Легенда о Ельякше
Книга 1. Закат над Астраханью
Глава 1. Последний выбор Дервиша-Али
Астраханский дворец. Закат над Волгой.
Величественный ханский дворец возвышался над низкими глинобитными домами Астрахани, словно жемчужина в оправе из песка. Его стены, выложенные плиткой в узоре «ислими» – бесконечных переплетающихся ветвей – выглядели на закате мистически манящими. Орнамент ислими прославляет красоту земли, напоминает о райских садах, выражает идею символического духовного роста. Владельцу дворца этот узор виделся, как райский сад, в котором он проводил жизнь. Это еще более возвеличивало хана в собственных глазах и давало представление о себе, как о самом главном человеке на Земле.
Бирюзовые купола дворца, украшенные золотыми полумесяцами, пылали в последних лучах заходящего Солнца. Высокие минареты, увитые резными арабесками, состоящими из причудливого переплетения линий, завитков, растительных побегов и стилизованных цветов, бросали длинные тени во внутренний двор, где журчали фонтаны с розовой водой.
Сквозь ажурные оконные решетки панджара в покои проникал мягкий свет, играя бликами на персидских коврах и золоченых стенах, покрытых арабской вязью. Поскольку никаких стекол в окнах не было, решетки исполняли роль форточек, то есть, попросту говоря, решетки служили для проветривания помещений.
Этот дворец был последним отблеском былой славы Золотой Орды. Его стены, напоминали о временах, когда Астрахань была богатым торговым узлом. Сюда съезжались караваны из разных стран. Иноземные купцы привозили меха, выделанную кожу животных, древесину, оружие и рабов, а увозили благовония, пряности, соль и, конечно же, осетров и осетровую икру.
Залы дворца, пропитанные густым ароматом восточных благовоний – амбры, розовой воды – и сафьяновой кожи создавали атмосферу уюта и комфорта.
Внутри, в прохладной тени ханских покоев, воздух был пропитан ароматами сандала и сушеных лепестков граната, что успокаивало метущиеся мысли хана. Легкие шелковые занавеси с золотой вышивкой колыхались от ветерка, доносившегося с Волги. На персидских коврах, столь мягких, что в них тонула нога, лежали груды шелковых подушек, расшитых серебряными и золотыми нитями.
Здесь, внутри прохладной обители, в своих покоях на ложе из черного дерева, инкрустированного перламутром, на шелковых подушках возлежал Дервиш-Али – последний хан Астрахани. Он был уже не молод, можно даже сказать – стар, умудрен опытом политических и военных баталий.
Где-то в другом крыле дворца слышался смех жен его гарема – их голоса, как ручьи, еще более, чем запахи, успокаивали тревожный ум хана. Но сегодня даже этот смех не мог заглушить шелест рокового пергамента в его руках.
Перед ним на серебряном подносе дымился ароматный кофе с кардамоном, а на красивом блюде тонкого китайского фарфора лежала свежеиспеченная пахлава, но хан не притрагивался ни к напитку, ни к еде.
Его смуглые пальцы нервно перебирали янтарные четки. А темные глаза, подернутые дымкой тревоги, то и дело скользили по низкому столику из черного дерева, на котором лежала московская грамота с печатью цвета запекшейся крови.
Это был ультиматум из Москвы:
- Признай власть Белого Царя, разорви союз с Крымом... или Астрахань падет.
Губы хана дрогнули и искривились в горькой усмешке. Всего год назад он сам просил у московского царя Ивана помощи против своего врага – легитимного хана Ямгурчи. Царь тогда помог войсками и деньгами. Дервиш-Али одержал победу, изгнав предыдущего хана Астрахани.
Однако едва окрепнув, Дервиш-Али тайно поклялся в верности крымскому хану Девлет-Гирею. Теперь он был всего лишь вассалом, марионеткой в руках далекого северного правителя. Теперь за эту измену придется платить. Теперь все достанется русским.
Ханский гарем
В глубине дворца за массивными дверьми из черного дерева, среди ароматных клумб роз и жасмина, существовал особый мир – гарем, в котором жили сорок две женщины разного возраста и статуса, каждая из которых была драгоценным цветком в саду Дервиша-Али.
Среди всех выделялись четыре знатные царицы, словно четыре луны среди звезд.
Тевкель-бике – старшая жена и царица, дочь могущественного ногайского мурзы Кель-Махамета – высокая, статная и властная, с лицом, словно высеченным из слоновой кости. Ее черные косы, перевитые золотыми нитями, приходили в движение при каждом шаге. Ее высокий парчовый тюрбан, усыпанный бирюзой и рубинами, свидетельствовал о высоком статусе. Выражение лица было строгим, как утренний ветер над степью, в глазах таилась мудрость.
Ханзада, дочь дагестанского правителя Крым-Шевкала – высокая, гордая, с пронзительным взглядом темных, как ночь над Каспием, глаз цвета густого тминового меда. Ее волосы рыжеватые, как медь, были увязаны в тяжелый пучок на затылке. Орлиный профиль и тяжелое золотое ожерелье на лебединой шее выдавали в ней гордую дочь Кавказа. Она носила платья из алой парчи, расшитые золотыми нитями, а ее голос звучал, как журчание горного ручья. Ханзада была молчалива и загадочна. Ее руки украшены тончайшими узорами хны. Глаза с длинными ресницами, будто подведенными сурьмой, и румянец на щеках говорили о хорошем здоровье.
Ертагана, старшая дочь свергнутого хана Ямгурчи – смуглая красавица с тяжелыми веками и пухлыми губами, окрашенными в цвет спелого граната. Темные, как ночь, волосы, заплетенные в сложную косу до пят, делали ее похожей на персидскую принцессу. Она носила платья из парчи, от которых исходил легкий аромат шафрана. Была молчалива, но взгляд ее говорил больше, чем слова.
Ельчакша, младшая дочь Ямгурчи – юная, легкая, как тростник, склоняющийся под ветром, гибкая, как ива, с кожей цвета светлого меда, отливающей золотом в лучах заката. Большие зеленые глаза, напоминавшие молодые листья винограда, казались еще больше из-за беременности. Она – жемчужина гарема. Сейчас, когда ее голубой шелковый наряд уже не скрывал округлившийся живот, она казалась хану самой беззащитной и самой любимой. Он знал, что ее имя Ельякша, но она была настолько худа и мала ростом, что походила на ребенка. Он прозвал ее Ельчакшой – маленьким деревцом или мелкой веткой.
Остальные женщины гарема – наложницы, служанки, пленницы из разных земель – окружали их, как россыпь звезд на ночном небе. Одни были стройными, как кипарисы, другие – пышными, как персидские розы. Их наряды тонкого шелка или плотной парчи переливались всеми цветами радуги, а серебряные украшения звенели при каждом движении.
Утро в гареме начиналось с омовения розовой водой, принесенной в серебряных кувшинах молчаливыми евнухами. День проходил в размеренных ритуалах:
Тевкель-бике, как старшая жена, принимала отчеты о хозяйстве, восседая на возвышении под шелковым балдахином. Она не просто правила гаремом, она была его душой. Каждое утро она лично проверяла запасы розовой воды и благовоний, каждую неделю распределяла обязанности между женами. Младшие наложницы дрожали при ее приближении, ведь старшая жена могла одним взглядом заставить поправить небрежно завязанный пояс или переделать неаккуратно выполненный узор.
- Порядок – основа нашего мира, – часто повторяла она, поправляя рубиновую шпильку в тюрбане. – Пока мы соблюдаем обычаи, Аллах хранит нас.
Ханзада проводила часы за чтением Корана в кожаном переплете – дара ее отца, дагестанского правителя.
Хан-Султан, тихая и боязливая обычно помогала Тевкель-бике, записывая в большой журнал все расходы, а иногда просто замещала ее, боясь спорить со старшей женой.
Ертагана обучала младших наложниц игре на уде, национальном музыкальном инструменте, и рассказывала древние сказки.
Ельчакша отдыхала у фонтана, в котором золотые рыбки плескались в мраморной чаше.
Хан любил всех своих жен. Среди сорока двух обитательниц гарема многие подарили Дервиш-Али самое драгоценное – наследников.
В покоях детей, смеющихся и плачущих одновременно, росли:
Трое сыновей от Тевкель-бике – четырнадцати, десяти и шести лет, гордость хана, уже обучавшиеся владеть саблей.
Пятилетняя Гюльназ – дочь Ханзады, унаследовавшая кавказскую гордость матери. Она иногда дерзила служанкам и даже хану. Он ее прощал, видя в ней свою мать, на которую Гюльназ была похожа.
Близнецы Ертаганы, еще не достигшие и года, но чей звонкий смех наполнял дворец радостью.
Были дети и от других жен. Старшему сыну Янтимиру уже исполнилось пятьдесят лет, а младший еще не успел родиться.
Хан знал каждого ребенка по имени. По вечерам, когда солнце клонилось к закату, он часто заходил в шумные детские покои, где его встречали восторженными криками: «Ата! Ата!» Дети сбегались к нему со всех сторон, наспех побросав свои игрушки. Дервиш-Али раскрывал объятия и умудрялся обхватить всех сразу.
Но сердце хана принадлежало, младшей и самой любимой жене Ельчакше, так хан называл Ельякшу, тоже ожидавшую от него ребенка.
Гарем всегда был его отрадой, а сейчас, в эти тревожные дни, был его последним утешением. Из глубины покоев до него доносился мелодичный звон бубенцов и женских голосов – смех, шепот, тихое пение.
Хан с гордостью называл свой гарем – цветы Астрахани.
Ельчакша – последняя любовь хана
Ельчакша – весенний цветок гарема, была младшей и самой нежной из его жен. Стройная, как молодая березка, с кожей цвета светлого янтаря. Ее волосы, черные, с синеватым отливом, как крыло ворона, рассыпались по плечам тяжелыми волнами. Глаза – большие, миндалевидные и зеленые, как листья молодого винограда.
Она вошла в его покои неслышными шагами, осторожно придерживая округлившийся живот. Легкое платье из голубого шелка, подпоясанное золотым кушаком, мягко струилось по телу. На ногах звенели золотые браслеты с бирюзой – подарок хана. На тонких пальцах сверкали кольца тоже с бирюзой – и тоже подарок Дервиша-Али. Хан любил бирюзовый цвет, бирюзовые украшения и одежды.
Волосы Ельчакши, уложенные в сложную прическу, были украшены лишь одной скромной жемчужной шпилькой – подарком хана в день, когда она рассказала ему о беременности.
Дервиш-Али вздрогнул. Он не заметил, как она подошла. Ельчакша опустилась рядом с ним на колени, и тонкие пальцы с золотыми колечками коснулись его виска.
- Почему ты не с нами, мой хан? Почему ты так хмуришься, мой повелитель? – ее голос был ласков и тих, словно шепот ветра в камышах.
Ельякша изображала, что сильно любит Дервиша, но в душе она его люто ненавидела. Он был виноват в свержении ее отца и в том, что Ямгурчи оставил ее без своей защиты.
- Москва требует моей покорности, – прошептал хан.
- Наконец-то, – подумала Ельякша. – Теперь ты хлебнешь горя, как когда-то мой отец.
Но она не показывала виду. Была по-прежнему ласкова с ним и улыбалась широкой сияющей улыбкой, слова три солнца одновременно.
Глаза ее лишь на секунду сверкнули ненавистью. Два года назад, когда она попала в его гарем вместе с сестрой Ертаганой, она узнала от старших жен и от наложниц, что Дервиш-Али на самом деле очень жесток и легок на расправу.
Строптивых он морил голодом, чтобы добиться послушания. Говорили даже, что нескольких женщин он уморил до смерти. Если какая-то из женщин ему надоедала, он выдавал ее замуж за кого-либо из своих мурз. Жены в его гареме менялись часто.
Ельякша тогда решила, что сделает вид, будто покорилась ему. Она мастерски играла роль любящей жены. Ее сестра тоже покорилась ему.
Ельякша ненавидела Дервиша-Али даже за то, что он изменил ей имя и называл Ельчакшой. Слог «чаг» означал «мелкая», «мелочь». Это унижало ее, но приходилось терпеть. Когда она узнала, что ждет ребенка от него, еще больше возненавидела его. Даже хотела вытравить плод, но потом решила, что этого ребенка она воспитает по своим правилам. И, возможно, потом он отомстит Дервишу-Али за все страдания ее, сестры и их отца хана Ямгурчи.
Бегство Дервиша-Али
- Москва требует от меня подчинения, – хрипло повторил хан. – Они знают о моей переписке с Девлет-Гиреем.
Зеленые глаза Ельякши расширились от страха.
- Что будет с нашим ребёнком? И кто такой этот Девлет-Гирей? – прошептала она, инстинктивно прижимая ладонь к животу.
- О! Девлет Гирей – хан Крыма из династии Гиреев, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии.
- Али! – ее глаза блестели. – Ты оставляешь нас.
Ельякша упала на колени, цепляясь за его халат:
- Али! Не уходи! – ее голос дрожал от страха перед будущей судьбой и сорвался на шепот. – Как я одна... с ребенком...
Дервиш-Али потянулся было к своей любимой, но в этот момент за дверью раздались тяжелые шаги и грубый голос на ломаном тюркском сказал:
- Хан! Воевода Черемисинов у ворот! Он требует твоего ответа! Русские готовы к штурму!
Это были стрельцы, уже вошедшие в город.
Сердце Дервиша сжалось от страха. Он резко встал, поняв, что его время истекло.
- Москва не тронет беременную, – резко оборвал он, избегая взгляда любимой Ельчакши.
Хан прошел в свои личные покои, где верный слуга Юсуф уже готовил одежду для дальней дороги – простой кафтан купца, потертый, но добротный. Хан быстро окинул взглядом покои – ковры из Бухары, золотые кубки с вином.
- Вели седлать моих лучших коней, – приказал он, – Через потайные ворота!
Когда Дервиш-Али в последний раз вошел в гарем, все женщины замолчали, опустив глаза. Тевкель-бике стояла, гордо выпрямившись, но Дервиш видел, как дрожат ее губы. Ертагана тихо плакала, уткнувшись в плечо Ханзады. Ельчакша стояла отдельно, бледная, как полотно, крепко сжимая руки на животе. Она подняла на него взгляд, полный немого укора.
Она вскрикнула:
- Ты покидаешь нас!?
- Москва не пощадит меня… но вас, возможно, оставит в живых. Они возьмут вас как почетных пленниц, а не как рабынь.
Тевкель-бике гордо выпрямилась:
- Мы не боимся, повелитель. Но что будет с тобой?
- Если я сейчас уеду, со мной будет все в порядке, - ответил хан.
Ельчакша упала перед ним на колени, перед глазами были его сапоги из мягкой сафьяновой кожи:
- Возьми меня с собой!
Дервиш-Али наклонился и с нежностью, которой сам от себя не ожидал, провел рукой по ее щеке.
- Ты ждешь дитя. Оставайся. Живи ради него, – он резко отвернулся. Больше он не мог смотреть ей в глаза.
Хан выпрямился и, не оглядываясь, вышел.
Последнее, что он услышал – душераздирающий вопль Ханзады:
- Вернись! Пожалуйста, вернись!
Через час Дервиш-Али, переодетый купцом, покидал горящую Астрахань через потайные ворота. Последний взгляд – на минареты, на Волгу, на женщин, что стояли на балконе, провожая его.
Он бежал. Один. Его сопровождали лишь двое верных нукеров (дружинников). Когда они поднялись на ближайший холм, хан оглянулся. Астрахань горела. Шел август 1556 года.
Его дворец, где оставались жены, гарем, вся его прежняя жизнь, пылал багровым заревом в ночи. Запах розовой воды с террас дворца смешивался с дымом пожаров в городе, будто сама Астрахань колебалась между роскошью и гибелью.
- Аллах Акбар… – прошептал он и резко повернул коня в сторону Крыма.
А в Москве в это время царь Иван Васильевич, разламывая восковую печать на новом донесении, удовлетворенно кивнул:
- Астрахань наша. Отныне и навсегда она – земля Русская
На столе перед ним уже лежала новая карта с границами, протянувшимися далеко на юг, к самому Каспию.
Вторжение в гарем
Три дня и три ночи длился штурм Астрахани. Русские воины под руководством воевод методично захватывали квартал за кварталом, пока не подступили к ханскому дворцу. Здесь их встретили последние верные нукеры и евнухи гарема, вооруженные кривыми ятаганами.
- Не пустим неверных к ханским женам! – кричал старый евнух Ахмет, перевязывая раненую руку обрывком шелка. Но когда пали главные ворота дворца, даже его преданность не смогла остановить лавину русских воинов.
Тишину гарема разорвал грохот. С улицы донеслись крики, звон мечей, топот коней. Женщины в испуге бросились в центральный зал, где высокие окна пропускали последние лучи заката.
То, что предстало их глазам, заставило кровь застыть в жилах: Они увидели стены дворца, охваченные багровым заревом пожара. Русские знамена с ликом Спаса Нерукотворного уже развевавшиеся над ближайшими башнями. Толпы русских воинов в металлических шишаках, методично обыскивающих каждый уголок двора.
Хуже всего было видеть ханский штандарт – золотой полумесяц на бирюзовом поле – падающий с главной башни.
- О, Аллах! – Тевкель-бике подняла дрожащие руки, пытаясь перекрыть этот ужасающий вид. – Не смотрите! Не показывайте страха!
У входа в гарем двенадцать евнухов встали стеной, держа перед собой не оружие, а священные свитки Корана. Главный евнух, почтенный Евти, шагнул вперед:
- Здесь только женщины и дети. Разве в вашей вере дозволено поднимать руку на беззащитных жен?
Русские воины замешкались. Лишь, когда к дверям гарема подошел сам воевода, евнухи молча расступились.
Двери гарема с треском распахнулись. В проеме появились русские – бородатые, в кольчугах, с обнаженными саблями.
Некоторые женщины вскрикнули, закрывая лица длинными рукавами халатов. Ханзада без чувств рухнула на ковер.
- Джаным! (Душа моя!) – Ертагана бросилась к ней, забыв о собственной безопасности.
Только Ельякша не шевельнулась. Она сидела в углу, прижимая руки к животу, и смотрела на воинов широко раскрытыми глазами. Она, как и все женщины гарема, боялась русских воинов, но не показывала виду.
- Где хан? – прогремел рослый воевода с рыжей бородой.
Тевкель-бике сделала шаг вперед, бросив гордый взгляд:
- Повелитель наш ушел. А мы – лишь слабые женщины. Разве достойно воинам пугать нас?
Воевода смутился, опустил меч. В этот момент в зал вошел знатный боярин в парчовом кафтане.
- По приказу царя Ивана Васильевича, – сказал он торжественно, – вас отвезут в Москву с почетом. Никто не причинит вам вреда.
Ханзада, пришедшая в себя, обычно молчаливая, вдруг вырвалась вперед:
- Вы, русские псы, смеете осквернять ханский гарем?! – ее голос звенел, как сталь. – Я дочь Крым-Шевкала, мой отец...
Ертагана стояла неподвижно, лишь пальцы судорожно сжимали складки платья. В ее глазах читался холодный расчет – она уже искала способ использовать свою красоту для спасения, поглядывая на рослых русских воинов.
Тевкель-бике медленно сняла с шеи золотое ожерелье – подарок Дервиша-Али – и отдала его боярину, с надеждой глядя в его глаза.
- Мы будем жить!? – сказала она то ли утвердительно, то ли вопросительно. – Ради детей. Ради памяти.
Боярин принял дар и встал, как вкопанный, не давая ополченцам пройти вглубь гарема.
Когда русские вышли, в гареме повисла тишина.
- Азизлар… (Дорогие мои…) – Ертагана обвела взглядом женщин. – Что теперь будет?
Младшие наложницы рыдали, обнимая друг друга, а старая кормилица Айша шептала молитвы, прижимая к груди ханских детей.
Ельякша молча смотрела в окно. Астрахань горела, и зарево окрашивало ее лицо в багровые тона. Она прикрыла живот руками – последняя нить, связывающая ее с этим миром.
Евнухи продолжали стоять у дверей гарема, пока последняя женщина не покинула дворец.
Судьба гарема
Через месяц весь гарем был распущен. Главный евнух Евти выдал Тевкель-бике и Хан-Султан замуж за знатных мурз.
А троих жен, Ханзаду, Ертагану и Ельякшу, посадили на царские струги и направили верх по Волге, в Москву.
- Почтите их, как подобает царицам, – приказал Иван Грозный.
По прибытии Ханзаду и Ертагану поселили в особых покоях Кремля, где их кормили с царского стола и одевали в дорогие русские наряды.
Ельякша, едва отплыли от Астрахани, родила сына.
- Юрашты, – прошептала она, целуя младенца.
Но при крещении в Москве Иван Грозный сам выбрал ему имя:
- Будь Петром, как наш первоверховный апостол!
Ельякшу крестили под именем Ульяния.
Во время крещения сына она стояла рядом, уже в русском одеянии и кокошнике.
Когда священник трижды окунал младенца в купель, Ульяния (бывшая Ельякша) сжала руки. Где-то там, за кремлевскими стенами, лежала сожженная Астрахань. А здесь, в этом холодном белокаменном соборе, под чужими иконами, начиналась ее новая жизнь.
- Юрашты... Петр... – шептали ее губы, пока слезы капали на парчовый рукав. Сквозь эти слезы она видела, как ее сына – последнего царевича Астрахани – передают кормилице.
Так закончилось правление последнего Астраханского хана Дервиша-Али и история его гарема. Началась новая жизнь его женщин и детей в Московском царстве.
Глава 2
Глава 2. Детство и юность Ельякши: история силы
Родители
Ельякша родилась в 1538 году. Она была младшей дочерью астраханского хана Ямгурчи ибн Бердибека, прямым потомком Чингисхана в восьмом колене.
