Легенда о Ельякше. Книга 2 Любовь на Волге

Глава 1 Струги царские

В бывшем дворце

Только после того, как объявили трём ханшам, трём бывшим жёнам бежавшего из Астрахани хана Дервиша-Али, Ельякше, Ертагане и Ханзаде, об отправке их в Москву, началось строительство стругов.

А пока бывшие ханши жили в опустевшем дворце бывшего мужа, словно тени былой роскоши. Слуги давно разбежались, прихватив всё серебро, драгоценности, ковры, шелка и даже наряды и украшения ханш. Вместе с этим исчезли даже запасы муки и другой снеди.

В бывшем, когда-то богатом и красиво украшенном дворце, из всех слуг осталась лишь Сурайя – слишком старая, чтобы бежать, да и некуда ей было идти. Всю жизнь она провела среди этих стен, и теперь, словно тень, копошилась среди пустых сундуков.

- Ханзада сегодня плакала, – прошептала она Ельякше, подавая чашку с мутным кумысом. – Говорит, что крысы съели её последний изумрудный перстень.

По опустевшим коридорам дворца гулял ветер, шурша оборванными шелками на стенах. Ханзада, некогда гордая красавица, копошилась в опустевшей кладовой, выискивая хоть крошку хлеба.

- Сурайя, – позвала она хрипло, – там, в углу... кажется, осталась горсть фиников?

- Это не финики, госпожа, а крысиный помёт... – отозвалась служанка.

Ельякша наблюдала за происходящим из-за колонны. В руке она сжимала подаренный когда-то отцом Ямгурчи амулет – он был тёплым, будто живой. Другой рукой она прикрывала свой, уже изрядно округлившийся, живот:

- Скоро всё изменится, сынок, – подумала она, глядя в окно, где на берегу кипела работа.

Строительство стругов

Требовалось построить не простые, а царские струги, то есть большие 30х4,5 метра, поэтому для работы пригласили лучших плотников Астрахани. Их было семь человек, а ещё – двадцать работников для помощи.

Плотники обстругивали и подгоняли доски для бортов и стен кают. Как-то само собой получилось, что Янбакты стал главным среди плотников. Он принял на себя обязанности не только начальника строительства, но и посредника между поставщиками древесины и исполнителями. Руководил он тихо и спокойно, голоса ни на кого не повышал, но все, занятые на строительстве, слушались его беспрекословно.

- Эти доски нужно пустить не на борта, а на обшивку стен в каютах, – говорил Янбакты плотнику Бехтемиру. – Они дубовые и хорошо обработаны. Всё-таки для ханш делаем.

Он вытирал пот со лба и кричал подмастерьям:

- Беритесь за носовые доски, черти! Воевода приказал – четыре дня, а не четыре недели!

Его помощник, молодой Федот, поправлял резного волка на носу струга для Ельякши:

- А почему у этой ханши волк? Она что, воительница?

- Молчи, русский дурак! – прошипел Янбакты. – Говорят, она дочь того... Ямгурчи. У них в роду волчий знак.

Запах смолы и свежей древесины смешивался с ароматом жареной рыбы – ужин для работников. Съев рыбину, они выбрасывали кости в воду. Иногда на рыбьих костях оставались кусочки рыбы. Голодные чайки на лету выхватывали у плотников объедки. Гомон чаек разносился далеко над Волгой.

Под умелым руководством Янбакты три судна построили всего за четыре дня. Принимающий работу воевода Астрахани Пётр Тургенев осмотрел с пристрастием готовые суда, особенно каюты для ханш, и остался очень доволен. Струги выглядели массивно, с берега казались чуть ли не крепостями, а, главное, – красиво, что было немаловажно для ханш.

Носы каждого судна украсили большими резными носовыми фигурами – волк с золочёными зубами, лебедь бирюзового цвета и змея с инкрустацией небольшими кусочками чеканного серебра. Они казались устрашающими и готовыми поразить любого, кто задумает дурное против ханш.

- Да-а! Струги добротны, – сказал он, наконец. – Всем плотникам – по чарке белого вина (водки), а старшему Янбакты – ещё и золотой рубль в придачу.

Плотники весело зашевелились, потирая руки и предвкушая, как крепкий напиток польётся в их глотки. Вообще-то мусульмане не пьют водку, но жизнь среди русских научила их пить этот обжигающий горло и грудь напиток, что собственно им очень нравилось.

Особенно доволен был Янбакты. Раньше он никогда не держал в руках монеты из чистого золота.

- Что на него можно купить? – осторожно спросил он у воеводы, боясь, что тот заберёт рубль обратно.

- Рабочую лошадь или пять баранов, или пять сабель, или много еды, – перечислял воевода равнодушно.

У Янбакты засветились глаза. Он поглаживал свой золотой и уже планировал покупки.

Одобрение работы

- Каждое судно выполнено с «чердаком» (возвышенное место для кормчего), под которым небольшая каюта. Всего шестнадцать квадратных метров, но обставлена по-царски, – пояснил Янбакты воеводе Петру Тургеневу.

Воевода пожелал лично осмотреть одну из кают. Ему показали ту, что на струге с волчьей головой. Войдя в каюту, он осмотрел её с пристрастием:

Два окна напротив друг друга позволяли видеть оба берега, не вставая с дивана. Деревянная дверь с небольшим окошком ограждала от проникновения посторонних и чужих любопытных глаз, и одновременно позволяла видеть происходящее на палубе.

Деревянный топчан для сна шириной больше метра, с настеленной на него мягкой периной и тёплым верблюжьим одеялом, манил к сладкому сну. В каюте также стояли два сундука: большой с одеждой ханши, другой, поменьше – с украшениями. На стене – зеркало в медной оправе. Под окнами – диван для дневного времяпрепровождения. Рядом с диваном низкий столик для приёма пищи, вокруг пара круглых подушек, расшитых золотыми нитями. Что было непривычно для ханш, так это рукомойник со стоящим под ним ведром.

- Что ж! Хорошо, – сказал воевода и с удовольствием потёр свои руки, предвкушая похвалу со стороны царя.

- Может быть, царь меня даже наградит, – размечтался он.

Начало пути

Когда рассаживались по стругам, Ельякша выбрала волка, а Ертагана – лебедя. Ханзаде досталась змея.

- Правильно, – подумала Ельякша, – Ханзада и сама – змея.

Караван из трёх стругов вышел в свой дальний путь ранним утром 25 июля 1556 года. Стояло жаркое лето. Изнуряющее днём солнце, казалось, всегда было в зените.

Разглядывая свой струг, Ельякша отметила, что скорость ему будут придавать двенадцать гребцов, сидящих на носу судна попарно вдоль бортов.

В каюте она неожиданно нахмурилась, разглядывая странный медный предмет, висевший на стене. В гареме ничего подобного не было – там воду приносили в чашах. Она осторожно дотронулась до рукомойника, словно боялась, что из него выпрыгнет джинн, и отдернула пальцы, когда внутри что-то булькнуло.

- Что это? – спросила она у своей служанки по имени Амиля, указывая на рукомойник.

- Не знаю, госпожа, – ответила служанка, – хотите, я спрошу у охранника?

- Я сама спрошу у него, – резко оборвала её Ельякша, увидев, что охранником был тот самый голубоглазый казак, которого она уже встречала в Астрахани при захвате гарема русскими.

- О! Это – рукомойник. Вы его раньше не видели? У нас, русских, это в обычае, – с некоторой подковыркой ответил он.

Её немой вопрос заставил его продолжить:

- Чтобы руки мыть и лицо, – пояснил и для большей убедительности показал, как нужно мыть руки. – Обращайтесь, если что.

Вода в рукомойнике дрожала в такт ударам вёсел. Открыв крышку, Ельякша увидела в ней своё отражение – искажённое, будто готовое распасться на тысячи капель – как её жизнь.

Ельякше очень понравилась каюта, особенно зеркало, висевшее на стене, но она вспомнила своё нынешнее положение и подумала:

- Это не гарем, но клетка с позолотой, – и провела рукой по холодному зеркалу. У неё с собой было небольшое зеркало с тамгой (знаком) Чингисхана – волчицей, воющей на луну.

- Большое – чтобы в него смотреться, маленькое – чтобы не забывать, что я из рода, идущего от Чингисхана.

Распределив обязанности между зеркалами, он села на диван и стала смотреть в окна. Сначала в одно окно, потом – в другое, чтобы видеть оба берега.

Знакомство с охранником

Волга расстилалась перед ней – широкая, незнакомая, чужая. Ельякша вспомнила уроки географии, которую преподавала ей в детстве старая Лейли-апа. В Золотой орде Волгу называли – Итиль, то есть «большая река». Русские называли реку – Ра, что означает солнце или божественный свет.

Восемнадцатилетняя Ельякша мысленно прощалась с Астраханью, где прошло её детство.

- Что ждет меня в Москве? – думала она. – Новая клетка? Или...

Мысли путались. В них был страх и надежда, и гнев на бывшего мужа Дервиша-Али за то, что бросил свой гарем и её беременную на произвол судьбы, а сам бежал, спасая себя – любимого.

- А если русский царь решит казнить нас, как жён изменника? Но зачем тогда эти красивые суда, эти каюты? Очевидно, Дервиш-Али где-то смеётся, зная, что я плыву в ловушку.

В этой момент ясноглазый казак тайно сунул ей кинжал с гравировкой«Волга не прощает слабых».

- Спрячьте, ханым. В Москве пригодится, там много разных людей, и даже стены имеют уши.

Он не назвал её пленницей, а его пальцы ненадолго задержались на её ладони.

- Я, кажется, понимаю по-русски? – Удивилась она.

Иван понял её по недоуменному выражению лица.

- Не удивляйтесь, госпожа. Я немного говорю по-татарски. Жил в Астрахани. Ещё при хане Ямгурчи.

Ельякша улыбнулась и тихо произнесла:

- Я его дочь.

Впервые за два года она почувствовала, что кто-то видит в ней не рабыню, а человека. Теперь у Ельякши было два кинжала – один её, который всегда странным образом оказывался при ней, второй – подарок русского воина.

Служанка Ельякши Амиля жила рядом с каютой под навесом от дождя, установленном на палубе. Под другим навесом жил их охранник.

Гребцов на каждом струге было двенадцать, а кормщиков – два. Их отыскали в Астрахани. Они работали посменно. Пока один кормщик стоял вахту, другой отсыпался на палубе или под навесом. Один из кормщиков – Василий, был капитаном судна и всего каравана.

На востоке алела заря, окрашивая воду в цвет граната. Вдалеке рыбацкие лодки покачивались на волнах, как спящие чайки.

Ельякша сразу после посадки уснула под стук вёсел, а проснулась только через сутки, тоже ранним утром, когда в окно каюты заглянуло солнце. Она впервые не была пленницей. От этого её охватывала радость и одновременно страх перед новой жизнью.

Она снова поднесла руку к своему животу, словно хотела защитить ещё не рождённого сына, другой – сжала амулет с большим рубином – подарок отца.

- Что ждёт тебя, маленький волчонок под моим сердцем? – подумала она, глядя с тоской на Волгу. Бежать сейчас – значило обречь дитя на гибель.

Ертагана, сестра Ельякши, на своем струге с носовой фигурой лебедя уже присматривалась к русским гребцам и кормчим. Она их сравнивала с русским охранником Ельякши – красавцем. Он был высокого роста, плечист и статен. Его яркие голубые глаза, казалось, проникали в душу. Из-под шапки выбивалась кудрявая прядь русых волос. Ертагана сделала выбор в пользу казака-охранника.

Ертагана, всегда мечтательная, даже в беде находила утешение в мыслях о новых землях и возможных новых знакомствах.

- Я теперь не жена хана. Могу же я полюбить другого мужчину? Русского, например? Они все рослые, крепкие. А руки? Такая как схватит – косточки затрещат, – размечталась она.

- Эх, будь я помоложе... – вздохнула Ертагана, но тут же спохватилась. – Хотя нет, моя сестра ещё злее волчицы, если речь о мужчинах.

Ельякша тем временем, выглянув из своей каюты, сразу же встретилась своими зелёными глазами с голубыми глазами охранника.

- Доброе утро! – весело сказал он, – моё имя – Иван.

Не поняв, что он сказал, Ельякша всё же улыбнулась ему в ответ. Улыбка для неё была столь неожиданна, что она даже немного смутилась. Раньше она никому из посторонних не улыбалась.

В этот момент воздух наполнился пряным ароматом – кормчий Василий заваривал мёд с имбирём и гвоздикой, как делали русские в долгих плаваниях. Она повела носом. Охранник, поняв её жест, тут же принес ей большую глиняную кружку с ароматным напитком.

- Рахмат, – тихо ответила Ельякша, удивляясь своему поступку.

До этой минуты она никогда никого не благодарила. Она брала, что ей было разрешено или нет. Но Иван был столь милым, что просто так взять у него кружку она не смогла.

В ответ на её рахмат он произнёс:

- На здоровье, госпожа, – и опять улыбнулся ей. – Не бойтесь.

Впервые в жизни она почувствовала, как её сердце сжалось в ожидании чего-то необычного, доброго.

К полудню служанка Амиля принесла обед: Лепешки с мёдом, ещё тёплые, пахнущие дымом – совсем не так, как изысканные сладости гарема. Ельякша ела с аппетитом – не боясь яда. Вяленая вобла оказалась мягкой и жирной. Осетровая икра в глиняной чашке не удивила Ельякшу. Она принялась за еду. Ела руками, только икру подцепляла кинжалом – подарком Ивана.

Мысли о побеге

Перед сном Ельякша, прислушиваясь к шуму воды за бортом, обдумывала план побега.

- Что, если... – мелькнула дерзкая мысль. – Что, если прыгнуть за борт? Доплыть до берега. Бежать...

Но ребенок под сердцем пихнул её маленькой ножкой, будто протестуя.

- Нет! – решила она. – Я не трусливая Ханзада. Я доплыву до Москвы. Узнаю, зачем русскому царю нужна волчица из Астрахани.

Ночью ей приснилась плывущая против течения волчица, её шерсть серебрилась в лунном свете. Следом плыла она сама, словно пытаясь догнать волчицу, но вода становилась всё гуще, как жидкое серебро. Лунная дорожка на воде повторяла узор тамги Чингисхана. Вдруг волчица обернулась – и Ельякша увидела в её глазах собственное отражение. Волчица вела её к новой жизни.

