Легенда о неклишированном герое

Глава 1. Обыкновенная смерть необыкновенного человека

В тот день я собирался уволиться, но сначала нужно было доесть котлету.

Она лежала в пластиковом контейнере, подложив под себя серую гречку, и смотрела на меня с немым укором человека, который тоже рассчитывал на другую жизнь. Микроволновка грела её уже третий раз: сперва позвонили со склада, потом начальник потребовал срочно зайти, а теперь принтер выплюнул договор, который я правил с самого утра, и по характерному шороху из коридора было понятно, что договор идёт ко мне на собственных ногах.

— Антон, ты ещё здесь?

Игорь Сергеевич заглянул в нашу комнату, держа бумаги двумя пальцами. Остальной ладонью он придерживал телефон у уха, поэтому выглядел человеком, который только что поймал за хвост небольшое, но неприятное животное.

— Уже ухожу.

— Отлично. Посмотри перед уходом.

Он положил договор между мной и котлетой, кивнул кому-то в телефоне и исчез раньше, чем я успел объяснить, почему эти два предложения плохо сочетались друг с другом.

За соседним столом Оля натянула куртку и остановилась с одним рукавом в руках.

— Ты же сегодня должен был ему сказать.

— Скажу.

— Когда?

— После котлеты.

Оля посмотрела в контейнер, потом на договор и застегнулась.

— Тогда до понедельника.

Мне было тридцать четыре года, я работал в отделе снабжения и умел по голосу водителя определять, действительно ли сломалась машина или просто никто не хотел разгружаться в пятницу вечером. За это меня ценили, хотя прибавку почему-то получал человек, который определял то же самое по моей служебной записке.

Заявление об увольнении лежало в верхнем ящике стола. Я написал его ещё во вторник, перечитал в среду, в четверг исправил дату и теперь старался не открывать ящик без необходимости. Новой работы у меня не было, зато были платежи за квартиру, больной мамин зуб и вполне убедительные доводы в пользу того, чтобы потерпеть ещё месяц.

Если жить достаточно осторожно, вся жизнь постепенно превращается в этот месяц.

Я взял договор. Поставщик снова поменял сроки, но оставил старую ответственность за просрочку, и выходило, что виноватыми при любом развитии событий оказывались мы. Я нашёл нужный пункт, открыл файл и принялся исправлять то, что исправлял вчера.

На подоконнике остывал чай. За стеклом шёл ноябрьский дождь, по парковке ползли красные огни, и мокрые люди под козырьком соседнего здания ждали, когда кто-нибудь другой первым признает погоду безнадёжной и побежит к остановке.

Телефон дрогнул рядом с локтем.

«Ты завтра во сколько?»

Я набрал: «К двенадцати. По дороге хлеб возьму».

Мама ответила почти сразу: «Хлеб есть. Возьми лампочку. Эту выкрутила, положила на тумбочку».

Я увеличил фотографию, на которой лежала лампочка, а вокруг неё по краям кадра виднелись ножницы, квитанция и половина маминого большого пальца. Маркировка оставалась с обратной стороны.

«Главное, сама больше на табуретку не лезь».

«Я на стул вставала».

Тут спорить было нечего. Я сохранил фотографию и поставил напоминание на утро.

Когда договор наконец ушёл начальнику, в комнате остались я, гудящий системный блок и запах разогретого обеда. Я посмотрел на контейнер, закрыл крышку и убрал его в пакет. Дома можно было переложить всё на тарелку; это создавало приятное ощущение, будто события всё ещё находятся под контролем.

Перед выходом я выдвинул верхний ящик и достал заявление.

Бумага успела загнуться в уголке, а внизу уже стояла подпись — решительная, с длинным росчерком. Во вторник у меня явно было больше характера.

Я сложил лист вдвое и сунул во внутренний карман куртки. В понедельник найду новую вакансию, отправлю резюме и тогда уже поговорю предметно. Увольняться в никуда в моём возрасте было глупо.

Эта мысль оказалась последней по-настоящему благоразумной мыслью в моей жизни.

***

На улице пахло мокрым асфальтом и горячим хлебом из пекарни на углу. Я застегнул куртку под подбородок, переложил пакет в другую руку и пошёл к переходу, стараясь не наступать на широкие плиты: вода собиралась под ними ещё с сентября, и самые коварные ничем не отличались от нормальных.

У пекарни стояла девушка в светлом пальто. Зонта у неё не было, волосы намокли, но она почему-то не пряталась под навес и рассматривала собственные ладони с таким вниманием, будто впервые обнаружила, что пальцев на каждой по пять.

Я заметил её только потому, что она улыбалась.

В такую погоду люди возле нашего офиса обычно улыбались, если кому-то другому только что прилетело из лужи, а здесь девушка просто подняла лицо к дождю, прикрыла глаза и подставила каплям щёки. Потом негромко рассмеялась.

Судя по виду, ей было лет двадцать пять. На плече висела маленькая сумка, в руке она держала бумажный стаканчик, а на запястье поблёскивал тонкий браслет, к которому прилип мокрый рукав. Я подумал, что она либо только что влюбилась, либо уже уволилась, и обе причины показались достаточно вескими, чтобы постоять под дождём.

У перехода собрались четверо. Пожилой мужчина прижимал к груди свёрнутый зонт, женщина под капюшоном разговаривала по телефону, а мальчик с рюкзаком старательно загонял носком ботинка лист в сливную решётку. Я остановился рядом, проверил время и прикинул, успею ли зайти за лампочкой сегодня.

Девушка подошла последней. От её стаканчика пахло корицей, и я неожиданно вспомнил, что так и не поел.

Загорелся зелёный.

Пожилой мужчина шагнул первым, я двинулся следом и уже добрался до середины первой полосы, когда справа раздался длинный автомобильный гудок. Белый фургон выскочил из-за поворачивающего автобуса. Он шёл слишком быстро, а передняя часть странно дёрнулась в сторону, будто водитель только сейчас увидел людей.

Женщина с телефоном вскрикнула и отступила. Старик замер, мальчик шарахнулся к бордюру, а девушка в светлом пальто повернула голову на звук и осталась стоять у меня за плечом.

Я схватил её за рукав.

Потом всё получилось неловко. Я собирался дёрнуть её назад и сам отскочить туда же, но мокрая подошва поехала по краске, пакет ударил по колену, а пальто выскользнуло из пальцев. Пришлось обхватить девушку поперёк спины и толкнуть от себя обеими руками.

Она упала на край тротуара, стаканчик лопнул под чьей-то ногой, и горячий кофе выплеснулся на серую плитку.

Я ещё успел подумать, что теперь меня непременно сочтут виноватым.

Удар пришёл сбоку, низко, и вместо боли сначала было только изумление: так сильно меня прежде не толкали. Ноги исчезли из-под тела, белый борт заслонил светофор, а потом щекой ударило в мокрое и шершавое.

Я лежал лицом к пекарне. Под навесом раскачивалась табличка с нарисованным кренделем, и вода стекала с нижнего края ровно в одно место, где уже образовалась светлая ямка в грязи.

Кто-то кричал, кто-то требовал вызвать скорую, а я пытался понять, почему не могу вдохнуть. Воздух доходил до горла и дальше не шёл. Во рту появился железный привкус.

Девушка опустилась передо мной на колени.

Я увидел её ладони: грязные, ободранные у основания пальцев. Значит, упала всё-таки сильно. Хотелось спросить, цела ли она, но из горла вышло что-то мокрое, и девушка сразу перестала смотреть мне в лицо.

— Не двигайся, — сказала она.

Очень дельный совет. У меня как раз не было ни одного предложения, связанного с движением.

Её пальцы легли мне на шею, а потом на грудь, и выражение лица изменилось. До этого она была испуганной, теперь стала сердитой — резко и совершенно по-взрослому, как человек, который обнаружил грубую ошибку в уже подписанном документе.

— Нет, — произнесла она. — Подожди.

Мне стало холодно. Дождь попадал в открытый ворот, под щекой лежал мелкий камень, и я никак не мог повернуть голову, чтобы он перестал давить. Где-то рядом хрустнул пластик: вероятно, кто-то наступил на мой контейнер.

Мама завтра будет ждать к двенадцати.

Я попытался поднять руку и показать на карман, в котором лежал телефон. Девушка перехватила моё запястье, наклонилась совсем близко, и с её волос мне на губы упала тёплая капля.

— Я тебя слышу, — сказала она. — Не надо говорить.

Я ничего не сказал. Только подумал, что лампочку следовало купить ещё на прошлой неделе.

***

Когда я открыл глаза, передо мной стоял стул.

Обычный деревянный стул с потёртой перекладиной, на которую очень удобно ставить ноги, хотя за это наверняка ругают. За ним находился стол, а за столом сидел худой человек в сером сюртуке и рассматривал лист бумаги, придерживая его длинным желтоватым ногтем.

Пахло пылью, чернилами и чем-то мучным. Человек жевал.

Я опустил взгляд. Куртка была сухой, джинсы целыми, и ничего не болело. Даже шея, которая к вечеру обычно напоминала о восьми часах за монитором, двигалась совершенно свободно.

— Садитесь, — сказал человек, не поднимая головы.

— Это больница?

Он перестал жевать и посмотрел поверх листа.

— Нет.

Мне не понравилось, как быстро он ответил.

Я оглянулся. Позади тянулся узкий коридор с одинаковыми дверями, и у ближайшей стены стояла вешалка, на которой висела единственная серая шляпа. Окон не было. Лампы тоже отсутствовали, хотя света хватало, чтобы разглядеть крошки на жилете моего собеседника.

— Тогда где я?

— На распределении.

— Чего?

— Вашем.

Он аккуратно сложил лист пополам, потом развернул, будто проверял, правильно ли тот складывается, и указал на стул. Я сел. Ноги держали хорошо, но разбираться в происходящем сидя было всё-таки удобнее.

— Антон? — спросил он.

Я кивнул.

— Тридцать четыре полных года. Последнее место проживания... впрочем, это уже несущественно. Смерть в результате столкновения с транспортным средством. Ошибок в установлении личности не выявлено.

Я посмотрел на свои руки. На правом указательном пальце сохранился порез от бумаги, который я получил утром, и почему-то именно он убедил меня, что это ещё можно объяснить. Мозг запомнил, как я выглядел, и теперь показывал привычное тело. Так, наверное, и полагалось при тяжёлой травме головы.

— Я сейчас в коме?

— Нет.

— Вы не могли бы отвечать чуть подробнее?

— Вы умерли. Ваше прежнее тело более не пригодно для проживания. Установленная последовательность завершена, возврат в неё не предусмотрен. Сейчас мы определим дальнейшее назначение.

Он произнёс это ровно, без раздражения и без сочувствия. Вероятно, за рабочий день ему приходилось сообщать подобное много раз, а я ещё пристал с уточняющими вопросами.

На краю стола стояла кружка. В ней плавал кусочек чего-то похожего на сухарь. Я смотрел на него, а в голове упорно крутилась совершенно бесполезная мысль: не бывает таких кружек в загробной жизни. На ней был скол, и возле ручки чернело пятно от пальца.

— Девушка жива?

Человек пробежал глазами лист.

— Пострадавших, кроме вас, нет.

— Хорошо.

Слово выскочило само, и мне стало стыдно за облегчение. Я умер, а она жива. Вроде бы ради этого всё и затевалось, только я до последнего рассчитывал тоже остаться.

Собеседник достал из ящика тонкую папку и принялся перебирать страницы.

— Каких-либо оснований для особого рассмотрения не обнаружено. Крупных злодеяний нет, выдающихся заслуг также. По совокупности поступков вам полагается обычное повторное рождение с изъятием воспоминаний и...

— Подождите. А девушка?

— Вы уже спрашивали.

— Я её спас.

— Это учтено.

Он повернул ко мне лист и ткнул ногтем в нижнюю строчку. Буквы были незнакомыми, но, стоило на них посмотреть, смысл оказался вполне понятным: «Оказание помощи с риском для собственной жизни».

— С утратой, — сказал я.

— Что?

— Я не просто рисковал. Я её утратил.

Он посмотрел на меня с некоторым уважением и сделал на полях пометку.

— Это влияет?

— Формулировка должна соответствовать обстоятельствам.

Я выдохнул и потёр лицо ладонями. Кожа была тёплой. Сердце, если приложить руку к груди, исправно билось. Для мёртвого человека я располагал удивительно убедительным набором признаков обратного.

— Послушайте, мне нужно домой.

— Это распространённое пожелание.

— У меня мама одна. Она завтра ждёт меня, я обещал приехать.

— Мне жаль.

На этот раз он действительно задержал на мне взгляд, однако папку не закрыл.

— Я понимаю, что вам положено так отвечать, — сказал я. — Но можно хотя бы позвонить? Предупредить? Если я не приеду, она начнёт звонить сама. Сначала мне, потом на работу, потом...

Дальше я не смог. Перед глазами возникла мамина прихожая, табуретка у шкафа и лампочка на тумбочке, которую она специально положила поближе к двери, чтобы я не забыл взять с собой в магазин.

Человек отодвинул кружку.

— Связь с оставленными недоступна. Для вас.

Последние два слова я услышал особенно хорошо.

— А для кого доступна?

Он открыл рот, но из коридора донёсся стук — быстрый, неровный, будто кто-то шёл по каменному полу в мокрых туфлях.

Человек в сером резко поднял голову.

Девушка в светлом пальто появилась в дверях, прижимая к груди сумку. Волосы успели подсохнуть, зато на коленях темнели два грязных пятна, и одна ладонь была обмотана носовым платком. Она окинула взглядом комнату, увидела меня и только тогда остановилась.

— Нашла, — сказала она.

Мой собеседник встал так быстро, что стул с грохотом опрокинулся назад.

Я тоже начал подниматься, но девушка подняла ладонь.

— Сиди. Тебе сегодня и так досталось.

Человек в сером замер над упавшим стулом, и я с удивлением заметил, что он не знает, куда деть руки. Сперва хотел убрать папку, потом, кажется, подумал, что папку, наоборот, следует предъявить, а в итоге только заслонил локтем надкушенный бублик на блюдце.

— Я не был извещён о вашем прибытии.

— Я тоже, — ответила девушка и поставила сумку на стол. — Покажите назначение.

Он протянул ей папку двумя руками.

Я посмотрел на её обмотанные пальцы.

— Вы тоже умерли?

— Нет.

От этого короткого ответа она поморщилась, словно сама услышала, насколько он похож на предыдущие.

— Прости. Нет, со мной всё хорошо. Я пришла за тобой.

— Вы врач?

Человек в сером негромко втянул воздух.

Девушка опустила папку.

— Здесь — нет.

— Там тоже не получилось?

Она посмотрела на свои руки, и я сразу пожалел, что спросил.

— Не получилось, — сказала она. — Я успела только сохранить тебя до передачи. Остальное уже произошло.

В комнате стало очень тихо. Где-то за стеной скрипнуло перо, и этот звук внезапно показался мне гораздо страшнее всего, что я услышал до сих пор. Пока мы разговаривали, в соседней комнате, возможно, уже разбирали следующего человека.

— Кто вы? — спросил я.

Девушка бросила взгляд на человека в сером.

— Он может присутствовать?

Тот согнулся в поклоне, поднял стул и вышел, старательно не поворачиваясь к ней спиной. Дверь закрыл за собой почти беззвучно.

— Может, — сказала девушка уже закрытой двери. — Ну ладно.

Она обошла стол и села на освободившееся место. Бублик передвинула подальше от бумаг.

— Если коротко, я могу многое, но не в том теле, в котором ты меня встретил. Мне хотелось пройтись по вашему городу без сопровождения. Выпить кофе, почувствовать дождь. Когда находишься внутри человеческого тела, некоторые вещи узнаёшь только так, как узнают люди.

Я молчал.

— В том числе скорость машины за автобусом, — добавила она.

— Вы не посмотрели направо.

— Да.

В её голосе было столько досады, что я почти успокоился. Сверхъестественное существо, которое оправдывается из-за неправильного перехода дороги, всё-таки легче понять, чем папку с итогами собственной жизни.

— А если бы я вас не толкнул?

Она провела пальцем по перевязке.

— Тело бы погибло. Мне пришлось бы уйти. Я вернулась бы домой, меня ждал бы очень неприятный разговор, и какое-то время мне не позволяли бы выходить одной.

Я посмотрел на неё, потом на закрытую дверь.

— То есть я мог просто отойти?

— Ты этого не знал.

— А теперь знаю.

Она кивнула, и мне стало её немного жалко, хотя положение моё от этого не улучшилось. Я спас от неприятного разговора человека, который человеком не был, а сам теперь сидел в чужом кабинете и торговался за право позвонить маме.

Девушка положила ладони на стол.

— Ты вытащил незнакомую женщину из-под машины. Всё остальное выяснилось потом. Я не собираюсь делать вид, что твой поступок стал меньше оттого, что я пережила бы его последствия.

Я отвёл глаза.

— Вернуть меня можете?

Она ответила не сразу, и за эту паузу я успел ухватиться за надежду так крепко, что, когда прозвучало «нет», у меня свело челюсти.

— Я могу дать тебе другую жизнь. Но продолжить прежнюю с того места уже нельзя.

— А раньше? На минуту раньше.

— Нельзя.

— На секунду.

Девушка покачала головой.

Я уставился на край стола. Под лаком там виднелась тёмная полоска древесины, похожая на застывшую волну. Хотелось ударить по ней кулаком, только делать это при девушке с забинтованной рукой было как-то неловко.

— Маме можете сказать?

— Что именно?

Я задумался. «Мам, я умер, но тут ничего, чисто» звучало плохо. «Со мной всё хорошо» было неправдой, а объяснять ей про обычное повторное рождение с изъятием воспоминаний я бы не взялся даже живым.

— Не знаю, — признался я. — Только чтобы она не осталась с этим одна. Ей некому будет... Там родственники далеко, подруги есть, но она им сама ничего не скажет, пока совсем не прижмёт.

Девушка накрыла мою руку своей. Платок на её ладони был грубым и чуть влажным.

— Я схожу к ней. Лично. Помогу с тем, с чем смогу помочь, и не стану обещать за тебя, что ты вернёшься.

— И лампочку.

Она моргнула.

— На тумбочке лежит, в прихожей. Нужно такую же купить. Только пусть сама не меняет, у неё стул качается.

— Хорошо.

У меня задрожали губы, и пришлось прикусить нижнюю. Девушка сделала вид, что читает папку, а я некоторое время рассматривал свои колени и ждал, когда снова смогу говорить нормальным голосом.

***

Человека в сером вернули в кабинет минут через пять. Он явился с подносом, на котором стояли две чистые чашки, и я не понял, успел ли он так удачно подготовиться или всё это время ждал за дверью, вооружённый чаем.

— Особое рассмотрение, — сказала девушка.

— Безусловно.

— Сохранение личности и памяти.

— Разумеется.

— Подбор подходящего тела в мире, допускающем развитие дара.

— В пределах...

Она подняла глаза.

— Сейчас принесу полный список, — закончил он.

Я взял чашку. Чай был горячим, пах мятой и обжигал губы совершенно по-настоящему. По идее, у меня не должно было оставаться губ, но после сегодняшнего я решил не придираться к приятным мелочам.

— А можно выбрать место, где поспокойнее? — спросил я. — Без войн. И чтобы не младенцем. Я, честно говоря, второй раз школу не выдержу.

Человек в сером открыл шкаф. За дверцей обнаружились полки с папками, уходившие куда-то далеко за заднюю стену кабинета. Он посмотрел на меня, потом на девушку и вытащил одну из верхних.

— Совершеннолетие, мирный договор действует, способности к обучению сохранены. Благородное происхождение.

— А работа есть?

Распорядитель замер с раскрытой папкой.

— Имущественное положение определяется на месте.

— Понятно. Без работы.

— Вы будете принадлежать к наследственному сословию.

— У нас один такой поставщик был. Принадлежал к семье владельца. Работы у него тоже не было, но зарплата хорошая.

Девушка спрятала улыбку в чашке.

Распорядитель перелистнул страницу.

— Девятнадцать лет. Мужчина. Телесная совместимость высокая. Переход возможен без периода младенчества и повторного формирования речи.

— А тот, кто там сейчас?

Он поднял голову.

— Что — тот?

— Человек. У которого тело. Он куда денется?

Распорядитель осторожно положил папку на стол.

— Подбираются только освободившиеся тела, пригодные к восстановлению. Прежняя личность уже покинула их и получает собственное назначение. Вы никого не вытесните.

— Точно?

— Точно, — сказала девушка. — Иначе я бы тебе этого не предложила.

Я кивнул. Присвоить чужую жизнь после собственной смерти было бы довольно скверным началом новой биографии.

— В чём подвох?

Распорядитель перевернул страницу так медленно, что ответ стал ясен ещё до того, как он открыл рот.

— Имеются некоторые неблагоприятные исходные обстоятельства.

— Какие?

— Семейные. Имущественные. Отчасти общественные.

— Долги?

— В том числе.

Я поставил чашку.

— Меня из-за долгов убили?

— Причина смерти прежнего владельца — острое отравление на фоне телесного истощения.

Чай перестал казаться таким уж приятным.

— Это называется «некоторые обстоятельства»?

— Подбор идёт среди недавно умерших, — напомнил распорядитель. — Полностью благоприятные исходные обстоятельства встречаются редко.

Возразить было трудно, и от этого ответ понравился мне ещё меньше.

Девушка протянула руку за папкой, внимательно прочитала страницу и нахмурилась.

— Другие варианты?

Распорядитель достал второй лист, третий, потом положил перед нами небольшую стопку. В одном случае переходу мешали повреждения головы, в другом тело находилось в закрытом каменном помещении без возможности выхода, а в третьем человек действительно принадлежал к очень богатой семье, но его прямо сейчас торжественно сжигали.

На этом варианте я попросил не задерживаться.

— А просто в городе? — спросил я. — Обычный парень, комната, ремесло какое-нибудь.

— Есть, — оживился распорядитель. — Сорок восемь лет, изготовитель бочек. Семеро детей. Смерть от перенапряжения.

Мы помолчали.

— Давайте первого, — сказал я. — Отравленного.

— Ты не обязан выбирать немедленно, — заметила девушка.

— Если выбирать долго, его тоже начнут сжигать?

Распорядитель поджал губы.

— На месте время идёт своим порядком. Сохранность тела постепенно снижается.

— Тогда первого.

Я сказал это и неожиданно почувствовал облегчение. Пока мы перебирали чужие смерти, моя собственная становилась всё окончательнее, а девятнадцать лет, руки, ноги и возможность куда-то пойти ещё можно было представить как начало.

— Только яд уберите, — добавил я.

— Это входит в восстановление.

— И причину, по которой его отравили, тоже хорошо бы убрать.

— Это уже придётся тебе, — сказала девушка.

Мне нравилось, что она хотя бы не обещает невозможного. Правда, граница между возможным и невозможным проходила у неё в самых неожиданных местах.

Распорядитель подвинул ко мне чистый лист.

— Подтверждение согласия. Здесь указывается сохранение памяти, восстановление жизненно важных функций, речевая совместимость и принятие дальнейших последствий самостоятельных решений.

— Последний пункт можно убрать?

— Нет.

Я прочитал всё до конца. Ни обязанности спасать мир, ни счёта за переселение в договоре не нашлось, и впервые за день мне захотелось подписать бумагу.

— А дар? — спросила девушка.

Распорядитель убрал лист обратно.

— По обычной мере компенсации полагается одна поддерживающая способность начального...

— По моей мере.

Он взглянул на неё, и лицо у него стало осторожным.

— Потребуется личное подтверждение.

Девушка протянула руку над бумагой.

Под её пальцами появилась тонкая светлая черта, затем вторая, а потом они сложились в знак, на который я не смог посмотреть прямо: глаза начинали слезиться, хотя свет не казался ярким. Распорядитель отступил на полшага и очень бережно прижал ладонью свой галстук.

На листе проступили новые строки.

— Что там? — спросил я.

— Дар, — сказал он.

— Это я понял. Какой?

Распорядитель посмотрел на бумагу с выражением человека, которого попросили вслух назвать содержимое чужого сейфа.

— Сведения закрыты.

— От кого?

Он чуть помедлил.

— От меня.

Распорядитель попробовал перевернуть лист.

Не получилось.

Он взялся двумя руками, подтянул бумагу к краю стола и обнаружил, что та продолжается под ним. Наклонился, посмотрел вниз и очень медленно выпрямился.

— Объём приложения не установлен, — сообщил он.

Девушка даже не посмотрела.

— Сверните.

— Оно не заканчивается.

— Значит, не разворачивайте до конца.

Распорядитель послушался. По его пальцам пробежала золотистая строка, исчезла за манжетом и появилась на другом краю стола. Он поспешно накрыл её папкой.

— Это точно одна способность? — спросил я.

— Один личный дар, — ответила девушка. — Составные возможности будут открываться постепенно.

— А верхняя граница?

Она посмотрела на распорядителя.

Тот проверил строчку, изменился в лице и подвинул папку ещё дальше.

— В доступной форме такого поля нет.

— Так и запишите, — сказала девушка.

Я подумал, что люди, которые не предусматривают верхнюю границу, потом неизбежно вызывают специалиста за свой счёт. Но специалистом здесь явно был человек в сером, а он уже перестал задавать вопросы.

Девушка забрала у него лист и придвинула ко мне. Новая строчка была короткой: «Личный дар. Развитие допускается».

— И что он делает?

— Помогает тебе пользоваться тем, что у тебя есть, — сказала она. — Учиться, восстанавливаться, становиться сильнее. Он будет открываться по мере того, как ты начнёшь действовать. Чужую волю он тебе не подчинит и голову не заменит.

— Уже неплохо.

— Ты даже не спросишь, насколько сильнее?

Я посмотрел на распорядителя. Тот стоял, не шевелясь, и старательно читал пустой угол стола.

— Боюсь, если спрошу, придётся согласовывать ещё один документ.

В шкафу за спиной распорядителя негромко щёлкнул замок.

Потом ещё один. Потом створка сама приоткрылась, и из темноты выдвинулась длинная полка с папками. На корешке ближайшей проступило моё имя.

Распорядитель шагнул к шкафу и задвинул полку обратно.

— Не рано? — спросила девушка.

— Регистрация началась автоматически.

Он запер створку, прислонился к ней плечом и остался стоять. С другой стороны очень вежливо постучали.

— Это ещё кто? — спросил я.

— Следующие возможности, — ответил распорядитель. — Пока не положено.

Я посмотрел на дверь кабинета. Обычная дверь, обычная ручка. Мне хотелось выйти именно через неё.

Девушка улыбнулась, а потом вдруг стала серьёзной.

— Достаточно, чтобы у тебя был шанс. Остальное зависит от тебя. И ещё: тебе не придётся кому-либо доказывать, что ты заслужил жить. Эту часть уже решили.

Я сглотнул и кивнул.

Перо оказалось тяжёлым, с тёплым металлическим ободком, и в пальцах лежало непривычно. Я вывел имя, поставил подпись и только тогда вспомнил, что заявление об увольнении до сих пор должно лежать во внутреннем кармане куртки.

Я сунул туда руку. Карман был пуст.

— Личные вещи не переносятся, — пояснил распорядитель.

Вот и всё. Бумага, которую я четыре дня не мог отнести в соседний кабинет, осталась где-то там, рядом с разбитым контейнером и погнутым телефоном.

— На новом месте ты первое время можешь чувствовать себя плохо, — сказала девушка. — Восстановление запустится сразу, но тело истощено. Не пытайся вскакивать.

— Хорошо.

— И не доверяй первому человеку только потому, что он назовёт тебя господином.

— Вот теперь действительно страшно.

Она встала, обошла стол и остановилась передо мной.

— Спасибо, Антон.

Я хотел ответить что-нибудь достойное. О том, что на моём месте так поступил бы каждый, или что я ни о чём не жалею. Но после рассказа о её временном теле первое утверждение вызывало сомнения, а второе было бы враньём.

— Вы к маме сходите, — сказал я.

— Схожу.

Она взяла меня за руку, и кабинет дрогнул. Края стола потеряли резкость, серая шляпа за дверью вытянулась в длинное пятно, а я вдруг испугался, что сейчас забуду мамин голос. Не лицо, не адрес — именно то, как она произносила моё имя, когда я в очередной раз обещал всё сделать завтра.

Я зажмурился и повторил его про себя.

Потом стало темно.

***

Первым вернулся вкус.

Горечь стояла во рту такая, будто кто-то заварил старую тряпку вместе с медной монетой. Я хотел сплюнуть, но язык едва двигался, а при попытке повернуться под рёбрами больно потянуло.

Следом пришёл холод. Он поднимался от пяток, забирался под колени и держался в пояснице; сверху меня прикрывала тонкая ткань, которая почти ничего не весила. Где-то потрескивало дерево, и в комнате пахло остывшим дымом.

Я открыл глаза.

Надо мной темнели складки полога. В узкую щель между ними попадал свет, по потолку тянулась косая трещина, а на её краю сидело что-то небольшое и многоногое.

Паук.

По крайней мере, одна знакомая вещь.

Я попробовал пошевелить пальцами. Получилось. Под ладонью лежала грубая простыня, и рука была какой-то не моей: узкая кисть, длинные пальцы, тонкое запястье с жёлтым синяком. На ногте большого пальца чернела засохшая кровь.

Рука меня слушалась, но смотреть на неё было неприятно. Я осторожно коснулся груди. Под рубашкой выступали рёбра; сердце билось быстро и слабо, и я невольно задержал ладонь, считая удары.

Живой.

От этой мысли захотелось рассмеяться, но вместо смеха получился сухой кашель. Под рёбрами кольнуло, глаза заслезились, и я замер, прикусив внутреннюю сторону щеки.

За дверью перестали разговаривать.

Я только теперь понял, что слышал голоса с самого пробуждения, просто до этого не мог отделить их от треска дерева и собственного дыхания.

— Показалось, — произнёс мужчина. Голос у него был низким, с хрипотцой. — Дом старый.

— Я тебе говорю, он ещё тёплый.

Второй голос принадлежал человеку помоложе. Тот старался говорить тихо, но слова всё равно отчётливо проходили сквозь дверь.

— Потому и надо закончить сейчас. К утру приедет поверенный, и тогда каждый обрывок будут пересчитывать при свидетелях.

По полу что-то проволокли. Скрипнула ножка мебели.

Я осторожно повернул голову и увидел у кровати столик. На нём стояла глиняная чашка, рядом валялась ложка, а под её ручкой темнело мокрое пятно. Оттуда тянуло той же горечью, что стояла у меня во рту.

Я посмотрел на чашку ещё раз.

Очень хотелось, чтобы яд мне всё-таки убрали полностью.

В животе шевельнулось тепло, и я испугался, что меня сейчас вывернет, но тошнота вдруг отступила. Язык понемногу обретал чувствительность, пальцы перестали дрожать. Где-то внутри происходила работа, за которую мне впервые за долгое время не требовалось отвечать самому.

Я лежал тихо и слушал.

— Старик где? — спросил молодой.

— За водой послал.

— Вернётся.

— Так не пускай. Скажешь, господин скончался, я велел никого не тревожить до приезда поверенного.

Пауза затянулась. Я услышал, как кто-то за дверью втянул носом воздух.

— С печатью что?

— При нём должна быть.

— Ты же обыскал.

— Карманы. В постель при старике не полезешь. Теперь поищем.

Мне стало жарко под тонким покрывалом.

В прежней жизни незнакомые люди, собиравшиеся обыскивать мою постель, показались бы поводом для немедленного звонка в полицию. Здесь телефон не перенёсся, заявление об увольнении тоже, а о наличии полиции следовало сначала спросить у местных жителей. Желательно у других.

Я осторожно согнул правую ногу. Колено поднялось на несколько пальцев, и почти сразу бедро свела судорога. Пришлось медленно разогнуть ногу обратно и дождаться, пока отпустит.

Сесть не получится. Добежать до двери — тем более.

Дверь, кстати, была единственной. Я видел её сквозь щель полога: тёмные доски, железная ручка, светлая полоса понизу. Справа от меня находилось окно, но до него было шага три, а по тому, как за стеклом качалась голая верхушка дерева, комната располагалась достаточно высоко, чтобы не проверять восстановление прыжком.

— Подпись нужна? — спросил молодой.

— На распоряжении уже есть.

— Его?

— Тебя это почему волнует?

— Меня волнует, что шевелиться он начал ещё после первого раза.

Я закрыл глаза.

Значит, чашка была не первой.

— Тихо, — сказал хриплый.

Ручка опустилась. Я не успел придумать ничего лучше, чем лежать неподвижно, поэтому так и остался: ладонь на груди, голова чуть набок, губы разомкнуты. Надеялся, что мёртвые выглядят примерно так же, хотя собственный опыт подсказывал только мокрый асфальт и полную невозможность устроиться удобнее.

Дверь открылась, в комнату потянуло свечным воском.

Один человек остановился у порога, второй подошёл к кровати. Я различал его через ресницы: плотный мужчина в тёмном жилете, гладкие щёки, ворот рубашки туго стянут. В руках у него ничего не было.

Он отдёрнул полог.

Свет ударил в глаза. Я заставил себя не моргнуть, но сердце, которому никаких распоряжений не поступало, принялось колотиться сильнее.

Мужчина наклонился. От него пахло вином и влажной шерстью, а на подбородке белел маленький порез после бритья.

Он поднёс пальцы к моему носу.

Я перестал дышать.

Первые секунды это было легко. Потом в груди начало медленно распирать, захотелось сглотнуть, и я вдруг с поразительной ясностью понял, что могу получить вторую жизнь и потерять её в течение одной минуты, потому что взрослый человек не догадался заранее набрать воздух.

Мужчина убрал руку.

Я уже собирался осторожно выдохнуть, когда за его спиной произнесли:

— Ты пульс проверь.

— Холодный уже.

— Проверь, говорю. А то опять...

Мужчина у кровати раздражённо повернул голову, затем запустил руку за голенище сапога. Из кожи с негромким скрипом вышел узкий нож.

Я смотрел на него сквозь ресницы, и от недостатка воздуха края лезвия уже начинали расплываться.

Тогда я открыл глаза.

— Пульс, — сказал я, с трудом проталкивая воздух через горло, — обычно пальцами проверяют.

Глава 2. Последний из рода

Мужчина с ножом посмотрел на меня так, будто заговорила та самая котлета.

Я бы, наверное, тоже удивился, однако сочувствовать ему было некогда: воздуха всё ещё не хватало, под рёбрами болело, а лезвие находилось гораздо ближе, чем хотелось бы начинать новую жизнь.

— Очнулся, — сказал он.

Нож при этом никуда не делся.

— Бывает, — ответил я и закашлялся.

Вышло неубедительно. Я собирался проявить спокойствие взрослого человека, а вместо этого согнулся, зацепился пальцами за простыню и несколько секунд пытался не выплюнуть собственные лёгкие. Мужчина придержал меня за плечо, но легче от этого не стало: пальцы у него были крепкие, а плечо, судя по ощущениям, кто-то старательно отбивал ещё до моего прибытия.

— Митя, прикрой дверь.

Тот, который стоял у порога, шевельнулся.

Я хотел сказать, что закрывать совсем не обязательно, но кашель ещё не кончился, а мужчина уже положил мне вторую ладонь на грудь. Нож он держал вдоль запястья, и теперь остриё смотрело куда-то под мою левую руку.

В коридоре звякнуло ведро.

Никогда раньше я не испытывал такой нежности к хозяйственному инвентарю.

— Воды! — выдавил я.

Молодой человек замер, старший сильнее сжал моё плечо, а за дверью послышались быстрые шаги.

— Господин?

— Сюда, — сказал я, потратив на это весь оставшийся воздух.

Митя попытался что-то объяснить, но его отодвинули вместе с дверью. В комнату вошёл сухой седой старик с ведром в одной руке и сложенным полотенцем на локте другой. Он остановился всего на мгновение, увидел меня, потом опустил взгляд на руку мужчины у кровати.

Ведро встало на пол без стука.

— Господин Ратнев, отойдите.

Говорил старик негромко. Ничего особенного в голосе не было, но мужчина вдруг перестал давить мне на грудь.

— Я проверял, есть ли признаки жизни.

