончательно, а команда пока не устроила бунт. Я бы сказал, день почти успешный.

— Первый шанс, — сказал Лютор.

— На что?

Он посмотрел на Саттель, причалы и флаги Дома Гумбольд. На людей, среди которых могли найтись офицеры, слухи, карты, враги или всё сразу.

— Понять, во что мы ввязались. Хотя бы чуть-чуть.

Джепето хмыкнул.

— Боюсь, для этого одного порта мало. Но, с другой стороны, если этот порт попытается нас убить, обмануть или обобрать, мы хотя бы начнём с малого.

Лютор улыбнулся.

— Именно.

Внутренний карман молчал.

Но Лютор всё равно чувствовал тяжесть обрывка карты.

Как обещание.

И как предупреждение.

Глава 2. Археолог

Саттель встретил их запахом рыбы, влажного камня, дешёвого табака и чужой самостоятельности.

Это был не Кракендорф.

Кракендорф оставался имперским портом: шумным, жадным, грубым, но всё же встроенным в громадное тело Адельмарка. Там всё, от верфей до трактирных драк, будто подчинялось невидимой тяжести Империи — регистрам, пошлинам, чиновникам, печатям, старым законам и людям, которые умели делать вид, что происходящее хоть как-то контролируется. Даже хаос там был учтён, пронумерован, обложен сбором и, вероятно, внесён в три разные книги.

Саттель был другим.

Он стоял на острове, принадлежавшем Дому Гумбольд, и это чувствовалось сразу. На причалах висели не имперские знамёна, а светлые флаги с тёмным знаком правящего дома. Стража носила другие цвета. Портовые сборщики смотрели на прибывшие корабли не как чиновники великой державы, а как люди, которым доверили маленький, но доходный кусок мира, и которые вовсе не собирались делиться этим доходом с кем попало. Здесь чаще торговались, громче спорили, быстрее подозревали и внимательнее считали чужие деньги.

«Гиперион» стоял в бухте, пока команда приводила судно в порядок после первого перехода. Дэн остался на борту, потому что, по его собственному выражению, «порт не отменяет судно». Лютор решил не уточнять, значит ли это, что навигатор собирается сторожить штурвал даже на якорной стоянке. Ответ наверняка был бы коротким, тревожным и слишком похожим на правду.

Хрум тоже остался при корабле. Кто-то должен был следить, чтобы матросы не разбрелись по порту, не пропили аванс, не подрались из-за местного пива и не обменяли часть снастей на «очень выгодную возможность, капитан, честное слово». Петь остался на камбузе под неодобрительным надзором половины команды, потому что первый порт после выхода в море был не поводом оставлять временного кока наедине с запасами и фантазией.

Лютор и Джепето сошли на берег ближе к полудню.

Цель была простой: найти офицеров.

Боцмана, кока, если повезёт — канонира. Если случится настоящее чудо — лекаря, который не будет падать в обморок при виде крови, крыс, кислоты, громовых банок и Петькиной похлёбки.

— Начнём с таверны, — сказал Джепето, едва они миновали портовый досмотр.

Лютор посмотрел на него.

— Ты говоришь так, будто у нас есть выбор.

— Выбор всегда есть. Можно начать с портовой управы, рынка, пристани, лавки канатчика, подозрительной лавки с сушёной рыбой или сразу с отчаяния. Но, как показывает опыт цивилизации, люди, которые нужны для опасного морского дела, рано или поздно оказываются в таверне. Иногда потому, что ищут работу. Чаще потому, что работу уже потеряли.

— Или потому, что их оттуда ещё не выгнали.

— Именно. Надёжный социальный фильтр.

Портовая таверна называлась «Медный баклан».

Над дверью висела вывеска с птицей, которую художник, видимо, никогда не видел живьём, зато очень любил медную краску и личные фантазии о морской фауне. Баклан на вывеске смотрел на прохожих с выражением существа, которое знает слишком много о человеческих грехах и не собирается молчать бесплатно.

Внутри было жарко, тесно и пахло жареной рыбой, кислым пивом, мокрой кожей, табаком, солью и перегретыми разговорами.

Лютор сразу понял: это правильное место.

А через полчаса — что правильное место не всегда даёт правильных людей.

— Боцман? — переспросил трактирщик, массивный мужчина с обритой головой, маленькими серьёзными глазами и полотенцем на плече. — Был один. Хороший. Вчера ушёл на «Серую Ласточку».

— Канонир?

— Был. Пьёт уже третью неделю, видит в кружке покойную мать и стреляет только словами. Хотите — покажу.

— Нет, — сказал Лютор. — Спасибо.

— Кок?

Трактирщик задумался.

— Есть Мори.

— Хороший?

— Нет.

— Тогда почему ты его вспомнил?

— Он живой, свободный и умеет держать ложку.

Джепето поднял палец.

— После Петьки я готов признать, что это уже три важных качества. Но хотелось бы, чтобы еда после этой ложки не становилась угрозой общественному порядку.

Трактирщик посмотрел на него с сочувствием человека, который понял больше, чем ему сказали.

— Ваш кок плох?

— Наш кок — это юноша, который режет лук как убийца и солит похлёбку так, будто мстит морю за что-то личное.

— Тогда Мори вам не поможет. Он варит хуже, но увереннее.

Лютор вздохнул.

За соседним столом двое моряков охотно подсказали ещё трёх людей, каждый из которых оказался либо уже нанят, либо в розыске, либо мёртв, либо, что хуже, «в целом хороший человек, если не давать ему ножи и аванс». Женщина с шрамом на лбу предложила им боцмана, который «держал команду в кулаке», но выяснилось, что кулак тот применял к команде чаще, чем к канатам, и уже два корабля попросили его больше не приближаться к палубе.

К концу часа у Лютора был список из семи имён, каждое из которых оказалось зачёркнуто. У Джепето — кружка пива, плохое настроение и салфетка, на которой он написал: «Офицеры: отсутствуют как класс. Возможно, вымерли».

— Я начинаю подозревать, — сказал он, — что все хорошие офицеры либо уже служат, либо умерли, либо достаточно умны, чтобы не соглашаться на корабль без пушек.

— Мы не говорим кандидатам, что у нас нет пушек.

— Это потому что у нас нет кандидатов. Очень удобная форма честности.

Лютор откинулся на спинку стула и посмотрел на зал.

Таверна жила своей жизнью. Люди ели, пили, спорили, ругались, играли в кости и делали вид, что не слушают чужие разговоры. За окном шумел порт, где-то вдали кричали грузчики. Саттель, судя по всему, не собирался услужливо выкладывать перед ними боцмана, кока и канонира на блюдечке.

— Значит, ищем дальше, — сказал Лютор.

— Где? На рынке? У причалов? В храме? Может, зайдём в местную управу и спросим: «Здравствуйте, у нас корабль, слишком мало здравого смысла и много будущих неприятностей, не завалялось ли у вас случайно пары офицеров?»

— Можно спросить осторожнее.

— Ты умеешь спросить осторожнее даже у палача, точит ли он топор. Но суть от этого не меняется.

Лютор хотел ответить, но дверь таверны распахнулась.

Внутрь вошёл драконорождённый.

Он был высоким, худощавым и совершенно не похожим на Сарракса. Если Сарракс двигался с собранной точностью человека, который заранее знает, зачем пришёл, то этот вошёл так, будто его тело прибыло в таверну на пару мгновений раньше мыслей и теперь терпеливо ждало их у порога.

Чешуя у него была медной, местами с зеленоватым отливом, как старый металл, долго лежавший на морском воздухе. На носу сидели маленькие круглые очки, нелепо хрупкие на драконорожденной морде. Через плечо висела кожаная сумка, набитая свитками, тетрадями, угольными карандашами, щётками и, судя по звону, несколькими вещами, которым не нравилось соседство друг с другом. На плаще была пыль. На сапогах — сухая глина. На рукаве — пятно чернил.

Он оглядел таверну, посмотрел куда-то над головами посетителей и только потом, кажется, вспомнил, зачем пришёл.

— Господа корсары, — громко сказал он. — И, разумеется, дамы корсарского, полукорсарского, временно-корсарского или близкого к корсарскому занятия, если таковые присутствуют в данном помещении.

В таверне стало тише.

Не совсем тихо, но достаточно, чтобы несколько человек повернулись.

Джепето медленно наклонился к Лютору.

— Вот это начало. Я уже заинтересован, напуган и хочу посмотреть, сколько свитков выпадет из его сумки, если он чихнёт.

Драконорождённый кашлянул, достал из сумки лист, посмотрел на него, нахмурился, перевернул вверх ногами, снова нахмурился и убрал обратно.

— Мне требуются люди многих талантов, — продолжил он. — В просторечии, как мне неоднократно объясняли представители портовой администрации, такие люди называются корсарами. Хотя, строго говоря, корсарство является юридическим статусом, а не характеристикой широты практических навыков, но язык, как всякая живая система, склонен к неточностям, метафорам и печальному бытовому упрощению.

Трактирщик опёрся на стойку.

— Доктор, ты работу предлагаешь или лекцию?

Драконорождённый моргнул.

— О. Да. Благодарю. Работу. Опасную, но, с научной точки зрения, чрезвычайно ценную. С прикладной же точки зрения — потенциально прибыльную.

В таверне стало заметно внимательнее.

Слова «опасную» и «прибыльную» в портовой таверне действовали примерно так же, как запах крови на акул.

Лютор чуть подался вперёд.

— Похоже, день решил не оставлять нас без вариантов.

— Или нашёл способ предложить вариант, который окажется хуже бездействия, — сказал Джепето. — Но я слушаю.

Драконорождённый тем временем прошёл к середине зала, едва не зацепив сумкой стул. Из сумки выпал угольный карандаш, покатился по полу и был торжественно поднят каким-то моряком с видом человека, нашедшего не карандаш, а будущую долю в добыче.

— Благодарю, — сказал драконорождённый, забирая карандаш. — Предметы записи, как ни странно, обладают отвратительной привычкой удаляться именно в те моменты, когда память особенно нуждается в поддержке внешнего носителя.

— Доктор! — рявкнул трактирщик.

— Да-да, работа.

Драконорождённый выпрямился.

— Моё имя — доктор Вессарий Кламм. Я археолог, исследователь древних культур западной островной дуги, специалист по докатаклизменным погребальным комплексам, культовым подземным сооружениям, защитной символике, а также, в последние месяцы, к несчастью, по переговорам с портовыми властями, которые имеют крайне ограниченное представление о ценности истории, если история не помещается в налоговую ведомость.

Джепето одобрительно кивнул.

— Болтливый, рассеянный, ругает чиновников длинными словами. Уже почти симпатичен.

Лютор тихо сказал:

— Подождём, пока он доберётся до той части, где нас могут убить.

— Ты становишься практичнее. Мне нравится и тревожно.

Доктор Кламм продолжил:

— Несколько дней назад моя экспедиция обнаружила руины древнего комплекса в глубине острова. Точнее, не экспедиция целиком, поскольку от экспедиции тогда оставались я, мой помощник, два мула, одна весьма упрямая тележная ось и человек по имени Дорн, который уверял, что знает дорогу, пока дорога не закончилась в овраге. Но руины действительно были обнаружены, что, полагаю, важнее организационных затруднений.

Один из моряков крикнул:

— Что за руины?

Доктор Кламм оживился.

— Прекрасный вопрос! Судя по кладке, глубине залегания, остаткам наружного фриза и характеру защитного орнамента, это сооружение может относиться к позднему докатаклизменному периоду или к раннему посткатаклизменному подражательному стилю. Хотя, разумеется, без осмотра внутренних помещений, анализа ритуальной планировки и хотя бы минимального изучения надписей утверждать окончательно было бы методологически безответственно.

— А по-человечески? — спросил трактирщик.

— Старые руины, — сказал доктор. — Очень старые. Вероятно, опасные. Почти наверняка ценные.

Теперь тишина стала настоящей.

Джепето поставил кружку.

— Вот. Видишь, Лютор? Он умеет говорить нормально, просто сначала ему нужно двадцать предложений разбега.

Лютор уже смотрел на археолога внимательно.

— Ценные насколько?

Доктор Кламм повернулся к нему так резко, что одна из щёток в его сумке звякнула о металлическую коробочку.

— А! Заинтересованный собеседник. Прекрасно. Ценность бывает разной, молодой человек. Историческая, культурная, магическая, денежная, символическая, политическая и, в некоторых особенно неприятных случаях, проклятая. Последняя, конечно, требует осторожного обращения, хотя местные власти склонны обобщать всё это словом «сокровища», что, признаю, удобно для привлечения рабочей силы.

— Нас интересует та ценность, которую можно обменять на пушки, припасы и людей, — сказал Джепето.

— Денежная, значит, — радостно сказал доктор. — Да, вероятна.

— Вероятна? — переспросил Джепето. — Мне нравится, как учёные прячут вежливое «может, ничего не найдём» в слово, которое звучит почти обнадёживающе.

— Наука, господин…?

— Джепето Таратор.

— Наука, господин Таратор, не терпит безосновательной уверенности. Впрочем, древние комплексы подобного типа крайне редко строились без погребальных камер, хранилищ, культовых даров, защитных устройств или иных следов материальной культуры. Иными словами, если выражаться грубо, но понятно, пустыми они бывают реже, чем хотелось бы тем, кто изучает их без поддержки вооружённых людей.

— А что с вооружёнными людьми? — спросил Лютор.

Доктор Кламм поднял палец.

— Вот здесь возникает затруднение административного характера. Городские власти, проявив похвальную, хотя и несколько запоздалую заботу о научном наследии острова, выделили мне отряд стражи. Десять человек под командованием сержанта Двалина Сталеборода.

Несколько посетителей таверны понимающе переглянулись.

Трактирщик хмыкнул.

— Двалин-то хоть знает, что ты опять нашёл место, где нормальный человек шею свернёт?

— Сержант был уведомлён, — сказал доктор Кламм. — Точнее, я передал ему предварительное описание обстоятельств, после чего он сказал… одну характерную фразу, которую я, пожалуй, не стану воспроизводить полностью из уважения к научной обстановке.

— «Эта чёртова спина меня доконает»? — с усмешкой сказал трактирщик.

Доктор Кламм просиял.

— Именно! Хотя связь между его позвоночником и археологической экспедицией остаётся мне не вполне ясной. Насколько я могу судить, физически сержант находится в отличном состоянии.

— У дварфов половина жалоб — это способ сказать, что они согласны, — заметил кто-то у стены.

Джепето наклонился к Лютору.

— Двалин Сталебород. Звучит как человек, который может ударить дверью по лицу, если дверь не открывается достаточно уважительно.

— Или как человек, которого не так просто купить, — тихо сказал Лютор.

Доктор Кламм тем временем продолжал:

— Сержант представляется мне человеком основательным, строгим и, что важно, способным дослушать указания до конца, если они не содержат слишком много терминов. Однако стражники, при всём уважении к их функции общественного порядка, не специализируются на руинах.

— В отличие от корсаров, — сказал Джепето.

— Именно! — обрадовался археолог. — Корсары, как мне любезно разъяснили в порту, являются людьми многих талантов. Они умеют вскрывать двери, находить проходы, драться в тесных помещениях, принимать решения при недостатке сведений, переносить физические неудобства, не падать в обморок от вида костей и иногда даже читать карты, хотя это свойство, как мне сказали, встречается неравномерно.

— Нас сейчас похвалили или оскорбили? — спросил Джепето.

— Похоже, классифицировали, — сказал Лютор.

— Терпеть не могу, когда это делают без моего участия.

Лютор поднялся из-за стола и подошёл ближе.

— Доктор Кламм, если я правильно понял, вам нужны не просто люди с оружием, а те, кто сможет действовать внутри руин, где может быть что угодно.

— Да. Ловушки, нестабильные перекрытия, скрытые камеры, древние механизмы, возможные магические остаточные явления, нежить, если комплекс имеет погребальный характер, местная фауна, если за века внутрь успело что-то вселиться, а также обычная человеческая глупость, которая, по моим наблюдениям, зачастую опаснее всех перечисленных факторов вместе.

Джепето поднялся следом.

— Нежить, ловушки, чудовища, древние механизмы, магическая дрянь и человеческая глупость. Лютор, у меня нехорошее чувство, что нас описали как подходящий инструмент для очень плохого ящика.

— Оплата? — спросил Лютор.

Доктор Кламм снова полез в сумку, достал свиток, уронил карандаш, поймал его хвостом и, кажется, сам удивился, что так умеет.

— Четверть обнаруженных материальных ценностей, не представляющих исключительной исторической важности для Дома Гумбольд или моей исследовательской работы. Формулировка принадлежит городскому управлению, не мне. В переводе на более честный язык: четверть сокровищ.

По залу прошёл шум.

Кто-то присвистнул. Кто-то пробормотал, что четверть — это не половина. Кто-то другой ответил, что четверть от древнего клада лучше, чем половина от пустой кружки.

Лютор прищурился.

— А кто определяет, что представляет историческую важность?

Доктор Кламм посмотрел на него с искренним одобрением.

— Превосходный вопрос. К сожалению, ответ — я, представитель Дома и, в случае спора, вероятно, очень неприятный человек из городской канцелярии. Но я человек науки, господин…

— Лютор Гаркон.

— Господин Гаркон. Я не заинтересован в присвоении каждой монеты, кольца или серебряной ложки под предлогом исторической уникальности. Хотя, разумеется, если ложка окажется ритуальной, с надписью или следами использования в культе морских погребальных практик, её придётся рассмотреть отдельно.

Джепето наклонился к Лютору.

— Если найдём ложку, не показывай ему.

— Я услышал, — сказал доктор Кламм.

— О, у вас хороший слух.

— Когда речь идёт об угрозе научному материалу, превосходный.

Лютор улыбнулся.

— У нас есть время подумать?

— Разумеется. Я собираюсь выступить завтра утром. Рано утром. Хотя «рано» — понятие социально гибкое, а не астрономически точное, поэтому я уточню: через час после рассвета у северных ворот. Стража будет там. Сержант Сталебород будет там. Я очень надеюсь, что мой помощник также будет там, если не перепутает ворота, как в прошлый раз. Впрочем, должен признать, в прошлый раз ворота действительно были внешне похожи, что создаёт интересный вопрос о стандартизации городской архитектуры.

— До завтрашнего утра, — повторил Лютор, возвращая разговор на землю.

— Да. Если решите участвовать, приходите. Если не решите, тоже можете прийти, но тогда, боюсь, участие будет затруднено.

Джепето посмотрел на него.

— Логика безупречна. Почти пугает на фоне всего остального.

Доктор Кламм просиял.

— Благодарю. Итак, господа корсары, предложение сделано. Руины ждут. История, вероятно, тоже. И если нам всем повезёт, она не обрушится нам на головы раньше, чем мы успеем её описать.

После этого он поклонился, чуть не ударив сумкой ближайшего моряка, извинился перед стулом вместо моряка, поправил очки и направился к стойке, где трактирщик уже наливал ему воду с выражением человека, привыкшего к этому представлению.

Лютор и Джепето вернулись за свой стол.

Некоторое время они молчали.

— Нет, — сказал Джепето наконец.

— Ты даже не хочешь обсудить?

— Хочу. Именно поэтому сначала говорю «нет», чтобы разговор начинался с позиции здравого смысла, а не с нашей обычной позиции «а вдруг получится».

— Нам нужны деньги.

— Нам нужны офицеры. Пушки. Снаряжение. Карты. Команда, которая умеет не погибать от канатов. И да, деньги. Но из этого не следует, что мы должны бежать в древние руины с рассеянным драконом, десятью стражниками и надеждой, что четверть сокровищ окажется больше, чем четверть от ничего.

— Древние руины могут дать много.

— Древние руины могут дать нам камень на голову, скелета с мечом в живот и проклятие в подарок. Мы только недавно договорились осторожнее относиться к словам «плёвое дельце».

Лютор провёл пальцем по краю кружки.

— И всё же это шанс. Не тот, который мы искали, но близкий. Деньги. Возможно, древние вещи. Репутация на Саттеле. Если мы поможем археологу, власти Дома Гумбольд хотя бы узнают, что «Гиперион» существует не только как подозрительный бриг без пушек.

— Или узнают, что два идиота с этого брига сгинули в старой дыре под землёй.

— Мы уже вылезали из старой дыры под землёй.

— Именно! Один раз — чудо, два раза — привычка, три раза — диагноз.

Лютор улыбнулся.

— Ты сам сказал, что нам нужны деньги.

— Я много чего говорю. Не всё следует превращать в план действий.

Они спорили ещё долго. Лютор приводил доводы о деньгах, связях и возможной выгоде. Джепето отвечал ловушками, нежитью, ненадёжностью городских стражников и тем фактом, что археолог, вероятно, способен потерять собственную голову, если та на минуту окажется не прикреплена к шее. Лютор замечал, что стражники всё же лучше, чем отсутствие поддержки, особенно если ими командует дварф, которого здесь явно знают и хотя бы немного боятся. Джепето утверждал, что даже хороший сержант не превращает десять стражников в толковых исследователей руин, потому что стражники в таких местах обычно уверенно стоят не там, трогают не то и наступают туда, куда любой уважающий себя гном с минимальным чувством самосохранения сначала бросил бы камень.

К согласию они не пришли.

— Ладно, — сказал Лютор в конце концов. — Не будем решать сейчас.

— Прекрасно. Одно из лучших решений: не принять плохое решение немедленно.

— Пройдёмся по рынку. Нам всё равно нужны мелочи для корабля, а тебе — реагенты.

— Вот это разумный план. Рынок редко пытается убить тебя сразу. Обычно сначала торгуется.

Рынок Саттеля раскинулся выше порта, на широкой площади между каменной часовней, управой и длинным рядом складов. Здесь продавали всё, что могло понадобиться острову, кораблю, рыбаку, лавочнику, солдату, беглецу или человеку, который вчера был одним из перечисленных, а сегодня решил стать кем-нибудь другим.

Ткань, верёвки, солёную рыбу, керамику, ножи, травы, масло, сушёные фрукты, парусину, мелкие амулеты от дурного ветра и дешёвые карты ближних вод, на которых опасные места были нарисованы с таким художественным энтузиазмом, что Джепето усомнился в их практической ценности.

Лютор пошёл к лавке с морскими мелочами, где продавец уверял, что его фонари «не гаснут даже в шторм», хотя на вопрос, проверял ли он это лично, начал рассказывать про двоюродного брата.

Джепето направился к ряду лавок, где пахло кислотой, сухими травами, серой, спиртом и плохими решениями. Ему нужны были колбы, порошки, тонкая проволока, новый клапан для наруча и что-нибудь, что можно будет позже объявить важным компонентом, даже если пока он сам не знал, для чего.

Именно там, между лавкой старого алхимика и стеной склада, он услышал разговор.

Сначала просто голоса. Низкие, недовольные, слишком тихие для обычной рыночной ссоры и слишком злые для простой торговли. Джепето остановился у корзины с пустыми склянками, взял одну, посмотрел на свет и сделал вид, что глубоко погружён в оценку стекла.

За углом говорили двое.

Нет, трое.

— …говорю тебе, доктор уже нашёл себе каких-то морских ублюдков, — сказал первый голос. — Видел в «Баклане». Один в фиолетовом, другой мелкий, в железе.

Джепето медленно поставил склянку обратно.

Мелкий.

В железе.

Он уже не делал вид, что ему неинтересно. Теперь он делал вид, что интерес к склянкам достиг философской глубины.

— Корсары? — спросил второй голос.

— Похожие. Или бывшие наёмники. Неважно. Если пойдут с ним, план не меняется.

Третий голос был хриплым и осторожным.

— Меняется, если они умеют драться.

— Все умеют драться, пока им не воткнули нож под ребро. Слушай внимательно. Они идут в руины со стражей. Там трогать не надо. Сержант не наш.

— Сталебород?

— Он самый. Честный, чтоб ему пусто было. Его не покупали и покупать не будут. Дварф упрямый, как камень в сапоге. Ещё и опытный. Такой, если заподозрит, пол-отряда наизнанку вывернет и скажет, что это строевая проверка.

— А остальные?

— Половина уже наша. Двое точно. Ещё трое смотрят, куда ветер дует. Если из руин вынесут что-то стоящее, на обратной дороге всё решим.

— Отто?

Первый голос раздражённо цыкнул.

— Отто не трогать до дела. Этот весельчак слишком часто оказывается не там, где должен, и всё равно выходит сухим. Кости с ним не бросай, карты не тасуй, спор не заключай. И мечом он машет так, будто его с детства учили не стражники, а дорогие учителя.

— Благородный?

— Может, и благородный. Может, просто удачливая сволочь. Неважно. Он не наш. Но пока он думает, что все идут охранять доктора, пусть идёт.

Джепето сделал вид, что выбирает вторую склянку.

Внутри у него стало холоднее.

Имена уже складывались в картину.

Сталебород — честный сержант. Отто — не куплен, опасен, удачлив. Остальные — под вопросом.

— Где? — спросил хриплый голос.

— Старый каменный спуск у сухого ручья. Там телегу всё равно поведут медленно. Справа кусты, слева стенка, впереди поворот. Хорошее место. Если кто-то выживет после руин слишком бодрым — станет менее бодрым.

Джепето почувствовал, как внутри очень спокойно, очень холодно щёлкнуло что-то знакомое.

Не страх.

Расчёт.

Тот самый расчёт, который пришёл в катакомбах на миг позже паники и почти убил его вместе с крысами.

— А доктор? — спросил хриплый.

Первый голос фыркнул.

— Доктора не трогать, если не мешает. Он нужен живым. Кто-то должен потом объяснить, какие железки важные, а какие можно плавить. Но если начнёт орать — заткнуть.

— А эти двое?

— Моряки? Посмотрим. Если полезные — можно предложить долю. Если гордые — в яму. Особенно мелкого в железе. Такие часто думают, что броня делает их умнее.

Джепето улыбнулся.

Очень нехорошо.

Продавец склянок покосился на него.

— Господин, вы будете брать?

— Буду, — сказал Джепето тихо. — Много.

— Сколько?

— Пока не решил. Я только что вспомнил, что у меня может появиться потребность в большом количестве стекла, кислоты и морального оправдания.

Продавец решил, что лучше не уточнять.

Разговор за углом продолжался ещё пару минут. Джепето уловил несколько имён, не все отчётливо: Керн, Луц, Фалек, кажется, Брам. Одно прозвучало в связи со стражей. Другое — с людьми, которые будут ждать у сухого ручья. Он запомнил всё что смог, хотя очень хотел выйти из-за угла и объяснить значение слова «мелкий» с помощью громовой перчатки.

Он не вышел.

Это было необычно благоразумно.

И потому особенно раздражало.

Когда голоса удалились, Джепето купил склянки, проволоку, два клапана сомнительного качества и маленький мешочек порошка, который продавец описал как «не взрывается, если не злить».

Потом он нашёл Лютора у лавки с фонарями.

Тот как раз вежливо объяснял продавцу, что «не гаснет даже в шторм» — смелое утверждение, но скидка могла бы сделать его более убедительным.

— Лютор, — сказал Джепето.

Капитан повернулся и сразу понял по его лицу: торг закончился.

— Что случилось?

— У нас появилась новая информация. Очень плохая, очень полезная и, что особенно приятно, совершенно бесплатная.

Лютор извинился перед продавцом и отошёл с Джепето в сторону, под тень навеса.

— Говори.

Джепето рассказал.

Не торопясь. Без обычных украшений в первых фразах. Сначала факты: доктор, руины, купленные стражники, сержант Двалин Сталебород, засада у старого каменного спуска, половина отряда ненадёжна, археолога хотят оставить живым, их самих — по обстоятельствам.

Потом добавил про Отто.

— Ещё один из стражников, похоже, не куплен. Весёлый парень, если верить этим уродам. Имя — Отто. Про него сказали странную вещь: не играть с ним в карты, кости и вообще не заключать спор. Слишком везучий. И ещё он хорошо фехтует длинным мечом, причём не как уличный задира, а будто у него были дорогие учителя.

Лютор слушал молча.

Лицо у него становилось всё спокойнее, а это у него редко означало хорошее настроение.

— Ты уверен? — спросил он.

— Я уверен, что трое мутных типов говорили о нас, докторе и засаде. Если хочешь, могу быть не уверен в том, какой именно из купленных стражников Керн, а какой Луц, потому что один говорил с куском рыбы во рту. Но в целом картина ясная: нас зовут в руины, а потом кто-то хочет устроить нам дополнительную встречу с ножами.

Лютор посмотрел в сторону порта, где за крышами складов виднелись мачты.

— Мы можем отказаться.

— Можем. И тогда завтра доктор пойдёт со стражниками, половина из которых куплена, в руины, где его, скорее всего, сначала используют как ключ к ценностям, а потом ограбят. Возможно, убьют. Возможно, нет, если он будет полезен и достаточно рассеян, чтобы не понять, кто его предал.

— Мы можем предупредить городскую стражу.

Джепето фыркнул.

— Какую именно? Ту половину, которая куплена, или ту половину, которая пока думает, какую цену назвать? У нас есть имя сержанта. Он, похоже, честный. Но если мы придём к нему с рассказом «я подслушал за углом, что ваши люди продажные», он либо поверит и устроит шум, либо не поверит и устроит шум. В обоих случаях заговорщики узнают, что мы знаем.

— Можно предупредить доктора.

— Можно. Он забудет, перепутает, начнёт задавать уточняющие вопросы не тем людям и, скорее всего, случайно поблагодарит одного из предателей за участие в заговоре.

Лютор невольно улыбнулся.

— Не уверен, что всё настолько плохо.

— Лютор, этот дракон извинился перед стулом. Я не доверю ему тайну, от которой зависит, кто попытается воткнуть нам нож в спину.

Они вышли с рынка и пошли по узкой улице между складами. Здесь было тише. Пахло мокрым деревом, смолой и старыми сетями. Солнце клонилось к вечеру, и портовый шум становился ниже, грубее, пьянее.

— Значит, если мы идём, — сказал Лютор, — мы идём не просто за четвертью сокровищ.

— Мы идём в руины, где есть ловушки, чудовища, возможно нежить, а снаружи — будущая засада. То есть мероприятие обещает быть многослойным, как плохой пирог: камень, смерть, предательство и сверху немного археологии.

— Но мы будем знать, что часть стражников ненадёжна.

— Да. А они не будут знать, что мы знаем.

Лютор остановился у стены склада.

Некоторое время он молчал, глядя не на Джепето, а куда-то мимо него: туда, где в конце узкой улицы блестела полоска моря. Снаружи он оставался всё тем же — спокойным, собранным, почти мягким. Но Джепето уже достаточно хорошо его знал, чтобы заметить: когда Лютор становился слишком тихим, внутри у него не пустело. Наоборот, там начинали работать очень неприятные мысли.

— В руинах, — сказал Лютор наконец, — всегда что-нибудь обваливается, срабатывает, кусает, стреляет, оживает, падает, горит или проклинает.

Джепето медленно поднял брови.

— Это обычно моя часть разговора.

— Сегодня я попробую.

— Уже страшно.

Лютор говорил спокойно, почти задумчиво:

— Если половина стражников куплена, нам не обязательно ждать, пока они доведут нас до засады. Мы можем наблюдать. Проверять. Дать самым подозрительным возможность проявить себя. А если руины окажутся настолько опасными, как обещал доктор, то люди, которые уже выбрали сторону против нас, могут не дойти до старого каменного спуска.

Джепето несколько секунд смотрел на него молча.

Потом очень медленно сказал:

— Лютор.

— Что?

— Я сейчас правильно понимаю, что именно ты предлагаешь аккуратно похоронить часть стражников в руинах?

Лютор не отвёл взгляда.

— Я предлагаю не вести честных людей в подготовленную засаду, если есть шанс уменьшить число предателей до того, как они ударят в спину.

— Нет-нет, не уходи в красивую формулировку. Это моя работа — прятать грязные идеи в технических терминах. Ты только что сказал: «руины опасны, предатели сами туда идут, пусть часть из них там и останется». И сказал это голосом человека, который обычно договаривается о скидке на фонари.

— Тебя это смущает?

— Меня? Лютор, я восхищён и встревожен. Где-то в мире сейчас умер маленький ангел капитанского благородства.

Лютор вздохнул.

— Мне это тоже не нравится.

— Не похоже.

— Потому что я не хочу дать им шанс ударить первыми. Мы не знаем, сколько их. Не знаем, кто именно куплен. Не знаем, кто будет ждать у ручья. Если мы пойдём вслепую, то можем выйти из руин уставшими, ранеными, с доктором, грузом и десятью стражниками за спиной, половина из которых уже мысленно делит наши вещи.

Джепето перестал улыбаться.

— Вот теперь звучит убедительно. Мерзко, но убедительно.

— Сержанта надо сохранить. Если Двалин честный, он нужен как свидетель. И если он действительно так опытен, как о нём говорят, то лучше иметь его рядом, чем оставить среди людей, которые продали его за долю добычи.

— И Отто?

— Если он не куплен — тоже. Особенно если он так удачлив и хорошо владеет мечом, как сказали.

— А если он просто хорошо улыбается и носит длинный меч для красоты?

— Тогда выясним.

Джепето почесал бороду.

— План, значит, такой: идём, делаем вид, что мы обычные заинтересованные корсары, смотрим на стражников, держим доктора подальше от собственной рассеянности, сержанта — живым, Отто — под наблюдением, предателей — ближе к подозрительным плитам, тёмным коридорам и всему, что шипит, щёлкает или пахнет древней смертью.

— Если можно будет взять предателей живыми — возьмём.

— Если это не приведёт к тому, что они возьмут нас мёртвыми.

— Да.

— И ты понимаешь, что это ужасный план?

— Понимаю.

— Но, к сожалению, не самый глупый из наших.

Лютор чуть улыбнулся.

— Уже что-то.

Джепето прищурился.

— И я так понимаю, у этого плана есть вторая часть. Потому что если мы лезем в руины, спасаем доктора, помогаем честному дварфу, не даём половине продажных стражников устроить нам ножевой праздник у сухого ручья и выносим оттуда хоть что-то ценное, то четверть — это уже устаревшая цена.

— Именно, — сказал Лютор.

— А вот это мне нравится. Ты предлагаешь после героического спасения археолога стребовать с него увеличенную награду?

— С него, с городских властей или с представителя Дома Гумбольд. Зависит от того, кто окажется ближе к кошельку и дальше от желания делать вид, что всё было под контролем.

Джепето посмотрел на него с новым уважением.

— Капитан, ты сегодня пугающе хорош. Сначала предлагаешь скормить предателей архитектуре, потом — превратить героизм в пересмотр условий. Я даже не знаю, гордиться тобой или проверить, не подменил ли тебя какой-нибудь морской демон.

— Можно оба.

— Так и сделаю.

Лютор ещё раз посмотрел в сторону рынка.

Где-то там доктор Кламм, вероятно, покупал бумагу, чернила или ещё один предмет, который мог потерять через пять шагов. Где-то в городе сержант Двалин Сталебород — честный или хотя бы достаточно упрямый — готовил десять стражников к походу и, возможно, уже потирал спину, проклиная службу. Где-то среди этих стражников был Отто: весёлый, удачливый и, если верить словам негодяев, слишком хорошо обученный для простого городского служаки. А где-то мутные люди уже знали место для засады и считали будущее золото.

А на «Гиперионе» не было пушек.

Деньги таяли.

Северо-восточная метка ждала.

Лютор устало усмехнулся.

— Завтра утром идём к северным воротам.

— Я так и знал, что ты это скажешь.

— Тогда зачем спорил?

— Чтобы потом, когда всё пойдёт к чёрту, иметь моральное право сказать: «Я предупреждал». Это право нужно заслужить заранее, иначе оно звучит недостаточно убедительно.

Они двинулись обратно к порту.

Вечерний Саттель шумел вокруг них: торговцы закрывали лавки, стражники перекликались на улицах, моряки шли к тавернам, дети гоняли друг друга между бочками, где-то играла флейта, и над всем этим висел запах моря — солёный, терпкий, беспокойный.

У самого причала Джепето вдруг сказал:

— Надо будет взять больше верёвок.

Лютор посмотрел на него.

— Почему верёвок?

— Потому что мы идём в руины. В руинах всегда есть ямы, обрывы, шахты, двери, которые надо чем-то связывать, люди, которых надо вытаскивать, и люди, которых, возможно, придётся временно привязать, чтобы они не предавали слишком активно.

— Логично.

— И мел.

— Чтобы отмечать путь?

— Чтобы писать на стенах предупреждения вроде «сюда не идти, тут умер идиот». Очень полезная система.

— Масло?

— Да.

— Громовые банки?

Джепето посмотрел на него почти с обидой.

— Лютор, я не понимаю, зачем задавать вопросы, ответ на которые поддерживает саму ткань мироздания.

К «Гипериону» они вернулись уже в сумерках.

Дэн стоял у штурвала, хотя корабль был на якоре.

Лютор даже не удивился.

— Капитан, — сказал навигатор.

— Дэн.

— Офицеры?

Лютор помолчал.

— Нет.

— Проблемы?

Джепето фыркнул.

— О, рыжий, мы нашли не офицеров, а целую корзину проблем. Археолога, руины, купленных стражников, будущую засаду, честного дварфа с якобы больной спиной, подозрительно удачливого мечника и возможность умереть под исторически значимым камнем.

Дэн перевёл взгляд на Лютора.

— Завтра?

— Мы уйдём утром. Только мы с Джепето. Команда остаётся при корабле.

— Принято.

— Если кто-то спросит, мы ищем возможности для заработка и местные сведения.

— Это правда?

Лютор чуть улыбнулся.

— Частично.

Дэн посмотрел на него несколько секунд.

— Опасно.

Джепето раскинул руки.

— Да что ты! А мы-то думали, археолог с купленными стражниками, древними ловушками и будущей засадой — это местный вид отдыха.

Дэн не отреагировал на тон.

— Вернитесь до ночи.

— Постараемся, — сказал Лютор.

— Плохо.

— Вернёмся до ночи, если руины, стражники, заговорщики, нежить и научный энтузиазм доктора Кламма позволят.

— Лучше.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Он только что улучшил твою фразу, заставив тебя включить в неё нежить. Удивительный человек.

Дэн снова повернулся к морю.

Разговор был окончен.

Лютор и Джепето спустились вниз готовить снаряжение.

На стол легли верёвки, мел, фонари, масло, запасные колбы, инструменты, бинты, громовые банки и маленькие склянки с кислотой. Джепето проверял каждую вещь с почти нежной придирчивостью. Лютор приводил в порядок оружие, щит и новый доспех, время от времени касаясь внутреннего кармана, где лежала карта.

На этот раз обрывок молчал.

Зато мир вокруг говорил слишком громко.

Руины и сокровища.

Предатели и засада.

Четверть добычи.

И шанс сделать эту четверть больше.

— Знаешь, — сказал Джепето, укладывая в сумку моток тонкой проволоки, — у этого плана есть одно достоинство.

— Какое?

— Он не начинается со слов «плёвое дельце».

Лютор улыбнулся.

— Уже прогресс.

— Не радуйся слишком рано. Судя по нашему опыту, если дело не называют плёвым, оно просто сразу честно пытается нас убить.

За бортом тихо плеснула вода.

Саттель шумел вдалеке.

А где-то за городом, под землёй или в заросших холмах, ждали древние руины, которые пока ещё не знали, что завтра к ним придут Лютор Гаркон и Джепето Таратор.

Это было взаимное незнание.

И, возможно, единственное честное преимущество этой истории.

Глава 3. Жатва

У северных ворот Саттеля пахло сырой травой, холодным камнем и недовольством стражи.

Последнее исходило в основном от дварфа.

Он стоял чуть в стороне от ворот, опираясь одной рукой на рукоять боевого топора, а другой потирая поясницу с таким видом, будто именно его спина несла на себе не только утренний холод, но и всю глупость окружающего мира. Дварф был широким, крепким и низким настолько основательно, будто его не родили, а вырубили из упрямого камня и потом ради приличия научили ходить. Густая тёмная борода была перехвачена несколькими стальными кольцами, серые глаза смотрели внимательно, недоверчиво и уже заранее недовольно тем, что день вообще начался.

На груди у него висел знак стражи Саттеля. На поясе — топор поменьше и короткий меч. На плечах — добротная кольчуга, укреплённая пластинами. Носил он её так, как опытные люди носят хорошую броню: без похвальбы, без лишних украшений, но с привычной уверенностью, что эта вещь уже не раз спасала ему жизнь и, возможно, ещё спасёт.

— Эта чёртова спина меня доконает, — сказал дварф, в очередной раз потирая поясницу.

Стоявший рядом стражник тихо вздохнул.

— Сержант, вы говорили это вчера, когда поднимали ящик одной рукой.

— И что?

— Ничего, сержант.

— Вот именно, Отто. Ничего. Умный парень.

Лютор и Джепето подошли как раз вовремя, чтобы услышать это. Гном остановился на шаг позади капитана, оглядел дварфа с ног до головы и тихо сказал:

— Если у него больная спина, то у меня хрупкая душа и склонность к мирному садоводству.

Лютор сделал вид, что не услышал.

— Доброе утро.

Дварф повернул голову.

— Добрым оно станет, когда я вернусь назад, сниму сапоги и никто по дороге не умрёт от собственной тупости. Вы те самые корсары?

— Лютор Гаркон. Капитан «Гипериона».

— Джепето Таратор, — добавил гном. — Старший помощник, инженер, алхимик, специалист по тому, что щёлкает, шипит, взрывается или не должно щёлкать, шипеть и взрываться, но почему-то всё равно пытается.

Дварф несколько секунд смотрел на него, будто примерял это описание к реальности и решал, не станет ли от него день ещё хуже.

— Двалин Сталебород, сержант стражи. Сталебород — клан, если начнёте спрашивать, почему фамилия звучит как угроза кузнецу. Дварфы берут имя клана, из которого вышли. Так проще помнить, кто чей, кто кому должен и кто кого однажды ударил кружкой на свадьбе.

— Полезная система, — сказал Лютор.

— Лучше, чем ваши человеческие фамилии. Половина звучит как кашель, половина — как обещание, которое никто не собирается выполнять.

Отто, тот самый стражник рядом с ним, улыбнулся.

Он был молод, высок, светловолос и слишком чист для человека, который собирался лезть в древние руины. На нём была форма саттельской стражи, но сидела она на нём так аккуратно, будто была дорогим костюмом. Длинный меч на боку выглядел не украшением и не стандартной выдачей, а продолжением привычки. Рукоять была простой, но ухоженной; ножны без вычурности, зато кожа на них была хорошая.

— Не слушайте сержанта, — сказал Отто весело. — Он ругает всех одинаково. Это у него вроде приветствия.

— Я слышал, — сказал Двалин.

— Конечно слышали, сержант. Вы же сами говорили, что хороший командир должен слышать даже то, чего солдат не сказал.

— А хороший солдат должен знать, когда заткнуться.

— Учусь, сержант.

Джепето наклонился к Лютору.

— Весёлый. Слишком весёлый для стражника, который идёт в руины.

— Или достаточно опытный, чтобы не показывать страх, — тихо ответил Лютор.

— Или идиот.

— Тоже возможно.

Отто услышал и только шире улыбнулся.

— Идиоты обычно живут дольше, господин Таратор. Судьба их недооценивает.

— А ты часто играешь с судьбой?

— Только когда она сама сдаёт карты.

Джепето прищурился.

— С тобой, говорят, в карты лучше не играть.

Отто развёл руками с невинным видом.

— Завистливые слухи. Просто люди почему-то расстраиваются, когда третий раз подряд проигрывают человеку, который предупреждал их что сегодня у него хорошее настроение.

— Кости?

— Тоже не советую.

— Споры?

— Особенно.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Запомни: если он предложит пари, бежим.

Лютор не успел ответить, потому что из ворот почти выбежал доктор Вессарий Кламм. Точнее, он попытался выбежать, но был остановлен собственным ремнём, на котором за что-то зацепился футляр со свитками. Археолог дёрнулся вперёд, футляр дёрнулся назад, сумка съехала на бок, из неё выпала щётка, потом металлическая линейка, потом маленькая коробочка, которая раскрылась и рассыпала по земле угольные палочки.

Двалин закрыл глаза.

— Эта чёртова спина меня доконает.

— Но вы же ничего не поднимали, сержант, — сказал Отто.

— Я мысленно поднял всё это дерьмо с земли.

Доктор Кламм, не замечая общего страдания, радостно собрал палочки, зачем-то пересчитал их, потерял одну за собственным сапогом, нашёл, просиял и наконец увидел Лютора с Джепето.

— Господа! Прекрасно! Вы пришли. Это чрезвычайно обнадёживает, поскольку участие компетентных лиц существенно повышает шансы на благополучное проникновение в комплекс, сохранение научного материала и, при благоприятном развитии событий, возвращение хотя бы большей части экспедиции в пригодном для отчётности состоянии.

— «Большей части», — повторил Джепето. — Мне нравится, как вы заботливо оставляете место для трагедии.

— Наука требует честности, господин Таратор.

— Наука могла бы иногда соврать ради настроения.

Двалин рявкнул так, что ближайшая ворона на стене вздрогнула и решила поискать завтрак в другом месте:

— Так. Все слушают сюда. Доктор ведёт нас к старой дыре в земле, где, по его словам, могут быть ловушки, нежить, чудовища и сокровища. По моему опыту, если учёный говорит «могут быть», это значит «будут», только он не хочет чтобы вы сбежали до завтрака.

Доктор Кламм поднял палец.

— Строго говоря, вероятность каждого отдельного фактора различна и зависит от типа сооружения, периода постройки и степени последующей деградации…

— Доктор.

— Да, сержант?

— Молчать.

— Разумно.

Двалин повернулся к отряду.

Десять стражников выстроились неровной линией. Лютор и Джепето уже знали несколько имён из подслушанного разговора. Керн — широкоплечий, с тяжёлым подбородком и глазами человека, который слишком часто смотрит на чужие кошельки. Луц — жилистый, нервный, с быстрыми пальцами. Фалек — молчаливый, длиннолицый, постоянно держался чуть позади. Брам — крупный, рыжебородый, с таким видом, будто в жизни ему чаще приходилось ломать, чем думать.

Были и другие.

Отто, улыбчивый и будто бы слишком лёгкий для этой компании.

Пожилой стражник по имени Хайн, который молча проверял ремни щита и выглядел усталым, но надёжным.

Молодая женщина Нира с короткими тёмными волосами и копьём, к которому относилась серьёзнее, чем большинство людей к браку.

И ещё двое, чьи лица пока ничего не говорили.

Лютор смотрел на них спокойно, Джепето — внимательно. Предатели не носили табличек, и это, по мнению гнома, было крайне неудобно.

— Правила, — сказал Двалин. — Первое: без моего приказа ничего не трогать. Второе: если доктор говорит «интересно», вы отходите на шаг назад. Если доктор говорит «чрезвычайно интересно», отходите на два. Если доктор начинает объяснять, почему что-то исторически важно, один из вас следит, чтобы он не сунул голову туда, где её оторвёт.

— Методологически грубо, но практично, — признал Кламм.

— Третье: если корсары говорят не наступать — не наступать. Если гном говорит не дышать — постарайтесь хотя бы не чихать. Если капитан в фиолетовом говорит, что всё под контролем, смотрите на гнома и проверяйте, не достал ли он взрывчатку.

Джепето поднял палец.

— Это несправедливое, но не лишённое наблюдательности правило.

— Четвёртое, — продолжил Двалин. — Если кто-то решит сунуть руки в древнюю вазу, сундук, глаз статуи, пасть каменного зверя или блестящую дырку в стене, я лично сломаю ему пальцы до того, как это сделают руины. Всем ясно?

— Да, сержант, — ответили стражники.

Керн сказал это на полмгновения позже остальных.

Джепето заметил.

Лютор тоже.

Дорога к руинам заняла почти два часа. Сначала они шли по северной дороге, где ещё встречались телеги, пастухи, мелкие торговцы и дети, которые смотрели на вооружённый отряд с восторгом и глупой завистью. Потом свернули на старую тропу, уходившую между холмами. Трава здесь была выше, камни — темнее, а ветер приносил запах сырой земли и прелых листьев.

Доктор Кламм шёл то впереди, то сбоку, то внезапно оказывался почти позади, потому что замечал «любопытный фрагмент керамики», «весьма характерный лишайник» или «камень, который мог быть обработан, хотя, возможно, просто лежит». Двалин всякий раз разворачивался, смотрел на него, потирал спину и бормотал что-то о том, что в следующей жизни станет рыбаком, которому хотя бы не нужно пасти учёных.

— А вы давно в страже? — спросил Лютор, когда дорога стала шире и позволила идти рядом.

Двалин хмыкнул.

— Достаточно давно, чтобы жалеть об этом каждое утро.

— Похоже на большой опыт.

— Большой опыт — это когда ты знаешь, что приказ сверху будет глупым, дорога — длинной, люди — неблагодарными, а виноват всё равно будешь ты.

— Вы раньше служили на море? — спросил Джепето.

Двалин бросил на него быстрый взгляд.

— А ты внимательный.

— Я маленький, мне приходится замечать детали, пока большие смотрят друг другу в подбородки.

— Служил, — сказал Двалин. — На торговцах, на охранных судах, пару раз на таких посудинах, которые по документам были законными, а по совести — не очень. Потом надоело мокнуть, драться с пьяными матросами и слушать капитанов, у которых мозгов меньше чем у курицы.

— И вы пошли в стражу?

— Думал, на суше спокойнее.

— Ошиблись?

Двалин потёр поясницу.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Отто, шедший неподалёку, засмеялся.

— В переводе с дварфского это значит «да».

— Отто, — сказал Двалин, не поворачиваясь.

— Молчу, сержант.

— Если бы ты научился молчать, я бы решил что ты заболел.

Отто улыбнулся Лютору.

— Сержант ворчит, но дело знает. Если скажет падать — падайте. Если скажет не двигаться — не двигайтесь. Если скажет бежать, лучше уже бежать, потому что когда он объяснит причину, она, скорее всего, догонит.

— Хороший совет, — сказал Лютор.

— Я иногда даю хорошие советы. Просто редко бесплатно.

Джепето прищурился.

— Опять звучит как начало пари.

— Нет-нет. Я сегодня при исполнении.

— Вот и оставайся.

Отто рассмеялся и легко перепрыгнул через выступающий корень. За его плащ зацепилась сухая ветка, но вместо того чтобы порвать ткань или остановить его, она сломалась сама и упала прямо под ноги Браму. Тот споткнулся, выругался, едва не уронил копьё и злобно посмотрел Отто в спину.

Отто даже не заметил.

Джепето посмотрел на ветку.

Потом на Лютора.

— Я повторяю: с ним не играть.

— Я запомнил.

Вход в руины прятался между двумя заросшими холмами.

Снаружи комплекс почти не выглядел впечатляюще. Никаких высоких башен. Никаких огромных статуй, смотрящих на мир пустыми глазами. Только тёмный провал в склоне, полузаваленная каменная арка, несколько плит с истёршимися узорами и корни деревьев, которые за века вцепились в кладку так крепко, будто сама земля пыталась удержать руины внутри себя.

Доктор Кламм остановился перед аркой с выражением человека, который увидел долгожданного родственника, пусть и потенциально смертельно опасного.

— Превосходно, — прошептал он. — Наружный портал сохранился лучше, чем я предполагал. Обратите внимание на боковые элементы: они не просто декоративны, здесь, вероятно, отражён переходный мотив от погребальной символики к ранней идее сакральной жатвы…

— Доктор, — сказал Двалин.

— Да?

— Не заходить первым.

— Разумеется. Совершенно разумно.

И сделал шаг вперёд.

Двалин поймал его за воротник.

— Доктор.

— О. Да. Благодарю.

Джепето присел перед порогом, вытащил из сумки мел, маленькое зеркальце и тонкую металлическую спицу. Камень был старым, трещиноватым, но линии между плитами сохранились слишком ровными. Пыль лежала неравномерно. У самой арки виднелись едва заметные отверстия, почти слившиеся с орнаментом.

— Ну конечно, — пробормотал он. — Добро пожаловать, дорогие гости, пожалуйста, встаньте на эту красивую плиту, чтобы мы могли познакомить вас с древней системой гостеприимства через острые предметы.

Двалин сразу поднял руку.

— Никому не двигаться.

Все замерли.

Почти все.

Керн, стоявший ближе всех к входу, фыркнул.

— Да ладно вам. Камни старые. Если там что-то и было, давно сгнило.

Джепето медленно поднял голову.

— Друг мой, если древняя ловушка выглядит старой, это не значит, что она умерла. Это значит, что она ждала человека, который решит проверить её возраст ногой.

— Я не твой друг, железный.

— Уже заметил.

Керн сделал шаг.

Не большой.

Но достаточный, чтобы плита под его сапогом ушла вниз с мягким щелчком.

Из стен арки вылетели три каменных шипа. Они не были металлическими, поэтому не проржавели. Не были деревянными, поэтому не сгнили. Они были из тёмного полированного камня, острые, как злой ум, и вылетели с такой силой, что первый пробил щит Керна насквозь, второй вошёл ему под рёбра, а третий ударил в горло.

Керн даже не успел закричать. Его отбросило назад, он упал на спину, захрипел, пару раз дёрнулся и затих.

Несколько секунд никто не говорил.

Потом Двалин медленно повернулся к остальным стражникам.

— Есть ещё желающие проверить, что сгнило?

Никто не ответил.

Джепето поднялся.

— Поздравляю, сержант. Экспедиция только началась, а один идиот уже внёс ценный вклад в изучение работоспособности древних механизмов.

Доктор Кламм побледнел, но, к его чести, не бросился к телу с воплями. Он только сглотнул и тихо сказал:

— Функциональность защитного комплекса подтверждена.

— Доктор, — сказал Двалин.

— Да?

— Ещё раз так сформулируешь при его товарищах — я сам подтвержу функциональность твоего черепа.

— Понял. Сожалею.

Лютор смотрел на тело Керна.

Один из тех, кто должен был привести их в засаду, погиб первым, и никто ничего не сделал для этого, кроме него самого. Лютор не почувствовал радости. Это было бы слишком просто. Но где-то на самом дне мыслей, там, где считали угрозы, стало немного тише.

Джепето поймал его взгляд и понял.

Не сказал ничего.

После смерти Керна отряд стал послушнее. Даже доктор Кламм, казалось, временно осознал, что археологическое любопытство обладает хрупким телом и ограниченным запасом крови. Он всё ещё шептал под нос научные замечания, но теперь делал это позади Двалина, Лютора и Джепето, а не впереди них.

Коридор за входом уходил вниз пологим уклоном. Стены были сложены из крупных тёмных блоков, настолько плотно подогнанных, что между ними почти не осталось щелей. На камне сохранились рельефы: люди с серпами, склонённые фигуры, сосуды, руки, поднимающие что-то круглое к небу. В некоторых местах символы были стёрты, в других — залиты минеральными потёками, похожими на застывшие слёзы.

— Жатвенная символика, — шептал доктор Кламм. — Но не сельскохозяйственная в прямом смысле. Скорее ритуальная. Сбор, отсечение, переход, подношение… Очень любопытно.

— Доктор, если что-нибудь из этой символики начнёт двигаться, — сказал Джепето, — я буду считать её не любопытной, а враждебной.

— Вполне справедливая практическая позиция.

Первая серьёзная ловушка после входа обнаружилась в узком коридоре. На полу виднелись плиты с едва различимыми знаками. Стены были гладкими. Слишком гладкими. Потолок — чуть ниже, чем раньше. В дальнем конце коридора лежал обломок кости, аккуратно разрезанный на две части.

— Лезвия, — сказал Джепето.

Двалин крякнул.

— Откуда?

— Из стен. Возможно, из потолка. Возможно, из пола. Возможно, сразу отовсюду, если строители были особенно неприятными людьми.

— Были, — сказал доктор Кламм. — Судя по мотиву отсечения на рельефах, это мог быть проход ритуального испытания, символически отделяющий достойных от недостойных.

— Физически тоже, — сказал Джепето.

Он работал долго.

Разложил инструменты, проверил плиты, слушал стены, простукивал швы, вставлял тонкие клинья в почти невидимые прорези. Все стояли позади и ждали. Двалин следил, чтобы никто не дышал слишком самоуверенно. Отто тихо болтал с Нирой, но даже он говорил вполголоса.

Луц всё время поглядывал назад.

Не на руины.

На людей.

Джепето заметил.

Лютор тоже.

Когда гном наконец нашёл основной механизм, его лицо стало сосредоточенным и злым. Система была старая, но хорошая: нажимные плиты, каменные противовесы, сухие направляющие, скрытые лезвия, которые, если судить по следам, до сих пор могли выйти с достаточной силой, чтобы разрезать человека почти пополам.

— Я могу отключить, — сказал Джепето.

— Полностью? — спросил Двалин.

— Если меня не отвлекать вопросами, дыханием, философией и человеческой тупостью — да.

— Все слышали? — рявкнул Двалин. — Даже думать тише.

Джепето отключил ловушку.

Почти.

Он сделал так, чтобы основной ход коридора стал безопасным. Первая группа прошла спокойно: Двалин, Лютор, доктор, Нира, Хайн, Отто. Джепето стоял у механизма и смотрел, как стражники проходят один за другим.

Луц шёл последним из подозрительных.

Слишком осторожно.

Слишком внимательно.