Проснувшись ранним утром, она обнаружила, что держит в руках оба кинжала – свой и Иванов. На лезвии последнего лунный свет вывел узор, похожий на волчью тропу. На подушке проступил мокрый волчий след, исчезающий на глазах.

Начало пути

Когда рассаживались по стругам, Ельякша выбрала волка, а Ертагана – лебедя. Ханзаде досталась змея.

- Правильно, – подумала Ельякша, – Ханзада и сама – змея.

Караван из трёх стругов вышел в свой дальний путь ранним утром 25 июля 1556 года. Стояло жаркое лето. Изнуряющее днём солнце, казалось, всегда было в зените.

Разглядывая свой струг, Ельякша отметила, что скорость ему будут придавать двенадцать гребцов, сидящих на носу судна попарно вдоль бортов.

В каюте она неожиданно нахмурилась, разглядывая странный медный предмет, висевший на стене. В гареме ничего подобного не было – там воду приносили в чашах. Она осторожно дотронулась до рукомойника, словно боялась, что из него выпрыгнет джинн, и отдернула пальцы, когда внутри что-то булькнуло.

- Что это? – спросила она у своей служанки по имени Амиля, указывая на рукомойник.

- Не знаю, госпожа, – ответила служанка, – хотите, я спрошу у охранника?

- Я сама спрошу у него, – резко оборвала её Ельякша, увидев, что охранником был тот самый голубоглазый казак, которого она уже встречала в Астрахани при захвате гарема русскими.

- О! Это – рукомойник. Вы его раньше не видели? У нас, русских, это в обычае, – с некоторой подковыркой ответил он.

Её немой вопрос заставил его продолжить:

- Чтобы руки мыть и лицо, – пояснил и для большей убедительности показал, как нужно мыть руки. – Обращайтесь, если что.

Вода в рукомойнике дрожала в такт ударам вёсел. Открыв крышку, Ельякша увидела в ней своё отражение – искажённое, будто готовое распасться на тысячи капель – как её жизнь.

Ельякше очень понравилась каюта, особенно зеркало, висевшее на стене, но она вспомнила своё нынешнее положение и подумала:

- Это не гарем, но клетка с позолотой, – и провела рукой по холодному зеркалу. У неё с собой было небольшое зеркало с тамгой (знаком) Чингисхана – волчицей, воющей на луну.

- Большое – чтобы в него смотреться, маленькое – чтобы не забывать, что я из рода, идущего от Чингисхана.

Распределив обязанности между зеркалами, он села на диван и стала смотреть в окна. Сначала в одно окно, потом – в другое, чтобы видеть оба берега.

Знакомство с охранником

Волга расстилалась перед ней – широкая, незнакомая, чужая. Ельякша вспомнила уроки географии, которую преподавала ей в детстве старая Лейли-апа. В Золотой орде Волгу называли – Итиль, то есть «большая река». Русские называли реку – Ра, что означает солнце или божественный свет.

Восемнадцатилетняя Ельякша мысленно прощалась с Астраханью, где прошло её детство.

- Что ждет меня в Москве? – думала она. – Новая клетка? Или...

Мысли путались. В них был страх и надежда, и гнев на бывшего мужа Дервиша-Али за то, что бросил свой гарем и её беременную на произвол судьбы, а сам бежал, спасая себя – любимого.

- А если русский царь решит казнить нас, как жён изменника? Но зачем тогда эти красивые суда, эти каюты? Очевидно, Дервиш-Али где-то смеётся, зная, что я плыву в ловушку.

В этой момент ясноглазый казак тайно сунул ей кинжал с гравировкой«Волга не прощает слабых».

- Спрячьте, ханым. В Москве пригодится, там много разных людей, и даже стены имеют уши.

Он не назвал её пленницей, а его пальцы ненадолго задержались на её ладони.

- Я, кажется, понимаю по-русски? – Удивилась она.

Иван понял её по недоуменному выражению лица.

- Не удивляйтесь, госпожа. Я немного говорю по-татарски. Жил в Астрахани. Ещё при хане Ямгурчи.

Ельякша улыбнулась и тихо произнесла:

- Я его дочь.

Впервые за два года она почувствовала, что кто-то видит в ней не рабыню, а человека. Теперь у Ельякши было два кинжала – один её, который всегда странным образом оказывался при ней, второй – подарок русского воина.

Служанка Ельякши Амиля жила рядом с каютой под навесом от дождя, установленном на палубе. Под другим навесом жил их охранник.

Гребцов на каждом струге было двенадцать, а кормщиков – два. Их отыскали в Астрахани. Они работали посменно. Пока один кормщик стоял вахту, другой отсыпался на палубе или под навесом. Один из кормщиков – Василий, был капитаном судна и всего каравана.

На востоке алела заря, окрашивая воду в цвет граната. Вдалеке рыбацкие лодки покачивались на волнах, как спящие чайки.

Ельякша сразу после посадки уснула под стук вёсел, а проснулась только через сутки, тоже ранним утром, когда в окно каюты заглянуло солнце. Она впервые не была пленницей. От этого её охватывала радость и одновременно страх перед новой жизнью.

Она снова поднесла руку к своему животу, словно хотела защитить ещё не рождённого сына, другой – сжала амулет с большим рубином – подарок отца.

- Что ждёт тебя, маленький волчонок под моим сердцем? – подумала она, глядя с тоской на Волгу. Бежать сейчас – значило обречь дитя на гибель.

Ертагана, сестра Ельякши, на своем струге с носовой фигурой лебедя уже присматривалась к русским гребцам и кормчим. Она их сравнивала с русским охранником Ельякши – красавцем. Он был высокого роста, плечист и статен. Его яркие голубые глаза, казалось, проникали в душу. Из-под шапки выбивалась кудрявая прядь русых волос. Ертагана сделала выбор в пользу казака-охранника.

Ертагана, всегда мечтательная, даже в беде находила утешение в мыслях о новых землях и возможных новых знакомствах.

- Я теперь не жена хана. Могу же я полюбить другого мужчину? Русского, например? Они все рослые, крепкие. А руки? Такая как схватит – косточки затрещат, – размечталась она.

- Эх, будь я помоложе... – вздохнула Ертагана, но тут же спохватилась. – Хотя нет, моя сестра ещё злее волчицы, если речь о мужчинах.

Ельякша тем временем, выглянув из своей каюты, сразу же встретилась своими зелёными глазами с голубыми глазами охранника.

- Доброе утро! – весело сказал он, – моё имя – Иван.

Не поняв, что он сказал, Ельякша всё же улыбнулась ему в ответ. Улыбка для неё была столь неожиданна, что она даже немного смутилась. Раньше она никому из посторонних не улыбалась.

В этот момент воздух наполнился пряным ароматом – кормчий Василий заваривал мёд с имбирём и гвоздикой, как делали русские в долгих плаваниях. Она повела носом. Охранник, поняв её жест, тут же принес ей большую глиняную кружку с ароматным напитком.

- Рахмат, – тихо ответила Ельякша, удивляясь своему поступку.

До этой минуты она никогда никого не благодарила. Она брала, что ей было разрешено или нет. Но Иван был столь милым, что просто так взять у него кружку она не смогла.

В ответ на её рахмат он произнёс:

- На здоровье, госпожа, – и опять улыбнулся ей. – Не бойтесь.

Впервые в жизни она почувствовала, как её сердце сжалось в ожидании чего-то необычного, доброго.

К полудню служанка Амиля принесла обед: Лепешки с мёдом, ещё тёплые, пахнущие дымом – совсем не так, как изысканные сладости гарема. Ельякша ела с аппетитом – не боясь яда. Вяленая вобла оказалась мягкой и жирной. Осетровая икра в глиняной чашке не удивила Ельякшу. Она принялась за еду. Ела руками, только икру подцепляла кинжалом – подарком Ивана.

Мысли о побеге

Перед сном Ельякша, прислушиваясь к шуму воды за бортом, обдумывала план побега.

- Что, если... – мелькнула дерзкая мысль. – Что, если прыгнуть за борт? Доплыть до берега. Бежать...

Но ребенок под сердцем пихнул её маленькой ножкой, будто протестуя.

- Нет! – решила она. – Я не трусливая Ханзада. Я доплыву до Москвы. Узнаю, зачем русскому царю нужна волчица из Астрахани.

Ночью ей приснилась плывущая против течения волчица, её шерсть серебрилась в лунном свете. Следом плыла она сама, словно пытаясь догнать волчицу, но вода становилась всё гуще, как жидкое серебро. Лунная дорожка на воде повторяла узор тамги Чингисхана. Вдруг волчица обернулась – и Ельякша увидела в её глазах собственное отражение. Волчица вела её к новой жизни.

Проснувшись ранним утром, она обнаружила, что держит в руках оба кинжала – свой и Иванов. На лезвии последнего лунный свет вывел узор, похожий на волчью тропу. На подушке проступил мокрый волчий след, исчезающий на глазах.

Глава 2 Рождение сына – начало любви

Раннее утро

Струг упрямо пробивался вверх по Волге, рассекая воду, словно нож шёлковую парчу. В такт напряжённым мышцам гребцов вздымались и с силой врезались в воду дубовые вёсла – сам ритм их работы напоминал биение разгневанного сердца реки. Солёные брызги, взлетая с лопастей, оседали на загорелых лицах, а старые уключины выводили свою вековую песню протеста против течения.

Утренняя река была словно зеркало, в котором отражались облака. На песчаной косе стояли на одной ноге цапли, сложившись в странные позы, напоминающие древние рунические символы. В воде отражалось восходящее, ещё не жаркое солнце. Солнечные лучи окрашивали Волгу в алые тона, будто кровь разлилась от берега до берега. Картина утренней зари захватывала дух, завораживала.

Волга, которую Ельякша видела в первый раз в жизни, оказалась столь широка, будто для того, чтобы показать своё величие и устрашить плывущих по ней. Ельякша, глядя на далекие берега, думала:

- Смогу ли я доплыть до берега? Хватит ли сил?

Так и не найдя ответа на свои мысли, она перестала думать о побеге, понимая, что даже, если она поплывет, то гребцы во главе с Иваном тут же изловят её.

Стоянка на берегу

Берега были песчаные и пустынные. Только иногда попадались мелкие кустики среди тростника. С одной стороны берег был высоким. В его обрыве гнездились ласточки. Противоположный берег, поросший тростником, – пологий с редкими вставками пока ещё зелёной травы.

- Вот ведь, как интересно, – думала Ельякша, – эти берега похожи на меня и на Дервиша-Али. Я – это, конечно же, крутой берег, сорваться с которого не безопасно. Зато с него хорошо и далеко виден другой берег. А тот, пологий, – похож на большой живот Дервиша. Такой же голый и склизкий.

Это сравнение рассмешило её. Она даже не заметила, как к ней подошел Иван.

- Доброе утро! – прервал её мысли он, как всегда весело улыбаясь.

Она кивнула в ответ. Мысли её быстро перешли на сына. Он настолько сильно стукнул её в живот, что она невольно вскрикнула и обхватила живот руками. Лицо Ивана отразило испуг.

- Вам плохо? Уже началось? – озабоченно спросил он.

Вместо ответа Ельякша схватила его за руку и сжала столь крепко, что он чуть не закричал.

- Вот это хватка! – он посмотрел на неё с восхищением и одновременно с тревогой.

- Начало-ось! К берегу! Скорее! – крикнул он кормчему.

Струг причалил к берегу недалеко от строящейся крепости русских. Команда «Причалить к берегу» была передана и на струги, идущие следом. Кормчие обменивались командами, смешно размахивая руками.

Роды на песке

Ельякшу вынес на пустынный песчаный берег Иван. Капитан, он же кормчий Василий, разложил на песке верблюжье одеяло и накрыл его чистой простыней, которую принесла служанка Амиля.

Подошли кормчие с других стругов и ханши с детьми. Однако Иван велел им стоять в сторонке. Он был столь сильно взволнован, что все беспрекословно послушались его и присели прямо на песке на расстоянии, с которого уже было не видно и не слышно происходящего.

Амиля велела разжечь костёр, чтобы вскипятить воду. Гребцы бросились на поиски того, что может гореть. Этим оказались две старые коряги и несколько пучков засохших камышей. Амиля и другие служанки принимали роды.

Ертагана стояла поодаль, закрыв уши ладонями. Она ненавидела чужие крики. Ханзада же, напротив, подошла ближе, злорадно улыбаясь. Амиля прогнала их прочь:

- Роды – не зрелище для змеиных глаз. Это – таинство жизни, а не пир стервятников, – прошипела Амиля, окинув Ханзаду взглядом, полным презрения.

Ханзада прикусила губу, представляя, как новорождённый станет её орудием в борьбе за милость русских.

Служанки кипятили воду, рвали на бинты чистые рубахи. Одна из них, самая юная, плакала, вспоминая, как её мать умерла в подобных муках.

- Молчи, – прошептала Амиля, – сегодня рождается не просто ребёнок. Рождается судьба!

Ельякша тужилась, но не кричала.

- Они не увидят моей слабости, – думала она. – Я сожму зубы, но кричать не стану.

Когда боль схваток скрутила её, Ельякша вдруг вспомнила гарем Дервиша – те же жгучие муки. Но тогда она сжимала зубы, чтобы не выдать ненависти. Теперь же она думала:

- Эта боль не для него. Эта боль для меня. Только моя.

Она сжала руки с такой силой, что пальцы впились в песок, словно корни дерева, ища опору в первобытной силе земли. Её тело покрылось по́том, а в глазах потемнело от боли, но она не закричала.

В это время Иван стоял на берегу, сжимая и разжимая кулаки. В голове пульсировало:

- Не её ли это крики? Нет, она не закричит. Она – волчица.

Ельякша почувствовала, как раскрылись родовые ходы, будто отворились большие дубовые ворота, ведущие в воду. Под ней стало мокро – отошли во́ды.

Ребёнок, мальчик, родился очень быстро, словно вырвался на свободу из заточения. Он, будто рыбка, выскользнул из чрева и сразу попал в нежные руки Амели. Он тоже не плакал, только слегка пищал.

Оживший амулет

Амулет на груди Ельякши словно ожил. Рубин стал горячим, почти раскалённым. Из него тенью вышла волчица и оскалила зубы, как будто хотела показать всему миру, что она будет охранять дитя от зла. Тень волчицы метнулась по песку – чайки взмыли вверх с криками, будто, в самом деле, увидели хищника.