Отец был преемником хана Абд ар-Рахмана и был последним ханом независимой Астрахани.
Мать Тевкель-ханым – дочь Ахмат-Гирея, знатного крымского бея из рода Гиреев. Мать тоже происходила от Чингисхана. Ее отец был влиятелен, но не правил Крымом. Он командовал ордой в степях и погиб при набеге на Литву. Тевкель выдали за Ямгурчи, чтобы укрепить союз Крыма и Астрахани.
Ельякша была удивительно похожа на деда со стороны матери – те же острые скулы, жесткий взгляд, даже родинка на виске, как у Ахмет-Гирея.
- В ней течет кровь воина, – говорила Тевкель-ханым нянькам.
Аллах наделил Ельякшу зелеными глазами – особой отметиной, которой гордились и отец, и мать.
Астрахань, зима 1540 года. Дитя с кинжалом
Двор ханского дворца был затянут колючим морозным туманом, но в покоях Тевкель-ханым пахло теплом, розовой водой, кожей переплетенных книг и дымком тлеющей в жаровне алычи. Зимой в Астрахани холодно, и жаровни курились даже днем. Полы покоев были устланы мягкими персидскими коврами для тепла, но, в первую очередь, для того, чтобы ребенок не падал на каменный пол.
Няньки, закутанные в шерстяные шали, тихо перешептывались у дверей, следя, чтобы сквозняк не проник в опочивальню.
Маленькая Ельякша никогда не ползала. Как только она научилась сидеть, рвалась куда-то бежать, падала, разбивая коленки, но не плакала.
Когда ей исполнилось два года, куклы в шелках и парче перестали ее интересовать. Они лежали нетронутыми. Ее больше интересовало оружие, особенно пояс отца с висящим на нем кинжалом в ножнах. Ельякша то и дело поглядывала на кинжал, но дотянуться до него не могла.
Тевкель-ханым полулежала на низком тархуне – широком диване, обитом темно-бордовым бархатом с золотой вышивкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Бронзовые подлокотники дивана блестели в свете масляных ламп, расставленных на резных персидских столиках.
Она была бледнолица по природе, а в тусклом зимнем освещении ее лицо казалось особенно бледным, как перламутр. Движения ее были плавными, будто отражались в тихой воде. Тонкие пальцы украшены перстнями с лунным камнем. Ямгурчи прозвал ее Лунной Госпожой.
Мать была полным контрастом своей дочери. Покадочь метала стрелы, Тевкель раскладывала узоры из сухих трав, Каждый листок ложился точно, как слово в молитве. Если ей хотелось возразить мужу, она про себя повторяла:
- Луна не спорит с солнцем. Она ждет своего часа.
Поджав ноги, мать наблюдала, как ее младшая дочь, двухлетняя Ельякша, снова пытается вскарабкаться на резной сундук с инкрустацией из слоновой кости. Девочка была мала даже для своих лет, но в ее движениях чувствовалась упрямая сила, словно в этом хрупком тельце уже жил дух воина.
- Гюль! – Тевкель хлопнула в ладоши, и нянька бросилась подхватывать ребёнка, но опоздала.
Ельякша рухнула на ковер, ударившись коленкой. Губы ее дрогнули, но слез не было, только тень досады в глазах, слишком взрослых для этого круглого личика.
- Она вся в твоего отца, – проговорила Тевкель, обращаясь к старшей дочери пятилетней Каракуш. Та сидела рядом, аккуратно подбирая шелковые и золотые нитки для вышивания.
- Тот тоже в детстве не плакал. Говорил, что слезы – роса для слабых травинок.
Каракуш испуганно посмотрела на сестру:
- Но она же еще маленькая…
- Маленькая? – Тевкель усмехнулась, – Посмотри-ка на нее.
Ельякша уже забыла про падение. Отцовский пояс со стальным кинжалом в серебряных ножнах, украшенных бирюзой, висевший на стене его покоев, манил ее.
Однажды, когда нянька привела ее к отцу, Ельякша дотянулась, и сдернула пояс со стены. Клинок упал, едва не задев девочку.
- Ай! Астагфируллах! (Да простит Аллах!) – нянька Гюль в ужасе поднесла ладони к лицу, пальцы ее дрожали, словно она читала невидимые молитвы.
Она бросилась вперед, но девочка ловко увернулась и потянулась к оружию.
Остальные няньки вскрикнули, а Ельякша смеялась. Ее зеленые глаза – странный дар предков – сверкали упрямством.
Клинок с грохотом упал на пол, сверкнув в полумраке. В комнате повисла тишина.
Одна из нянек, испуганно воскликнула:
- Она – как джинн во плоти! Два года, а уже не ребенок!
- Я же говорила, что она шайтан! – прошептала Гюль
Однако Ямгурчи, молча наблюдавший из-за своего рабочего стола,гордо произнес:
- Пусть падает. Кто не падал, тот не встанет ханом.
- Моя! – твердо заявила девочка, держа в руках кинжал.
Отец, смеясь, подхватил дочку на плечо, как воина, и унес к конному двору, посадив перед собой на коня.
- Дочка, покажу тебе, что такое настоящий конь.
Она вцепилась в гриву и не боялась, даже когда конь пошел шагом.
А в это время мать ее строго наказывала нянькам:
- Следите за ней. Если разобьет голову – ваших не будет на плечах.
- Она вся в тебя, – сказала Тевкель-ханым хану, наблюдая, как он сажает дочь на коня.
- Нет, – ответил Ямгурчи. – Она лучше!
Наблюдавшие издали за этой сценой старшие брат и сестра восприняли происходящее каждый по своему.
Темир, которому было уже семь лет, с завистью сказал сестре:
- Отец ее больше любит, чем нас.
Пятилетняя Каракуш ответила, глядя на младшую сестру:
- Она как огонь – обожжешься, если подойдешь.
Астрахань, весна 1543 года. Ельякше 5 лет
Урок крови
Личные покои Ямгурчи – это просторная комната с низкими диванами, где на стене висело зеркало в серебряной оправе с выгравированной тамгой Чингисхана, родовым знаком, переходящим по наследству. Зеркало висело напротив входа, чтобы видеть входящих гостей за спиной.
В центре комнаты – низкий столик из карагача (черного дерева), инкрустированный бирюзой. На нем карты, нанесенные на козью кожу, с отметками торговых путей и крепостей.
На столике возле кровати в серебряной оправе – кувшин джуса (кумыса с медом).
На другом столике возле дивана – шахматы, фигуры которых вырезаны из слоновой кости и нефрита.
Изогнутые ножки столиков опирались на волчьи черепа, покрытые лаком. На подвесной полке стояла высушенная волчья голова, первый трофей Ямгурчи, добытый им в 15 лет.
Воздух в комнате был густ от ароматов терпкой полыни и сладковатого дыма бахура (ароматического средства). Дымный ларец привез из Бахчисарая крымский посол.
Освещалась комната медным чирагом с верблюжьим жиром.
У изголовья кровати брошена была на пол шатерная подушка с вышитой угрозой:
- Кто тронет – лишится руки.
Ближе к окну стояла большая клетка, в которой жил сокол. Отец запрещал близко подходить к соколу. Ельякша очень боялась страшную птицу с большим крючковатым клювом.
Однажды любопытство все же пересилило, и она просунула пальчик сквозь прутья клетки. Сокол тут же атаковал. Она быстро отдернула руку, решив, что ничего не скажет отцу. Но струя крови была более разговорчива.
Отец не стал ругать дочь, а только назидательно сказал:
- Первая кровь, как первая строка в книге судьбы. Пусть эта будет мудрой. Впредь не будешь недооценивать противника. Иди-ка, погуляй.
На улице стояла невыносимая жара, даже ящерицы прятались в трещинах глинобитных стен. Пятилетняя Ельякша, прикрыв глаза от солнца ладошкой, упрямо тащила за собой маленький лук, вырезанный для нее отцом из кизилового дерева.
- Госпожа! Вы куда? – испуганно спросила нянька Гюль, пытаясь догнать стремительную девочку.
Но Ельякша уже скрылась за углом ханской конюшни, где ее старший брат Темир, которому едва исполнилось десять, обучал сверстников стрельбе из настоящего лука.
- Опять эта девчонка! – фыркнул Темир, заметив сестру. – Убирайся! Это не место для баб!
Ельякша молча подняла свой игрушечный лук. Ее зеленые глаза, странно взрослые для ребенка, сузились.
- Я тоже хочу стрелять.
Смех мальчишек разнесся по двору. Темир, желая унизить сестру, протянул ей свой огромный лук:
- Ну, давай, попробуй!
Лук был почти с нее ростом. Но Ельякша, стиснув зубы, натянула тетиву... и выпустила стрелу. Та пролетела всего несколько шагов и упала в пыль.
- Ха! – заорал Темир. – Я же говорил!
В этот момент появился Ямгурчи, молча наблюдавший из-за угла. Он медленно подошел к дочери.
- Ты сделала три ошибки, – сказал он, поднимая стрелу. – Слишком слабый хват. Неправильная стойка. И… – он резко повернулся к Темиру, – ты позволила насмешникам отвлечь себя.
Ямгурчи взял маленькую руку дочери в свою, поправив хват:
- Волк не обращает внимания на шакалов. Он знает свою цель.
Новая стрела, выпущенная под отцовским руководством, пролетела в два раза дальше.
- Запомни, дочь, – прошептал хан на ухо, – оружие – это продолжение твоей воли.
Темир, покраснев от злости, швырнул свой лук на землю и убежал. Но Ельякша даже не заметила этого. Она смотрела только на отца, в ее глазах горел новый огонь – огонь первой, еще детской, но уже непоколебимой решимости.
Вечером пятилетняя Ельякша просила, бросаясь в объятия няни:
- Гюль! Спой про волчицу! Будет не так страшно спать.
- Все-таки она еще совсем ребенок, – подумала нянька и тихо села возле кроватки, чтобы охранять ее сон.
Игра в шахматы
Ельякшу очень интересовали красивые шахматы. Шахматные фигуры были большими, вырезанными из слоновой кости и нефрита. Ладьи были сделаны, словно сторожевые башни, а кони выполнены, как настоящие, с поднятыми вверх передними ногами. Королевы были столь красивы, что Ельякше хотелось на них походить. А короли – в виде ордынский ханов.
Фигуры были расставлены ровными рядами на большой шахматной доске, поделенной на светлые и темные квадратики.
Девочке, скорее всего, нравились не столько не сами шахматы, как занятия с отцом. Отец иногда любил учить ее игре в шахматы. Она переставляла большие фигуры детской ручкой, а он терпеливо объяснял, как ходит каждая фигура.
- Шахматы развивают ум и учат стратегии, – говорил Ямгурчи.
Зеркало с тамгой
Как-то Тевкель-ханым подвела Ельякшу к зеркалу в серебряной оправе, в углу которого было какое-то изображение. Девочка впервые разглядывала загадочный знак – волчица, воющая на луну, и две перекрещенные линии, похожие на мечи.
- Это не просто узор, – мать провела пальцем по холодному металлу. – Это знак нашего рода. В тебе течет кровь Чингисхана, великого завоевателя, перед которым дрожали города.
- Почему дрожали? – Ельякша прижала ладонь к зеркалу, словно пытаясь коснуться прошлого.
- Потому что он был волком среди овец, – раздался за спиной голос Ямгурчи. Он тихо вошел, поправив пояс с кинжалом.
- Волки не просят. Они берут.
Он взял дочь на руки и поднес к окну, оттуда был виден весь Хаджи-Тархан.
- Когда-нибудь все это будет твоим. Если не забудешь, чья ты внучка.
Ельякша молча кивнула. В ее зеленых глазах загорелся странный огонь.
Ревность брата
Десятилетний брат Темир наблюдал за этой сценой из-за двери. Лицо его потемнело от злости.
- Отец никогда так со мной не говорил, – прошипел он и толкнул сестру, когда та выбежала во двор.
Ельякша упала, разбив локоть. Из раны сочилась кровь.
- Ты украла даже зеркало отца! — прошипел Темир, ломая ее лук. – Думаешь, тамга сделает тебя ханом?
Она не ответила. Только позже, вытаскивая занозу из ладони, поняла: брат боится ее больше, чем отца или даже московских пушек.
- Кто это сделал? – Тевкель-ханым схватила Темира за руку, занесла ладонь для удара...
- Я сама упала! – вдруг крикнула Ельякша, вставая. – Не бей его!
Темир остолбенел. Даже Ямгурчи приподнял бровь.
- Зачем ты защищаешь его? – прошептала Тевкель.
- Потому что... волки не жалуются, – девочка вытерла кровь рукавом.
Отец рассмеялся. А брат опять заревновал ее к отцу.
Наказание слуги
Вечером Ельякша прокралась за матерью в потайную комнату с резной ширмой вместо окна. Отсюда было видно, как во дворе привязывают к столбу провинившегося конюха – тот украл золотой перстень.
- Сорок ударов плетью, – холодно произнес Ямгурчи.
Первый удар. И кровь брызнула на песок. Ельякша вцепилась в подол матери, но не зажмурилась.
- Боишься? – Тевкель положила руку ей на плечо.
- Нет. Он украл. Он виноват, – прошептала девочка, но пальцы ее дрожали.
- Хорошо. Но запомни: правитель карает не со злости, а по необходимости. Как дождь, что смывает грязь.
Когда наказание закончилось, Ельякша украдкой потрогала свою царапину. Теперь она понимала, что боль бывает разной.
Астрахань, 1548 год. Ельякше 10 лет
Женская половина дворца. Рассвет. Полумрак, горящие масляные лампы отбрасывали тени на стены, расшитые шелком. В воздухе чувствовался горьковатый запах полыни, смешанный с ароматом тлеющих в жаровнях смол.
Утренний ритуал
Ельякша стояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Зеркало с волчьей тамгой висело криво, будто сама история косилась на нее.
- Во мне живет последняя искра Великого Волка, – шептала она, поправляя зеркало и проводя пальцем по его холодному металлу. – Я не могу быть слабой. Но почему это звучит как проклятие?
За спиной раздался шорох. Вошла старая Лейли-апа, ее учительница истории.
- Опять любуешься собой вместо того, чтобы готовиться к урокам? – проскрипела старуха.
Ельякша не повернулась:
- Я не любуюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Лейли-апа хмыкнула. В ее глазах мелькнул интерес.
- Из этой девчонки может выйти толк, – сказала очень тихо старуха.
Учеба
Урок географии:
- Хаджи-Тархан – это ключ к Каспию, – Лейли-апа ткнула костлявым перстом в карту. – Кто владеет им, тот контролирует торговлю шелком и рабами.
Ельякша запоминала каждую реку, каждую тропу, понимая, что это может ей пригодиться в жизни.
Урок истории рода:
- Твой предок Бирке-хан сохранил ясы (свод законов и указаний) Чингисхана, – голос учительницы звучал, как заклинание. – Закон важнее веры. Но даже закон гнется перед мечом. Запомни это, волчонок.
Урок математики:
- Математика – царица наук! – говорил звездочет – учитель математики, – она развивает ум и необходима каждому завоевателю, как минимум, для того, чтобы следить за сохранностью казны и величиной добычи. Математика развивает логику, без которой не может обойтись ни один хан, будь он другом или врагом.
Ельякша быстро научилась складывать и вычитать числа, а вскоре уже могла решать некоторые задачи.
- Ответь-ка, – однажды сказал звездочет, – сколько арбузов будет доставлено в дворцовую кухню, если арбузы везли на трех арбах по четыре арбуза в каждой?
Ельякша нахмурилась. Она не ожидала такого подвоха от учителя. Он смотрел на нее пристально. От такого взгляда некуда было деться.
- Это, смотря какие арбузы, спелые или нет, – ответила девочка.
- Никуда не годиться, – возразил учитель.
- Никуда? – переспросила она и попыталась прочесть ответ в его глазах.
Но глаза ничего не подсказали.
- Да-а-а, вот ведь задача, – протянула она, поняв, что придется решать задачу.
Она представила себе арбу, на которой лежали четыре арбуза. Получалось, на кухню привезли четыре арбуза. Но у ворот уже стояла вторая арба.
- Четыре плюс, один будет пять, рассуждала она вслух, еще один арбуз плюс, получается шесть арбузов…
Она запнулась, но учитель был непоколебим:
- Итак?
- Еще один – семь, еще один – восемь.
- Что-то мало, – добивался учитель.
- Еще один – девять, еще – десять, плюс один – одиннадцать …
- А! – с гордостью воскликнула Ельякша, – всего будет двенадцать. Вот! Я все правильно сосчитала.
- Поздравляю! – радостно ответил учитель.
Урок верховой езды:
Этот урок Ельякша любила больше остальных. Конь под ней взмывал на дыбы, но она держалась в седле крепче любого воина.
Были у нее и другие уроки, например, русский и ногайский языки для общения с представителями соседних народов. А также урок ботаники, на котором она изучала растения, могущие принести пользу. Особенно ей нравились ядовитые растения и те, которые могут эти яды погасить или убить совсем.
Уроки стали и воли
Самые любимые уроки были на плацу. Тренер Акбулат, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, учил ее владеть луком и саблей.
Десятилетняя Ельякша, сбивая пот со лба, натягивала тетиву лука. Пальцы ее горели. Она прицелилась из лука в соломенное чучело. Руки дрожали от усталости, но Акбулат не давал ей пощады.
- Снова мимо! – рявкнул он, указав плетью на соломенное чучело. – Ты целишься, как слепая старуха! Разве Чингисхан так стрелял?
За ее спиной раздались шаги. Это подошел Ямгурчи, наблюдавший за ней из тени айвана (террасы), молчаливый, как степной камень. В его взгляде не было ни жалости, ни одобрения, только холодный ум.
- Дыши… – только и сказал он.
Ельякша глубоко вдохнула, и стрела вонзилась чуть левее центра чучела.
- Улучшайся, – бросил хан, уходя.
Акбулат, недовольно хмыкнув, протянул ей банку буйволиного жира с травами.
- Намажь руки. Иначе завтра не сможешь держать лук. Жир обожжет свежие раны, но через боль затянет их.
Она вспомнила, как учил отец:
- Сила рождается в огне. Из тебя выйдет лучшая лучница в Орде! – говорил он. –
- Попадешь в рубин – получишь его, – сказал как-то Ямгурчи, указывая на перстень Акбулата. – Промажешь – останешься без ужина.
Ельякша попала. Рубин раскололся надвое.
- Ура! – закричала она от радости. – Я буду ужинать.
- А Акбулат остался без перстня и, кажется, без пальца. – Произнес отец, протягивая старику свой перстень.
- Палец заживет, – произнес старый воин, пряча перстень хана в карман халата.
И урок продолжился, как продолжались другие уроки в течение трех лет.
- Лук – оружие умных, – ворчал Акбулат, поправляя хват Ельякши. – Сабля – оружие смелых. Ты будешь владеть и тем, и другим.
Ельякша только стискивала зубы, когда тетива жгла пальцы. А когда ее стрела вонзилась точно в центр мишени, а следом она срубила саблей шест, даже угрюмый Акбулат одобрительно кивнул.
В этот момент из-за конюшни вышел Темир. Старший брат скрестил руки на груди:
- Девочке не место в мужских занятиях.
- Чингисхан так не думал, – парировала Ельякша и намеренно выбила следующей стрелой его шапку с головы.
- Ты посмела испортить мою шапку, – заорал на нее брат, – нет тебе пощады. Где хочешь, найди мне новую шапку.
- Волк не цепляется за вещи, – вспомнила девочка, что говорил ей Ямгурчи, выбивая стрелой рубин с тюрбана батыра. – Но он должен знать им цену. Твоя шапка – дешевка.
Темир покраснел от злости, но промолчал.
Когда ее стрела вонзилась в яблоко на заборе, Темир опять сжал кулаки. Больше он ничего не мог сделать.
Двор сабельщиков
Новый учитель, молчаливый ногаец Арслан, был куда строже и опаснее Акбулата. Его кривая шашка сверкала на солнце, как серебряная змея.
- Девочке тут не место, – бурчал он, но подчинился приказу хана.
Ельякша сжала уменьшенную саблю, подарок отца на ее восьмилетие. Инкрустированная рукоять въелась в ладонь, став продолжением руки.
- Удар! Еще удар!– гремел Арслан.
Она рубила щиты, сплетенные из камыша до тех пор, пока пальцы не онемели от боли.
Вдруг ее пронзила резкая боль в плече. Это Арслан шлепнул ее плетью за ошибку.
- Ханская дочь должна быть лучше всех!
Кровь проступила сквозь тонкую ткань рубашки, но Ельякша не заплакала. Она улыбнулась и занесла саблю для нового удара.
Тевкель-ханым, стоявшая невдалеке, держала в руках Коран. Она всегда следила за происходящим на столь опасных уроках. Ее лицо было бледным.
- Она еще ребенок! – прошептала мать, когда Ямгурчи подошел к ней. – Ей бы играть с куклами, а не...
Хан резко перебил ее, схватив за подбородок:
- Мир больше не безопасен. Через пять лет ее могут продать в гарем или убить. Что спасет ее? Молитвы или сталь?
Тевкель опустила глаза. Она знала, что спорить бесполезно.
- Пусть учится, – покорно сказала она.
Но когда Ельякша вернулась с окровавленными ладонями, мать тайком положила ей под подушку баночку жира с целебными травами.
Змея
После тренировки, проходя через сад, Ельякша заметила среди виноградных лоз гадюку. Ту самую, что на днях укусила служанку.
- Госпожа, позовите стражников, – прошептала нянька Гуль, хватая ее за рукав.
Но Ельякша уже вытащила маленький кинжал – подарок отца.
Змея бросилась и… – замертво рухнула, пронзенная точно между глаз.
- Волки не ждут помощи, – сказала Ельякша, вытирая клинок о траву.
Нянька поднесла руки к лицу и тихо прошептала:
- Астагфируллах!