— Есть, — сообщил я.

Старик протянул руку и взял Ратнева за запястье. Со стороны это выглядело почти заботливо, однако нож сразу оказался направлен в пол, а хозяин ножа зачем-то поднялся на носки.

— Разрежьте полотенце, раз уж достали, — сказал старик. — На полосы.

Он положил ткань на край кровати и отпустил запястье.

Ратнев выпрямился. В тусклом свете лицо у него казалось серым, только возле маленького пореза на подбородке налилось красное пятно.

— Степан, вы забываетесь.

— Полотенце чистое. Господину нужно обтереть лицо.

Ратнев посмотрел на него, потом на меня. Я лежал с открытым ртом, хватал воздух и, вероятно, не выглядел человеком, ради которого стоит спорить. Тем не менее спорить он не стал. Нож скрылся за голенищем, а полотенце осталось целым.

— Принесите лекарство, — приказал он молодому.

— Не надо, — сказал я.

Получилось слишком быстро. Оба повернулись ко мне.

Я сглотнул и добавил:

— Меня от него тошнит. Сначала воды.

Степан уже взял чашку со столика. Он поднёс её к лицу, едва заметно повёл носом и поставил обратно, не выливая содержимое.

— Другую принесу.

— Там вода горячая, — заметил Митя, глядя на ведро.

Степан посмотрел на него, и молодой человек тут же нашёл себе занятие: принялся поправлять задетую дверью скамеечку.

Я ухватил старика за рукав.

— Только вы не уходите.

Его лицо дрогнуло. Он сразу накрыл мою руку своей, а затем повернулся к Мите:

— Кувшин на кухне. Рядом чистая кружка. Принесёшь оба.

Митя посмотрел на Ратнева. Тот коротко кивнул.

Когда молодой человек вышел, я наконец разжал пальцы. На стариковском рукаве остались смятые складки, а мне сделалось стыдно за то, как крепко я за него держался. Впрочем, стыд был посильнее, чем нож под мышкой, и я согласился пока потерпеть.

— Вы нас напугали, — произнёс Ратнев.

Теперь в его голосе звучало участие. Если бы я не слышал разговор за дверью, вполне мог бы поверить, что человек действительно за меня переживал и даже достал нож от избытка чувств.

— Себя тоже, — ответил я.

— Вам нужен покой. Разговор об имуществе отложим до тех пор, пока сможете держать перо.

Я посмотрел на него внимательнее.

Он говорил о моём здоровье с тем терпеливым выражением, с каким Игорь Сергеевич объяснял, что отчёт непременно должен быть готов к утру, а домой я могу уйти сразу после этого.

— Отложим, — согласился я. — И разговор тоже.

Ратнев поджал губы.

— Я буду внизу.

— Хорошо.

Он ещё постоял возле кровати, словно ожидал какого-то положенного завершения беседы, но я не знал местных правил и благодарить его за нож не собирался. Пришлось ему уходить без церемонии.

Степан проводил его взглядом, закрыл дверь и только после этого опустился на колено у кровати.

— Господин Алексей, вы меня узнаёте?

Я подумал, что с первым местным знакомством вышло на удивление удачно. У меня уже имелся враг, защитник и новое имя. Осталось выяснить, кому из них можно доверять.

— Пока плохо, — сказал я.

***

Митя принёс воду, и Степан заставил его поставить кувшин на скамью у двери. Потом сам ополоснул кружку, налил немного, попробовал и подождал, глядя на молодого человека. Тот порозовел.

— Я с колодца не носил. В кухне стояла.

— Я слышал, откуда ты принёс. Ступай.

— Управляющий велел узнать, когда...

— Когда понадобится, позову.

Дверь закрылась, и старик поднёс кружку к моим губам.

Я пил маленькими глотками. Вода была прохладной, с привкусом глины, и после неё горечь стала понемногу отступать. Степан не торопил, только придерживал мою голову ладонью и время от времени отнимал кружку, чтобы я успел вдохнуть.

Меня в последний раз так поили, когда я свалился с температурой на первом курсе. Мама приехала через весь город с сумкой еды, отругала за открытое окно и потом сидела рядом, пока я не уснул. Я помнил рисунок на её рукаве: мелкие синие цветы, часть которых выцвела после стирок.

Я отвёл взгляд от стариковской ладони.

— Хватит. Спасибо.

Он поставил кружку и попробовал поправить подушку, но я снова придержал его за рукав.

— Мне нужно кое-что спросить. Только вы не пугайтесь.

— Спрашивайте.

— Как меня зовут полностью?

Степан замер. Его пальцы так и остались под краем подушки, а глаза медленно поднялись к моему лицу.

— Алексей Вересов.

Я повторил имя про себя. Никакого отклика оно не вызвало: я мог с тем же успехом услышать фамилию нового поставщика. Голос собственного тела тоже оставался чужим — неглубокий, с хрипотцой после кашля, и каждое слово слегка царапало горло.

— А вас Степан?

— Да.

— Хорошо. Степан, я почти ничего не помню.

Врать старику было неприятно, но объяснять, что его господин окончательно умер, а в кровати теперь лежит сотрудник снабжения, я не был готов. Оставалась надежда, что для местного человека потеря памяти выглядела понятнее, чем для меня всё остальное.

Степан убрал руку из-под подушки и сел на край скамьи.

— Совсем ничего?

— Слова понимаю. Вещи узнаю. А людей, дом... Нет.

Я решил сразу очертить границы болезни, чтобы потом не пришлось заново придумывать её при каждом вопросе. Из школьной биологии я помнил в основном клетку, которую нарисовал слишком крупно, и потому старался не вдаваться в устройство памяти.

— Вас били по голове? — спросил Степан.

Я поднял руку к затылку. Пальцы нашли болезненную припухлость.

— Похоже на то.

Он медленно выдохнул и посмотрел в сторону двери.

— Я с утра видел, что вам хуже. Сказали, упали на лестнице.

— Кто сказал?

— Управляющий. Вы тогда почти не отвечали. Я хотел ехать за лекарем, а он уверил, что уже послал. Потом принёс лекарство.

Старик потянулся к чашке на столике, но не взял её. Только проследил пальцем по мокрому следу от донышка.

— Сам давал?

— Утром — при мне. Позже я растапливал кухню, потом он за водой отправил. Господин Алексей, вы что-нибудь помните про это?

— Я слышал, как они разговаривали за дверью.

Я пересказал почти всё, не добавляя ни слова про загробную папку и точную причину смерти. Когда дошёл до подписи и поисков печати, Степан выпрямился, а на упоминании ножа посмотрел на мою левую руку.

— Видел, — сказал он. — Потому и не спросил при нём.

— Может, он правда собирался что-то разрезать.

Степан помолчал.

— Мог.

Облегчения в этом ответе не было.

Я хотел попросить немедленно связаться с властями, но вовремя остановился. Мы находились в чужом мире, я знал о нём меньше, чем о правилах собственного принтера, а единственный человек, который пока держал мою сторону, всё ещё не оправился от того, что я забыл его имя.

— Этот Ратнев кто?

— Управляет имением. Ваш отец назначил его ещё при себе. Когда отец умер, Ратнев остался вести дела.

— Давно умер?

— Три года назад.

Девятнадцать минус три. Шестнадцать. Вполне достаточно, чтобы поставить подпись не там, где следовало, особенно если рядом человек, которого оставил отец.

— А мать?

Степан опустил глаза.

— Раньше отца.

Я кивнул и больше не спросил. Мне пока хватало одной мамы, которая осталась ждать в другом мире.

— Кто-нибудь ещё есть? Братья, сёстры, родня?

— Из Вересовых — вы один.

Он сказал это негромко и без особой торжественности, однако я невольно посмотрел на полог. Теперь облезлая ткань над кроватью выглядела остатком чего-то гораздо большего, чем старая мебель.

Последний наследник. Девятнадцать лет. Отравление. Долги.

В посмертном кабинете всё это называлось неблагоприятными обстоятельствами. Начинало казаться, что распорядитель прежде работал в продаже квартир.

— Дом наш?

— Ваш. Пока.

— Что значит «пока»?

— Заложен вместе с землёй. Бумаги у управляющего. Я в расчётах не разберусь, но перед тем как вы заболели, он снова требовал подписать отказ от владения.

— И что мне за это?

— Содержание. Жильё обещали.

Я обвёл глазами комнату. На стуле возле окна висела рубашка, протёртая на локтях, в камине едва тлели угли, а на покрывале темнело пятно, заштопанное ниткой другого цвета.

— Сейчас содержание тоже он обеспечивает?

Степан скосил взгляд на покрывало и ничего не ответил.

Вопрос можно было считать закрытым.

Я попробовал приподняться. На этот раз получилось опереться на локоть, но сразу заболело плечо, и старик подхватил меня под спину.

— Не надо. Лежите.

— Мне бы хотя бы сесть.

Он принёс вторую подушку, осторожно устроил обе у изголовья и помог отодвинуться назад. Мир качнулся, потолочная трещина поехала в сторону, а в животе вновь стало тепло. Я закрыл глаза и подождал. Через несколько вдохов потолок вернулся на место.

— Есть что-нибудь поесть?

Степан впервые посмотрел на меня без тревоги.

— Каша. Овсяная. Подойдёт?

— Подойдёт всё, что вы приготовили.

Он понял, почему я так сказал, и лицо у него снова стало жёстким.

— Я дверь запру. Скоро вернусь.

— А ключ?

— Снаружи отпирается тем же ключом. Возьму с собой.

Для человека с ножом это вряд ли было серьёзным препятствием, но ломать дверь шумнее, чем изображать заботу у постели. Я согласился, а Степан забрал чашку с лекарством, обернув её полотенцем, и вышел.

Пока он отсутствовал, я разглядывал собственные руки и осторожно проверял, что ещё могу ими делать. Сгибать пальцы. Поднимать кружку. Держать её двумя руками, если налито немного. Для восстановления родового величия набор был скромным, зато несколько минут назад не было и этого.

Степан вернулся с миской, маленьким кувшином и ложкой. Ключ в замке повернулся один раз; войдя, он опять запер дверь, а миску поставил прямо себе на колени.

Каша была жидкой, с солью и маленьким кусочком масла. Я ел медленно, стараясь не показать, насколько голоден, а старик держал миску так, чтобы мне не приходилось наклоняться. Несколько ложек спустя пришлось остановиться: желудок болезненно сжался, и я вспомнил, что весь этот голод накопил не только я.

— Давно я нормально не ел?

— Последние дни мало. А сегодня почти совсем.

Я посмотрел на остаток каши.

— Оставьте рядом. Потом доем.

Степан поставил миску на столик, вытер ложку и внезапно спросил:

— Вы меня совсем не помните?

— Пока нет.

Он кивнул. Один раз, как будто получил распоряжение, которое осталось только исполнить.

— Вы мне помогаете, — сказал я. — Это я уже запомнил.

Старик опустил голову и принялся складывать полотенце. Полотенце было небольшое, но складывать его пришлось довольно долго.

***

Ратнев вернулся, когда в камине наконец занялись новые дрова.

В дверь он постучал, и уже одно это показалось заметным улучшением наших отношений. Степан отпер, в комнату вошёл управляющий с кожаной папкой, а за ним протиснулся Митя, державший подсвечник и деревянную доску для письма.

Доску я узнал сразу. Обычно такую кладут на колени человеку, которому неудобно вставать, но очень нужно что-нибудь подписать.

— Рад, что вы в состоянии говорить, — произнёс Ратнев.

— Сам рад.

Он задержал взгляд на моём лице. Вероятно, прежний Алексей разговаривал иначе, и мне следовало бы проявить осторожность, но я совершенно не знал, какой именно вариант прежнего поведения от меня ожидали: робкий, вежливый или уже мёртвый.

— Степан сообщил, что у вас затруднения с памятью.

— Есть немного.

— Тем более нам следует привести дела в порядок. Болезнь может затянуться, хозяйство требует постоянного управления, а ваши обязательства, к сожалению, не уменьшаются.

Он раскрыл папку, достал несколько листов и положил их поверх доски.

— Здесь всё изложено. Советую прочесть внимательно.

— Обязательно.

Я протянул руку. Доска легла на колени неожиданно тяжело, и пришлось удержать её второй ладонью. Митя заметил это, но отвернулся к камину.

Строки были выведены незнакомыми буквами, однако смысл проступал легко, будто я читал обычный русский текст. Спасибо речевой совместимости. Впрочем, отдельную благодарность я бы предпочёл выразить после того, как выяснится, что мелкий шрифт тоже перенесли правильно.

Первый лист назывался соглашением о добровольной передаче родового владения в счёт обязательств. Ниже стояла моя новая фамилия, затем шло длинное описание дома, земли и принадлежностей, а после начиналось самое интересное.

— Все принадлежности — это что?

Ратнев повернулся от камина.

— Имущество, относящееся к владению.

— Я понял. Перечень где?

— При соглашении составят опись.

— После подписи?

— В обычном порядке.

Я подвинул лист ближе к свету.

— А здесь написано, что я согласен с составом передаваемого имущества. Как я могу согласиться, если состава пока нет?

В комнате стало тише. Даже Митя перестал скрести ногтем засохший воск на подсвечнике.

Ратнев подошёл к кровати.

— Это общая формулировка. Все предметы, необходимые для вашего личного пользования, разумеется, останутся при вас.

— Где написано?

Он наклонился, посмотрел на лист и указал на нижнюю строку.

Там говорилось, что приобретатель вправе выделить прежнему владельцу необходимые вещи по собственному усмотрению.

— Вправе, — прочёл я. — То есть может выделить, а может не выделить.

— Не следует понимать буквально каждое слово.

Я поднял на него глаза.

В снабжении существовало несколько фраз, после которых человек мог смело переставать беспокоиться о том, не слишком ли он подозрителен. Эту я относил к числу наиболее надёжных.

— Тогда давайте напишем так, как следует понимать.

Ратнев выпрямился.

— Вы сами просили избавить вас от бремени управления.

— Возможно. Я этого не помню. Поэтому хочу прочесть.

— Конечно.

Последнее слово он произнёс с некоторым усилием.

На втором листе нашлось обещанное содержание. Выглядело оно приятно, пока я не дошёл до оговорки: размер определялся с учётом доходности передаваемого имущества.

Я посмотрел на холодный угол комнаты, куда так и не дошёл свет от камина.

— А если доходности не будет?

— Имение способно приносить доход.

— Сейчас приносит?

— Вы знаете состояние дел.

— Нет. У меня как раз затруднения с памятью.

Степан кашлянул в кулак.

Ратнев повернул к нему голову, но старик смотрел на огонь с невинным видом человека, которого наконец согрели.

— Общая сумма обязательств составляет тридцать шесть золотых, — сказал управляющий. — Это серьёзные деньги. Соглашение позволит вам освободиться от них и сохранить достойное положение.

Я не знал, сколько здесь стоит хлеб, лошадь или чужая совесть, поэтому оценить серьёзность денег не мог. Зато прекрасно понимал, что менять дом на обещание достойного положения без определённого размера выплат довольно рискованно.

— Расчёт покажите.

— Он внизу.

— Принесите, пожалуйста.

Ратнев сжал папку.

— Вам не следует утомляться.

— Тогда подпишу потом.

Впервые за всё время он перестал изображать заботу.

— Потом условия могут оказаться хуже.

Я положил листы на доску и медленно убрал с них ладонь, чтобы никто не решил, будто я готов отдать их вместе с подписью.

— Пока я даже эти не понял.

Он стоял рядом с кроватью, и я чувствовал, как снова начинает колотиться сердце. Слова получались спокойными, но тело помнило, что этот человек мог прижать его одной рукой. Степан приблизился к изголовью, поставил на столик свечу и остался там.

Ратнев отступил первым.

— Хорошо. Митя принесёт расчёт.

— И документы, на основании которых он составлен, — добавил я.

Молодой человек посмотрел на меня уже с откровенным несчастьем.

Я его понимал. Сам терпеть не мог, когда в конце рабочего дня требовали ещё и первичные документы.

***

Пока мы ждали бумаги, Степан решил сменить наволочку.

Я успел немного пропотеть, с волос на подушке осталось тёмное влажное пятно, а под самой щекой чувствовалась какая-то жёсткая складка. Старик помог мне наклониться вперёд, подложил ладонь под спину и потянул ткань.

Внутри негромко звякнуло.

Ратнев, до этого стоявший у окна, обернулся.

Степан замер. Потом осторожно провёл рукой по шву и достал оттуда плоский мешочек из той же ткани. Он был прихвачен к наволочке несколькими грубыми стежками.

На управляющего я старался не смотреть. Он и без того подошёл достаточно быстро, чтобы всё стало ясно.

— Дайте сюда, — сказал он. — Это следует приложить к документам.

Степан положил мешочек мне в ладонь.

— Печать вашего отца.

Вещица оказалась тяжёлой. Сквозь ткань чувствовались твёрдый круг и выступающий ободок, а один из стежков был затянут таким узлом, что я не сразу смог зацепить его ногтем.

— Она числится среди родового имущества, — продолжал Ратнев. — Для сохранности лучше передать мне.

Я поднял голову.

— Вы же здесь.

— Что?

— Сохраняйте. Я подержу.

Узел наконец поддался. Степан поддержал мешочек снизу, и в ладонь выпал круглый металлический медальон с маленькой петлёй. На одной стороне был вырезан герб, на другой поблёскивала гладкая потёртая поверхность. По самому краю шли мелкие знаки.

Герб я узнал: такой же темнел на деревянной спинке кровати. Ветвь, птица с расправленным крылом и что-то вроде узкого щита. Разобраться подробнее мешали пальцы и плохой свет.

Степан принёс свечу ближе.

Я провёл большим пальцем по ободку, попытался стереть налипшую нитку и по привычке прижал костяшки к губам. Разбитая кожа снова треснула. Я отнял руку, увидел кровь на пальце и машинально перехватил медальон поудобнее.

Капля попала на гладкую сторону.

Металл нагрелся.

Я дёрнулся, но пальцы не разжались, а где-то совсем рядом со мной хлопнуло тяжёлое полотнище.

Свет свечи исчез.

Перед глазами оказалась длинная комната с узкими окнами. Я стоял у стола, положив правую руку на такую же печать, только пальцы были широкими и в костяшках тянуло застарелой болью. Напротив сидели люди в тёмной одежде; один медленно поворачивал кольцо на большом пальце.

Я знал, что этот человек врёт.

Знал так просто и уверенно, как утром знал дорогу к офису, а ещё чувствовал на щеке сухую корку крови и тяжёлую усталость после долгой дороги.

“Сводная ведомость ничего не доказывает. Требуй подлинники”.

Голос прозвучал у меня в голове, однако рот тоже открылся, и я услышал собственные слова — низкие, резкие, с чужой хрипотцой:

— Прежде чем считать мой дом своим, покажи, на каком основании ты вошёл в него.

Человек с кольцом перестал улыбаться.

Комната качнулась, окна разошлись в стороны, и вместо стола появилась мокрая каменная лестница. Я поднимался по ней в тяжёлом плаще, держал за плечо мальчика и чувствовал, как под рубахой саднит свежая рана.

Мальчик всё повторял, что не хотел.

Я не видел его лица, только тёмную макушку и красное ухо.

“Хотеть и отвечать — разные вещи. Ты обещал, теперь делай”.

Потом кто-то смеялся у огня. Сильные руки раскалывали орех, женщина отбирала у меня чашку, а на коленях ворочался сонный ребёнок, цепляясь пальцами за вышитый ворот.

Это длилось одно мгновение и почему-то оказалось тяжелее лестницы и раны.

Я не знал ни женщины, ни ребёнка, но отпускать их не хотел.

За огнём открылась ещё одна комната.

И ещё.

Они уходили вглубь, не занимая места, и в каждой кто-нибудь работал. На длинном столе лежали клинки, рядом женщина месила тесто, человек с перевязанной рукой рисовал крепостную стену, а старик у окна правил текст договора. Я знал, как пахнет тесто у неё под ладонями, где слабое место в чужой кладке и на каком слове собираются обмануть человека напротив.

Все эти знания одновременно хотели стать моими.

Где-то захлопнулась книга.

“По очереди”, — сказал тот, с больными костяшками.

Комнаты замерли.

Дальше, за их спинами, продолжали открываться новые двери.

Я хотел спросить, сколько их вообще. Не успел: из глубины послышалось раздражённое “Дайте ребёнку сначала сесть”.

Мне было тридцать четыре года. Возразить я тоже не успел.

— Господин!

Меня держали за плечи.

Передо мной снова был Степан, за его спиной дрожал огонь, и медальон лежал в моей ладони. Кровь на нём пропала. По краю шевелилась тонкая светлая полоска, которая погасла, стоило мне моргнуть.

Я тяжело вдохнул.

— Сколько?

— Что?

— Долго я... так сидел?

— Недолго, — ответил Степан. — Глаза закрыли, и всё.

Ратнев стоял у самого изножья. Его взгляд был прикован к печати.

Я поднёс её ближе к лицу. Металл оставался тёплым, но больше ничего не происходило. У меня дрожали руки, и по этой дрожи нельзя было понять, стал я сильнее или, наоборот, только что окончательно испортился.

— Что это было? — спросил я.

Управляющий открыл рот, однако Степан ответил раньше:

— Печать узнала кровь.

— И должна была... показать?

Я не закончил. Не знал, как назвать увиденное, а перечислять при Ратневе чужие комнаты, разговоры и женщину с ребёнком было плохой идеей.

— Я такого не видел, — сказал Степан.

Он не отвёл глаз.

Вот и славно. Начинать знакомство с собственного безумия я предпочитал постепенно.

Ратнев протянул руку.

— Позвольте осмотреть. Подобные вещи после долгого хранения могут действовать непредсказуемо.

Я закрыл пальцы.

— Пока не надо.

Он остановил руку в воздухе, а затем убрал её за спину.

— Вы рискуете.

— Сегодня это уже привычно.

Степан молча отодвинул свечу, чтобы воск не капал мне на одеяло.

***

Митя вернулся с бумагами, когда я перестал слышать в ушах чужой смех.

Он принёс толстую тетрадь, перевязанную пачку расписок и лист со сводным расчётом. Всё это легло на доску поверх неподписанного соглашения, а я неожиданно точно понял, с чего нужно начинать.

Не потому, что память предков сделала меня выдающимся финансистом. Я по-прежнему не знал местных денег и мог едва удерживать голову. Просто мужчина с больными костяшками делал когда-то то же самое, а за ним стояло куда больше уверенности, чем я успел накопить за тридцать четыре года.

— Уберите соглашение вниз, — попросил я. — Сначала основание долга.

Ратнев взял верхний лист, но я придержал его краешек.

— Вниз, на доску. Не к себе.

Митя смотрел на нас так внимательно, что перестал сутулиться.

В расчёте всё было просто: тридцать золотых — основная сумма займа, шесть — начисленная плата за пользование. Итого тридцать шесть.

Сложить тридцать и шесть я мог без помощи рода.

Первоначальное обязательство обнаружилось в середине пачки. Бумага была плотной, сложенной по старым сгибам, а рядом с подписью темнел отпечаток герба. Я положил медальон возле него и увидел ту же птицу с ветвью.

Похоже, вещь действительно была наша.

— Сумма подтверждается, — сказал Ратнев.

— Я пока ничего не подтверждал.

Я переложил обязательство влево, документы о начислениях — вправо, а всё непонятное оставил в середине. Степан принёс низкий столик и поставил его вплотную к кровати, потому что на коленях бумаги уже не помещались.

В пачке нашлись две расписки о принятых платежах. Я прочитал первую, затем вторую и вернулся к сводному листу.

Два золотых. Ещё два. Получатель в обоих случаях подтверждал принятие денег в счёт того самого обязательства.

— Это где учтено?

Ратнев посмотрел, куда я показываю.

— Здесь изложено первоначальное состояние долга.

— Вы сказали, общая сумма составляет тридцать шесть.

— Для окончательного расчёта потребуется уточнение.

— Уточним. Тридцать плюс шесть, минус два, минус ещё два. Тридцать два.

Митя невольно шевельнул губами.

— На текущую дату, — добавил я, кивнув на лист с начислениями. — Если в этой пачке больше ничего нет.

Ратнев посмотрел на молодого человека.

— Почему не внесены платежи?

— Так вы же велели из старой ведомости...

— Я велел подготовить документы.

Митя замолчал. У него неприятно задёргалась щека.

Я придвинул расписки к Степану.

— Пусть пока полежат здесь.

Тот положил на них ладонь.

Очень удобно, когда вместо пресс-папье у тебя преданный человек с тяжёлой рукой.

Четыре золотых нашлись. Преступление от этого ещё не стало доказанным, а я не стал здоровее. Сначала следовало дожить до человека, который не зависел от указаний Ратнева.

Я вернулся к обязательству.

Я дочитал до условий досрочного взыскания. От мелких букв ломило виски, но на одной строке взгляд остановился.

Здесь действительно упоминалось прекращение рода. И добровольный отказ от владения.

— Если я подпишу соглашение, имущество можно забирать сразу? — спросил я.

— После оформления.

— А если не подпишу?

Ратнев посмотрел на медальон в моей руке.

— Родовое владение не может оставаться без признанного главы. Вы до сих пор не подтвердили дар, а без этого вступить в права главы невозможно. Поверенный прибудет утром, и вопрос всё равно придётся решить.

— Утром он за этим едет?

— В том числе.

Степан сделал шаг вперёд.

— Господин ещё не отказался от освидетельствования.

— Я это знаю.

— Тогда к чему бумаги?

— Чтобы избавить его от ненужного унижения.

Управляющий сказал это с таким спокойным достоинством, что я почти услышал, как ему следовало поблагодарить за деликатность.

Я посмотрел на свои руки. Синяки. Костлявые запястья. Пальцы, которые всё ещё не могли долго держать тяжёлую вещь.

— А если дар есть?

Ратнев вздохнул.

— Алексей, вы и сами знаете ответ. Ваш отец до последнего надеялся. Мы все надеялись.

— Я не помню.

— Удобная болезнь, — тихо произнёс он.

Степан перестал шевелиться.

Я удержал его взглядом и спросил:

— Кто может проверить?

Ратнев помолчал, а затем отступил к камину.

— Проверяющий прибудет вместе с поверенным. Можете пройти освидетельствование, если настаиваете. Но тратить остаток средств на публичное подтверждение очевидного я бы не советовал.

— Вы уже договорились о его приезде?

— Разумеется. Прекращение действующего рода требует оформления.

Я повернул медальон в ладони.

Выходило, для моей окончательной бесполезности уже заказали специалиста. Наверное, у него даже было отдельное удостоверение.

Мне снова почудилась длинная комната с узкими окнами. Чужая ладонь лежала на печати, человек с кольцом нетерпеливо барабанил пальцами по столу, а я знал, что сейчас нужно сказать. Не видел текста, не вспоминал прочитанного — просто знал последовательность слов, как знают движение руки, которой годами открывали одну и ту же дверь.

Я положил печать на обязательство.

— До рассмотрения права живого наследника родовое владение отчуждению не подлежит.

Где-то в доме ударил колокол.

Не громко, но низко; звук прошёл через кровать, через ступни и затих у камина. Пыль осыпалась с верхнего края отцовского герба.

Ратнев повернулся к двери.

— Что это было?

Степан долго смотрел на герб.

— Дом ответил.

— Здесь нет колокола, — сказал управляющий.

— Я знаю.

В коридоре скрипнула рама. Через открытую дверь был виден край портрета: нарисованная рука, прежде лежавшая на подлокотнике, теперь сжимала его. Я не видел, как она передвинулась, и очень рассчитывал больше такого не увидеть.

Управляющий отошёл от двери.

Я сидел на подушках, удерживая печать обеими руками. Со всеми вновь открывшимися преимуществами рода поднять её одной пока не получалось.

Степан выпрямился уже на первых словах. На последних он слегка наклонил голову — раньше, чем я закончил фразу.

Ратнев смотрел на меня молча.

Я сам испугался собственного голоса. Он не стал громче, но слова легли так ровно, будто я прежде произносил их перед людьми, от которых зависела моя жизнь, и научился обходиться без дрожи.

— Где вы это слышали? — спросил управляющий.

Очень хороший вопрос. В чужой голове я это слышал, и голова, возможно, принадлежала человеку, который умер задолго до рождения твоего дедушки. Сказать такое вслух я всё ещё не решался.

— Важнее, действует ли это.

Он сжал челюсти.

— До освидетельствования, — произнёс он наконец. — Только до него.

Я почувствовал, как спина понемногу размякает на подушках. Дом только что ответил на мою просьбу голосом несуществующего колокола. Ратнев, однако, признал лишь одну ночь и часть следующего дня. Судя по лицу Степана, дом умел спорить, но составлять протокол за себя ещё не научился.

Пока этого было достаточно.

— Значит, до освидетельствования ничего не выносят, — сказал я. — Расписки остаются здесь. Копию расчёта тоже оставьте. Соглашение я не подписываю.

Ратнев оставил сводный расчёт, затем протянул руку к пачке, и Степан убрал только те расписки, на которых лежала его ладонь. Остальные бумаги управляющий собрал сам, неторопливо, расправляя края.

— Вы не понимаете своего положения.

— Поэтому и разбираюсь.

Он захлопнул папку.

— Завтра разберётесь окончательно.

Когда дверь закрылась, я ещё некоторое время сидел прямо, а потом повалился на подушки и обнаружил, что мокрая рубашка прилипла к спине.

Степан молча забрал доску с коленей.

— Не вздумайте сейчас говорить, что мы победили, — попросил я.

— Я хотел предложить доесть кашу.

— Тогда давайте.

***

Вечер уходил на простые вещи.

Степан принёс чистую рубашку, помог переодеться и сменил влажную простыню. Я при этом делал вид, что очень занят рассматриванием стены, потому что тело доставляло достаточно неудобств и без необходимости показывать их другому человеку.

Под рёбрами наливался большой синяк. На предплечье обнаружился след чужих пальцев, а на голени — старая ссадина, обведённая грязноватой коркой. На спине тоже болело, но туда я не дотянулся.

Ни одна из этих вещей не объясняла, кто и когда их оставил. Лестница, падение, драка, тяжёлая болезнь — со слов управляющего годилось всё, и именно поэтому я решил пока верить только тому, что мог увидеть сам.

После переодевания стало легче. Я смог удержать миску одной рукой и доел оставшуюся кашу, а Степан тем временем осмотрел оконную раму, проверил засов и принёс из соседней комнаты тяжёлый стул.

— Это зачем?

— Под ручку поставлю.

— Вы же заперли.

Он посмотрел на меня.

Я кивнул:

— Правильно. Ставьте.

Потом он достал из-за камина старую кочергу, провёл пальцем по железу и положил возле своего места. Рукоять оказалась отполирована так, словно ей часто пользовались, а сам стержень был удивительно ровным.

Я посмотрел на кочергу, потом на его руки.

— Давно служите?

— Давно.

— Ещё отцу?

— И отцу.

Ответ был исчерпывающим. Я решил не требовать немедленно раскрыть всю биографию человека, который только что спас меня от затруднения, вооружённого ножом.

— Степан, а печать сама по себе доказывает, что у меня есть дар?

Он покачал головой.

— Доказывает, что вы Вересов. Действие родовой вещи — не то же самое, что собственный дар. Проверяющий должен увидеть ваш отклик на приборе и внести результат в запись.

— Даже если я сейчас начну светиться?

Степан подумал.

— На вашем месте я бы дождался проверки.

Я решил, что это разумный совет. В прежнем мире я тоже видел людей, чья очевидная пригодность к работе ничего не значила без нужной справки.

Печать лежала на столике рядом с расписками. Я взял её и осторожно провёл пальцем по гладкой стороне. Ничего не произошло. Кровь исчезла бесследно, но металл теперь был прохладным, обычным и тяжёлым.

Казалось, стоит ещё немного нажать — и вернётся та комната. Или женщина у огня. Или хотя бы голос, который подскажет, как завтра не опозориться перед специалистом по моей бездарности.

Я нажал.

Потом перевернул медальон.

Потом негромко попросил помочь.

Степан старательно занимался камином, давая мне возможность не объяснять, почему взрослый господин шепчется с семейной вещью.

— Это могло быть из-за болезни? — спросил я наконец.

Он обернулся.

— То, что я... сказал. И увидел.

— Могло. Я не лекарь.

— А слова вам знакомы?

Старик помедлил, потом кивнул.

— Отец ваш так говорил, когда спорил о владениях. Только немного иначе. Старую форму я давно не слышал.

— От кого слышали?

— От тех, кто служил прежде.

Он подложил полено и прикрыл заслонку. Разговор вышел коротким, но я запомнил его целиком.

Мне не хотелось считать каждую стариковскую паузу признаком тайны. Возможно, человек просто устал, боялся за меня и не любил вспоминать покойных. Но руку Ратнева он повернул без всякой усталости, а поклонился раньше, чем я успел договорить незнакомую фразу.

Ладно. Одно чудо за раз.

Я попросил иглу и нитку. Степан принёс коробочку, посмотрел, как я пытаюсь попасть в ушко, и молча забрал всё обратно. Через несколько минут у внутреннего шва рубашки появился небольшой карман, куда поместилась печать. Снаружи она почти не выступала.

Расписки он сложил отдельно и убрал в свой поясной кошель.

— Четыре золотых, — сказал я. — Не потеряйте.

— Не потеряю.

— Это я на всякий случай. Теперь я за них почему-то переживаю больше, чем за остальные тридцать два.

Степан впервые улыбнулся. Улыбка вышла короткой, но я заметил, что с ней он выглядит гораздо моложе.

— За эти уже не надо, — сказал он.

***

Ночью я просыпался несколько раз.

То от того, что затекла рука, то от шагов за дверью. Степан каждый раз уже смотрел туда, сидя на стуле у изголовья, а огонь отражался в маленьком железном крючке, которым он застегнул ворот.

Однажды в дверь тихо постучали.

Я замер.

— Кто? — спросил Степан.

— Это я. Митя.

— Что нужно?

— Управляющий велел передать. Лекарь задерживается. Утром будет.

Я посмотрел на старика. Он не потянулся к ключу.

— Передал. Ступай.

Шаги постояли за дверью, потом удалились.

Я долго слушал, как они затихают внизу, и пытался понять, собирается ли Митя меня убивать, боится ли Ратнева или просто очень хочет сохранить место. Разница была существенная, но проверять её на собственной шее не хотелось.

— Вы поспите, — сказал я Степану. — Я пока посижу.

— Лежите. До утра недолго.

Судя по чёрному окну, до утра оставалось достаточно, чтобы успеть совершить несколько ошибок. Я сунул руку под рубашку и коснулся кармашка с печатью.

Мне очень хотелось увидеть какой-нибудь ясный знак. Буквы перед глазами, список умений, приветственное сообщение с подробной инструкцией. Хотя бы стрелку, показывающую на человека, которому точно можно верить.

Но в комнате находились только старый слуга, кочерга и долг в тридцать два золотых по представленным документам.

Я попробовал сосредоточиться на тепле в животе. Оно появлялось, когда становилось совсем плохо, и понемногу расходилось по телу, однако приказов не слушалось. Стоило начать внимательно ждать, как отступало, оставляя после себя голод и желание почесать заживающую губу.

Наверное, это и был дар. Или каша. Слишком мало у меня пока было опыта, чтобы надёжно различать их действие.

— Алексей, — тихо произнёс Степан.

Я ответил не сразу.

Не потому, что задумался. Просто имя ещё не стало моим.

— Да?

— Если завтра ничего не выйдет... Вы всё равно не подписывайте сразу. Сначала выйдем оттуда. Разберёмся.

Я повернул голову.

Он смотрел на огонь, положив ладони на колени. Никакого тайного могущества в эту минуту в нём не было — только усталый старик, у которого за один вечер несколько раз отняли и вернули последнего близкого человека.

— Хорошо, — сказал я. — Сначала выйдем.

Мы больше не разговаривали. Я лежал и учился отзываться на новое имя, а Степан держал возле стула кочергу так, чтобы до неё можно было дотянуться, не вставая.

Под утро мне приснилась мама. Она стояла в прихожей и спорила с девушкой в светлом пальто, потому что та пришла менять лампочку без тапочек, а пол недавно вымыли.