Днём гребцы спрашивали друг друга:

- Ты тоже видел волка? Я уж схватился за нож, но увидев, что то была волчица с сосцами полными молока, пожалел её. Она быстро побежала к своим волчатам.

- Токмо то была не волчица, а волк. Волчицы не бывают столь огромными. А зубы его видели? Клыки – с мой палец.

- Это был призрак с серебристой шерстью, но он куда-то исчез, как будто растворился в воде, – сказал кто-то из гребцов.

И они принялись обсуждать, куда же исчез волк. Так они спорили довольно долго. Потом стали варить на костре чай из камышовых листьев.

В тот миг, когда волчица появилась из рубина, вода у самого берега забурлила, хотя ветра не было. Даже костёр на мгновение погас, будто склонился в поклоне.

Только, когда раздался первый писк ребенка, Иван вдруг понял, что молился – хотя и забыл все слова, кроме одного:

- Живи.

Песок под Ельякшой был влажным и тёплым, будто живым. Ветер шевелил сухие стебли тростника, и они скрипели, как кости старика. Над водой кружили чайки. Их крики напоминали смех. Где-то вдали, за крепостным частоколом, дымились костры русских воинов. Тонкие столбы дыма тянулись к небу, будто души умерших предков.

Мать и дитя

Когда младенца положили ей на грудь, мальчик открыл глаза – зелёные, как у неё, но с золотистыми искрами. Он внимательно посмотрел на свою мать, будто хотел о чём-то спросить.

- Ты не его, – прошептала она удовлетворённо. – Ты – мой. Только мой!

Сидевшие на берегу ничего не слышали и не видели. Догадались, что родился сын только тогда, когда Амиля вынесла мальчика, уже завернутого в простыню, и показала его.

Сын был чудесным образом похож на Ельякшу – те же зелёные глаза, те же тёмные волосы. Только сзади на шее у него было красное пятно, напоминавшее воющего волка. Пятно на шее младенца пульсировало в такт биению сердца, будто волк на нём был живой.

Амиле почудилось, что когда она касалась пятна, пальцы её стали горячими, как от углей.

- И этот с отметинами рода, – тихо сказала она.

Ребёнка передали матери. Подошедший Иван произнёс:

- Он родился в степи, будто степной волк.

- Его имя – Юрашты. Он родился тридцатого июля – запомните этот день, – объявила Ельякша. – Он станет ханом, как его отец и дед.

Вспомнив про отца, Ельякша слегка нахмурилась – отцом был ненавистный ей Дервиш-Али.

- Я выращу из сына твою смерть, Али! – повторила она своё старое проклятье.

Вскоре молодая мать уснула, обнимая рукой только что рождённого сына. Ей снилось, что он саблей рубит с плеч голову Дервиша-Али. Она улыбалась во сне.

Начало любви

Иван накрыл её одеялом и сел рядом охранять их сон – её и сына. Он вдруг почувствовал, как защемило сердце.

- Неужели я люблю её? – подумал он, но тут же попытался отогнать от себя эту мысль.

- Что-то ты, Ваня, забыл, кто ты и кто она, – сказал он сам себе.

- Этого не может быть. Как небо и земля. Точнее, как небо и вода, – повторил он себе, пытаясь, как можно дальше отогнать мысль о любви.

Его сердце сжалось сильнее, как кулак воина перед битвой.

- Казак и ханша... – думал он, глядя на спящих. – Но разве река спрашивает у неба, можно ли в нём отражаться?

В этот миг мысль о виселице за связь с пленной ханшей пронзила его, как холодный нож.

Пока Ельякша рожала, гребцы сидели у воды, пили чай, сваренный на костре, и шептались. Самый молодой из них, парень с обожжённым солнцем лицом, показывал другим затёртую полушку – четверть копейки:

- Мой дед говорил, если положить её в воду, Волга укажет дорогу к кладу.

Но полушка лишь сверкнула и исчезла в тёмной воде без следа.

Стоянка продлилась чуть более суток. Ночью луна посеребрила реку и растеклась по воде серебряной дорожкой. У самого берега вода была чёрной и неподвижной, лишь изредка вспыхивала отблесками костра. По небу рассыпались звёзды, будто невидимая рука разбросала драгоценные камни.

В тростниках шевелилось что-то большое – может быть, выдра или ночная птица. Иван насторожился, положив руку на нож, но Ельякша лишь улыбнулась:

- Это не враг. Это Волга дышит, – тихо произнесла она и снова уснула.

Следующее утро

Ельякша крепко спала всю ночь на песке. Проснулась только с первыми лучами солнца, светившего на неё как факел.

Амиля принесла ей свежеиспеченную на костре лепёшку с тмином для повышения сил. Поднеся лепёшку ко рту, Ельякша впервые за эти сутки поняла, насколько она голодна.

Иван принёс ей кружку горячего сбитня. Она отпила глоток и только тогда, улыбаясь, посмотрела на него. Он, безусловно, ей нравился.

Ответная любовь

Голова у неё закружилась – не от напитка, а от его близости. Она чувствовала запах его рубахи, пропитанной солнцем и по́том, уловила тепло его кожи сквозь открытый ворот. В её жилах пробежал жар, будто угли, оставшиеся от ночного костра, внезапно разгорелись снова.

- Казак… Простой казак, – напоминала она себе, но тело не слушалось. Оно помнило его руки, которые вынесли её со струга, и сейчас жаждало их прикосновения без повода – просто так, без нужды, только от желания.

- О, Аллах! Он не должен этого видеть.

Она закрыла глаза и откинулась на одеяло, будто устала, но в груди колотилось что-то дикое и непокорное.

Иван словно почувствовал её смятение. Он сел у её ног, не решаясь приблизиться дальше, но и не в силах уйти. Его пальцы сжались, потом разжались – и вдруг, сам не понимая как, он положил ладонь на одеяло, едва касаясь её лодыжки.

- Господи, что я делаю…

Мысль ударила, как ножом. Если бы кто-то сейчас увидел его, если бы догадался, о чём он думает – его бы казнили. Не просто убили – казнили, как вора или изменника. Ханша, пусть даже пленённая, не для таких, как он. Он – пёс, которому бросили кость, и теперь он осмелился зарычать на того, кто её дал.

Искра пробежала

Её нога не отдернулась. Она замерла под его рукой, будто ручей, остановившийся перед преградой, а потом… обмякла. Еле заметно, почти неосязаемо, но он почувствовал – она позволила.

- Сжечь бы мне за это руку. Отрубить бы топором… – лихорадочно думал он.

Тем не менее, он не отнимал ладони.

- Ах, – вырвалось у них одновременно.

Это было не слово, а стон – от муки и сладости, от осознания, что дальше – головокружительная пропасть. Но искра уже пробежала между ними.

Ельякша вдруг обнаружила, что одета в ту же рубашку с каплями крови по подолу. Амеля не успела её переодеть. Ворот рубашки был расстёгнут, слегка обнажая грудь. Она попыталась прикрыться руками, но Иван перехватил её руки, откровенно любуясь красотой молодой женщины.

- Боже, какая она красивая и такая родная, как будто не строптивая ханша, а близкая женщина, – думал он.

- Он всего лишь простой казак, но он мне нравится, – думала она.

Солнечная дорожка на воде свернулась в кольцо, будто река замкнула их в этом мгновении, где нет ни ханши, ни казака, только тепло тел сквозь грубую ткань и тихий ужас от того, что они оба хотят бо́льшего.

Ребёнок сладко спал рядом. Во сне он ухватился за кинжал Ельякши – тот самый, с гравировкой «Волга не прощает слабых». Мать не стала забирать лезвие.

- Пусть привыкает, – подумала она.

Глава 3 Глава 3. Эх, Волга – первый поцелуй

Выговор Ивану

На следующий день к Ивану подошел кормчий Василий и схватил его за грудки.

- Что ж ты делаешь, паря? Не подходи боле к ханше, а то пересажу на другой струг. Женщина только после ро́дов. Она ещё плохо соображала, была в забытьи. Но, ты-то, ты в своей памяти и делал это осознанно. Ты её опозорить хочешь что ли?

Иван побледнел, только сейчас он полностью понял, суть своего поступка.

- Я не … Я … не опозорить… больше никогда…, – мямлил Иван.

- Тогда, заруби себе на носу. Она – ханша, почитай – царица. А ты кто? Пёс смердящий – вот кто ты.

Иван пригнул голову и смиренно пошел на своё место. Он дал себе слово, что с этой минуты он не будет помышлять о Ельякше,будет только её охранником и слугой. А свои непристойные мысли спрячет так далеко, что и сам потом не сможет найти. Тогда он ещё не понимал, что не сможет сдержать своей клятвы. От этих мыслей Ивана отвлекла внезапно налетевшая песчаная буря.

Песчаная буря

Воздух дрожал от зноя, горячий песок летел в лицо, обжигая щёки и нос, застилая глаза. Из-за песка вокруг образовалась кромешная тьма. Ничего не было видно вокруг. Он прищурил глаза и повязал лицо тряпкой, которую нашел в кармане. Стало труднее дышать, зато легче переносить жар от песка. Горячий песок вихрем кружил по палубе, захватывая в свой круговорот всё, что было плохо закреплено. Палуба стала столь горячей, что обжигала его босые ноги.

- Закройтесь в каюте срочно! – скомандовал он служанке Амиле.

Та быстро зашла в каюту, где находились Ельякша и её новорожденный сын Юрашты. Закрыла дверь изнутри, вставив под ручку двери ветку тамариска, которую принесла для красоты ещё во время стоянки.

Иван стал помогать гребцам, закрепить к бортам сундуки и жаровню.

- К берегу! – раздалась команда кормчего.

Гребцы поочередно причалили свои струги к берегу и закрепили один к самодельному причалу, а остальные – к нему. Иван сел на палубу рядом с дверью в каюту. Также поступили и охранники на остальных судах.

Буря продолжалась часов восемь. Лишь к ночи всё стихло. Однако кормчие не подавали команду «отдать швартовы». Все три струга простояли у берега всю ночь до утра. Только с первыми лучами солнца, караван продолжил движение.

Увек

Далее до самого Увека (Саратов) никаких погодных неожиданностей не случилось. Струги продолжили свой тяжёлый ход против течения. Навстречу то и дело попадались бударки (рыболовецкие лодки), доверху заполненные рыбой или купеческими товарами. В Астрахани располагался самый большой базар по всей Волге.

Увек – один из крупнейших городов Золотой Орды с крепостью из ордынского кирпича (обожжённый сырец) и с плетёным из ивы ограждением. Это был не просто плетень – ограждение было обмазано глиной. С воды крепость, стоявшая на высоком берегу, казалась каменной и темно-красной, а ограждение – серым.

Стоянка здесь продлилась двое суток.

Ханшам было разрешено сойти на берег и в сопровождении своих охранников погулять по узким улочкам. Только Ельякша не сошла со своего струга – все её заботы были о малыше. Иван тоже остался на струге. Он сидел на палубе, как всегда спиной привалившись к двери каюты.

Услышав тихую песню, которую она пела сыну, он опять вспомнил о её манящей к себе красоте.

- Может войти внутрь? – промелькнула предательская мысль. Его тело мгновенно откликнулось, но разум подсказывал:

- Запрет. Ты же сам знаешь, что нельзя.

Он закрыл глаза, продолжая слушать песню. Голос у Ельякши был мягкий, тонкий и тихий. Он словно убаюкивал. Иван не заметил, как заснул возле каюты возлюбленной.

Когда прогулка на берегу закончилась, к стругу Ельякши подошла Ертагана и громким криком вызвала ту из каюты. Иван вскочил, как ошпаренный. Какое-то время он не мог понять, что происходит.

- Эх, зря ты не пошла. Крепость – из красного кирпича, по проходам вдоль стен стража стоит, – с берега крикнула сестра.

- Ты забыла, что у меня грудной ребенок? – раздражённо прервала Ельякша. – Я ни о чём другом даже думать не хочу.

Не поняв друг дружку, сёстры разошлись по своим каютам. Только ушла Ертагана, как на струг с волком поднялась Ханзада.

- Ты представляешь?! – обратилась она к Ельякше. – Там на базаре русские купцы торгуют с татарами «на равных». А в Астрахани ордынцы диктовали правила, так сказал мой охранник Степан.

- Здесь даже воздух пахнет иначе, – тихо произнесла Амиля, неожиданно вмешавшись в разговор. – Не рабством в гареме, а медью и дымом жаровен и костров.

Обе ханши вопросительно посмотрели на неё. Амиля, поняв свою бестактность, молча удалилась в каюту, где спал Юрашты.

Вечером вторых суток струги отчалили от берега и продолжили свой медленный ход навстречу течению.

Сторожевой пост Сосновка

Через полтора суток, днём, впереди вдруг выросли крутые меловые горы, в которых прятались татарские дозорные. В этом месте река сужается – струги идут словно «под прицелом». Здесь располагался татарский сторожевой пост Сосновка.

Татарский воин жестом показал, чтобы струги причалили к берегу и потребовал заплатить дань за проход. Иван, не сдержавшись, схватился за нож, но Василий ударил его по руке:

- Не время геройствовать, дурак!

Ельякша, выглянув из каюты, увидела, как большая стая чаек кружит над горами. Их крики смешивались с жужжанием слепней...

- Как будто ждут, кто первым упадёт за борт, – глядя на птиц подумала Ельякша.

В это время проснулся Юрашты, разбуженный громким гомоном чаек.Ельякша быстро вернулась в каюту – сын требовал накормить его.

На беседу со сторожевиками отравился старший кормчий Василий. Они о чём-то переговорили, и страж разрешил проход. А получил ли сторож свою дань, об этом история умалчивает.

Сразу за постом начался крутой перекат, где вода, словно с горки, скатывалась по течению. Гребцам пришлось с утроенной силой грести против течения навстречу этой водной горке.

Ельякша с жалостью смотрела на них.

- Да, тяжёлая у них работа, – думала она. – А кормят их большей частью сухой воблой, не мясом. Откуда силы брать?

Она засмотрелась на берега вокруг. На правом берегу – много меловых холмов, которые по сравнению со степью казались горами. Они поросли смешанными и хвойными лесами, которые образовали очень живописную картину. Ельякша никогда раньше не видела ни сосен, ни елей.

- Что это за деревья? Вроде без листьев, а зелёные? – спросила она у Ивана.

- Это хвойные деревья. У них листьев нет, но есть зелёная хвоя.

- Хэйлэ? Хитрость?

- Не хитрость, нет. Скорее иголки. – Он не знал, как ответить на столь, казалось бы, простой вопрос.