А Ельякша уже шла дальше – к новым урокам, к новым целям, оставляя за собой мертвую змею и перепуганную няньку.
Вечером Темир подкараулил ее у конюшни.
- Ты думаешь, отец сделает тебя наследницей?
- Нет. Я сама возьму то, что мне положено.
Он засмеялся, но в его глазах мелькнул страх.
Фамильный амулет
Однажды поздним вечером Ямгурчи позвал Ельякшу в свои покои. На резном черного дерева ларце лежал золотой амулет на довольной толстой цепочкес крупным рубином и той самой тамгой Чингисхана.
- Это магический фамильный оберег. Его носили моя мать и ее мать до нее, – сказал он, застегивая амулет на ее тонкой шее. – Теперь он твой. Пока он на тебе, ты под защитой рода.
Ельякша повертелась перед зеркалом, любуясь, как камень играет в свете.
- А если его снять?
- Тогда останешься одна. Как волк без стаи.
Она сжала рукой амулет и поклялась себе никогда его не снимать.
Пророчество
Той же ночью Тевкель-ханым повела дочь к старой гадалке – слепой женщине из рода крымских шаманов. Та жила в дальней комнате гарема, где воздух был густ от запаха сушеных трав.
Гадалка взяла руку Ельякши, провела пальцами по оберегу и зашептала:
- Я вижу два пути…
- Какой первый? – прошептала Ельякша., затая дыхание.
- Трон, залитый кровью… Но для этого тебе придется стать водой, принимать форму любого сосуда.
- А второй?
- Смерть. Но быструю, как удар клинка, что освободит тебя от цепей.
Тевкель-ханым побледнела.
- Есть ли третий путь?
- Нет, – гадалка выпустила руку девочки. – Кровь Чингисхана не дает тихих судеб.
- Ты станешь рекой, которая точит камни, или молнией, что ярко вспыхнет и угаснет. Твой выбор.
Сердце Ельякши сжалось, но она не испугалась. Она уже знала, что выберет.
Когда мать удалилась в свои покои, Ельякшу догнала сестра Ертагана.
- Гадалка уже предсказала тебе судьбу? – Ертагана неожиданно возникла за спиной.
– Река или молния. Выбирай, сестра, – задумчиво произнесла Ельякша.
- А ты верь только третьему. – Ертагана сунула ей в руку сверток. В нем оказался сушеный корень мандрагоры. – Иногда надо стать ядом.
Ельякша не придала этому значения и даже хотела выбросить сверток.
- Все-таки оставлю, – неуверенно произнесла она.
Если бы она тогда только знала, как пригодится мандрагора ей в будущем.
Урок матери
Перед сном Тевкель-ханым задержалась в комнате дочери.
- Ты поняла, что сказала гадалка?
- Да. Я должна буду притворяться.
- Не просто притворяться, – мать поправила ей покрывало. – Ты должна будешь заставить всех верить тебе. Как актер в театре.
- А если я не смогу?
- Тогда вспомни про амулет. Он напомнит тебе, кто ты. Стань миражом: пусть видят то, что ты покажешь, но никогда – настоящую тебя.
Тевкель погасила светильник, но Ельякша еще долго ворочалась, чувствуя, как рубин холодит кожу на груди.
Уроки крови
Рассвет застал Ельякшу у зеркала с тамгой Чингисхана. Первые лучи солнца скользили по серебряной оправе, заставляя таинственный знак словно светиться изнутри. Она пристально разглядывала свое отражение – узкие, как у отца, глаза, высокие скулы, упрямо сжатые губы.
- Ты – кровь Великого Волка, – прошептала девочка, разглядывая себя и проводя пальцем по холодному металлу зеркала. – Ты не имеешь права быть слабой.
За спиной раздался шорох тяжелых тканей.
- Опять вороньишься в свое отражение вместо того, чтобы готовиться к урокам, – проскрипела учительница Лейли-апа.
Ельякша не повернулась:
- Я не воронюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Старуха фыркнула, но в ее мутных глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Утренние уроки начались, как всегда, с географии. Лейли-апа вновь тыкала пальцем в потрепанную козлиную шкуру, на которой была изображена карта:
- Запомни все протоки и броды. Это когда-нибудь спасет тебе жизнь.
Ельякша впитывала каждое слово. Она уже знала наизусть все тропы в окрестных степях, все приметные курганы. Степь только казалась однородной. В действительности она состояла из множества бугров и бугорков, озер и протоков. Богатое разнотравье делало степь некоей красочной картиной. на одном только квадратном метре иногда можно насчитать несколько видов растений. Широкая астраханская степь с ее бескрайними просторами и неповторимой красотой, стала украшением этих мест. Травы, цветы и кустарники создают уникальные картины природы, а голубое ясное небо обрамляет эту идиллическую картину.
После географии, как всегда, шла история рода. Лейли-апа, развалившись на подушках, рассказывала о подвигах предков.
- Повторяю еще раз – закон важнее веры, девочка. Запомни это.
И так каждый день.
А по вечерам Ельякша, стоя перед зеркалом с тамгой, разглядывала свое отражение. Теперь она точно знала – однажды это лицо будет смотреть на нее с трона.
Астрахань, 1554 год. Ельякше — 16 лет
Предатель
Ночь. Ельякша шла по темному коридору, когда услышала шепот.
- …русские дадут больше золота…
За поворотом стоял Арслан. Он передавал карту дворца человеку в чужом кафтане.
Она не крикнула. Не побежала.
Кинжал сам выскользнул из ножен. Один удар, и все было кончено. Клинок вошел в горло Арслана так же легко, как когда-то его стрелы – в соломенные мишени. Только теперь в глазах учителя читался не гнев, а мольба.
- Предатель, – только и сказала она.
Арслан захрипел, упав на колени. Его глаза широко распахнулись. Он узнал ее. Умирая от ее кинжала в дворцовом коридоре, он прохрипел:
- Мы... не предали... мы выбрали жизнь... Твой отец... слишком верил в честь...
Ельякша резко вытащила клинок:
- А ты слишком верил в московское золото.
На его груди она заметила синий перстень – подарок Исмаила за измену.
Она наклонилась над бывшим учителем, вытирая лезвие о его плащ:
- Я стала лучше.
На шум вышел из своих покоев Ямгурчи. Увидев тело, он не рассердился.
- Наконец-то, – только и сказал он.
Затем, поворачиваясь к стражникам, скомандовал:
- Выбросьте это в ров.
Потом взглянул на дочь:
- Теперь ты, надеюсь, поняла, что враги зачастую носят маски друзей.
В его глазах горело то, чего она ждала шесть лет – гордость.
Последний урок
Ямгурчи ворвался в покои дочери, разбуженной криками за стенами гарема. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено яростью.
- Одевайся. Мы уходим. – резко сказал отец.
Ельякша вскочила, выхватывая из-под подушки, кинжал, подаренный отцом в детстве.
- Что случилось?
- Московиты уже у Черного Яра.
Отец схватил ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его пальцы впились ей в кожу.
- Слушай внимательно. Я бегу в Азов за помощью. Ты останешься с матерью и сестрами.
- Я пойду с тобой!
- Нет! Со мной пойдет Темир, – Ямгурчи тряхнул ее так, что амулет, сильно ударил ее в грудь. – Ты – последний шанс нашего рода. Если я погибну...
Где-то в городе раздался взрыв.
Ямгурчи вытащил из-за пазухи небольшое зеркало с тамгой и сунул его дочери:
- Пока это у тебя, ты не побеждена. Запомни: Москва заплатит за все. Но мстить нужно умом, а не мечом.
Он обнял ее, впервые столь крепко, и исчез в темноте.
Бегство и плен
Утро встретило Ельякшу дымами горящего города. В отблесках пламени амулет на ее груди светился, как красный глаз волка. Теперь она знала – ее война только начинается.
Она стояла по колени в грязи Батыева мочага, мелководного, илистого, заросшего камышом морского залива. Вокруг рыдали женщины и дети гарема. Тевкель-ханым, найдя какую-то более-менее сухую кочку, молилась сидя на ней, сжимая в руках Коран.
Вдруг из тумана вынырнули всадники. Это были казаки атамана Федьки Павлова.
- Ну что, ханские кровинки, – хрипло рассмеялся один из них, хватая Каракуш за волосы. – Теперь вы наши.
Ельякша увидела, как казаки куда-то волокут ее мать. Сердце ее сжалось. Она любила свою маму, как ей казалось, крепче, чем другие дети.
Ельякше хотелось всех защитить, ведь она – дочь степного волка. Она – волчица. Но, понимая, что в данной ситуации не может ничего сделать, лишь молча сглатывала слезы.
Она не дрогнула, когда грубые руки волокли ее к лошадям, а только крепче сжимала свой амулет. У нее в груди пылала холодная ярость, похожая на сталь отцовского клинка. Сердце бешено колотилось в груди.
Ельякша проверила зеркало с тамгой, спрятанное в складках одежды, и добавила:
- За отца... За Астрахань...
Клятва
В темнице гарема Дервиша-Али, при свете коптящей лампады, она собрала осколки своего мира:
- Мама...
- Молчи, – прошептала Тевкель-ханым. – Теперь мы можем только ждать.
Но Ельякша уже не ждала. Она подошла к решетчатому окну, за которым пылал ее город, и прижала ладонь к холодному металлу амулета.
- Клянусь кровью Чингисхана... Москва заплатит за отца. За Астрахань. За наше рабство.
Зеркало с тамгой в ее руках отразило пламя, и в зеленых глазах вспыхнул тот же огонь.
Глава 2. Детство и юность Ельякши: история силы
Родители
Ельякша родилась в 1538 году. Она была младшей дочерью астраханского хана Ямгурчи ибн Бердибека, прямым потомком Чингисхана в восьмом колене.
Отец был преемником хана Абд ар-Рахмана и был последним ханом независимой Астрахани.
Мать Тевкель-ханым – дочь Ахмат-Гирея, знатного крымского бея из рода Гиреев. Мать тоже происходила от Чингисхана. Ее отец был влиятелен, но не правил Крымом. Он командовал ордой в степях и погиб при набеге на Литву. Тевкель выдали за Ямгурчи, чтобы укрепить союз Крыма и Астрахани.
Ельякша была удивительно похожа на деда со стороны матери – те же острые скулы, жесткий взгляд, даже родинка на виске, как у Ахмет-Гирея.
- В ней течет кровь воина, – говорила Тевкель-ханым нянькам.
Аллах наделил Ельякшу зелеными глазами – особой отметиной, которой гордились и отец, и мать.
Астрахань, зима 1540 года. Дитя с кинжалом
Двор ханского дворца был затянут колючим морозным туманом, но в покоях Тевкель-ханым пахло теплом, розовой водой, кожей переплетенных книг и дымком тлеющей в жаровне алычи. Зимой в Астрахани холодно, и жаровни курились даже днем. Полы покоев были устланы мягкими персидскими коврами для тепла, но, в первую очередь, для того, чтобы ребенок не падал на каменный пол.
Няньки, закутанные в шерстяные шали, тихо перешептывались у дверей, следя, чтобы сквозняк не проник в опочивальню.
Маленькая Ельякша никогда не ползала. Как только она научилась сидеть, рвалась куда-то бежать, падала, разбивая коленки, но не плакала.
Когда ей исполнилось два года, куклы в шелках и парче перестали ее интересовать. Они лежали нетронутыми. Ее больше интересовало оружие, особенно пояс отца с висящим на нем кинжалом в ножнах. Ельякша то и дело поглядывала на кинжал, но дотянуться до него не могла.
Тевкель-ханым полулежала на низком тархуне – широком диване, обитом темно-бордовым бархатом с золотой вышивкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Бронзовые подлокотники дивана блестели в свете масляных ламп, расставленных на резных персидских столиках.
Она была бледнолица по природе, а в тусклом зимнем освещении ее лицо казалось особенно бледным, как перламутр. Движения ее были плавными, будто отражались в тихой воде. Тонкие пальцы украшены перстнями с лунным камнем. Ямгурчи прозвал ее Лунной Госпожой.
Мать была полным контрастом своей дочери. Покадочь метала стрелы, Тевкель раскладывала узоры из сухих трав, Каждый листок ложился точно, как слово в молитве. Если ей хотелось возразить мужу, она про себя повторяла:
- Луна не спорит с солнцем. Она ждет своего часа.
Поджав ноги, мать наблюдала, как ее младшая дочь, двухлетняя Ельякша, снова пытается вскарабкаться на резной сундук с инкрустацией из слоновой кости. Девочка была мала даже для своих лет, но в ее движениях чувствовалась упрямая сила, словно в этом хрупком тельце уже жил дух воина.
- Гюль! – Тевкель хлопнула в ладоши, и нянька бросилась подхватывать ребёнка, но опоздала.
Ельякша рухнула на ковер, ударившись коленкой. Губы ее дрогнули, но слез не было, только тень досады в глазах, слишком взрослых для этого круглого личика.
- Она вся в твоего отца, – проговорила Тевкель, обращаясь к старшей дочери пятилетней Каракуш. Та сидела рядом, аккуратно подбирая шелковые и золотые нитки для вышивания.
- Тот тоже в детстве не плакал. Говорил, что слезы – роса для слабых травинок.
Каракуш испуганно посмотрела на сестру:
- Но она же еще маленькая…
- Маленькая? – Тевкель усмехнулась, – Посмотри-ка на нее.
Ельякша уже забыла про падение. Отцовский пояс со стальным кинжалом в серебряных ножнах, украшенных бирюзой, висевший на стене его покоев, манил ее.
Однажды, когда нянька привела ее к отцу, Ельякша дотянулась, и сдернула пояс со стены. Клинок упал, едва не задев девочку.
- Ай! Астагфируллах! (Да простит Аллах!) – нянька Гюль в ужасе поднесла ладони к лицу, пальцы ее дрожали, словно она читала невидимые молитвы.
Она бросилась вперед, но девочка ловко увернулась и потянулась к оружию.
Остальные няньки вскрикнули, а Ельякша смеялась. Ее зеленые глаза – странный дар предков – сверкали упрямством.
Клинок с грохотом упал на пол, сверкнув в полумраке. В комнате повисла тишина.
Одна из нянек, испуганно воскликнула:
- Она – как джинн во плоти! Два года, а уже не ребенок!
- Я же говорила, что она шайтан! – прошептала Гюль
Однако Ямгурчи, молча наблюдавший из-за своего рабочего стола,гордо произнес:
- Пусть падает. Кто не падал, тот не встанет ханом.
- Моя! – твердо заявила девочка, держа в руках кинжал.
Отец, смеясь, подхватил дочку на плечо, как воина, и унес к конному двору, посадив перед собой на коня.
- Дочка, покажу тебе, что такое настоящий конь.
Она вцепилась в гриву и не боялась, даже когда конь пошел шагом.
А в это время мать ее строго наказывала нянькам:
- Следите за ней. Если разобьет голову – ваших не будет на плечах.
- Она вся в тебя, – сказала Тевкель-ханым хану, наблюдая, как он сажает дочь на коня.
- Нет, – ответил Ямгурчи. – Она лучше!
Наблюдавшие издали за этой сценой старшие брат и сестра восприняли происходящее каждый по своему.
Темир, которому было уже семь лет, с завистью сказал сестре:
- Отец ее больше любит, чем нас.
Пятилетняя Каракуш ответила, глядя на младшую сестру:
- Она как огонь – обожжешься, если подойдешь.
Астрахань, весна 1543 года. Ельякше 5 лет
Урок крови
Личные покои Ямгурчи – это просторная комната с низкими диванами, где на стене висело зеркало в серебряной оправе с выгравированной тамгой Чингисхана, родовым знаком, переходящим по наследству. Зеркало висело напротив входа, чтобы видеть входящих гостей за спиной.
В центре комнаты – низкий столик из карагача (черного дерева), инкрустированный бирюзой. На нем карты, нанесенные на козью кожу, с отметками торговых путей и крепостей.
На столике возле кровати в серебряной оправе – кувшин джуса (кумыса с медом).
На другом столике возле дивана – шахматы, фигуры которых вырезаны из слоновой кости и нефрита.
Изогнутые ножки столиков опирались на волчьи черепа, покрытые лаком. На подвесной полке стояла высушенная волчья голова, первый трофей Ямгурчи, добытый им в 15 лет.
Воздух в комнате был густ от ароматов терпкой полыни и сладковатого дыма бахура (ароматического средства). Дымный ларец привез из Бахчисарая крымский посол.
Освещалась комната медным чирагом с верблюжьим жиром.
У изголовья кровати брошена была на пол шатерная подушка с вышитой угрозой:
- Кто тронет – лишится руки.
Ближе к окну стояла большая клетка, в которой жил сокол. Отец запрещал близко подходить к соколу. Ельякша очень боялась страшную птицу с большим крючковатым клювом.
Однажды любопытство все же пересилило, и она просунула пальчик сквозь прутья клетки. Сокол тут же атаковал. Она быстро отдернула руку, решив, что ничего не скажет отцу. Но струя крови была более разговорчива.
Отец не стал ругать дочь, а только назидательно сказал:
- Первая кровь, как первая строка в книге судьбы. Пусть эта будет мудрой. Впредь не будешь недооценивать противника. Иди-ка, погуляй.
На улице стояла невыносимая жара, даже ящерицы прятались в трещинах глинобитных стен. Пятилетняя Ельякша, прикрыв глаза от солнца ладошкой, упрямо тащила за собой маленький лук, вырезанный для нее отцом из кизилового дерева.
- Госпожа! Вы куда? – испуганно спросила нянька Гюль, пытаясь догнать стремительную девочку.
Но Ельякша уже скрылась за углом ханской конюшни, где ее старший брат Темир, которому едва исполнилось десять, обучал сверстников стрельбе из настоящего лука.
- Опять эта девчонка! – фыркнул Темир, заметив сестру. – Убирайся! Это не место для баб!
Ельякша молча подняла свой игрушечный лук. Ее зеленые глаза, странно взрослые для ребенка, сузились.
- Я тоже хочу стрелять.
Смех мальчишек разнесся по двору. Темир, желая унизить сестру, протянул ей свой огромный лук:
- Ну, давай, попробуй!
Лук был почти с нее ростом. Но Ельякша, стиснув зубы, натянула тетиву... и выпустила стрелу. Та пролетела всего несколько шагов и упала в пыль.
- Ха! – заорал Темир. – Я же говорил!
В этот момент появился Ямгурчи, молча наблюдавший из-за угла. Он медленно подошел к дочери.
- Ты сделала три ошибки, – сказал он, поднимая стрелу. – Слишком слабый хват. Неправильная стойка. И… – он резко повернулся к Темиру, – ты позволила насмешникам отвлечь себя.
Ямгурчи взял маленькую руку дочери в свою, поправив хват:
- Волк не обращает внимания на шакалов. Он знает свою цель.
Новая стрела, выпущенная под отцовским руководством, пролетела в два раза дальше.
- Запомни, дочь, – прошептал хан на ухо, – оружие – это продолжение твоей воли.
Темир, покраснев от злости, швырнул свой лук на землю и убежал. Но Ельякша даже не заметила этого. Она смотрела только на отца, в ее глазах горел новый огонь – огонь первой, еще детской, но уже непоколебимой решимости.
Вечером пятилетняя Ельякша просила, бросаясь в объятия няни:
- Гюль! Спой про волчицу! Будет не так страшно спать.
- Все-таки она еще совсем ребенок, – подумала нянька и тихо села возле кроватки, чтобы охранять ее сон.
Игра в шахматы
Ельякшу очень интересовали красивые шахматы. Шахматные фигуры были большими, вырезанными из слоновой кости и нефрита. Ладьи были сделаны, словно сторожевые башни, а кони выполнены, как настоящие, с поднятыми вверх передними ногами. Королевы были столь красивы, что Ельякше хотелось на них походить. А короли – в виде ордынский ханов.
Фигуры были расставлены ровными рядами на большой шахматной доске, поделенной на светлые и темные квадратики.
Девочке, скорее всего, нравились не столько не сами шахматы, как занятия с отцом. Отец иногда любил учить ее игре в шахматы. Она переставляла большие фигуры детской ручкой, а он терпеливо объяснял, как ходит каждая фигура.
- Шахматы развивают ум и учат стратегии, – говорил Ямгурчи.
Зеркало с тамгой
Как-то Тевкель-ханым подвела Ельякшу к зеркалу в серебряной оправе, в углу которого было какое-то изображение. Девочка впервые разглядывала загадочный знак – волчица, воющая на луну, и две перекрещенные линии, похожие на мечи.
- Это не просто узор, – мать провела пальцем по холодному металлу. – Это знак нашего рода. В тебе течет кровь Чингисхана, великого завоевателя, перед которым дрожали города.
- Почему дрожали? – Ельякша прижала ладонь к зеркалу, словно пытаясь коснуться прошлого.
- Потому что он был волком среди овец, – раздался за спиной голос Ямгурчи. Он тихо вошел, поправив пояс с кинжалом.
- Волки не просят. Они берут.
Он взял дочь на руки и поднес к окну, оттуда был виден весь Хаджи-Тархан.
- Когда-нибудь все это будет твоим. Если не забудешь, чья ты внучка.
Ельякша молча кивнула. В ее зеленых глазах загорелся странный огонь.
Ревность брата
Десятилетний брат Темир наблюдал за этой сценой из-за двери. Лицо его потемнело от злости.
- Отец никогда так со мной не говорил, – прошипел он и толкнул сестру, когда та выбежала во двор.
Ельякша упала, разбив локоть. Из раны сочилась кровь.
- Ты украла даже зеркало отца! — прошипел Темир, ломая ее лук. – Думаешь, тамга сделает тебя ханом?
Она не ответила. Только позже, вытаскивая занозу из ладони, поняла: брат боится ее больше, чем отца или даже московских пушек.
- Кто это сделал? – Тевкель-ханым схватила Темира за руку, занесла ладонь для удара...