И слишком поздно заметил, что Джепето оставил одну боковую плиту не совсем мёртвой. Не активной настолько, чтобы убить любого, — только того, кто попытается идти не там, где сказали, и срезать путь вдоль стены, чтобы оказаться ближе к спинам остальных.

— По центру, — сказал Джепето громко.

Луц посмотрел на него.

Улыбнулся краем рта.

И шагнул чуть правее.

Лезвие вышло из стены почти бесшумно. Луц успел дёрнуться; именно поэтому со стороны всё выглядело так, будто он просто не успел. Клинок вошёл ему в бок, пробил кольчугу, ударил в камень с той стороны и тут же ушёл обратно. Луц упал на колено, схватился за рану, попытался вдохнуть и захлебнулся кровью.

— Назад! — рявкнул Двалин.

Джепето бросился к нему первым.

Это было важно.

Он действительно пытался зажать рану. Действительно выругался, когда понял, что лезвие прошло слишком глубоко. Действительно выглядел злым, когда Луц умер у него под руками.

Потому что часть его злилась.

Не на себя.

Не совсем.

Злилась на то, что всё сработало.

Двалин подошёл, посмотрел на тело, потом на стену.

— Ты сказал по центру.

— Сказал, — ответил Джепето.

— Он шагнул к стене.

— Шагнул.

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает. Ладно. Все слышали гнома? По центру значит по центру. Кто ещё решит, что умнее механизма, пусть сначала отдаст сапоги. Живым они ему всё равно не понадобятся.

Никто не спорил.

Лютор стоял чуть поодаль. Он не смотрел на тело Луца слишком долго. Только встретился глазами с Джепето.

В этом взгляде не было торжества.

Только понимание, что жатва началась.

Дальше руины раскрывались медленно.

За коридором с лезвиями был круглый зал с обвалившимся потолком. Через трещину наверху проникал тонкий свет, в котором плясала пыль. На полу лежали каменные обломки, а среди них — старые кости, не все человеческие. Доктор Кламм хотел было броситься к фрагменту надписи, но Двалин поймал его за ремень, даже не глядя.

— Сначала они, потом ты.

— Но там редкая форма письменного сокращения…

— Доктор.

— Да, сержант.

Здесь ловушка досталась Лютору.

Не механизм в привычном смысле. Скорее магический остаток, вплетённый в камень. Он почувствовал его раньше, чем понял. Воздух был слишком сухим. Пыль двигалась не так. Вода во фляге у него на поясе дрогнула, словно её позвали.

— Не входите, — сказал он.

Двалин поднял руку.

Отряд замер.

Лютор вышел вперёд, поднял ладонь и медленно сотворил тонкую струю воды. Она повисла в воздухе, послушная, мерцающая, похожая на стеклянную нить. Он направил её к центру зала.

Вода коснулась невидимой границы.

И мгновенно превратилась в пар.

На полу вспыхнули линии — красноватые, тонкие, как трещины в углях.

— О, — сказал доктор Кламм. — Термальная защитная печать. Возможно, связанная с символикой очищения перед…

— Доктор, — сказали Двалин и Джепето одновременно.

— Да, да. Потом.

Лютор работал осторожно. Он не понимал устройство печати так, как Джепето понимал механизмы, но чувствовал в ней жажду и сухость. Она ждала живого тепла. Крови. Дыхания. Шага. Он дал ей воду. Много воды. Создавал и создавал, пока воздух в зале не наполнился влажным паром, пока красные линии не начали меркнуть, пока древняя жадность камня не захлебнулась тем, что не могла сжечь достаточно быстро.

Когда печать погасла, Нира выдохнула.

— Это было красиво.

Джепето нахмурился.

— Красиво? Он чуть не сварил нас магическим паром.

— Но красиво.

— Люди слишком легко прощают магии красивый вид.

Лютор оглядел пол. Подставить здесь никого не получилось бы даже при желании. Все стояли далеко, Двалин следил слишком хорошо, а сама ловушка требовала осторожности, а не хитрости.

И, может быть, это было к лучшему.

Скелеты напали в третьем зале.

Там когда-то стояли скамьи или каменные ложа — теперь от них остались ряды низких плит. Вдоль стен темнели ниши. Доктор Кламм, конечно, начал объяснять, что это может быть переходное помещение перед внутренним святилищем, где участники ритуала ожидали допуска к главному залу.

Потом из ниш посыпались кости.

Не рухнули.

Собрались.

Сначала один скелет поднял голову. Потом второй. Потом третий. Старые кости скрипели, стягиваясь невидимой силой. Ржавые мечи и копья поднялись с пола. Пустые глазницы повернулись к живым.

— Ну вот, — сказал Джепето. — История встала и решила наказать нас за шум.

Двалин выхватил топор.

— Строй! Щиты вперёд!

Стражники сработали лучше, чем ожидал Джепето. Не идеально, но всё равно хорошо. Двалин рявкал так, что даже мёртвые, возможно, на мгновение пожалели о подъёме. Отто оказался рядом с Нирой, длинный меч вышел из ножен легко и быстро. Его весёлость исчезла, но не уступила место страху. Он двигался плавно, чисто, экономно. Слишком хорошо для простого стражника.

Первый скелет ударил его сверху. Отто ушёл на полшага в сторону, лезвие его меча скользнуло по костяному предплечью, потом резко изменило направление и разрубило череп. Второй скелет попытался ударить копьём, но Отто будто заранее знал, где окажется наконечник: повернулся, пропустил копьё мимо, и в тот же миг упавший с потолка каменный обломок ударил скелета прямо по шее.

Кости рассыпались.

Отто моргнул.

— Удобно.

— Не играю, — сказал Джепето, отбивая костяную руку громовой перчаткой. — Ни в карты, ни в кости, ни в угадайку, ни во что, где ты рядом с вероятностью.

Лютор стоял сбоку от строя, посылая мистические разряды в тех скелетов, что пытались обойти щиты. Его удар стал сильнее после катакомб, глубже, темнее. Не просто вспышка силы, а плотный толчок морской бездны, от которого кости трещали, будто их сжимала невидимая глубина.

Джепето работал громовыми перчатками, чередуя удары с проклятиями в адрес древних погребальных практик.

— Кто вообще хоронит людей так, чтобы они потом вставали? — крикнул он, размалывая грудную клетку скелета. — Это же ужасное планирование! Мёртвые должны лежать! Это их главная работа!

— Возможно, это не погребение, а ритуальная стража! — крикнул доктор Кламм из-за спин стражников.

— Спасибо, доктор! Теперь мне гораздо приятнее, что ритуальная стража пытается оторвать мне руку!

Бой длился недолго, но теснота делала его злым. Хайн, пожилой стражник, держал левый край строя. Он дрался без красоты, зато надёжно: щит вперёд, короткий удар мечом, шаг, снова щит. Один скелет ударил его в плечо, второй зацепил бедро, но он устоял и прикрыл Ниру, когда та поскользнулась на костях.

А потом из ниши за его спиной вывалился ещё один.

Не целый.

Только верхняя часть тела, позвоночник, череп и две руки с обломком клинка.

Хайн заметил слишком поздно.

Лютор ударил разрядом, но скелет уже вцепился в стражника. Обломок клинка вошёл Хайну под шлем, туда, где кольчуга не закрывала шею. Нира закричала. Двалин развернулся и одним ударом топора разнёс скелета на куски, но Хайн уже падал.

Отто подхватил его, не дав удариться головой о камень.

— Хайн! Держись, старик. Эй, смотри на меня. Не вздумай так просто…

Хайн попытался что-то сказать.

Не получилось.

Кровь пошла по подбородку. Глаза на мгновение сфокусировались на Отто, потом потускнели.

Бой закончился через несколько ударов. Последний скелет рассыпался от громового удара Джепето и превратился в груду костей. В зале остались живые, мёртвые и те, кто только что перестал быть первым и стал вторым.

Двалин стоял над телом Хайна, сжимая топор.

— Хороший был, — сказал он глухо. — Не умный, но хороший. Долги отдавал. На вахте не спал.

Джепето хотел что-то сказать и не нашёл слов.

Доктор Кламм снял очки.

— Мне жаль.

Двалин посмотрел на него долго, тяжело, почти зло, но всё же не на него это зло было направлено. Потом дварф потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает. Заворачивайте его. Назад понесём, когда выйдем. Живые сначала.

Никто не спорил.

Даже подозрительные. Особенно подозрительные.

Потому что смерть Хайна была не их смертью.

И это делало воздух тяжелее.

В зале с четырьмя статуями их ждала головоломка.

После скелетов все двигались осторожнее. Даже доктор Кламм перестал метаться к каждой надписи, хотя видно было, что это даётся ему почти физически больно. Коридор вывел их в помещение, где стены были покрыты рельефами куда лучше сохранившимися, чем прежние. Четыре каменные фигуры стояли вокруг круглой плиты в центре.

Первая держала серп.

Вторая — чашу.

Третья — закрытую корону.

Четвёртая — пустые ладони.

На двери дальше были выбиты строки на древнем языке.

Доктор Кламм замер.

— О, — сказал он тихо.

Джепето напрягся.

— Это «о» хорошее или «о» сейчас нас разрежет?

— Это «о» научное. И, возможно, спасительное.

— Великолепно. Самое редкое «о».

Доктор подошёл ближе, но на этот раз не коснулся ничего. Только достал тетрадь, судорожно пролистал страницы, нашёл нужную запись и начал читать надпись вслух. Слова звучали странно: сухо, ломко, будто язык давно умер и не радовался, что его потревожили.

— Это не просто проход, — сказал Кламм. — Это последовательность. Ритуальная формула жатвы. Я встречал фрагмент похожего текста в архиве Гумбольдов, но там не хватало середины. Здесь полная версия. Прекрасно. Ужасно, конечно, но прекрасно.

— Доктор, — сказал Двалин, — если прекрасное и ужасное можно разделить, выбери то, где мы живём.

— Да. Последовательность такова: «Сначала срезают, затем наполняют, затем возлагают, затем отдают пустое». Серп. Чаша. Корона. Пустые руки.

— И что с этим делать? — спросила Нира.

Доктор указал на статуи.

— Каждая, вероятно, поворачивается. Нужно установить их лицом к центру в правильном порядке. Но если порядок неверен, система может счесть нас недостойными, ворами или символически несозревшими.

— А физически? — спросил Джепето.

— Физически, предполагаю, будет больно.

— Благодарю за ясность.

Джепето проверил пол вокруг статуй. Лютор — воздух и едва ощутимые магические следы. Двалин стоял позади доктора так близко, что мог поймать его за воротник при первом признаке научного самоубийства.

Кламм руководил.

На этот раз его рассеянность исчезла. Перед древним текстом он стал другим: всё ещё многословным, но точным, собранным, почти торжественным. Он вспоминал фрагменты, сопоставлял символы, объяснял, почему корона здесь закрыта, а не открыта, почему чаша должна идти после серпа, а пустые руки означают не нищету, а завершение дара.

— Они не поклонялись урожаю в нашем смысле, — говорил он, пока Отто и Нира осторожно поворачивали первую статую. — Для них жатва была образом перехода. Срезать — значит отделить живое от прежнего состояния. Наполнить — собрать силу. Возложить — признать власть. Отдать пустое — вернуть оболочку земле или морю, в зависимости от локального варианта культа.

— Очень рад, что мёртвые люди были такими поэтичными, — сказал Джепето. — Но если одна из этих статуй начнёт стрелять, я буду менее уважителен к их образности.

Они повернули серп.

Потом чашу.

Потом корону.

Когда настал черёд пустых ладоней, каменная плита в центре зала дрогнула. На мгновение все замерли, готовые к худшему.

Но худшее не произошло.

Дверь впереди медленно раскрылась — без грохота, без шипов, без стрел. Только тяжёлый каменный вздох, будто руины признали: эти пока могут идти дальше.

Доктор Кламм снял очки, протёр их, надел обратно и улыбнулся так счастливо, что даже Двалин не сразу нашёл, чем испортить момент.

— Господа, — сказал археолог, — мы только что подтвердили существование полного ритуального цикла северо-западной ветви культа жатвы. Это выдающийся…

— Доктор, — сказал Двалин.

— Да?

— Сначала выйдем живыми. Потом радуйся.

— Разумное уточнение.

Корона висела в коридоре.

Именно висела.

Не лежала на пьедестале, не покоилась в нише, не была закреплена на статуе. Она парила в воздухе посреди длинного тёмного прохода, мягко сияя в свете фонарей.

Золотая. Тонкая. С камнями цвета зелёного моря.

Даже покрытая пылью, она выглядела так, будто могла оплатить не только пушки, но и часть будущих ошибок.

Все остановились сразу.

Кроме Брама.

— Назад, — сказал Лютор.

— Не трогать, — сказал Двалин.

— Стой, идиот! — крикнул Джепето.

Брам уже бежал. Жадность оказалась быстрее приказа, страха и здравого смысла. Он бросился к короне с протянутой рукой, и в первое мгновение Лютор даже не понял, что произошло. Брам не ударился о стену, не упал в яму, не был прошит стрелами.

Он просто врезался во что-то.

Воздух перед короной дрогнул.

Потом стал видимым.

Почти прозрачная студенистая масса, занимавшая весь коридор от пола до потолка, шевельнулась вокруг тела Брама. Корона плавала внутри неё, как приманка в застывшей воде. Брам открыл рот, но крика не вышло. Только пузыри. Его руки дёрнулись, меч выпал и завис в желеобразной толще.

— Куб, — сказал доктор Кламм с ужасом и научным восторгом одновременно. — Практически прозрачный хищный слизневой организм кубической формы. Удивительно. Отвратительно. Я читал описания, но считал их преувеличенными.

— Потом восхищайся! — рявкнул Двалин. — Вытащить его!

Отто уже бросился вперёд, но Лютор поймал его за плечо.

— Нельзя. Он растворяет.

— Он ещё жив!

— И ты умрёшь вместе с ним, если полезешь руками.

Джепето вскинул наруч.

— Все назад! Если эта мерзость прозрачная, это не значит, что ей можно доверять!

Он выстрелил кислотной струёй. Кислота ударила в куб, зашипела, пошла мутными разводами. Существо дрогнуло, сжалось, но не отступило. Внутри него Брам бился всё слабее. Его лицо уже было обожжено, кожа на руках слезала, а глаза, ещё недавно полные жадности, стали бессмысленно круглыми.

Лютор ударил мистическим разрядом.

Куб вспучился, словно вода под ударом глубинного давления. Двалин метнул топор не в середину, а в край, туда, где масса была тоньше. Отто, стиснув зубы, рубанул длинным мечом по уже повреждённой части и отскочил прежде, чем желе успело обтечь клинок.

Нира ударила копьём.

Джепето бросил громовую банку.

В узком коридоре взрыв получился отвратительно громким. Куб разорвало мутными кусками, жижа плеснула на стены и пол, корона со звоном упала на камень, а вместе с ней выпало то, что осталось от Брама.

Спасти его было уже нельзя.

Он слишком растворился.

Двалин смотрел на останки с каменным лицом.

— Жадный идиот, — сказал он. — Я сказал не трогать.

Доктор Кламм, бледный до серого оттенка чешуи, осторожно подобрал корону щипцами из своего набора, стряхнул остатки слизи, завернул в плотную ткань и только потом, кажется, понял, что руки у него дрожат.

— Приманка, — сказал он тихо. — Корона была приманкой. Не артефакт на пьедестале, а охотничий элемент. Великолепно продуманно. Чудовищно.

Джепето стоял рядом с Лютором, опустив руку.

— Ещё один.

Лютор едва заметно кивнул.

Керн.

Луц.

Брам.

Три имени из мутного разговора исчезли до засады.

Он не радовался открыто. Не имел права. Вокруг стояли люди, и часть из них ещё не знала всей правды. Но внутри, в той холодной области, где капитан считал угрозы, стало легче.

Джепето тихо выдохнул.

— Негодяи самоустраняются с пугающей эффективностью.

— Тише, — сказал Лютор.

— Я тише. Я почти благоговею.

Отто подошёл к ним, вытирая меч. Он был бледен, но держался.

— Он был дурак, — сказал он негромко. — Но всё равно неприятно смотреть.

Лютор посмотрел на него.

— Ты пытался его спасти.

Отто пожал плечами.

— Стражник должен пытаться. Даже если другой стражник ведёт себя как мешок с навозом, к которому приделали ноги и плохие мысли.

Джепето внимательно посмотрел на него.

— Ты всегда такой удачливый?

Отто улыбнулся слабее обычного.

— Не всегда. Просто достаточно часто, чтобы люди начали замечать.

— И достаточно часто, чтобы самому не знать, благодарить судьбу или бояться её?

Отто на миг перестал улыбаться.

— Примерно так.

Двалин рявкнул:

— Хватит стоять. Корону завернули? Тварь сдохла? Брам сдох? Тогда идём дальше. И если ещё кто-нибудь побежит за блестящей хернёй без приказа, я добью его раньше ловушки, чтобы не мучился.

Доктор Кламм поднял палец.

— С практической точки зрения это, конечно, спорное решение, но в воспитательном плане…

— Доктор.

— Да, сержант. Идём.

Храм открылся за последней дверью.

Не сразу.

Сначала был короткий коридор, стены которого покрывали рельефы жатвы: фигуры с серпами, ладони, чаши, волны, закрытые лица, короны. Потом — лестница вниз. Потом ещё одна дверь, украшенная бронзовыми пластинами, позеленевшими от времени. Она открылась тяжело, но без сопротивления, будто ждала тех, кто прошёл все предыдущие проверки.

За ней было золото.

Не горы.

Не сказочные залежи, от которых человек забывает собственное имя.

Но достаточно, чтобы все замолчали.

Храм был широким и высоким. Потолок уходил во тьму, где едва угадывались каменные балки. Вдоль стен стояли чаши, сундуки, статуэтки, ритуальные сосуды, бронзовые диски, потемневшие серебряные пластины, связки старых монет, украшения, оружие, которое давно не годилось для боя, но всё ещё стоило денег, и вещи, ценность которых мог понять только доктор Кламм, а цену — кто-нибудь куда менее благородный.

Свет фонарей скользил по металлу.

Золото отвечало мягко и жадно.

Джепето медленно присвистнул.

— Лютор, — сказал он тихо, — кажется, четверть от этого уже не выглядит как издевательство.

— Не слишком много, — сказал Лютор, оглядывая зал. — Но достаточно.

— Достаточно — прекрасное слово, когда речь идёт о пушках.

Доктор Кламм стоял на пороге с лицом человека, которому одновременно хочется смеяться, плакать, писать отчёт и лечь на пол от избытка исторического счастья.

— Невероятно, — прошептал он. — Внутреннее святилище почти не разграблено. Посмотрите на сосуды. На расположение даров. На центральный саркофаг. Это не просто храм. Это погребально-культовый комплекс высокого статуса. Возможно, связанный с местным правителем или жрецом-носителем короны жатвы…

— Центральный саркофаг, — сказал Джепето.

В центре храма действительно стоял саркофаг.

Большой.

Каменный.

Украшенный пластинами потемневшей бронзы и рельефами серпов, чаш и закрытой короны. На крышке была вырезана фигура в доспехах. Лицо стёрлось, но поза сохранилась: руки скрещены на груди, пальцы сжимают длинный меч, корона лежит у головы, будто её не надели, а принесли как последний дар.

Двалин нахмурился.

— Мне не нравится эта каменная коробка.

— Вам вообще многое не нравится, сержант, — сказал доктор Кламм.

— Поэтому я жив.

Лютор сделал шаг вперёд.

Внутренний холод коснулся кожи.

Не такой, как от моря.

Другой.

Сухой и мёртвый.

— Назад, — сказал он.

Джепето уже поднял руку.

— Я тоже это чувствую. Не магически, а вот этим прекрасным инженерным органом, который называется «не хочу умирать рядом с дорогой гробницей».

Крышка саркофага дрогнула.

Потом ещё раз.

Скрежет камня прошёл по храму, заставив всех отступить. Двалин выругался так, что Джепето на мгновение уважительно замолчал. Отто выхватил длинный меч. Нира подняла копьё. Оставшиеся стражники побледнели.

Доктор Кламм прошептал:

— Ожившая погребальная стража высокого статуса…

— Доктор, если ты сейчас скажешь «великолепно», — сказал Двалин, — я запихну тебя в соседний саркофаг для сравнительного анализа.

Крышка упала на пол.

Изнутри поднялась костяная рука в латной перчатке.

Потом вторая.

Скелет выбрался из саркофага медленно, но без слабости. На нём были древние доспехи: тёмные, покрытые зелёной патиной, украшенные узорами жатвы. В пустых глазницах горел тусклый золотой свет. В руках он держал меч, слишком длинный для обычного человека, но пока ещё возможный.

Потом он начал расти.

Не просто выпрямился. Не просто оказался выше, чем казалось.

Он увеличивался.

Кости вытягивались, доспехи расходились и перестраивались, будто были сделаны не из металла, а из тёмной воли. Позвонки щёлкали, рёбра расширялись, череп поднимался всё выше. Меч удлинялся вместе с ним, скрежеща по каменному полу. Золотой свет в глазницах разгорелся ярче.

Через несколько ударов сердца перед ними стоял скелет в доспехах ростом с дом.

Слово «великан» само просилось на язык, хотя великанов в этом мире не существовало. Не было племён великанов в горах, не было древних войн людей с великанами, не было сказок о великаньих королях, оставивших кости в скалах. Были большие чудовища, огромные звери, морские твари, демоны в старых легендах — но не великаны.

И всё же то, что поднялось из саркофага, выглядело именно так, будто кто-то взял мёртвого воина и заставил его стать размером с невозможную сказку.

Двалин медленно поднял щит.

— Ну, — сказал он хрипло, потирая спину свободной рукой, — вот теперь эта чёртова спина меня точно доконает.

Скелет-великан поднял меч.

Храм наполнился золотым светом.

И жатва продолжилась.

Глава 4. Тяжесть веков

Скелет-великан ударил первым.

Не с рёвом. Не с медленным величием древнего стража, которому нужно время, чтобы вспомнить, как двигаться. Не с той тяжёлой сонной неуклюжестью, которую живые почему-то любят приписывать всему мёртвому, большому и старому.

Он ударил быстро.

Слишком быстро для существа такого размера.

Огромный меч описал дугу, и воздух перед ним будто сложился, не успев уйти с дороги. Двалин едва успел поднять щит и оттолкнуть Ниру плечом в сторону. Удар пришёлся в пол там, где мгновение назад стояли двое стражников. Камень раскололся. Осколки брызнули во все стороны: один полоснул Лютора по щеке, другой звякнул о броню Джепето, третий с глухим стуком ударил в щит Двалина.

Храм ответил гулом. Где-то наверху посыпалась пыль. На полках задрожали бронзовые чаши, старые сосуды и потемневшие пластины, пережившие века только для того, чтобы теперь оказаться рядом с боем, который мог разнести всё за несколько минут.

— Разойтись! — рявкнул Двалин. — Не кучей, тупые вы мешки! Он одним махом нас всех соберёт!

Стражники рванули в стороны. Кто-то сделал это быстро, кто-то — слишком поздно и едва не поскользнулся на золотых монетах, рассыпавшихся у стены. Доктор Кламм вжался в ближайшую колонну, прижимая к груди бронзовую пластину так, будто именно она могла защитить его от древнего мёртвого воина ростом с дом.

— Теоретически, — сказал археолог побелевшей мордой, — это может быть не просто страж, а ритуальное воплощение фигуры Жнеца, связанной с…

— Доктор! — заорал Джепето. — Потом будешь классифицировать то, что нас убило!

Лютор вскинул руку.

Мистический разряд ударил скелета в грудь. Тёмная сила, похожая на давление морской глубины, врезалась в древний доспех и заставила великана отступить на полшага.

Только на полшага.

Кости внутри брони дрогнули. Золотой огонь в глазницах вспыхнул ярче, и череп медленно повернулся к Лютору.

— Плохо, — сказал Джепето.

— Я заметил.

— Нет, Лютор. Когда огромный мёртвый воин смотрит на тебя так, будто ты только что записался в урожай, это не просто «заметил». Это отдельная категория плохого.

Скелет шагнул.

Храм содрогнулся.

Но в его движениях не было тяжёлой неуклюжести. Он не тащил за собой вековую смерть, не спотыкался о собственный рост, не поворачивался медленно, как башня. Он двигался как воин, которому дали огромное тело, но оставили память о боях в человеческом росте: перенос веса, короткие обманные движения, повороты корпуса, смена линии удара, страшная точность клинка.

Отто первым это понял.

— Он фехтует, — сказал он, отходя вправо.

Джепето обернулся.

— Что?

— Он не просто машет мечом. Он фехтует.

Скелет подтвердил это в тот же миг.

Его меч пошёл сверху вниз, будто собирался снова ударить по Двалину. Дварф уже приготовился принять удар на щит, но на середине движения клинок внезапно изменил направление и ушёл в сторону, низко, почти горизонтально.

Мерн — один из оставшихся стражников — стоял чуть левее. Он успел поставить копьё.

Копьё сломалось, как сухая лучина.

Древний клинок прошёл по щиту, руке, груди, и человек отлетел к стене, оставляя за собой кровавую дугу. Он ударился о камень так тяжело, что даже Нира на мгновение перестала дышать.

— Мерн! — крикнула она.

— Не смотреть! — рявкнул Двалин. — Щиты! Держать края! Отто, справа! Капитан, если умеешь делать что-нибудь, что ломает кости, сейчас самое время!

— Работаю, — сказал Лютор.

Он снова поднял руку, но скелет уже не стоял на месте. Великан шагнул в сторону с невозможной для своего размера лёгкостью. Разряд лишь скользнул по плечевой пластине, срезав кусок древней патины и выбив искры.

Джепето вскинул наруч.

— Тогда попробуем по старинке.

Метательная установка хлопнула. Первая банка ушла не в грудь скелету, а под ноги, ударилась о каменный пол и лопнула с глухим хлопком. Из неё рванул густой серый дым, быстро расползаясь по залу. Он обволок ноги великана, поднялся до пояса, полез выше, закрывая трещины в доспехе, золотые отблески в глазницах и часть прохода между ним и живыми.

— Дым! — крикнул Джепето. — Отходим, пока эта костяная башня нас не видит!

На мгновение показалось, что это сработает. Нира отступила к стене, Двалин успел сменить стойку, Отто ушёл вправо, растворяясь в серой пелене. Даже Лютор почувствовал, как бой будто провалился в короткую передышку.

Потом из дыма вышел меч.

Не наугад.

Не широко, вслепую, как ударил бы живой воин, потерявший цель.

Клинок прошёл низко и точно, заставив Отто броситься на пол, а Двалина — с проклятьем поднять щит. Серый дым закрутился вокруг огромной руки, распался рваными клочьями, и в нём снова вспыхнули золотые глазницы.

— Он что, видит сквозь дым?! — крикнул Джепето.

— Он мёртвый скелет! — рявкнул Двалин. — Может, ему вообще плевать, чем смотреть!

— Ненавижу противников без уважения к базовым тактическим принципам!

Джепето выругался, провернул барабан готовя к выстрелу уже другую банку.

Метательная установка хлопнула снова. На этот раз громовая банка ударилась о доспех скелета и взорвалась.

Грохот прокатился под сводами храма. Несколько бронзовых чаш сорвались с полок, ритуальные сосуды посыпались на пол, доктор Кламм вскрикнул так, будто каждая разбитая вещь ударила лично его. Скелет качнулся. На его нагруднике появилась вмятина, а между пластинами на миг вспыхнула тусклая золотая трещина.

Но он не упал.

— Ненавижу, когда хорошая идея работает недостаточно хорошо! — крикнул Джепето.

Великан повернулся к нему.

— Вот теперь он на тебя смотрит, — сказал Лютор.

— Спасибо, капитан. Без твоего тактического наблюдения я бы не понял, что огромная мёртвая сволочь хочет познакомить меня со своим мечом.

Скелет ударил.

Джепето не успел уйти. Он только скрестил руки перед собой и включил стабилизирующее поле.

Воздух вокруг гнома дрогнул, стал плотнее, будто между ним и миром на миг появилась невидимая стена из горячего стекла. Удар пришёлся не остриём, а плоской стороной меча, но при таком размере это не имело большого значения.

Джепето оторвало от пола.

Он пролетел через храм, врезался в стену спиной, и камень за ним треснул от удара. По броне пробежала синяя дрожь. Пластины взвизгнули. Где-то в левом наплечнике лопнул крепёж, и из щели вырвался тонкий пар.

Гном рухнул на колени.

На мгновение Лютор подумал, что всё.

Потом Джепето поднял руку.

— Живой! — прохрипел он.

Двалин, не отрывая взгляда от скелета, рявкнул:

— Полностью?

Джепето попытался встать, не сразу сумел, выругался, опёрся о стену и всё же поднялся.

— В основном! Стена пострадала сильнее!

На камне за его спиной действительно расползалась широкая трещина.

— Броня выдержала? — крикнул Лютор.

— Броня — гений! Я — спорное дополнение к ней!

Скелет не дал им времени.

Он повернулся к Двалину, и следующий удар едва не раздавил дварфа вместе с щитом. Двалин принял его под углом, ушёл на колено, зубы у него скрипнули так громко, что Лютор услышал даже сквозь грохот боя. Пол под сапогами дварфа треснул.

— Эта чёртова спина меня доконает! — проревел Двалин.

— Ваша спина сейчас держит полхрама! — крикнул Отто, заходя сбоку.

— Вот пусть и держит молча!

Отто ударил.

Не в доспех.

В сустав.

Длинный меч скользнул между пластин у колена великана. Удар был точным, чистым, почти красивым. Скелет дёрнулся, но не упал. Он попытался пнуть Отто, и тот успел отскочить — не столько быстрее удара, сколько как-то неправдоподобно вовремя. Огромная костяная стопа размазала по полу каменную чашу ровно там, где Отто был мгновением раньше.

Один из золотых дисков, сбитых с полки взрывом Джепето, покатился по полу и ударился о пятку Отто. Любой другой на его месте споткнулся бы. Отто, отступая, наступил на диск так, что тот провернулся под сапогом и помог ему уйти ещё на полшага дальше от второго удара.

Джепето, всё ещё шатаясь, заметил это.

— Он сейчас опять выжил статистически оскорбительным способом?

— Позже обсудим! — крикнул Лютор.

Скелет поднял меч для нового удара.

На этот раз он целился в Отто.

Лютор не успел бы добежать. Разряд мог не сбить удар. Водяное щупальце до этого служило ему оружием: хватало, било, давило, сбивало с ног. Он знал его как продолжение собственной воли, злое и сильное, но грубое.

Теперь он попытался применить его иначе.

Не ударить.

Закрыть.

Из пола между Отто и мечом поднялась тёмная вода. Она скрутилась в щупальце, но не хлестнула вперёд, а развернулась широкой дугой. На мгновение вода стала плотнее, глубже, почти чёрной — как морская бездна, сжатая в одно движение.

Меч скелета ударил по ней.

Щупальце не остановило удар полностью. Оно лопнуло, разлетелось брызгами и ледяной пеной, но изменило направление клинка. Вместо того чтобы разрубить Отто, меч ударил в пол рядом, обдав его каменными осколками.

Отто упал, перекатился и сразу вскочил.

— Это было новое? — крикнул Джепето.

Лютор смотрел на исчезающие брызги.

— Кажется.

— Оно прикрыло его!

— Я знаю.

— Ты знал, что так можешь?

— Нет.

— Прекрасно! Очень рад, что наши способности развиваются ровно в момент, когда нас пытаются размазать!

Двалин бросил взгляд на Лютора.

— Можешь повторить?

Лютор сжал пальцы.

Внутри что-то отозвалось. Не болью. Глубиной. Властью, которая не очень понимала человеческое слово «прикрыть», но понимала движение между ударом и тем, кого удар должен убить.

— Попробую.

— Попробуй лучше хорошо!

Скелет двинулся снова.

Бой разорвался на несколько отдельных схваток, и каждая могла стать последней.

Нира и оставшийся молодой стражник Тави пытались держать левый край, не позволяя великану загнать всех к стене. Нира работала копьём умно: не бросалась под клинок, не пыталась показать храбрость там, где требовались ноги и голова, била в голень, в щели между пластинами, в кисть, когда огромная рука проходила слишком низко. Тави держался рядом с ней, бледный до серости, но всё ещё стоял. Ему было страшно, и от этого он дышал слишком часто, но каждый раз, когда Нира отступала, он закрывал её щитом.

Фалек, один из тех, кого Джепето подозревал, держался позади слишком часто. Его глаза бегали по залу, по сокровищам, по выходу, по спинам остальных. Он не бежал, но и не лез туда, где можно было умереть честно.

Сорн, ещё один мутный стражник, наоборот, полез вперёд. Возможно, пытался выглядеть храбрым перед Двалином. Возможно, просто не хотел оказаться последним живым предателем, на которого потом посмотрят слишком внимательно. Возможно, древний страх в храме толкнул его не туда.

Это его и погубило.

Скелет сделал ложный выпад в сторону Двалина, резко развернул меч и ударил низко. Сорн попытался отпрыгнуть, но огромный клинок задел его по ногам. Он упал, закричал, и следующий шаг великана оборвал крик.

Двалин выругался, но не смог отступить к нему: если бы он бросил центр, скелет прорвался бы к доктору и раненым.

Доктор Кламм, к его несчастью, был не там, где должен был быть.

Он пытался оттащить от стены бронзовую пластину с надписью, которая, по его словам, могла «радикально уточнить социальный статус погребённого». В этот момент один из ударов скелета попал по колонне. Камень треснул сверху донизу. Пыль посыпалась на плечи археолога.

Лютор увидел это краем глаза.

— Доктор! Отойдите!

Кламм поднял голову.

— Что?

Колонна начала падать.

Сначала медленно, почти торжественно. Потом быстрее.

Лютор бросил щупальце.

Он не успел бы закрыть весь удар. Колонна была слишком тяжёлой, слишком настоящей. Но щупальце ударило в бок каменного ствола и толкнуло его на несколько ладоней в сторону. Этого хватило. Колонна рухнула рядом с доктором, ударила по полу, раскололась, и один обломок сбил Кламма с ног, но не раздавил.

Археолог лежал на спине, глядя вверх сквозь облако пыли.

— Я, — сказал он слабым голосом, — пожалуй, временно отложу изучение пластины.

— Мудрейшее научное решение за весь день! — крикнул Джепето.

Тави погиб через несколько мгновений.

Не от удара меча.

От стены.

Скелет врезался плечом в боковую опору, уходя от разряда Лютора и громовой банки Джепето. Каменная кладка не выдержала. Часть стены осыпалась, и Тави, слишком занятый тем, чтобы прикрыть Ниру, не успел отскочить. Его накрыло обломками.

Нира бросилась к нему, но Двалин рявкнул так, что она застыла:

— Нира! Назад! Он мёртв, а ты ещё нет!

Она побледнела, сжала копьё так, что пальцы побелели, но отступила. Отступила не потому, что не хотела помочь, а потому что Двалин сказал правду. На поле боя правда редко звучала милосердно.

Оставшихся было мало.

Двалин. Отто. Нира.

Фалек — бледный и злой, с глазами загнанной крысы.

Лютор. Джепето.

Доктор, который отполз к стене и, кажется, наконец признал за боевой ситуацией право быть важнее надписей.

И скелет, который всё ещё стоял.

Он тоже выглядел плохо.

На его доспехах зияли вмятины и трещины. Один наплечник висел криво. Рёбра с левой стороны были разбиты громом. Коленный сустав, куда ударил Отто, двигался хуже. Золотой огонь в глазницах мерцал неровно, будто древняя воля внутри него теперь вынуждена была тратить силу не только на бой, но и на то, чтобы удерживать невозможное тело целым.

Но он стоял.

И снова поднял меч.

— Нам нужен план, — сказал Джепето, тяжело дыша.

— Есть, — сказал Двалин. — Не умереть.

— Чудесно. Сержант, это даже хуже, чем мои планы.

— Тогда придумай лучше, железный.

Лютор смотрел на скелета.

Слишком быстрый. Слишком сильный. Слишком опытный. Но не неуязвимый.

Он видел, как великан переносит вес на повреждённое колено чуть осторожнее. Видел, как после каждого удара доспех на груди расходится на мгновение шире. Видел, как золотой свет вспыхивает ярче, когда тёмный разряд попадает в трещины.

— Колено, — сказал Отто, будто прочитав его мысли.

Двалин кивнул.

— Я держу центр. Отто — справа. Капитан — сбивай удар. Гном — бей в грудь, когда откроется. Нира — копьём в сустав, если подойдёт. Фалек…

Фалек вздрогнул.

Двалин посмотрел на него так, что тот побледнел ещё сильнее.

— Ты держишь доктора. Если он умрёт, я решу, что ты был бесполезен нарочно.

Фалек сглотнул.

— Да, сержант.

Джепето тихо сказал Лютору:

— Единственный продажный, который остался, и его поставили нянчить археолога. Почти поэтично.

— Смотри на скелета.

— Смотрю. Он слишком большой. Я недоволен.

Они двинулись.

Не сразу слаженно.

Сначала просто одновременно.

Двалин пошёл вперёд, принимая на себя внимание великана. Его щит уже был помят, край треснул, рука дрожала от каждого удара, но дварф стоял. Не потому что мог выдержать всё. Потому что знал, когда принимать удар, когда уйти на полшага, когда дать мечу скользнуть по щиту, а когда просто упереться и позволить всему телу стать продолжением пола.

Скелет ударил один раз.

Двалин принял удар на край щита, развернул корпус, позволил клинку уйти в сторону и тут же рубанул по костяной лодыжке. Топор не пробил её, но заставил великана сместить вес.

Отто вошёл в этот миг.

Он не пытался рубить там, где бесполезно. Его меч искал щели. Суставы. Трещины. Места, где древняя броня уже не сходилась. Он бил и исчезал до того, как ответный удар завершался. Иногда это выглядело как мастерство, иногда — как наглое издевательство над вероятностью. Один раз осколок камня, отлетевший от удара скелета, попал в рукоять его меча и выбил клинок ровно так, что удар Отто стал не слабее, а глубже, войдя между пластинами у бедра.

— Я это видел! — крикнул Джепето. — Это уже неприлично!

— Я тоже не всё контролирую! — отозвался Отто.

— Вот это и пугает!

Лютор бил разрядами, а когда меч скелета шёл слишком близко к Двалину или Отто, вызывал щупальце. Не каждый раз получалось. Иногда вода приходила поздно, иногда удар всё равно проходил, иногда щупальце рвалось от силы клинка почти сразу. Но даже эти мгновения меняли бой. Удар, который должен был убить, становился раной. Удар, который должен был сломать кости, сбивал с ног. Удар, который должен был закончить всё, просто продолжал бой ещё на несколько вдохов.

И этих вдохов хватало.

Нира дождалась своего момента, когда скелет слишком широко шагнул вперёд. Она воткнула копьё под коленную пластину, налегла всем телом и закричала от усилия. Копьё затрещало, но не сломалось. Великан дёрнулся, и Двалин в тот же миг ударил топором по тому же месту.

Кость треснула, но ещё держалась.

Джепето ждал, но это давалось ему хуже всего.

Он любил действовать. Стрелять, бить, взрывать, ругаться и исправлять мир через насилие инженерной мысли. Но сейчас он видел: если ударит рано, только разозлит скелета. Нужно было дождаться, пока Двалин удержит, Отто вскроет, Лютор собьёт равновесие, Нира заставит колено раскрыться ещё на ладонь.

Гном поднял руки, но не стрелял.

Внутри брони шипели контуры. Громовые перчатки накапливали силу. Клапаны перегревались. Его плечо под повреждённым наплечником болело так, будто под броней у него поселился маленький кузнец и бил молотом прямо по кости.

— Давай, — прошептал он. — Давай же, костяная громадина. Покажи, где у тебя всё ломается.

Скелет ударил Двалина сверху.

Лютор поднял щупальце. Оно приняло часть удара и распалось, но меч потерял силу. Двалин выдержал, ушёл на колено, но не упал. Отто в тот же миг вонзил клинок в повреждённое колено и провернул.

Кость треснула.

Скелет пошатнулся.

— Сейчас! — рявкнул Двалин.

Джепето поднял обе руки.

Громовые перчатки раскрылись. Наруч взвизгнул, будто не одобрял происходящее. Внутри брони что-то перегрелось, по клапанам пошёл пар.

— С огромным удовольствием!

Он ударил.

Не как в катакомбах. Не отчаянной волной, которая могла убить всех. Это был направленный удар, злой, собранный, усиленный всем, что Джепето успел понять после крыс. Гром врезался в грудь скелета, прямо в трещину на нагруднике.

Доспех лопнул.

Лютор послал следом мистический разряд. Тёмная сила вошла в открытую трещину, и внутри грудной клетки великана что-то вспыхнуло холодным зелёным светом — не огонь, не жизнь, а древняя связующая воля, державшая кости вместе.

Нира снова ударила копьём в то же колено, куда бил Отто.

Двалин, поднявшись с колена, шагнул вперёд и рубанул топором по голени.

Кость не выдержала. Скелет рухнул на одно колено.

Храм содрогнулся.

— Добить! — крикнул Двалин.

Великан всё ещё пытался поднять меч.

Отто оказался на его руке раньше, чем та завершила движение. Он взбежал по упавшему обломку колонны, прыгнул на костяное предплечье, почти сорвался, но древняя пластина под его сапогом треснула именно так, что дала опору. Он ударил в локтевой сустав.

Раз, второй, третий.

Рука скелета дёрнулась.

Меч выпал.

Джепето, увидев это, рассмеялся почти безумно.

— Я всё равно не буду с тобой играть!

— Потом! — крикнул Отто, спрыгивая.

Лютор почувствовал, как внутри снова поднимается глубина.

Не та, что просит показать мир.

Другая её грань — хищная.

Он бросил щупальце не в меч и не в руку, а вокруг шеи скелета. Тёмная вода обвилась вокруг позвонков и потянула вниз. Скелет сопротивлялся, золотой свет в глазницах вспыхнул, древняя броня заскрежетала, но Двалин уже был рядом.

Дварф ударил топором в трещину у основания черепа.

Первый удар скользнул, второй врубился глубже.

Третий он нанёс с таким рыком, что Лютор понял: в этом ударе были не только сила и опыт, но и вся накопленная за годы служба, все идиотские приказы, все мёртвые солдаты, все учёные с сумками, все проданные стражники и вся чёртова спина, которая на самом деле была в порядке, но уже стала удобным именем для усталости.

Позвонки треснули.

Подбежавший Джепето ударил громовой перчаткой.

Лютор потянул щупальце.

Отто рубанул по повреждённому суставу.

И голова скелета-великана оторвалась.

Она ударилась о пол, прокатилась между обломками и остановилась у подножия одной из статуй. Золотой свет в глазницах мигнул. Раз. Другой. Потом погас.

Тело держалось ещё мгновение.

Потом рассыпалось.

Не сразу в пыль. Сначала рухнул доспех, потом кости, потом древняя воля, скреплявшая невозможное тело, отпустила его. Огромные рёбра ударились о пол. Череп треснул. Меч лежал рядом, уже обычный, хотя всё ещё слишком большой для человека.

В храме стало тихо.

Только камень ещё осыпался где-то вверху.

И кто-то тяжело дышал.

Джепето опустился на колено, потом сел прямо на пол.

— Работает, — сказал он хрипло.

Лютор посмотрел на него.

— Что именно?

— Не знаю. Всё. Броня. Гром. Твой новый водяной зонтик смерти. Дварф. Отто. То, что мы всё ещё не превратились в исторический слой.

Двалин стоял над останками скелета и потирал спину.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Нира, вся в пыли и крови, посмотрела на него с таким выражением, будто готова была то ли рассмеяться, то ли заплакать.

— Сержант, если после этого у вас всё ещё болит только спина, я хочу ваш секрет.

— Меньше думать, больше щит держать.

Отто подошёл к упавшей голове скелета и осторожно ткнул её носком сапога.

— Кажется, умер.

Джепето поднял руку.

— Я слышал эти слова слишком много раз перед тем, как что-то пыталось нас убить.

Отто сразу отступил на шаг.

Череп не шевельнулся.

— Теперь, кажется, точно умер, — сказал он.

— Уже лучше.

Доктор Кламм выбрался из-за обломков, держась за ушибленное плечо и прижимая к груди бронзовую пластину, которую всё-таки успел спасти.

— Господа, — сказал он дрожащим голосом, — это было… исторически бесценно.

Двалин повернулся к нему медленно.

— Доктор.

— Да?

— Ещё одно такое слово, и я проверю, сколько исторической ценности в твоих зубах.

— Понял. Это было ужасно.

— Лучше.

Лютор оглядел храм.

Сокровища всё ещё были там.

Но теперь между ними лежали мёртвые.

Мерн, Тави, Сорн.

До них — Хайн, Керн, Луц, Брам.

Из десяти стражников, пришедших утром к северным воротам, рядом с Двалином остались только трое: Отто, Нира и Фалек. Двое казались живыми людьми, пережившими слишком много за один день. Третий стоял у стены рядом с доктором, бледный, потный и слишком тихий.

Фалек — один из тех, кто, по словам Джепето, должен был смотреть, куда дует ветер.

Теперь ветер дул иначе.

Двалин тоже посмотрел на оставшихся. Его лицо стало старше — не телом, а тяжестью.

— Собрать раненых, — сказал он. — Проверить зал. К сокровищам без доктора и капитана не лезть. Кто сунет руки сам — останется без рук, даже если сегодня уже храбро выжил.

Отто тихо сказал:

— Сержант…

— Потом, — оборвал Двалин, но голос у него был не злым. Усталость просто не оставляла места для мягкости. — Скорбеть будем, когда выберемся. Мы всё ещё в дыре, которая уже сожрала больше половины отряда.

Лютор подошёл к Джепето и протянул руку.

Гном схватился за неё и поднялся с трудом. Броня скрипнула. Из трещины в наплечнике пошёл тонкий дымок.

— Насколько плохо? — спросил Лютор.

— Если говорить честно, я завтра буду состоять из синяков, ненависти и инженерной гордости.

— А сегодня?

— Сегодня я всё ещё полезен. Не смей радоваться слишком заметно.

Лютор улыбнулся.

— Не буду.

Джепето посмотрел на остатки великана, потом на Двалина, потом на Отто.

— Знаешь, капитан, я вынужден признать: некоторые сухопутные стражники всё-таки умеют не стоять не там.

— Некоторые.

— И это создаёт интересные возможности.

Лютор не ответил сразу.

Он тоже смотрел.

Двалин ворчал, строил оставшихся, проверял раненых и одновременно не давал доктору сунуться к саркофагу. Отто помогал Нире вытаскивать из-под обломков тело Тави, и даже в усталости двигался легко, будто сама неудача всё время промахивалась мимо него на полшага.

Фалек держался в стороне.

Живой. Пока.

Храм вокруг них был наполовину разрушен. Древние колонны треснули. Часть стены осыпалась. На полу лежали кости, кровь, золото, камень и пыль веков.

Битва закончилась.

Но Лютор не чувствовал, что опасность ушла.

Скорее она сменила форму.

Теперь её звали не скелетом-великаном.

Теперь её звали обратной дорогой.

Глава 5. Боцман

После победы над скелетом-великаном никто не заговорил сразу.

Даже Джепето.

Это само по себе многое говорило о состоянии экспедиции. Храм был наполовину разрушен: там, где ещё недавно стояли колонны, лежали груды камня; потолок местами просел, и из тёмной высоты сыпалась мелкая пыль; одна из стен дала широкую трещину, похожую на чёрную молнию. Ритуальные чаши валялись среди обломков, кости огромного стража были разбросаны по полу, а древний меч лежал в стороне — уже не такой невозможный, как в руках великана, но всё ещё слишком большой для человека.

Свет фонарей дрожал на золоте, и от этого становилось странно, почти неправильно. Люди тяжело дышали, стирали кровь с лиц, пытались не смотреть на тела погибших, а вокруг них спокойно поблёскивали монеты, сосуды, украшения и бронзовые пластины, пролежавшие здесь века. Казалось, все эти вещи терпеливо ждали, кто первым решит, что смерть уже закончилась и можно заняться прибылью.

Доктор Вессарий Кламм стоял посреди этого с лицом человека, которого одновременно избили, ограбили, осчастливили и заставили наблюдать, как кто-то топчется по рукописи всей его жизни.

— Осторожнее, — говорил он уже в третий раз, когда Нира поднимала с пола небольшой серебряный кубок. — Прошу вас, осторожнее. Это не просто кубок. Посмотрите на форму ножки, на следы эмали, на символику края. Это может быть церемониальный сосуд переходного периода, возможно, связанный с практикой подношения воды или крови, хотя без анализа остаточных следов утверждать преждевременно, но сама вероятность…

Нира посмотрела на кубок, потом на доктора, потом на Двалина.

— Сержант?

Двалин сидел на обломке колонны, перевязывая плечо, и потирал поясницу так, будто именно она сейчас держала храм от окончательного обрушения.

— Если доктор говорит, что это важно, клади в отдельный мешок. Если доктор говорит, что это очень важно, клади в другой отдельный мешок. Если доктор начинает объяснять, почему именно, затыкай уши и всё равно клади. Эта чёртова спина меня доконает.

— Но спина тут при чём? — тихо спросил Кламм.

— Доктор, — устало сказал Двалин, — не сейчас.

Отто сидел у стены и пытался отчистить свой меч от чёрной пыли, которая почему-то не хотела оттираться. На щеке у него был порез, волосы сбились, форма стражника была испорчена кровью и каменной крошкой, но сам он всё равно выглядел так, будто пережил не древнего мёртвого великана, а особенно неудачную карточную партию.

— Знаете, — сказал он, — если бы утром мне предложили угадать, чем закончится день, я бы назвал многое. Ловушки. Скелеты. Доктора, которого придётся вытаскивать из-под камней. Но огромный скелет в доспехах, который фехтует лучше половины живых, — нет. Тут я бы проиграл.

Джепето, сидевший на полу и проверявший треснувший наплечник, поднял на него глаза.

— Ты бы не проиграл. Тебе бы каким-нибудь образом выпала правильная карта.

— Возможно.

— Вот именно поэтому я с тобой не играю.

Лютор молча помогал разбирать сокровища. Усталость сидела во всём теле тяжёлым, вязким грузом. Новый навык, если это можно было назвать навыком, оставил после себя странную пустоту в груди и тяжесть в руках. Щупальце, поднятое не для удара, а для защиты, всё ещё стояло перед глазами: тёмная вода, принявшая на себя древний меч; брызги, ледяная пена, лицо Отто, который должен был умереть, но не умер.

Это было хорошо.

И тревожно.

Потому что сила, которая училась защищать, всё равно оставалась силой из глубины.

— Капитан, — сказал Джепето, не отрываясь от брони.

— Что?

— У нас проблема.

Лютор посмотрел на него.

— Только одна?

— Сейчас я говорю о самой обидной. Сокровищ больше, чем мы можем унести.

Нира тихо хмыкнула.

— Хорошая проблема.

— Нет, это отвратительная проблема, — сказал Джепето. — Хорошая проблема — это когда у тебя слишком много супа. Хотя, вспоминая Петьку, даже это спорно. А когда у тебя слишком много золота, серебра, бронзы, ритуальной дряни, научно бесценных железяк и всего, что доктор пытается не дать продать, но при этом слишком мало рук, спин, мешков и живых людей, — это уже логистика. А логистика, господа, убила больше мечтаний, чем драконы.

Двалин посмотрел на груды ценностей, потом на оставшихся.

Лютор, Джепето, Двалин, Отто, Нира, Фалек и доктор Кламм. Семеро живых, если считать археолога, который, по мнению Двалина, иногда был скорее отдельным видом бедствия, чем полноценным участником отряда.

Фалек держался в стороне — слишком тихо, слишком послушно. После битвы он старался быть полезным, но именно это и выглядело подозрительно. Человек, который весь путь будто искал, куда дует ветер, теперь явно понял: ветер сменился, и лучше стоять так, чтобы тебя не сдуло вместе с остальными предателями.

Двалин тоже его видел.

И Отто видел.

Лютор понял это по тому, как они оба время от времени оказывались между Фалеком и выходом, даже не обсуждая этого вслух.

— Всё не унесём, — сказал Двалин. — Берём монеты, малое серебро, то, что доктор считает важным, и то, что можно продать без десяти учёных, двух писарей и городской драки. Остальное потом заберёт стража.

— Остальное потом заберёт кто угодно, если мы оставим это здесь, — сказал Джепето.

— А ты предлагаешь что? Нести саркофаг на руках?

Гном посмотрел на остатки скелета-великана, потом на разбитый механизм двери, потом вспомнил про обломки ловушки с противовесами, которую они прошли раньше, и снова перевел взгляд на скелет. Лицо у него изменилось.

Лютор уже знал это выражение.

Это было лицо человека, которому мир только что дал плохую идею, а тот решил сделать из неё инженерное решение.

— Джепето, — осторожно сказал он.

— Не мешай.

— Я ещё ничего не сказал.

— Вот и прекрасно. Продолжай в том же духе.

Двалин прищурился.

— Гном.

— Что?

— Почему ты смотришь на кости этой твари так, будто собираешься познакомить их с работой?

Джепето поднялся. Его броня скрипнула, но он сделал вид, что ему не больно.

— Потому что кости этой твари большие, прочные и уже достаточно мёртвые, чтобы не возражать. А вон там лежит прекрасный набор направляющих, осей, цепей, противовесов и каменных роликов, которые раньше пытались нас убить. Я считаю, что будет справедливо заставить их теперь поработать на нас.

Доктор Кламм побледнел.

— Вы хотите использовать останки ритуального стража и элементы древнего защитного механизма как транспортное средство?

Джепето задумался.

— Если сказать так — звучит кощунственно.

— Это и есть кощунственно!

— Тогда я сформулирую иначе: я хочу построить повозку из того, что под рукой.

Лютор закрыл глаза.

Двалин посмотрел на доктора.

— Доктор, если это поможет вынести больше ваших исторических железок, ты будешь возражать долго или громко?

Кламм посмотрел на сокровища, потом на разбитый храм, потом на Джепето. В его глазах шла страшная борьба между научным благоговением и практической жадностью к материалу.

— Я… буду возражать умеренно.

— Вот и славно, — сказал Двалин. — Гном, сколько времени это займёт?

— Если никто не будет мне мешать, спорить, терять инструменты, плакать над костями и говорить «а это точно выдержит?» каждые три минуты — сделаю быстро.

Отто поднял руку.

— А это точно выдержит?

Джепето медленно повернулся к нему.

— Ты сделал это специально.

— Разумеется.

— Не играю.

Повозка получилась безобразной, гениальной и чудовищной.

Её основой стали две огромные бедренные кости скелета-великана, соединённые бронзовыми балками от старого механизма. Рёбра пошли на боковые дуги, чтобы мешки не ссыпались. Каменные ролики из ловушки стали колёсами — если эту конструкцию можно было назвать колёсами без оскорбления всех честных телег. Цепи, когда-то приводившие в движение древние лезвия, теперь держали всё вместе. На передней части Джепето закрепил половину гигантской латной перчатки, превратив её в нечто вроде дышла.

Доктор Кламм стоял рядом с выражением человека, который присутствует на похоронах и одновременно получает грант.

— Это ужасно, — сказал он.

— Но работает, — ответил Джепето, затягивая последнюю цепь.

— Это осквернение погребального стража.

— Он пытался разрубить нас на части. Наши отношения уже не были уважительными.

— С научной точки зрения…

— С научной точки зрения теперь он участвует в транспортировке артефактов собственного погребального комплекса. Можно сказать, посмертно помогает исследованию культуры, которую охранял.

Доктор Кламм открыл рот, закрыл, потом тихо сказал:

— Это чудовищно убедительно.

Двалин хмыкнул.

— Мне нравится этот гном. Он превращает кощунство в хозяйство.

В повозку сложили мешки с монетами, серебряные и бронзовые предметы, несколько небольших статуэток, корону-приманку, завёрнутую в три слоя ткани и спрятанную в отдельный ящик, а также всё, что доктор Кламм успел объявить «совершенно необходимым для науки» до того, как Двалин приказал ему выбирать между наукой и возможностью выйти из руин до следующего утра.

Часть ценностей всё равно пришлось оставить. Кламм смотрел на них так, будто бросает детей в горящем доме.

— Мы вернёмся, — сказал Лютор.

— Если городская управа не успеет раньше, — мрачно заметил Джепето.

— Вернёмся с людьми, — уточнил Двалин. — С носильщиками, телегами, печатями и этими проклятыми писарями, которые любят ставить подписи на всё, что не убежало.

— Вы умеете утешать, сержант, — сказал Кламм.

— Нет. Просто предупреждаю.

Они покинули храм медленно. Повозка скрипела, гремела, хрустела и временами издавала такой звук, будто скелет-великан передумал быть транспортом и хочет обратно в саркофаг. Джепето шёл рядом и каждые несколько шагов что-то подтягивал, поправлял или оскорблял. Отто помогал тянуть дышло, Двалин толкал сзади, Нира следила за боком, Фалек нёс один из мешков и старался выглядеть незаметно.

Это у него получалось плохо.

Лютор держался ближе к доктору. Кламм то и дело оглядывался на стены, надписи и оставленные предметы, будто каждая выбитая плита могла обидеться, что её не зарисовали немедленно.