Кормчий Василий подсказал ему сверху:

- Зеленые иголки по-татарски – яшел энәләр. Вместо листьев – яфрак урынына.

Иван хотел сказать это Ельякше, но она уже поняла и ответила кормчему:

- Рәхмәт (Спасибо)

- Они действительно колются, как иглы? – Снова заговорила она с Иваном.

- Колются, – с улыбкой сказал Иван, и для образности указал рукой на свою бороду.

Оба засмеялись, вызвав улыбку у кормчего.

Девичьи горы

Через несколько дней впереди по курсу вновь показались высокие горы (Жигулевские), тоже покрытие лесами. В этом месте Волга огибает горы. Чтобы обойти их против течения на вёслах требуется минимум двое суток, а то и три.

- Какая красота! – восхищённо произнесла Ельякша.

- Девичьи горы, – пояснил Иван.

- Какая-то опасность для девушек?

- Скорее от них. Когда-то здесь разбойничали амазонки. Жили они только женскими поселениями. Возле Девичьих гор захватывали в плен проходящие мимо лодки. Мужчин угоняли к себе. Когда появлялся ребёнок, если девочка – оставляли себе, а если мальчик, то его вместе с отцом отпускали домой.

- Я бы никогда не отпустила от себя своего сына, – подумала Ельякша, но вслух сказала: – Очень интересная история.

- Интересная, то интересная – но… лучше уйти в каюту вместе со служанкой. А нам пора занимать оборону.

Она увидела, как он достал ружьё и раздал ружья кормчим и гребцам. На двух других стругах произошло то же самое.

Ельякша догадалась, что впереди их ждёт сражение.

- Я умею стрелять из лука, – крикнула она Ивану и ушла в каюту.

Примерно через полчаса в каюту постучал второй кормчий Пётр. Он сунул служанке большой лук и полный колчан со стрелами. Ельякша заняла оборону в своей каюте.

Когда караван подошёл совсем близко к горам, гребцы напряглись, что было мочи, – надо было провести струги как можно быстро.

Нападение разбойников

Часов через восемь хода мимо гор, когда уже вечерело, из-за двугорбой горы похожей на верблюда, показался разбойничий струг – маленький, словно лодка. Атаман Кудеяр, указывая на караван, показал разбойникам сначала один палец, потом второй и махнул рукой в сторону. Затем показал три пальца и кивнул головой. Это означало, что два первых судна они пропустят, а грабить будут третий струг.

Когда лодка Кудеяра поравнялась с первым стругом с волчьей головой, весь экипаж начал стрелять по разбойникам. Двое из них упали за борт, одного стрелой ранила в руку Ельякша. Но маленький и вёрткий струг разбойников развернулся, пропуская первые два из каравана. Кудеяр нацелился на последний – с головой змеи на носу.

Со второго и третьего судна тоже стреляли по разбойникам, но Кудеяр был не только беспощадным разбойником, но и превосходным кормчим – его маленькая парусная лодка быстро уворачивалась от пуль и стрел.

На третьем струге Ханзада, которая тоже мастерски владела луком, ранила Кудеяра в плечо. Он попытался вытащить стрелу, но она прошила плечо насквозь. Кудеяр ничего не смог сделать здесь на воде и решил убираться восвояси. Его лодка скрылась за уступом скалы. Бой закончился победой каравана.

-Ура! – громко закричали все.

Вечером подсчитали убытки. Один из кормчих был убит, двое гребцов – ранены. Убитого сбросили за борт. Гребцы сами перевязали себе руки. Караван продолжил движение.

Самарха

Ночью подошли к Самархе (Самаре). Здесь был перевалочный пункт между Астраханью и Казанью, который служил для охраны волжского пути – дальний форпост русского приграничья. Тут жило порядка четырехсот человек русских воинов, охранявших границу между Русью и Ордой. Но, к моменту описываемого прохода каравана стругов, Самарха уже стала чисто русским городом. А Волга – русской рекой.

Самара времён Ивана Грозного представляла собой деревянную крепость, расположенную на южных границах русского царства. Иван Грозный, который в то время ещё не носил прозвища Грозный, основал её с целью укрепления границ Руси и контроля над торговыми путями. Здесь проходила большая засечная черта, построенная для защиты от набегов крымских и ногайских татар.

В Самархе караван стругов простоял двое суток. Был уже самый конец лета. Ночи стали прохладными, но днём солнце грело жарко, как летом. Экипаж и служанки выходили в город дважды, обменивали дирхемы (золотоордынские монеты) на русские рубли. Покупали новую одежду и еду.

Ельякша дала Амиле несколько русских рублей и несколько ордынских монет – дирхемов.

- Купи мне новое платье, – сказала она служанке. – Да, выбери лучше в красных тонах, как цвет утренней зари на Волге.

Вернувшись, Амиля прежде, чем показать платье, осыпала Ельякшу множеством подробностей:

- Представляете, у них уже нет татарских платьев. Я вначале растерялась, понимаю, что нельзя вернуться к Вам без него. Потом нашла торговца, у которого были красные платья с длинным рукавом, только вырез немного большеват. Но он любезно объяснил, что можно пришить воротник, тогда платье будет полностью закрытым. А когда узнал, что платье для Вас – для царицы, так выразился он, то отдал его без денег. Бесплатно!

Амиля протянула Ельякше платье и высыпала на стол все рубли и все дирхемы.

- Правда, что здесь торгуют только за рубли?

- Не знаю, госпожа, – ответила служанка. – Он же бесплатно…

- Возьми себе пару монет, – позволила Ельякша, сама удивляясь своей щедрости.

Амиля быстрым движением, будто боясь, что госпожа передумает, схватила монеты и радостно вышла из каюты.

Кормчие в Самархе пополнили запасы еды и набрали три ватаги бурлаков. Волга в этих местах была мелководной.

Бурлаки на Волге

Когда Девичьи горы остались позади, бурлаки впряглись в лямки. Все три ханши, их служанки и дети высыпали на палубы – такую своеобразную картину они видели в первый раз в жизни.

- Это – бурлаки. Специальные трудовые люди, которые тащат струги по мелководью, – пояснил Ельякше Иван и тут же посмотрел наверх – не слышит ли их кормчий.

Струги тащились медленнее, чем на веслах. Зато гребцы имели возможность отдохнуть.

Ватага бурлаков состояла примерно из десяти человек. Они с большим напряжением, навалившись грудью на лямку, переступали босыми ногами по влажному прибрежному песку. На мокрые ступни прилипал песок, создавая ощущение колючего башмака, впившегося в ногу. Спины бурлаков, красные от солнца, блестели от пота. Их мучила жажда, но останавливаться во время работы было запрещено.

До вечера Амиля вшивала красный воротник в новое платье Ельякши. Платье было из ситца. Такой ткани в гареме хана не видывали. Там были в основном шелка и парча. Ситец был красного цвета с мелкими голубыми цветочками, что рассмешило Ельякшу.

- Эти цветочки словно мелкие мухи облепили всё платье, – она вспомнила противных мух, ползающих по лицу, на невольничьем рынке.

От этого воспоминания ей стало очень противно. Она даже решила выбросить платье за борт или отдать служанке. Однако надев его, почувствовала прохладу. В жару в ситцевом платье не столь жарко, как в шелковом. Она оставила платье себе и вечером вышла в нём на палубу.

Ей явно хотелось показаться перед Иваном в новом наряде. Но его не было на своём месте – он сидел за ужином вместе с несколькими гребцами и кормчими. Сидел спиной к ней и не видел её. Она с грустью ушла в свою каюту в ожидании, когда же и ей принесут ужин.

Служанка, тихо постучавшись, вошла в каюту и поставила перед Ельякшой ужин – большую круглую лепёшку, жареную безголовую рыбину и узвар (компот).

После ужина Ельякша снова хотела выйти на палубу, чтобы увидеть Ивана. Однако поразмыслив немного, решила лечь спать, чтобы не привязываться сердцем к красавцу охраннику.

Булгар

Дотащившись до города Булгар – укрепление на высоком берегу Волги – струги вновь сделали остановку. Город славился своими ювелирными изделиями.

Было начало сентября.Первые жёлтые листья кружились над водой. Падая, они образовывали замысловатый узор, походивший на вытертый ковёр. По вечерам стало совсем прохладно, а по ночам – холодно.

Все путешественники вышли на берег. На струге осталась только Ельякша с младенцем. Она заперлась в своей каюте и даже не заметила, как осталась совсем одна. Только спящий сын создавал компанию.

Улицы Булгара были заполнены купцами из Казани, Москвы и других городов, даже из Персии. Белокаменные стены мастерских, звон молотков, запах расплавленного серебра – манили зайти внутрь. Внутри стены мастерских были увешены браслетами, кольцами, серьгами, различного вида ожерельями ручной работы. Жар от ювелирных горнов смешивался с уже прохладным сентябрьским воздухом.

Амиля начала уговаривать Ивана заглянуть в ювелирную лавку:

- Ханша скучает по дому. Подари ей что-то… не от себя. От нас. – Произнесла она, намекая, что подарок должен остаться анонимным.

Мастерская ювелира была душной. Иван несколько раз вытер пот со лба, выбирая подарок. Наконец он выбрал серебряное зеркальце, а Амиля – серебряный гребень, чтобы волосы не путались.

- Зеркало с тамгой у неё есть. Она его прячет в складках платья. А на стене висит большое зеркало. Гребень же подойдет обоим.

Услышав слово «обоим», Иван понял его, как двоим – и Ельякше и ему, Ивану. От этой мысли он покраснел.

- Ты что, влюблён? – хитро прищурилась Амиля, перебирая бусы.

Иван побледнел, монеты посыпались из его рук на прилавок:

- Если скажешь ей – убью.

- Не бойся, – засмеялась Амиля. – Я тоже её люблю. Но по-другому. Никому не расскажу твой секрет. Только ты его спрячь поглубже, а то сразу краснеешь или бледнеешь при одном её упоминании.

Вернувшись с базара, команды и женщины заняли свои места и готовы были к отплытию.

Болезнь Гюльназ

Однако выяснилось, что заболела Гюльназ – дочь Ханзады. У неё открылся сильный жар. Струги задержались ещё на пару дней.

Вечером, когда Ельякша в каюте кормила Юрашты, вошла Амиля и положила свёрток ей на колени.

- От кого? – спросила Ельякша, разворачивая ткань. Она достала гребень. Рубин на её амулете вспыхнул, словно говоря, что это – знак судьбы.

- От Волги, – солгала Амиля. – Говорят, этот гребень не просто расчёсывает волосы, он притягивает души.

Ельякша стала расчёсывать спящего сына и себя.

- Чтобы его душа оставалась чистой и моя тоже. Чтобы наши души всегда были вместе, – проговорила она.

Вечером было столь прохладно, что Ельякша, прогуливаясь по палубе, накинула на плечи шерстяной платок, вязанный ещё её матерью Тевкель-ханым.

А ночью ей приснилось, что рубин в её амулете светится в такт ветру, дующему с восточной стороны, и растёт.

- Это знак с родины, – прошептала она, засыпая.

К утру жар у Гюльназ ещё не спал. Пришлось искать лекаря. Пришёл русский лекарь. Он осмотрел девочку и покачал головой:

- Не осенний сквозняк виной, а испарения от болот у Самархи.

Лекарь дал девочке какую-то микстуру. Жар прошёл часа через три. На лбу девочки появилась испарина. Но лекарь велел оставаться до утра, накрыв лоб больной мокрой тряпицей.

Осенние сквозняки гуляли по палубе. Лекарь, кутаясь в поношенный тулуп, пробормотал:

- Осень – самый опасный период... Оденьте девочку теплее.

Под утро он вновь осмотрел Гюльназ и остался доволен её состоянием.

- Теперь можно плыть дальше, – сказал он, потирая руки. – Девочка здорова.

Казань

Караван выдвинулся на свой путь. До Казани струги тянули бурлаки. Солнце начала сентября уже не палило так нещадно, но спины бурлаков, видные сквозь большие дыры в их рубахах, всё равно блестели от пота. Их ноги вязли в прибрежном иле, оставляя глубокие следы. Осенние ветра замедляли ход стругов. Вместо десяти дней до Казани потратили немногим более двух недель.

Только Ельякше бурлаки уже были не интересны. Она думала о сыне.

- Хорошо, что он не заболел, как Гюльназ.

Она прочитала молитву и вообще стала молиться каждый вечер о здоровье своего сына Юрашты.

По вечерам бурлаки разводили костёр на берегу, что-то ели, а потом пели свои грустные тягучие песни. Их голоса разносились далеко над водой.

Волга в районе Казани была синей, как сталь перед боем. По воде плыли, кружась на водоворотах, большие жёлтые и красные листья, создавая эффект пёстрого ковра.

Правый берег Волги – высокий, скалистый, обрывистый, с крупной галькой вдоль воды. Его называли горной стороной. Здесь стоял город Свиязь (Свияжск) – несколько домов вокруг Богородицкого мужского монастыря. На левом берегу – пологом, низком и песчаном стояла Казань.

Струги причалили к Казани – бывшей столице Казанского ханства. На месте старой крепости как раз возводили новую из тринадцати башен и белоснежных крепостных стен. Казань уже была русским городом. Однако на улицах по-прежнему было много татар.

- Может быть здесь убежать? Затеряться среди местного населения? – все ещё думала о побеге Ельякша.

- Но теперь я не одна, у меня – сын. – Она отговаривала сама себя.

Неожиданно вспомнила свою клятву, которую она дала себе вскоре после отплытия из Астрахани, что обязательно доедет до Москвы.

- Я не стану нарушать клятвы, – подумала она, – я обязательно узнаю, зачем меня везут в Москву.

Был конец сентября. Погода продолжала портиться. Утренние холодные туманы стелились над рекой, забираясь под одежду. Вечера тоже стали холодными. Гребцы надели суконные кафтаны и рукавицы.

В Казани Ельякша впервые за всё время пути сошла на берег, оставив Юрашты на попечение служанки. Вместе с сестрой Ертаганой они, одетые в тёплые халаты, направились сначала к месту строительства новой крепости. Затем, убедившись, что строительство идёт своим чередом, они отыскали лавку со сладостями. Здесь купили медовую пахлаву, вкус которой уже стал забываться.

Погуляв по городу часа два или три, они повернули к берегу Волги – становилось холодно. На берегу возле стругов их уже ждала перепуганная Амиля – Юрашты проснулся и плакал. Сёстры быстро разошлись по своим стругам.

Когда Ельякша поднялась на борт, увидела умилительную картину. По палубе туда-сюда расхаживал Иван, держа на руках маленького Юрашты. Он ему что-то напевал, а ребёнок улыбался в ответ.

- Солнышко, солнышко, сладко засыпай, только завтра, солнышко, встать не опоздай! – услышала она старинную казачью песню, подойдя поближе.

Она поняла всего несколько слов, которым её научил Иван – солнышко, сладко и завтра. Ельякша улыбнулась – Иван выглядел так по-домашнему. Он был босиком, несмотря на холодную палубу. Рукава его рубахи была закатаны выше локтя, а ворот, расшитый узором, был открыт, слегка обнажая грудь.

Она подошла сзади очень тихо и остановилась в нерешительности – боялась испугать Ивана, пока на руках у него был её сын. Иван продолжал укачивать ребёнка, но вдруг остановился, поняв, что за спиной кто-то стоит. Он обернулся.

- Простите ради бога, – голос его задрожал от волнения.

- Всё в порядке. Спасибо Вам, – улыбаясь, ответила Ельякша.

Иван передал ей ребёнка и с опаской посмотрел на «чердак», но увидев, что кормчего там нет, успокоился и занял своё место возле каюты возлюбленной.

В этот момент на борт струга поднялась Амиля.

- Ты не смогла успокоить ребенка? Что ж ты за женщина такая? – проворчала Ельякша, но тут же улыбнулась, вспомнив Ивана с младенцем на руках.

Когда Казань скрылась за поворотом, Иван понял: Волга несёт их не просто к Москве – к развязке. Он даже не сможет стать для неё простым слугой.

После Казани опять начались мели. Ватага бурлаков продолжила свою работу. На палубе стало не просто прохладно, а очень холодно. Поэтому бурлаки уже не тащились, как раньше, а под песню «Эй, ухнем» довольно быстро проводили струги против течения.

Вечером причалили к берегу, чтобы сделать небольшой ремонт на струге Ертаганы. Все вышли на берег, даже дети. Гребцы, как всегда, разожгли костёр, и все потянулись к теплу.

Только Ельякша осталась возле своего струга. Он отделял её от костра. За общим разговором никто не заметил, что Ельякши с ними нет. Она стояла в темноте одна, вспоминая огоньки жаровни в комнате матери. Там было тепло и уютно не только от этих огней, но в первую очередь – от материнской любви. Мягкие мамины руки гладили её по голове. Мама приговаривала:

- Ты самый лучший ребёнок на свете!

Ельякша подумала о Юрашты и пошла к костру, но не дошла – путь преградил Иван.

- Не ходите одна в темноте. Мало ли кто может повстречаться. – Он хотел взять её под руку, но не осмелился. Просто пошёл рядом.

Чебоксар

Через несколько дней достигли города Чебоксар. Местные жители – чуваши – называли его Шупашкар. Их язык был не понятен Ельякше. Тем не менее, всем ханшам понравилась национальная одежда, сшитая из конопляной ткани и отбелённая до слабо-серого цвета, а иногда – до абсолютно белого.

Однако местные люди смотрели косо на вновь прибывших. Многие собрались на берегу возле каравана стругов. Они что-то выкрикивали и показывали руками на струги. Это не понравилось не только пассажирам, но и кормчим, и охранникам. Поэтому было решено долго здесь не стоять, и быстро убираться отсюда. Охранники только пополнили запасы муки.

Караван стругов продолжил свой путь.

Новгород Низовский

Через две с половиной недели подошли к Новгороду Низовскому. Началась вторая половина октября. Холодный порывистый ветер гнал по воде первые льдинки. Все стали утепляться. Ханши достали меховые накидки и шапки. Иван надел казачий кафтан, шапку из лисьего меха и сапоги. Ельякша достала из большого сундука тёплый халат, меховую накидку, стёганые шаровары и сапоги.

С воды отрывался дивный вид на красно-каменный кремль на высоком берегу. Струги подошли к берегу, но сойти на берег пассажиркам и их охранникам не позволили – слишком крутой подъем.

На берег сошли только по одному кормчему с каждого струга. Им было поручено пополнение запасов еды. Вернувшись часа через три с мешками еды на плечах, кормчие рассказали, что на противоположном низком берегу работает ярмарка. Там продают и одежду, и обувь, и сладости. Было решено, что по одному человеку со струга могут посетить ярмарку и закупить сладости для ханш, молоко для детей и белого вина (водки) для гребцов и кормчих.

Суда переплыли на противоположный низкий берег в том месте, где в Волгу впадает Ока. Ярмарка поразила яркими огнями и шумом. Толпы купцов и покупателей переходили от одного лотка к другому, кто продавал, а кто покупал. Люди были одеты в разнообразные национальные костюмы, и походили на муравьёв, тащащих на себе немалые грузы.

К вечеру волонтёры, в составе которых был Иван, вернулись далеко не с пустыми руками. Они катили перед собой большую телегу с говядиной, овощами, хлебом, молоком для детей, солью и сладостями. Ханши были очень удивлены, увидев большие заострённые вверху головы белоснежного сахара.

Пока кормчие делили добытое по трём стругам, ханши, их служанки и охранники, укутавшись в тёплые одежды, смотрели и слушали ярмарку со своих стругов. Их поражало веселье, которое происходило на ярмарке. Помимо торговых рядов там были лавки с горячительным. Довольные купцы, кто хорошей продажей, а кто добротными покупками, то и дело заходили в лавки и через некоторое время чуть ли не выползали из них.

Всем сразу захотелось есть. Служанки и кормчие начали готовить ужин. Вскоре все не просто наелись, а объелись и отошли ко сну. Иван как всегда уснул под дверью каюты Ельякши.

Первая любовь

Утром Ельякша выглянула из каюты и встретилась с Иваном, который резко вскочил от того, что его толкнула дверь. Они оба засмеялись, но тут же притихли, вспомнив про кормчих на «чердаке». Иван развернул перед Ельякшой сверток, на котором лежала позолоченная подвеска в виде сердца. Он показал, что она открывается. В ней лежал чей-то локон.

Ельякша удивилась, но он показал на свою голову, сказав:

- Это мои волосы. Можно я срежу немного твоих волос? – он достал точно такой же медальон.

Она поняла его и даже обрадовалась такому интересному способу обменяться волосами – почти породниться.

Он ножом срезал небольшой локон и положил его в другой медальон. Затем надел медальоны ей и себе на шею. Когда он склонился возле её шеи, чтобы срезать локон, Ельякша почувствовала его жаркое и частое дыхание. Ей нестерпимо захотелось прижаться к его губам своими губами. Она уже сделала движение навстречу его лицу. Но он опередил её, слившись с ней в жарком и долгом поцелуе. Их губы встретились так же неожиданно, как волна бьёт в борт судна. Соль на её губах была от слёз или от реки – он так и не узнал. Просто слизывал соль с её лица, щёк, глаз и губ.

Она знала: этот поцелуй – шаг в пропасть. Но разве можно устоять, когда вся Волга вокруг словно замерла, ожидая их прикосновения?

Ельякша подумала:

- Нельзя же мне, – но не отстранилась.

Напротив, она чуть приоткрыла губы и сразу почувствовала на них его язык. Она коснулась его языка своим, и горячая слюна его потекла ей в рот. Она не сплюнула слюну, а, неожиданно для себя, выпила её.

- Теперь навсегда, – подумала она и хотела уже отстраниться, но услышала его глухие слова:

- Я тоже хочу… пить.

Их поцелуй был долгим. Они пили и пили, касались языками и снова пили, крепко обнимая друг друга.

Обоим казалось, что время летит слишком быстро. Им не хотелось расставаться. Ельякша ловила его запах, а он упивался её ароматом.

- Ванечка, милый, – шептала она.

- Родная моя, – вторил он.

Его губы были тёплыми, как летнее солнце, но в груди у неё застыл лёд. Что, если кто-то их видел? Что, если теперь её ждёт не Москва, а позор?

Его тело напряглось, как тетива лука, от столь близкого её присутствия, но …

- Иван, поднимись ко мне, – раздался сверху, как гром среди ясного неба, голос кормчего.

Влюблённые резко, прыжком, оторвались друг от друга. И оба поняли, это – конец.

Ельякша быстро нырнула в свою каюту, где Амиля переодевала Юрашты. Ельякша ещё долго прижимала ладонь к губам – они всё горели, как будто Иван оставил на них след, как от огня. Она чувствовала вкус волжской воды на его губах.

Это был её первый настоящий поцелуй. До этого были только ласковые поцелуи родителей или Гульчачак – любимой жены её отца. А больше её никто не целовал. Бывший муж хан Дервиш-Али сам никого никогда не целовал, но требовал, чтобы целовали его в те места, на которые укажет. Она вынужденно целовала его, пытаясь крепче сжать губы. Эти поцелуи были ей противны.

Этот же поцелуй с Иваном был как глоток свежего воздуха, как прохладный стакан воды в летнюю жару.

В ответ на приказ кормчего Иван, опустив голову, медленно пошёл на «чердак» к месту своей казни.

- Я не хотел пугать вас, уж больно горячо вы целовались. Но ты нарушил запрет – я перевожу тебя на другой струг. Выбирай – к Ертагане или к Ханзаде.

Вместо ответа Иван вдруг упал на колени перед ним, крепко обхватив за ноги.

- Я обещаю… Я больше не буду … Я случайно… – молил он.

- Встань, – сказал Василий. – Негоже казаку на коленях ползать. Виноват – терпи.

Вдруг Василий улыбнулся, вспомнив, как сам в юности был влюблен в купеческую дочь Марину. Он вспомнил ночные поцелуи с ней, её податливое тело, когда он обнимал и крепко прижимал к себе. Тогда ему запретили с ней общаться. Купец хотел передать его правосудию, но за немалые деньги, которые заплатил ему Василий, просто выгнал со службы.

- Да, какое там, – сказал Василий, продолжая улыбаться. – Я же вижу – любовь. Только впредь не надо при всех-то. Все ведь видели, думаю, и на других стругах тоже – рядом стоим. А ежели все так станут? Ну, решат, раз тебе можно, то и им. Если не с ханшей, так со служанкой. Молчишь?

Иван чуть не плакал от горя, но каким-то чутьем понял, что кормчий не станет его наказывать строго. В тоже время он был уверен, что его переведут на другой струг.

- Давай сделаем так. – Продолжил Василий. – Ты переходишь на другой струг к Ертагане. Ханзада тебя сожрет, а эта… Ну, а Ертагана, если не будешь спорить, может, и расскажет что-нибудь о твоей разлюбезной. На остановках можешь подниматься на её струг. – Василий жестом показал на каюту Ельякши. – Но только, если все ушли в город, и чтобы никто ничего не видел.

Иван дрожал всем телом, не зная, что ответить Василию.

- Соглашайся, – снизу послышался робкий голос Ельякши.

Кормчий засмеялся в голос. Он перевесился вниз и увидел широко раскрытые, то ли от страха, то ли любви, глаза ханши, горящие зелёными огнями. Погрозил ей пальцем. Сердце у неё чуть ни оборвалось от страха – она не знала, что означает этот жест. Увидев её страх, Василий увлек Ивана вниз к каюте.

Когда они спустились, она стояла в каюте, но взволнованно смотрела на них через окошко двери. Василий жестом показал – выйди. Она вышла и спряталась за спиной Ивана. Крепко прижалась грудью к его спине, обняв его сзади за талию и с удовольствием вдыхая запах потной рубахи.

- Ну, что с вами делать? – В голосе кормчего послышались нотки доброты. – Раз такая любовь, может, ты будешь пускать его в каюту?

Василий показал пальцем на Ивана и на каюту, а еще пальцами показал, будто кто-то шагает туда.

Ельякша поняла и улыбнулась.

- Амиля будет гулять с Юрашты на берегу? – заинтересованно спросила она.

Василий кивнул и пошел наверх исполнять свои обязанности.

- Правда, пустишь в каюту? – спросил Иван.

- Пущу, – робко ответила она, смутившись.

Гребцы, сытые ещё с вечера, бодро взялись за вёсла, благо в этом месте была большая вода от слияния двух рек. Струги тронулись с места, но по Волге не пошли, а свернули к Оке.

Ока была много уже Волги, но в месте её слияния с Волгой была глубокой, так что какое-то время шли на веслах. Однако чем дальше продвигались, тем холоднее была погода. На воде появилась ледяная кашица, а вскоре Ока замёрзла наглухо, будто сама судьба решила охладить их пыл. Уже стоял ноябрь. Продвижение на вёслах стало невозможным.

На новом месте

На новом месте – на струге Ертаганы – Иван уже не мог спать под дверью каюты. Теперь его место было под навесом в центральной части палубы – не рядом с каютой.

Ертагана даже не взглянула на него – лишь зло бросила через плечо:

- Спать будешь у борта. И если расскажешь сестре, что я тебе хоть слово сказала – сама придушу тебя во сне.

Она ушла в каюту и легла на топчан, но не смогла уснуть – грешные мысли мешали.

- Чем же я хуже Ельякши? Я всего лишь на три года старше её. Мне двадцать один, а я до сих пор так и не узнала, что такое настоящая любовь. С Дервишем-Али спала из подчинения, без любви. Да, и не спала вовсе. Он просто подходил сзади, нагибал и делал своё дело, даже не прикоснувшись к моему телу. А этот русский Иван красив, хорошо сложён, у него крепкие руки, а голубые глаза… Но… – он влюблён в Ельякшу. – Безнадёжно думала она.

Вечером она решилась и неожиданно подошла к нему, одиноко сидящему у борта.

- Ты знаешь, почему она так сильно ненавидела Дервиша-Али? – вдруг сказала Ертагана в темноте. – Не из-за обязанностей гарема. А потому, что он называл её мелкой – Ельчакшой, а ещё маленькой лисой. А она терпеть не может, когда смеются над её ростом…

Иван стиснул зубы. Эти ненужные подробности про обязанности женщины в гареме вдруг сделали Ельякшу – такой далекой и недоступной. За её спиной как будто вырос хан, которому она до него принадлежала. Ему привиделось, что хан делает с Ельякшой то, чем обычно занимаются в постели мужчина и женщина. Только, казалось ему, хан делает ей больно и в каком-то извращённом виде. Он имел на это право – ведь он хан, а она – всего лишь вещь для его утех Гнев и ужас одновременно заполнили сердце Ивана. Он стиснул свой кинжал так крепко, что металл рукояти впился в его руку, поранив её.