- Я сама упала! – вдруг крикнула Ельякша, вставая. – Не бей его!
Темир остолбенел. Даже Ямгурчи приподнял бровь.
- Зачем ты защищаешь его? – прошептала Тевкель.
- Потому что... волки не жалуются, – девочка вытерла кровь рукавом.
Отец рассмеялся. А брат опять заревновал ее к отцу.
Наказание слуги
Вечером Ельякша прокралась за матерью в потайную комнату с резной ширмой вместо окна. Отсюда было видно, как во дворе привязывают к столбу провинившегося конюха – тот украл золотой перстень.
- Сорок ударов плетью, – холодно произнес Ямгурчи.
Первый удар. И кровь брызнула на песок. Ельякша вцепилась в подол матери, но не зажмурилась.
- Боишься? – Тевкель положила руку ей на плечо.
- Нет. Он украл. Он виноват, – прошептала девочка, но пальцы ее дрожали.
- Хорошо. Но запомни: правитель карает не со злости, а по необходимости. Как дождь, что смывает грязь.
Когда наказание закончилось, Ельякша украдкой потрогала свою царапину. Теперь она понимала, что боль бывает разной.
Астрахань, 1548 год. Ельякше 10 лет
Женская половина дворца. Рассвет. Полумрак, горящие масляные лампы отбрасывали тени на стены, расшитые шелком. В воздухе чувствовался горьковатый запах полыни, смешанный с ароматом тлеющих в жаровнях смол.
Утренний ритуал
Ельякша стояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Зеркало с волчьей тамгой висело криво, будто сама история косилась на нее.
- Во мне живет последняя искра Великого Волка, – шептала она, поправляя зеркало и проводя пальцем по его холодному металлу. – Я не могу быть слабой. Но почему это звучит как проклятие?
За спиной раздался шорох. Вошла старая Лейли-апа, ее учительница истории.
- Опять любуешься собой вместо того, чтобы готовиться к урокам? – проскрипела старуха.
Ельякша не повернулась:
- Я не любуюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Лейли-апа хмыкнула. В ее глазах мелькнул интерес.
- Из этой девчонки может выйти толк, – сказала очень тихо старуха.
Учеба
Урок географии:
- Хаджи-Тархан – это ключ к Каспию, – Лейли-апа ткнула костлявым перстом в карту. – Кто владеет им, тот контролирует торговлю шелком и рабами.
Ельякша запоминала каждую реку, каждую тропу, понимая, что это может ей пригодиться в жизни.
Урок истории рода:
- Твой предок Бирке-хан сохранил ясы (свод законов и указаний) Чингисхана, – голос учительницы звучал, как заклинание. – Закон важнее веры. Но даже закон гнется перед мечом. Запомни это, волчонок.
Урок математики:
- Математика – царица наук! – говорил звездочет – учитель математики, – она развивает ум и необходима каждому завоевателю, как минимум, для того, чтобы следить за сохранностью казны и величиной добычи. Математика развивает логику, без которой не может обойтись ни один хан, будь он другом или врагом.
Ельякша быстро научилась складывать и вычитать числа, а вскоре уже могла решать некоторые задачи.
- Ответь-ка, – однажды сказал звездочет, – сколько арбузов будет доставлено в дворцовую кухню, если арбузы везли на трех арбах по четыре арбуза в каждой?
Ельякша нахмурилась. Она не ожидала такого подвоха от учителя. Он смотрел на нее пристально. От такого взгляда некуда было деться.
- Это, смотря какие арбузы, спелые или нет, – ответила девочка.
- Никуда не годиться, – возразил учитель.
- Никуда? – переспросила она и попыталась прочесть ответ в его глазах.
Но глаза ничего не подсказали.
- Да-а-а, вот ведь задача, – протянула она, поняв, что придется решать задачу.
Она представила себе арбу, на которой лежали четыре арбуза. Получалось, на кухню привезли четыре арбуза. Но у ворот уже стояла вторая арба.
- Четыре плюс, один будет пять, рассуждала она вслух, еще один арбуз плюс, получается шесть арбузов…
Она запнулась, но учитель был непоколебим:
- Итак?
- Еще один – семь, еще один – восемь.
- Что-то мало, – добивался учитель.
- Еще один – девять, еще – десять, плюс один – одиннадцать …
- А! – с гордостью воскликнула Ельякша, – всего будет двенадцать. Вот! Я все правильно сосчитала.
- Поздравляю! – радостно ответил учитель.
Урок верховой езды:
Этот урок Ельякша любила больше остальных. Конь под ней взмывал на дыбы, но она держалась в седле крепче любого воина.
Были у нее и другие уроки, например, русский и ногайский языки для общения с представителями соседних народов. А также урок ботаники, на котором она изучала растения, могущие принести пользу. Особенно ей нравились ядовитые растения и те, которые могут эти яды погасить или убить совсем.
Уроки стали и воли
Самые любимые уроки были на плацу. Тренер Акбулат, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, учил ее владеть луком и саблей.
Десятилетняя Ельякша, сбивая пот со лба, натягивала тетиву лука. Пальцы ее горели. Она прицелилась из лука в соломенное чучело. Руки дрожали от усталости, но Акбулат не давал ей пощады.
- Снова мимо! – рявкнул он, указав плетью на соломенное чучело. – Ты целишься, как слепая старуха! Разве Чингисхан так стрелял?
За ее спиной раздались шаги. Это подошел Ямгурчи, наблюдавший за ней из тени айвана (террасы), молчаливый, как степной камень. В его взгляде не было ни жалости, ни одобрения, только холодный ум.
- Дыши… – только и сказал он.
Ельякша глубоко вдохнула, и стрела вонзилась чуть левее центра чучела.
- Улучшайся, – бросил хан, уходя.
Акбулат, недовольно хмыкнув, протянул ей банку буйволиного жира с травами.
- Намажь руки. Иначе завтра не сможешь держать лук. Жир обожжет свежие раны, но через боль затянет их.
Она вспомнила, как учил отец:
- Сила рождается в огне. Из тебя выйдет лучшая лучница в Орде! – говорил он. –
- Попадешь в рубин – получишь его, – сказал как-то Ямгурчи, указывая на перстень Акбулата. – Промажешь – останешься без ужина.
Ельякша попала. Рубин раскололся надвое.
- Ура! – закричала она от радости. – Я буду ужинать.
- А Акбулат остался без перстня и, кажется, без пальца. – Произнес отец, протягивая старику свой перстень.
- Палец заживет, – произнес старый воин, пряча перстень хана в карман халата.
И урок продолжился, как продолжались другие уроки в течение трех лет.
- Лук – оружие умных, – ворчал Акбулат, поправляя хват Ельякши. – Сабля – оружие смелых. Ты будешь владеть и тем, и другим.
Ельякша только стискивала зубы, когда тетива жгла пальцы. А когда ее стрела вонзилась точно в центр мишени, а следом она срубила саблей шест, даже угрюмый Акбулат одобрительно кивнул.
В этот момент из-за конюшни вышел Темир. Старший брат скрестил руки на груди:
- Девочке не место в мужских занятиях.
- Чингисхан так не думал, – парировала Ельякша и намеренно выбила следующей стрелой его шапку с головы.
- Ты посмела испортить мою шапку, – заорал на нее брат, – нет тебе пощады. Где хочешь, найди мне новую шапку.
- Волк не цепляется за вещи, – вспомнила девочка, что говорил ей Ямгурчи, выбивая стрелой рубин с тюрбана батыра. – Но он должен знать им цену. Твоя шапка – дешевка.
Темир покраснел от злости, но промолчал.
Когда ее стрела вонзилась в яблоко на заборе, Темир опять сжал кулаки. Больше он ничего не мог сделать.
Двор сабельщиков
Новый учитель, молчаливый ногаец Арслан, был куда строже и опаснее Акбулата. Его кривая шашка сверкала на солнце, как серебряная змея.
- Девочке тут не место, – бурчал он, но подчинился приказу хана.
Ельякша сжала уменьшенную саблю, подарок отца на ее восьмилетие. Инкрустированная рукоять въелась в ладонь, став продолжением руки.
- Удар! Еще удар!– гремел Арслан.
Она рубила щиты, сплетенные из камыша до тех пор, пока пальцы не онемели от боли.
Вдруг ее пронзила резкая боль в плече. Это Арслан шлепнул ее плетью за ошибку.
- Ханская дочь должна быть лучше всех!
Кровь проступила сквозь тонкую ткань рубашки, но Ельякша не заплакала. Она улыбнулась и занесла саблю для нового удара.
Тевкель-ханым, стоявшая невдалеке, держала в руках Коран. Она всегда следила за происходящим на столь опасных уроках. Ее лицо было бледным.
- Она еще ребенок! – прошептала мать, когда Ямгурчи подошел к ней. – Ей бы играть с куклами, а не...
Хан резко перебил ее, схватив за подбородок:
- Мир больше не безопасен. Через пять лет ее могут продать в гарем или убить. Что спасет ее? Молитвы или сталь?
Тевкель опустила глаза. Она знала, что спорить бесполезно.
- Пусть учится, – покорно сказала она.
Но когда Ельякша вернулась с окровавленными ладонями, мать тайком положила ей под подушку баночку жира с целебными травами.
Змея
После тренировки, проходя через сад, Ельякша заметила среди виноградных лоз гадюку. Ту самую, что на днях укусила служанку.
- Госпожа, позовите стражников, – прошептала нянька Гуль, хватая ее за рукав.
Но Ельякша уже вытащила маленький кинжал – подарок отца.
Змея бросилась и… – замертво рухнула, пронзенная точно между глаз.
- Волки не ждут помощи, – сказала Ельякша, вытирая клинок о траву.
Нянька поднесла руки к лицу и тихо прошептала:
- Астагфируллах!
А Ельякша уже шла дальше – к новым урокам, к новым целям, оставляя за собой мертвую змею и перепуганную няньку.
Вечером Темир подкараулил ее у конюшни.
- Ты думаешь, отец сделает тебя наследницей?
- Нет. Я сама возьму то, что мне положено.
Он засмеялся, но в его глазах мелькнул страх.
Фамильный амулет
Однажды поздним вечером Ямгурчи позвал Ельякшу в свои покои. На резном черного дерева ларце лежал золотой амулет на довольной толстой цепочкес крупным рубином и той самой тамгой Чингисхана.
- Это магический фамильный оберег. Его носили моя мать и ее мать до нее, – сказал он, застегивая амулет на ее тонкой шее. – Теперь он твой. Пока он на тебе, ты под защитой рода.
Ельякша повертелась перед зеркалом, любуясь, как камень играет в свете.
- А если его снять?
- Тогда останешься одна. Как волк без стаи.
Она сжала рукой амулет и поклялась себе никогда его не снимать.
Пророчество
Той же ночью Тевкель-ханым повела дочь к старой гадалке – слепой женщине из рода крымских шаманов. Та жила в дальней комнате гарема, где воздух был густ от запаха сушеных трав.
Гадалка взяла руку Ельякши, провела пальцами по оберегу и зашептала:
- Я вижу два пути…
- Какой первый? – прошептала Ельякша., затая дыхание.
- Трон, залитый кровью… Но для этого тебе придется стать водой, принимать форму любого сосуда.
- А второй?
- Смерть. Но быструю, как удар клинка, что освободит тебя от цепей.
Тевкель-ханым побледнела.
- Есть ли третий путь?
- Нет, – гадалка выпустила руку девочки. – Кровь Чингисхана не дает тихих судеб.
- Ты станешь рекой, которая точит камни, или молнией, что ярко вспыхнет и угаснет. Твой выбор.
Сердце Ельякши сжалось, но она не испугалась. Она уже знала, что выберет.
Когда мать удалилась в свои покои, Ельякшу догнала сестра Ертагана.
- Гадалка уже предсказала тебе судьбу? – Ертагана неожиданно возникла за спиной.
– Река или молния. Выбирай, сестра, – задумчиво произнесла Ельякша.
- А ты верь только третьему. – Ертагана сунула ей в руку сверток. В нем оказался сушеный корень мандрагоры. – Иногда надо стать ядом.
Ельякша не придала этому значения и даже хотела выбросить сверток.
- Все-таки оставлю, – неуверенно произнесла она.
Если бы она тогда только знала, как пригодится мандрагора ей в будущем.
Урок матери
Перед сном Тевкель-ханым задержалась в комнате дочери.
- Ты поняла, что сказала гадалка?
- Да. Я должна буду притворяться.
- Не просто притворяться, – мать поправила ей покрывало. – Ты должна будешь заставить всех верить тебе. Как актер в театре.
- А если я не смогу?
- Тогда вспомни про амулет. Он напомнит тебе, кто ты. Стань миражом: пусть видят то, что ты покажешь, но никогда – настоящую тебя.
Тевкель погасила светильник, но Ельякша еще долго ворочалась, чувствуя, как рубин холодит кожу на груди.
Уроки крови
Рассвет застал Ельякшу у зеркала с тамгой Чингисхана. Первые лучи солнца скользили по серебряной оправе, заставляя таинственный знак словно светиться изнутри. Она пристально разглядывала свое отражение – узкие, как у отца, глаза, высокие скулы, упрямо сжатые губы.
- Ты – кровь Великого Волка, – прошептала девочка, разглядывая себя и проводя пальцем по холодному металлу зеркала. – Ты не имеешь права быть слабой.
За спиной раздался шорох тяжелых тканей.
- Опять вороньишься в свое отражение вместо того, чтобы готовиться к урокам, – проскрипела учительница Лейли-апа.
Ельякша не повернулась:
- Я не воронюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Старуха фыркнула, но в ее мутных глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Утренние уроки начались, как всегда, с географии. Лейли-апа вновь тыкала пальцем в потрепанную козлиную шкуру, на которой была изображена карта:
- Запомни все протоки и броды. Это когда-нибудь спасет тебе жизнь.
Ельякша впитывала каждое слово. Она уже знала наизусть все тропы в окрестных степях, все приметные курганы. Степь только казалась однородной. В действительности она состояла из множества бугров и бугорков, озер и протоков. Богатое разнотравье делало степь некоей красочной картиной. на одном только квадратном метре иногда можно насчитать несколько видов растений. Широкая астраханская степь с ее бескрайними просторами и неповторимой красотой, стала украшением этих мест. Травы, цветы и кустарники создают уникальные картины природы, а голубое ясное небо обрамляет эту идиллическую картину.
После географии, как всегда, шла история рода. Лейли-апа, развалившись на подушках, рассказывала о подвигах предков.
- Повторяю еще раз – закон важнее веры, девочка. Запомни это.
И так каждый день.
А по вечерам Ельякша, стоя перед зеркалом с тамгой, разглядывала свое отражение. Теперь она точно знала – однажды это лицо будет смотреть на нее с трона.
Астрахань, 1554 год. Ельякше — 16 лет
Предатель
Ночь. Ельякша шла по темному коридору, когда услышала шепот.
- …русские дадут больше золота…
За поворотом стоял Арслан. Он передавал карту дворца человеку в чужом кафтане.
Она не крикнула. Не побежала.
Кинжал сам выскользнул из ножен. Один удар, и все было кончено. Клинок вошел в горло Арслана так же легко, как когда-то его стрелы – в соломенные мишени. Только теперь в глазах учителя читался не гнев, а мольба.
- Предатель, – только и сказала она.
Арслан захрипел, упав на колени. Его глаза широко распахнулись. Он узнал ее. Умирая от ее кинжала в дворцовом коридоре, он прохрипел:
- Мы... не предали... мы выбрали жизнь... Твой отец... слишком верил в честь...
Ельякша резко вытащила клинок:
- А ты слишком верил в московское золото.
На его груди она заметила синий перстень – подарок Исмаила за измену.
Она наклонилась над бывшим учителем, вытирая лезвие о его плащ:
- Я стала лучше.
На шум вышел из своих покоев Ямгурчи. Увидев тело, он не рассердился.
- Наконец-то, – только и сказал он.
Затем, поворачиваясь к стражникам, скомандовал:
- Выбросьте это в ров.
Потом взглянул на дочь:
- Теперь ты, надеюсь, поняла, что враги зачастую носят маски друзей.
В его глазах горело то, чего она ждала шесть лет – гордость.
Последний урок
Ямгурчи ворвался в покои дочери, разбуженной криками за стенами гарема. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено яростью.
- Одевайся. Мы уходим. – резко сказал отец.
Ельякша вскочила, выхватывая из-под подушки, кинжал, подаренный отцом в детстве.
- Что случилось?
- Московиты уже у Черного Яра.
Отец схватил ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его пальцы впились ей в кожу.
- Слушай внимательно. Я бегу в Азов за помощью. Ты останешься с матерью и сестрами.
- Я пойду с тобой!
- Нет! Со мной пойдет Темир, – Ямгурчи тряхнул ее так, что амулет, сильно ударил ее в грудь. – Ты – последний шанс нашего рода. Если я погибну...
Где-то в городе раздался взрыв.
Ямгурчи вытащил из-за пазухи небольшое зеркало с тамгой и сунул его дочери:
- Пока это у тебя, ты не побеждена. Запомни: Москва заплатит за все. Но мстить нужно умом, а не мечом.
Он обнял ее, впервые столь крепко, и исчез в темноте.
Бегство и плен
Утро встретило Ельякшу дымами горящего города. В отблесках пламени амулет на ее груди светился, как красный глаз волка. Теперь она знала – ее война только начинается.
Она стояла по колени в грязи Батыева мочага, мелководного, илистого, заросшего камышом морского залива. Вокруг рыдали женщины и дети гарема. Тевкель-ханым, найдя какую-то более-менее сухую кочку, молилась сидя на ней, сжимая в руках Коран.
Вдруг из тумана вынырнули всадники. Это были казаки атамана Федьки Павлова.
- Ну что, ханские кровинки, – хрипло рассмеялся один из них, хватая Каракуш за волосы. – Теперь вы наши.
Ельякша увидела, как казаки куда-то волокут ее мать. Сердце ее сжалось. Она любила свою маму, как ей казалось, крепче, чем другие дети.
Ельякше хотелось всех защитить, ведь она – дочь степного волка. Она – волчица. Но, понимая, что в данной ситуации не может ничего сделать, лишь молча сглатывала слезы.
Она не дрогнула, когда грубые руки волокли ее к лошадям, а только крепче сжимала свой амулет. У нее в груди пылала холодная ярость, похожая на сталь отцовского клинка. Сердце бешено колотилось в груди.
Ельякша проверила зеркало с тамгой, спрятанное в складках одежды, и добавила:
- За отца... За Астрахань...
Клятва
В темнице гарема Дервиша-Али, при свете коптящей лампады, она собрала осколки своего мира:
- Мама...
- Молчи, – прошептала Тевкель-ханым. – Теперь мы можем только ждать.
Но Ельякша уже не ждала. Она подошла к решетчатому окну, за которым пылал ее город, и прижала ладонь к холодному металлу амулета.
- Клянусь кровью Чингисхана... Москва заплатит за отца. За Астрахань. За наше рабство.
Зеркало с тамгой в ее руках отразило пламя, и в зеленых глазах вспыхнул тот же огонь.
Глава 2. Детство и юность Ельякши: история силы
Родители
Ельякша родилась в 1538 году. Она была младшей дочерью астраханского хана Ямгурчи ибн Бердибека, прямым потомком Чингисхана в восьмом колене.
Отец был преемником хана Абд ар-Рахмана и был последним ханом независимой Астрахани.
Мать Тевкель-ханым – дочь Ахмат-Гирея, знатного крымского бея из рода Гиреев. Мать тоже происходила от Чингисхана. Ее отец был влиятелен, но не правил Крымом. Он командовал ордой в степях и погиб при набеге на Литву. Тевкель выдали за Ямгурчи, чтобы укрепить союз Крыма и Астрахани.
Ельякша была удивительно похожа на деда со стороны матери – те же острые скулы, жесткий взгляд, даже родинка на виске, как у Ахмет-Гирея.
- В ней течет кровь воина, – говорила Тевкель-ханым нянькам.
Аллах наделил Ельякшу зелеными глазами – особой отметиной, которой гордились и отец, и мать.
Астрахань, зима 1540 года. Дитя с кинжалом
Двор ханского дворца был затянут колючим морозным туманом, но в покоях Тевкель-ханым пахло теплом, розовой водой, кожей переплетенных книг и дымком тлеющей в жаровне алычи. Зимой в Астрахани холодно, и жаровни курились даже днем. Полы покоев были устланы мягкими персидскими коврами для тепла, но, в первую очередь, для того, чтобы ребенок не падал на каменный пол.
Няньки, закутанные в шерстяные шали, тихо перешептывались у дверей, следя, чтобы сквозняк не проник в опочивальню.
Маленькая Ельякша никогда не ползала. Как только она научилась сидеть, рвалась куда-то бежать, падала, разбивая коленки, но не плакала.
Когда ей исполнилось два года, куклы в шелках и парче перестали ее интересовать. Они лежали нетронутыми. Ее больше интересовало оружие, особенно пояс отца с висящим на нем кинжалом в ножнах. Ельякша то и дело поглядывала на кинжал, но дотянуться до него не могла.
Тевкель-ханым полулежала на низком тархуне – широком диване, обитом темно-бордовым бархатом с золотой вышивкой в виде переплетающихся виноградных лоз. Бронзовые подлокотники дивана блестели в свете масляных ламп, расставленных на резных персидских столиках.
Она была бледнолица по природе, а в тусклом зимнем освещении ее лицо казалось особенно бледным, как перламутр. Движения ее были плавными, будто отражались в тихой воде. Тонкие пальцы украшены перстнями с лунным камнем. Ямгурчи прозвал ее Лунной Госпожой.
Мать была полным контрастом своей дочери. Покадочь метала стрелы, Тевкель раскладывала узоры из сухих трав, Каждый листок ложился точно, как слово в молитве. Если ей хотелось возразить мужу, она про себя повторяла:
- Луна не спорит с солнцем. Она ждет своего часа.
