Легенда о сокровищах Флинта. Книга I

Пролог. Первый обрывок карты

Тысяча лет прошла с тех пор, как мир изменился навсегда.

Люди называли это Катаклизмом — словом коротким, тяжёлым и удобным, как камень, положенный на могилу. Им обозначали всё сразу: падение городов Золотой эры, гибель древних башен, исчезновение чудес, имена которых теперь не могли выговорить даже учёные мужи, и тот великий страх, что на века поселился в сердцах смертных перед слишком сильной магией.

О причинах спорили до сих пор.

Одни говорили, что виноваты маги Золотой эры — гордые, ослеплённые собственным величием, возжелавшие власти над законами, которые не принадлежали никому. Другие считали Катаклизм не преступлением, а неизбежностью: мол, всякая эпоха, достигнув высшей точки, должна рухнуть под собственной тяжестью. Третьи уверяли, будто мир сам отверг тех, кто пытался сделать его совершенным.

Все они ошибались.

Но для этой истории это почти не имеет значения.

Куда важнее то, что после Катаклизма мир выжил. Не сразу. Не без крови. Не без долгих веков, когда народы, расы и королевства дрались за осколки прежнего величия, словно голодные псы за кость. Но выжил.

Из пепла старого Альянса — союза рас и народов, когда-то созданного ради защиты от общих бед, — постепенно поднялась новая сила. Империя Адельмарк.

За девять столетий она успела стать для одних спасением, для других — цепью, а для третьих просто привычным порядком вещей. Её дороги связали земли, прежде разорванные войнами. Её законы пришли туда, где раньше правили клинок, родовая месть и прихоть местного князька. Её гарнизоны стояли у перевалов, на речных заставах и у ворот городов. Её сборщики налогов раздражали всех одинаково, что, как шутили в трактирах, было первым настоящим признаком справедливости.

Простые люди, уставшие от разбойников, междоусобиц и героических подвигов, которые слишком часто заканчивались сожжёнными деревнями, в большинстве своём были довольны.

Мир стал тише.

Для крестьян, ремесленников и торговцев это было благословением.

Для авантюристов — приговором.

Ещё поколение назад человек с мечом, парой шрамов и отсутствием страха перед смертью мог найти работу в любом городе. Чудовища в лесах, руины с проклятыми сокровищами, мелкие войны между баронами, охота за беглыми колдунами, сопровождение караванов через земли, где власть существовала только на картах, — всё это кормило тех, кто не умел или не хотел жить мирно.

Но Империя медленно, упрямо и безжалостно отнимала у них ремесло.

Чудовищ выбивали организованными облавами. Дороги патрулировали. Баронов заставляли платить налоги вместо того, чтобы воевать друг с другом. Разбойников вешали. Магические руины зачищали и опечатывали. То, что раньше называли приключением, всё чаще становилось нарушением имперского указа.

И потому у людей вроде Лютора Гаркона и Джепето Таратора оставалось не так много путей.

Можно было уйти на покой, если имелись деньги, земля или хотя бы терпение.

Можно было поступить на службу Империи и сменить свободный клинок на казённый мундир.

А можно было выйти в море.

Море оставалось последним местом, где порядок Адельмарка терял уверенность. Там, за линией берега, где имперские дороги обрывались у мокрого песка, начиналась иная власть. Власть ветра, течений, старых проклятий и капитанов, чьи имена произносили либо с уважением, либо шёпотом.

Моря всё ещё были полны чудовищ.

В глубинах шевелились твари, которым было тесно в человеческих сказках. На забытых островах стояли башни без дверей, храмы без богов и города, где по ночам зажигались огни, хотя никто живой там не обитал уже сотни лет. В туманных проливах исчезали корабли. Там, на востоке, корсары служили только себе и звонкой монете, а пираты поднимали чёрные флаги, каждый из которых обещал купцам отдельную разновидность беды.

Море было опасным, жестоким и непредсказуемым.

И потому оно всё ещё было свободным.

Именно туда всё чаще уходили те, кому на суше больше не оставалось места: бывшие наёмники, охотники на чудовищ, маги без покровителей, беглые дворяне, воры с чрезмерным самомнением, жрецы сомнительных культов и просто люди, которым казалось, что судьба задолжала им нечто большее, чем койку в казарме и миску похлёбки.

Лютор Гаркон и Джепето Таратор не собирались становиться моряками.

Во всяком случае, сначала.

Они были наёмниками — из тех, кто слишком долго жил от дела к делу, чтобы заранее думать о будущем. Их отряд не был знаменитым, но и безвестным его не назвал бы никто, кто хоть раз нанимал мечи вдоль Северного тракта: одной из важнейших дорог Империи. Они сопровождали караваны, выбивали разбойников из лесных застав, низвергали чудовищ, участвовали в мелких пограничных стычках, вытаскивали купеческих сыновей из неприятностей, в которые те забирались с упорством, достойным лучшего применения.

А потом командир объявил о последнем деле.

Он сказал это вечером, когда лагерь уже пах дымом, мокрой кожей и дешёвым элем. Сказал спокойно, будто речь шла о переходе через брод или покупке новых подков. Последнее дело. Простая охрана ценного груза. Хорошая плата. Никакой войны, никаких чудовищ, никаких проклятых руин. Дойти, получить деньги и разойтись кто куда.

Многие тогда смеялись. Кто-то уже строил планы. Кто-то клялся наконец открыть трактир. Кто-то говорил, что на покой уходят только мертвецы и трусы.

Лютор не поверил в простоту дела.

Джепето, как позже утверждал, тоже не поверил — хотя в тот вечер больше интересовался своим очередным экспериментом, чем словами командира.

Никто из них не обратил особого внимания на старика в плаще, который приходил к командиру незадолго до этого разговора.

Старики в плащах часто казались важными только в плохих балладах. В жизни они обычно оказывались сборщиками долгов, мелкими магами, посыльными или безумцами, желающими продать карту к сокровищам, которых не существует.

Этот старик не продал ничего.

Он лишь поговорил с командиром наедине.

Наутро отряд выступил.

К вечеру следующего дня стало ясно, что простая охрана ценного груза была ложью. Или ловушкой. Или и тем и другим.

Нападение началось слишком быстро.

Сначала пропали разведчики. Потом из леса ударили стрелы. Затем дорогу впереди завалило деревьями, будто кто-то заранее знал, где остановится караван. Лошади обезумели. Повозки сцепились колёсами. Люди кричали приказы, которые тонули в грохоте заклинаний, ржании испуганных животнх и треске дерева.

Лютор помнил вспышки собственных "Мистических разрядов" и свист арбалетных болтов.

Джепето — треск молний и то, как одна из повозок взорвалась огенным вихрем, хотя в ней не было ничего горючего.

Они оба помнили командира.

Тот стоял посреди дороги с обнажённым мечом, держась за стрелу, торчавшую из груди, и лицом человека, который слишком поздно понял, что его купили не для работы, а для смерти.

Бойня длилась недолго.

Хорошие отряды умирают быстрее плохих: они пытаются держать строй, прикрывать друг друга, выполнять приказы, пока ещё есть кому их отдавать. Плохие разбегаются сразу, как например сделал Черный пес и его подпевалы, и потому у некоторых появляется шанс.

Лютор и Джепето выжили чудом.

Или тем, что тогда показалось чудом.

Потом они не раз спорили об этом. Джепето утверждал, что их спасла удача, грязь, темнота и своевременное падение в овраг. Лютор настаивал, что удача обычно не открывает древние водостоки именно там, где тебе нужно скрыться от преследователей, и не обваливает камни за твоей спиной ровно в тот миг, когда враги уже почти догнали.

Но тогда им было не до споров.

Они выползли из оврага через много часов после боя — мокрые, избитые, оглохшие от собственного страха и злости. От отряда почти ничего не осталось. От груза — тоже. Дорога была усеяна обломками, телами и следами чужих сапог.

Командира они нашли у разбитой повозки.

Он был ещё жив.

Ненадолго.

В руке он сжимал кусок плотного, потемневшего от времени пергамента. Когда друзья склонился над ним, командир попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вышел только хрип и кровь. Лютор закрыл его мертвые глаза, а Джепето разжал его пальцы осторожно и виновато, как будто крал у мёртвого последнее.

На пергаменте были линии.

Часть побережья. Острова. Три рваных края, ясно говоривших, что это лишь обрывок чего-то большего. В углу, выведенный выцветшими чернилами, темнел знак: оскаленный череп с бородой напоминающей осьминога.

Лютор узнал его первым.

— Флинт, — сказал он.

Имя прозвучало глупо среди грязи, трупов и обломков. Слишком громкое имя для такого жалкого места.

Капитан Флинт.

Легендарный пират Золотой эры. Грабитель городов, убийца флотилий, маг, чьё имя вспоминали даже спустя тысячу лет. О нём рассказывали в портовых кабаках, в солдатских лагерях и на рынках, где старые моряки врали детям за кружку пива. Говорили, что он мог вызвать шторм одним жестом. Что его корабль проходил там, где не было воды. Что он однажды ограбил храм морского божества и заставил жрецов молиться себе. Что все морские чудовища его слуги. Что перед смертью он спрятал сокровища, которых хватило бы, чтобы купить целое королевство вместе с королем.

Джепето посмотрел на карту, потом на мёртвого командира, потом снова на карту.

— Если это шутка, — сказал он, — то у неё отвратительное чувство времени.

Лютор не ответил.

Он смотрел на рваный край пергамента и думал о старике в плаще.

Через три дня они были уже далеко от места бойни. Через неделю — продали всё, что можно было продать без сожаления. Через две — признали вслух то, о чём оба думали с первой ночи.

Им больше некуда возвращаться.

Отряд погиб. Наниматели, если они вообще существовали, вряд ли собирались платить. Имперская служба не привлекала ни одного из них. Уйти на покой им не давало отсутствие денег и нереализованные амбиции.

Зато у них был обрывок карты.

Возможно, подделка.

Возможно, проклятие.

Возможно, билет к величайшему кладу, который когда-либо прятал мёртвый пират-волшебник.

Трёх этих возможностей оказалось достаточно.

Так Лютор Гаркон и Джепето Таратор отправились в Кракендорф — приморский город, где пахло солью, смолой, рыбой, мокрыми канатами и чужими шансами. По слухам, там жил их старый товарищ. Когда-то он делил с ними костёр, опасность и скверную выпивку, а теперь, если верить тем же слухам, стал владельцем верфи.

Им нужен был корабль.

И, хотя ни один из них пока не говорил этого вслух, им нужна была новая жизнь.

Они думали, что идут за сокровищем.

На самом деле сокровище уже нашло их.

Глава 1. Дорога к Кракендорфу

Лето стояло густое и ленивое.

Оно не приходило — оно наваливалось на землю всем своим тёплым весом, прижимало траву к обочинам, размягчало колеи на дороге и заставляло лошадей идти медленнее, чем хотелось бы вознице. Воздух дрожал над полями прозрачными волнами. В придорожной пыли неумолчно стрекотали кузнечики, а где-то далеко, за низкими холмами, кричала птица. Её голос звучал так одиноко, будто весь остальной мир давно задремал под тяжёлым солнечным небом.

Повозка скрипела.

Скрипела давно, настойчиво и с таким чувством долга, что Лютор Гаркон успел возненавидеть каждое колесо по отдельности. Он сидел у борта, положив локоть на свёрнутый плащ, и смотрел туда, где дорога уходила к синей полосе на горизонте.

Море.

Пока ещё далёкое, едва различимое сквозь марево, оно казалось не водой, а обещанием. Тонкой холодной чертой в мире, где всё плавилось от жары.

Рядом с Лютором, занимая неприлично много места для существа своего роста, устроился Джепето Таратор. Гном сидел среди сумок, инструментальных футляров, свёртков, мешочков с неизвестным содержимым и двух деревянных ящиков, которые время от времени подозрительно звякали. На коленях у него лежала потрёпанная тетрадь. В одной руке он держал карандаш, в другой — медную трубку с линзой на конце. Трубкой он то рассматривал собственные записи, то изучал крохотную шестерёнку, то зачем-то направлял её на солнце, щурился, морщил нос и делал новые пометки на полях.

— Если ты сейчас что-нибудь подожжёшь, — не поворачивая головы, сказал Лютор, — я выброшу тебя из повозки.

Джепето поднял глаза.

— Во-первых, это было один раз.

Лютор медленно повернулся к нему.

Гном выдержал его взгляд почти три секунды.

— Хорошо, два. Но второй не считается. Там была недостоверная инструкция.

— Ты сам её написал.

— Именно поэтому она и была недостоверной. Я тогда был моложе.

— На три недели.

— Три недели для исследователя — огромный срок.

Лютор вздохнул, но уголок его губ дрогнул.

Джепето довольно хмыкнул и снова склонился над тетрадью. Карандаш быстро заскользил по бумаге: короткие линии, значки, цифры, стрелки, пометки на полях. Казалось, гном не просто записывает мысли, а пытается догнать их, пока те не разбежались в разные стороны.

Лютор никогда не понимал, как можно думать с такой скоростью и при этом не падать замертво от усталости.

Сам он думал иначе. Медленно, осторожно, иногда слишком осторожно — как любил говорить Джепето. Лютор не спорил. Осторожность редко убивала людей. В отличие от любопытства, жадности, отваги, приказов командиров и ценных грузов, за охрану которых обещали подозрительно хорошую плату.

Он прикрыл глаза, и скрип повозки на мгновение стал другим звуком.

Треском дерева.

Ржанием обезумевших лошадей.

Издевательски виноватой ухмылкой Чёрного Пса, исчезнувшего в ночи, едва первые намёки на поражение стали слишком очевидны.

Криком человека, который звал на помощь, пока стрелы били из леса одна за другой.

Лютор открыл глаза.

Дорога всё ещё была перед ним. Поля всё ещё тянулись по сторонам. Солнце всё так же висело в небе — большое, яркое и безразличное. Не было крови на колёсах. Не было тел у обочины. Не было командира, сжимающего в пальцах обрывок старого пергамента.

Только дорога.

Только жара.

Только Джепето, который тихо бормотал себе под нос:

— Если заменить серебряную стружку на толчёный кварц… нет, тогда реакция пойдёт слишком резко. А если добавить стабилизирующую соль? Хм. Или разделить состав на две камеры…

— Ты опять делаешь бомбу? — спросил Лютор.

— Не бомбу.

— Джепето.

— Устройство направленного громового высвобождения.

— Бомбу.

— Очень грубое слово. Оскорбительное для инженерной мысли.

— Для обычных людей оно звучит достаточно точно.

Гном поднял палец, собираясь возразить, но в этот момент повозка подпрыгнула на камне. В одном из ящиков что-то громыхнуло так, будто внутри сидел маленький злой кузнец и уронил молот на наковальню.

Лютор посмотрел на ящик.

Джепето тоже посмотрел на ящик.

Возница впереди, не оборачиваясь, сказал:

— Я доплачивал за спокойную поездку.

— Всё под контролем! — бодро сообщил Джепето.

— Вот именно это меня и беспокоит, — сказал Лютор.

На вид Лютор Гаркон вовсе не производил впечатления человека, которому стоило бояться взрыва в дорожной повозке. Слишком спокойно он держался. Слишком легко улыбался. Слишком чисто сидел на нём фиолетовый сюртук, пусть и потёртый после долгих дорог, дождей, драк и ночёвок у костров. Под сюртуком угадывался лёгкий кожаный доспех — не парадный, не новый, но подогнанный так, чтобы не мешать движению. К борту повозки был прислонён щит.

Лицо у Лютора было тонкое, красивое, с тем неуловимым полуэльфийским изяществом, из-за которого люди часто принимали спокойствие за высокомерие, а усталость — за загадочность. Светлые глаза смотрели чуть внимательнее, чем хотелось собеседнику. Чуть дольше. Будто он заранее искал путь к отступлению, скрытый нож, второе дно в словах или трещину в полу под ногами.

Он был молод даже по человеческим меркам. А по меркам крови, доставшейся ему от эльфийских предков, и вовсе почти мальчишка. Но дорога, наёмничья жизнь и несколько чудес, которые лучше было бы не переживать вовсе, уже успели оставить на нём свои едва заметные следы.

Впрочем, Лютор умел улыбаться так, что следы эти исчезали. И умел говорить так, что люди сами начинали рассказывать больше, чем собирались.

Джепето же, напротив, не умел выглядеть загадочно даже в полной темноте.

Он был гномом лет тридцати — то есть, по мнению большинства старших гномов, существом ещё почти неприлично юным, а по собственному убеждению Джепето — уже достаточно взрослым, чтобы не спрашивать разрешения перед экспериментом. Рыжевато-каштановые волосы он собрал кое-как, бороду заплёл в две короткие косицы: одна держалась аккуратно, а вторая явно проиграла недавнюю битву с ремешком от сумки.

Поверх дорожной одежды на нём была кираса. Не простая. Даже с первого взгляда становилось ясно, что её слишком много раз разбирали, улучшали, чинили, снова улучшали и снова чинили после того, как очередное улучшение пыталось убить владельца. Пластины сидели плотно, но между ними виднелись вставки из меди, полированной стали и каких-то тусклых сплавов. От наплечников к перчаткам тянулись тонкие трубки. На запястье правой руки крепился широкий наруч, похожий то ли на миниатюрную алхимическую лабораторию, то ли на безумные часы, собранные человеком, которому никто вовремя не сказал, что часы не должны шипеть.

Под стеклянными колпачками покачивались разноцветные жидкости. Крохотные клапаны щёлкали. Иглы дрожали. В узких желобках поблёскивали порошки.

Джепето называл это универсальным полевым преобразователем.

Лютор называл это причиной держаться от него на расстоянии.

Когда гном хотел сотворить нечто, что маг назвал бы заклинанием, он не произносил древних слов и не выводил в воздухе сияющих рун. Он щёлкал зажимом, смешивал реагенты, поворачивал вентиль, встряхивал кистью — и из перчатки с сухим треском срывалась молния. Или из склянки вырывался едкий зелёный дым. Или маленькая жестяная банка, брошенная в толпу врагов, взрывалась таким громом, что даже самые смелые наёмники вспоминали о неотложных делах на другом конце поля боя.

Маги смотрели на Джепето как на оскорбление.

Алхимики — как на опасного родственника.

Сам Джепето считал, что и те и другие просто недостаточно любознательны.

Некоторое время они ехали молча. Колёса скрипели, лошади фыркали, возница ругался себе под нос на колеи, солнце медленно ползло к зениту. Потом Джепето вдруг перестал писать. Карандаш замер над страницей.

— Ты опять думаешь о нём? — спросил он.

Лютор не сразу понял, что вопрос обращён к нему.

— О ком?

— О командире.

Повозка скрипнула особенно протяжно, будто решила ответить вместо него.

Лютор посмотрел на горизонт. Синяя полоска моря стала шире.

— Иногда.

— Ты молчишь так, будто «иногда» — это всё время.

— А ты слишком много замечаешь для человека, который только что пытался изобрести очередную банку с громом.

— Это не взаимоисключающие занятия.

Лютор провёл большим пальцем по костяшкам другой руки. Там ещё оставалась тонкая светлая полоса от недавней раны.

— Не нравится мне всё это.

— Жара?

— Карта.

Джепето перестал писать окончательно.

В повозке сразу стало тише, хотя колёса продолжали скрипеть, лошади — фыркать, а кузнечики в траве всё так же стрекотали, будто происходящее их вовсе не касалось.

— Мы уже обсуждали, — сказал гном. — Вероятность подделки высока, но не абсолютна. Вероятность того, что это настоящий фрагмент карты к кладу Флинта, низка, но достаточно привлекательна, чтобы…

— Я не о том, настоящая ли она.

— А о чём?

Лютор помолчал.

Ветер донёс запах соли — едва заметный, почти призрачный. Но Лютор почувствовал его сразу, как чувствуют знакомый голос в толпе.

— Она слишком вовремя появилась, — сказал он.

Джепето откинулся на ящик и прищурился.

— Ты подозреваешь заговор?

— Я подозреваю, что когда после бойни умирающий командир отдаёт тебе кусок карты к легендарному сокровищу, лучше хотя бы немного сомневаться.

— Мы сомневаемся.

— Мы едем в Кракендорф искать корабль.

— Сомневаться можно по дороге. Это даже удобнее: дорога длинная, заняться всё равно нечем.

Лютор невольно усмехнулся.

Джепето закрыл тетрадь и похлопал ладонью по обложке.

— Послушай. Если карта поддельная, мы найдём мошенника, дадим ему по голове и, возможно, продадим красивую историю кому-нибудь в трактире. Если карта настоящая — мы станем богаты. Если карта проклята…

— Оптимистичное начало.

— Если карта проклята, — невозмутимо продолжил Джепето, — то мы, по крайней мере, уже не в том положении, чтобы выбирать только безопасные варианты.

Лютор посмотрел на него.

Гном улыбался. Бодро, открыто, почти нагло. Так улыбаются люди, решившие, что страх — это тоже разновидность топлива, и грех не использовать его, пока горит.

Иногда Лютор завидовал этой способности. Иногда хотел ударить Джепето чем-нибудь тяжёлым. Чаще всего — был рад, что тот всё ещё рядом.

— Ты понимаешь, что «нам нечего терять» — плохая причина отправляться за кладом мёртвого пирата-волшебника?

— Конечно, плохая.

— И?

— Хороших причин у нас сейчас нет.

С этим было трудно спорить.

Лютор снова повернулся к морю. Синяя линия впереди манила и тревожила одновременно, и чем ближе они подъезжали к побережью, тем настойчивее становился запах соли.

Он не любил вспоминать бурю.

Воспоминание всегда приходило не полностью, а обрывками: чёрное небо над рыбацкой деревней, крики на берегу, лодка, перевёрнутая волной, солёная вода в горле, холод, тьма под ногами — такая глубокая, что казалось, будто само море разверзлось и смотрит на него снизу.

Он помнил, как тонул.

И помнил голос.

Не человеческий. Не громкий. Даже не совсем голос — скорее давление в костях, в крови, в самой мысли.

ПОКАЖИ МНЕ МИР.

Потом были руки рыбаков, песок под щекой, мать, плачущая так, будто её саму вытащили с того света, и странный вкус соли, который не исчезал много дней.

А ещё была сила.

Она пришла позже. Сначала случайно: вода в кружке дрогнула, когда он испугался. Потом тень под причалом шевельнулась, хотя под ним никого не было. Потом во время драки с деревенскими парнями из воздуха вдруг соткалось нечто длинное, гибкое и мокрое, ударившее обидчика по ногам.

Лютор долго думал, что море просто не захотело отпускать его до конца.

Теперь, глядя на далёкую синюю полосу, он уже не был в этом уверен.

— Эй, — сказал Джепето мягче обычного.

Лютор моргнул.

— Что?

— Ты опять ушёл куда-то далеко.

— Мы почти у моря.

— Я не про это далеко.

Лютор хотел отшутиться, но не успел.

Повозка поднялась на длинный пологий холм, и мир впереди раскрылся.

Кракендорф лежал у побережья — широкий, шумный и дымный даже на расстоянии. Город спускался к гавани уступами черепичных крыш, деревянных складов, каменных башен и кривых улочек. Над ним кружили чайки. На ветру хлопали флаги. Мачты кораблей торчали у причалов, как лес без листьев. За внешней стеной виднелись верфи: длинные тёмные корпуса недостроенных судов, краны, навесы, штабеля досок, смоляные ямы, рабочие мостки.

Даже отсюда было слышно, как город живёт.

Глухо бил молот. Кричали портовые зазывалы. Где-то протяжно ревел корабельный рог. Ветер нёс запах соли, рыбы, дёгтя, дыма и денег.

Джепето встал в повозке, ухватившись за борт, и едва не наступил на собственный ящик.

— Вот это уже похоже на место, где можно начать новую жизнь!

Возница покосился через плечо.

— Или закончить старую.

— Тоже вариант, — признал Джепето. — Но менее коммерчески привлекательный.

Лютор смотрел на гавань. На корабли. На море за ними.

Где-то там, среди волн, островов, рифов и старых проклятий, могла ждать сокровищница Флинта. Или смерть. Или ответ на вопрос, почему два никому не нужных бывших наёмника выжили там, где должны были остаться лежать в грязи рядом со всеми.

Он коснулся внутреннего кармана, где лежал обрывок карты.

Пергамент был сухим, но Лютору на мгновение показалось, что пальцы ощутили холод морской воды.

— Ну что? — спросил Джепето. — Найдём нашего верфяного богача?

Лютор убрал руку от кармана и улыбнулся.

Улыбка вышла почти лёгкой.

— Сначала найдём трактир.

— Практично.

— Потом богача.

— Разумно.

— Потом выясним, сколько стоит корабль.

Джепето поморщился.

— А вот это уже звучит неприятно.

Повозка покатилась вниз, к городским воротам. Навстречу им поднимался ветер с моря — свежий, солёный, полный голосов, которых пока ещё никто не умел различать.

Кракендорф ждал.

Глава 2. Плевое дельце

Кракендорф встретил их шумом, запахом рыбы и полным отсутствием интереса.

Для города, въехавшие на чужой повозке, два бывших наёмника с пыльными сапогами, помятыми вещами и выражением лиц людей, которые пытаются выглядеть увереннее, чем чувствуют себя на самом деле, не представляли ничего особенного. Кракендорф видел таких каждый день. Одни приезжали искать работу, другие — удачу, третьи — быстрые деньги, четвёртые — способ как можно скорее исчезнуть из собственной прошлой жизни. Большинство, как подозревал Лютор, находило в итоге совсем не то, что искало.

Город жил так, как умеют жить только портовые города: громко, тесно, жадно и без стыда.

У ворот ругались возчики, пытаясь доказать друг другу, что именно их груз важнее и именно их телега имеет священное право застрять поперёк проезда. На площади мальчишки таскали корзины с рыбой, вдвое большей их собственных голов. Над лавками хлопали выцветшие парусиновые навесы. Где-то жарили угря, и густой жирный запах смешивался с солью, дымом и потом. Где-то продавали амулеты от утопленников. Через три шага другой торговец предлагал поддельные амулеты от утопленников и честно уверял, что они даже лучше настоящих, потому что «у настоящих дурная репутация».

Лютор Гаркон быстро понял: Кракендорф не любит медленных людей.

Стоило остановиться посреди улицы, чтобы оглядеться или свериться с направлением, как тебя тут же толкали плечом, обругивали, пытались продать карту города, предлагали ночлег, работу, женщину, долю в сомнительном грузе или участие в драке, которая, судя по звукам из ближайшего переулка, уже началась без тебя и чувствовала себя прекрасно.

Джепето, напротив, почти сразу полюбил Кракендорф.

— Посмотри на эти краны! — восторженно говорил он, едва не спотыкаясь о бухту каната. — Видишь поворотный механизм? Нет, ты посмотри! Он же на двойном зубчатом кольце. А вон там, кажется, паровой насос. Или магический? Нет, стой, гибридный. Великолепно. Абсолютно безответственно, но великолепно.

— Джепето, — сказал Лютор, удерживая его за ремень кирасы прежде, чем тот шагнул под телегу с бочками, — мы ищем Мартина.

— Я ищу Мартина. Просто по пути познаю устройство мира.

— Устройство мира сейчас задавит тебя сельдью.

Гном обернулся, увидел телегу и с уважением отступил.

— Сельдяная смерть, — сказал он задумчиво. — Нелепо, но запоминается.

Мартин Гребб нашёлся не сразу.

Слухи о нём оказались правдой лишь частично, что для слухов было почти неприличной точностью. Он действительно работал на верфи. Действительно имел к ней отношение. И действительно разбогател сильнее, чем человек, некогда способный проиграть собственные сапоги в кости, имел на это моральное право.

Но владельцем всей верфи он не был.

— Совладелец, — поправил он позже, когда Лютор наконец произнёс это вслух. — Младший. С правом голоса, когда старшие уже решили, как правильно.

Нашли они его ближе к полудню, среди недостроенных корпусов, смоляных ям и рабочих, которые двигались с той сосредоточенной неторопливостью, какую приобретают люди, знающие: если поспешить рядом с корабельным брусом, можно остаться без пальцев.

Мартин стоял на помосте, ругался с плотником и держал в руках свиток чертежей, свёрнутый так крепко, будто собирался кого-нибудь им ударить. За годы, прошедшие с их последней встречи, он раздался в плечах, обзавёлся животом, короткой бородой и видом человека, который больше боится пожара на складе, чем засады на дороге. Впрочем, последнее, как подумал Лютор, было, вероятно, признаком не трусости, а взросления.

Он узнал Мартина не сразу.

Джепето — сразу.

— Гребб! — крикнул он так громко, что ближайший рабочий выронил гвоздь. — Если ты сейчас скажешь, что не помнишь нас, я буду очень оскорблён!

Мартин обернулся, нахмурился, прищурился. На мгновение его лицо оставалось лицом занятого человека, которого отвлекли от самой важной ругани в его жизни. Потом взгляд прояснился, и улыбка расползлась по нему так широко, что даже плотник, с которым он спорил, замолчал.

— Таратор? — Мартин спустился с помоста быстрее, чем следовало человеку его комплекции. — Клянусь всеми протекающими трюмами, это ты?

— Я.

— Живой?

— В основном.

— А это… — Мартин перевёл взгляд на Лютора, и улыбка стала чуть мягче. — Гаркон. Ну надо же.

— В основном живой тоже, — сказал Лютор.

Мартин обнял их обоих по очереди. Джепето — с такой силой, что у того что-то щёлкнуло в кирасе. Лютора — осторожнее, будто сразу заметил усталость, которую тот прятал за привычной улыбкой.

— Вечером, — сказал Мартин, оглянувшись на рабочих и помост. — Сегодня я должен убедить трёх идиотов, что мачта не держится на молитвах. Приходите в «Солёную бочку». Пить будем до тех пор, пока кто-нибудь из нас не начнёт говорить правду.

— Опасная традиция, — заметил Лютор.

— Поэтому и начинаем с выпивки.

«Солёная бочка» оказалась трактиром из тех, что строят не столько из дерева и камня, сколько из дыма, старых историй и липкого пола.

Над входом висела настоящая бочка, распиленная пополам и прибитая к балке. Внутри пахло пивом, жареной рыбой, табаком, мокрой шерстью, потом и солью. С потолка свисали сети. На стенах висели весла, куски канатов, ржавые абордажные крюки и челюсть какого-то морского зверя, под которой кто-то углём написал: «НЕ ТРОГАТЬ. ВСЕ ЕЩЕ КУСАЕТСЯ».

За дальним столом спорили моряки. У стойки спал человек в офицерском мундире неизвестной службы. В углу две женщины играли в кости с таким видом, будто проигравший лишится не денег, а будущего.

Мартин уже ждал их.

Перед ним стояли три кружки, бутылка чего-то тёмного и две тарелки с едой, происхождение которой не следовало уточнять до употребления. В свете коптящих ламп он выглядел старше, чем днём на верфи, но спокойнее. Здесь, среди шума, дыма и голосов, его прежняя жизнь будто ненадолго проступила поверх новой.

— За живых, — сказал он, когда Лютор и Джепето сели.

— За живых, — повторил Джепето.

Когда кружки снова наполнились слово взял Лютор.

— За тех, кто не дошёл.

На этот раз выпили молча.

Шум трактира не исчез, но словно отступил от их стола на пару шагов. Мартин смотрел в кружку. Джепето крутил в пальцах медную гайку — непонятно откуда взявшуюся, как и большинство вещей, которые оказывались у него в руках. Лютор слушал, как за стенами трактира глухо плещется портовая вода.

— Я слышал про ваш отряд, — сказал Мартин наконец. — Не всё. Обрывки. Думал, как обычно, врут.

— Врали, скорее всего, недостаточно, — ответил Лютор.

Мартин поморщился.

— Командир?

Джепето покачал головой.

— До конца стоял?

— До конца, — сказал Лютор.

— Упрямый старый козёл, — тихо произнёс Мартин.

— Да.

Они снова выпили.

Некоторое время говорили о мёртвых. Не красиво, не торжественно — так, как говорят бывшие наёмники, если вообще решаются говорить. Вспоминали, кто храпел как раненый медведь, кто всегда вылавливал лучшие куски мяса из котла, кто клялся уйти на покой после каждого дела и всё равно первым спрашивал о следующем. Смеялись там, где посторонний счёл бы смех неуместным. Молчали там, где не хватало слов.

Потом Мартин спросил:

— А Чёрный Пёс?

Улыбка ушла с лица Джепето так резко, будто её стёрли тряпкой.

— Жив, — сказал он.

Мартин выругался.

Лютор отпил из кружки.

— Он и его подпевалы ушли как только запахло жареным.

— Ушли? — Мартин сощурился. — То есть отступили?

— Если бы они отступали, — сказал Джепето, — они бы смотрели лицом к врагу. Насколько я видел, Чёрный Пёс предпочёл противоположное направление.

Мартин ударил кулаком по столу. Кружки подпрыгнули, бутылка звякнула о тарелку.

— Сучий сын.

— Не оскорбляй его мать, — сказал Лютор. — Может, она была приличной женщиной.

— Если бы его шайка не побежала… — Мартин говорил уже тише, но злее. — Вы могли бы выстоять?

Лютор не ответил сразу.

Вопрос был из тех, на которые нельзя отвечать честно, не навредив себе. Потому что честность здесь не возвращала мёртвых и не меняла прошлого. Она только открывала рану заново — аккуратно, глубоко, без всякой пользы.

— Может быть, — сказал он наконец.

Джепето бросил гайку на стол.

— Если бы они остались, у нас хотя бы был шанс. Маленький, кривой, покрытый кровью шанс, но шанс.

Мартин налил ещё.

— Тогда за тех, кто остался.

— За тех, кто остался, — сказал Лютор.

— И чтоб Чёрный Пёс подавился собственной удачей, — добавил Джепето.

Это тоже выпили.

После третьей кружки разговор стал мягче. После четвёртой — громче. После пятой Мартин начал рассказывать о женитьбе, причём с выражением лица человека, пережившего осаду, голод и переговоры с тёщей.

— Двое детей, — сказал он, показывая два пальца. Потом посмотрел на руку и добавил третий. — Почти трое. Третий пока внутри, но уже командует домом.

Джепето уважительно присвистнул.

— Ты размножаешься быстрее, чем я чиню перчатку.

— Надеюсь, качественнее, — сказал Лютор.

— Моя перчатка работает!

— В прошлый раз она подожгла тебе рукав.

— Рукав не был частью конструкции.

Мартин расхохотался так громко, что соседний стол обернулся. Кто-то поднял кружку в знак одобрения, хотя явно не понял, о чём речь.

На какое-то время стало почти как раньше. Не совсем, конечно. Раньше за их спинами был отряд, впереди — очередное дело, а смерть казалась чем-то, что случается с другими, менее внимательными людьми. Теперь за их спинами была яма у дороги, мёртвый командир и обрывок карты, лежащий во внутреннем кармане Лютора.

Но выпивка милосердна.

Она не стирает прошлое, зато размазывает его края. Делает острые углы тупее. Даёт голосам мёртвых отойти чуть дальше, чтобы живые могли хотя бы ненадолго говорить о женитьбе, детях, глупых механизмах и старых драках.

— Ну, — сказал Мартин, когда бутылка заметно опустела, — я рад, что вы живы. Правда рад. Но вы ведь не просто так меня искали.

Лютор и Джепето переглянулись.

— Нам нужен корабль, — сказал Джепето.

Мартин моргнул.

Потом посмотрел на Лютора.

— Он сказал «корабль»?

— Да.

— Не лодка?

— Нет.

— Не место на корабле?

— Нет.

— Корабль.

— Желательно с мачтами, — уточнил Джепето. — И дном. Дно важно.

Мартин откинулся на спинку лавки и некоторое время молча смотрел на них так, будто пытался понять, в какой именно момент вечер свернул не туда.

— Я слишком трезв для этого разговора.

— Это поправимо, — сказал Лютор и налил ему.

Мартин выпил, помолчал, потом поставил кружку на стол.

— Зачем?

Лютор достал карту.

Не всю, конечно. Всей у них не было. Только рваный, потемневший фрагмент, который они уже десятки раз рассматривали при разном свете, под разными углами и в разном настроении. На столе пергамент выглядел старым, хрупким и совершенно неуместным среди кружек, рыбных костей и пятен от соуса.

Мартин наклонился.

Пьяная весёлость медленно сошла с его лица.

— Это что?

— Как думаешь? — спросил Лютор.

Мартин провёл пальцем над знаком в углу, не касаясь его.

Череп. Борода, похожая на осьминога.

— Флинт, — сказал он.

Имя легло на стол тяжелее полной бутылки.

Джепето улыбнулся.

— Вот и мы так подумали.

— Вы идиоты.

— Это тоже мы учитывали.

— Нет, вы не понимаете. — Мартин понизил голос и невольно оглянулся, хотя вокруг никто не обращал на них внимания. — Половина Кракендорфа продаст родную бабку за слух о кладе Флинта. Вторая половина сначала украдёт слух у первой, а потом продаст бабку дороже. Где вы это взяли?

— На дороге, — сказал Лютор.

— На дороге обычно находят грязь.

— Там была и грязь.

Мартин посмотрел на них обоих. Теперь в его взгляде не осталось почти ничего от трактирной весёлости.

— Настоящая?

Джепето развёл руками.

— Либо настоящая, либо очень старая, очень качественная и очень драматично доставшаяся нам подделка.

— Есть ещё два куска, — сказал Лютор. — Этот первый.

— И вы хотите найти остальные.

— Было бы вежливо по отношению к карте.

Мартин закрыл глаза и потёр переносицу. Вид у него был такой, будто он уже жалеет, что не остался на верфи спорить о мачте и молитвах.

— А потом что?

— Потом, — сказал Джепето, — мы найдём сокровищницу легендарного пирата-волшебника, заполучим несметные богатства и больше никогда не будем охранять ценные грузы, которые внезапно оказываются смертельной ловушкой.

— Звучит как план, составленный в трактире.

— Мы как раз в трактире.

Мартин посмотрел на Лютора, видимо надеясь найти там здравый смысл.

Лютор улыбнулся. Не слишком уверенно.

— Нам нечего терять, Мартин.

— Это самая опасная фраза на свете.

— Вторая, — поправил Джепето. — Первая: «Я знаю, что делаю».

— Ты её часто говоришь.

— Потому и знаю.

Мартин шумно выдохнул и налил себе ещё. Потом ткнул пальцем в карту.

— Допустим. Просто допустим, что вы не сойдёте с ума, не утонете, не нарвётесь на пиратов, не попадёте в пасть к морской твари и не выясните, что клад Флинта — это три ржавых сундука с проклятыми пуговицами. Вы же не думаете, что я пойду с вами?

Джепето открыл рот.

Закрыл.

Посмотрел на Лютора.

Лютор тоже не сразу нашёлся.

— Мы собирались предложить, — сказал он.

Мартин усмехнулся, но без злости.

— Я знаю.

— Ты был бы полезен, — сказал Джепето. — Ты знаешь корабли. Порты. Людей. И ты меньше нас похож на того, кто купит парус не той стороной вверх.

— Приятно слышать такую высокую оценку.

— К тому же, — добавил Лютор, — раньше ты любил авантюры.

Мартин долго молчал.

За соседним столом кто-то проиграл в кости и громко назвал богов мошенниками. Трактирщик ответил, что боги хотя бы платят за выпивку заранее. Кто-то засмеялся. Где-то у стойки снова что-то опрокинули. Трактир жил своей жизнью, не подозревая, что за одним из столов трое людей разговаривают о выборе между прошлым и будущим.

Мартин посмотрел в сторону окна, за которым темнело портовое небо.

— Раньше, — сказал он наконец, — у меня не было верфи. Не было долгов. Не было жены, которая убьёт меня раньше любого пирата, если я снова уйду в море за сказками. Не было детей.

Он поднял два пальца, подумал и снова добавил третий.

— Почти трёх.

Джепето опустил взгляд.

Лютор кивнул.

— Понимаю.

— Нет, — сказал Мартин. — Не понимаешь. И слава всем богам. Поймёшь — перестанешь ездить за картами дохлых магов.

Он сказал это без насмешки, и потому слова прозвучали тяжелее. В них не было осуждения — только усталое знание человека, который однажды всё-таки нашёл место где его ждут вечером и понял, что это тоже сокровище.

— Значит, не пойдёшь? — спросил Лютор.

— Нет.

Слово прозвучало твёрдо. Без сожаления, но и без сомнения.

— Хватит с меня авантюр, — сказал Мартин. — Я своё отбегал. Теперь у меня своё дело, семья и люди, которым я плачу жалованье. Я не брошу всё это ради клада, даже если он настоящий.

Джепето вздохнул.

— А если там настолько много золота, что можно будет купить второй Кракендорф?

— Тогда купите и назовите его как-нибудь глупо в мою честь.

— Мартинград, — сразу предложил Джепето.

— Отвратительно.

— Греббург?

— Ещё хуже.

— Мы еще подумаем.

Мартин усмехнулся, но почти сразу стал серьёзнее.

— С вами я не пойду. Но помочь могу.

Лютор чуть наклонился вперёд.

— С кораблём?

— С кораблём.

Джепето замер с кружкой у рта.

— У тебя есть корабль?

— У меня есть проблема, похожая на корабль.

— Это уже ближе к нашему бюджету, — сказал Лютор.

Мартин понизил голос:

— Два месяца назад один корсар пригнал к нам судно. Лёгкое, быстрое, потрёпанное, но крепкое. Заплатил за капитальный ремонт. Вперёд. Полностью. Наличными. Так не делают даже честные люди, а корсары тем более.

— Подозрительно, — сказал Лютор.

— Очень, — согласился Мартин.

— Продолжай, — попросил Джепето, которому слово «подозрительно» явно нравилось меньше, чем слово «быстрое».

— В тот же день он распустил команду. По крайней мере, так говорят. Сам исчез. Ни за кораблём, ни за деньгами, ни за вещами не вернулся. Два месяца. Портовые его не видели. Капитаны о нём молчат. А судно стоит у нас, занимает место и каждый день заставляет старших партнёров спрашивать, почему мы не можем превратить его в деньги.

— И вы можете? — спросил Лютор.

— Юридически? — Мартин поморщился. — Сложно. Практически? Если корабль передать людям, которые завтра-послезавтра выйдут в море, а потом, возможно, станут богатыми и благодарными, старшие партнёры внезапно обнаружат гибкость.

— Насколько гибкую? — спросил Джепето.

Мартин посмотрел на них оценивающе.

— Сколько у вас есть?

Лютор и Джепето переглянулись.

Начались переговоры.

Они были долгими, шумными, местами бессмысленными и с каждым новым глотком всё более творческими. Джепето пытался объяснить, что будущая доля в сокровищах Флинта имеет огромный инвестиционный потенциал. Мартин отвечал, что инвестиционный потенциал не платит рабочим за смолу и доски. Лютор предлагал рассрочку, Мартин называл это красивым словом для бедности. Джепето попытался включить в сделку «перспективные алхимико-инженерные услуги», после чего Мартин пригрозил повысить цену за риск пожара.

В конце концов они сошлись на тысяче золотых.

— Символическая сумма, — сказал Мартин.

Джепето чуть не подавился.

— Символическая?

— Для корабля — да.

— За тысячу золотых можно купить дом!

— Но дом плохо ходит под парусом.

Лютор медленно выдохнул.

Тысяча золотых была безумной суммой для людей, которые ещё недавно считали хорошей удачей тёплую еду и сапоги без дыр. Но после продажи части снаряжения, старых трофеев, пары долговых расписок и одного предмета, о котором Джепето до сих пор говорил с болью в голосе, у них оставалось около трёх тысяч.

Тысяча за корабль.

Две — на припасы, найм команды, оружие, ремонт, портовые сборы и все прочие мелочи, которыми море с радостью пожирало деньги ещё до того, как начинало пожирать людей.

— Нам понадобится команда, — сказал Лютор.

— Помогу, — сказал Мартин. — Знаю нескольких матросов, которые достаточно отчаянны, чтобы наняться к вам, и недостаточно умны, чтобы спросить, зачем.

— Прекрасные качества, — сказал Джепето.

— Но главное — навигатор, — продолжил Мартин. — Без навигатора вы даже из гавани выйдете так, что вас потом будут искать в городской канализации.

— Я примерно знаю, где север, — возразил Джепето.

— В море этого мало.

— Я могу сконструировать прибор.

— Ты сконструируешь прибор, который покажет, где север, юг, будущее и ближайший взрыв. Нет. Нужен навигатор.

Лютор кивнул.

— И ты знаешь такого?

— Знаю пару кандидатур. Одна слишком дорогая, вторая слишком пьющая, третья слишком странная, но мы что-нибудь придумаем.

— А взамен? — спросил Лютор.

Мартин улыбнулся.

И вот тут Лютор понял, что настоящая цена ещё не прозвучала.

— Взамен вы сделаете для меня маленькое одолжение.

Джепето откинулся назад.

— Маленькое одолжение — это как простая охрана ценного груза?

— Нет-нет. — Мартин поднял руки. — Никаких засад. Никаких караванов. Никаких загадочных стариков.

Лютор и Джепето одновременно посмотрели на него.

— Что? — спросил Мартин.

— Ничего, — сказал Лютор. — Продолжай.

— Пару дней назад пропал мальчишка. Сын торговца. Богатого торговца. Очень раздражённого торговца. Городская стража ищет, но вы знаете как стража ищет чужие проблемы: громко, медленно и с надеждой, что само найдётся.

— Похищение? — спросил Лютор.

— Возможно. Возможно, сбежал. Возможно, вляпался в какую-нибудь портовую дрянь. Пацан молодой, денег много, мозгов, говорят, меньше.

— Почему торговец сам не нанял людей?

— Нанял. Нескольких. Они пока ничего не нашли.

— Вдохновляет, — сказал Джепето.

Мартин подался вперёд.

— Мне нужен контракт с его домом. Древесина, ремонт торговых судов, приоритет на обслуживание. Хорошие деньги. Очень хорошие. Если я окажусь человеком, который внёс весомый вклад в возвращение его драгоценного наследника, разговор пойдёт куда приятнее.

Лютор прищурился.

— То есть мы ищем мальчишку, а ты получаешь контракт?

— Вы получаете корабль почти даром, помощь с командой и шанс разбогатеть на легендарном кладе.

— Почти даром, — повторил Джепето, с тоской глядя в кружку. — Ты странно произносишь «тысяча золотых».

— А ещё, — добавил Мартин, — если найдёте парня быстро, торговец может сам сунуть вам награду. Богачи любят демонстрировать благодарность, когда на них смотрят.

Лютор задумался.

В нормальном состоянии он задал бы больше вопросов. Кто торговец? Как зовут сына? Где его видели в последний раз? Были ли свидетели? Какие люди уже искали его и почему не нашли? Но нормальное состояние осталось где-то между второй и третьей кружкой, а вместе с ним — привычная осторожность, которая обычно помогала Лютору не соглашаться на сомнительные дела слишком быстро.

Кроме того, перед ним лежал обрывок карты Флинта.

А за окнами трактира шумел город, полный людей, кораблей, возможностей и дурных решений.

— Плёвое дельце, — сказал Джепето.

Лютор посмотрел на него.

— Ты уверен?

— Найти богатого мальчишку который, вероятнее всего, напился, проигрался или влюбился не туда? После всего, что мы пережили? Плёвое дельце.

Мартин улыбался слишком невинно.

— Вот видишь. Именно так я и сказал.

— Это должно меня насторожить, — пробормотал Лютор.

— Но не насторожило же, — сказал Джепето.

Лютор взял кружку. Подумал. Потом поднял её.

— За корабль.

Джепето тут же поднял свою.

— За клад Флинта.

Мартин поднял третью.

— За плёвые дельца, которые действительно оказываются плёвыми.

Они выпили.

Наутро Лютор будет жалеть об этом тосте.

Джепето тоже будет жалеть, но позже — потому что сначала займётся попыткой вспомнить, как именно он согласился потратить тысячу золотых на корабль, которого ещё даже не видел.

А пока ночь была тёплой, выпивка — крепкой, карта — настоящей ровно настолько, насколько им хотелось верить, и где-то в гавани ждал корабль, брошенный исчезнувшим корсаром.

Судьба, если бы кто-нибудь спросил её мнения, наверняка сказала бы, что сделка вышла превосходной.

Особенно для неё самой.

Глава 3. Кровь во тьме

Утром Лютор Гаркон понял, что смерть, вероятно, была переоценена.

Во всяком случае, по сравнению с жизнью после вчерашней выпивки.

Он лежал на спине, смотрел в потолок съёмной комнаты и пытался решить, что именно стучит у него в черепе: сердце, молоток, портовый колокол или маленький злобный гном, поселившийся между висками и требующий немедленного освобождения. Потолок при этом вёл себя подозрительно. То приближался, то отдалялся, то чуть покачивался, будто комната находилась не в трактире, а на корабле во время шторма.

Потом из соседней кровати донёсся стон.

— Если ты умер, — хрипло сказал Джепето Таратор, не поднимая лица от подушки, — скажи богам, что я буду чуть позже.

Лютор закрыл глаза.

— Не могу. Мёртвые не разговаривают.

— Значит, ты жив.

— Спорное утверждение.

За окном Кракендорф уже проснулся. Это было особенно жестоко с его стороны. По мостовой грохотали колёса, торговцы кричали так, будто намеревались перекричать друг друга до конца времён, чайки визжали над крышами, а кто-то внизу ругался громко, вдохновенно и с таким чувством, словно участвовал в состязании. Из гавани доносились глухие удары молотов, протяжные крики рабочих и скрип снастей.

Каждый звук входил Лютору в голову отдельно и, казалось, намеревался остаться там навсегда.

Он с трудом сел.

Комната поплыла. Лютор переждал это с достоинством человека, который не собирался признавать поражение перед мебелью.

— У меня плохие новости, — сказал он.

Джепето лежал лицом в подушку.

— Мир всё ещё существует?

— Да.

— Тогда можешь не продолжать.

Лютор обвёл комнату взглядом.

На столе стояли две пустые кружки, которых вчера здесь точно не было. На полу валялся сапог Джепето — один-единственный, сиротливо повернувшийся носком к двери. Второй почему-то лежал на подоконнике, будто всю ночь мечтал о побеге. Поверх стула был аккуратно развешан фиолетовый сюртук Лютора, а на спинке кровати висела чья-то шляпа с пером.

Лютор не помнил шляпу.

Это настораживало.

— Мы купили корабль? — спросил он.

Джепето очень медленно повернул голову.

— Что?

— Вчера. Кажется, мы договорились купить корабль.

Гном моргнул. Один раз. Второй. Вид у него стал таким, будто разум осторожно вернулся в тело, огляделся и пожалел об этом решении.

— За сколько?

— Тысячу золотых.

Джепето снова уткнулся в подушку.

— Теперь я точно умер.

— И ещё мы обещали найти пропавшего сына торговца.

— Мёртвые не ищут сыновей торговцев.

— Мы уже выяснили, что ты жив.

— Несправедливо.

Некоторое время они молчали, каждый по-своему переживая последствия собственных решений. Похмелье вообще располагало к философии, особенно к тем её разделам, где рассматривались вина, раскаяние и бессмысленность человеческих обещаний после пятой кружки.

Потом Джепето всё-таки сел, держась за голову обеими руками, словно опасался, что она открутится и укатится под кровать.

— Подожди, — сказал он. — Мы обещали найти мальчишку, чтобы Мартин отдал нам корабль почти даром.

— За тысячу золотых.

— Почти даром для корабля, — машинально поправил Джепето и тут же поморщился. — Ненавижу, когда вчерашний я прав.

Лютор поднялся, дошёл до умывальника и плеснул себе в лицо холодной водой. Не помогло. Тогда он плеснул ещё раз. Мир стал чуть менее враждебным, хотя всё ещё слишком ярким и неоправданно громким.

— Нам надо к торговцу, — сказал он.

— Сейчас?

— Пока мы не протрезвели настолько, чтобы понять, что это плохая идея.

Джепето задумался. Мысль явно далась ему нелегко, но всё же пришла к нужному выводу.

— Логично.

Собирались они долго и с достоинством людей, которые потеряли достоинство вчера вечером и теперь пытаются найти хотя бы сапоги. Лютор надел сюртук, пристегнул щит, проверил внутренний карман с картой и на мгновение задержал пальцы на ткани. Пергамент был на месте. Это почему-то одновременно успокаивало и тревожило.

Джепето тем временем возился со своим наручем. Под стеклянными колпачками лениво перекатывались жидкости. Один клапан тихо шипел.

— Он должен так делать? — спросил Лютор.

— Сегодня — да.

— А вчера?

— Вчера мы все делали то, чего не должны были.

С этим тоже было трудно спорить.

Дом торговца Германа Краузе стоял на широкой улице недалеко от портовой площади, но достаточно далеко от самой гавани, чтобы запах рыбы уже уступал место запаху денег.

Это был крепкий трёхэтажный особняк с высоким крыльцом, коваными перилами и окнами, которые мыли явно чаще, чем большинство жителей Кракендорфа мыло руки. На двери сияла латунная табличка с фамильным знаком: весы, якорь и три монеты.

Джепето остановился перед табличкой и оценил её взглядом мастера, для которого чужая безвкусица всё равно оставалась интересным изделием.

— Скромный человек.

— Возможно, четвёртая монета не поместилась, — ответил Лютор.

Дверь открыл слуга с лицом, на котором было написано, что он видел и людей побогаче, и людей почище, но по долгу службы вынужден терпеть всяких.

Им пришлось назвать имя Мартина Гребба, потом объяснить кто они, потом ещё немного подождать в холле среди полированных шкафов, морских карт в рамах и портретов людей, которым художник явно польстил из страха не получить оплату. В доме пахло воском, дорогой тканью и сдерживаемой паникой.

Из-за закрытой двери кабинета доносился голос.

Вернее, не голос, а непрерывный поток раздражения.

— …я спрашиваю, почему до сих пор никто ничего не знает?! У меня пропал сын, Сарракс! Сын! Не мешок пряностей, не ящик стекла, не бочонок южного вина, а сын!

Другой голос ответил спокойно, глубоко и почти мягко:

— Именно поэтому я советовал не отправлять третьего гонца к страже с теми же словами, господин Краузе.

— А что мне делать, по-твоему? Сидеть?!

— Дышать. Это было бы полезным началом.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Мне уже нравится второй.

— Тихо.

Дверь распахнулась так резко, что слуга едва успел отступить.

В кабинете стоял Герман Краузе.

Он был низким, круглым, краснолицым и одетым так дорого, будто пытался доказать миру, что золото можно носить не только в кошеле, но и на животе. Жилет с трудом удерживал внушительное брюхо. Короткие пальцы унизывали перстни. На лбу блестела испарина. Маленькие глаза метались от слуги к Лютору и Джепето с выражением человека, которому принесли неправильную проблему вместо решения.

Рядом с ним, у письменного стола, стоял драконорождённый.

Он был высок, широкоплеч и неподвижен настолько, что казался частью обстановки — вроде шкафа, только с чешуёй, рогами и терпением святого. Тёмно-бронзовая чешуя на его лице и шее тускло поблёскивала в свете окна. Одет он был строго, почти без украшений: длинный тёмный камзол, пояс с аккуратными связками ключей, тонкая цепь с печатью торгового дома. На фоне Германа Краузе он выглядел как крепостная башня, на которую яростно лаял сердитый бульдог.

— Это они? — спросил торговец.

Слуга поклонился.

— Господин Гребб рекомендовал их как людей, способных помочь.

— Гребб? Верфь? Да-да. — Краузе махнул рукой. — Заходите. Нет, стойте. Вы кто такие?

— Лютор Гаркон, — сказал Лютор с вежливой улыбкой. — Это Джепето Таратор.

— Наёмники?

— В прошлом.

— Почему в прошлом?

Джепето открыл рот.

Лютор наступил ему на ногу.

— Обстоятельства, — сказал он.

— Все вокруг только и говорят об обстоятельствах! — Краузе всплеснул руками. — У меня сын пропал! Мой Леон! Единственный наследник! А мне рассказывают об обстоятельствах, процедурах, свидетелях, полномочиях и прочей бесполезной дряни!

Лютор склонил голову ровно настолько, чтобы это можно было счесть сочувствием, но не покорностью.

— Мы постараемся помочь. Нам нужно знать, где его видели в последний раз, с кем он был, были ли угрозы, долги, враги…

— Враги? У моего мальчика? — Краузе вытаращился. — Ему девятнадцать!

— У некоторых в девятнадцать уже впечатляющий список, — заметил Джепето.

Краузе не понял, шутка это или обвинение, и потому выбрал обидеться.

— Леон — хороший мальчик!

Драконорождённый едва заметно опустил взгляд.

Лютор заметил.

— Конечно, — сказал он. — Но хорошие мальчики тоже иногда оказываются не там, где должны.

— Он был с друзьями! За городом! Отдыхал! Молодёжь, понимаете? Они всегда куда-то ходят, что-то пьют, смеются, тратят деньги, которые не зарабатывали… — Краузе вдруг покраснел ещё сильнее. — То есть ведут себя как молодые люди приличного круга!

— И не вернулся? — спросил Джепето.

— Разумеется не вернулся, раз мы это обсуждаем!

— Сарракс, — негромко сказал драконорождённый.

Краузе обернулся.

— Что?

— Моё имя, господин. Вы звали меня Сарраксом уже семнадцать раз за утро. Возможно, будет полезно позволить мне рассказать господам то, что известно.

Краузе открыл рот.

Закрыл.

Снова открыл.

— Расскажи, — буркнул он наконец. — Только без этих твоих длинных фраз.

— Постараюсь сократить страдания всех присутствующих, — сказал Сарракс.

Джепето быстро сделал вид, что закашлялся.

Краузе услышал, но решил, что сейчас слишком занят для нового гнева. Он плюхнулся в кресло, заскрипевшее под ним с интонацией обречённости.

Сарракс подошёл к столу и развернул на нём схему окрестностей Кракендорфа. Двигался он неторопливо и точно, будто каждое действие уже было продумано заранее, а всё лишнее давно отброшено.

— Леон Краузе исчез позавчера вечером. Он был за городом с несколькими знакомыми. Формально — прогулка. Неформально — вино, карты, споры, возможно что-то ещё. Место известно: старый каменный круг у северной рощи. Туда часто ездят молодые люди из состоятельных семей, которым кажется, что городские стены мешают им быть свободными.

— Звучит знакомо, — пробормотал Джепето.

— На рассвете остальные вернулись, — продолжил Сарракс. — Леона среди них не было. По их словам, он ушёл раньше. Один. В город. Но до городских ворот он не дошёл. Стража проверила дорогу, ближайшие постоялые дворы, канавы, пляжи, заброшенные сараи и два наиболее очевидных притона.

— И ничего? — спросил Лютор.

— Ничего полезного.

— А неполезного?

Сарракс посмотрел на него чуть внимательнее. В этом взгляде мелькнуло первое настоящее одобрение.

— Очень много лжи.

Лютор кивнул.

Вот это уже было похоже на дело.

— Кто врёт сильнее остальных?

— Бертрам Штольц, — сказал Сарракс без паузы. — Приятель Леона. Сын магистратского советника. Юноша с превосходной памятью, которая удивительным образом начала отказывать ему каждый раз, когда вопрос касается последних часов перед исчезновением.

— Стража не может надавить? — спросил Джепето.

Краузе фыркнул.

— Стража может надавить только на тех, у кого нет родственников!

Сарракс позволил себе короткую паузу.

— Формально оснований для задержания нет. Остальные подтвердили его рассказ. Непоследовательно, но достаточно, чтобы уважаемый отец господина Штольца начал произносить слова вроде «клевета», «произвол» и «жалоба губернатору».

— А неформально? — спросил Лютор.

— Неформально он боится, — сказал Сарракс. — Не за Леона. За себя.

В кабинете повисло молчание.

За окном вскрикнула чайка, и этот резкий звук почему-то сделал тишину ещё глубже.

— Найдите моего сына, — вдруг сказал Краузе.

Теперь в его голосе не было крика. Только усталость и страх, плохо спрятанные под слоем золота, перстней и дурного характера. На мгновение он перестал быть шумным торговцем с раздражающими манерами и стал просто отцом, который слишком долго ждал новостей.

— Если он жив, я заплачу. Если его похитили, заплачу за имена. Если он… — торговец запнулся, и толстые пальцы сжались на подлокотнике кресла, — если с ним случилось что-то худшее, я хочу знать.

Лютор посмотрел на Джепето.

Тот уже не улыбался.

— Мы поговорим со Штольцем, — сказал Лютор.

Сарракс свернул карту и протянул ему небольшой лист с адресом.

— Он обычно проводит день в «Белой чайке». Это не трактир, а заведение для молодых людей, которые хотят пить дорого и выглядеть трезво.

— Прекрасное описание, — сказал Джепето.

— Спасибо. Я долго его подбирал.

Когда они уже выходили, Сарракс задержал Лютора взглядом.

— Господин Гаркон.

— Да?

— Бертрам будет говорить много. Слушайте не слова. Слушайте, где он начинает злиться.

Лютор улыбнулся.

— Вы приятный человек, Сарракс.

— Это профессиональная маска.

— Дорогая?

— Очень. Господин Краузе изнашивает её каждый день.

«Белая чайка» действительно не была трактиром.

Трактиры, по крайней мере, честно признавали, что существуют для выпивки. «Белая чайка» притворялась местом для бесед, музыки и тонкого вкуса, хотя за каждым столиком происходило примерно то же самое, что в «Солёной бочке», только за большие деньги и с лучшими скатертями.

Здесь пахло не потом, рыбой и дымом, а полированным деревом, дорогим вином и духами. На стенах висели картины с морскими видами, где волны были слишком красивыми, корабли слишком чистыми, а рыбаки слишком довольными жизнью. У стойки играл музыкант, изо всех сил стараясь, чтобы его не слушали слишком внимательно.

Бертрам Штольц сидел у окна в компании двух юношей и девушки с фарфоровой улыбкой. Перед ним стоял бокал светлого вина, почти не тронутый. Сам Бертрам был бледен, изящен и одет слишком тщательно для человека, который просто вышел днём выпить. У него были мягкие руки, нервный взгляд и перстень с гербом семьи Штольц, которым он постукивал по столу каждые несколько секунд.

Лютор заметил это сразу.

Стук. Пауза. Стук-стук. Пауза.

Страх любит ритм.

— Бертрам Штольц? — спросил Лютор, подходя к столику.

Юноша поднял глаза.

— Кто спрашивает?

— Люди, которым очень хочется, чтобы сегодняшний день закончился быстро и спокойно.

— Я вас не знаю.

— Поэтому я представлюсь. Лютор Гаркон. Это Джепето Таратор.

Джепето кивнул.

— Доброе утро. Или день. Время сейчас сложное.

Бертрам окинул их взглядом: сюртук Лютора, дорожная пыль на сапогах, щит, кираса Джепето, его наруч с колбами и шипящими клапанами. Лицо юноши стало чуть надменнее. Надменность сидела на нём плохо, как чужой плащ, но он явно считал её доспехом.

— Если это насчёт Леона, я уже всё рассказал страже.

— Мы не стража, — сказал Лютор.

— Тем более.

Бертрам взял бокал. Пальцы дрожали.

— Я ничем не могу помочь. Леон ушёл раньше. Он был пьян и зол. Сказал, что возвращается в город. Мы решили не вмешиваться. Утром узнали, что он пропал. Ужасная история. Все очень расстроены.

— Ты репетировал? — спросил Джепето.

Бертрам моргнул.

— Что?

— Фразу. Очень ровная. Даже «ужасная история» на месте. Я бы только переставил «все очень расстроены» ближе к началу, звучало бы искреннее.

Девушка за столиком прикрыла рот ладонью. Один из юношей кашлянул в бокал.

Бертрам покраснел.

— Вы не имеете права меня допрашивать, вы не стража.

— Верно, — сказал Лютор. — Мы не стража.

— Мой отец…

— Советник магистрата, — закончил Лютор. — Да. Мы слышали.

Бертрам выпрямился, будто эти слова вставили ему в спину палку.

— Тогда вы понимаете, что угрожать мне не стоит.

— Конечно, — сказал Лютор. — Угрозы — грубый инструмент.

Джепето тем временем достал из сумки маленькую жестяную баночку размером с куриное яйцо, поставил её на стол и начал что-то подкручивать. Делал он это нарочито спокойно, с сосредоточенным видом ремесленника, который занимается привычным делом и совершенно не считает нужным объяснять окружающим, стоит ли им опасаться за жизнь.

Бертрам уставился на баночку.

— Что это?

— Наглядное пособие, — сказал Джепето.

— Оно опасно?

— Всё в мире опасно при достаточной глупости. Но конкретно это — нет. Почти.

Лютор сел напротив Бертрама без приглашения.

— Видишь ли, связи действительно полезная вещь. Они тянутся от одного человека к другому. Отец к магистрату, магистрат к страже, стража к бумагам, бумаги к запретам. Прекрасная сеть. Крепкая. Удобная.

Джепето щёлкнул крохотным рычажком на баночке.

Из неё с тихим пшиком вырвалось облачко белого дыма и тонкая липкая нить. Она прилипла к бокалу Бертрама, затем к его рукаву, затем к краю стола. Нить была почти невесомой, белёсой, но держалась на удивление крепко.

— Но у любой сети, — продолжил Лютор, — есть неприятное свойство.

Джепето дёрнул за нить.

Бокал мягко скользнул по столу, нож звякнул о перстень Бертрама, салфетка прилипла к рукаву, а сам юноша дёрнулся так, будто его схватили за запястье. Никто не пострадал. Даже вино не пролилось. Но вся компания за столом замерла.

— Если потянуть в нужном месте, — сказал Лютор, — становится видно, кто к чему привязан.

Бертрам попытался оторвать рукав от стола. Нить растянулась, но не порвалась.

— Это возмутительно.

— Это растворится через минуту, — сказал Джепето. — Возможно, через две. Зависит от качества ткани.

— Слушай внимательно, Бертрам, — сказал Лютор уже тише. — Мы не собираемся тебя бить. Не собираемся тащить к страже. Не собираемся устраивать скандал твоему отцу. Пока. Мы просто хотим найти Леона.

— Я сказал всё, что знаю.

— Нет.

— Да!

— Нет, — повторил Лютор мягко. — Потому что, когда ты говоришь, что Леон ушёл в город, ты смотришь не на дверь. Не на улицу. Не туда, куда он якобы пошёл. Ты смотришь вниз. Будто вспоминаешь яму.

Бертрам побледнел.

Очень быстро.

Джепето это заметил и перестал улыбаться.

Лютор наклонился чуть ближе.

— Вот теперь мы слушаем.

Бертрам оглянулся на своих спутников. Те вдруг обнаружили, что их бокалы чрезвычайно интересны. Девушка отвернулась к окну. Один из юношей сделал вид, что не знает Бертрама вовсе.

Связи, как оказалось, действительно работали не всегда.

— Я не хотел, — прошептал Бертрам.

— Чего?

— Врать. То есть хотел. Тогда хотел. Я испугался.

— Чего ты испугался?

Бертрам сглотнул. Он попытался снова принять надменный вид, но тот рассыпался, едва появившись.

— Мы были у дуба. Сначала. Все. Пили, играли, спорили. Леон поссорился с Рихардом из-за денег, потом с Агатой из-за какой-то глупости. Потом захотел показать нам одно место. Сказал, что нашёл старый ход. Что под городом есть катакомбы. Что там раньше прятали контрабанду. Мы не поверили.

— И пошли смотреть, — сказал Джепето.

Бертрам кивнул.

— Не все. Только я, Леон и ещё двое. Потом остальные отстали. Было темно. Леон знал дорогу. Или думал, что знал. Мы нашли заросли у старой межевой стены. Там был провал. Узкий. Почти закрытый кустами. Леон полез первым.

Лютор молчал.

— Он спустился вниз. Смеялся. Сказал, что там сухо. Потом… — Бертрам сжал губы. — Потом что-то хрустнуло. Или камень сорвался. Я не знаю. Он вскрикнул. Мы позвали его. Он не ответил сразу. Потом ответил. Сказал, что ушибся, но может идти. Что видит проход. Что мы трусы, если не спустимся.

— Вы спустились? — спросил Джепето.

Бертрам покачал головой.

— Я хотел. Правда хотел. Но снизу… оттуда пахло странно. Не просто сыростью. Чем-то старым. Гнилым. И ещё мне показалось, что там кто-то шевельнулся.

Он говорил всё быстрее, словно боялся, что если остановится, то уже не сможет продолжить.

— Я сказал, что надо вернуться за верёвкой. Леон обозвал меня трусом. Потом пошёл дальше. Мы ждали. Недолго. Наверное. Я не знаю сколько. Он не вернулся. Один из ребят начал кричать, что это всё дурная шутка. Потом мы услышали звук. Внизу. Как будто кто-то тащил мешок по камню.

На столе стало совсем тихо.

Даже музыка у стойки, казалось, отдалилась.

— Мы убежали, — сказал Бертрам. — Я убежал. А утром сказал, что Леон ушёл в город. Все сказали так же. Я думал, он вернётся. Думал, просто выберется где-то ещё, напугает нас, будет смеяться. А потом… потом стало поздно признаваться.

Лютор смотрел на него без выражения.

— Место.

Бертрам зажмурился.

— Северная роща. Но не сам круг. От него надо идти к старой межевой стене, где три сосны растут вместе. Там заросли шиповника. Провал под ними. Его почти не видно.

— Кто ещё знает? — спросил Джепето.

— Те, кто был с нами. Но они не скажут.

— Скажут, если понадобится, — сказал Лютор, вставая.

Бертрам наконец оторвал рукав от стола. На дорогой ткани остался белёсый след.

— Вы найдёте его? — спросил он.

Вопрос прозвучал жалко. И потому почти честно.

Лютор не стал обещать.

— Мы найдём то место.

За город они вышли ближе к полудню.

Солнце стояло высоко, похмелье постепенно отступало, оставляя после себя сухость во рту, раздражение и неприятную ясность мыслей. Кракендорф остался за спиной: стены, крыши, башни, мачты в гавани. Впереди тянулась дорога к северной роще — сперва наезженная, потом всё более узкая, заросшая травой по краям.

Чем дальше они отходили от города, тем меньше вокруг оставалось портового шума и тем отчётливее звучали мелочи: треск кузнечиков, шелест листьев, скрип ремня на плече, редкий хруст камешка под сапогом. После Кракендорфа эта тишина казалась не покоем, а ожиданием.

Место у каменного круга они нашли без труда.

Слишком уж очевидным оно было для тайных развлечений богатой молодёжи. На вытоптанной траве валялись пробки, осколки бутылок, обрывки лент, игральная карта, прилипшая к грязи, и чей-то потерянный башмак — дорогой и совершенно бесполезный без пары. Несколько древних камней торчали из земли криво, словно старые зубы. Кто-то нацарапал на одном из них неприличное слово.

Джепето поднял пустую бутылку, понюхал и поморщился.

— Пьют они лучше, чем думают.

Лютор осмотрел землю.

— Здесь было много людей. Следы перемешаны.

— А драки?

— Возможно. Но крови не вижу.

— Значит дальше.

Они пошли к старой межевой стене.

Там всё изменилось.

Шум города уже почти не доносился. Даже чайки здесь кричали реже. Стена, сложенная из серого камня без раствора, тянулась между деревьями, местами развалившись, местами утонув в мхе. Три сосны росли рядом, переплетаясь корнями, будто держали землю, которая хотела провалиться внутрь самой себя.

Шиповник под ними разросся густо, цепко и зло. Колючие ветви сплетались так плотно, что издалека казались обычным кустом. Но в одном месте листья были примяты. Несколько веток сломаны. На шипах висел клочок дорогой ткани.

Лютор присел.

— Похоже, наш мальчик действительно был здесь.

Джепето снял с пояса маленький инструмент, похожий на ножницы с пружиной, и принялся осторожно раздвигать ветви.

— Ненавижу, когда пьяные богачи находят подземные ходы раньше исследователей.

— Обидно за науку?

— Очень.

За кустами оказался провал.

Не широкий — человек мог пролезть, если не боялся испачкаться и поцарапаться. Земля вокруг осыпалась внутрь. Под верхним слоем корней темнела каменная кладка: часть старого свода, рухнувшего, вероятно, много лет назад. Из дыры тянуло холодом, и этот холод казался странным после жаркого дня — не просто подземным, а застоявшимся, чужим.

Лютор лёг на живот и заглянул вниз.

Темнота ответила молчанием.

— Глубоко? — спросил Джепето.

— Достаточно, чтобы пожалеть о падении. Недостаточно, чтобы умереть сразу.

— Утешительно.

Гном достал из сумки маленький стеклянный шарик, встряхнул его, и внутри загорелся мягкий желтоватый свет. Он бросил шарик вниз. Тот ударился о камень, подпрыгнул, покатился и остановился внизу, освещая неровный пол.

— Есть дно, — сказал Джепето.

— Великое открытие.

— И проход.

Лютор тоже увидел его: низкую арку, уходящую в темноту.

Они переглянулись.

В этих взглядах было всё: похмелье, тысяча золотых, корабль, карта Флинта, пропавший сын торговца и понимание, что плёвые дельца редко начинаются с провала в земле.

— Верёвка? — спросил Лютор.

— Конечно.

— Фонари?

— Два.

— Громовые банки?

— Три.

— Почему три?

— Я оптимист.

Спуск оказался неприятным, но не смертельным. Сначала вниз пошёл Лютор, осторожно упираясь сапогами в влажные камни и корни. За ним — Джепето, который ворчал на землю, шиповник, тесные места и древних строителей, явно не учитывавших гномью кирасу при проектировании подземных ходов.

Внизу пахло сыростью, землёй и чем-то ещё — тяжёлым, застоявшимся, будто воздух здесь слишком долго не видел солнца.

Катакомбы под Кракендорфом были старше города.

Это чувствовалось сразу. Камни в стенах отличались от тех, что использовали наверху. Арки были низкими, но прочными. В щелях между плитами белели корни. По стенам тянулись следы старых отметок: выцветшие знаки, царапины, грубые стрелки, оставленные, возможно, контрабандистами, возможно, стражей, а возможно, людьми, которым просто очень хотелось найти выход.

Джепето поднял светящийся шарик.

— Интересно.

— Плохое слово в твоём исполнении.

— Нет, правда. Смотри на кладку. Это не просто подвал. Тут целая сеть.

— Под городом?

— Возможно, старше города. Или город построили поверх. Бывает. Люди очень любят строить дома над местами, куда потом страшно спускаться.

Лютор сделал несколько шагов вперёд.

И остановился.

— Джепето.

Гном сразу услышал тон.

— Что?

Лютор опустился на одно колено.

На каменном полу рядом с местом падения темнело пятно. Не ржавчина. Не грязь. Слишком тёмное у края, почти чёрное в трещинах между плитами.

Кровь.

Её было немного, но достаточно.

Чуть дальше тянулась неровная полоса, уходящая в темноту прохода. Не следы шагов. Не брызги. Скорее след того, что кого-то раненого волокли или что кто-то сам пытался ползти, оставляя за собой всё меньше сил и всё больше молчания.

Джепето медленно присел рядом. Его лицо стало совсем серьёзным.

— Свежая?

Лютор коснулся края пятна кончиками пальцев.

Кровь уже подсохла.

Но не настолько, чтобы стать старой.

— Пара дней, — сказал он.

Где-то в глубине катакомб раздался звук.

Тихий.

Далёкий.

Как будто камень скользнул по камню.

Лютор поднялся.

Джепето очень осторожно повернул вентиль на наруче. Под стеклянными колбами дрогнула синяя искра.

Из темноты потянуло холодом.

И впервые с тех пор, как они въехали в Кракендорф, ни один из них не сказал, что дело плёвое.

Глава 4. Сеть

Темнота в катакомбах была неправильной.

На поверхности темнота приходила честно: вместе с закатом, с грозовыми тучами, с закрытой дверью или погасшей свечой. У неё всегда имелись причина и границы. Здесь же она будто жила сама по себе. Сгущалась в углах, стекала с низких сводов, задерживалась в боковых проходах даже там, куда падал свет алхимического шарика Джепето.

Этот свет должен был успокаивать. Мягкий, желтоватый, ровный, он катился впереди по камню, выхватывая из мрака стены, трещины, обрывки старых знаков. Но в катакомбах он казался слишком маленьким, почти неуместным. Как огонёк свечи, поднесённый к пасти чудовища.

Лютор шёл первым.

В одной руке он держал щит, в другой — короткий клинок, который ещё не был клинком до конца. Вода, выступившая из влажного воздуха тонкими струями, обвивала его ладонь, собиралась в вытянутую форму, дрожала, будто на неё падал невидимый дождь. Сабля выглядела так, словно её вырезали из волны за миг до того, как та разбилась о камень.

Джепето шагал следом, держа светящийся шарик высоко над головой. Его наруч тихо щёлкал и шипел. В стеклянных колбочках перекатывались жидкости, слишком яркие для такого места: синяя, янтарная, мутно-зелёная. Под пальцами гнома изредка проскакивали слабые искры.

— Ненавижу подземелья, — сказал он вполголоса.

— Ты говорил, что они интересные.

— Интересное и ненавистное прекрасно уживаются. Вспомни волшебников.

Лютор не ответил.

Он слушал.

Катакомбы не молчали. Где-то в стенах шуршало. Под камнями попискивали крысы. Из дальних ходов доносилось странное сухое стрекотание — то ли насекомое, то ли скрип камня, то ли звук, которому вообще не полагалось существовать в приличных местах.

Но никто не появлялся.

И от этого становилось только хуже.

Если бы из темноты выскочила тварь, её можно было бы ударить. Если бы впереди зажёгся свет, к нему можно было бы идти или бежать от него. Но катакомбы лишь дышали холодом и шёпотом, заставляя ждать нападения из каждого бокового прохода, каждой трещины, каждой складки мрака.

След крови вёл их недолго.

Сначала он тянулся неровной полосой по полу: тёмные пятна, смазанные следы, отпечаток ладони, будто Леон пытался ползти или его волокли. Потом кровь стала редкой. Отдельные капли приходилось искать, поднося свет почти к самому камню. Потом и они исчезли.

Лютор остановился.

Перед ними расходились три прохода. Один уходил вниз, в низкую арку, откуда тянуло сыростью. Второй вёл прямо, теряясь в темноте. Третий был узким и кривым, словно его прогрызло в камне что-то большое и очень настойчивое.

На полу следов больше не было.

— Великолепно, — сказал Джепето. — Мы потеряли кровь. Обычно это хорошая новость, но сейчас почему-то нет.

Лютор присел, поднёс свет ближе к камням и провёл пальцами над пылью.

— Его здесь несли.

— Или он перестал кровоточить.

— Или это.

— Предпочитаю первый вариант.

— Я тоже.

Они осмотрели развилку. Дважды. Потом ещё раз, уже медленнее.

Джепето ворчал, что всякий уважающий себя подземный ход должен иметь указатели, желательно с пояснительными схемами и предупреждениями вроде «налево — смерть», «направо — очень дорогой ремонт снаряжения», «прямо — пропавший наследник торгового дома».

Лютор почти не слушал.

Его взгляд зацепился за пол у самой стены.

— Свет сюда.

Джепето поднёс шарик ближе.

На пыльной каменной плите виднелись крохотные отметины. Почти точки. Ряд тонких уколов, будто кто-то прошёл здесь на остриях игл. Они тянулись вдоль стены, затем исчезали, затем появлялись снова чуть дальше — уже на боковой поверхности камня.

Лютор провёл пальцем по одной из отметин.

— Не когти.

— Нет, — сказал Джепето, мигом забыв про ворчание. — Слишком узкие. И слишком ровные.

— Инструмент?

— Если только инструмент сам бегает по стенам.

Они посмотрели на узкий кривой проход.

Из темноты донеслось короткое стрекотание.

Джепето медленно опустил руку к поясу, где висели три жестяные банки.

— Знаешь, — сказал он, — у меня появилась теория, которая мне не нравится.

— У меня тоже.

— Твоя тоже с большим количеством ног?

— Да.

Некоторое время они стояли молча.

Потом Лютор осторожно поднялся.

— Других следов нет.

— Прекрасно. Значит, пойдём по следам мерзости.

— Ты можешь остаться здесь.

— Один? В темноте? С крысами, стрекотанием и твоей мерзостью впереди? Нет уж. Я предпочитаю видеть то, что меня съест.

Проход оказался тесным. Лютору приходилось идти боком, чтобы не задевать щитом стену. Джепето ругался всё тише, потому что камни будто глотали звук. Воздух становился тяжелее. Запах сырости постепенно сменился другим — кислым, пыльным, неприятно сладковатым.

Потом на стенах появилась паутина.

Сначала совсем немного: серые нити в углах, дрожащие от их дыхания. Потом больше. Паутина висела клочьями, тянулась от стены к стене, липла к волосам и одежде, цеплялась за края доспехов. Джепето попытался снять одну нить с кирасы, потянул — и та не порвалась сразу.

Гном замер.

— Крепкая, — прошептал он.

— Очень полезное наблюдение.

— Я мог бы сделать из неё отличный трос.

— Сначала выберемся.

— Да, конечно. Практичность прежде науки.

Впереди проход расширялся.

Лютор почувствовал это раньше, чем увидел. Воздух стал свободнее, но вместе с ним пришёл запах гнили. Он поднял щит.

Свет шарика выплыл из узкого коридора в широкий подземный зал.

Когда-то это, возможно, было водосборной цистерной или старым складом под городом. Каменные колонны подпирали низкий свод. В одной стене чернели три арки. По полу тянулись трещины, в которых стояла мутная вода.

Но всего этого почти не было видно под паутиной.

Она покрывала всё.

Свисала с потолка тяжёлыми полотнами. Обматывала колонны. Закрывала проходы серыми занавесями. В углах висели коконы — десятки мелких, размером с кошку, собаку, ребёнка. Некоторые были старыми, пыльными, почти пустыми. Другие выглядели плотнее.

У дальней стены висел один большой кокон.

Свежий.

Паутина на нём была белее, влажнее. Она ещё блестела в свете шарика.

Лютор почувствовал, как пальцы сами крепче сжали рукоять водяной сабли.

— Леон, — тихо сказал Джепето.

В этот миг что-то над ними шевельнулось.

Лютор успел только поднять щит.

С потолка рухнула тень.

Она не падала — она бросилась. Огромная, угловатая, слишком быстрая для своих размеров. Восемь лап ударили по камню почти беззвучно. Множество чёрных глаз поймали свет. Клыки раскрылись, блеснули влажно и близко.

Паук был размером с телегу.

И сразу ударил.

Передняя лапа, тонкая и острая, словно копьё из чёрного хитина, метнулась к груди Лютора.

Лютор не успел бы уйти.

Он и не пытался.

За долю мгновения до удара по его сюртуку и кожаному доспеху пробежал белый иней. Воздух вокруг него хрустнул от внезапного холода. На плечах, груди и руках вырос прозрачный ледяной панцирь, похожий не на броню кузнеца, а на замёрзшую морскую пену.

Лапа паука вонзилась прямо в него.

И разлетелась.

Хитин треснул, как стекло на морозе. Остриё лапы раскололось на чёрные осколки. По суставам твари побежали белые трещины. Паук дёрнулся назад, издав резкий стрекочущий визг, от которого у Лютора заломило зубы.

Ледяной панцирь на груди полуэльфа вспыхнул бледным светом и осыпался инеем.

Удар всё равно отбросил его на шаг назад. Воздух вышибло из лёгких. Но грудь осталась цела.

— Лютор! — крикнул Джепето.

— Жив!

— Отлично!

Гном поднял правую руку. В наруче щёлкнули клапаны. Синяя жидкость в тонкой колбе вспенилась, прошла по медной трубке к перчатке, и между пальцами Джепето загудела молния.

— Эй, многоногая дрянь!

Паук повернул к нему глаза.

— Плохой выбор!

Молния сорвалась с перчатки сухим треском и ударила твари в бок. Зал на миг осветился бело-синим. Запахло палёным хитином. Паук взвизгнул, метнулся в сторону, заскочил на колонну и с невозможной быстротой взбежал по ней вверх.

— Он бегает по стенам, — сказал Джепето.

— Я заметил!

— Ненавижу, когда мои теории подтверждаются!

Паук исчез в паутине под потолком.

Тишина вернулась резко.

Слишком резко.

Лютор медленно повернулся, пытаясь удержать в поле зрения сразу потолок, стены и кокон у дальней арки. Это было невозможно. Сердце билось где-то в горле. На груди таял последний иней.

— Где он? — прошептал Джепето.

Слева что-то щёлкнуло.

Лютор вскинул щит.

Сверху плюнула кислота.

Зелёная струя ударила в камень рядом с его ногой. Плита зашипела, покрылась пузырями. Лютор отскочил, поскользнулся на паутине, но удержался.

Второй плевок пришёлся в щит. Дерево задымилось.

— Это был хороший щит, — сказал Лютор сквозь зубы.

— Был ли?

— Становится философским вопросом!

Паук бежал по потолку, держась там так легко, будто мир перевернулся только для него. Из брюшка твари вылетела липкая белая струя. Лютор едва успел разрубить её саблей. Вода из клинка зашипела, рассекая паутину, но часть нити всё равно прилипла к рукаву.

Джепето бросился за колонну. Кислота ударила по камню над его головой, осыпав плечи крошкой.

— У меня предложение! — крикнул он.

— Сейчас?

— Самое время!

— Говори!

— Давай убьём его быстро!

— Великолепный план!

Лютор вытянул свободную руку. Воздух перед ним потемнел, будто в нём открылась глубина. Из этой глубины вырвался сгусток мрачной силы — не свет и не огонь, а удар самой пустоты, пахнущий солью и холодной водой. Он попал пауку в грудь, когда тот перебегал с потолка на стену. Тварь сорвалась, ударилась о колонну, но тут же снова вцепилась лапами в камень.

— Он слишком подвижный! — крикнул Джепето.

— Заставь его спуститься!

— Я обычно работаю в обратном направлении!

Гном сорвал с пояса одну из громовых банок.

— Только не потолок! — предупредил Лютор.

— Я знаю, что делаю!

— Это худшая фраза на свете!

Джепето уже бросил.

Банка полетела красиво. Почти идеально. Если бы целью была стена в двух шагах от паука.

Она ударилась о камень, подпрыгнула, закрутилась и взорвалась.

Грохот ударил по залу так, будто в катакомбах проснулся великан и хлопнул в ладони. Пламя вспыхнуло коротко, больше звуком, чем огнём. Колонна дрогнула. С потолка посыпалась пыль, мелкие камни и старые комья паутины.

Где-то наверху что-то треснуло.

Лютор пригнулся, закрывая голову щитом.

— Джепето!

— Промахнулся! — честно крикнул гном.

— Я заметил!

— Зато он тоже испугался!

Паук действительно метнулся вниз. То ли от взрыва, то ли от посыпавшегося камня, то ли решив, что добыча слишком опасна на расстоянии. Он повернулся к Джепето.

Лютор вскинул руку.

Из лужи у трещины в полу поднялась вода. Неестественно быстро. Она вытянулась в гибкое щупальце, тёмное, полупрозрачное, с блеском морской глубины. Щупальце хлестнуло прыгнувшего паука сбоку и сбило его траекторию.

Тварь рухнула не на Джепето, а рядом, врезавшись в груду старых коконов.

Те лопнули.

На пол посыпались сухие кости, крысиные черепа, обрывки ткани и что-то слишком маленькое, чтобы разглядывать внимательно.

Джепето отполз назад, тяжело дыша.

— Спасибо!

— Считай, что я спас науку!

— Наука признательна!

Паук поднялся.

Теперь он был зол.

Одна передняя лапа была разбита, бок обуглен молнией, на груди темнел след от удара Лютора. Но двигался он всё ещё быстро. Слишком быстро. Он бросился на полуэльфа, щёлкая клыками.

Лютор встретил его щитом.

Удар вышел страшный. Кислота, паутина и лапы обрушились сразу. Щит треснул. Лютор почувствовал, как по предплечью прошла боль. Сабля из морской воды вспыхнула холодным блеском и полоснула по суставу твари.

Хитин рассёкся.

Паук отпрянул, но тут же плюнул паутиной. Нить попала Лютору в плечо, рванула его к стене. Он ударился спиной о камень. Воздух снова вышибло из груди.

— Лютор!

Джепето поднял обе руки.

Его перчатки раскрылись будто металлические цветы. Внутри вспыхнули синие дуги. Гном стиснул зубы, повернул запястье, и из обеих ладоней ударили молнии.

На этот раз он не промахнулся.

Разряды вошил пауку в голову и вышли через повреждённый бок. Тварь выгнулась. Все восемь лап — вернее, семь целых и одна разбитая — дёрнулись разом. Запах палёной плоти и хитина стал невыносимым.

Лютор рванулся из паутины, оставив на стене кусок рукава. Водяная сабля в его руке изменилась: стала длиннее, тоньше, похожей на волну, вытянутую в лезвие.

Паук пошатнулся, но не упал.

Он снова попытался уйти наверх.

— Нет, — сказал Лютор.

Щупальце из воды поднялось с пола и обвило заднюю лапу твари. Паук дёрнулся. Щупальце растянулось, но удержало его на мгновение.

Этого хватило.

Лютор шагнул вперёд и ударил.

Сабля вошла под нижнюю пластину хитина, туда, где молнии Джепето уже прожгли трещину. Вода стала клинком, клинок стал холодом, холод — болью.

Паук издал последний визг.

Джепето сорвал с пояса вторую банку — и замер.

— Не надо! — крикнул Лютор.

— Я просто держу!

Паук рухнул.

Тяжело. Некрасиво. С таким звуком, будто на камень сбросили мокрый мешок с ножами.

Некоторое время никто не двигался.

Пыль медленно оседала. Паутина дрожала. Где-то далеко снова запищала крыса, затем передумала и замолчала.

Лютор опустил саблю. Вода потеряла форму и пролилась на пол.

Джепето всё ещё держал громовую банку.

— Можешь убрать, — сказал Лютор.

— А? Да. Конечно.

Гном аккуратно вернул её на пояс.

— Ты цел? — спросил он.

Лютор посмотрел на треснувший щит, разорванный рукав, ссадину на предплечье и место на груди, где ледяной панцирь принял первый удар.

— В основном.

— Хорошая формулировка. Я тоже "в основном".

Джепето попытался подняться, поморщился и посмотрел на свою кирасу. На боку виднелась свежая царапина, а одна трубка на наруче погнулась.

Лицо гнома исказилось от настоящей боли.

— Он повредил третий контур.

— Я рад, что ты жив.

— Я тоже. Но третий контур был очень изящным.

— Оплачешь его позже.

Лютор повернулся к большому кокону.

Вся усталость мгновенно стала тяжелее.

Они почти забыли, зачем пришли.

Кокон висел у дальней стены, прикреплённый к колонне и полу толстыми слоями паутины. Внутри угадывалась человеческая фигура. Неподвижная. Слишком неподвижная.

Джепето достал нож, но Лютор остановил его.

— Осторожно.

— Я понимаю.

— Очень осторожно.

— Лютор.

— Да?

— Я правда понимаю.

Они разрезали паутину вдвоём. Нити сопротивлялись, липли к пальцам, тянулись, будто не хотели отпускать добычу. От кокона пахло кислым ядом и человеческим потом. Чем глубже они резали, тем яснее становились очертания: плечо, рука, спутанные волосы, край дорогого камзола.

Наконец оболочка раскрылась.

Леон Краузе вывалился наружу, и Лютор успел подхватить его прежде, чем тот ударился о камни.

Юноша был бледен. На лице — царапины. На виске — запёкшаяся кровь. Одежда порвана, один рукав пропитан засохшей грязью. Но грудь поднималась.

Медленно.

Слабо.

Но поднималась.

Джепето приложил пальцы к его шее.

— Жив.

Лютор выдохнул.

Только теперь понял, что задерживал дыхание.

— Яд?

— Возможно. Или истощение. Или удар головой. Или всё сразу. Я не лекарь.

— Но он жив.

— Да.

Лютор осторожно опустил Леона на пол. Юноша не приходил в сознание. Губы у него были сухими, веки дрожали. Он что-то прошептал, но слова распались в хрип.

Джепето прислушался.

— Что?

Леон не повторил.

Гном оглянулся на мёртвого паука, потом на тёмные арки, потом на провал в потолке, через который они спустились где-то далеко позади.

— Плохая новость.

— Только одна?

— Как минимум одна. Его придётся нести.

Лютор посмотрел на Леона.

Потом на узкий проход.

Потом на паутину, мёртвого паука, треснувший потолок и следы кислоты на полу.

— Конечно, — сказал он. — Плёвое дельце.

Джепето устало усмехнулся.

— Слушай, давай договоримся.

— О чём?

— Больше никогда не произносить эти слова до окончания дела.

Где-то в глубине катакомб снова раздалось стрекотание.

Тише.

Дальше.

Или, возможно, просто меньше.

Лютор и Джепето замерли.

Потом одновременно посмотрели на Леона.

— Несём, — сказал Лютор.

— Быстро, — добавил Джепето.

Он поднял светящийся шарик. Лютор взвалил бесчувственного юношу на плечо, морщась от боли в ушибленной руке. Водяная сабля исчезла, но холод в пальцах остался.

За их спинами в паутине медленно покачивались маленькие коконы.

А впереди лежал обратный путь — узкий, тёмный и теперь куда более длинный, чем прежде.

Глава 5. Скелеты

Выбраться из логова паука оказалось труднее, чем победить его.

Во всяком случае, именно так думал Лютор Гаркон, когда в третий раз за последние десять минут плечо Леона Краузе соскользнуло у него с груди, а затёкшая рука едва не выпустила бесчувственного юношу на каменный пол.

— Он весит больше, чем выглядит, — прошипел Лютор.

— Это семейное, — отозвался Джепето, ковыляя рядом. — Его отец тоже выглядит так, будто весит больше, чем нужно.

— Не смеши меня. Больно.

— Я не смешу. Я научно описываю наследственные признаки.

Они двигались медленно.

Слишком медленно.

Леон висел между ними, перекинутый через плечи, как мешок с зерном, только мешок, по крайней мере, не стонал, не дёргался и не норовил ударить коленом по рёбрам. Юноша всё ещё не приходил в себя, но был жив. Это оставалось главным. Единственным, за что можно было держаться в темноте, полной паутины, крови и странного стрекотания.

Сначала они попытались привести себя в порядок прямо в логове. Впрочем, «привести себя в порядок» быстро оказалось слишком гордым названием для того, что они делали. Лютор кое-как вытер кровь с лица и шеи, стянул разорванный рукав ремнём, проверил укусы и царапины, пытаясь понять, не осталось ли в ранах яда. Джепето осмотрел повреждения на кирасе, поковырялся в наруче, тихо выругался и снова поковырялся, уже громче.

Щит Лютора после боя с пауком едва заслуживал называться щитом. Он был треснут, обожжён кислотой и держался скорее на упрямстве, чем на ремесле.

Джепето долго смотрел на погнутую трубку третьего контура своего наруча с таким выражением, с каким другие люди смотрят на смертельно раненного друга.

— Если мы выберемся, — сказал он, — я сделаю новую. Лучше. С защитной скобой. И, возможно, с двойным клапаном.

— Если выберемся, — ответил Лютор, — я куплю новый щит.

— Не хочешь добавить в него пару полезных функций?

— Хочу, чтобы он не растворялся от кислоты и не трескался от всего подряд.

— Скучно, но разумно.

Они пошли назад по собственным следам.

И катакомбы казались уже другими.

До логова паука они были просто тёмными, старыми и враждебно равнодушными. Теперь же каждый поворот напоминал пасть, каждый боковой проход — засаду, каждая дрожащая нить паутины — предупреждение. Лютор шёл впереди, насколько позволял груз. Джепето держал свет и всё чаще оборачивался. От шарика в его руке по стенам бежали неровные тени, то вытягиваясь, то ломаясь на углах древней кладки.

Они оба слышали звуки.

Шорохи в стенах. Короткие попискивания. Сухое царапанье за камнями. Иногда — далёкое стрекотание, от которого Джепето мрачнел и крепче сжимал кулак.

— Не паук, — сказал он однажды, будто уговаривал не столько Лютора, сколько самого себя.

— Надеюсь.

— После такого взрыва в логове всё живое в округе должно было разбежаться.

— Или заинтересоваться.

— Зачем ты говоришь такие вещи?

— Потому что ты бы всё равно о них подумал.

Джепето хотел возразить, но не стал.

Проход сузился. Им пришлось протискиваться боком, осторожно перехватывая Леона, чтобы не ударить его головой о стену и не выронить себе под ноги. Потом они свернули к развилке, где раньше потеряли кровавый след. Свет шарика дрожал, отбрасывая на стены длинные тени.

И тогда они услышали писк.

Сначала тихий.

Одинокий.

Потом второй.

Третий.

Через несколько мгновений звук стал гуще. Он рос где-то позади, в тёмных ходах, наползал на них из глубины катакомб, как вода в трюм. Десятки тонких глоток пищали, визжали, скребли воздух. Сотни маленьких когтей царапали камень.

Лютор остановился.

Джепето тоже.

— Крысы? — спросил гном.

Писк стал громче.

В нём уже слышалось не просто животное беспокойство, а голод.

— Много крыс, — сказал Лютор.

— Насколько много?

Ответ пришёл сам.

Из дальнего прохода, там, где свет уже почти не доставал до пола, на мгновение блеснули глаза. Две точки. Потом ещё четыре. Потом десятки. Они двигались низко, быстро, волной.

— Бежим, — сказал Лютор.

— С Леоном?

— Да!

Они побежали.

Это было плохое бегство. Неуклюжее, тяжёлое, отчаянное. Леон болтался между ними, его ноги цеплялись за камни, голова безвольно моталась. Лютор скользил на влажных плитах. Джепето дышал с хрипом, кираса стучала, наруч звякал, на поясе опасно подпрыгивали оставшиеся громовые банки.

Писк позади нарастал.

Крысы не отставали.

Они сворачивали за героями, как тёмная жидкость, протекающая по старым швам катакомб. Лютор рискнул оглянуться и тут же пожалел. В свете шарика он увидел передний край стаи: серые, бурые, чёрные тела, голые хвосты, мокрые носы, оскаленные зубы. Среди обычных крыс бежали твари крупнее кошек. А за ними — ещё большие, размером с небольшую собаку, с мутными глазами и спинами, покрытыми шрамами.

— Комната! — крикнул Джепето.

Впереди справа темнел широкий проём.

Они влетели туда почти падая. Это была небольшая каменная комната — то ли старое хранилище, то ли караульня. Пустая, если не считать обломков ящиков, костей в углу и двух низких ниш в стенах. Воздух здесь был суше, но от этого не лучше: пахло пылью, старым деревом и тем, что когда-то умерло и было забыто.

Лютор и Джепето швырнули Леона в самый дальний угол.

Не бережно.

Бережность осталась где-то позади вместе с дыханием.

Юноша глухо застонал, но не очнулся.

— Потом извинимся, — сказал Джепето.

— Если будет кому.

Крысы уже были у входа.

Лютор вскинул руку.

Он не любил огонь. Огонь был слишком сухим, слишком жадным, слишком похожим на ненависть. Ему ближе была вода: холодная, глубокая, терпеливая. Вода ждала, принимала форму сосуда, точила камень не силой, а временем. Но иногда даже море должно было кипеть.

На камнях перед проходом вспыхнул круг пламени.

Огонь поднялся неровной стеной, рыжей и злой, заполнив вход жаром и треском. Первая крыса влетела в него, заверещала, вспыхнула, покатилась по полу и забилась в судорогах. Вторая ударилась следом. Третья. Четвёртая.

На миг Лютор подумал, что сработало.

Потом остальные полезли по горящим телам.

— О нет, — сказал Джепето.

Крысы шли через пламя.

Огонь не тух. Он ел их шерсть, лизал спины, превращал визг в тонкий режущий вой. Но их было слишком много. Они набегали волной, давили тех, кто оказался впереди, карабкались по обугленным тушкам, срывались, снова лезли, горели и всё равно рвались в комнату.

Запах палёной шерсти ударил в лицо.

Джепето щёлкнул замками на обеих перчатках.

— Перевожу контур.

— Сейчас?

— Сейчас самое время для решений, о которых я позже пожалею!

Медные вставки на его рукавицах сдвинулись. Узкие пластины раскрылись над костяшками пальцев. Внутри загудел сжатый гром — низко, зло, как далёкий раскат бури, запертый в металле.

Гном сжал кулаки.

Синие искры пробежали по перчаткам.

— Громовые перчатки, — сказал он и встал рядом с Лютором.

— Звучит обнадёживающе.

— Они почти не взрываются.

— Почти?

— Сосредоточься на крысах!

Первые твари прорвались через огонь.

Лютор встретил их саблей из морской воды. Клинок рассёк одну, вторую, третью. Вода брызнула по камням, смешиваясь с кровью и пеплом. Из трещины в полу поднялось тёмное щупальце, ударило по проходу и раздавило сразу несколько мелких тел.

Джепето ударил кулаком.

Не просто ударил — вбил гром в крысу размером с пса.

Перчатка вспыхнула. Звук вышел коротким и страшным, будто рядом лопнул камень. Тварь разорвало, отбросив ошмётки в проход. Джепето отшатнулся, но устоял.

— Работает! — крикнул он.

— Я вижу!

— Это важно отметить!

Крыс становилось больше.

Они хлынули в комнату, расползаясь по полу, карабкаясь по стенам, прыгая с боков. Лютор снова покрылся инеем. Белый холод побежал по сюртуку, по доспеху, по волосам. Вокруг него возникла тонкая ледяная корка — не сплошная броня, как в бою с пауком, а хрупкий, острый панцирь, полный злого холода.

Первая крыса вцепилась ему в бедро.

И тут же застыла.

Её лапы покрылись инеем, глаза лопнули, тело рассыпалось ледяной крошкой, когда Лютор отбросил её ударом щита.

Вторая прыгнула на грудь — и с визгом погибла, примерзнув к ледяному панцирю.

Третью разрубила водяная сабля.

Четвёртую смяло щупальце.

Пятая добралась до сапога.

Шестая — до рукава.

Седьмая бросилась Джепето в лицо, но гном встретил её кулаком. Громовая перчатка ударила снизу вверх, и крыса исчезла в красноватом облаке.

— Их слишком много! — крикнул Джепето.

Лютор хотел ответить, но в этот момент из прохода выпрыгнула крупная тварь и ударила его в щит. Треснувшее дерево не выдержало. Щит раскололся окончательно, половина его отлетела в сторону и с глухим стуком упала среди мёртвых крыс.

— Был хороший щит, — выдохнул Лютор.

— Потом погрустим!

Джепето сорвал с пояса громовую банку.

— Что ты делаешь?!

— Обрушу проход!

— Ты уже пытался обрушить потолок!

— Тогда промахнулся!

— Это не успокаивает!

Гном метнул банку в проход.

На этот раз бросок был точным.

Банка ударилась о стену у входа, закрутилась среди крыс и взорвалась.

Грохот разорвал воздух. Пламя в круге на миг легло в сторону, будто его сдуло ветром. Десяток крыс превратился в кровавую кашу. Камень треснул. С потолка посыпались осколки, пыль и старый раствор.

Но проход не рухнул.

Из пыли вылетели новые крысы.

— Не обрушился! — крикнул Лютор.

— Я заметил!

— Есть ещё идеи?

— Всё хуже предыдущей!

Они встали спина к спине.

И дальше начался бой.

Нет, не бой. Не поединок. Не красивое столкновение стали, магии и мужества, о котором потом поют в трактирах.

Мясорубка.

Крысы лезли со всех сторон. Они пищали, горели, скользили на крови, вгрызались в сапоги, прыгали к лицам, цеплялись за одежду, рвались к Леону в углу. Лютор рубил, отталкивал, давил, бил остатком щита, пока тот не стал просто обломком на ремне. Морская сабля в его руке то теряла форму, будто устала быть клинком, то снова собиралась, словно не желая сдаваться.

Щупальце поднималось из пола вновь и вновь, хлестало по стае, размазывало мелкие тела о стены, но крыс будто становилось только больше.

Джепето работал кулаками.

Каждый удар громовой перчатки был маленьким взрывом. Раз — и крыса отлетала в стену, оставляя на камне тёмное пятно. Два — и крупная тварь складывалась пополам, как тряпичная. Три — и несколько мелких крыс разлетались от ударной волны, визжа и кувыркаясь.

Гном смеялся.

Сначала от злости.

Потом от страха.

Потом уже не смеялся.

— Лютор! — прохрипел он. — Сколько их?!

— Не считай!

— Я уже начал!

— Перестань!

Крыса вцепилась Лютору в предплечье. Ледяная защита убила её, но боль всё равно прошла сквозь холод. Другая прыгнула на плечо. Третья — на спину. Он ударился о стену, сбросил их, раздавил одну локтем, вторую рассёк саблей.

Иней на его доспехе стал тоньше.

Слишком тонким.

Лютор почувствовал это так, как человек, стоящий на льду, слышит первую трещину под ногами.

— Джепето…

— Что?

— Броня скоро спадёт.

Гном оглянулся.

И в этот миг увидел то, чего видеть не хотел.

Лютор был почти полностью покрыт крысами.

Они дохли на нём десятками, превращаясь в ледяные комки, но новые тут же занимали их место. Иней вспыхивал, трещал, осыпался. Холод убивал, но истощался. Белый блеск на сюртуке тускнел. Дыхание Лютора сбивалось. На лице, под кровью и пылью, впервые проступила настоящая паника.

Не осторожность.

Не тревога.

Паника.

Та самая, что приходит, когда тело понимает раньше разума: сейчас тебя просто съедят.

— Держись! — крикнул Джепето.

Он ударил вправо, влево, снова вправо. Кулаки гремели. Перчатки перегревались. Из клапанов пошёл пар.

Лютор попытался поднять руку.

Из воды на полу снова поднялось щупальце, но слабее прежнего. Оно хлестнуло по крысам, сбило несколько, потом распалось брызгами.

Иней на груди Лютора погас.

Крысы почувствовали это.

Они хлынули разом.

Одна вцепилась ему в шею. Вторая — в бок. Третья прыгнула на лицо. Лютор пошатнулся, попытался ударить саблей, но его рука дёрнулась вниз под тяжестью тел. Он сделал шаг назад, наступил на мёртвую крысу и упал.

Стая накрыла его.

— ЛЮТОР!

Ответа не было.

Джепето ударил ближайшую крысу так, что треснула собственная перчатка.

Он не видел друга. Только шевелящийся комок серых и чёрных тел у стены. Где-то под ними была фиолетовая ткань. Рука. Волосы. Кровь.

Внутри Джепето что-то оборвалось.

Не мысль.

Не план.

Что-то глубже.

Он отступил к Леону, споткнулся о камень, едва не упал. Крысы повернулись к нему. Те, что ещё оставались. Их было меньше — намного меньше, чем в начале. Но достаточно.

Достаточно, чтобы закончить всё.

Джепето ощупал пояс.

Одна банка.

Последняя.

Он посмотрел на неё, потом на перчатки, потом на шевелящуюся стаю вокруг Лютора.

— Нет, — сказал он.

Крысы приближались.

Джепето не бросил банку.

Он вдавил её в разъём на наруче.

Такого разъёма там не было.

Вернее, он был, но не для этого. Не так. Не с повреждённым третьим контуром, не с перегретыми перчатками, не с треснувшим клапаном и не в комнате, где стены стояли слишком близко.

Механизм взвизгнул.

Колбы в наруче вспенились. Синяя жидкость пошла чёрными пузырями. Медные трубки раскалились. Перчатки раскрылись, но уже не как оружие — как что-то, что вот-вот разорвётся изнутри.

— Давай, — прошептал Джепето. — Давай же.

Крысы прыгнули.

Он выставил обе руки вперёд.

И выпустил гром.

Не удар.

Не взрыв.

Волну.

Воздух перед ним стал видимым. Сжался, побелел, дрогнул — и рванулся наружу широким полукругом. Громовая волна ударила по комнате, по крысам, по полу, по стенам, по костям, по пыли, по самому дыханию катакомб.

Крыс смело.

Тех, что были ближе, просто разорвало. Дальние ударились о стену с мокрым хрустом. Стая вокруг Лютора взлетела, как грязный ковёр, сорванный порывом бури, и размазалась по камню.

Пламя в проходе легло на пол и погасло.

Кости в углу рассыпались.

Светящийся шарик Джепето лопнул, и комната на миг ослепла от белой вспышки.

Потом пришла отдача.

Она ударила в самого Джепето, прошла через руки, плечи, грудь. Гном отлетел назад и врезался в стену так, что из лёгких вышел весь воздух. Его наруч треснул. Одна колба лопнула, обдав руку горячей жидкостью. Перчатки погасли.

Джепето сполз по камню на пол.

В комнате стало тихо.

По-настоящему тихо.

Только где-то капала вода.

Лютор лежал у стены, наполовину скрытый под мёртвыми крысами. Его лицо было бледным, искусанным, но грудь едва заметно поднималась.

Леон всё ещё был в углу.

Живой или мёртвый — Джепето уже не мог проверить.

Он попытался пошевелиться.

Не получилось.

Попытался позвать Лютора.

Из горла вышел только хрип.

Перед глазами плыли тёмные круги. В ушах стоял гром, который он сам создал. Последняя мысль пришла странно ясной, почти радостной.

Работает.

Потом Джепето Таратор потерял сознание.

Глава 6. Так просто нас не взять

Лютор Гаркон пришёл в себя от того, что рядом кто-то дышал.

Дыхание было хриплым, неровным, с таким звуком, будто лёгкие этого несчастного вытащили наружу, отжали, а потом небрежно засунули обратно, решив, что и так сойдёт. Несколько мгновений Лютор просто лежал, не открывая глаз, и слушал. Где-то капала вода. В стороне тихо потрескивал камень, остывая после взрыва. В воздухе стоял тяжёлый, липкий запах крови, палёной шерсти, гари, мокрой пыли и крыс. Особенно крыс. Лютор был почти уверен, что этот запах теперь останется с ним навсегда — в волосах, в одежде, в памяти, в дурных снах и, возможно, в самой душе.

Он попытался вдохнуть глубже и тут же пожалел.

Болело всё. Не «что-то», не «в нескольких местах», не только искусанные руки, ушибленные рёбра или плечо, на которое во время боя обрушилось слишком много чужих зубов и собственной неосторожности. Болело всё тело целиком, каждая мышца, каждая царапина, каждая косточка, которую Лютор до этого дня считал молчаливой и порядочной частью себя. Теперь каждая из них решила высказаться.

— М-мать твою, — прохрипел он.

Собственный голос прозвучал чужим: низким, сорванным и подозрительно старым.

Рядом кто-то зашевелился. Послышался стон, затем сдавленное ругательство, затем глухой удар металла о камень.

— Если кто спросит, — сказал Джепето Таратор, не открывая глаз, — скажем, что это были скелеты.

Лютор повернул голову.

Гном сидел у стены — точнее, пытался сидеть, потому что со стороны это выглядело как спор между Джепето, стеной и последствиями недавней глупости. Его кираса была в трещинах, борода слиплась от крови и пыли, одна бровь подозрительно подпалилась, а правая перчатка выглядела так, будто её долго жевал разъярённый кузнечный пресс. Сам Джепето, впрочем, выглядел не намного лучше собственной перчатки.

Он наконец открыл один глаз, посмотрел на Лютора, потом на груды мёртвых крыс вокруг, потом снова на Лютора.

— И их были сотни, — добавил он.

Лютор хотел рассмеяться, но вместо смеха вышел кашель. Боль ударила в грудь так резко, что он едва не провалился обратно в темноту. Пришлось зажмуриться, переждать и очень осторожно вспомнить, как дышать.

— Скелеты, значит?

— Скелеты звучат достойнее.

— Нас чуть не сожрали крысы.

— Именно поэтому — скелеты. — Джепето поморщился и попытался поднять руку. Рука поднялась, но сделала это с явным недовольством. — Представь, как это будут рассказывать. «Два покорителя морей, охотники за кладом Флинта, гроза пиратов и чудовищ, в первый же день приключения легли мордой в пол от крыс». Нет, спасибо. Скелеты. Проклятые. С мечами. В количестве сотен.

— И у них был капитан?

— Обязательно. На костяном коне.

— В катакомбах?

— Не цепляйся к деталям. Ты только что валялся под крысиной кучей.

Лютор медленно сел. Мир качнулся, но всё же удержался на месте, и это можно было считать маленькой победой. С него посыпались мёртвые крысы; одна застряла в разорванном рукаве фиолетового сюртука. Лютор несколько секунд смотрел на неё, потом стряхнул с выражением человека, который больше никогда не будет прежним.

— Мой сюртук, — сказал он.

Джепето посмотрел.

— Был хороший сюртук.

— Ты мне это уже говорил про щит.

— У нас тяжёлый день для хороших вещей.

Лютор оглядел комнату.

После громовой волны она стала похожа на мясницкую лавку, которую попытались взорвать изнутри. Крысиные тела лежали везде: у входа, у стен, на полу, в нишах, среди старых костей, которые теперь трудно было отличить от новых останков. Камни покрывали кровь, копоть и серые клочья шерсти. В проходе ещё тлели несколько чёрных тушек, и оттуда тянуло таким запахом, что Лютор предпочёл бы снова встретиться с пауком, лишь бы не вдыхать это.

У дальней стены, в углу, куда они бросили Леона, кто-то тихо застонал.

Лютор и Джепето одновременно замерли.

— Леон, — сказал Лютор.

— Если он умер, — прошептал Джепето, — я лично вернусь к его отцу и скажу, что всё это было охренительно бесполезно.

Но Леон не умер. Он лежал на боку, бледный, дрожащий, с лицом человека, который проснулся в аду и пока не понял, чем заслужил такую честь. Юноша моргнул, попытался сфокусировать взгляд, увидел вокруг крыс, кровь, обгоревшие стены, Лютора и Джепето — и издал слабый, почти детский звук.

— Где… где я?

— В безопасности, — сказал Лютор.

Джепето посмотрел на него. Лютор посмотрел на мёртвых крыс.

— В относительной, — поправился он.

Леон попытался приподняться, но тут же побледнел ещё сильнее.

— Меня… что-то схватило. Там был провал. Потом паутина. Я…

— Потом был огромный паук, — сказал Джепето. — Потом были крысы. Потом я изобрёл нечто, что, вероятно, не должен был изобретать в закрытом помещении. В целом ты многое пропустил.

Леон смотрел на него так, будто гном говорил на древнем языке безумцев.

— Вы… вы пришли за мной?

— Нет, — сказал Лютор, с трудом поднимаясь. — Мы просто любим гулять по катакомбам и драться с дрянью, которая живёт под городом.

Джепето ткнул его локтем.

— Он ещё слабый. Не издевайся.

— Справедливо.

Лютор протянул Леону руку.

— Да. Мы пришли за тобой.

Юноша вцепился в его ладонь обеими руками.

— Спасибо, — прошептал он.

В этом «спасибо» не было ни торгового высокомерия, ни привычной уверенности сына богатого дома. Только страх, стыд и искренность человека, который понял, насколько близко подошёл к смерти и насколько мало значили в темноте фамилия, деньги и отцовские связи.

Лютор ничего не ответил. Он помог Леону сесть, потом подняться. Тот держался на ногах плохо, но всё-таки держался. Для их положения это было почти чудом.

Джепето тем временем осмотрел свой наруч и издал такой звук, какой обычно издают люди над могилой близкого родственника.

— Насколько плохо? — спросил Лютор.

— Если говорить бережно — плохо.

— А если честно?

— Эта штука спасла нам жизнь и сдохла как геройская сволочь.

— Починишь?

Джепето долго молчал. Потом неожиданно серьёзно кивнул.

— Нет.

Лютор нахмурился.

— Нет?

— Не починю. Переделаю.

Он посмотрел на треснувшие перчатки, на обугленный разъём, на лопнувшие колбы. В его глазах не было обычного весёлого блеска, который появлялся у него всякий раз, когда что-нибудь шипело, искрило или угрожало окружающим. Там была только усталость и что-то ещё — упрямство, холодное, тяжёлое, непривычно молчаливое.

— Нас чуть не убили крысы, Лютор, — сказал он тихо. — Не чудовище из легенд. Не пират-колдун. Не проклятый капитан. Крысы. Просто потому что мы полезли вниз как два идиота с тремя банками, треснутым щитом и надеждой, что всё как-нибудь выйдет.

Лютор хотел возразить, но не нашёл чем.

— Больше так не будет, — сказал Джепето.

Леон сглотнул.

— Простите.

Оба посмотрели на него.

— Что? — спросил Джепето.

— Из-за меня вы…

— Нет, — оборвал Лютор. — Из-за тебя мы получим корабль. Это совсем другое.

Джепето поднял палец.

— И здоровый мешок золота. Надеюсь.

— И мешок золота, — согласился Лютор.

Леон не понял, шутят они или нет. Это было нормально. Они сами не до конца понимали.

Обратный путь занял вечность. На самом деле они шли, вероятно, меньше часа, но каждый поворот давался с трудом. Леон ковылял между ними, держась то за Лютора, то за стену. Джепето шёл последним и каждые несколько шагов оборачивался, хотя за ними больше никто не гнался. Катакомбы после бойни стали тише, но эта тишина не успокаивала. Даже крысы, если где-то и остались, больше не пищали. Возможно, испугались. Возможно, ждали. Возможно, просто заново оценивали троих окровавленных идиотов, которые убили их стаю и всё ещё упрямо ползли к выходу.

— Если сейчас вылезет ещё что-нибудь, — сказал Джепето, — я буду ругаться.

— Ты и так ругаешься.

— Нет. Сейчас я сдерживаюсь.

Лютор фыркнул.

— Заметно.

— Я серьёзно. Ещё одна тварь — и я начну оскорблять её мать, отца, родословную, биологическую классификацию и архитекторов этих катакомб.

— Архитекторы при чём?

— Построили неудобно.

Леон внезапно тихо рассмеялся. Смех быстро перешёл в кашель, но всё же это был смех.

Лютор посмотрел на него.

— Живой, значит.

— Кажется, — выдохнул Леон. — Хотя я пока не уверен, что хочу знать подробности.

— Не хочешь, — сказал Джепето.

— Совсем?

— Совсем.

Когда они наконец добрались до провала, через который спустились, наверху уже начинало темнеть. Слабый вечерний свет просачивался сквозь корни и заросли шиповника. После подземной тьмы он казался почти священным.

Выбираться пришлось долго. Сначала наверх полез Джепето, ругаясь шёпотом и цепляясь за верёвку одной рабочей рукой. Потом Леон, которого толкали снизу и тянули сверху. Потом Лютор, который на полпути понял, что если сорвётся, то останется лежать внизу и будет весьма против.

Когда он наконец выполз наружу, то просто лёг на траву лицом к небу.

Небо было бледным, вечерним, с розовыми полосами облаков — невероятно красивым и до неприличия равнодушным.

— Ненавижу небо, — сказал Лютор.

Джепето лежал рядом, раскинув руки.

— За что?

— Оно выглядит так, будто ничего не случилось.

— А что, по-твоему, должно быть? Надпись облаками: «Поздравляем, вы не сдохли от крыс»?

— Было бы вежливо.

Леон сидел у шиповника, дрожал и смотрел на собственные руки. На одной из них ещё оставалась засохшая паутина. Джепето заметил это, с трудом сел, отстегнул флягу и протянул ему.

— Пей.

— Это вода?

— После сегодняшнего дня ты бы предпочёл что-нибудь крепче?

Леон взял флягу обеими руками.

— Да.

— Я тоже. Но сначала город.

Они двинулись к Кракендорфу уже в сумерках, медленно, очень медленно. Сначала молчали. Потом Джепето начал перечислять всё, что им нужно купить перед выходом в море: верёвки, фонари, целебные зелья, нормальный щит, запасные колбы, дополнительные банки, крючья, мел, масло и ещё верёвки.

— Почему верёвки дважды? — спросил Лютор.

— Потому что верёвок всегда не хватает.

— Согласен.

— И броню тебе надо усилить.

— Мне?

— Да, тебе. Я хотя бы окружён металлом и инженерным гением. Ты ходишь в красивом сюртуке и надеешься, что море решит за тебя проблемы.

Лютор покосился на него.

— Обычно решает.

— Сегодня не решило.

— Сегодня были крысы.

— Вот именно. Если нас чуть не сожрали подвальные крысы, то что с нами сделает первый же пират, который саблю не задницей держит?

Лютор помолчал. Впереди уже виднелись огни Кракендорфа, и после катакомб они казались не просто городскими фонарями, а обещанием горячей воды, чистой повязки и хотя бы нескольких часов без зубов в темноте.

— Надо быть осторожнее, — сказал он.

Джепето кивнул.

— И лучше готовиться.

— И не верить словам «плёвое дельце».

— Их следует запретить.

— Согласен.

— Особенно тебе.

— Почему мне?

— У тебя слишком убедительный голос. Когда ты говоришь глупость спокойно, она звучит как план.

Лютор хотел возразить, но снова не нашёл чем.

Леон, ковылявший между ними, тихо сказал:

— Я думал, что умру.

Они оба замолчали. Юноша смотрел на городские огни так, будто видел их впервые.

— Там, в коконе. Я не мог двигаться. Слышал, как что-то ходит рядом. Иногда оно касалось меня. Я пытался кричать, но… — Он сглотнул. — Я думал, что умру, и всё из-за того, что хотел доказать этим идиотам, что не боюсь.

Лютор долго шёл молча.

— Все мы время от времени делаем глупости, чтобы доказать, что не боимся.

Джепето хмыкнул.

— Некоторые даже покупают корабли.

— Некоторые взрывают лаборатории.

— Некоторые лезут в катакомбы.

— Некоторые соглашаются искать пропавших сыновей торговцев ради скидки.

Леон посмотрел на них и вдруг снова рассмеялся. На этот раз почти нормально.

Герман Краузе встретил их криком. Сначала не радостным.

Когда Лютор, Джепето и Леон вошли в дом торговца через парадную дверь, оставляя на чистом полу грязные, кровавые следы, слуга побелел так, будто перед ним явились трое покойников, двое из которых были ещё и плохо воспитаны. Через несколько мгновений из кабинета вылетел Краузе.

— Что за… — начал он и тут же осёкся.

Он увидел сына.

Торговец замер. Рот остался открытым. Маленькие глаза расширились. Всё красное, злое, шумное в нём вдруг будто осыпалось, оставив только низенького толстого человека, который два дня ждал худшего и теперь не знал, что делать с лучшим.

— Леон?

— Отец, — сказал юноша.

Краузе бросился к нему и обнял так крепко, что Леон пискнул от боли, но не отстранился. Несколько секунд торговец просто держал сына, бормоча что-то невнятное: ругательства, благодарности, обещания, угрозы запереть дома до сорока лет — всё вперемешку.

В дверях кабинета появился Сарракс. Драконорождённый окинул взглядом всю троицу: кровь, грязь, порванную одежду, треснувший наруч, следы укусов, бледного Леона. Его лицо осталось невозмутимым. Почти.

— Вижу, прогулка была насыщенной, — сказал он.

Джепето поднял палец.

— Скелеты.

Сарракс медленно перевёл взгляд на него.

— Прошу прощения?

— Там были скелеты. Сотни. Проклятые. Один был на коне.

Лютор прикрыл глаза ладонью.

Сарракс посмотрел на Леона.

— Господин Леон?

Леон, всё ещё стоявший в объятиях отца, слабо кивнул.

— Скелеты, — сказал он.

Джепето просиял.

— Хороший мальчик.

Краузе наконец отпустил сына, но тут же схватил его за плечи, будто боялся, что тот снова исчезнет, если убрать руки.

— Что случилось? Кто это сделал? Кто виноват? Где стража? Где лекарь? Почему ты стоишь? Сарракс! Лекаря! Нет, двух лекарей! И ванну! И еду! И…

— Господин Краузе, — спокойно сказал Сарракс, — возможно, сначала стоит позволить вашему сыну сесть.

— Да! Конечно! Почему он не сидит?! Леон, сядь немедленно!

Леон сел прямо на ближайший стул.

Лютор и Джепето переглянулись.

— Хорошая идея, — сказал гном и сел на пол.

Лютор хотел сохранить достоинство, но ноги решили, что достоинство сегодня уже достаточно поработало. Он опустился на скамью у стены.

Краузе повернулся к ним. Теперь он смотрел иначе: не как на подозрительных бывших наёмников, присланных верфяником, а как на людей, которые вернули ему сына.

— Вы, — сказал он. — Вы нашли его.

— Да, — ответил Лютор.

— Где?

Лютор посмотрел на Леона. Тот едва заметно покачал головой.

Не сейчас.

— Под городом, — сказал Лютор. — В старых катакомбах. Он был жив, но без сознания.

Краузе побледнел.

— Катакомбы…

— Позже, — сказал Сарракс. — Сейчас лекарь.

Краузе кивнул так, будто это была его собственная мысль.

— Да. Лекарь. Еда. Комнаты. Вы останетесь здесь. Оба. С этого момента вы мои гости. Нет, не просто гости — почётные гости. Вам дадут всё, что нужно. Лечение, одежду, ужин, горячую воду.

Джепето поднял голову.

— Горячую воду?

— Разумеется.

— Лютор, мы спасли правильного мальчишку.

Краузе резко повернулся к Сарраксу.

— И деньги.

— Я уже подготовил сумму, господин, — сказал драконорождённый.

— Какую сумму?

— Тысячу золотых, как вы распорядились в случае успешного возвращения господина Леона.

— Да? Да! Конечно. Немедленно!

Лютор выпрямился.

— Тысячу?

Джепето тоже попытался выпрямиться, но передумал.

— Золотых?

Сарракс посмотрел на них с лёгким, почти незаметным удовольствием.

— Если вы предпочитаете медью, потребуется больше носильщиков.

— Золото подойдёт, — быстро сказал Джепето. — Мы люди простые. Гибкие. Неприхотливые.

Лютор закрыл глаза.

Тысяча золотых. Столько же, сколько должен был стоить корабль. Кракендорф, который утром казался городом неприятных решений, к вечеру внезапно стал местом, где можно было выжить, заработать и получить горячую воду. Если не думать о крысах. А Лютор очень старался не думать о крысах.

Их лечили долго.

Лекарь оказался сухим седым человеком с голосом, не терпящим возражений, и руками, которые умели причинять боль во имя будущего облегчения. Он осмотрел укусы, порезы, ушибы, ожоги, царапины и следы кислоты, после чего заявил, что все трое идиоты, но двое из них — особенно.

— Почему двое? — спросил Джепето.

— Потому что третий хотя бы был без сознания большую часть времени.

— Обидно, но справедливо.

Леона увели первым. Его отец лично проследовал за ним, продолжая отдавать распоряжения всем подряд и мешая абсолютно каждому. Лютора и Джепето разместили в гостевых комнатах — настоящих комнатах, с кроватями, где матрас был мягче земли, с водой, чистым бельём и едой, которую не надо было проверять на наличие песка, крысиного помёта или яда.

Джепето ел молча. Это было настолько непривычно, что Лютор несколько раз проверял, не умер ли тот сидя.

— Что? — наконец спросил гном.

— Ты молчишь.

— Я ем.

— Обычно ты ешь и говоришь.

— Обычно я не изобретаю новую форму громового самоубийства за час до ужина.

Лютор отложил ложку.

— Джепето.

— Что?

— Ты спас мне жизнь.

Гном не посмотрел на него.

— Ты бы сделал то же самое.

— Возможно.

— Не "возможно". Сделал бы.

Лютор помолчал.

— Спасибо.

Джепето поковырял ложкой в тарелке.

— Не начинай.

— Что?

— Благодарственные речи. Я слишком устал, чтобы достойно их испортить.

Лютор улыбнулся.

— Хорошо.

Они снова ели молча. За окном темнел Кракендорф. Вдалеке шумела гавань, где-то смеялись люди, лаяли собаки, скрипели телеги, пели пьяные моряки. Обычный вечер. Обычный город. Но после катакомб обычность казалась тонкой коркой над чем-то тёмным.

Лютор лёг поздно. Тело требовало сна, разум тоже, но стоило закрыть глаза, как он снова чувствовал зубы. Крысы лезли по груди, иней трескался, щупальце распадалось водой. Он падал, и стая накрывала его с головой. Писк заполнял рот, уши, лёгкие. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха была шерсть. Он пытался позвать Джепето, но голос не выходил.

Потом темнота становилась глубже, и писк исчезал.

Вместо него приходило море.

Лютор стоял под водой. Не тонул, не всплывал, просто стоял на дне, где не должно было быть света, но где всё вокруг мерцало холодным зелёным сиянием. Высоко над ним покачивалась поверхность — далёкая, как небо. Вокруг проплывали тени: огромные, медленные, слишком большие, чтобы разум хотел понимать их форму. И где-то в глубине что-то смотрело на него. Не глазами. Всем морем сразу.

Голос пришёл не в уши.

Он пришёл в кровь.

ПОКАЖИ МНЕ.

Лютор вздрогнул во сне. Темнота вокруг него раскрылась, как бездна. Мир стал водой, вода стала рукой, и эта рука коснулась его груди — там, где днём треснула ледяная защита, где крысиные зубы нашли живую плоть. Холод вошёл внутрь. Не убивающий, не злой, но сильный и глубокий, как давление моря, под которым ломаются корабли.

Лютор проснулся резко, с хриплым вдохом.

Комната была тёмной. Простыни мокрыми от пота. За окном шумел ночной город. Но на коже у него блестели капли солёной воды.

Он поднял руку. В темноте между пальцами на мгновение шевельнулась тень — тонкая, гибкая, похожая на маленькое щупальце. Потом исчезла.

Лютор долго сидел на кровати, слушая собственное дыхание.

— Что ты такое? — прошептал он.

Ответа не было.

Только где-то далеко, за городскими стенами, море ударило о причалы.

Джепето тоже не спал.

Он сидел за столом в своей комнате, окружённый инструментами, разобранными пластинами, треснувшими трубками, пустыми колбами, листами с расчётами и остатками ужина, к которому больше не притронулся. Свеча почти догорела. На столе лежала правая перчатка — та самая, что выпустила громовую волну.

Джепето смотрел на неё уже больше часа.

Обычно работа успокаивала его. Механизмы были честнее людей, магии и судьбы. Если что-то ломалось, значит, была причина: перегрев, ошибка в расчётах, плохой сплав, дрянная пайка, неудачное решение, принятое в панике. Причину можно было найти, исправить, обойти, превратить в новое преимущество.

Сегодня всё было иначе.

Он снова и снова видел Лютора под крысами. Видел фиолетовый рукав среди серых тел. Видел, как гаснет иней. Слышал собственный крик.

Джепето сжал пальцы так крепко, что костяшки побелели.

— Нет, — сказал он тихо.

И взял инструмент.

Если перчатки могли ударить сильнее — они будут бить сильнее. Если броня могла выдержать больше — она выдержит. Если громовая банка могла стать не метательным снарядом, а частью системы — значит, систему нужно переделать. Если мир собирался и дальше швырять в них пауков, крыс, пиратов, проклятия и прочую дрянь, то Джепето Таратор собирался отвечать не молитвами.

Он собирался отвечать металлом, кислотой, молнией и громом.

Гном развернул чистый лист и вверху написал:

Модификация боевого контура. Срочно. Чтобы нас не сожрали, как последних идиотов.

Он подумал, поскреб пером по краю листа и добавил ниже:

Версия первая. После крыс.

Потом начал чертить.

За окном ночь медленно ползла к рассвету. В доме торговца Краузе все считали, что спасители отдыхают после тяжёлого дня, но один из них сидел в темноте и слушал море внутри собственной крови, а другой, прикусив губу до крови, переделывал сломанную перчатку в оружие, которого ещё не существовало.

А внизу, в закрытом сундуке, уже лежала тысяча золотых монет.

Ровно столько, сколько стоил корабль.

Глава 7. Глубина и рутина

Следующие несколько дней были почти хорошими.

Не счастливыми — до счастья Лютору Гаркону и Джепето Таратору было далеко. Слишком свежими оставались укусы, ожоги, ссадины, синяки и воспоминания о том, как катакомбы под Кракендорфом пытались пережевать их, переварить и оставить в темноте среди костей, паутины и крысиных тел. Но всё же эти дни были хорошими настолько, насколько могут быть хорошими дни после того, как ты не умер. И, что особенно приятно, не умер в доме богатого торговца, который от благодарности был способен затопить тебя горячей водой, бульоном и распоряжениями.

Герман Краузе оказался человеком шумным, вспыльчивым, утомительным и щедрым; последним качеством он почти искупал первые три. После возвращения Леона он словно решил доказать всему дому, что благодарность торгового человека тоже может быть стихийным бедствием. Слуги таскали в гостевые комнаты горячую воду, чистое бельё, свежую одежду, мази, бинты, вино, бульон, ещё бинты, ещё еду, а затем какие-то укрепляющие настои, которые лекарь называл полезными, а Джепето после первого же глотка определил как «травяную месть».

— Если это лекарство, — сказал гном, глядя в кружку с таким видом, будто она оскорбила его семью, — я начинаю понимать, почему люди предпочитают умирать.

— Пей, — велел лекарь.

— Оно пахнет болотом.

— Пей.

— В болоте хотя бы честнее.

— Пейте, господин Таратор, или я попрошу господина Краузе лично проследить за лечением.

Джепето посмотрел на кружку, потом на лекаря, потом снова на кружку. Несколько мгновений он взвешивал варианты, и по выражению его лица было видно, что смерть уже не кажется ему худшим исходом.

— Жестокий вы человек, — сказал он наконец и выпил.

Лютор не смеялся только потому, что смех всё ещё отзывался болью в рёбрах. Вместо этого он сидел у окна, завернувшись в чистую рубашку, и смотрел на Кракендорф.

Город жил так, будто под ним не было катакомб, паутины, крови и костей. На улицах торговались, в гавани кричали грузчики, по крышам носились чайки, у ворот кто-то ругался с извозчиком. На соседней улице мальчишки гоняли обруч, и один из них, упав в грязь, орал так, будто его проткнули копьём, хотя через минуту уже вскочил и побежал дальше. Обычная жизнь шла своим чередом — шумная, жадная, нелепая и совершенно равнодушная к тому, что всего в нескольких улицах отсюда двое бывших наёмников едва не остались кормом для подземной стаи.

Лютор смотрел на эту жизнь и всё никак не мог решить, успокаивает она его или раздражает.

Ночами он спал плохо. Сначала приходили крысы, и с ними всё было понятно: это был обычный страх, мерзкий, но честный. Зубы, писк, шерсть, тяжесть тел на груди, первый миг настоящей паники, когда ледяной доспех гаснет и ты понимаешь, что красивых выходов больше нет. Этот страх был грубым, животным, почти понятным. Он цеплялся за память когтями, но хотя бы имел форму.

С морем было сложнее.

Во сне оно не шумело — оно ждало.

Лютор снова стоял на дне, где не должен был стоять. Высоко над головой покачивалась далёкая поверхность, тусклая и недостижимая, как небо в чужом мире. Вокруг медленно двигалась вода, не холодная и не тёплая, а бесконечно глубокая. Где-то далеко скользили тени, слишком большие, чтобы разум хотел всматриваться в них внимательно. И каждый раз Лютор чувствовал: что-то огромное, древнее и терпеливое обращает на него внимание.

Оно не приказывало. Не угрожало. Не обещало.

Просто смотрело.

И в крови всплывали слова:

ПОКАЖИ МНЕ.

На третий день Лютор проснулся ещё до рассвета и понял, что простыня под ним мокрая. Не от пота. От морской воды.

Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на тёмные пятна на ткани. За окном дом Краузе ещё спал; улица была тихой, и только где-то далеко, за крышами и стенами, слышался глухой ночной вздох гавани. Лютор поднял руку. На ладони стояла капля — крупная, тяжёлая, прозрачная. Она должна была стекать по коже, но не стекала. Просто лежала, чуть дрожа в такт его дыханию.

Лютор медленно сжал пальцы.

Капля исчезла.

Не упала. Не впиталась. Не испарилась.

Именно исчезла.

— Ну конечно, — тихо сказал он. — Почему бы и нет.

Утром он начал проверять.

Сначала осторожно, у себя в комнате, заперев дверь. Поставил на стол пустую чашу, сел напротив и попытался вспомнить ощущение сна: глубину, давление, солёный холод и взгляд, в котором не было ни злобы, ни милосердия. Сперва ничего не происходило. Потом на стенках чаши выступила испарина. Капли побежали вниз тонкими дорожками, собрались на дне, слились в лужицу, и лужица медленно стала расти, пока чаша не наполнилась почти до краёв.

Лютор смотрел на неё долго.

Потом провёл пальцем над поверхностью.

Вода дрогнула и пропала, оставив сухое дно.

— Дерьмо, — сказал Лютор с чувством.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

— Ты там живой? — спросил из-за двери Джепето.

— Да.

— Отлично. А то я услышал твоё «дерьмо» и решил, что либо ты умер, либо открыл новый закон природы.

Лютор посмотрел на пустую чашу.

— Второе ближе.

Джепето вошёл через секунду.

Выглядел он так, будто последние ночи не спал вовсе. Под глазами залегли тени, борода была собрана кое-как, на рубашке виднелись пятна масла, сажи и чего-то бурого, о происхождении чего лучше было не спрашивать. В руках он держал бутерброд, который, судя по виду, он уже трижды забывал укусить.

— Показывай, — сказал он.

— Может, сначала позавтракаешь?

— Лютор, я сижу над треснутым громовым контуром, который не должен был сработать, но сработал, и теперь ты говоришь мне, что открыл новый закон природы. Завтрак подождёт.

Лютор вздохнул и снова поставил чашу на стол. Через минуту в ней появилась вода.

Джепето замер с бутербродом у рта.

— Хм, — сказал он.

Для Джепето это было почти благоговением.

— А обратно можешь?

Лютор провёл рукой.

Вода исчезла.

Гном медленно положил бурерброд на стол.

— Так.

— Вот именно.

— Ты создал воду.

— Похоже.

— Из ничего?

— Не знаю.

— А уничтожил?

— Или убрал куда-то.

— Куда?

Лютор посмотрел на него.

— В море?

— Мы не рядом с морем.

— Относительно.

Джепето открыл рот, закрыл, потом сел на край кровати. Вид у него был такой, будто мир снова попытался объяснить себя магией, а магия, как обычно, сжульничала.

— Ненавижу магию.

— Я думал, ты её хочешь превзойти.

— Именно поэтому и ненавижу. Она постоянно играет не по правилам, а потом делает вид, что правила просто были недостаточно древними.

Лютор хотел ответить, но в этот момент вода снова начала собираться в чаше сама собой. Уже без усилия. Тонкая струйка вытянулась из воздуха, как серебряная нить, и оба замолчали.

Джепето смотрел не на воду, а на Лютора.

— Ты это делаешь?

— Нет.

— А кто?

В комнате стало тихо. С улицы донёсся крик торговца рыбой, совсем обычный и потому сейчас почти неуместный.

Лютор сжал пальцы, и вода исчезла.

— Я, — сказал он после паузы. — Наверное.

Джепето не стал спорить. Только взял бутерброд и наконец откусил.

— Знаешь, что самое неприятное?

— Что?

— После всего, что мы видели, это даже не самое странное за неделю.

Тренироваться Лютор начал у моря.

Не в гавани — там было слишком много глаз, слишком много рабочих, моряков, грузчиков, детей, собак, праздных зевак и людей, готовых продать чужую тайну за кружку пива. Он нашёл место севернее верфей, где каменная насыпь уходила к старому молу, давно не использовавшемуся по назначению. Там пахло водорослями, мокрым камнем и смолой. Ветер был сильнее, чем в городе, а море било о камни так, будто пыталось что-то сказать, но каждый раз разбивало слова о берег.

Сабля из морской воды появлялась легче, чем раньше. Стоило Лютору протянуть руку, и волна отвечала: влага собиралась из воздуха, из брызг, из самой памяти о воде. Клинок стал чётче, холоднее, край держал форму дольше. Он рубил им старые доски, прибитые к сваям, и вода рассекала дерево почти без сопротивления.

Но теперь сабля казалась не главным.

Главным стал разряд.

Раньше Лютор воспринимал его как вспышку силы, как запасной удар на расстоянии: тёмный сгусток, который срывался с пальцев и бил врага силой морской глубины. Теперь всё изменилось. Разряд стал тяжелее. Не ярче — наоборот, темнее. Он не сиял, как молния Джепето, не пылал, как огонь мага. Перед ним воздух на мгновение сгущался, свет будто втягивался в одну точку, а затем вперёд летело что-то похожее на кусок бездны, сорвавшийся с цепи.

Первая доска разлетелась щепой. Вторая сорвалась со сваи и улетела в воду. Третью ударило так, что треснула сама свая.

Лютор опустил руку. На пальцах осталось ощущение давления — словно он не стрелял, а толкнул нечто огромное, позволив ему на мгновение пройти через себя.

— Значит, теперь так, — пробормотал он.

Сабля была надёжной, знакомой, почти красивой. Но разряд был сильнее. И, что хуже, естественнее. Будто глубина не хотела, чтобы Лютор подходил к врагу близко; будто учила его бить издалека, не давая чужим зубам, когтям и клинкам снова добраться до кожи.

Он проверил круг пламени. Огонь вспыхнул быстрее, чем в катакомбах, и стал ровнее. Уже не просто кольцо, а настоящая граница: жаркая, плотная, послушная. Лютору по-прежнему не нравилось пользоваться огнём — в нём было что-то слишком сухое, слишком жадное, слишком далёкое от морской терпеливости, — но после крыс он был готов пересмотреть некоторые вкусы.

Ледяной доспех тоже изменился. Когда он призвал холод, иней покрыл не только грудь и плечи; он лёг слоями, тонкими и прочными, как прозрачная чешуя. На миг Лютор почувствовал себя существом, поднявшимся из глубины, где вода давит так сильно, что всё слабое ломается сразу.

Он ударил кулаком по камню.

Боль была.

Но меньше, чем должна была быть.

Лютор усмехнулся.

— Уже лучше.

Ветер принёс солёные брызги. Он поднял ладонь, сконцентрировался, и вода медленно собралась над ней в небольшой шар — прозрачный, дрожащий, полный отражённого неба. Лютор сжал пальцы, шар исчез, потом появился снова. Исчез. Появился. И каждый раз вместе с силой приходило чувство, что это не дар и даже не оружие, а первая страница книги, которую кто-то очень большой и очень древний только начал открывать перед ним.

Лютор посмотрел на море.

— Я понял, — сказал он тихо. — Только начало.

Волна ударила о камни.

Ответом это не было.

Но и молчанием — тоже.

К покупкам Лютор подошёл с настроением человека, которого недавно почти съели и который сделал из этого практические выводы.

Сначала был щит. Старый — вернее, то, что от него осталось, — он показал мастеру без лишних объяснений. Мастер, широкоплечий человек с седой щетиной и руками, больше похожими на молоты, долго смотрел на треснувшие доски, следы кислоты и укусов по краям.

— Что с ним случилось? — спросил он наконец.

— Работа.

— Это не работа. Это издевательство.

— Поэтому нужен новый.

— От чего защищаться собираетесь?

Лютор подумал.

— От всего, что помещается в понятие «дрянь».

Мастер кивнул так, будто это был вполне профессиональный термин.

Новый щит вышел тяжелее прежнего, но надёжнее: деревянная основа, усиленная металлом, хороший хват, обитый край. Без лишней красоты, зато с явным желанием не умирать при первом же ударе.

— Если его опять растворит кислота, — сказал мастер, — приходите. Мне будет интересно.

— Мне — нет, — ответил Лютор.

Потом был доспех. Лёгкая кожа больше не казалась достаточной, но Лютор не хотел превращаться в жестяную банку — для этого у них уже был Джепето, и тот справлялся превосходно. Укреплённый кожаный доспех с дополнительными пластинами на груди, плечах и боках показался разумным компромиссом между подвижностью и желанием не быть прокушенным насквозь.

— Красивый, — сказала мастерица, подгоняя ремни. — Но практичный.

— Это возможно?

— За ваши деньги — да.

Лютор заплатил.

И, наконец, сюртук.

Без него можно было обойтись. Разумеется, можно. После катакомб, паука и крыс тратить деньги на новый фиолетовый сюртук было глупостью, тщеславием и, возможно, признаком того, что Лютор ещё не до конца осознал хрупкость жизни.

Он купил его всё равно.

Новый сюртук был чуть темнее прежнего, глубокого винного оттенка с фиолетовым отливом. Плотная ткань, хороший крой, достаточно удобный, чтобы не мешать движению, и достаточно красивый, чтобы Лютор снова мог выглядеть человеком, который всё контролирует, даже если под одеждой у него бинты, укусы и свежая уверенность в обратном.

Когда он вернулся в дом Краузе в новом доспехе, с новым щитом и новым сюртуком, Джепето поднял глаза от чертежей.

— О, — сказал он. — Смотри-ка. Нас чуть не убили, а ты решил стать наряднее.

— Уверенность тоже защита.

— От крыс?

— От людей.

Гном подумал.

— Ладно, звучит разумно.

— А ты, я вижу, решил стать опаснее.

На столе перед Джепето лежали детали, инструменты, колбы, свёртки проволоки, пластины меди, железа и какого-то тёмного сплава, три маленьких мешочка с порошками и список покупок, который выглядел длиннее некоторых законов Адельмарка.

— Я решил стать менее мёртвым, — сказал Джепето.

— Дорого?

Гном посмотрел на стол, потом на пустой кошель.

— Моя доля награды испарилась.

— Вся?

— Как утренняя роса под палящим солнцем инженерной необходимости.

— То есть вся.

— Да.

Лютор поморщился.

— Это плохо.

— Это цена прогресса.

— Прогресс часто звучит как плохая сделка.

— Только для тех, кто не понимает долгосрочной выгоды.

— А ты понимаешь?

Джепето посмотрел на треснувшую правую перчатку, разложенную на столе.

— Теперь — да.

Сказано это было без привычной улыбки. Лютор не стал шутить.

Взглянуть на корабль Лютор пошёл один.

Не потому, что не хотел брать Джепето. Просто Джепето в тот момент стоял по локоть в масле, зажав зубами отвёртку, и объяснял Сарраксу, что ему срочно нужен «небольшой, безопасный и совершенно контролируемый источник сжатого грома», на что драконорождённый, оставаясь невозмутимым, отвечал:

— В доме господина Краузе таких нет. И, если позволите, не будет.

Днём верфи Кракендорфа жили собственной жизнью. Здесь не было изящества богатых улиц и показной вежливости торговых домов; здесь работали. Кричали, плевались, таскали доски, катили бочки, стругали, пилили, смолили, ругались, спорили о качестве древесины, погоде, ценах, чужой матери и о том, почему новички всегда стоят именно там, где им сейчас отдавят ноги.

Лютору нравилось это место.

В нём всё было честнее.

Мартин Гребб нашёлся у одного из доков, где двое рабочих пытались поднять балку, а третий объяснял им, что они всё делают через задницу.

— Гаркон! — крикнул Мартин, увидев Лютора. — Живой, чистый и при деньгах. Невероятная перемена.

— Сам удивляюсь.

— Пришёл посмотреть на свою будущую головную боль?

— На корабль.

— Я так и сказал.

Мартин повёл его вдоль рядов судов. Одни стояли в ремонте, другие только строились, третьи выглядели так, будто их следовало не чинить, а достойно похоронить в море. Воздух пах свежей стружкой, дёгтем, железом, мокрыми канатами и людским потом.

Потом они вышли к дальнему причалу, и Лютор остановился.

Корабль стоял на воде спокойно, чуть покачиваясь у швартовов, словно терпеливо ждал, когда люди вокруг закончат суетиться.

Двухмачтовый бриг.

Бывалый — это было видно сразу. На его бортах оставались следы старых ремонтов, заменённых досок, зачищенных шрамов. У него не было вида игрушки для богатого дурака; это было судно, которое знало штормы, солёную воду, тяжёлый груз, быстрый ход и, возможно, пушечные залпы. Теперь, после капитального ремонта, оно выглядело не старым, а собранным заново. Практически новым. Корпус вычищен и просмолён, такелаж обновлён, мачты крепкие, палуба свежая, но не бездушно новая — на ней уже жила память моря.

Лютор молчал.

Мартин смотрел на него с плохо скрытой гордостью.

— Ну?

— Он великолепен.

— Он проблемный.

— Он великолепен.

— Проблемы тоже бывают великолепными.

Лютор подошёл ближе и провёл рукой по борту. Дерево было тёплым от солнца, гладким, с едва уловимой дрожью живого судна на воде.

— Почему его бросили? — спросил он.

Мартин пожал плечами.

— Я уже говорил. Корсар пригнал, заплатил, распустил команду и исчез.

— Имя?

— Корсара?

— Корабля.

Мартин поморщился.

— Было. Счистили ещё до ремонта. На корме следы остались, но букв не разобрать.

— Удобно.

— Подозрительно, — поправил Мартин. — Но за тысячу золотых ты получаешь право закрыть глаза на пару странностей.

— На пару?

— Ну, на несколько.

Лютор усмехнулся, но взгляда от корабля не отвёл.

Судно стоило дороже тысячи. Намного дороже. Даже он, не разбираясь в кораблях, понимал это по слишком хорошему корпусу, слишком качественному ремонту и слишком большому количеству работы, вложенной в то, чтобы поставить бриг на ход.

Позже, из чистого любопытства, Лютор заглянул к двум корабельным маклерам, поговорил с одним старым капитаном в гавани и осторожно спросил цены у человека, торговавшего долями в судах. Ответы различались, но смысл был один: подобный бриг, если бы его продавали открыто, честно, без исчезнувших корсаров, странных слухов и дружеской скидки Мартина, стоил бы около десяти тысяч золотых. Около — в зависимости от состояния, вооружения, документов и того, насколько покупатель похож на идиота.

Ближе к вечеру Лютор снова вернулся к кораблю и долго стоял на причале, глядя на две мачты, свёрнутые паруса и тёмную воду у борта.

Тысяча золотых.

За судно ценой в маленькое состояние.

Пропавший корсар. Счищенное имя. Полностью оплаченный ремонт. Распущенная команда. Карта Флинта в кармане.

Слишком много удачи.

Лютор уже достаточно прожил, чтобы знать: удача редко приходит одна. Обычно она ведёт за руку какую-нибудь дрянь.

— Нравится? — спросил Мартин, подходя сзади.

— Очень.

— Тогда почему лицо такое, будто ты нашёл в трюме покойника?

— Пока не нашёл.

— Вот и не начинай раньше времени.

Лютор посмотрел на него.

— Ты правда считаешь, что это хорошая сделка?

Мартин хмыкнул.

— Нет.

— Нет?

— Это подозрительная сделка. Рискованная сделка. Сделка, после которой разумный человек пару ночей проверяет, не подожгли ли ему склад. Но хорошая? — Он посмотрел на бриг. — Да, Гаркон. Охренительно хорошая.

Лютор снова провёл рукой по борту. Корабль тихо скрипнул, внизу плеснула вода, и где-то внутри, под осторожностью, подозрениями и здравым смыслом, у него шевельнулось чувство, слишком похожее на надежду.

— Тогда берём, — сказал он.

— Я надеялся, ты скажешь это до того, как я передумаю.

— Передумаешь?

— Нет. Но люблю, когда покупатели нервничают.

К вечеру Лютор вернулся в дом Краузе с ощущением, что день был потрачен разумно: он стал лучше защищён, сильнее вооружён, увидел будущий корабль и получил достаточно причин не доверять судьбе.

Джепето встретил его из-за стола. Вернее, из-за укрепления, которое раньше было столом, а теперь превратилось в осадный лагерь инженерной мысли. На полу стояли ящики с реагентами, на подоконнике сохли кожаные ремни, на стуле лежала кираса, частично разобранная. В углу, к ужасу слуги, аккуратно стояли три пустые банки с надписью: «НЕ ТРОГАТЬ. ВОЗМОЖНО, УЖЕ НЕ ОПАСНО».

— Хорошие новости, — сказал Лютор. — Корабль стоит примерно в десять раз дороже, чем мы за него платим.

Джепето поднял голову.

— Это хорошие новости?

— Финансово — да.

— А сюжетно?

— Ужасные.

— Я так и думал.

Лютор снял новый щит и поставил у стены.

— У него счищено имя.

— У корабля?

— Да.

Джепето на мгновение оживился.

— Интересно.

— Плохое слово в твоём исполнении.

— Очень плохое, — согласился гном. — Но пока у нас нет денег быть разборчивыми.

— У нас теперь есть тысяча золотых.

— Была.

Лютор посмотрел на него.

— Джепето.

— Что?

— Была?

Гном указал на стол, ящики, реагенты, пластины, проволоку и разобранную броню.

— Ты же сам говорил, что надо лучше готовиться.

Лютор медленно вдохнул. Потом выдохнул.

— Вся твоя доля?

— Не вся.

— Сколько осталось?

Джепето порылся в кармане, достал две монеты и один медный винтик.

— Если винтик считать символически — больше.

Лютор закрыл глаза.

— Ты невозможен.

— Зато лучше оснащён.

— Ты ещё ничего не закончил.

— Но уже очень перспективно разорён.

Лютор хотел сказать что-нибудь резкое, но вместо этого вдруг рассмеялся. Не громко — рёбра всё ещё не одобряли веселье. Но искренне.

Джепето тоже улыбнулся: усталый, перепачканный, почти безумный от недосыпа, но уже снова похожий на себя.

— Слушай, — сказал Лютор, — только не взорви дом Краузе.

— Я не собираюсь.

— Ты никогда не собираешься.

— Вот именно. Спонтанность — важная часть открытия.

— Джепето.

— Ладно, ладно. Не взорву. Вероятно.

— Вероятно?

— Очень вероятно.

Лютор решил, что на сегодня этого достаточно.

Ночь снова принесла сны, но теперь они были другими. Крысы всё ещё приходили, где-то на краю сна пищали, скреблись и пытались найти путь обратно, однако между ними и Лютором вставала вода — глубокая, тёмная, сильная. Он стоял в ней и держал руку вытянутой вперёд. Вдалеке двигалась тень, огромная, как затонувший остров. Она не приближалась, но вся вода вокруг знала о её присутствии.

На этот раз голос не сказал «покажи мне».

На этот раз Лютор сам понял.

Ему дали ещё одну частицу силы. Не ради него, не в награду и не из милости. Ради пути. Ради моря, которое хотело смотреть его глазами, слышать его ушами и идти его ногами по местам, куда само прийти не могло.

Лютор проснулся до рассвета. На столе у кровати стояла пустая чаша. Он протянул руку, и вода появилась почти сразу — чистая, холодная, спокойная.

Он смотрел на неё и чувствовал не радость, не страх, а странную ясность.

Это действительно было только начало.

За стеной, в соседней комнате, что-то тихо щёлкнуло, зашипело и произнесло голосом Джепето:

— Ах ты ж сволочь упрямая…

Лютор усмехнулся, потом встал, оделся и пошёл к двери.

Впереди у них был корабль. Команда. Навигатор. Море. Карта Флинта. И целый список причин, по которым разумные люди остались бы дома.

К счастью, разумными людьми они себя уже не считали.

Глава 8. Вот теперь повоюем

На четвёртую ночь после катакомб в комнате Джепето Таратора что-то взорвалось.

Не сильно — по крайней мере, именно так позже утверждал сам Джепето. Лютор Гаркон, проснувшийся от грохота, звона стекла и отчётливого запаха горелой алхимии, придерживался другого мнения. Он сел в кровати, несколько секунд смотрел в темноту и молча ждал, загорится ли дом Германа Краузе. Дом не загорелся, и это уже было хорошим знаком.

Из соседней комнаты донеслось бодрое:

— Живой!

Потом наступила короткая пауза, явно заполненная самопроверкой.

— В основном!

Лютор закрыл глаза.

— Я начинаю ненавидеть эту фразу, — пробормотал он.

Через минуту в коридоре послышались быстрые шаги. Слуги, скорее всего. Потом тяжёлые шаги — вероятно, охрана. Затем прозвучал спокойный голос Сарракса:

— Господин Таратор, мне следует вызвать лекаря, пожарных или священника?

— Нет! — крикнул Джепето из-за двери. — Всё под контролем!

Вот теперь Лютор поднялся по-настоящему. Он накинул новый фиолетовый сюртук, взял меч, потом подумал и взял ещё новый щит. Если Джепето говорил «всё под контролем», следовало быть готовым к чему угодно: от пожара до рождения новой формы жизни, которая сразу же потребует патентных прав.

Когда Лютор вошёл в комнату, он остановился на пороге.

Комната больше не была комнатой. Она стала полем боя между инженерной мыслью и здравым смыслом, причём по общему виду можно было заключить, что здравый смысл проиграл, отступил без почестей и теперь, возможно, скрывался где-то под кроватью. Стол был завален чертежами, инструментами, обрезками меди, стальными пластинами, кожаными ремнями, колбами, пустыми и полными склянками, пружинами, винтами, крошечными клапанами и тремя чашками давно остывшего кофе. На полу лежали два обугленных полотенца. На стене красовалось пятно сажи в форме, отдалённо напоминающей сердитого осьминога.

Посреди всего этого стоял Джепето.

В новом доспехе.

Вернее, в том, что когда-то было его доспехом, а теперь выглядело так, будто гном влез внутрь маленькой осадной машины и убедил её считать себя одеждой. Кираса стала плотнее, массивнее, но не грубее. Пластины ложились одна на другую умными слоями, закрывая грудь, бока, плечи и живот так, что обычная латная броня рядом показалась бы честной, но туповатой. Старые медные трубки сменились более тонкими каналами, утопленными в металл. На спине крепился небольшой короб, плоский и аккуратный, с замками, петлями и сложенными внутри пластинами; от него к наплечникам шли гибкие шарниры.

Перчатки тоже изменились. Они стали крупнее, увереннее, опаснее на вид. На костяшках выступали усиленные накладки, а внутри ладоней мерцали крохотные синие огни. И сам Джепето смотрел на Лютора с улыбкой человека, который три ночи не спал, потратил все деньги, нарушил несколько правил безопасности и теперь готов доказать, что оно того стоило.

— Лютор, — сказал он. — Смотри.

— Сначала скажи, ты цел?

— Потом.

— Джепето.

— Цел я, цел. Почти. Но это неважно.

— Важно.

— Для медицины — да. Для истории — нет. Смотри.

Он как-то по-особенному двинул подбородком. Что-то тихо звякнуло, затем из верхней части кирасы поднялись две узкие пластины. Наплечники сдвинулись. Из-за спины, из того самого короба, выскользнули сложенные сегменты шейной защиты. Они разошлись веером, щёлкнули, встали на место, и перед лицом Джепето плавно опустилось забрало — не тяжёлое рыцарское, а составное, с узкими прорезями, маленькими линзами и тонкими пластинами у щёк.

Всё это заняло меньше двух секунд.

Лютор молчал.

Джепето поднял забрало обратно.

— Ну?

— Это было красиво.

— Красиво? — Гном оскорбился так искренне, будто его только что назвали садовником. — Лютор, это автоматическое боевое забрало с самонастраивающимися креплениями, двойной фиксацией и аварийным сбросом.

— И красиво.

Джепето открыл рот, закрыл его, подумал и всё же кивнул.

— Ладно. Да. Красиво тоже.

Он повернул рычажок на поясе, и доспех зашевелился.

Лютор невольно поднял щит, но на этот раз ничего не взорвалось. Пластины одна за другой раскрылись, разошлись по шарнирам, отступили от тела Джепето и начали складываться назад. Кираса разделилась на несколько частей. Наплечники втянулись. Наручи разомкнулись. Нагрудные пластины сложились, как крылья жука, и ушли в короб за спиной. Через полминуты Джепето стоял перед ним в простой рубашке и штанах, а за спиной у него висел компактный металлический ранец.

— Снимается сам, — сказал гном.

Лютор медленно обошёл его.

— Ты сделал доспех, который сам себя снимает?

— И надевает.

— Зачем?

Джепето посмотрел на него так, будто тот спросил, зачем кораблю дно.

— Затем, что после боя с крысами я пятнадцать минут не мог расстегнуть левый наплечник. Если бы в это время пришла ещё одна дрянь, я бы умер из-за ремешка. Я отказываюсь умирать из-за ремешка.

— Звучит разумно.

— Разумеется, звучит. Это разумно.

Он снова повернул рычаг. Короб за спиной ожил: пластины развернулись, пошли вперёд, обхватили корпус, плечи и руки. Замки щёлкнули один за другим. Наручи сомкнулись на запястьях. Кираса села на тело плотно, без лишнего движения, и Джепето поднял руки с видом человека, завершившего спор с мирозданием в свою пользу.

— Готово.

— Сколько весит?

— Много.

— Ты можешь в этом ходить?

— Лучше, чем раньше. Я перераспределил нагрузку. Часть веса держит каркас, часть — поясной контур, часть — плечевые замки.

— А если всё сломается?

— Тогда я упаду.

— Прекрасно.

— Но защищённо.

Лютор не удержался и улыбнулся.

— Насколько защищённо?

Джепето постучал кулаком по груди.

— Примерно как полная латная броня. Только умнее. И красивее.

— Не скромнее.

— Скромность плохо держит удар.

Он подошёл к столу и взял один из листов. На нём были две схемы, подписанные крупно и неровно:

СТРАЖ

ЛАЗУТЧИК

— У доспеха теперь два основных режима, — сказал Джепето. — Первый — «Страж». Максимальная защита, громовые перчатки, усиленные пластины, стабилизирующее поле.

— Поле?

— Да. Вот здесь начинается самое вкусное.

— И самое опасное?

— Лютор, всё вкусное опасно.

Гном поднял правую руку. Перчатка раскрылась, между пластинами побежали синие искры, но не сорвались наружу. Вместо этого вокруг Джепето на миг дрогнул воздух — едва заметно, будто между ним и миром появился тонкий слой горячего стекла.

— Поле ослабляет часть сильных ударов, — объяснил он. — Не останавливает полностью: я пока не бог и даже не главный инженер приличной мастерской. Но если прилетит клинок, коготь, стрела или камень, часть силы уйдёт в контур. А мелочь вроде слабых порезов, осколков или крысиной дряни…

Он запнулся.

Лютор заметил.

Джепето сжал челюсть и продолжил уже ровнее:

— …может вообще не пробить.

В комнате стало чуть тише. Ненадолго вернулся запах катакомб, не настоящий — только из памяти. Писк, зубы, серые тела, фиолетовый рукав под шевелящейся стаей.

Лютор кивнул.

— Хороший режим.

— Да. Для стояния на месте, удержания прохода и ситуаций вроде «нас сейчас снова пытаются сожрать».

— Очень прикладная формулировка.

— Я пишу для себя.

— А второй?

Джепето ткнул пальцем во вторую схему.

— «Лазутчик». Меньше защиты, легче ход, меньше расход реагентов. Громовые перчатки меняются на молниевые.

— Чем отличаются?

— Громовые бьют как молот: близко, грубо, с отдачей. Молниевые слабее, зато дальнобойнее. Стреляют устойчивым разрядом. Удобно, когда враг не имеет вежливости подойти на расстояние удара.

— То есть как твои старые молнии?

— Да, только лучше. И не так склонны сжигать мне рукав.

— Прогресс.

— Именно.

Джепето повернул небольшой регулятор у пояса. Поле вокруг него изменилось — не вспыхнуло, не загудело, а наоборот, будто стало тише. Лютор нахмурился.

— Что ты сделал?

— А ты прислушайся.

Лютор прислушался.

Джепето сделал шаг.

Доспех не звякнул, не скрипнул, не щёлкнул. Гном в броне, которая по виду могла пережить удар топора, прошёл по комнате почти бесшумно.

Лютор поднял бровь.

— Вот это уже нечестно.

Джепето просиял.

— Глушащее поле. Обычно такая броня выдаёт тебя за три комнаты до появления. Теперь — нет. Оно гасит лишний шум: трение пластин, шаги, часть вибраций. Не делает меня невидимым, конечно.

— Но делает тихим гномом в латах.

— Чудо науки.

— Маги бы сказали, что это магия.

— Маги могут идти к чёрту. У меня есть чертёж.

Лютор рассмеялся.

— Минусы?

Джепето сразу перестал сиять.

— Есть.

— Конечно.

— Перенастройка после смены режима занимает не меньше часа.

— Час?

— Минимум. Нужно заменить контур, пополнить реагенты, откалибровать поле, перенастроить перчатки, проверить давление в каналах и убедиться, что ничего не решило стать бомбой.

— То есть в бою больше одного раза не переключишься.

— Если я начну переключаться второй раз, ты имеешь право ударить меня по голове и унести.

— Запомню.

— Но можно выбрать режим заранее. Для подземелий, штурма и удержания прохода — «Страж». Для разведки, города, корабля и ситуаций, где нужно не греметь как сундук с кастрюлями, — «Лазутчик». Переключение — на крайний случай.

Лютор посмотрел на доспех внимательнее. Чем дольше он смотрел, тем больше видел не только изобретение, но и следы страха, запаянные в металл. Усиленные пластины там, где крысиные зубы могли добраться до горла. Быстрый сброс там, где ремешок мог стать смертным приговором. Глушащее поле там, где каждый лишний звук мог привести новую тварь. Джепето, конечно, называл это прогрессом. И, возможно, был прав. Но Лютор слишком хорошо понимал, что иногда прогресс — это просто другое имя для пережитого ужаса, если тот попал в руки упрямому гному с инструментами.

— А кто-то другой сможет этим пользоваться? — спросил он.

Джепето помрачнел.

— Нет.

— Совсем?

— Пока нет.

— Почему?

Гном раздражённо ткнул пальцем себе в грудь.

— Потому что эта сволочь держится на моих пропорциях, моих движениях, моих привычках, моём наруче и моей манере не погибать. Я пытался рассчитать универсальную систему, но либо она получается слишком тяжёлой, либо слишком тупой, либо убивает пользователя, если он неправильно чихнёт.

— Нежелательный недостаток.

— Очень. Но я разберусь.

Сказал он это не как надежду, а как обещание. Лютор почему-то запомнил этот тон.

Наруч изменился ещё сильнее.

Если раньше он напоминал миниатюрную алхимическую лабораторию, привязанную к руке человека, которому запрещали входить в приличные мастерские, то теперь выглядел как лаборатория, пушка и преступление против техники безопасности одновременно. На левом предплечье Джепето крепилась новая установка: короткий направляющий желоб, несколько сменных зажимов, маленький барабан для банок и тонкая трубка с кислотным резервуаром. Всё это было сложено компактно, но при движении раскрывалось, как хищная металлическая птица.

— Это, — сказал Джепето с гордостью, — метательная установка.

— Для громовых банок?

— Для громовых и дымовых банок, — поправил Джепето. — Пока.

— Пока?

— Конструкция универсальная. Сейчас она умеет метать то, что у меня уже есть и что не взорвётся от одного косого взгляда: громовые банки, дымовые банки… ну и, теоретически, маленькие яблоки.

— Зачем стрелять яблоками?

— Пока не знаю. Но возможность вдохновляет.

— А как же огненные склянки и ослепляющие капсулы?

Джепето посмотрел на установку с таким выражением, будто та была не механизмом, а обещанием будущего.

— Будут. Когда я сделаю их достаточно надёжными, чтобы они вредили врагам чаще, чем мне.

Он вставил в желоб пустую тренировочную банку — жестяной цилиндр без заряда. Повернул рычаг, прицелился в старую подушку, прислонённую к стене.

— Сарракс запретил мне испытывать настоящие заряды в доме.

— Сарракс мудр.

— Сарракс зануда.

— Мудрый зануда.

Джепето нажал на спуск. Пружинно-пневматический механизм хлопнул; банка вылетела так быстро, что Лютор успел только моргнуть, и врезалась в подушку, сбив её со стула.

— Дальность в несколько раз выше броска, — сказал Джепето. — Точность пока спорная, но это потому, что подушка вела себя провокационно.

— Конечно.

— В бою смогу запускать банки дальше, быстрее и не полагаться на то, что у меня рука не дрогнет.

— После катакомб это звучит полезно.

— После катакомб всё звучит полезно. Даже молитва, но я стараюсь не опускаться.

Затем он повернул другой клапан. Из трубки под наручем вырвалась короткая струя мутно-зелёной жидкости и с шипением прожгла край той же несчастной подушки.

Лютор отступил на шаг.

— Кислота.

— Кислота.

— На руке.

— В защищённом резервуаре.

— На руке.

— Лютор, ты призываешь саблю из морской воды, ледяную броню и щупальце из пола. Не тебе читать мне лекции о странных вещах на руках.

— Мои руки хотя бы не протекают кислотой.

— Пока.

— Что значит «пока»?

Джепето невинно посмотрел в сторону.

— Ничего.

Лютор медленно выдохнул.

— Дом Краузе.

— Что?

— Не взорви. Не прожги. Не расплавь. Не преврати в научный пример.

— Ты слишком мало веришь в меня.

— Я верю в тебя. Именно поэтому прошу.

Джепето хмыкнул.

— Ладно. Основные испытания проведу на верфи.

— Предупреди Мартина.

— Тогда он запретит.

— Предупреди после.

— Вот это уже конструктивно.

К полудню Джепето был готов выйти в город. Это заняло почти час — не потому, что он одевался, а потому что доспех, по его словам, «требовал профилактической калибровки». Лютор сидел в кресле, листал купленную у корабельного маклера справку о ценах и слушал, как гном спорит с собственным снаряжением.

— Нет, не туда. Не туда, чтоб тебя. Я же поставил метку… ага. Вот. Нет, стой. Сволочь медная, если ты сейчас закусишь ремень, я тебя переплавлю.

— Ты разговариваешь с бронёй, — заметил Лютор.

— Она первая начала.

Наконец Джепето вышел из комнаты. На нём был режим «Лазутчик». Внешне броня всё ещё выглядела внушительно, но двигался он в ней легче, чем прежде. Пластины не грохотали. Шаги звучали приглушённо. Забрало было поднято, наруч сложен, перчатки закрыты.

Лютор оглядел его.

— Ты стал похож на очень опасного карманного рыцаря.

— Завидуешь?

— Нет.

— Завидуешь.

— У меня новый сюртук.

— Сюртук не останавливает стрелы.

— Зато производит впечатление.

— На стрелы?

— На тех, кто их выпускает.

Джепето задумался.

— Слабое, но элегантное возражение.

У дверей их ждал Сарракс. Драконорождённый посмотрел сначала на Джепето, потом на Лютора, потом на коридор за ними — видимо, проверяя, не дымится ли что-нибудь.

— Господин Таратор, — сказал он, — я рад видеть, что дом всё ещё стоит.

— Я тоже, — ответил гном. — Хотя по разным причинам.

— Господин Краузе просил передать, что вы можете пользоваться гостевыми комнатами до отплытия.

— Это очень щедро с его стороны, — сказал Лютор.

— Также он просил передать, что лабораторные опыты в жилой части дома запрещены.

Джепето замер.

— Он так и сказал?

— Нет. Его формулировки были эмоциональнее. Я сократил.

— А если не лабораторные, а технические?

Сарракс посмотрел на пятно сажи на рукаве гнома.

— Запрещены.

— Алхимические?

— Особенно.

— Проверка снаряжения?

— Если она не сопровождается огнём, кислотой, громом, дымом, криками слуг или словами «всё под контролем».

Лютор прикрыл рот рукой.

Джепето прищурился.

— Вы очень придирчивы.

— Я берегу дом, в котором работаю.

— Похвально.

— И людей, которые в нём находятся.

— Уже излишне благородно.

Сарракс слегка склонил голову.

— Мартин Гребб прислал сообщение. Навигатор будет ждать вас сегодня вечером в «Солёной бочке».

Лютор сразу стал серьёзнее.

— Имя?

— В записке указано только: «Придёте — узнаете».

Джепето поднял палец.

— Это либо интригующе, либо подозрительно.

— После пропавшего корсара, счищенного имени корабля и карты Флинта, — сказал Лютор, — я голосую за подозрительно.

— Справедливо.

Сарракс протянул им сложенную записку.

— Господин Гребб также добавил, что навигатор «странный, но не ублюдок». Я не уверен, считать ли это рекомендацией.

— Для порта — очень высокая, — сказал Лютор.

— В таком случае желаю удачи.

— Она нам понадобится?

Сарракс посмотрел на них с тем самым почти незаметным выражением, которое у него заменяло улыбку.

— Вы собираетесь нанять странного и неизвестного навигатора в портовой таверне. Думаю, понадобится всё, что есть.

До «Солёной бочки» они шли пешком.

Кракендорф постепенно сползал к вечеру. Солнце висело низко над крышами, окрашивая город в медь и грязное золото. На улицах становилось шумнее: рабочие возвращались с верфей, моряки выбирались из корабельных трюмов, лавочники пытались продать последние товары, а трактиры начинали распахивать двери шире, чувствуя приближение своей настоящей власти.

Лютор шёл неторопливо, но теперь иначе держал плечи. Новый щит за спиной, укреплённый доспех под сюртуком, холодная уверенность в пальцах — всё это не делало его неуязвимым, но после катакомб он уже не чувствовал себя человеком, который идёт навстречу беде с одной улыбкой и сомнительным планом.

Джепето шагал рядом почти бесшумно.

Это раздражало.

— Прекрати, — сказал Лютор.

— Что?

— Ходить тихо.

— Не могу. Режим такой.

— Ты гном в броне. Ты должен звякать.

— Традиционалист.

— Реалист.

— Реальность устарела.

Лютор посмотрел на него.

— Тебя пугает то, что ты сделал?

Джепето не сразу ответил. Они прошли мимо лавки канатчика. Оттуда пахло пенькой, смолой и потом. Где-то впереди двое матросов спорили, кто из них кому должен деньги и почему мать третьего человека к этому причастна.

— Да, — сказал Джепето наконец.

Лютор не стал шутить.

— Почему?

— Потому что это работает.

— Обычно тебя это радует.

— Обычно да. Но раньше, когда что-то работало, оно решало маленькую задачу: открыть замок, ударить молнией, взорвать дверь, поджечь рукав. Ничего исторического.

— Поджечь рукав — уже событие.

— Я серьёзно.

— Я понял.

Джепето посмотрел на свои перчатки.

— В катакомбах я не думал. Просто сделал. Банка, контур, перегрузка, руки вперёд — и всё. Это должно было оторвать мне пальцы. Или убить. Или убить нас всех. Но вместо этого оно стало волной. А теперь я понимаю, как повторить. Не идеально. Не безопасно. Но понимаю.

— Это плохо?

— Это… — Гном замолчал, подбирая слово. — Это дверь. Я всю жизнь ковырялся в замке, а тут она приоткрылась.

Лютор посмотрел на него внимательнее.

— И что за дверью?

Джепето усмехнулся, но не весело.

— Вот это, мать его, и пугает.

Они свернули на улицу, ведущую к гавани, и вдалеке показалась вывеска «Солёной бочки».

— Ладно, — сказал Лютор. — Навигатор.

— Да. Навигатор. Человек, без которого мы, по словам Мартина, выйдем из гавани и окажемся в городской канализации.

— Вопрос в том, что он за человек.

— Если вообще человек.

— Думаешь, нет?

Джепето пожал плечами.

— Кракендорф. Порт. Море. Клад Флинта. Навигатор, который согласен встречаться в «Солёной бочке» и не называет имени. Варианты широкие.

— Например?

— Старый пьяница с картами в голове и печенью из дуба.

— Вероятно.

— Бывший пират, которого не повесили только потому, что верёвка отказалась с ним связываться.

— Тоже вероятно.

— Высший эльф, изгнанный за то, что слишком хорошо знал чужие маршруты.

— Уже интереснее.

— Говорящая чайка.

Лютор остановился.

— Что?

— Маловероятно, но представь экономию на койке.

— Джепето.

— Хорошо. Не чайка. Драконорождённый с компасом вместо сердца.

— Это ты уже просто развлекаешься.

— Да. Помогает не думать о том, что мы собираемся доверить свою жизнь незнакомцу из таверны.

Лютор усмехнулся.

— Мы доверили свою жизнь карте, найденной у умирающего командира после бойни.

— Вот именно. Пора повысить стандарты.

У входа в «Солёную бочку» уже толпились люди: моряки, грузчики, пара корсаров в выцветших плащах, женщина с ножом на бедре и лицом человека, которому лучше не наступать на сапог, какой-то старик с трубкой, трое парней, явно ищущих драку, и один слишком чистый юноша, который, вероятно, ошибся дверью и скоро это поймёт. Изнутри доносились смех, ругань, стук кружек и хриплая песня о капитане, который продал душу морю, а потом пытался получить сдачу.

Лютор остановился перед дверью.

Джепето проверил наруч.

— Ну что, — сказал гном. — Посмотрим на нашего будущего проводника в неизвестность?

— Посмотрим.

— Ставлю пять золотых, что он пьёт ром.

— Все здесь пьют ром.

— Тогда ставлю пять золотых, что он пьёт ром и презирает нас с первого взгляда.

— Слишком лёгкая ставка.

— Ладно. Тогда он пьёт ром, презирает нас с первого взгляда и скажет, что мы похожи на самоубийц.

Лютор взялся за дверь.

— Джепето.

— Что?

— Мы и похожи на самоубийц.

Гном подумал.

— Чёрт. Тоже верно.

Лютор толкнул дверь. Шум «Солёной бочки» ударил им навстречу, как тёплая, пьяная волна, и где-то внутри этого шума ждал человек — или не человек, — который должен был вывести их в море.

Глава 9. Навигатор

В «Солёной бочке» было людно.

Не просто шумно, не просто тесно — именно людно в том особом портовом смысле, когда каждый стол, стул, угол, подоконник и, возможно, часть потолка уже кем-то заняты. Воздух был густым от табачного дыма, кислого запаха пролитого рома, жареной рыбы, мокрой шерсти, пота, соли и чужих дурных решений. Здесь говорили громко, смеялись ещё громче, ругались с таким старанием, будто за каждую удачную брань трактирщик наливал бесплатно, и двигались так, словно любой лишний шаг мог привести либо к драке, либо к новой дружбе, что в портовых заведениях нередко означало одно и то же.

У стойки двое моряков спорили, кто кому выбил зуб два года назад в Лисьем проливе. Один утверждал, что зуб был его. Второй настаивал, что зуб был лишним. Третий, сидевший рядом и, по-видимому, не желавший терять время впустую, пытался продать этот самый зуб как амулет от утопленников. В дальнем конце зала кто-то пел песню, в которой капитан, судя по припеву, был редкостным ублюдком, но обладал достойной уважения шляпой. Под лестницей трое портовых работяг играли в кости и ругались так изобретательно, что Джепето на миг замедлил шаг, явно оценивая словарный запас.

— Не отвлекайся, — сказал Лютор.

— Я не отвлекаюсь, я учусь, — ответил Джепето. — Вот это, например, было почти поэтично. Грубо, грязно, физиологически сомнительно, но поэтично. Надо будет записать.

— Мы пришли за навигатором, а не за расширением твоего ругательного справочника.

— Одно другому не мешает. Если навигатор здешний, ругательный справочник может оказаться единственным общим языком.

Они протиснулись к стойке.

Лютор делал это с привычной лёгкостью человека, умеющего улыбаться до того, как его толкнут плечом. Он обходил локти, кружки, чужие спины и чужое плохое настроение так, будто заранее извинялся перед миром за то, что всё равно пройдёт. Джепето шёл рядом иначе. Его новый доспех в режиме «Лазутчик» почти не звенел, и это производило на людей странное впечатление. Гном в броне должен был греметь, скрипеть, топать и честно предупреждать о своём приближении. Этот же двигался почти бесшумно, как маленькая осадная башня, решившая стать вором.

Трактирщик узнал их.

Это был широкий мужчина с бритой головой, седыми усами и лицом, на котором жизнь оставила столько следов, что новые уже не помещались. В прошлый раз он обслуживал их с равнодушием человека, видевшего сотни бывших наёмников, будущих покойников и искателей удачи. Теперь он посмотрел на Джепето внимательнее.

— Это ты вчера в доме Краузе что-то рванул?

— Нет, — сказал Джепето.

Лютор покосился на него.

Гном поморщился.

— Ладно, технически там действительно произошёл акустический инцидент с лёгкими термическими последствиями. Но слово «рванул» звучит так, будто я специально испортил людям вечер.

Трактирщик хмыкнул.

— Если люди проснулись, значит испортил. Что будете?

— Мы пришли за навигатором, — сказал Лютор. — Мартин Гребб сказал, что он будет ждать здесь.

Трактирщик поставил на стойку кружку, которую до этого протирал уже, вероятно, из чистой ненависти к самой идее чистоты.

— За тем самым?

— Я надеялся, что навигаторов у вас тут не так много, чтобы возникла путаница.

— Навигаторов много. Хороших меньше. Странных — тоже хватает. А вот таких…

Он не договорил и просто кивнул в дальний угол.

Лютор повернулся.

Сначала он увидел стол. Потом человека за столом. Потом понял, что сперва принял его за вышибалу.

В углу, спиной к стене, сидел высокий молодой парень. Рыжие волосы были коротко подстрижены, плечи широкие, руки такие, какие бывают у людей, привыкших работать с канатами, вёслами, ящиками, парусами и чужими ошибками. Одет он был просто: матросская куртка, тёмные штаны, крепкие сапоги. Никакого блеска, никаких украшений, никакой показной лихости.

Но одежда была чистой.

Для «Солёной бочки» это выглядело почти вызывающе.

На столе перед ним стояла кружка воды. Не рома. Не пива. Именно воды, и от этого обстоятельства в таком месте веяло чем-то почти тревожным. Рядом лежал кожаный саквояж — потёртый, но ухоженный. Такие саквояжи носили люди, которые ценят инструменты больше мебели и, возможно, больше людей. На его боку Лютор заметил узкие карманы, ремешки и аккуратно закреплённый футляр для свёрнутых карт.

Но главным было лицо.

Лицо у рыжего было пустым.

Не злым, не мрачным, не сонным и не надменным. Просто пустым, как закрытая дверь без ручки. Он смотрел прямо перед собой, не изучая зал, не следя за входом, не поглядывая на выпивку, не прислушиваясь к песням и ссорам. Вокруг него шумела таверна: смеялись, ругались, хлопали по столам, спорили, звенели кружками. А он сидел так, будто всё это происходило за толстым стеклом.

— О, — сказал Джепето.

— Что?

— Кажется, Мартин не врал. «Странный» — это даже скромно. Тут скорее «человек, которого забыли научить выглядеть человеком».

Трактирщик наклонился чуть ближе.

— Он уже час сидит. Заказал воду. Заплатил сразу. Не моргнул, когда у соседнего стола человеку сломали нос.

— Почему ему сломали нос? — спросил Джепето.

— Потому что был рядом, громко смеялся и неудачно выбрал лицо. Тут такое случается.

Лютор посмотрел на трактирщика.

— Он хороший навигатор?

— Говорят.

— Кто говорит?

— Те, кто вернулся.

Джепето вздохнул.

— Я уже чувствую, как наше будущее становится дороже, опаснее и полнее фраз, которые в нормальной жизни должны заставлять людей идти домой.

Трактирщик пожал плечами.

— Гребб сказал: "Ничего если будет странный, главное чтобы не ублюдок.". Вон он. Странный точно. Насчёт ублюдка — пока никто не жаловался.

— Потому что довольны? — уточнил Лютор.

— Потому что живы, потому что не хотят с ним говорить, потому что он умеет смотреть так, что у человека пропадает желание жаловаться, или потому что слишком мертвы, чтобы рассказывать. Я не разбирался.

Лютор бросил на стойку пару медяков.

— Спасибо.

— Не за что. И если будете драться, делайте это ближе к двери.

— Почему?

— Там пол уже грязный, а мой мальчишка только утром отскрёб кровь у камина. Пусть хоть до завтра поживёт с надеждой, что труд имеет смысл.

— Надежда, — пробормотал Джепето, — опасная штука. Особенно в порту.

Они подошли к столу.

Рыжий посмотрел на них не сразу. Сначала его взгляд остановился на щите Лютора. Потом на доспехе Джепето. Потом на лице Лютора. Потом снова на доспехе Джепето — уже чуть дольше. Никакого удивления, никакого интереса. Просто последовательная проверка предметов, как если бы он отмечал в уме: щит, броня, лицо, броня необычная.

Лютор улыбнулся.

— Добрый вечер. Полагаю, ты тот самый навигатор, которого нам рекомендовал Мартин Гребб?

Рыжий поднял глаза.

Пустые. Серые. Неподвижные.

— Заказчики.

Это прозвучало не как вопрос.

Джепето медленно сел напротив.

— Технически да, хотя слово «заказчики» делает нас похожими на людей, у которых есть план, бюджет и понимание последствий. Не хотелось бы начинать знакомство с завышенных ожиданий.

Лютор сел следом.

— Имя?

— Дэн.

— Лютор Гаркон.

Дэн посмотрел на него.

Никакой реакции.

Лютор после короткой паузы добавил:

— А это Джепето Таратор.

Дэн перевёл взгляд на гнома.

— Механик.

Джепето поднял палец.

— Алхимик, изобретатель, боевой специалист по громовым решениям, временно вынужденный терпеть слово «механик», потому что оно короче и не пугает портовых писарей.

— Механик, — повторил Дэн.

— Ладно, вижу, торговаться с тобой по словам будет трудно.

Дэн посмотрел на них обоих так, будто теперь можно было переходить к делу.

— Кто капитан?

Лютор моргнул.

Джепето тоже.

— Вот умеет человек начинать беседу, — сказал гном. — Никаких лишних любезностей, никакого «как добрались», «не хотите ли выпить», «какое чудесное у вас самоходное железо на теле». Сразу ножом в организационную печень.

— Кто капитан? — повторил Дэн.

Голос у него был ровный. Ни раздражения, ни нетерпения, ни любопытства. Таким голосом можно было сообщить направление ветра, глубину фарватера или факт скорой смерти.

Лютор посмотрел на Джепето. Джепето посмотрел на Лютора.

— Хороший вопрос, — сказал Лютор после паузы. — Странно, что мы до сих пор не задали его себе вслух.

— Мы задавали, — возразил Джепето. — Просто каждый раз разговор уходил в сторону денег, крыс, корабля, доспехов, кислоты, плохих решений и того, почему употребление слов «плёвое» и «дельце» в одном предложении должно быть запрещено законом.

— Нужно сейчас, — сказал Дэн.

— Почему именно сейчас? — спросил Лютор. — Мы ещё даже не обсудили условия.

— Договор заключает капитан.

— А если судном владеют двое? — спросил Джепето. — Не в философском смысле, а в самом неприятном, финансовом. Мы оба вложились, оба рискуем, оба имеем право потом жаловаться на последствия.

— Собственник не равен капитан.

Лютор чуть улыбнулся.

— Разумно.

Джепето прищурился.

— Не поддакивай ему так быстро. Он только что отнял у нас красивую иллюзию равноправного морского братства.

— На море один приказ, — сказал Дэн.

— Вот, — сказал Джепето. — Слышишь? Один приказ. А если приказ будет тупой?

— Ответственность капитана.

— А если рядом есть человек умнее капитана?

— Капитан должен слушать.

— А если капитан не слушает?

— Выживаемость падает.

Джепето повернулся к Лютору.

— Он мне уже не нравится. Он слишком спокойно описывает, как мы умрём из-за твоего будущего упрямства.

— Моего?

— Ты стоишь в красивом сюртуке и говоришь так, будто даже глупость можно завернуть в бархат. Люди за тобой пойдут. Это опасное качество.

Лютор сложил руки на столе.

— А за тобой пойдут потому, что у тебя кислотомёт на руке?

— Во-первых, не только кислотомёт. Во-вторых, страх — древний и уважаемый инструмент управления. В-третьих, я могу модернизировать подход.

— Люди не любят подчиняться кислотомётам.

— Люди вообще много чего не любят, пока не поймут пользу.

Дэн поднял кружку воды и сделал один глоток. Ровно один. Поставил кружку обратно.

— Спор снижает выживаемость.

Джепето посмотрел на него с возмущённым восхищением.

— Ты понимаешь, что если будешь говорить такими фразами достаточно долго, мы начнём записывать их на таблички и вешать над дверями?

— Нет.

— Вот и прекрасно. Значит, будем делать это без твоего одобрения.

Лютор вздохнул.

— Ладно. Решим честно.

— Дуэль? — спросил Джепето.

— Я хотел предложить разговор, но боюсь, он затянется до рассвета.

— Монета, — сказал гном. — Быстро, честно и достаточно глупо, чтобы соответствовать всему, что с нами происходит.

Лютор задумался.

— Капитан по монетке звучит не очень достойно.

— Мы покупаем подозрительно дешёвый корабль, нанимаем навигатора, который пьёт воду в «Солёной бочке», и собираемся выйти в море без нормальной уверенности, что не забудем купить половину нужных вещей. Достоинство уже давно стоит у двери и делает вид, что нас не знает.

Лютор помолчал.

— Справедливо.

Джепето достал монету.

— Орёл — ты. Решка — я.

— Почему орёл — я?

— Потому что ты красивее, а на орле тоже обычно много пафоса.

— Логично, хотя и обидно.

— Логика редко бывает вежливой.

Гном подбросил монету.

Она взлетела, поймала жёлтый свет ламп, перевернулась в воздухе один, два, три раза и звякнула о стол. Несколько ближайших моряков обернулись, решив, что началась игра. Монета покатилась по доске, неловко дрогнула у пятна от рома и остановилась.

Орёл.

Джепето посмотрел на неё, потом на Лютора.

— Ну что ж, поздравляю. Мир снова доказал, что любит красивые жесты больше здравого смысла.

Лютор несколько секунд смотрел на монету так, будто та только что подписала ему приговор.

— Спасибо за поддержку.

— Не благодари раньше времени. Если всё пойдёт плохо, я буду напоминать, что тебя выбрала монета, а не компетентная комиссия.

Дэн сразу повернул голову к Лютору.

— Капитан.

Слово прозвучало окончательно.

Странно окончательно.

Лютор выпрямился. Он не почувствовал торжества или радости. Скорее — вес. Слово «капитан» легло на плечи не как титул, а как мокрый плащ, который невозможно снять, потому что другого нет.

— Да, — сказал он. — Похоже, теперь это я.

— Судно?

— Двухмачтовый бриг. После капитального ремонта. Название пока решаем, но корпус крепкий, мачты в порядке, верфь уверяет, что он готов к морю.

— Команда?

— Набираем. И да, я понимаю, как это звучит для человека, которого мы просим вести нас по воде.

— Старший помощник?

Лютор посмотрел на Джепето.

Джепето поднял обе ладони.

— Только не вздумай назвать меня боцманом. Я уважаю канаты на расстоянии и не хочу, чтобы канаты начали уважать меня в ответ.

— Старший помощник, — сказал Лютор.

Дэн перевёл взгляд на гнома.

— Старший помощник.

Джепето поморщился.

— Звучит так, будто я теперь обязан носить папку, хмуриться и говорить людям, что они неправильно стоят. Хотя второе я уже умею.

Дэн не ответил. Видимо, для него это был не тот тип информации, который требовал реакции.

— Цель плавания? — спросил он.

Лютор и Джепето обменялись коротким взглядом.

Совет Мартина был простым: про карту никому ни слова.

Даже если человек нужен.

Особенно если человек нужен.

Лютор положил руки на стол.

— Частный маршрут. Несколько точек. Поиск старой навигационной информации и связанных с ней объектов. Пока это звучит туманно, потому что нам самим нужно уточнить часть сведений до выхода.

Джепето медленно повернул к нему голову.

— Красиво. Почти не звучит как полная мутная хрень.

— Старший помощник, — мягко сказал Лютор.

— Молчу, капитан. Просто отмечаю, что если бы туманность была товаром, мы бы уже окупили корабль.

Дэн смотрел на Лютора. Пустое лицо не изменилось.

— Секрет.

— Да, — сказал Лютор. — Пока да. Не из недоверия лично к тебе, а потому что чем меньше людей знают лишнее, тем меньше шансов, что лишнее окажется в чужих ушах.

— Опасность?

— Возможна.

— Преследование?

— Не планируется.

Джепето фыркнул.

— Это лучшая формулировка. Никто ведь не планирует преследование с нашей стороны. Оно обычно само как-то появляется, когда узнаёт, что мы существуем.

— Пираты? — спросил Дэн.

— В море — всегда возможны, — сказал Лютор.

— Магия?

Лютор чуть заметно напрягся.

— Тоже возможна.

— Проклятия?

Джепето поднял кружку.

— Очень надеемся, что нет. У нас пока не хватает бюджета даже на нормального кока, не то что на проклятие.

Дэн моргнул.

Кажется, впервые за всё время.

— Надежда не является навигационным инструментом.

Джепето хлопнул ладонью по столу.

— Всё. Берём его. Человек сказал самую неприятную правду вечера и даже не попытался улыбнуться. Это почти талант.

Лютор не сводил взгляда с Дэна.

— Тебя устраивает, что мы не раскрываем цель полностью?

— Да.

— Но?

— Доплата.

Джепето откинулся на спинку стула и рассмеялся.

— Вот теперь я спокоен. Он точно из Кракендорфа. Достаточно странный, чтобы быть полезным, и достаточно практичный, чтобы не работать за красивые глаза капитана.

— Условия? — спросил Лютор.

Дэн открыл саквояж.

Движение было точным и аккуратным. Внутри Лютор увидел сложенные карты, линейку, циркуль, астролябию, маленький компас в латунном корпусе, набор карандашей, нож, запечатанные пузырьки с чернилами, сухую ткань и несколько непонятных приборов, похожих на результат брака между геометрией и морской паранойей.

Дэн достал чистый лист и положил перед собой.

— Сто золотых. На руки.

Джепето перестал смеяться.

— Сто золотых просто за то, чтобы ты поднялся на борт? У тебя, надеюсь, хотя бы одна нога из золота, иначе мне трудно принять внутреннюю бухгалтерию этого предложения.

— Нет.

— Жаль. Было бы понятнее.

— Пять золотых в день, — продолжил Дэн. — С первого дня выхода в море. Питание. Койка. Доступ к картам. Право исправлять курс.

Лютор чуть наклонился вперёд.

— Исправлять курс — это разумно. Но приказ о маршруте остаётся за капитаном.

— Да.

— Если ты считаешь приказ опасным?

— Сообщу.

— Если я всё равно настаиваю?

— Выполню, если это курс.

— Если это не курс?

— Тогда нет.

Джепето прищурился.

— Что значит «не курс»?

— Риф. Глотка. Мель при видимости. Штормовая стена.

— То есть если капитан скажет вести корабль прямо в камни, ты откажешься?

— Да.

Лютор задумчиво кивнул.

— Приятно знать, что у нашего будущего навигатора есть границы послушания.

— Это не послушание, — сказал Дэн. — Это выживание.

— Ещё одна табличка, — сказал Джепето. — Я серьёзно. Мы потом украсим ими весь корабль.

— Доля? — спросил Дэн.

— Офицерская, — сказал Лютор. — Матросам по одной доле. Офицерам по две. Капитану пять. При условии, что добыча вообще будет, а не окажется красивым словом, которым люди заманивают друг друга в долги.

— Приемлемо.

— А если добычи не будет? — спросил Джепето.

— Сто золотых. Пять в день.

— Удобная у тебя система. Ты получаешь деньги в любом случае, а мы — опыт, шрамы и, возможно, понимание, что надо было идти в сапожники.

— Да.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Слышал? Он даже не спорит. Просто принимает очевидный порядок мироздания, в котором мы беднеем, а он сохраняет точность.

Лютор усмехнулся.

— А если мы не согласимся?

— Найдёте другого навигатора.

— Их много?

— Живых — меньше.

Джепето посмотрел на него с новым уважением.

— Он вообще умеет шутить?

— Нет.

— Это была шутка?

— Нет.

— Великолепно. Абсолютно отвратительно, но великолепно.

Лютор откинулся на спинку стула и посмотрел в зал. У стойки кто-то уже получил по лицу. Песня о капитане с достойной шляпой перешла в куплет, который даже портовый хор исполнял с некоторой осторожностью. Трактирщик делал вид, что не видит драки, пока драка не задевала мебель.

Мартин сказал: странный, но не ублюдок.

Трактирщик сказал: те, кто вернулся, говорили.

Дэн сказал: надежда не является навигационным инструментом.

Возможно, этого было достаточно.

Лютор снова повернулся к навигатору.

— Покажи рекомендации.

Дэн достал из саквояжа три небольших жетона и один сложенный документ. Жетоны были корабельными. Один — торгового дома, второй — корсарской флотилии, третий — портовой службы. Документ оказался кратким письмом с печатью капитана, которого Лютор не знал, но чей почерк выглядел так, будто человек писал его в шторм и ненавидел каждую букву.

В письме говорилось, что Дэн вывел судно через Белые Мели ночью, при повреждённом руле, встречном ветре и «полной команде бесполезных ослов». Последняя фраза была подчёркнута дважды.

— Белые Мели? — спросил Джепето.

— Плохое место, — сказал Дэн.

— Насколько плохое?

— Кладбище килей.

Джепето почесал бороду.

— Коротко, мрачно, убедительно. Начинаю понимать стиль твоих рекомендаций.

Лютор вернул письмо.

— Почему ты свободен?

— Контракт окончен.

— И никто не попытался удержать тебя?

— Пытались.

— Не вышло?

— Да.

Джепето открыл рот, но Лютор едва заметно качнул головой.

Не сейчас.

Дэн убрал жетоны и письмо обратно в саквояж.

— Решение, капитан.

Лютор впервые по-настоящему почувствовал вес этого слова.

Капитан.

Ещё утром это было абстракцией, шуткой, должностью, которую кто-то должен был занять, чтобы нанять навигатора, собрать команду и выйти в море. Теперь же слово стало чем-то плотным. Корабль. Команда. Курс. Ошибки. Смерти, если они будут. Приказы, которые нельзя отдать дважды. Молчание после плохого решения.

Джепето заметил перемену в его лице и на этот раз промолчал.

Лютор достал кошель.

Сто золотых были болезненной суммой. Особенно после щита, доспеха, сюртука, припасов, будущих портовых сборов и того факта, что Джепето уже превратил свою долю награды в броню, кислоту и научную дерзость. Но платить за навигатора было дешевле, чем платить за собственную глупость посреди моря.

Он отсчитал монеты.

Дэн не потянулся сразу. Сначала посмотрел на Лютора.

— Условия приняты?

— Приняты, — сказал Лютор. — Сто золотых сейчас. Пять золотых в день с выхода в море. Койка, питание, доступ к картам, право исправлять курс, если исправление спасает корабль, а не просто раздражает капитана. Две доли при добыче. И взаимное понимание, что часть цели мы пока держим при себе.

— Капитан подтверждает?

— Подтверждает.

— Старший помощник свидетель?

Джепето поднял руку.

— Свидетель. И заранее заявляю: если капитан начнёт тонуть в собственном благородстве, я буду стучать по нему чем-нибудь тяжёлым и напоминать, что его назначила монета.

— Записано, — сказал Дэн.

— Что?

Навигатор достал карандаш и действительно записал.

Джепето посмотрел на Лютора.

— Он записал.

— Я вижу.

— Он записал мою угрозу как часть деловой процедуры.

— Возможно, это и есть деловая процедура.

— Мне нравится всё меньше и меньше. И немного больше. Это неприятное сочетание.

Дэн пересчитал монеты быстро, без жадности и без удовольствия. Просто проверил сумму. Затем убрал их в саквояж и достал другой лист.

— Нужно.

— Что именно? — спросил Лютор.

— Название судна. Список команды. Водоизмещение. Осадка. Состояние рангоута. Количество парусов. Запасы воды. Запасы пищи. Даты выхода. Пункты маршрута. Карты, если есть. Ограничения по секретности. Правила на борту.

Лютор и Джепето молчали.

Дэн смотрел на них.

— У вас нет.

— Позволь уточнить, — сказал Джепето. — Ты сейчас имеешь в виду какой-то конкретный пункт этого чудесного перечня или просто вежливо обозначаешь общую пустоту нашей подготовки?

— Всё.

— Общую пустоту. Понял.

— У нас есть корабль, — сказал Лютор.

— Почти.

— Деньги.

— Мало.

— Старший помощник, который, несмотря на отдельные черты характера, всё же умеет быть полезным.

Дэн посмотрел на Джепето.

— Спорный ресурс.

Джепето медленно повернулся к нему.

— Я правильно понял, что ты только что оскорбил меня в форме бухгалтерского заключения?

— Нет.

— А что это было?

— Оценка неопределённости.

Лютор закашлялся, скрывая смех.

Джепето ткнул в него пальцем.

— Не смей. Капитан, который смеётся над собственным старшим помощником, рискует однажды обнаружить кислотный резервуар в очень неожиданном месте.

— Я не смеюсь, — сказал Лютор. — Я борюсь за дисциплину.

— Проигрываешь.

Дэн продолжил, не обращая внимания:

— До выхода нужна команда. Минимум: боцман, плотник, кок, матросы. Лучше: канонир, лекарь, юнга.

— Канонир? — спросил Лютор.

— Если есть пушки.

— Они у нас есть?

— Не знаю. Капитан должен знать.

Лютор посмотрел на Джепето.

— Нам надо осмотреть корабль подробнее.

— Нам надо осмотреть вообще всё подробнее, включая собственные жизненные решения. Но начнём с корабля, потому что он хотя бы деревянный и, возможно, поддаётся ремонту.

— Правильно, — сказал Дэн.

Слово прозвучало как печать на документе.

— Завтра, — решил Лютор. — Утром. На верфи. Осмотр судна. Потом список команды и припасов. Если после этого мы ещё будем хотеть в море, значит, мы либо смелые, либо безнадёжные.

— Время?

— Через час после рассвета.

— Принято.

Дэн убрал лист в саквояж.

— Договор действует с осмотра судна. Оплата дня — с выхода в море. Предоплата не возвращается.

— Разумеется, не возвращается, — сказал Джепето. — А то вдруг мы передумаем жить.

Дэн встал.

Он оказался ещё выше, чем казался сидя. Несколько человек рядом автоматически отодвинулись, хотя он не сделал ничего угрожающего. Просто поднялся — спокойно, ровно, без лишнего движения.

— Капитан. Старший помощник.

Он кивнул каждому. Не дружески. Не вежливо даже. Скорее отметил факт их существования в соответствующих должностях.

— Завтра. Час после рассвета. Верфь.

— Погоди, — сказал Лютор. — Ты уже уходишь?

— Договор заключён.

— Не выпьешь с нами? Хотя бы за начало сотрудничества.

Дэн посмотрел на свою кружку воды.

— Выпил.

— Я имел в виду что-нибудь крепче.

— Нет.

— Почему?

— Снижает точность.

Джепето прищурился.

— Ты всегда такой?

— Да.

— Даже когда отдыхаешь?

— Сейчас отдых.

Гном открыл рот.

Потом закрыл.

— Знаешь, Лютор, я впервые за долгое время не уверен, что способен испортить фразу лучше, чем сам собеседник.

— Редкий день, — заметил Лютор.

Дэн взял саквояж.

— Не опаздывать.

— Это приказ? — спросил Джепето.

— Рекомендация для повышения выживаемости.

Навигатор развернулся и пошёл к выходу.

Толпа расступалась перед ним неохотно, но всё же расступалась. Один пьяный матрос, не заметив его, шагнул было наперерез, поднял глаза, встретился с пустым серым взглядом и без всякого объяснения отступил. Через несколько секунд Дэн исчез за дверью.

Лютор и Джепето остались за столом.

Некоторое время они молчали, слушая, как «Солёная бочка» снова затягивает оставленную им тишину шумом, смехом, руганью и звоном кружек.

Потом Джепето сказал:

— Он человек?

— Похож, — ответил Лютор. — Хотя после сегодняшнего вечера я готов признать, что слово «похож» несёт слишком большую нагрузку.

— Он пьёт воду, не ругается, не шутит, не моргает без необходимости, называет меня спорным ресурсом и считает надежду плохим инструментом. Если это человек, то кто-то собрал его по очень строгому чертежу и выбросил страницу с эмоциями.

— Зато он знает море.

— Да. И Мартин ему доверяет.

— И он не спросил лишнего.

Джепето кивнул.

Это было важно.

Дэн спросил о целях, опасностях, секретности, но не полез туда, куда его не пустили. Не требовал подробностей. Не пытался вытянуть историю. Не улыбался так, будто уже продаёт услышанное кому-то за углом.

Для человека в «Солёной бочке» это было почти подозрительным достоинством.

— Капитан, значит, — сказал Джепето.

Лютор поморщился.

— Не начинай.

— Я? Ни за что. Я полностью признаю волю монеты. Монета мудра, монета кругла, монета упала не на меня, и потому я сегодня особенно склонен уважать судьбу.

— Очень благородно.

— Просто хочу уточнить: если ты отдашь тупой приказ, я могу сказать, что он тупой?

— Можешь.

— А если при команде?

— Лучше потом.

— А если тупость срочная и развивается быстрее, чем приличия?

— Тогда сразу.

— Отлично. Уже нравится быть старшим помощником. Власти мало, ответственности много, зато можно официально говорить капитану, что он идиот. Прекрасная должность для гнома с инженерным складом ума.

— А мне уже не нравится быть капитаном.

Джепето улыбнулся.

— Поздно. Монета решила. Теперь ты капитан, я спорный ресурс, а Дэн — человек, который будет говорить нам, насколько мы плохо подготовлены, пока не спасёт нас от гибели из-за этой самой неподготовленности.

Лютор посмотрел в сторону стойки.

— Тогда начнём готовиться.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас мы выпьем. Завтра начнётся список Дэна, а у меня есть подозрение, что после него ром станет дороже, потому что мы начнём понимать, сколько всего ещё нужно купить.

— Мудрое первое решение капитана.

Джепето поднял руку, подзывая трактирщика.

— Эй! Две кружки чего-нибудь крепкого! Такого, чтобы завтра портовые документы выглядели не как приговор, а как временная болезнь!

Трактирщик издалека крикнул:

— Ром?

Лютор и Джепето переглянулись.

— Ром, — сказал Лютор.

— И воду, — добавил Джепето.

Лютор повернулся к нему.

— Воду?

— Для точности.

Несколько секунд они смотрели друг на друга.

Потом оба рассмеялись.

За стенами «Солёной бочки» шумел Кракендорф. В гавани покачивался их будущий бриг со счищенным именем. Где-то в городе странный рыжий навигатор, который пил воду и говорил как корабельный журнал, уже, вероятно, составлял список их ошибок.

А в кармане Лютора, скрытый от всех, кроме него, Джепето и Мартина Гребба, лежал первый обрывок карты.

Карта молчала.

Но путь к морю становился всё реальнее.

Глава 10. Приключение начинается

В тот же вечер, когда они наняли Дэна, Лютор Гаркон и Джепето Таратор поняли, что у них появилась первая настоящая морская проблема.

Не команда, хотя команды у них по-прежнему не было. Не припасы, хотя список нужного, оставленный навигатором, уже грозил превратиться в отдельный том. Не пушки, о которых пока никто толком не думал вслух, чтобы не испортить вечер окончательно. И даже не деньги, хотя они таяли с такой скоростью, будто кто-то заботливо подогревал их снизу.

Проблема была важнее.

— Кораблю нужно имя, — сказал Лютор.

Они сидели в «Солёной бочке» за тем же столом, где совсем недавно Дэн сухим голосом сообщил им, что у них нет почти ничего необходимого для выхода в море. Сам навигатор уже ушёл, оставив после себя пустую кружку воды, странное чувство собственной неподготовленности и список требований, который Лютор мысленно предпочитал пока не вспоминать. Вокруг всё ещё шумела таверна, но после разговора с Дэном этот шум казался почти уютным: люди ругались, пили, смеялись, врали и хотя бы не требовали знать водоизмещение судна, прежде чем позволить тебе допить ром.

Джепето поднял глаза от кружки.

— Прямо сейчас? Лютор, у нас завтра встреча с верфью, осмотр корабля, список припасов, наём людей, которые должны отличать парус от простыни, и, возможно, разговор с кем-нибудь, кто объяснит нам, почему морская верёвка стоит как приличный ужин. А ты хочешь начать с имени?

— Именно поэтому, — спокойно сказал Лютор. — Завтра первый же писарь спросит название судна. Я не хочу стоять перед ним с лицом человека, который купил корабль, но забыл, что корабли принято как-то называть.

— Скажем: «Бриг».

— Это тип.

— «Хороший Бриг».

— Нет.

— «Почти Даром».

— Нет.

— «Подозрительная Сделка»?

Лютор посмотрел на него поверх кружки.

— Джепето.

— Что? Честное название. Уважает обстоятельства приобретения. Можно ещё нарисовать на корме маленького корсара, который убегает от своих обязательств.

— Имя должно звучать достойно.

— Достойно? Мы купили корабль за тысячу золотых, потому что какой-то корсар исчез, предварительно счистив старое название. Тут достоинство уже стоит в переулке, кашляет и просит не втягивать его в это дело.

— Тем более нужно новое.

— «Крысиная Месть».

— Нет.

— «Скелет на Коне».

— Категорически нет.

— Жаль. Команда бы запомнила. Представь: «Капитан Гаркон, владелец грозного брига “Скелет на Коне”». Враги сдаются от растерянности.

Лютор помолчал, с видимым усилием сохраняя достоинство.

— Нам нужно имя, которое будет звучать не как шутка.

— Все хорошие имена сначала звучат как шутка. Потом люди к ним привыкают, кто-нибудь умирает героически, и всё — уже легенда.

— Давай попробуем обойтись без обязательной героической смерти.

— Слабая, но гуманная позиция.

Они спорили долго. Даже дольше, чем о капитанстве, хотя спор о капитанстве по крайней мере завершила монета. С именем всё оказалось сложнее. Джепето предлагал названия громкие, сомнительные и иногда тревожно технические: «Громовая Чайка», «Не Трогать», «Всё Под Контролем», «Плавучая Лаборатория», «Солёный Винтик», «Свежая Вода». От последнего Лютор отказался особенно быстро, потому что слишком хорошо знал Джепето и понимал: стоит промедлить, и гном действительно доведёт шутку до кормовой надписи.

Лютор, в свою очередь, предлагал имена из старых морских баллад, полузабытых легенд и красивых слов, которые, по мнению Джепето, звучали так, будто корабль собирается не плавать, а позировать на гербе. Они перебрали богов, звёзды, ветры, мифических зверей, погибших капитанов и несколько слов, значение которых оба знали не до конца, но которые звучали достаточно торжественно, чтобы быть опасными.

Потом, ближе к полуночи, когда ром кончился, спор выдохся, а за окнами «Солёной бочки» портовый ветер стал холоднее, Лютор вдруг сказал:

— Гиперион.

Джепето перестал крутить в пальцах монету.

— Что?

— Гиперион.

Гном повторил имя без звука, будто пробовал его на вкус.

— Звучит дорого.

— Хорошо.

— Звучит так, будто корабль уверен в себе больше, чем мы.

— Ещё лучше.

На этот раз Джепето не стал сразу шутить. Он задумался, и на его лице впервые за весь спор не было ни насмешки, ни попытки немедленно придумать что-то хуже. Лютор даже пожалел, что не может показать этот момент будущей команде: вот, мол, смотрите, имя действительно неплохое, оно заставило Джепето Таратора замолчать почти на десять секунд.

— Гиперион, — повторил гном наконец. — Не смешно. Не жалко. Не пахнет крысами, паутиной и торговыми скидками. Есть размах. Есть опасность, что нам придётся соответствовать, но это уже проблема будущих нас.

— Значит?

— Значит, сойдёт.

— Просто «сойдёт»?

— Лютор, если я скажу «мне нравится», ты станешь невыносимо доволен собой. А у нас впереди море, капитанство и, судя по списку Дэна, административная смерть через бумагу. Я берегу твой характер.

Лютор поднял кружку.

— За «Гиперион».

Джепето поднял свою.

— За «Гиперион». И за то, чтобы Дэн завтра не сказал, что название снижает выживаемость.

Они выпили.

Так у корабля появилось имя.

А на следующий день начался ад.

Не героический ад, где вокруг ревут чудовища, гремит сталь, горят паруса и кто-то красиво кричит: «За мной!» Нет. Это был другой ад — портовый, бумажный, дорогой и совершенно необходимый. Лютор быстро понял, что стать капитаном по воле монеты было легче, чем оставаться капитаном после первой встречи с портовым писарем.

Писарь оказался сухим длинным человеком с лицом, как непрочитанная жалоба, и голосом, способным высушить чернила ещё в чернильнице. Он сидел за столом, окружённый книгами учёта, регистрами, печатями и такой уверенностью в собственной власти, какую редко встретишь даже у королей. Возможно, короли просто не знали, насколько страшна правильно поставленная печать.

— Название судна? — спросил он.

Лютор выпрямился.

— «Гиперион».

Писарь записал, не выразив ни малейшего уважения к тому, что это имя было добыто ценой долгого спора, двух кружек рома и отказа от «Скелета на Коне».

— Тип?

— Двухмачтовый бриг.

— Приписка?

— Кракендорф.

— Капитан?

— Лютор Гаркон.

Писарь поднял глаза.

— Вы?

— Я понимаю, что выгляжу моложе, чем некоторым хотелось бы видеть капитана, — мягко сказал Лютор, — но документы, насколько мне известно, интересуются именем, а не количеством седины.

Писарь посмотрел на него ещё пару секунд, затем записал.

Джепето, стоявший рядом, тихо пробормотал:

— Хорошо завернул. Почти не слышно было, что тебя только что обозвали младенцем в сюртуке.

— Опыт капитанского командования? — спросил писарь.

Лютор замер.

Джепето вдруг очень заинтересовался стеной.

Дэн, стоявший у двери с кожаным саквояжем в руке, сказал:

— Первый рейс.

Писарь записал.

Очень медленно.

Лютор покосился на навигатора.

— Спасибо за точность.

— Точность важна.

— Иногда точность можно подать мягче.

— Нет.

Джепето прикрыл рот рукой, но плечи предательски дрогнули.

Писарь продолжил:

— Команда?

— Набирается, — сказал Лютор. — Мы ведём переговоры с людьми, которые имеют опыт службы на море, а также с некоторыми, кто утверждает, что имеет опыт службы на море с достаточной убедительностью, чтобы мы пока не выгнали их с причала.

Перо писаря зависло над бумагой.

— Численность?

— Планируем двадцать матросов.

— Планируемая численность не является численностью.

Дэн повернул голову к Лютору.

— Нужны факты.

— Я начинаю замечать, — сказал Лютор, — что море требует фактов гораздо чаще, чем суша.

— Да.

— Это не было жалобой.

— Принято.

Джепето наклонился к нему.

— Если ты ещё раз обменяешься с ним такими фразами, я начну проверять, не заразно ли это.

Бумаги заняли весь день, а потом ещё половину следующего. Разрешение на выход. Регистрация смены владельца. Подтверждение отсутствия долгов верфи. Уведомление портовой службы. Список снаряжения. Описание груза. Оплата стоянки. Оплата будущего выхода. Оплата печати. Оплата копии печати. Оплата человека, который проверял, что печать действительно поставили. К концу третьей конторы Лютор начал подозревать, что настоящая причина пиратства заключается не в жадности, а в стремлении жить в мире без формуляров.

После третьей конторы Джепето остановился посреди улицы, поднял лицо к небу и сказал:

— Я начинаю понимать пиратов.

— Потому что они грабят? — спросил Лютор.

— Потому что не заполняют это дерьмо. Лютор, если бы мне вчера кто-нибудь сказал, что самым страшным препятствием на пути к морю будет не шторм, не паук, не крысы, не проклятый пиратский призрак, а человек с печатью и выражением лица «вы неправильно указали длину бушприта», я бы рассмеялся. А теперь я готов признать его природной катастрофой.

Мартин Гребб, сопровождавший их часть утра, хмыкнул.

— Привыкай. Корабли тонут в море, а капитаны — в бумагах. Просто про второе песен меньше.

— Несправедливо, — сказал Джепето. — Бумаги заслуживают балладу. Мрачную. С длинным припевом и массовыми жертвами среди чернильниц.

Лютор потёр переносицу.

— Ещё одна контора?

Дэн посмотрел в список.

— Три.

— Мать твою.

— Ругательство не меняет порядок, — сказал Дэн.

— Зато меняет желание ударить кого-нибудь печатью по лбу, — ответил Лютор уже не так мягко.

Дэн помолчал.

— Тогда полезно.

Джепето остановился как вкопанный.

— Ты только что признал пользу ругательств?

— В ограниченном применении.

— Исторический день. Надо записать. Где там твоя доска? Я хочу официальную формулировку: «Ругательство полезно, если предотвращает убийство писаря».

— Не отвлекайтесь, старший помощник.

— Вот умеешь же испортить радость, рыжая совесть корабельной бюрократии.

Вербовка матросов оказалась не лучше, просто была шумнее и хуже пахла. Мартин помогал, как обещал. Он знал людей, которые знали людей, которые знали ещё более сомнительных людей, готовых идти в море на «Гиперионе» под командованием капитана, выбранного монеткой, хотя последнего факта Лютор благоразумно не сообщал.

К концу второго дня у них было двадцать матросов. Не двадцать героев, не двадцать будущих легенд, не двадцать отборных моряков из песен, где все умирают с красивыми словами на губах. Просто двадцать человек, которым нужны были деньги, море, работа или возможность убраться из Кракендорфа до того, как их найдёт чей-то муж, кредитор, брат, хозяин, стража или все сразу.

Были среди них и опытные: сухие, жилистые, просоленные люди с руками, как канаты, и лицами, на которых ветер оставил больше отметин, чем время. Были молодые — слишком громкие, с блеском в глазах и уверенностью, что море представляет собой приключение, а не огромную солёную штуку, регулярно убивающую самоуверенных идиотов. Были двое братьев, которые всё время спорили, но делали это так привычно, что, кажется, сами не слушали. Был старый матрос по имени Хрум, который кашлял так, будто внутри у него жила вторая, менее здоровая личность. Была женщина с коротко стриженными волосами и шрамом на подбородке, которая сразу сказала, что если кто-нибудь на борту полезет к ней с «морской романтикой», она выбросит его романтику за борт вместе с зубами.

— Хорошая команда? — спросил Лютор у Мартина, глядя, как новобранцы спорят у причала о пайке.

Мартин задумался, почесал бороду и посмотрел на толпу с выражением человека, который слишком хорошо знает цену быстрым решениям.

— Лютор, я могу тебе соврать красиво, могу грубо, а могу по-дружески. По-дружески выйдет так: команда дешёвая.

— Это не совсем то слово, которое я надеялся услышать.

— А ты не надейся. Надежда, как сказал ваш рыжий мертвец у руля, вроде бы не инструмент.

— Он ещё не у руля, — заметил Джепето.

— С таким лицом — уже у руля всего, к чему подошёл ближе чем на три шага.

Лютор оглядел будущую команду.

— Они хотя бы умеют ходить по палубе?

— Большинство, — сказал Мартин.

— Большинство? — переспросил Джепето. — Мне нравится, как в море слово «большинство» внезапно становится смертельно важным. На суше, если большинство умеет ходить, это уже общество. На корабле, я подозреваю, оставшееся меньшинство может утянуть за собой всех.

— Ты хотел двадцать матросов быстро и за разумные деньги, — сказал Мартин. — Быстро, разумно, хорошо — выбирай два. А если выбираешь все три, иди в храм, может, там кто-нибудь поверит в чудеса.

Лютор вздохнул.

— Мы выбрали быстро и не умереть от бедности.

— Тогда не жалуйся.

Дэн осматривал будущую команду с тем же выражением, с каким смотрел на карты, такелаж и погоду.

— Вывод? — спросил Лютор.

— Плавать смогут.

Джепето поднял брови.

— Вот это оценка. Широкая, вдохновляющая, почти песенная. «Плавать смогут». Я уже чувствую, как команда воспарила духом.

— Не утонуть сразу — результат, — сказал Дэн.

Мартин фыркнул.

— Слушайте рыжего. Он говорит как гвоздь в сапоге, зато, похоже, по делу.

Пушек не было.

Это выяснилось на третий день.

Сначала Лютор решил, что это недоразумение. Кракендорф был портом — большим портом, с верфями, складами, корсарами, торговцами, портовой стражей, контрабандистами, сомнительными сделками и людьми, способными найти за деньги почти всё, включая чужую совесть. Казалось невозможным, чтобы во всём этом шумном, жадном, солёном городе не нашлось пары корабельных пушек для брига, которому очень не хотелось становиться плавающим кошельком.

Но пушек не было.

— Как это нет? — спросил Лютор.

Мартин развёл руками.

— Вот так. Нет.

— Ни одной?

— Ни одной, которую тебе продадут без того, чтобы на следующее утро за тобой не пришли люди с вопросами.

— А которую не продадут?

— Есть у портовой стражи. Есть на вооружённых торговцах. Есть у пары корсаров. Можешь попросить вежливо, если хочешь услышать, как смеются богатые ублюдки.

Джепето стоял рядом и выглядел оскорблённым уже самим устройством мира.

— Но для брига нужны пушки. Это не украшение, не роскошь, не каприз гнома, который любит громкие звуки. Это базовая возможность объяснить пиратам, что твой корабль не плавающий кошелёк с парусами.

— Желательно, — сказал Мартин.

— Желательно? Мы выходим в море, где есть пираты, чудовища и боги знают какая дрянь, а у нас нет пушек. Это как идти в катакомбы с треснутым щитом и надеждой, что крысы окажутся вежливыми.

Лютор покосился на него.

— Сравнение болезненное, но точное.

— У вас есть Джепето, — сказал Мартин.

— Джепето не пушка, — сказал Лютор.

Гном поднял руку.

— Спорное утверждение. С научной точки зрения меня уже можно рассматривать как малокалиберную мобильную артиллерийскую платформу.

— Джепето.

— Что? Я просто отмечаю направление будущих исследований. Если мир отказывается продавать нам пушки, мир не должен удивляться, когда я начну думать, как стать пушкой самому.

Мартин вздохнул.

— Партия пушек должна была прийти неделю назад. Шесть лёгких корабельных и две средние. Но какой-то складской гений перепутал накладные, и их увезли в Нордхольц.

Лютор помолчал.

— Нордхольц.

— Да.

— На другом краю Империи.

— Именно.

— Как можно перепутать Кракендорф с Нордхольцем?

Мартин посмотрел на него усталыми глазами.

— Ты ещё мало имел дело с грузовыми конторами. Там люди способны отправить якорь в монастырь, если у него в накладной красивый номер.

Джепето медленно выдохнул.

— Я хочу увидеть человека, который это сделал.

— Зачем? — спросил Лютор.

— Научный интерес. Как работает мозг, способный отправить корабельные пушки через половину Империи не туда? Он мыслит линиями? Кругами? Пьяными муравьями на бухгалтерской книге?

— Плохо работает, — сказал Дэн.

Джепето посмотрел на него.

— Кратко, грубо и, к сожалению, исчерпывающе.

Лютор посмотрел на «Гиперион». Без пушек он казался сразу менее великолепным и куда более уязвимым. Всё ещё красивый, крепкий, стремительный, но беззубый.

— Сколько ждать новую партию? — спросил он.

Мартин скривился.

— Долго.

— Неделя?

— Дольше.

— Месяц?

— Это как минимум.

— Денег на месяц у нас нет.

— Вот именно. Стоянка, еда, люди, мелкие расходы — корабль жрёт золото даже когда стоит. Особенно когда стоит. В море он хотя бы делает вид, что за это есть смысл платить.

— Варианты?

Мартин почесал бороду.

— Штильпдорф.

Дэн повернул голову.

— Это остров?

— Он самый, — сказал Мартин. — Владение Дома Гумбольд, как и Саттель. По слухам, там списывают старый частный фрегат. Его уже не будут чинить, слишком дорого. Распродают всё, что можно снять: снасти, блоки, якорные цепи, кое-какое вооружение. Если слухи не врут, там можно взять пушки дешевле и быстрее.

— Если успеем, — сказал Дэн.

— Если успеете, — согласился Мартин. — Такие вещи долго не лежат. Особенно там, где половина островных торговцев нюхом чувствует чужую нужду.

Лютор посмотрел на навигатора.

— Далеко?

— Достижимо.

— Хотелось бы чуть больше поэзии.

— По пути Саттель.

— Уже лучше. Там можно добрать людей?

— Возможно.

— Офицеров?

— Возможно.

Лютор выдержал паузу.

— Дэн, я понимаю, что ты бережёшь слова, как старый ростовщик — золотые, но иногда капитану полезно получить не только скелет ответа, а хотя бы немного мяса на костях.

Дэн посмотрел на него.

— Не знаю.

Лютор вздохнул.

— Вот теперь неожиданно честно.

— Точно, — сказал Дэн.

Мартин кивнул.

— На Саттеле бывает разный народ. Рыбаки, мелкие торговцы, наёмные моряки, бывшие корсары, всякие неудачники, которые слишком долго ждут подходящего корабля. Может, найдёте боцмана. Может, кока. Может, хотя бы человека, который отличит суп от ведра помоев.

— Нам нужен кок, — сказал Джепето. — После катакомб я твёрдо решил: если уж мне суждено умереть, то не от корабельной похлёбки.

— Нам нужен боцман, — сказал Дэн.

— Нам нужны оба, — сказал Лютор. — И желательно так, чтобы один не пытался выполнять обязанности другого.

— И канонир, — добавил Дэн.

— У нас нет пушек.

— Будут.

Джепето ткнул пальцем в Дэна.

— Вот! Вот это почти оптимизм. Сухой, страшный, похожий на расписание казни, но всё-таки оптимизм.

— Планирование, — сказал Дэн.

— Я так и сказал. Только с душой.

Кока у них не было. Боцмана не было. Канонира не было. Лекаря не было. Плотник был, но временно: один из матросов, широколицый мужик по имени Рук, уверял, что «чинил лодки с детства». При проверке выяснилось, что под лодками он подразумевал всё, что не тонуло дольше часа.

— Час — это ведь больше, чем ничего, — сказал Рук, явно пытаясь быть убедительным.

Джепето посмотрел на него с ужасом.

— Ты понимаешь, что корабль должен держаться на воде дольше разговора о том, умеешь ли ты его чинить?

— Так я и говорю: если чинить нормально, дольше держится.

— А если ненормально?

— Тогда видно сразу.

Дэн записал: «временно пригоден при надзоре».

— Это оскорбление? — спросил Рук.

— Нет, — сказал Дэн.

Джепето наклонился к Руку.

— Если он говорит «нет», это не значит, что тебе стало лучше. Это значит, что оскорбление прошло по другой ведомости.

Коком назначили худого парня назвавшегося Петькой, потому что он единственный признался, что однажды работал на кухне.

— Сколько? — спросил Джепето.

— Два дня, — сказал Петька.

— Два дня. Великолепно. Это уже почти кулинарная династия. Почему ушёл?

Петька почесал затылок.

— Повар сказал, что я режу лук как убийца.

— Это плохо?

— Для лука — да. Для кухни, наверное, тоже. Но кашу я не порчу.

Из толпы кто-то крикнул:

— Врёт! Все портят кашу!

Петька обернулся:

— Заткнись, Морс, ты ел сапог за спор!

— И сапог был честнее твоей похлёбки!

Дэн записал: «временный кок. Риск».

Петька попытался заглянуть в запись.

— Что там?

— Риск, — сказал Дэн.

— Кому?

— Всем.

Джепето закрыл глаза.

— Я начинаю скучать по трактирной еде. А ведь я видел, как в «Солёной бочке» крыса сама отказалась от жареной рыбы.

Боцманом временно поставили Хрума, старого кашляющего матроса. Не потому, что он был лучшим вариантом, а потому что когда он рявкнул на двоих молодых, пытавшихся неправильно закрепить канат, те тут же исправились, побледнели и больше не спорили.

— Голос есть, — сказал Лютор.

— Пригоден временно, — сказал Дэн. — Проверить трезвость.

Хрум услышал.

— Я трезвый, рыжий. Не святой, не мёртвый и не тупой — трезвый.

— Сейчас.

— Да чтоб тебя, я и завтра буду.

— Проверим завтра.

Хрум посмотрел на Лютора.

— Капитан, ваш навигатор всегда такой? Будто его мать родила от корабельного журнала?

Лютор сдержал улыбку.

— Насколько я успел понять — да.

— Ладно, — сказал Хрум. — Значит, не со зла. Просто беда такая у человека.

Джепето наклонился к Лютору.

— Кажется, Дэна либо ненавидят сразу, либо принимают как погоду.

— С погодой тоже спорят.

— Но редко побеждают.

Деньги таяли.

Они уходили на еду, сухари, солонину, крупу, масло, соль, канаты, запасную парусину, инструменты, смолу, фонари, бочки, плату матросам вперёд, портовые сборы, мелкие взятки, честные платежи, которые выглядели хуже взяток, и на вещи, о существовании которых Лютор ещё неделю назад не подозревал. Например, на запасные деревянные нагели.

— Что это? — спросил он у Мартина.

— Нагели.

— Я понял слово. Зачем они?

Мартин посмотрел на него как на человека, который купил лошадь и спросил, зачем ей ноги.

— Чтобы корабль оставался кораблём.

Лютор немного помолчал.

— Берём много?

— Вот теперь говоришь как капитан.

На воду денег не тратили. И вот это неожиданно стало преимуществом.

Первым это понял Хрум. Он стоял на палубе, когда Лютор наполнял бочку. Не ведром, не насосом, не шлангом, а просто стоя рядом с вытянутой рукой. Вода собиралась из воздуха тонкими струями, стекалась в бочку, плескалась, поднималась всё выше и выше — чистая, прозрачная, холодная. На солнце она выглядела почти неправдоподобно свежей, особенно среди портовой грязи, мокрых канатов и бочек, в которых обычно быстро заводился запах далёких болезней.

Хрум смотрел молча. Потом подозвал ещё двоих старых матросов. Те тоже смотрели молча. Потом один сказал:

— Это что, свежая?

Лютор опустил руку.

— Да.

— Не из портовой канавы?

— Нет.

— Не бочковая?

— Нет.

— Не та тухлая дрянь, которая через неделю пахнет так, будто в ней умерла крыса, потом воскресла, пожила там, завела семью и снова умерла?

— Очень надеюсь, что нет.

Хрум медленно снял шапку.

— Капитан.

— Что?

— Вы только что стали самым полезным человеком на этом корыте.

Лютор улыбнулся.

— Я польщён, хотя надеялся, что капитана ценят не только за способность наполнять бочки.

— Капитанов ценят за многое, — сказал Хрум. — Но свежая вода в море — это не «многое». Это разница между людьми и вонючими трупами, которые ещё ходят и ругаются. Из-за тухлой воды команда слабеет, блюёт, дерётся, видит русалок в трюме и начинает верить, что Петька умеет готовить. А это уже край.

Петька, проходивший мимо с мешком крупы, обернулся:

— Я всё слышу!

— Вот и учись, пока уши работают! — рявкнул Хрум.

Джепето, наблюдавший за бочкой, присвистнул.

— Знаешь, Лютор, если это умение когда-нибудь перестанет быть мистическим даром морской бездны, мы сможем построить на нём великолепный бизнес. «Гаркон и Таратор: свежая вода без крысиного послевкусия». Я уже вижу вывеску.

— Постарайся не продавать мой дар до того, как я пойму, откуда он взялся.

— Поздно, я уже мысленно считаю прибыль.

Дэн появился рядом так бесшумно, что даже Джепето вздрогнул.

— Меньше бочек.

— Что? — спросил Лютор.

— Можно взять меньше воды. Освободить место. Снизить вес.

— А если я не смогу создавать воду?

— Тогда плохо.

Джепето развёл руками.

— Как всегда, рыжий нашёл самую короткую дорогу от полезного замечания к ледяному ужасу.

Слух разошёлся по команде быстрее, чем ром по дешёвому трактиру. К вечеру даже самые сомневающиеся матросы уже знали: капитан может дать свежую воду. Для моряков это значило больше, чем красивая речь, новый щит или обещание добычи. Добыча была потом. Вода — каждый день.

Про карту они не говорили.

Ни матросам. Ни Хруму. Ни временно назначенному коку Петьке. Ни даже Дэну, хотя тот уже видел достаточно, чтобы понять: их маршрут не будет простым торговым рейсом.

Лютор и Джепето обсудили это ночью, стоя на палубе ещё пришвартованного «Гипериона». Город шумел за спиной, вода у борта мягко стучала о дерево, на мачтах поскрипывали блоки. Где-то на причале двое пьяных спорили, кто из них больше похож на утопленника, и спор этот, по мнению Лютора, был слишком близок к ничьей.

— Команда сырая, — сказал Джепето. — Не просто сырая, а такая, будто её вынули из дождевой канавы, встряхнули и сказали: «годится для морской службы». Половину мы знаем два дня. Один, кажется, нанялся, потому что его ищет бывшая невеста с ножом. Другой постоянно говорит с бочками. Петька — это отдельная угроза снабжению. А Хрум, я уверен, переживёт нас всех просто из злости.

— Зато они на борту, — сказал Лютор. — И, как ни странно, это уже больше, чем у нас было неделю назад.

— Неделю назад у нас не было корабля, команды, долгов, навигатора-манекена и необходимости объяснять двадцати людям, почему плыть без пушек — это не массовое самоубийство, а временная стадия плана.

— Именно поэтому про карту — ни слова.

Джепето перестал улыбаться.

— Пока не будем уверены в команде.

— Пока не будем уверены хотя бы в ком-нибудь.

— В Мартине уверены.

— Мартин остаётся на берегу.

— Что насчет Дэна?

Лютор посмотрел туда, где у сходней стоял навигатор. Даже ночью, даже без движения, даже с кожаным саквояжем в руке он выглядел так, будто заранее знает, где в их плане треснет доска.

— Дэну можно доверить курс, — сказал Лютор. — Пока этого достаточно.

— А карту?

— Нет.

Джепето кивнул.

— Согласен. Когда человек говорит «надежда не инструмент», ему хочется доверить жизнь. Но тайну, из-за которой нас могут прирезать, продать или проклясть, — пока рано.

Они ещё немного постояли молча.

Потом Джепето сказал:

— «Гиперион» звучит хорошо.

— Да.

— Лучше, чем «Скелет на Коне».

— Всё звучит лучше, чем «Скелет на Коне».

— Неправда. «Петькин Суп» звучит хуже.

С нижней палубы донёсся голос временного кока:

— Я всё слышу!

Джепето крикнул вниз:

— Тогда учись готовить, Петька!

— Сам готовь, железная задница!

— Видишь? — сказал Джепето Лютору. — Командный дух уже растёт. Грубый, неравномерный, с угрозой пищевого отравления, но растёт.

Наутро ждать стало нельзя.

Деньги уходили. Стоянка стоила денег. Матросам нужно было платить. Припасы портились. Мартин всё чаще говорил: «Вы либо выходите, либо начинаете платить как настоящие владельцы корабля», а Дэн каждый вечер приносил новый список того, что у них отсутствует.

Список рос, кошельки худели, уверенность колебалась, но всё же настал день выхода.

Кракендорф проснулся под серым утренним небом. В гавани тянуло прохладой, солью и дымом. Чайки кричали над мачтами. Рабочие на причалах уже ругались, таскали ящики, катили бочки, спорили о канатах и о том, кто снова оставил телегу посреди прохода. Всё было таким же, как вчера и позавчера, но для Лютора этот утренний шум звучал иначе. Город больше не просто жил вокруг них. Он провожал.

«Гиперион» стоял у причала готовый настолько, насколько мог быть готов корабль без пушек, без нормального боцмана, без настоящего кока, без канонира, без лекаря и с капитаном, который ещё неделю назад не знал, что такое нагели.

На корме уже красовалось новое имя.

ГИПЕРИОН.

Буквы были свежими, тёмными, ещё пахли краской. Лютор смотрел на них дольше, чем собирался, потому что имя делало корабль настоящим. До этого был бриг, сделка, подозрение, счищенная корма, чужая история, чужое исчезновение. Теперь — «Гиперион». Их корабль. Их проблема. Их шанс.

Команда собралась на палубе.

Двадцать матросов. Дэн у штурвала. Джепето в доспехе, в режиме «Лазутчик», с таким видом, будто готов чинить корабль, защищать корабль и при необходимости спорить с кораблём до победы. Хрум стоял чуть впереди остальных и кашлял так, что молодые матросы невольно выпрямлялись. Петька, временный кок, выглядел так, будто надеется, что море не умеет оценивать суп.

Лютор поднялся на небольшой ящик у грот-мачты, потому что капитанская речь с уровня палубы казалась недостаточно капитанской.

Матросы смотрели на него по-разному. Кто-то с любопытством. Кто-то с сомнением. Кто-то с видом человека, который уже прикидывает, насколько далеко плыть обратно, если всё пойдёт плохо. Один молодой парень откровенно пялился на фиолетовый сюртук капитана. Женщина со шрамом на подбородке скрестила руки и ждала.

Лютор вдохнул.

Он умел говорить с людьми. До этого умение помогало выбивать скидки, успокаивать трактирщиков, уговаривать стражников, спорить с торговцами и не получать по лицу там, где другие получили бы. Теперь от него зависело нечто большее.

— Вы все уже поняли, — начал он, — что у нас нет пушек.

По палубе прошёл тяжёлый ропот.

Джепето тихо пробормотал:

— Сильное начало, капитан. Прямо с надежды в живот.

Лютор продолжил, не оборачиваясь:

— И я не буду делать вид, что это мелочь. Корабль без пушек в этих водах — не то же самое, что корабль с пушками. Это риск. Такой риск, о котором нормальный капитан должен сказать прямо, прежде чем попросить людей выйти за ним в море.

Матросы притихли.

— У нас нет настоящего боцмана. Нет кока, который не вызывает у нашего навигатора слово «риск». Нет канонира. Нет лекаря. У нас не хватает опыта, людей, денег и, возможно, здравого смысла.

Дэн сказал со штурвала:

— Точно.

— Дэн, — мягко сказал Лютор.

— Да, капитан.

— Если я захочу, чтобы команда почувствовала себя хуже, я дам знак.

— Принято.

Несколько матросов нервно хохотнули.

Лютор обвёл их взглядом.

— Зато у нас есть корабль.

Он положил руку на мачту.

— Не новый. Не богатый. Не вооружённый до зубов. Но крепкий. Бывалый. Такой, который уже видел штормы и всё ещё держится на воде. Теперь у него есть имя. «Гиперион». И пока это имя на корме, он не будет просто чужим бригом с подозрительной историей. Он будет нашим судном.

Матросы переглянулись уже внимательнее.

— У нас есть навигатор, который, как я понял, считает всех нас угрозой собственной выживаемости, но зато знает море лучше, чем большинство людей знает собственную улицу.

Дэн молча стоял у штурвала.

— У нас есть старший помощник, который иногда взрывает вещи…

— Технически, — вставил Джепето.

— …но если придёт беда, он встретит её металлом, громом и таким дурным характером, что беда, возможно, пожалеет о своём выборе.

— Вот это уже похоже на рекомендацию, — сказал Джепето.

— У нас есть команда, — продолжил Лютор. — Не идеальная. Не полная. Не прославленная. Но вы здесь. Вы поднялись на борт, зная, что это не прогулка вдоль берега и не спокойный рейс с яблоками до соседнего порта. Кто-то из вас пришёл за деньгами. Кто-то — потому что на берегу стало тесно. Кто-то — потому что море всё равно лучше, чем долги, скука или люди, которые ждут вас с ножом. Мне всё равно, какая причина привела вас на палубу. Важно, что теперь мы стоим на одной палубе.

Женщина со шрамом чуть подняла подбородок.

Хрум перестал кашлять.

— Мы идём сначала на Саттель, — сказал Лютор. — Там попробуем добрать людей, слухи и хоть какую-то опору под ногами. Потом на Штильпдорф, где, если слухи не врут, распродают вооружение старого фрегата. Нам нужны пушки. Нужны офицеры. Нужна удача. Но удача любит тех, кто хотя бы успел поднять паруса.

— Или тех, кто не забыл купить верёвки, — пробормотал Джепето.

— Я не буду обещать вам лёгкую добычу, — сказал Лютор. — Кто обещает лёгкую добычу, тот либо идиот, либо уже решил вас продать. Я не буду обещать, что мы не встретим пиратов, штормы, чудовищ или ещё какую-нибудь мерзость, у которой зубов больше, чем уважения к человеческим планам.

На этот раз усмешек стало больше.

Это был язык, который команда понимала.

— Но я обещаю другое. На этом корабле никто не будет расходным мясом. Никто не будет пить тухлую бочковую дрянь, пока я стою на ногах. Никто не полезет в опасность просто потому, что капитану захотелось выглядеть смелым. Мы будем думать. Готовиться. Держаться вместе. И если какая-то тварь, пират или шторм решит, что «Гиперион» — лёгкая добыча…

Он улыбнулся.

Не красиво, не придворно, а так, как улыбаются бывшие наёмники, которые недавно вылезли из катакомб, пахнущих смертью.

— …мы объясним этой твари, пирату или шторму, что они охренительно ошиблись.

Вот это команда поняла.

На палубе поднялся гул. Не восторженный рёв — до него было далеко. Но что-то изменилось. Люди выпрямились. Кто-то ударил кулаком по борту. Женщина со шрамом одобрительно кивнула. Хрум кашлянул, сплюнул за борт и гаркнул:

— Слышали капитана, ленивые ублюдки? Или вам ещё песню спеть и задницы поцеловать? К работе! Кто перепутает швартов с собственной кишкой, тому я помогу сравнить!

И палуба ожила.

Канаты пошли через руки. Матросы побежали по местам. Кто-то ругался, кто-то переспрашивал, кто-то делал неправильно и тут же получал от Хрума такой окрик, что вспоминал правильный способ. Петька пытался не мешать и всё равно мешал. Джепето проверял крепления, ворча на «недостаточно инженерное отношение к верёвкам». Дэн стоял у штурвала.

— Носовой швартов, — сказал он.

— Носовой готовить! — рявкнул Хрум.

— Не готовить. Отдать.

— Отдать носовой, мать вашу, не любоваться им!

— Кормовой позже.

— Кормовой держать! Кто отпустит раньше — будет плыть рядом и толкать!

Дэн повернул голову к Хруму.

— Без лишнего.

Хрум ухмыльнулся.

— Это не лишнее, рыжий. Это воспитание.

Пауза.

— Принято, — сказал Дэн.

Мартин стоял на причале, скрестив руки на груди. Когда Лютор спустился с ящика, он поймал его взгляд.

— Неплохая речь, капитан.

— Не называй меня так с таким лицом.

— С каким?

— Будто ждёшь, когда я облажаюсь.

Мартин усмехнулся.

— Лютор, все капитаны обламываются. Все. Вопрос не в том, случится ли это, а в том, утонешь ты после первой ошибки или вылезешь мокрый, злой и чуть умнее.

— Обнадёживающе.

— Я не Дэн, могу соврать красивее. Но ты же потом обидишься.

Он протянул руку.

Лютор пожал её.

— Спасибо, Мартин.

— Вернёшь корабль целым — тогда спасибо скажешь.

— А если не целым?

— Тогда хотя бы вернись сам и объясни, как ты умудрился. Мне будет интересно послушать, прежде чем я назову тебя идиотом.

Джепето перегнулся через борт.

— Если что, виноват капитан!

— Записано! — крикнул Мартин.

Дэн со штурвала сказал:

— Вина определяется фактами.

Джепето развёл руками.

— Вот видишь? Даже шутки теперь оформляются документально.

Последний швартов отдали ближе к полудню.

«Гиперион» дрогнул — совсем легко, почти незаметно, словно до этого терпеливо стоял у причала, позволяя людям бегать по палубе, спорить, красить имя, грузить бочки, считать монеты и притворяться, что они всё контролируют, а теперь наконец вспомнил, для чего был создан.

Вода разошлась у борта.

Причал начал медленно отступать.

Или это корабль отходил от него.

Лютор стоял на палубе, положив руку на свежевыкрашенные перила. Джепето рядом молчал, что случалось редко. Дэн держал штурвал и смотрел вперёд, туда, где гавань раскрывалась в море. Матросы работали неловко, шумно, но работали.

Кракендорф оставался позади.

Город, где они нашли корабль. Где чуть не умерли под землёй. Где наняли навигатора, дали судну имя и потратили почти все деньги на шанс начать заново.

На корме сияли свежие буквы:

ГИПЕРИОН.

Лютор коснулся внутреннего кармана, где лежал обрывок карты.

Никто, кроме Джепето и Мартина, не знал о нём.

Пока.

— Капитан, — сказал Дэн.

Лютор повернулся.

— Да?

— Курс на Саттель.

Лютор посмотрел на море. Оно было широким, живым, полным света, ветра и обещаний, которым нельзя было верить полностью.

Он улыбнулся.

— Курс на Саттель, — сказал он. — Веди нас, Дэн.

Навигатор чуть повернул штурвал.

— Веду.

Паруса наполнились ветром.

«Гиперион» вышел из гавани.

Их приключение наконец началось.