Я проснулся с таким облегчением, что ещё несколько мгновений не открывал глаз.

Очень хотелось, чтобы это было правдой.

***

К рассвету я смог встать.

Для этого потребовалось сесть, подождать, опустить ноги, ещё раз подождать и крепко ухватиться за Степаново предплечье. Пол оказался ледяным, колени дрожали, но тело всё-таки удержало меня над поверхностью мира, и я счёл это хорошим началом дня.

До окна мы дошли вместе.

Снаружи находились двор, покосившаяся хозяйственная постройка и голое дерево, чью верхушку я видел с кровати. За оградой поднимались крыши. Где-то внизу ругались из-за лошади, стучало ведро, а над домами тянулся дым.

Город был живой и, похоже, давно привык обходиться без меня.

На стекле отразилось худое молодое лицо. Тёмные волосы, бледная кожа, синяк у виска. Я смотрел на себя и никак не мог совместить это отражение с человеком, который ещё вчера боялся увольняться без новой работы.

Внизу хлопнула дверь.

По двору прошёл незнакомый мужчина с плоской сумкой через плечо. У крыльца его встретил Митя, они обменялись несколькими словами, и сумка раскрылась.

Степан помог мне вернуться на кровать, а потом убрал стул от двери. На этот раз снаружи постучали громко, как стучат люди, заранее уверенные в праве войти.

На пороге стоял Ратнев. За ним виднелся посыльный с утреннего двора.

— Распоряжение о явке, — сказал управляющий. — Раз вы настаиваете на освидетельствовании.

Он протянул лист.

Я взял его и прочитал верхнюю строку. Потом перечитал ещё раз.

Ниже стояли моё новое имя, место и время. Сегодня, в полдень. В графе о предмете рассмотрения аккуратным почерком было выведено: «Подтверждение отсутствия дара у последнего представителя рода Вересовых».

— А если он всё-таки есть? — спросил я.

Ратнев посмотрел на меня с терпеливой улыбкой.

— Тогда внесут исправление.

Я опустил глаза на бумагу.

Мою бездарность уже назначили на полдень.

Глава 3. Дар отсутствует

Бумагу о моей бездарности я положил на столик рядом с долговым расчётом.

Документы хорошо смотрелись вместе. Один подтверждал, что у меня ничего нет, второй объяснял, сколько я за это должен.

Ратнев остался у двери, дожидаясь, когда я оценю предстоящее событие, а посыльный переминался за его спиной и разглядывал край ковра. По тому, как старательно он смотрел себе под ноги, можно было предположить, что жильцы этого дома редко радовались доставленным бумагам.

— Получение подтвердите, — сказал управляющий.

Посыльный достал дощечку с приколотым листом и протянул мне перо.

Я прочитал короткую строку, убедился, что подтверждаю только получение, и написал имя. Новое. Медленно, чтобы не вывести привычное «Антон» и не превратить утро в ещё более сложное мероприятие.

Ратнев наблюдал за пером.

— Подпись изменилась.

— Рука дрожит.

Я показал ему пальцы. Для разнообразия это было чистой правдой.

Управляющий ничего не ответил, забрал дощечку и отступил, пропуская посыльного. Степан проводил обоих за дверь, повернул ключ и посмотрел на меня.

— Надо позавтракать.

— Перед подтверждением бездарности?

— Тем более.

Я не возражал. С каждой минутой мне всё больше нравился человек, который при любых обстоятельствах начинал с еды.

Пока Степан грел кашу, я пытался найти собственный дар.

Сначала зажмурился и представил огонь. Потом свечу. Потом совсем маленькую искру, за которую не пришлось бы платить при порче имущества. Результат оставался одинаковым: за закрытыми веками было темно, а когда я открывал глаза, в комнате становилось светло благодаря окну.

Я протянул ладонь над пустой кружкой, пошевелил пальцами и шёпотом приказал ей подняться.

Кружка проявила характер.

Затем я попробовал обратиться к печати. Она лежала во внутреннем кармашке рубашки, и при каждом движении прохладный металл касался груди. Я достал её, провёл пальцем по ободку, вспомнил комнату с узкими окнами и человека с кольцом.

Человек не явился. Комната тоже.

Зато от долгого сидения заболела поясница, а в животе заурчало с такой уверенностью, будто именно это и предстояло предъявлять комиссии.

Я спрятал медальон. Девушка обещала шанс, а я уже успел решить, что вместе с ним полагается подробная инструкция и бесплатное сопровождение. Впрочем, после спасения её временного тела некоторая надежда на щедрость была простительна.

Степан вернулся с завтраком, и я спросил:

— Раньше я хоть что-нибудь умел? В смысле дара.

Он поставил поднос, поправил ложку и только потом ответил:

— Вы пытались.

— Понятно.

— Отец нанимал учителя. Потом другого. После смерти отца занятия прекратили.

— Кто прекратил?

Степан посмотрел на дверь.

Я кивнул и взял ложку.

Вчера я думал о прежнем владельце тела как о незнакомом юноше, которому очень не повезло. Теперь к этому добавлялись вещи, от которых становилось неприятно лично мне. Алексей жил здесь годами, слушал одни и те же слова, старался — и, похоже, постепенно поверил людям, которым было выгодно, чтобы у него ничего не получилось.

Насколько удобно, мы должны были выяснить к полудню.

***

Лекарь всё-таки приехал.

Я услышал во дворе голоса, затем по лестнице поднялись несколько человек, и Степан, переговорив через дверь, впустил в спальню невысокого мужчину с кожаной сумкой. У него были красные от холода руки, аккуратно подстриженная борода и выражение лица человека, который уже понял, что заплатят ему меньше положенного.

За лекарем появился проверяющий. Его я узнал по длинному футляру, который он держал обеими руками, и серебристому знаку на вороте. Следом вошёл тонкий господин с папкой, а Ратнев остался у порога, откуда было удобно слышать всё и ни за что не отвечать.

— Поверенный держателя закладной, — представился тонкий господин.

— Алексей Вересов, — сказал я, потому что с представлениями следовало упражняться при любой возможности.

Поверенный слегка наклонил голову.

Проверяющий поставил футляр на свободный край столика, но не открыл.

— Освидетельствование назначено на полдень. Мне сообщили о вашем состоянии. Сначала осмотр, затем решим, как проводить.

Он говорил без торжественности, и мне сразу стало спокойнее. За последнее время я встретил достаточно людей, которые при слове «порядок» начинали смотреть на моё имущество.

Лекарь попросил остальных отойти, сел рядом и взял меня за руку.

Я отвечал на вопросы, пока он щупал запястье, осматривал глаза, осторожно трогал припухлость на затылке и просил вдохнуть. На вдохе под рёбрами потянуло, я поморщился, а Степан сзади перестал шуршать бумагами.

— Что принимали?

— Лекарство, — ответил я. — Какое — не знаю.

Ратнев переступил порог.

— Средство от желудочного расстройства. Его давали ещё...

— Я спрашиваю больного.

Управляющий замолчал.

Это был первый медицинский приём в моей жизни, на котором я захотел оставить положительный отзыв ещё до окончания осмотра.

Степан принёс завёрнутую в полотенце чашку.

Лекарь не стал нюхать её, пробовать или подносить к свету. Только спросил, из неё ли я пил, и велел ничего не выливать.

— Это яд? — спросил я.

— По чашке не скажу. Содержимое надо исследовать, а вас — наблюдать. Сейчас у вас выраженная слабость и несколько повреждений, происхождение которых мне неизвестно. Почему меня позвали только ночью?

Я посмотрел на Ратнева.

Он развёл руками.

— Сначала состояние не вызывало опасений.

Лекарь медленно повернулся к нему, потом к моим выступающим ключицам. Комментировать не стал.

Проверяющий подошёл ближе.

— Исследование возможно?

— Сидя. Без требований напрягаться, задерживать дыхание и терпеть боль. Если станет хуже, прекратите. А после ему нужен покой, еда и осмотр в городе. Я оставлю запись.

— Здесь проводят? — уточнил я.

Проверяющий кивнул.

— В нижнем зале. Место указано в распоряжении. При вашем состоянии перенесём всё необходимое туда, вас ведут медленно. Если не сможете спуститься, поднимем стол наверх.

Я представил, как люди, приехавшие подтверждать мою несостоятельность, волокут стол по лестнице, и едва не согласился исключительно ради зрелища. Но внизу должны были быть свидетели, а оставаться с Ратневым за одной дверью мне уже надоело.

— Спущусь. С помощью.

Лекарь кивнул Степану, вынул из сумки чистую склянку и занялся чашкой. Проверяющий снова взял футляр, поверенный переставил папку из одной руки в другую, а я спросил:

— На чём вы приехали?

Проверяющий удивился.

— В экипаже. Почему?

— Хотел понять, смогу ли потом доехать до городского лекаря.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Сможете.

— И Степан со мной?

— Если пожелаете.

— Тогда мне нужно сообщить ещё кое-что. Без управляющего.

Проверяющий посмотрел на Ратнева и попросил его с поверенным подождать за дверью. Степан остался. Я коротко пересказал услышанный вчера разговор, а старик подтвердил, что видел нож у моей постели. О загробном кабинете я, разумеется, умолчал.

Проверяющий сделал несколько пометок.

— Это передадим в городскую стражу вместе с лекарской записью. Сопровождение я предупрежу сейчас. До окончания исследования вы не останетесь с ними наедине.

Я отпустил край одеяла.

План на случай полного провала постепенно становился лучше. В нём наконец появился выход из дома.

***

К полудню меня одели, причесали и почти полностью собрали в человека.

Больше всего сил отняли сапоги. Они оказались длинными, жёсткими и были рассчитаны на владельца, который мог наклоняться без того, чтобы видеть перед глазами тёмные круги. Степан помог, потом достал из шкафа тёмный сюртук, почистил ворот и на мгновение задержал в руке маленькую серебряную застёжку.

— Отцовская, — сказал он, заметив мой взгляд. — На шейный платок.

Я рассмотрел вещицу: узкая птица с одним приподнятым крылом, гладким от прикосновений.

— Давайте без неё. И так тяжело дышать.

Степан убрал застёжку в карман сюртука, а ворот оставил свободным. Печать по-прежнему лежала в пришитом кармашке рубашки; я проверил её рукой, затем сунул во внутренний карман сводный расчёт. Расписки оставались у Степана.

На лестнице пришлось останавливаться. Я держался за перила одной рукой и за старика другой, а он двигался так, будто мы просто неторопливо спускались к завтраку. Ни разу не потянул и не сказал, что осталось немного.

Внизу пахло воском, сыростью и чужой мокрой одеждой.

Зал оказался длиннее, чем я ожидал. Вдоль стен висели потемневшие портреты, у дальнего окна стоял большой стол, а ближе к двери собрались люди, которых я никогда прежде не видел. По их поворотам и внезапно оборвавшимся разговорам можно было понять, что меня ждали.

Один мужчина держал под мышкой свёрнутую опись. Другой, в хорошем пальто, неторопливо разглядывал камин. Возле него женщина в перчатках что-то шепнула спутнику, когда я остановился на последней ступени.

У входа стояли двое в одинаковых тёмных мундирах. Один следил за дверью, второй помогал молодому писарю устанавливать скамью возле стола. На их поясах висели сабли, и я с облегчением заметил, что хотя бы эти ножи никто не пытался выдать за медицинские принадлежности.

— Они с проверяющим, — тихо сказал Степан.

— Хорошо.

Я не спрашивал, кто именно. Пока мне было достаточно, что не с Ратневым.

Поверенный стоял у стола с раскрытой папкой. Управляющий разговаривал с мужчиной, который осматривал камин, а Митя при нашем появлении тут же поднёс кресло.

Степан проверил его рукой, подвинул ближе к столу и помог мне сесть.

— Кто все эти люди? — спросил я.

Ратнев повернулся.

— Заинтересованные лица. Сведения о прекращении рода подлежат открытому оглашению.

— Я пока не прекратился.

— Господин Вересов прав, — произнёс проверяющий, не поднимая головы от футляра. — Пока рассматривается наличие дара. Прекращение рода — отдельное решение, и принимать его заранее никто здесь не уполномочен.

Писарь зачеркнул что-то в верхней строке своего листа.

Я посмотрел на его перо с неожиданной симпатией.

За окнами раздались удары колокола. Я не стал их считать: в новом мире у часов могли быть собственные представления о правильном количестве, а ошибиться на самом первом официальном мероприятии из-за самоуверенности было бы обидно.

Проверяющий дождался тишины и открыл футляр.

Внутри находился прозрачный кристалл в металлической оправе. По форме он напоминал короткое толстое перо, поставленное остриём вверх. Основание было чёрным, отполированным, с выемками для пальцев; вдоль передней стороны шла узкая светлая планка с делениями. Рядом лежали кожаные перчатки, маленький ключ и лист в пятнах от частого употребления.

Никакого величественного свечения. Прибор выглядел дорогим, сложным и совершенно равнодушным к тому, сколько людей связывало с ним надежды.

Проверяющий установил его на стол, повернул ключ и прикоснулся к углублению на основании.

В кристалле появилась тонкая жёлтая нитка. Она поднялась до одной из отметок, дрогнула и осталась на месте.

— Контрольный отклик устойчив, — произнёс проверяющий. — До начала исследования прошу передать родовые предметы и действующие обереги на отдельный стол. После вернём.

Я посмотрел на Степана.

Он кивнул.

Пришлось расстегнуть верхние пуговицы и достать медальон. Проверяющий не взял его в руки: попросил меня самого положить печать на маленький столик справа, а писарю велел записать, что я передал одну вещь.

— Что-нибудь ещё?

— Серебряная застёжка в кармане. Не знаю, действует ли.

— Положите тоже.

Я выложил птицу рядом с медальоном.

Писарь добавил вторую строку.

Ратнев смотрел на столик с таким напряжением, что я повернул кресло чуть боком: теперь мог видеть и прибор, и собственные вещи.

— Ладонь сюда, — сказал проверяющий. — Не давите. Дышите свободно. Если знаете способ вызвать дар, можете воспользоваться, но через боль ничего делать не надо.

Я положил руку на основание.

Чёрный камень был прохладным. Выемки совпали с пальцами не совсем точно, пришлось немного растопырить мизинец, а под локтем натянулся рукав сюртука.

Я смотрел на кристалл и пытался почувствовать хоть что-нибудь помимо неловкости.

Огонь. Тепло. Жёлтая нитка.

Нитки не было.

Рядом скрипнуло перо.

Я прикрыл глаза и поискал то слабое внутреннее тепло, которое помогало мне со вчерашнего вечера. Оно существовало: где-то под рёбрами, глубже боли, будто там держали ладонь. Я попытался подвести его к плечу, потом к предплечью, но ощущение тут же распалось.

— Не торопитесь, — сказал проверяющий.

Это было хуже, чем если бы он потребовал торопиться.

За спиной кто-то осторожно выдохнул, Степан придвинулся ближе, а я неожиданно вспомнил совершенно чужое утро. Мальчик сидел у стола, смотрел на неподвижную свечу и ждал, когда отец скажет, что на сегодня хватит.

Картинка исчезла прежде, чем я успел понять, пришла ли она из печати или я сам её придумал.

Свеча так и не загорелась.

Я открыл глаза.

Кристалл оставался прозрачным.

Проверяющий попросил убрать руку, повернул ключ, коснулся основания сам и вновь получил жёлтую нитку. Подождал, сверился с отметкой и кивнул писарю.

— При первичном исследовании регистрируемого отклика не получено.

Ратнев опустил плечи.

Я заметил это раньше, чем понял смысл заключения: до сих пор он тоже ждал, тоже не знал, чем всё закончится. Теперь ему стало легче.

А мне — нет.

Поверенный придвинул к себе папку, мужчина с описью выпрямился у стены. Я посмотрел на Степана и увидел, что старик держит руки за спиной, хотя раньше всегда помогал мне сразу.

Наверное, боялся показать, как они у него сжались.

— Это окончательно? — спросил я.

— Пока первичный результат. Перед оформлением вы можете заявить обстоятельства, которые считаете существенными.

Я провёл ладонью по лбу. Хотелось сказать, что лично получил дар от существа, перед которым загробный распорядитель прятал бублик. Но проверяющий пока производил впечатление порядочного человека, и портить ему день подобными сведениями было жалко.

— Со вчерашнего вечера я восстанавливаюсь быстрее, чем ожидал. И печать показала мне то, чего я не знал.

— Это отмечу. Действие родового предмета само по себе наличия собственного дара не удостоверяет.

— Мне уже объяснили. Но я хочу повторить.

Ратнев шагнул вперёд.

— Господин Вересов тяжело болен. Не стоит превращать это в зрелище.

Я оглянулся на людей у стены.

— А их вы зачем позвали?

Управляющий замолчал.

Проверяющий внимательно посмотрел на меня, затем на лекарскую запись, лежавшую у писаря.

— Повторное исследование по заявлению возможно. Придётся раскрыть расширенный контур. Он требует отдельной подготовки, а сбор вносит заявитель. Если первичное заключение будет изменено в вашу пользу, сбор возвращается.

— Сколько?

Он назвал сумму в серебре.

Мне она ничего не сказала. Я повернулся к Степану.

Тот слегка покачал головой.

Я посмотрел на серебряную птицу, лежавшую возле медальона.

— Под залог примете?

Проверяющий посмотрел на застёжку, затем на писаря.

— Оцените и выдайте расписку. Если хватает, оформляйте.

Степан наклонился ко мне.

— Господин Алексей, может, сначала...

Он не договорил.

Я понял, что старик хотел предложить уйти. Именно об этом мы условились ночью: ничего сразу не подписывать, выбраться из дома, а дальше разбираться. У него был план на случай моей бесполезности, и, судя по лицу, он готов был исполнить его хоть сейчас.

— Один раз попробуем, — сказал я.

— Вы уже пробовали.

Я посмотрел на серебряную птицу.

Человек, чьё тело я занял, тоже пробовал. До тех пор, пока ему не объяснили, что пора перестать.

— Тогда ещё один.

Степан выпрямился и отступил, давая писарю подойти к столику.

Серебра хватило. Застёжку убрали в мешочек при документах, мне выдали расписку. Я проводил птицу взглядом, пока писарь не заслонил её локтем.

Ратнев смотрел на процедуру с откровенным раздражением.

— Всё это только увеличивает расходы.

— Залог внесён личной вещью, — ответил проверяющий. — Возражения держателя закладной по поводу состава залога принимаются письменно. Вы его представитель?

— Я управляющий имением.

— Тогда не мешайте исследованию.

Я впервые увидел, как Ратнев не нашёл подходящих слов. Поверенный держателя закладной, который стоял тут же, почему-то тоже не спешил ему помогать.

***

Подготовка заняла дольше самого первого испытания.

Проверяющий надел перчатки, раскрыл по сторонам основания низкие защитные створки и попросил всех отойти от стола. Писарь забрал бумаги, Митя отодвинул скамью, а Степан встал за моим правым плечом.

— Дальше, — сказал проверяющий.

— Я поддержу его, если понадобится.

Тот оценил расстояние и кивнул.

Затем он вынул ключ, вставил другим концом и повернул. В основании щёлкнуло, верхняя оправа приподнялась, и под ней показалась вторая полоса отметок, тёмных и неровных. Словно прибор под аккуратным официальным воротничком носил старую рабочую рубаху.

— Зачем две шкалы? — спросил я.

— Первая для обычного исследования. Расширенный контур позволяет проверить то, что она не различает.

— То есть он всё-таки может не заметить дар?

— Именно поэтому существует повторная проверка.

Он не выглядел ни обиженным, ни смущённым. Осмотрел крепления, положил ладонь на камень, дождался жёлтого света и только потом уступил мне место.

Я невольно взглянул на его руку.

— У вас каждый раз получается.

— Меня этому учили.

— Долго?

Он посмотрел на людей у стены, потом снова на меня.

— Дольше, чем вы сегодня пробуете.

Справедливо. Обычно мне не нравилось, когда специалист напоминал о собственной подготовке, но сейчас от его спокойствия была прямая польза: я хотя бы перестал стыдиться того, что не умею пользоваться неизвестно чем.

Я снова положил руку на основание. Камень уже немного согрелся.

Проверяющий подвинул кресло ближе, чтобы мне не приходилось тянуть плечо, и опустил перед кристаллом прозрачный щиток.

— Ничего не выжимайте из себя. Вспомните момент, когда чувствовали проявление. Как это было?

— Становилось тепло. Вот здесь.

Я показал свободной рукой под рёбра.

Он кивнул.

— И дальше?

— Становилось легче.

— Вы пытались вывести это тепло наружу?

— Только сейчас. Не получилось.

— Не гоните его по отдельным частям тела. Вы не знаете, как это делается, и начинаете мешать самому себе. Попробуйте просто разрешить ему выйти через ладонь. Прибор примет отклик.

«Просто» было любимым словом людей, которые что-нибудь умели. Просто заменить прокладку, просто настроить доступ, просто отпустить то, о существовании чего я узнал вчера. Но другого совета у меня не было.

Я прикрыл глаза.

Тепло нашлось не сразу. Под рёбрами ныло, под коленом тянуло, хотелось откашляться, а в зале кто-то переступал с ноги на ногу, не решаясь сделать это тихо. Я перебирал ощущения одно за другим, пока не перестал искать что-то величественное.

Там действительно было тепло.

Небольшое, ровное, почти домашнее. Так нагревается место под ладонью, если долго лежать неподвижно и не думать о том, что скоро нужно вставать.

Я перестал тащить его к плечу.

Пусть выходит, если хочет.

Ничего не произошло.

Я подождал ещё немного, чувствуя, как под воротом собирается пот, а затем вдруг понял, что держусь за это ощущение. Как за последнюю вещь, которую нельзя отдавать, потому что больше никто ничего не даст.

Я умер. Получил новое тело. Снова чуть не умер. Конечно, хотелось хоть что-то оставить при себе.

Но девушка не говорила, что дар кончится, если поделиться теплом с куском камня.

Я выдохнул и разжал свободную руку на колене.

Под ладонью, лежавшей на основании, стало горячо.

— Есть, — негромко сказал проверяющий.

Я открыл глаза.

Внутри кристалла поднималась светлая нить. Она была почти белой, только возле самого основания отливала жёлтым, и двигалась ровно, без рывков, будто кто-то осторожно наполнял узкую стеклянную трубку.

Нить прошла ту отметку, возле которой останавливался отклик проверяющего.

Я повернулся к нему, не удержавшись от улыбки.

Он не улыбался. Смотрел на нижнюю часть прибора.

— Не усиливайте.

— Я ничего не делаю.

Белая нить превратилась в полосу. По краям кристалла выступило мягкое сияние, и отметки на передней планке стали видны хуже.

В зале кто-то отодвинул стул.

— Руку уберите, — сказал проверяющий.

Я поднял ладонь.

Шкала продолжала расти.

Не светлая полоса внутри кристалла. Сама шкала.

Последняя видимая отметка выскользнула из-под оправы, легла светом на стол и поползла дальше по скатерти. За ней появилась следующая. Писарь убрал чернильницу с её пути, затем поднял бумаги, а отметки добрались до края, переломились вниз и продолжились уже по ножке стола.

— Что записывать? — спросил он.

Проверяющий не ответил.

Деления пересекли пол. Возле сапога Ратнева появилось незнакомое обозначение, и управляющий отступил, словно боялся случайно его подтвердить.

Я держал обе руки на виду.

Очень хотелось пояснить, что ничего такого не заказывал.

Тепло оборвалось сразу, а свет остался. Чёрное основание тихо загудело, серебристая планка пошла пятнами, и тонкий ободок у верхушки кристалла разошёлся с сухим щелчком.

Степан подхватил меня под мышки и вместе с креслом оттащил от стола.

Я успел увидеть, как проверяющий поворачивает ключ. Раздался хруст, передняя планка ударила в прозрачный щиток, а по кристаллу сверху вниз пробежала трещина.

Потом стало темнее.

Не потому, что погас свет за окнами. Просто глаза успели привыкнуть к тому, что стояло на столе, и теперь обычный полдень выглядел довольно скромно.

Меня держали за плечи. Ноги болтались перед креслом, которое Степан почему-то ещё не поставил ровно.

— Всё, — сказал проверяющий.

Он произнёс это громко, глядя на шагнувшего к нам стражника.

— Воздействие прекращено. Никому к столу не подходить.

Степан опустил кресло. Я вцепился в подлокотник и постарался вдохнуть так, чтобы не зацепить рёбра.

Проверяющий вынул ключ, завернул его в плотную ткань и осмотрел собственную перчатку. На тёмной коже возле большого пальца осталась светлая полоса.

— Вы не обожглись? — спросил я.

Он поднял на меня глаза.

— Нет. Вы?

Я посмотрел на ладонь. Кожа порозовела, пальцы дрожали, но боли не было.

— Вроде нет.

Он кивнул лекарю, который стоял у окна. Тот тут же подошёл ко мне, взял руку, осмотрел пальцы и попросил согнуть их.

Пока я сгибал и разгибал кисть, в зале никто не произнёс ни слова.

Я подумал, что для отсутствующего дара получилось довольно шумно.

***

— Посторонний источник, — сказал Ратнев.

Проверяющий медленно повернул голову.

— Где?

— Родовая печать. Она уже действовала вчера. Возможно, остаточное влияние.

Я посмотрел на столик справа. Медальон лежал там, где я его оставил, неподвижный и совершенно тусклый.

— Защитное отделение исправно, — ответил проверяющий. — Оно для этого и предусмотрено. От предметов вне измерительного места питание в контур не поступало.

Он указал на маленький матовый камень у края основания. Я раньше принял его за крепление.

— Защитное отделение не пропускало питание от печати. Возражение запишем, если настаиваете.

Ратнев посмотрел на писаря.

Тот уже держал перо наготове.

— Я лишь указал возможную причину.

— Проверили. Исключили.

Лекарь отпустил мою руку и поправил рукав.

— Ему надо воды.

Степан пошёл к подносу, а я проводил его глазами. Он впервые за утро отступил от меня дальше, чем на вытянутую руку, и я понял, что прямо сейчас меня действительно никто не собирается убивать.

По крайней мере, при всех.

Проверяющий вернулся к столу. Дождался, пока от основания перестанет подниматься едва заметный пар, и осторожно поднял отлетевшую планку щипцами из футляра.

Под ней открылась остальная часть тёмной шкалы, которую я увидел перед повторным исследованием.

Отметки были нанесены прямо на тёмный металл, затёрты по краям и совершенно не походили на аккуратные современные деления. Между ними виднелись короткие надписи. Светлое продолжение шкалы на полу погасло, но писарь всё ещё обходил то место, где оно лежало.

Проверяющий нагнулся, отодвинул щиток и застыл.

— Что? — спросил поверенный.

— Основа старше наружной калибровки.

— Это влияет на заключение?

— На моё понимание случившегося — влияет.

Он достал из футляра сложенный лист, развернул, пробежал пальцем по строкам, затем повернул лист к свету. Я видел только оборот, покрытый мелкими следами старых исправлений.

Проверяющий позвал писаря.

Они некоторое время смотрели на надписи вдвоём.

Я пил воду и не торопил. Очень не хотелось оказаться человеком, который сломал сложную вещь, а теперь ещё мешает выяснить, сколько за неё платить.

— При первом исследовании мог сработать отвод, — произнёс проверяющий наконец. — Обычный контур переводит избыточный поток в основание прежде, чем тот наберёт регистрируемый свет. Расширенный удерживает его дольше. Основа выдержала. Верхняя часть — нет.

Я посмотрел на расколотый кристалл.

— То есть в первый раз он ничего не показал, потому что было слишком много?

— Это возможное объяснение первого результата. Второй мы все видели. Я могу официально подтвердить наличие дара и превышение предела, а число, которое ушло под шкаф, выдумывать не стану.

— Сильного?

Проверяющий положил лист на стол.

— Превысившего предел данного прибора.

— Насколько?

— Прибор не сообщил. Он разрушился.

Трудно было спорить с настолько добросовестной формулировкой.

Я посмотрел на старую шкалу.

— А эти отметки?

— Другая система делений. Копию передадим специалистам вместе с остатками. Пока я не вправе переводить её в действующую меру.

Он ещё раз склонился над тёмной полосой и невольно хмыкнул.

— Что там написано? — спросил я.

— «Для начального обучения».

Проверяющий перевернул расколотую оправу.

Под первой надписью обнаружилась ещё одна, гораздо мельче.

— Что там? — спросил я.

— «Безопасно при работе с учениками, ещё не научившимися удерживать дар».

Он дочитал, положил металл и снял перчатку. Под ней рука оказалась совершенно спокойной. Вторая, которой он поправлял бумаги, почему-то дрожала.

— Значит, не рассчитали? — осторожно уточнил я.

— Рассчитали, — сказал проверяющий. — Только расчёт исходил из того, что ученик находится с одной стороны шкалы.

— А я?

Он посмотрел на угол, до которого успели доползти светлые отметки.

— Пока оставим графу пустой.

Писарь уже приготовил новую бумагу. В верхней строке было выведено «Результат нуждается в уточнении», и он очень старательно не смотрел на стены.

Я поставил кружку.

В посмертном кабинете мне обещали мир с возможностями для развития. Начинало казаться, что возможности здесь заранее готовили с большим запасом.

***

Решение заняло гораздо больше времени, чем разрушение прибора.

Проверяющий продиктовал заключение. Писарь быстро писал, время от времени поглядывая на футляр с осколками.

— Я ничего не превышал намеренно.

— Видел, — сказал проверяющий. — Так и внесено.

— А прибор?

— Повреждён при штатном исследовании. Претензий к испытуемому нет.

Он произнёс это достаточно громко, чтобы услышал Ратнев, и я смог наконец откинуться на спинку.

За спиной шептались. Мужчина с описью свернул её плотнее и убрал под мышку. Женщина в перчатках больше не говорила со спутником; оба смотрели на меня, словно я незаметно сменил не только тело, но и ценовую категорию.

Мне хотелось попросить их уйти. Слабость возвращалась, ноги мёрзли в сапогах, а во рту появился неприятный сухой вкус. Но официальная часть ещё не закончилась.

Проверяющий встал перед столом.

— Собственный дар подтверждён. Его меру выяснит академия. Заключение передадим для оформления наследства, — объявил проверяющий.

Степан медленно опустил голову.

На этот раз я знал, что он услышал каждое слово.

Поверенный держателя закладной закрыл папку.

— Требование о досрочном взыскании по этому основанию снимается. Само обязательство сохраняется.

— Тридцать два золотых по представленному расчёту, — сказал я. — С учётом двух расписок по два.

— Расписки предъявите.

Степан достал их из кошеля, разложил перед поверенным и не убрал руку, пока тот не начал читать.

Тонкий господин внимательно проверил обе, заглянул в свою папку и кивнул.

— Учтём при сверке. Заключение об окончательном остатке долга получите отдельно.

Я не стал спорить. Для начала было достаточно, что никто больше не собирался забирать дом сегодня, а четыре уплаченных золотых перестали существовать только в наших воспоминаниях.

— Есть ещё одно обстоятельство, — произнёс проверяющий.

Ратнев поднял голову.

Мне это выражение тоже не понравилось. Обычно вслед за ним появлялись документы, которые не помещались на первую доску.

— Дар, предел которого не установлен при расширенном исследовании, подлежит обязательному определению в академии. До вынесения полного заключения носитель принимается под временную императорскую защиту.

Я посмотрел на него.

— В каком смысле?

— В прямом. Вы должны оставаться доступны для дальнейшего исследования, а местные имущественные споры не могут препятствовать вашему освидетельствованию. Попытки принуждения будут рассматриваться уже с учётом этого статуса.

Он перевёл взгляд на Ратнева.

— Господин заявил о возможном отравлении и угрозе со стороны лиц, находившихся в доме. Я не устанавливаю виновных. Но оставить его после такого результата без независимого надзора не могу.

Управляющий побледнел.

— Вы принимаете слова больного человека за обвинение?

— За заявление. Это разные вещи.

Проверяющий повернулся к стражнику и передал ему лекарскую запись.

— Чашку и пробу принять с описанием. Показания получить отдельно, без присутствия лиц, которых они касаются. До прибытия смены вы с напарником остаётесь здесь. Распоряжение сейчас оформим.

Стражник кивнул.

Я не ожидал, что облегчение окажется таким телесным. Отпустило плечи, язык перестал прилипать к нёбу, а рука, которую я всё ещё держал на подлокотнике, вдруг разжалась сама.

— А Степан останется? — спросил я.

— Вы хотите, чтобы остался?

— Да.

— Значит, останется. Если сам согласен.

Я обернулся.

Старик посмотрел на проверяющего так, будто тот задал один из самых нелепых вопросов за всю его службу.

Проверяющий слегка улыбнулся.

— Понятно. Внесём.

***

Дом удивительно быстро научился вести себя иначе.

Люди у стены стали говорить тише, Митя принёс мне подушку под спину без подсказки Ратнева, а сам управляющий несколько раз пытался подойти к столу и каждый раз обнаруживал, что его внимание требуется в другом месте.

Стражник попросил показать кабинет с хозяйственными бумагами. Поверенный решил присутствовать при составлении перечня, потому что документы касались и его доверителя. Ратневу предложили открыть дверь, обеспечить доступ и не перемещать ничего до окончания описи.

— Я всё ещё управляющий, — напомнил он.

— Тем проще вам будет помочь, — ответил стражник.

Это мне понравилось даже больше, чем отцовская печать.

Я, правда, быстро напомнил себе, что дело ещё не раскрыто. Управляющего не арестовали. Он мог оказаться частью гораздо более неприятной истории, а мог попытаться объяснить всё нерадивостью помощника и моей болезнью. Но теперь хотя бы бумаги перестали зависеть исключительно от его хорошего настроения.

Проверяющий собирал остатки прибора.

Осколки легли в футляр, описание — под крышку. Замки щёлкнули, и я с облегчением перестал видеть разбитый кристалл.

— Простите, — сказал я.

Он поднял глаза.

— За что?

— Он у вас дорогой, наверное.

Проверяющий посмотрел на футляр.

— Дорогой. Но назначение у него было вполне определённое. Если бы я предпочёл сохранить прибор ценой неверного заключения, то стоил бы меньше него.

Он протянул руку к печати на столике, но остановился.

— Заберите сами, пожалуйста. Писарь отметит возврат.

Я спрятал медальон под рубашку.

Серебряную птицу тоже вернули. В расписке появилась отметка о возврате залога в связи с изменением первичного заключения. Я проверил, что застёжка та же, и положил её во внутренний карман, рядом со сводным расчётом.

Степан смотрел на карман, пока я не застегнул сюртук.

— Сохранили, — сказал я тихо.

— Вижу.

Я не понял, говорил он о застёжке или о чём-то другом, и уточнять не стал.

Писарь передал мне ещё один лист.

Я прочитал первую строку и поднял голову.

— Обязательное обучение?

Проверяющий кивнул.

— Направление в академию. Сначала восстановление под наблюдением лекаря, затем явка в срок, который назначат после рассмотрения заключения.

— А если я не хочу?

— Дар вы уже предъявили. Пользоваться им без обучения после такого результата вам не разрешат.

— Я бы и с обучением сначала осторожно.

— Это правильное намерение. Его желательно сохранить.

Он повернул лист и показал нужные пункты.

Теперь следовало являться по вызову, сообщать о попытках давления и ждать учебного допуска. На дом, впрочем, больше никто не смотрел как на уже освобождённый для продажи.

— А как мне понять, что считается опытом?

— Пока не пытайтесь намеренно повторить то, что сделали за столом.

— Даже чтобы согреться?

Проверяющий посмотрел на расколотый кристалл в футляре.

— Особенно.

Я подписал получение направления.

Вчера я хотел просто не потерять дом. Сегодня выяснилось, что для этого придётся получить ещё одно образование. И всё же, когда я посмотрел на Степана, стоявшего рядом с креслом, предложение уже не казалось чрезмерным.

Мы остались дома. Оба.

***

Обратно наверх меня повели раньше, чем закончили осмотр кабинета.