Поджав ноги, мать наблюдала, как ее младшая дочь, двухлетняя Ельякша, снова пытается вскарабкаться на резной сундук с инкрустацией из слоновой кости. Девочка была мала даже для своих лет, но в ее движениях чувствовалась упрямая сила, словно в этом хрупком тельце уже жил дух воина.
- Гюль! – Тевкель хлопнула в ладоши, и нянька бросилась подхватывать ребёнка, но опоздала.
Ельякша рухнула на ковер, ударившись коленкой. Губы ее дрогнули, но слез не было, только тень досады в глазах, слишком взрослых для этого круглого личика.
- Она вся в твоего отца, – проговорила Тевкель, обращаясь к старшей дочери пятилетней Каракуш. Та сидела рядом, аккуратно подбирая шелковые и золотые нитки для вышивания.
- Тот тоже в детстве не плакал. Говорил, что слезы – роса для слабых травинок.
Каракуш испуганно посмотрела на сестру:
- Но она же еще маленькая…
- Маленькая? – Тевкель усмехнулась, – Посмотри-ка на нее.
Ельякша уже забыла про падение. Отцовский пояс со стальным кинжалом в серебряных ножнах, украшенных бирюзой, висевший на стене его покоев, манил ее.
Однажды, когда нянька привела ее к отцу, Ельякша дотянулась, и сдернула пояс со стены. Клинок упал, едва не задев девочку.
- Ай! Астагфируллах! (Да простит Аллах!) – нянька Гюль в ужасе поднесла ладони к лицу, пальцы ее дрожали, словно она читала невидимые молитвы.
Она бросилась вперед, но девочка ловко увернулась и потянулась к оружию.
Остальные няньки вскрикнули, а Ельякша смеялась. Ее зеленые глаза – странный дар предков – сверкали упрямством.
Клинок с грохотом упал на пол, сверкнув в полумраке. В комнате повисла тишина.
Одна из нянек, испуганно воскликнула:
- Она – как джинн во плоти! Два года, а уже не ребенок!
- Я же говорила, что она шайтан! – прошептала Гюль
Однако Ямгурчи, молча наблюдавший из-за своего рабочего стола,гордо произнес:
- Пусть падает. Кто не падал, тот не встанет ханом.
- Моя! – твердо заявила девочка, держа в руках кинжал.
Отец, смеясь, подхватил дочку на плечо, как воина, и унес к конному двору, посадив перед собой на коня.
- Дочка, покажу тебе, что такое настоящий конь.
Она вцепилась в гриву и не боялась, даже когда конь пошел шагом.
А в это время мать ее строго наказывала нянькам:
- Следите за ней. Если разобьет голову – ваших не будет на плечах.
- Она вся в тебя, – сказала Тевкель-ханым хану, наблюдая, как он сажает дочь на коня.
- Нет, – ответил Ямгурчи. – Она лучше!
Наблюдавшие издали за этой сценой старшие брат и сестра восприняли происходящее каждый по своему.
Темир, которому было уже семь лет, с завистью сказал сестре:
- Отец ее больше любит, чем нас.
Пятилетняя Каракуш ответила, глядя на младшую сестру:
- Она как огонь – обожжешься, если подойдешь.
Астрахань, весна 1543 года. Ельякше 5 лет
Урок крови
Личные покои Ямгурчи – это просторная комната с низкими диванами, где на стене висело зеркало в серебряной оправе с выгравированной тамгой Чингисхана, родовым знаком, переходящим по наследству. Зеркало висело напротив входа, чтобы видеть входящих гостей за спиной.
В центре комнаты – низкий столик из карагача (черного дерева), инкрустированный бирюзой. На нем карты, нанесенные на козью кожу, с отметками торговых путей и крепостей.
На столике возле кровати в серебряной оправе – кувшин джуса (кумыса с медом).
На другом столике возле дивана – шахматы, фигуры которых вырезаны из слоновой кости и нефрита.
Изогнутые ножки столиков опирались на волчьи черепа, покрытые лаком. На подвесной полке стояла высушенная волчья голова, первый трофей Ямгурчи, добытый им в 15 лет.
Воздух в комнате был густ от ароматов терпкой полыни и сладковатого дыма бахура (ароматического средства). Дымный ларец привез из Бахчисарая крымский посол.
Освещалась комната медным чирагом с верблюжьим жиром.
У изголовья кровати брошена была на пол шатерная подушка с вышитой угрозой:
- Кто тронет – лишится руки.
Ближе к окну стояла большая клетка, в которой жил сокол. Отец запрещал близко подходить к соколу. Ельякша очень боялась страшную птицу с большим крючковатым клювом.
Однажды любопытство все же пересилило, и она просунула пальчик сквозь прутья клетки. Сокол тут же атаковал. Она быстро отдернула руку, решив, что ничего не скажет отцу. Но струя крови была более разговорчива.
Отец не стал ругать дочь, а только назидательно сказал:
- Первая кровь, как первая строка в книге судьбы. Пусть эта будет мудрой. Впредь не будешь недооценивать противника. Иди-ка, погуляй.
На улице стояла невыносимая жара, даже ящерицы прятались в трещинах глинобитных стен. Пятилетняя Ельякша, прикрыв глаза от солнца ладошкой, упрямо тащила за собой маленький лук, вырезанный для нее отцом из кизилового дерева.
- Госпожа! Вы куда? – испуганно спросила нянька Гюль, пытаясь догнать стремительную девочку.
Но Ельякша уже скрылась за углом ханской конюшни, где ее старший брат Темир, которому едва исполнилось десять, обучал сверстников стрельбе из настоящего лука.
- Опять эта девчонка! – фыркнул Темир, заметив сестру. – Убирайся! Это не место для баб!
Ельякша молча подняла свой игрушечный лук. Ее зеленые глаза, странно взрослые для ребенка, сузились.
- Я тоже хочу стрелять.
Смех мальчишек разнесся по двору. Темир, желая унизить сестру, протянул ей свой огромный лук:
- Ну, давай, попробуй!
Лук был почти с нее ростом. Но Ельякша, стиснув зубы, натянула тетиву... и выпустила стрелу. Та пролетела всего несколько шагов и упала в пыль.
- Ха! – заорал Темир. – Я же говорил!
В этот момент появился Ямгурчи, молча наблюдавший из-за угла. Он медленно подошел к дочери.
- Ты сделала три ошибки, – сказал он, поднимая стрелу. – Слишком слабый хват. Неправильная стойка. И… – он резко повернулся к Темиру, – ты позволила насмешникам отвлечь себя.
Ямгурчи взял маленькую руку дочери в свою, поправив хват:
- Волк не обращает внимания на шакалов. Он знает свою цель.
Новая стрела, выпущенная под отцовским руководством, пролетела в два раза дальше.
- Запомни, дочь, – прошептал хан на ухо, – оружие – это продолжение твоей воли.
Темир, покраснев от злости, швырнул свой лук на землю и убежал. Но Ельякша даже не заметила этого. Она смотрела только на отца, в ее глазах горел новый огонь – огонь первой, еще детской, но уже непоколебимой решимости.
Вечером пятилетняя Ельякша просила, бросаясь в объятия няни:
- Гюль! Спой про волчицу! Будет не так страшно спать.
- Все-таки она еще совсем ребенок, – подумала нянька и тихо села возле кроватки, чтобы охранять ее сон.
Игра в шахматы
Ельякшу очень интересовали красивые шахматы. Шахматные фигуры были большими, вырезанными из слоновой кости и нефрита. Ладьи были сделаны, словно сторожевые башни, а кони выполнены, как настоящие, с поднятыми вверх передними ногами. Королевы были столь красивы, что Ельякше хотелось на них походить. А короли – в виде ордынский ханов.
Фигуры были расставлены ровными рядами на большой шахматной доске, поделенной на светлые и темные квадратики.
Девочке, скорее всего, нравились не столько не сами шахматы, как занятия с отцом. Отец иногда любил учить ее игре в шахматы. Она переставляла большие фигуры детской ручкой, а он терпеливо объяснял, как ходит каждая фигура.
- Шахматы развивают ум и учат стратегии, – говорил Ямгурчи.
Зеркало с тамгой
Как-то Тевкель-ханым подвела Ельякшу к зеркалу в серебряной оправе, в углу которого было какое-то изображение. Девочка впервые разглядывала загадочный знак – волчица, воющая на луну, и две перекрещенные линии, похожие на мечи.
- Это не просто узор, – мать провела пальцем по холодному металлу. – Это знак нашего рода. В тебе течет кровь Чингисхана, великого завоевателя, перед которым дрожали города.
- Почему дрожали? – Ельякша прижала ладонь к зеркалу, словно пытаясь коснуться прошлого.
- Потому что он был волком среди овец, – раздался за спиной голос Ямгурчи. Он тихо вошел, поправив пояс с кинжалом.
- Волки не просят. Они берут.
Он взял дочь на руки и поднес к окну, оттуда был виден весь Хаджи-Тархан.
- Когда-нибудь все это будет твоим. Если не забудешь, чья ты внучка.
Ельякша молча кивнула. В ее зеленых глазах загорелся странный огонь.
Ревность брата
Десятилетний брат Темир наблюдал за этой сценой из-за двери. Лицо его потемнело от злости.
- Отец никогда так со мной не говорил, – прошипел он и толкнул сестру, когда та выбежала во двор.
Ельякша упала, разбив локоть. Из раны сочилась кровь.
- Ты украла даже зеркало отца! — прошипел Темир, ломая ее лук. – Думаешь, тамга сделает тебя ханом?
Она не ответила. Только позже, вытаскивая занозу из ладони, поняла: брат боится ее больше, чем отца или даже московских пушек.
- Кто это сделал? – Тевкель-ханым схватила Темира за руку, занесла ладонь для удара...
- Я сама упала! – вдруг крикнула Ельякша, вставая. – Не бей его!
Темир остолбенел. Даже Ямгурчи приподнял бровь.
- Зачем ты защищаешь его? – прошептала Тевкель.
- Потому что... волки не жалуются, – девочка вытерла кровь рукавом.
Отец рассмеялся. А брат опять заревновал ее к отцу.
Наказание слуги
Вечером Ельякша прокралась за матерью в потайную комнату с резной ширмой вместо окна. Отсюда было видно, как во дворе привязывают к столбу провинившегося конюха – тот украл золотой перстень.
- Сорок ударов плетью, – холодно произнес Ямгурчи.
Первый удар. И кровь брызнула на песок. Ельякша вцепилась в подол матери, но не зажмурилась.
- Боишься? – Тевкель положила руку ей на плечо.
- Нет. Он украл. Он виноват, – прошептала девочка, но пальцы ее дрожали.
- Хорошо. Но запомни: правитель карает не со злости, а по необходимости. Как дождь, что смывает грязь.
Когда наказание закончилось, Ельякша украдкой потрогала свою царапину. Теперь она понимала, что боль бывает разной.
Астрахань, 1548 год. Ельякше 10 лет
Женская половина дворца. Рассвет. Полумрак, горящие масляные лампы отбрасывали тени на стены, расшитые шелком. В воздухе чувствовался горьковатый запах полыни, смешанный с ароматом тлеющих в жаровнях смол.
Утренний ритуал
Ельякша стояла перед зеркалом, вглядываясь в свое отражение. Зеркало с волчьей тамгой висело криво, будто сама история косилась на нее.
- Во мне живет последняя искра Великого Волка, – шептала она, поправляя зеркало и проводя пальцем по его холодному металлу. – Я не могу быть слабой. Но почему это звучит как проклятие?
За спиной раздался шорох. Вошла старая Лейли-апа, ее учительница истории.
- Опять любуешься собой вместо того, чтобы готовиться к урокам? – проскрипела старуха.
Ельякша не повернулась:
- Я не любуюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Лейли-апа хмыкнула. В ее глазах мелькнул интерес.
- Из этой девчонки может выйти толк, – сказала очень тихо старуха.
Учеба
Урок географии:
- Хаджи-Тархан – это ключ к Каспию, – Лейли-апа ткнула костлявым перстом в карту. – Кто владеет им, тот контролирует торговлю шелком и рабами.
Ельякша запоминала каждую реку, каждую тропу, понимая, что это может ей пригодиться в жизни.
Урок истории рода:
- Твой предок Бирке-хан сохранил ясы (свод законов и указаний) Чингисхана, – голос учительницы звучал, как заклинание. – Закон важнее веры. Но даже закон гнется перед мечом. Запомни это, волчонок.
Урок математики:
- Математика – царица наук! – говорил звездочет – учитель математики, – она развивает ум и необходима каждому завоевателю, как минимум, для того, чтобы следить за сохранностью казны и величиной добычи. Математика развивает логику, без которой не может обойтись ни один хан, будь он другом или врагом.
Ельякша быстро научилась складывать и вычитать числа, а вскоре уже могла решать некоторые задачи.
- Ответь-ка, – однажды сказал звездочет, – сколько арбузов будет доставлено в дворцовую кухню, если арбузы везли на трех арбах по четыре арбуза в каждой?
Ельякша нахмурилась. Она не ожидала такого подвоха от учителя. Он смотрел на нее пристально. От такого взгляда некуда было деться.
- Это, смотря какие арбузы, спелые или нет, – ответила девочка.
- Никуда не годиться, – возразил учитель.
- Никуда? – переспросила она и попыталась прочесть ответ в его глазах.
Но глаза ничего не подсказали.
- Да-а-а, вот ведь задача, – протянула она, поняв, что придется решать задачу.
Она представила себе арбу, на которой лежали четыре арбуза. Получалось, на кухню привезли четыре арбуза. Но у ворот уже стояла вторая арба.
- Четыре плюс, один будет пять, рассуждала она вслух, еще один арбуз плюс, получается шесть арбузов…
Она запнулась, но учитель был непоколебим:
- Итак?
- Еще один – семь, еще один – восемь.
- Что-то мало, – добивался учитель.
- Еще один – девять, еще – десять, плюс один – одиннадцать …
- А! – с гордостью воскликнула Ельякша, – всего будет двенадцать. Вот! Я все правильно сосчитала.
- Поздравляю! – радостно ответил учитель.
Урок верховой езды:
Этот урок Ельякша любила больше остальных. Конь под ней взмывал на дыбы, но она держалась в седле крепче любого воина.
Были у нее и другие уроки, например, русский и ногайский языки для общения с представителями соседних народов. А также урок ботаники, на котором она изучала растения, могущие принести пользу. Особенно ей нравились ядовитые растения и те, которые могут эти яды погасить или убить совсем.
Уроки стали и воли
Самые любимые уроки были на плацу. Тренер Акбулат, старый воин с лицом, изрезанным шрамами, учил ее владеть луком и саблей.
Десятилетняя Ельякша, сбивая пот со лба, натягивала тетиву лука. Пальцы ее горели. Она прицелилась из лука в соломенное чучело. Руки дрожали от усталости, но Акбулат не давал ей пощады.
- Снова мимо! – рявкнул он, указав плетью на соломенное чучело. – Ты целишься, как слепая старуха! Разве Чингисхан так стрелял?
За ее спиной раздались шаги. Это подошел Ямгурчи, наблюдавший за ней из тени айвана (террасы), молчаливый, как степной камень. В его взгляде не было ни жалости, ни одобрения, только холодный ум.
- Дыши… – только и сказал он.
Ельякша глубоко вдохнула, и стрела вонзилась чуть левее центра чучела.
- Улучшайся, – бросил хан, уходя.
Акбулат, недовольно хмыкнув, протянул ей банку буйволиного жира с травами.
- Намажь руки. Иначе завтра не сможешь держать лук. Жир обожжет свежие раны, но через боль затянет их.
Она вспомнила, как учил отец:
- Сила рождается в огне. Из тебя выйдет лучшая лучница в Орде! – говорил он. –
- Попадешь в рубин – получишь его, – сказал как-то Ямгурчи, указывая на перстень Акбулата. – Промажешь – останешься без ужина.
Ельякша попала. Рубин раскололся надвое.
- Ура! – закричала она от радости. – Я буду ужинать.
- А Акбулат остался без перстня и, кажется, без пальца. – Произнес отец, протягивая старику свой перстень.
- Палец заживет, – произнес старый воин, пряча перстень хана в карман халата.
И урок продолжился, как продолжались другие уроки в течение трех лет.
- Лук – оружие умных, – ворчал Акбулат, поправляя хват Ельякши. – Сабля – оружие смелых. Ты будешь владеть и тем, и другим.
Ельякша только стискивала зубы, когда тетива жгла пальцы. А когда ее стрела вонзилась точно в центр мишени, а следом она срубила саблей шест, даже угрюмый Акбулат одобрительно кивнул.
В этот момент из-за конюшни вышел Темир. Старший брат скрестил руки на груди:
- Девочке не место в мужских занятиях.
- Чингисхан так не думал, – парировала Ельякша и намеренно выбила следующей стрелой его шапку с головы.
- Ты посмела испортить мою шапку, – заорал на нее брат, – нет тебе пощады. Где хочешь, найди мне новую шапку.
- Волк не цепляется за вещи, – вспомнила девочка, что говорил ей Ямгурчи, выбивая стрелой рубин с тюрбана батыра. – Но он должен знать им цену. Твоя шапка – дешевка.
Темир покраснел от злости, но промолчал.
Когда ее стрела вонзилась в яблоко на заборе, Темир опять сжал кулаки. Больше он ничего не мог сделать.
Двор сабельщиков
Новый учитель, молчаливый ногаец Арслан, был куда строже и опаснее Акбулата. Его кривая шашка сверкала на солнце, как серебряная змея.
- Девочке тут не место, – бурчал он, но подчинился приказу хана.
Ельякша сжала уменьшенную саблю, подарок отца на ее восьмилетие. Инкрустированная рукоять въелась в ладонь, став продолжением руки.
- Удар! Еще удар!– гремел Арслан.
Она рубила щиты, сплетенные из камыша до тех пор, пока пальцы не онемели от боли.
Вдруг ее пронзила резкая боль в плече. Это Арслан шлепнул ее плетью за ошибку.
- Ханская дочь должна быть лучше всех!
Кровь проступила сквозь тонкую ткань рубашки, но Ельякша не заплакала. Она улыбнулась и занесла саблю для нового удара.
Тевкель-ханым, стоявшая невдалеке, держала в руках Коран. Она всегда следила за происходящим на столь опасных уроках. Ее лицо было бледным.
- Она еще ребенок! – прошептала мать, когда Ямгурчи подошел к ней. – Ей бы играть с куклами, а не...
Хан резко перебил ее, схватив за подбородок:
- Мир больше не безопасен. Через пять лет ее могут продать в гарем или убить. Что спасет ее? Молитвы или сталь?
Тевкель опустила глаза. Она знала, что спорить бесполезно.
- Пусть учится, – покорно сказала она.
Но когда Ельякша вернулась с окровавленными ладонями, мать тайком положила ей под подушку баночку жира с целебными травами.
Змея
После тренировки, проходя через сад, Ельякша заметила среди виноградных лоз гадюку. Ту самую, что на днях укусила служанку.
- Госпожа, позовите стражников, – прошептала нянька Гуль, хватая ее за рукав.
Но Ельякша уже вытащила маленький кинжал – подарок отца.
Змея бросилась и… – замертво рухнула, пронзенная точно между глаз.
- Волки не ждут помощи, – сказала Ельякша, вытирая клинок о траву.
Нянька поднесла руки к лицу и тихо прошептала:
- Астагфируллах!
А Ельякша уже шла дальше – к новым урокам, к новым целям, оставляя за собой мертвую змею и перепуганную няньку.
Вечером Темир подкараулил ее у конюшни.
- Ты думаешь, отец сделает тебя наследницей?
- Нет. Я сама возьму то, что мне положено.
Он засмеялся, но в его глазах мелькнул страх.
Фамильный амулет
Однажды поздним вечером Ямгурчи позвал Ельякшу в свои покои. На резном черного дерева ларце лежал золотой амулет на довольной толстой цепочкес крупным рубином и той самой тамгой Чингисхана.
- Это магический фамильный оберег. Его носили моя мать и ее мать до нее, – сказал он, застегивая амулет на ее тонкой шее. – Теперь он твой. Пока он на тебе, ты под защитой рода.
Ельякша повертелась перед зеркалом, любуясь, как камень играет в свете.
- А если его снять?
- Тогда останешься одна. Как волк без стаи.
Она сжала рукой амулет и поклялась себе никогда его не снимать.
Пророчество
Той же ночью Тевкель-ханым повела дочь к старой гадалке – слепой женщине из рода крымских шаманов. Та жила в дальней комнате гарема, где воздух был густ от запаха сушеных трав.
Гадалка взяла руку Ельякши, провела пальцами по оберегу и зашептала:
- Я вижу два пути…
- Какой первый? – прошептала Ельякша., затая дыхание.
- Трон, залитый кровью… Но для этого тебе придется стать водой, принимать форму любого сосуда.
- А второй?
- Смерть. Но быструю, как удар клинка, что освободит тебя от цепей.
Тевкель-ханым побледнела.
- Есть ли третий путь?
- Нет, – гадалка выпустила руку девочки. – Кровь Чингисхана не дает тихих судеб.
- Ты станешь рекой, которая точит камни, или молнией, что ярко вспыхнет и угаснет. Твой выбор.
Сердце Ельякши сжалось, но она не испугалась. Она уже знала, что выберет.
Когда мать удалилась в свои покои, Ельякшу догнала сестра Ертагана.
- Гадалка уже предсказала тебе судьбу? – Ертагана неожиданно возникла за спиной.
– Река или молния. Выбирай, сестра, – задумчиво произнесла Ельякша.
- А ты верь только третьему. – Ертагана сунула ей в руку сверток. В нем оказался сушеный корень мандрагоры. – Иногда надо стать ядом.