— Если городские чиновники повредят барельефы, — сказал он с тихим ужасом, — я напишу жалобу.

Джепето, не оборачиваясь, сказал:

— Доктор, после сегодняшнего дня я почти уверен, что вы способны убить человека жалобой, если она будет достаточно подробной.

— Не стоит недооценивать силу хорошо структурированного научного протеста.

На поверхность они вышли ближе к вечеру.

Свет ударил в глаза так ярко, что несколько человек невольно прикрылись руками. Небо было серо-золотым, низким, с полосами облаков над холмами. После подземного храма даже холодный воздух казался роскошью.

Двалин первым выбрался наружу, оглядел склон, деревья, тропу и только потом позволил остальным выйти.

— Дышать можно, — сказал он. — Умирать пока не от чего.

— Самое оптимистичное, что вы сказали за день, — заметил Отто.

— Не привыкай.

Тела погибших завернули настолько бережно, насколько позволяли силы и обстоятельства. Керна, Луца, Брама и Сорна тоже не оставили в руинах. Двалин на этом настоял.

Лютор кивнул.

Это было правильно.

Не удобно. Не приятно. Но правильно.

Когда отряд двинулся обратно, идти стало труднее. Повозка, сооружённая Джепето, работала, но считала дорогу личным оскорблением. На каждом камне она подпрыгивала, на каждом корне скрипела, на каждом спуске пыталась доказать, что умеет убивать уже после того как стала полезной.

— Если мы довезём это до города, — сказал Отто, тянущий спереди, — я буду считать себя соавтором инженерного чуда.

— Если ты назовёшь моё творение чудом, я, возможно, даже не обижусь, — сказал Джепето. — Но если скажешь «телега», я брошу тебя под колесо.

— А если «костяная роскошь»?

— Слишком красиво. Подозрительно.

Лютор шёл рядом с Двалином. Некоторое время они молчали, слушая скрип повозки, хруст веток под ногами и далёкий вечерний шум острова, который после руин казался почти нереальным.

— Сержант, — сказал Лютор тихо.

— Что?

— У старого каменного спуска у сухого ручья нас ждут.

Двалин не сбился с шага. Только слегка напрягся.

— Кто?

— Люди, которые хотели забрать то, что мы вынесем из руин. Часть ваших стражников была куплена. Керн, Луц, Брам, Сорн — почти наверняка. Фалек, похоже, тоже.

Двалин шёл ещё несколько шагов, потом потёр поясницу.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Лютор не стал перебивать.

— Откуда знаешь?

— Джепето подслушал разговор на рынке. До выхода. Мы не сказали раньше, потому что не знали, кому можно доверять, и не хотели спугнуть тех, кто ждёт на дороге.

— Меня, значит, решили не предупреждать.

— Решили, что если вы начнёте проверку до руин, заговорщики поймут, что раскрыты. Тогда они могли бы изменить план, убить доктора раньше или ударить в спину внутри.

Двалин посмотрел на него сбоку. В его взгляде не было благодарности, но и злости тоже не было. Только тяжёлая оценка человека, который не любил, когда от него скрывают опасность, но достаточно хорошо знал службу, чтобы понимать причину.

— Капитан, — сказал он наконец, — ты играешь грязно.

— Сегодня — да.

— Не люблю грязно.

— Я тоже.

— Врёшь. Но не полностью.

Лютор чуть улыбнулся.

— Фалек жив. Мы можем использовать это.

— Уже использую.

— Как?

— Смотри.

Двалин ускорил шаг и, как будто случайно, оказался рядом с Фалеком.

— Фалек.

Тот вздрогнул.

— Сержант?

— Понесёшь мешок полегче. Ты бледный, как дохлая рыба.

— Я могу…

— Не спорь. Отто!

— Да, сержант?

— Поменяйся с ним. Иди рядом с доктором.

Отто понял почти сразу. Он улыбнулся так же легко, как обычно, но взгляд у него стал внимательным.

— С удовольствием. Доктор, если вы упадёте, я обещаю сначала поймать вас, а потом уже ваши свитки.

— Порядок приоритетов вызывает у меня научное беспокойство, — сказал Кламм.

— Живой учёный может написать новые свитки.

— Это, к сожалению, логично.

Лютор подошёл к Отто чуть позже, когда тропа сузилась между зарослями.

— У старого спуска будет засада, — сказал он почти беззвучно.

Отто не изменился в лице. Только поправил хват на ремне повозки.

— На нас?

— На сокровища. На доктора. На всех, кто помешает.

— Фалек?

— Вероятно.

Отто кивнул.

— Я думал, что он слишком сильно старается выглядеть полезным.

— Двалин знает.

— Хорошо. Тогда я буду рядом с доктором и постараюсь не заключать пари о том, кто первым выскочит из кустов.

— Постарайся.

— Но если судьба сама предложит…

— Отто.

— Да-да. Не играть. Понял.

Старый каменный спуск у сухого ручья выглядел именно так, как описывали мутные люди на рынке.

Дорога шла вниз между зарослями. Справа густые кусты подступали почти к самой тропе. Слева тянулась низкая каменная стенка, поросшая мхом. Внизу, за поворотом, белели плоские камни высохшего русла. Повозку здесь действительно пришлось вести медленнее: её костяные полозья скрипели, цепи натягивались, а каменные ролики то и дело застревали между корнями.

Прекрасное место для засады.

Слишком прекрасное, когда ты о ней знаешь.

Двалин шёл чуть впереди, не подавая вида. Нира держала копьё наготове. Отто был рядом с доктором. Джепето делал вид, что всецело занят повозкой. Лютор шёл с правого края, там, где кусты выглядели гуще всего.

Фалек нервничал. Это было заметно по тому, как он то и дело смотрел вперёд, потом назад, потом на кусты, потом на Двалина. Пальцы его бегали по ремню меча. Пот выступил на верхней губе.

— Фалек, — сказал Двалин, не оборачиваясь.

— Да, сержант?

— Если сейчас скажешь, что тебе надо отойти в кусты, я отрублю тебе ноги, чтобы не мучился выбором.

Фалек побледнел.

В этот момент из кустов вылетела стрела.

Она должна была попасть в Двалина, но Двалин уже двигался. Щит поднялся заранее, стрела ударила в дерево и застряла. Почти одновременно Лютор вскинул руку, и тёмный разряд ударил в заросли справа. Там кто-то вскрикнул, ветки затрещали, и человек с арбалетом вывалился на дорогу.

— Засада! — заорал Джепето. — Какая неожиданность, чтоб вас всех!

Из кустов полезли люди.

Много.

Больше, чем хотелось бы после руин, скелетов, ловушек и перетаскивания сокровищ на костяной повозке. С десяток сразу, ещё несколько — у сухого русла, двое на стенке слева. Ножи, короткие мечи, арбалеты, дубины. Не солдаты, но и не случайные грабители. Они знали место, знали добычу и рассчитывали на усталость.

Не рассчитали только на то, что их ждали.

Двалин ударил первым. Он врезался в ближайшего бандита щитом, сбил с ног, шагнул через него и топором встретил второго. Отто оттащил доктора за повозку, а сам развернулся, вытаскивая длинный меч. Стрела, летевшая ему в грудь, ударилась о бронзовую чашу в повозке, отскочила и попала в бандита, который как раз перелезал через стенку.

Джепето увидел это.

— Нет. Нет, я с ним не играю. Никогда. Даже если ставки будут в мою пользу и он будет без сознания.

Отто улыбнулся краем рта.

— Сейчас не время для карт.

— С тобой вообще никогда не время!

Фалек попытался бежать не к городу, а к бандитам. Он выхватил меч и рванулся к сухому руслу, но Нира, стоявшая ближе всех, среагировала быстрее. Копьё ударило его по ногам древком. Фалек рухнул лицом в грязь, попытался перевернуться, но Двалин уже наступил ему на спину сапогом.

— Лежи, — сказал дварф. — Или я сделаю так, что лежать станет твоим главным талантом.

— Сержант, я…

— Молчать.

Лютор ударил щупальцем.

Теперь оно вышло легче, чем в храме. Не без усилия, но уже понятнее. Тёмная вода хлестнула по кустам, сбила двоих нападавших и тут же развернулась, прикрывая Ниру от удара дубиной. Дубина прошла по водяной дуге, потеряла силу, и Нира успела ткнуть нападавшего копьём в плечо.

Она бросила на Лютора короткий взгляд.

— Спасибо.

— Потом.

Джепето ударил громом в землю перед группой бандитов. Ударная волна подняла пыль и камни, двое упали, третий потерял равновесие и тут же получил от Отто рукоятью меча в лицо.

— Живым! — крикнул Лютор.

— Стараюсь! — отозвался Отто. — Но они очень невежливо сопротивляются!

Один из бандитов добрался до повозки и попытался сорвать мешок с монетами. Доктор Кламм, находившийся по другую сторону, вдруг ударил его по руке бронзовой пластиной.

— Это не ваше! — возмущённо сказал археолог. — И, кроме того, вы держите её за край с надписью!

Бандит на мгновение опешил.

Этого хватило. Джепето выстрелил пустой тренировочной банкой ему в колено, и тот взвыл и рухнул.

— Доктор, — крикнул Джепето, — я не знаю, что было страннее: что вы его ударили или что сначала вас возмутило обращение с надписью!

— Наука не отменяет гражданской ответственности!

— Она у вас очень избирательная!

Бой был коротким, но тяжёлым — слишком тяжёлым для людей, уже переживших храм. Двалин получил удар ножом в бок, но броня выдержала. Нира была ранена стрелой в плечо. Отто рассёк щёку и потерял кусок рукава. Лютор несколько раз закрывал союзников щупальцем, и каждый раз после этого чувствовал, как в груди становится холоднее. Джепето перегрел левую перчатку так, что из клапанов пошёл густой пар, а потом добивал нападавших уже кулаками и руганью.

Но засада, лишённая внезапности, развалилась.

Бандиты рассчитывали ударить по уставшей, ничего не подозревающей экспедиции, где часть стражников должна была помочь изнутри. Вместо этого они столкнулись с дварфом, который знал, что его предали, удачливым мечником, злым гномом в броне, капитаном с морской тенью в руках, Нирой, которая после руин больше не собиралась умирать из-за чужой жадности, и доктором, способным огреть человека научной ценностью по запястью.

Когда всё закончилось, на дороге лежали мёртвые, раненые и те, кто слишком поздно понял, что выбрал плохой день для грабежа. Двое бандитов остались живы и были связаны верёвками Джепето, который явно получал от этого некоторое удовлетворение. Фалек лежал отдельно, со связанными руками и лицом человека, который уже понял: самым страшным в его будущем будет не суд, а разговор с Двалином.

Дварф присел перед ним.

— Скажешь имена, места, кто платил, кто знал, кто ждал, кто из управы закрывал глаза. Скажешь всё. Понял?

Фалек молчал.

Двалин потёр поясницу.

— Эта чёртова спина меня доконает. А если я сегодня ещё и выбивать из тебя правду начну, спина обидится окончательно.

Фалек сглотнул.

— Я скажу.

— Умный парень, — сказал Отто.

Джепето покосился на него.

— Ты сейчас выиграл спор, даже не участвуя?

— Похоже.

— Ненавижу.

В город они вошли уже в сумерках — не как герои-победители из баллады, слишком грязные, усталые и злые для этого. Впереди шёл Двалин. Рядом с ним Нира, перевязанная, бледная, но упрямая. Отто помогал тащить повозку. Джепето шёл рядом и каждые несколько шагов проверял цепи. Лютор держался у пленных. Доктор Кламм пытался одновременно идти, проверять, не выпал ли какой-нибудь артефакт, и объяснять первому встречному стражнику, что повозка из костей не является осквернением, если рассматривать её как вынужденную научно-логистическую меру.

Первый встречный стражник не понял ничего, но побледнел достаточно убедительно.

У северных ворот поднялся шум, потом шум стал больше. Пришли люди из городской управы, потом люди из Дома Гумбольд, потом ещё стражники, потом писарь, который пытался записывать всё сразу и едва не уронил чернильницу, когда увидел корону, завёрнутую в ткань.

Двалин говорил мало.

Зато Фалек говорил много.

Сначала потому, что Двалин стоял рядом. Потом потому, что понял: молчание не спасёт. Имена посыпались одно за другим — люди из засады, купленные стражники, посредники, место встречи, обещанная доля и тот факт, что доктора хотели оставить живым только до тех пор, пока он не объяснит ценность находок.

Доктор Кламм слушал это с обидой и ужасом.

— Они хотели использовать мои знания без должного признания научного вклада?

Джепето посмотрел на него.

— Доктор, они хотели вас ограбить, возможно убить, а перед этим заставить сортировать добычу.

— Именно. Чудовищное неуважение к исследовательскому труду.

— У вас удивительная система приоритетов.

Городская управа долго пыталась выглядеть так, будто всё под контролем. Получалось плохо: слишком много свидетелей, слишком много золота, слишком много мёртвых стражников, слишком живые пленники, слишком сердитый Двалин. И слишком вежливый Лютор, который уже успел мягко напомнить, что изначальные условия были рассчитаны на обычное сопровождение археолога, а не на раскрытие заговора, отражение засады и спасение важного научного материала Дома Гумбольд.

Пересмотр условий занял почти два часа.

Лютор говорил спокойно. Джепето стоял рядом и выглядел так, будто в уме уже прикидывает, какое здание первым проверить на прочность, если торг пойдёт плохо. Двалин молчал, но его молчание тоже участвовало в переговорах, особенно когда он потирал спину и смотрел на чиновников так, будто каждый из них лично положил туда камень.

Итог оказался лучше, чем изначальная четверть. Не сказочно лучше, но весьма приятно.

Героям досталась честная доля монет, часть неуникальных украшений, несколько предметов, которые Кламм после долгих страданий признал «исторически малозначимыми, хотя эмоционально болезненными», а также отдельная награда за срыв заговора и доставку пленных.

Когда всё было оформлено, Лютор впервые за день почувствовал, что может вдохнуть не через силу.

Джепето посмотрел на мешки с золотом.

— Пушки, — сказал он благоговейно.

— Пушки, — согласился Лютор.

— И нормальный кок.

— Да.

— И, возможно, что-нибудь для моей брони.

— Джепето.

— Что? Если я не улучшу броню после удара в стену, удар в стену победит философски.

Двалин подошёл к ним позже, когда пленных увели, тела погибших забрали, а доктор Кламм наконец был окружён достаточным количеством писарей, чтобы перестать хвататься за каждый артефакт лично. Дварф выглядел так, будто за день постарел на несколько лет, но это не сделало его слабее. Скорее наоборот: лишнее сгорело, остался камень.

— Гаркон, — сказал он.

— Сержант.

— Не называй меня так.

Лютор поднял бровь.

— Уже?

Двалин посмотрел на здание управы, потом на стражников у ворот, потом на дорогу, по которой они вернулись.

— Служба в страже меня доконала. Не спина. Не руины. Не скелет ростом с дом. Не доктор, хотя он старался. Стража. Бумаги. Приказы от людей, которые не отличат честного солдата от купленного, пока тот не воткнёт им нож в отчёт. С меня хватит.

Джепето медленно улыбнулся.

— Лютор.

— Я тоже понял.

— У вас на корабле, говорят, боцмана нет, — сказал Двалин.

— Есть временный, — ответил Лютор. — Хрум. Голос у него хороший.

— Голос — это только начало. Боцман — это не голос. Боцман — это тот, кто превращает олухов в команду до того, как море превратит их в корм.

— У вас есть опыт.

— Больше, чем хотелось бы. В море. На суше. С людьми, которые не умеют держать строй, не знают, где у верёвки конец, и считают, что приказ — это предложение для обсуждения.

Джепето радостно сказал:

— Наши матросы вам понравятся. Там материал богатый. Один, кажется, боится собственных узлов. Другой уверен, что «лево» — понятие философское. Петька готовит так, будто объявил войну пищеварению.

— Петька?

— Временный кок.

Двалин помрачнел.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Лютор протянул руку.

— «Гипериону» нужен боцман. Если вы согласны, я буду рад видеть вас на борту.

Двалин посмотрел на его руку.

Крепко пожал.

— Согласен. Но если твоя команда действительно сборище олухов, я буду орать.

— Мы привыкли к Хруму.

— Значит, начну громче.

Отто появился почти сразу после этого, будто удача привела его к моменту, когда разговор становился интересным.

— Я правильно понял, сержант больше не сержант?

— Ты всё ещё можешь получить по затылку, Отто.

— Значит, связь времён сохранена.

Лютор посмотрел на него.

— А ты?

— Я?

— У тебя хорошо получается не умирать. И мечом ты владеешь лучше, чем большинство стражников.

— Комплимент от капитана корабля без пушек звучит особенно ценно.

— Мы работаем над пушками.

— Я заметил. Все сегодня работали над чем-то: вы — над пушками, доктор — над историей, бандиты — над собственной глупостью.

Джепето сложил руки на груди.

— И всё-таки?

Отто посмотрел в сторону управы. На мгновение весёлость на его лице стала тоньше. Не исчезла, но за ней показалось что-то другое: усталость, осторожность и, возможно, причина, по которой человек с такой выучкой оказался простым стражником на острове.

— В страже мне было неплохо, — сказал он. — Но после сегодняшнего дня мне кажется, что здесь станет слишком много вопросов. А море, как я слышал, умеет задавать совсем другие.

— И иногда убивать за неправильные ответы, — сказал Джепето.

— Кто же не любит разнообразие?

— Ты невозможен.

— Часто помогает.

Лютор протянул руку и ему.

— Место на «Гиперионе» найдётся. Пока без точной должности, но хороший фехтовальщик и удачливый человек нам пригодится.

— Тогда я согласен.

— Так просто?

Отто улыбнулся.

— Я обычно долго думаю только над плохими ставками.

— С ним нельзя подписывать договоры, — сказал Джепето. — Он даже согласие превращает в азартную игру.

Ниру они тоже нашли перед уходом. Она сидела на ступенях у лазарета, где ей обработали рану. Плечо было перевязано, лицо усталое, глаза красные, но взгляд твёрдый.

— Мы хотели предложить тебе место, — сказал Лютор.

Нира посмотрела на него, потом на Джепето, потом на Двалина и Отто.

— На корабле?

— Да.

— С вами?

— Да.

— Там будут ещё руины?

Джепето поднял палец.

— Теоретически корабли обычно не содержат руин, хотя с нашим везением…

— Нет, — сказала Нира.

— Даже не дослушаешь? — спросил Отто.

— Нет. Мне этих руин до конца жизни хватит. Я хочу нормальную службу, нормальный сон и чтобы ближайший скелет был в учебнике, а не с мечом напротив меня.

Двалин кивнул.

— Умная.

— Спасибо, сержант.

— Я уже не сержант.

— Для меня пока да.

Двалин хотел возразить, но только махнул рукой.

— Живи, Нира. И не играй с Отто.

— Я не настолько ранена.

Праздник начался в «Медном баклане».

Сначала это был просто ужин. Потом кто-то заказал вторую кружку. Потом Джепето заявил, что после древнего храма, скелета-великана, засады и переговоров с чиновниками он имеет моральное право на ром, пиво, горячую еду и возможность не слышать слово «историческая ценность» хотя бы час.

Потом пришёл Хрум с частью команды «Гипериона». Потом Петька, которого никто не оставил готовить праздничную еду, что все сочли вкладом в общее благополучие. Потом Дэн появился в дверях таверны, осмотрел зал, нашёл Лютора и сказал:

— Корабль стоит.

— Рад слышать, — сказал Лютор.

— Драки?

— Пока нет.

— Будут.

— Вероятно.

Дэн кивнул и сел у стены с кружкой воды.

Двалин некоторое время смотрел на него.

— Это ваш навигатор?

— Да, — сказал Джепето. — Он пьёт воду, спит стоя, ругает надежду и в целом создаёт ощущение, что море само наняло его следить за нами.

Двалин подошёл к Дэну.

— Двалин Сталебород. Боцман.

Дэн поднял глаза.

— Навигатор.

— Имя есть?

— Дэн.

— Ты всегда такой разговорчивый?

— Да.

Двалин посмотрел на него ещё пару секунд, потом кивнул.

— Сработаемся.

— Да.

Джепето у стойки закрыл лицо ладонью.

— Они уже разговаривают как два инструмента из разных мастерских.

Хрум, узнав, что Двалин теперь боцман, сначала нахмурился.

— Это ещё что за новости?

Двалин повернулся к нему.

— Ты временно орал на матросов?

— Орал.

— Хорошо орал?

— Лучше многих.

— Будешь орать, когда я скажу. И молчать, когда я скажу. Если умеешь работать — сработаемся. Если нет — научу. Если не научишься — выкину.

Хрум долго смотрел на него, потом кашлянул.

— А ты мне нравишься, короткий.

— Ещё раз скажешь «короткий» — будешь драить трюм зубной щёткой.

— Понял, боцман.

— Уже лучше.

Команда «Гипериона» приняла Двалина не сразу, но быстро поняла главное: этот дварф не был временным решением. Он смотрел на людей так, будто уже видел, где у них слабые места, как их исправить и сколько криков потребуется на каждое. Матросы, ещё не зная почему, начали сидеть ровнее.

Отто приняли легче. Он улыбался, рассказывал, как доктор Кламм пытался спорить с повозкой из костей, ловко уходил от вопросов о своём прошлом и каким-то образом выиграл у одного из матросов спор о том, выпадет ли следующая кружка из рук пьяного грузчика у соседнего стола.

Кружка действительно выпала.

Матрос побледнел и отдал монету.

Джепето увидел это и громко сказал:

— Я предупреждал! С ним не играть! Не спорить! Не бросать кости! Не угадывать погоду! Не задавать вопросов, где ответ можно проверить случайностью!

Отто развёл руками.

— Я же не виноват, что кружка выглядела неустойчиво.

— Всё в этом мире выглядит неустойчиво, когда ты рядом!

Лютор сидел с кружкой вина и впервые за несколько дней позволил себе просто смотреть.

Деньги были. Не бесконечные, но достаточные. Пушки стали ближе. Боцман нашёлся. Хороший мечник тоже. Команда смеялась, ела, пила, спорила и пока не пыталась убить друг друга. Дэн сидел у стены с водой. Двалин уже успел отчитать двух матросов за то, как они держат спины, хотя они просто сидели. Джепето рассказывал Хруму, что костяная повозка была инженерным достижением, а не кощунством. Доктор Кламм, приглашённый на ужин, пытался объяснить Петьке, почему древние сосуды нельзя использовать для подачи соуса.

Петька слушал с таким видом, будто задумался.

Это тревожило.

— Неплохой день, капитан, — сказал Отто, садясь рядом.

Лютор посмотрел на него.

— Ты называешь это неплохим днём?

— Мы живы, богаче, с новыми товарищами и почти без обвинений в осквернении древностей. Я знал дни хуже.

— Боюсь спрашивать.

— И правильно.

Джепето поднял кружку.

— За «Гиперион»! За золото! За то, что мы нашли боцмана не в таверне, а в руинах, потому что даже поиск офицеров у нас должен быть через древнюю смерть! За Отто, с которым никто больше не играет! За Двалина, который превратит нашу команду из сборища олухов в нечто, за что не стыдно умереть! И за то, чтобы завтра никто не сказал нам: «Господа, у меня есть маленькое дело»!

— Слишком поздно, — сказал Дэн.

Все повернулись к нему.

— Что? — спросил Джепето.

— Дверь.

Дверь «Медного баклана» распахнулась с таким грохотом, будто её не открыли, а ударили всем прошлым сразу. В таверну ворвался холодный вечерний воздух.

На пороге стоял мужчина.

Высокий, худой, заросший, с мокрыми от пота волосами, впалыми щеками и глазами, в которых горело что-то слишком яркое и слишком больное. Одежда на нём когда-то была дорогой морской одеждой, но теперь превратилась в грязные лохмотья, пропахшие солью, дымом и долгой дорогой. На боку висела шпага. Рука на её рукояти дрожала.

Он оглядел зал не как пьяный, ищущий драку, а как человек, который много дней шёл к одной мысли и теперь боялся, что она исчезнет, если он моргнёт.

— Кто, — прохрипел он, — капитан «Гипериона»?!

Глава 6. Шторм

Мужчина стоял на пороге «Медного баклана» и тяжело дышал — не так, как человек, который только что бежал, а скорее как тот, кто слишком долго удерживал себя на ногах одной злостью, и теперь даже эта злость начала подводить.

С него капала вода, хотя дождя снаружи не было. Волосы прилипли ко лбу. Одежда, когда-то добротная корсарская, висела грязными, просоленными лоскутами; под рваным плащом виднелась потёртая куртка, под ней — что-то тёмное и плотное. На боку висела шпага, и правая рука всё время возвращалась к рукояти, будто пыталась убедиться, что та ещё на месте.

Хуже всего были глаза. Слишком ясные для пьяного, слишком безумные для трезвого. В них горело не простое бешенство, а что-то выжженное, морское, будто человек слишком долго смотрел на ужас и теперь не мог перестать видеть его даже в тёплом трактирном свете.

— Кто капитан «Гипериона»?! — повторил он.

Лютор стоял за столом, медленно распрямляясь.

Только что в таверне были шум, смех, пиво, ром, золото, новые лица команды, усталое облегчение после руин и засады. Теперь всё это отступило, как вода перед внезапным провалом. Матросы «Гипериона» обернулись. Двалин поставил кружку на стол. Отто перестал улыбаться. Джепето тихо выругался себе под нос.

Дэн, сидевший у стены с кружкой воды, сказал одно слово:

— Проблема.

— Я капитан, — ответил Лютор. — Лютор Гаркон. Кто вы?

Мужчина шагнул внутрь.

Несколько человек у ближайшего стола сразу отодвинулись. Не потому, что он выглядел особенно сильным: в портовых тавернах бывали люди крупнее, страшнее и грязнее. Но в нём было напряжение, от которого у опытных моряков чесались старые шрамы.

— Верни, — сказал он.

Голос у него был хриплый, сорванный, как канат после шторма.

Лютор не двинулся.

— Что именно?

— Мой корабль.

В таверне кто-то тихо присвистнул.

Джепето медленно поднялся.

— О, — сказал он. — Вот теперь вечер перестал быть просто странным и стал документально неприятным.

Мужчина резко повернулся к нему.

— Молчать.

Джепето моргнул, потом посмотрел на Лютора.

— Он мне уже не нравится.

— Ваше имя, — сказал Лютор. — И объяснение.

— Объяснение? — Мужчина засмеялся коротко, неприятно, почти без звука. — Объяснение простое. Это мой бриг. Мой. Я заплатил за ремонт. Я оставил его на верфи. Я вернулся. А мне говорят, что какой-то фиолетовый щенок уже назвал его по-своему, вывел в море и теперь сидит здесь, пьёт за мои деньги.

В таверне стало совсем тихо.

Хрум тихо пробормотал:

— Вот дерьмо.

Двалин повернул голову к Лютору.

— Тот самый?

— Похоже, — сказал Джепето. — Пропавший корсар. Тот, который исчез после полной предоплаты за ремонт. День становится всё интереснее и всё хуже.

Лютор смотрел на мужчину внимательно.

— Корабль был передан нам законно. Через верфь. С документами. Предыдущий владелец не являлся месяцами, по слухам распустил команду, ремонт был оплачен и завершён, а судно простаивало.

— Мне плевать на слухи.

— На документы тоже?

Корсар шагнул ближе.

— Документы пишут люди, которые не были в море.

Дэн у стены тихо сказал:

— Неверно.

Корсар даже не посмотрел на него.

Лютор выдохнул.

— Послушайте. Если вы действительно прежний владелец, мы можем разобраться через портовую управу, через верфь, через представителя Дома Гумбольд. Если у вас есть бумаги, предъявите их. Если есть претензия к продаже — оформите её. Но врываться в таверну и требовать корабль криком — не лучший способ получить справедливость.

— Справедливость?

Мужчина снова засмеялся, но на этот раз смех оборвался кашлем.

— Справедливость осталась в воде. Вместе с моими людьми. Вместе с тем, что я видел. Вместе с тем, что меня не отпускает, даже когда я закрываю глаза.

На мгновение его лицо стало не злым, а испуганным. Совсем ненадолго. Потом злость вернулась, как волна, закрывшая трещину.

— Верни корабль.

Джепето обошёл стол и встал рядом с Лютором.

— Давай начнём с того, что корабль уже не твой. Его продали. Законно. Да, история мутная. Да, нам тоже не всё нравится в том, насколько дёшево он нам достался. Но если бы каждый исчезающий корсар мог через пару месяцев вернуться, хлопнуть дверью и забрать судно назад, верфи перестали бы быть верфями и стали бы пунктами хранения чужих истерик.

— Ты не понимаешь, мелкий.

Джепето медленно улыбнулся.

— Сегодня уже второй человек делает ошибку со словом «мелкий». Первый, если не ошибаюсь, остался связанным после засады. Хочешь продолжить традицию?

Корсар положил руку на шпагу.

Двалин поднялся.

— Руку убери.

В его голосе не было крика. Только тяжесть.

Корсар наконец посмотрел на него.

— Не твоё дело, дварф.

— В этой таверне сидят мои люди, мой капитан и мой новый корабль. Уже моё.

— Твой корабль?

— Да.

— Все вы воры.

Хрум встал так резко, что лавка под ним скрипнула.

— Эй, осторожнее с языком, корсарская падаль. Мы не воры. Мы честно купили эту посудину и уже успели чуть не сдохнуть ради неё пару раз.

— Я не с тобой говорю, старый пёс.

— А зря. Я кусаюсь дешевле капитана.

Несколько матросов «Гипериона» тоже поднялись. Кто-то уже был пьян, но недостаточно, чтобы не понимать опасности. Праздник сворачивался в тугое, злое ожидание.

Лютор почувствовал, как раздражение поднимается в груди. Сначала он пытался быть спокойным — действительно пытался. Этот человек мог быть пострадавшим. Мог быть обманутым. Мог быть тем, кто потерял судно из-за чужой жадности, собственной беды или чего-то ещё, о чём пока никто в этой таверне не знал. Лютор не хотел делать врагом того, кто, возможно, сам оказался жертвой.

Но корсар не хотел разговаривать. Он хотел вернуть прошлое силой, а прошлое, как Лютор уже начинал понимать, почти всегда возвращалось с зубами.

— Последний раз, — сказал он. — Назовите имя. Покажите документы, если они есть. Утром мы вместе пойдём в управу и на верфь. До этого вы либо сядете, выпьете воды и перестанете угрожать моей команде, либо выйдете отсюда.

— Твоей команде?

Корсар шагнул вплотную. Он оказался чуть выше Лютора. От него пахло солью, потом, старой кровью и чем-то кислым, будто человек долго болел и не признавался самому себе.

— Это моя команда должна была стоять на палубе. Мой корабль должен был ждать меня. А ты…

Он вдруг схватил Лютора за грудки.

В таверне разом двинулись люди. Джепето вскинул руку. Двалин шагнул вперёд. Хрум рванулся через стол. Отто оказался рядом так быстро, что никто не понял, как именно.

Корсар держал Лютора, глядя прямо ему в глаза.

— Дуэль, — прохрипел он. — Насмерть. Если ты капитан, докажи. Если ты украл корабль, умри за него.

Матросы оттащили его почти сразу. Хрум и двое молодых моряков вцепились ему в плечи, Двалин перехватил руку со шпагой, Отто оказался сбоку, готовый выбить клинок прежде, чем тот выйдет из ножен.

Лютор остался стоять.

Сюртук был смят на груди.

Лицо спокойное.

Слишком спокойное.

Джепето заметил это и тихо сказал:

— Лютор…

Капитан поднял ладонь, не глядя на него.

Корсар вырывался из рук матросов.

— Ну что?! Страшно?! А, капитан?!

Что-то внутри Лютора наконец оборвалось — не громко, не с криком. Просто терпение закончилось. Он медленно поправил ворот сюртука.

— Дуэль? — сказал Лютор. — Хорошо. Будет тебе дуэль.

Джепето закрыл глаза.

— Вот же дерьмо.

Двалин посмотрел на Лютора.

— Капитан, подумай.

— Подумал.

— Плохо подумал.

— Возможно.

— Я не закончил.

— А я — да.

Корсар перестал вырываться. На его лице появилось что-то похожее на радость — точнее, на облегчение человека, который наконец нашёл форму для своей ненависти.

На улицу вышли почти все.

Не потому, что все хотели крови, хотя многие хотели. Просто в портовом городе дуэль у таверны была слишком веским событием, чтобы оставаться внутри и делать вид, что ужин важнее. Саттель уже темнел. Над крышами висел влажный вечерний воздух. Где-то вдалеке шумел порт, скрипели снасти, звонила цепь у причала. У дверей «Медного баклана» быстро образовался круг.

Корсар снял плащ.

Под курткой у него действительно была кольчуга. Не новая, но хорошая: тёмные кольца плотно прикрывали грудь и живот. Значит, перед ними был не просто бешеный оборванец и не просто истерик, а человек, который пришёл готовым к тому, что разговор может закончиться сталью.

— Шпага, — сказал Отто, глядя на его оружие. — Хорошая.

— Он умеет ею пользоваться? — спросил Джепето.

Отто не сразу ответил. Корсар вытащил клинок и сделал несколько коротких движений, проверяя кисть. Они были резкими, точными, без лишней красоты.

— Да, — сказал Отто. — Умеет.

— Замечательно. Просто прекрасно. Может, ещё выяснится, что он по выходным душит медведей и читает стихи мёртвым капитанам?

Двалин стоял рядом с Лютором.

— Ты можешь отказаться.

— Уже нет.

— Всегда можно отказаться от глупости, пока она не воткнулась в живот.

— Если я откажусь сейчас, он не уйдёт. Он будет возвращаться. К кораблю. К команде. К любому, кто окажется слабее меня.

Двалин помрачнел.

— Это верно.

— Значит, закончим.

Проходящий мимо патруль стражи остановился у площади перед таверной. Командир патруля, сухой человек с длинным лицом, посмотрел на круг, на обнажённые клинки, на Двалина, потом на Лютора.

— Что здесь?

— Вызов на дуэль, — сказал корсар.

— Причина?

— Оскорбление чести и спор о собственности.

Командир патруля вздохнул так, будто это была третья дуэль за вечер, а он надеялся хотя бы сегодня спокойно дойти до караульни.

— До смерти?

— До смерти, — сказал корсар.

Лютор молчал.

Патрульный посмотрел на него.

— Подтверждаете?

Джепето тихо выругался.

Лютор кивнул.

— Подтверждаю.

— Свидетели?

— Я, — сказал Двалин.

— Я, — сказал Джепето.

— Я тоже, — сказал Отто.

Командир патруля ещё раз вздохнул.

— По законам Саттеля дуэль по взаимному согласию допускается при свидетелях и присутствии стражи, если не затрагивает интересы Дома, не ведётся ядом, скрытым оружием или магическим вмешательством третьих лиц. Нарушение условий — преступление. После первого смертельного исхода бой прекращается. Всё ясно?

— Ясно, — сказал Лютор.

Корсар улыбнулся.

— Ясно.

Джепето наклонился к Лютору.

— Я всё ещё считаю это плохой идеей.

— Записал.

— Не смей говорить как Дэн в момент, когда я волнуюсь.

— Прости.

— И постарайся не умирать. У нас уже есть боцман, деньги и план купить пушки. Было бы очень глупо лишиться капитана из-за человека, который опоздал к собственному кораблю.

Лютор посмотрел на него.

— Я постараюсь.

— Тоже плохая формулировка.

Дэн, стоявший у края круга, сказал:

— Победи.

Джепето повернулся к нему.

— О, спасибо, теперь всё стало просто.

Дэн не ответил.

Лютор вышел в центр.

У него не было шпаги. Сабля из морской воды могла появиться в руке в любой момент. Он чувствовал её так же ясно, как чувствовал дыхание моря неподалёку. Но пока не призывал.

Корсар стоял напротив, чуть согнув колени, клинок направлен вперёд. Лицо его изменилось. Безумие не ушло, но получило форму. Теперь перед Лютором был не только сломанный человек, а боец.

— Начать, — сказал командир патруля.

Корсар атаковал мгновенно.

Не с криком, а с выпадом.

Шпага метнулась к груди Лютора, быстрая и узкая, как злая мысль. Лютор ушёл в сторону, и в его руке в тот же миг собралась сабля из морской воды. Прозрачный клинок поймал свет фонарей, дрогнул и встретил сталь.

Звон получился странный. Не металлический.

Словно шпага ударила по плотной волне.

Корсар не удивился. Или не показал. Он сразу сменил угол, попытался достать Лютора в плечо, потом в лицо, потом резко шагнул внутрь, пользуясь тем, что его кольчуга могла принять скользящий удар.

Он был хорош. Лучше, чем выглядел. Он не махал шпагой в ярости, не бросался всем телом, не открывался после каждого удара. Его клинок работал быстро, коротко, злобно. Это был стиль человека, который учился драться на палубах, в тесных каютах, в грязных портах и на дуэлях, где ошибка стоила не синяка.

Лютору пришлось отступить.

Раз. Другой.

Шпага задела рукав нового сюртука и рассекла ткань.

Джепето возмущённо выдохнул:

— Сюртук!

— Тихо, — сказал Двалин.

— Он порезал сюртук!

— Капитан ещё жив.

— Это тоже важно, но сюртук почти новый!

Лютор слышал их, но будто издалека. Корсар давил быстро и упрямо. Он хотел закончить всё сразу, пока злость держит руки ровно, а тело не вспоминает усталость. Лютор позволил ему наступать: шаг назад, поворот, сабля встречает шпагу, ещё шаг. Щита нет — только свободная ладонь и ледяная готовность.

Потом корсар ошибся.

На миг. Совсем немного.

Он слишком сильно вложился в выпад, решив, что загнал Лютора к краю круга. Его шпага пошла в грудь, туда, где под сюртуком была защита. Лютор не стал отбивать удар полностью. Он повернул корпус, позволил клинку скользнуть по доспеху и шагнул внутрь.

Водяная сабля ударила снизу вверх.

Корсар успел отвести часть удара, но не весь. Клинок рассёк рукав, кожу, кольца кольчуги у подмышки, где защита была слабее. Мужчина зашипел и отскочил.

Теперь он смотрел иначе: удивлённо, зло и ещё голоднее, чем раньше.

И снова бросился вперёд.

В этот раз в его ударах стало больше ярости и меньше расчёта. Он всё ещё был опасен, но теперь Лютор видел промежутки. Видел, где боль мешает плечу. Видел, как корсар бережёт раненую сторону. Видел, что под злостью есть страх, а под страхом — что-то, похожее на обречённость.

Лютор поднял свободную руку.

Щупальце из тёмной воды вырвалось из-под мостовой. Оно не ударило прямо, а хлестнуло по ногам корсара, сбивая ритм. Тот удержался, рассёк его шпагой — и на мгновение открылся.

Этого хватило.

Сабля Лютора прошла через грудь.

Кольчуга задержала часть удара. Недостаточно.

Корсар застыл. Глаза его расширились. Шпага выпала из руки и звякнула о камень. Он попытался что-то сказать, но изо рта пошла кровь.

Лютор выдернул клинок.

Мужчина рухнул на колени, потом лицом вниз.

Командир патруля посмотрел на тело, потом на Лютора.

— Смертельный исход. Дуэль окончена.

Лютор стоял неподвижно. Сабля в его руке потеряла форму и упала на камни водой.

Толпа молчала.

Джепето подошёл первым.

— Лютор?

— Всё в порядке.

— Это не ответ.

Лютор смотрел на мёртвое лицо корсара. Теперь, когда злость ушла, тот выглядел моложе. Или просто меньше. Не жалким — нет. Скорее пустым. Как человек, из которого наконец вытекла сила, долго державшая его против воли.

И в этот миг Лютор почувствовал что-то.

Не магию. Не голос. Не пульсацию карты. Смутное, холодное предчувствие, будто смерть этого человека была не точкой, а дверью. Будто вместе с ним на камни упало что-то ещё, невидимое, но уже начавшее расходиться кругами.

Лютор моргнул и отогнал мысль.

Слишком много крови за последние дни.

Руины, скелеты, засада, теперь дуэль. Разум искал тени там, где, возможно, был только сломанный человек, сам выбравший сталь.

— Он сам выбрал, — сказал Двалин рядом. — Ты дал ему выход. Он выбрал сталь.

Лютор кивнул.

— Да.

Джепето посмотрел на него с сомнением, но не стал давить.

Отто поднял шпагу корсара, осмотрел клинок и тихо сказал:

— Хорошо владел.

— Недостаточно, — сказал Дэн.

Никто не ответил.

Следующий день прошёл почти обидно обычно.

Тело корсара забрала стража. Писарь записал обстоятельства дуэли, свидетелей, факт присутствия патруля и отсутствие претензий со стороны закона. Лютор ещё раз сходил в управу, где ему вежливо, сухо и с заметным облегчением подтвердили: претензий к капитану «Гипериона» нет, вопрос собственности на корабль по имеющимся документам закрыт, а если у погибшего и были бумаги, он не предъявил их до дуэли.

Джепето заявил, что фраза «юридически мёртв» приобретает новые оттенки.

Двалин провёл несколько часов на борту, знакомясь с командой. Это выглядело как осада. Матросы сначала пытались держаться свободно, но потом Двалин прошёлся вдоль палубы, задал пять вопросов о снастях, три — о вахтах, два — о пожаре, один — о том, кто отвечает за порядок у бочек, и к концу обхода трое матросов выглядели так, будто предпочли бы обратно в шторм, даже если шторма ещё не было.

Хрум наблюдал с явным удовольствием.

— Ну что, боцман, — сказал он, — как тебе наши красавцы?

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает. Они не красавцы. Они груз, которому выдали ноги и сказали, что теперь он команда.

— Зато орут неплохо.

— Орать буду я.

— А мне что делать?

— Помогать. И не мешать.

Хрум почесал подбородок.

— Мы точно сойдёмся.

— Посмотрим.

Отто устроился на корабле куда легче. Он познакомился с матросами, успел выиграть у одного спор, помог Нире донести до лазарета обещанные вещи — хотя Нира на корабль идти так и отказалась — и несколько раз уверил Джепето, что не собирается превращать весь экипаж в жертв азартных игр.

Джепето ему не поверил.

Дэн весь день занимался курсом на Штильпдорф.

— Выйдем к вечеру, — сказал он Лютору. — Ветер хороший.

— До Штильпдорфа далеко?

— Нет.

— Это по-твоему или по-человечески?

Дэн подумал.

— По-морскому.

— Самое бесполезное уточнение.

— Нет.

Лютор не стал спорить.

К вечеру «Гиперион» был готов. Припасов стало больше. Денег — меньше, но всё ещё достаточно. На борту появился настоящий боцман, который уже начал смотреть на команду как на материал для будущей дисциплины. Появился Отто, чьё присутствие вызывало у Джепето одновременно интерес, раздражение и суеверную осторожность. Пушки всё ещё ждали на Штильпдорфе — по крайней мере, все надеялись, что ждали.

Когда Саттель остался за кормой, Лютор некоторое время стоял у борта и смотрел на огни порта.

Где-то там остался мёртвый корсар. Где-то там писарь записал, что всё законно. Где-то там доктор Кламм, вероятно, уже писал отчёт такой длины, что сам по себе мог стать историческим памятником.

Лютор коснулся внутреннего кармана. Карта молчала.

Море впереди темнело.

— Курс на Штильпдорф, — сказал он.

Дэн стоял у штурвала.

— Веду.

Шторм пришёл ночью.

Не сразу. Сначала просто изменился ветер.

Дэн почувствовал это раньше всех. Он стоял у штурвала, как всегда, и в какой-то момент повернул голову к югу. Небо там было чёрным, но не просто ночным — глубже, плотнее. На горизонте собиралась тьма, в которой не было ни звёзд, ни просветов.

— Шторм, — сказал Дэн.

Лютор, который ещё не ушёл спать, поднялся на корму.

— Сильный?

— Да.

— Получится обойти?

— Нет.

Короткие ответы Дэна иногда раздражали.

В этот раз они пугали.

Через несколько минут Двалин уже был на палубе.

— Всех наверх! — рявкнул он так, что несколько матросов выскочили из люка, не успев понять, проснулись они или их уже судят. — Паруса готовить! Лишнее крепить! Кто оставил бочку незакреплённой, сам станет бочкой и покатится за борт!

Хрум подхватил крик.

Матросы заметались.

Поначалу всё шло почти сносно. Паруса частично убрали. Снасти закрепили. Люди бегали по палубе, ругались, спотыкались, но слушались. Двалин орал, Хрум орал, Джепето в режиме «Лазутчик» носился почти бесшумно, что в темноте доводило матросов до нервного подёргивания. Отто помогал там, где не хватало рук, и как-то умудрялся оказываться рядом с теми верёвками, которые через мгновение действительно срывались.

Потом ударил ветер.

«Гиперион» накренился так, что палуба ушла из-под ног. Волна поднялась по правому борту и ударила в корабль с такой силой, будто море решило проверить, из чего он сделан. Вода хлынула через борт, сбила двух матросов, прокатила по палубе ящик с инструментами, который, несмотря на все приказы Двалина, кто-то закрепил плохо.

— Держать! — проревел Двалин. — Держать, мать вашу! Это не прогулка, это море!

— Я заметил! — крикнул Джепето, хватая ящик за ручку прежде, чем тот врезался кому-нибудь в колени. — У моря очень грубая манера напоминать о себе!

Гром ударил почти сразу после молнии.

Небо раскрылось белой трещиной. На миг весь корабль стал виден сразу: мокрая палуба, лица матросов, белые от страха; Дэн у штурвала, спокойный, как камень; Лютор у борта, вцепившийся в поручень; Двалин, упершийся ногами так, будто собирался удержать корабль спиной; Отто, вытаскивающий за шиворот молодого матроса из потока воды.

Потом тьма вернулась. И шторм ударил по-настоящему.

Команда работала изо всех сил, но этого было мало. Они ещё не стали полноценной командой. После Саттеля у них появился боцман, но у Двалина не было времени превратить сборище портовых людей, беглецов, должников и слишком смелых юнцов в слаженный экипаж. Люди слышали команды, но не всегда понимали их сразу. Понимали, но делали медленно. Делали, но путали. Кто-то хватался не за тот канат, кто-то застывал на полшага дольше, чем позволял шторм, кто-то ругался вместо того, чтобы тянуть.

А море не прощало задержек.

Волны становились выше. Ветер рвал голос. Дождь бил по лицу так, будто каждая капля была маленьким камнем.

Дэн вёл корабль. Он не паниковал и не повышал голос без необходимости.

— Левее.

— Левее! — орал Двалин.

— Меньше паруса.

— Меньше паруса, шевелитесь, вы мокрые трупы!

— Волна справа.

— Держаться!

«Гиперион» взлетал на гребни и проваливался вниз. Корпус скрипел, но держался. Мачты стонали. Снасти пели в ветре, как струны, натянутые до предела.

Паника пришла не сразу. Она просочилась: сперва в глаза молодого матроса, который вдруг понял, что палуба под ним не твёрже земли, а море вокруг не просто большое, а готовое забрать его в любой момент; потом в руки того, кто перестал тянуть канат и начал шептать молитву; потом в хриплый крик, когда очередная волна прошла через борт и чуть не унесла Петьку, который вообще не должен был высовываться из камбуза, но зачем-то вышел с ведром.

— Назад, идиот! — рявкнул Хрум, хватая его за ворот. — Суп твой нас не убил, так ты решил добить себя сам?!

— Там вода!

— Кругом вода!

— В камбузе!

— Иди вычерпывай, а не смотри на небо, как влюблённая селёдка!

Джепето добрался до Лютора, держась за мокрые снасти.

— Капитан!

— Что?

— Сейчас самое время для красивого капитанского плана!

— У меня нет красивого плана!

— Тогда некрасивого!

Лютор посмотрел на море.

Оно было везде. Не как пространство вокруг корабля, а как сила: громадная, чёрная, живая, разъярённая. Волны поднимались из тьмы, ударяли, скатывались, снова росли. Ветер гнал воду боком. Потоки тянули корабль не туда, куда Дэн пытался его поставить. И каждый раз, когда навигатор почти выводил «Гиперион» из-под удара, новая волна ломала путь.

Дэн видел море.

Но море было слишком сильным.

Лютор почувствовал это кожей. Кровью. Тем самым внутренним местом, где когда-то впервые прозвучало:

ПОКАЖИ МНЕ.

Он вцепился в поручень.

Вода ударила в борт и окатила его с головой. На мгновение он перестал видеть палубу. Осталось только море: тёмное, глубокое, близкое.

Не злое. Нет.

Шторм не был злым. Злость — человеческая вещь. Море не ненавидело их. Оно просто было. Давило, рвало, поднималось, падало, ломало всё, что не выдержит. Ему не нужно было желать смерти, чтобы убивать.

Лютор поднял руку, не зная, что делает.

И вода ответила.

Сначала совсем рядом. Поток, хлеставший через палубу, вдруг свернулся в сторону, словно его подхватила невидимая ладонь. Он ушёл не прямо на людей, а вдоль борта, срываясь обратно в море. Матрос, который уже приготовился к удару, застыл с открытым ртом.

— Лютор! — крикнул Джепето.

Капитан не ответил.

Он смотрел на волну.

Следующая шла справа — большая, слишком большая для того, чтобы остановить. Лютор понял это сразу: в ней было слишком много массы, слишком много движения, слишком много моря. Но остановить было не нужно.

Нужно было чуть изменить.

Лютор сжал пальцы.

Вода вокруг борта закрутилась. Не огромный водоворот из легенд, а маленький — по меркам моря. Но яростный, плотный, сильный. Он родился рядом с корпусом и потянул течение вниз и в сторону. Волна, уже готовая ударить «Гиперион» в борт, изменила форму. Не послушалась полностью, но сбилась, сместилась, потеряла часть силы.

— Правее, — сказал Дэн.

И этого оказалось достаточно.

Он повернул штурвал ровно в тот миг, когда волна прошла не в борт, а под углом. «Гиперион» всё равно ударило, палубу залило, но корабль не лёг на бок.

Дэн посмотрел на Лютора.

— Ещё.

— Я… попробую.

— Делай.

Джепето схватился за снасть и расхохотался сквозь дождь.

— Конечно! Просто «делай»! Почему бы капитану не начать спорить со штормом, раз уж вечер скучный!

Лютор уже не слышал его полностью.

Он чувствовал воду. Не всю — если бы попытался почувствовать весь шторм, разум бы просто сломался. Он ухватился за малое: поток вдоль борта, волну перед носом, завихрение у кормы, водяной вал, который Дэн пытался обойти.

Он не управлял морем. Это было бы безумием.

Он договаривался с его маленькими частями на мгновения.

Здесь — свернуть. Там — подняться. Тут — закрутиться.

Эту волну — толкнуть чуть левее. Ту — разбить раньше, чем она ударит в борт.

Огромные волны он не мог остановить. Только отклонить. Немного. Иногда почти незаметно. Но Дэну хватало почти незаметного. Навигатор ловил каждое изменение, каждый малый просвет, каждую возможность, которую Лютор вырывал из шторма. Там, где обычный капитан увидел бы только хаос, Дэн видел путь, а Лютор теперь мог сделать этот путь чуть шире.

Двалин понял одним из первых.

— Капитан держит воду! — проревел он. — Рыжий ведёт! Все остальные делают, что сказано, или я лично утоплю каждого, кто решит паниковать без приказа!

— А с приказом можно?! — крикнул кто-то из матросов.

— Нет!

Хрум захохотал, потом закашлялся, потом снова заорал:

— Слышали боцмана! Паника отменяется! Тяните, сволочи, капитан с морем дерётся, не заставляйте его ещё и за вас краснеть!

Матросы услышали.

Не все сразу поверили. Но увидели.

Волна, которая должна была снести троих у мачты, вдруг разбилась раньше. Поток, тянувший ящик к борту, закрутился и ударил ящик в переборку. Вода под ногами больше не просто сбивала, а иногда, на мгновение, будто помогала удержаться.

Это не сделало шторм лёгким.

Ночь всё равно пыталась их убить.

Один канат лопнул и хлестнул по палубе. Отто успел оттолкнуть матроса, а сам получил удар по плечу и покатился по доскам, но врезался не в борт, а в груду свёрнутой снасти, которая почему-то оказалась именно там, где нужно.

— Не играю! — крикнул Джепето в шторм.

Двалин едва удержал двоих у мачты, когда «Гиперион» снова провалился между волнами. Джепето перегрел перчатку, пытаясь закрепить сорванное железное кольцо, и ругался так, что Хрум слушал с профессиональным уважением. Петька всё-таки вычерпывал воду из камбуза и орал, что суп спасать важнее жизни, потому что если они выживут без ужина, это будет поражение духа.

Лютор держался.

Не один.

Если бы Дэн не видел путь, новые силы Лютора просто тратились бы впустую. Если бы Двалин не удерживал команду, люди разбежались бы по палубе, как крысы перед огнём. Если бы Джепето, Хрум, Отто и остальные не закрывали каждую маленькую беду руками, телами, верёвками и руганью, шторм нашёл бы слабое место.

К рассвету море начало отпускать.

Не сразу. Не милостиво.

Просто ветер стал чуть слабее, волны чуть ниже, небо чуть светлее. Дождь ещё бил по палубе, но уже не как камень. «Гиперион» шёл, мокрый, избитый, скрипящий, но живой.

Живой. Без потерь.

Когда последняя большая волна прошла под кормой и не ударила в борт, Дэн сказал:

— Вышли.

Никто сначала не ответил. Люди просто стояли, сидели, лежали, держались за снасти и пытались понять, что всё ещё на палубе.

Потом Хрум тихо сказал:

— Ну и штормова мать.

Джепето сел прямо на мокрые доски.

— Я официально ненавижу море. Не как явление. Как коллегу. Оно слишком сильное, плохо объясняет правила и совершенно не уважает инженерные решения.

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает.

На этот раз никто не усмехнулся.

Все понимали.

Лютор стоял у борта. Руки дрожали. Волосы липли к лицу, сюртук был насквозь мокрым, доспех холодным, губы солёными. Он чувствовал себя так, будто несколько часов держал не воду, а край мира.

Дэн подошёл к нему.

— Хорошо.

От Дэна это звучало почти как песня.

Лютор устало посмотрел на него.

— Мы выжили.

— Да.

— Это было близко?

Дэн посмотрел на море.

— Да.

Лютор кивнул.

Почему-то этот честный короткий ответ был страшнее длинного описания.

Команда не праздновала.

После шторма на «Гиперионе» наступила тишина, совсем не похожая на сонную тишину спокойного моря. Люди ходили медленнее, говорили тише, проверяли снасти лишний раз. Касались мачт, бортов, поручней так, будто хотели убедиться: всё это ещё существует. Некоторые смеялись слишком громко и быстро замолкали. Один молодой матрос сидел у бочки и долго смотрел на собственные руки.

Море показало им, что оно такое. Не в сказках, не в байках Хрума, не на карте Дэна, а здесь — на палубе, в мокрой одежде, дрожащих пальцах, сорванных голосах и понимании, что ещё немного — и их всех могло просто не быть.

Лютор видел это и понимал: если сейчас оставить страх без ответа, он начнёт расти. Не сразу. Не в бунт и не в бегство. В сомнение. В слабость. В ту внутреннюю трещину, через которую потом входит поражение.

Он поднялся на ящик у грот-мачты.

Двалин заметил первым.

— Слушать капитана! — рявкнул он.

Команда повернулась.

Даже те, кто пытался делать вид, что занят.

Лютор посмотрел на них: на Хрума, хриплого и мокрого; на Петьку, который держал половник как оружие; на Отто с перевязанным плечом; на Двалина, стоявшего так, будто шторм оскорбил его лично; на Джепето, который сидел у мачты, но всё равно смотрел внимательно; на Дэна у штурвала; на матросов, которые ещё вчера были просто нанятыми людьми, а сегодня впервые вместе прошли через то, что могло их убить.

— Сегодня ночью, — сказал Лютор, — море показало нам, что не обязано нас щадить.

Никто не пошутил.

— Мы вышли из Кракендорфа плохо готовыми. Мы знали это. Без пушек. Без полной команды офицеров. С людьми, которые ещё учатся слышать друг друга быстрее, чем приходит беда. Мы могли говорить себе, что у нас крепкий корабль, хороший навигатор, боцман, золото, планы, цель. Всё это правда. Но море не считает наши планы. Ему всё равно, сколько золота в трюме, как называется корабль и кто из нас чего хочет.

Ветер трепал его мокрый сюртук.

Лютор обвёл взглядом палубу.

— Ночью мы могли погибнуть. Все. Не потому что кто-то предал нас. Не потому что враг оказался сильнее. Не потому что мы приняли плохую сделку или полезли в руины. Просто потому, что море поднялось, а мы оказались на нём.

Некоторые матросы опустили глаза.

— Но мы не погибли.

Теперь он говорил громче. Не криком, но так, чтобы услышали все.

— Дэн видел путь, когда остальные видели только тьму. Двалин держал вас вместе, когда страх пытался разорвать палубу сильнее ветра. Хрум орал так, что, думаю, даже шторм на миг задумался. Джепето чинил то, что должно было сломаться. Отто вытаскивал людей из-под удара. Каждый, кто тянул канат, держал борт, вычерпывал воду, вставал после падения и снова шёл работать, сделал так, что «Гиперион» сейчас идёт дальше.