Лекарь настоял, что с меня хватит, и Степан на этот раз не стал делать вид, будто мы гуляем. На лестнице он почти нёс меня, крепко подхватив под локоть, а я старался переставлять ноги достаточно часто, чтобы хоть немного участвовать в процессе.

Кровать встретила теплом. Оказывается, Митя успел принести ещё одно одеяло и разжечь камин, пока внизу я доказывал право пользоваться родовым постельным бельём.

Я снял сапоги с помощью Степана, лёг и несколько минут просто смотрел в потолок.

Паук сидел возле трещины.

Он ничем не выразил своего отношения к моему успеху, и это оказалось приятно. Хоть кто-то в доме не собирался немедленно пересматривать знакомство.

Степан поставил на столик кружку, положил рядом возвращённую застёжку и сел.

Просто сел. Не вполоборота к двери, не придерживая кочергу, не готовясь в любую секунду подхватить меня. Опустился на стул и долго расправлял пальцы на коленях.

— Вы теперь поспите, — сказал я.

— Сначала поедите.

— А потом?

— Потом посмотрим.

Я закрыл глаза и улыбнулся.

За дверью прошёл стражник. Остановился, негромко спросил что-то у Мити, затем шаги удалились. Раньше подобные звуки заставляли задерживать дыхание; теперь я впервые смог слушать их, не пытаясь понять, сколько человек отделяет меня от ножа.

Дар молчал.

Под рёбрами тянуло, в плечах стояла тяжесть, и к собственному организму у меня оставалось множество вопросов. Никакого ощущения всемогущества после сломанного прибора не появилось. Хотелось есть и спать, причём порядок был не так уж важен.

Степан ушёл за обедом, а я достал из кармана серебряную птицу и положил рядом с направлением.

На бумаге моё новое имя выглядело уверенно. Алексей Вересов. Обладатель подтверждённого дара, требующего дальнейшего определения.

Антон в эту формулировку не помещался, но пока мог пожить между строк.

Я почти задремал, когда в дверь постучали.

— Господин, письмо, — сказал Митя снаружи.

Я открыл глаза.

— От кого?

Последовала пауза, затем послышался голос Степана: он, видимо, возвращался с кухни.

— Мне дай.

Старик вошёл с подносом на одной руке и конвертом в другой. Поставил обед, посмотрел на печать и неожиданно нахмурился.

— Что там? — спросил я.

— Из дома вашей невесты.

Я приподнялся на локте и тут же пожалел: под рёбрами кольнуло.

— Моей кого?

Степан посмотрел на меня, потом прикрыл глаза.

— Забыл сказать.

Я осторожно устроился на подушке.

Последний наследник опозоренного рода, долги, покушение, необыкновенный дар и обязательное обучение. Где-то здесь действительно оставалось небольшое свободное место.

— Она тоже в городе?

— Да.

Я вскрыл конверт.

Письмо было коротким. Завтра предполагался визит для окончательного обсуждения обстоятельств, препятствующих дальнейшему исполнению брачных обязательств. Присутствие свидетелей признавалось желательным.

Внизу стояла подпись, которую я пока не умел связывать ни с лицом, ни с голосом.

— Это она меня поздравляет? — спросил я.

Степан прочёл протянутый лист.

— Не похоже.

Я положил письмо на направление в академию. Потом накрыл оба листа серебряной птицей, чтобы не разлетелись от сквозняка.

— Свидетелей, значит, приведёт?

— Приведёт.

Я придвинул к себе тарелку.

— Тогда завтра каши побольше сварите.

Глава 4. Расторгнутая помолвка

К приходу невесты я уже умел самостоятельно дойти до окна и обратно, а вот жениться пока не научился.

Впрочем, судя по письму, учиться и не требовалось. От меня ожидали присутствия, подписи и достаточно печального лица, чтобы всем стало ясно, насколько серьёзный вопрос решается в нашем холодном доме.

— Варвара Ланская, — повторил я, пока Степан помогал мне надеть сюртук. — Варвара. Ланская.

— Вы и вчера запомнили.

— Вчера я запомнил, что она существует. Сегодня надо не перепутать имя.

Степан поправил плечо, провёл ладонью по вороту и отступил. Сам он за утро уже успел обрить щёки, сменить рубашку и привести в порядок рукава. Руки больше не дрожали: ночью он наконец поспал, пока у двери дежурил человек, которому за это полагалось жалованье.

Я тоже спал, и довольно крепко. Под утро снова стало тепло под рёбрами, а когда проснулся, обнаружил, что могу повернуться на бок без предварительных переговоров с собственным телом. Синяки оставались, ноги уставали, но вчерашней беспомощности уже не было.

Лекарь, приходивший накануне вечером, велел принимать гостей сидя и не доказывать им выздоровление. Я собирался исполнить назначение с редким для себя усердием.

— Она хорошая? — спросил я.

Степан опустил щётку для одежды.

— Молодая госпожа Варвара?

— Ну не каша же.

Он посмотрел на меня, подумал и ответил:

— Воспитанная.

Я кивнул. Такой отзыв обычно означал, что человек не грызёт мебель и умеет причинять неприятности в подходящих выражениях.

Серебряную застёжку мы всё-таки надели. Степан уложил шейный платок свободно, чтобы не тянуло горло, и птица с приподнятым крылом легла под подбородком. Печать оставалась под рубашкой. Я проверил её через ткань и убрал руку.

— Давно мы помолвлены?

— Сговор заключали ещё при вашем отце. Окончательное согласие вы оба подтвердили уже совершеннолетними. Подробности в договоре.

— А мне она нравилась?

Старик отвёл глаза к окну.

— Вы ей писали.

Я не спросил, отвечала ли она. Мне уже принесли один ответ, с желательным присутствием свидетелей.

На краю стола лежали бумаги, которые Степан достал накануне из небольшого отцовского ларца в спальне. После известия о невесте я попросил найти всё, что относилось к помолвке, и мы потратили остаток вечера на документы. Ларец не был опечатан: хозяйственные книги в кабинете остались под надзором, а личные бумаги до них ещё не дошли.

Нужное нашлось в кожаном конверте.

Сам договор мы прочли. Семьи обещали друг другу достойное поведение, будущим супругам — содействие, а неприятным обстоятельствам — рассмотрение в надлежащем порядке. За каждым красивым словом угадывалась собственность, но где именно она находилась, с первого раза понять не удалось.

К договору прилагались листы с перечнями, старый план какого-то строения и плотная выписка, сложенная так, что часть текста уходила внутрь сгиба. Я попытался раскрыть её, почувствовал, как хрустит пересохшая бумага, и остановился. Без человека, который понимал местные записи, хотелось обойтись хотя бы без дополнительных повреждений.

Через стражника я попросил прислать вчерашнего писаря: разрыв помолвки предстоял сегодня, а одному разбираться с гостями мне не хотелось.

— А письма? — спросил я.

Степан понял сразу.

— У вас в столе. Наверху, под промокательной бумагой.

Он двинулся к столу, но я остановил его.

— Не надо. После.

Мне было достаточно знать, что письма существуют. Представлять юношу, который сидел в этой комнате и старательно подбирал слова, я мог без чужих откровений. Как и представить, что ему хотелось получить вместо сегодняшнего визита.

Я поднялся, взялся за спинку стула и постоял, дожидаясь, пока пройдёт слабость.

— Я с ней ссориться не собираюсь, — сказал я. — Если хочет уйти, пусть уходит.

Степан кивнул, но почему-то ещё раз проверил, прочно ли застёгнута серебряная птица.

***

Гостей привезли после завтрака, когда зал уже успел немного прогреться.

Степан поставил моё кресло возле камина, а рядом — маленький стол с бумагами. Большой стол, за которым вчера раскололся кристалл, накрыли чистой скатертью. От неё пахло утюгом и сухим деревом, и этот простой запах впервые делал зал похожим на комнату, в которой можно жить.

Я ждал, сидя у огня. Подниматься навстречу всем прибывшим лекарь не велел, и Степан согласился с ним с неожиданным удовольствием.

У входа дежурил стражник. Ночью караул сменился; нынешний оказался широкоплечим, с обветренным лицом и привычкой сначала дослушивать вопрос, а уже потом смотреть на того, кто его задал. Второй стоял у наружных дверей.

Ратнева с утра я не видел. По словам Степана, его вызвали давать объяснения о бумагах и лекарствах. Никто не сообщил, задержали ли его после разговора, поэтому радоваться окончательно я не стал.

Митя приносил дрова, расставлял чашки и старался не попадаться мне на глаза. Я тоже пока не знал, как с ним разговаривать. Доброта после пожара не объясняла, кто таскал к дому сухие ветки.

Снаружи остановился экипаж, затем ещё один. Послышались голоса, хлопнули дверцы, и в зал первой вошла Варвара.

Я узнал её по тому, как все остальные дали ей пройти.

На ней было тёмно-зелёное платье, сверху короткая меховая накидка, а в волосах поблёскивала узкая лента. Она сняла перчатку, передала женщине, шедшей следом, и остановилась у края скатерти, не дойдя до меня нескольких шагов.

Красивая. Это я понял сразу, без памяти предков и посторонних наставлений. У неё были светлые глаза, прямой нос и аккуратный рот, который сейчас приходилось удерживать неподвижным: Варвара посмотрела на моё лицо, на палку у кресла и только потом подняла подбородок.

— Алексей.

— Варвара.

Она чуть заметно нахмурилась.

Видимо, прежде я произносил это иначе.

За ней вошёл молодой мужчина в отлично сидевшем сюртуке. Он был выше меня, держался прямо и нёс на поясе шпагу с такой естественностью, с какой я когда-то носил пропуск на работу. Лицо приятное, волосы уложены, подбородок поднят ровно настолько, чтобы окружающие не забывали, у кого спрашивать мнение.

— Павел Острогов, — представился он. — Полагаю, обо мне вам говорили.

— Пока нет.

Он посмотрел на Варвару.

Она продолжала смотреть на меня.

Женщина с перчатками осталась у окна; по возрасту она могла приходиться Варваре тёткой, но представляться не стала, и я не рискнул назначать ей родство на глаз. Следом появился пожилой человек с плоской папкой, а за ним двое мужчин, один из которых нёс небольшую шкатулку для письменных принадлежностей.

Свидетели прибыли в полном рабочем состоянии.

— Прошу садиться, — сказал я.

Острогов уже потянул кресло к Варваре, а я показал Степану на стулья возле стола. Старик расставил их так, чтобы никто не оказался между мной и дверью. Не думаю, что гости заметили. Я заметил и был благодарен.

— Надеюсь, ваш лекарь не будет возражать против разговора, — произнесла Варвара.

— Пока я сижу, нет.

— Мне сообщили, что состояние было серьёзным.

— Мне тоже.

Она подождала продолжения, но я не стал пересказывать ей историю с ножом. В конце концов, мы едва познакомились.

Степан поставил перед гостями чай. Для каши нашлись бы миски, но старик ещё наверху объяснил, что я могу шутить как угодно, а принимать людей мы будем прилично. Пришлось уступить. К чаю он подал тонкие сухари, которыми я теперь дорожил больше, чем хотелось бы показывать.

Варвара чашку не взяла.

— Я не хотела бы затягивать, — сказала она.

— Хорошо. Слушаю.

Она опустила глаза на собственные руки, разгладила большим пальцем след от перчатки и заговорила ровнее:

— Обстоятельства, при которых наши семьи заключали соглашение, существенно изменились. Я долго пыталась найти возможность сохранить прежние отношения, но теперь считаю необходимым признать: продолжение помолвки не отвечает интересам ни одной из сторон.

В обычной жизни после такого предлагали остаться друзьями. Мне очень хотелось узнать, как это звучит у наследственного сословия, но Варвара обошлась без дружбы.

— Я прошу вас согласиться на прекращение обязательств без взаимных претензий.

Пожилой человек с папкой подвинулся вперёд.

— Полномочия от главы дома Ланских, — сказал он, кладя передо мной первый лист. — И текст соглашения.

Я прочёл полномочия. Потом соглашение.

— В части брака согласен, — сказал я. — Принуждать вас не собираюсь.

Варвара подняла глаза.

Острогов, который только что удобно откинулся на спинку, снова сел прямо.

— Вы согласны? — уточнила она.

— Да. Если вы не хотите за меня замуж, начинать семейную жизнь со спора об этом было бы неразумно.

Она посмотрела на пожилого человека, потом на меня.

— Благодарю. Тогда остаётся подписать.

— Остались имущественные вопросы.

Чашка в руке женщины у окна негромко звякнула о блюдце.

Я положил предложенный лист на стол и прикрыл ладонью нижнюю строку, чтобы никто случайно не принял моё движение за готовность взяться за перо.

— В договоре сказано, что при прекращении помолвки следует решить судьбу переданного обеспечения. Наш род передал восемь золотых. Где они?

Варвара медленно выпрямилась.

— Вы сейчас хотите говорить о деньгах?

— Судя по этому листу, вы тоже. Здесь я отказываюсь от всех имущественных требований.

Пожилой человек кашлянул.

— Эта формулировка служит окончательному прекращению отношений между домами.

— Поэтому я и спрашиваю, что прекращаю вместе с ними.

Варвара посмотрела на Степана, словно надеялась, что хотя бы он объяснит, откуда я взялся.

Старик стоял у камина с подносом в руках и ничем не помогал.

— Средства были переданы на подготовку к браку, — ответил наконец человек с папкой. — Соответствующие расходы понесены.

— Восемь золотых?

— В пределах переданного.

— Все?

Он помедлил.

— Да.

Я посмотрел на Варвару. Она покраснела, но не отвела глаз.

— Я не распоряжалась этими деньгами лично, — сказала она.

— Верю. Тогда я спрашиваю у представителя вашего дома.

— Вы не понимаете, насколько унизителен этот разговор.

— Понимаю, — сказал я. — Поэтому и не предлагаю вам возвращать всё из кармана. Давайте разберёмся по договору.

Павел Острогов положил руку на стол.

— Достаточно. Если вопрос только в сумме, его можно решить отдельно. Не стоит торговаться с женщиной, которая старается сохранить вам достоинство.

Я перевёл взгляд на него.

— А что она должна сделать, чтобы оно сохранилось?

— Не оглашать причины своего решения.

— Вы их уже огласили. Правда, очень общо.

Острогов слегка улыбнулся.

— Вы хотите услышать подробнее?

Мне не хотелось. Ни болезни, ни долгов, ни чужой неприязни у меня за последние дни не стало меньше от подробного обсуждения. Но я начинал понимать, что одного согласия отпустить Варвару гостям недостаточно. Требовалось ещё правильное сопровождение: чтобы я опустил голову, расписался и дал им уйти с ощущением благородно исполненного долга.

— Я хочу вернуть то, что передали до брака, который не состоится, — сказал я. — Всё остальное можете оставить при себе.

Варвара резко поднялась.

Женщина у окна поставила чашку. Острогов тоже встал, а пожилой человек с папкой негромко произнёс:

— Варвара, не следует...

Она не повернулась к нему.

— Хорошо, Алексей. Тогда скажем прямо. Я не желаю оставаться связанной обещанием с человеком, который не способен удержать собственный дом, не имеет признанного положения и прикрывает новое унижение разговорами о нескольких монетах. Я отказываюсь от брака с вами. И мой дом не намерен более связывать своё имя с падением Вересовых.

Слова прозвучали чётко. Варвара наверняка готовила их заранее, только, возможно, не собиралась произносить так быстро.

Я смотрел на её руку, лежавшую на спинке стула. Пальцы дрожали, и она прижимала их к дереву, чтобы этого не заметили.

За моей спиной скрипнула дверь.

В зал вошёл молодой писарь, которого я попросил прислать ещё утром. Он успел услышать последнюю фразу, остановился возле стражника и прижал к боку небольшую сумку с бумагами.

Варвара заметила его, затем увидела знак на мундире стражника и нахмурилась.

— Что здесь происходит?

— Вы расторгаете помолвку, — сказал я. — Кажется, как раз закончили.

Она снова села. Теперь спина у неё была совершенно прямая, а руки лежали на коленях.

Острогов не сел.

— Зачем вам чиновник? — спросил он.

Писарь поклонился мне, затем остальным.

— По просьбе господина Вересова. Для ознакомления с документами и составления записи, если потребуется.

— Мы не собирались ничего скрывать, — сказала Варвара.

— Тогда он не помешает.

Я указал на свободное место за столом, и писарь положил сумку возле чистого листа. На его манжете темнело пятнышко чернил. Вчера я видел такое же, и почему-то эта маленькая знакомая вещь оказалась полезнее любых уверений в надёжности.

— Мне сказали, у вас обнаружился дар, — произнесла Варвара, уже обращаясь ко мне. — Я рада, если это так. Но моё решение относится не к результатам проверки.

Вот и ответ на вопрос, почему она всё-таки приехала.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, никому не придётся менять решение из-за сломанного прибора.

— Я не выбираю мужа по прибору.

— Верю. По взаимному желанию у нас тоже ничего не складывается. С браком мы разобрались.

Она задержала на мне взгляд.

Я не знал, чего она ждала прежде, но сейчас, кажется, окончательно перестал соответствовать. Возможно, следовало побледнеть, попросить остаться, сказать что-нибудь о прежних обещаниях. Может быть, умерший Алексей и сказал бы. Я мог только не использовать его письма для торга.

Пожилой представитель Ланских подвинул первоначальное соглашение поближе ко мне.

— Отказ был выражен в ходе обсуждения. Окончательного оформления ещё не было. Предлагаю вернуться к взаимному прекращению без претензий.

— Тогда сначала объясните, что будет с восемью золотыми.

— Вы получите расчёт расходов.

— И если я с ним не соглашусь?

— Вправе обратиться в установленном порядке.

Я посмотрел на бумагу.

— Здесь написано, что после подписи уже не вправе.

Он отвёл лист обратно.

Писарь поднял глаза от документов, но пока ничего не сказал.

Я почувствовал усталость. Не ту, от которой начинало темнеть в глазах, а обычную: знакомую по совещаниям, на которых все понимали предмет разговора и упорно делали вид, будто речь идёт о чём-то другом.

— Я не требую наказать Варвару за то, что она не хочет за меня замуж, — сказал я. — Хочу понять, на каком основании наш залог оставляют у себя. Если основание есть, покажите. Если нет — верните. Можно без объяснений о моём достоинстве.

Писарь протянул руку к кожаному конверту.

— Позволите?

Я придвинул ему бумаги.

Представитель Ланских выложил свой экземпляр договора. Писарь сличил печати и развернул наше приложение.

Я наклонился ближе.

Верхняя строка смотрела на меня знакомыми буквами, а за ней почему-то проступила другая — темнее, с длинным росчерком возле края. На мгновение стало пахнуть горячим воском. Чьи-то широкие пальцы прижимали к столу лист, и рядом раздался спокойный голос:

“За обещание берут обещание. За золото — обеспечение. Переверни”.

Я моргнул.

Печать под рубашкой согрелась, но ненадолго. В зале всё оставалось на месте. Писарь держал старую бумагу, Степан стоял возле кресла, а Острогов нетерпеливо постукивал пальцем по спинке Варвариного стула.

Я не знал, кому принадлежал голос, и очень надеялся, что никого сейчас не придётся знакомить с ним вслух.

— Посмотрите с обратной стороны, — сказал я. — Там не о встречном обеспечении?

Писарь осторожно подцепил сгиб тонкой костяной палочкой из своего пенала и развернул лист. На обороте оказался ещё текст.

— Да. Зарегистрированная выписка, на которую ссылается договор. И условия возврата.

Представитель Ланских потянулся к бумаге.

— Это старая запись, её следует рассматривать с учётом последующих договорённостей.

Писарь не выпустил лист.

— Они у вас есть?

— Какие именно?

— Последующие договорённости. Меняющие встречное обеспечение.

Пожилой человек посмотрел на Варвару. Она ответила ему таким взглядом, что разговор стал заметно короче.

— С собой нет.

— Тогда пока читаем имеющееся, — сказал писарь.

Он положил выписку передо мной.

Смысл нашёлся быстро. Отец Алексея отдал Ланским восемь золотых в обеспечение будущего брака. Дом Ланских, со своей стороны, заложил по тому же соглашению лавку с примыкающим складским помещением у западных ворот. Одно владение по приложенному плану. В договоре его оценили в те же восемь золотых.

Я посмотрел на план. Теперь стало понятно, зачем его хранили вместе с брачными обещаниями.

Писарь расправил нижний угол.

Нарисованная дверь склада открылась.

За ней находились полки. Длинные, уходившие к маленькому светлому прямоугольнику вдалеке. Писарь повернул лист к окну, но прямоугольник не сдвинулся: оказалось, это была другая дверь, на той стороне нарисованного помещения.

Потом между полками прошёл человек с тюком.

Я отдёрнул руку.

— Это нормально?

Представитель Ланских быстро прижал угол обратно. Дверь закрылась.

— Старая пространственная запись. К основному предмету разговора отношения не имеет.

— Как раз имеет, — сказал писарь и осторожно развернул угол снова.

Теперь за дверью был виден свод. Далеко наверху, существенно выше, чем позволяла крыша на наружном чертеже. Человек с тюком остановился, посмотрел в нашу сторону и, кажется, что-то крикнул. Звука бумага не пропускала.

— Здесь написано «примыкающее складское помещение», — прочитал я.

— Оно одно, — быстро сказал представитель.

— Я не спорю с количеством.

Писарь подвинул перед собой чистый лист.

— По реестру уточним, что передаётся, — сказал он, придерживая растущий край бумаги.

Варвара смотрела на план так, будто впервые видела собственную семейную лавку изнутри.

Острогов больше не постукивал пальцем по стулу.

Обычное взаимное прекращение помолвки допускало отдельный расчёт расходов. Но для публичного одностороннего отказа с объявлением другого дома недостойным союза предусматривался иной порядок: отвергнутый дом получал право выбрать возврат золота или принять встречное обеспечение по согласованной оценке.

При принятии имущества денежный залог считался возвращённым.

Я перечитал эту строку дважды. Получить и лавку, и восемь золотых не предлагалось. Отец Алексея был предусмотрительным человеком, но превращать помолвку в доходный промысел всё-таки не стал.

— Значит, после такого отказа можно выбрать имущество? — спросил я.

— Да. Состояние записи подтвердит реестр, — ответил писарь.

Я кивнул. Эти люди предусмотрительно разделили любовь и то, что давали к ней в придачу.

Варвара повернулась к представителю своего дома.

— Почему вы не сказали?

Тот заговорил тише:

— Мы обсуждали взаимный отказ. Этот порядок относился к другой форме прекращения.

— Вы знали, что я скажу.

— Я просил вас не торопиться.

Она побледнела. Только что едва удерживала дрожь в пальцах, теперь совсем перестала шевелиться.

Острогов обошёл стул.

— Никто не намерен объявлять дом Ланских нарушителем из-за неудачно выбранных слов.

— Я этого и не делаю, — сказал я.

— Вы пытаетесь воспользоваться ими.

— Я пытаюсь воспользоваться договором.

Он посмотрел на писаря.

— Вы слышали весь разговор?

— Нет. Только конец выступления госпожи Ланской. Поэтому запись о предшествующих словах возможна по подтверждённым показаниям присутствовавших. Если между сторонами возникнет спор, решение примет не я.

Острогов чуть заметно расслабился.

Рано.

Варвара подняла голову.

— Я сказала, что отказываюсь от брака и что мой дом больше не намерен связывать имя с падением Вересовых. От этих слов я не отказываюсь.

Пожилой представитель Ланских закрыл глаза.

Я посмотрел на Варвару уже без раздражения. Она могла бы сейчас прятаться за тем, что чиновник опоздал, спорить о каждом слове и заставлять людей забывать услышанное. Не стала.

Лучше от её слов мне не сделалось, но уважать этот выбор было можно.

— Тогда запишите, пожалуйста, — сказал я писарю. — И моё согласие на прекращение личных брачных обязательств. С имущественным расчётом по исходному договору.

Писарь приготовил чистый лист.

— Способ возврата залога выбираете?

Я взглянул на план ещё раз.

Небольшая лавка. За ней — то, что на наружном плане помещалось под низкой крышей, а на внутреннем не желало заканчиваться. Отдельный вход со двора, толстые линии стен, печь в углу ближайшего помещения. Я не знал, в каком она состоянии и кто сейчас держит там товар, но знал другое: у этой крыши был собственный документ, не связанный с заложенным домом Вересовых.

Долги от этого не исчезали, и обещать себе полную безопасность было рано. Но появлялась другая крыша — не просто обещание содержания от человека, которому выгодно, чтобы меня здесь не было. Я представил, как Степан ставит возле печи свой стул.

— Имущество, — сказал я. — По согласованной оценке. Вместо возврата восьми золотых, не сверх них.

Из складской двери на плане высунулась рука и повесила на косяк маленькую табличку.

Буквы разобрать не получалось, пока писарь не наклонил лист. Тогда проступило: «Ожидаем подтверждения нового держателя».

Представитель Ланских сложил ладони на коленях.

— Это предварительная реакция старой записи, — произнёс он. — Владение ещё не передано.

Я уже представлял, как войду в собственную лавку. Где-то внутри листа человек менял таблички, и Варваре это нравилось ещё меньше, чем разговор о деньгах.

Варвара смотрела на план, а я впервые за утро почувствовал, что за всеми разговорами у неё в голове тоже находится какая-то жизнь, которую мы сейчас меняем без предварительного осмотра.

— Там семейная лавка, — сказала она.

— Понимаю.

— Вы не понимаете.

Я положил ладонь на подлокотник.

— Возможно. Мне про мой дом тоже долго объясняли, что я чего-то не понимаю.

Она сжала губы. Потом медленно отвернулась к окну.

***

Павел Острогов предложил деньги.

Я бы удивился, если бы он этого не сделал. До сих пор он говорил с выражением человека, который в случае необходимости привык ставить на стол сумму и заканчивать разговор.

— Восемь золотых будут вам выплачены. Сегодня. Не стоит придавать семейной размолвке вид захвата собственности.

— От дома Ланских? — уточнил я.

— От меня. За прекращение ваших притязаний по этой записи.

— Павел, — тихо сказала Варвара.

Он не обернулся.

— Я решу.

Вот это мне не понравилось. Варвара приехала отказаться от брака со мной, и у неё было полное право выбрать другого человека. Но если выбирать, то стоило хотя бы оставаться участницей разговора, в котором за неё платят.

— Я уже выбрал способ возврата, — сказал я. — Пока не вижу причины его менять.

— Деньги вам нужнее.

— Возможно. Я ещё плохо знаю своё хозяйство.

— Я знаю достаточно хорошо.

Острогов произнёс это без особого нажима, почти устало. Потом вынул из внутреннего кармана сложенный документ и положил на край стола.

Я увидел очертания знакомого герба.

— Обязательство Вересовых сейчас принадлежит мне, — сказал он. — Мой поверенный вчера присутствовал на освидетельствовании. О результатах, исправленном расчёте и вашем новом положении я осведомлён.

В зале никто не пошевелился.

Я медленно откинулся на спинку кресла.

Так вот кого не было среди заинтересованных лиц. Человек предпочёл прислать поверенного, а сам приехал на следующий день, когда можно было заняться другим приобретением.

Острогов заметил мой взгляд.

— Прекратите. Госпожа Ланская не имеет отношения к вашему долгу. Не следует смешивать вещи.

— Я пока молчал.

— У вас было достаточно выразительное лицо.

— Оно после болезни. Не всё контролирую.

Писарь опустил голову к листу. По тому, как замерло его перо, он очень старался сейчас писать.

Острогов положил два пальца на сложенный документ.

— Моё предложение позволит закончить разговор без последствий. Вы получите золото и сохраните возможность договориться по основному обязательству.

— А если откажусь, возможность исчезнет?

— У всякого терпения есть предел.

Стражник у двери сделал шаг вперёд.

Острогов повернулся к нему раньше, чем тот успел заговорить.

— Я обсуждаю принадлежащее мне денежное требование. Ни чужой свободы, ни временной защиты не касаюсь.

Стражник остановился, но обратно не отошёл.

Я смотрел на документ и чувствовал, как к усталости добавляется неприятная сухая злость. Он был прав в одном: вещи действительно не следовало смешивать. Одно обязательство я получил вместе с телом. Другое собирались закрыть за мой счёт. Теперь их поставили рядом, чтобы я сам выбрал, какое давление мне нравится больше.

— По основному обязательству идёт сверка, — сказал я. — По брачному залогу я заявил предусмотренный договором способ возврата. Ни одно из этих решений не зависит от того, останется ли Варвара моей невестой. Она уже не останется.

Последние слова прозвучали громче, чем я собирался.

Варвара повернулась от окна.

Я встретил её взгляд и понял, что она всё ещё ждёт чего-то, чего я не могу дать. Не денег, не прощения. Того лица, которое было бы у Алексея, если бы он сидел здесь сам.

Она увидела облегчение.

Скрыть его я не успел.

— Вам настолько всё равно? — спросила она.

Вопрос был тихим. Свидетели всё равно услышали.

Я ответил не сразу.

Сказать «да» было бы просто, но неправильно. Мне не было всё равно, что она сделала с жизнью человека, который когда-то писал ей из этой комнаты. Просто чувствовать за него я не умел.

— Я не стану держать вас обещанием, от которого вы хотите освободиться, — сказал я. — И доказывать свою боль ради свидетелей тоже не стану.

Она посмотрела на меня ещё немного, затем поднялась.

— Закончим.

***

Запись зачитали вслух.

Писарь разложил два листа: перед Варварой — запись её отказа, передо мной — согласие на разрыв и выбор имущества. Копию договора с выпиской он приготовил для реестра.

— А товар в лавке? — спросил я.

— По приложению передаётся сама лавка со складом. Товар остаётся хозяевам, — ответил писарь.

— Хорошо.

У меня и без чужих мешков и прилавков хватало обязанностей, происхождение которых оставалось неясным.

Представитель Ланских пообещал поискать позднейшие соглашения. Я подождал, но из его папки больше ничего не появилось.

Варвара прочла готовый лист. На словах о публичном отказе её палец остановился, потом двинулся дальше.

Она подписала.

Представитель поставил подпись о получении копии от имени дома. Двое приглашённых мужчин подтвердили слышанное, женщина у окна отказалась от чая ещё раз, хотя ей больше никто не предлагал.

Я расписался в собственной части и вернул перо. Пришлось заставить пальцы разжаться: они затекли, а рука после долгого сидения дрожала сильнее, чем утром.

Степан заметил. Придвинул к моему локтю чашку и поставил её ручкой ко мне.

Я сделал глоток.

Чай остыл, но горло перестало саднить.

На мгновение мне захотелось рассмеяться. Я остался без невесты, с прежним долгом и с правом потребовать лавку, которую ещё ни разу не видел. А между тем с утра казалось, будто самым трудным будет запомнить имя.

— Копии будут готовы? — спросил представитель Ланских.

— Запись заберёте сейчас, выписку пришлют из реестра, — ответил писарь.

Острогов до сих пор не сел. Стоял за Варварой, держа перчатки в одной руке, а другой касался навершия шпаги. Не демонстративно, почти бездумно, но я почему-то всё время отмечал это движение.

Шпага была нарядной, с узкой гардой и тёмным камнем в рукояти. Хорошая вещь, дорогая. При взгляде на неё в пальцах возникло странное желание повернуть кисть — немного, совсем чуть-чуть, так, чтобы большой палец лёг иначе.

Я убрал руку с чашки.

Сейчас не время.

Варвара забрала копию, передала её представителю и повернулась ко мне.

— Я надеюсь, вы не станете рассказывать о случившемся в унизительном для моего дома виде.

— Я никого не приглашал смотреть, — сказал я.

Она чуть побледнела.

Фраза вышла жёстче, чем следовало, но отнимать её обратно я не стал.

— С моей стороны рассказ будет по документам, — добавил я. — Без писем и без того, что касалось только вас двоих.

Она не заметила последних слов или решила не замечать. Слегка кивнула, надела перчатку и подождала, пока женщина у окна подаст ей накидку.

Когда мех лёг на плечи, Варвара вдруг стала похожа на девушку, которая действительно собирается домой после неприятного разговора. Не на представительницу рода, не на отвергающую сторону. Просто на человека, которому сейчас очень хочется оказаться за другой дверью.

Я почти пожелал ей доброго пути.

Помешал Острогов.

— Господин Вересов, вы довольно ловко воспользовались старой бумажкой, — сказал он.

Варвара замерла, не дойдя до двери.

— Она приложена к действующему договору, — ответил я. — Возможные изменения ваш представитель собирается предъявить.

— Не мой.

— Верно. Представитель Ланских. Прошу прощения.

Острогов перестал касаться рукояти и выпрямился.

— Прощение оставьте для тех, кто верит в вашу внезапную память.

Я поставил чашку на блюдце.

— Что вы хотите сказать?

— То, что сегодня вы ничего не помните, кроме удобных вам условий. Вчера явились с даром, которого прежде никто не видел. Договор, о котором Ланским неизвестно, предъявили именно тогда, когда он понадобился. И теперь выдаёте всё это за законное основание получить чужое имущество.

Писарь поднял голову.

— Исходный договор представлен обеими сторонами. Совпадение экземпляров...

— Я разговариваю с господином Вересовым.

— А предъявляете обвинения в моём присутствии, — сказал писарь. — Уточните: вы заявляете о подлоге документов или выражаете личное мнение?

Он говорил уже без прежней робости, и я вдруг понял, что вчерашнее молчание у стола с прибором вовсе не означало бесхарактерности. Человек просто знал, в какой момент его работа становится его работой.

Острогов перевёл на него взгляд.

— Личное мнение я имею право выразить?

— Имеете. Не выдавая за установленный факт.

— Тогда моё мнение таково: господин Вересов действует как мошенник.

Павел произнёс последнее слово отчётливо.

Степан поставил поднос на стол.

— Заберите это обратно, — сказал я.

— Что именно?

— Обвинение. Или заявите его официально и представьте основания. Мне не нравится промежуточный вариант.

Острогов посмотрел на стражника, затем снова на меня.

— Под императорской защитой легко быть требовательным.

— Мне и без неё было бы неприятно.

Он помедлил.

Уже потом я понял, что в эту секунду он выбирал. Мог уйти вместе с Варварой, предоставить документы своим поверенным и забыть моё лицо до следующей сверки. У него были деньги, здоровье, шпага на поясе и, вероятно, множество более приятных занятий.

Он снял перчатку со второй руки.

Бросил её на край стола, не задев чашки.

— Тогда ответьте за требование как дворянин. Я вызываю вас на поединок.

Варвара резко обернулась.

— Павел, довольно.

Он не посмотрел на неё.

Стражник подошёл ближе к столу.

— Господин Вересов вправе не принимать. Принуждение к поединку я не допущу.

— Я его не принуждаю.

— Тогда и ответа немедленно не требуйте. Условия должны пройти установленное согласование. Здесь никто драться не будет.

Я посмотрел на перчатку.

Она лежала возле неподписанного соглашения о взаимном отказе от претензий. Тонкая кожа, ровные швы, совершенно ненужная мне вещь. Всего несколько часов назад я надеялся, что самое опасное сегодня — случайно назвать невесту чужим именем.

— Завтра утром, — сказал Острогов. — Если здоровье позволит вам держать оружие, а не только перо.

Степан положил ладонь на спинку моего кресла.

Я слышал, как трещит полено, как возле двери тихо шуршит мех Варвариной накидки, как писарь перестал писать и теперь ждёт. И ещё очень отчётливо чувствовал собственную слабость: тяжёлые ноги, боль сбоку, сухое горло.

Дуэль выглядела прекрасным способом закончить вторую жизнь, не успев даже найти нужный факультет.

Можно было отказаться. Стражник прямо сказал, что можно. Ни дом, ни лавка от одного отказа не исчезали; впереди оставались реестр, споры, расчёты, и в них мне было куда привычнее, чем возле обнажённой шпаги.

— Я ещё ничего не принял, — сказал я.

— Я заметил.

Острогов улыбнулся. Теперь выглядел почти довольным: наконец мы обсуждали то, что у него получалось лучше.

Я посмотрел на сложенный документ у края стола.

На нём был отпечаток герба моего нового рода. Дом, в котором я проснулся. Стены, за которые Степан цеплялся дольше, чем я вообще знал об их существовании.