Ельякша не придала этому значения и даже хотела выбросить сверток.
- Все-таки оставлю, – неуверенно произнесла она.
Если бы она тогда только знала, как пригодится мандрагора ей в будущем.
Урок матери
Перед сном Тевкель-ханым задержалась в комнате дочери.
- Ты поняла, что сказала гадалка?
- Да. Я должна буду притворяться.
- Не просто притворяться, – мать поправила ей покрывало. – Ты должна будешь заставить всех верить тебе. Как актер в театре.
- А если я не смогу?
- Тогда вспомни про амулет. Он напомнит тебе, кто ты. Стань миражом: пусть видят то, что ты покажешь, но никогда – настоящую тебя.
Тевкель погасила светильник, но Ельякша еще долго ворочалась, чувствуя, как рубин холодит кожу на груди.
Уроки крови
Рассвет застал Ельякшу у зеркала с тамгой Чингисхана. Первые лучи солнца скользили по серебряной оправе, заставляя таинственный знак словно светиться изнутри. Она пристально разглядывала свое отражение – узкие, как у отца, глаза, высокие скулы, упрямо сжатые губы.
- Ты – кровь Великого Волка, – прошептала девочка, разглядывая себя и проводя пальцем по холодному металлу зеркала. – Ты не имеешь права быть слабой.
За спиной раздался шорох тяжелых тканей.
- Опять вороньишься в свое отражение вместо того, чтобы готовиться к урокам, – проскрипела учительница Лейли-апа.
Ельякша не повернулась:
- Я не воронюсь. Я напоминаю себе, кто я.
Старуха фыркнула, но в ее мутных глазах мелькнуло нечто похожее на уважение. Утренние уроки начались, как всегда, с географии. Лейли-апа вновь тыкала пальцем в потрепанную козлиную шкуру, на которой была изображена карта:
- Запомни все протоки и броды. Это когда-нибудь спасет тебе жизнь.
Ельякша впитывала каждое слово. Она уже знала наизусть все тропы в окрестных степях, все приметные курганы. Степь только казалась однородной. В действительности она состояла из множества бугров и бугорков, озер и протоков. Богатое разнотравье делало степь некоей красочной картиной. на одном только квадратном метре иногда можно насчитать несколько видов растений. Широкая астраханская степь с ее бескрайними просторами и неповторимой красотой, стала украшением этих мест. Травы, цветы и кустарники создают уникальные картины природы, а голубое ясное небо обрамляет эту идиллическую картину.
После географии, как всегда, шла история рода. Лейли-апа, развалившись на подушках, рассказывала о подвигах предков.
- Повторяю еще раз – закон важнее веры, девочка. Запомни это.
И так каждый день.
А по вечерам Ельякша, стоя перед зеркалом с тамгой, разглядывала свое отражение. Теперь она точно знала – однажды это лицо будет смотреть на нее с трона.
Астрахань, 1554 год. Ельякше — 16 лет
Предатель
Ночь. Ельякша шла по темному коридору, когда услышала шепот.
- …русские дадут больше золота…
За поворотом стоял Арслан. Он передавал карту дворца человеку в чужом кафтане.
Она не крикнула. Не побежала.
Кинжал сам выскользнул из ножен. Один удар, и все было кончено. Клинок вошел в горло Арслана так же легко, как когда-то его стрелы – в соломенные мишени. Только теперь в глазах учителя читался не гнев, а мольба.
- Предатель, – только и сказала она.
Арслан захрипел, упав на колени. Его глаза широко распахнулись. Он узнал ее. Умирая от ее кинжала в дворцовом коридоре, он прохрипел:
- Мы... не предали... мы выбрали жизнь... Твой отец... слишком верил в честь...
Ельякша резко вытащила клинок:
- А ты слишком верил в московское золото.
На его груди она заметила синий перстень – подарок Исмаила за измену.
Она наклонилась над бывшим учителем, вытирая лезвие о его плащ:
- Я стала лучше.
На шум вышел из своих покоев Ямгурчи. Увидев тело, он не рассердился.
- Наконец-то, – только и сказал он.
Затем, поворачиваясь к стражникам, скомандовал:
- Выбросьте это в ров.
Потом взглянул на дочь:
- Теперь ты, надеюсь, поняла, что враги зачастую носят маски друзей.
В его глазах горело то, чего она ждала шесть лет – гордость.
Последний урок
Ямгурчи ворвался в покои дочери, разбуженной криками за стенами гарема. Его лицо, обычно непроницаемое, было искажено яростью.
- Одевайся. Мы уходим. – резко сказал отец.
Ельякша вскочила, выхватывая из-под подушки, кинжал, подаренный отцом в детстве.
- Что случилось?
- Московиты уже у Черного Яра.
Отец схватил ее за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его пальцы впились ей в кожу.
- Слушай внимательно. Я бегу в Азов за помощью. Ты останешься с матерью и сестрами.
- Я пойду с тобой!
- Нет! Со мной пойдет Темир, – Ямгурчи тряхнул ее так, что амулет, сильно ударил ее в грудь. – Ты – последний шанс нашего рода. Если я погибну...
Где-то в городе раздался взрыв.
Ямгурчи вытащил из-за пазухи небольшое зеркало с тамгой и сунул его дочери:
- Пока это у тебя, ты не побеждена. Запомни: Москва заплатит за все. Но мстить нужно умом, а не мечом.
Он обнял ее, впервые столь крепко, и исчез в темноте.
Бегство и плен
Утро встретило Ельякшу дымами горящего города. В отблесках пламени амулет на ее груди светился, как красный глаз волка. Теперь она знала – ее война только начинается.
Она стояла по колени в грязи Батыева мочага, мелководного, илистого, заросшего камышом морского залива. Вокруг рыдали женщины и дети гарема. Тевкель-ханым, найдя какую-то более-менее сухую кочку, молилась сидя на ней, сжимая в руках Коран.
Вдруг из тумана вынырнули всадники. Это были казаки атамана Федьки Павлова.
- Ну что, ханские кровинки, – хрипло рассмеялся один из них, хватая Каракуш за волосы. – Теперь вы наши.
Ельякша увидела, как казаки куда-то волокут ее мать. Сердце ее сжалось. Она любила свою маму, как ей казалось, крепче, чем другие дети.
Ельякше хотелось всех защитить, ведь она – дочь степного волка. Она – волчица. Но, понимая, что в данной ситуации не может ничего сделать, лишь молча сглатывала слезы.
Она не дрогнула, когда грубые руки волокли ее к лошадям, а только крепче сжимала свой амулет. У нее в груди пылала холодная ярость, похожая на сталь отцовского клинка. Сердце бешено колотилось в груди.
Ельякша проверила зеркало с тамгой, спрятанное в складках одежды, и добавила:
- За отца... За Астрахань...
Клятва
В темнице гарема Дервиша-Али, при свете коптящей лампады, она собрала осколки своего мира:
- Мама...
- Молчи, – прошептала Тевкель-ханым. – Теперь мы можем только ждать.
Но Ельякша уже не ждала. Она подошла к решетчатому окну, за которым пылал ее город, и прижала ладонь к холодному металлу амулета.
- Клянусь кровью Чингисхана... Москва заплатит за отца. За Астрахань. За наше рабство.
Зеркало с тамгой в ее руках отразило пламя, и в зеленых глазах вспыхнул тот же огонь.
Глава 3
Глава 3. Падение степного волка (1551-1554 годы)
Игра с Москвой (весна 1551 года)
Ханская ставка располагалась в просторной юрте из дубленых буйволиных кож, где вместо окон были решетчатые деревянные ставни. На войлочных стенах красовались шкуры степных волков, добытые лично Ямгурчи. Эти шкуры символизировали его бесстрашие и намекали на победу.
Дым от жаровни клубился под низким потолком, смешиваясь с запахом конской сбруи и дубленой буйволиной кожи. На войлочном полу были разложены карты, нарисованные на козьих шкурах, с кровавыми метками в тех местах, где московские рати уже сомкнули клещи вокруг Казани.
- Хан! – в юрту ворвался нукер, сбивая с ног перепуганного слугу. – Московский посол с грамотой. И с… подарками.
Ямгурчи, не отрываясь от точильного камня, провел пальцем по лезвию сабли. Сталь завыла, как раненый волк.
- Пусть войдет. Но если заговорит о мире – вырву язык.
Московский посол Севастьян Авраамов, щеголь в парчовом кафтане с кружевным воротником, шагнул вперед, но тут же споткнулся о порог – кто-то подставил сапог. Тем не менее, он склонился в почтительном поклоне перед Ямгурчи. Однако глаза его бегали, как у лисы возле норы.
- Великий царь Иван Васильевич шлет тебе, славному хану, дружбу, дары, слово дружеское... и сорок тысяч алтын. Взамен лишь просит пятьсот лучших коней.
Он развернул грамоту с печатью, но Ямгурчи не дал ему договорить.
- Дружбу? – перебил его хан, играя ножом с резной рукоятью. – Когда волк предлагает дружбу овце, он просто ищет способ вломиться в загон. Так и ваш царь говорит «дружба», а сам прячет нож за пазухой. Где Казань, посол? Где ее хан?
Авраамов побледнел, но не дрогнул. Он продолжал стоять прямо, протягивая грамоту с печатью.
- Царь предлагает союз против Крыма. Вместе мы – сила, а поодиночке...
- А поодиночке мы – вольные сыны степей.
Ямгурчи вскочил в желании схватить посла «за грудки».
- Твой царь уже задушил Казань. Теперь очередь Астрахани? – быстро заговорил он, выплевывая изо рта капли слюны, которые долетали до лица посла, делая лицо мокрым и липким.
- Царь предлагает союз против Крыма. Взамен всего лишь 500 коней – и Астрахань останется вольной, – повторил посол. – Откажешь – будешь иметь дело с нашей ратью, – гордо заявил он.
Хан рассмеялся так, что задрожали подвески на шатре.
- Слышишь, Акбулат? – он швырнул нож, вонзив его в стол в сантиметре от пальцев посла. – Москва покупает нас, как баранов на базаре!
Старый воин, шаркая сапогами, предупредил:
- Хан, они уже у Черного Яра. Ногайцы шепчутся…
- Пусть шепчут! – Ямгурчи разорвал грамоту, даже не дочитав.
- Твой царь пишет, будто режет ножом по шелку, – Ямгурчи бросил клочья пергамента в жаровню. – Но Астрахань – не шелк. Она – стальной кинжал.
- Скажи своему царю: Астрахань – не Казань. Здесь волки, а не овцы. – продолжал хан, плюясь слюной.
Он рассвирепел и ударил кулаком по столу, опрокинув кубок с вином. Красная терпкая жидкость полилась со стола на земляной пол.
- Посадите его в яму! Пусть попробует московской «дружбы» на дне Каспия! – заключил свои слова Ямгурчи.
Два нукера схватили посла и вывели из юрты.
Ямгурчи уже знал, что Москва захватила Казань. Он не желал такой же участи для Астрахани, для своего ханства. Он рассчитывал на помощь Крыма и Турции.
Однако царь Иван Васильевич по прозвищу Грозный, узнав о пленении своего посла, начал готовить к походу на Астрахань свое войско.
Измена ногайцев (осень 1553 года)
В степи у реки Еруслан располагался ногайский стан. Ночной костер освещал перекошенные лица мурз. Старейшина Исмаил, нашептывая что-то, вертел в руках московскую золотую гривну.
- Ямгурчи называет нас шакалами. Пусть узнает, чьи зубы перегрызут ему горло.
Он бросил в огонь кусок войлока с тамгой астраханского хана.
Молодой воин Арслан (тогда еще учитель Ельякши) сплюнул в огонь и мрачно добавил:
- Ямгурчи отнял у нас лучшие пастбища возле Волги. Вот так соседские отношения. Москва же дает право торговать в Казани без пошлин.
В темноте зашевелился крымский шпион. Его тут же схватили иотрубили ему голову ногайской саблей «келич» с волчьей головой на рукояти. Голову шпиона насадили на пику и отправили с гонцом в Бахчисарай – пусть Девлет-Гирей знает, куда совать свое рыло. Труп сбросили в Еруслан на съедение сомам.
Битва у Черного Яра (27 июня 1554 года)
Тридцатитысячное русское войско под командованием князя Юрия Ивановича Пронского-Шемякина выступило по Волге в поход на Астрахань. Они прошли вниз по Волге на стругах. Когда подошли к Черному Яру, князь, звеня кольчугой, заорал:
- На абордаж, сукины дети! За веру и царя!
Ямгурчи, стоя на кургане, наблюдал за происходящим через дым подожженных тростников.
- Нукеры! – его голос рвал глотку. – Пустите вперед «дымовых чертей»!
Это была классическая кочевничья тактика. Сначала вперед пустили телеги и плоты с подожженной соломой, чтобы дым заволок берег и реку, и скрыл численность их войска. Конные лучники осыпали русских из дымовой завесы стрелами с синим опереньем (знак астраханцев).
- Бейте их в плавнях! Пусть захлебнутся в собственной крови! Алга! (Вперед!), – что есть мочи, кричал Ямгурчи.
Хан лично повел конницу в атаку. Московские стрельцы тонули, увязнув в плавнях, но все же пытались выбраться на берег.
К полудню дым рассеялся, открыв поле боя, усеянное трупами московитов и татар. Погибло 200 московитов. Татарами были захвачены три пушки и знамя князя Пронского. Ямгурчи приказал сбросить их в Волгу.
- Не нужно нам это иноземное колдовство! – приказал он.
Рубя саблей во все стороны, Ямгурчи прорвался к ставке Пронского. Его клинок калмыцкой ковки с волчьей тамгой снес голову знаменосцу русских.
- За Хаджи-Тархан!
И тут – неожиданный удар в спину.
Солнце висело в зените, когда ногайские стрелы с красным оперением ударили в спины астраханцев.
- Предатели! – хан, раненный в плечо, вырвал стрелу и сломал ее. – К городу!
Однако предательство ногайцев не помогло русским. Астрахань не сдалась. Это была первая победа ордынцев.
Через день подошли основные силы Грозного: двадцать тысяч стрельцов с пищалями. А казаки Федьки Павлова на легких стругах зашли в тыл ордынцам.
Ямгурчи не дрогнул. Он лично повел свою орду в контратаку. Его сабля рассекла шлем московского воеводы и срубила нескольких казаков, один из которых, раненый в грудь, все же сумел подобраться к ставке Пронского, но... пал, как говорится, смертью храбрых.
Чего никак не ожидал Ямгурчи, так это измены ногайцев, с которыми, как с ближайшими соседями у астраханцев был заключен договор о взаимопомощи. Их мурзы, подкупленные московитами, ударили по своим. Астраханцы оказались в кольце. Ногайские лучники развернули луки. Их стрелы с красными оперениями вонзились в спины нукеров.
Мурза Исмаил, целуя московский перстень, крикнул:
- Где твой закон теперь, хан? Теперь твоя дочь станет наложницей Дервиша-Али!
Хан плюнул ему вслед кровью. Алая струйка стекала по его доспехам,
- Шакал останется шакалом – даже с московским ошейником! – сказал он.
- В Хаджи-Тархан! Готовить оборону! – скомандовал Ямгурчи.
И его воины повернули с поля боя в город.
Последний бой и бегство (2 июля 1554 года)
В своем дворце Ямгурчи, сжимая раненое плечо, собрал весь гарем в большом зале. Кровь из его раны капала на ковер.
- Мне нужно в Азак (Азов) – выбить помощь у турок. Гарем тайными тропами выведет из города верный мне мурза Алтын. Идите в Батыев мочаг, там легче укрыться. Мочаг большой, и с берега защищен плавнями.
Его голос гремел, как степной гром. Ельякша вцепилась в его плащ.
- Возьми меня, ата! Я буду сражаться!
Он отстранил ее. В его глазах не было страха – только ледяная ярость загнанного волка.
- Ты остаешься, потому что род не должен прерваться. Ты – последняя из рода Чингисхана здесь в Астрахани. Если я погибну, ты продолжишь род.
Это был его последний приказ семье.
Ямгурчи поспешно вышел из зала, оставив свою семью навсегда.
Он с тридцатью нукерами стал прорываться под русскими знаменами, захваченными в бою, в сторону Крыма к Девлет-Гирею.
На закате у Царевой протоки недалеко от Астрахани раненый хан собрал верных ему нукеров.
- Слушайте, братья мои! – он сплюнул кровавый сгусток. – Не стыдно отступить, когда враг сильнее. Стыдно забыть, за что сражаешься. Мы отступаем, но не сдаемся.
Один из воинов, батыр Бахти-бий, стиснул саблю.
- Ты хочешь, чтобы мы бежали, как шакалы?
Хан резко встал, и тень от его фигуры упала на стоящих рядом нукеров.
- Нет. Я веду вас к новой битве. В Крыму Девлет-Гирей даст нам войско. А пока...
Он сломал стрелу о колено:
- Один я – тростинка. Но если мы соберемся снова, станем щитом для наших жен и детей. Разве не об этом говорит Коран?
Он процитировал глас суры «Аль-Анфаль»:
- Готовь для них все, что можешь: силу и коней! Но знайте, победа только от Аллаха.
Нукеры ответили хором, опускаясь на колени:
- Иншаллах!
- Мы не бежим. Мы выбираем поле новой битвы. Идем за помощью, – объяснял он им.
Кто-то выкрикнул:
- Поклянись, что Астрахань не падет.
- Моя дочь – моя клятва. Пока она жива – Астрахань не падет.
Воины встали в круг. Ямгурчи, превозмогая боль, омыл свое лицо и руки песком (ритуал таяммум), остальные последовали его примеру. Хан начал дуа (обращение к Аллаху):
- О, Аллах! Ты – наш покровитель. Дай нам силу вернуться, как вернулись правоверные к Каабе после Худайбийского перемирия! И даруй нам терпение, как терпели сподвижники у стен Хайбара!
Его пальцы сжали четки из оникса – те самые, что он получил в дар от османского султана после хаджа.
Нукеры повторили за ним, касаясь лбами земли. Ветер разнес их шепот над Волгой.
Последние слова хана перед дорогой:
- Да поможет нам Аллах! А если суждено пасть, пусть враги запомнят, как умирают сыновья Чингисхана.
На переправе у Караульной горы, где Волга расходится на сотню протоков, он остановил изможденных коней.
Кони пали на колени, их ноздри вздымались кровавой пеной. Ямгурчи знал, что до крымских союзников еще пять дней скачки, но здесь, у Караульной горы, надо было дать людям и животным передохнуть.
- Пейте, волки мои... – хан швырнул в воду окровавленную повязку с плеча. – Завтра...
Он не успел договорить. Из камышей выскользнули тени... Трое ногайцев набросились сзади, пока он пил воду из кожаного бурдюка.
Бахти-бий рубил яростно. Двоих он зарубил, а третий – тощий, как голодный шакал, – подкрался сзади и всадил хану нож подмышку там, где расходились, чтобы не стеснять движений, кольчужные кольца. Ханский доспех был добротным, но даже лучшая броня не защищает от предательского удара сзади. При этом убийца злобно произнес:
- Молчи, пес! Золото твое, как навоз в степи! Это Москва нам золотом платит, а ты – сказками о Чингисхане.
Ямгурчи охнул, но развернулся и, уже падая, вонзил кинжал в горло убийце.
- Забери свое предательство… в ад… – хан захрипел, и алый пузырь лопнул на его губах.
Ногайцы, испугавшись мести нукеров, сбросили все тела в Волгу – и хана, и его убийц.
Последними словами Ямгурчи были:
- Да поможет Аллах моей дочери...
Пленение гарема
Перед тем как уйти в Батыев мочаг, Ельякша приказала служанкам:
- Берите луки и стрелы! Улица – не дворец.
- Каракуш, возьми саблю отца, – обратилась она к сестре. – Я беру два кинжала.
Один кинжал она заткнула за пояс, другой спрятала в сапоге.
В Батыевом мочаге мурза Алтын предал их, оставив более сорока человек (жен, детей и служанок) у Белого озера одних. Не таким уж верным он оказался, как думал Ямгурчи. Несколько русских монет свели его верность на нет.
Через пару суток казачий отряд Федьки Павлова окружил лагерь. Казаки ворвались в лагерь гарема с гиканьем. В их руках блестели сабли.
- Берите баб и детей живьем! – орал Федька, рубя саблей одну из служанок.
Остальные бросались под коней с кинжалами. Старая Лейли-апа, пытаясь защитить детей, заслоняла их собственным телом. Казаки рубили всех без разбора.
Среди этой резни Ельякша заметила, как голубоглазый лучник намеренно опустил лук, встретившись с ней взглядом. Даже среди врагов нашелся тот, кто вспомнил степной закон: детей и беременных не трогают.
Женщины и дети кричали, осознавая свою гибель или плен. Они сбились в кучу и дрожали от страха.
Ельякша не кричала, только смотрела гордо. Она скомандовала себе и служанкам:
- Стрелы на тетиву! Стреляйте!
Ее стрела вонзилась в горло ближайшего казака. Тот пытался ее вытащить, но горячая кровь хлынула из горла и не дала ему это сделать. Он упал и, немного подрожав всем телом, стих навсегда.
Вторая стрела попала в лошадь, та вздыбилась, сбросив всадника.
Служанка Зулейха, бывшая охотница, выпустила три стрелы подряд. Один казак упал замертво, второй завыл, хватаясь за плечо.
Другая служанка Айше, дочь нукера, крикнула:
- За отца! – и попала в глаз Федькиному подручному.
Со всех сторон звучал рев человеческих голосов. Казаки кричали:
- Ах ты, сука степная!
За их криками едва слышно было, как плакали дети и стонали раненые, а Федька, вытирая окровавленную саблю, орал во все горло:
- Окружайте! Брать живыми!