Он сделал паузу.

— Мы были недостаточно хороши.

Это прозвучало резко. Честно.

— Но мы были достаточно упрямы, чтобы выжить. И теперь у нас есть выбор. Можно сделать вид, что шторм был случайностью, выпить за спасение и остаться такими же. Тогда следующий шторм, следующий бой или следующая ошибка заберут тех, кого этот пощадил. А можно запомнить эту ночь. Не как страх, а как урок.

Двалин медленно кивнул.

Лютор продолжил:

— Мы станем лучше. Не когда-нибудь. С сегодняшнего дня. Быстрее работать. Лучше слушать. Крепче держаться друг за друга. Научиться быть командой не потому, что это красиво звучит в таверне, а потому что иначе море заберёт нас по одному. Мы идём к Штильпдорфу за пушками. Потом дальше. К местам, где будет хуже, чем этой ночью. И если кто-то хочет сойти, когда мы встанем у причала, я не назову его трусом.

Матросы переглянулись.

— Но если вы останетесь, — сказал Лютор, — оставайтесь не ради жалованья, не ради красивого имени на корме и не ради обещаний сокровищ. Оставайтесь потому, что готовы стать сильнее, чем были вчера. Потому что «Гиперион» либо станет настоящим кораблём с настоящей командой, либо однажды окажется просто деревом, которое море разломает и забудет.

Он положил руку на мокрый борт.

— Я не хочу, чтобы нас забыли.

Некоторое время было тихо.

Потом Хрум хрипло сказал:

— Ну, капитан, если после такого кто-то сойдёт, я лично помогу ему собрать вещи. И пну для скорости.

Джепето поднял руку.

— Я остаюсь, потому что ещё не доказал морю, что инженерная мысль способна оскорбить его сильнее, чем оно нас.

Отто улыбнулся.

— Я остаюсь. После такой ночи уйти было бы плохой ставкой.

Двалин посмотрел на команду.

— А я остаюсь, потому что вас ещё учить и учить, олухи вы мокрые. С сегодняшнего дня будете работать так, чтобы следующий шторм подумал, прежде чем лезть.

Один из молодых матросов поднял кулак. Потом второй. Потом кто-то крикнул:

— За «Гиперион»!

Ответили не сразу. Но ответили.

Сначала неровно. Потом громче.

— За «Гиперион»!

Лютор стоял на ящике и чувствовал, как усталость всё ещё держит его за кости.

Но вместе с ней появилось другое.

Не уверенность. Ещё нет.

Решимость. Она была важнее.

К середине следующего дня Штильпдорф показался на горизонте.

После ночного шторма море стало почти неприлично спокойным. Солнце выглянуло из-за облаков, вода блестела холодным серебром, и если бы не сломанные мелочи на палубе, мокрые паруса, синяки, перевязанные руки и лица людей, которые за одну ночь стали старше, можно было бы решить, что всё это им приснилось.

Дэн стоял у штурвала.

Двалин гонял матросов даже на подходе к острову.

— Быстрее! Нет, это не быстрее, это ты просто суетишься! Канат держи, как канат, а не как дохлую змею! Хрум, если он ещё раз перепутает левый борт с правым, нарисуй ему левый прямо на лбу!

— С удовольствием, боцман!

Джепето стоял у борта рядом с Лютором, глядя вперёд.

— Штильпдорф, — сказал он. — Место, где нас ждут пушки, снаряжение, возможно, нормальные люди и, если мир решил хотя бы раз быть вежливым, горячая еда без исторической ценности.

Лютор прищурился.

Остров впереди становился яснее: сначала берег, потом портовая линия, потом крыши, потом мачты у причалов.

И что-то было не так.

Он понял это не сразу. Просто в груди появилось неприятное ощущение, похожее на то, что бывает перед ударом: тело знает раньше мысли.

— Дэн, — сказал он.

— Вижу.

Навигатор не изменился в лице.

Это было плохим признаком.

Джепето нахмурился.

— Что видишь?

Лютор уже видел сам.

Порт был слишком тихим. На причалах не двигались люди, не бегали грузчики, не кричали торговцы, не ругались моряки, не метались дети. Не дымили кухонные трубы обычным серым дымом.

Зато над городом поднимались столбы чёрного дыма.

Три. Нет, четыре.

Один — у складов.

Один — ближе к центру.

Один — за портовой стеной. И ещё один — там, где должна была быть верфь.

Джепето медленно сказал:

— Пожалуйста, скажи мне, что это местный праздник, где все молча жгут склады и прячутся по домам.

— Нет, — сказал Дэн.

— Я знал, что ты так скажешь.

Лютор смотрел на верфь. Там, в дымной серой дымке, виднелся силуэт большого старого корабля: фрегат с высокими бортами, частично снятыми или повреждёнными мачтами и тёмным корпусом у причала, похожий на старого зверя, которого разобрали не до конца.

Тот самый фрегат, с которого они надеялись купить пушки.

Но Штильпдорф вокруг него выглядел мёртвым.

Двалин подошёл к корме, вытирая руки о ремень.

— Что у нас?

Лютор не сразу ответил.

На палубе постепенно стихали голоса. Матросы тоже заметили дым. Заметили пустые причалы. Заметили тишину, которая для порта была хуже крика.

Дэн держал курс, но «Гиперион» шёл осторожнее.

— Город пустой, — сказал Лютор.

— Не пустой, — сказал Дэн.

Джепето посмотрел на него.

— Это должно было успокоить?

— Нет.

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Лютор смотрел на чёрные столбы дыма и силуэт старого фрегата. После дуэли он отогнал дурное предчувствие. После шторма почти забыл о нём. Теперь оно вернулось — не как мысль, а как холодная рука между лопаток.

— Поднять людей, — сказал он. — Без паники. Оружие приготовить. Никому не сходить на берег без приказа.

Двалин кивнул.

— Слышали капитана! Шевелитесь, но без суеты! Кто начнёт паниковать заранее, будет делать это за бортом и без зрителей!

Джепето проверил наруч.

— Пушки мы хотели купить, — сказал он тихо. — Не отбивать у мёртвого города.

Лютор не отвёл взгляда от Штильпдорфа.

— Посмотрим, кто там ещё остался.

«Гиперион» шёл к острову.

За кормой оставались Саттель, дуэль и шторм.

Впереди ждали дым, пустой порт и старый фрегат на верфи.

Море вокруг было спокойным.

И от этого становилось только тревожнее.

Глава 7. Отродье

Штильпдорф не встретил их.

Он просто лежал перед ними: пустой порт, чёрный дым, неподвижные причалы, обгоревшие склады и мачты кораблей, которые больше не ждали команды. Там, где должен был кипеть островной город, стояла тишина — не мирная и не сонная, а та, что приходит после крика и остаётся, когда кричать уже некому.

«Гиперион» входил в гавань медленно. Дэн стоял у штурвала, не отрывая взгляда от воды и причалов. Двалин гонял матросов по палубе, но даже его ругань звучала тише обычного, будто сам воздух вокруг мёртвого порта требовал говорить осторожнее. Хрум держался у борта с арбалетом, хотя арбалет, судя по виду, он ненавидел как оружие для тех, кто боится честно подойти и ударить. Отто стоял рядом с Лютором, одной рукой придерживая ножны длинного меча.

— Мне не нравится этот город, — сказал Джепето.

— Мы ещё не сошли на берег, — заметил Лютор.

— Именно. Обычно город начинает не нравиться после того, как в нём тебя пытаются обмануть, ограбить, убить или накормить чем-то вроде Петькиного супа. А этот справился заранее.

У верфи, там, где ещё с моря виднелся старый фрегат, поднимался самый густой дым. Сам фрегат стоял у причала, большой, тёмный, полуразобранный. Его борта были высоки, мачты частично сняты, часть такелажа свисала, как оборванные жилы. На палубе не было видно людей.

— Пушки там, — сказал Дэн.

— Видишь? — спросил Лютор.

— Вероятно.

Двалин хмыкнул.

— Вероятно — это лучше, чем «сгорели», но хуже, чем «уже на нашем корабле».

«Гиперион» подошёл к причалу осторожно. Матросы кинули швартовы, но никто с берега не принял их; Хруму пришлось спрыгнуть первым и закрепить канат на тумбе самому. Он сделал это, оглядывая пустую набережную так, будто ожидал, что из ближайшего склада сейчас выйдет нечто с лишними зубами.

— Чисто! — крикнул он, а потом сразу добавил: — В том смысле, что никого не вижу! А не в том смысле, что мне это нравится!

Двалин повернулся к команде.

— Оружие держать рядом. Без приказа по городу не шляться. Кто решит что пустой город — это приглашение к прогулке, будет чистить трюм до следующего острова. Если доживёт.

Лютор сошёл на причал первым. Доски под ногами были покрыты копотью и липкой грязью. Ближе к складам виднелись следы крови, но старые, потемневшие. Где-то хлопала на ветру сорванная ставня. Из переулка катился пустой бочонок, подталкиваемый сквозняком; он ударился о стену, отскочил и затих.

— Капитан, — сказал Дэн с палубы.

Лютор поднял глаза.

Навигатор смотрел не на город, а на улицу, ведущую от причала к верфи.

Оттуда вышли люди.

Четверо.

Первым шёл мужчина лет тридцати пяти, может, сорока, хотя по тому, как он держал подбородок, казалось, что возраст должен был сам спрашивать у него разрешения. Дорогой плащ, запачканный сажей, был накинут на плечи так, будто грязь не имела права считаться. На груди — знак Дома Гумбольд. Лицо бледное, усталое, но высокомерие на нём держалось крепче, чем сама жизнь.

За ним шли трое латников, и даже издалека было видно, что все трое ранены. Первый — полуорк, широкий и мощный, с перевязанной шеей и вмятиной на нагруднике. Доспех на нём был дорогой, но повреждённый: одна наплечная пластина держалась на ремне, щит был рассечён почти до середины. Двое других — полуэльфы, похожие не лицами, а выправкой: высокие, сухие, в хороших латах, испорченных боем и огнём. У одного рука была перевязана и висела почти без движения. У второго по щеке шёл свежий ожог.

Все трое держали оружие наготове — не угрожающе, а устало, как люди, которые уже слишком много раз за последние дни вытаскивали клинки и не уверены, что смогут сделать это ещё раз.

Мужчина в плаще остановился перед Лютором, оглядел его, потом «Гиперион», потом снова Лютора.

— Кто здесь капитан?

Джепето, спрыгнувший на причал следом, тихо сказал:

— В последнее время это становится очень опасным вопросом.

Лютор сделал шаг вперёд.

— Я. Лютор Гаркон, капитан «Гипериона».

Мужчина даже не кивнул.

— Теоден Гумбольд. Правитель этого острова. Вы немедленно доставите меня на Нарио.

На причале стало тихо. Даже Хрум, уже открывший рот для ругательства, замер.

Лютор несколько секунд смотрел на Теодена, пытаясь понять, не пропустил ли часть разговора.

— Простите?

— Нарио, — раздражённо повторил Теоден. — Остров к северу отсюда. Пять дней пути при нормальном ветре. Ваш корабль пригоден к выходу?

Джепето медленно повернулся к Лютору.

— Он сейчас спрашивает так, будто мы опоздали к нему на извозчичью стоянку.

Двалин сошёл на причал, тяжело ступая по доскам.

— Ты видишь перед собой корабль, людей с оружием и город в дыму. И первое, что говоришь: «Везите меня»?

Теоден посмотрел на дварфа так, будто тот был неприятным предметом мебели.

— А вы кто?

— Двалин Сталебород. Боцман «Гипериона».

— Тогда занимайтесь своим делом, боцман.

Двалин потёр поясницу.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Джепето тихо сказал:

— Это, кажется, дварфский способ сказать «сейчас кто-то получит».

Лютор поднял руку, останавливая Двалина.

— Господин Гумбольд, мы прибыли сюда за пушками, припасами и снаряжением. Город выглядит так, будто здесь случилась катастрофа. Прежде чем говорить о перевозке на Нарио, я хочу понять, что произошло.

— То, что произошло, вас не касается.

— Если вы хотите подняться на мой корабль, касается.

Лицо Теодена дрогнуло. Он явно не привык к слову «мой» от людей, которые не были Гумбольдами.

— Ваш корабль находится в моём порту.

— Ваш порт не выглядит способным предъявлять условия.

Полуорк за спиной Теодена тихо хмыкнул. Один из полуэльфов бросил на него быстрый взгляд, но ничего не сказал.

Теоден побледнел сильнее.

— Вы забываетесь, капитан.

— Возможно. Последние дни были тяжёлыми: руины, скелет размером с дом, засада, дуэль, шторм. Теперь мёртвый город. Я стал хуже переносить людей, которые требуют и ничего не объясняют.

Джепето довольно посмотрел на него.

— Капитан сегодня вежливо кусается. Мне нравится.

Теоден сжал кулаки.

— Я правитель Штильпдорфа.

— Тогда расскажите, что случилось с вашим городом.

Некоторое время казалось, что он откажется. Потом один из полуэльфов, тот, что с ожогом на лице, тихо сказал:

— Милорд.

В этом слове было не возражение, а скорее просьба.

Теоден резко выдохнул.

— Твари.

Лютор не перебил.

— Какие твари?

— Червивые. Гнилые. Мёртвые и не мёртвые. Они появились внизу, в старых стоках или на складах, я не знаю. Люди начали исчезать. Потом нападения. Потом убитые вставали. Потом те, кого они кусали, тоже… менялись.

Голос его стал быстрее и злее, как будто он рассказывал не для них, а спорил с самой памятью.

— Мы пытались удержать кварталы. Закрывали улицы. Жгли дома. Ставили заслоны. Бесполезно. Они лезли из подвалов, из канав, из дверей, через окна. Черви в телах. В глазах. Под кожей. Убитые вставали, если их не сжечь достаточно быстро.

Матросы на палубе начали переглядываться.

Джепето перестал улыбаться.

— Черви? — спросил он.

— Да.

— Какие именно черви?

Теоден уставился на него.

— Черви. Мерзкие. Белые. Гнилые. Вы хотите, чтобы я нарисовал?

— Я хочу понять, с чем мы имеем дело.

— С тем, от чего надо плыть на север, — отрезал Теоден.

— Выжившие? — спросил Лютор.

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро. Полуорк за его спиной отвёл взгляд.

Лютор заметил.

Джепето тоже.

— Совсем? — уточнил Лютор.

— Те, кто не умер, скоро умрёт. Или уже стал одним из них. Я не собираюсь тратить оставшихся людей на поиски призраков.

— Оставшихся людей? — спросил Двалин.

Теоден бросил на него раздражённый взгляд.

— Моих телохранителей.

Полуорк снова хмыкнул. На этот раз громче.

— И что вы предлагаете? — спросил Лютор.

— Немедленно взять меня на борт и доставить на Нарио.

— Что взамен?

Теоден вскинул подбородок.

— Взамен вы получите благодарность Дома Гумбольд.

Джепето закрыл глаза.

— Какое щедрое слово. Им можно, наверное, заряжать пушки, которых у нас нет.

Лютор даже не улыбнулся.

— Нам нужны пушки с фрегата на верфи. Ядра. Порох. Оружие для команды. Припасы. И всё это нужно сейчас.

— Вы смеете торговаться?

— Да.

— С правителем острова?

— С правителем острова, который просит вывезти его из горящего пустого города на единственном пригодном корабле у причала.

Теоден сделал шаг вперёд. Полуорк за его спиной тоже шагнул, но не угрожая Лютору, а скорее готовясь удержать самого Теодена, если тот окончательно потеряет остатки разума.

— Вы могли бы просто взять всё, — сказал один из полуэльфов с перевязанной рукой. Голос у него был тихий, усталый. — Город не удержит склады.

— Могли бы, — сказал Лютор. — Но пока мы пытаемся соблюдать приличия.

Джепето поднял палец.

— Вопреки некоторым внутренним порывам.

Двалин буркнул:

— Сильным порывам.

Теоден смотрел на них так, будто они все вместе оскорбляли не его, а сам порядок мира.

— Четыре пушки, — сказал Лютор. — С ядрами и порохом. Оружие ближнего боя для команды. Арбалеты. Припасы на путь. Всё, что можно взять быстро и без бессмысленного риска. За это «Гиперион» доставит вас на Нарио.

— Вы получите две пушки.

— Четыре.

— Пороха мало.

— Значит, берём весь.

— Вы переходите границы.

— Нет, — сказал Дэн с палубы. — Он устанавливает цену.

Теоден поднял взгляд на навигатора.

— А вы кто?

— Навигатор.

— Я не с вами говорю.

— Да.

— Тогда молчите.

— Нет.

Джепето тихо рассмеялся.

— О, это будет интересное путешествие.

Спор продолжался ещё несколько минут. Он был громким и некрасивым. Теоден пытался давить титулом, Домом, законом, угрозами будущих претензий и обещаниями будущей благодарности. Лютор отвечал спокойно, но становился всё твёрже. Джепето добавлял такие уточнения, что один из полуэльфов несколько раз едва заметно улыбнулся, хотя явно старался не делать этого при своём господине. Двалин просто стоял рядом и выглядел как человек, который очень хочет решить переговоры коротким ударом в челюсть, но уважает капитанскую дипломатию чуть больше, чем собственное раздражение.

В итоге Теоден согласился, но не потому что смирился — выбора у него не было.

— Четыре пушки, — процедил он. — Ядра. Порох. Оружие. Припасы. И вы немедленно везёте меня на Нарио.

— После погрузки, — сказал Лютор. — И после того, как мы убедимся, что можем выйти из гавани.

— Вы выйдете сразу.

— Мы выйдем, когда я прикажу.

Полуорк-телохранитель посмотрел на Лютора с новым интересом.

Теоден отвернулся.

— Делайте быстро.

Пушки нашли на верфи.

Тот самый старый фрегат, ради которого они пришли в Штильпдорф, стоял у причала, наполовину разобранный, но не разграбленный. Работы, похоже, прервали внезапно: на палубе лежали инструменты, у борта стояли снятые блоки, несколько ящиков с крепежом были раскрыты. На нижней палубе обнаружились шесть лёгких корабельных пушек и две средние, но времени, людей и места хватало только на четыре.

Двалин выбрал сам.

— Эти, — сказал он. — Две лёгкие, две средние. Лёгкие поставим быстрее. Средние пригодятся, если кто-то решит, что мы деревянная кормушка.

— А мы не перегрузим корабль? — спросил Джепето.

Дэн посмотрел на расположение груза, на борт, на осадку и сказал:

— Выдержит.

— Мне всё ещё неуютно, когда ты так уверен.

— Да.

Двалин остался на верфи руководить погрузкой, и это сразу стало похоже на военную операцию. Матросы, недавно пережившие шторм и капитанскую речь, теперь работали быстрее. Не идеально, но быстрее. Двалин орал, Хрум повторял, Дэн следил за тем, как распределяют вес, и время от времени произносил короткие фразы, после которых Двалин менял порядок погрузки без споров.

— Эти ядра не туда.

— Почему?

— Крен.

— Слышали рыжего! Ядра левее! Нет, твоё другое левее, чтоб тебя якорем придавило!

Теоден стоял у трапа «Гипериона» и выглядел так, будто каждый ящик с порохом был вынут лично из его достоинства. Лютор оставил его под ненавязчивым присмотром пары матросов и полуорка-телохранителя, который, как выяснилось, был куда разумнее своего господина, а сам собрал отряд для вылазки к портовым складам.

С ним пошли Джепето, Отто и четверо самых умелых бойцов из команды: Хрум, который отказался оставаться, потому что «склады без старого пса сами себя не облают»; матроска с перебитым носом по имени Рика, уже показавшая, что нож держит лучше многих; широкоплечий Марен с топориком; и молчаливый Тиль, который, как оказалось, неплохо стрелял из короткого лука.

— Остальные остаются, — сказал Лютор. — Погрузка важнее. Дэн, Двалин — если станет плохо, готовьте корабль к отходу.

— Без вас? — спросил Двалин.

— Если выбора не будет.

Дварф помрачнел.

— Не люблю такие приказы.

— Я тоже.

Дэн кивнул.

— Принято.

Теоден резко обернулся.

— Что значит «если станет плохо»? Вы обязаны доставить меня!

Джепето похлопал его по плечу.

— Не волнуйтесь, ваша светлость. Если станет совсем плохо, вы, возможно, даже не успеете расстроиться.

Полуорк тихо кашлянул, пряча улыбку.

Теоден отдёрнул плечо.

— Не смейте меня трогать.

— С радостью.

Портовые склады стояли в два ряда вдоль канала, по которому когда-то подвозили грузы с внутренней части города. Теперь канал был чёрным, неподвижным и покрытым пеплом. Несколько складов сгорели. Два ещё дымились. Остальные стояли закрытыми или выбитыми, с распахнутыми воротами и тёмными провалами внутри.

Чем дальше от причала они отходили, тем хуже становился запах: гарь, кровь, гниль, сырость и что-то ещё — сладковатое, кислое, живое и мёртвое одновременно.

Хрум сплюнул.

— Вот это мне совсем не нравится.

— Странно, — сказал Джепето. — А мне казалось, город с червивыми мертвецами должен пахнуть гостеприимнее.

Отто шёл чуть впереди, меч в руке. Его обычная лёгкость никуда не делась, но теперь в ней не было веселья. Он ступал осторожно, следил за окнами, дверьми и крышами. Рика двигалась по другой стороне улицы, нож в одной руке, короткая сабля в другой.

Лютор поднял ладонь.

Все остановились.

Из ближайшего склада донёсся звук: шорох, потом влажный стук, потом что-то вроде тихого хруста.

— Живое? — прошептал Тиль.

— Надеюсь, нет, — ответил Джепето. — После рассказа Теодена живое здесь звучит даже хуже мёртвого.

Из тёмного проёма вышел человек.

Когда-то человек.

На нём была рабочая одежда складского грузчика. Половина лица отсутствовала. Одна рука висела на сухожилиях. Живот был распорот, но вместо того чтобы вывалиться наружу, внутренности будто шевелились сами. Под кожей что-то ползало.

Потом это что-то вылезло.

Белый червь, толстый, мокрый, с тонким чёрным концом вместо головы, пробился сквозь щёку мертвеца и извился в воздухе.

Тиль сглотнул.

— Мать…

Из тела вылезли ещё черви: на шее, в глазнице, между пальцами. Они торчали из кожи, втягивались обратно, шевелились, будто искали запах живой крови.

Мертвец открыл рот.

Из него посыпались личинки.

— Огонь, — сказал Джепето очень тихо. — Я голосую за огонь. Много огня. Весь огонь.

Тварь двинулась к ним — не быстро, но уверенно. За ней из склада вышли ещё две. Потом ещё.

— Назад, — сказал Лютор. — Не подпускать.

Хрум поднял арбалет.

— С радостью.

Болт вошёл первой твари в грудь. Она не остановилась.

Второй болт Тиля пробил ей глаз. Она дёрнулась, но пошла дальше.

Джепето выругался, поднял наруч и выпустил струю кислоты. Та ударила в грудь мертвеца, зашипела, прожгла ткань и плоть. Черви забились, но тело не упало.

— Не нравится, — сказал Джепето. — Очень не нравится. Обычная мёртвая дрянь должна уважать дырки в себе.

Лютор ударил мистическим разрядом.

Грудная клетка твари треснула внутрь, тело отлетело назад и упало. Черви зашевелились сильнее, пытаясь вытянуть тело обратно в движение.

Рика бросила факел.

Огонь упал на грудь твари, и вот тогда она зашипела — не голосом, а всем телом. Черви начали извиваться, лопаться, вылезать наружу. Мертвец задёргался, будто огонь был не просто болью, а чем-то, что нарушает саму связь между червями и плотью.

— Огонь работает! — крикнула Рика.

— Они его не боятся, — сказал Отто, отражая удар второй твари и отрубая ей кисть. — Но не любят.

— Я тоже не люблю налоги, но всё равно плачу! — крикнул Джепето. — Нужен вариант сильнее!

Хрум метнул бутылку масла.

Джепето ударил по ней молнией из перчатки.

Вспыхнуло.

Первые три твари загорелись, но не отступили. Они шли через пламя, черви в них горели, лопались, падали на камни и продолжали извиваться ещё несколько мгновений, пока не чернели.

Лютор почувствовал, как желудок неприятно сжался.

— Не давать им касаться мёртвых, — сказал он.

— Каких именно? — спросил Марен.

— Любых.

Ответ пришёл сам. Один из сгоревших мертвецов рухнул рядом с телом человека, лежавшим у входа в склад. Тело было старым, неподвижным, уже начавшим разлагаться. Из горящего мертвеца выползло несколько червей, слепо дёргаясь в поиске. Один добрался до трупа, впился в открытую рану.

Тело на земле дёрнулось.

— О нет, — сказал Джепето.

— Назад! — крикнул Лютор.

Труп начал подниматься — неловко, судорожно, словно им управляли плохо натянутые нити.

Рика подскочила и вонзила факел ему в рот.

— Лежать!

Тело загорелось.

Черви завизжали тонко, почти неслышно, но от этого звука у Лютора заломило зубы.

Отто отступил к нему.

— Такого я не видел.

— Я тоже, — сказал Лютор.

Джепето, тяжело дыша, смотрел на горящие тела.

— И не слышал. Ни у алхимиков, ни у магов, ни у пьяных подземельных охотников, которые обычно врут так богато, что их можно использовать вместо справочников. Это не болезнь. Не обычная нежить. Это… не знаю что. И мне очень не нравится, когда я не знаю, что пытается нас сожрать.

Хрум посмотрел на склад.

— А нам всё ещё туда?

Лютор сжал рукоять сабли.

— Нам нужны припасы.

— Я надеялся, ты скажешь что-нибудь другое.

— Я тоже.

Они обыскали три склада.

Первый дал им верёвки, несколько ящиков сухарей, мешки крупы, солонину и две бочки масла, одну из которых Джепето немедленно объявил стратегическим оружием. Второй оказался складом оружия портовой стражи: там нашли короткие копья, несколько сабель, топоры, дубинки, щиты, пять арбалетов и ящик болтов. Оружие не было роскошным или особенно качественным, но для матросов, у которых раньше ближний бой означал «схватить что потяжелее и орать», годилось.

Третий склад дал телегу.

Почти целую.

Колесо пришлось чинить на месте. Джепето делал это быстро, ругаясь на червей, телегу, Теодена, город, плохую ось, гвозди, которые кто-то забил «как преступник против геометрии», и на сам факт, что ему приходится заниматься транспортной инженерией среди заражённых мертвецов.

Твари нападали ещё дважды. Первый раз — из конюшни, где вместо лошадей они нашли то, что от них осталось. Черви в животных были меньше, но их было больше. Лютор сразу приказал не подходить, и Джепето с Рикой подожгли вход, пока Хрум матерился так, будто пытался словами добить каждую тварь внутри.

Во второй раз мертвецы вышли из переулка: пятеро, один ещё в форме городской стражи. Он двигался быстрее остальных. В его груди шевелилось целое гнездо червей, и когда Марен ударил его топориком, из разрубленной плоти брызнула белая масса. Один червь упал Марену на рукав и попытался вгрызться в кожу через ткань.

Марен закричал.

Отто среагировал быстрее всех: одним движением срезал рукав вместе с червём, не задев руки.

— Не двигайся, — сказал он.

Марен стоял бледный, дрожащий.

Джепето поджёг отрезанную ткань.

— Теперь всем ясно? — сказал он голосом гораздо тише обычного. — Не подпускаем. Не трогаем. Не героически хватаем. Не проверяем, кусаются ли. Они кусаются. Всё кусается. Мир кусается. Запомнили?

Никто не спорил.

Когда телега была нагружена оружием, припасами, арбалетами, маслом и несколькими ящиками полезных мелочей, Лютор приказал возвращаться.

— Быстро, но без бега.

— Это теперь мой любимый тип передвижения, — сказал Хрум. — Особенно в городе, где дохлые грузчики кишат червями.

Они двинулись обратно к причалу и почти дошли.

Мальчик вышел из подворотни так внезапно, что Тиль едва не выстрелил.

Отто отвёл его лук в сторону.

— Живой! — быстро сказал мальчик, поднимая руки. — Я живой! Не стреляйте!

Ему было лет десять или одиннадцать. Худой, грязный, с разбитой губой и глазами, слишком большими для лица. Одежда на нём была порвана, на колене засохла кровь. В одной руке он держал кухонный нож, но так, будто сам не очень верил, что это оружие.

Лютор медленно опустил саблю.

— Как тебя зовут?

— Милош.

— Ты один?

Мальчик замотал головой.

— Нет. Мы в «Синем якоре». Там люди. Двери забили. Окна тоже. Они… они ещё живы.

Хрум тихо выругался.

Джепето повернулся к Лютору.

— Теоден сказал, выживших нет.

— Теоден много что сказал, — ответил Лютор.

Милош сглотнул.

— Он уехал? Правитель?

— Пока нет.

— Он не пришёл за нами. Анна говорила, что кто-нибудь придёт. Что если есть корабли, надо ждать. Что нельзя выходить всем, потому что твари услышат.

Лютор присел перед мальчиком.

— Анна?

— Врач. То есть… она ещё молодая, но лечит. Всех лечит. Даже старого Дроба, хотя он ворчал и говорил, что ему уже всё равно.

Милош помолчал, будто подбирая слово, потом неловко пожал плечами.

— Она немного странная.

Джепето чуть наклонил голову.

— Странная как?

Мальчик нахмурился. Не от недоверия, а скорее от того, что сам не мог толком объяснить.

— Просто… странная. Иногда говорит не так, как все. Иногда смотрит, будто видит больше, чем другие. Но она добрая. Правда. Она сказала, что если я маленький, то пролезу через кухонное окно и добегу до порта. Я добежал.

Джепето тихо сказал:

— Смелая странная девчонка. Звучит многообещающе.

— Сколько вас? — спросил Лютор.

— Не знаю точно. Много. Тридцать, может. Может больше. Там дети. Старики. Раненые. У нас мало воды. И дверь долго не выдержит. Они приходят ночью. Скребут стены. Иногда зовут голосами.

— Голосами? — спросил Отто.

Милош кивнул, и глаза у него наполнились слезами.

— Маминым голосом тоже. Но Анна сказала не открывать. Сказала, что это уже не мама.

Никто не сказал ничего. Даже Джепето.

Лютор поднялся.

Решение пришло сразу — не потому, что было лёгким, а потому что другого он не принял бы.

— Мы вернёмся за ними.

Хрум тяжело вздохнул.

— Капитан…

— Я знаю.

— Там может быть полгорода этих червивых ублюдков.

— Знаю.

— Корабль не резиновый.

— Поместим.

Джепето посмотрел на телегу, потом на мальчика, потом на дым над городом.

— Около тридцати человек. Плюс репутация. Плюс совесть. Плюс, возможно, кто-то из них знает, откуда взялась эта дрянь. Минусы: всё остальное.

— Пойдём мы с тобой, — сказал Лютор.

— Разумеется, пойдём мы с тобой. Потому что если оставить тебя одного, ты героически полезешь в самую середину заражённого города и скажешь что-нибудь вроде «я скоро вернусь».

— Я бы сказал осторожнее.

— Вот поэтому я иду. Чтобы переводить твоё «осторожнее» на «не суй голову в пасть».

— Ладно, вернёмся на корабль, предупредим команду, потом пойдём к таверне.

— Почему не сразу? — спросил Милош.

Лютор положил руку ему на плечо.

— Потому что если мы приведём людей к причалу, а корабль не будет готов, все умрут у воды. Сначала подготовим отход. Потом заберём ваших.

Мальчик кивнул.

Он пытался быть взрослым, но получалось плохо.

На «Гиперионе» погрузка шла полным ходом. Две пушки уже стояли на палубе, временно закреплённые. Ещё две поднимали с причала с помощью блоков и ругани. Ящики с ядрами и порохом складывали под присмотром Дэна так аккуратно, будто каждый неправильный шаг мог обидеть корабль. Двалин орал на матросов, Теоден орал на Двалина, Двалин игнорировал Теодена так мастерски, что это можно было изучать как отдельный вид боя.

Когда телега вернулась к причалу, все на палубе замерли.

— Твари есть, — сказал Хрум вместо приветствия. — Черви в мёртвых. Огонь полезен. Близко не подходить. Мальца нашли. Выжившие есть.

Теоден резко повернулся.

— Что?

Милош увидел его и побледнел.

— Вы… вы знали…

— Молчать, — сказал Теоден.

Это было ошибкой.

Лютор поднялся на трап — мокрый, грязный, с пятнами копоти на сюртуке и лицом, на котором больше не оставалось места дипломатии.

— На корабле около тридцати дополнительных людей поместится?

Дэн посмотрел на палубу, на трюм, на пушки, на припасы.

— Тесно.

— Но поместятся?

— Да.

— Хорошо.

Теоден шагнул к нему.

— Мы уходим немедленно. Вы получили пушки. Вы получили оружие. Вы получили припасы. Договор заключён.

— Договор изменился.

— Нет.

— В городе есть выжившие.

— Они мертвецы, которые ещё не поняли этого.

Милош тихо всхлипнул.

Полуорк-телохранитель посмотрел на Теодена с таким выражением, будто хотел сказать что-то, но слишком долго служил, чтобы позволить себе это при всех.

Лютор приблизился к Теодену на шаг.

— В таверне забаррикадировались около тридцати человек. Среди них дети, старики, раненые и врач. Мы заберём их.

— Вы повезёте меня на Нарио!

— Повезу. Когда заберу людей.

— Я приказываю…

Двалин повернулся от пушки.

— Ты не на своём острове приказываешь, Гумбольд. Ты на палубе «Гипериона». Тут капитан он.

На мгновение показалось, что Теоден задохнётся от ярости.

— Вы все ответите за это.

Джепето поднялся на палубу следом за Лютором.

— Запишите нас в список после червей, зомби, горящего города и плохой логистики. Мы сейчас очень заняты.

Теоден повернулся к своим телохранителям.

— Вы слышали? Они нарушают договор!

Полуорк медленно сказал:

— Милорд, если там есть люди…

— Я не спрашивал твоего мнения.

Полуорк замолчал, но его лицо изменилось.

Лютор заметил.

— Двалин, Дэн, — сказал он. — Закончить погрузку. Пушки закрепить настолько, чтобы можно было выйти быстро. Порох убрать сухо и глубоко. Подготовить место для людей. Воду, тряпки, одеяла, всё, что есть. Никого из спасённых сразу к трюму с порохом не пускать. Любого укушенного или с червями — отдельно, пока Джепето не посмотрит.

— Я врачом не нанимался, — сказал Джепето.

— Там есть врач.

— Тогда я буду человеком, который говорит «не трогай это, оно червивое». Тоже важная должность.

Дэн кивнул.

— Готовность к отходу.

— Да.

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает. Ладно! Все слышали капитана! Шевелитесь! Через час этот корабль должен быть готов принять полгорода, не взорваться от пороха и уйти, если черви решат, что умеют плавать!

— Они умеют плавать? — испуганно спросил один матрос.

Джепето посмотрел на него.

— Не задавай миру вопросов, на которые он может ответить.

Отто подошёл к Лютору.

— Я тоже могу пойти.

— Нет.

— Капитан…

— Ты остаёшься. Если мы приведём людей, на причале может начаться давка. Нужен человек, который умеет держать порядок без топора Двалина и без того, чтобы все сразу решили, что их сейчас казнят.

Отто посмотрел на Милоша, потом на город.

— Хорошо. Но если вы не вернётесь, я скажу что это была плохая ставка.

— Справедливо.

Лютор повернулся к Джепето.

— Готов?

Гном проверил наруч, перчатки, склянки с маслом, громовые банки и факелы.

— Нет. Но если ждать, пока я буду готов к червивым мертвецам, мы состаримся прямо на этом причале.

Милош шагнул к ним.

— Я покажу дорогу.

Лютор покачал головой.

— Нет. Ты остаёшься на корабле.

— Но я знаю…

— Ты уже сделал главное. Добежал. Теперь твоя работа — выжить.

Мальчик хотел спорить, но Анна, которую он называл доброй, очевидно, успела научить его слушать людей, когда те говорят не из страха, а из заботы. Он кивнул и отступил к Отто.

Теоден стоял у борта, красный от злости.

— Если вы погибнете, я всё равно прикажу этому кораблю идти на Нарио.

Дэн посмотрел на него.

— Нет.

— Что?

— Не прикажете.

Теоден открыл рот.

Но почему-то не нашёл слов.

Лютор и Джепето сошли с трапа обратно на причал. Город перед ними дымился. Где-то там, за пустыми улицами, за чёрными складами и мёртвыми окнами, была таверна «Синий якорь». В ней ждали люди, которые, по словам правителя острова, уже не существовали. Среди них была молодая врач по имени Анна, которая отправила мальчика к порту и велела не открывать дверь голосу собственной матери.

Лютор поправил щит.

Джепето зажёг факел.

— Ну что, капитан, — сказал гном. — Спасение людей, поиск врача, укрепление репутации, возможный доход и высокий риск умереть от червей. День становится почти сбалансированным.

Лютор посмотрел на пустую улицу.

— Пошли.

И они снова вошли в Штильпдорф.

Глава 8. Врач

Штильпдорф стал хуже когда в него вошли во второй раз.

В первый раз Лютор и Джепето шли к складам с отрядом и возможностью отступить к «Гипериону», если всё окончательно пойдёт к чёрту. Тогда рядом были люди, голоса, ругань Хрума, шаги Отто, тяжесть оружия в руках матросов и хотя бы иллюзия, что опасность можно встретить строем. Теперь их было двое, и город вокруг будто знал это.

Они двигались медленно, вдоль стен, через переулки, мимо выбитых окон, распахнутых дверей и пустых лавок, где товары ещё лежали на полках, но покупателей и продавцов уже не было. Где-то на прилавке гнили яблоки. На мостовой валялась детская деревянная лошадка без колеса. У фонтана стоял перевёрнутый стул, зачем-то вынесенный на улицу. В одном доме всё ещё дымилась занавеска, но огонь давно погас, оставив на стене чёрное пятно.

Город не выглядел разграбленным. Он выглядел прерванным.

Люди здесь не успели собрать вещи, спрятать деньги, запереть сундуки, договориться, проститься. Они просто однажды поняли, что смерть уже на улице, и уже ломится в дверь.

— Я уже ненавижу такие места, — тихо сказал Джепето.

— Мёртвые города?

— Нет. Места, где всё ещё видно, как люди жили. Мёртвый подвал, древние руины, логово паука — там всё понятно. Там жизнь уже давно ушла или её никогда не было. А здесь… — Он кивнул на лавку с выцветшей вывеской. — Кто-то вчера, может, спорил о цене рыбы. Кто-то ругался с соседом. Кто-то думал, что завтра починит ставню. А теперь в них черви.

Лютор ничего не ответил. Иногда молчание было честнее.

У стены впереди лежало тело. Лютор остановился и поднял руку, не давая Джепето идти дальше. Мужчина в рабочей одежде лежал лицом вниз, одна рука была вытянута к двери, будто он пытался доползти до дома, когда дом уже перестал быть безопасным. На спине рубаха была разорвана, и в ране под лопаткой что-то шевелилось.

Джепето медленно достал из сумки маленькую склянку с маслом.

— Даже если он не встанет, я голосую за огонь.

— Тихо.

Они обошли тело по другой стороне улицы. Лютор не хотел поджигать каждый труп на пути. Не потому, что это было неправильно; скорее наоборот, возможно, это было бы самым правильным. Но огонь означал дым, дым означал внимание, а внимание в Штильпдорфе теперь ползало, хрипело и носило в себе белых червей.

Далеко впереди что-то стукнуло. Оба замерли. Стук повторился, потом к нему добавился шорох, и за углом медленно прошла тварь.

Женщина. Когда-то.

Теперь — криво стоящее тело в обгоревшем платье, с распухшей шеей и провисшей нижней челюстью. Из-под кожи на руках торчали черви. Один свисал из уха, извиваясь в воздухе, словно прислушивался вместо неё.

Тварь остановилась, и Лютор с Джепето прижались к стене. Червь на её лице дрогнул, повернулся. Джепето едва заметно поднял наруч. Лютор задержал дыхание.

Несколько долгих мгновений существо стояло посреди улицы. Потом где-то вдалеке упала ставня, тварь дёрнулась на звук и пошла туда, волоча ногу.

Джепето выдохнул только тогда, когда она исчезла.

— У них слух? — прошептал он. — Обоняние? Черви чувствуют тепло? Вибрации? Магию? Ненависть к жизни?

— Позже выясним.

— Ненавижу слово «позже». Обычно оно значит, что мы узнаем ответ, когда кто-то закричит.

Они пошли дальше.

«Синий якорь» находился ближе к центру города, чем хотелось бы. Милош объяснил дорогу наспех, дрожа на палубе «Гипериона», и Джепето несколько раз повторил маршрут вслух, чтобы убедиться, что мальчик не перепутал улицы от страха. Таверна стояла у маленькой площади, рядом с лавкой свечника и домом, где раньше, судя по вывеске, продавали дешёвое вино.

Когда Лютор и Джепето наконец увидели её, оба одновременно поняли: так просто войти не получится.

Таверна была окружена. Не полностью плотным кольцом — твари не строили осаду, не держали строй, не думали как люди, — но их было много. Десятки. Они бродили по площади, стояли у окон, толкались у дверей, скребли ногтями по доскам и ставням. Некоторые просто стояли неподвижно, задрав головы к верхним окнам, как будто слушали.

Изнутри «Синий якорь» был забаррикадирован. Дверь укрепили столами, лавками и досками. Окна нижнего этажа забили изнутри, на втором виднелись щели между ставнями. За одной из них мелькнуло лицо и сразу исчезло.

Твари у двери зашевелились. Одна подняла голову и издала тихий звук — не стон, скорее попытку вспомнить человеческий голос.

— Открой… — протянула она хрипло.

Джепето побледнел.

— Вот это я особенно ненавижу.

Из другой твари, стоявшей у окна, вырвалось:

— Мило-о-ош…

Голос был женский. Мёртвый, но почти узнаваемый.

Лютор почувствовал, как пальцы сами сжались на рукояти щита.

— Они зовут их.

— Да. И теперь я хочу сжечь весь город ещё сильнее.

— Их слишком много.

— Для двоих? Да. Для огня? Нет. Но если мы устроим пожар здесь, люди внутри задохнутся или сгорят вместе с червями.

Лютор оглядел площадь. Таверна была зажата между соседними домами: узкий проход справа, улица к порту слева, открытая площадь впереди. Даже если они перебьют часть тварей, вывести через них тридцать человек будет почти невозможно. Выжившие застрянут на выходе, начнётся давка, твари полезут следом, черви доберутся до раненых и стариков.

Нужен был шум. Большой шум, далеко отсюда.

Лютор медленно повернулся к центру города. Над крышами виднелась ратуша и колокольная башня: высокая, тёмная, с медным шпилем, почерневшим от дыма. Судя по всему, огонь её не взял, но камень у основания уже был повреждён. Одна сторона башни треснула, будто по ней прошёлся жар или удар.

Джепето проследил за его взглядом.

— Нет.

— Да.

— Лютор.

— Нам нужно отвлечь их.

— Я понимаю, что нам нужно отвлечь их. Но ты сейчас смотришь на колокольную башню ратуши с тем лицом, с каким обычно люди смотрят на плохую идею и думают: «А что, если сделать её громче?»

— Башня высокая. Если она рухнет, весь город услышит.

— И все твари.

— Именно.

Джепето медленно улыбнулся.

— А ещё это ратуша.

— Да.

— Ратуша Теодена.

— Вероятно.

— Та самая, откуда люди вроде него приказывают, подписывают, требуют, запрещают и объявляют, что выживших нет?

Лютор посмотрел на него.

— Я не говорил, что это причина.

— Конечно. Это просто приятное совпадение. Очень морально полезное совпадение.

Они отступили от площади и двинулись к центру. Добраться до ратуши оказалось легче, чем к таверне: большинство тварей тянулось к «Синему якорю» или бродило у складов, где ещё оставались запахи крови и гнили. Центр города был почти пуст.

Почти.

У дверей ратуши лежали трое мёртвых стражников. Один уже начал шевелиться. Джепето не стал ждать: масло, молния — и огонь вспыхнул быстро, жадно, с сухим треском. Тело дёрнулось, из-под доспеха полезли черви, но пламя охватило их прежде, чем они успели расползтись.

— Не люблю огонь, — сказал Лютор.

— Я тоже не люблю много чего, но сейчас огонь в верхней части списка полезных решений. Сразу после «не быть мёртвым» и «не становиться червивым».

Башня оказалась старой. Не древней, как руины, но достаточно старой, чтобы камень устал. Внутри, на нижнем ярусе, было темно, пахло пеплом, птичьим помётом и холодной сыростью. Лестница наверх частично обвалилась. Колокол висел высоко, в деревянной раме, почерневшей от копоти. У основания башни шли две большие трещины.

Джепето осмотрел их с профессиональным интересом.

— Хорошая новость: она уже хочет упасть.

— Плохая?

— Она хочет упасть не обязательно туда, куда нам нужно, и не обязательно после того, как мы уйдём.

— Можешь помочь ей?

Гном достал инструменты.

— Лютор, я родился, чтобы помогать вещам падать убедительнее.

Он работал быстро: пара клиньев в трещины, немного масла, громовая банка — не в основание, а в уже ослабленную внутреннюю опору. Лютор тем временем стоял у входа и слушал город. Далеко у таверны всё ещё слышались стоны, скребущие звуки и редкие удары по дереву. Ближе, на соседней улице, что-то ползло.

— Быстрее, — сказал он.

— Если хочешь, чтобы башня упала на нас, могу ускориться.

— Не хочу.

— Тогда не произноси слово «быстрее» рядом с человеком, который готовит управляемое обрушение. Это создаёт нездоровую рабочую атмосферу.

Шорох стал громче. Из боковой двери вышла тварь в остатках дорогой одежды — возможно, чиновник, возможно, писарь. Кожа на её лице вздулась белыми буграми. Один глаз был цел, второй заменял клубок червей, которые двигались вместе, будто пытались смотреть.

Лютор ударил разрядом. Тварь отлетела в стену, но не упала окончательно.

— Джепето.

— Знаю!

Гном щёлкнул запалом.

— Уходим!

Они выбежали из ратуши как раз в тот момент, когда внутри взорвалась громовая банка.

Звук был коротким, глубоким, не похожим на обычный взрыв в открытом воздухе. Башня словно закашлялась камнем. Сначала сверху посыпалась пыль, потом трещина у основания расширилась, а затем колокол, сорвавшись с рамы, ударил в стену изнутри и зазвонил.

Один раз.

Низко. Гулко. Так, что звук покатился по мёртвому городу, как приказ.

Потом башня рухнула. Камень пошёл вниз с нарастающим грохотом, верхушка накренилась, медный шпиль описал в воздухе широкую дугу, и вся конструкция обрушилась на площадь перед ратушей, раздавив часть стены и подняв облако пыли и пепла. Колокол ударился о мостовую, издал последний жалобный звон и затих.

Штильпдорф ответил.

Со всех улиц донеслись шорохи, стоны, топот и скрежет ногтей. Твари, которые раньше толпились у «Синего якоря», начали двигаться к центру. Не все, но многие. Достаточно многие.

Лютор и Джепето спрятались в переулке, пропуская первую волну мертвецов. Те шли мимо, некоторые почти бегом, если их кривое, ломкое движение можно было назвать бегом. Черви на их телах извивались в сторону звука. Один мертвец остановился рядом с переулком, повернул голову и будто принюхался.

Лютор не дышал. Джепето держал наготове факел.

Потом вдалеке снова посыпался камень, и тварь пошла дальше.

Когда улица опустела, гном выдохнул.

— Я хочу, чтобы ты знал: часть меня сделала это ради спасения людей.

— А другая?

— Ради лица Теодена, когда он узнает, что его ратуша стала тактическим инструментом.

— Постарайся не говорить ему это.

— Ни за что. Я хочу сказать именно это.

У «Синего якоря» осталось меньше тварей. Не мало, но меньше, и этого хватило, чтобы риск стал похож на план.

Лютор ударил первым: разрядом сбил ближайшего мертвеца с ног, щупальцем отшвырнул второго в стену, третьего встретил саблей из морской воды. Джепето бросил факел в сторону дверей, но не на саму таверну, а в скопление тел у входа. Масло вспыхнуло на мостовой; твари зашипели, задвигались, часть отпрянула, часть полезла прямо через огонь.

— Открывайте! — крикнул Лютор. — Мы от Милоша!

За дверью было молчание. Потом голос спросил:

— Имя мальчика?

— Милош! — крикнул Джепето. — Маленький, грязный, смелый, с кухонным ножом и ужасным вкусом в выборе маршрутов!

Внутри кто-то всхлипнул.

Другой голос — молодой, женский, собранный — сказал:

— Уберите верхнюю балку. Быстро. Но не все сразу. Если дверь просядет, они войдут вместе с вами.

Джепето моргнул.

— Мне уже нравится эта странная врачиха.

Лютор отбил удар мертвеца щитом и крикнул:

— Быстрее!

Дверь заскрипела. Изнутри сняли одну доску, потом вторую. Щель открылась ровно настолько, чтобы один человек мог протиснуться боком. Лютор прошёл первым, Джепето следом, успев бросить за спину маленькую склянку с маслом и поджечь её искрой. Пламя вспыхнуло перед входом, временно отрезая тварей. Дверь снова захлопнулась, балки легли на место, и только тогда Лютор понял, как много людей внутри.

Таверна была набита выжившими.

Люди сидели вдоль стен, под столами, на лестнице, за стойкой. Дети прижимались к взрослым. Старики лежали на лавках. Раненые занимали дальний угол, где из столов и одеял сделали что-то вроде лазарета. Воздух был тяжёлый от пота, страха, крови, дыма, кислого вина, лекарственных трав и слишком долгого ожидания.

И посреди всего этого стояла Анна.

Она была моложе, чем ожидал Лютор. Лет двадцать, может чуть больше. Трудно сказать: усталость, грязь и кровь старили людей быстрее положенного. Светлые волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и прилипли к вискам. На платье поверх был надет кожаный фартук, покрытый пятнами крови, мазей и чего-то зелёного. На поясе висели маленькие ножницы, иглы, перевязочные ленты, склянки, пинцет и несколько инструментов, от вида которых Джепето уважительно поднял брови.

Лицо у неё было бледным, а глаза — ясными. Слишком ясными для человека, который несколько дней держал тридцать выживших в таверне, пока мёртвые звали их голосами родных.

— Милош добрался? — спросила она первым делом.

— Добрался, — сказал Лютор. — Он на корабле. Жив.

На лице Анны что-то дрогнуло — облегчение, но только на мгновение. Потом она снова стала собранной.

— Хорошо. Сколько у вас места?

— Тесно, но всех заберём.

По залу прошёл шум. Кто-то заплакал, кто-то начал молиться, кто-то сказал: «Я же говорил, корабль придёт».

Анна подняла руку.

— Тише. Радоваться будете, когда окажетесь на палубе. Сейчас слушаем капитана.

Джепето наклонился к Лютору.

— Она мне всё больше нравится.

— Мне тоже.

— Вы Анна? — спросил Лютор.

— Анна Кьюсс, — ответила она. — Врач. Не жрица, не чудотворец, не паладин, не святая, не «девочка, которая знает травки». Врач.

Лютор едва заметно нахмурился. Фамилия была знакомой, хотя и не настолько, чтобы сразу вспомнить откуда. Скорее как имя, услышанное когда-то в разговоре, на постоялом дворе или в храмовом дворе, где наёмники обычно старались не задерживаться без особой нужды. Кьюсс. Кажется, где-то рядом с этой фамилией всплывал жрец. Или проповедь. Или история о враче, который лечил тех, кого проще было бы отпеть. Но сейчас в таверне, окружённой червивыми мертвецами, было не время перебирать обрывки памяти.

— Это было очень конкретное уточнение, — сказал Джепето.

Анна устало посмотрела на него.

— За последние дни мне слишком часто говорили, что нам нужен жрец с исцелением, а не я с иглами, спиртом и руками. Я согласна. Жрец был бы удобнее. Паладин тоже. Сильный храмовник вообще прекрасно. Один из тех бардов, которые умеют петь так, что раны закрываются, — редкость почти неприличная, но я бы потерпела даже его. А если где-то за дверью внезапно стоит друид из сказок, связанный с природой настолько, что может вытащить человека с края смерти, пусть заходит скорее. Но пока у нас есть только я.

Она повернулась к раненому у стола.

— И я всё ещё работаю лучше, чем ожидали некоторые идиоты.

Раненый мужчина попытался улыбнуться.

— Анна, я не чувствую ног.

— Потому что у тебя шок, кровопотеря и плохая привычка двигаться, когда я говорю лежать. Это не одно и то же, что смерть.

— А если я всё-таки…

Анна наклонилась к нему, быстро проверяя повязку.

— Ты не умрёшь без моего разрешения.

Сказала она это спокойно, почти буднично, так, будто смерть была не высшей силой, а грубым посетителем, которого она не пускала в свой лазарет без записи.

Джепето тихо сказал:

— Милош был прав.

— Насчёт чего? — спросил Лютор.

— Странная. Но добрая.

Анна услышала.

— Милош назвал меня странной?

— Немного, — сказал Лютор.

— Он вежливый мальчик.

— Вас это не обижает?

Она пожала плечами.

— Раны честнее людей. Болезни тоже. Они не притворяются, что всё в порядке, когда гниют изнутри. Люди считают это странным. Особенно когда я говорю вслух.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Да. Берём.

— Мы ещё не предложили.

— Я уже внутренне предложил.

Анна подошла к ним ближе.

— Что снаружи?

— Твари ушли на шум, — сказал Лютор. — Не все. Но достаточно. Мы обрушили колокольную башню ратуши.

В зале кто-то ахнул.

Анна моргнула.

— Ратуши?

— Да.

— Теоден будет в ярости.

Джепето просиял.

— Вы произнесли это так, будто нашли ещё одно медицинское преимущество операции.

— Я врач, — сказала Анна. — Я ценю действия, которые улучшают состояние пациента. В данном случае пациент — город, а воспалённый нарост в плаще уже сбежал к порту?

Лютор медленно улыбнулся.

— Да.

— Тогда башня была допустимой потерей.

Джепето хлопнул ладонью по наручу.

— Всё. Берём точно.

Лютор повернулся к выжившим.

— Слушайте внимательно. До корабля недалеко, но дорога опасная. Идём группой. Не бежать, если не скажу. Не кричать. Не останавливаться. Дети и раненые в середине. Те, кто может держать оружие, по краям. Если кто-то упал — ближайшие помогают, но вся группа не останавливается. Если увидите тварь с червями — не трогать руками. Не пытаться добить ножом вблизи. Огонь, расстояние, удар в корпус, потом дальше.

Анна кивнула.

— Укушенные?

Лютор посмотрел на неё.

— Есть?

— Двое с поверхностными укусами. Я выжгла края ран и вытащила всё, что видела. Пока чисто. Один умер от укуса вчера, и через полчаса я поняла, почему нельзя оставлять тела внутри.

В зале стало тише.

— Тело сожгли? — спросил Джепето.

— На кухне, в печи. Частями.

Несколько выживших отвернулись. Анна не изменилась в лице.

— Это было неприятно, но правильно. Черви пытались двигаться даже после ампутации участков ткани. Реагируют на тепло, звук и, возможно, кровь. Плохо переносят огонь, но не избегают его, если тело уже идёт к цели. Если хотите моё мнение, это не просто заражение, а внешний паразитарный контроль с некротической стимуляцией мышечной ткани.

Все молчали.

Джепето поднял палец.

— Я понял примерно половину, но эта половина уже хочет выпить.

— Потом, — сказала Анна. — Сейчас выводим людей.

Лютор посмотрел на неё внимательнее. Она была испугана, конечно была. Только страх у неё стоял не впереди. Впереди были список действий, состояние раненых, порядок выхода, количество повязок, возможность заражения и маршрут к кораблю. Страх ждал своей очереди, и, судя по лицу Анны, очередь до него дойдёт нескоро.

— Вы сможете идти? — спросил он.

— Я должна.

— Это не ответ.

— Это врачебный ответ.

— Он мне нравится меньше, чем обычный.

— Обычный ответ: если я упаду, меня поднимут. Если не поднимут — заберите сумку. В ней чистые иглы, спирт, пинцет, опийная настойка, противолихорадочный сбор и мои записи. Особенно записи.

Джепето нахмурился.

— Вы цените записи выше себя?

— Себя я уже прочитала. А там есть наблюдения по червям.

Гном на секунду потерял дар речи. Потом тихо сказал:

— Лютор, она опасно хороша.

Выход начался через десять минут.

Десять самых долгих минут.

Выжившие собирали то, что могли унести. Анна проверяла раненых, перетягивала повязки, делила людей на группы и говорила с каждым так, будто у неё в голове уже была точная карта их слабостей.

— Ты держишь мальчика за руку и не отпускаешь, даже если увидишь свою мать. Особенно если увидишь свою мать.

— У тебя рана на бедре, идёшь в середине. Не геройствовать. Герои с повреждённой бедренной мышцей умирают быстро и глупо.

— Дроб, если снова скажешь, что старики должны оставаться, я лично ударю тебя по голове и велю двум подросткам тащить. Ты лёгкий, потому что плохо ел. Не спорь.