Ертагана села рядом с ним:

- Ты поранил руку… – миролюбиво заговорила она. – Дай перевяжу. Не бойся, я не сестра – кусаться не буду.

Иван молча протянул ей раненую руку. Она слизала кровь с руки и перевязала её лентой, которую оторвала от подола своей нижней рубашки.

- Ты за что её так не любишь? – неожиданно задал вопрос Иван.

- А за что мне её любить? В детстве отец любил её больше, чем меня, во всем ей потакал, а на меня у него времени не хватало. И Дервиш-Али просто сходил с ума от неё, – язвительно произнесла она, специально напомнив Ивану, что он у Ельякши не первый.

Иван молча слушал. Он хотел задать вопрос о детстве Ельякши.

- Ты совсем не такой, как наши мужчины, – Ертагана резко изменила тему разговора, намеренно касаясь его руки. – Они орут, как ослы, когда злятся. А ты… молчишь. Интересно, о чём ты думаешь сейчас?

Она придвинулась к нему, но он аккуратно отодвинулся:

- О том, почему ваша сестра боится пауков. Вы же обещали рассказать.

- Ах да, сестра! – она засмеялась слишком громко. – Всегда сестра…

Он хотел встать, но потом решил дослушать рассказ Ертаганы до конца.

- Ты никогда не посмотришь на меня, да? – она неожиданно перевела разговор в иное русло.

Ертагана сидела, скрестив ноги, и жевала курагу. Взгляд её с неприкрытым интересом скользил по Ивану – от загорелой шеи до… кончиков пальцев на ногах.

- Та-ак… Русский… – протянула она. – А, правда, что у вас все мужчины… холодные?

Иван смутился, делая вид, что не понимает намёка:

- На севере без шубы замёрзнешь. Вот мы и привыкли.

- Глупости, – она бросила косточку за борт. – Ты совсем не холодный. Я видела, как ты на мою сестру смотришь.

- Ты думаешь, я не понимаю? – она внезапно схватила его за запястье и притянула к себе. – Ты терпишь мои вопросы только ради неё!

- А Вы… отвечаете на них только ради меня? – осторожно высвободился Иван.

Она рассмеялась:

- Нет. Ради себя. Мне нравится, как у тебя дрожат веки, когда я говорю о ней. Ты смотришь на неё, как голодный волк.

Иван не знал, как себя вести. Уйти – значит разозлить Ертагану. Остаться – предать Ельякшу. Выбор между страхом и желанием сдавил горло, как петля.

Ертагана вдруг резко распахнула халат. Иван ахнул – перед его лицом вздымались её тяжёлые груди, подёрнутые каплями молока, будто смеялись над его немощью.

Он ненавидел себя за то, что не мог отвести глаз.

Она знала, что её тело пахнет молоком – этим чистым, детским запахом, смешанным с её собственной жаркой сладостью. Игра на грани материнского и греховного делала её власть над ним почти абсолютной.

Когда она наклонилась ближе, он почувствовал пряный запах её кожи и то, как собственное тело его предательски откликается.

- Всего один миг, – мелькнуло в голове.

Он уже представлял, как его губы сомкнутся вокруг соска, язык почувствует его молочный вкус. Его пальцы готовы были впиться в упругие бёдра. Всё тело его напряглось, словно тетива лука, и потянулось к Ертагане, делая его безвольным перед ней …

В этот момент раздался вой волка – нечеловеческий, ледяной. Будто сама река предостерегала его. Огонь в его жилах сменился дрожью. Он отодвинулся от Ертаганы. Она же, не спеша и не прикрывая грудь, провела ногтем по его дрожащей губе:

- Какой же ты... воспитанный. Жаль.

Ещё нетвёрдыми ногами он встал. Желание испарилось, как капли воды на солнце.

Ертагана поняла – этот казак никогда не станет её, но сломать его упрямство было слаще, чем обладать. Она встала, прикрыв грудь, и нарочито громко и язвительно сказала:

- Пойдем-ка, дорогой, отведёшь меня в каюту спать.

- Что она делает? – с ужасом подумал Иван.

- Постой. Хочу рассказать тебе о моей сестре, – остановил её Иван.

- Мне не интересно. – хотела уйти она.

- Она была такой же вспыльчивой, как Вы…

Эта фраза охладила пыл Ертаганы. Она сжала кулаки – её ногти впились в ладонь. Да, она дразнила его, потому что впервые за годы кто-то смотрел на неё... а не сквозь.

Она развернулась и уже спокойнее направилась к своей каюте. Иван вынужден был под усмешки гребцов проводить Ертагану до каюты.

Ревность и примирение

На последней стоянке перед волоком по Оке Иван тихо спустился со струга Ертаганы и быстрыми шагами пошёл к Ельякше. Василий, дежуривший на «чердаке», сделал вид, что не заметил его. Однако взглядом проследил за ним, чтобы, не дай бог, тот не столкнулся, с кем не нужно было сталкиваться. Убедившись, что Иван благополучно добрался до струга Ельякши, Василий продолжил своё дежурство.

Иван приоткрыл дверь в каюту, затаив дыхание. Ельякша сидела у жаровни, расчесывая волосы серебряным гребнем – его подарком. Она впервые за несколько месяцев чувствовала себя уязвимой. Увидев Ивана, она не удивилась – лишь отодвинула в сторону люльку с Юрашты.

- Василий разрешил? – спросила слишком спокойно.

- Разрешил проверить, не нужна ли помощь с... – он запнулся, заметив её взгляд. В нём не было радости.

- Помощь? – Ельякша положила гребень на колени. – Как та, что ты оказал Ертагане сегодня? Я видела, как она выходила из твоего навеса... С распущенными волосами.

- Она... это не... – Иван покраснел. – Просто принесла ужин.

- И, конечно, случайно порвала платье? – её голос дрогнул. – У нас в гареме таких «случайностей» не бывало.

Иван понял, что она видела гораздо больше, чем он думал. Он опустился перед ней на колени, пытаясь руками обхватить её ноги. Вдруг он осознал, что его тело впитало аромат сандала, когда он вдыхал его от горячего тела Ертаганы.

- Она наклонилась, когда подавала миску... Пуговицы... – он сглотнул, вспоминая, как сладострастная белая грудь Ертаганы стояла перед глазами.

- Я отвернулся. Клянусь. – Соврал он.

- Но не сразу, – прошептала Ельякша.

Тишина. Потрескивание углей. Потом она неожиданно рассмеялась – жёстко, почти истерично:

- Бедный Иван. Теперь ты знаешь, каково это – быть купленным товаром.

Внезапно она вскочила, опрокинув жаровню. Угли покатились по полу, осветив их лица алым. Ельякша хладнокровно растоптала угли подошвой сапога.

- Ненавижу её! Ненавижу, что ты видел её! Ненавижу, что...

Он не дал договорить – схватил за плечи и прижал к стене. Не поцелуй – столкновение телами, губами, зубами, дрожью. Она сопротивлялась ровно до того момента, пока её руки не вцепились в его рубаху, намеренно пытаясь порвать ткань. Порвать ей не удалось, зато она вырвала все пуговицы и разгоряченными губами впилась в его грудь чуть ниже соска.

- Вот, – она дышала прерывисто. – Теперь ты и мой.

Иван подался чуть вперед, к ней. Он чувствовал, как в нём растёт желание обладать ею…

За дверью раздался кашель Василия. Они замерли.

- Уходи. – Ельякша оттолкнула его, поправляя платье. – И передай сестре... что аромат сандала слишком резок.

Иван, ещё дрожа, шагнул к выходу. В последний момент она бросила ему вслед:

- И пусть шьёт крепче. А то в Москве и не такие морозы бывают. Там её ждёт ханский… Нет – царский гнев.

Это была и угроза, и обещание – она борется за него.

Иван вернулся на струг Ертаганы и лёг на палубе, закрыв лицо руками. Он невольно сравнивал большую, манящую к себе, грудь Ертаганы с маленькой грудью Ельякши, которую он случайно увидел после родов. Теперь он был зажат между двумя огнями: Ельякшой, которую нельзя видеть, и Ертаганой, которую нельзя отвергнуть.

Он ненавидел себя за то, что тело предало его, но ещё больше – за тайное удовольствие от этой игры.

Перед сном Иван вынул медальон с локоном Ельякши. Волосы пахли степью и дымом – как будто в них застыла сама Волга.

- Теперь и ты моя, – эхом звучали слова.

Но в темноте ему чудился иной шёпот – Ертаганы, обещающей: - Москва всё изменит.

Глава 4. Замерзающая любовь на Муромской дорожке

Волок до Мурома

Ока замёрзла так резко, будто кто-то вылил на воду чашу с проклятьем. Струги вмёрзли в лёд, словно кости в горле. Гребцы ругались, пробуя пробить путь шестами.

Иван же смотрел только на одно – на чуть приоткрытую дверь каюты, где Ельякша кормила сына. Он знал: их дорога кончилась. Оставалась только Муромская дорожка – узкая, как лезвие ножа…

Гребцам пришлось взять в руки топоры. Они пытались вырубить струги из ледяного плена. Гулкое эхо от ударов разносилось далеко – казалось, это стучит сердце реки.

Работа заняла несколько часов. Слава богу, лёд ещё не был таким крепким, как зимой. Он был неровный, будто его крошил невидимый великан. То вдруг открывались прозрачные участки – сквозь них Ельякша видела, как подо льдом медленно плывут тени огромных рыб. То попадались торосы – ледяные гребни, о которые струги царапались, как кошки о дверь.

Пока рубили лёд, пассажирам было велено сойти с бортов. Ельякша, едва ступив, поскользнулась, чуть не повредив ногу. Иван подложил ей под ноги свой тулуп. За такой тяжёлой работой ему не было холодно. Она на несколько шагов отошла от струга и развернулась к нему спиной, чтобы ледяные осколки не попадали в лицо. Рядом с ней стояла Амиля с Юрашты на руках.

- Дай мне ребенка, – сказала Ельякша, – а то уронишь невзначай.

- Лучше я буду держать, я крепче Вас, – ответила служанка и переложила ребёнка удобней.

- О, ты не знаешь, какая я выносливая и крепкая. С детства приучена.

- Лёд – он как люди… сверху крепкий, а внутри – пустоты, – хрипло сказал кормчий Пётр, проверяя дорогу шестом.

Ельякша стала думать об Иване:

- Как он здесь оказался? Его же перевели на другой струг. Вот, дурачок, его могут поймать.

Она осмотрелась вокруг, но увидела Ивана возле струга Ертаганы. Та заметила разорванную его рубаху и усмехнулась:

- Ах, вот как… Ну, что ж, сестра всегда хорошо дралась. – Она провела ногтем по его рубахе – там, где ткань порвалась от ярости Ельякши. – Сестра всегда метила в сердце... Жаль, что твоё уже занято.

Освободившись от оков реки в начале пути, караван двинулся по бесконечной ледяной пустыне в сторону Мурома.

Лёд на Оке вставал неровно – у берегов уже достаточно крепкий, а на середине ещё хрупкий. Первым пустили санный обоз с припасами – проверять путь. За ними тащили струги. К ним приладили волокуши из сырого дуба, от чего лёд под стругами не скрипел, а стонал низко, как больной зверь.

Ханские струги теперь тащила отдельная артель из ссыльных татар – полоняниках на зимней тяге – человек по двадцать на каждый струг. Ледяной ветер в лицо, колючий снег и мелкие льдинки заставили людей надеть по два теплых халата, ватные шаровары и рукавицы. Лицо они замотали тряпками, поверх которых надели ватные шапки.

Ельякша надела на себя два тёплых стёганых халата, стёганые шаровары, шерстяные носки – на одном из них оказалась дырочка на пальце, но зашить было нечем. На голове – войлочная шапка, надетая поверх шерстяного платка, закрывающего лоб. На плечах меховая накидка, закрывающая плечи и спину. Мех воротника приятно щекотал щёки, но в сильный мороз – замерзал и превращался в множество сосулек.

Служанка Амиля подсунула под воротник домашнюю хлопчатую ткань, чтобы легче дышалось, Словом Ельякша была укутана так, что оставались одни глаза. В мороз ресницы покрылись инеем.

Иван, когда увидел её в таком виде, сказал с улыбкой:

- Ты, как снежная баба. Только у той шуба снежная, а тебя ватная и меховая. Позволь-ка, сниму иней с ресниц.

Он подошёл к ней и горячим языком провёл по ресницам – они мгновенно растаяли, словно под жарким солнцем. Сделал он это, даже не подумав, что их могут увидеть – и ушёл в оцепление.

Увидела Ханзада – и тут же донесла Василию, обвинив Ельякшу в связи с холопом.

- Это не хорошо – грозным голосом сказал Василий, - Нужно пресечь. А Вы оденьтесь теплее – замёрзните.

Когда Ханзада ушла, Василий подумал:

- И что мне теперь делать с её обвинением?

Поразмыслив, он решил, что делать ничего не нужно. Холод и приближение к Москве сами сделают, что нужно – остудят эту, возникшую в дороге, случайную любовь.

- Да, и не любовь это вовсе, – думал он, – а мимолётное увлечение от нечего делать. В дороге всякое случается.

Впереди каждого струга шли два ледореза с топорами – выравнивали путь. Под днище подкладывали мёрзлые шкуры – для лучшего скольжения.

Татары-полоняники шли, привязанные к стругам кожаными ремнями. Когда один падал, другие тащили его, пока он ни вставал.

Иван, как охранник, шёл с краю, подбирая ослабших. Его рукавицы, изодранные до дыр, были в крови от обледеневших верёвок.

Заснеженные берега Оки напоминали спящих великанов под белыми саванами. Вороны кружили над караваном – Ельякше казалось – это духи предков следят за ними.

Переход до Мурома занял три дня. У стен Спасского монастыря их встретили местные сторожа.

- От Мурома до Рязани – три дня доброму коню, – сказал старый монах, – да только вам с вашей поклажей и недели мало. Остерегайтесь трёх мест – Крутояра, Чёртова плёса да Разбойничьего брода...

Передвижение по бесконечной ледяной пустыне

.

Что было самым неприятным для ханш, так это необходимость расставания с созданным за эти месяцы уютом в каютах. Сейчас же их пересадили в обитые изнутри мехом повозки на санях. Повозки имели очень низкую посадку надо льдом, отчего полы были слишком холодными. Приходилось всё время быть в меховым унтах, не снимая их ни днём, ни ночью.

Ханши ехали со служанками. Для детей, Гюльназ, Ахмета и Юсуфа, была выделена отдельная повозка, в которой вместе с детьми ехала русская нянька, нанятая в Новгороде Низовском. Ельякша взяла Юрашты в свою повозку.

Ханзада потребовала отдельный возок для своей дочери – мол, негоже ханской крови с холопами ехать. И нельзя девочке быть рядом с мальчиками. Кормчий молча указал на обледеневшие трупы лошадей вдоль берегов – новых взять было негде. Пришлось ей смириться, но она не взяла дочь в свой возок.

На открытых санях везли доски, топоры и прочий инструмент. Сундуки, обитые кожей для лучшего скольжения, тащили по два бурлака.

Какой-то голландский купец, заприметивший с берега караван, записал в своём дневнике: «Русские возят суда по льду как проклятые – падают, замерзают, но не останавливаются».

Ельякша, подняв полог возка, увидела, как по голому льду, согнувшись в три погибели, двадцать человек тащили её струг. Пустой. Без парусов, без ковров, без того уюта, что она создала за месяцы пути. Только чёрное дубовое брюхо, скользящее по ледяным рубцам.

Нанятые охранники шли цепью по бокам каравана. Среди них был Иван.

Муром

В Муроме устроили большую стоянку, чтобы посетить Спасо-Преображенский мужской монастырь, – ханшам стало интересно узнать о вере народа, среди которого им придётся жить.

Предварительно кормчий Василий, собрав их всех вместе, разъяснил:

- В Муроме, когда-то давно, жил богатырь Илья Муромец – чудотворец. Он с детства не мог ходить, но по достижении тридцати лет сам себя вылечил, получил силу и пошёл воевать за Русь. Он уже умер, к сожалению.

- Можем зайти в один из мужских монастырей, и вы сами увидите различия между вашей верой и нашей.

- Почему всё знаешь? – недоверчиво спросила Ханзада.

- Не впервой. Здесь хаживал уже ни раз.

- Хорошо. Зайдём. Интересно посмотреть, – согласились ханши.

Ертагана спросила с интересом:

- Монастырь то мужской? Совсем ни одной женщины?

- Совсем ни одной, – вторил ей Василий. – Им нельзя с женщинами общаться – монахи.

- Как же они без женщин обходятся? – опять задала вопрос Ертагана.

- Они любят Господа Бога, – ответил Василий так, что даже Ханзада прикусила язык.

Зайдя в православный храм, ханши раскрыли рты от увиденной красоты. На стенах висели иконы в золочёных рамах, перед ними горели свечи, отбрасывая огоньки на лики, отчего те казались живыми. Перед алтарём – высокий в два ряда иконостас.

Мимо них прошёл старый монах. Увидев Ельякшу, он приблизился к ней и тихо, почти загадочно произнёс:

- Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, – процитировал Библию монах, глядя прямо в глаза Ельякши, как в душу.

Она не разобрала слов, но ощутила, как рубин на её амулете вдруг стал ледяным. Она машинально сжала амулет – острый холод пронзил ладонь, но боль была приятной. Как последнее напоминание о том, что она ещё жива.

- Очень красиво – сказала Ертагана по выходе.

- А почему у них люди на досках нарисованы? Лица у них – живые, будто смотрят на тебя, – вторила ей Ханзада.

- Это не доски. Это – иконы! – торжественно произнёс Василий.

Лишь Ельякша промолчала. Он думала о том, что, наверное, ей придётся ходить в церкви русских.

От Мурома до Рязани

Здесь переход длился уже не три, а почти шесть суток. Ока делала крутую петлю. Поэтому лёд стал толще, но одновременно и опаснее – под ним прятались пустоты от подводных ключей.

Чтобы сократить время пути, шли даже ночью. Факелы бросали кровавые блики на лёд – издали караван казался похоронной процессией.

Ельякша не спала – в темноте ей чудились лица в узорах льда (отец Ямгурчи, Дервиш-Али, мать Тевкель-ханым, даже Иван).

У Крутояра – опасный поворот – струг Ертаганы провалился в полынью. Все бросились помогать – в суматохе Иван на секунду оказался рядом с Ельякшой. Они не сказали ни слова, только коснулись руками. Он сунул ей в руку ледяную фигурку – вырезанного изо льда коня (символ побега?), которую носил в мешочке с тех пор, как Ока начала замерзать – надеялся подарить при прощании. Ельякша дала этого коня Юрашты. Тот начал лизать его. Амиля выхватила фигурку из его рук:

- Что Вы? Простудится ведь. – С укором сказала она.

А Ельякша подумала, что из Ивана мог бы получиться хороший отец.

Ледяной конь таял на её ладони, как таяли их последние дни на Волге. Ей вдруг захотелось крикнуть:

- Бегите! – но куда? – Она поняла, что побега не будет.

Сколько видели глаза – всюду холодный серебристо-белый лёд. Он был крепче её свободы. Она вдруг увидела предстоящее расставание. Её стало очень горько, и она повторила, как припечатала:

- Мне нельзя!

Ледяная фигурка растаяла, оставив на ладони маленькую лужицу, которую она стряхнула с рук. Ей ничего не оставалось, как только вспоминать.

Она вспомнила каждый их поцелуй. Особенно тот, когда Иван слизывал соль с её лица и губ. От этого воспоминания тело её заныло и странно выгнулось, будто он ухватил её руками. Она впервые в своей жизни поняла – тело требует мужской ласки. Не только губы – всё тело.

- Он всего лишь простой казак. – Успокаивала она сама себя. – Меня везут к русскому царю. Зачем? Может быть за этим?

Ей стало страшно.

- Неужели опять любовь по обязательству? Опять притворяться? Может, сразу в воду? И конец.

Она горько зарыдала, зарыв лицо в подушку. Но их путь ещё продолжался.

У Чёртова плёса нашли мёртвого волка – его замёрзшие глаза смотрели в небо. Кормчий перекрестился:

- Не к добру.

Амиля шептала:

- Это не просто охрана ушла, – прошептала Амиля. – Это предупреждение. Волк погиб, защищая свою стаю... а нас некому защитить.

Рязань

После Батыева погрома Рязань долго восстановлялась из пепелища, но так и не смогла стать городом. Она была похожа на большое селос деревянными домами. Каменным был только храм. Делать в Рязани ханшам было нечего. Они остались в своих повозках, где дымились жаровни, только изредка выходили на улицу, чтобы отдышаться и повидаться с детьми. Однако мороз заставлял снова расходиться по своим возкам, теперь уже, чтобы согреться.

Кормчие, по одному с каждого струга, пошли по домам в поисках какой-нибудь горячей пищи. Где-то им удалось раздобыть большой горшок горячих жидких щей с крохами сала на дне. Они вернулись бегом.

Василий первым поднёс горшок к возку, где дрожали от холода дети. Пар от щей поднялся в воздух, смешавшись с дыханием няньки.

Она кормила мальчиков – Ахмета и Юсуфа из ложки, а для Гюльназ отлила в плоскую чашку. Девочка умела сама есть ложкой.

- Несите сюда сына, – сказал Василий Ельякше, – пусть тоже немного хлебнёт тёплого.

Амиля, услышав, бегом метнулась к возку и принесла на руках маленького Юрашты. Она стала кормить ребёнка, аккуратно вливая из ложки в его маленький ротик тёплую жидкость. Он открыл глаза и с жадностью начала пить живительную влагу, будто показывая, что жизнь продолжается.

Амиля шепнула Ельякше, указывая на няньку, которая дула на ложку со щами, чтобы не обжечь Гюльназ:

- Смотрите, как умеет… Точь-в-точь, как моя мать в Астрахани.

Ельякша вдруг остро ощутила, как сильно ей не хватает материнских рук – тёплых, уверенных, знающих, когда нужно подуть на жизнь, чтобы не обжечься. На миг ей показалось, будто мать благословляет их путь.

Она поймала взгляд Ивана: он стоял в стороне, сжимая голые руки. Губы его потрескались от мороза, но в глазах читалось то же, что и у неё – благодарность за эту крохотную каплю тепла в ледяном мире.

Оставшиеся в горшке щи Василий поставил перед ханшами. Они с удовольствием хлебали деревянными ложками уже начавшие остывать щи.

Когда горшок опустел, на дне осталась лишь замёрзшая капустная жилка. Ельякша подняла её и вдруг рассмеялась:

- Похоже на корону. Может, это знак?

- Знак того, что завтра опять будет холодно, – буркнул Василий, но в уголках его глаз дрогнула улыбка.

Гребцы, кормчие и охранники остались без горячего. На холодном пронизывающем насквозь ветру не получалось разжечь костер, а тлеющие жаровни не могли сделать еду горячей. Мужчинам пришлось грызть заледеневшую рыбу.

Оставшиеся без ужина гребцы, переглядывались, но не роптали. Лишь один, самый молодой, шмыгнул носом и отвернулся. Ханзада, заметив это, неожиданно протянула ему свою ложку. В ней оставался глоток щей:

- Бери. Я сыта.

Он замер, будто ему предложили не деревяшку, а золото. Василий хмыкнул:

- Видать, и правда замёрз, коли ханская милость его согрела.

- Он остался голодным, бедный мой Ванечка, – впервые в жизни Ельякша жалела кого-то.

От Рязани до Коломенского

Здесь оказался самый трудный участок пути. Лёд был весь в трещинах – приходилось идти зигзагами. Ссыльные татары начали возмущаться – они совсем выбились из сил. Но стража двумя-тремя ударами плетьми по спинам прекратила едва не начавшийся бунт.

Устали не только бурлаки и охранники, но и ханши. У Ханзады не слушались руки от холода. Она дышала на них, пытаясь согреть. Ертагана стучала ногой об ногу.

У Ельякши от холода треснули губы – она мазала их жиром, и вкус напомнил тот вечер, когда Иван впервые поцеловал её. Она вспомнила жару в Астрахани:

- Вот бы, хоть на часок опять попасть туда – отогреться.

В этот момент рубин на амулете нагрелся так сильно, что ей стало жарко. Она схватила его рукой, боясь выпустить, чтобы не лишиться тепла.

- Ата! Помоги мне идти дальше, ведь не зря ты дал мне этот амулет, – она вспомнила отца Ямгурчи. – Волчья кровь не застывает.

На Разбойничьем броде нашли обледеневшую лодку с трупом. В его руке был нож с гербом Казани.

- За караваном следят. – Подумал Василий.

Он велел молчать, но все поняли: в Москве их ждёт не просто плен, а расправа.

Три дня шли молча. Нескончаемый лёд, мрачное небо, бесконечная белизна – только вороны напоминали, что мир не вымер. Ельякша прятала лицо в мех, боясь, что если крикнет, лёд лопнет и поглотит их навсегда. А Иван... Иван шёл впереди, оставляя кровавые следы. Он не оглядывался.

Наконец показались башенки русских храмов.

Коломенское

- Коломенское! – громко выкрикнул Василий, – осталась самая малость. Но она и самая трудная…

Ельякша вдруг испугалась – приближался не конец пути, а расставание с Иваном.

- Как я буду без него? – думала она. – Может здесь убежать? С ним.

Ей была невыносима сама мысль, что останется без него, без его защиты в этой холодной Москве, перед глазами русского царя. Царь в её воображении был похож на ледяную статую – без глаз, без сердца, только бесконечная холодная мощь.

- Я так не хочу!!! – крикнула она со всей силы.

Но её крик замер в воздухе, превратившись в облако пара. Оно поднялось к небу и растворилось, как её надежды. Впереди мрачным гигантом вставала заснеженная пугающая Москва.Она стояла перед ней, как стена. Не город – гробница. Иван шёл впереди, но его спина была прямее, чем когда-либо. Он уже прощался. А она? Она всё ещё цеплялась за его тень, как за последний лучик солнца перед долгой зимой.

Она сама догнала его. Почувствовав быстрые шаги сзади Иван обернулся и увидел запыхавшуюся Ельякшу. Её лицо раскраснелось на морозе, а в глазах пылал огонь. Он остановился, и она врезалась прямо в его расставленные руки.

Он обнял её. Она потянулась к его губам, но его губы оставались крепко сомкнутыми. Его губы были холодны, как московские камни.

- Прости, – прошептал он, но она уже не слышала.

Только рубин на её груди вспыхнул в последний раз, будто поймал на лету её разбитое сердце. Она медленно пошла прочь.

Он знал: один её шаг к нему – и он зарубит стражу, обрекая их обоих на смерть. Но Юрашты... Мальчик не выживет в бегах.

Ханзада наблюдала, как Ельякша отдернула руку от Ивана.

- Скоро ты узнаешь, что значит быть брошенной, – подумала она.

Глава 5 Прощание с любовью у стен Московских

Расставание с Иваном

Ледяной ветер рвал последние клочья тумана, открывая взору то, что ещё час назад казалось миражом – Москву.

Город вставал из снежной метели, как исполинская крепость: красные стены Кремля, будто вырезанные из кровавого рубина, золочёные купола белоснежных соборов, сверкающие даже под свинцовым небом. С реки Кремль казался живым истуканом – зубцы стен напоминали оскал, а узкие бойницы, как глаза, следили за приближающимися.

Стаи ворон кружили над караваном, предвещая беду. Где-то лаяли собаки. Человеческий речи не было слышно, словно город был пуст или даже мёртв.

Пока работники снимали сундуки, Иван сумел проскользнуть к Ельякше. Они стояли в тени струга, где лёд уже подтаивал, оставляя чёрные провалы.

- Ты… – начала она, но слова застряли в горле. Вместо них – только хруст льдинок под ногами и тихий плач Юрашты, которого она прижимала к груди так крепко, будто могла вдохнуть в него всю свою силу.

Иван молча сжал её локоть. Его пальцы, грубые от холода, теперь дрожали, как в тот день, когда он впервые коснулся её лица у волжских плёсов. Но тогда в его прикосновении была страсть, а сейчас – только лёд отчаяния. Иван передёрнулся – не от холода, от бессилия. Он хотел на прощание сказать ей тёплые ласковые слова, но ком в горле мешал говорить. Ни поцелуя, ни даже шёпота.

Иван прижал её ладонь к своей груди – там, под толстой шубой, стучало что-то тёплое. Сердце? Или та самая подвеска, что он носил все эти месяцы? Но казаки уже тащили его прочь, и Ельякша успела лишь прошептать:

- Волки не прощают слабых... – последние слова их клятвы.