Когда стрелы закончились, Ельякша выхватила у Каракуш саблю. Той сабля была не нужна, она не умела с ней обращаться, но держалась поближе к сестре, чтобы вовремя передать саблю.
Первый удар рассек живот казаку, рвавшемуся к Каракуш. Второй – отрубил кисть другому. Тот завыл, роняя свою саблю.
Федька Павлов, зверея, крикнул, указывая на Ельякшу:
- Вязать её, гадюку!
Четверо казаков набросились одновременно. Один сбил ее с ног, другой выбил саблю.
В этот миг она вспомнила про амулет на груди – рубин вспыхнул, будто предупреждая о чем-то. В ее ушах звенело, напоминая свист отца, когда тот подзывал к себе охотничьих собак. Амулет придал ей силы, она произнесла сквозь зубы:
- Вы дрожите, как зайцы. Боитесь девчонки?
Федька смачно сплюнул:
- Заткни пасть, тварь. Москве ты еще понадобишься.
Перед тем, как связать ей руки, молодой казак с голубыми глазами шепотом произнес над ее ухом:
- Не дергайся... живёшь пока.
Клятва Ельякши родилась без слов, В зеленых глазах смешались ярость и тот же огонь, что и в глазах Ямгурчи в последний миг.
- Мен саған ант етем, әке... (Клянусь тебе, отец...) Я стану тенью, огнем, водой, песком... но сожгу Москву.
Астрахань под Москвой
9 июля 1554 года в Астрахани князь Пронский от имени Москвы подписал Астраханский мирный договор с новым ханом Дервишем-Али.
По договору хан признавал вассальную зависимость от Москвы и освобождал всех русских пленников. Астрахань должна была выплачивать Москве ежегодную дань: сорок тысяч алтын (1200 рублей серебром) и три тысячи волжских «осетров в сажень».
29 июля 1554 года русские полки под предводительством князя Пронского, оставив в Астрахани гарнизон под командованием воеводы Петра Тургенева, ушли из города. Когда последний струг исчез за поворотом Волги, в воде отразилось багровое солнце – будто сама река истекала кровью.
Астрахань еще не стала русской, но уже попала под Московскую зависимость.
Глава 4
Глава 4. Два гарема – две роли
Гарем Ямгурчи
Только попав в гарем Дервиша-Али, Ельякша поняла, что гаремы бывают разные.
Она ведь тоже родилась в гареме своего отца. Там смеялись дети, другие жены Ямгурчи плели ей косы, а старый нукер учил стрелять из лука между кувшинами с розовой водой...
- Чтобы ни один не разбился, – говорил он. – Вот тогда ты станешь лучшей лучницей в орде.
У отца было четыре жены. Об этом она узнала в пятилетнем возрасте. Сначала удивилась, потом привыкла, ведь другие жены были матерями ее братьев и сестры.
Айша-ханым, родом из ногайской знати, была матерью ее братьев Темира (1529 г.р.) и Алтынбека (1540-1552)
Зулейха-ханым, некогда армянская рабыня, а теперь жена отца, была матерью старшей сестры Ертаганы(1532 г.р.)
Тевкель-ханым, крымская княжна из рода Гиреев, – матерью родной сестры Каракуш (1535 г.р.) и самой Ельякши (1538 г.р.),
У Гульчачак детей не было. Она была младшей женой отца, и Ельякша с нетерпением ждала, когда же она родит ей еще одного братика и сестричку.
Имя Гульчачак означало – цветок розы. Маленькая Ельякша представляла, как у розы появятся бутоны – ее новые братья и сестры. Но никто так и не появился. От служанок она тогда услышала неприятное слово – бездетна.
- Хан ее отстранит. Бездетных жен всегда отстраняют от себя, – шептались служанки.
Услышав это, Ельякша испугалась. Кто же тогда будет ей петь?
С этой мыслью она пробралась в покои отца и задала ему коварный вопрос:
- Ата! Правда, что ты куда-то отстранишь от себя Гульчачак? Ведь она никого тебе не родила. Кто же мне будет петь?
Отец посадил ее на колено и задумчиво произнес:
- Понимаешь, доченька, я люблю Гульчачак и не хочу с ней расставаться. И тебя я очень люблю. И действительно, кто же будет тебе петь? Может быть мама?
- А маму ты уже не любишь?
- И маму люблю, и Айшу, и Зулейху, и твоих братьев и сестер. Всех люблю, ведь вы – моя семья. И тебя люблю. Ты мой младший ребенок – тебя люблю больше всех!
Удовлетворенная ответом отца Ельякша со смехом побежала на женскую половину дворца к матери. Ее руки всегда пахли розмарином – она растирала его, чтобы утолить боль в суставах. Ельякшу этот запах успокаивал.
Вечерами Ельякша засыпала под пенье Гульчачак.
- Спой, Гульчачак, про волчицу и месяц! – просила она, держа ее за руку и уютно закутавшись в одеяло из верблюжьей шерсти.
Младшая жена Ямгурчи с удовольствием пела для его младшей дочери. Голос ее звучал, как голос славки, маленькой певчей птички. Ельякша и Гульчачак были подружками. Девочка иногда доверяла старшей подруге свои секреты и печали.
Айша-ханым, хоть и не была ей матерью, всегда оставляла у изголовья девочки горсть миндаля – «для мудрости». Она входила в комнату едва слышными шагами, чтобы не спугнуть сон Ельякши. Иногда садилась рядом с ее постелью на низенькую скамейку и тихо смотрела на ребенка, чему-то задумчиво улыбаясь.
Темир, обычно угрюмый и резкий, и тот показывал ей, как завязывать тетиву, чтобы не резало пальцы...
Ельякша помнила, как праздновали Навруз в гареме отца. Тевкель-ханым раздавала детям халву с фисташками, а Ямгурчи разрешал в этот день все. Темир и нукеры строили ледяную горку. Лед запасали для дворцовый нужд в большом количестве еще зимой, когда замерзала Волга.
Каракуш вышивала на новом платье первую тюльпанную ветвь – символ весны. Ельякша прятала в кувшины замерзшие ягоды, чтобы звенели, как бубенцы. Даже Зулейха, обычно молчаливая, пела песни на армянском – про горных духов и золотых фазанов.
Строгое отцовское воспитание не мешало Ельякше любить все, что с ней происходило в детстве и юности в гареме отца. Там она выросла, стала сильнее, жестче. Отец научил ее не бояться боли, а мать научила быть мягкой и ласковой, а еще – быть актрисой, уметь притвориться, когда это очень нужно.
Совсем иное ожидало ее в гареме Дервиша-Али. Она была пленницей, добычей. Это ее пугало, но она помнила наставления матери о том, как вести себя с нелюбимым мужем в постели. Не дай, Аллах, конечно.
Попав в чужой для нее гарем Дервиша-Али, Ельякша решила, что она станет водой, чтобы разлиться у его ног. Станет огнем, чтобы опалить его жаром любви. Землей – чтобы зарыть в ней все свои страхи. Воздухом – чтобы хватило духа на новую жизнь в чужом гареме.
Гарем Дервиша-Али
Как только Дервиш-Али увидел Ельякшу среди нескольких новых пленниц, он сразу решил, что сделает ее своей женой. Она была юна, стройна, красива. А ее зеленые глаза вызвали у него неописуемый восторг. Не приблизить к себе такой дорогой цветочек он просто не мог. С первого взгляда он уже вожделел ее.
- Как зовут эту девчонку?
- Ельякша – ответил главный евнух.
- Ельчакша? – переспросил хан и про себя подумал. – Необычное имя, как и ее глаза.
А когда он узнал, что она – дочь Ямгурчи, его решение обрело завершенный вид.
- Выдели ей отдельные покои, как жене. Пусть служанки омоют ее, приоденут, сделают прическу из ее волнистых волос. Да, нарядов и персидских тканей, и шелка для нее не жалей. А то я знаю тебя – себе отрезаешь немалые куски, – сказал он главному евнуху. – Да, еще пусть кормят вкусно и много. Больше сладостей и осетровой икры. Словом, ничего не жалей для нее.
- Слушаюсь, мой повелитель. – И главный евнух опрометью побежал на женскую часть дворца.
Прибежав, он громко захлопал в ладоши, созывая к себе евнухов. Передав им приказ хана, главный евнух Евти велел выделить Ельякше лучших и самых покорных служанок. Назначил одного из евнухов лично следить за служанками.
Евти был очень доволен собой, приложил руки к лицу и возблагодарил Аллаха за то, что хан его не обозвал жиртрестом и не орал на него. Но радость его была очень недолгой. Едва закончив молитву, он заметил, что из другого конца коридора к нему спешит Тевкель-бике – старшая жена Дервиша-Али.
- Говори быстро, кто такая? Почему вдруг ей муж выделяет отдельные покои? – затарахтела она.
- Тише, – Евти поднес палец к губам. – И откуда ты все знаешь? Подслушивала по своему обыкновению?
- Я – старшая жена. Забыл? Я должна все знать, что происходит в гареме.
- Э-э, – протянул Евти, – только никому не говори.
- Конечно. Я порядки знаю, – произнесла Тевкель-бике в нетерпении, и тут же побежала к другим женам с интригующей новостью.
В самом скором времени Ельякша поняла, что в гареме Дервиша-Али молчание было ценнее золота. Жены боялись даже вздохнуть – кто-то из них уже исчез за непочтительный взгляд.
Сейчас, стоя в своих покоях, она чувствовала, как холодные руки служанок сдирали с нее дорогие ткани – подарок матери. Шелк рвался с шелестом, будто плакал.
Банщицы скоблили ее кожу песком – она терпела. Чему-чему, а терпению она была научена еще в раннем детстве. И боли не боялась. Она не сопротивлялась. Просто, молча, сносила все, что с ней делали.
После омовения служанки натерли ее телом розовым маслом и благовониями. Облачив Ельякшу в новые наряды, они быстро удалились, оставив ее одну.
Она осмотрела свои покои. Большая кровать под высоким шелковым балдахином, чтобы мухи не мешали спать и, главное, не кусали спящего. Широкий диван вдоль окон. Слегка изогнутая кушетка для возлежания днем, обитая сине-зеленым шелком при помощи мелких золотых гвоздиков. Несколько больших подушек, расшитых цветочным узором, на полу, возле низкого столика для еды. Два резных столика – один для блюд, другой для фруктов. Оба столика из черного дерева с инкрустацией бирюзой. Большая ниша для нарядов и еще одна для личных вещей.
Вообще, все великолепно, если бы не чужой гарем и не положение рабыни.
Евнух повел ее в общий зал, где обычно собирались жены. Зал был украшен мраморными колоннами, между которыми развевались на легком ветерке прозрачные шторы из очень тонкого шелка. Посредине зала – фонтан, прохладные струи которого освежали жаркий воздух. Вокруг фонтана было установлено несколько диванов, на которых обычно сидели жены. Служанки размешали на топчанах близ входа в зал.
Войдя, Ельякша тихо, но уверенно, поздоровалась:
- Добрый день, жены!
В ответ раздался нарочно громкий смех. Впрочем он тут же затих, едва евнухи пригрозили им пальцем.
- Хану не нравятся чужие запахи, – буркнула Ханзада, снимая с шеи Ельякши амулет с тамгой Чингисхана.
Жены придирчиво смотрели на Ельякшу, не зная, к чему бы еще прицепиться. Не найдя ничего, они демонстративно отвернулись и презрительно замолчали, не ответив на приветствие. Ханзада, повертев амулет в руках и не зная, что с ним делать, вернула его хозяйке. А Хан-Султан бросила на новенькую презрительный взгляд.
Ельякша села в сторонке и стала смотреть в окно, из которого был виден кусочек сада с абрикосовыми деревьями.
Жены Дервиша не любили друг друга и часто подстраивали каверзы. Например, крали друг у друга туфли или подсовывали чужие, чтобы другая оступилась на лестнице.
Старая ключница Сурайя (бывшая рабыня Ямгурчи) узнала Ельякшу по запаху розмарина (так пахли покои ее матери Тевкель-ханым).
Поздним вечером Сурайя, тихо войдя в покои девушки, прошептала ей на ухо:
- Твоя кровь – не для этих стен. Помни зеркало... Преклонись. Он ломает ребра тем, кто дышит громко. Стань тише воды...
Утром Ельякша не могла понять, кто-то ей шептал, или, может быть, ей это приснилось. Но вошла служанка и прервала ее мысли.
День тянулся долго. Мысли крутились вокруг Ертаганы, ее старшей сестры. Она тоже попала в этот гарем. Однако Ельякша еще не видела ее и не знала, у кого спросить о сестре. В общем зале Ертаганы не было.
Ельякша занялась вышиванием. Она попросила иглу для вышивания, ей подсунули затупленную, чтобы укололась и закричала (крики раздражали хана). Она проглотила боль, а после подарила вышитый платок главной насмешнице Ханзаде, чем заработала ее расположение.
Вечером служанки облачили Ельякшу в прекрасные наряды, одели на нее драгоценности – перстни и ожерелье из бирюзы.
Евнухи втолкнули Ельякшу в покои хана, где пахло медом, кожами и железом. Дервиш-Али сидел в тени, вертя в пальцах нож для вскрытия печатей на письмах.
- Дочь волчицы... Ты знаешь, что делают с непокорными?
Она уронила взгляд, как учила мать, и случайно опрокинула кувшин с розовой водой – жидкость растеклась к его ногам.
- Глупая девочка! – зашипели жены за дверью.
Но Дервиш рассмеялся. Вода спасла ее: он решил, что перед ним испуганный ребенок, а не мстительница.
А Ельякша, глядя на него, подумала:
- О, Аллах! Какой же он старый и с огромным животом. Просто блевать хочется.
Вскоре она узнала, что в самом деле Дервиш-Али был на пятьдесят лет старше Ельякши. Каждый раз, когда она входила к нему, ее аж передергивало от мысли, что с этим ископаемым придется ложиться в постель.
Но она тут же отогнала эти мысли, вспомнив пророчество гадалки:
- Ты должна стать ядовитой росой, что убивает по капле, не столь быстро, зато надежно.
Ельякша решила, что вытерпит все и, напротив, будет очень ласковой с ним, чтобы усыпить его бдительность.
Змеиный совет
Следующей ночью жены хана собрались на тайный совет. Ельякша шла по галерее, когда услышала шепот:
- Это дочь Ямгурчи...
- Волчица в шелках, – тихо рассмеялась Хан-Султан.
- Она чистокровная, – шипела старшая жена Тевкель-бике, разминая в пальцах воск от свечи. – Хан забудет про нас!
- У моей сестры в Бахчисарае таких топили в фонтане, – прошептала Ханзада, дочь дагестанского правителя Крым-Шевкала.
- Молчи, – оборвала ее Тевкель-бике, осматривая заостренную шпильку. – Завтра она сама уронит поднос... Я подмешала в хну для рук сок чилибухи, чтобы руки дрожали. Еще оставила у дверей покоев хана разбитый кувшин, чтобы Ельякша порезала босые ноги.
- Мне кажется, это уж слишком, – попыталась возразить Хан-Султан.
Но другие жены столь жестко посмотрели на нее, что бедняжке пришлось спешно замолчать. Больше она не проронила ни слова.
Две другие жены продолжили строить каверзные планы.
Ельякша крепче сжала амулет с волчьей тамгой. Она поняла, к чему надо быть готовой. Теперь у нее не было ни отца, ни дома. Только эта игрушка от Ямгурчи.
Испытание «первой ночи»
Дервиш-Али встретил ее с плетью из осетровой кожи:
- Кровь Чингисхана... А сможешь ли ты вытерпеть?
- Я всего лишь девушка – опустила глаза Ельякша, намеренно спотыкаясь о ковер. – Чему мне противиться?
Как ни странно, ее «неуклюжесть» не разозлила хана, напротив – он рассмеялся. Но увидев на ее груди амулет с волчьей тамгой, Дервиш вспомнил пророчество, сделанное ему еще в юности, когда он был лишь тенью при дворе своего дяди:
- Не трогай ту, что под защитой духов.
Он тогда отправился к предсказателю, жившему в развалинах старого караван-сарая. Тот, слепой, с лицом, изборожденным оспой, взял его руку и вдруг вскрикнул, будто обжегся:
- Ты возьмешь много земель, но однажды встретишь ту, чья кровь старше твоей. На руке ее будет знак – волк, воющий на луну. Если поднимешь на нее меч – тень Чингисхана встанет за ее спиной. Если оставишь в живых – она станет твоей погибелью или спасением. Выбор будет за тобой.
Дервиш-Али рассмеялся тогда:
- Я не верю в сказки старых нищих.
Предсказатель плюнул в пыль, и слюна зашипела, будто раскаленное железо:
- Когда увидишь знак – вспомнишь. И тогда уже будет поздно сомневаться.
С тех пор прошло двадцать лет. Дервиш забыл о пророчестве – пока не увидел амулет Ельчакши.
После этого ему стали сниться странные сны. Он видел волчицу с зелеными глазами, как у Ельчакши. А наутро находил реальные следы когтей на доспехах или клочки волчьей шерсти возле своей постели.
Отравленные благовония
В гареме Дервиша-Али воздух был густым от ароматов розовой воды, мускуса и удха (благовонной смеси с алоэ, шафраном и камфарой). Благовония считались признаком роскоши, но Ельякша быстро поняла, что здесь они могли стать оружием против нее.
Однажды служанки принесли ей новый кувшин с ароматическим маслом – густым, янтарным, с примесью чего-то терпкого.
- Это миртовое масло с добавлением лепестков сумаха, – пояснила одна из них, избегая взгляда Ельякши. – Для красоты кожи. Дар от Ханзады-ханым.
Ельякша поблагодарила, но что-то в их поведении показалось ей подозрительным. Она поднесла кувшин к носу. За сладковатой маской угадывался горький миндальный оттенок – так пахнет синильная кислота, отрава, известная еще со времен Персии. В этот момент амулет впился в кожу, как клык.
Она сделала вид, что вдыхает аромат, но незаметно отклонилась, позволяя масляным парам рассеиваться в сторону, и уронила кувшин.
- Ой, какая я неловкая! – притворно произнесла она и посмотрела на служанок так, что они побледнели и быстро выскочили из комнаты.
Однако к вечеру у нее закружилась голова, а в глазах поплыли темные пятна. Пальцы онемели, в груди заныло, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой.
- Что со мной?.. – прошептала она, хватаясь за край дивана.
Тело стало тяжелым, сердце билось неровно. Ельякша поняла, что ее отравили.
- Яду… — успела подумать она, почти теряя сознание.
В этот момент за дверью раздались шаги. Это был евнух с сообщением:
- Хан зовет тебя.
Ельякша не могла встать. Служанки, делая вид, что помогают, тихо перешептывались, Одна даже уронила зеркальце, будто случайно.
- Я не смогу … – успела прошептать Ельякша и потеряла сознание.
Когда Дервиш-Али вошел без стука, его взгляд сразу упал на синеватые ногти Ельякши – верный признак отравления.
- Кто принес этот кувшин? – его голос был тихим, но евнухи побледнели.
Он не стал ждать ответа. Подхватив Ельякшу на руки, он приказал позвать лекаря-перса, знавшего толк в ядах.
- Ты несешь меня к казни? – прошептала она, очнувшись.
- Нет. Я несу тебя к победе, – ответил Дервиш, и в его глазах впервые мелькнуло нечто, похожее на глубокое уважение.
Лекарство от смерти:
как персидский лекарь спас Ельякшу
Когда Дервиш-Али внес Ельякшу в свои покои, ее губы уже посинели, а дыхание стало прерывистым. Лекарь-перс, старик с желтыми от курения кальяна пальцами, втянул воздух носом, принюхался к ее коже и резко хлопнул в ладоши:
- Цикута, смешанная с толченым горьким миндалем. У нас есть полчаса, пока яд не сожжет ей сердце.
Слуги замерли. Дервиш сжал кулаки:
- Спасешь – получишь мешок золота. Не спасешь – твою кожу снимут полосами.
Лекарь усмехнулся – он уже пережил трех ханов. Он достал из своего кожаного футляра талисман хирз – квадратный кусочек тонкой кожи с выписанными аятами (фрагментами стиха) из Корана, свернутый в трубочку и зашитый в черный шелк, и принялся готовить противоядие:
- Это сура «Ясин» с добавлением имен Аллаха, – пояснил он, привязывая талисман к запястью Ельякши красной шелковой нитью. – Она удержит твой рух (дух) в теле, пока яд не будет побежден.
- Живая вода – гранатовый сок, смешанный с уксусом и толченым кораллом. Она останавливает судороги.
- Отвар руты душистой с миробаланом – вызывающий рвоту, чтобы вывести яд.
Дервиш-Али мрачно наблюдал, как лекарь готовит противоядие:
- Гранатовая кашица с толченым жженым кораллом, чтобы укрепить сердце.
- Капля опиума в розовой воде, чтобы замедлить пульс, – пояснял лекарь.
Это Тамима – защитный амулет с сурами против отравления, его повесим на шею.
Когда Ельякша пришла в себя, лекарь велел ей разжевать семена истода, противоядия, известного еще со времен Авиценны, и дал шарик мускуса с медом под язык – для ясности ума.
Последнее – капля опиума в вине, чтобы замедлить сердце и дать противоядию подействовать.
Ельякша забылась во сне. Когда она проснулась, все тело горело, будто ее полили кипящим медом. Лекарь сидел рядом, капая ей в рот темную жидкость:
- Пей, дочь волка. Это экстракт безвременника, он вытянет яд из крови.
Она выпила, и через мгновение мир перевернулся:
Пол ушел из-под ног. На самом деле ее вырвало в медный таз. В ушах зазвучал звон, будто кто-то ударил в золотой дуршлаг. Это работал мускус.
А потом... тишина.
Дервиш наблюдал, не мигая. Он нервничал, чего с ним никогда не случалось ранее. Когда ее дыхание выровнялось, он спросил у лекаря:
- Она выживет?