— Вы предлагаете просто подраться? — спросил я. — Или закончить этим спор?

Острогов перестал улыбаться.

— Это зависит от того, на что вы готовы ответить.

— Прежде чем отвечать, я хочу увидеть условия. И подтверждение, что обязательство действительно ваше.

Он взял документ со стола, подержал его в руке и снова положил — теперь ближе ко мне.

— Готов обсудить расчёт по закладной как часть мирового соглашения. С обязательствами обеих сторон. В присутствии поверенных.

Я не потянулся ни к документу, ни к перчатке.

— Обсудим, — сказал я. — Это пока весь мой ответ.

Острогов кивнул.

Он вышел последним, забрав закладную и оставив перчатку на столе. Варвара больше на меня не посмотрела.

Когда во дворе захлопнулись дверцы, я откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза.

Степан стоял рядом. Рука всё ещё лежала на дереве у моего плеча.

— Не надо, — сказал он.

Я открыл глаза.

— Я же не согласился.

— Я слышал.

Мы помолчали.

Потом я посмотрел на оставленную перчатку, а Степан убрал её подальше от моей руки.

Глава 5. Я не ищу неприятностей

Перчатку Острогова Степан убрал в пустую сахарницу.

Я посмотрел на него, потом на сахарницу. Крышка закрылась не до конца: из-под неё торчал аккуратный кожаный палец.

— Чтобы не потерялась, — объяснил старик.

— Вы её прячете?

— Берегу чужое имущество.

В голосе у него не было ни капли раскаяния.

Писарь всё ещё сидел за большим столом и приводил в порядок записи. Я попросил его не уходить, а Степана — подать обед, потому что принимать решения натощак мне уже не нравилось. За последние дни голод постоянно предшествовал чему-нибудь, после чего хотелось лечь и никого больше не видеть.

Пока я ел, мы выяснили главное.

Можно было отказаться и спорить через поверенных. Я смотрел на сахарницу с перчаткой и пытался понять, чего мне больше хочется: спокойствия или возможности наконец убрать чужую руку с нашего дома.

— Значит, можно просто вернуть перчатку? — спросил я.

— Можно, — подтвердил писарь.

Степан потянулся к сахарнице.

— Погодите.

Он остановился.

— Но сперва я хочу увидеть предложение.

— Господин Алексей...

— Увидеть, Степан. Пока только увидеть.

Старик убрал руку. Писарь промокнул последнюю строку и передал через стражника просьбу вызвать поверенного Острогова с документами. Отправлять самого Степана я не хотел: мне уже хватило случая, когда он ненадолго ушёл за водой.

Нижний зал постепенно приходил в обычный вид. Митя унёс чашки, поправил стулья и несколько раз посмотрел на сахарницу, но спрашивать не стал. Я доел, отложил ложку и пересел так, чтобы не тянуло бок.

— Вы ведь не обязаны возвращать дом ради меня, — сказал Степан.

Я поднял голову.

Он стоял у камина, опустив руки. Без подноса и щётки ему как будто некуда было их деть.

— Мы из него пока не уходили.

— Вы поняли.

— Понял.

Старик посмотрел на портрет над камином.

— Я оставался при вашем отце. Потом при вас. Стены тут ни при чём.

Хотелось ответить, что я тоже всё понимаю и никакого необдуманного поступка не совершу. Но человек, который утром собирался спокойно расторгнуть помолвку, к обеду уже обсуждал дуэль. Слова о благоразумии могли прозвучать издевательски.

— Я не собираюсь умирать за обои, — сказал я. — Давайте сначала послушаем.

Степан кивнул. Сахарницу он поставил подальше от меня.

***

Поверенный Острогова приехал во второй половине дня.

Тот самый тонкий господин, который вчера стоял рядом с прибором. Увидев меня в кресле, он поклонился, положил папку на стол и сразу сказал:

— Прежде всего: мой доверитель готов отозвать личное оскорбление при достижении соглашения. Публично, перед теми, кто его слышал.

— И без шпаги нельзя?

— Обсудить мирное урегулирование можно всегда.

Я посмотрел на Степана. Тот смотрел на поверенного с такой надеждой, что мне стало не по себе.

— Тогда начнём с мирного.

Начали.

Выяснилось, что под мирным урегулированием подразумевалось моё согласие оставить Ланским их лавку, получить предложенные восемь золотых и признать остаток долга по закладной. Острогов взамен обещал не требовать досрочного исполнения по иным возможным основаниям без предварительного уведомления.

— То есть он обещает сначала сообщить, что решил забрать дом?

Поверенный поправил лист.

— Формулировка шире.

— Я заметил. А результат примерно такой?

— Это предложение, не требование.

За честность я уже готов был его уважать.

Я попросил показать саму закладную и документы о переходе требования. На этот раз их действительно принесли. Писарь сверил отметки с выпиской, полученной в канцелярии, а я проверил сумму и перечень имущества.

Острогов оказался настоящим держателем обязательства. В документе значились дом и относящаяся к нему земля, описанные в приложении. Лавки у западных ворот там не было.

В расчёте осталось тридцать два золотых: обе прежние расписки по два учли, новых начислений поверенный не требовал.

Я попросил написать это словами.

Он написал.

— А если поединок? — спросил я.

Степан отвернулся к огню.

Поверенный достал другой лист.

Условия были простыми только на первый взгляд. В случае моей победы Острогов прекращал все требования по этой закладной, освобождал указанное имущество от обеспечения и передавал погашенные документы. В случае его победы я передавал ему дом с землёй в окончательный расчёт по тому же обязательству.

— Дом с землёй в счёт всех тридцати двух? — уточнил я.

— Полностью, — подтвердил поверенный и показал строку об окончательном расчёте.

Я провёл под ней пальцем. Обе стороны ставили на встречу всё обозначенное обязательство.

Брачное обеспечение Ланских в условия не включали. Уголовное разбирательство по моему заявлению тоже оставалось отдельно: никто не предлагал считать будущую победу доказательством чужой невиновности.

— Почему он готов поставить всё требование? — спросил я.

Поверенный посмотрел на палку у кресла.

Потом снова на меня.

— Полагаю, мой доверитель уверен в своём искусстве.

Ответ был неприятный, но вполне исчерпывающий.

***

К вечеру к нам вернулся проверяющий.

Без футляра. Я невольно посмотрел на его пустые руки, и он заметил.

— Остатки отправлены на исследование. Что вы уже успели придумать?

Я указал на бумаги.

Он прочитал их стоя, затем сел и перечитал ещё раз.

— Не советую.

Степан немедленно придвинул ему стул поудобнее.

— Я тоже, — сказал он.

— Но запретить вы можете? — спросил я.

— Распоряжаться домом вам. А на площадке будут учебные клинки, маски, нагрудники и контур, который я проверю сам. Личного зачарованного оружия не берите. Намеренно вызывать дар не пробуйте: вы ещё не знаете, что сделали с кристаллом.

Он подвинул лист обратно. Степан посмотрел на меня, и я кивнул.

— Он не отнимет у меня способность дышать? — спросил я. — Я до сих пор не очень понимаю, что из происходящего в теле относится к дару.

— Внутренние процессы он не подавляет. Отсекает направленное воздействие вовне. Но вы сами ничего вызывать не пробуйте.

Я кивнул.

Острогову направили изменения. Его поверенный остался ждать ответа, а писарь тем временем передал мне ещё одну бумагу.

Запись о вступлении Алексея Вересова в права главы рода внесли на основании подтверждённого происхождения и заключения о наличии дара. Определение его меры оставалось делом академии; для этой записи достаточно было установленного наличия.

Я прочитал своё новое имя и некоторое время молчал.

Степан стоял рядом.

— Поздравляю, господин.

В его голосе было столько сдержанной радости, что я едва не спрятал лист обратно. Хотелось сначала заслужить хотя бы часть того, что сейчас получал вместо другого человека.

Но время на это мне пока не выдали.

***

Лекарь согласился не сразу.

Он осмотрел меня, попросил пройти по залу, поднять руку, повернуться, затем велел сесть. Я сел с такой готовностью, что это почти решило вопрос против меня.

— Долгого боя не будет, — сказал я.

— Потому что вы упадёте?

Я посмотрел на него.

Лекарь не улыбался.

— До первого отчётливого касания или утраты оружия. Без ударов по голове. Не более трёх схождений, — перечислил проверяющий. — При отсутствии результата — ничья, имущественные последствия не наступают. Любой из секундантов вправе потребовать остановки при ухудшении состояния своего участника. Причину устанавливает лекарь. Если остановка по болезни — без объявления победителя. Уже зафиксированный результат поздним заявлением о болезни не отменяют.

Я уточнил последнее:

— И дом от кашля не проиграю?

— Не проиграете. Повторную встречу можно будет назначить только по новому согласию.

Лекарь перевёл взгляд с меня на проверяющего.

— Повторный осмотр утром. Допуск только к короткому учебному поединку. Если не понравится ваше состояние, не выйдете. И никто здесь не станет спорить.

— Не стану, — сказал я.

Он ещё немного посмотрел на меня, будто проверял, можно ли верить хотя бы этому обещанию, и сделал запись.

От Острогова пришёл ответ: изменения приняты. Встреча утром в учебном дворе городской стражи, окончательно — после допуска лекаря и оформления условий. Его секундантом становился поверенный, занимавшийся соглашением.

— А мой? — спросил я.

Степан поднял голову.

— Я.

Он сказал это так, что искать других кандидатов не пришлось.

***

Сначала я попытался взять палку так, как носил её по дому.

— Нет, — сказал Степан.

Я перехватил.

— Тоже нет.

Мы стояли в тёплом зале возле убранного стола. Старик держал тонкую рейку, которую нашёл в кладовой, а мне досталась гладкая палка без набалдашника. Проверяющий уже уехал, оставив письменные условия надзора; перед уходом я специально спросил, можно ли мне разучить обычное защитное движение.

Можно было. При условии, что мы не превратим это в ещё одно освидетельствование.

Степан отнёсся к делу так, будто давно подозревал: однажды придётся учить господина держать деревяшку с правильного конца.

— Не сжимайте изо всех сил. Вы устанете раньше, чем вас коснутся.

Я ослабил пальцы.

— Теперь совсем отпустили.

— У меня сложное промежуточное положение.

Он поправил мой большой палец.

В кисти вдруг стало удобно.

Именно этого положения я хотел накануне, глядя на шпагу Острогова. Я не знал, почему, но рука узнала его раньше меня. Плечо опустилось, острие палки перестало гулять перед лицом, а ноги сами попросили поставить их иначе.

Я послушался и едва не потерял равновесие.

Степан подхватил меня за локоть.

— Спокойно. Не всё сразу.

— Вы этому учили моего отца?

Он посмотрел на меня.

— Приходилось помогать.

Судя по тому, как он поправлял стойку, помощь требовалась обстоятельная.

Мы разучивали одно движение. Никаких выпадов через комнату, вращения оружия над головой и прочих вещей, которые я прежде считал обязательными для человека со шпагой.

Рейка шла мне к груди, я встречал её палкой, слегка поворачивал кисть и отводил в сторону. Потом отступал. Всё.

На деле «всё» состояло из множества мелочей. Не тянуться за чужим оружием. Не поднимать плечо к уху. Не уводить собственную палку так далеко, чтобы потом возвращать её из-за спины. И главное — не останавливаться, когда кажется, будто опасность уже миновала.

— Вот тут он вернётся, — говорил Степан и снова касался рейкой моего сюртука.

Я смотрел на место касания.

— Понял.

В следующий раз рейка оказывалась там же.

— Теперь ещё понятнее.

Через некоторое время старик начал двигаться чуть быстрее, а я неожиданно перестал следить за концом рейки. Видел его руку, плечо и то, как переносится вес, и иногда успевал ещё до того, как понимал, что именно увидел.

Это было очень странное чувство. Будто включили знакомую мелодию, название которой я забыл: пальцы находили ритм, а голова запаздывала.

Потом бок болезненно напомнил, что музыкальное образование досталось вместе с неисправным инструментом.

Степан сразу убрал рейку.

— Сядьте.

Я сел.

Он принёс воды и некоторое время смотрел, как я пью.

— Вы кое-что помните, — сказал он.

— Похоже.

— Только не так, как раньше.

Я поставил кружку.

— Сам замечаю.

Сказать больше было нечего. Возможно, следовало бояться, что Степан однажды задаст правильный вопрос. Сейчас я больше боялся, что он уйдёт до того, как это случится.

— Я не умею побеждать, — сказал я. — Это уже понятно. Но иногда получается защититься.

— От меня. Когда я показываю, куда ударю.

— Понимаю.

— Острогов показывать не станет.

Я кивнул.

Мы помолчали, потом я попросил повторить защиту ещё раз. Медленно. Степан нехотя взял рейку.

— Поворачиваете сюда, — сказал он. — Видите? От себя, чтобы чужой клинок ушёл, а ваш остался между вами.

Я повторил.

Вроде бы получилось.

***

Решение я принял не с палкой в руках.

Потом, уже в кровати, когда боль улеглась и стало совершенно ясно, что никакого великого воителя за вечер из меня не вышло.

Можно было отказаться. Лежать, лечиться, собирать бумаги, ждать академии. Честный, разумный путь. Никакая древняя честь не стояла у меня над душой, а Степан наверняка вздохнул бы так, что затрепетал полог.

Но Острогов действительно владел закладной. И, судя по разговору, собирался пользоваться ею столько, сколько потребуется, чтобы получить нужный результат. От отдельных угроз меня оградили. От самого обязательства — нет.

На короткой учебной встрече у меня был шанс закрыть его целиком. Не убить человека, не доказать, что я лучше Варвариного избранника. Удержаться на ногах, не дать себя коснуться и, если удастся, сделать то единственное движение, которое начало получаться.

Шанс был, а уверенности не было.

Я долго смотрел на тёмный потолок, потом позвал Степана.

Он вошёл сразу.

— Утром пойду к лекарю, — сказал я. — Если допустит, приму условия.

Старик остановился у кровати.

— Хорошо.

От этого «хорошо» стало хуже, чем от любых возражений.

— Вы можете остановить бой, — напомнил я.

— Могу.

— И остановите.

— Не сомневайтесь.

Он поправил одеяло, подложил дров и вышел, оставив дверь приоткрытой.

Я лежал и пытался запомнить, в какую сторону нужно поворачивать кисть.

***

Утром никто не стал поздравлять меня с хорошим решением.

Лекарь осмотрел заново, заставил пройтись, постоять и несколько раз медленно поднять руки. Я выполнил всё, не опираясь на Степана, хотя тот находился достаточно близко, чтобы при необходимости перехватить.

— Короткая встреча по согласованным условиям, — сказал лекарь. — Допуск условный. При слабости, острой боли или головокружении прекращаете. Мне не нужно, чтобы вы терпели ради красивой записи.

Я кивнул.

После завтрака нас повезли в учебный двор.

На этот раз по лестнице я спустился медленно, но почти сам. Степан нёс мои бумаги, перчатку Острогова и небольшой узел с чистой рубашкой. Отдельно он взял плед. Последнее выглядело особенно унизительно для человека, который ехал отвечать как дворянин, но я благоразумно промолчал.

Экипаж пах кожей и лошадью, за окном проплывали лавки, мокрые ограды и люди, которые спешили по совершенно обычным делам. Я смотрел на них с завистью. Человек в фартуке выносил на крыльцо ящик, мальчишка гнал перед собой обруч, женщина сердито пыталась закрыть зонт, зацепившийся за крюк над дверью.

Им всем, вероятно, казалось, что утро складывается непросто.

Учебный двор находился за каменным зданием, откуда доносились голоса и стук каблуков. Нас провели через боковой вход в крытую площадку с утрамбованным песком. По стенам висели деревянные щиты, у дальней ограды стояли скамьи, а на столе возле входа уже лежал длинный оружейный ящик.

Острогов приехал раньше.

Без Варвары. В простой тёмной одежде, без вчерашней нарядной шпаги на поясе. Рядом стоял его поверенный, разговаривавший с широким в плечах человеком в короткой куртке.

Этот человек оказался судьёй площадки.

Он поздоровался с нами, посмотрел на меня и спросил:

— Допуск есть?

Лекарь передал запись.

Судья прочитал, затем повторил вслух условия остановки. Ничего не прибавил и не посоветовал потерпеть. Я начал подозревать, что с местной честью можно будет ужиться, если заранее найти человека, отвечающего за её практическое применение.

Проверяющий уже осматривал каменные столбики по краям площадки. На каждом темнела небольшая вставка, похожая на матовый камень измерительного прибора.

Я остановился у входа.

— Я их не трону.

Он поднял голову.

— Буду признателен.

***

До выхода на песок нам ещё раз прочли соглашение.

Писарь положил рядом закладную Острогова и наши заявления для реестра. Я ещё раз посмотрел на строку, по которой в случае поражения отдавал дом с землёй, затем поставил подпись.

При моей победе прекращались все требования Острогова по этому обязательству. Не только право держать бумагу у себя, а сам долг, начисления, обеспечение и возможность предъявить ту же сумму позднее под другим названием.

— Стороны понимают, что судебное установление иных обстоятельств к результату встречи не относится? — спросил писарь.

Острогов кивнул.

Я сказал, что понимаю.

Если где-то существовало доказательство отравления, никакая перчатка не должна была превращать его в недоразумение.

Подписанные документы передали на хранение писарю до объявления результата. При ничьей, отмене встречи или остановке по болезни имущественная часть не вступала в силу.

Потом судья открыл оружейный ящик.

Две учебные шпаги лежали на тёмной ткани. Клинки были затуплены, на концах сидели округлые защитные наконечники, а у основания каждого виднелось короткое металлическое крепление.

Острогов взял одну, проверил вес, сделал кистью короткое движение и вернул.

Я не стал повторять. Просто попросил объяснить, что именно осматривают.

Судья посмотрел на меня, потом продемонстрировал крепление.

— Предохранительный узел. При опасном изломе размыкается, чтобы клинок не вывернул руку. Исправность проверяем перед выдачей. Срабатывание при нормальном контакте оружия считается утратой рабочей части. Производственный изъян — основание отменить результат и разобраться отдельно.

— Если у меня останется только рукоять, спорить бесполезно?

— Драться ей точно не надо.

Мне нравился этот человек.

Судья испытал оба клинка, мы вытянули жребий. Мне досталась шпага с прохладной, чуть потёртой рукоятью.

— Объявите, если что-то смущает, — сказал судья.

Я согласился.

Степан помог надеть нагрудник, затянул ремни так, чтобы не давили на бок, и вложил мне в руку шпагу. Она оказалась тяжелее палки. Не настолько, чтобы нельзя было держать, но достаточно, чтобы исчезло желание делать это долго.

Печать и серебряная застёжка остались у писаря, отдельно описанные. Степан передал ему и остальное содержимое моих карманов, затем расправил ворот рубашки.

— Станет плохо — скажете.

— Скажу.

— Не после.

Я посмотрел на него.

— Сразу.

Он кивнул, подал маску и на мгновение придержал её возле моего лица.

— Кисть помните?

— Помню.

Это я сказал совершенно искренне.

***

Через сетку мир выглядел немного чужим.

Острогов стоял напротив, легко перекатываясь с пятки на носок. Нагрудник не делал его нелепым, шпага в руке казалась естественным продолжением того самого спокойствия, с которым он вчера предложил выплатить восемь золотых.

Я чувствовал шов перчатки на большом пальце. Плечо начинало уставать ещё до начала, под ремнём было жарко, а в бок, наоборот, тянуло откуда-то холодом.

Судья спросил, готовы ли мы.

Острогов ответил сразу.

Я успел подумать, что это последняя возможность попросить остановиться, не сделав ни одного движения.

— Готов.

Острие напротив слегка поднялось.

Я не смотрел на него. Старался делать так, как учил Степан: видеть человека целиком, не ловить глазами сверкающий конец и держать собственную шпагу перед собой.

— Начали.

Острогов двинулся первым.

Никакого разбега, никакого большого замаха. Нога скользнула по песку, плечо чуть повернулось, и чужой клинок оказался возле моей груди.

Я успел встретить его своим.

От удара задрожали пальцы.

Острогов отвёл руку и тут же вернул её ниже. Я отступил, запнулся пяткой о собственный след и едва не поднял локоть так, как Степан запрещал весь вечер.

Успел опустить.

Чужое острие прошло мимо нагрудника, совсем близко, и я услышал короткий выдох за маской противника.

Он не собирался давать мне привыкнуть.

Клинок снова пошёл вперёд. На этот раз я увидел движение раньше: Острогов чуть опустил правое плечо, подался корпусом, и что-то внутри меня спокойно определило место, где сейчас окажется его рука.

Голова ещё боялась. Кисть уже поворачивалась.

Я встретил чужую шпагу у своей гарды, отвёл в сторону и сделал маленький шаг, чтобы она ушла дальше.

— Хорошо, — негромко сказал Острогов.

Не насмешливо. От этого почему-то стало страшнее.

Он понял, что первый способ не сработал, и уже выбирал другой.

Мне следовало разорвать контакт, отступить и вернуть оружие перед собой. Я это знал. Даже начал отступать, но Острогов не отпустил мой клинок: мягко прижал его своим, не оставляя свободного движения.

Рука сразу потяжелела.

Вот тут он вернётся.

Степан говорил об этом вечером. Я должен был повернуть кисть и выпустить чужое оружие в сторону, пока меня не обошли.

Острогов шагнул ближе.

Я попытался повторить защиту.

И перепутал сторону.

Вместо того чтобы раскрыть связку клинков, я довернул свою гарду внутрь. Чужая шпага скользнула в изгиб защитного кольца, остановилась на мгновение и потянула за собой мою руку.

Я испугался, что сейчас вывернет запястье.

Пальцы сами ослабили хват, большой палец переместился, а ноги сделали короткое движение, которое не успела придумать голова. Я не стал тянуть сильнее. Повернулся вслед за давлением.

Острогов нажал.

У самой гарды сухо щёлкнуло.

Нагрузка с моей руки исчезла.

Клинок Острогова упал на песок, ударился плашмя и остался лежать между нами. В его руке были рукоять, гарда и короткое пустое крепление.

Моя шпага смотрела ему в нагрудник.

— Стой!

Я остановился раньше, чем понял, что всё уже закончилось.

Острогов тоже застыл. Мы стояли близко, настолько, что через сетку маски я видел его глаза.

Он смотрел на мою руку.

Я — на свою.

На песке тихо звякнул металл.

От лежащего клинка отделилась светлая полоска. Затем другая, темнее. Они не отломились: аккуратно разошлись, словно кто-то вынул скреплявшую их нить. Клинок сохранил очертания, но стал плоской выкладкой из разных металлов.

В руке Острогова щёлкнула гарда.

Павел посмотрел вниз и очень осторожно разжал пальцы. Рукоять осталась целой, а защитное кольцо развернулось в гладкую ленту. На ней проступили насечки, которых прежде не было видно.

Судья шагнул ближе, наклонился и замер.

Я поднял свою шпагу остриём к потолку, подальше от людей.

Она оставалась самой обыкновенной.

— Я после команды остановился, — сказал я.

— Видел, — ответил судья, не отрываясь от песка. — Больше ничего не делайте.

В этот момент я был готов посвятить остаток жизни исполнению именно этого распоряжения.

Очень хотелось спросить, что произошло, но это вряд ли выглядело бы достойным завершением поединка.

***

Степан оказался рядом сразу после команды отойти.

Забрал шпагу, снял с меня маску и подхватил под локоть. Я хотел сказать, что могу сам, но бок болезненно сжало, и я ограничился тем, что не повис на нём целиком.

Судья осматривал оружие Острогова.

Тот стоял без маски и молчал. На виске поблёскивал пот, волосы прилипли ко лбу, а лицо теперь казалось гораздо моложе, чем за столом у Варвары.

— Сначала штатное размыкание предохранительного узла, — сказал судья. — На нём бой закончился. Признаков предварительного повреждения нет. Дальнейшее состояние материала записываем отдельно.

Он показал крепление Острогову, затем его поверенному.

Павел взял уцелевшую рукоять, посмотрел на лежащую рядом ленту, в которую превратилось защитное кольцо, и вернул всё судье.

— Да.

Проверяющий подошёл к одному из столбиков, сверился с писарем и произнёс:

— Направленное воздействие дара не зарегистрировано. Постороннего вмешательства нет.

Острогов повернулся ко мне.

Я сидел на скамье, прижимая к боку ладонь, а Степан поил меня водой. Вряд ли это была та картина, на которую стоило смотреть победителю, если бы победил кто-нибудь другой.

Судья поднял голову.

— Утрата рабочей части оружия. Победа Алексея Вересова. В первом схождении.

Я смотрел на его руку и только теперь начал понимать, что слова относятся ко мне.

Дом не отдаём.

Не завтра. Не после расчёта разницы. Вообще не отдаём по этой закладной.

Я сделал вдох и вдруг засмеялся. Тихо, почти без звука, но рёбра немедленно напомнили, что смеяться тоже нужно с врачебным допуском.

Степан придержал кружку.

— Не надо пока.

Я кивнул и прикрыл рот ладонью.

Острогов подошёл, когда лекарь закончил меня осматривать.

Его поверенный держался рядом. В руках у него была папка, из которой всё и началось.

— Условия исполню, — сказал Павел.

— Спасибо.

Он посмотрел на меня так, будто слово оказалось неуместным.

Наверное, так и было. Благодарить человека за то, что он согласился признать поражение от больного незнакомца, я прежде не учился.

— Оскорбление отзываю, — произнёс он громче, чтобы услышали стоявшие у стола. — Оснований называть господина Вересова мошенником у меня нет.

Писарь поднял глаза, дождался окончания и сделал ещё одну запись.

Я наклонил голову.

— Принято.

Павел задержал взгляд на моей руке.

— Где вас учили?

Я посмотрел на Степана.

Старик молчал.

— Дома, — ответил я.

Это было правдой. Не всей, но за последнюю ночь у меня накопилось к правде большое уважение.

Острогов кивнул, не спрашивая дальше, и отошёл к поверенному.

Я поймал себя на том, что мне легче смотреть ему вслед, чем вчера. Шпага хотя бы позволила ему закончить разговор без новых угроз.

***

Пока оформляли результат, судья подошёл к нашей скамье.

В руках у него был поднос. На нём лежали рукоять, крепление и металлические полосы, ещё сохранявшие общий силуэт проигравшего клинка.

— Вы с закрытым поворотом давно работаете? — спросил он.

Я посмотрел на Степана.

— Он только начал, — сказал старик.

Судья перевёл взгляд на него.

— Сразу со старой формы?

Степан помолчал.

— Я показывал обычный отвод.

— Тогда у вас очень самостоятельный ученик.

Он повернул рукоять так, чтобы мы увидели раскрытое крепление.

— Большинство выпускают клинок в сторону. Здесь вы его заперли и дали противнику самому довести давление. На обычном оружии можно было остаться без кисти. На учебном первым сдаётся предохранение.

Я перестал улыбаться.

— Моя кисть?

— Смотря как закончить. Поэтому я не советую проверять приём ещё раз без мастера. В старых рисунках такой поворот есть, но обычно его считают исходным вариантом, от которого позже отказались ради более безопасной защиты.

Он посмотрел на поднос.

— Правда, в рисунках оружие после этого оставалось оружием.

— А теперь?

Судья поднял светлую ленту щипцами.

— Гарду выковывали и закаляли. Она не должна помнить, какой была до этого. Здесь даже насечки прокатки вернулись. Их уничтожили при изготовлении.

Я некоторое время смотрел на металл.

— Возможно, плохо уничтожили?

Судья перевёл взгляд на Степана.

Тот молчал с таким видом, будто всю жизнь мечтал услышать именно это предположение.

— Очень старательно запишем, что возможно, — произнёс судья наконец. — Пока это единственное объяснение, с которым я готов сегодня обедать.

Судья посмотрел на меня внимательнее.

— Вы его откуда взяли?

Мне показалось, Степан тоже чуть подался вперёд.

— Я перепутал, — сказал я.

Проверяющий, проходивший мимо с записью контура, остановился.

— Направленного воздействия не было, — сказал он. — Ни от вас, ни от другого лица. Я перепроверил.

Судья кивнул на поднос.

— Тогда внесите, что мы не установили предел обычного защитного движения.

— Такой графы нет.

— Сегодня заведите.

Писарь, услышавший это от стола, некоторое время смотрел на своё перо. Потом перевернул лист.

Судья некоторое время молчал.

Потом негромко хмыкнул.

— Лучше оставьте это объяснение при себе. Вам не поверят, а начнут повторять — я устану принимать травмированных.

Он ушёл с оружием.

Степан сел рядом.

— Я показывал в другую сторону, — сказал он.

— Знаю.

— Вы могли сломать руку.

— Теперь тоже знаю.

Старик взял мою кисть, осторожно повернул, проверил пальцы и отпустил.

— Больше сегодня ничего не путайте.

Я обещал постараться.

***

После подписи Острогова закладная выглядела довольно скромно.

Обычная старая бумага, печати, отметки о переходе требования. Только теперь к ним добавились погашение обязательства и подписанное заявление о снятии обеспечения с дома и земли.

Оригинал с отметкой о погашении передали мне. Заявление для реестра принял писарь; после внесения записи полагалось получить отдельную выписку. Острогов подтвердил, что ни сам, ни через поверенных больше не предъявит погашенное требование.

На погашенном оригинале стояло: «Тридцать два золотых. Полностью». Я провёл пальцем под суммой.

Затем сложил бумагу и некоторое время держал на коленях.

Денег я не получил. Ни одной монеты. Зато из будущего исчез человек, который мог прийти ко мне с этой конкретной папкой и предложить добровольно освободить дом.

Это стоило значительно больше, чем выглядело.

Серебряную застёжку и печать вернули с записью. Степан помог закрепить птицу на платке, а медальон я сам убрал в кармашек рубашки.

Перчатку Острогову тоже вернули. Из сахарницы мы извлекли её ещё дома; теперь Павел посмотрел на кожу, провёл пальцем по складке и сунул за пояс.

Я решил не объяснять, где она ночевала.

На обратном пути Степан всё-таки накрыл меня пледом.

На этот раз я не возражал.

***

Дома пахло тёплым хлебом.

Оказалось, Митя успел сходить в пекарню, а Степан оставил ему деньги ещё перед отъездом. Я посмотрел на буханку, лежавшую под полотенцем, и впервые за всё утро по-настоящему захотел есть.

Меня усадили в том же кресле у камина. Палка стояла рядом, на скатерти не было ни перчатки, ни проекта отказа от претензий. Вместо них Степан положил тарелку, нож для хлеба и тёплую миску.

Я потянулся за ложкой и остановился.

— Можно теперь поздравить? — спросил старик.

Я поднял на него глаза.

— Теперь можно.

Он поклонился.

Не глубоко, без церемонии. Но я вдруг понял, чего мне не хватало на площадке, когда называли победителя.

— Спасибо, Степан.

Он выпрямился, взял нож и отрезал хлеба.

Я ел, а он сидел напротив, не торопясь вставать. Кочерга лежала у камина на своём месте. За окнами двигались голые ветви. Дом скрипел, тянул холодом из коридора, требовал дров и ремонта, но сейчас всё это было почти приятно.

Мы успели так посидеть совсем недолго.

Потом пришёл писарь.

С папкой.

Я посмотрел на неё, затем на недоеденную миску.

— Нельзя было сначала подождать, пока я поем?

Он остановился на пороге.

— Могу подождать.

От этого стало только тревожнее.

Я отложил ложку.

Писарь разложил оставшиеся счета. Их оказалось больше, чем свободного места на маленьком столе.

Я раскрыл лист.

В первоначальный перечень включили восемьдесят золотых остаточных обязательств. В том числе тридцать два по закладной Острогова. После сегодняшнего погашения оставалось сорок восемь.

Я прочитал числа ещё раз.

Восемьдесят минус тридцать два. Сорок восемь.

Проклятая арифметика не знала чувства такта.

— Ратнев называл тридцать шесть, — сказал я.

— Он показывал одну закладную. Платежи по ней мы уже учли. Остальные счета в ту папку не попали.

— Какие ещё счета?

Писарь подвинул лист ближе.

Недоимки по сборам. Неоплаченные работы. Расчёты с людьми, прежде обслуживавшими дом и землю. Не всё было бесспорно, не всё следовало принимать сразу, но от самого перечня хотелось снова надеть маску и попросить ещё кого-нибудь вызвать меня на поединок.

На полях стояла оценка дома с землёй для возможной принудительной продажи: сорок золотых. Не подтверждённая рыночная цена, не предложение покупателя — расчёт, на основании которого уже кто-то собирался строить дальнейшие планы.

Даже этот расчёт был меньше оставшихся требований.

— Мы их сейчас все не признаём? — спросил я.

— Шесть из этих сорока восьми — подтверждённый сбор. Внести послезавтра, — сказал он.

Я посмотрел на Степана.

Тот не отвёл глаз, только медленно положил нож на край тарелки.

— Наличными сколько есть? — спросил я.

— На хозяйство немного. Шести золотых нет.

— Лавка?

Писарь покачал головой.

— Запрос по встречному обеспечению ещё не завершён. Рассчитывать на доход от неё к этому сроку я бы не советовал.

Я закрыл ведомость.

Несколько часов назад мне казалось, что избавление от закладной решит всё. На самом деле мы просто убрали с дверей одного человека, за которым выстроилась очередь из остальных бумаг.

Зато дверь осталась.

И я очень не хотел теперь открывать её настежь только потому, что устал.

— Серебро ещё есть? — спросил я Степана. — То, что можно продать законно и без новой ссоры с половиной города.

Старик посмотрел на птицу у моего ворота.

— Найдётся кое-что.

Я опустил ладонь на застёжку.

— Её пока оставим. Посмотрим остальное.

Степан встал, а я придвинул обратно миску.

Шесть золотых требовалось найти раньше, чем я научусь держать шпагу правильно.

Глава 6. Старик у дороги

Серебра нашлось меньше, чем надежд на него.

Две чаши и небольшой кувшин стояли на столе, а я смотрел на них с неприязнью человека, который впервые обнаружил, насколько мало весят семейные ценности, когда нужно заплатить по счёту.

Чаши были красивые. На боках тянулись тонкие ветви, под ободком чернела узкая полоса, а на донышке одной виднелась вмятина. Кувшин, напротив, выглядел так, будто пережил всю историю рода и не одобрил ни одного поколения.

— Это можно продавать? — спросил я.

— Можно, — ответил Степан. — Проверили по описи. Личные вещи, отдельного залога нет.

Я взял кувшин. Холодный бок сразу запотел под пальцами.

— А вы сами что думаете?

Старик посмотрел на него, потом на чаши.

— Из глины тоже пьют.

От этого простого ответа стало легче.

Мы сидели в зале на следующее утро после поединка. Сбор в шесть золотых требовалось внести завтра, дохода от лавки ещё не было, а вчерашнее погашение тридцати двух не произвело на пустой кошелёк никакого впечатления.

Зато нашёлся покупатель.

Торговец, остановившийся у западных ворот, собирал старое серебро и был готов рассмотреть весь комплект за шесть золотых, если вес, проба и состояние подтвердятся при осмотре. Оговорок хватало, но хотя бы сумма совпадала с той, которая не давала мне спокойно завтракать.

Предложение принёс городской оценщик, к которому Степан обратился накануне. Сам он столько не давал: серебро по весу интересовало его больше, чем ветви на чашах, а семейную историю кувшина он вообще не собирался оплачивать.

Торговец уезжал сегодня. Осмотр — до полудня, на постоялом дворе возле ворот.

Я прочитал записку и велел готовиться.

— Я могу отвезти один, — сказал Степан.

— Знаю. Но продавать буду я.

Он не стал спорить. Только накрыл серебро полотенцем, чтобы я перестал перекладывать вещи с места на место.

На каминной полке лежал ещё один предмет, который он нашёл в том же сундуке: небольшой дорожный оберег в тёмной металлической оправе. С серебром он не имел ничего общего, и для продажи его не приготовили.

— А это работало? — спросил я.

— Когда-то. Ваш отец брал в дорогу. Потом сломалось, чинить не стали.

— Почему?

— Сказали, старая работа. Проще купить новый.

Я посмотрел на мутный камень. Под ним виднелось что-то тонкое, похожее на застывшую паутину. Один край оправы был помят, а сзади болталась потёртая кожаная петля.

В прежнем мире такие вещи складывали в ящик со словами «когда-нибудь разберу». В новом мире я унаследовал и ящик, и сроки.

— Оставим пока здесь, — сказал я.

***

Поехать за покупателем оказалось проще, чем получить разрешение махать шпагой.

Проверяющему передали, куда мы едем.

Один стражник поехал с нами, второй остался у дома. Степан взял серебро, бумаги на вещи и горшочек с кашей, завёрнутый в несколько слоёв ткани.

— Это зачем? — спросил я.

— Вы едите, когда устаёте.

— Разве не наоборот?

— С вами уже трудно установить порядок.

Возразить было нечего.

Лекарь разрешил поездку, велев по возможности сидеть, не носить тяжёлого и не испытывать себя на прочность. После вчерашнего я и сам относился к собственной прочности без особого доверия. Кисть двигалась свободно, но в боку сохранялась тупая боль, а от слишком резкого подъёма ещё приходилось ждать, пока комната перестанет качаться.

Мы выехали не так рано, как хотели. Сначала задержался осмотр, потом пришлось ждать наёмный экипаж, а затем Степан вернулся за бумагой, подтверждающей, что именно эти чаши не входят в чужое обеспечение. Я не торопил: лишний лист весил мало, а отсутствие нужного могло дорого обойтись.

Город к этому времени окончательно проснулся.

На улицах толкались телеги, из открытой двери пекарни пахло горячей коркой, а у мясной лавки собака с достойным видом следила за человеком, который выносил ведро. Человек старался не встречаться с ней глазами. По всей видимости, обязательства существовали не только у дворян.

Стражник сидел на козлах рядом с кучером. Степан устроился напротив меня, поставив корзину с серебром между ног. За его плечом покачивалась плохо закреплённая кожаная занавеска, и на каждом повороте в экипаж попадала полоска холодного воздуха.

— Успеем? — спросил я.

Старик посмотрел на улицу.

— Если больше не задержимся.

Через некоторое время мы задержались.

***

Старик сидел у дороги возле складского навеса, поджав одну ногу.

Я заметил его, когда экипаж остановился, пропуская гружёную телегу. На старике было длинное серое пальто с тёмной заплатой на плече, шапка из потрёпанного меха и сапоги, один из которых он, видимо, только что пытался снять. Рядом лежала палка, к палке был привязан небольшой узел.

Под навесом горел огонь в железной жаровне. Возле него стояли возчики, сушили рукавицы и спорили о чём-то, то и дело поглядывая на дорогу.

Старик поднялся и шагнул к жаровне. Один из возчиков загородил ему путь.

Я не слышал начала разговора, но конец услышал хорошо:

— Тут место оплачено. Ступай к общему двору.

— Общий двор от меня никуда не убежит, — сказал старик. — А пальцы уже собрались.

Возчик показал на дорогу.

Старик посмотрел на него, затем на жаровню и вернулся к своей палке. Сел слишком осторожно, придерживаясь ладонью за столб.

Я постучал в перегородку.

Степан сразу посмотрел на меня.

— Господин Алексей...

— Минуту.

Как выяснилось, это было самое опасное слово из всех, которые я знал.

Стражник спустился с козел и подошёл к старику первым. Что-то спросил, выслушал, посмотрел на меня и отошёл чуть в сторону, оставшись рядом.

Я выбрался из экипажа, удерживаясь за дверцу, и подошёл.

Вблизи старик оказался не таким уж жалким. Худой, седой, с тяжёлыми веками и очень недовольным ртом. Он посмотрел на мой платок, на палку в руке, затем на лицо и сказал:

— Тебе бы тоже сидеть.

— Уже предлагали. Вы есть хотите?

— Хочу.

Ни гордого отказа, ни длинного объяснения обстоятельств. Приятный человек.

Я оглянулся на Степана.

Тот вздохнул и открыл корзину.

Каша в горшочке ещё оставалась тёплой, но к дороге успела заметно загустеть. Степан подал ложку, потом посмотрел на скамью под навесом.

Возчик снова шагнул вперёд.

— Там занято.

— Я вижу, — сказал Степан.

Он договорился с хозяином соседнего двора о месте возле кухонной печи. Пришлось немного заплатить из хозяйственного кошеля, зато спорить, кто достоин греться, уже не требовалось. Кучер отвёл экипаж в сторону, стражник остался у входа, а мы со Степаном помогли старику подняться.

Весу в нём оказалось больше, чем обещало пальто.

Старик опирался на моё плечо, и я несколько раз очень внимательно посмотрел, не вросли ли его сапоги в мостовую.

— Тяжёлый я тебе? — спросил он.

— Есть немного.

— Тогда запомни. Внешность обманывает.

Он сказал это с таким удовлетворением, будто давно ждал случая преподать именно этот урок.

В кухонном закутке пахло золой, мокрой шерстью и луком. Под лавкой сохли поленья, на стене висели закопчённые половники. Старик сел ближе к печи, вытянул ноги и только тогда разжал руки.

Пальцы у него были красные, с белыми пятнами возле суставов.

Я поставил горшочек перед ним.

Он попробовал кашу, нахмурился и спросил:

— Воду дадут?

Степан молча принёс кружку.

Старик плеснул в кашу, размешал, подержал горшок возле тёплой стенки печи и попробовал снова.

— Вот теперь можно.

— Вы могли просто сказать, что густая, — заметил я.

— Уже исправил. Зачем говорить?

Я посмотрел на Степана. Тот смотрел на горшок с выражением человека, которому нанесли профессиональное оскорбление, но он ещё не решил, достоин ли обидчик ответа.

— Это была моя каша, — сказал я.

— Была, — согласился старик и зачерпнул ещё.

***

Покупатель уехал.

Об этом нам сообщили на постоялом дворе, когда старик наконец смог согнуть пальцы и мы добрались до места.

Я стоял возле закрытой двери комнаты, которую торговец занимал утром, а хозяин объяснял, что приказчик ждал, потом собрал дорожные бумаги и отправился вслед за обозом. Полдень уже прошёл, и хозяйские часы спорить с этим не собирались.

— Мы договаривались об осмотре, — сказал Степан.

— Дожидался до колокола. Потом поехал. После него тут уже другие люди были.

Я посмотрел на корзину с серебром.

Шесть золотых в ней не появились. Пока мы согревали человека возле печи, предложение успело превратиться в воспоминание о предложении.

Можно было возмутиться, потребовать догнать покупателя, сослаться на своё новое положение. Но твёрдого договора у нас не было, вещи никто не осмотрел, а по дороге мы остановились сами.

— Другой покупатель есть? — спросил я.

Хозяин назвал лавку в городе. Там согласились бы взять по весу, но на ту цену, которую мы надеялись получить за работу старого мастера, рассчитывать уже не приходилось.

Мы всё-таки заехали.

За тот же комплект предложили четыре золотых. После осмотра. Деньги настоящие, прямо на прилавке; до нужных шести не хватало двух.

Я некоторое время смотрел на монеты.

Если продать сейчас, к завтрашнему сбору всё равно придётся искать ещё. Серебра не станет, вопрос останется, а разницу между старой работой и весом металла я добровольно подарю человеку, который как раз пересчитывал её у меня на глазах.

— Пока нет, — сказал я.

Монеты убрали.

Мы вышли с тем же серебром, с которым приехали.

Старик ждал в экипаже. Я сам предложил подвезти его в город после еды, а когда оказалось, что мой единственный денежный план сорвался, он не выразил по этому поводу особого удивления.

— Мало дают? — спросил он.

— Недостаточно.

— Разные вещи.

— Знаю.

Я сел напротив и осторожно вытянул ноги. Бок ныл, в голове стояла тяжесть, а за пологом экипажа продолжался обычный торговый день, которому не было дела до моих благотворительных наклонностей.

— Вы куда собирались? — спросил я.

— В город.

— Мы в городе.

Старик посмотрел в окно.

— Хорошо доехали.

Я закрыл глаза.

***

Домой я привёз всё серебро и ещё одного нахлебника.

По крайней мере, именно так выглядело дело со стороны человека, которому завтра требовалось найти шесть золотых.

Степан ни слова не сказал. Помог вынести корзину, проводил старика в зал и попросил Митю принести горячей воды. Стражник вернулся на свой пост у входа. Кучера отпустили, расплатившись из того же хозяйственного кошеля, из которого платили за место возле печи.

В моём будущем заработке эти расходы пока не нуждались: заработка не было.

Старик снял пальто, под которым обнаружилась выцветшая, но чистая одежда. На локтях темнели заплаты, зато ворот сидел аккуратно. Сапог он больше не трогал, только поставил ногу ближе к камину.

Я опустился в кресло.

— Как к вам обращаться?

— Григорий.

— Алексей Вересов.

— Слышал. Твой старик тебя всю дорогу так называл.

Степан задержал руку на спинке стула.

Григорий поднял на него глаза.

— А ты не смотри так. Я пока ничего не сломал.

— Я не об этом, — ответил Степан.

Они помолчали, и мне снова показалось, что я оказался в разговоре, начало которого пропустил.

— Вы знакомы? — спросил я.

— Лица иногда повторяются, — сказал Григорий. — У него служба такая, смотреть.

Он перевёл взгляд на каминную полку.

Там лежал дорожный оберег отца.

— Это зачем греете?

— Не греем. Просто положили.

— Тогда ещё хуже.

Старик протянул руку, но остановился, не дотронувшись.

— Чей?

— Мой. От отца остался. Не работает.

— Вижу.

Он поманил меня пальцем, будто я мог встать из кресла без предварительной подготовки.

Я всё-таки поднялся. Подошёл, опираясь на палку.

Григорий посмотрел, как я двигаюсь, и отодвинул стул от стола.

— Садись. Работать стоя тебе ещё рано.

— А работать мы уже собираемся?

— Ты деньги искал или просто серебро выгуливал?

Я сел.

***

Григорий сначала попросил воды.

Потом чистую тряпку, тонкий крючок, бумагу и что-нибудь для письма. Он не торопился, и мне пришлось напомнить себе, что человек пока ничего не обещал. Просто сидит в моём доме и собирается рассмотреть вещь, которую другие уже признали негодной.

Оберег он положил на сложенную ткань, повернув кожаной петлёй ко мне.

— Что видишь?

— Камень мутный. Оправа помята. Тут царапина.

— Ещё?

Я наклонился.

Под камнем действительно проходили тонкие нити. В одном месте они сходились слишком тесно, словно кто-то попытался затянуть узел посреди паутины.

— Вот это похоже на повреждение.

Старик кивнул.

— Похоже. А теперь перестань угадывать и нарисуй, что видишь.

Я посмотрел на него.

— Вы хотите научить меня чинить обереги?

— Пока хочу, чтобы ты увидел один. Дальше посмотрим.

Я взял перо.

Григорий несколько раз остановил меня, заставил изменить наклон листа, подвинуть свечу и протереть камень, прежде чем выяснилось, что большая часть предполагаемого повреждения была грязью.

— Хорошее начало, — заметил я.

— Очень. До грязи некоторые даром добираются. Потом ничего уже не разглядишь.

Я положил перо.

— Мне как раз запрещено добираться даром.

Он посмотрел на меня, затем на столик с бумагами.

— Показывай.

Я принёс направление и условия наблюдения. Григорий прочёл, провёл пальцем по подписи и неожиданно улыбнулся.

— Осторожный у тебя человек.

— После первого прибора имеет основания.

— Тогда позови. Проверит, имею ли я право учить, и посидит рядом. Без него пока только рисуем.

Я посмотрел на старика с новым уважением. За последние дни мне слишком часто предлагали сначала довериться, а потом выяснять последствия.

Григорий заметил мой взгляд.

— Ты правильно сделал, что сказал. Не путай осторожность с трусостью. Теперь рисуй, пока перо не засохло.

***

Проверяющий приехал, когда у меня закончился первый чистый лист.

На нём были камень, оправа, линии, стрелки и несколько вещей, которые я не сумел бы объяснить даже себе. Григорий развернул второй лист и собственноручно нарисовал ту же схему. Быстро, без лишних движений, причём всё наконец перестало быть похоже на жука, раздавленного телегой.

Степан проводил гостя к столу.

— Самостоятельного воздействия не было, — сказал я сразу. — Только рисовали и чистили.

Проверяющий посмотрел на тряпку, рисунки и оберег.

Потом на Григория.

Старик достал из-за пазухи плоскую пластинку на шнурке и положил рядом со схемой.

— Допуск наставника. Проверь.

Проверяющий не стал её хватать. Сначала наклонился, потом сел, затем вынул из кармана маленькое стекло и рассмотрел знак ещё раз.

Я уже знал это выражение. Примерно так человек выглядит, когда бумага сообщает ему что-то более важное, чем обещал её размер.

— Действующий, — произнёс он наконец.

Григорий убрал пластинку.

— Вот и хорошо.

— Вы понимаете, что я обязан внести сведения о занятии в сопровождение дела?

— Понимаю. Он же не у тебя в шкафу учится.

Проверяющий помолчал.

— Я сообщу академии.

— Сообщай. Только сначала дай закончить. Тут работа ненадолго, если не мешать.

Я посмотрел на одного, потом на другого.

— А мне надо чего-нибудь бояться?

Григорий подвинул ко мне рисунок.

— Что опять пропустишь грязь.

Проверяющий сел рядом, положил перед собой действующий допуск Григория и придвинул чистый лист для записи урока.

Григорий постучал пальцем по нарисованной петле. Согласования ему, похоже, уже наскучили.

***

Первый урок состоял в том, чтобы ничего не наполнять силой.

— Здесь есть остаточный заряд, — сказал Григорий, постукивая ногтем по металлическому краю. — Есть путь, по которому он должен пройти. И есть место, где его заперли. Если начнёшь давить, получишь ещё один мёртвый камень.

Я посмотрел на проверяющего.

Тот внимательно изучал схему, но, кажется, улыбнулся.

— Его хотели усилить? — спросил я.

— Его когда-то чинили, не разобравшись. Сдвинули крепление, а потом пытались компенсировать силой. Ты сейчас видишь не недостаток заряда. Ты видишь неправильную связь.

Григорий показал тонкую перемычку.

Я вспомнил принтер, в котором начальник однажды велел заменить бумагу, потому что тот не печатал. Бумагу заменили. Потом ещё раз. Помогло, когда включили провод.

Оказалось, кое-какая часть моего образования всё-таки пригодилась и здесь.

Григорий учил смотреть на соединения: где линия начинается, где возвращается, что с чем должно соприкасаться. Заставил проследить весь путь пальцем по бумаге. Потом ещё раз, уже без подсказок.

— Что делаешь, если не понимаешь?

— Спрашиваю.

— Если спросить некого?

Я подумал.

— Пока не трогаю.

— Годится.

Звучало не слишком героически. Зато за этот ответ не пришлось расплачиваться недвижимостью.

Оправа открылась после того, как Степан принёс из шкатулки тонкую отвёртку. Григорий придерживал корпус, а я выкручивал крепление, стараясь не сорвать паз. Пальцы ещё плохо слушались на мелкой работе, и несколько раз пришлось остановиться.

Никто не торопил.

Под камнем оказалась тонкая пластинка с уложенными на ней нитями. Одна была прижата краем смещённой скобы. Рядом виднелся короткий, слишком прямой участок, не похожий на остальной рисунок.

— Чужая починка, — сказал Григорий. — Убери.

Я взял крючок.

— Весь участок?

— Покажи сначала на схеме.

Пришлось отложить крючок и показать.

Мы сняли лишнюю перемычку, поправили скобу и вернули прижатую нить на место. Затем Григорий указал, как уложить оставшийся отрезок: не коротко напрямик, а плавной петлёй, повторяя старую связь.

Именно здесь у меня впервые получилось понять рисунок раньше объяснения.

Я увидел, куда должен возвращаться путь. Не свет, не сияние, не чужой голос в голове. Просто соединение, которому было неудобно лежать иначе.

— Так? — спросил я.

Григорий посмотрел.

— Так.

Григорий вдруг убрал руку.

Я хотел спросить, не сделал ли чего-то лишнего, но увидел, что рисунок на бумаге изменился. Линия, которую я только что уложил в оправе, проступила на чистом краю листа — сама, без пера. Под ней появилась следующая.

Старик накрыл лист ладонью.

— Остальное рано.

— Что остальное?

— То, что ты уже начал достраивать.

Я смотрел на собственные пальцы. Они ничего не делали. Даже крючок лежал на столе.

Проверяющий придвинул к себе запись занятия.

— Самостоятельного направленного воздействия не отмечаю.

— И не отметишь, — сказал Григорий. — Он пока только понял связь.

— Одну?

Старик поднял ладонь. Рисунок успел уйти на оборот и теперь медленно продолжался на соседнем листе.

Григорий посмотрел на меня, затем сложил бумаги так, что движение остановилось.

— Для первого урока хватит.

Слово было коротким, а мне захотелось сесть ровнее.

Наверное, я слишком давно делал вещи, правильность которых замечали только после чьей-нибудь жалобы.

Проверяющий наклонился ближе, сверил восстановленную схему с рисунком и попросил остановиться перед окончательным замыканием. Подготовил место на столе, отодвинул всё лишнее и только потом разрешил закончить.

Я закрепил пластинку.

Григорий придержал оправу.

Камень посветлел.

Не вспыхнул, не загудел и не попытался разнести зал. Мутный серый цвет стал глубже, внутри проступила ровная светлая грань, а возле поверхности на мгновение обозначился тонкий изгиб воздуха.

Проверяющий выдохнул.

Я тоже.

— Готово? — спросил я.

— Восстановлено, — сказал Григорий. — А готовность ещё проверить надо. Это разные слова.

Я кивнул.

Первый учитель за всю мою новую жизнь оказался человеком, который придирался к формулировкам не меньше меня.

***

Оберег проверяли без меня.

То есть я сидел рядом и смотрел, но заряжать, испытывать ударом или подставлять под него собственную голову мне не позволили. Григорий передал вещь проверяющему, тот воспользовался предусмотренным для пробы устройством, а я старался не тянуть шею.

Оберег держал короткую защиту от удара — одно спасительное мгновение. Проверяющий измерил остаточный заряд и отметил результат на бирке.

Я невольно вспомнил белый фургон.

И сразу отвёл глаза от камня.

Григорий ничего не спросил. Просто подвинул ко мне кружку.

После проверки он сообщил, что вещь рабочая и её можно показать мастеру, который торгует защитными приборами. Не как доказательство того, что я умею чинить всё подряд, а как один восстановленный предмет.

— Продать? — спросил я.

— Ты ведь деньги искал.

Я посмотрел на Степана.

Он молчал. На потёртой кожаной петле остался старый изгиб, словно её много лет цепляли за одно и то же место на поясе.

— Отец носил, — сказал я.

— Чтобы жить, — ответил Григорий. — Не чтобы железку хранить.

Степан взял футляр, провёл пальцем по внутренней ткани и сам положил его рядом с оберегом.

Я попросил пригласить мастера.

Старик тем временем встал.

— А теперь поем ещё раз, если дадите, и пойду.

— Куда?

— Дальше.

Я посмотрел на его сапоги.

— Пешком?

— У меня для этого ноги.

Спорить с таким доводом было трудно, но я всё-таки предложил остаться хотя бы на ночь.

Григорий покачал головой.

— Нет. Тебе завтра дел хватит и без моего завтрака.

— А учиться?

Он взглянул на исписанные листы.

— Учиться будешь. Для начала запомни, что делал, и не реши, будто теперь любое старьё чинишь. У тебя получилось потому, что я сидел рядом и не давал глупостей наделать.

— Я это заметил.

— Уже польза.

Он порылся в узле и достал тёмный ключ.

Ключ был простой: стержень, круглая головка, плоская бородка. Только тень от него легла на стол неправильно. Вместо знакомого очертания я увидел узкую башню, рядом ещё одну, затем торопливо придвинул свечу. Тень не изменилась.

— Держи. Ученический.

— От чего?

— От комнаты. Там книги и место для работы. В академии покажешь.

Проверяющий протянул было руку, но сразу остановился.

— Вы его приняли?

— Ключ? — уточнил я.

— В ученики, — ответил Григорий. — Пока он меня кормить не передумал.

— А что я должен? — спросил я.

— Учиться. Не бросать открытые связи, не ломать чужое из любопытства и не соглашаться быть дураком только потому, что так спокойнее окружающим.

Я взял ключ.

Он оказался лёгким. Тень на столе раздвинулась, и между башнями на мгновение показались высокие ворота.

Проверяющий сел.

— Я обязательно сообщу академии, — сказал он.

Григорий удовлетворённо кивнул.

— Вот теперь сообщай.

Проверяющий стоял у края стола, держа бумаги занятия. Григорий кивнул ему.

— В академии скажешь, что первый урок получил. Дальше пусть нормально учат, а не заставляют кружки летать до завтрака.

Я поднял на него глаза.

— Вам кто рассказал про кружку?

Старик посмотрел на меня с нескрываемым удовольствием.

— Все начинают с кружки. Потом у некоторых ума хватает остановиться.

***

Он поел с аппетитом.

Кашу на этот раз не исправлял, только попросил соли. Степан принёс, поставил рядом и с подчеркнутой вежливостью уточнил, всё ли остальное подходит.

Григорий попробовал ещё ложку.

— Подходит. Ты не сердись. Я же не обидеть хотел, я есть хотел.

Степан посмотрел на него, потом неожиданно усмехнулся.

Я решил не вмешиваться.

К уходу старик снова надел своё пальто с заплатой, проверил узел и сунул в карман хлеб, который Степан завернул ему в чистую ткань. Пальцы у него уже сгибались свободно, и ноги он переставлял без той болезненной осторожности, которую я заметил у дороги.

У двери Григорий обернулся.

— Алексей.

Я отозвался сразу.

Кажется, имя наконец начало работать.

— Не дави, когда не понимаешь. Ни на вещь, ни на человека. Сначала посмотри, что с чем связано.

Он кивнул и вышел.

Степан проводил его до ворот. Там остановился и поклонился — заметно ниже, чем требовалось пожилому человеку, которого мы только что накормили.

Я видел это из дверей.

Когда старик вернулся, спросил:

— Всё-таки знакомы?

Степан потёр ладонью подбородок.

— В молодости видел человека, похожего на него.

— Насколько похожего?

— Теперь думаю, очень.

Больше он ничего не сказал, а я решил сначала дождаться мастера. Одной загадкой в доме стало меньше, одной больше; общее количество, по крайней мере, сохранялось.

***

Мастер приехал ближе к вечеру.

Он принёс футляр с проверочными принадлежностями, выслушал, что именно сделали с вещью, и попросил запись о контрольной пробе. Проверяющий перед отъездом оставил её, отдельно отметив, что восстановление прошло под наблюдением.

Я не стал присваивать себе все заслуги.

— Мне показывали каждый шаг. Самостоятельно повторять на другом предмете пока не умею.

Мастер кивнул без особого интереса. Его больше занимало то, что лежало в оправе.

Он долго осматривал камень, затем крепления, потом сравнил внутренний рисунок с приложенной схемой и попросил разрешения самому провести проверку перед покупкой.

Я согласился.

Оберег подтвердил работоспособность и на его принадлежностях. Ничего при этом не лопнуло, никто не закричал, и я впервые почувствовал, насколько утомительно было жить среди постоянных чудес.

— Семь золотых, — сказал мастер.

Я посмотрел на него.

— За весь предмет?

— С оправой и футляром. После осмотра. Проверка входит в мою оценку, отдельно ничего не удерживаю.

Он, видимо, принял моё выражение лица за недоверие и добавил:

— Работа старая, но исправная. Есть покупатели на такие вещи. Больше без дополнительного исследования не дам.

Я посмотрел на Степана.

Тот стоял рядом с футляром, не касаясь его.

— Продаём? — спросил я.

— Решайте, господин.

Мастер ждал.

За окном темнело, в коридоре пахло дровами, а на столе лежал счёт на завтра. Дорожная вещь должна была сохранить человеку жизнь. Сейчас она могла сохранить дом, в котором этот человек жил.

— Продаём.

Семь золотых легли на стол. Настоящих. Теперь их можно было забрать, и я испытывал к ним чувства, совершенно несоразмерные размеру.

Я расписался и подвинул к себе все семь монет. Мастер забрал оберег с футляром, а я некоторое время слушал, как настоящее золото звякает в моём кошеле.

— Можно оставить схему при вещи? — спросил он.

Я покачал головой.

— Оригинал — мой урок. Копию сделайте.

Он согласился, аккуратно перенёс рисунок, отдельно задержавшись на той самой петле, которую велел уложить Григорий, и только после этого закрыл футляр.

Старый оберег ушёл из дома.

Серебро осталось.

Я сидел перед семью монетами, а Степан принёс маленький кошель и пододвинул ко мне.

— На сбор отдельно отложите.

Я отсчитал шесть.

Одна монета осталась на столе.

Не остаток милости, не обещание поверенного, не погашенная бумага. Деньги, которые появились после того, как я что-то сделал руками.

Странно, но это радовало почти так же, как победа на площадке.

***

Утром мы заплатили сбор.

Я передал шесть золотых в городскую кассу. Кассир прижал печать к квитанции и подвинул её ко мне; срок мы выдержали.

Квитанцию убрал во внутренний карман.

Один золотой из семи заработанных остался у меня. Хозяйственные мелкие деньги, которыми Степан расплачивался за дорогу и еду, учитывались отдельно; прибавлять их к моей маленькой победе я не стал.

Писарю следовало передать подтверждение, чтобы в предварительной ведомости вместо сорока восьми осталось сорок два. До окончания сверки это всё ещё были предварительные требования, а не окончательно установленная цена моего несчастья.

Но шести золотых в них больше не было.

На обратном пути я всё время касался кармана. Бумага шуршала под пальцами, и этот звук нравился мне гораздо больше, чем стоило бы человеку с нормальной жизнью.

Степан заметил.

— На месте квитанция.

— Знаю.

Через некоторое время я проверил ещё раз.

***

Перед академией Степан велел мне немного посидеть наверху и ушёл за чистой рубашкой. Я устроился у окна, положив квитанцию рядом с чашкой, и заметил, что в тёмном чае отражается чужая лампа.

Знакомый жёлтый абажур.

Я наклонился.

Под абажуром сидела мама. На ней был домашний халат, возле локтя лежала отвёртка, а напротив стояла девушка в светлом пальто, уже сухом. Девушка придерживала только что повешенный плафон, мама говорила ей что-то, шевеля губами, и тянулась забрать отвёртку.

Я прижал ладонь ко рту.

В чайном отражении девушка повернулась ко мне.

— Я пришла к ней в ту субботу, — услышал я. — Показываю то, что было. Она тебя сейчас не видит.

Мама опустила руку. На столе перед ней стояли две чашки, а на спинке соседнего стула висела моя старая кофта; рукав сполз, и она поправила его так бережно, будто могла потревожить плечо.

— Ты сказала?

— Сказала, что ты спас меня. И осталась рядом, когда принесли известие о твоей гибели.

Я смотрел на кофту.

До этого мне почему-то удавалось думать о смерти как о том, что произошло только со мной.

— Она одна?

— Я познакомилась с её соседкой. Они теперь заходят друг к другу. Стул починили, свет работает. К зубному врачу я её отвела сама. И ещё приду.

В отражении мама вдруг подняла голову и что-то спросила. Девушка ответила, затем села рядом, и мама ухватилась за её рукав обеими руками.

Я не слышал слов.

Чашка дрожала под пальцами, чай перелился через край, и я поставил её на подоконник, боясь выплеснуть остаток изображения.

— Спасибо, — сказал я наконец.

Девушка кивнула.

— Ты просил. Я обещала.

Лампа погасла в глубине чая, на поверхности снова проступило наше окно. Я долго сидел, держа руки на коленях. Потом вытер подоконник рукавом и подумал, что мама бы обязательно заметила пятно.

Степан вошёл с рубашкой, посмотрел на меня и молча поставил её на стул.

— Что-нибудь нужно?

Я покачал головой, потом всё-таки попросил:

— Побудьте немного.

Он сел рядом. Я смотрел на свет в окне и впервые с перехода знал: маме не придётся самой лезть на качающийся стул.

***

Из академии пришли, пока мы были в кассе.

Посыльный ждал внизу, и, увидев меня, поднялся со скамьи так быстро, что я сразу понял: принёс не предложение пожертвовать на библиотеку.

— Господин Вересов?

— Да.

Он передал запечатанное уведомление.

Меня приглашали сегодня после полудня поговорить с ректором и показать вчерашние схемы. Внизу стояла короткая приписка: «Господина Вересова не утомлять». Это учреждение начинало мне нравиться.

Я посмотрел на Степана.

— Быстро они.

Посыльный кашлянул.

— И ещё поручили выяснить, находится ли у вас человек, проводивший занятие.

— Вчера ушёл.

— Адрес оставил?

— Нет.

— Куда направился?

— Дальше.

Посыльный посмотрел на меня.

Я развёл руками.

— Его слова. Мы предложили остаться, он не захотел. Хлеб с собой взял.

Молодой человек помолчал, затем осторожно спросил:

— Он назвался Григорием?

— Да. Проверяющий видел его допуск. Что случилось?

Посыльный посмотрел на запечатанный пакет, который держал для Степана, потом снова на меня.

— Мне поручили передать вопросы и ваше согласие на приём. Объяснить сможет секретарь. Но, насколько я понял, в академии очень хотят поговорить с вашим наставником.

Я вспомнил старика у печи, его недовольство густой кашей и то, как тщательно он выбирал место, где сушить сапог.

— Преподавал там?

Посыльный кивнул.

— Раньше.

— И давно его ищут?

Он опять помедлил.

— Мне сказали: тридцать лет.

Он помолчал и добавил:

— И ещё просили: ключ до приезда ни к чему не прикладывайте.

Я коснулся внутреннего кармана. Ключ лежал рядом с квитанцией, лёгкий и тёплый.

— Почему?

— В старом крыле сегодня утром появилась дверь. Вместе со стеной, которой не было. Смотритель проверил вчерашние планы, потом позвал секретаря. Теперь они просят вас приехать и объяснить, какое помещение вам передали.

— Мне сказали, комнату.

Посыльный посмотрел на Степана, будто у того было больше шансов сообщить что-то разумное.

— Снаружи у неё башни, господин.

Я вытащил ключ. На ладони он выглядел безобидно, тень на полу уходила под дверь.

— Это бесплатно? — спросил я.

Посыльный не нашёлся с ответом.

Я посмотрел на Степана.

Тот очень внимательно поправлял край полотенца на подносе.

Тридцать лет.

А меня он за одно утро нашёл сам.

Глава 7. Самый слабый факультет

Я ехал поступать в академию с одним золотым, ключом от неизвестно чего и человеком, который заранее положил мне в карман варёное яйцо.

— Степан, зачем?

— На случай, если задержат.

— Там учебное заведение.

— Именно.

Я посмотрел на свёрток. Яйцо было завёрнуто в чистую тряпицу с такой тщательностью, словно от него зависело будущее рода. После последних событий спорить о размерах возможной пользы я не стал.

Экипаж прислала академия, и платить за поездку не пришлось. Один городской стражник ехал с нами, второй остался у дома. Степан держал папку со схемами, я — уведомление о приёме, а ключ лежал во внутреннем кармане рядом с квитанцией об уплате сбора.

Иногда сквозь ткань от него на колени падала тень зубчатой стены.

Я прикрывал её ладонью.

Степан делал вид, что смотрит в окно.

Чувствовал я себя лучше, чем утром после поединка, но здоровым человеком всё ещё мог прикинуться только издали. Долго сидеть было неприятно, резко поворачиваться — ещё неприятнее. Перед поездкой я поел, собрал документы и несколько раз повторил себе, что сегодня будут беседовать, а не выяснять, сколько ещё казённых вещей выдержат моё знакомство.

Учебное заведение занимало целый квартал. Над оградой поднимались крыши, между ними тянулись переходы, на воротах висел герб, а под гербом стояли юноши в красивых мундирах и обсуждали то, что они, вероятно, считали последними событиями.

Я увидел, как один из них изобразил выпад, другой подхватил невидимую шпагу за рукоять, а третий засмеялся и развёл пальцы.

Похоже, последние события у нас совпадали.

Экипаж остановился. Степан спустился первым, подал мне руку, и я выбрался, стараясь не показывать, насколько она нужна.

Сразу получилось плохо.

Поднявшись, я зацепился тростью за край ступеньки. Степан придержал локоть, я выпрямился и обнаружил, что один из молодых людей уже с интересом смотрит на мою палку.

— Вересов? — спросил он.

— Да.

— Кирилл Барсов. Слышал о вашей победе.

В голосе было достаточно учтивости, чтобы не придраться, и достаточно всего остального, чтобы не захотелось продолжать знакомство.

— Приятно, — сказал я. — Только пересказывать не буду. Рёбра болят.

Кто-то позади него фыркнул.

Барсов посмотрел на свёрток, который Степан поправлял у меня в кармане.

— Подготовились к занятиям?

— По мере сил.

— Советую не разбивать всё в первый день. Учебное имущество здесь учитывают.

— Наконец-то, — произнёс незнакомый голос у меня за спиной. — Человек правильно понимает назначение учреждения.

Я обернулся.

У ворот стоял невысокий сухой господин в чёрном сюртуке. Под мышкой он держал тонкую тетрадь, на пальце у него чернело пятнышко чернил, а маленькие круглые очки сидели так низко, будто он смотрел поверх них на всё, что ещё не успели записать.

В руке было перо.

Чернильницы я не увидел.

— Господин Вересов, — сказал он. — Лицо соответствует. Имущество при вас. Золотой тоже?

Я машинально придержал кошель.

— А вам зачем?

— Чтобы не записать второй. С этого обычно всё и начинается.

Он раскрыл тетрадь.

Барсов перестал улыбаться.

— Вы кто?

— Счетовод.

— Я спрашиваю имя.

— Тогда вы ошиблись с формой вопроса. И к вам я пока не прикреплён.

Господин повернулся ко мне.

— Идёмте. Нас ждут. Молодого человека пока внесём в неприятные знакомства. Для наследственного врага он недостаточно потрудился.

Я посмотрел на Барсова. Тот смотрел на тетрадь.

Мне впервые за утро стало заметно веселее.

***

Внутренний двор был вымощен камнем. Через него шли студенты, у бокового крыльца спорили носильщики, а на широких ступенях сидел юноша с раскрытой книгой и совершенно несчастным лицом.

Книга пыталась закрыться.

Он придерживал её коленом, локтем и, кажется, угрозами, но страницы всё равно медленно сдвигались, зажимая ему рукав.

— Не усвоил предыдущее, — пояснил Счетовод, заметив мой взгляд. — Учебник против дальнейшего знакомства.

— Такое часто бывает?

— С учебниками? Реже, чем следовало бы.

Он шёл быстро, но, посмотрев на мою трость, сбавил шаг. Степан держался рядом. Городской стражник остался у приёмной, а нас повёл академический сопровождающий.

— Вас ко мне назначили? — спросил я.

— Да.

— Для чего?

— Вести учёт вашего положения, способностей, приобретений, обязательств и прочих последствий.

Я остановился.

Счетовод остановился тоже.

— Каких ещё последствий?

— Уже имеющихся достаточно. Будущие досрочно не начисляю.

Он повернул голову чуть в сторону, посмотрел в совершенно пустое пространство возле стены и добавил:

— Читатель, обратите внимание: пока одна тетрадь. На случай последующих обвинений в недостаточной подготовке.

Я посмотрел туда же.

Возле стены никого не было.

— С кем вы разговариваете?

— С тем, кто следит за вашим продвижением добровольно. В отличие от кредиторов.

Степан взял меня под локоть.

— Господин, вас ждут.

Он произнёс это с таким спокойствием, что я решил временно не разбираться, кто именно в академии разговаривает с пустотой. Здесь книгу держали коленом, чтобы она не откусила рукав, а мне предлагали объяснить помещение, которого вчера не было на плане.

У каждого свои способы работать.

***

Проверяющий задержал нас перед входом к ректору. В руках у него была небольшая папка, и я по привычке напрягся.

— Есть ответ по вашей чашке. В остатке лекарства нашли яд. Лекарь подтвердил: такого состава он не назначал.

Степан остановился рядом со мной.

— Ратнев?

— Отстранён от управления и задержан по распоряжению следователя. В журнале выдачи стоит его подпись, а человек, доставлявший смесь, опознал его. С ним работают.

У меня похолодели пальцы. Я снова увидел нож возле своей груди и руку, которая очень заботливо придерживала плечо.

— А Митя?

— Даёт показания. Пока знаем, что чашку носил он. Кто принял решение вас отравить и кто знал весь состав, ещё выясняют.

Я кивнул. Слово «яд» было неприятным, но после него моё прежнее недоверие перестало казаться трусостью.

Проверяющий передал Степану второй лист.

— И снятие обеспечения внесено. По закладной Острогова дом свободен. Вот выписка.

Степан прочёл, провёл большим пальцем по краю бумаги и убрал её к нашим документам. Когда он подал мне руку, ладонь была тёплой.

Я вошёл к ректору уже с этой мыслью: часть дома мы действительно отстояли.

***

Ректор принял нас в комнате с высокими окнами.

Я понял, кто он, ещё до представления: секретарь встал при его появлении, проверяющий слегка склонил голову, а у стола освободили место так быстро, будто кресло само решило отступить.

Сам ректор выглядел вполне человечески. Седина у висков, тёмная одежда, усталые глаза. На левой руке — широкий перстень без камня. Он посмотрел на меня, на трость, на Степана и сразу велел подать ещё один стул.

— Садитесь оба. Разговор может затянуться.

Степан не сел, пока я не кивнул.

Счетовод устроился у небольшого столика сбоку. Секретарь взглянул на него, чуть поджал губы, но возражать не стал.

— Мне передали материалы вашего освидетельствования и последнего занятия, — сказал ректор. — Начнём с простого. Где вы встретили Григория?

— У дороги возле западных ворот.

— Что он делал?

— Пытался согреться.

Ректор подождал.

Я тоже.

— А до этого? — спросил он.

— Не знаю. Мы до этого знакомы не были.

— Вы понимаете, о ком идёт речь?

— Вчера мне показали, как починить оберег. Сегодня сообщили, что этого человека ищут тридцать лет. Всего мы дважды его покормили.

Секретарь опустил глаза.

Ректор медленно положил ладонь на стол.

— Он сказал, что принимает вас в ученики?

— Да.

— При свидетелях?

Проверяющий кивнул.

Степан тоже.

Счетовод сделал короткую запись и негромко произнёс:

— При читателе. Свидетельство повторять не требуется.

Ректор на мгновение закрыл глаза.

Мне захотелось поддержать его. За последние дни я тоже начал ценить паузы, в которых никто не сообщал новых обстоятельств.

— Григорий основал академию, — сказал он наконец.

Я посмотрел на окна. Потом на проверяющего.

Тот не выглядел удивлённым.

— То есть преподавал здесь до вас?

— Он преподавал до того, как здесь появились стены.

В комнате стало слышно, как скрипнуло перо.

— И ушёл тридцать лет назад?

— Да.

— Почему?

Ректор помолчал.

— Сказал, что мы слишком долго обсуждаем, как правильно сварить воду, вместо того чтобы поставить котёл. Затем отказался от повседневного руководства и ушёл. Действительных прав наставника за собой не сложил.

Я вспомнил горшок у кухонной печи.

Похоже.

— Вы его ученик? — спросил я.

Ректор покачал головой.

— Я учился по его работам. Нынешние преподаватели тоже. Личный ученический ключ он не выдавал никому из нас.

Я невольно прикрыл карман.

— Мне сказали, от комнаты.

— Мы надеемся, что это всё ещё комната, — ответил ректор.

***

Сначала следовало решить вопрос с зачислением.

Я показал документы, передал схемы и квитанцию, чтобы проверяющий мог направить писарю подтверждение уплаты сбора. В предварительном остатке оставалось сорок два золотых, а не сорок восемь. Счетовод дождался, пока квитанцию вернут мне, и только потом зачеркнул старую сумму в своей тетради.

— Важное движение, — пояснил он. — Монеты однажды потрачены, но бумага любит тратить их повторно.

Ректор просмотрел схемы.

На рисунке Григория петля сохраняла форму. Мой лист по краям был исписан линиями, которых я не рисовал. Пока ректор держал его, на чистом участке проступил небольшой изгиб.

Он положил ладонь сверху.

Изгиб появился возле его пальца.

Ректор убрал руку.

— Вы этим управляете?

— Нет.

— Хотите остановить?

— Григорий складывал бумагу.

Ректор сложил.

Изгиб перестал расти.

Он некоторое время смотрел на лист, затем очень аккуратно вернул мне.

— Начнём с факультета общих оснований.

Секретарь поднял голову.

— Нулевой набор?

— Да.

— У нас там нет учащихся.

— Теперь будет.

Я подождал, не обнаружится ли ещё какое-нибудь обстоятельство.

Оно обнаружилось.

Обычные факультеты обучали определённым направлениям дара. Мне направление пока не установили, повторять измерение на том же приборе было уже не на чем, а после возвращения металла к прежнему состоянию никто особенно не торопился предлагать третий образец.

Факультет общих оснований предназначался для тех, чьи способности требовалось сначала научиться описывать. В действующей учебной ведомости он стоял под нулём.

— Это плохо? — спросил я.

— Это начало, — сказал ректор.

Счетовод посмотрел поверх очков.

— Здесь начало — весьма растяжимое понятие. Прошу не путать с отсутствием способностей. Отсутствие мы уже пытались измерить, результат лежит в футляре.

Я почему-то сразу понял, что студенты у ворот будут придерживаться другой классификации.

— Можно учиться тихо? — спросил я. — Без торжественного представления, хотя бы первое время.

Ректор взглянул на секретаря.

Секретарь взглянул на ключ, который я положил рядом с бумагами.

Счетовод написал что-то в тетради.

— Что? — спросил я.

— Пожелание подопечного, — ответил он. — Пока не исполнено.

***

Дверь находилась там, где коридор должен был заканчиваться наружной стеной.

Мы подошли к ней после оформления записи о моём зачислении. Ректор шёл впереди вместе с проверяющим, за ними секретарь, затем мы со Степаном. Счетовод замыкал шествие и время от времени оглядывался, словно проверял, достаточно ли у происходящего места.

У двери уже собрались люди.

Несколько преподавателей, смотритель с рулоном планов, служитель с ведром и студенты, которых никто не приглашал, но они пришли сами. Барсов стоял среди них. Увидев меня, он опустил глаза на трость, затем на знак нового учащегося, который мне выдали в приёмной.

— Общие основания? — спросил он почти сочувственно.

— Да.

— Говорят, нулевой факультет.

— Значит, мы читали одну ведомость.

Он улыбнулся и отступил к приятелям.

Дверь была невысокая, тёмная, с потёртой ручкой. По сравнению с богатыми резными створками в главном корпусе она выглядела входом в кладовую.

Но стена вокруг неё была новой.

Совсем новой. Кладка отличалась оттенком, у пола лежала тонкая полоска белой пыли, а высокий плинтус уходил под неё, не прерываясь, словно стену поставили поверх уже законченного коридора.

— До утра здесь было окно, — сказал смотритель.

Он развернул план.

На бумаге под нашим местом было нарисовано окно.

Потом, пока он держал лист, черта дрогнула. Оконный проём стянулся, проступила дверь, а рядом выдвинулась маленькая подпись.

Смотритель молча повернул план к ректору.

Тот прочёл:

— «Малая подготовительная комната личного ученика».

Счетовод раскрыл тетрадь.

— Пока запишу одну.

Он сказал это с такой осторожностью, будто комнаты могли услышать и возразить.

— Открывать можно? — спросил я.

Проверяющий осмотрел дверь, провёл ладонью возле замка, дождался кивка ректора и повернулся ко мне.

— Штатным ключом. Без попыток добавить собственный дар.

Я охотно согласился.

Ключ подошёл легко.

И дверь не открылась.

Вместо этого в замочной скважине что-то вежливо щёлкнуло, на тёмной поверхности появилась светлая строчка, а из-под ручки выпал комок пыли.

«Перед началом занятий привести подготовительное помещение в порядок».

Барсов негромко рассмеялся.

Служитель посмотрел на ведро.

Ректор — на меня.

— Начальное задание, — произнёс он.

Я повернулся к Степану. Старик уже собирался взять у служителя тряпку.

— Я сам, — сказал я.

Тогда ещё казалось, что я способен предвидеть размер предстоящей уборки.

***

Внутри оказалась пыльная каморка.

Один стол, стул, узкая полка, погасшая лампа. У противоположной стены стояла старая метла. В углу темнела небольшая дверь, на которой криво висела деревянная дощечка.

Я обернулся к ректору.

— А башни?

— Снаружи видны, — ответил смотритель. — Из двора.

— И здесь помещаются?

Он показал на план. На полях уже рисовалось что-то длинное.

— Выясняем.

Я попросил тряпку.

Работа выглядела терпимой. Протереть стол, поправить дощечку, убрать метлу. Возможно, помыть пол. За возможность спокойно сесть среди людей, которые не пытаются ничего у меня отнять, я готов был справиться с задачей.

Счетовод заглянул через плечо.

— Читатель, пока предлагаю не вставать. Уборка у нас первая, а помещение по документам малое.

Я решил не спрашивать, кому он опять предлагает сидеть.

Начал со стола. Пыль снималась толстой серой полосой. Под ней обнаружилась светлая древесина, а ближе к краю — неглубокие бороздки, похожие на линии схемы.

Я остановился.

Сначала посмотри, что с чем связано.

Линии сходились к полке. Под полкой висел тонкий шнур, конец которого обмотали вокруг метлы. Я потянулся к нему, но вовремя убрал руку и попросил проверяющего посмотреть.

Тот наклонился, затем взглянул на деревянную дощечку у дальней двери.

— Метла стоит в держателе шнура вызова, — сказал он.

— И держит его натянутым?

— Похоже.

Счетовод заглянул в свою тетрадь.

— Постоянный вызов обслуживающего персонала. Отмена невозможна, пока персонал находится внутри. Персонал снаружи, но подтверждение снаружи ждёт, когда его впустят изнутри. Хорошая служба. Устойчивая.

Я посмотрел на метлу.

Потом на дощечку.

На ней было написано: «Подготовительное помещение. При отсутствии ученика держать закрытым».

— Ученика тридцать лет не было? — спросил я.

Ректор кивнул.

— Приёма не было.

— Тогда я уберу метлу. Хорошо?

Проверяющий осмотрел крепление ещё раз и разрешил.

Я вынул древко из петли.

Шнур выпрямился, ушёл под полку и негромко звякнул.

Дальняя дверь открылась.

За ней стоял человек из матового светлого металла.

Лицо у него было гладким, без черт, зато на груди висел великолепно вычищенный передник. В руке он держал щётку.

Он повернул голову ко мне, потом к метле, потом опять ко мне.

— Ученик прибыл, — произнёс он.

Голос был тихим, приятным, совершенно лишённым сомнений.

— Прибыл, — подтвердил я.

— Подготовительное помещение очищено?

Я посмотрел на серую тряпку, потом на всё, чего ещё не коснулся.

— Пока не полностью.

Металлический человек наклонил голову.

По столу прошла светлая полоса. Следом по стенам, полке и полу. Пыль поднялась тонким облаком, собралась в аккуратный шар и опустилась в ведро служителя, стоявшего у входа.

Ведро оказалось полным.

Служитель посмотрел внутрь и сделал шаг назад.

— Подготовительное помещение очищено, — сообщил человек. — Приступаю к размещению личного ученика наставника Григория.

Он отступил.

И стена за ним ушла в сторону.

***

За каморкой находился двор.

Не дворик. Двор с широкой лестницей, каменным водоёмом, галереями и башнями, тени которых пересекали брусчатку далеко впереди. Над крышами двигались облака. На одной из галерей шелестели листья, а где-то в глубине бил колокол — спокойно, как будто здесь никто не прятался внутри академической кладовой.

Я остался стоять на пороге.

Степан рядом со мной медленно снял шапку.

Смотритель шагнул вперёд, оглянулся на коридор и развернул свой план.

Бумага пошла через его руки.

Он придержал край, но под пальцами появилась новая полоса. Смотритель передал её секретарю. Тот подхватил, отступил, и план потянулся дальше, через открытую дверь, к студентам.

Барсов успел отойти.

Его приятель — нет. Ему пришлось взять лист, чтобы тот не лёг на пол, и он теперь стоял с развёрнутой картой моей учебной комнаты, не понимая, кому её вручить.

— Держите повыше, — попросил Счетовод. — Пока складывается внешний контур.

— Это один корпус? — спросил смотритель.

Металлический служитель повернул голову.

— Это одна малая подготовительная комната.

Счетовод записал.

Потом добавил вторую строку и показал пустоте над моим плечом:

— Читатель, количество не меняем. Объём уточняется.

Я сделал шаг.

Воздух оказался тёплым. Пахло нагретым камнем, водой и какой-то свежей зеленью. После сырого городского утра я невольно расстегнул верхнюю пуговицу сюртука.

Под ногами лежала сухая брусчатка. Если оглянуться, за спиной оставались пыльная каморка, открытая дверь и холодный коридор, где молодые люди держали бесконечный план.

Я понял, что сейчас должен спросить что-нибудь значительное.

— Здесь кормят?

Степан закрыл глаза.

Счетовод посмотрел на часы, которых секунду назад у него не было в руке.

— Правильное отношение к крупным приобретениям. Сначала выяснить текущую пользу.

Служитель поклонился.

— Кухня расположена за жилой галереей. Запасы после открытия подлежат пополнению. Предоставление помещения не означает наличия приготовленного обеда.

Я потрогал карман с яйцом.

Степан заметил.

Ничего не сказал.

***

Нас провели по двору.

Я шёл медленно. Не из церемонности: просто ноги уже устали, и размеры приобретения заметно превышали запас моего здоровья. Металлический служитель остановился, посмотрел на меня и негромко хлопнул в ладони.

Из бокового прохода выехало кресло на колёсах.

Не появилось из дыма. Именно выехало, неторопливо, с хорошими мягкими подушками. Позади шагал такой же служитель и держался за спинку.

— Для осмотра помещения, — пояснил первый.

Я сел прежде, чем кто-нибудь успел напомнить о дворянском достоинстве.

Кресло оказалось удобным до неприличия.

Барсов заглядывал через порог. Я видел, как он посмотрел на кресло, потом на свой новенький мундир, словно тот только что не выполнил обещанного.

Степан шёл рядом со мной. Ректор — с другой стороны. Проверяющий время от времени останавливался, смотрел на стены и ничего не трогал.

— Почему это не открыли раньше? — спросил я.

— Не было ключа личного ученика, — ответил ректор.

— А силой?

Он посмотрел на меня с таким выражением, что я понял: пробовали.

— Во время прошлой попытки здесь появилась учебная записка Григория. Он просил не заменять вежливость строительными работами. Затем наружная дверь переместилась за пределы нашего доступа.

— Куда?

— Это мы тоже долго выясняли.

Я оглянулся на тёплый двор.

Тридцать лет искали наставника. Помещение, судя по всему, предпочитало участвовать в поисках самостоятельно.

Первая галерея была жилой. Широкие окна выходили в сад, двери стояли далеко друг от друга, возле одной висел маленький колокольчик.

— Комнаты сопровождающих, — сообщил служитель.

Степан нахмурился.

— Мне не требуется.

— Требование не установлено. Возможность предоставлена.

Счетовод записал фразу с видимым удовольствием.

За жилой галереей находилась библиотека.

Я увидел ряды полок, лестницы, ещё полки наверху, потом светлые переходы между ними и на мгновение подумал, что смотрю в зеркало. Но никакого зеркала не было. Просто книги уходили дальше, чем хотелось бы представлять человеку, которому предстояло учиться.

Над входом висела табличка:

«Начальное чтение. Перед использованием старших разделов ознакомиться с основами».

— А старшие где? — спросил я.

Служитель показал в глубину.

Там открылась ещё одна дверь.

Ректор отвернулся.

Мне показалось, он смеётся. Очень тихо и без малейшего удовольствия.

— Что там?

— Книга, по которой я защищал высшую работу, — сказал он. — На ближайшей полке. В разделе для подготовки к основному чтению.

Счетовод поднял перо.

— Уровень комнаты подтверждён. Подготовительная.

***

Дальше были учебные залы.

В одном стояли столы для работы с приборами. В другом — стойки с тренировочным оружием. Я посмотрел туда и сразу отвёл глаза.

— Пока не надо, — сказал я.

Служитель закрыл дверь.

Мне начинало нравиться, как быстро здесь понимают разумные просьбы.

Возле следующей двери висело несколько пластин с простыми рисунками: круг, прямая линия, соединённые петли. Одна петля была совсем похожа на ту, которую я укладывал вчера.

Я попросил остановить кресло.

— Это мы проходили.

Ректор подошёл ближе.

— Основы построения возвратных связей, — прочитал он.

Я посмотрел на пластины. Рисунок был ясный, спокойный, без лишних черт.

Потянулся пальцем показать нужное место и остановился, не коснувшись.

— Здесь следующая связь должна продолжаться, да?

Проверяющий резко повернул голову.

Я убрал руку за спину.

Поздно.

На пустой стене справа проступила линия. Потом рядом с ней ещё одна. Камень ушёл внутрь, обозначилась широкая арка, за ней открылся лестничный пролёт.

Кресло покатилось назад само.

Металлический служитель поднял ладонь.

— Переход к следующему помещению до ознакомления с предыдущим не рекомендуется.

Я молчал.

Ректор тоже.

Из новой арки послышался далёкий шум воды. Смотритель, который до этого догонял нас с планом, посмотрел на свой лист, на арку, потом сел на ближайшую скамью.

План продолжал разворачиваться у него на коленях.

— Я только спросил, — сказал я.

Проверяющий провёл ладонью возле пластины, затем посмотрел на меня.

— Направленного воздействия нет.

— Это хорошо?

Он помедлил.

— Для соблюдения условий — да.

Счетовод открыл тетрадь на чистой странице.

— Читатель, отдельно отмечаем: вопрос произнесён вслух. Не следует приписывать герою намерение пристроить лестницу.

— Я могу попросить её закрыть? — спросил я.

— Можете, — ответил служитель.

Я попросил.

Арка закрылась. Камень снова стал стеной.

Смотритель посмотрел на план.

Лестница на нём осталась.

— До следующего обращения, — пояснил служитель.

Ректор медленно выдохнул.

— Вернёмся в жилую часть. Приём ещё не закончен.

По тону было ясно, что если закончить его не сейчас, академия может не вместить продолжение.

***

Мне предоставили право личного пользования всей Малой подготовительной комнатой.

С жилой частью, библиотекой, учебными залами, служителями и теми пространствами, которые пока не успели попасть на план. Впускать сюда посторонних можно было только с моего согласия; назначение нового ректора этого права не отменяло.

— То есть ключ останется у меня? — уточнил я.

— Именно.

— И Степан сможет входить со мной?

Служитель повернул голову к старику.

— По воле ученика.

Я сказал, что хочу этого.

На соседней двери проступила маленькая табличка: «Степан. Допущен».

Старик подошёл, посмотрел, провёл рукой по вороту.

— Не стоило беспокоиться, — произнёс он.

Никто не ответил, и я подумал, что лучше бы всем и дальше помолчать.

У ректора на столике появилась короткая запись от служителя. Он прочёл её и передал секретарю.

— Внести право хранения учебного фонда в личное дело. Старший хранитель Малой подготовительной комнаты. В соответствии с передачей ученического ключа.

Счетовод записал титул.

Потом посмотрел на меня поверх очков:

— Старший. Пока младших не нашли, но основание уже есть.

— Мне надо отвечать за все эти книги?

— Беречь и учиться, — сказал ректор. — Продавать учебный фонд нельзя. Допускать людей к работе — по согласованному порядку. Остальное здесь, по-видимому, умеют делать без нашей помощи.

Я посмотрел на металлического служителя.

Тот поклонился.

Я впервые оказался в положении человека, который получил огромную библиотеку раньше, чем выяснил, есть ли у него в академии письменные принадлежности.

Счетовод протянул мне перо.

— Для подписи дам своё. Доходом не считаем.

***

Странности стипендии начались со слова «начальная».

Секретарь принёс старую книгу, открыл на нужном месте, прочитал и не сразу решился продолжить вслух.

Ректор попросил читать.

Личному ученику учредителя, принятому на факультет общих оснований, полагалась стипендия из отдельного фонда. Средства предназначались для обучения и содержания, не зависели от обычных стипендиальных конкурсов и выдавались за учебный месяц.

Первую выплату следовало произвести при зачислении.

— Сколько? — спросил я.

Секретарь посмотрел на ректора.

— Сто двадцать золотых.

Я посмотрел на Счетовода.

Он кивнул, как человек, который тоже расслышал число.

— За месяц? — уточнил я.

— Учебный.

— И сейчас?

— Сейчас первая выплата, — подтвердил ректор. — Дальше по срокам учебного содержания. Фонд существует, основание для выдачи появилось.

Я сидел в мягком кресле и вспоминал, как вчера рассматривал четыре золотых на чужом прилавке.

Счетовод подвинул тетрадь ближе.

— Прошу не вычитать из этого вчерашний оберег. Его уже продали отдельно.

— Я не собирался.

— Хорошо. Начинаем с правильной привычки.

Казначей пришёл с закрытой денежной сумкой и ведомостью. При мне пересчитал выплату, выложил монеты на ткань, затем снова убрал и подвинул сумку ко мне.

Я проверил запись, сумму и основание выдачи. Никакого займа, возврата после выпуска или платы за открытие двери там не было.

Стипендия.

Сто двадцать золотых.

Я расписался.

Счетовод взял сумку, с моего разрешения проверил содержимое и передал Степану, пока я поправлял затёкшую ногу.

— Личный свободный остаток сто двадцать один, — сказал он. — Прочие предварительные требования сорок два. Они не становятся признанными оттого, что теперь есть чем платить.

Я кивнул.

У меня было чем платить.

От этой простой мысли я вдруг выдохнул так глубоко, что рядом встрепенулся проверяющий.

— Больно?

— Нет. Наоборот.

Я посмотрел на Степана.

Старик держал денежную сумку обеими руками и с таким усилием сохранял спокойствие, что мне захотелось немедленно забрать её обратно, усадить его и дать ему тоже выдохнуть.

Вместо этого я протянул руку.

Он пожал её — коротко, крепко, не дожидаясь, пока я подберу подходящие слова.

***

Из комнаты мы вышли через ту же маленькую дверь.

Студенты ещё оставались в коридоре. Теперь они стояли дальше от порога. Барсов держал конец плана, который так и не удалось свернуть, и выглядел человеком, случайно назначенным в помощники к собственному разочарованию.

Когда мы появились, он посмотрел на мою трость, затем на сумку у Степана и только после этого на ректора.

— Простите, — сказал он. — Всё это относится к нулевому факультету?

— Да, — ответил ректор.

— Но почему он нулевой?

Ректор остановился.

— Потому что основные направления начинают считать после общих оснований. Вам это объясняли на вводном курсе.

Барсов посмотрел на план в собственных руках.

Счетовод прошёл мимо него, не делая записи.

Мне показалось, это было особенно обидно.

Я задержался возле двери и ещё раз оглянулся внутрь.

За каморкой лежал тёплый двор. На дальней галерее открывались окна, служитель нёс куда-то стопку белья, а над башнями медленно двигались облака.

Григорий дал мне ключ, достал хлеб из кармана и ушёл пешком.

Я вдруг очень захотел узнать, что он считал большой комнатой.

Служитель заметил мой взгляд и наклонил голову.

— Ученик желает продолжить ознакомление?

— Нет, — быстро сказал я. — На сегодня хватит.

Он закрыл внутреннюю дверь.

Я вынул ключ из наружного замка, спрятал и постарался больше не думать о размерах. Хотя бы до выхода на улицу.

***

На улице ректор догнал нас сам.

— Господин Вересов, ещё одно.

Я остановился.

Уже не испугался. После библиотеки и стипендии фраза приобрела приятную неопределённость.

— Завтра вечером в академии состоится приём. Вы приглашены как новый учащийся и личный ученик учредителя. Присутствовать необходимо.

Приятная неопределённость закончилась.

— Мне надо выступать?

— Коротко. Рассказать, чему вы уже научились. Кроме того, у нас есть обычай: каждый представленный новичок приносит что-нибудь, сделанное собственными руками без применения дара. Знакомство с человеком, а не только с его силой.

Я посмотрел на Степана.

Он посмотрел на меня.

Самостоятельно чинить ещё одну вещь мы оба считали плохой идеей.

— Покупное нельзя? — уточнил я.

— Не требуется дорогого. Требуется своё.

Ректор попрощался, велел передать дальнейшее расписание через секретаря и ушёл.

Счетовод раскрыл тетрадь.

— Приём завтра вечером, — произнёс он. — Денежные расходы пока не совершены. Новое общественное обязательство получено безвозмездно.

— Вы с нами поедете? — спросил я.

— Разумеется.

— А ваше жалованье?

— За счёт академии. Из вашей стипендии не удерживается. Это я проверил раньше, чем представился.

Я придержал дверцу экипажа.

В кармане оставалось яйцо.

Я достал его, посмотрел на аккуратный свёрток и вспомнил кухню, сковороду, масло и простую еду, за приготовление которой мне прежде никто не вручал ни ключей, ни званий.

— Степан, а на кухне у нас всё работает?

— Что именно?

— Огонь, сковорода. Обычные вещи.

Старик посмотрел на меня с тревогой.

— Пока работают.

Я положил яйцо обратно.

Счетовод на мгновение задержал перо над страницей.

— Читатель, — сказал он негромко, — рекомендую запомнить эту формулировку.

***

Запись Счетовода после седьмой главы

Читатель, открываем полное резюме. Слова «Малая комната» прошу читать с должным уважением к терпению строителей.

Лицо. Алексей Вересов, глава рода, тело 19 лет; читателю известен Антон, умерший в 34 года. Под временной императорской защитой. Ученик Григория, основателя академии. Зачислен на общие основания, номер факультета ноль. Назначен старшим хранителем Малой подготовительной комнаты.

Дар. Личный дар без установленного потолка; ускоренное восстановление, тело ещё бережём. Родовой архив открывается постепенно. Дом ответил несуществующим колоколом, портрет шевельнулся. Измеритель разрушен, шкала вышла на стол и пол. Выученное отведение в случайном обратном варианте вернуло металл шпаги к прежним составляющим. С помощью Григория восстановлен оберег, схема достраивалась сама. Сегодня понимание связи открыло новую арку в учебном комплексе.

Победы. Острогов побеждён в первом схождении, оскорбление отозвано, закладная 32 погашена полностью. Сегодня получена выписка о снятии обеспечения. Помолвка с Варварой Ланской прекращена, лавка со складом вместо 8 золотых проходит регистрацию.

Главное приобретение. Вся Малая комната: башни, двор, сад, вода, собственное небо, библиотека, жилые и учебные помещения, кухня и сконструированные служители. По реестру одна единица. Степан допущен, гости входят по воле ученика. Учебные фонды для учёбы; возможностей достаточно, чтобы пока не считать башни.

Наличие. Печать, серебряная птица, тёмный ключ, схемы и бумаги при роде. Две чаши и кувшин дома. Отцовский оберег продан с футляром за 7, перчатка Острогову возвращена. Варёное яйцо ещё в кармане. Отдельно отмечаю яйцо: читатель поймёт мою предусмотрительность позднее.

Казна. Начало 1 золотой, стипендия 120 получена полностью, расходов нет. Остаток 121. Стипендия за учебный месяц, следующая по сроку. Прежний сбор 6 уплачен; остальные требования 42 сверяют: 80 − 32 − 6 = 42. Хозяйственный кошель Степана отдельно, размер неизвестен. Моё жалованье платит академия.

Связи. Степан — верность, защита и основы фехтования. Григорий — первый наставник; адреса пока не оставил. Ректор — академия и фонд. Проверяющий, писарь, лекарь и караул — дело, здоровье, охрана. Счетовод — сохранность перечисленного на бумаге. Барсов — знакомство с возможностью дальнейшего развития.

Добрые вести. Девушка исполнила обещание о земной маме: была рядом, помогла со светом, стулом и врачом. Герой увидел это в чашке наяву. Остаток лекарства проверен: яд подтверждён, Ратнев отстранён и задержан, Митя даёт показания. Начало расследования теперь опирается на находки.

Дальше. Завтра вечерний приём, собственноручное подношение без дара. Впереди регистрация лавки, расчёт оставшихся требований, история отравления, прошлое Степана, новые уроки и расширение доступа к архиву.

Запись окончена. Поместилась. Комнату в натуральную величину приложим к следующему переплёту.

Глава 8. Яйцо международного значения

Я постучал яйцом о край стола, и Степан, который только что поставил передо мной чашку, перестал дышать.

— Оно варёное, — напомнил я.

— Вчера было.

После такого ответа завтрак следовало начинать с проверки документов, однако скорлупа треснула совершенно обыкновенно, под ней обнаружился белок, а внутри белка — желток, и ни одна из этих частей не потребовала признать меня своим государем. Я посолил яйцо и съел его, пока у продуктов не появились дополнительные намерения.

Счетовод сидел у окна, занимая самый неудобный стул с таким видом, будто добился этого места по старшинству. Вчера он приехал с нами из академии, попросил комнату, в которой можно разложить бумаги, и получил комнату, а заодно стол, лампу и предупреждение Степана, что в доме по ночам лучше не отвечать незнакомым голосам из стен.

Счетовод уточнил, выдают ли голоса расписки.

На этом домашние переговоры завершились.

Утро было серым, пахло мокрыми дровами, и через неплотную оконную раму тянуло холодом; после вчерашнего двора под отдельным небом наш дом показался мне особенно настоящим. Здесь под чашку приходилось подкладывать сложенную бумагу, иначе та качалась, а Степан, поворачиваясь к буфету, каждый раз придерживал дверцу коленом.

Я мог купить новый стол. Мог рассчитаться по тем требованиям, которые после проверки окажутся настоящими. В кожаной сумке лежали деньги, и от одного этого обстоятельства голова работала заметно лучше, чем в первые дни, когда любая чужая улыбка могла оказаться способом отобрать крышу.

Но сегодня вечером в академию требовалось принести вещь, сделанную своими руками и без дара, а деньги, как объяснил ректор, усилием не считались.

— Приготовлю что-нибудь, — сказал я. — Из обычных продуктов.

Степан посмотрел на скорлупу.

— Это уже получилось.

— Нужен результат посерьёзнее.

— Я и говорю: получилось.

Я решил не спорить с человеком, который пережил моё поступление на факультет общих оснований и всё ещё рассчитывал сохранить кухню.

Счетовод перевернул страницу.

— До начала трудовой деятельности отмечу: ваш личный остаток составляет сто двадцать один золотой. Отказ от покупки дорогого подарка не вызван бедностью. Это существенно, читатель, потому что иначе через две страницы автор опять заставит нас продавать кувшин.

— Кувшин продавать не будем, — сказал я.

— Отрадно. Он уже дольше некоторых персонажей сохраняет первоначальную форму.

На кухне обнаружились закопчённая сковорода, тяжёлый котелок и горшок с сероватыми зёрнами, которые я сначала принял за мелкую перловку. Степан объяснил, что это горькая крупа, корм для дворовой птицы, и подвинул горшок подальше от меня.

— Людям её нельзя?

— Едят, когда больше нечего. Потом лежат. У кого дар есть, тот ещё и даром плохо пользуется.

Я убрал руку.

В прежней жизни я занимался поставками, а не спасением населения посредством неизвестных злаков, и триумфальное возвращение с того света не сделало меня специалистом по местным отравлениям.

— Есть кто-нибудь, кто точно знает, как её готовят?

— В академии хозяйство большое. Там знают.

— Тогда начнём с того, что разрешено есть. И спросим про крупу.

Степан одобрил эту мысль с такой готовностью, что стало ясно: до сих пор он ожидал худшего.

В академию ушла записка с вопросом о крупе и просьбой дать обычную кухню, без самоварящих котлов и всякого прочего, способного приготовить за меня. Ответ принесли вместе с приглашением, которое вчера ректор передал только на словах. Оказалось, приём посвящался ещё и приезду иностранных попечителей, а мне, как личному ученику основателя, полагалось присутствовать при представлении делегаций.

— Иностранных? — переспросил я.

Степан разложил на столе лист.

— Северное царство. Республика Семи Берегов. Это в главном списке. Остальные гости указаны отдельно.

До этого я как-то не задумывался, что у империи есть соседи, а у соседей — собственные представления о приличном поведении. Мне и одного государства хватало с избытком: здесь я ещё не разобрался, кто пытался меня убить, кому действительно должен денег и каким образом из одной комнаты можно выйти в погоду, которой нет за окном.

На обороте приглашения значилось, что нулевой факультет традиционно встречает гостей до распределения по высшим направлениям.

Счетовод заглянул мне через плечо.

— Самое начало обучения, — сказал он. — До политики, международного права и прочих необязательных осложнений.

Под приглашением лежал короткий ответ знакомого лекаря, которого заодно пригласили в академию проверить моё состояние перед приёмом. Горькая крупа не считалась ядовитой, но её оболочка сохраняла вещество, от которого у людей появлялась тяжесть, а у одарённых временно нарушалось восстановление сил. При долгой варке часть вещества уходила в воду; для столовой крупу не закупали, поскольку имелись продукты лучше. Проверять неизвестные способы на себе лекарь не советовал и обещал посмотреть приготовленное.

Я прочёл записку ещё раз и вспомнил, как дома промывал крупу, сливал первую воду и выслушивал по телефону мамины замечания о том, что промыть один раз — это просто намочить.

Никакого озарения не было. Я подумал, что можно попробовать вымыть неприятную часть, а потом, если лекарь разрешит, сделать запеканку с яйцами. Простую, с поджаренной корочкой, которую удобно нарезать и унести с собой.

— Если не получится, будет обычная яичница, — сказал я.

— Это надо записать, — отозвался Счетовод.

— Зачем?

— Чтобы потом было видно, с какого разумного намерения всё началось.

***

Кухню нам выделили в служебном крыле, подальше от ученических опытов, и я оценил заботу: за стеной кто-то пытался убедить чайник, что кипеть следует внутрь.

Наш котелок молчал.

Степан проверил очаг, я вымыл руки, а Счетовод сел у двери и объявил, что наблюдает за отсутствием дара. Для этой цели проверяющий прислал знакомый прибор, который поставили на полку рядом с солью; стрелка лежала спокойно, хотя на соседней кухне чайник уже перешёл к угрозам.

По моей просьбе принесли продукты из академической лавки: яйца, масло, соль, немного обычной еды в дом и крупу. Весь доставленный набор вместе с корзиной и доставкой стоил один золотой, Степан рассчитался из моих личных денег и принёс сдачу ровно в том количестве, которое требовалось при цене в целую монету, — никакой.

— Сто двадцать, — сообщил Счетовод. — Золотых осталось. Яиц куплено тридцать шесть. Вчерашнее варёное съедено отдельно и в эту закупку не входит.

— Я ещё не начал, а уже устал, — сказал я.

— Это от ответственности. За тридцать шесть отдельных возможностей.

Первую воду я слил после того, как крупа немного поварилась, налил свежую, снова довёл до кипения, снова слил и только в третьей воде оставил зерно доходить до мягкости. От пара мокли волосы, котелок приходилось поднимать обеими руками, и Степан всякий раз оказывался рядом раньше, чем я успевал попросить полотенце.

Потом я откинул крупу, дал ей обсохнуть, подержал на сковороде с маслом и понял, что пахнет уже вполне прилично. Не птичьим кормом, а кухней, на которой собираются обедать.

Для первой формы хватило одной чашки сухой крупы и шести яиц. Чашка была обычная кухонная, я поставил её отдельно, чтобы позднее пользоваться той же мерой. Сырые яйца разбивал в маленькую миску по одному, и Счетовод записывал каждое с видом человека, который считает наследников престола.

Когда я убрал сковороду с огня, на запеканке дрожала золотистая корка, возле края выступало масло, и мне впервые за несколько дней захотелось есть просто потому, что еда хорошо пахла.

Лекарь явился раньше, чем я взял нож.

Он осмотрел крупу до приготовления, заглянул в сохранённые образцы слитой воды, затем попросил крошку готовой запеканки. Всё это происходило без торжественных жестов: понюхал, растёр, достал небольшой прозрачный камень, нахмурился и повторил проверку.

— Остаток в оболочке ниже порога моей пробы, — сказал он наконец. — Обычной пищей это считать можно. Для лекарственного назначения данных нет.

— Мне как раз нужна обычная пища.

— Все так говорят, когда приносят еду в академию.

Он разрешил попробовать, попросил сохранить воду для дальнейшего исследования и ушёл, забрав крошки в бумажном свёртке. Я разрезал запеканку на шесть частей; по одной мы съели сразу, а остальные три оставили к обеду.

Степан жевал медленно.

Я ждал.

— Ну?

— Сытно.

Это была высшая похвала человека, который не раз видел, как расходы на торжественность вычитают из количества мяса.

Счетовод доел свой кусок и приложил ладонь к затылку.

— Полегчало, — заметил он.

— Вы же не одарённый?

— Я веду ваше дело со вчерашнего дня. Некоторые повреждения наука ещё не научилась различать.

Мне тоже стало легче, но я решил, что дело в горячей еде. Швы не исчезли, синяки не рассосались, плечо при неудачном движении по-прежнему тянуло; превращать завтрак во всеобщее исцеление не было никаких оснований.

Для приёма я приготовил вторую запеканку, в большой форме: четыре такие же чашки сухой крупы, двадцать четыре яйца, та же последовательность слива воды, обсушивание и обжаривание перед смешиванием. Степан носил воду и помогал переставлять тяжёлую посуду, но готовил я сам; стрелка на полке даже не подумала пошевелиться.

Когда форма остыла настолько, что её можно было переносить, я сделал двадцать четыре ровных куска и накрыл чистым полотном.

— Шесть сырых яиц осталось, — сказал Счетовод. — Испорченных нет. Промежуточных цыплят не появилось.

Мы пообедали оставшимися кусками первой запеканки, после чего Степан почти силой усадил меня отдыхать. Успехи на кухне не отменяли ни недавней раны, ни того, что вечером мне предстояло стоять перед людьми, которые, вероятно, умели подавать друг другу руку через государственную границу.

Я уснул на узком диване, положив под щёку сложенный плащ, и проснулся оттого, что кто-то за дверью просил принести поднос пошире.

— Само блюдо не выросло? — спросил я, ещё не открывая глаз.

— Пока нет, — ответил Счетовод.

Пришлось вставать.

***

В зале приёмов пахло свечным воском, нагретым деревом и дорогой одеждой, которую никогда не сушили возле кухонного очага. Вдоль стен стояли столы для ученических подношений: резные шкатулки, вышитые платки, образцы каллиграфии, аккуратно собранный деревянный мост. Я поставил между мостом и шкатулкой запеканку, и соседний юноша незаметно передвинул своё изделие подальше.

Он, видимо, опасался масла.

Я опасался, что масло окажется самой безопасной частью вечера.

Барсов нашёл меня почти сразу. На нём был новый камзол, а на рукаве темнела полоса, подозрительно похожая на след от вчерашней академической карты.

— Вересов, — сказал он, взглянув на форму. — У вас на общих основаниях уже кормление?

— Самостоятельная работа.

— Понимаю. Выше головы не прыгнешь.

Счетовод посмотрел на потолок.

— Не рекомендую проверять это утверждение в помещении.

Барсов не удостоил его ответом, зато я заметил, как он тоже поднял глаза.

Ректор появился у дверей и знаком велел мне подойти. Степана и Счетовода он оставил рядом; чужая дорогая одежда раздражала моего слугу гораздо меньше, когда он мог держать меня в поле зрения.

Сначала представили делегацию Республики Семи Берегов. Её старший представитель носил на груди знак в виде корабля, и от знака едва слышно тянуло солью. За ним шёл человек в просторном синем одеянии, на подоле которого медленно двигались тени рыб.

— Морской маг? — негромко спросил я ректора.

— Посол. Рыбы родовые.

Я кивнул, потому что у нас дома портрет шевелил рукой и осуждать чужое наследство было бы невежливо.

Потом вошли представители Северного царства, высокие люди в белых воротниках; мех на их плечах не таял, хотя от него валил снег. Слуга с совком шёл следом, собирая сугробы, и вид имел привычный.

В расписании приёма Северное царство занимало одну строку. На деле оно занимало ещё и половину прохода.

За северной делегацией появился худой пожилой мужчина в чёрном сюртуке, с длинными сухими пальцами и небольшой плетёной корзиной. Поставив её на ближайший стол, он снял перчатки, оглядел гостей и направился прямо ко мне.

Я успел подумать, что за крупу всё-таки не заплачено.

— Яйцом пахнет, — сказал он.

Голос у него оказался невысокий, с хрипотцой, как у человека, который долго молчал, а теперь собирался наверстать упущенное.

— Запеканка, — ответил я.

— Сколько?

— Двадцать четыре.

— Яиц или смертей?

— Яиц.

Он заметно успокоился.

— Это хорошо. А то в молодости бывает: положишь одну, потом не найдёшь, а гости уже вилки взяли.

Ректор, до сих пор безукоризненно державший лицо, отвёл меня чуть в сторону.

— Алексей, позвольте представить. Кащей Викторович Бессмертных. Попечитель северной школы долголетия, приглашённый наставник академии.

Я посмотрел на корзину.

Из-под крышки торчало утиное перо.

— Алексей Вересов, — представился я и пожал протянутую руку, сухую и неожиданно тёплую.

— Знаю. Григорий написал.

— Когда?

— Письмо принесли утром. Самого не видел. Пишет, опять нашёл человека, которому сначала надо объяснять, зачем не следует трогать.

— Он сказал, где находится?

— Нет. Пишет на обороте карты, но карту всякий раз рисует другую.

Кащей Викторович вынул сложенный лист. На той стороне, которую я успел увидеть, тянулась линия берега, потом берег поднялся из бумаги, отряхнул песок и попытался вытолкнуть большой палец наставника.

Тот сложил лист обратно.

— Приём важный, — сказал он. — Не будем мешать географии.

В корзине зашуршало, и я невольно отступил на полшага.

— Вы уж простите, — заметил я, — но при таком имени я обязан спросить. Там яйцо?

— Разумеется.

— А в нём...

— Нет. Сегодня обед. Моё рабочее хранится отдельно.

Счетовод поднял перо.

— Формулировку «рабочее яйцо» в список имущества Алексея Вересова не вношу.

— А вы кто? — спросил Кащей Викторович.

— Счетовод.

— Сочувствую. У меня один был. На словах «посмертная опись» сошёл с ума.

Ректор кашлянул, возвращая нас к приличиям, и попросил подойти к столам. Мне следовало показать свою работу, рассказать, чему я научился, и пережить это без новых пристроек к зданию.

Кащей Викторович взял корзину.

— Пойдёмте, Алексей. Посмотрим, что у вас получилось без дара.

***

На столе запеканка выглядела скромно, хотя я специально оставил на ней поджаренную сторону сверху. От остывшей корочки пахло маслом; рядом стоял деревянный мост, гордо преодолевая расстояние между двумя собственными опорами.

— Я приготовил еду, — сказал я, когда разговоры вокруг стихли. — Крупу предварительно выварил со сменой воды, затем обсушил и обжарил. Убрал горечь, после смешал с яйцами. Лекарь проверил пробную порцию. Точного действия на дар я не знаю.

Произнеся последнее, я почувствовал себя человеком, который заблаговременно написал на бочке «неизвестно», но всё равно покатил её с горы.

— А чему научились? — спросил ректор.

Я посмотрел на Степана.

— Сначала спрашивать, можно ли это есть.

Несколько человек засмеялись, а Кащей Викторович согласно кивнул.

— Правильный порядок. У нас многие начинают со второго бессмертия.

Он получил первый кусок, понюхал и откусил с таким доверием, что мне стало неловко за собственные подозрения насчёт корзины.

Вторую порцию попросил седой преподаватель, который до этого сидел в кресле у стены. На его руке дрожала тонкая серебряная цепочка; когда он брал тарелку, запястье заметно подводило его, и стоявший рядом молодой помощник придержал блюдце снизу.

Преподаватель съел, промокнул губы салфеткой и замер.

Я тоже.

Салфетка поднялась над столом.

За ней поднялась тарелка, а потом кресло, из которого преподаватель только что пересел к нам. Помощник схватился за подлокотник, не удержал и остался стоять с куском резного дерева в руке.

— Прошу прощения, — сказал седой человек. — Я давно не...

Кресло вылетело в раскрытое окно.

Снаружи раздался возмущённый окрик, после чего кресло вернулось вместе с частью балконной ограды. Преподаватель вытянул ладонь, и железо послушно свернулось в тесную спираль, аккуратно легло на пол и больше не двигалось.

— Давно? — переспросил ректор.

— После ранения. Канал не восстанавливался. Силы набирались, но вот здесь...

Он показал на предплечье, и тонкая цепочка перестала дрожать.

Кащей Викторович положил вилку.

— Лекаря сюда. И вторую тарелку мне не давайте, пока не разберёмся.

Сразу стало тихо. Не почтительно и не торжественно: люди просто поняли, что сейчас лучше послушаться того, кто, вероятно, уже видел подобный случай и пережил его вместе с несколькими государствами.

Прибор с полки кухни принесли по моей просьбе ещё до начала показа; теперь проверяющий сам переставил его к форме. Направленного воздействия не было. Лекарь осмотрел преподавателя, потом остатки его порции, потом вновь преподавателя и потребовал принести пробы первой воды.

Кащей Викторович говорил мало, но вопросы задавал такие, что лекарь перестал хмуриться и начал записывать.

— Оболочка запирает собственное восстановление зерна, — объяснил он мне наконец. — Убираете её помеху — получаете то, что под ней. Вы не вливаете силу. Вы позволяете человеку снова пользоваться своей.

— Но я ел. И Степан ел.

— Есть чему восстанавливаться — заметите. Нечему — пообедаете.

Он слегка повернул голову, и я увидел, как белая прядь у его виска на мгновение потемнела, а затем снова стала белой.

— Мне понравилось, — сказал он. — Но раны ваши эта корка за вас не зашьёт. Не торопитесь прыгать.

Я и не собирался. После истории с креслом мне хотелось сесть на что-нибудь прибитое.

Остальные двадцать два куска до окончания осмотра оставались под полотном. Потом лекарь разрешил желающим попробовать по одной порции, предупредил о неожиданном возвращении привычных умений и настоял, чтобы все ели в открытом дворе.

Как выяснилось позднее, единственным слабым местом этого решения было слово «двор».

***

Первыми начали северяне. Один из них снял перчатку, потрогал застарелый ожог на ладони и тихо выругался; снег на его плечах пошёл вверх, а над головой образовалась воронка, из которой высунулся нос белого медведя.

— Не сюда, — быстро сказал северянин.

Медведь посмотрел на меня, втянул нос и оставил в небе лапу, словно придерживал дверь.

Посол Республики Семи Берегов доедал медленно, маленькими кусками, и всё время косился на вышитых рыб. Когда последняя крошка исчезла с тарелки, одна рыба выпрыгнула из подола, плеснула настоящей водой и превратилась в корабль.

Корабль лёг поперёк двора.

Мачта прошла сквозь крону дерева, парус хлопнул над головами, а из раскрытого люка высунулся бородатый матрос и спросил, в каком порту стоим.

— В учебном! — рявкнул ректор.

Посол побледнел.

— Я думал, он погиб вместе с переходом.

— Переход восстановился, — сказал Кащей Викторович, не повышая голоса. — Ваш корабль никуда не возрождали. Он стоял на той стороне.

— Двенадцать лет...

— Значит, пока возвращайте его обратно. У вас приём.

Посол прижал знак к груди, корабль медленно втянулся в складку одежды, а матрос успел потребовать жалованье. Эту часть восстановления, судя по лицу посла, он прежде не обдумал.

У остальных действие оказалось разным: у кого-то перестала болеть рука при работе с даром, у кого-то вернулся свет, который прежде удавалось удерживать только несколько мгновений, один человек не заметил ничего и вежливо попросил передать соль. Кащей Викторович велел Счетоводу обязательно записать последнего.

— Иначе завтра скажут, что еда лечит всё, — пояснил он.

А потом пробудился каменный лев.

Он сидел у лестницы ещё до нашего прихода, держал в пасти герб академии и выглядел достаточно убедительно, чтобы никто не подозревал в нём голодное животное. Порцию ему не давали; ел его хранитель, один из гостей, и вернувшаяся связь дёрнула за собой древнюю охранную фигуру.

Лев раскрыл пасть, герб со звоном ударился о ступени, а сам он поднялся и начал расти.

Ректор велел всем отойти к стенам.

Лев переступил через лестницу. Потом через дерево. Потом его голова поднялась выше крыши, и по каменной гриве покатились облака, которые ещё недавно были довольно высоко.

Я почувствовал под подошвами движение.

Двор раздвигался.

Не изображение двора, не карта и не мой наследственный архив — настоящая земля расходилась между плитами, а на освободившихся местах вырастала трава. Боковые корпуса отступали, сохраняя окна и крыльца, фонтан удалялся, продолжая журчать, и деревянный мост одного из первокурсников, оставленный у открытой двери, внезапно обрёл смысл.

Перед ним появилась речка.

— Это штатно? — спросил я, вцепившись в рукав Степана.

— Нет, — ответил ректор.

Он произнёс это с таким облегчением, будто наконец получил возможность сказать правду без примечаний.

Проверяющий оттаскивал молодого слугу от новой кромки воды, северяне придерживали белого медведя за ту единственную лапу, которая оставалась по нашу сторону, а посол Республики Семи Берегов пытался застегнуть камзол на беспокойном корабле.

Каменный лев посмотрел вниз.

Я услышал скрип в его груди, и над двором прокатился голос:

— Где ученик?

Все посмотрели на меня.

Барсов тоже. Он стоял у стены, с пустыми руками, потому что запеканку пробовать отказался.

— Какой именно? — уточнил я.

— Нулевой.

— Здесь.

Лев опустил голову. Мне навстречу пошла морда размером с дом, от неё пахнуло нагретым гранитом и сырой землёй, и я понял, что очень хочу обратно на кухню, где самой большой неприятностью был горячий котелок.

— Вводная проверка готовности, — объявил лев.

Кащей Викторович перехватил моё запястье.

— Не отвечайте, что готовы.

— Я и не...

— Это заметно. Но у приличных молодых людей бывает пагубная привычка соглашаться.

Лев наклонился ниже, ожидая ответа. Плиты вокруг его лап продолжали расходиться, и уже нельзя было понять, где прежде заканчивался двор: за фонтаном лежала широкая долина, в долине темнели рощи, а над ними тянулась лестница, которая явно не собиралась останавливаться в пределах видимого.

— Вы всё время смотрите вверх, — сказал Кащей Викторович мне на ухо. — Потому что вам уже рассказали про слабейший факультет. Вы решили, будто над вами обязательно должна быть крышка.

— Сейчас там лев.

— Это временно. Сделайте вдох. Обыкновенный. Не тяните дар.

Я вдохнул, чувствуя, как под повязкой тянет кожу.

— Теперь скажите, что ещё не приступали к обучению. Громко. Ему, а не мне.

Я посмотрел в каменный глаз.

— Я ещё не приступал к обучению!

Лев помолчал.

— Подготовка основания, — сказал он.

За его спиной поднялась гора.

Она росла медленно и без грохота, как тесто, которому наконец дали достаточно места; лес на склоне расправлялся вместе с ней, река уходила в свежеобразованную долину, а высоко над снеговой шапкой по-прежнему торчала лестница.

Я понял, что у первоначальной вводной проверки только что появилась предварительная подготовка.

— Хватит, — сказал Кащей Викторович.

И добавил уже льву:

— Занятие не назначено. Григорий ученика передал, расписание не передал. Спать.

Лев сел.

Его фигура начала уменьшаться, облака освободились от гривы, и наконец перед лестницей вновь оказался обычный каменный зверь с пустой пастью. Хранитель подбежал к нему, поднял герб и с осторожностью вставил на место.

Гора осталась.

Речка тоже.

Постепенно посол справился с застёжкой, северяне убрали последнюю медвежью лапу, а ректор, оглянув новые окрестности, спросил у смотрителя, сколько теперь идти до восточного корпуса.

Смотритель посмотрел на гору.

— Уточню, — сказал он.

Барсов взялся за край деревянного моста и молча подвинул его к реке.

***

Меня усадили в кресло, которое принесли из зала, предварительно убедившись, что оно ни с кем не связано. Степан напоил меня водой, поправил воротник и только после этого отошёл ровно настолько, чтобы Кащей Викторович мог сесть рядом.

Тот поставил корзину между ног.

— Теперь можно познакомиться без спешки, — сказал он. — Вы, я так понимаю, подумали, что поступили туда, где проще?

— Мне сказали: общие основания. И номер ноль.

— Всё верно. Сначала основание, потом этажи. Вопрос лишь в том, что именно собираются поставить сверху.

Я посмотрел на гору, закрывавшую часть неба.

— А она нужна?

— Безусловно.

— Для чего?

— Пока не знаю. С основанием вообще так: его делают прежде, чем человек поймёт, какая дурь ему понадобится.

Он говорил серьёзно, без малейшего желания сгладить сказанное, и от этого гора казалась ещё выше.

Я спросил, почему он велел мне дышать, если всё равно сам остановил льва.

— Потому что вы сейчас едва держитесь на ногах, а пытаться в таком состоянии победить собственный предел очень удобно. Упал — и кажется, будто предел установлен. В следующий раз начнёте именно с него. Мне подобные привычки не нравятся.

— Вы собираетесь меня учить?

— Собираюсь. Если вы согласны. Григорий занимается тем, как вещи устроены. Я — тем, как не закончиться раньше, чем разберёшься.

Я невольно посмотрел на корзину.

Кащей Викторович вздохнул.

— Алексей, сегодня там яйца, хлеб и утка. Мёртвая. Запечённая. Можно я хоть один вечер побуду человеком с ужином?

— Простите.

— Привыкнете. У меня фамилия такая, что даже в баню не позовут, пока не выяснят, куда я положил иголку.

Он раскрыл корзину, показал завёрнутую птицу, потом вынул яйцо, очистил его одним движением пальцев и откусил.

Мир выдержал.

Ректор, который подошёл в эту минуту, подтвердил, что наставники могут вести разные части личного обучения; согласие на занятия у Кащея Викторовича не прекращало моих отношений с Григорием и не передавало второму учителю ни ключ, ни родовую печать.

Мне это понравилось.

— Согласен, — сказал я.

Кащей Викторович протянул руку, и мы пожали её ещё раз, теперь уже без запаха неизвестной крупы между нами.

— Платы пока не нужно. Вернее, нужна, но деньги меня раздражают. Принесёте следующую запеканку, когда будет занятие.

— Когда?

— Сначала отдохнёте. Потом согласуем. Ученики почему-то любят получить бессмертие в тот же день, когда их представили наставнику, и затем пропускают всё остальное.

Ректор записал имя второго наставника на листе для моего дела. Счетовод скопировал его целиком и спросил, нужно ли указывать отчество через дефис.

— Через уважение, — ответил Кащей Викторович.

Я засмеялся, впервые за вечер не из вежливости.

***

Пока я сидел, запеканка успела превратиться в международный вопрос.

Не сама форма: та опустела, все двадцать четыре порции были съедены, и Счетовод стоял над ней с удовлетворением человека, у которого хотя бы в одном месте сошлись приход и расход. Международным вопросом стал способ приготовления.

Выяснилось, что крупу давно знали во всех представленных странах, но для людей почти не использовали, а одарённым особенно не рекомендовали. В республике её быстро пропаривали ради птицеводства, на севере мололи для кормовых смесей; о долгом вываривании со сменой воды присутствующие ничего похожего не знали.

— Это не значит, что никто не придумал раньше, — сказал я. — Я просто готовил так, как привык готовить крупу.

— Все повара прошлого могут спать спокойно, — заметил Счетовод. — Но сегодняшние уже встали в очередь за рецептом.

Посол Республики Семи Берегов хотел получить запись процесса. Северяне хотели получить крупу. Ректор хотел получить заключение лекаря прежде, чем газеты начнут советовать гражданам лечить запеканкой наследственные проклятия.

Лекарь хотел, чтобы все перестали говорить одновременно.

Кащей Викторович взял его под локоть, отвёл к столу и сказал остальным, что без этого человека они получат не рецепт, а красивый способ испортить полдник.

Мне предложили деньги.

Я сначала решил, что это шутка, и посмотрел на пустую форму, но старший представитель республики уже обсуждал с ректором право повторить опыт в своих лечебницах, а северный уполномоченный требовал включить их школу в тот же договор.

Речь шла о совместном фонде академии и двух зарубежных попечительств. Мне платили за подробную запись показанного приготовления, право пользоваться ею и моё участие в одном повторении под наблюдением, когда согласуют время. Исключительного права я никому не передавал, готовить сам и учить других мог, гарантий всеобщего исцеления не давал.

Я ещё раз уточнил, что речь идёт о передаче записанного способа и участии в повторении.

Счетовод одобрительно шевелил пером, а Степан смотрел на суммы так, как когда-то, вероятно, смотрел на неприятеля в воротах.

— Шесть тысяч золотых, — повторил уполномоченный фонда. — За указанные права и работу. Без обязанности налаживать поставки, без передачи родового имущества.

У меня пересохло во рту.

Сегодня утром я переживал, достаточно ли прилично выглядит запеканка рядом с вышитым платком.

— Это за рецепт?

— За восстановленный морской переход только республика готова заплатить больше, — сказал её представитель. — Но мы пока покупаем то, что можем точно описать.

Кащей Викторович наклонился ко мне.

— Не начинайте из вежливости торговаться вниз. Это дурная примета. Потом придётся воскрешать деловую репутацию.

Договор прочли при мне. Счетовод ещё раз проверил, что меня не назначают ответственным за чужие дозировки и не обязывают лечить каждого человека с плохим аппетитом. Лекарь собственноручно внёс необходимость проверки каждой новой партии сырья, и я добавил, что крупу нельзя просто залить яйцами, пропустив предварительное приготовление.

Мне казалось, это очевидно.

Потом я посмотрел на академию, где чайник собирался кипеть внутрь, и попросил оставить условие в тексте.

Я записал все действия, показал свою кухонную чашку, которую Степан предусмотрительно принёс вместе с формой, и сообщил, что ещё не переводил её объём в точные меры. Для повторения решили сначала обмерить именно её, а не угадывать, что я считал полной чашкой.

После подписания казначей пригласил нас в соседнюю комнату.

Там стояли опечатанные денежные ящики. Мне не выдали обещание когда-нибудь перечислить сумму на несуществующий счёт: фонд уже держал средства для закупки новых разработок, а мои шесть тысяч отсчитали при нас.

Счетовод проверял, Степан перекладывал, я сидел и чувствовал себя человеком, который пришёл к соседям с домашним пирогом, а теперь должен продумать охрану обратной дороги.

Шесть тысяч были полной платой по этому договору. Повторение мы согласуем с лекарем, а сегодня я впервые мог позволить себе подумать, как хранить деньги, вместо того чтобы искать их.

Когда последнее число сошлось, Счетовод закрыл тетрадь.

— Шесть тысяч сто двадцать золотых личной наличности, — сказал он. — Начальные сто двадцать один, минус один на продукты, плюс шесть тысяч. Предварительные требования на сорок два остаются предметом проверки. Яйца не обладают обратной силой в долговом праве.

Я кивнул.

Сначала я собирался просто поесть.

***

Вернувшись в зал, я обнаружил, что последствия ещё не закончились.

Северная делегация вручила мне знак гостя своей школы долголетия: узкую белую пластину с отверстием под шнур. Она давала право приезжать на занятия по приглашению Кащея Викторовича и жить в гостевом доме школы за её счёт, но не превращала меня в подданного другого царства и не выдавала бессмертие вместе с завтраком.

Республика Семи Берегов внесла меня в список почётных гостей своего посольства. Её представитель подарил маленький медный знак корабля, по которому можно было попросить содействия посольской канцелярии и место в гостевых покоях при визите. Командовать флотом мне не разрешили, хотя матрос из камзола посла, вероятно, возражать бы не стал, если бы новый командующий начал с жалованья.

Ректор объявил благодарность за выполненную работу и соблюдение условия о собственных руках.

После этого он посмотрел в окно на гору.

— С пространственным последствием будем разбираться отдельно, — сказал он.

Мне очень захотелось получить благодарность обратно и сдать её вместе с последствием, но ректор уже говорил со смотрителем.

Счетовод внезапно выдернул из тетради чистый лист, приложил к последней исписанной странице и провёл пером по краю. Листы срослись.

— Вы тоже умеете? — спросил я.

— Нет. Это ваша ведомость. Я просто перестал ей мешать.

— Она вырастет?

— Уже. Читатель, если вам казалось, что в прошлой главе перечисление закончилось, держите пальцем страницу. Мы только получили иностранные приложения.

Барсов подошёл, когда мне передавали белую пластину. Он взглянул на знак, затем на медный корабль, потом на пустую форму, которую держал Степан.

— У меня дома тоже готовят яйца, — сказал он.

Я пожал плечами.

— Передай повару привет.

Он открыл рот, закрыл и ушёл к деревянному мосту, возле которого теперь стоял академический смотритель с мерной цепью. По крайней мере, сегодня у Барсова оставалось занятие, не требующее разговаривать со мной.

Я уже решил, что вечер наконец исчерпал возможности, когда к ректору подошёл казначей и что-то сказал ему на ухо.

Ректор перестал улыбаться.

Кащей Викторович, сидевший рядом со своей корзиной, отложил кусок хлеба.

— А вот теперь, — заметил он, — начнётся обучение.

***

Крупу для наших запеканок взяли из небольшой партии академического хозяйства. Для дальнейших опытов лекарь хотел получить зерно того же происхождения, а попечители, разумеется, уже думали о больших закупках.

Казначей проверил действующий договор снабжения.

Имя поставщика мне ничего не сказало.

— Род Кедровых, — повторил ректор. — У них исключительное право на продажу культурного зерна из имперских питомников. Академия закупает через их торговый дом.

— Они узнали про запеканку?

— Представитель был среди гостей. Сейчас послал человека за новым предложением.

Нам принесли лист ещё до окончания разговора.

По нему крупа превращалась в редчайшее сырьё для восстановления дара, и торговый дом предлагал обсуждать поставки только после передачи ему исключительного права на способ приготовления. Не уплаты за зерно — передачи способа.

— Они не могут запретить мне готовить из уже купленного? — спросил я.

— Не могут, — ответил проверяющий. — Но следующую партию вправе не продать. Условия снабжения академии будем изучать отдельно.

— У нас осталось зерно.

— Для нескольких опытов хватит, — сказал лекарь. — Для лечебниц — нет. И образец следующей партии всё равно придётся проверять заново.

Я провёл пальцем по краю листа.

Деньги лежали в ящиках, крыша над головой пока была моя, запеканку съели с пользой, и никто не объявлял мне дуэли. Однако знакомое ощущение возвращалось: где-то нашёлся человек, который решил, что лучше знает, кому должно принадлежать то, что я сделал.

— А дикая крупа? — спросил Кащей Викторович.

Ректор поднял голову.

— Предковая форма есть в лесу. В старых записях.

— И право Кедровых на неё распространяется?

Проверяющий взял у казначея договор, нашёл нужную строку и прочёл дважды.

— На выращенное в названных питомниках и произведённое из него семенное зерно. На дикорастущее — нет. Но сбор потребует обычного разрешения. Лес охраняется.

— От браконьеров? — спросил я.

Кащей Викторович усмехнулся.

— В основном браконьеров от леса.

Он попросил карту.

Смотритель принёс её в тубусе, разложил на столе, прижал углы и указал небольшой зелёный участок возле старой дороги. Там, по академическим записям, росло нужное растение; подтвердить, что оно годится для того же приготовления, мог только новый опыт, но начать следовало с живого образца.

— Сколько ехать? — спросил я.

— Раньше дорога укладывалась в день, — сказал смотритель и замолчал.

Я понял, что он смотрит не на участок леса.

На карте проступала гора.

Вокруг неё расползались тонкие новые линии, зелёная клякса леса вытягивалась между ладонями смотрителя, а край бумаги пополз со стола. За окном звезда, которую я ещё недавно видел над крышей восточного корпуса, исчезла за настоящим снежным склоном.

Мир не собирался ограничиваться учебным двором.

Ректор подошёл к окну и долго смотрел наружу. Потом велел проверить проходы, поставить ограждения у новой реки и предупредить караул, что старое расстояние до восточного корпуса больше нельзя считать точным.

Кащей Викторович положил ладонь на растущую карту, но не остановил её. Просто не дал упасть чернильнице.

— Не завтра, — сказал он мне. — Сначала лекарь, люди, снаряжение и разрешение. Один в лес вы не пойдёте.

— Вы со мной?

— Помогу собраться. А идти будем смотреть по вашему состоянию и устройству дороги. Наставник не обязан каждую задачу делать за ученика.

Он помолчал, разглядывая новый изгиб реки.

— Хотя этот лес, пожалуй, тоже сначала надо представить мне. Вчера его здесь не было в таком количестве.

Счетовод подтянул к себе тетрадь, которой уже не хватало стола.

— Новая задача, — сказал он. — Получить законный дикорастущий образец, проверить свойства и обойти поставщика, не подарив ему собственную работу. Награду за выполнение пока не вношу.

Я посмотрел на пустую форму, на денежные ящики у стены, на Кащея Викторовича с корзиной и снова на карту.

Лес продолжал расти.

Где-то в глубине зелёного пятна медленно открылись глаза.

Смотритель убрал палец.

***

Запись Счетовода после восьмой главы

Читатель, у нас появились иностранные приложения. Сначала герой хотел приготовить еду. Этот исходный масштаб прошу сохранить для сравнения.

Лицо и наставники. Алексей Вересов, глава рода, тело 19 лет; прежний Антон — 34 года на момент смерти. Императорская защита, общие основания, старший хранитель Малой комнаты. Первый наставник Григорий. Второй, принятый сегодня, — Кащей Викторович Бессмертных, попечитель северной школы долголетия. Они ведут разные части обучения: устройство вещей и искусство не закончиться раньше, чем разберёшься.

Дар. Личный дар без установленного потолка. Ускоренное восстановление. Родовой архив с постепенно открывающимися разделами; ответ дома несуществующим колоколом, движение портрета. Разрушенный измеритель и шкала, продолжившаяся за прибором. Одно выученное отведение и случайный обратный вариант, вернувший металл шпаги к прежним составляющим. Восстановленный под руководством Григория оберег; схема, которая достраивалась сама. Понимание связи, открывшее проход в Малой комнате. Тело восстанавливается, плечо ещё требует заботы. Сегодня готовка прошла собственными руками без направленного дара; это отдельная полезная квалификация.

Победы и дом. Павел Острогов побеждён в первом схождении, оскорбление публично отозвано, вся закладная на 32 золотых погашена. Помолвка с Варварой Ланской прекращена. Отцовский оберег восстановлен и продан за 7 золотых. Алексей принят в ученики основателя академии и на факультет общих оснований. Выписка о снятии обеспечения получена в академии. Лавка с пространственным складом вместо 8 ожидает передачи после регистрации.

Малая комната. Малая подготовительная комната целиком в личном пользовании: башни, двор под собственным небом, библиотека, учебные залы, жильё, кухня, сконструированные служители. В реестре одна комната. Степан допущен, гости входят по воле ученика. Учебный фонд сохраняется для учёбы. Герой — старший хранитель комплекса. Площадь, число башен и будущие возможности продолжают расти за пределами нашей описи.

Кухонное достижение. Собственноручно освоено приготовление горькой крупы со сливом первой и второй воды, довариванием в третьей, обсушиванием и обжаркой перед смешиванием с яйцами. У части едоков восстановилась прежде нарушенная работа собственного дара. Уцелевший морской корабль вернулся через снова открытый переход, хранитель пробудил академического льва. Пища получила международное признание; медицинские свойства новых партий исследуют лекарь и преподаватель растений. Рецепт записан. Согласованное повторение ещё предстоит, мерную чашку сохраняем для точной копии.

Международный договор. Совместный фонд академии и двух зарубежных попечительств выплатил 6000 золотых за запись способа, неисключительное применение и одно согласованное повторение с участием автора. Герой может сам готовить и учить других. Деньги получены и пересчитаны, договорный этап повторения впереди. Следующую партию сырья проверят перед применением.

Новые отличия. Белый знак гостя северной школы долголетия: занятия по приглашению Кащея Викторовича и гостевое содержание. Медный знак почётного гостя посольства Республики Семи Берегов: помощь канцелярии и гостевые покои. Оба получены лично; поездки впереди. Благодарность ректора за собственноручную работу добавлена к академическим заслугам.

Расширение географии. Академический лев пробудился через связь с поевшим хранителем, вырос до облаков и запросил нулевого ученика. Кащей Викторович завершил несогласованное занятие. После уменьшения льва остались гора, долина, река и лестница за видимым краем. Лес и карта продолжают растягиваться. Местность получила собственную погоду, смотритель — дополнительную работу.

Казна. Начало 121, весь набор продуктов с доставкой стоит 1, договор принёс 6000. Итог: 121 − 1 + 6000 = 6120 золотых. Все фактические поступления 7 + 120 + 6000 = 6127, расходы 6 + 1 = 7. Прежние требования 42 сверяют. Стипендия 120 за учебный месяц, новую сегодня не выдавали. Касса Степана отдельно, жалованье Счетовода за академией.

Яичная ведомость. Варёное яйцо из кармана съедено утром. Куплено 36 сырых: 6 в первую форму, 24 во вторую, осталось 6. Первая форма — шесть кусков, по два за день мне, Степану и герою. На приёме 24 куска: Кащей Викторович, преподаватель и ещё 22 гостя. Мера крупы — одна чашка в пробную форму, четыре той же чашкой в большую. Яйцо из корзины наставника принадлежало его обеду.

Наличие. Родовая печать, серебряная застёжка-птица, тёмный ученический ключ, оригинальные схемы и бумаги сохранены. Две серебряные чаши и кувшин дома. Проданный оберег с футляром у покупателя, перчатка Острогову возвращена. История этих вещей записана вместе с нынешним местом: богатство заслуживает хорошей памяти. Добавлены два гостевых знака и экземпляр договора. Пустая форма и чашка у Степана. Плата в ящиках под присмотром до отправления домой.

Полезные связи. Степан; Григорий; Кащей Викторович; ректор; проверяющий; писарь; лекарь; караул; Счетовод. Представители Северного царства и Республики Семи Берегов — уже договорные и гостевые связи. Григорий передал письмо, самого его не видели. Острогов исполнил соглашение, Барсов сегодня отказался от угощения и приобрёл жизненный опыт.

Закрытое и открытое. Обещание о маме исполнено: девушка пришла в земную субботу, осталась рядом после известия о гибели Антона, помогла со светом, стулом и зубным врачом, познакомилась с соседкой и обещала приходить ещё. Герой наяву увидел сохранённый эпизод в чашке. Это его личное знание; местным прежняя жизнь не раскрыта. Яд в остатке лекарства подтверждён. Ратнев отстранён и задержан по распоряжению следователя; его подпись и доставка смеси проверяются. Митя даёт показания. Следующий вопрос — кто задумал отравление и кому служила схема разорения. Писарь ведёт документы, проверяющий передаёт результаты, лекарь исследует состав. Передача лавки и сверка 42 впереди. Род Кедровых требует исключительное право на рецепт за новые поставки культурного зерна. Дикий предок вне этой монополии: начинаем с разрешения на сбор, людей, образцов и проверки пригодности.

Запись окончена. В следующий раз, прежде чем готовить, узнаем вместимость ближайшего государства.