- Я найду тебя, – шептал он так тихо, что слова растворились в воздухе, как пар.

Он уже понимал, что это обещание он не сможет выполнить.

Казаки увели его так быстро, будто растворились в московской метели. Она не успела увидеть, обернулся ли он в последний раз.

Старший кормщик Василий подошёл к одному из встречающих, спросил:

- Струги-то куда ставить?

- Да, оставь здесь. Их сожгут после. Они теперь никому не нужны, – ответили ему.

Василий раздосадовано подумал:

- На кой чёрт мы их тащили? Надо было бросить их на льду и не мучить ни себя, ни работников.

Ворота Кремля

К Ельякше подошёл рослый мужчина в собольей шубе. От неожиданности она поскользнулась и чуть не упала. Устояла, но сердечко подвески, упав на лёд, раскололось на две части. Трещина разделила сердечко ровно пополам – будто сама судьба поставила печать на их любви.

- Великий государь… – прошептала она, глядя на перстни с орлами на руках мужчины.

- Воевода Морозов, – поправил он холодно. – Иван Васильевич ждёт Вас в палатах.

- О, Аллах! Это ещё кто такой? – испугалась Ельякша, сжавшись в комочек. – Уж не палач ли?

Рядом, у повозки, стояли Ертагана и Ханзада. Первая – рядом с сыновьями, которых на руках держала служанка Айша, вторая – обнимая дочь. Все они теперь были просто пленницами, лишёнными даже намёка на былой статус.

- Сестра… – Ертагана сделала шаг вперёд, протягивая руку. Ельякша вцепилась в неё так, что кости хрустнули, но тут же отпустила, боясь расплакаться. Слёзы на морозе превращались в ледяные иглы, а показывать слабость перед московской стражей она не могла. Даже ради сестры.

- Держись, – прошептала Ертагана, незаметно вытирая ладонью её щёку. – Ханская кровь, как и волчья, не замерзает.

Это была старая поговорка их отца. Впервые за месяцы Ельякша почувствовала – они снова сёстры, а не соперницы.

За спиной воеводы зияли ворота Кремля – тёмные, как прорубь. Над воротами возвышалась большая башня, которая представляла собой мощный четверик, покрытый деревянным шатром. Башня была высока – женщинам пришлось задрать головы вверх, чтобы разглядеть её.

- Величие показывает, – подумала Ельякша и шагнула вперёд, ощущая, как лёд под ногами трещит, словно предупреждая: обратной дороги нет.

Ельякша решительно сделала шаг в сторону ворот, подумала:

- Даже имена у русских холодные! Морозов! Человек с таким именем, наверно, очень холодный.

Голос воеводы звучал так, будто слова замерзали в воздухе, падая к её ногам ледяной крошкой.

Она на шаг отошла от него подальше. На ней было надето два тёплых халата. Но мороз пробирал сквозь них до самых костей. Ей стало ещё холодней от одного только имени воеводы.

Амиля шла следом, неся не только Юрашты, завёрнутого в мех, но и узел – всё, что осталось от их прежней жизни.

Где-то за стенами Кремля кричали продавцы кваса и горячих пирожков. Этот звук казался ей смешным – как будто в этом городе ещё оставалось что-то человеческое.

- Квас. Горячий квас, – кричали одни.

- Горячие пирожки с ливером, – кричали другие.

Чем ближе они поднимались по крутому берегу к стенам Кремля, тем явственней были слышны звуки большого города: скрип полозьев саней, крики ворон, окрики стражи. Крики ямщиков:

- По-о-ди-и!

Это этого «поди» становилось страшно, как будто все должны упасть или умереть: и горожане, и они, только что въехавшие в город.

Когда шли под воротами из узла, что был в руках Амели, выпала подвеска сердечком, но Ельякша этого не заметила.

Неожиданно из тени ворот мелькнула знакомая фигура – один из гребцов их струга. Он вложил в её руку записку, пахнущую дымом...

- Он велел передать, – шепнул он, – что будет искать тебя.

И исчез, прежде чем она успела что-то сказать. Его слова пахли дымом и мёдом – точь-в-точь, как поцелуи Ивана в ту последнюю ночь на Волге.

- Зачем? Разве здесь может быть любовь? – подумала Ельякша.

Москва приняла их, как пасть – беззвучно и бесповоротно. Где-то за стенами уже звонили колокола. Колокольный звон, плывший над городом, напоминал Ельякше о другом звоне – том, что звал на молитву в Астрахани. Только там он звучал как обещание, а здесь... Здесь это был погребальный перезвон по всему, что она когда-то любила.

На минуту она остановилась, чтобы взять Юрашты у Амили. Он зашевелился у неё на руках. Она прижала его так сильно, будто могла вдохнуть в него своё дыхание – последнее, что у неё оставалось тёплого. Она почувствовала, как бьётся его маленькое сердце.

Мужчина обернулся и спросил:

- Помочь?

- Нет, нет, – испуганно ответила Ельякша и ещё крепче прижала сына.

Они пошли дальше. Лёд под ногами хрустел так же, как песок под босыми ногами в астраханских садах. Только там он был тёплым и щекотливым, а здесь — колющим, как тысячи игл.

Москва встретила Ельякшу не городом, а холодной любовницей, что раскинула белые объятия, чтобы навсегда разлучить их с Иваном.

Когда бывшие ханши скрылись в воротах Кремля, старший кормщик Василий

Двор Кремля

Внутри Кремля оказалось много строений – в основном белоснежные соборы с золотыми куполами. Параллельно шло строительство новых кремлёвских стен и башен.

Пройдя через Боровицкие ворота, внутрь Кремля, ханши с детьми и слугами оказались на конюшенном дворе – полукруглом, одной стеной примыкающем к стене Кремля. Здесь стояло здание конюшенного приказа, в ведении которого было всё, что связано с конными делами государства: придворные конюхи, табуны царских лошадей, угодья, отведённые под их содержание, конюшенная казна, состоявшая из драгоценных конских уборов, сёдел, экипажей и саней.

В центе двора конюхи выгуливали коней, поставляемых из Ногайской орды:

- Аргамаки – статные турецкие лошади и ахалтекинцы и Хивинского ханства.

- Бахматы – необыкновенно крепкие лошади, полезные в походах.

- Кони ногайской породы – выносливые и неприхотливые в еде.

- Мерины – русские лошади, выносливые в труде.

- Почему нас ведут задворками мимо лошадей? – сетовала Ханзада. – Мы и у себя дома на них насмотрелись вдоволь.

Воевода не ответил – продолжал вести их за собой. Ельякша, глядя на его спину в собольей шубе, думала:

- Вероятно, он ведёт нас к месту казни. Иначе, чего бы ему так долго молчать. Спаси нас, Аллах!

- Перед нами царские палаты, – голос Морозова вернул Ельякшу к реальности.

Она вздрогнула и увидела теремной дворец, внутрь которого вело высокое крыльцо. Фасад дворца был украшен белокаменной резьбой, многоцветными изразцами и ажурными коваными решётками.

Царские палаты

Они поднялись по лестнице и вошли внутрь дворца.Перед ними предстала анфилада больших комнат со сводчатыми потолками. Стены и потолки были раскрашены разными узорами. Одна из палат была расписана чистым золотом, что поражало воображение,

Ханши осторожно озирались по сторонам. Но любопытство взяло верх над осторожностью. Они подолгу разглядывали росписи на стенах и потолках, пока сопровождающий воевода ни говорил им:

- Проследуем дальше…

Они попали в небольшую палату, где им было велено оставить служанок, детей и свой уже небогатый скарб. Ханши на всякий случай простились со своими детьми, обняв и поцеловав их.

- Береги Юрашты, – сказала Ельякша Амиле. – Вдруг, что со мной…

Она не успела договорить – воевода распахнул перед ними дверь в следующую палату, где на троне сидел русский царь. Воевода склонился перед ним в поясном поклоне. Ханши последовали его примеру.

Царь встал и медленно, словно угрожая, приблизился к ханшам. Он стал внимательно их разглядывать, заглядывая непременно в глаза. От его пристального взгляда Ельякше стало не по себе.

- Какой холодный взгляд, словно лёд, – подумала она.

Но царь вдруг улыбнулся (Известно, что Иван Грозный страдал циклотимией – резкой переменой настроения):

- Ну, что, голубушки, добро пожаловать. Отметим ваш приезд хорошим обедом.

Воевода провёл ханш в соседнее помещение, где за длинным столом, уставленном множеством яств, им предстояло отобедать. На столе стояли закуски из мяса коров, большие блюда с астраханскими осетрами, украшенными кусочками лимонов и веточками зелени. Вареные раки были столь красного цвета, что казались цветами. В глиняных горшочках дымилась уха из нескольких рыб разных сортов, а также мясные супы. Рядом с тарелками стояли большие кубки для вина и других напитков.

Вид осетров напомнил Ельякше о чешуе мёртвой рыбы, выброшенной на берег Волги после бури. Даже запах лимона, обычно такой свежий, теперь казался ей кислым, как страх.

Слуги молча подавали ханшам блюда и накладывали на тарелки китайского фарфора. От белого вина (водки) ханши отказали и пили узвар, что-то типа компота.

- Столько много еды, – подумала Ельякша. – а накормят ли наших детей?

Царь сидел по центру стола и улыбался, но в уголках губ таилась усталость – будто он разыгрывал спектакль, где все роли уже надоели.

Ельякша поняла: этот пир – всего лишь пауза перед бурей.

Посмотрев на неё, царь вдруг сказал:

- Не волнуйтесь. Детей и служанок тоже накормят.

- О, Аллах! – в ужасе подумала Ельякша. – Он умеет читать мысли.

Царь, как ни в чём, ни бывало, расспрашивал женщин о жизни в Астрахани. Но ханши ничего толком не могли рассказать, кроме жизни в гареме. Тогда царь, изрядно испив белого вина, сам начал им рассказывать о своих победах.

Он резал осетра кинжалом с рубином в рукояти – капли жира стекали на скатерть, как кровь.

- Казань брал? Брал. Астрахань брал? Брал… говорил он.

От этих слов женщинам стало страшно. В комнате воцарилась звенящая тишина. Ельякша подумала:

- А любовь? Ты и её возьмёшь?

- Теперь нас точно казнят… - думали бывшие ханши.

Золотые кубки сверкали, как слёзы. Царь говорил о победах, а Ельякша думала только об одном поражении – своём. Любовь, которая ещё жила в сердце, теперь была пленницей, как и она сама.

Когда двери палат захлопнулись за ними, Ельякша поймала себя на мысли: если это конец любви, то почему её пальцы всё ещё ищут в складках платья треснувшее сердечко?

Она не думала о том, куда их ведут. Просто шла следом за двумя стрельцами. Они привели во дворец, чуть поменьше царского, но тоже очень красивый. Там их встретил улыбающийся дворецкий.

- Здесь вы будете жить. Будьте, как дома. Сейчас слуги покажут вам ваши палаты.

Откуда-то вдруг появились слуги, и повели каждую ханшу с её детьми и служанкой в отведённые для них палаты.

Войдя в свою Ельякша огляделась:

Три большие спальни – для неё, Юрашты и Амели. Все с большими кроватями под балдахинами. Окна спален выходили в заснеженный двор Кремля. Три туалетных комнаты и одна – столовая.

- Вас кормили? – спросила она Амилю.

- Да, очень много и очень вкусно. Юрашты дали какую-то жидкую кашу.Ма … Ману́ю, кажется. Нянька сказала, что очень полезно для маленьких детей. После каши дали тёплого молока. Юрашты ел с удовольствием, потом уснул. А остальных детей и нас, служанок, кормили осетрами, какими-то раками очень вкусными, мясом. Мальчики Ертаганы ели паштет из печени рябчиков. Я немного попробовала – вкусно. Гюльназ понравились эти самые рябчики. Она съела два. Еще детям дали взбитую с сахаром и яичным белком сметану – просто объедение. Я попробовала всего понемногу.

- Ну, хорошо, иди к себе. Я возьму Юрашты – ответила Ельякша.

- Госпожа, позвольте мне спать рядом с ребёнком. Вы очень устали. Нужно хорошо отдохнуть и выспаться.

Ельякша только кивнула ей в ответ. Ушла в свою спальню и крепко уснула на большой мягкой кровати под тёплым одеялом. Уснула, но даже во сне её пальцы искали на шее подвеску сердечком – ту, что была потеряна в глубоком снегу холодной Москвы, как последний след былой жизни.

Утром солнце, пробиваясь сквозь морозные узоры на окне, осветило следы на подушке – то ли от слёз, то ли от растаявшего снега. Подвеска осталась где-то в сугробе, но её осколки, острые как льдинки, всё ещё кололи ладонь всякий раз, когда она вспоминала голос Ивана.

Солнце напоминало: Иван остался в прошлом, как разбитая подвеска в снегу. Теперь её сердце, хоть и закованное в лёд, хранило каплю тепла – память о том, что когда-то она могла любить.

Эпилог

Три женщины. Три судьбы.

Москва затягивала зиму, как петлю. В окно своей опочивальни Ельякша смотрела, как дворники счищают снег с крыш – белые глыбы падали вниз с глухим стуком, будто хоронили что-то навсегда.

Амиля разожгла камин и принесла чашку мёда с имбирём.

- Госпожа, вам письмо. – Она протянула смятый клочок, пахнущий дымом и смолой.

Ельякша развернула его дрожащими руками. Всего три слова:

- Жду у проруби. И.

За окном завыл ветер – точь-в-точь, как тогда, на Волге. Она сжала письмо в кулаке.

- Значит, он жив. – Подумала она, но уже не ощутила в себе той любви, которую питала к нему когда-то.

Раскрыв письмо ещё раз, она словно увидела черную прорубь во льду. Ей показалось, что Иван хочет утопить её – она бросила письмо в огонь.

- Всё, – подумала с облегчением и уснула.

Ханзада в этот вечер примеряла фату. Её свадьба с князем-воеводой была через неделю. В зеркале она ловила своё отражение и улыбалась – впервые искренне.

В царских покоях смеялась Ертагана, играя с царём в шахматы. Её голос звенел, как лёд под сапогами. Она ещё не знала, что её пешка – уже королева.

Три слезы, упавшие на снег и замёрзшие разными узорами... Одна растаяла, вторая превратилась в яркую снежинку, третья стала жемчужиной в фате невесты.