— Мира, дыши. Паника ускоряет пульс, ускоряет кровотечение и делает тебя неудобной пациенткой. Ты хочешь быть неудобной пациенткой?

— Нет.

— Вот и славно.

Джепето слушал всё это с почти благоговейным ужасом.

— Она командует ранеными лучше, чем Двалин матросами.

— Не говори ему.

— Ни за что. Я хочу жить.

Когда дверь открыли, на площади ещё горел остаток масла. Тварей у таверны осталось меньше десятка. Лютор вышел первым: сабля из морской воды собралась в руке, щит поднят. За спиной у него были тридцать испуганных людей, врач, которая уже на ходу проверяла, не расходится ли у кого-то шов, и Джепето, прикрывавший отход, с факелом и наручем.

— Идём! — сказал Лютор.

Он расчистил путь разрядом. Первую тварь отбросило в сторону, вторую он сбил щупальцем, третью разрубил саблей и тут же отступил, чтобы черви из вскрытого тела не добрались до ног. Джепето бросил масло на мостовую позади группы и поджёг его, отрезая тех, кто пытался подтянуться с боковой улицы.

Выжившие двинулись сначала слишком медленно, но Анна сразу крикнула:

— Быстрее! Не бегом! У кого руки свободны — помогайте тем, кто хромает! Если кто-то завопит без причины, я потом проверю его горло очень неприятным способом!

— Вдохновляет, — сказал Джепето.

— Работает, — ответил Лютор.

Они шли через город: Лютор впереди, Джепето сзади, прикрывая отставших. Путь, которым они пришли, уже не был пустым. Обрушение башни отвлекло тварей лишь на время. Часть снова расползалась по улицам. Они появлялись в дверях, на перекрёстках, у окон; иногда просто стояли, пока живые не подходили слишком близко, иногда двигались на звук шагов, иногда из их ртов выходили голоса, которые заставляли людей спотыкаться от ужаса.

— Лена… — прохрипела одна тварь голосом старухи.

Женщина в середине группы всхлипнула и шагнула в сторону. Анна схватила её за плечо так резко, что та вскрикнула.

— Это не она.

— Но голос…

— Это не она. Смотри на меня. Дыши. Иди.

Женщина пошла.

На следующем перекрёстке им путь перегородила целая группа тварей — почти дюжина мертвецов, вышедших из боковой улицы почти одновременно. Они не строились, не окружали, не думали как живые, но улица была узкой, выжившие сбились плотнее, и даже этого было достаточно, чтобы опасность мгновенно стала смертельной. Лютор ударил разрядом в первого, щупальцем оттолкнул второго, но остальные уже тянулись к людям, и в их разорванных ртах шевелились черви.

— Назад не пятиться! — крикнула Анна. — Держать середину!

— Лютор, пригнись! — рявкнул Джепето.

Он не стал бросать масло. Огонь в такой тесноте мог отрезать не только тварей, но и выживших. Вместо этого метательная установка на его наруче хлопнула, и под ноги мертвецам ударилась дымовая банка.

Она лопнула с глухим треском. Из неё рванул густой серый дым — плотный, маслянистый, с резким горьким запахом. Он быстро расползся по улице, забился под дверные проёмы, поднялся до пояса, потом выше, скрыл лица тварей, руки, белых червей, мокро блестевших на коже. Мертвецы зашевелились беспорядочно: одни пошли на шум, но потеряли направление; другой врезался плечом в стену; третий повернулся к соседней твари и вцепился ей в одежду, будто принял её движение за живую цель.

— Дым работает? — крикнул Лютор.

— Против мёртвого скелета в храме — нет! — отозвался Джепето. — Против червивых ублюдков, которые явно ищут нас не только глазами, — достаточно, чтобы они стали ещё тупее! Пользуемся, пока они не передумали!

Лютор понял сразу. Он шагнул в серую пелену, ударил саблей по силуэту справа, щитом прикрылся от руки слева и крикнул:

— Через левую сторону! Быстро!

Выжившие двинулись вдоль стены, почти на ощупь, держась друг за друга. Анна вела раненых голосом, коротко и жёстко, Джепето бил разрядами по тем силуэтам, которые слишком уверенно выходили из дыма, а Лютор щупальцем сбивал тварей обратно в серую кашу. Дым не спасал навсегда, но подарил им полминуты — и в Штильпдорфе это было почти чудом.

Когда они вырвались из облака, позади ещё слышались хрипы, удары тел о стены и влажное шевеление червей.

— Дымовые банки, — сказал Джепето, задыхаясь, — официально признаны полезными. Я всегда в них верил. Почти всегда. Иногда. Достаточно часто, чтобы не спорить.

— Потом гордиться будешь, — сказал Лютор, с неохотой поднимая на границе дыма свою, огненную.

— Я могу делать два дела сразу.

Не все смогли дойти.

Первым погиб старик по имени Дроб, тот самый, который пытался остаться. Он шёл у середины группы, опираясь на плечо подростка, но на узкой улице нога соскользнула на мокрой крови. Он упал. Подросток попытался поднять его, но из дверного проёма рядом вывалилась тварь — бывший плотник с половиной лица и червями в груди.

Лютор был слишком далеко впереди, а Джепето не мог ударить разрядом так, чтобы не задеть людей между собой и стариком. Анна бросилась назад. Дроб увидел это и, возможно, впервые за все последние дни сделал выбор быстрее остальных.

— Не смей, девка! — прохрипел он.

Потом схватил тварь за ногу и дёрнул на себя, давая подростку отскочить. Черви добрались до него почти сразу.

Джепето выругался и бросил факел. Огонь накрыл обоих. Анна застыла на одно мгновение — только на одно, — потом схватила подростка и толкнула вперёд.

— Идём!

Второй погибла женщина с раной на животе. Она держалась дольше, чем должна была. Анна, увидев это ещё в таверне, наверняка понимала, но всё равно вывела её, всё равно дала шанс. На повороте к портовой улице женщина вдруг остановилась, побледнела и тихо сказала:

— Не могу.

Лютор обернулся. Тварей сзади становилось больше. Джепето уже почти не ругался — плохой знак.

Анна подскочила к женщине, проверила живот, лицо, глаза.

— Можешь. Ещё двадцать шагов.

— Не могу.

— Ты не умрёшь без моего разрешения.

Женщина улыбнулась очень слабо.

— Врёшь, милая.

— Да, — сказала Анна. — Но профессионально.

Женщина вдруг толкнула её от себя.

— Иди.

Из переулка вышли две твари. Лютор бросился назад, но женщина уже сорвала с пояса маленькую склянку с маслом — ту, которую он дал одному из выживших «на совсем плохой случай». Она разбила её о мостовую перед собой. Джепето успел понять. Молния из перчатки ударила в масло, и пламя вспыхнуло стеной. Когда они побежали дальше, женщина уже исчезла за огнём.

Анна шла молча, слишком прямо и слишком быстро. Лютор ничего не сказал. Иногда слова были хуже раны.

Порт показался почти внезапно: сначала запах моря, потом мачты, потом крики.

— Идут! — заорал кто-то с «Гипериона». — Они идут!

На причале уже всё было готово. Двалин расставил матросов цепью от края улицы до трапа. Отто стоял у входа на причал с мечом в руке. Хрум держал арбалет. Рядом стояла Рика с факелом. Пушки были закреплены, ящики убраны, паруса готовы. Дэн у штурвала смотрел не на толпу, а на воду, ветер и выход из гавани.

— Быстрее! — рявкнул Двалин. — Дети первыми! Раненых наверх! Не толкаться! Кто толкнёт ребёнка, полетит за борт!

Выжившие пошли на корабль — не организованно, но пошли. Лютор остался у начала причала, сбивая тех тварей, что добрались следом. Джепето, стоя у трапа, поджигал масло и бил разрядами по тем, кто подходил слишком близко. Отто несколько раз выскакивал вперёд, вытаскивая людей из давки. Двалин орал так, что даже Теоден, стоявший на палубе с лицом оскорблённого божества, не решался вмешаться.

Анна поднялась на борт одной из последних и сразу увидела Милоша. Мальчик бросился к ней, вцепился в фартук и заплакал. Она прижала его к себе одной рукой, а другой уже проверяла повязку на плече женщины, которую матросы тащили мимо.

— Сюда. Нет, не в трюм, ему нужен воздух. Этого положить на бок. У этой кровотечение, дайте чистую ткань. Чистую, я сказала, а не то, чем вы вчера вытирали палубу! Кто здесь отвечает за воду?

Джепето, поднимаясь на борт последним, выдохнул:

— Добро пожаловать на «Гиперион», доктор Кьюсс.

Она даже не посмотрела на него.

— Кто здесь отвечает за воду?

Лютор, всё ещё с саблей в руке, сказал:

— Я.

— Прекрасно. Мне нужно много чистой воды, место для раненых, свет и кто-нибудь с руками, который не падает в обморок от крови.

Петька поднял руку.

Анна посмотрела на него.

— Ты кто?

— Кок.

— Крови боишься?

— Нет.

— Людей резать умеешь?

Петька побледнел.

— Нет.

— Научишься держать ткань и не задавать лишних вопросов. Идём.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Она уже захватила корабль.

— Похоже на то.

— Я не против.

И тогда из города донёсся рёв.

Не человеческий и не звериный — утробный, мокрый, глубокий. Такой звук мог бы издать дом, если бы его заставили дышать через гнилое мясо. На причале замерли все. Даже твари у края улицы на миг остановились, будто этот рёв был приказом, который понимали не ушами.

Лютор повернулся к городу.

В стороне ратуши, там, где недавно рухнула колокольная башня, что-то поднималось. Сначала он решил, что это дым. Потом — что обваливается ещё одна стена. Но тёмная масса росла не как дым и не как камень. Она тянулась вверх неровно, судорожно, цепляясь за соседнее здание множеством рук.

Рук.

Лютор понял это с холодным запозданием.

Громадная тварь поднималась среди развалин ратуши, словно кто-то слепил её из человеческих тел. Спины, плечи, головы, руки, ноги — всё было сдавлено, перекручено, срослось в одну чудовищную массу. Между телами шевелились бледные черви, толстые, мокрые, похожие на живые швы. Несколько лиц на поверхности твари открывали рты одновременно, но рёв шёл не из них. Он шёл откуда-то изнутри. Из всего этого сразу.

— Нет, — тихо сказал Джепето. — Нет-нет-нет. Я отказываюсь считать это естественным продолжением дня.

Тварь попыталась подняться выше. Одна гигантская рука, сложенная из множества человеческих рук, вцепилась в крышу соседнего здания. Черепица пошла волной, балки заскрипели. На мгновение чудовище почти выпрямилось, и его тень легла на улицы Штильпдорфа, как новый чёрный шпиль вместо рухнувшей башни.

Потом крыша не выдержала. Она проломилась под весом твари, громадная масса потеряла опору, перекосилась и рухнула обратно в развалины, подняв облако пыли, пепла и чёрного дыма. Рёв оборвался, но не исчез окончательно. Он стал ниже, глуше — будто тварь не умерла, а просто снова пыталась собрать себя.

— Отходим, — сказал Дэн.

В его голосе не было паники. Именно поэтому слово ударило сильнее любого крика.

Лютор краем глаза заметил Анну. Она стояла у раненых, всё ещё держа Милоша за плечо, и смотрела на развалины ратуши не как остальные — не с чистым ужасом. В её лице было что-то хуже: узнавание без готовности поверить. Вид человека, который будто знает, что происходит на самом деле, но до конца не верит собственным глазам. Будто увиденное подтверждало мысль, которую она боялась даже сформулировать.

Лютор хотел спросить, но с берега снова донёсся рёв, и Двалин уже орал:

— Швартовы отдать! Быстрее, вы мокрые покойники! Паруса! Все, кто не ранен, помогают раненым! Кто стоит без дела — будет стоять за бортом!

Теоден, наконец оправившись, шагнул вперёд.

— Капитан, вы закончили свою благотворительность? Мы уходим?

Лютор повернулся к нему. Сабля из воды всё ещё была в его руке.

— Да. Уходим.

Теоден открыл рот, но полуорк-телохранитель тихо положил руку ему на плечо.

— Милорд. Сейчас лучше молчать.

К удивлению всех, Теоден послушал.

Дэн повернул голову.

— Капитан.

Лютор поднялся на корму. Позади, у края города, твари уже выходили на портовую улицу. Они двигались к причалу, привлечённые шумом, запахом, живыми голосами и, возможно, рёвом того, что поднималось у ратуши. Некоторые горели. Некоторые ползли. Некоторые звали.

Но швартовы уже отдавали, паруса поднимались, и «Гиперион» отходил от причала. Медленно. Слишком медленно.

Потом ветер поймал паруса. Дэн повернул штурвал. Лютор поднял руку, и вода у борта мягко толкнула корабль, помогая ему выйти из тесного места. Не шторм, не великая волна — просто маленькое движение моря, которого хватило, чтобы «Гиперион» быстрее отошёл от мёртвого причала.

На берегу твари добрались до края. Одна упала в воду, потом другая. Черви в их телах извивались, но море приняло их без интереса. Дэн вывел корабль дальше, на чистую воду.

Штильпдорф оставался позади: чёрный дым, пустые улицы, рухнувшая башня, что-то огромное в развалинах ратуши, всё ещё пытающееся подняться; таверна, которая ещё утром была крепостью выживших; старый фрегат на верфи, отдавший «Гипериону» пушки, но не спасший свой город.

Лютор стоял у борта и смотрел, пока остров медленно отдалялся. Рядом появился Джепето.

— Мы спасли почти всех, кого могли, — сказал гном.

— Почти.

— Я знаю.

Они молчали.

На палубе Анна Кьюсс уже командовала временным лазаретом. Её голос был тихим, но резал шум так уверенно, что люди слушались. Милош сидел рядом с ней, всё ещё плача, но живой. Петька держал таз с водой так серьёзно, будто ему доверили королевскую корону. Двалин распределял выживших по местам. Отто успокаивал детей фокусом с монетой и, вероятно, уже выигрывал у их страха маленькую партию.

Теоден стоял у кормы и смотрел на свой остров. Впервые за всё время он молчал.

Дэн сказал:

— Курс на Нарио.

Лютор не сразу ответил. Потом кивнул.

— Курс на Нарио.

Паруса наполнились ветром. «Гиперион» лёг на северный курс, унося с собой пушки, спасённых, нового врача, её слишком знакомую фамилию и запах мёртвого города, который ещё долго не хотел уходить из памяти.

Глава 9. Хватка моря

К вечеру первого дня пути на Нарио Лютор Гаркон начал подозревать, что великодушие — это болезнь.

Не смертельная, пожалуй, но мучительная. И, что хуже всего, заразная.

«Гиперион» был рассчитан на команду, припасы и груз. Теперь к этому добавились четыре новые пушки, ядра, порох, оружие, запасные бочки, ящики с сухарями, мешки крупы, бочонки масла, спасённые из Штильпдорфа, телохранители Теодена, сам Теоден, его оскорблённое достоинство и медицинские амбиции Анны Кьюсс. Всё это одновременно пыталось существовать на одном корабле, который внезапно стал слишком мал для собственной совести.

Места не хватало никому. Матросы спали там, где раньше лежали канаты. Выжившие из Штильпдорфа занимали свободные углы, проходы, часть трюма и всё пространство, которое не было прямо запрещено Двалином, Дэном, Анной или здравым смыслом. Дети плакали. Старики кашляли. Раненые стонали. Порох требовал сухости, пушки — креплений, спасённые — воды, Теоден — отдельного помещения, а Анна — чтобы все перестали ходить там, где она пытается устроить лазарет.

— Это не корабль, — сказал Джепето к исходу вечера, стоя у борта с кружкой воды и выражением человека, который пережил многое, но всё равно был лично оскорблён плотностью населения. — Это плавучая банка с людьми.

— Банка? — спросил Лютор.

— Да. Которую кто-то сильно встряхнул.

По палубе в этот момент прошёл Петька, неся котёл с похлёбкой. За ним шёл Милош с мисками. За ними — Анна Кьюсс, которая объясняла Петьке, что если он ещё раз поставит горячий котёл рядом с ранеными, она проверит на нём, насколько быстро человек способен обучаться через боль.

— Она быстро освоилась, — заметил Лютор.

— Она за первый час захватила угол трюма, половину чистой ткани, Петьку, двух подростков, запас спирта и моральное превосходство. Ещё немного — и Двалин начнёт спрашивать у неё разрешение орать.

— Не начнёт.

— Я сказал «ещё немного». Мир полон чудес.

Ниже, у люка, Двалин действительно спорил с Анной.

— Мне нужны эти люди на палубе, — говорил он. — Если начнётся тревога, они должны знать, куда бежать.

— Два моих пациента никуда бежать не будут, — ответила Анна. — У одного глубокая рана бедра, у второго лихорадка после заражённого укуса. Если вы заставите их бежать, один откроет кровотечение, второй упадёт, а потом об него споткнутся ваши матросы.

— Это не мои матросы, это пока сырьё.

— Тогда не разбрасывайте сырьё по лазарету.

Двалин потёр поясницу.

— Эта чёртова спина меня доконает.

Анна посмотрела на него быстро и внимательно.

— У вас действительно болит спина?

Двалин замер. Джепето у борта медленно повернул голову. Отто, стоявший рядом с ящиком болтов, прикрыл рот рукой.

— Нет, — сказал Двалин.

— Тогда не тратьте жалобу на здоровый участок тела. Люди начнут игнорировать вас, когда вы действительно будете ранены.

Двалин молчал долго. Потом хмыкнул.

— Хорошо.

Джепето посмотрел на Лютора так, будто только что увидел падение империи.

— Она заставила его сказать «хорошо».

— Запомни этот день.

— Я боюсь забыть. Такое должно быть выбито на бронзовой табличке.

Теоден Гумбольд занял место у кормы и делал вид, что переполненный корабль оскорбляет его лично, хотя, по мнению Джепето, Теоден был оскорблён буквально всем, включая ветер. Его трое телохранителей держались отдельно. Полуорк по имени Грамм помогал молча, когда видел, что помощь действительно нужна, и каждый раз получал от Теодена взгляд, который должен был испепелять, но на полуорка производил примерно тот же эффект, что мелкий дождь на скалу. Двое полуэльфов — Элиан и Сейр — выглядели усталыми, но держались с профессиональной выправкой. Сейр, тот, у кого была перевязана рука, иногда помогал Анне носить воду. Элиан стоял рядом с Теоденом и, кажется, считал оставшиеся причины не бросить господина за борт.

Причин было немного.

— Капитан! — крикнул кто-то снизу. — Тут ещё трое хотят спать у бочек!

— У каких бочек? — рявкнул Двалин.

— С водой!

— Можно! Только если будут храпеть, я засуну их головы в эти бочки!

— Боцман, — спокойно сказал Дэн от штурвала, — вес.

Двалин выругался.

— Не можно! Все к левому борту! Нет, не все сразу, чтоб вас крабами обложило! По трое! По трое, я сказал!

Лютор закрыл глаза.

— Мы спасли людей, — сказал он себе.

— Да, — отозвался Джепето рядом. — И теперь люди спасают нас от любой надежды на сон, пространство и тишину.

— Это было правильно.

— Безусловно. Правильные решения часто пахнут потом, кровью, мокрыми одеялами и Петькиной похлёбкой на тридцать лишних ртов.

Лютор посмотрел на море. Штильпдорф уже исчез за кормой. Впереди лежал путь на Нарио — пять дней, если верить Теодену. Пять дней на переполненном корабле, где каждый шаг требовал согласования с тремя чужими локтями, двумя мешками, одним ребёнком и чьей-то ногой.

— Пять дней, — сказал Лютор.

Джепето тихо застонал.

— Не произноси это вслух. Слова имеют силу. Особенно плохие.

На второй день Дэн стал святым.

По крайней мере в глазах Джепето.

Навигатор стоял у карты в капитанской каюте, которая теперь перестала быть местом уединения и превратилась в помещение, куда постоянно кто-нибудь пытался войти с вопросом, просьбой, жалобой, ведром, ранением или Теоденом. Лютор, Джепето и Двалин стояли рядом. На столе лежала карта ближайших островов Дома Гумбольд.

Дэн провёл пальцем по линии к северу.

— Здесь течение.

— Оно есть на карте? — спросил Лютор.

— Нет.

— Тогда откуда ты…

— Знаю.

Джепето поднял руки.

— Даже не спрашивай, Лютор. Просто не надо. «Знаю» — это у него целая библиотека, только без полок.

Дэн продолжил:

— Если войдём к вечеру и удержим курс ночью, путь сократится.

— Насколько? — спросил Двалин.

— День.

В каюте стало тихо.

Джепето медленно повернулся к нему.

— Повтори.

— День.

— То есть не пять дней?

— Четыре.

Джепето закрыл глаза.

— Дэн.

— Старший помощник.

— Я хочу, чтобы ты знал: в этот момент ты приблизился к божественности сильнее любого жреца, которого я встречал.

Дэн моргнул.

— Нет.

— Не спорь. Ты подарил нам на сутки меньше переполненного ада. Это чудо.

— Течение.

— Чудесное течение.

Двалин кивнул.

— День меньше на этой плавучей давке — это хорошо.

— Очень хорошо, — сказал Лютор.

Дэн посмотрел на него.

— Ночью потребуется точность. Команда устала.

— Команда будет работать.

— Да.

Двалин уже открывал дверь.

— Команда будет работать так, будто лишний день на корабле с Теоденом зависит от каждого каната. Потому что так и есть.

Джепето проводил его взглядом.

— Вот это мотивация. Даже я готов тянуть канаты.

— Ты не умеешь.

— Значит буду вдохновлять тех, кто умеет. Громко. С техническими замечаниями.

— Не надо, — сказал Дэн.

— Он сказал «не надо» так быстро, будто видел будущее.

— Да, — ответил навигатор.

Джепето прищурился.

— Иногда мне кажется, что он действительно его видит и просто считает объяснение лишним.

Анна Кьюсс заняла часть нижней палубы под лазарет.

Не попросила. Именно заняла.

К исходу второго дня там уже было подобие порядка: раненые лежали по тяжести состояния, чистая вода стояла отдельно, грязные тряпки — в закрытом ведре, инструменты — на ящике, который Анна запретила трогать всем, включая капитана, боцмана, навигатора, Теодена и «любого бога, если он явится без вымытых рук».

Петька стал её первым временным помощником. Он выглядел несчастным, зато полезным.

— Держи, — сказала Анна, протягивая ему пинцет.

— Что держать?

— Пинцет.

— А что делать?

— Ничего. Просто держать и не ронять. Это уже выше среднего уровня помощи на этом корабле.

Петька кивнул с видом человека, получившего офицерское звание.

Лютор пришёл к ней после полудня. Джепето с ним. Анна в этот момент меняла повязку женщине с ожогом на боку и одновременно объясняла Милошу, почему кипячёная вода лучше «просто чистой на вид».

— Потому что то, что убивает людей, не всегда видно, — говорила она.

— Как черви?

— Черви как раз видны, когда уже слишком поздно. Я говорю о другом. Лихорадка, гниение ран, дурная вода, грязные руки. Запомни: если человек говорит «и так сойдёт», он часто просто ещё не видел, как плохо может не сойти.

Джепето тихо сказал:

— Она могла бы читать лекции моей броне.

Анна подняла взгляд.

— Ваша броня, судя по звуку левого наплечника, тоже считает, что «и так сойдёт».

Джепето замер.

— Простите?

— Когда вы идёте, левая пластина цепляет край крепления. Через неделю ремень перетрётся. Раньше, если вас снова ударят в стену.

Лютор медленно улыбнулся.

— Джепето?

Гном смотрел на Анну как на человека, который только что оскорбил его, спас и заинтересовал одновременно.

— Я… проверю.

— Проверьте сегодня. Потом будете заняты чем-нибудь более кровавым.

— Вы всегда так знакомитесь?

— Нет. Обычно я спрашиваю, где болит.

— А если человек говорит, что не болит?

— Значит, либо врёт, либо в шоке, либо умер.

Лютор сел на ящик рядом, предварительно убедившись, что это не запрещённый ящик.

— Анна Кьюсс.

Она закончила повязку, приказала пациентке не вставать и только потом повернулась к нему.

— Капитан Гаркон.

— У нас нет судового врача.

— Я заметила.

— И это проблема.

— Это я тоже заметила.

— Мы хотели предложить вам место в команде «Гипериона».

Анна не ответила сразу. Она вытерла руки спиртом, убрала тряпку в отдельное ведро, проверила, не смотрит ли Милош слишком близко на открытую рану, и только после этого сказала:

— На каких условиях?

Джепето поднял бровь.

— Обычно люди сначала удивляются, радуются, отказываются, сомневаются или спрашивают, куда мы плывём.

— Мне некуда возвращаться, — сказала Анна спокойно.

Эта фраза сразу убрала лишние шутки.

За тонкой переборкой скрипел корабль. Где-то наверху Двалин орал на матросов. В лазарете тихо дышали люди, для которых Штильпдорф уже стал не домом, а местом, откуда они ушли, не забрав почти ничего.

Анна посмотрела на свои инструменты.

— Мой дом остался там. Мои записи — часть здесь, часть сгорела. Мои пациенты — на вашем корабле. Мой город… — Она запнулась, но быстро собралась. — Моего города больше нет в том виде, в каком я могла бы туда вернуться. Так что вопрос не в том, согласна ли я вообще. Вопрос в том, на что именно.

Лютор кивнул.

— Судовой врач. Офицерская доля, как у остальных офицеров. Койка, место под лазарет, право требовать чистую воду, ткань, спирт и всё, что разумно необходимо для лечения.

— Не «разумно».

— А как?

— Что необходимо, решаю я. Вы можете спорить, если хотите умереть от инфекции с чувством административной правоты.

Джепето тихо сказал:

— Я всё ещё не против.

Анна продолжила:

— Мне нужны помощники. Минимум двое. Петька годится для начала, если перестанет смотреть на иглы как на змей. Ещё кто-то из молодых, с крепким желудком и послушными руками. Инструменты. Настоящие. Не кухонные ножи, не ржавые пинцеты, не «вот это вроде острое». Если зайдём в порт, где можно купить медицинское снаряжение, вы покупаете.

— В разумных пределах, — сказал Джепето.

Анна посмотрела на него.

— В пределах, при которых вы хотите, чтобы я потом зашивала вас чистой иглой.

— Согласен с вашими пределами.

— И ещё одно.

Лютор ждал.

— «Гиперион» не станет пиратским судном.

Джепето открыл рот, но Анна подняла палец.

— Я не наивная. Я знаю, что корсары, наёмники и искатели сокровищ не всегда сияют благородством. Я пережила достаточно, чтобы не путать хороших людей с безупречными. Но я не буду врачом на корабле, который режет торговцев, грабит слабых, продаёт людей или оставляет раненых за бортом, потому что они неудобны.

Лютор ответил не сразу.

— Наши цели не всегда благородны.

— Это я уже поняла.

— Мы... путешествуем. Деньги нам нужны. Иногда мы принимаем решения, которыми не станем хвастаться перед детьми.

— Это тоже заметно.

— Но мы не злодеи. И я не собираюсь превращать «Гиперион» в пиратское судно.

Анна посмотрела на Джепето.

— А вы?

Гном пожал плечами.

— Я хочу денег, знаний, хороших материалов, доказать, что техника может сделать мир лучше, и иногда взрывать тех, кто пытается нас убить. Грабить беззащитных в списке нет. Продавать людей тем более. А если капитан вдруг решит стать злодеем, я сначала скажу ему что он идиот, потом ударю чем-нибудь тяжёлым, потом мы все вместе обсудим новую структуру командования.

— Записано? — спросила Анна.

Джепето моргнул. Лютор невольно улыбнулся.

— Обычно это говорит Дэн.

— Значит, он разумный человек.

— Спорно, — сказал Джепето. — Но эффективно.

Анна протянула руку Лютору.

— Тогда я согласна. Временно — до Нарио. Потом, если условия подтвердятся, постоянно.

Лютор пожал ей руку. Рука была маленькая, холодная и крепкая.

— Добро пожаловать на «Гиперион», доктор Кьюсс.

— Анна, когда не при пациентах. Доктор Кьюсс, когда кто-то спорит с моими назначениями.

— Понял.

— Не думаю, но научитесь.

Джепето улыбнулся.

— Она точно наша.

Течение Дэна действительно существовало.

Лютор не понял бы этого сам. Даже теперь, после шторма, после новой власти над водой, он скорее чувствовал разницу, чем мог объяснить её. Море под «Гиперионом» изменилось. Корабль шёл легче, быстрее, будто вода сама тянула его на север. Волны ложились иначе. Дэн держал курс с почти пугающей точностью, иногда отдавая короткие команды ещё до того, как кто-то понимал, зачем они нужны.

— Правее.

— Там же ничего нет, — сказал стоящий рядом Тиль.

— Будет.

Через несколько мгновений течение ударило в корму под углом, и «Гиперион» мягко лёг на нужную линию.

Тиль сглотнул.

— Есть правее.

— Поздно, но достаточно.

Двалин начал использовать это как учебный материал.

— Слышал рыжего? «Поздно, но достаточно» — это пока всё, что можно сказать о большинстве из вас! Работаем так, чтобы было «вовремя и хорошо»!

Команда училась в тесноте, усталости и запахе раненых, похлёбки, мокрых одеял, пороха, соли и страха, который ещё не выветрился после Штильпдорфа. Анна учила своих помощников. Двалин — матросов. Джепето — всех подряд не трогать его инструменты. Отто — детей фокусам с монетой, хотя Джепето несколько раз заявил, что это путь к игровой зависимости. Лютор учился быть капитаном корабля, который теперь был не просто судном с командой, а временным убежищем для людей, потерявших город.

Теоден учился молчать.

Ночь между третьим и четвёртым днём началась дождём. Не штормом, а просто долгим, холодным, противным дождём, который не бушевал, а выматывал. Он пропитывал одежду, стучал по палубе, превращал доски в скользкую ловушку, гасил настроение и заставлял всех, кто не стоял на вахте, благодарить любые силы за место под крышей, даже если это место было между мешком крупы и чужой ногой.

Лютор проснулся от крика.

Не одного — сразу нескольких.

Он вскочил, схватил щит и почти сразу услышал Двалина:

— К бою! Палуба! Все, кто может держать оружие, наверх! Остальные вниз и не мешать!

Джепето вывалился из соседнего прохода уже в броне, с поднятым забралом и выражением человека, которого разбудили не просто ночью, а в личное оскорбление.

— Что?!

Сверху донёсся влажный удар. Потом треск дерева. Потом Хрум заорал:

— Щупальца! Огромные сраные щупальца!

Джепето посмотрел на Лютора.

— Ну конечно. Дождь, переполненный корабль, усталые люди — не хватало только морской еды, которая решила есть нас первой.

Они выбежали на палубу.

Дождь сразу ударил в лицо. Ночь была чёрной, палуба — мокрой, фонари качались на ветру, и в их жёлтом свете по борту «Гипериона» ползло огромное щупальце: толстое, серо-бурое, покрытое присосками размером с чашу. Оно обвилось вокруг поручня, сжало, и дерево затрещало.

Потом из воды поднялось второе.

И третье.

Где-то за правым бортом вспухла тёмная масса. Глаз, огромный и блестящий, на мгновение показался между волнами и снова исчез.

— Осьминоги! — крикнул кто-то.

— Спасибо за определение! — рявкнул Джепето. — Я бы не догадался, что это не разъярённая морская лапша!

Это был не один гигантский монстр, а несколько огромных тварей, которые шли на корабль сразу с разных сторон. Возможно, их привлёк запах людей. Возможно, кровь из лазарета. Возможно, течение Дэна провело «Гиперион» через их охотничью область. Причина не имела значения. Щупальца уже лезли на палубу.

Двалин стоял у мачты, командуя обороной.

— Рубить! Не дать обвиться вокруг мачт! Оттаскивать людей от борта! Порох беречь, чтоб вас всех! Кто подожжёт корабль, будет тушить собой!

Отто сражался у правого борта, длинным мечом рассекая присоски и отступая от ударов. Хрум бил топором по щупальцу, которое пыталось стащить матроса за ногу. Рика помогала ему, вонзая ножи в мягкую плоть. Тиль стрелял почти в упор, хотя стрелы уходили в мокрую кожу не так глубоко, как хотелось бы.

Лютор бросился к борту. Сабля из морской воды собралась в руке, и это было странно — драться с морской тварью оружием, сделанным из моря. Первое щупальце ударило по палубе, сбив двоих матросов. Лютор отсёк его кончик саблей, затем ударил мистическим разрядом в толстую часть у борта. Тварь дёрнулась, вода за бортом вскипела, но щупальце не отступило.

— Они сильные! — крикнул Отто.

— Я заметил! — ответил Джепето, выстреливая кислотой в присоски. — Почему всё, что хочет нас убить, такое настойчивое?!

С левого борта донёсся визг.

Теоден.

Лютор обернулся. Одно из щупалец пролезло через борт у кормы и обвилось вокруг Теодена Гумбольда. Тот, разумеется, не должен был быть на палубе. Ему велели оставаться внизу. Он, разумеется, решил, что правила для спасённых, команды и смертных людей не относятся к правителю острова, и теперь болтался в воздухе, бледный от ужаса и ярости.

— Снимите меня! — заорал он. — Немедленно!

Джепето, увидев это, замер на долю секунды.

— Лютор.

— Знаю.

— Я просто хочу зафиксировать: часть меня предлагает подождать.

— Джепето.

— Я сказал часть! Не вся!

Грамм, полуорк-телохранитель, уже пытался добраться до Теодена, но палуба была скользкой, а другое щупальце било по корме. Лютор поднял руку, вызывая щупальце из тёмной воды, чтобы перехватить морское. Его сила столкнулась с силой твари. На мгновение две хватки сплелись: одна живая, плотная, с присосками; другая — созданная из морской тени и воды.

— Отто! — крикнул Лютор.

Отто понял. Он прыгнул на перевёрнутый ящик, оттолкнулся, почти поскользнулся, но сапог попал ровно на сухой клочок доски, чудом оставшийся между потоками дождя. Длинный меч ударил по щупальцу, держащему Теодена. Не отрубил полностью, но рассёк глубоко.

Джепето ударил следом громовой перчаткой. Щупальце дёрнулось, разжалось, и Теоден рухнул на палубу прямо в бочку с мокрыми канатами.

— Жив? — спросил Джепето с искренним сожалением.

Теоден закашлялся.

— Жив.

— Ну ладно. Тоже результат.

Дэн не отходил от штурвала. Даже когда первое щупальце ударило по корме. Даже когда второе, скользкое и толстое, перелезло через борт и потянулось к нему, оставляя на дереве мокрые следы присосок.

— Дэн! — крикнул Лютор.

Навигатор не ответил. Он только чуть сместил вес, одной рукой удерживая штурвал, а второй перехватил щупальце у самого края. Присоски тут же облепили его предплечье. Мокрая плоть напряглась, пытаясь выдернуть его с места.

Дэн не сдвинулся.

Лицо его, как всегда, ничего не выражало. Но мышцы на руке вздулись, плечо дрогнуло от усилия. Он потянул щупальце вниз и в сторону, прижимая его к борту так, будто это был не кусок огромной морской твари, а плохо закреплённый канат.

Потом разорвал.

Не отрубил. Не отсёк.

Разорвал голой рукой.

Плоть лопнула с мокрым хрустом. Чёрная кровь и слизь брызнули на корму. Щупальце судорожно дёрнулось и ушло за борт, извиваясь в воде.

Дэн вытер ладонь о мокрый борт, не глядя.

— Левее, — сказал он, хотя сам всё ещё держал штурвал.

Тиль смотрел на него с открытым ртом.

— Ты… ты сейчас…

— Левее.

— Есть левее!

Джепето у мачты тоже это увидел.

— Лютор!

— Вижу!

— Он только что порвал щупальце руками!

— Вижу!

— Голыми руками!

— Джепето!

— Нет, я просто хочу убедиться, что мы оба видим один и тот же безумный кусок реальности!

Второе щупальце ударило по корме сбоку. На этот раз оно обвилось вокруг стойки у штурвала и попыталось потянуть её вместе с Дэном. Дерево затрещало. Дэн на мгновение сильнее вцепился в штурвал, удерживая курс, потом шагнул вперёд ровно настолько, насколько позволял поворот руля, и схватил щупальце обеими руками.

Теперь усилие было заметнее. Он наклонился. Сапоги скользнули по мокрой палубе, но не сорвались. Руки напряглись, пальцы вдавились в плоть между присосками. Щупальце билось, хлестало по борту, пыталось обвить его за плечи.

Дэн дёрнул раз. Второй. На третий раз плоть разошлась — не полностью, тварь оказалась слишком толстой, слишком сильной, — но хватка ослабла. Дэн перехватил ближе к повреждённому месту и рванул ещё раз.

Щупальце лопнуло.

Дэн швырнул обрубок за борт и сразу вернулся к штурвалу, будто всё это было неприятным, но обычным уточнением курса.

— Правее, — сказал он.

Джепето медленно повернулся к Лютору.

— Когда всё закончится, я составлю список вопросов к нашему навигатору.

— Он ответит: «Просто умею».

— Я знаю. Это и бесит.

Лютор снова повернулся к бою.

Палуба стала слишком тесной. Щупальца били, хватали, скользили, пытались обвить людей и снасти. Матросы отступали, спотыкались друг о друга. Дождь делал доски опасными, а страх — движения лишними. Если так продолжится, кто-нибудь сорвётся за борт или попадёт под удар.

Нужно было удержать тварей. Не по одному — сразу.

Лютор почувствовал под ногами воду: дождевую, морскую, пролитую, впитавшуюся в доски. Он вспомнил, как щупальце защищало Отто от меча скелета. Как вода у борта помогала увести корабль. Как шторм отвечал, когда он не пытался победить его целиком, а просил малые части изменить движение.

Теперь вода была прямо здесь.

На палубе.

Лютор опустил ладонь. Не ударил — позвал.

Из мокрых досок, из луж, из брызг и солёной воды, переливавшейся через борт, поднялись маленькие щупальца. Десятки. Тонкие, тёмные, быстрые. Они выскользнули по палубе, как живая сеть, и обвились вокруг вражеских щупалец. Не такие сильные, как большие. Но их было много. Они цеплялись за присоски, тянули, сдавливали, лезли в мягкие края, замедляли, мешали, ломали ритм.

Одно морское щупальце попыталось ударить по Двалину — маленькие тёмные отростки облепили его основание, потянули вниз, и удар вышел слабее. Двалин принял его щитом и удержался. Другое тянуло матроса к борту — сеть мелких щупалец обвила тварь, задержала её на два мгновения, и Хрум успел перерубить часть плоти топором.

— Капитан! — проревел Двалин. — Что это?!

— Не знаю!

— Полезно!

— Я тоже так думаю!

Джепето смотрел на палубу с восторгом и ужасом.

— Лютор, ты только что превратил пол в злую морскую траву!

— Работает?

— Да!

— Тогда потом.

Один из матросов у пушки сделал ошибку. Глупую, обычную, человеческую.

Он увидел, что щупальце тянется к ящикам с болтами, схватил абордажный багор и бросился вперёд, забыв, что палуба мокрая, а рядом стоит ящик с ядрами, плохо закреплённый после тревоги. Нога поехала. Он упал, ударился плечом и сбил ногой клин, удерживающий ящик.

Ящик начал скользить прямо к открытому люку. Если бы ядра посыпались вниз, они могли покалечить людей внизу, разбить перегородку или, хуже, добраться до места, где хранился порох.

Джепето увидел это, и время будто стало очень вязким.

Обычно в такие моменты он действовал быстрее, чем думал. Теперь мысль пришла первой. Не просто мысль — схема. Ящик, угол, мокрая доска, расстояние до люка, натянутый канат у мачты, маленькие щупальца Лютора на палубе, собственная метательная установка, пустая тренировочная банка, сила удара, отклонение.

— Лютор! Пол держи! — крикнул он, сам не понимая, откуда взял формулировку.

— Что?

— Держи пол!

Гном вскинул наруч и выстрелил пустой банкой не в ящик, а в канатный блок у мачты. Банка ударила, блок сорвался, канат провис и упал прямо перед скользящим ящиком. В тот же миг тёмные щупальца Лютора, будто поняв намерение, обвились вокруг каната и натянули его поперёк палубы.

Ящик ударился о канат, развернулся, потерял скорость и врезался в основание мачты вместо люка. Несколько ядер всё же высыпались, но не вниз. Они раскатились по палубе, и одно из них с глухим ударом попало прямо в присоску морского щупальца.

Тварь дёрнулась.

Хрум заржал.

— Вот это выстрел!

Джепето стоял с поднятой рукой и смотрел на результат.

— Я…

Лютор, всё ещё удерживая сеть щупалец, крикнул:

— Что это было?

— Не знаю! Но я гениален!

— Это мы знали!

— Нет! Сейчас особенно!

Позже Джепето назовёт это Проблеском. Не расчётом, который можно сделать заранее. Не обычной смекалкой. А внезапной, яркой, почти болезненно точной идеей, приходящей в момент, когда кто-то рядом вот-вот совершит ошибку, которая всё испортит. Идеей, как смягчить удар судьбы, пока судьба ещё размахивается.

Но позже.

Сейчас на них всё ещё лезли осьминоги.

Бой переломился, когда Дэн повернул корабль. Не резко — точно.

— Правый борт свободнее, — сказал он.

— Что?! — крикнул Двалин.

— Сейчас.

Волна ударила в борт под углом. «Гиперион» качнуло. Два щупальца, удерживавшие левый борт, натянулись. Лютор усилил сеть на палубе, Джепето ударил громом, Двалин рубанул топором, Отто почти одновременно рассёк повреждённую часть, и одно огромное щупальце сорвалось обратно в море.

Потом второе.

Тварь у левого борта отступила.

Одна из пушек, ещё не установленных окончательно, стояла закреплённая временно. Двалин посмотрел на неё, потом на Джепето.

— Можно?

Гном посмотрел на угол, заряд, дождь, расстояние до твари и людей рядом.

— Если очень аккуратно, что в текущей ситуации звучит как издевательство!

— Значит, можно!

Они выстрелили почти в упор по тёмной массе за бортом. Грохот пушки расколол ночь. Осьминог в воде дёрнулся, поднял фонтан брызг и чернил, и его щупальца разом ослабли. Матросы закричали. Не от страха — впервые за эту ночь от ярости и облегчения.

Остальные твари отступили не сразу. Но уже без прежней наглости. Они потеряли добычу, получили огонь, гром, ядро, клинки, кислоту и палубу, которая внезапно начала хватать в ответ. Через несколько минут последние щупальца соскользнули за борт. Вода закипела движением, потом почернела чернилами и дождём.

Всё закончилось.

Дождь продолжал идти.

Люди стояли на палубе, мокрые, израненные, дрожащие от напряжения. Но живые. Все.

Даже Теоден.

К сожалению некоторых.

Анна поднялась из люка с окровавленной тканью в руках.

— Потери?

— Нет, — сказал Лютор, оглядывая палубу.

Она прищурилась.

— «Нет» как «никто не умер» или «капитан сейчас делает вид, что раненые не считаются»?

— Никто не умер.

— Тогда раненых ко мне. Всех. Даже если они думают, что царапина не считается. Особенно если так думают.

Джепето опустился на ящик.

— Я тоже жив.

Анна посмотрела на него.

— Вы ранены?

— Морально. И, возможно, интеллектуально просветлён.

— Это не ко мне.

— Жаль.

Лютор стоял посреди палубы. Маленькие щупальца исчезали одно за другим, распадаясь водой. На досках оставались лужи, следы присосок, кровь, чернила, порезанные канаты и несколько ядер, которые так и не добрались до люка.

Джепето подошёл к нему, прихрамывая.

— Ты видел?

— Видел.

— Пол.

— Да.

— Ты сделал палубу очень неприятным местом для врагов.

— Похоже.

— А я сделал… не знаю что. Но сделал.

Лютор посмотрел на ящик, который должен был сорваться в люк.

— Ты спас людей внизу.

— Да. И, что не менее важно, порох, корабль и мою будущую репутацию человека, который понимает, что происходит.

— Ты понял?

— В моменте — да. Сейчас уже не полностью. Но я запишу, пока мозг не решил, что это было слишком полезно и надо забыть.

Они оба посмотрели на палубу: на матросов, которые помогали друг другу вставать; на Двалина, уже строящего людей для проверки повреждений; на Отто, который смеялся с Рикой над тем, что чуть не поскользнулся на осьминожьей слизи, но почему-то опять не поскользнулся; на Дэна у штурвала, мокрого, спокойного, будто нападение огромных осьминогов под дождём было неприятным, но учтённым пунктом морской жизни; на Анну, которая ругала Хрума за то, что он пытается скрыть рану на предплечье.

— В начале пути, — сказал Джепето тихо, — нас бы это убило.

Лютор не ответил сразу.

Он тоже думал об этом. Катакомбы. Крысы. Паника. Джепето, летящий в стену после громовой волны. Лютор под кучей серых тел, неспособный подняться. Тогда они выжили чудом, отчаянием и удачей.

Теперь против них были огромные морские твари, дождь, переполненный корабль, неопытная команда, пушки, ещё толком не ставшие частью судна, и Теоден, который каким-то образом тоже считался осложнением.

И всё же они справились. Не легко, не красиво, не без ошибок — но справились.

— Да, — сказал Лютор наконец. — Тогда бы не выжили.

Джепето посмотрел на него.

— Мы стали сильнее.

— Немного.

— Не надо скромничать.

— Я не скромничаю. Просто не хочу сказать это слишком громко. Море услышит и решит проверить.

Гном помолчал, потом кивнул.

— Разумно.

Они стояли под дождём, мокрые и усталые, и позволили себе короткое, тихое удовлетворение. Без высокомерия. Слишком хорошо они уже знали цену.

На рассвете дождь прекратился.

Небо очистилось не полностью, но на востоке между облаками показалась светлая полоса. Море стало серым, ровным, почти мирным. «Гиперион» шёл на север, потрёпанный, но упрямый. На палубе пахло солью, мокрым деревом, осьминожьей слизью, пороховым дымом и тем странным облегчением, которое появляется только после ночи, пережитой вопреки всему.

Дэн первым увидел землю.

— Нарио, — сказал он.

Лютор поднялся к корме.

На горизонте проступал остров: сначала тёмная линия, потом холмы, потом берег, башни и белые пятна строений, подсвеченные слабым утренним светом. Над одной из башен развевался флаг Дома Гумбольд.

Теоден, стоявший неподалёку, впервые за всё путешествие выглядел почти живым.

— Нарио, — сказал он.

В его голосе было облегчение. И что-то ещё. Лютор не стал разбирать.

На палубе просыпались люди: выжившие из Штильпдорфа, матросы, раненые, дети, команда, которая уже не была той же, что вышла из Кракендорфа. Анна Кьюсс вышла из лазарета, усталая, с тёмными кругами под глазами, но всё ещё прямая. Джепето записывал что-то в блокнот, то и дело поглядывая на палубу, где ночью поднялись маленькие щупальца. Двалин уже нашёл трёх матросов, которые, по его мнению, неправильно стояли после сна. Отто держал на ладони монету и показывал Милошу фокус, который мальчик, кажется, наконец начал понимать.

Лютор положил руку на борт.

Море было спокойно.

Пока.

— Нарио, — повторил он.

Где-то в кармане молчала карта Флинта.

Где-то за спиной оставался Штильпдорф.

Где-то впереди, за островами, рифами и пустыми местами на карте, ждала северо-восточная метка.

А сейчас перед ними был остров Дома Гумбольд.

И, возможно, первые ответы.

Глава 10. Старый друг

Нарио встретил их порядком.

После Штильпдорфа это казалось почти неприличным.

Причалы были целы. Люди ходили по набережной, ругались, торговались, таскали ящики, принимали швартовы, лениво спорили о цене рыбы и кричали на детей, которые слишком близко подбегали к воде. Над портовыми башнями развевались флаги Дома Гумбольд. Из труб поднимался обычный дым — кухонный, кузнечный, портовый, живой. В воздухе пахло солью, смолой, углём, жареной рыбой и человеческой суетой.

Никто не стоял на пристани, уставившись пустыми глазами. Никто не скрёбся в двери. Никто не звал голосами мёртвых.

И всё равно несколько человек со Штильпдорфа, стоявшие у борта «Гипериона», начали плакать, когда увидели толпу на причалах. Просто потому, что толпа была живой.

Лютор Гаркон стоял у кормы и смотрел, как Дэн заводит корабль к свободному месту у причала. После переполненного перехода, нападения осьминогов, дождя и бессонных ночей сам вид нормального порта казался чем-то роскошным.

— Нарио, — сказал Джепето рядом.

— Да.

— Не дымится.

— Пока нет.

— Не говори так. После последних дней любое «пока» звучит как приглашение беде.

Двалин уже командовал швартовкой. Он двигался по палубе так, будто переполненный, потрёпанный и наскоро перевооружённый бриг был не проблемой, а личным вызовом.

— Канат туда! Нет, не туда, ты же видишь тумбу! Если не видишь тумбу размером с твою голову, я начну сомневаться в твоей пригодности к жизни! Хрум, придержи борт! Тиль, не стой лицом к верёвке, если хочешь сохранить это лицо!

Хрум орал с удовольствием.

Команда работала лучше. Всё ещё не идеально, но лучше. Лютор видел это даже без опыта Двалина: матросы быстрее слышали команды, меньше путались, реже спорили с очевидным, а если ошибались, то хотя бы делали это с выражением людей, понимающих, что за ошибкой немедленно придёт боцман.

Анна Кьюсс стояла у люка и распределяла раненых перед высадкой.

— Этих в городской лазарет. Этих пока можно оставить на корабле, но с воздухом и водой. Милош, не беги. Если упадёшь с трапа и разобьёшь голову после всего, что пережил, я сочту это личным оскорблением.

— Я не упаду, — сказал мальчик.

— Все так говорят до падения.

Петька шёл за ней с сумкой перевязочных материалов и лицом ученика, который уже понял, что обучение у доктора Кьюсс будет долгим, болезненным и, возможно, полезным.

Теоден Гумбольд сошёл на берег первым из пассажиров.

Разумеется.

Он выглядел так, будто корабль, команда, спасённые люди, пушки, червивые твари, осьминоги и сама география островов существовали лишь для того, чтобы задержать его прибытие. Плащ ему успели почистить, но недостаточно хорошо, чтобы вернуть прежнее величие. Лицо оставалось бледным, раздражение — свежим.

За ним шли его телохранители. Грамм всё ещё держался прямо, хотя раны явно беспокоили его. Элиан и Сейр выглядели усталыми, но в отличие от Теодена, кажется, испытывали к «Гипериону» что-то похожее на благодарность.

— Вы сопровождаете меня, — сказал Теоден Лютору.

Это не было просьбой.

Лютор устало посмотрел на него.

— До правителя Нарио?

— До моего двоюродного брата, Кайрона Гумбольда. И постарайтесь не говорить лишнего.

Джепето, стоявший рядом, сразу оживился.

— О, прекрасное начало. Человек, который бросил выживших в городе с червями и возмущался спасательной операцией, просит нас не говорить лишнего. Лютор, я прямо чувствую, как во мне просыпается дипломатия.

— Пусть спит, — сказал Лютор.

— Поздно. Она уже точит нож.

Теоден резко повернулся.

— Я терпел вас на корабле, потому что обстоятельства были чрезвычайными.

— А мы терпели вас на корабле, потому что обещали доставить, — ответил Лютор. — Видите? У всех были тяжёлые условия.

Грамм кашлянул. Сейр отвернулся. Элиан посмотрел на небо с видом человека, который решил не вмешиваться в справедливость.

Теоден побледнел ещё сильнее, но спорить на причале, окружённом чужими людьми, не стал.

— Идёмте.

Резиденция правителя Нарио стояла на склоне над портом.

Это был не дворец, скорее укреплённый дом с башнями, садами и широкими террасами, откуда открывался вид на гавань. Камень был светлый, почти белый, крыши — тёмно-синие, оконные ставни украшала резьба с волнами и знаком Дома Гумбольд. Вокруг ходила стража, но без той напряжённой показной важности, которую Лютор видел у людей Теодена. Эти стражники смотрели внимательно, но не пытались каждым взглядом доказать собственную значимость.

Кайрон Гумбольд принял их в зале с открытыми окнами.

Первое, что заметил Лютор: он был тифлингом.

Небольшие рога плавно уходили назад от линии лба. Тёмно-бордовая кожа отливала медью. Длинный хвост спокойным движением обвивал ножку кресла. Глаза — золотистые, внимательные, с узкими зрачками. Одет Кайрон был просто для правителя: хороший камзол без лишней роскоши, тёмный пояс, перстень Дома Гумбольд и серебряная цепь должности.

Второе, что заметил Лютор: Кайрон выглядел уставшим. Не от похмелья, не от скуки, а от ответственности.

И это сразу сделало его приятнее Теодена почти до несправедливости.

— Теоден, — сказал Кайрон, поднимаясь.

Голос у него был мягкий, но не слабый.

— Наконец-то. Ты даже не представляешь, через что мне пришлось…

— Представляю достаточно, чтобы сначала отправить тебя к лекарю, в ванну и в постель, — сказал Кайрон. — Потом поговорим.

Теоден застыл.

— Я не ребёнок.

— Именно поэтому я не велю нести тебя силой. Пока.

Джепето едва заметно поднял брови. Грамм смотрел в пол. Сейр, кажется, впервые за всё время почти улыбнулся.

— Кайрон, — прошипел Теоден, — ты не понимаешь ситуации.

— Понимаю, что ты пережил катастрофу, потерял остров, людей, почти погиб, был доставлен сюда на переполненном корабле и теперь хочешь говорить громко, долго и в основном о том, как всё вокруг было неправильно. Поэтому ты отдохнёшь.

— Я требую…

Кайрон поднял руку.

Не резко. Не угрожающе. Но Теоден замолчал.

— Теоден. Отдохни.

В зал вошли двое слуг и пожилая женщина в строгом платье, очевидно, домашняя управляющая или человек, который мог управлять небольшим королевством одним взглядом. Она посмотрела на Теодена так, что тот, к собственному возмущению, на мгновение растерялся.

— Милорд, — сказала она. — Ванна готова. Лекарь ожидает.

— Я не…

— Милорд, — повторила она тем же тоном.

Теоден сжал зубы, потом резко развернулся и вышел вместе с ней и телохранителями. Грамм задержался на миг, коротко кивнул Лютору — почти незаметно — и последовал за своим господином.

Когда двери закрылись, в зале стало легче дышать.

Кайрон провёл пальцами по переносице.

— Благодарю за терпение.

Джепето не удержался:

— Честно или вежливо?

Кайрон посмотрел на него, потом улыбнулся.

— В данном случае — оба варианта.

— О, — сказал Джепето тихо. — Этот мне нравится.

Лютор поклонился чуть глубже, чем Теодену.

— Лютор Гаркон, капитан «Гипериона». Это Джепето Таратор, старший помощник.

— Кайрон Гумбольд. Правитель Нарио. И, к сожалению, человек, которому теперь придётся понять, что случилось со Штильпдорфом. Садитесь, прошу. И расскажите всё, что сможете.

Они сели и рассказали.

Про пустой порт. Про Теодена и его телохранителей. Про сделку за пушки. Про червивых мертвецов на складах. Про то, как черви пытались переползать в трупы и поднимать их. Про Милоша, «Синий якорь», Анну Кьюсс и выживших. Про голоса мёртвых. Про ратушу, обрушенную ради отвлечения, что Джепето описал как «вынужденную урбанистическую корректировку с моральным бонусом».

Кайрон на этом месте закрыл глаза.

— Ратуша Теодена.

— Да, — сказал Лютор.

— Он будет в ярости.

— Уже был.

— Тогда это, возможно, не худший ущерб.

Джепето тихо стукнул пальцами по колену, явно стараясь не просиять от признания.

Потом Лютор рассказал о громадной твари у ратуши.

Вот тут Кайрон перестал делать заметки. До этого он записывал коротко и аккуратно: черви, трупы, огонь, выжившие, фрегат, пушки. Но при описании чудовища, будто слепленного из человеческих тел, он положил перо на стол.

— Вы уверены? — спросил он.

— Нет, — сказал Джепето. — Мы все коллективно решили придумать самую мерзкую вещь из возможных, чтобы добавить вечеру выразительности.

— Джепето.

— Да, да. Уверены. К сожалению.

Кайрон не обиделся.

— Оно двигалось?

— Пыталось подняться, — сказал Лютор. — Держалось за соседнее здание. Крыша проломилась, тварь рухнула обратно. Мы уже отходили, времени наблюдать не было.

Кайрон едва улыбнулся.

— Учту.

Он слушал долго и внимательно: не перебивал ради собственной важности, не спорил с тем, чего не знал, уточнял только тогда, когда уточнение имело смысл. Несколько раз звал секретаря и отдавал короткие распоряжения: подготовить места для выживших, вызвать лекарей, принять раненых, разместить детей отдельно от шума порта, проверить списки семей со Штильпдорфа, не пускать Теодена к спасённым до особого распоряжения.

Последнее Лютор оценил отдельно.

Когда рассказ закончился, Кайрон некоторое время молчал. За окнами шумел порт — нормальный, живой, полный голосов, шагов и работы. От этого рассказ о Штильпдорфе казался ещё страшнее.

— Вы сделали больше, чем были обязаны, — сказал Кайрон наконец. — Намного больше.

Джепето осторожно поднял палец.

— Я бы записал эту фразу. Просто чтобы потом показывать людям, которые считают, что мы только создаём проблемы.

— Вы и проблемы, по моему впечатлению, путешествуете вместе, — сказал Кайрон. — Но в данном случае вы привезли людей, сведения и часть вооружения, которое иначе могло остаться в мёртвом порту. Дом Гумбольд это признаёт.

Он открыл небольшой ящик на столе и достал запечатанный документ.

— Тысяча золотых. В качестве немедленной награды за спасение выживших, доставку Теодена, предупреждение Нарио и предоставленные сведения. Деньги будут переданы вашему боцману или казначею — кому вы доверяете.

— Боцману, — сказал Лютор.

— Не мне? — спросил Джепето.

— Ты превратишь половину в реагенты до вечера.

— Наглая клевета. До утра.

Кайрон сделал пометку.

— Боцману.

Лютор кивнул.

— Благодарю.

— Это не плата за решение проблемы, — мягко сказал Кайрон. — Только за уже сделанное.

Лютор насторожился.

— Решение проблемы?

Кайрон посмотрел в окно, в сторону моря, за которым где-то на юге дымился Штильпдорф.

— Если заражение удержится на острове, это уже катастрофа. Если оно выйдет за пределы Штильпдорфа, это станет бедствием для всех островов Дома. Возможно, не только наших. Те, кто сможет вернуться туда, выяснить источник, остановить распространение и уничтожить то, что осталось в городе, будут вознаграждены не в пример лучше.

В голосе не было нажима, ловушки или дешёвой попытки купить самоубийц красивыми словами. Кайрон действительно хотел, чтобы кто-то решил проблему. И, что неприятнее, Лютор верил ему.

— Мы видели, что там, — сказал он. — И не уверены, что сейчас способны справиться.

— Честный ответ.

— Осторожный, — поправил Джепето. — Честный был бы длиннее и содержал бы фразу «мы не хотим стать частью громадной мясной кучи у ратуши».

— Тоже честно, — сказал Кайрон.

Лютор сцепил пальцы.

— Нам нужно усилить корабль, команду, понять больше. Мы не отказываемся навсегда. Но идти туда сейчас и обещать результат было бы глупо.

— Я предпочитаю людей, которые понимают, когда не готовы, — сказал Кайрон. — Они чаще возвращаются живыми и с результатом.

Джепето посмотрел на него с почти искренним уважением.

— В вашем Доме все такие, или Теоден был исключением в другую сторону?

Кайрон вздохнул.

— Семьи — сложная вещь, господин Таратор.

— О, в это я готов поверить.

В таверну они пришли уже к вечеру.

Нарио постепенно принимал на себя людей Штильпдорфа. Раненых увели в лазарет. Детей разместили при храме и в доме городской общины. Анна Кьюсс, разумеется, пошла с ранеными и через полчаса, по слухам, уже спорила с местным лекарем о чистоте инструментов и качестве порошков. Двалин получил награду, пересчитал её с лицом человека, который подозревает монеты в нарушении дисциплины, и отправил часть в общий корабельный сундук.

Команда «Гипериона» получила разрешение на отдых.

Это было опасно, но необходимо.

Таверна называлась «Лунный якорь» — название, по мнению Джепето, было слишком поэтичным для места, где половина посетителей всё равно рано или поздно падала лицом в стол. Внутри было чисто, светло и шумно. Не так грубо, как в «Солёной бочке», не так тесно, как в «Медном баклане», но достаточно портово, чтобы матросы чувствовали себя живыми.

Команда «Гипериона» заняла несколько столов. Хрум уже рассказывал кому-то о том, как Дэн рвал щупальца осьминогов голыми руками, причём с каждым повтором щупальца становились толще, а Дэн — молчаливее, хотя последнее казалось невозможным. Отто сидел с несколькими матросами и, к облегчению Джепето, пока не играл ни во что, что включало случайность. Двалин пил пиво и смотрел на команду так, будто даже отдых был частью подготовки.

Дэн сидел у стены с водой.

Разумеется.

Лютор и Джепето только успели войти, как оба заметили чужую команду. Они занимали два стола у дальнего окна: десятка полтора человек, вооружённые, сытые, уверенные. Слишком чистые для простых портовых оборванцев и слишком наглые для торговых моряков. Их одежда была разной, но в ней чувствовалось общее: дорогие сапоги, хорошие ремни, оружие, за которым ухаживали, и выражения лиц людей, уверенных, что их присутствие уже делает таверне честь.

Они смотрели на «Гиперион» так, будто оценивали не людей, а товар.

Джепето тихо сказал:

— Мне не нравятся эти.

— Ты ещё с ними не говорил.

— Я экономлю время.

Лютор сел за стол рядом с Двалином.

— Кто они?

Двалин не сразу ответил. Он смотрел на чужаков из-под густых бровей.

— Не знаю. Но один из них уже десять минут смотрит на наших матросов так, будто выбирает, кого первым обидеть.

— Это обычно плохо заканчивается, — сказал Джепето.

— Для кого-то — да.

Хрум наклонился ближе.

— Их корабль в порту. «Медуза». Красотка с мерзким названием. Быстрая, низкая, вооружённая. Не торговец.

Лютор замер.

Не из-за корабля.

Из-за ощущения — старого, знакомого. Будто дверь, которую он думал давно закрытой, открылась где-то за спиной.

И тут голос сказал:

— Лютор Гаркон. Джепето Таратор. Ну надо же. Мир всё-таки стал теснее, чем мне говорили.

Лютор медленно повернулся.

К их столу шёл Чёрный Пёс.

Когда-то его звали иначе. Наверное.

Лютор даже помнил имя, но теперь оно казалось лишним. В отряде его давно называли Чёрным Псом: сначала за волосы, тёмные, жёсткие, всегда будто влажные; потом за привычку улыбаться перед тем, как укусить; потом просто потому, что имя прилипло. Он был человеком лет тридцати, широкоплечим, гибким, с аккуратно подстриженной бородой и глазами, которые всегда казались чуть насмешливыми, даже когда он молчал.

Одет он был хорошо — слишком хорошо для простого моряка. Тёмный камзол, кожаный жилет, сапоги без единого пятна грязи, сабля на боку, кинжал у пояса. На шее — тонкая цепочка с маленьким серебряным жетоном, который Лютор не успел рассмотреть.

За его спиной поднялись двое из команды «Медузы». Не подошли. Просто дали понять, что могут.

Чёрный Пёс улыбнулся.

— Капитан Гаркон, если слухи не врут. И господин Таратор, если титулы ещё не добрались до вас.

Джепето медленно поставил кружку.

— Чёрный Пёс.

— Старые друзья могли бы начать теплее.

— Старые друзья не бегут с поля боя, когда остальные умирают.

Улыбка Чёрного Пса не исчезла, но стала тоньше.

— О, мы сразу к ностальгии. Как мило.

Лютор чувствовал, как все за столом напряглись. Хрум посмотрел на Двалина. Двалин не двигался. Отто, сидевший чуть дальше, перестал вертеть монету. Дэн у стены поднял глаза.

Чёрный Пёс заметил всё это и, кажется, остался доволен.

— Я слышал, вы стали моряками, — сказал он. — Потом услышал, что капитанами. Потом — что в Кракендорфе два бывших наёмника полезли в катакомбы за купеческим сынком и вернулись, рассказывая про скелетов. Сотни скелетов, если верить особенно вдохновенной версии. Проклятых, конечно. С мечами. Возможно, один даже был на коне — слухи любят хорошую осанку.

Джепето молча смотрел на него.

— Слухи становятся всё образованнее, — сказал он наконец.

— О, слухи стараются. А потом те же двое появляются в Саттеле, лезут в руины, выходят оттуда с золотом, новыми людьми и рассказами о древнем костяном чудище. Покупают корабль. Дают ему громкое имя. Нанимают навигатора, который, говорят, пьёт воду в портовой таверне и смотрит на людей так, будто уже посчитал вероятность их смерти.

Дэн перевел взгляд на Пса.

Тот заметил это и улыбнулся чуть шире.

— Вижу, про навигатора не наврали.

— Ты пришёл пересказывать портовые байки? — спросил Лютор.

— Байки? Нет. Байки — это для людей без вкуса. Я пришёл полюбоваться. Старые друзья так быстро растут. Вчера — грязь, кровь, проваленный отряд и последние слова командира. Сегодня — бриг, команда, сокровища, странный рыжий у руля и героическая история про скелетов.

Он перевёл взгляд на Джепето.

— Хотя, признаюсь, версия со скелетами звучит слишком достойно для вас двоих. Я бы скорее поверил, что вас чуть не сожрали крысы в подвале, а потом вы договорились приукрасить.

Джепето не дрогнул.

Лютор заметил, как пальцы гнома на мгновение крепче сжали кружку.

Чёрный Пёс этого, кажется, не заметил вовсе. Или заметил, но принял за обычное раздражение.

— Что такое, Джепето? — продолжил он лениво. — Не любишь крыс? Или не любишь, когда скелеты получают чужую славу?

— Я не люблю, когда старые трусы рассуждают о чужих подвигах, — сказал Джепето.

Улыбка Чёрного Пса стала тоньше.

— О, вот теперь узнаю.

Он сел без приглашения.

Двалин чуть подался вперёд.

— Тебя приглашали?

Чёрный Пёс посмотрел на него.

— А вы, должно быть, новый боцман. Поздравляю. Они быстро ломают людей, но зато скучно не будет.

— Я спросил: тебя приглашали?

— Нет.

— Тогда встань.

На мгновение повисла тишина.

Улыбка Чёрного Пса стала почти искренней.

— Какой прямолинейный подход. Мне всегда нравились дварфы. Вы экономите время всем, кроме могильщиков.

Лютор положил ладонь на стол.

— Достаточно. Что тебе нужно?

Чёрный Пёс снова повернулся к нему.

— Просто увидеть старых друзей.

— Увидел.

— Поздравить.

— Поздравил.

— Предупредить.

Джепето тихо усмехнулся.

— Вот мы и добрались до настоящей причины.

Чёрный Пёс наклонился ближе.

— Вы плохо прячете следы.

— Какие следы? — спросил Лютор.

— Новое имя на старом корабле. Новый капитан. Новый навигатор, которого обсуждают даже те, кто обычно не обсуждает ничего трезвее рома. Саттельские руины. Золото. Дварф-боцман, которого вчера ещё знала городская стража. Весельчак с длинным мечом, который вдруг ушёл с вами. Слишком много совпадений вокруг двух людей, которые раньше притягивали неприятности даже без парусов.

— Ты знаешь только слухи, — сказал Джепето.

— Конечно. Но слухи — прекрасная вещь. Их не надо любить. Их надо просеивать. Десять частей мусора, одна часть правды, одна часть страха и иногда — маленький блестящий кусочек, ради которого стоило пачкать руки.

— И что ты просеял?

Чёрный Пёс посмотрел на них обоих.

— Достаточно, чтобы понять: вы нашли не просто корабль. И не просто работу.

Он сделал шаг ближе.

Двалин уже положил руку на рукоять топора. Джепето — на наруч.

Чёрный Пёс наклонился к Лютору и Джепето так близко, что его слова потонули в общем шуме таверны и стали слышны только им.

— Где карта, Лютор?

Мир вокруг на мгновение стал очень простым.

Стол. Кружки. Шум таверны. Улыбка Чёрного Пса.

И это слово. Карта.

Лютор не изменился в лице. По крайней мере, надеялся.

Джепето изменился. Не сильно. Но Чёрный Пёс увидел.

— О, — прошептал он. — Значит, правда.

Лютор поднялся.

— Проваливай.

— Как грубо, капитан.

— Сейчас — вежливо.

Джепето тоже встал.

— Откуда?

— Что откуда?

— Откуда ты знаешь?

Чёрный Пёс выпрямился и снова заговорил громче, для всех:

— Джепето, старый друг, ты всё ещё веришь, что информация должна лежать на столе, подписанная, с печатью и объяснением принципа действия? Как мило. Нет. Иногда её приносит ветер. Иногда — пьяный язык. Иногда — человек, который сам не понял, что сказал. А иногда…

Он улыбнулся.

— Птичка нашептала.

— Какая птичка? — спросил Лютор.

— Обычная старая птичка.

Джепето шагнул вперёд.

Двалин встал. Хрум тоже.

За дальним столом поднялись люди «Медузы».

Вся таверна за секунду поняла, что находится на краю очень дорогой драки.

Хозяин «Лунного якоря» громко сказал:

— Господа, мебель новая!

Никто не обратил внимания.

Отто оказался рядом с Лютором.

— Капитан?

— Стоять, — сказал Лютор.

— Жаль.

Чёрный Пёс посмотрел на Отто.

— Новый мальчик?

— Опытный человек с мечом, — ответил Отто.

— Самоуверенно.

— Зато правда.

Чёрный Пёс перевёл взгляд на Дэна. Навигатор стоял у стены, скрестив руки на груди. Не угрожающе. Но Чёрный Пёс почему-то задержался на нём дольше, чем на остальных.

— А у вас занятная команда.

— У нас крепкая команда, — сказал Двалин.

— Пока да.

Лютор почувствовал, как поднимается знакомое раздражение — то самое, которое недавно закончилось дуэлью. Он удержал его. Не потому, что Чёрный Пёс не заслуживал удара. Заслуживал. Возможно, давно. Но здесь, в таверне Нарио, среди команды, выживших, чужих людей и стражи, драка принесла бы слишком много вреда и слишком мало ответов.

— Ты не получишь то, за чем пришёл, — сказал Лютор.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

— Очень капитанский ответ.

— Учусь.

Чёрный Пёс чуть склонил голову.

— Тогда учись быстрее. Море большое, но слухи быстрее кораблей. И если о карте услышал я, услышат другие. Некоторые будут вежливее. Некоторые — нет. Некоторые не станут разговаривать в таверне.

Он сделал шаг назад.

— Был рад увидеть, что вы живы. Честно. Мир гораздо интереснее, когда старые знакомые успевают вырасти перед тем, как снова попасть под нож.

Джепето тихо сказал:

— Когда-нибудь ты договоришься.

— Несомненно. Но не сегодня.

Чёрный Пёс повернулся к своим.

— Пойдёмте. Здесь становится душно.

Они ушли не спеша, слишком уверенно, как люди, которые не проиграли, а просто закончили первый ход.

Когда дверь таверны закрылась, шум вернулся не сразу.

Двалин сел медленно.

— Объяснения будут?

Лютор посмотрел на Джепето. Джепето посмотрел на Лютора.

Хрум нахмурился.

— Это тот самый ублюдок?

— Один из них, — сказал Лютор.

— Из каких?

— Из тех, кто бежал, когда наш старый отряд погиб.

За столом стало тише. Даже те, кто не знал историю, поняли достаточно.

Джепето сел обратно и уставился в кружку.

— Птичка нашептала, значит.

— Думаешь, Мартин? — спросил Лютор тихо.

— Нет. Мартин не дурак и не самоубийца. Но кто-то мог услышать. Увидеть. Проследить. Тот корсар. Кракендорф. Саттель. Штильпдорф. Да чёрт его знает. Мы действительно оставляем следы.

Дэн подошёл к столу.

— «Медуза».

— Что? — спросил Лютор.

— Их корабль. Быстрый. Вооружённый. Малый ходовой экипаж. Хорош для преследования.

Джепето закрыл глаза.

— Конечно. Он не мог плавать на медленной барже с плохим рулём. Нет, у него «Медуза».

— Он уйдёт? — спросил Двалин.

— Да, — сказал Дэн.

— Откуда знаешь?

— Он сказал первый ход.

Никто не стал спорить.

На следующее утро «Медузы» в гавани уже не было.

Дэн сообщил это без удовольствия и без удивления.

— Снялась до рассвета.

Лютор стоял у борта и смотрел на пустое место у дальнего причала.

— Куда?

— Северо-восток.

Джепето тихо выругался.

— Конечно.

— Точно? — спросил Лютор.

Дэн посмотрел на воду, ветер, следы у причала, потом на капитана.

— Да.

Двалин сплюнул за борт.

— Значит, он не просто болтал.

— Нет, — сказал Лютор.

Во внутреннем кармане лежала карта.

Молчала.

Но теперь это молчание больше не казалось безопасным.

Следующие два дня прошли спокойно.

Подозрительно спокойно.

Так спокойно, что Джепето на второй день заявил: мир явно что-то готовит и просто делает вид, что ушёл за вином.

Но пока мир молчал.

Команда отдыхала. Раненые лечились. Анна Кьюсс окончательно заняла место судового врача, получила двух помощников — Петьку и подростка из спасённых, у которого оказался крепкий желудок и странное терпение к врачебным указаниям. Она закупила инструменты на часть выданных Лютором денег и вернулась на корабль с лицом человека, который всё ещё недоволен качеством местной стали, но готов временно не проклинать цивилизацию.

Двалин устроил первую полноценную тренировку команды. Матросы быстро поняли, что отдых и тренировка у дварфа могут существовать в один день, но только если слово «отдых» сильно расширить и включить в него пот, синяки, ругань и повторение узлов до ненависти.

Хрум помогал с видимым удовольствием.

Отто продолжал быть полезным и раздражающе удачливым. Он трижды оказывался рядом именно тогда, когда кто-то ронял груз, один раз поймал падающий фонарь, даже не глядя, и отказался играть в кости с матросами, потому что Джепето стоял рядом с таким лицом, будто готов ввести это в корабельный устав.

Дэн проверял карты.

Лютор, Джепето, Дэн и Двалин собрались в капитанской каюте вечером второго спокойного дня. На столе лежали карты островов. Рядом — список припасов, список повреждений после осьминогов, расчёты веса пушек и отдельный лист Джепето, озаглавленный: «Что нужно купить, чтобы нас не убило следующее очевидное осложнение».

— Нам нужны офицеры, — сказал Двалин. — Настоящий кок. Канонир. Плотник получше Рука, если найдём. И люди, которые умеют обращаться с пушками, а не просто смотреть на них как на железных коров.

— Нарио? — спросил Лютор.

— Не лучший выбор, — сказал Дэн.

Джепето постучал пальцем по карте.

— Тогда куда?

Дэн указал на цепочку островов севернее и восточнее.

— Сондстад. Потом Ньюхэм. Потом Шарптаун.

— Сондстад принадлежит другому Знатному дому? — спросил Лютор.

— Да.

— И Ньюхэм тоже?

— Да. Другой дом.

Джепето наклонился над картой.

— А Шарптаун?

Дэн молчал чуть дольше обычного.

— Вольный остров.

— Вольный в смысле «там нет нормальных законов» или в смысле «там законы такие, что нормальные люди туда не лезут»?

— Оба варианта.

— Прекрасно.

Лютор провёл пальцем по названию.

Шарптаун.

Он слышал это название не часто, но достаточно, чтобы оно казалось знакомым: в трактирах, в разговорах моряков, в байках о людях, которые хотели исчезнуть, разбогатеть, купить редкость, нанять убийцу, найти мага, продать карту, начать новую жизнь или закончить старую слишком эффектно.

— Там можно найти офицеров? — спросил он.

— Да, — сказал Дэн. — И проблемы.

— Это уже почти наш критерий выбора, — сказал Джепето.

Двалин нахмурился.

— Кто держит остров?

— Сэмюэль Хайден, — сказал Дэн.

В каюте стало тише.

Даже Джепето не сразу пошутил.

— Архимаг? — спросил Лютор.

— Да.

Из трёх Архимагов мира один служил Империи. Один — Королевству Ларион. Или, если верить дипломатам, «сотрудничал» с ним, что обычно означало то же самое, только с большим количеством красивых слов. Третий был Сэмюэль Хайден.

Он не служил никому. Официально.

Негласно же его называли третьей стороной. Человеком, с которым считались имперские дипломаты, ларионские послы, островные дома, торговые флотилии, корсары, контрабандисты и те, кто вообще не любил считаться ни с кем. Шарптаун был его островом: настоящим вольным портом, где закон существовал, но не всегда в той форме, к которой привыкли люди с печатями и гербами.

— Туда безопасно идти? — спросил Двалин.

Дэн посмотрел на него.

— Нет.

— Полезно?

— Да.

Джепето вздохнул.

— Как обычно.

Лютор посмотрел на карту.

Сондстад. Ньюхэм. Шарптаун.

А где-то впереди, дальше всех нормальных маршрутов, северо-восточная пустота и метка Флинта. Теперь ещё и Чёрный Пёс с «Медузой», ушедший туда же, куда ветер, слухи и опасность.

— Идём через Сондстад и Ньюхэм, — сказал Лютор. — Пополним сведения, посмотрим, кого можно нанять. Потом Шарптаун.

Двалин кивнул.

— Команду подготовлю.

— Я подготовлю список покупок, — сказал Джепето. — Длинный. Угрожающий. Полный вещей, которые капитан сочтёт слишком дорогими, а я назову необходимыми для выживания.

— Я уже боюсь.

— Хорошо. Значит, список работает заранее.

Дэн убрал карту.

— Выход утром.

— Утром, — согласился Лютор.

Когда остальные ушли, он ещё некоторое время сидел один.

За стеной каюты шумел живой корабль. Не тот «Гиперион», что вышел из Кракендорфа. Другой. С пушками, врачом, боцманом, новыми людьми, шрамами, долгами, врагами и картой, о которой теперь знал не только он, Джепето и Мартин.

Лютор достал обрывок Флинта.

Пергамент был холодным. Метка на северо-востоке молчала.

— Кто ещё знает? — тихо спросил Лютор.

Карта, разумеется, не ответила.

За окном море плеснуло о борт.

Утром «Гиперион» должен был снова выйти в путь.

Глава 11. БУМ

«Гиперион» вышел из гавани Нарио утром.

Небо было ясным, ветер — терпимым, море — достаточно спокойным, чтобы люди начали забывать, каким оно бывает, когда перестаёт притворяться дорогой и вспоминает, что оно бездна. Это было подозрительно, но приятно. После Штильпдорфа, переполненного корабля, осьминогов, Теодена и разговора с Чёрным Псом обычное утро казалось подарком, который не заслужил никто, но приняли все без лишних вопросов.

На палубе работали увереннее. Всё ещё не идеально: Двалин продолжал находить поводы орать, Хрум помогал ему с таким энтузиазмом, будто наконец нашёл родственную душу в деле воспитания идиотов, Петька по-прежнему боялся Анны Кьюсс больше чем боцмана, что многое говорило и о Петьке и об Анне. Отто уже успел выиграть у двух матросов спор о том, куда сядет чайка, после чего Джепето официально запретил ему заключать пари на живых существ, мёртвые существа, погоду, настроение Двалина, направление ветра и любые события, которые могут случиться в пределах наблюдаемой реальности.

Дэн стоял у штурвала.

Разумеется.

Лютор стоял рядом, глядя на берег Нарио, который медленно плыл вдоль борта.

— Курс на Сондстад? — спросил он.

— Да.

— Ньюхэм?

— Потом.

— Ветер?

— Достаточный.

— Это значит хороший?

— Нет.

— Понял.

Джепето поднялся на корму с кружкой чего-то горячего и выражением человека, который подозревает, что день слишком рано начал быть нормальным.

— Мне не нравится, что всё идёт по плану.

— Мы вышли десять минут назад, — сказал Лютор.

— Именно. Мир обычно даёт нам хотя бы двадцать минут ложной надежды. Сегодня экономит.

Дэн повернул голову чуть вправо.

— Корабль.

Лютор сразу посмотрел туда же. Сначала он ничего не увидел: только берег Нарио, полосу скал, несколько низких холмов и укромную бухту, почти скрытую за каменным выступом. Потом из-за выступа показался нос корабля — низкий, быстрый, тёмный, с резной фигурой на форштевне, похожей на женское лицо с волосами-змеями.

Джепето медленно поставил кружку на ближайший ящик.

— Скажи, что это не она.

— «Медуза», — сказал Дэн.

— Вот же сукин сын, — тихо произнёс Джепето.

Корабль Чёрного Пса выходил из бухты уверенно, с поднятыми парусами, прямо наперерез «Гипериону». Он явно ждал — не в гавани, не на виду у Нарио, не там, где стража могла бы задать вопросы, а подальше от города, в месте, где один корабль мог попытаться задержать другой до того, как тот выйдет на свободную воду.

— Уйдем? — спросил Лютор.

Дэн смотрел на паруса, воду, берег, угол ветра.

— Нет.

— Совсем?

— Ветер против.

Джепето закрыл глаза.

— Конечно. Почему бы ветру не выбрать сторону старого ублюдка?

— Он не выбрал, — сказал Дэн. — Он есть.

— Спасибо, теперь мне легче злиться на природное явление.

Двалин уже понял, что происходит, и его голос загремел над палубой.

— Боевая тревога! Пушки готовить! Все по местам! Не бегать, как куры без голов! Бежать по делу!

Хрум подхватил:

— Кто забыл, где его место, пусть встанет там, где меньше шансов умереть по глупости! То есть нигде, но пытайтесь!

На «Гиперионе» было четыре пушки: две лёгкие, две средние. Они ещё не стали родными для корабля, и команда только начала учиться обращаться с ними: как закреплять, как откатывать, как чистить, как не ставить ноги туда, где после выстрела окажется лафет, и как не говорить слово «авось» рядом с порохом. Двалин относился к пушкам с уважением человека, который не доверяет ничему, что может убить тебя, даже не зная твоего имени. Джепето относился к ним с восторгом человека, которому дали большой механизм и временно запретили улучшать.

Временно.

— Я к средней, — сказал Джепето.

Лютор сразу посмотрел на него.

— Нет.

— Да.

— Джепето.

— Лютор, им ветер благоприятствует. Уйти мы не можем. Если они подойдут ближе, будет абордаж. Если будет абордаж, мы получим Чёрного Пса на палубе, его людей, крики, кровь и Двалина, который убьёт кого-нибудь из наших за неправильное использование топора. Нам нужно ударить первыми и больно.

Двалин, проходя мимо, рявкнул:

— Среднюю заряжать ядром! Никаких бомб!

— Я и не предлагал бомбу! — крикнул Джепето.

— Предложил бы!

— Возможно! Но не сейчас!

Пушки били ядрами — простыми, тяжёлыми, честными кусками металла, которые не умели думать, зато умели ломать всё, во что попадали. Бомбы же существовали в основном в теории: дорогие, редкие, капризные, нестабильные штуки, способные разорваться в стволе, на палубе, в руках, в ящике или вообще от того, что рядом кто-то слишком уверенно сказал «всё под контролем».

— У «Медузы» пушки короче, — сказал Дэн.

Лютор посмотрел на него.

— Менее дальнобойные?

— Да.

Джепето услышал и просиял так, будто ему подарили праздник.

— О! Тогда план простой. Подходим на нашу дальность, но не на их удобную. Два залпа. Смотрим, кто плачет. Потом решаем: продолжаем артиллерийскую беседу, бежим или идём ломать им лица лично.

— Слишком самоуверенно, — сказал Двалин.

— Нет, это базовая структура плана. Самоуверенность начнётся, когда я начну говорить, что именно сделаю со средней пушкой.

— Не начнёшь.

— Внутренне уже начал.

Лютор посмотрел на «Медузу». На её палубе уже суетились люди — слишком организованно для случайной встречи. Чёрный Пёс явно готовился. Возможно, хотел вынудить их сдаться, возможно, подойти на абордаж, возможно, только напугать и проверить, насколько «Гиперион» умеет кусаться.

Что бы он ни хотел, теперь теперь это было не важно.

— Дэн, — сказал Лютор. — Подведешь нас поближе?

— Да.

— Потом резко поставишь бортом?

— Да.

— Сможем уйти из-под их ответа?

Дэн помолчал.

— Возможно.

Джепето поднял палец.

— Мне не нравится, когда это слово говорит Дэн.

— Да, — согласился Лютор.

Навигатор не обиделся. Он, кажется, вообще ни на что не обижался.

Джепето заряжал пушку лично.

Средняя пушка стояла у правого борта, ещё не идеально вписанная в жизнь корабля, но уже закреплённая достаточно, чтобы Двалин перестал смотреть на неё как на предателя. Возле неё были двое матросов, Хрум, Рика и Джепето. Гном проверял всё: ствол, заряд, ядро, угол, крепления, откатные канаты, клинья, состояние лафета и выражения лиц ближайших людей.

— Пороха столько, — сказал Хрум, глядя на его руки, — обычно не кладут.

— Обычно люди не хотят попасть по врагу с такого расстояния.

— А ты хочешь?

— Я хочу убедительно возразить Чёрному Псу.

— Это не ответ.

— Это художественная версия ответа.

Рика нахмурилась.

— Пушка выдержит?

Джепето замер на одно мгновение, потом сказал:

— Теоретически.

Хрум медленно повернулся к Двалину, стоявшему чуть дальше.

— Боцман!

— Слышу! — рявкнул Двалин. — Таратор, если пушка взорвётся и покалечит людей, я потом соберу тебя обратно неправильно!

— Она не взорвётся!

— Ты сам в это веришь?

— В значительной степени!

— Это плохая степень!

Джепето вытащил маленький мешочек с сероватым порошком.

Лютор, заметив это с кормы, сразу повысил голос:

— Что это?

— Стабилизирующая присыпка!

— Почему я впервые о ней слышу?

— Потому что до этого она была экспериментальной!

— А теперь?

Джепето посмотрел на пушку, потом на «Медузу», потом на Лютора.

— Теперь у неё появилась возможность стать исторической.

Двалин схватился за переносицу.

— Эта чёртова спина меня доконает.

— Она же у тебя не болит! — крикнула Анна из-за люка внизу.

— Сейчас заболит!

Дэн вёл корабль на сближение.

«Медуза» шла красиво. Неприятно красиво. Её корпус резал воду. Паруса были поставлены грамотно. Команда двигалась быстро. Чёрный Пёс стоял на корме в тёмном камзоле и, даже с расстояния, казалось, улыбался.

— Слишком уверен, — сказал Отто рядом с Лютором.

— Он нас недооценивает.

— Или хочет, чтобы мы так подумали.

— Возможно.

— Хорошо, что у нас есть Джепето. Его нельзя нормально оценить. Он сам себя не всегда может оценить.

С правого борта донеслось:

— Я всё слышу!

Отто улыбнулся.

— Вот именно.

Расстояние сокращалось. Пушки на «Медузе» уже приготовили, но не били: слишком далеко. Дэн держал «Гиперион» так, чтобы войти в собственную дальность первым. Ветер был плох для бегства, но не для этого манёвра. Навигатор словно выжимал из него каждую полезную каплю.

— Готовность, — сказал он.

Двалин поднял руку.

— Пушки!

Матросы замерли у фитилей. Лютор чувствовал, как напряжение проходит по палубе. После шторма, Штильпдорфа и осьминогов команда знала страх, но теперь страх был другой — не беспомощный, а собранный.

«Гиперион» шёл прямо.

Ещё немного.

Ещё.

— Сейчас, — сказал Дэн.

Он повернул штурвал.

Корабль резко лёг бортом. Паруса хлопнули. Палуба накренилась. Люди, не державшиеся достаточно крепко, ругнулись и схватились за что попало. Правый борт «Гипериона» повернулся к «Медузе».

— Огонь! — проревел Двалин.

Залп ударил по миру.

Две пушки выстрелили почти одновременно, но пушка Джепето выстрелила так, будто решила не участвовать в залпе, а объявить собственную эпоху.

Звук был не просто громким — он был чудовищным.

На мгновение Лютор увидел белую вспышку, облако дыма, огня и серого металлического тумана. Пушка Джепето исчезла. Не откатилась, не треснула, не взорвалась крупными осколками — именно исчезла в облаке пыли, мелкой металлической муки, щепы от лафета и каких-то жалких колец, которые с сухим звоном посыпались на палубу. Откатные канаты упали, как мёртвые змеи. Хрум сидел на заднице в двух шагах от места, где только что была средняя пушка. Рика стояла целая, но с лицом человека, который увидел богов и решил, что они идиоты. Джепето, полностью серый от пыли, держал в руках фитиль и смотрел перед собой.

Никого не задело. Вообще.

Это было настолько невероятно, что даже Двалин не сразу заорал.

А ядро, тем временем, ударило в «Медузу» не в борт, не в палубу и не в людей. Оно прошло выше, с той невозможной, издевательской точностью, которую потом будут объяснять ветром, углом, ошибкой, удачей, гениальностью, безумием, проклятием и тем, что Джепето Таратор не умеет делать ничего спокойно.

Ядро снесло переднюю мачту у основания и застряло во второй.

Первая мачта пошла вниз. Падая, она потянула снасти, паруса и реи, оборвала часть такелажа и ударила по второй мачте так, будто корабль сам решил добить себя. Вторая мачта треснула окончательно, накренилась, не выдержала натяжения и рухнула следом.

У «Медузы» не осталось мачт.

На какое-то время море стало тихим. Не на самом деле, конечно, а в головах всех, кто это видел.

Потом на палубе «Гипериона» кто-то очень осторожно сказал:

— Бум.

Джепето вдохнул.

Выдохнул серую пыль.

— Работает, — сказал он.

Двалин медленно повернулся к нему.

— Пушки больше нет.

— Побочные эффекты.

— Одной средней пушки больше нет.

— Зато у «Медузы» мачт больше нет.

— Ты стёр нашу пушку в пыль!

— Но не людей.

Хрум поднял руку, всё ещё сидя на палубе.

— Подтверждаю. Жив. Ничего не понимаю, но жив.

Рика потрогала собственное лицо.

— У меня во рту металл.

— Не глотай, — сказал Джепето автоматически.

Лютор смотрел на «Медузу». На её палубе царил хаос: люди бегали среди обломков, кто-то пытался рубить снасти, кто-то вытаскивал придавленных, кто-то просто стоял, не веря в случившееся. Чёрный Пёс был виден на корме, и даже с расстояния Лютор понял: он перестал улыбаться.

Не просто перестал. Его лицо стало таким, что Джепето, увидев, начал тихо смеяться.

— О нет, — сказал гном. — Нет, только не это.

— Что? — спросил Отто.

— Он выглядит жалким.

Это было правдой. Чёрный Пёс стоял на корме обезмачтенной «Медузы», среди дыма, обломков и обрывающихся канатов, и выглядел не грозным врагом, не опасным соперником, не человеком, знающим про карту, а капитаном, который только что вышел красиво угрожать и получил от мира гигантскую затрещину.

Лютор мог приказать добить.

Они были на дальности. «Медуза» лишилась хода. Её пушки всё ещё могли отвечать, но манёвра у неё не было. Ещё пара залпов — и корабль Чёрного Пса мог стать грудой досок.

Двалин ждал приказа. Дэн тоже.

Джепето вытер лицо рукавом, размазав серую пыль по бороде.

— Добивать?

Лютор молчал.

Чёрный Пёс смотрел на них. С расстояния невозможно было услышать, что он кричит: приказы, проклятия или имя Лютора. Но выражение его лица было слышно даже без слов.

И в этом было что-то настолько унизительное, что добивать его казалось почти милостью.

— Нет, — сказал Лютор.

Двалин повернул голову.

— Капитан?

— Пусть чинится. Если сможет.

Джепето медленно улыбнулся.

— О. Это жестоко.

— Да?

— Ты оставляешь его живым после того, как мы сняли с него всю грозность одним выстрелом и одной исчезнувшей пушкой. Он будет помнить это дольше, чем рану.

Отто кивнул.

— Плохая ставка для его гордости.

Дэн сказал:

— Курс?

Лютор всё ещё смотрел на «Медузу», потом отвернулся.

— На Сондстад.

— Веду.

«Гиперион» лёг обратно на курс. За кормой оставалась обезмачтенная «Медуза», люди Чёрного Пса, обломки, дым и капитан, которого не сочли достойным второго залпа.

Через несколько минут Двалин наконец нашёл голос в полной мере.

— Таратор!

— Да?

— Ты больше не заряжаешь пушки без моего разрешения!

— Разумно.

— И без разрешения капитана!

— Тоже разумно.

— И без разрешения корабля!

Джепето задумался.

— С последним технически сложнее, но после сегодняшнего я готов обсудить форму письменного согласия.

Сначала засмеялся Хрум. Потом смех пошёл по палубе — нервный, серый от пороховой пыли, слишком громкий, но живой.

До Сондстада шли три почти нормальных дня.

После «Медузы» это казалось подозрительным.

Сначала команда обсуждала выстрел. Потом обсуждала его снова. Потом ещё раз. К исходу первого дня история уже приобрела пять версий. В одной Джепето лично вложил в пушку «чистый гром». В другой средняя пушка была древним проклятым артефактом, который гном победил силой науки. В третьей Дэн специально повернул корабль под таким углом, что ядро воспользовалось тайным течением воздуха. В четвёртой Отто просто стоял рядом, и удача сама решила, что мачты «Медузы» ей не нравятся. В пятой пушка не исчезла, а «ушла в лучший мир, выполнив предназначение».

Джепето больше всего ненавидел пятую.

— У механизмов нет загробного мира, — сказал он.

— У этой пушки точно есть, — ответил Хрум. — Она заслужила.

Двалин заставил всех чистить и проверять оставшиеся пушки вдвое тщательнее.

— Чтобы ни одна больше не решила заслужить! — рявкнул он.

На второй день «Гиперион» встретил пару морских тварей. Не крабов, как сначала решил матрос на носу, а панцирных морских падальщиков — плоских, широких, с множеством ног, похожих на смесь краба, мокрицы и чьего-то дурного сна. Они всплыли у борта, привлечённые запахом отходов, и попытались вцепиться в корпус.

После осьминогов и червивого города это было оскорбительно мелко.

Хрум обозвал их «плавающими кастрюлями», Двалин велел не тратить болты, Джепето испытал кислотную струю на одном из панцирей, а Лютор с помощью водяного щупальца просто оторвал вторую тварь от борта и швырнул в первую. Падальщики решили, что «Гиперион» слишком неудобная еда, и ушли обратно в глубину.

— Даже не заслужили отдельной записи, — сказал Джепето.

Дэн, стоявший у штурвала, сказал:

— Записал.

— Что?

— Морские падальщики. Две особи. Отогнаны.

— Дэн, это не заслуживало записи.

— Всё заслуживает.

Гном посмотрел на Лютора.

— Иногда мне кажется, что его судовой журнал переживёт всех нас и станет самым сухим эпосом в истории.

На третий день на горизонте появился пиратский корабль. Он шёл навстречу под косым парусом, явно оценивая добычу. Некоторое время держал курс на сближение, потом, видимо, разглядел пушки, странный состав команды, Двалина на палубе, Анну, которая в этот момент ругала матроса с окровавленным пальцем, и Джепето, стоявшего у правого борта рядом с местом, где раньше была средняя пушка.

Пиратский корабль изменил курс, будто никогда и не собирался подходить.

— Умные, — сказал Двалин.

— Или информированные, — сказал Джепето. — Слухи о пушке уже могли догнать нас?

— Нет, — сказал Дэн.

— Жаль. Я хотел стать легендой быстрее.

— Станешь, если ещё раз зарядишь пушку так же, — сказал Лютор.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я выберу слышать иначе.

Сондстад появился на горизонте к вечеру третьего дня.

Город был меньше Нарио. Уютнее, если бы не дым.

Порт находился в защищённой бухте, окружённой зелёными холмами и тёмными каменными выступами. Над ним возвышался форт — крепкий, приземистый, с толстыми стенами и пушечными площадками, смотрящими на море. Хороший форт. Надёжный. Построенный людьми, которые знали, что однажды кто-нибудь попробует взять порт с воды и будет неприятно удивлён.

Проблема была в том, что дым шёл не от порта.

Дым поднимался с суши, за городом.

Лютор смотрел на холмы.

— Это не пожар на складе.

— Нет, — сказал Дэн.

— И не праздник.

— Нет.

Джепето вздохнул.

— Сондстад, значит. Новый остров, новый дом, новая возможность узнать, почему всё горит.

Когда «Гиперион» подошёл ближе, стало видно больше. На стенах города стояли люди — много людей, но не солдаты в полном порядке. Стража, ополченцы, горожане с копьями, арбалетами, топорами, кто-то даже с охотничьими луками. У ворот суетились. На холмах за городом поднимались дымные костры.

А дальше, на сухой земле у дороги, двигались орки.

Много.

Не десяток и не два — больше сотни.

Они стояли лагерем за пределами города, перекрывая дорогу от внутренних деревень к порту. Их знамёна были грубыми, кожаными, с костями и красными полосами. На склонах виднелись повозки, видимо, уже разграбленные. Несколько домов за городской чертой сгорели. У орков были топоры, копья, щиты, грубые луки и огромный таран, собранный из деревьев и железных обломков.

Двалин выругался так, что Хрум уважительно замолчал.

— Орки, — сказал Отто.

— Здесь? — спросил Джепето. — Калимдор же далеко. Очень далеко. Настолько далеко, что если орк оказался здесь, кто-то сильно ошибся морем.

— Шторм, — сказал Дэн.

Лютор повернулся к нему.

— Думаешь, их принесло?

— Возможно.

— На кораблях?

— Да.

«Гиперион» вошёл в порт под взглядами всего города.

Его заметили сразу: пушки на борту, команда, дварф-боцман, странный навигатор у штурвала. Люди на стенах начали кричать — не от страха, а от надежды. От слишком быстрой надежды, которая всегда опасна, потому что ещё не знает, сколько стоит.

У причала их встречали стражники.

И один эльф.

Он стоял впереди остальных, опираясь на тонкую трость, хотя, судя по осанке, трость была скорее символом, чем необходимостью. Эльф был стар. Не по-человечески стар — это ничего бы не значило. Стар по-эльфийски: лицо тонкое, почти прозрачное, серебристые волосы убраны назад, кожа светлая, глаза бледно-зелёные и спокойные настолько, что рядом с ним даже осада казалась административным неудобством.

Одет он был в длинный тёмный камзол со знаком Дома Вальденфельд — серебряное дерево на зелёном поле. На пальце — печатный перстень, но не правителя. Управителя.

Лютор сошёл на причал.

Эльф слегка склонил голову.

— Капитан «Гипериона», полагаю.

— Лютор Гаркон.

— Аделард Вальден, первый советник и временный управляющий Сондстада от имени Дома Вальденфельд. Служу этому дому уже третье поколение и за это время научился распознавать удачное прибытие корабля. Ваше — именно такое.

Голос у него был ровный, флегматичный, почти сухой, но не как у Дэна. В Дэне была функциональная пустота; в Аделарде — старость, дисциплина и такая привычка к кризисам, что даже орки у ворот не заслуживали повышения тона.

Джепето спрыгнул на причал следом.

— Приятно, когда нас называют удачным прибытием до того, как мы успели что-нибудь испортить.

Аделард посмотрел на него.

— Я предпочитаю начинать с оптимизма. Он экономит время на вступительные отчаяния.

Джепето моргнул.

— Лютор, мне нравится этот эльф.

Двалин сошёл тяжело, оглядывая стены и дым за городом.

— Орков сколько?

— Последний подсчёт — сто двенадцать, — сказал Аделард. — Но орки двигаются, спорят, дерутся между собой и не стоят достаточно любезно, чтобы их было удобно пересчитать.

— Откуда?

— Это один из вопросов, на который я с удовольствием получил бы ответ перед смертью. Предпочтительно задолго до неё.

Лютор посмотрел на форт.

— Форт крепкий.

— Против кораблей — да. Против нападения с моря — прекрасно. Против пиратов — достойно. Против сотни орков, пришедших с суши, пока значительная часть гарнизона отсутствует, — менее убедительно.

— Где правитель? — спросил Джепето.

— Лорд Вальденфельд отбыл на переговоры к соседнему дому. Взял с собой гвардию, поскольку переговоры важные, а важные переговоры, как правило, отличаются от засад только наличием стульев.

— Орочий десант, выброшенный штормом на остров Знатного дома, пока правителя нет дома, — сказал Джепето. — Звучит как начало плохой военной песни. Хоть кто-то остался?

— Да. Городская стража, портовая стража, ополчение, несколько охотников, три человека, уверяющих, что когда-то служили в Империи, хотя один из них явно врёт о чине, и я.

— А орков больше сотни, — сказал Двалин.

— Именно.

— Стены стоят?

— Пока.

— Почему не штурмуют?

Аделард посмотрел в сторону холмов.

— Готовятся. Ищут слабое место. Ждут ночи. Или спорят, кто первым получит право умереть под стеной. Орочья тактика иногда трудноотличима от семейного ужина с оружием.

Джепето тихо сказал:

— Определённо нравится.

Лютор посмотрел на город. Люди на стенах всё ещё смотрели на «Гиперион»: на его пушки, на команду, на капитана, который ещё не успел сказать ни да, ни нет, но уже стал частью их надежды просто потому, что пришёл с моря и не выглядел как торговец тканью.

— Вам нужна помощь, — сказал Лютор.

— Да, — ответил Аделард просто, без гордости и без попытки спрятать отчаяние за титулами. — Нам нужна помощь. Корабль с пушками. Люди, которые умеют драться. Капитан, который, судя по слухам, имеет привычку появляться в местах, где ситуация уже почти испорчена, и делать её как минимум интереснее. Я бы предпочёл просить в более спокойной обстановке, с вином, картой и достойной речью. Но орки плохо уважают расписания.

Лютор переглянулся с Джепето.

Гном вздохнул.

— Мы только что хотели найти офицеров, отдохнуть, купить припасы и не участвовать в осаде.

— Это распространённое желание, — сказал Аделард. — Я тоже сегодня утром хотел выпить чай без доклада о таране.

Двалин посмотрел на орков, потом на Лютора.

— Капитан?

Лютор не ответил сразу.

За спиной на «Гиперионе» стояла команда, которая росла, пушки, одна из которых уже исчезла во имя истории. Там была Анна, которая, вероятно, уже мысленно считала будущих раненых, даже не услышав весь разговор. Там был Дэн у штурвала, молчаливый, но смотрящий на вход в гавань так, будто уже прикидывал, как держать корабль в случае атаки.

Впереди был город, осаждённый орками.

И очередная возможность сказать: «Это не наше дело».

Лютор почти улыбнулся.

— Расскажите подробнее, мастер Аделард, — сказал он. — Сколько у вас людей, где орки, где слабые места и сколько времени до ночи.

Аделард кивнул.

— Благодарю, капитан. Полагаю, теперь вступительное отчаяние действительно можно опустить.

Джепето посмотрел на дым за городом.

— Ну что ж. Сондстад. Орки. Сотня с лишним. Форт, который смотрит не туда. Правитель отсутствует. Гвардии нет. Мы только что прибыли.

Он вздохнул.

— День почти начал казаться простым. Сам виноват — поверил.

Где-то за стенами города орочий рог протрубил низко и грубо. Ответом ему стал тревожный звон городского колокола.

А «Гиперион» стоял у причала, ещё не успев остыть после пути, и снова оказался там, где чужая беда уже протягивала к нему руку.

Глава 12. План обороны

Аделард Вальден не тратил время на отчаяние.

Это понравилось Лютору почти сразу.

Многие люди, оказавшись между городом, сотней с лишним орков и отсутствующим правителем, выбрали бы один из двух путей: начали бы кричать или начали бы делать вид, что всё под контролем. Первый путь был бесполезен. Второй — опасен. Аделард выбрал третий: говорил спокойно, признавал плохое плохим и сразу переходил к тому, что можно сделать, пока плохое не стало ужасным.

Они собрались в зале портового управления. Снаружи били тревожные колокола; звук то усиливался, то проваливался под шум гавани, крики со стен и далёкий глухой рёв орочьих рогов. В узкие окна было видно форт, мачты «Гипериона», каменные причалы и дым за городскими стенами. На большом столе лежала карта Сондстада и ближайших холмов — старая, местами заляпанная воском и вином, но достаточно подробная, чтобы понять главное: город действительно был построен лицом к морю.

Со стороны гавани всё выглядело надёжно. Форт, толстые стены, пушки на морских бастионах, цепь, которую можно было поднять у входа в порт, склады, каменные причалы, узкие проходы между зданиями. Любой пират, решивший взять Сондстад с воды, быстро понял бы, что его жизнь стала короче и громче.

С суши всё было хуже. Не беззащитно — нет: стена была, ворота были, башни были. Но сухопутная оборона на островах всегда считалась вторым делом. Дорога с холмов шла к северным воротам; рядом тянулись старые сады, каменные ограды, несколько домов за городской чертой и сухой овраг, который на карте выглядел незначительной линией, а в жизни мог оказаться отличным путём для тех, кто не спрашивает разрешения у ворот.

— Основной удар будет здесь, — сказал Аделард, тонким пальцем указывая на северные ворота. — Или здесь.

Он сдвинул палец к оврагу.

Двалин наклонился над картой так, будто хотел лично запугать нарисованный овраг.

— Почему не сразу оба?

— Потому что судьба иногда проявляет скромность.

— Орки — нет.

— Поэтому я сказал «или» только из уважения к грамматике.

Джепето хмыкнул.

— Вы удивительно спокойно говорите о том, как нас будут убивать с двух сторон.

Аделард поднял глаза.

— После двухсот лет службы Дому Вальденфельд человек либо начинает говорить спокойно, либо перестаёт говорить вообще. Я выбрал первое. Кроме того, паника занимает время, а я очень не люблю тратить полезные ресурсы на бесполезные занятия.

— Запишу, — сказал Джепето. — Хорошая фраза для таблички над мастерской.

— Если город выстоит, я разрешу вам её украсть.

Двалин ткнул пальцем в сторону северных ворот.

— Людей сколько?

— Стража — тридцать семь человек, если считать двух с лёгкими ранами и одного, который утверждает, что его лихорадка не мешает держать копьё. Ополчение — около шестидесяти, но половина из них держала оружие только на праздниках, когда надо было красиво стоять у ворот. Охотников — восемь. Бывших военных — трое. Один действительно служил, один, возможно, служил, третий явно врёт, но умеет чистить меч так, будто видел настоящего сержанта.

— Прекрасно, — сказал Джепето. — У нас есть войско, если слово «войско» очень сильно обидеть.

Двалин посмотрел на него.

— На полдня хватит.

— Это должно было утешить?

— Нет.

Лютор стоял у края стола, слушал и смотрел на карту. Он уже видел, как город будет принимать удар: ворота, забитые людьми, которые держат копья слишком высоко; узкий овраг, куда орки полезут под щитами; паника на стенах, если таран дойдёт слишком близко. И гавань, где «Гиперион» со своими пушками мог стать преимуществом — если это преимущество удастся использовать.

— Орков чуть больше сотни? — спросил он.

— Последний подсчёт — сто двенадцать, — сказал Аделард. — Но они двигаются, спорят, дерутся между собой и, к сожалению, не стоят достаточно любезно, чтобы их было удобно пересчитать. Возможно, сейчас сто пятнадцать. Возможно, сто восемь. Я предпочитаю считать, что их достаточно.

— Осадное оружие?

— Два тарана. Грубые, но тяжёлые. Несколько больших щитов из дверей, досок и обитой железом мебели. Луки, копья и топоры, много топоров. И, кажется, вождь, который понимает, что делает.

— Имя? — спросил Дэн.

Навигатор стоял у стены, как обычно, будто случайно оказался частью помещения, но слушал внимательнее многих за столом.

— Мы слышали, как они кричали что-то вроде «Гаррук», — ответил Аделард. — Один из стражников утверждает, что полное прозвище — Кровавый Прибой. Я не уверен, где он это услышал, но звучит достаточно неприятно, чтобы быть правдой.

Джепето поднял палец.

— Орк с именем Гаррук Кровавый Прибой на острове, куда его, вероятно, забросило штормом. Мир, конечно, любит тематическое единство.

Аделард слегка склонил голову.

— Мир редко бывает хорошим драматургом, но иногда ему удаётся.

Лютор посмотрел на гавань за окном.

— «Гиперион» может оказать артиллерийскую поддержку.

— Именно поэтому я рад вашему прибытию.

— У нас три пушки, — сказал Лютор. — Две лёгкие. Одна средняя.

Аделард моргнул.

— Странный набор.

Джепето кашлянул.

Все посмотрели на него.

— Одна из средних, — сказал он, — внесла решающий вклад в недавнюю морскую дискуссию и завершила своё материальное существование.

Аделард помолчал.

— То есть?

— Она выстрелила очень хорошо, — сказал Двалин.

— И перестала быть пушкой, — добавил Лютор.

— Полностью? — уточнил эльф.

Джепето развёл руками.

— Философски — возможно, нет. Физически — да.

Аделард медленно кивнул, принимая и это.

— Три пушки лучше, чем ни одной.

— Да, — сказал Дэн.

— Но у нас нет канонира, — сказал Двалин.

Это повисло в воздухе тяжелее, чем слово «орки».

Аделард посмотрел на него.

— Совсем?

— Совсем. Есть матросы, которые умеют тащить, заряжать, чистить и бояться. Есть я, который умеет командовать людьми, чтобы они не стояли там, где пушка их переедет. Есть Таратор, который понимает металл, порох и как сделать так, чтобы пушка сказала «бум» громче, чем нужно. Есть Дэн, который поставит корабль как надо. Но канонира нет.

— Пушки есть, — сказал Джепето. — Пушечного языка нет.

Двалин кивнул.

— Хорошо сказал. И плохо.

Аделард посмотрел на карту уже иначе, внимательнее, как человек, который мысленно вычитал из плана всё лишнее и оставлял только то, что, возможно, ещё выдержит реальность.

— Тогда ваши пушки не выиграют бой.

— Нет, — сказал Лютор. — Но могут выиграть время.

— А время, — сказал Аделард, — иногда почти не отличается от победы. До тех пор, пока не заканчивается.

Лютор провёл пальцем по карте от гавани.

— Если Дэн поставит «Гиперион» здесь, у нас будет угол по дороге к воротам.

— Узкий, — сказал Дэн.

— Но будет?

— Да.

— Можно бить по таранам, скоплениям, большим щитам. Не по отдельным оркам.

— Я бы не советовал бить по отдельным оркам ядрами, — сказал Джепето. — Не из жалости. Из-за математики, пороха и унижения здравого смысла.

Аделард задумчиво посмотрел на линию между гаванью и северными воротами.

— Если ваши пушки задержат таран, город удержит ворота дольше.

— Если попадут, — сказал Двалин.

— Попадут? — спросил Аделард.

Двалин посмотрел на Джепето. Джепето посмотрел на Лютора. Лютор посмотрел на Дэна.

Дэн сказал:

— Возможно.

Аделард закрыл глаза.

— Прекрасно. У нас есть план, основанный на слове «возможно».

— Это всё ещё лучше, чем план, основанный на слове «надеемся», — сказал Джепето.

Дэн повернул к нему голову.

— Да.

— Видишь? Я учусь.

Лютор вернулся к карте.

— План такой. «Гиперион» остаётся в гавани и бьёт по подходам к воротам. Дэн держит позицию. Двалин координирует расчёты и, если нужно, связь с городскими защитниками. Джепето следит за пушками.

— «Следит» — очень мягкое слово, — сказал гном. — Я буду молиться механизмам, ругаться на людей и пытаться не дать всем умереть из-за неправильной чистки ствола.

— Это и значит следить, — сказал Двалин.

— Грубая профессия.

— Анна, — продолжил Лютор. — Лазарет.

Анна Кьюсс стояла чуть в стороне, рядом с Аделардом. Её пригласили на совет, потому что она сама пришла, посмотрела на всех так, будто приглашение было формальностью, и спросила, где в городе будут складывать раненых. После этого спорить с ней никто не захотел.

— Храмовый зал подойдёт, — сказал Аделард. — Там каменный пол, много места, рядом колодец.

— Плохой свет, — сказала Анна.

— Можно принести лампы.

— Принесите. Много. Ещё чистую ткань, кипячёную воду, спирт, уксус, целебные зелья, столы, двери на козлах, если столов не хватит, иглы, нитки, ножи, которые не использовали вчера для рыбы, и людей, которые будут делать то, что я скажу, а не спрашивать, почему я это говорю.

Аделард сделал пометку.

— Сколько людей?

— Сколько дадите.

— Подготовленных?

Анна посмотрела на него.

— Если бы у вас были подготовленные, вы бы не спрашивали так печально.

Эльф впервые за всё собрание почти улыбнулся.

— Верно.

— И ещё. Если начнётся большой штурм, вы принесёте мне больше раненых, чем я смогу вылечить. Я буду выбирать, кого спасать первым.

В комнате стало тише.

Анна говорила без жестокости. Именно поэтому слова прозвучали жестоко.

— Вам это не понравится, — сказала она. — Мне тоже. Но если кто-то начнёт спорить у меня под рукой, я велю его вынести как препятствие. Живым или нет — как получится.

Джепето тихо сказал:

— Доктор Кьюсс, вы умеете вдохновлять так, что хочется заранее не раниться.

— Начните с этого, — ответила она.

Аделард, кажется, запомнил каждое слово.

— Я распоряжусь. Храмовый зал будет вашим до конца боя.

— До конца лечения, — поправила Анна.

— Разумеется. Это, к сожалению, обычно дольше.

Лютор посмотрел на Аделарда.

— Награда.

Эльф кивнул, словно ждал этого.

— Дом Вальденфельд оплатит помощь. Деньгами, припасами, ремонтом и письмом рекомендации для тех портов, где имя нашего дома ещё что-то значит.

— Сумма?

— Если город выстоит — три тысячи золотых немедленно. Ещё столько же после возвращения лорда Вальденфельда, если ваши действия будут признаны существенными для обороны. Ремонт повреждений, полученных в бою, в пределах возможностей Сондстада. Припасы на следующий переход.

Джепето поднял палец.

— «Если ваши действия будут признаны существенными» звучит как дверь, через которую могут уйти деньги.

Аделард посмотрел на него спокойно.

— Я служу уже третьему поколению Дома Вальденфельд, господин Таратор. Я видел множество способов, которыми люди пытаются уйти от выплаты денег. Сейчас у нас орки у ворот, отсутствующий правитель, слабая сухопутная оборона и корабль с тремя пушками, который пришёл очень вовремя. Если после этого кто-то не признает вашу помощь существенной, я лично объясню ему ошибку. Очень подробно.

Джепето чуть склонил голову.

— Беру свои слова обратно.

— Не обязательно. Осторожность полезна. Особенно рядом с аристократами и казначеями.

— Мне точно нравится этот эльф, — сказал Джепето уже тише.

Лютор кивнул.

— Мы согласны.

Аделард поднялся.

— Тогда у нас есть план.

Двалин посмотрел на карту.

— У нас есть начало плана.

Дэн сказал:

— Достаточно.

Джепето вздохнул.

— Я ненавижу, когда это правда.

Подготовка шла весь день.

Сондстад больше не пытался казаться обычным городом. На улицах не торговали, не пели, не спорили о рыбе, не звали покупателей. Двери закрывали, окна заколачивали, детей и стариков переводили ближе к храму и внутренним кварталам. Мужчины и женщины, которые ещё вчера были лавочниками, грузчиками, свечниками, прачками, подмастерьями и рыбаками, теперь стояли у стен с копьями и лицами людей, которым объяснили, куда колоть, но не объяснили, как не бояться.

Двалин объяснял.

Своим способом.

— Копьё держать двумя руками! Двумя! Если у тебя есть третья, покажешь после боя, я оценю пользу! Щит выше! Выше — это не у неба, идиот, это между твоей грудью и орочьим топором! Ты, с рыжей бородой! Если ещё раз повернёшься спиной к воротам, я решу, что ты хочешь лично показать оркам дорогу!

Городская стража сначала пыталась обижаться на то, что чужой дварф командует слишком громко. Потом один из стражников сделал ошибку в строю, Двалин исправил её одним словом и ударом древка по ногам, и все вдруг поняли: этот дварф не просто орёт. Он знает, почему орёт.

Аделард не мешал. Более того, он поставил своих людей так, чтобы распоряжения Двалина передавались дальше. Старый эльф ходил вдоль стен, тихо говорил с десятниками, отправлял мальчишек-посыльных, уводил излишне храбрых горожан туда, где их храбрость могла принести пользу, а не умереть красивой бессмыслицей у ворот.

— Удивительно разумный эльф, — сказал Джепето, наблюдая это с палубы «Гипериона».

— Он понимает, что времени мало, — ответил Лютор.

— Всё равно удивительно. Обычно люди тратят половину кризиса на спор, кто имеет право отдавать приказы, и вторую половину — на смерть от последствий.

На «Гиперионе» готовили пушки.

После того, что случилось с «Медузой», каждую из них осматривали так, будто она могла обидеться и повторить судьбу исчезнувшей сестры. Джепето проверял стволы, щупал металл, слушал лафеты, нюхал порох, смотрел на фитили и постоянно что-то записывал. Вернувшийся из города Двалин стоял рядом и следил, чтобы гном не «улучшил» ничего без разрешения.

— Я просто усиливаю крепление.

— Нет.

— Но оно слабовато.

— Нет.

— Двалин, если лафет треснет при откате…

— Он треснет меньше, чем если ты поставишь туда неизвестную хрень из своего кармана.

— Это не хрень. Это регулируемый амортизирующий клин.

— Нет.

— Ты даже не знаешь, как он работает.

— Именно поэтому нет.

Дэн поставил корабль в гавани так, что «Гиперион» оказался на странном, на первый взгляд неудобном месте. Не прямо у главного причала, не у форта, а под углом к северной части гавани, где между двумя складами открывался узкий сектор на дорогу к сухопутным воротам.

— Здесь? — спросил Лютор.

— Да.

— Место выглядит плохим.

— Для стоянки. Хорошее для стрельбы.

— А если придётся быстро отходить?

— Плохо.

— Прекрасно.

— Но нужно.

Джепето посмотрел на линию между складами.

— Значит, стрелять будем через вот это узкое каменное горло, по дороге, по которой орки потащат таран?

— Да, — сказал Дэн.

— Если пушка попадёт.

— Да.

— Если расчёт не ошибётся.

— Да.

— Если дым не закроет вид.

— Да.

— Если лафет не развалится.

— Да.

— Ты мог бы иногда добавлять что-нибудь утешительное.

Дэн подумал.

— Позиция лучшая.

— Вот. Видишь? Можешь, когда хочешь.

— Нет.

Анна заняла храмовый зал.

К вечеру там уже лежали чистые ткани, кипела вода, стояли лампы, столы, двери на козлах, ведра, тазы, ножи, нитки, спирт, уксус, пара флаконов с целебным зельем и несколько людей с такими лицами, будто они уже пожалели, что вызвались помогать. Петька был среди них. Ещё трое местных женщин, один старый цирюльник и мальчишка из храма, которого Анна назначила носить воду и не задавать вопросов до третьего колокола.

— А после третьего? — спросил мальчишка.

— После третьего у тебя не будет времени.

Он больше не спрашивал.

Лютор зашёл в храм ближе к вечеру. Анна стояла у стола, раскладывая инструменты, и на фоне алтаря, ламп и рядов приготовленных носилок выглядела не святой и не жрицей, а человеком, который собирается спорить со смертью скальпелем, чистой водой и упрямством.

— Готовы?

— Нет, — сказала она. — Но лучше, чем было.

— Это хороший ответ?

— Это честный ответ. Хорошие закончились утром.

Она посмотрела на него внимательнее.

— Вы будете на корабле?

— Сначала да. Пушки могут решить бой.

— А если не решат?

— Тогда пойдём к стенам.

— И принесёте мне много работы.

— Постараемся принести меньше.

— Все так говорят.

Лютор хотел улыбнуться, но не получилось.

— Если станет совсем плохо…

— Я останусь здесь, — сказала Анна.

— Я не это хотел сказать.

— Но вы это думали. Раненые не могут бежать быстрее орков. Если лазарет начнут переносить в середине штурма, половина умрёт по дороге. Я останусь здесь до последнего разумного момента.

— А неразумного?

— Тогда вытащите меня силой, если будете живы.

Лютор кивнул.

— Договорились.

Анна взяла чистую иглу, посмотрела на неё на свет и сказала:

— И капитан.

— Да?

— Не геройствуйте так, чтобы мне пришлось выбирать между вами и пятью стражниками.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Я знаю.

Она вздохнула.

— Все вы всё знаете. Потом всё равно приходите с дырками.

Орки начали штурм на закате.

Не ночью, не дав городу ещё несколько часов страха и подготовки. Солнце только коснулось края холмов, когда с орочьего лагеря донёсся первый рог — низкий и грубый. Такой звук не звал, он толкал.

У стен Сондстада сразу стало тихо. Потом второй рог ответил первому, затем третий, и на холмах зашевелились тёмные фигуры.

Орки пошли к городу.

Они двигались группами, рассредоточенно, под большими грубыми щитами из досок и железных полос. Впереди — несколько десятков с щитами и луками. За ними — таран. Один из двух. Толстое бревно, обитое металлом, на тяжёлой раме с колёсами. Его толкали и тащили сразу два десятка орков. Ещё одна группа двигалась ближе к оврагу, держась ниже, чтобы стена не сразу дала по ним полный залп.

На одном из холмов стоял высокий орк с красной полосой на лице. Даже издалека он выделялся: крупнее остальных, в тёмном кожаном доспехе с металлическими пластинами, с большим топором за спиной. Рядом с ним держали знамя — тёмное, с красной волной, похожей на кровь.

— Гаррук, — сказал Лютор.

Джепето, стоявший на палубе у средней пушки, посмотрел в сторону холма.

— По крайней мере, теперь понятно, кто решил испортить вечер.

Дэн стоял у штурвала.

«Гиперион» был готов.

— Дальность? — спросил Лютор.

Дэн смотрел между складами, на дорогу, на движение тарана.

— Скоро.

Двалин поднял руку у пушек.

— Ждать команды! Ждать, мать вашу! Кто выстрелит раньше, будет заряжать следующий залп собственными зубами!

Матросы у пушек нервничали. Лютор видел это, все видели. Орки приближались. Таран катился по дороге. Городские лучники открыли огонь первыми: стрелы пошли со стены неровным дождём. Несколько орков упали, но большинство укрылось за щитами. Ответные стрелы ударили по стенам, по щитам, по камню, по людям. Где-то крикнули.

— Теперь, — сказал Дэн.

— Огонь! — рявкнул Двалин.

Первая лёгкая пушка выстрелила.

Ядро ударило в землю перед тараном и взметнуло фонтан грязи, камней и пыли. Орки вздрогнули, часть переднего ряда сбилась, но таран не остановился.

— Низко! — проревел Двалин. — Куда ты целился, в память предков?!

— Я… я думал…

— Не думай! Слушай!

Вторая лёгкая пушка выстрелила следом, но слишком поздно: орки уже сместились. Ядро ударило в край дороги, разнесло каменную ограду, и осколки посыпались на щитоносцев. Двое упали, один завопил, но таран продолжил движение.

— Попали! — крикнул кто-то.

— Не туда! — рявкнул Двалин. — Это разные вещи!

Средняя пушка грохнула третьей. Её ядро пошло выше, чем нужно, ударило в склон за орками и разорвало землю за их спинами.

Красиво. Громко. Бесполезно.

Джепето побледнел от ярости.

— Угол! Я говорил про угол! Кто тронул клин?!

Матрос рядом с ним замер.

— Я только…

— «Я только» — это надпись на могиле всех плохих расчётов!

Орки закричали. Не от страха — от злости. Они поняли, что пушки страшны, но неточны. Это было хуже, чем если бы они просто боялись. Страх заставляет отступать. Понимание чужой ошибки заставляет бежать быстрее.

Дэн чуть повернул штурвал, удерживая корабль в секторе.

— Ещё.

— Перезарядить! — крикнул Двалин. — Быстро! Чистить стволы! Чистить, я сказал! Не суй туда заряд, пока не прочистил!

Скорость начала убивать порядок. Пороховые мешки подавали не тем людям. Банник застрял у лёгкой пушки. Один матрос чуть не поднёс заряд к ещё тлеющему стволу, и Джепето успел ударить его по руке так, что тот выронил мешок.

— Хочешь выстрелить собой?! — заорал гном. — Потому что именно это сейчас будет!

— Таран приближается, — сказал Дэн.

— Мы видим! — крикнул Джепето.

— Плохо видите.

— Сейчас не время быть правым!

Второй залп вышел хуже первого.

Одна лёгкая пушка дала выстрел с запозданием, и ядро пролетело над передним рядом щитов, уйдя в холм. Вторая ударила удачнее: попала в край щитовой группы, разметала двух орков и сбила ещё троих с ног. На стене закричали от радости.

Радость оборвалась сразу.

Пушка резко откатилась назад. Слишком резко. Откатный канат, плохо закреплённый в спешке, сорвался. Лафет ударил в бортовую стойку, дерево треснуло, один матрос упал и едва не угодил под колесо.

Двалин оказался рядом мгновенно.

— Стоп! Эту не трогать!

— Но она ещё может…

— Она может переломать нам ноги! Назад!

Средняя пушка выстрелила снова.

На этот раз удачнее — ядро прошло рядом с тараном, ударило в землю сбоку и разнесло колесо у одной из защитных повозок орков. Несколько щитоносцев упали. Таран качнулся.

— Есть! — крикнул Хрум.

— Не таран! — рявкнул Двалин.

— Но рядом!

— «Рядом» не сломает ворота!

Орки подхватили таран и потащили дальше.

Городские стены уже дрожали от ударов стрел и камней. У оврага началась отдельная схватка: часть орков, как и боялся Двалин, двинулась туда. Стражники на башне кричали, передавая сигнал. Над воротами Аделард стоял с посыльными, глядя то на дорогу, то на «Гиперион», и его спокойствие всё ещё держалось, но стало тоньше.

Связной прибежал к причалу, задыхаясь.

— Они идут через овраг! Управитель просит огня туда!

Джепето посмотрел на Дэна.

— Мы можем бить туда?

Дэн не сразу ответил. Он посмотрел на склады, на линию гавани, на угол корабля, на мачты, на ветер.

— Нет угла.

— Конечно нет.

Третья перезарядка почти сорвалась.

Лёгкая пушка, та, что ещё не разбила лафет, задымила неправильно. Не после выстрела — перед. Из ствола шёл тонкий, злой дымок.

Джепето увидел его и побелел.

— Назад! Все назад от пушки!

— Но заряд…

— Назад, я сказал!

Он вырвал у матроса банник, заглянул сбоку, не приближая лицо к стволу, и выругался так, что Хрум уважительно кивнул.

— Там тлеет. Кто чистил?

Молчание.

— Кто чистил?!

Один молодой матрос поднял руку.

Джепето посмотрел на него так, будто тот лично пытался убить всю математику мира.

— Ты не чистил. Ты погладил ствол палкой и решил, что этого достаточно.

— Я…

— Молчать. Воду. Осторожно. И если эта штука сейчас рванёт, я вернусь призраком и буду учить тебя артиллерии вечность.

Лёгкая пушка вышла из боя.

Осталась средняя.

Таран уже был близко к воротам.

Слишком близко.

Со стены лили масло, бросали камни, стреляли. Орки умирали, но другие вставали на их место. Щиты поднимались. Таран шёл.

— Среднюю на таран, — сказал Лютор.

— Я знаю! — крикнул Джепето.

— Дэн?

— Держу.

Навигатор почти не двигался, но «Гиперион» стоял в воде живым существом, удержанным в точке между течением, ветром и причалом. Лютор чувствовал, как трудно это было. Корабль хотел сместиться. Вода тянула. Ветер давил. Дэн держал.

Джепето сам проверил угол.

Руки у него были в саже.

Лицо — серое.

— Не трогать клин, — сказал он тихо.

Матросы вокруг замерли.

— Не дышать на клин. Не думать о клине. Не смотреть на клин с личным мнением. Ясно?

— Ясно.

— Заряд.

— Есть.

— Ядро.

— Есть.

— Фитиль.

Он сам взял фитиль.

Двалин посмотрел на него.

— Таратор.

— Я знаю.

— Без БУМ.

Джепето на секунду улыбнулся.

— Постараюсь сделать маленький.

— Обычный.

— Как скажешь.

Дэн сказал:

— Сейчас.

Джепето поднёс фитиль.

Средняя пушка выстрелила.

Ядро пошло ниже. Лучше. Почти идеально.

Оно ударило не в центр тарана, а в переднюю часть рамы. Дерево разлетелось, один из орков, толкавших конструкцию, исчез под обломками. Таран перекосился, упал одним краем и врезался в землю.

На стене взревели.

Город закричал.

Орки тоже.

Но таран не был уничтожен полностью. Он был остановлен. На время.

И сразу после выстрела средняя пушка откатилась назад.

Канаты выдержали.

Лафет — нет.

Сухой треск был почти тихим на фоне боя, но Двалин услышал. Джепето тоже. Левая щека лафета пошла трещиной. Металлическая скоба вырвалась наполовину. Колесо перекосилось.

— Ещё выстрел, — сказал Хрум. — И добьём.

Двалин уже смотрел на трещину.

— Нет.

— Боцман…

— Нет!

Джепето хотел возразить. Очень хотел. Лютор видел это по лицу. Потом гном посмотрел на лафет, на ствол, на людей вокруг, на трещину, которая могла превратить следующий откат в мясорубку.

— Он прав, — сказал Джепето.

Хрум выругался.

Двалин повернулся к Лютору.

— Пушки кончились.

— Все?

— Одна с разбитым лафетом. Одна тлеет и может рвануть. Средняя с треснувшим лафетом. Стрелять можно только если мы хотим убить своих раньше орков.

Лютор посмотрел на берег.

Таран стоял перекошенный, но орки уже пытались поднять его снова. У оврага схватка становилась плотнее. На стене кто-то упал. Над воротами вспыхнул огонь. Из города донёсся первый настоящий крик паники.

План ещё не умер, но уже истекал кровью.

Аделард на стене повернулся к гавани. Даже издалека Лютор увидел: эльф понял.

Артиллерийская поддержка закончилась.

Джепето стоял среди трёх бесполезных пушек, с серыми от пороха руками.

— Если бы у нас был канонир…

Он не договорил.

Дэн держал штурвал. Двалин смотрел на город. Лютор чувствовал, как решение поднимается внутри, тяжёлое и неизбежное.

— Двалин, — сказал он. — Собирай людей.

— В город?

— В город.

Джепето поднял голову.

— Мы бросаем корабль?

— Нет. Дэн остаётся. Часть команды остаётся с ним. Остальные — со мной.

Дэн сказал:

— Принято.

Ни спора. Ни вопроса.

Двалин уже раздавал команды.

— Хрум! Отто! Рика! Марен! Всех, кто держит оружие не декоративно, ко мне! Живо! Капитан ведёт нас туда, где план уже сдох, значит, будем работать руками!

Джепето посмотрел на свои перчатки.

Потом на город.

— Я ненавижу, когда пушки молчат.

Лютор поправил щит.

— Тогда заставим говорить нас.

Со стороны северных ворот снова ударил орочий рог.

На этот раз ближе.

Сондстад держался.

Но теперь уже не благодаря плану.

А вопреки тому, как быстро он начал рушиться.

Глава 13. Когда пушки молчат

Пушки замолчали.

Это было хуже, чем если бы они просто не стреляли с самого начала.

Если бы у «Гипериона» не было пушек, никто бы не рассчитывал на чудо из железа, пороха и правильного угла. Город сразу готовился бы к рукопашной, Двалин с самого начала ставил бы людей у ворот, Джепето придумывал бы ловушки на улицах, Лютор думал бы не о залпах, а о проломах.

Но пушки были.

И они подвели.

Не потому, что были плохими. Пушки как раз были хорошими: дорогими, тяжёлыми, честными. Они сделали бы своё дело, окажись рядом человек, который понимал их лучше, чем матросы понимают верёвки после третьей кружки рома. Но канонира не было. Были спешка, дым, тлеющий ствол, треснувший лафет, сорванные крепления, чужие руки, слишком много страха и слишком мало опыта.

Теперь северные ворота Сондстада дрожали под ударами тарана.

Одна лёгкая пушка стояла перекошенная у борта, будто ей самой было стыдно. Вторая дымилась тонкой опасной струйкой, и Джепето запретил подходить к ней ближе чем на десять шагов, кроме как с водой и последними словами. Средняя пушка, их главный аргумент, стояла с треснувшим лафетом и выглядела так, будто следующий выстрел действительно может убить больше своих, чем орков.

Двалин уже не ругался.

Это было плохим признаком.

Он просто смотрел на город. На ворота. На дым, поднимающийся над стеной. На людей, которые надеялись на залпы с гавани, а получили три испорченные пушки и слишком мало времени.

— В город, — сказал Лютор.

— В город, — подтвердил дварф.

И с этого мгновения всё стало движением.

Хрум рванул вниз по палубе, собирая тех, кто мог держать оружие. Отто застегнул перевязь, не задавая вопросов. Рика проверила клинок и арбалет. Марен, широкоплечий матрос с лицом человека, который очень хотел быть где-нибудь ещё, но всё равно остался, взял короткое копьё. Тиль, ещё недавно боявшийся дышать рядом с Дэном неправильно, схватил щит и побледнел так, будто щит был надгробной плитой.

— Ты уверен? — спросил его Хрум.

— Нет.

— Хорошо. Дураки уверены чаще. Пошёл.

Джепето стоял у средней пушки, глядя на трещину в лафете. На лице у него была не просто злость, а почти личная обида: так смотрит мастер на механизм, который мог стать прекрасным, но оказался в руках неподготовленного мира.

— Если бы был канонир, — сказал он тихо, — эта дрянь уже лежала бы в щепках у ворот.

— Таран? — спросил Лютор.

— Таран. Орки. Их щиты. Возможно, гордость их вождя. Много полезных вещей могло бы лежать в щепках.

— Потом.

— Да. Потом я составлю список всего, что мы испортили отсутствием одного нужного человека.

Двалин резко повернулся.

— Список составишь, когда не будет орков у ворот. Сейчас ноги.

— Ноги есть.

— Тогда двигай ими.

Дэн стоял у штурвала. Не кричал, не суетился, но его взгляд уже был на воде, на причале, на расстоянии между боевой позицией «Гипериона» и тем местом, где команда могла высадиться быстрее всего. Корабль стоял не у самого причала: ради стрельбы его вывели в неудобную, но лучшую позицию между складами, под углом к северной дороге. Теперь эта лучшая позиция стала худшей. До трапа было далеко, до города — ещё дальше, а каждая лишняя минута у ворот превращалась в кровь.

— К причалу, — сказал Лютор.

— Да, — ответил Дэн.

— Быстро.

Дэн посмотрел на него.

— Нужна вода.

Лютор понял сразу.

Он уже чувствовал гавань.

После шторма эта способность больше не была случайностью. Она не стала простой и послушной, но теперь Лютор знал как звать, чтобы море ответило. Здесь не было ярости ночного шторма, огромных волн, тёмных провалов и ветра, который пытался разорвать паруса. Гавань была тесной, тяжёлой от кораблей, камня, причалов и цепей. Вода в ней двигалась медленно, сдавленно, но всё равно была морем.

Лютор шагнул к борту и положил ладонь на мокрое дерево.

— Сейчас.

Он поднял руку.

Вода у кормы дрогнула. Сначала почти незаметно: просто рябь пошла не туда, куда вёл ветер. Потом рябь стала плотнее, собралась в короткую волну и ударила в корму «Гипериона» сбоку — не как штормовой вал, а как толчок плечом.

Корабль сдвинулся.

Матросы вскрикнули.

— Держаться! — рявкнул Двалин.

Дэн повернул штурвал, и тут стало видно, почему он попросил именно это. Другой рулевой, возможно, просто ударил бы корабль о причал или развернул слишком резко. Дэн же поймал толчок так, будто Лютор подал ему не волну, а точно рассчитанный приказ. «Гиперион» повернул, скользнул между двумя стоящими судами, прошёл там, где места казалось слишком мало, и вышел носом к свободному причалу.

— Ещё, — сказал Дэн.

Лютор сжал пальцы.

Вода под левым бортом поднялась, прошла вдоль корпуса и толкнула его вперёд. Не сильно — достаточно. Ровно настолько, чтобы корабль набрал ход, но не потерял управление. Дэн использовал этот ход, развернул штурвал, дал корме уйти в сторону, поймал обратное течение у каменной стенки гавани.

— Меньше.

Лютор ослабил давление.

Волна распалась.

— Теперь справа.

Лютор резко вдохнул и потянул воду у правого борта.

Новая волна ударила снизу и вбок. «Гиперион» послушался, скользнул к причалу так быстро, что люди на берегу отшатнулись. Канаты полетели раньше, чем корабль окончательно встал. Хрум, Рика и двое матросов поймали швартовы, Двалин сам прыгнул на причал и намотал канат на тумбу с такой силой, будто собирался привязать к ней не корабль, а саму войну.

«Гиперион» дрогнул и остановился.

Трап ещё не успели поставить, а Отто уже прыгнул вниз.

— Осторожнее! — крикнул Джепето.

Отто приземлился на мокрый камень, поскользнулся, сделал два совершенно невозможных шага, не упал и улыбнулся.

— Осторожно.

— Ненавижу, — сказал Джепето.

Лютор оглянулся на Дэна.

— Корабль на тебе.

— Да.

— Не отходить.

— Принято.

— Если придётся стрелять?

Дэн посмотрел на три испорченные пушки.

— Не придётся.

Это было не утешением. Это был факт.

Лютор кивнул.

— Держи «Гиперион».

— Держу.

И это прозвучало так, будто пока Дэн стоит у штурвала, корабль действительно нельзя забрать ни оркам, ни ветру, ни самому морю.

До северных ворот они бежали через город.

Сондстад уже не был городом.

Он стал коридором к бою.

Улицы были полны дыма, криков, бегущих людей, воды, рассыпанного зерна, брошенных корзин, перевёрнутых тележек и страха. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина кричала имя мужа. На перекрёстке двое ополченцев тащили раненого стражника к храму; тот пытался идти сам, но ноги у него уже не слушались. Из храмового квартала доносились команды Анны — короткие, резкие, такие уверенные, что даже паника вокруг них немного спотыкалась.

— Дави здесь! Не на рану, выше! Ты, воду! Ты, лампу сюда! Если он кричит, значит, дышит, не мешай ему этим пользоваться!

Петька промчался мимо с ведром в руках, увидел Лютора, хотел что-то сказать, но Анна изнутри крикнула:

— Петька!

Он мгновенно передумал и исчез обратно.

— Лазарет работает, — сказал Джепето.

— Да.

— Звучит страшнее боя.

— Не отвлекайся.

У северных ворот всё было хуже.

Таран бил в створки не часто, но страшно. Каждый удар проходил по дереву, камню и людям, будто кто-то огромный стучал не в ворота, а прямо в грудную клетку города. Створки держались, но с каждым ударом всё менее уверенно. Они вздрагивали, скрипели, осыпали щепу, и после каждого удара в рядах защитников становилось тише.

На стене стража и ополчение отбивались от орков, пытавшихся подняться по лестницам. Лестницы были грубые, сбитые из сырого дерева, но их было много. Одну сбрасывали — две новые поднимались. Снизу летели стрелы. Сверху — камни, кипяток, всё, что можно было бросить.

У оврага уже шла ближняя схватка.

Несколько орков сумели пробраться по сухому руслу и влезть на нижний участок стены, где камень был старее и ниже. Там дрались городские стражники, двое охотников и Аделард Вальден.

Эльф стоял с тонким клинком в руке и, к удивлению Джепето, умел им пользоваться.

Не быстро, как Отто. Не тяжело, как Двалин. А точно, скупо, без красивости. Он не пытался побеждать орков силой — он заставлял их ошибаться и втыкал сталь туда, где ошибка открывала мясо.

— Аделард! — крикнул Лютор.

Эльф на миг повернул голову.

— Капитан. Ваши пушки замолчали.

— Мы заметили.

— Я предполагал, что это плохая новость.

— Мы здесь, чтобы это исправить.

— Тогда проходите к воротам. Там хуже.

Джепето выдохнул.

— Мне нравится, что он говорит «хуже» без истерики. Ненавижу содержание, но уважаю подачу.

Двалин уже ворвался в ближайшую группу ополченцев.

— Щиты вперёд! Не пятиться! Если орк больше тебя, это не значит, что ему надо уступать дорогу! Ты, с топором, не маши как мельница! Колешь, рубишь, отходишь! Хрум, левый край!

— Есть, боцман!

Хрум с двумя матросами врезался в орка, который уже перелез через разбитый зубец стены. Орк был широк, зол и вдвое свежее Хрума, но Хрум ударил его плечом, Марен ткнул копьём в бок, Рика всадила арбалетный болт почти в упор. Орк рухнул вниз, сбив собой лестницу.

— Видишь?! — рявкнул Хрум молодому ополченцу. — Если не знаешь, как убить большого ублюдка, позови друзей и убейте вместе!

— Это учебная методика? — спросил Джепето, пробегая мимо.

— Не знаю, но работает!

Лютор вышел к воротам.

Таран ударил снова.

Дерево треснуло.

Орки за воротами взревели, почувствовав слабость. Ещё несколько ударов — и створки не выдержат. Они ворвутся в город не через пролом, не через узкий лаз, не по лестницам, где можно сбрасывать их вниз, а прямо через главный проход, строем, где за одним орком сразу пойдут трое.

Лютор поднял руку.

Сначала он почти потянулся к воде: к грязи на мостовой, к крови между камнями, к разлитым бочкам, к влажным следам сапог. Поле щупалец могло задержать орков, сбить ноги, спутать строй, схватить запястья, потянуть щиты вниз.

Но таран был деревом — сухим, тяжёлым, обитым железом, пропитанным смолой и потом тех, кто его тащил. Его не испугать. Не удушить. Не схватить за горло.

А вот сжечь — можно.

Лютор не любил огонь.

Огонь был слишком сухим, слишком жадным, слишком прямым. Вода терпит, огибает, ждёт, возвращается. Огонь требует сразу. Ест сразу. Решает сразу.

Но иногда именно это и нужно.

— От ворот! — крикнул Лютор.

Двалин услышал. Не понял, но услышал.

— От ворот! — проревел он. — Назад к баррикаде! Живо! Кто задержится, того орки будут использовать как украшение для тарана!

Защитники отступили на несколько шагов. Неровно, с проклятиями, с недоумением, но отступили. Двое ополченцев попытались остаться у самой створки, и Хрум буквально выдрал их назад за воротники.

— Капитан сказал назад, значит, назад! Хотите спорить — после смерти!

Лютор вытянул руку к щели под створками.

На камнях у ворот вспыхнул круг пламени.

Он был меньше, чем поле щупалец. Куда меньше. Он не мог закрыть улицу, не мог держать десятки врагов, не мог заменить стену. Но здесь, в узком месте, перед самым входом, где таран откатывали для нового удара, огонь оказался точнее любой волны.

Пламя прорвалось под створками наружу: сначала тонкими языками, потом рыжей стеной.

Снаружи заорали.

Те, кто толкал таран, стояли слишком близко. Огонь лизнул руки, бороды, кожаные ремни, щиты. Орки дёрнулись назад. Несколько отпустили раму. Один упал под колесо. Другой, загоревшись, врезался плечом в соседа. Ритм тарана сломался сразу.

Но главное — загорелась передняя обвязка.

Смола, которой орки укрепляли часть рамы, вспыхнула грязным, чёрным пламенем. Сухое дерево занялось быстро. Таран качнулся, ударил в ворота боком, уже без силы, и заскрипел, как раненое животное.

— Лучники! — проревел Двалин. — По тем, кто тушит! Не дать им откатить эту дрянь!

Со стены ударили стрелы.

Орки попытались сбить пламя щитами, залить водой из мехов, оттащить раму назад. Но проход был узким, люди на стенах били сверху, а огонь ел именно то, что должен был есть. Одна боковая балка треснула. Переднее колесо лопнуло. Горящая часть тарана просела, придавив орка, который не успел отпрыгнуть.

Таран больше не мог бить.

На стене кто-то закричал от радости. Крик подхватили другие. На мгновение Сондстад поверил, что худшее удалось остановить.

И тогда снаружи раздался рёв.

Такой сильный, что радость оборвалась сама собой.

Двалин медленно выдохнул.

— Вот теперь он зол.

Из дыма вышел Гаррук Кровавый Прибой.

Он не ждал, пока его воины приведут второй таран. Не искал обход. Не отдавал долгих приказов. Он просто пошёл к воротам через огонь, дым и обломки, как существо, решившее, что если дерево больше не может бить по воротам, значит, будет бить он сам.

На его сапоге вспыхнула смола, но Гаррук даже не посмотрел вниз.

Один из орков попытался подать ему большой щит. Гаррук оттолкнул его плечом. Другой шагнул рядом — и тут же отступил, потому что вождь не оставил места никому.

В руке Гаррука был огромный топор.

Лютор увидел его через трещину между створками: красная полоса на лице, дым вокруг плеч, оскал, глаза без безумия.

В них была только решимость.

— Двалин, — сказал Лютор.

— Вижу.

Гаррук ударил.

Топор вошёл в дерево и металл с таким звуком, будто ворота вскрикнули. Второй удар пришёлся выше. Третий — в ту же трещину, которую уже оставил таран.

Каждый удар был не просто силой. В нём была точность. Гаррук видел, куда бить. Он не заменял таран яростью — он стал тараном, который умеет думать.

С внутренней стороны посыпалась щепа.

— Баррикаду ближе! — рявкнул Двалин. — Телеги, бочки, балки! Если ворота лягут, пусть лягут не прямо нам в кишки!

Люди бросились таскать всё, что могло держать удар: тележные оси, столбы, бочки с песком, камни, обломки оград. Джепето подскочил к одной из телег и сразу начал разворачивать её не так, как пытались ополченцы.

— Не поперёк, идиоты! Под углом! Под углом! Пусть их толпа сама себя зажимает!

— Почему под углом?! — крикнул кто-то.

— Потому что геометрия хочет, чтобы ты жил!

Гаррук ударил снова и нижняя петля сорвалась.

Створка просела.

Гаррук ударил в пятый раз и северные ворота Сондстада не выдержали.

Одна створка сорвалась с петель и рухнула внутрь, ударив по наскоро собранной баррикаде. Вторая треснула от верха до низа и повисла под углом, оставляя широкий, дымящийся, залитый огнём и кровью проход.

Снаружи завыли орки.

Гаррук шагнул в сторону, давая проход своим воинам.

Пламя ещё горело вокруг него, отражаясь в металле топора.

— Вот теперь, — сказал Джепето хрипло, — таран стал личностью.

— К баррикаде! — проревел Двалин. — Держать проход!

Лютор поднял щит.

Огненный круг догорал у ног Гаррука. Таран был уничтожен, но ворота всё равно пали.

Первый орочий натиск разбился о баррикаду.

Не потому, что баррикада была хорошей. Она была ужасной — собранной за минуты из телег, бочек, балок, камней, дверей и чужой паники. В ней были щели, слабые места, перекосы, углы, которые Джепето ненавидел уже просто за то, что они существовали. Но она стояла посреди прохода, а значит, орки больше не могли ворваться всей массой сразу.

Им приходилось лезть через узкое, горящее, дымное горло.

И там их встречали люди.

Двалин держал центр. Не как стена — стена ломается, когда по ней достаточно долго бьют. Двалин был скорее камнем, который кто-то положил в проход и забыл предупредить, что камень умеет ругаться, командовать и рубить по коленям. Его щит звенел. Топор работал коротко: удар по ноге, щитом в лицо, топором в открывшуюся шею.

— Копья ниже! Ниже, мать твою, у орка живот не на небе!

Хрум держал левый край с Мареном и двумя стражниками.

— Вместе! — орал он. — По одному вы мясо, вместе вы неприятность!

Справа Отто двигался возле накренённой телеги, на которую постоянно пытались забраться орки. Улыбка ещё держалась на лице, но стала тонкой, усталой. На щеке кровь, плечо снова разошлось после старой раны, дыхание сбивалось. Он всё равно успевал быть там, где кто-то уже почти падал.

— Щит выше! — крикнул он ополченцу.

Тот поднял щит, и в тот же момент орочий топор ударил в дерево, не в лицо.

— Видишь? Уже лучше!

— Я чуть не умер!

— Но не умер. Отличная основа для обучения.

Лютор стоял рядом с Двалином.

Он больше не призывал огонь. Круг догорал снаружи, выполнив своё дело. Теперь снова было море — пусть и в жалких каплях: вода между камнями, кровь, влажная грязь, пар от потушенного пламени. Из этого он вытягивал щупальца. Тонкие, рваные, но живые. Они скользили по ногам орков, цепляли лодыжки, сдёргивали щиты, отводили удары на ладонь в сторону.

Этого хватало не всегда, но тем не менее решало, кто останется жив.

Группа орков под прикрытием двух больших щитов вдруг вдавилась в проход правее центра. Они шли не по одному, а плотным клином: двое держали щиты впереди, третий давил им в спины плечом, ещё двое за ними уже поднимали топоры, готовые ударить поверх баррикады. На мгновение защита просела. Один стражник попятился, второй споткнулся о бочку, и в проходе открылась щель — не широкая, но достаточная, чтобы орки почувствовали кровь.

— Правый центр! — крикнул Двалин.

Лютор повернулся.

Щупальца не успевали. Они цеплялись, тянули, путали ноги, но щиты держали строй, а мокрые от крови камни не давали воде зацепиться достаточно крепко. Орки уже почти продавили баррикаду, и Лютор увидел за их спинами ещё лица, ещё клыки, ещё топоры.

Тогда он отпустил воду и поднял другую силу.

Ту, что была темнее моря и холоднее ночного ветра над глубиной. Она собралась в груди тяжёлым узлом, прошла по руке и вспыхнула вокруг пальцев не светом, а скорее отсутствием света — плотным, бездонным, с синевато-чёрными краями.

Лютор ударил мистическим разрядом.

Не широко, не наугад. Он вложил силу в узкую линию и направил её в центр щитового клина.

Разряд врезался в передний щит так, будто по нему ударила сама глубина. Дерево треснуло, железная окантовка выгнулась, орк за щитом отлетел назад и сбил тех, кто давил следом. Второй щитоносец удержался, но только на миг — Лютор ударил ещё одним разрядом и того отбросило в сторону.

Проход раскрылся.

— Сейчас! — проревел Двалин.

Хрум, Марен и двое стражников тут же ударили копьями. Отто скользнул вправо, почти потерял равновесие на мокром камне, но каким-то невозможным образом оказался именно там, где нужно, и рассёк руку орка, пытавшегося поднять щит. Джепето добил упавшего громовым ударом в грудь, отбрасывая его обратно в пролом.

— Вот это, — сказал гном сквозь шум боя, — было убедительно.

Лютор опустил руку.

Натиск снова захлебнулся, но только на несколько мгновений. Орки не отступали. Они уже знали, что баррикаду можно продавить. Теперь они пробовали снова и снова, будто море, которое не спорит со скалой, а просто бьёт, пока не найдёт трещину.

Джепето был в режиме «Страж».

В этом не было изящества «Лазутчика». Броня не пыталась быть тихой. Она гремела, шипела, принимала удары, и защитное поле вокруг гнома время от времени дрожало в воздухе, как тонкое горячее стекло. Громовые перчатки били коротко и зло. Каждый удар не просто ломал кости — он сбивал темп, отбрасывал, заставлял даже крупных орков помнить, что маленький противник в броне не обязан быть лёгкой добычей.

И всё равно Джепето не успевал.

Он увидел, как орк с широким топором прорвался через край баррикады и пошёл на Тиля. Мальчишка поднял щит. Щит был уже треснут. Удар должен был сломать и его, и руку под ним.

Слишком далеко.

Джепето понял это мгновенно.

Обычным шагом он не успевал. Молниевой перчатки в этом режиме не было. Да и стрельнуть он не мог: между ним и орком стояли свои. Громовая банка в таком проходе была бы самоубийством с громким вступлением.

Оставался новый контур. Тот самый, который он не должен был включать без испытаний.

Джепето стиснул зубы.

— Ну давай.

И перегнал реагенты в двигательные контуры.

Броня ожила. Не как при самонадевании. Не как при раскрытии забрала. Иначе. Глубже. Пластины на ногах и плечах дрогнули. Внутри контуров побежал жар. Шарниры подхватили движение, усилили шаг, подтолкнули корпус вперёд. Мир вокруг на мгновение стал медленнее.

Не остановился, просто растянулся.

Орочий топор шёл вниз. Тиль поднимал щит. Капля крови падала с края камня.

Джепето сделал шаг.

И оказался там, где не должен был успеть оказаться.

Он ударил орка плечом и громовой перчаткой одновременно. Удар вышел не полным, скорее толчком, но в усиленном рывке брони его хватило. Орка развернуло. Топор прошёл мимо Тиля и врезался в мостовую.

Джепето второй рукой схватил мальчишку за ворот и дёрнул назад так резко, что тот пролетел по камням и врезался в Марена.

— Жив?! — крикнул Джепето.

Тиль моргнул.

— Кажется!

— Потом проверишь!

Орк повернулся к Джепето.

Гном был рядом.

Слишком рядом.

Джепето ударил раз. Второй. Третий. Громовые перчатки били быстрее, чем обычно. Не сильнее — чаще. Броня помогала рукам возвращаться, ногам переставляться, корпусу уходить с линии топора. Джепето двигался рывками, чуть неестественно, будто механизм на мгновение договорился с телом, что оба ненавидят медлительность.

— Джепето! — крикнул Лютор.

— Потом! — крикнул гном. — Я занят нарушением собственных ограничений!

Он пригнулся под удар, врезал орку в колено, потом в грудь, потом ударил громом в щит так, что тот треснул пополам. Орк рухнул.

Джепето резко повернулся к следующему — и едва не упал.

Мир догнал его.

Не полностью, но предупредил.

Внутри брони что-то взвизгнуло. Реагенты пошли слишком быстро, каналы перегрелись, сердце стукнуло в горле. Джепето понял: нельзя долго. Нельзя часто. Два раза в день — надёжно. Три — если готов потом слушать Анну, а это уже само по себе наказание.

— Хорошо, — выдохнул он. — Значит, аккуратно.

Следующий орк ударил его сбоку.

Не топором — щитом.

Удар был сильный, но не смертельный. Обычно защитное поле «Стража» приняло бы часть силы, броня — остальное, а Джепето просто отшатнулся бы и выругался. Но удар пришёлся в тот миг, когда двигательные контуры толкали его вперёд.

Ритм сбился.

Броня дёрнулась.

Мир стал тяжёлым.

Ускорение оборвалось, а тело на мгновение осталось ждать помощи, которой больше не было. Ноги стали медленнее. Руки — тяжелее. Пластины, только что подталкивавшие, повисли лишним железом.

— Дерьмо, — сказал Джепето.

Орк занёс топор.

Лютор успел.

Щупальце из тёмной воды ударило снизу, обвилось вокруг руки орка и потянуло в сторону. Топор врезался в камень рядом с плечом Джепето. Отто появился сбоку и вонзил меч под ребро орку. Двалин добил ударом топора в шею.

— Жив? — спросил Лютор.

Джепето стоял, тяжело дыша.

— Да.

— Что это было?

— Новая плохая идея.

— Работает?

— Да.

— Насколько плохо?

— Спроси позже. Сейчас я слишком медленный, чтобы красиво объяснить.

Двалин схватил его за плечо и встряхнул.

— На ногах?

— На ногах.

— Тогда стой. Если упадёшь, я наступлю, не заметив.

— Заботливо.

У баррикады снова стало тесно.

Гаррук пока не шёл глубже. Он стоял сразу за проломом, среди дыма и горящих обломков, и смотрел, как его воины проверяют защиту города. Он уже сделал главное: ворота пали. Теперь он искал место, где баррикада дрогнет.

И нашёл — левый край.

Там, где Рика с Мареном и двумя стражниками держали накренённую телегу, орки начали давить сильнее. Один зацепил крюком верх телеги и потянул. Второй ударил топором по колесу. Третий полез сверху, не обращая внимания на стрелы.

— Левый! — крикнул Хрум.

Джепето повернулся.

Он всё ещё тяжело дышал после сорванного Ускорения. Внутри брони шипело. Громовые перчатки слушались, но руки стали ватными.

Левый край начал проседать.

Рика упала.

Марен прикрыл её щитом, но двое орков давили на него, а третий уже обходил сбоку.

— Нет, — сказал Джепето.

— Не трать! — крикнул Лютор.

— Поздно спорить с необходимостью!

Он активировал Ускорение во второй раз.

Броня откликнулась хуже.

Жар пошёл по каналам резче. В правом колене что-то щёлкнуло так, что Джепето мысленно пообещал этому месту отдельный разговор после боя. Мир снова растянулся, но по краям зрения появились серые пятна.

Он рванулся к левому краю: проскочил между двумя защитниками, ударил первого орка громовой перчаткой в бок, ушёл под топор второго, толкнул Марена плечом назад и врезал третьему в лицо кулаком так, что защитное поле на миг дрогнуло от отдачи.

— Вставай! — крикнул он Рике.

— Я ранена!

— Это не причина лежать там, где тебя удобно добить!

Марен втащил её назад.

Джепето ненадолго удержал левый край.

Потом из дыма вылетел орочий топор.

Он попал не прямо, только скользнул по наплечнику, но удар был тяжёлый. Достаточно тяжёлый, чтобы защитное поле вспыхнуло и погасло на миг.

Контур сбился и ускорение снова сорвалось, но на этот раз хуже.

Броня дёрнула его вперёд, потом резко отпустила. Джепето почувствовал, как ноги становятся ватными, а корпус — чужим. На мгновение он не то чтобы остановился — он запоздал за самим собой.

Орк понял и ударил снова.

Джепето не успел поднять руку и удар пришёлся по груди. Броня выдержала, поле сняло часть силы, но гнома всё равно отбросило в баррикаду. Из лёгких вышел воздух. В ушах звякнуло. Мир стал серым по краям.

Орк пошёл добивать.

Тиль прыгнул между ними.

Щит мальчишки треснул от первого же удара. Он закричал, но не отступил.

— Уйди! — прохрипел Джепето.

— Нет!

— Тиль!

Водяное щупальце ударило орка по коленям. Отто сзади резанул по шее. Хрум воткнул копьё в бок. Орк рухнул, но Тиль тоже упал, держась за сломанную руку.

Джепето с трудом сел.

— Идиот, — сказал он.

Тиль попытался улыбнуться.

— Учусь у лучших.

— У худших, мальчик. У худших.

Двалин появился рядом, как очень злой кусок стены.

— Тиль к Анне! Таратор, жив?

— Ненадолго, если ты будешь орать прямо в голову.

— Значит, жив.

Двалин поднял его за ремень почти одной рукой и поставил на ноги.

Лютор подбежал к ним.

— Сколько ещё можешь?

Гном посмотрел на него мутным взглядом.

— Сегодня? Один раз. Может быть. Если потом Анна не убьёт меня за саморазборку.

— Не трать без крайней необходимости.

Джепето медленно повернул голову к пролому, где орки продолжали лезть через дым и огонь.

— Лютор, мы стоим у выбитых ворот, где орки пытаются сделать из города мясную лавку. Крайняя необходимость уже сняла сапоги и устроилась жить.

Лютор хотел ответить, но новый рог перекрыл всё.

Гаррук Кровавый Прибой вышел в проход и поднял топор.

Теперь он больше не наблюдал.

Он щел, перешагивая через обломки ворот, остатки огня, тела своих и чужих.

Орки вокруг взревели, потому что вождь лично входил в бой.

— Вот теперь будет плохо, — сказал Хрум.

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает.

— Сейчас? — спросил Джепето.

— Сейчас она хотя бы не врёт.

Лютор поднял щит.

Сил было мало.

Людей было мало.

Пушки молчали.

Баррикада держалась на бочках, телегах, ругани и упрямстве.

Но Сондстад всё ещё стоял.

— Держать баррикаду! — крикнул Лютор.

Его голос подхватили Двалин, Хрум, стражники, матросы.

— Держать!

Орки пошли снова.

Не толпой — волной.

И на этот раз им навстречу стоял не план. Не артиллерия. Не расчёт.

Только люди, которым уже было поздно отступать.

Глава 14. Кровавый прибой

Орки шли волной — не толпой, которая бежит, кричит, давит сама себя и иногда побеждает просто массой, а именно волной, у которой был ритм.

Передние прикрывались щитами. Вторые держали копья поверх плеч. Третьи расширяли пролом, вытаскивая из-под ног обломки ворот и разбитые доски, чтобы следующим было легче давить. Лучники били поверх голов — не слишком точно, зато достаточно часто, чтобы защитники пригибались именно в те мгновения, когда им нельзя было пригибаться.

А за ними шёл Гаррук Кровавый Прибой.

Он не бежал и от этого становился страшнее. Он не торопился, потому что знал: его воины уже давят. Не бросался первым, потому что понимал цену вождя. Не прятался, потому что хотел, чтобы его видели — свои и чужие. В дыму красная полоса на его лице казалась настоящей кровью, а топор в его руке был не просто оружием, а обещанием.

— Держать! — крикнул Лютор.

Голос вышел хриплым, но его услышали. Почти сразу Двалин подхватил приказ и превратил его в то, что понимали даже самые испуганные ополченцы:

— Щиты вперёд! Копья вниз! Не дать им раскрыть проход! Кто шагнёт назад без приказа, будет отступать уже без ног!

— Это медицински спорно! — крикнул Джепето, всё ещё держась за разбитую баррикаду.

— Зато понятно!

Орки ударили.

Первый ряд врезался в защитников как таран из мяса, дерева и железа. Щиты сошлись со щитами, копья скрежетнули по доскам, топоры пошли сверху. Мостовая под ногами стала скользкой от крови, воды, масла, грязи и пепла. Дым от горящего тарана лез в глаза, смешивался с потом и садился на язык горечью.

Лютор принял первый удар щитом — не весь, только часть. Остальное ушло в плечо, зубы и грудь. Укреплённый кожаный доспех под сюртуком сжался от силы удара, будто чужая ладонь попыталась продавить его насквозь. Сабля из морской воды в руке дрогнула, но не рассыпалась. Лютор рубанул по орочьей кисти, отбил копьё, пнул упавшую доску под ноги следующему врагу и почти сразу понял, что так долго не продержаться.

Врагов было слишком много. Они стояли слишком близко. А места, чтобы оставаться ловким, почти не осталось.

Щупальца, поднятые им из воды и крови между камнями, метались по пролому, цепляли ноги, сбивали ритм, хватали древки копий, отводили удары. Но каждое новое движение давалось тяжелее. В катакомбах он уже чувствовал, как сила может кончаться. Здесь было почти то же самое, только вместо крыс — орки, а вместо низкого потолка — город, который всем своим весом ложился ему на плечи.

Двалин стоял левее. Он не был стеной: стена ломается, когда по ней достаточно долго бьют. Скорее камнем в дверном проёме — неудобным, упрямым, проклятым всеми, кто пытается пройти. Его щит звенел, топор работал коротко. Он не размахивал красиво, не искал доблести и не тратил силы на лишнее. Удар по ноге, щитом в лицо, топором в открывшуюся шею, приказ через плечо.

— Копьё ниже! Ниже, мать твою, у орка живот не на небе!

Справа Отто держал край баррикады вместе с Хрумом, Рикой и двумя стражниками. Отто всё ещё улыбался, но теперь улыбка была тонкой, усталой. Кровь текла по щеке, плечо снова разошлось после старой раны, рукав промок насквозь. Он двигался всё так же невероятно удачно: орочий топор соскальзывал по краю щита, камень под чужой ногой оказывался мокрым, стрела проходила там, где его голова была мгновение назад. Но удача не отменяла усталости.

Хрум это видел.

— Весельчак! — рявкнул он. — Если свалишься, я скажу всем, что ты проиграл спор земле!

— Не могу проиграть земле, — выдохнул Отто, парируя удар. — Она слишком часто подыгрывает.

— Вот и стой!

Джепето держался ближе к центру, но после сорванного Ускорения двигался хуже. Его броня снова стала просто бронёй, а не помощником. Пластины казались тяжелее, чем должны. Внутри контуров что-то шипело и стучало, будто механизм обиженно объяснял хозяину, что его только что использовали против инструкций, которых ещё даже не существовало.

— Сколько можешь? — крикнул Лютор, отбивая копьё.

— Дышать? Немного! Ругаться? Долго!

— Ускорение?

— Один раз. Наверное.

— Не сейчас!

— Я тоже так думаю, и мне неприятно, что мы согласны!

Орки давили, а баррикада трещала. Сзади подносили новые доски, бочки, камни — всё, что могло стать препятствием хотя бы на несколько вдохов. Ополченцы работали на грани паники. Одни были бледные, другие красные, третьи слишком спокойные от ужаса. Время от времени кто-нибудь падал. Иногда вставал. Иногда его утаскивали назад. Иногда не успевали. И каждый раз, когда кто-то падал, пролом становился шире.

Гаррук поднял топор, и орки взревели снова.

Второй ряд ударил.

Один из больших щитов врезался в баррикаду, за ним сразу двинулись трое с топорами. Рика выстрелила почти в упор, болт вошёл одному в горло. Второй ударил её щитом в грудь. Она упала назад, сбила стражника, воздух вышел из неё со страшным хрипом.

— Рика! — крикнул Марен.

Он шагнул к ней, и это стало ошибкой. Орк с топором увидел открывшийся бок. Лютор был занят, Отто был занят, Двалин слишком далеко. Джепето выругался.

— Ладно, — сказал он себе. — Значит, сейчас.

Он перегнал реагенты в двигательные контуры в третий раз.

Броня откликнулась неохотно. Первый раз она почти радовалась. Второй — спорила. Теперь она сопротивлялась. Внутри что-то зашипело, словно кипящая жидкость пошла по слишком узкой трубке. Шарниры дёрнулись. Пластины на ногах сомкнулись плотнее. Перчатки дрогнули. Мир замедлился, но не так чисто, как раньше: по краям зрения пошли серые пятна, сердце ударило слишком быстро, дыхание стало коротким. Джепето понял, что если сейчас его сильно заденут, он упадёт. Не «может быть». Упадёт.

— Потом разберёмся, — прошептал он и рванулся вперёд.

Броня толкнула его через пролом между людьми. Он проскочил под рукой Марена, врезался в орка сбоку и ударил обеими перчатками в щит. Гром вышел коротким и злым. Щит треснул, орк отлетел на шаг. Джепето шагнул следом, быстрее, чем орк успел понять, почему маленький железный безумец уже не там, где был. Удар в колено, удар в ребро, кислотная струя по руке с топором. Орк взревел и отступил, закрывая лицо.

— Марен, назад! — крикнул Джепето.

— Рика…

— Я сказал назад! Её унесут!

Хрум схватил Рику за ворот и вместе с другим матросом потащил к задней линии.

— Жива! — крикнул он. — Дышит!

— Тогда пусть продолжает! — отозвался Джепето и ударил следующего орка.

Ускорение держалось. Пока.

Джепето двигался рывками, как неправильно заведённый механизм, который всё равно оказался быстрее живой плоти. Он появлялся там, где щит начинал проваливаться, бил коротко, отходил, перехватывал, толкал. Его удары стали не сильнее, а чаще. Он не убивал каждого орка, но ломал ритм, сбивал руки, заставлял закрываться и давал защитникам лишнее мгновение. А в такой драке мгновение стоило жизни.

— Вот так! — проревел Двалин. — Держать! Таратор, не сдохни, пока полезен!

— Лучшее признание моей карьеры!

Орки снова полезли через обломки.

Лютор почувствовал, что больше не может держать воду снаружи ворот. Щупальца распались. Ноги подкосились на миг. Орк перед ним увидел это и ударил сверху. Лютор поднял щит. Щит треснул, не развалился, но треснул. Сила удара прошла в руку до плеча, и Лютор отступил на шаг. Орк ударил снова, уже ниже, в бок. Сабля из воды встретила топор, рассыпалась брызгами и собралась вновь, но слабее.

Тогда Лютор перестал пытаться рубить.

Он потянул воду к себе — не щупальцем, не волной, а холодом. Иней прошёл по его руке, по щиту, по краю доспеха. Орк ударил третий раз, и топор скользнул по внезапной ледяной корке, а мороз прошёл по рукояти, впиваясь в пальцы. Орк зарычал, пытаясь удержать оружие. Лютор шагнул ближе, ударил плечом, затем водяной саблей в горло.

Орк упал.

Лютор едва не упал следом. Отто подхватил его за локоть.

— Капитан?

— Стою.

— Это временное или принципиальное?

— Сейчас узнаем.

На баррикаду снова ударили. На этот раз не просто орки — Гаррук Кровавый Прибой вошёл в пролом.

Он не шёл первым с самого начала, потому что берег себя. Теперь пришёл момент, когда его сила могла решить бой. Он шагнул через обломки ворот, как через низкий порог. Один из его воинов попытался пройти рядом, но Гаррук оттолкнул его плечом, даже не глядя.

Он выбрал центр.

Двалина.

— Ну вот, — сказал Джепето где-то справа. — Большой решил познакомиться.

Двалин поднял щит.

Гаррук ударил.

Звук был такой, будто кузнечный молот обрушился на дверь храма. Дварф устоял, но камни под его ногами сдвинулись. Он ударил в ответ, снизу в бедро. Гаррук отвёл топор, принял удар на рукоять и пнул Двалина в грудь. Дварф отлетел на шаг, но тут же встал обратно.

— Эта чёртова спина меня доконает, — прохрипел он.

Гаррук оскалился.

— Маленький камень.

— Большой мешок мяса.

Орк ударил снова. Двалин встретил. И стало ясно, что долго он так не выдержит — не потому, что слаб, а потому что Гаррук был чудовищно силён и свеж. Двалин уже бился весь вечер. Его руки дрожали. Щит был изрублен. По виску текла кровь.

Лютор шагнул к нему, и Гаррук заметил. Он оттолкнул Двалина и резко развернулся. Топор пошёл широкой дугой. Лютор едва успел пригнуться. Лезвие прошло над головой, срезав прядь волос и кусок дыма.

Отто ударил Гаррука сбоку. Удар был точный и почти бесполезный: меч скользнул по металлической пластине на боку, нашёл щель и оставил кровь, но неглубоко. Гаррук повернулся и ударил Отто кулаком в грудь. Того отбросило назад, он врезался в баррикаду, но каким-то образом не сломал себе шею.

— Я всё ещё не играю! — крикнул Джепето, появляясь рядом.

Ускорение ещё держалось. Он ударил Гаррука в колено громовой перчаткой. Орк пошатнулся, посмотрел вниз — на Джепето — и улыбнулся.

— Не нравится, — сказал гном.

Топор пошёл вниз. Джепето ушёл в сторону быстрее, чем смог бы без брони. Лезвие разбило камень там, где он стоял. Осколки ударили по ногам. Один пробил защиту у бедра, и боль вспыхнула белым. Контур сбился. Ускорение сорвалось — на этот раз окончательно.

Джепето словно врезался в собственную медлительность. Ноги стали чужими. Броня потяжелела вдвое. Мир, только что растянутый, ударил обратно всей скоростью.

Гаррук поднял топор. Джепето не успевал.

Лютор бросился вперёд. Воды почти не осталось. Сил тоже. Но он всё равно потянул. Из крови, грязи и разлитой воды под ногами поднялось щупальце — тонкое, рваное, слабое. Оно не могло остановить топор Гаррука, но могло изменить угол. Чуть-чуть.

Этого хватило.

Топор ударил не в Джепето, а в край его наплечника. Металл завизжал. Гнома отбросило в сторону, он покатился по мостовой и врезался в бочку.

Не встал.

— Джепето! — крикнул Лютор.

Гаррук шагнул к нему.

Двалин ударил орка в спину. Не сильно, но оскорбительно. Гаррук повернулся. Двалин стоял, тяжело дыша, опустив разбитый щит.

— Я здесь, прибойная харя.

Гаррук зарычал.

И в этот момент со стены сверху ударила стрела. Обычная стрела — не волшебная, не особенно мощная. Она попала Гарруку в шею сбоку, туда, где кожа не была закрыта доспехом. Не глубоко. Не смертельно. Но больно. На стене стоял один из охотников Сондстада, худой мужчина с разбитой губой. Он сам, кажется, не поверил, что попал.

Гаррук вырвал стрелу. Кровь пошла по шее.

И его воины увидели — вождь ранен. Не побеждён, не сломлен, но ранен. Для орков это могло значить две вещи: броситься ещё яростнее или дрогнуть. Гаррук понял это раньше всех. Он поднял топор и заревел — не от боли, а как приказ.

Орки ответили.

Последний натиск был страшнее предыдущих. Орки больше не пытались аккуратно расширять проход. Они бросились давить: через обломки, через своих, через кровь, через ловушки. Несколько защитников упали сразу. Баррикада дрогнула. Один из стражников закричал, когда топор рассёк ему плечо. Хрум получил удар щитом в лицо, сплюнул кровь и ударил в ответ копьём.

Лютор стоял в центре — без сил, почти без щупалец, со щитом, который уже треснул, и саблей, которая дрожала в руке. И вдруг понял: они не удержат, если будут только стоять.

— Двалин! — крикнул он.

Дварф повернул голову.

— Толкнуть их назад!

— Чем?!

Лютор посмотрел на разбитый таран, застрявший в проломе.

— Всем.

Двалин понял. И усмехнулся.

— Вот это уже глупость, достойная капитана!

Он развернулся к защитникам.

— Вперёд! Все! Не назад — вперёд! Щитами! Плечами! Камнями! Вытолкнуть их из ворот!

— Они больше! — крикнул кто-то.

— Тогда бей ниже!

Защитники дрогнули, но не отступили. Люди переглянулись, не понимая, как именно толкнуть назад то, что весь вечер давило их к смерти. Несколько ополченцев попытались подхватить ближайшую телегу, чтобы сдвинуть её вперёд, но сделали это нестройно: один потянул за ось, второй за борт, третий зачем-то схватился за бочку с песком, подпирающую колесо.

Телега скрипнула и пошла не вперёд, а вбок.

Прямо в защитников.

Лютор увидел это краем глаза слишком поздно. Двалин был занят Гарруком. Отто пытался подняться. Хрум держал край. Марен орал что-то своим. Ещё мгновение — и телега, вместо того чтобы стать тараном против орков, продавит собственную линию, собьёт копейщиков и откроет проход.

Джепето лежал у бочки.

В ушах у него звенело. Мир плыл серыми пятнами. Броня без движения казалась гробом с петлями. Он слышал крики, но отдельные слова доходили медленно, будто через воду.

Потом он увидел телегу.

Увидел бочку у колеса. Увидел сломанную ось тарана, лежащую под углом у пролома. Увидел канат, которым орки пытались вытянуть обломок наружу. Увидел Двалина, который держал Гаррука на расстоянии одного удара. Увидел Лютора, поднявшего руку, но уже не успевающего остановить ошибку.

И что-то внутри Джепето щёлкнуло.

Проблеск.

Мир вдруг стал не медленным, как при Ускорении, и не быстрым, как в панике. Он стал понятным. На одно страшное, ясное мгновение всё вокруг сложилось в схему: телега, угол, колесо, бочка, таран, канат, мокрая грязь под ногами орков, вес Двалина, рывок Хрума, щит Отто, слабое место в баррикаде, слишком широкий пролом, который можно было не закрыть, а повернуть против тех, кто в него лез.

— Не туда! — прохрипел Джепето.

Его не услышали.

Он ударил кулаком по камню и заставил себя вдохнуть.

— НЕ ТУДА!

Лютор повернулся.

Джепето поднял дрожащую руку и ткнул пальцем не в орков, а в телегу.

— Колесо! Бочку под переднее колесо! Не держать её — пустить! Под углом, мать вашу, под углом!

— Что?! — крикнул Марен.

— Геометрия хочет жить! Делай!

Проблеск ещё держался, жёг мозг короткой ясностью. Джепето видел, как ошибка может стать решением, если не пытаться её отменить. Телега уже пошла боком. Остановить её было поздно. Значит, надо было дать ей упасть правильно.

— Рика! — крикнул он, даже не зная, в сознании ли она. — Болт в канат! В канат, который у тарана!

Рика, полуоглушённая, с трудом поднялась на локте. Арбалет был рядом. Она не спорила. Возможно, не поняла. Возможно, просто услышала голос Джепето и решила, что если гном орёт так отчаянно, значит, там есть что-то важнее боли.

Болт ушёл.

Попал не идеально, но достаточно. Канат лопнул наполовину, натянулся, дёрнул обломок тарана и застрял.

— Лютор! — прохрипел Джепето. — Грязь под их ноги, не под наши! Левее! Левее, чтоб меня разобрало!

Лютор понял не всё, но поднял руку в последний раз — не для щупалец, для воды. Воды было мало. Но за воротами, под ногами орков, земля была грязной от крови, пота, разбитых бочек, тушения огня, разлитого масла. Лютор не мог создать море и не мог смыть войско. Но мог толкнуть грязь.

Не орков — опору под ними.

Грязь вдруг поехала под ногами первых рядов — не как волна, а как скользкая, живая прослойка. Орки, уже давившие вперёд, потеряли устойчивость.

— Двалин! — крикнул Джепето. — После телеги!

— Услышал!

Хрум и Марен, матерясь, впихнули бочку под переднее колесо. Телега на миг застряла, потом перекосилась, поднялась одним краем и, вместо того чтобы рухнуть внутрь, рванулась вперёд и влево — прямо в бок орочьего клина. Обломок тарана, дёрнутый полуперерубленным канатом, провернулся в проломе и ударил в ноги тем, кто стоял за передним рядом.

Это не было красивой ловушкой. Это было безобразное совпадение веса, угла, грязи, боли и чужой ошибки.

Но оно сработало.

Передний ряд орков качнулся. Один упал. Второй споткнулся о него. Третий получил копьё в живот.

— Сейчас! — проревел Двалин. — Толкай!

И люди толкнули.

Не красиво и не стройно, но вместе. Двалин ударил щитом первым. За ним — Хрум. За ним — Марен. За ними — стражники, ополченцы, Отто, поднявшийся с разбитым дыханием, даже Аделард, появившийся сбоку с окровавленным клинком. Гаррук зарычал и попытался удержать своих, но толпа мешала ему так же, как защитникам мешал страх. Он ударил одного отступающего орка кулаком, заставляя вернуться в бой, но мгновение было потеряно.

Джепето выдохнул и почти провалился в темноту.

— Работает, — прошептал он.

Никто не услышал, но это было и не нужно.

Сверху снова ударили стрелы. Слева ополченцы сбросили на пролом бочку с камнями. Справа Джепето, очнувшийся у бочки ровно настолько, чтобы совершить ещё одну глупость, поднял руку и, почти не видя, выстрелил банкой без заряда в край металлического щита Гаррука.

Она не могла причинить ему вред.

Но она попала.

Гаррук дёрнулся. Двалин использовал этот миг. Он бросился вперёд и ударил топором в раненое бедро орка. Гаррук заревел — от боли, от ярости, от того, что маленький камень всё-таки нашёл трещину. Лютор ударил водяной саблей по руке с топором. Отто, оказавшийся рядом, вонзил меч в бок между пластинами. Хрум ткнул копьём в живот, но доспех удержал.

Гаррук не упал.

Он отступил.

Всего на шаг, но орки увидели — вождь отступил.

И тогда на городских стенах закричали — не от страха, а от злости, облегчения и внезапного понимания, что орка можно заставить отступить.

— Гнать! — проревел Двалин. — Гнать их из ворот!

Защитники нажали.

Орки дрогнули. Не все и не сразу, но передний ряд начал пятиться. Таран остался в проломе, застрявший, разбитый, бесполезный. Щиты мешали отступать. Лучники сзади не могли стрелять, не попадая по своим. Гаррук орал, пытаясь собрать воинов, но шум, дым, кровь и узкий проход работали уже против него.

И тогда Аделард велел ударить в городские колокола..

Ровно, громко, победно.

Колокола Сондстада ударили над городом. Ополченцы на стенах подхватили крик. Стражники ударили древками о камень. Люди, которые ещё полчаса назад думали только о том, как не умереть, вдруг закричали так, будто смерть решила отойти и дать им слово.

Орки начали отходить. Сначала шагами, потом быстрее. Гаррук ударил топором по обломку ворот так, что дерево разлетелось, и зарычал на своих. Несколько орков вернулись к нему, прикрывая отход. Он посмотрел на Двалина, на Лютора, на Джепето, который пытался встать и не мог, на стены, на город. В его взгляде не было страха — только ярость и расчёт.

Потом он отступил за щиты своих воинов.

— Он уходит! — крикнул Отто.

— Не за ним! — рявкнул Двалин.

Лютор уже сделал шаг, но остановился. За Гарруком уходило не всё войско. Часть орков ещё билась у оврага. Несколько оставались у ворот, прикрывая отход и продавая свою жизнь дорого. На мостовой лежали раненые. Защитники едва стояли. Если сейчас броситься за вождём, можно было выиграть красивую смерть и потерять город.

Лютор сжал зубы.

— Держать ворота, — сказал он.

— Правильно, — выдохнул Двалин.

Гаррук исчез в дыму.

Не побеждённый, но отброшенный.

После этого бой не закончился сразу, потому что бои редко заканчиваются в тот момент, который потом назовут решающим. Орки у оврага держались ещё долго. Часть пыталась утащить раненых. Часть бросалась на стены в ярости. Несколько прорвавшихся в город пришлось вылавливать по переулкам. Один забился в кузницу и держал там троих стражников, пока Хрум не пришёл с двумя матросами и не объяснил, что кузница занята.

Штурм был остановлен.

Без тарана, без натиска, без уверенности в вожде орки больше не могли взять город быстро. А быстро им и нужно было — их было много для налёта, но мало для долгой осады. Припасов у них не хватало. Кораблей, судя по всему, тоже. Сондстад оказался слишком крепким, слишком злым и слишком вовремя получившим помощь.

К ночи орки отошли к холмам. Они не исчезли, но перестали штурмовать.

Сондстад выстоял.

И только после этого люди начали понимать цену.

На рассвете город был другим. Ворота были разбиты. Пролом завален обломками, щитами, телами, сломанными копьями, досками, грязью и кровью. Камни у северной стены стали тёмными. У оврага лежали орки, стражники, ополченцы, люди, которые вчера были сапожниками, рыбаками, лавочниками и чьими-то сыновьями. Дым поднимался из трёх мест внутри города, где пожары удалось остановить только к утру.

Колокола больше не били, и от этого тишина стала тяжелее.

Лазарет Анны не спал всю ночь. И всё утро. И, похоже, не собирался спать вообще.

Храмовый зал превратился в место, где смерть стояла у дверей и злилась, что её заставляют ждать. На столах лежали раненые. На полу лежали раненые. У стен сидели те, кто мог сидеть. Кто-то стонал. Кто-то молчал. Кто-то звал мать. Кто-то просил воды. Кто-то ругался так слабо, что Петька, услышав, расплакался бы, если бы не был слишком занят.

Анна двигалась среди них так, будто усталость была не причиной остановиться, а симптомом, который можно игнорировать до смерти.

— Этот под нож. Этот ждёт. Этому жгут ослабить через десять минут, не через час, если хочешь, чтобы рука осталась рукой. Петька, иглу. Нет, другую. Лиам, воду. Чистую, я сказала, не ту серую гадость, которой ты собрался отравить человека изнутри.

— Он не дышит! — крикнул кто-то.

Анна повернулась.

— Тогда пора вернуть ему эту привычку. Дави здесь.

— Но он…

— Дави. Здесь.

Человек начал давить.

Анна работала.

Лютор пришёл в храм, когда уже почти рассвело. Его самого шатало. Щит пришлось оставить у ворот: трещина пошла через всё дерево, держать его дальше было глупо. На руке была перевязка, сделанная наспех. В боку — синяк, который ощущался как отдельное живое существо с плохим характером.

Он хотел спросить про своих, но не успел. Анна сама сказала, не поднимая глаз от раны на груди Рики:

— Все наши живы.

Лютор замер.

— Все?

— Все. Не благодаря их уму.

С соседней лавки Хрум, с разбитым носом и перевязанной головой, хрипло сказал:

— Доктор, это звучит как обвинение.

— Это диагноз.

Тиль лежал рядом, бледный, со сломанной рукой, но живой. Марен сидел у стены с перевязанным бедром. Рика была без сознания, но дышала ровно. Отто стоял в дверях, потому что Анна запретила ему помогать после того, как он попытался поднять ящик одной рукой и открыл рану на плече.

Джепето лежал на столе у дальней стены.

Без брони. Это выглядело почти непристойно.

Его броня лежала рядом, частично разобранная, с обугленными контурами, потемневшими трубками и следами ударов. Сам гном был бледный, с перевязанным бедром, синяком на половину груди и таким видом, будто даже сознание у него спорит с телом из принципа.

— Ускорение? — спросила Анна, когда Лютор подошёл.

Джепето слабо поднял палец.

— Название рабочее.

— Название идиотское, потому что заставляет идиотов думать, что они могут двигаться быстрее последствий.

— Технически последствия тоже ускорились.

— Ещё одно слово, и я ускорю твоё выздоровление молчанием.

Джепето закрыл рот.

Лютор посмотрел на Анну.

— Он будет жить?

— Будет. Если не активирует эту мерзость ещё раз ближайшие пару дней.

— Это не мерзость, — пробормотал Джепето.

Анна наклонилась к нему.

— Что?

— Мерзость, — быстро сказал гном. — Очень полезная мерзость.

Лютор вдруг почувствовал, что может улыбнуться. Ненадолго.

— И ещё, — добавила Анна, не отрываясь от повязки. — Он несколько раз повторял слово «Проблеск», пока был между сознанием и собственной глупостью.

Джепето открыл один глаз.

— Это было важно.

— Всё, что ты бормочешь с температурой, по-твоему важно.

— Нет. Это было другое.

Лютор присел рядом.

— Ты видел, что делать с телегой.

— Я видел, как мы почти сами себе открываем проход, — выдохнул Джепето. — А потом увидел, как не открываем. Разница была в бочке, канате и том, что кто-то наконец послушался геометрию.

— Это и был Проблеск?

Гном помолчал.

— Думаю, да. Не как Ускорение. Не телом. Головой. Очень больно головой.

Анна сухо сказала:

— Прекрасно. Теперь у тебя есть способность получать травмы ещё и способом мышления.

— Наука требует жертв.

— Сегодня наука будет лежать и пить воду.

— Наука возражает.

— Наука может потерять право на подушку.

Джепето снова закрыл рот.

Лютор посмотрел на зал.

— Сколько погибших?

Анна не сразу ответила. Она завязала шов, проверила дыхание Рики, передала окровавленную ткань Петьке и только потом сказала:

— Городских — много. Точное число у Аделарда. Стража потеряла не меньше десятка убитыми. Ополчение больше. Ещё часть умрёт, если воспаление окажется сильнее меня.

— А если бы тебя не было?

Анна наконец подняла глаза. В них была усталость и злость — не на него, а на мир, который заставлял считать такие вещи.

— Было бы хуже. Намного.

Она сказала это не с гордостью, а как человек, который сообщает неприятный факт.

— У нас потерь нет, — добавила она. — Пока. Но если Хрум ещё раз попытается встать, я исправлю это медицински.

Хрум замер на полуподъёме.

— Я просто хотел…

— Лежать.

— Есть.

Лютор кивнул.

— Спасибо.

Анна посмотрела на него чуть мягче.

— Потом благодарите. Сейчас приведите мне людей, которые могут носить воду и не падать.

— Приведу.

— И капитан.

— Да?

— Вы тоже сядете, когда закончите изображать стойкость.

— Я…

— Это не просьба.

Лютор решил, что спорить с орками было проще.

Аделард Вальден стоял у северных ворот, у того, что от них осталось.

На рассвете он выглядел ещё старше, чем вчера. На камзоле была кровь — не вся чужая. Левую руку ему перевязали. Трость куда-то исчезла: возможно, сломалась, а возможно, он сам забыл о ней, когда пришлось фехтовать у оврага.

Он смотрел на дорогу к холмам. Там больше не было орочьего строя — только следы, трупы, брошенные щиты, пятна крови и дым костров, которые теперь горели дальше, уже у отступившего лагеря.

Двалин стоял рядом. На его щите не осталось живого места. Борода слиплась от пота и крови. Один глаз заплыл, но дварф всё равно смотрел так, будто готов лично объяснить холмам, что им не следует прятать орков слишком удобно.

— Они ушли? — спросил Лютор, подходя.

— Отошли, — сказал Двалин. — Это другое.

Аделард кивнул.

— Основная масса ушла к северным холмам. Разведчики сообщают, что они собирают раненых и, вероятно, готовятся уходить глубже в лес.

— Гаррук?

— Жив, — сказал Двалин.

В этом слове было больше недовольства, чем в иной ругани.

— Ранен, — добавил Аделард. — По словам охотников, он ушёл с несколькими десятками. Часть орков разбежалась мелкими группами. Часть убита. Часть, вероятно, умрёт от ран.

Лютор посмотрел на холмы.

— Преследовать нельзя.

— Нельзя, — сказал Двалин. — Если сейчас выгнать людей за стены, орки перебьют уставших по одному. И город останется без защитников, если они вдруг вернутся.

Аделард сложил руки за спиной.

— Когда лорд Вальденфельд вернётся с гвардией, лес прочешут. С вождём разберутся.

Он сказал это спокойно, и звучало это разумно. Правитель вернётся. Гвардия вернётся. Орки ранены, отброшены, лишились тарана и шанса взять город сразу. Местные знают свои леса. Дом Вальденфельд не оставит угрозу без ответа.

Лютор кивнул.

— Значит, задача выполнена.

— Более чем, — сказал Аделард. — Сондстад стоит. Порт цел. Форт цел. Северные ворота придётся строить заново, но я предпочитаю ремонтировать ворота, а не писать письма о гибели города.

Двалин хмыкнул.

— Письма всё равно писать придётся.

— Да. Но в хорошем письме больше живых адресатов.

Джепето подошёл медленно. Очень медленно. Без брони, в простой рубашке, с перевязкой на бедре и лицом человека, который пришёл вопреки врачебному запрету и собирается это отрицать до смерти.

Лютор посмотрел на него.

— Анна разрешила?

— Она сказала: «Если упадёшь, пусть несут обратно». Это почти разрешение.

— Это угроза.

— Угрозы тоже форма доверия.

Двалин покосился на него.

— Ты выглядишь как недособранный механизм.

— Зато какой механизм.

— Поломанный.

— Временно недоступный для демонстрации.

Аделард повернулся к нему.

— Господин Таратор, ваша ловушка у ворот спасла нам время.

Джепето моргнул.

— Если вы про телегу, бочку, таран и совершенно преступный угол давления, то это была не ловушка.

— А что же?

Гном помолчал.

— Паника, которую удалось поставить на правильную ось.

Аделард чуть склонил голову.

— Тем не менее.

Джепето кивнул. Слишком устало, чтобы шутить дальше.

Лютор смотрел на ворота, на обломки тарана, на тела, которые уже начали убирать, на людей, которые шли мимо слишком медленно. Победа была здесь, но она не выглядела как победа. Она выглядела как место, где поражение передумало в последний момент.

— Пушки, — сказал он.

Джепето помрачнел.

Двалин тоже.

— Что с ними? — спросил Аделард.

— Плохой вопрос, — сказал Джепето.

На «Гиперионе» пахло порохом, мокрым деревом и стыдом.

По крайней мере, Джепето утверждал, что стыд имеет именно такой запах.

Все три пушки стояли на своих местах, но ни одна не выглядела готовой к немедленному бою. Одна лёгкая всё ещё была закопчена после опасного тления. Джепето велел разобрать и чистить её так, будто внутри мог прятаться маленький злобный демон. У второй лёгкой был повреждён лафет, сорвано крепление и треснула часть деревянной опоры. Средняя выглядела почти целой, если не знать, куда смотреть. Но Двалин знал. Джепето знал. Дэн, вероятно, знал просто потому, что был Дэном.

Трещина в лафете была длинной и нехорошей.

— Ещё один выстрел, — сказал Двалин, — и она могла бы убить расчёт.

— Или просто развалиться, — сказал Джепето.

— Это хуже?

— Для расчёта — зависит от направления.

Лютор молчал.

Дэн стоял у штурвала, хотя корабль был у причала и никто не пытался его вести.

— Если бы они били куда надо, — сказал Джепето наконец, глядя на среднюю пушку, — орки не дошли бы до ворот.

Двалин ответил не сразу.

— Если бы они били вовремя, половина тех, кто сейчас лежит у Анны, осталась бы на стенах.

Хрум, сидевший на ящике с перевязанной головой, буркнул:

— Если бы у нас был канонир, я бы не слушал, как мальчишка говорит «кажется, ствол чистый».

— Он больше так не скажет, — сказал Джепето.

— Потому что научился?

— Потому что я пригрозил обучить его на практике с другой стороны ствола.

Лютор посмотрел на Дэна.

— Насколько всё было плохо?

Дэн повернул голову к городу. Потом обратно.

— На грани.

Только два слова. Но после ночи они прозвучали тяжелее длинного доклада.

Лютор кивнул.

— Нам нужен канонир.

— Хороший, — сказал Двалин.

— Очень хороший, — добавил Джепето. — Среднего качества человек просто научит нас промахиваться увереннее.

— Шарптаун, — сказал Дэн.

Лютор посмотрел на карту, лежавшую у него под рукой.

Сондстад был удержан. Но путь дальше не стал легче. Скорее наоборот: каждая победа показывала новую дыру, которую раньше можно было не замечать. Сначала им нужен был корабль. Потом навигатор. Потом боцман. Потом врач. Теперь — канонир. И всё это до того, как они вообще приблизились к северо-восточной пустоте, к Великому рифу, к Глотке мира и к тому, что Флинт оставил в конце своей карты.

— Шарптаун, — повторил Лютор. — Но сначала закончим здесь.

Джепето поднял бровь.

— Награда?

— Раненые. Ремонт. Погибшие. Аделард. Город.

— То есть награда позже.

— Да.

— Ненавижу, когда совесть встаёт перед бухгалтерией.

Двалин усмехнулся.

— Привыкай, старший помощник.

— Никогда.

С причала донёсся шум. Люди Сондстада разбирали завалы, чинили ворота временными балками, выносили мёртвых, несли воду в храм. Кто-то уже начал ставить новые бочки у стены. Кто-то плакал. Кто-то смеялся слишком громко, потому что иначе заплакал бы.

Город устоял.

Усталый и израненный, но живой.

Лютор посмотрел на северные холмы. Там, далеко за дымом, Гаррук Кровавый Прибой уходил в леса с остатками своих орков. Местные были уверены, что с ним разберутся, когда вернётся правитель. Возможно, так и будет. Возможно, нет. Сейчас это было не их дело.

Сейчас их дело стояло вокруг.

Город. Команда. Пушки. Раненые. И понимание, что победа не всегда значит, что ты был готов.

Иногда она значит только то, что тебе дали ещё один день, чтобы исправить то, что едва тебя не убило.

— Капитан, — сказал Дэн.

Лютор повернулся.

— Да?

— Город стоит.

Лютор посмотрел на Сондстад. На дым. На стены. На людей.

— Да, — сказал он. — Стоит.

Дэн кивнул.

— Достаточно.

Лютор не сразу ответил. Потом устало улыбнулся.

— На сегодня — да.

За бортом плеснула вода. Не штормовая, не боевая — обычная портовая вода у причала. Но после ночи даже она звучала как напоминание: море ждёт.

А пока Сондстад хоронил мёртвых, лечил живых и учился произносить слово «победа» так, чтобы оно не звучало слишком весело.

Глава 15. Кок

Сондстад начал восстанавливаться ещё до того, как дым окончательно ушёл из воздуха.

Поначалу это было похоже не на восстановление, а на упрямство. Люди выносили обломки от северных ворот, хотя сами ворота всё ещё зияли провалом. Ставили временные балки, хотя каждому было ясно, что настоящие створки придётся делать заново. Чистили кровь с мостовой, хотя кровь уже въелась в камень. Чинили крыши, тушили последние тлеющие очаги, вытаскивали из стен орочьи стрелы, считали пропавших, хоронили мёртвых и попутно спорили о том, кто кому должен молоток, верёвку, тачку или извинение.

Город был ранен, но жив.

И это уже было победой.

Лютор понял это утром второго дня после штурма, когда увидел, как старуха у разбитого дома ругается на двух подростков за то, что они неправильно складывают уцелевшую черепицу. Подростки были оба с перевязанными руками, бледные, уставшие, но слушались так внимательно, будто от порядка в этой куче черепицы зависела судьба всего Сондстада.

— Не так, дубины! — кричала старуха, упирая руки в бока. — Если сложите криво, она треснет, а если она треснет, я тресну вас! И не смотрите на меня так, будто я хуже орков. Орки хотя бы не портили мне крышу собственной глупостью!

Один из подростков хотел возразить, потом посмотрел на её лицо, на палку в её руке и передумал. Второй молча переложил черепицу ровнее.

Джепето, стоявший рядом с Лютором, некоторое время наблюдал за этим с неожиданно серьёзным видом, а потом кивнул.

— Сондстад выживет.

— По черепице понял? — спросил Лютор.

— По ругани. Если старики снова ругаются на молодёжь из-за строительных материалов, цивилизация ещё держится. Когда они перестают ругаться — вот тогда всё действительно плохо.

Лютор посмотрел на улицу: на людей с перевязками, на телеги с камнем, на мальчишек, таскающих воду, на женщин, которые собирали уцелевшие вещи из домов, будто тем самым собирали обратно сам город.

— Значит, держится.

— Шатается, — уточнил Джепето. — Но держится.

На «Гиперионе» тоже чинили всё, что можно было чинить, хотя там восстановление больше походило на суд над ошибками. Пушки сняли для осмотра в портовой мастерской. Две лёгкие оказались повреждены серьёзно, а средняя — настолько неприятно, что Джепето целых пять минут молча смотрел на треснувший лафет. Для Джепето пять минут молчания рядом с испорченным механизмом были почти траурной церемонией.

Наконец он сказал:

— Я не хочу говорить об этом дереве. Оно меня подвело как материал, как конструкция и как моральное понятие.

Двалин, стоявший рядом, даже не поднял бровь.

— Дерево не виновато, что его доверили идиотам без канонира.

— Это тоже правда, — признал Джепето, — и именно поэтому мне хочется говорить ещё меньше.

— Хорошо. Тогда слушай. Лафеты надо менять или усиливать. Крепления проверять заново. Стволы чистить так, будто внутри сидит твой личный враг.

— У меня много личных врагов.

— Выбери самого взрывоопасного.

Ремесленники Сондстада, к счастью, понимали в пушечных лафетах больше, чем матросы «Гипериона». Не как настоящие военные корабельные мастера, но достаточно, чтобы чинить, заменять и усиливать без выражения человека, впервые увидевшего колесо. Аделард Вальден проследил, чтобы работа шла без торгового жульничества, лишних задержек и «военного повышения цены», как выразился Джепето.

— Если кто-то попытается взять с вас плату за ремонт, связанный с обороной города, сообщите мне, — сказал Аделард, когда они проходили мимо мастерской.

Джепето тут же оживился:

— И что вы сделаете?

— Спрошу, почему человек хочет испортить себе день.

— Звучит мягко.

— Я редко начинаю с жёсткого.

— Но продолжаете?

Аделард посмотрел на него своими бледно-зелёными глазами.

— Если человек настаивает.

Джепето опять решил, что эльф ему нравится. Вслух, правда, не сказал. Только выразительно посмотрел на Лютора, будто тот должен был записать этот факт в корабельный журнал.

К вечеру второго дня вернулся правитель Сондстада.

Лорд Эдвин Вальденфельд прибыл с гвардией — запылённый, злой и очень быстро переставший быть просто злым, когда увидел северные ворота. Это был человек средних лет, широкоплечий, с короткой бородой, усталым лицом и глазами, в которых раздражение умело уступать место пониманию. Он не стал устраивать публичных сцен. Не закричал на Аделарда, не начал размахивать властью перед людьми, которые удерживали город без него, и не попытался первым делом доказать всем, что отсутствие правителя было частью какого-то дальновидного плана.

Он долго смотрел на разбитые ворота.

Потом на холмы, куда ушли орки.

Потом сказал:

— Сколько?

Аделард назвал числа.

Убитые, раненые, пропавшие.

Орки. Повреждения.

Пушки «Гипериона».

Роль Анны, Двалина, Лютора и его людей.

Лорд Вальденфельд слушал молча, не перебивал и не отворачивался, даже когда доклад стал особенно тяжёлым. Лютор видел по его лицу: каждое число он принимает не как строку отчёта, а как долг, который теперь придётся нести. Это тоже говорило о нём лучше многих речей.

Когда доклад закончился, лорд подошёл к Лютору и Джепето у временной баррикады, где Двалин всё ещё проверял, как городские укрепили проход. Дварф делал это с таким видом, будто Сондстад лично дал ему обещание больше не падать, а теперь он искал в этом обещании слабые места.

— Капитан Гаркон, — сказал лорд. — Господин Таратор.

— Лорд Вальденфельд, — ответил Лютор.

Джепето тоже поклонился, но чуть менее аккуратно, потому что всё ещё был в перевязках и считал, что люди с перевязками имеют право на ограниченную вежливость.

Лорд посмотрел на «Гиперион» в гавани, потом снова на них.

— Мне сказали, что если бы не ваш корабль и ваши люди, я вернулся бы к мёртвому городу.

— Город держался сам, — сказал Лютор. — Мы лишь помогли.

Аделард, стоявший рядом, сухо заметил:

— Скромность капитана не вполне соответствует фактам.

— Аделард, — сказал лорд, — я успел соскучиться по твоей манере поправлять людей до того, как они закончат ошибаться.

— Я тоже рад вашему возвращению, милорд.

Лорд Вальденфельд впервые за разговор улыбнулся. Ненадолго, но достаточно, чтобы напряжение вокруг стало чуть менее тяжёлым. Потом он снова стал серьёзен.

— Дом Вальденфельд в долгу перед вами. Деньги, ремонт, припасы — всё будет выполнено, как обещал мой советник. Но я хотел бы предложить больше.

Джепето тихо сказал:

— Вот сейчас станет сложно.

Лорд услышал и не обиделся.

— Пойдите ко мне на службу. Не как наёмники на месяц, не как случайный корабль, которому платят за разовую удачу. Как корабль Дома Вальденфельд. С жалованьем, правом добычи по договору, официальной защитой, портами, заказами и именем, которое откроет вам больше дверей, чем случайные знакомства.

Лютор молчал.

Предложение было хорошим.

Слишком хорошим, чтобы отвечать сразу. Дом, поддержка, ремонт, законный статус, деньги, связи — всё то, чего им постоянно не хватало. Всё то, что могло сделать путь проще, безопаснее, устойчивее.

И всё то, что могло сделать их путь чужим.

Джепето не шутил. Двалин, стоявший неподалёку, тоже молчал. Он понимал это лучше многих: служба даёт порядок, но порядок всегда спрашивает, куда ты идёшь и почему.

Лютор поклонился.

— Это честь, милорд. Но мы вынуждены отказаться.

Лорд Вальденфельд чуть прищурился.

— Вынуждены?

— У нас есть собственный путь. Не все его части ясны даже нам. Но он не позволит служить одному Дому так, как того требует честная служба.

Джепето добавил:

— И, если совсем честно, мы пока слишком часто притягиваем беды, чтобы приличный Дом захотел подписать это постоянным контрактом.

— Я бы рискнул, — сказал лорд.

— Вот поэтому вы мне уже нравитесь, — ответил Джепето. — Но всё равно нет.

Лорд Вальденфельд посмотрел на них обоих. Не как человек, которому отказали в прихоти, а как человек, оценивающий отказ и тех, кто сумел произнести его без попытки спрятаться за ложью.

Потом он кивнул.

— Хорошо. Я предпочитаю честный отказ красивому согласию, которое потом обернётся бегством. Но имя «Гипериона» всё равно будет звучать в моём доме.

Лютор поднял взгляд.

— Милорд?

— Оборона Сондстада не останется местной байкой. Люди должны знать, кто помог удержать город, когда орки пришли с суши, а гвардия была далеко. И история о Штильпдорфе тоже не должна умереть в портовых слухах. Спасение выживших из мёртвого города и оборона Сондстада — это подвиги, капитан. Хотите вы того или нет, они будут рассказаны.

Джепето поморщился.

— Слово «подвиги» опасное. За ним обычно идут песни, неточные детали и люди, которые ожидают от нас повторения.

— Несомненно, — сказал Аделард.

Лорд Вальденфельд усмехнулся.

— Тогда постарайтесь дать певцам материал получше, чем «они промахнулись из пушек, полезли в пролом и чудом не умерли».

— Но это фактически точное изложение, — сказал Джепето.

— Именно поэтому песни требуют правки.

Полагающееся они получили.

Деньги.

Припасы.

Ремонт корпуса и снастей.

Замену повреждённых лафетов.

И, что особенно обрадовало Двалина, две новые пушки взамен тех, которые сочли слишком опасными после осады. Не совсем новые, конечно. В портах слово «новые» часто значило «ещё не сломанные сегодня». Но мастер уверял, что стволы добротные, лафеты крепкие, крепления проверены, а если кто-то снова будет заряжать их «по вдохновению», то никакая плотницкая честность не спасёт.

Джепето обиделся.

Но не сильно.

В итоге у «Гипериона» снова было четыре пушки: две лёгкие и две средние. Двалин лично проверил крепления, потом заставил проверить их Хрума, потом Рука, потом двух матросов, потом снова себя. Каждый раз результат был одинаковым: крепления держали, но доверие Двалина к миру — нет.

— Теперь довольны? — спросил Джепето.

— Нет.

— Почему?

— Потому что у нас всё ещё нет канонира.

— Ты мог бы сказать это менее мрачно.

— Мог бы. Не захотел.

Деньги тоже изменили настроение. Не сделали их богатыми — «богатый» это человек, который может перестать считать. Лютор и Джепето теперь могли считать с меньшим отчаянием. Это уже было большим шагом. После награды, ремонта и припасов у «Гипериона» появился запас. Не огромный, но настоящий.

И вместе с этим запасом появились серьёзные разговоры.

Не мечты. Не «когда-нибудь».

Список.

В капитанской каюте вечером третьего дня после осады собрались Лютор, Джепето, Двалин, Дэн, Анна и Отто. Хрум пытался присутствовать, но Анна велела ему лежать ещё сутки, и после короткого спора он решил, что лежать живым лучше, чем спорить мёртвым.

На столе лежали карты, списки, расчёты и кружка Джепето, из которой он постоянно забывал пить.

— Канонир, — сказал Двалин.

— Первый пункт, — согласился Лютор.

— Хороший канонир, — уточнил Джепето. — Не человек, который знает, какой стороной ядро класть в ствол, и уже считает себя мастером грома.

Дэн сказал:

— Шарптаун.

— Да, да, всё снова Шарптаун, — сказал Джепето. — Город, где, судя по всему, продаётся всё: офицеры, проблемы, редкие инструменты, дурные решения и, возможно, человеческие души со скидкой.

— Не все души, — сказал Отто.

Джепето посмотрел на него.

— Ты знаешь?

— Предполагаю.

— С тобой иногда трудно понять, где шутка, а где семейная тайна.

Отто улыбнулся.

— Это полезно.

Двалин ткнул пальцем во второй пункт.

— Плотник.

Рук, временный корабельный плотник, присутствовал только в виде имени и общего разочарования.

— Рук не безнадёжен, — сказал Лютор.

— Он не безнадёжен как человек, — сказал Двалин. — Как плотник в бою — спорно.

Джепето поднял палец.

— В его защиту: он умеет держать молоток.

— Против него: иногда не тем концом, — сказал Двалин.

— Нам нужен плотник, который понимает корабль как живую конструкцию, — сказал Лютор. — После Сондстада это уже не удобство. Если что-то ломается во время боя, мы не можем каждый раз надеяться, что Дэн удержит корабль, Двалин удержит людей, а Джепето удержит всё остальное матерными заклинаниями.

— Это не заклинания, — сказал Джепето. — Это техническая мотивация.

Анна сухо добавила:

— И запас целебных зелий.

Все посмотрели на неё.

— Большой запас, — сказала она.

Джепето вздохнул.

— У нас появилась новая роскошь: врач, который заранее хочет, чтобы мы меньше умирали.

— Это не роскошь. Это планирование.

— В Сондстаде почти ничего не осталось, — сказал Лютор.

Анна кивнула.

— Я знаю. После осады всё, что хоть немного помогает при ранах, уже либо использовано, либо спрятано людьми, у которых тоже есть раны. Но дальше нам нужен запас. Не вместо медицины. Чтобы доживать до медицины.

— Шарптаун, — сказал Дэн.

Джепето посмотрел на него.

— Ты специально говоришь это каждый раз так, будто ставишь печать на приговоре?

— Да.

— Честность не всегда украшает человека.

— Зато экономит время.

Отто наклонился над списком.

— А кок?

В каюте стало тихо.

Джепето медленно повернул к нему голову.

— Что?

Отто пожал плечами.

— Настоящий кок. Если мы теперь всерьёз говорим о канонире, плотнике, зельях и запасах, можно вспомнить, что Петька готовит так, будто проиграл еде личную войну.

— Я слышал! — донеслось снаружи.

— Хорошо! — крикнул Джепето. — Значит, у тебя ещё есть шанс исправиться!

Анна сложила руки.

— Петька полезен в лазарете.

— Вот, — сказал Джепето. — Это дипломатичная версия фразы «на камбуз его лучше не пускать».

— Я не это сказала.

— Но мы все это услышали.

Лютор невольно улыбнулся.

— Кок не срочно.

Двалин посмотрел на него.

— Капитан, я видел людей, которые после Петькиной похлёбки шли в бой с выражением, будто орки уже победили.

— Это мотивирует, — сказал Отто.

— На смерть?

— На перемены.

Джепето взял список и добавил внизу: Настоящий кок. Не Петька.

Потом подумал и дописал: Петьку не обижать. Просто не давать супу власть.

— Вот, — сказал он. — На будущее.

Никто тогда не знал, что именно эта строка приведёт к новому офицеру.

Праздник начался вечером.

Конечно, не сразу. Сначала город был слишком уставшим, чтобы праздновать. Слишком много было похорон, перевязок, ремонта, списков погибших, разговоров шёпотом и людей, которые просыпались от каждого громкого звука. Но живым нужно было что-то противопоставить смерти. И Сондстад выбрал еду, пиво, песни, костры, фонари и чрезмерно громкое восхваление тех, кто ещё вчера был уверен, что не доживёт до утра.

Площадь у порта украсили как смогли.

Флаги Дома Вальденфельд висели рядом с корабельными сигнальными лентами. На столах стояли рыба, хлеб, тушёное мясо, сыр, соленья, бочки с пивом и несколько блюд, происхождение которых Джепето предпочёл не уточнять, потому что они пахли лучше, чем выглядели.

Люди Сондстада поднимали кружки за своих погибших.

Потом за живых.

Потом за «Гиперион».

Потом за Анну Кьюсс, которая не пришла на площадь, потому что «раненые не прекращают кровоточить из уважения к праздникам». Её всё равно чествовали так громко, что Петька потом передал ей это, а она сказала:

— Хорошо. Пусть теперь принесут чистые простыни.

Для «Гиперона» же, праздник начался не с песен, а с разбора полётов.

Они сидели за длинным столом в таверне «Железный Ковш», которую держал дварф по имени Боррик Жарбород. Боррик был коренаст, рыжебород, широк в плечах, громок голосом и двигался по залу с уверенностью капитана, командующего не кораблём, а кухней. Его таверна стояла недалеко от порта и, судя по количеству людей, пользовалась заслуженной любовью тех, кто считал еду важнее приличий.

— Канонир, — сказал Двалин, поднимая кружку.

— Уже записано, — сказал Джепето.

— Плотник.

— Записано.

— Зелья.

— Записано.

— Кок.

— Почти в шутку записано.

Двалин посмотрел на него поверх кружки.

— После осады шутки становятся планами быстрее.

— Вот именно это меня и тревожит.

Лютор откинулся на спинку стула. Тело всё ещё ныло, но не так, как после катакомб. После катакомб боль была унизительной, почти животной. После Сондстада — тяжёлой, как отчёт, который тело предъявляло за каждое принятое решение.

Рядом Отто рассказывал Хруму, как тот, оказывается, «победил орка лицом», потому что после удара щитом орк отвлёкся на кровь из носа Хрума и получил копьё в бок.

— Я победил его копьём, — возразил Хрум.

— Да, но лицо подготовило почву.

— Благородные люди всегда так разговаривают?

Отто невинно улыбнулся.

— Не знаю, я же простой стражник.

Джепето поперхнулся пивом.

Дэн сидел у стены.

С водой.

Праздник решил его не менять.

Именно в этот момент за соседним угловым столом кто-то тихо сказал:

— Кок.

Слово прозвучало как камень, брошенный в старую рану.

Лютор повернул голову.

В углу сидел полурослик. Сначала его было легко принять за часть мебели, которую забыли унести после особенно долгой пьянки. Низкий, кругленький, с тёмными кудрями, в жилете, когда-то ярком, а теперь помятом и заляпанном. Перед ним стояли две пустые кружки и третья, которую он держал обеими руками так, будто она была последним честным предметом в мире.

Лицо у него было красным.

Глаза — мокрыми.

Не только от пива.

Боррик Жарбород, проходивший мимо с подносом, резко остановился.

— Гаррет, — сказал он тихо.

Полурослик поднял голову.

— Не называй меня так, Боррик.

— Ты сам велел мне не звать тебя «мастер Котелок», когда пьян.

— Я не пьян.

Джепето очень осторожно посмотрел на три кружки.

Гаррет заметил.

— Не смотри на кружки, железный. Кружки честные. В отличие от некоторых.

Боррик поставил поднос на стол рядом.

— Гаррет, не начинай.

— Не начинай? — Полурослик вдруг поднялся. Точнее, попытался подняться. Получилось со второй попытки. — Не начинай, говорит. Конечно, не начинай. Гаррет, не начинай. Гаррет, не пей. Гаррет, не кричи. Гаррет, не стой перед моей дверью и не рассказывай людям, что когда-то твой суп заставлял моряков плакать от счастья, а не от похмелья.

В таверне стало тише. Не совсем тихо, но достаточно, чтобы разговоры вокруг начали проваливаться в паузы.

Боррик выглядел не злым.

Обеспокоенным.

Это было страннее.

— Сядь, — сказал он.

— Чтобы ты снова смотрел сверху? — Гаррет ткнул пальцем в дварфа. — Всегда сверху. Хотя я выше тебя на табуретке!

— Ты сейчас без табуретки.

— Не меняй тему!

Джепето наклонился к Лютору.

— Это, кажется, про кока.

— Кажется.

— Я жалею, что записал пункт.

— Ты всегда жалеешь слишком поздно.

Гаррет уже разошёлся. Голос его сначала дрожал от обиды, потом креп, а потом снова срывался, будто каждое слово вынимало из него старую занозу.

— Ты открыл свою таверну напротив моей! Напротив! Не рядом. Не в другом квартале. Не у рынка. Напротив! Чтобы каждый мой посетитель видел твою проклятую вывеску, твои проклятые пироги, твою проклятую похлёбку, которую почему-то хвалили люди без вкуса, достоинства и понимания трав!

Боррик поморщился.

— У тебя всегда были лучшие травы.

— Не смей меня хвалить, убийца бизнеса!

— Гаррет…

— Я был мастером! Я был художником котла! Я мог из лука, хвоста трески и трёх листьев сделать блюдо, о котором люди рассказывали детям!

Хрум тихо спросил:

— Это возможно?

Отто так же тихо ответил:

— С правильным количеством голода — да.

— А потом, — Гаррет ткнул пальцем в Боррика, — пришёл ты. Со своими ценами. Своими бочками. Своими «надёжными поставками». Своей бухгалтерией. Своими чистыми столами. Своим умением не забывать платить за соль!

Джепето медленно кивнул.

— О, вот это действительно опасное умение.

Боррик посмотрел на него так, что гном замолчал.

Гаррет поднял кружку.

— За бухгалтерию! Самую мерзкую приправу в мире!

Он попытался выпить.

Пиво пролилось на жилет.

Полурослик посмотрел на пятно с трагедией человека, чей последний союзник его предал.

— Даже ты, — прошептал он кружке.

Потом глаза его закатились, и он рухнул.

Не красиво. Не драматично.

Просто вниз.

— Гаррет! — Боррик бросился к нему быстрее, чем от дварфа его ширины можно было ожидать.

В таверне всё окончательно стихло.

Анны рядом не было, но Лютор уже поднялся. Джепето тоже, хотя его раны не одобряли этого решения. Боррик опустился рядом с полуросликом, проверил дыхание, хлопнул его по щеке.

— Гаррет! Эй, мелкая кастрюля, не вздумай!

Полурослик храпнул.

Боррик замер.

Потом выдохнул так, будто из него вытащили копьё.

— Потерял сознание, — сказал он.

— Пьяный? — спросил Двалин.

— Пьяный, голодный, упрямый и несчастный, — сказал Боррик. — Опасная смесь. Но живой.

— Гаррет Котелок? — спросил Лютор.

Боррик поднял на него глаза.

— Вы слышали о нём?

— Нет. Но имя прозвучало.

Дварф сел прямо на пол рядом с бесчувственным полуросликом. На лице его было такое выражение, что шутить не захотел даже Джепето.

— Он был лучшим коком на этом острове, — сказал Боррик. — Нет. Лучшим поваром. Коком — тоже был бы лучшим, если бы когда-нибудь пошёл в море. Руки у него золотые. Нос — проклятый. Он мог понюхать суп и сказать, что повар насыпал перец влажной ложкой. Мог пожарить рыбу так, что старый моряк плакал и говорил, что простил мать. Мог из ничего сделать ужин.

— А управляющим был плохим, — сказал Лютор.

Боррик посмотрел на него.

— Ужасным. Плохой управляющий хотя бы понимает, что деньги уходят. Гаррет считал, что если блюдо прекрасно, мир сам принесёт оплату, поставщиков, чистые скатерти и человека, который помнит, кому он должен.

Джепето тихо сказал:

— Мир, как правило, приносит счёт.

— Вот именно.

Боррик провёл ладонью по бороде.

— Мы с ним были друзьями. И соперниками. Всю жизнь. Сначала спорили, кто лучше сварит похлёбку для рыбаков. Потом — кто сделает лучший пирог к зимнему празднику. Потом — кто накормит больше людей на ярмарке. Он всегда был талантливее. Я — упрямее. И лучше считал.

— Вы открыли таверну напротив его, — сказал Двалин.

Боррик опустил взгляд.

— Да.

— Специально?

— Да. Но не чтобы уничтожить. Чтобы соревноваться. По-настоящему. Две таверны, две кухни, два старых дурака, которые будут всю жизнь спорить, чей соус лучше. Я думал, это заставит его собраться. Нанять хорошего управляющего. Перестать давать еду в долг каждому, кто красиво вздохнул у двери. Начать считать расходы.

— Не заставило, — сказал Джепето.

— Нет.

Боррик посмотрел на Гаррета, который храпел теперь тише.

— Его дело прогорело. Сначала поставщики. Потом долги. Потом люди перестали идти к нему, потому что он то открывался ночью, то закрывался днём, то кормил бесплатно, то забывал купить муку. А когда он готовил — готовил как бог котла, будь он проклят. Но таверна — это не только котёл. Это счета, крыша, пол, люди, закупки, налоги, крысы, которые не должны попадать в кладовую, и клиенты, которые должны платить до того, как расскажут историю своей жизни.

Хрум кашлянул.

— Крысы в кладовой — дело серьёзное.

Лютор и Джепето одновременно посмотрели на него.

Хрум поднял руки.

— Что? Я про обычных.

Боррик не заметил.

— С тех пор он пьёт. Сначала гордо. Потом зло. Потом тихо. Теперь вот так.

Он посмотрел на Лютора.

— Вы сказали, вам нужен кок.

— Почти в шутку, — сказал Джепето.

— Возьмите его.

В таверне снова стало тихо.

— На корабль? — спросил Лютор.

— Да.

— Он пьёт.

— Не всегда.

— Он только что упал без сознания.

— Знаю.

— Это не лучшая рекомендация.

Боррик поднялся. Теперь в нём снова был дварф-хозяин таверны, а не просто виноватый друг.

— Лучшая рекомендация — его руки, когда они не держат кружку. Дайте ему камбуз, где не надо считать налоги, торговаться с поставщиками, спорить с крышей, ругаться с должниками и смотреть на мою вывеску напротив. Дайте ему котёл, ножи, продукты и людей, которых надо кормить. Он вспомнит, кто он.

Джепето посмотрел на полурослика.

— А если не вспомнит?

Боррик сжал челюсть.

— Тогда хотя бы не сопьётся у меня на глазах.

Это было сказано тихо.

И честно.

Лютор посмотрел на Двалина.

— Боцман?

Двалин потёр спину.

— Эта чёртова спина меня доконает. Пьяный кок — плохая идея. Петька как кок — тоже плохая идея. Но если полурослик действительно умеет готовить, а на корабле его можно держать подальше от бочек с ромом… попробовать можно.

— Анна? — спросил Лютор, хотя Анны не было.

Джепето ответил за неё голосом, подозрительно похожим на врачебный:

— «Если он будет пить, я запрещу. Если будет падать, я подниму. Если будет мешать, я привяжу. Если будет готовить хорошо, возможно, оставлю».

— Пугающе похоже, — сказал Отто.

— Спасибо.

Лютор снова посмотрел на Боррика.

— Мы поговорим с ним, когда протрезвеет. Если он сам согласится — возьмём. Но не как груз. И не как наказание. Коком. С обязанностями.

Боррик выдохнул.

— Согласится.

— Вы уверены?

— Если не согласится трезвым, я объясню ему, что он идиот. Мы оба привыкли.

Джепето прищурился.

— А вы с ним точно друзья?

— Лучшие.

— У дварфов дружба иногда выглядит как осада.

Двалин кивнул.

— Нормально выглядит.

Боррик поднял Гаррета на руки с неожиданной бережностью.

— Если возьмёте его, я дам вам свои лучшие ножи. Не новые — хорошие. Разделочные, кухонные, рыбные, два топорика, точильный камень, медный котёл, набор сковород, специи и провизию на переход до Ньюхэма. И ещё.

— Что ещё? — спросил Лютор.

— Рецепт моей похлёбки.

Джепето поднял брови.

— Это щедрость?

— Нет, — сказал Боррик. — Это месть. Гаррет будет беситься, что я дал вам свой рецепт, и непременно приготовит лучше.

Лютор улыбнулся.

— Тогда договорились.

Гаррет Котелок протрезвел ближе к полудню следующего дня. С большим отвращением к свету, людям, собственной голове и слову «корабль».

Сначала он отказался. Потом Боррик зашёл в комнату, где его положили, закрыл дверь, и оттуда двадцать минут доносились голоса. Не крики. Хуже. Разговор двух старых друзей, которые слишком хорошо знали, куда бить словами.

Когда дверь открылась, Гаррет вышел бледный, злой, с опухшими глазами и оскорблённым достоинством.

— Я согласен, — сказал он Лютору.

— Условия слышали?

— Слышал. Камбуз мой. Провизию не трогать без моего разрешения. Петьку ко мне помощником только если он готов забыть всё, что делал с солью раньше. Ром — по норме. Если кто-то назовёт мою похлёбку «едой», а не «блюдом», я буду иметь право обижаться молча. Первую неделю.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Уже звучит лучше Петьки.

— Я слышал! — донеслось откуда-то с палубы, хотя они были ещё на причале.

Гаррет поморщился.

— Это он?

— Временный кок, — сказал Лютор.

— Бедные люди.

— Он полезен в лазарете, — сказал Джепето.

— Тогда пусть спасает жизни там и не угрожает им супом.

С этого момента Петька, сам того не зная, был окончательно освобождён от кулинарной власти.

Боррик выполнил обещанное. На «Гиперион» погрузили кухонные инструменты, провизию, мешки муки, крупы, сушёные травы, копчёное мясо, бочки с солониной, связки лука, чеснок, специи, хороший медный котёл, сковороды, ножи, точильный камень и небольшой ящик, который Боррик велел не открывать без Гаррета.

— Что там? — спросил Джепето.

— То, что отличает еду от выживания, — сказал Боррик.

— Специи?

— И совесть.

Гаррет стоял рядом — мрачный, трезвый и очень старающийся не смотреть на вывеску «Железного Ковша».

Боррик протянул ему свёрток с ножами.

— Не потеряй.

— Я ножи не теряю.

— Ты таверну потерял.

Гаррет побледнел.

Джепето уже приготовился вмешаться, но полурослик вдруг криво усмехнулся.

— А ты всё ещё пересаливаешь фасоль, когда волнуешься.

Боррик замер.

Потом хохотнул.

— Врёшь.

— Конечно. Но ты проверишь.

— Ублюдок мелкий.

— Борода с ногами.

Они обнялись.

Неловко. Крепко.

Потом Гаррет отстранился, вытер лицо рукавом и пошёл на трап «Гипериона», не оглядываясь.

На середине трапа он остановился.

— Боррик.

— Что?

— Твой рецепт похлёбки отвратителен.

— Ты ещё не видел.

— Я знаю тебя.

— Тогда сделай лучше.

Гаррет кивнул.

— Сделаю.

И поднялся на борт.

«Гиперион» вышел из Сондстада на следующий день.

На причалах было много людей. Стражники с перевязками. Ополченцы. Ремесленники. Женщины с детьми. Аделард Вальден, снова с тростью. Лорд Эдвин Вальденфельд с гвардией. Боррик Жарбород у самой кромки причала. Анна стояла на палубе и всё ещё выглядела так, будто ей не нравится количество пациентов на корабле, даже если они уже ходят.

Двалин проверял команду.

Хрум ворчал.

Отто улыбался.

Дэн стоял у штурвала.

Гаррет Котелок уже успел осмотреть камбуз, выгнать оттуда Петьку, вернуть Петьку обратно как помощника, обозвать старые кастрюли «оскорблением огня», а потом сварить завтрак, после которого несколько матросов сидели молча и смотрели в миски с выражением людей, открывших религию.

— Вот теперь, — сказал Джепето, — у нас есть кок.

Лютор посмотрел на дымящиеся миски в руках команды.

— Похоже на то.

— Если он не сорвётся.

— Поможем.

— Мы теперь спасаем города, подбираем врачей, боцманов, мечников, кока, чинить пушки всё ещё не умеем, канонира нет, плотника нет, зелий нет, но зато суп стал лучше. Прогресс странный, но ощутимый.

Лютор улыбнулся.

— Ньюхэм.

— Потом Шарптаун, — сказал Джепето.

Дэн у штурвала сказал:

— Да.

Паруса подняли.

Канаты натянулись.

«Гиперион» медленно отошёл от причала.

Люди на берегу закричали.

Не так, как после битвы.

Не отчаянно.

Живо.

— За «Гиперион»!

Крик пошёл по причалу, по гавани, ударился о форт, вернулся эхом.

Лютор стоял у борта и смотрел на Сондстад: на разбитые, но уже укреплённые ворота, на флаг Дома Вальденфельд, на людей, которые снова строили, спорили, хоронили, готовили, ругались и жили.

Внутренний карман молчал.

Карта не пульсировала.

Но путь всё равно звал.

Ньюхэм. Потом Шарптаун.

Канонир. Плотник. Зелья.

Новые слухи. Новые враги.

Одно только море знает что ещё.

И где-то далеко — северо-восточная пустота.

«Гиперион» вышел в море, оставляя за кормой город, который выстоял, и увозя с собой полурослика, который пока ещё не знал, что однажды его будут вспоминать не как пьяницу у углового стола, а как кока корабля, пережившего слишком много чудес, чтобы плохо кормить людей.