Старик достал из складок халата сушеного скорпиона и бросил в жаровню:
- Смерть отступила. Но теперь ее кровь будет помнить этот яд. Если кто-то попытается отравить ее снова, она почувствует вкус миндаля еще до первого глотка. Теперь она может распознавать все яды.
- Персидский лекарь вытащил тебя с того света, хвала Аллаху, – Дервиш-Али склонился над Ельякшой, ласково глядя ей в глаза, но при этом продолжая разминать в пальцах коралловые четки. – Но я спрашиваю: зачем тебе понадобилось умирать сегодня?
Впрочем, не дождавшись ответа, он отнес Ельякшу в ее чисто вымытые покои.
Встреча с сестрой
В общем зале, где жены Дервиша вышивали под надзором евнухов, Ельякша наконец увидела Ертагану. Сестра сидела в углу, неестественно прямая, будто в рот ей воткнули древко знамени. Только дрожь в пальцах, рвущих шелк, выдавала страх.
- Сестра... – Ельякша сделала шаг вперед, но евнух Ахмет преградил путь.
- Не сметь! – прошипел он.
Взгляды сестер встретились через комнату. Ертагана медленно поднесла руку к горлу. Это был их старый знак из детства: «Молчи». Потом разжала пальцы, будто выпуская невидимую птицу: «Но я жива».
Первая встреча была столь коротка и безмолвна, что у Ельякши сжалось сердце:
- Неужели даже с родной сестрой я не могу поговорить спокойно в этом проклятом гареме?
Сестры стали переговариваться и даже иногда писать друг другу через Сурайю. Старая ключница с удовольствием включилась в их общение. Она пересказывала, что одна велела передать другой, или носила им письменные весточки, если случалась такая возможность.
Так Ельякша узнала, что Ертагана недавно родила от Дервиша-Али двух сыновей-близнецов, которые жили с няньками рядом с ее покоями.
Магический амулет
Тевкель-бике, которая везде совала свой нос, как старшая жена, выведала у служанок хана, какое пророчество ему было сделано. Но служанки слышали что-то, но толком ничего не знали.
- Вроде бы что-то про какой-то амулет с рубином, – сказала одна из них
- Ладно, идите прочь, – рассердилась Тевкель-бике.
Ночью она чуть слышно подошла к покоям Ельякши и отвлекла стражу. А одна из ее служанок тихо подошла к кровати спящей и очень тихо сняла амулет с ее шеи. Ельякша не проснулась.
Довольная собой Тевкель-бике решила уничтожить амулет и бросила его в огонь жаровни. Когда амулет зашипел в пламени, жены Дервиша замерли в ожидании. Но вместо расплавленного металла услышали вой, будто степной ветер пронзил комнату.
- Шайтан! – прошептала Ханзада и упала на колени.
- Машалла! (Как угодно Аллаху!) – ахнула Ханзада, закрывая рот краем рукава. Ее пальцы инстинктивно сложились в фигу, древний жест против сглаза, которому научил ее отец-дагестанец.
Амулет лежал нетронутым, а пламя жаровни разгорелось сильнее, словно впитало в себя весь жар.
- Ее амулет не горит в огне! – вскрикнула Хан-Султан.
Она в спешке выхватила амулет из огня и бросила его на пол. Тут же рубин на амулете словно вырос и засветился изнутри ярко-красным светом, в котором проявился волк, воющий на луну.
- О, Аллах! Помоги нам, – вскричали жены, упав на колени.
– А'узубилляhи мина-ш-шайҭани-р-раджим (Я прибегаю за помощью к Аллаху для защиты от проклятого сатаны, лишенного его милости), – хором произнесли они.
Немного успокоившись, Тевкель-бике, призвала к себе ту же служанку, велела ей поднять амулет с пола и вернуть его на место. Служанка, подавляя свой страх перед амулетом, понесла его в комнату Ельякши.
Та, конечно же, не спала и все видела, но даже не шелохнулась, когда служанка, чуть приподняв голову, повесила амулет ей на шею.
- Почему их заинтересовал мой амулет? – подумала она. – Отец дал мне его просто на удачу.
Она посмотрела на подвеску еще раз, на тамгу волка на ней.
- Может быть, он магический? – мелькнула мысль.
Не зная, как ответить на этот вопрос, она перестала думать об амулете.
Монолог у зеркала
По своему обычаю Ельякша стояла перед зеркалом и пристально разглядывала себя и свой живот.
Зеркало лгало. Оно показывало испуганную девочку, тогда как внутри нее кипела расплавленная сталь.
На мгновение ей показалось, что она видит своего сына, похожего на деда Ямгурчи.
– Ты будешь водой, – шептала она себе, царапая тамгу ногтем. – Пока не станешь ядовитой росой. Ты будешь бороться за себя, за жизнь ради своего сына.
Пыльная буря
В это время началась пыльная буря. Ельякша закрыла все окна. Служанки сначала удивились ее поступку и хотели сами закрывать окна, но она так посмотрела на них, что они испугались и просто вышли из ее покоев.
- Какая-то она странная, – шептались они в коридоре.
Песчаный вихрь бился в ставни, словно требовал впустить его. Ельякша сняла с шеи амулет и прижала его к животу:
- Не бойся, – прошептала она еще не рожденному сыну. – Эта буря сметет не нас, а их.
Впервые за два года лжи ее улыбка была искренней. Плотно закрыв окна, Ельякша вспомнила, что в гареме отца пыльные бури становились праздником: дети кричали, ловя на лету финиковые косточки, а служанки завешивали двери мокрыми коврами, очищая воздух.
А вот в гареме Дервиша та же буря означала казнь: невольницу, не успевшую укрыть его кофе от песка, закопали по шею в раскаленный песок у ворот...
Подойдя к зеркалу, она прошептала:
- Вода точит камень. Я сточу тебя, Дервиш....
Глава 5
Глава 5. Череда предательств
Предательство отца
Ельякша считала бегство отца предательством по отношению к семье и, в первую очередь, к себе. Ведь она так доверяла ему. Однако она сразу же простила отца, оправдывая тем, что в минуту смертельной опасности он не мог поступить иначе. К тому же Ямгурчи возложил на нее ответственность за род, по сути, сделав ее главой. Он сказал ей тогда:
- Ты – последний шанс нашего рода.
В плену у русских казаков
Летом 1554 года Ельякша вместе со всем гаремом попала в плен к русским казакам, которые громко хохотали, скаля зубы, и что-то выкрикивали на непонятном ей языке. Видя, что она их не понимает, казаки, не слезая с лошадей, тыкали в нее своими длинными копьями, указывая, что нужно делать – отойти в сторону или повернуться лицом.
Это было очень неприятно, унизительно и страшно. Она не показывала вида, но про себя молилась Аллаху, чтобы они поскорее от нее отстали.
Однажды, когда казаки вновь тыкали в нее копьями, рубин на груди Ельякши дрогнул, как живой. В ушах у всех зазвучал далекий вой – будто из-под земли. Казаки на секунду замолчали, переглянулись… но, не увидев ничего странного, лишь фыркнули. А Ельякша сжала амулет в кулаке и прошептала:
- Не сейчас…
Так продолжалось несколько дней. Все это время женщины гарема жили в какой-то странной юрте, которую казаки называли – палатка.
Они знали перевод слова «палатка» на татарский язык. Ельякша поняла это, когда вдруг услышала слово – Чатыр, что означало парусиновая юрта. Один из казаков тогда произнес:
- Чатыр – җиде тишек (Чатыр – семь дыр), – и громко засмеялся.
Вообще казаки часто и много смеялись, хохотали и скалились, показывая свои желтые кривые зубы и чуть не падая с лошадей от смеха. Поскольку Ельякша не понимала их речь, ей казалось, что они говорят о ней какие-то гадости, что было очень неприятно и заставляло ее глубже прятать свой страх. Она дала себе слово, никак не реагировать на их выкрики и насмешки.
Несмотря на лето, в палатке по ночам было холодно. Ельякша спала рядом с Каракуш, крепко обняв ее. Другие женщины последовали ее примеру и тоже спали в обнимку с кем-то из близких им женщин.
Плен в лагере казаков продолжался примерно дней десять, может быть две недели. Все это время пленниц кормили очень скудно и, словно, для издёвки, давали лишь соленую воблу.
Вообще-то в Астрахани вобла, особенно копченая, очень вкусна. Эта мясистая жирная рыбка просто тает во рту, если есть ее с овощами. Но здесь она была слишком солона и суха. Правда, казаки и сами жадно грызли сухую рыбу, и даже с удовольствием. А потом пили много воды из Волги. В этот момент они напоминали не победителей, а голодных бродяг, таких же пленников войны, как она сама.
- Наверно, у них нет другой еды, – думала Ельякша, как бы жалея казаков.
- Ну, что ж! Пусть бы они подавились рыбьими костями, – прибавила она, вспоминая, как однажды в детстве подавилась рыбьей косточкой, которая воткнулась в ей горло. Тогда лекарь с трудом вытащил эту кость, острую, тонкую и едва заметную.
Невольничий рынок
Наконец, гарем забрали у казаков какие-то люди, по виду татары, и переправили в Астрахань. Там женщин и детей выставили на продажу на невольничьем рынке. Всех женщин раскупили мурзы и тумэнбаши (главные военачальники). Некоторых женщин покупали вместе с детьми, особенно тех, у кого были грудные дети. Остальных детей тоже покупали, часто отдельно от их матерей.
Невольничий рынок представлял собой широкую и очень пыльную площадь, на которой продавали рабов и коней. Важные главные евнухи гаремов, одетые для сохранения тепла в ватные халаты, весьма придирчиво осматривали женщин. К Ельякше непрерывно подходил, то один, то другой евнух, а то и несколько человек сразу.
Она сидела в пыли прямо на земле, прислонившись спиной к прохладной стене глинобитного дома. Это хоть как-то снижало жар в теле от полуденного южного солнца. Руки ее были закованы в деревянную колодку, а сама колодка защелкнута на шее. Необтесанная серая доска колодки то и дело пугала торчащими занозами. По ней ползали огромные зеленые мухи у самого лица Ельякши. Некоторые садились на лицо, ползли и громко жужжали. Ей приходилось их сдувать – руки были скованны. Рядом сидели другие девушки, тоже облепленные мухами, но без колодок. Одежда на некоторых девушках была порвана. Состояние своей одежды она не могла оценить – мешала деревянная колодка. Однако Ельякша помнила, как трещало платье, когда казаки ловили ее.
- Наверно они порвали его, – думала Ельякша.
Ей страстно хотелось пить, но воду никто не давал, как и еду. Яркое и жгучее астраханское солнце палило безжалостно. Ее голова нагрелась, казалось, до огромной температуры. Во всяком случае, темя горело, как кусок древесины в жаровне. На босых ногах запеклась грязь мочага, от чего ноги тоже пылали огнем.
Ельякша почти теряла сознание, когда к ней подошел толстый евнух в теплом стеганом халате. Такие халаты в жарких странах носят до сих пор, чтобы сохранять температуру тела и не перегреваться. Они создают эффект термоса благодаря мелким порам в вате, наполненным воздухом.
- Почему эта в колодках? – спросил стражника толстый евнух, указывая хлыстом на Ельякшу.
- Она очень непослушна и колюча, прямо, как колючая извилистая ветка понцируса «Флаинг Драгона» (название растения).
- Да-а-а? Что ты говоришь … – протянул евнух, и его глаза засветились неподдельным интересом.
- Ну-ка, подними ей голову, – скомандовал он.
Стражник, подойдя почти вплотную к Ельякше, грязными руками схватил ее за подбородок и задрал голову так высоко, что она невольно открыла глаза. В этот миг она почувствовала, как рубин жжет кожу. Над площадью пролетел ледяной ветер, и толстый евнух невольно отшатнулся.
- Что это?.. – пробормотал он, но тут же решил, что это всего лишь мираж от жары.
Он вдруг остолбенел, увидев прекрасные зеленые глаза невольницы.
- Вот эту я и отвезу Дервишу-Али. Хан любит диковинки, – подумал он и громко воскликнул, – Беру!
Евнух и продавец хлопнули друг друга по рукам, и торг состоялся. Сколько денег заплатил за нее евнух, она не видела.
Так Ельякшу продали, как добычу, новому хану Астрахани, московскому ставленнику Дервишу-Али.
Узнав, по амулету с тамгой Чингисхана, из какого она рода, евнух, прежде чем везти пленницу во дворец хана, в каком-то небольшом доме рядом с рынком обмыл ее холодной водой из Волги. Он поливал ее из ведра, боясь даже прикоснуться к ней, до чего она была грязная. Это освежило ее и придало сил. Один из стражников принес чистую одежду и помидоры, и кашицу из баклажанов. Ей дали выпить сладкий персиковый напиток. Ельякша полностью пришла в себя и начала обдумывать план побега.
Домик, в котором она находилась сейчас, тщательно охранялся – у дверей стояли два стражника с саблями. Единственное окно домика было высоко под потолком. Под окном со стороны улицы тоже стояли стражники. В тени домика прятались от солнцепека покупатели.
- Да. Отсюда не убежать – с горечью подумала она и принялась осматривать свою одежду.
В первую очередь она проверила, сохранилось ли ее зеркало с тамгой Чингисхана и амулет. Все было на месте. Даже кинжал лежал рядом с платьем. Он был прикреплен к тонкому кожаному поясу.
- Странно, – подумала она, – ничего не отобрали.
Ельякша переоделась в новую одежду – платье цвета спелого персика с большими складками ниже пояса и сапоги и сафьяновой кожи. Обнаружив в складках платья два больших кармана, она положила туда свое зеркальце и кинжал, а амулет повесила на шею.
Окончательно убедившись, что из домика не убежать, она перестала думать о побеге и просто начала наслаждаться прохладой внутри.
В плену у Дервиша-Али
Во дворце хана Ельякшу вымыли и умаслили благовониями. Служанки одели в прекрасные тонкие одежды, Она вновь спрятала кинжал и зеркало под складками одежды и повесила на грудь амулет с рубином. Посмотрев на себя в большое металлическое зеркало, Ельякша осталась очень довольна своим видом.
- Мой хан, – вскричал главный евнух, вводя пленницу в покои Дервиша-Али, – взгляните, какое чудо я для Вас купил!
Но хан даже не повернул головы. Он ожидал, когда к нему приведут новую пленницу, и не собирался в данный момент думать о чем-то другом.
Недовольный евнух вышел, спиной открывая двери, и увлек Ельякшу за собой. Он решил обождать лучшего момента.
Это был уже второй плен Ельякши, не считая невольничьего рынка.
В общем зале гарема Ельякша встретила свою сестру Ертагану. Правда, общаться им пришлось очень мало. Сестра попала в этот гарем на несколько дней раньше, но успела стать фавориткой. Она была красива, высока ростом, хорошо пела. Дервиш приблизил ее к себе и несколько ночей подряд не отпускал из своих покоев.
Ельякша с сестрой жили в разных покоях, потому встречаться могли только в общем зале перед глазами евнухов и других жен. Однако Ертагана все же успела шепнуть Ельякше, что ее мать Тевкель-ханым продали какому-то мурзе. Это означало, что Ельякша больше никогда не увидит свою маму.
Два года долгих прожила Ельякша в гареме Дервиша-Али. Она настолько хорошо научилась притворяться, что хан ни разу не заподозрил, насколько она его ненавидит. Правда, для этого пришлось стать его настоящей женой и даже забеременеть от него, что все же лучше, чем быть перепроданной или казненной.
Ертагана за это время родила хану прекрасных сыновей-близнецов, за что хан буквально осыпал ее золотом. Он надарил ей серег и колец столько, что их можно было менять чуть ли не ежедневно.
Ельякша искренне радовалась за сестру, цепляясь за эту радость, как утопающий за тростник. Ведь когда-то она сама пересказывала ей слова своей матери Тевкель-ханым о том, как нужно уметь притворяться, чтобы не попасть в беду.
Дервиш-Али на самом деле полюбил Ельякшу. Он просто потерял голову из-за нее. Она даже начала понемногу командовать им:
- Хочу не синюю парчу на платье, а зеленую. Она оттенит цвет моих глаз.
- Подари мне, пожалуйста, серьги из изумруда. Они подходят под цвет моих глаз. О, щедрый мой любимый!
Однажды она сказала ему:
- Не вызывай меня к себе дня три. Я плохо себя чувствую.
Хан не рассердился, уж очень сильно он любил ее. Он только усмехнулся доброй усмешкой и ответил:
- Хорошо. Призову пока Ханзаду, пожалею бедняжку, а то она, наверно, решила, что я ее совсем забыл.
Когда он узнал о беременности Ельякши, он просто ошалел от радости. Стал практически во всем потакать ей. А она то и дело повторяла ему – милый, дорогой, люблю… И гладила его по толстому, мерзкому животу.
Через несколько месяцев ребенок под сердцем начал пинаться столь яростно, будто одобрял ее ложь – и это пугало ее больше всего. А Дервиш-Али прикладывал ухо к ее животу и радовался, как дитя. Ельякша в эти минуты твердила про себя:
- Я выращу из этого ребенка твою смерть, Дервиш.
Предательство Дервиша-Али
Дервиш-Али, сместив Ямгурчи и взяв астраханский трон с помощью русского царя Ивана Васильевича Грозного, вскоре пожелал заключить союз с крымским ханом Девлет-Гиреем. Однако сначала он вступил в сношения с соседним племенем ногайских татар, в котором два брата, Измаил и Юсуф, никак не могли поделить власть между собой. Дервиш принял сторону Юсуфа, в то время как Москва заключила союз с Измаилом,
Русский царь не пожелал терпеть такого предательства от своего ставленника и направил свои войска под командованием воеводы Черемисинова в Астрахань, чтобы сместить Дервиша-Али.
Дервиш был столь напуган, что даже не пожелал защищать город от русских. Русские войска беспрепятственно вошли в Астрахань.
Дервиш-Али постыдно бежал в Азак (Азов), оставив всю свою семью в Астрахани буквально на произвол судьбы. Жены плакали, просили не оставлять их, но он никого не слушал, он думал только о сохранении своей жизни.
Даже беременной Ельякше, ребенок которой был готов вскоре появиться на свет, он равнодушно сказал всего лишь:
- Оставайся. Живи ради ребенка.
Хан ушел, бросив всех своих жен и детей. Даже не обернулся на них.
Ветер швырнул ему в лицо горсть горячего песка, словно сама степь плевала в предателя. Вслед ему Ельякша прокричала:
- Сгинь же ты, пес проклятый.
Но он даже не обернулся на ее крик. Она схватила амулет, и в ее глазах потемнело. Впервые за два года она позволила волку вырваться из рубина наружу – тень с раскрытой пастью метнулась к спине предателя, но растворилась, не долетев.
- Ты еще услышишь этот вой, – прошептала она, прикрывая рукой свой живот.
Ребенок пинался столь яростно, что ей казалось – он чувствует ее ненависть.
- Ты будешь мстить за нас, – подумала она, обращаясь к будущему сыну, но тут же испугалась этой мысли. Рубин на груди пульсировал в такт ударам маленьких пяточек.
Тогда она поняла, что мужчины – вовсе не защитники, а всего лишь жалкие трусы, даже ее отец.
Когда русские захватили дворец, она опять попала к ним в плен вместе со всем гаремом Дервиша-Али.
Третий раз в плену
На этот раз плен у русских был другим. Никто их не уничтожал, не бил плетками, не рубил саблями. Напротив, их хорошо кормили, давали шурпу и бешбармак, свежие фрукты и медовую пахлаву.
Спали пленницы хоть и в чатыре (Ельякша уже знала, как звучит это словом на русском языке, – палатка) на камышовых лежанках, но сверху их лежали теплые и мягкие перины.
Около месяца женщинам гарема пришлось так жить невдалеке от лагеря русских войск. В городе еще было неспокойно.
Наконец к ним в палатку пришел рослый воевода и с ним молодой голубоглазый казак. Воевода велел им собираться, ничего не объяснив, а, только сказав, что трех жен (Ельякшу, Ертагану и Ханзаду) отправят в Москву.
- Опять плен! – с горестью в душе подумала Ельякша. Но в это время зашевелился ребенок. Она перестала думать о плене, начала складывать в сундук не только свою одежду, но и какие-то тряпки для ребенка, чтобы было, во что его завернуть, когда родиться. Ребенок уже сильно толкался в животе, будто торопил:
- Рожай меня скорее!
Она боялась этого дня больше, чем плена – ведь младенец навсегда привяжет ее к крови ненавистного Дервиша.
Был конец июля 1556 года, когда троих бывших жен Дервиша-Али поместили на русские струги – плоскодонные лодки для передвижения по рекам. Поскольку на каждой лодке было только по одному навесу от непогоды, женщин рассадили по трем разным стругам, каждым из которых управляли по десять гребцов.
На своем струге Ельякша заметила того молодого казака с голубыми глазами, который был вместе с воеводой.
- Хороший знак, – подумала она, – Он уже второй раз встречается мне. И очень симпатичный, даже милый. Улыбается.
Впрочем, она так устала от всей суматохи, происходившей в день отъезда, что тут же ушла под навес, опустила тряпичные шторы и легла спать.
Спала она долго, лишь на следующее утро услышала голос кормщика, который отдавал команды гребцам. Погода была чудесная. Она выглянула из-под навеса и встретилась своими зелеными глазами с голубыми глазами молодого казака. Он улыбался ей, подавая кувшин с забортной водой для умывания, при этом специально коснулся ее пальцев – не как хозяин к рабыне, а как мужчина к женщине. Его руки были в шрамах, но удивительно нежными и теплыми.
Он шепнул ей:
- Не бойся. Тебя везут не в рабство.
Впервые за долгие годы Ельякша почувствовала, что где-то есть правда, которая не предаст. Она поняла, что это не плен. Но что это, она еще не знала.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге