Ледяные Небеса, цветущий Ад, тысяча ли до весны. Белая цзюань.

Предисловие и Пролог

Неслыханное происшествие в землях двенадцатой обители. О том, чем Огненный Предел отличается от других одиннадцати даосских Вершин.

Шёл первый год правления под девизом «Установление Мира» [1]. Вот и Огненный Предел [焚境 ] — одна из двенадцати обителей, хранивших Поднебесную от тёмных сил, — готовился к празднованию столетия Нерушимого мира среди идущих Путём Совершенствования [2], когда к его вратам прибыли судебные приставы и стража из Линьцзы [3].

Правосудие требовало выдать подозреваемого в преступлении. Дознаватели полагали, что старший ученик Е Цян [冶 强], ездивший за железом на рудные выработки, по пути заманивал деревенских детей в лес, где убивал с особой жестокостью.

Это было настолько неожиданно и неуместно, что стражи обители без лишних слов захлопнули перед приставами ворота. Не в обычаях Двенадцати передавать властям своих людей по первому требованию, в деле не разобравшись. Любой из двенадцати глав скорее уж вывесил бы голову подозреваемого на воротах, чем позволил полоскать имя своей обители в суде.

В это время, пользуясь растерянностью собратьев и наставников, Е Цян попытался бежать, и охрана задержала его. Он упорствовал в нежелании объясниться и молчал. Был ли он виновен сам или покрывал настоящего убийцу, его молчание вкупе с попыткой побега свидетельствовало против него. Дело принимало скверный оборот и для ученика Е, и для Огненного Предела, под белыми стенами которого на горе Лушань [鲁山] на удивление быстро собрались родственники и односельчане убитых детей, требуя возмездия.

Слухи распространялись как моровое поветрие. Недовольных бездействием правосудия и вялостью властей становилось всё больше с каждым днём. Управлявший Линьцзы градоначальник Сюэ [县令薛], хоть и мог применить силу, опасался испортить отношения с обителью, благодаря которой пополнялась вверенная ему казна. Огненный Предел больше сотни лет был оплотом оружейного дела, весь округ обогащался в счёт торговли на особых условиях. И прямо, и через чиновников увещал градоначальник Сюэ главу Огненного Предела выдать подозреваемого ученика властям для допроса и суда: за десять дней в Снежный дворец двенадцатой обители доставили полтора десятка писем.

Глава Бай Юйчэн долго не отвечал на них, что градоначальника не смущало: владыки двенадцатой обители отличались от прочих заклинателей и были на особом счету. Эти отшельники не занимались алхимией, не совершенствовались, не сражались с демонами и тёмными тварями — они и их собратья пробуждали драгоценное духовное оружие.

Пробуждающих прозвали Нефритовыми князьями Огненного Предела и почитали без малого небожителями, что неудивительно: людям являли себя они немногим чаще цилиней [4], жили уединённо высоко в горах и, как говорят, не касались ногами земли. Кроме того, что все известные Пробуждающие оказались мужчинами и родились в янские года[5], в прочем они не были схожи. Ни родословная, ни место, ни время рождения не объясняли их дар, о котором было известно не более, чем сами они позволяли узнать. Своей волей они подчиняли могучие духовные сущности, наделявшие оружие особой силой против иньских тварей[6] и демонов. Меч, копьё, алебарда-цзи, кинжал или даже серп из редкостного драконьего железа — особого сплава с большой частью небесного металла — становились сокровищем с тех пор, как вмещали укрощённый дух.

Металл этот не ржавел, не требовал заточки, был упруг и лёгок. Для его обработки требовалось немалое кузнечное мастерство: даже не пробуждённое, оружие из сплава с небесным металлом единственное было способно разить демонов, благоприятно влияло на ци и высоко ценилось среди идущих Путями Совершенствования. Но после пробуждения оно приобретало свойства необыкновенные, из которых способность летать, держа на себе до двух человек, была самой распространённой.

Прочие свойства духовного оружия зависели от нрава укрощённого духа, за что Пробуждающим порой приходилось платить жизнью. Из девяти князей Огненного Предела пятеро погибли в бою. Прежний глава Цин Юйчу [青玉初], Клинок Весенней Травы [春草剑], прожил 107 лет, из которых правил полвека. И мог править ещё столько же, если б не сгинул в противостоянии яростному духу за копьё Безнадёжность.

Именовались Пробуждающие по пяти драгоценным сортам нефрита: белого, жёлтого, красного, чёрного и цвета цин. Совпадение это или Судьба, что при долголетии, исключительном даже среди совершенствующихся, в Огненном Пределе не бывало более пяти нефритов одновременно? Не раз случалось, что те или другие покои Снежного дворца пустовали годами, если не десятилетиями, и каждый новый Пробуждающий получал одно из свободных нефритовых имён, наследуя с ним покои предшественника.

Только Жёлтый Нефрит Хуан Юйчу [黄玉初] и Чёрный Нефрит Мо Юйчу [墨玉初] в те времена были единственными своего имени и старшими из всех. У первого Пробуждающего — «красного нефрита» Хон Юйюаня [青玉元]— было двое наследников, у Зелёного Нефрита Цин Юйчу и Белого Нефрита Бай Юйчу — по одному.

«За сотню лет три нефрита во главе Огненного Предела: Первый Пробуждающий Хон Юйюань — Бессмертный Мудрец, Устанавливающий Процветание [定昌仙尊], — за ним Цин Юйчу [青玉初] и Бай Юйчэн [白玉 承]», — знали наизусть в Огненном Пределе даже подмастерья-первогодки.

Нынешний глава Бай Юйчэн, войдя в Снежный дворец, по традиции отказался от имени, под которым его знали в миру, стал вторым Белым Нефритом Огненного Предела и принял прозвище Мудрец Небесной Гармонии. Было известно, что происходил он из семьи чиновников и учёных, правил мудро и дальновидно и что оружие для него ковал мастер Вэй Чжуюэ [卫铸岳], прежде служивший на северо-западной границе.

Пробуждённое главой Баем оружие обладало свойством гармонизировать ци владельца, прояснять сознание и сохранять силы; заклинатель, им снаряжённый, рассеивал мороки и не поддавался наваждениям. Возможно, потому, что духи его оружия не были воинственными, Бай Юйчэн не нуждался в длительном восстановлении сил и редко уединялся для отрешения от мира. Не иначе, как по этой причине в предсмертном распоряжении главы Цин о преемнике было начертано его имя.

Став главой, Пробуждающий Бай получил хлопотное наследство в непростые времена, но пятнадцать лет управлялся с ним с лёгкостью, подобной непринуждённости уличного вертельщика тарелочек: уже десяток крутит на тростинках, а ему ещё подкидывают…

Видимая простота обманчива. Бай Юйчэн только казался отрешённым от земного отшельником: он не уступал другим главам ни в стратегическом расчёте, ни в тактической гибкости. Слишком многое от него зависело.

***

Благословенный мир между двенадцатью обителями был нерушимым только на словах. С самого становления его поддержание стоило немалых трудов. Огненный Предел удерживал обители от открытого противостояния, не позволяя заклинательской крови стекать в реки Поднебесной — в них и без того хватало крови армий мятежных князей, солдат государя и простых людей, брошенных под колесницы братоубийственных войн.

Тысячелетняя борьба с демонами когда-то объединила заклинателей вокруг обителей. Пока князья Преисподней опустошали Срединный мир, в борьбе против общего врага не было причин для соперничества. Силы, кровавой ценой создающие государства, мало влияли на заклинателей.

Но морские волны превращаются в тутовые поля, звёзды движутся, зажигаются и гаснут.

Триста тридцать восемь лет назад, чтобы помочь заклинателям в смуте воюющих царств защитить Срединный мир от демонов, по воле небесного покровителя ремёсел Лу Баня [鲁班] бессмертный Ли Чжэнь [李震] собрал по всей Поднебесной лучших оружейников и основал на горе Лушань Огненный Предел.

Он никому не отказывал: в те поры, подобно легендарным Ган Цзяну [干将] и Мо Е [莫邪], кузнечным делом равно владели мужчины и женщины. Юноша по имени Хуо Е [火业], чью деревню и семью уничтожили демоны, посвятил себя ремеслу, преуспел в науках и к тридцати годам стал непревзойдённым оружейником. Они с Чжэнь-цзюнем создали первое духовное оружие из драконьего железа: пять мечей с силой пяти стихий.

К тому времени знаменитые мечи мастера Оу Ецзы [歐冶子], изготовленные для Гоу Цзяня[越王勾踐], государя Юэ [越国], стали легендой. Пять первых духовных мечей, выкованных в Огненном Пределе, были так же сделаны из меди, сплава железа горы Цишань [岐山] и большой части небесного металла. Знатоки оружия подтверждали: они ничем не уступали трём большим и двум малым мечам Оу Ецзы, кроме того, обладали невиданными прежде свойствами, позволяя заклинателям летать. Однако для защиты Поднебесной их было недостаточно. Ли Чжэнь и Хуо Е вознамерились вооружить всех заклинателей.

Когда, прознав об этом, демоны попытались разрушить Огненный Предел, на помощь кузнецам пришли пять древнейших обителей, получившие пять мечей, и враги человечества отступили. Поняв, что силой оружейников не взять, князья демонов решили действовать хитростью. Один из них соблазнил ученицу мастера Хуо: чтобы угодить возлюбленному, девушка заманила учителя в ловушку и с ним вместе сгинула в Преисподней. Известно, что с тех пор женщин в Огненный Предел не принимали.

Говорят, разгневанный Ли Чжэнь принялся прорубать проход в Нижний мир. Бессмертный намеревался раз и навсегда разрушить подземную кузницу, где обречённые на смерть рабы ковали оружие для демонических князей, и освободить Хуо Е, но боги ему этого не позволили: ведь в такой проход между мирами из Преисподней в Поднебесную проникли бы чудовища! Небожителям удалось усыпить Ли Чжэня на полпути в Нижний мир, где его оставили спать до следующей войны между богами и демонами.

Осиротевший Огненный Предел пришёл в упадок. Тем не менее заклинатели, получившие из рук бессмертного духовное оружие, противостояли демонам и наконец закрыли последние Врата Преисподней, заперев первородных князей в Нижнем мире. Смертным всё ещё вредили иньские твари и злые духи, но времена, когда демонов опасались больше, чем людей, миновали.

С исчезновения основателя Огненного Предела прошло сто шестьдесят четыре года. В шестой год правления под девизом «Первый треножник»[7] в разорённый Огненный Предел прибыл необычный гость. Жизнеописание, подробное во всём, что касается Огненного Предела, очень кратко освещает его происхождение. Известно, что был он первенцем в семье столичного чиновника. Родители возлагали на него большие надежды, но юноша занемог и, как ни старались врачи, не поправлялся. Когда лекари признали поражение, он умолил родителей отпустить его в паломничество по святилищам Великой Матери Запада[8]. Отец с матерью простились с ним как в последний раз: юношу положили на носилки, и ни у него, ни у его родителей уже не было сил плакать.

Прибыв в кумирню Сиванму, паломник пожелал заночевать там, а с утра велел слугам нести его в явленное ему во сне место — в Огненный Предел. Слуги подняли его по горной дороге, сменяясь, но по мере приближения к кузницам юноше становилось всё лучше, и, завидев их, он встал на ноги и приветствовал вышедших ему навстречу заклинателей и мастеров.

Первым делом на свои деньги и пожертвования, собранные в долине, он поставил алтарь и кумирню небесного покровителя мастеровых Лу Баня — «Так велела Сиванму» — и устроил в честь него в ближайшем городке праздник, собрав люд с окрестностей. Среди прибывших на пир оказался странствующий мастер-каменщик, весьма искусный; узнав о рвении молодого человека, он представился Мо Доу [公输] и предложил ему помощь в восстановлении обители за три фэня [9] земли в окрестностях Огненного Предела.

Юноша обратился к оружейникам, пообещав добыть денег на восстановление обители, если строительством займётся его человек, которому позволят поставить хижину на трёх фэнях. Кузнецы ответили, что согласятся, если юноша докажет, что ему это по карману. Тот попросил отсрочку в три дня и три ночи. Он переночевал у алтаря в кумирне, с первыми лучами солнца на все деньги купил у кузнецов меч из драконьего железа и отправился по тропинке в горы.

На второй день заклинатели пошли его искать, волнуясь, что странный юноша не взял с собой ни еды, ни воды, но не нашли его следов и решили, что он сгинул в пещерах. На третье утро в Огненный Предел проведать молодого приятеля пришёл старый Мо; он услышал от кузнецов, что тот с мечом ушёл в горы по тропинке, и поспешил туда же.

Солнце перевалило за полдень, когда старик вернулся обратно с обессиленным юношей на закорках — и пробуждённым мечом за поясом. Да, конечно, юноша был первым Пробуждающим, с его появлением завершился Упадок Огненного Предела и наступило время Процветания.

Узнав о появлении мастера духовного оружия, обители вновь пришли на помощь кузнецам и прислали множество умелых строителей: всего за несколько лет Огненный Предел преобразился.

Между дикими скалами по чертежам почтенного Мо Доу возвели стены с дозорными башнями из белого камня, а за ними — новые кузницы и бараки для подмастерьев. Сам старый Мо поселился в лесу в стороне от обители. Хижина и хозяйство при ней заняли всего два фэня, и он отказывался взять больше и поселиться ближе, как его ни уговаривали: мол, своё он получил, в обители слишком шумно, а старческий сон чуток.

В Огненный Предел начали прибывать умелые кузнецы и заклинатели, желавшие получить духовное оружие, но дело шло не так споро, как хотелось: община не имела прав и свобод даосских обителей, была в подчинении градоначальника Линьцзы и выполняла подряды для армии.

В то время государь расширял границы, войска нуждались в оружии. Когда из Столицы прибыли чиновники с приказом поставить пятьдесят сотен мечей, цзи и копий для войска, строительство пришлось прервать.

Обновлённые кузницы работали и день и ночь, так, что снега вокруг почернели от сажи. Такой большой заказ опустошил склады оружейников, цены на сырьё взлетели до небес, железа, переданного из Линьцзы, не хватало.

Одиннадцать обителей рады были помочь — но в обмен на особые условия при распределении духовного оружия. И, коль скоро создание его зависело от Пробуждающего, кузнецы уговорили его возглавить Огненный Предел, уповая, что он волей Небес спасёт их от государева гнева. Юноша согласился и стал главой, по совету Мо Доу приняв имя Хон Юйюань.

Старый каменщик оказался мастером на все руки: вместе со всеми трудился в кузницах, руководил плавкой и ковкой. Сметливый старик отговорил молодого главу соглашаться на кабальные условия Одиннадцати и отправился в долины, откуда вскоре вернулся с подводами, полными топоров, ножей и прочего железа. Селяне помогли оружейникам в обмен на доплату и расписки, по которым после получили в Огненном Пределе новые орудия взамен сданных: в деревнях на двести ли в каждую сторону света лишнего гвоздя не осталось. Переплавив собранное, оружейники выполнили государеву повинность.

Тем временем главе донесли, что обители между собой спорят за власть над Огненным Пределом. Духовное оружие позволяло заклинателям поддерживать порядок и покой в землях ничтожными усилиями. Получив непревзойдённые преимущества, обители принялись за передел владений, а духовное оружие настолько выросло в цене, что стало знаком принадлежности к знати и желанной роскошью, ради обладания которой все средства были хороши.

Пусть это печалило Хон Юйюаня, не в силах предотвратить неизбежные перемены, он решительно их возглавил: устроил собрание одиннадцати обителей на соседней гостеприимной Вершине Яньси, где огласил условия договора Нерушимого мира.

По договору ближайшие обители должны были выделить из своих пограничных земель долю в пользу оружейников и признать Огненный Предел двенадцатым в их числе, о чём главам следовало сообщить в Столицу.

Хотя государь благоволил заклинателям, повсеместно искоренявшим колдунов-демонопоклонников, согласился он не сразу. Одиннадцать обителей издревле пользовались редкостными свободами, и увеличивать их число было неразумно. Кроме того, обработка металла и оружейное дело по закону не могли быть отданы на откуп. Только когда Огненный Предел взамен повинностей предложил казне деньги и обучение кузнецов-оружейников, государь, чьи нужды в мечах и копьях были временными, а расходы постоянными, согласился.

Поскольку с одной из обителей взимались деньги в доход казны — дело невиданное! — государь возложил на главу Хона ответственность за это и пожаловал ему должность Даоса, Ведающего Оружейным Делом, золотую Печать Кующего Оружие по Воле Неба и пурпурные облачения, вышитые золотыми облаками и триграммами.

Глава Огненного Предела оказался в прямом подчинении столичного казначея, а отчётность обители подавалась, минуя окружной магистрат, сразу в Ведомство Горных Промыслов и Ведомство Ритуалов.

Духовное же оружие должно было стать платой заклинателям обителей и независимых кланов за охрану Огненного Предела и его владений со сменой гарнизона каждые два года. Список гарнизонов и порядок смен определялся жребием при вступлении в должность очередного главы. Обители и кланы в состоянии войны лишались права заступить в свою очередь в гарнизон до окончания междоусобицы.

Подумав и поспорив, главы поставили под договором печати, тем прекратив войны между обителями и признав Огненный Предел равным среди равных.

Спустя сотню лет обители, древние и новые, всё больше тяготились ограничениями, но независимость Пробуждающих от заклинательских кланов, связанных между собой узами родства и застарелой вражды, их непреклонная верность договору и неподкупность вынуждали заклинателей блюсти мир. Действуя исподтишка, не гнушаясь коварством, которое, будь оно раскрыто, навлекло бы на всякого позорное бесчестье, главы одиннадцати Вершин расширяли границы своих обителей за счёт соседей, подчиняя, уничтожая и поглощая независимые кланы, захватывая их земли и сокровища.

Противоречия в заклинательском мире копились и требовали разрешения, за которое новое поколение глав было готово заплатить малой кровью в быстрой победоносной войне. Не ценой духовного оружия, конечно, — а значит, ценой доброго имени Огненного Предела и его независимости. Готовые сцепиться между собой, главы наиболее влиятельных обителей нетерпеливо предвкушали пересмотр условий Нерушимого мира — что стало бы возможным, если б казна признала Огненный Предел убыточным и лишила его особого положения.

В те годы Великая Хань подвергалась наводнениям, землетрясениям, мору и недороду, из-за чего в двенадцатой обители часто не хватало учеников. Деньги дешевели, цены на железо неизменно росли, и Огненному Пределу случалось задерживать выплаты в казну. Вести о преступнике из обители оружейников и народном недовольстве вот-вот должны были достичь двора молодого государя, чьё правление и без того было омрачено дурными предзнаменованиями.

Опытный стратег, глава Бай ожидал удара, но тот оказался таким изощрённым, задевал так много сторон и требовал столь тщательной подготовки, что впервые разум главы уступил чувствам. Так игрок в вейци[10], ожидая, что противник попытается лишить его преимущества, отвлечь и запутать, теряется, когда из-под него выбивают скамейку…

Примечания

[1] 建平 — 6 г. до н.э. Девизы правления назначались по случаю счастливых знамений или радостных событий: обнаружения кладов, окончания наводнений и т.п. Порой девизы меняли, чтобы благое название притянуло благие события — девиз, о котором речь, молодой государь сменил было, поддавшись уговорам знаменитого астролога, но вскоре вернул, а советчика казнил.

[2] Идущие Путём Совершенствования — они же даосы, практикующие развитие внутренней энергии ци с помощью внутренней алхимии ради достижения бессмертия. Литературная традиция приписывает им необычайное долголетие и сверхъестественные умения: хождение по воздуху и воде, мгновенное перемещение в пространстве, лечение наложением рук, а также способность общаться и сражаться с духами, призраками, демонами и чудовищами.

[3] Линьцзы [临淄] — один из пяти великих городов Западной Хань, современный Цзыбо, провинция Шаньдун.

[4] Цилинь — одно из почитаемых священных животных, воплощённый идеал конфуцианской нравственности. Говорят, у него тело оленя, ноги коня, голова дракона, хвост быка или медведя — и при этом прекрасный характер и безупречные манеры.

[5] Годы ян чередуются с годами инь в шестидесятилетнем цикле летоисчисления 干支 гань-чжи

[6] Иньские твари — порождения мягкой, тёмной и холодной природы инь, противоположной твёрдой, светлой, горячей ян; обычно голодные, не брезгующие ни дичью, ни человечиной.

[7] 元鼎 — 111 г. до н.э.

[8] Сиванму — божество, даровавшее смертным знание о внутренней алхимии и указавшее путь достижения бессмертия. Почиталась как владычица Запада, обитавшая на горе Кунлунь, также подательница болезней и исцеления.

[9] Фэнь — 分 — мера площади в Западной Хань равная ок. 46 м2.

[10] Вейци — 围棋 — известная в Японии как го — древняя стратегическая игра на доске, расчерченной сеткой перпендикулярных линий. В пересечения линий соперники поочерёдно ставят камни своего цвета, стараясь окружить и изолировать камни соперника.

Первая глава

О том, как обвиняемый получил отсрочку неминуемого приговора. Последний Пробуждающий ради правосудия отправляется в большой мир.

Когда Е Цяна обвинили в убийствах, глава Бай впервые воспользовался своим положением: из единственного ответного письма градоначальник узнал, что старший ученик Е всё ещё должен обители за обучение, дело следует согласовать с казначейством, а потому без особого распоряжения из Столицы[1] выдать его нет никакой возможности.

Прошение в Столицу по любому поводу — затея дорогостоящая и длительная, кроме прочего, привлекающая внимание. То, что градоначальник состоял в родстве с дворцовым казначеем, делу не помогало, даже напротив: тот получил должность недавно и беспокойству по скандальному делу едва ли обрадуется. Градоначальник ощутил острую потребность поскорее сбыть это дело с рук, а оттиск печати чиновника шестнадцатого ранга[2] на письме Нефритового князя намекал, как устроить всё лучшим образом.

Так, по милости Небес, градоначальник уговорил главу Бая самостоятельно изыскать возможность как можно быстрее судить и наказать старшего ученика, в виновности которого следователи не сомневались.

Глава Бай затребовал сведения по делу. Их оказалось в избытке: часть привезли приставы, прочее хранилось в окружном делопроизводстве, но и в Огненном Пределе было, к чему обратиться.

Путь обоза через десятки деревень был утверждён и заверен посуточно расписками свидетелей за предоплату руды. Эти расписки служили главным доказательством обвинения: изуродованные тела детей обнаруживали вскоре после отбытия Е Цяна. Пока уездные судебные приставы собирали отчёты о показаниях местных селян, в Огненном Пределе допросили всех, кто сопровождал обоз.

Свидетели — в том числе другие ученики и охранники обоза — подтвердили: Е Цян частенько отлучался и бродил по округе в одиночку, подходил к мальчикам в придорожных деревнях и заговаривал с ними. При обыске в его комнате нашли пригоршню каменных шариков для игр, какие следователи обнаруживали на месте убийств. Старший ученик Е Цян признал: шарики принадлежат ему, с погибшими детьми разговаривал — и более ничего, кроме того, что никого не убивал. Глава обители, и шифу[3] Е Цяна, мастер-оружейник Сун [宋甲良], и все, кто был с ним знаком, в правдивости его не сомневались .Однако это было не важно, если Огненный Предел не мог предъявить другого подозреваемого в ближайшее время.

Что по стечению обстоятельств оказалось совершенно невозможно.

Несчастье разразилось накануне праздника: главу Бая ожидали в обители Яньси в числе других приглашённых на празднование столетия Нерушимого мира. Пробуждающие готовились совместно выехать за стены Огненного Предела, чего не случалось со времени заключения договора.

Да, главе удалось получить суд в свои руки — но теперь ему предстояло этими руками принести в жертву одного из лучших оружейников Огненного Предела. Тяжесть вменяемого преступления была такова, что заменить смертную казнь военной службой или каторгой оказалось невозможно.

Таков ли вражеский замысел? В смятении Бай Юйчэн признал, что не понимает хода игры, а видение её ускользает от него потому, что кто-то могущественный уже давно незримо распоряжался им, словно камешком на доске.

Е Цян молчал под пытками так, словно ему было что сказать. Не о несчастных детях, конечно. Глава не сомневался: о том, что смерть следовала за ним, обвиняемый узнал позже всех. Он тоже был камешком в чужой игре.

«Если продолжит молчать, сливовое дерево увянет вместо персикового, — думал Бай Юйчэн. — Придётся его казнить. И тогда я точно ничего не узнаю о противнике. А противник, определённо, хочет, чтобы Е Цян заговорил… Что — и кому — он должен рассказать?»

До отъезда Пробуждающих на праздник народ под стенами Огненного Предела день и ночь требовал выдать убийцу. Пробуждающий Мо Юйчу, в тёмных одеждах обликом подобный мудрецам древности, вышел к гневной и скорбящей толпе и утешил скупыми словами: да, сказал он, виновный будет прилюдно казнён после суда, где рассмотрят все обстоятельства, следствием установленные, обещаю вам. «Пытать его! Пусть сознается, как убивал!» — кричали люди.

«Мы поручили опытным дознавателям допросы с пристрастием на сорок дней, — ответствовал Мо Юйчу, в печали склоняя совершенно седую голову. — Доверимся правосудию».

***

Даже очень мягкая осень заметна по ранним сумеркам. Хотя и случаются жаркие деньки, и деревья стоят по-летнему зелёные, но вечереет всё раньше, и туманы ложатся всё гуще. На высоте Снежного дворца было ещё светло, а в стылом воздухе долины уже собирался туман. Вереница грохочущих подвод, запряжённых быками, спускалась с горы в городок отдохнуть на постоялом дворе, но возчики то и дело оборачивались взглянуть на золотистые, словно мёдом облитые вершины.

«Что, уже не видать?»

«Вон, на перевале, гляди!»

«Да шевелитесь вы! Не успеем до ночи! — Нетерпеливый возчик придержал вола, чтобы не столкнуться с пустой телегой, чей хозяин засмотрелся на горы. — И без того задержались!»

«Так ведь все хотели поглядеть на отъезд, и сам ты вперёд лез, чего теперь шумишь?» — упрекнул его старик с телеги.

«Братец Жун рукав Пробуждающего увидел, самого Мо Юйчу, теперь спешит рассказать всем! Эй, Жун, не расплещи!» — заметил кто-то. Все рассмеялись, и даже всадник, затесавшийся между телег, улыбнулся из-под широкой белой шляпы с чёрной кистью.

Селяне спохватились, что с ними человек из Огненного Предела, и неловко умолкли: кто его знает, чего подумает.

Покачиваясь в седле смирной пегой лошадки, юноша из обители тоже любовался закатными горами; и также пытался углядеть, как далеко уехали по извилистой горной дороге глава, учитель, наставники.

… А Лю Цилань [陆琪岚] сейчас, верно, всё высматривает дорогу со стены…

Молодой человек ещё раз обернулся на скалы Огненного Предела, прежде чем лошадь вошла в сумерки.

Дорога стала заметно шире, позволяя разъехаться, но встречных не было. Туман стекал по канавам у обочин с водой придорожных ручьёв к небольшим полям, разбитым на склонах одно под другим. Просо здесь созревало позднее, чем в долинах. Ветер трепал его лохматые метёлки, отчего поля покрывались рябью и издалека походили на речные запруды.

Подводчики переговаривались о том о сём, всё больше о скором возвращении домой и деревенских делах. Старик на телеге среди корзин запахнул поплотнее шерстяную фуфайку, поглядывая на всадника. Похоже, тот вовсе не торопился в город, раз не пользовался шириной дороги, чтобы обогнать телеги, и всё ехал себе рядом, рассматривая окрестности.

«Что, не часто вас, молодых, за стены выпускают?» — спросил старик, но юноша пропустил вопрос мимо ушей. «Не приставай к молодому господину, дедуля», — шикнул на него возчик Жун.

Дед лишь отмахнулся: «А кто пристаёт? Я только по доброте душевной спросил. Мой племянник по сестре в Огненном Пределе учился, в его время их в большой строгости держали». Услышав про Огненный Предел, молодой всадник обратил взгляд на спутников и спустил на шею повязку с лица.

Он был и впрямь молод и по виду из благородных. Лицо его с мягкими чертами сказало бы гадателю о счастливой судьбе, долгой жизни и блестящем будущем, а всякий прочий догадался бы, что его родители очень красивая пара. Шляпа качнулась, когда он склонил голову и ответил старику дружелюбно мягким, неожиданно глубоким голосом: «Преждерождённый прав: этот ученик живёт в строгости».

Тот обрадовался возможности побеседовать с юношей: «Наставники поручили тебе доставить почту?»

«Именно так, почтенный проницателен», — молодой всадник коснулся белой узкой ладонью груди, где за пазухой держал письма. Возчики через грохот пустых телег прислушались к разговору.

«Вот и наш Цюй-эр[4] возил почту пару раз! — воскликнул дед, хлопнув себя по коленям. — Видно, ученик отличился, раз ему позволили прогуляться в долину». Юноша скромно кивнул: «Пришлось постараться».

«Вы уж постарайтесь, поскорее накажите убийцу!» — сказал возчик Жун, и все поддержали его.

Молодой человек вздохнул: «Дознаватели ведут следствие с большим тщанием».

Кто-то сказал задумчиво: «Одни говорят, этот злодей упирается и молчит, а другие — что крики из пыточной слышны даже в кузницах. Что, слышно вам, как его пытают?»

Всадник покачал шляпой: «В Снежном дворце, может, и слышно, не знаю. А кузницы и казармы от него далеко».

«Точно! — вмешался старик. — Держат его в темнице под Пятицветной башней [五彩楼], а она на скале так высоко, что стук молотов туда не долетает! И оттуда ничего не слыхать. Что, холодно там?» — спросил он задумчивого юношу.

…В Снежном дворце тепло: вода из горячих источников прогревает полы и стены. Вырубленные в скалах лестницы и покои отделаны белым камнем с прозрачными прожилками, отчего кажутся ледяными, но по тёплому полу так приятно ходить босиком….

«Туда пускают только мастеров-кузнецов и заклинателей», — ответил юноша, вспомнил что-то и добавил: «И слуг».

«И ты служишь?» — продолжал расспрашивать дед.

«В обители все при деле».

«Ишь, какой скрытный. Верно, такая служба ему не по душе», — подумал старик и поспешил переменить разговор: «Переночуешь в “Железной чаше”, сдашь письма, а с утра назад?»

«Так и есть. А откуда почтенному известно?..»

«Так ведь больше негде! — старик засмеялся. — Письмоноши там всегда ночуют. Ты сразу вели подать углей: помню, Цюй-эр жаловался, что после ваших бараков спать холодно».

Юноша передёрнул плечами, глядя на уютную фуфайку собеседника: его собственная одежда уже отсырела от тумана, и вечерняя прохлада пробиралась за ворот. Он бросил поводья, развязал у седла пухлый узел и накинул плащ. Возчики поспешно отвернулись: плащ на меху, вот как! И правда, молодой господин с ними едет. Такие нечасто попадали в Огненный Предел, но всякое случалось.

«Надо же, какой плащ!» — простодушно восхитился старик.

Молодой человек смутился: «Это… родителей подарок».

«Благослови Небеса щедрых родителей!» — услышал он поспешный ответ.

Наверное, его приняли за одного из бедолаг, кому суждено провести в обители остаток жизни вдали от семьи, и теперь гадали, сын ли он некогда обожаемой наложницы или плод порочной связи благородных возлюбленных, этот ясноглазый утончённо-красивый юноша с манерами учёного.

Юный всадник склонил голову, вовсе спрятав лицо в тени шляпы. «Доброго пути, ступайте не торопясь», — сказал он и послал лошадку вперёд. В один миг догнал он первую подводу, махнул рукой на прощание — только его и видели.

Влажный прохладный воздух жёг ему грудь изнутри, и он все быстрее гнал свою пегую кобылку, пока внизу в тумане не показались огни городка. Придержав бег лошади, юноша глубоко вздохнул. Надо же, всё этот плащ!

Грохот пустых телег утонул в тумане далеко позади, а до города было ещё с два десятка ли. В полях теплились огоньки придорожной деревеньки, и сквозь шум в ушах он расслышал стрёкот сверчков.

Небо накрывало долину чашей, по которой словно кто-то густо растянул большой кистью тушь. На западе над туманом в бледнеющем свете алели облака, от остывающего востока к нему тянулась Небесная Река, на берегу которой сверкал серебром челнок Ткачихи[5]. Ветер подвинул розовое облачко, из-за него появилась новорождённая луна.

Перед Цин Юйчэном, последним Пробуждающим, Девятым князем Огненного Предела лежал мир, утомлённый трудами и тревогами, известными ему только из книг. А ведь он даже не расспросил подводчиков, откуда они, и не нашёл среди них сопровождение, хоть и собирался! Как неловко получилось. Как нелепо. И плащ совсем некстати: слишком заметный. Где-нибудь в большом городе он бы легко избавился от него и прикупил что попроще, но в этом захолустье такую вещь незаметно не продать.

Плащ на беличьем меху выдал ему почтенный Распорядитель Ван[王祖星], поэтому он и смутился, отвечая любопытному старику. Почему Цин Юйчэн сказал, что плащ ему подарили родители? Семьи нередко присылали ученикам Огненного Предела одежду. Хотел ли он, чтобы эти простые люди знали, что о нём помнит и заботится родная душа?

«Это всё от волнения», — думал Пробуждающий, не знавший имени, данного ему при рождении. Имён родителей он тоже не знал.

Он запахнул плащ и, держа поводья одной рукой, направил лошадь долгим шагом вниз по дороге. Первый вечер вне стен Огненного Предела запомнится ему навсегда. Эти подводчики, терпеливо ожидавшие, когда торжественная процессия двинется в путь… Их благословения, долго звеневшие в осеннем воздухе… Короткий хлопок по руке веером от почтенного Распорядителя Вана — и то, как переодетый в непривычную одежду Цин Юйчэн надвинул шляпу пониже и свернул на уходящую на юг тропу.

Он вспомнил на белой стене между скал зелёную искорку: то распорядитель покоев и наперсник провожал его в путь. Лю Цилань — второй человек, знавший, что Цин Юйчэн покинул Огненный Предел. Ему Пробуждающий обещал вернуться с доказательствами невиновности Е Цяна или без.

Цин Юйчэн печально улыбнулся: хорошо, добыть доказательства он обещал себе, а не Циланю. С тех пор как узнал его намерения, Лю Цилань ходил ни жив ни мёртв от страха потерять господина во внешнем мире. Не будь Пробуждающий в своих глазах единственной надеждой праведного суда, он бы и сам не решился.

«Доверимся правосудию…» — вспомнил он слова Пробуждающего Мо.

В его сердце шевельнулась неловкая мысль: вдруг правосудие было предлогом, чтобы выйти за белые стены? Но он её осторожно припрятал: даже если так, возможность увидеть большой мир — волнующее и приятное приложение к благородным намерениям. Он старался не вспоминать дрожащие руки Лю Циланя; как тот с трудом завязал его пояс, и, обматывая ему икры, обхватил его колени и пару мгновений сидел, прижавшись головой, не смея плакать.

А-Ланя[6] пришлось оставить в Огненном Пределе, в Пятицветной башне, под которой в тюремном подвале держали обвиняемого. Цин Юйчэн поручил ему заботиться о Е Цяне до своего возвращения. На удачу, все, кто отвечал за допросы и пытки, отправились в свите главы на праздник.

В прежние времена, задолго до основания Огненного Предела, даосские обители были связаны Пещерными Небесами[7]: из края в край Поднебесной можно было перенестись, в несколько шагов пройдя сквозь чрево гор. Если бы ключи от тайных путей не были утеряны, Пробуждающие при помощи заклинателей обернулись бы до Яньси и обратно в считаные дни — уж конечно, о том, чтобы Цин Юйчэну покинуть обитель, и речи бы не шло.

Пробуждающий Цин вовсе не собирался путешествовать в одиночестве. Народ, что жил вблизи Огненного Предела и вел с ним дела, был рад помочь ученику в некрашеных одеждах, но ожидать любезного обращения всюду по пути в Линьцзы было глупо. Почтенный Распорядитель Ван советовал найти попутчика среди подводчиков: селяне расходились по своим деревням, и кто-то из них мог направляться в долину Цзыхэ [淄河]. Может, ещё не поздно?

Тем временем он миновал деревеньку, где местные псы облаяли и напугали его лошадь — Цин Юйчэн тоже испугался; ему не приходилось видеть так много собак разом. Он пустил галопом, и те вскоре отстали.

В Огненном Пределе держали и лошадей, и несколько собак для охоты на белок-летяг и поиска заблудившихся в горах. Цин Юйчэн ходил с ними на охоту и знал, что притравленные псы лают только на дичь. Щенков Пробуждающим дарили гости из северной обители Хэншоу, если увозили с собой духовное оружие. Оставляли только кобелей — эта порода славилась тем, что в ней изредка рождались духовные животные[7], сплошь суки.

Хотя Цин Юйчэн давно не бывал на псарне, он помнил, что в детстве наставник Хон водил его туда и учил обращаться с собаками. И всё равно испугался стаи деревенских псов.

«Какие-то собаки — и так меня напугали, — тревожилось его сердце голосом А-Ланя. — Люди разве не опасней собак?»

Примечания

[1] Столица в те годы — Чанъань, современный Сиань, провинция Шэнси. По расположению Чанъане западнее Лояна, ставшего столицей Великой Хань в 1 в. н.э., в историографии первый период Великой Хань (206 г. до н.э. — 9 в. н.э.) именуется Западной Хань.

[2] В структуре государственных органов Западной Хань практиковалась система двадцати рангов, 16-й ранг позволял выносить смертные приговоры.

[3] Шифу — 师傅 — мастер-наставник, учитель, почтение к которому отражено в конфуцианской традиции идиомой 一日为师，终身为父 "Однажды учитель — навсегда отец".

[4] "- эр" — 儿 — уменьшительный суффикс, подчёркивающий положение младшего в неформальном обращении.

[5] Ткачиха — 织女 — Вега, звезда в созвездии Лиры, одна из ярчайших в Северном полушарии. Легенда о Пастухе и Ткачихе, разлучённых и встречающихся раз в год на мосту из сорочьих крыльев — одна из древнейших историй любви. Ткачиха также — одна из птицедев, прислужниц Сиванму.

[6] "А" — 阿 — фамильярная приставка к обычно сокращённому имени младшего члена семьи, подчёркивающая тепло и близость; в русском языке аналогичный по смыслу эффект достигается суффиксами: полное имя Мария — сокр. имя Маша — + суффикс: Машенька.

[7] Пещерные Небеса — 洞天 — в даосской традиции особые пространства внутри священных гор, образованные скоплением благоприятной ци и связанные с Верхним миром.

[8] Духовные животные — наделённые особыми свойствами звери и птицы, сопровождающие даосских заклинателей.

Вторая глава

О свите Нефритовых князей Огненного Предела, подробнее о главе Бай Юйчэне, о его кузнеце Вэй Чжуюэ и побратимах-Пробуждающих, а также о почтенном Распорядителе Ване, так хорошо всё устроившем.

Выезд Пробуждающих на празднование столетия Нерушимого мира был обставлен со всеми приличиями: повозки и быков заказали загодя, и почтенный Распорядитель Ван сам отобрал из числа учеников умелых возниц.

Почётная стража из обителей Тяньцзюэ [天诀] и Шуйинь [树荫] — разодетая и при духовном оружии — поочерёдно сменяла одна другую высоко в воздухе. Оттуда процессия смотрелась поистине торжественно: трое Пробуждающих ехали один за другим в повозках, запряжённых парами быков в цвет — белых, жёлтых и чёрных. Последняя, зелёная с дымчато-серыми быками, предназначалась самому младшему из них, Цин Юйчэну, которому глава позволил остаться в Огненном Пределе; её передали почтенному Распорядителю Вану.

Мастера-кузнецы со старшими учениками разместились в повозках попроще с привязанными сзади лошадьми. Охрана из числа не владеющих духовным оружием заклинателей сопровождала выезд верхом, следуя по четверо впереди всех и по двое между повозками; они были одеты в цвета Огненного Предела: в некрашеные одежды и шляпы с чёрными кистями. Они же замыкали процессию, охраняя крытые подводы с оружием и другими подарками.

На подводах ехали лучшие младшие ученики и слуги Снежного дворца, поглядывая на летящих над ними в вечернем небе заклинателей и предвкушая редкостный случай самим испытать полёт на духовном оружии. Предполагалось, что подножия горы Тай гости достигнут за три ночи и четыре дня — и там оставят повозки и телеги, чтобы в паланкинах вознестись на Вершину Яньси.

Осеннее солнце всё ещё освещало горную дорогу. Глава Бай, разодетый согласно должности в лиловые с золотом шелка, радовался случаю отвлечься от тяжких дум и наслаждался видами зелёных гор и синих долин. Путешествие, продуманное и устроенное почтенным Ваном, обещало быть приятным: вскоре их ожидал отдых на заставе при перевале, а затем ночёвки в поместьях пограничных кланов, и всюду развлечения и новые пейзажи!

Глава не покидал Огненный Предел больше полувека; он желал ехать верхом, но старший мастер-кузнец Вэй Чжуюэ не без труда отговорил его — и теперь сопровождал повозку, по-военному непринуждённо держась в седле длинноногого потомка даваньских коней. Лошадь была пожалована главе прошлым государем и отмечена клеймом дворцовых конюшен, но глава Бай едва ли смотрелся бы верхом лучше, ведь мастер Вэй прежде служил в Приграничье и объезжал заставы на сотни ли[1].

С тех пор, как Пробуждающий выбрал дадао [2] среди прочих, в мастере Вэе он нашёл единочаятеля, советника и друга. Бай Юйчэн сразу оценил безупречную выработку его оружия, надёжного и смертоносного.

Вэй Чжуюэ прибыл в Огненный Предел не подгадывая, но не иначе как по велению Судьбы. Той осенью почил пожилой мастер-кузнец, служивший Пробуждающему Баю тридцать лет, и в обители началась яростная борьба за его место. Никто из оружейников не желал прибавлять себе соперников, и чужаков в кузницы не пускали. Поэтому Вэй Чжуюэ сдал на отбор свою самодельную, выкованную из драконьего железа саблю, не раз обагрённую вражеской кровью.

Спустя несколько дней оружейники Огненного Предела смотрели, как Вэй Чжуюэ поднимался по полутора тысячам ступеней к Снежному дворцу, полторы тысячи раз надеясь, что он поскользнётся, сверзится с лестницы и сломает шею. А ведь он в победу почти не верил и духовного оружия в жизни не видал!

Но лишь коснулся пробуждённой сабли, понял: без сомнения, она ожила. Прежде чем оставить её в Колыбели, где в нишах по стенам лежало духовное оружие, Вэй ощутил, что дадао узнала его. Покинув подземное хранилище, в павильон Вершины Уединённого Спокойствия поднялся уже другой Вэй Чжуюэ, вооружённый горячей верой и мастерством.

Сердце его пропустило удар, когда он увидел Пробуждающего Бая среди белых стен.

«Надо же, — подумали они оба. — Таким я его себе и представлял!»

Мастер Вэй преклонил колени и трижды коснулся руками и лбом белого каменного пола, тёплого, как человеческая кожа. «Благодарю Небеса и предков, — подумал он. — Благодарю хозяев четырёх сторон света за то, что стою перед тобой». Отбивая поклоны, он достаточно успокоился, чтобы встретиться взглядом с Бай Юйчэном: тот понял его, как если б мастер Вэй думал вслух.

Нынешний глава власти не желал: Бай Юйчэн принял бремя правления Огненным Пределом потому, что более достойный от него отказался. После церемонии погребения прежнего главы правопреемник обнаружил себя у входа в пещеры, где пребывал в отрешённом уединении преждерождённый Хуан Юйчу. Туда же, не сговариваясь, подошли печальный Мо Юйчу и мрачный Хон Юйцзи.

«Вот кто рождён управлять, — думал Бай Юйчэн, поглядывая на Пробуждающего Хона, — жаль, что так молод…» Тот, в свою очередь, терялся в догадках, почему место главы не предложат преждерождённому Мо, второму по старшинству. Бай Юйчэн знал ответ: потому, что в завещании прежний глава вымарал имя Мо Юйчу.

Как ни кланялись и ни умоляли собратья Пробуждающие, Хуан Юйчу, Гром в Ясном Небе, трижды отказался, и Бай Юйчэн возглавил Огненный Предел. Его кузнец по традиции стал старшим над мастерами, по талантам — командующим гарнизоном, а по долгу службы — одним из тех, кого можно было запросто встретить в Снежном дворце.

Мастер Вэй не только помещал духовное оружие в подземную Колыбель и встречал тех, кто пытал счастья в выборе духовного оружия; порой он работал в библиотеке и даже снимал пробы на кухне, замещая почтенного Вана.

В отличие от своего Пробуждающего, старший мастер-кузнец Вэй Чжуюэ в дороге неприятных размышлений не избегал и чувствовал себя военачальником, вынужденным до конца новогодних праздников отложить сборы и военный совет.

Обвинение человека из Огненного Предела в убийствах детей — дело необычное. Мастер Вэй хорошо знал Е Цяна и сомневался в его виновности. Да, нрав у старшего ученика неприятный: лишний раз не улыбнётся, не поклонится, слушает только своего мастера, с остальными если не молчит — говорит коротко, на грани дерзости. Вэю не раз самому приходилось отправлять его под замок за драки «до выяснения»: в отличие от других драчунов, Е Цян не брал передышки, преследовал противника и дрался, пока тот не начинал молить о пощаде — или пока наставник не наказывал их всех. За упорство и стойкость к боли его и прозвали Дуаньгу [锻骨] — Кованые Кости.

Упорство это распространялось на всё, за что он брался. Такие работники редки, потому наставник Е Цяна берёг другим на зависть, и зависть эта зрела годами. Неудивительно, что свидетели подтвердили с готовностью: да, был, да, видели, да, в этих деревнях. Будь они дружны с Дуаньгу, скорее, скрыли бы это — но они не дружили.

Вэй Чжуюэ сам расспросил свидетелей. В пути старший ученик Е пребывал в обычном расположении духа, задумчив, неразговорчив и суров. На удивление, пока остальные торговались, играл с детьми в камушки на мелкие монетки, и, когда обоз отбывал, малышня бежала за ним, покуда хватало сил.

Дуаньгу зря подался в оружейники: ему бы в Приграничье служить, рубить и колоть насмерть. Такие, как он, беспощадны к врагу и преданы командирам. Да, обид он не спускал, но к деревенским-то детям какие у него могли быть счёты? Он им в камушки проиграл по-крупному? И едва ли человек, снисходительный к младшим ученикам, стал бы откручивать головы деревенским ребятишкам...

Будь у них хоть сколько-нибудь времени на доследование, глядишь, и оправдали бы кузнеца. На беду, дело получило огласку, стремительно обрастая подробностями и слухами, и скорая, хоть и неправедная, жертва народному гневу в этих обстоятельствах была невысокой ценой спокойствия. Дуаньгу заточили в подземелье Снежного дворца до суда, исход которого был ясен.

«Не в первый, не в последний раз».

Отчего же на сердце Вэй Чжуюэ неспокойно? Не то чтобы Дуаньгу был мастеру Вэю особенно дорог — всё-таки чужой ученик и соперник его ученикам, — и наставника его, старого желчного мастера Сун Цзяляна [宋甲良], Вэй едва терпел. Только чутьё упорно твердило ему: этот суд — часть невидимой войны, и глава Бай, сам Вэй, старший ученик Е, да и все обитатели Огненного Предела вот-вот вступят в решающую битву.

«Знать бы ещё, кто с кем воюет!» — думал мастер Вэй, поскрипывая зубами и через плечо разглядывая длинную процессию.

Сразу за парой всадников из охраны шли жёлтые волы в повозке Пробуждающего Хуан Юйчу: он присоединился к свите ради того, чтобы его ученику Цин Юйчэну позволили остаться в уединении. Со стороны это выглядело принуждением, но если Гром в Ясном Небе и был недоволен, то ничем этого не показал. Ещё бы: старейший из Пробуждающих, он оружия пробудил меньше всех и безответственно отшельничал годами, только время от времени выходя к людям, да ещё условия главе ставил…

В этот раз встретив его вышедшим из уединения, мастер Вэй порадовался, что случается такое нечасто: на миг ему показалось, Пробуждающий шёл, не касаясь ногами земли. Всякий раз рядом с ним у мастера Вэя мутнело зрение и голова нещадно болела. Слуги жаловались на то же, поэтому, вопреки распоряжению, чтобы с Пробуждающими и день и ночь была охрана, Хуан Юйчу во имя Небес ехал в повозке один.

Если б только безотказный исполнительный Мо Юйчу наводил такой же страх! К нему в запряжённую лилово-чёрными без единого пробела быками повозку по кругу подсаживался то один мастер-кузнец, то другой. Оттого процессия то и дело приостанавливалась. Прекратилось это непотребство, когда к Мо Юйчу пересел почтенный Распорядитель Ван: остальные остерегались их беспокоить, и повозки покатились без остановок.

«До чего дельный старик!» — восхитился мастер Вэй и на всякий случай заглянул в окно повозки. Глава, которому он загородил вид на розовеющие горы, нетерпеливо махнул веером, веля проезжать: «Раз уж держишь меня взаперти, братец Вэй, дай хоть закатом полюбоваться!»

***

Пробуждающий Мо и почтенный Распорядитель ехали с наглухо опущенным пологом. Полуслепой Ван Цзусин с удовольствием слушал ускоряющийся грохот колёс. Мо Юйчу сидел рядом с ним, прямой, словно меч проглотил: он лет сто не ездил в повозке — с тех пор, как прибыл в Огненный Предел. «До чего хорошо ехать с ветерком!» — радовался старик. Затянутые бельмами глаза не позволяли ему видеть вымученную улыбку Мо Юйчу.

«И впрямь», — солгал тот бесцветным голосом и подумал, что не сможет сегодня заснуть. В тенях и чёрных одеяниях белели его лицо и кисти рук, худые и хрупкие. Почтенному Вану не нужны были глаза, чтобы знать, как высокий Пробуждающий смотрит на собеседника, чуть-чуть склонив голову, с улыбкой человека бесконечно терпеливого и настолько же усталого.

«Едва ли он сможет заснуть сегодня», — подумал почтенный Распорядитель, наверняка зная почему.

Всё же несправедливо, что тот, кто пробудил оружия больше всех, безропотно трясётся в повозке; будь его воля, Ван Цзусин устроил бы для Мо Юйчу несомый заклинателями паланкин. Однако, в отличие от хозяев даосских обителей, Пробуждающие были чиновниками: путешествовать по церемониальным поводам им следовало в повозках, устроенных согласно рангу.

Среди заклинателей Пробуждающих прозвали Нефритовыми князьями, но немногие знали, что один только Мо Юйчу действительно княжеского происхождения. Он был правнуком государя Сяоу-ди и девяносто семь лет назад живал в Столице во Внутреннем дворце.

Не многим Пробуждающим звёзды предрекли рождение во дворце. Пользуясь связями при дворе, узнать одарённого мальчика оказалось несложно, и молодой Ван Цзусин с отрядом заклинателей отправился в Столицу встретиться с родителями отрока, отмеченного Небесами.

В то время государь велел заклинателям очистить и защитить дворец от злых сил. Кроме того, желая искоренить мерзость при дворе, он назначил награду за поимку колдунов-демонопоклонников и тех, кто прибегает к их помощи. Выслуживаясь, следователи, не утруждались поисками истины — достаточно было доноса, чтобы лишиться головы. Ни дня не проходило без казни, ведь заодно с осуждёнными искореняли их родню до третьего колена.

Начался передел власти, старые соперники сводили счёты, для тех же, кто не успел донести первым, настали чёрные дни. Охотники за «колдунами» не щадили никого: даже старшего зятя государя вынудили покончить с жизнью. Состоявшая с ним в самом близком родстве семья Мо Юйчу, вовремя узнав о приказе не брать их живыми, бежала из Столицы. В погоню за ними пустились каратели — и отряд Ван Цзусина.

Мать прятала Мо Юйчу в лакированном ящике из-под книг. Уже в горах поняв, что от погони не уйти, она велела сыну затаиться и столкнула ящик с ним с повозки в придорожные кусты.

Отряд Ван Цзусина опоздал: на горной дороге заклинатели нашли разгромленный караван, заколотых, разрубленных и умирающих от ран людей. Правда, юного Пробуждающего среди них не было. В надежде, что мальчику удалось сбежать, заклинатели принялись обыскивать округу.

Ван Цзусин дошёл по свежим следам до края ущелья, где обнаружил мужчину, глядящего вниз с обрыва. Заметив заклинателя, тот решительно вышел навстречу и вызвал на бой в самой что ни на есть оскорбительной манере, харкнув ему под ноги.

Неприглядный с виду, неопрятно и бедно одетый противник оказался опытным бойцом: он был так ловок и быстр, что Ван Цзусина не спасли ни годы прилежного ученичества, ни оружие из драконьего железа. В насмешку над обезоруженным, сбитым с ног молодым человеком незнакомец переломил его меч через камень, свистом призвал коня и был таков.

Ван Цзусин же, заглянув за край обрыва, увидел внизу на уступе ущелья среди деревянных обломков отрока, похожего на сломанную куклу…

Повозку качало и трясло, колёса подскакивали на камнях. Мо Юйчу уставился на седины Ван Цзусина, опасаясь моргнуть — и снова оказаться в книжном ящике. Он был рад, что помнил не всё; к своему ужасу, Пробуждающий знал, что милосердное забвение очень хрупко. Была б его воля, он и вовсе забыл бы о бегстве из Столицы, о том, как в темноте грохотали колёса повозки, и о боли, с которой срасталось его изломанное тело.

Почтенный Ван, тогда совсем юный, рискуя жизнью, спустился со скалы и скормил ему горчайшее лекарство. Затем расположил его изуродованные члены как должно и хладнокровно принялся вытаскивать из разбитого тела деревянные обломки. Мо Юйчу был уверен, что кричал, но Ван Цзусин помнил, что Пробуждающий поскуливал не громче новорождённого щенка.

Чудо, сохранившее Мо Юйчу для Огненного Предела, — Золотая пилюля — могло бы вдвое продлить годы заклинателя, наполнить его даньтяни[3] и обострить зрение, приблизив к бессмертию, но Ван Цзусин без колебаний с ним расстался. За сто лет он так ни словом и не обмолвился, где взял Золотую пилюлю, отшучиваясь в ответ на расспросы, — и это была только одна из множества известных ему тайн. Поразительная стойкость.

А ведь он мог знать, почему в стенах Огненного Предела не стареют Пробуждающие и как обитель замкнута от демонов. Думал ли о том Пробуждающий Мо, уперевшись в почтенного Распорядителя немигающим взглядом? Немногословный, он спросил только: «Преждерождённый сбежал ко мне от старших учеников?»

Ван Цзусин усмехнулся и закашлялся в рукав: «Кхе… Есть такое… Им лишь бы в повозке цвета цин прокатиться на удачу. Утомили мальчишки старика своими спорами… Вот немощный и решил: Пробуждающему, должно быть, так же досаждают разговоры. Пусть кузнецы суетятся между собой, а мы поедем себе в покое».

На самом деле почтенный Распорядитель был рад устроиться подальше от старшего ученика Хэ Сюань-Цзюня [和玄俊]. С тех пор как переодетый письмоношей Пробуждающий Цин свернул с дороги на юг, старший ученик Хэ всё допытывался, что это за юноша и присоединится ли он к торжествам в Яньси.

«И впрямь, не зря его Хо-Цзюнем [禍俊] прозывают — сущее бедствие! Как притравленная псина дичь почуял», — подумал Ван Цзусин и притворялся глухим, вынуждая молодого человека орать что есть мочи, пока вправду уши не заложило. Тогда, скрывая смех за старческим кашлем, почтенный Распорядитель перебрался к Пробуждающему, уверенный, что ему в убежище не откажут.

Упряжных быков он выбирал сам и, ковыляя от повозки к повозке, ещё раз довольно заметил, до чего хороша дымчато-голубая пара, подобранная для Цин Юйчэна: ступают мягко, ровно, а на ощупь прямо шёлковые!

Услышав, что юный Пробуждающий не поедет на праздник и останется в уединении, впору было огорчиться. Почтенный Ван так старался устроить его первое большое путешествие — а он не поехал! С другой стороны, чем дальше кузнецы от Цин Юйчэна тем лучше…

Кроме почтенного Распорядителя, никто в свите не знал, что последний Пробуждающий в это же время со скоростью бодрой пегой кобылки ехал в другую сторону. Тот, кто подставил Е Цяна — а в том, что старшего ученика подставили, старик не сомневался, — если и ожидал действий, то никак не со стороны дряхлого Ван Цзусина с неопытным Цин Юйчэном.

Соучастником подслеповатый Ван Цзусин стал благодаря старческой бессоннице: бродя по Снежному дворцу, мимоходом застал Лю Циланя за кражей со склада. Зная, что слуга с господином всегда заодно, он без труда разгадал замысел заговорщиков и предложил свою помощь при условии, что Лю Цилань возьмёт вину на себя, если их раскроют.

Помощь эта была существенна: почтенный Ван собрал в дорогу всё, что нужно неопытному путнику — даже подарки, без которых стыдно переступать порог приличного дома, — составил путевые карты и дал немало полезных наставлений.

«Пробуждающему стоит выбрать подменное имя, — посоветовал он, когда Цин Юйчэн принялся писать подорожную. — Какое изволите?»

«А как звали наставника Хона до того, как он?..» — спросил юноша о том, что знать не следовало.

Ван Цзусин кивнул: «Уполномоченный дознаватель Фан Женьмин [方正明]…» — и не поправил, когда юноша написал фамилию знаком «закон» [法] – «Фа».

Верность ученика погибшему наставнику умилила старика. «Вот кто помнит об источнике! И Пробуждающий Хон, поистине, один день учитель — навсегда отец…» Растроганный воспоминаниями, почтенный Распорядитель сам не заметил, как задремал, — и проснулся, когда повозка остановилась и кто-то снял полог. Чьи-то руки со стуком подставили ступеньки, накинули на согбенные его плечи тёплый плащ и помогли выбраться из повозки в ночной свежий воздух. В бледном свете факелов суетились мутные тени: охранники, слуги и ученики устраивали ночлег на заставе у перевала.

Ван Цзусин запрокинул голову и посмотрел вверх: память послушно рассыпала по непроглядно-чёрным небесам острые осенние звёзды.

Примечания

[1] Ли — 里 — мера расстояния, в 1 в. до н.э. равная 474,72 м.

[2]Дадао — 大刀 — двуручное оружие с тяжёлым, расширяющимся от рукояти однолезвийным клинком. Не то меч, не то сабля, одним словом — дадао.

[3]Даньтянь — 丹田 — точка пересечения меридианов, по которым в телах живых существ обращается ци. В даньтянях практикующие внутреннюю алхимию накапливают ци, совершенствуясь для достижения бессмертия.

Третья глава

Пробуждающий Цин прибывает на постоялый двор, где останавливался много лет назад. Что известно об обстоятельствах гибели Пробуждающего Хон Юйцзи во время похожей ночёвки. О том, почему у Цин Юйчэна, единственного из Пробуждающих, нет кузнеца-оружейника.

Подъезжая к городку Лугуань, Цин Юйчэн свернул приметный плащ и натянул повязку до самых глаз. Редкие прохожие по одежде признавали в нём ученика из Огненного Предела и радушно приветствовали. У освещённой фонарями широкой деревянной лестницы под вывеской с железной чашей юноша спешился, снял седельные сумки, забрал плащ и передал поводья местному слуге.

Проделав это, он ощутил себя настоящим странником из книг и поднялся по лестнице, не чуя тяжести поклажи. Из распахнутых дверей гостиницы струился аромат приключений, удивительно похожий на запах тушёной свинины и пирожков.

Хозяйка гостиницы, нарядная, приветливая, встретила его на пороге, провела за отдельный стол и проворно подала крепкого вина и миску обжигающе-горячей лапши с мясом.

Цин Юйчэн вспомнил трапезную Огненного Предела. «Столы и лавки как будто в той же мастерской делали», — подумал он, проведя ладонью по гладкой столешнице; так же сиживал он в праздники Весны и Основания обители, когда Пробуждающие посещали пир своих кузнецов.

Двухэтажная «Железная чаша», возведённая на высоком каменном основании и с резными балками под крышей, походила на столичные гостиницы, как их описывали в книгах, разве что была поменьше. Хозяева не жалели денег на обстановку: зал разгородили расписными ширмами, поставили новые светильники. Кое-где на стенах алели праздничные каллиграфии с пожеланием успеха на экзаменах.

«С лета остались», — догадался Цин Юйчэн.

Ежегодно на исходе лета сотни детей и подростков прибывали в Огненный Предел в надежде обучиться кузнечному ремеслу. В Лугуане по такому поводу каждый дом становился гостиницей: приезжие занимали даже сараи и конюшни, а самые бедные жили в лесных лагерях.

Мастера-кузнецы и старшие ученики на пять дней поселялись в «Железной чаше», чтобы отобрать по три десятка подмастерьев каждый. Мастера отдавали предпочтение сыновьям кузнецов, когда-то у них обучавшихся, а из прочих выбирали, кто покрепче и поздоровее. Каждые полгода вереницы тех, кто не оправдал ожиданий, спускались по горной дороге — те же, кто продержался дольше, получали право повесить над входом в свою кузницу табличку «Ученик такого-то мастера Огненного Предела»; старших учеников обитель освобождала от воинской повинности, уплатив казне полный выкуп. Ради такого стоило постараться!

Понятно, почему гостиница процветала, а хозяйка вовсю старалась Цин Юйчэну угодить. Пробуждающий поел и вертел в руках глиняную чарку, не решаясь попробовать вино. В зале было не много гостей. Цин Юйчэн украдкой их разглядывал.

Молодая пара со слугами заняла большой стол у окна, отгородившись от остальных ширмой: мужчина, по виду чиновник, и хорошенькая женщина, оба в дорожной одежде. Еду с общих тарелок они перекладывали в свою посуду и пили из своих чашек: женщина подавала спутнику закуски, а он предлагал ей попробовать то одно, то другое.

«Шифу так же меня угощал», — вспомнил Цин Юйчэн, загрустив, что такого давно не случалось.

Тяжеловесный господин ужинал в окружении шестерых крепких молодцов при коротких широких мечах и дубинках. Двое из них вскоре встали из-за стола и вышли во двор, а на смену им явились другие двое. «Вот они огромные!» — изумился Цин Юйчэн, когда те проходили мимо. Должно быть, купец с охраной.

Ближе всего к выходу пил воду и закусывал пирожками странствующий даос средних лет в драном халате и с некрасивыми рябыми руками. К столу рядом с собой он прислонил палку, замотанную в тряпки, и Цин Юйчэн скорее почувствовал, чем увидел, скрытый в них меч. Что-то в этом человеке смущало и беспокоило, но разглядеть его получше не удалось: почуяв неуместное внимание к себе, даос коротко посмотрел на Цин Юйчэна — и отвернулся.

Как раз подошла хозяйка: «Молодой господин изволит передать письма?» — спросила она, собирая со стола. Цин Юйчэн вынул из-за пазухи свёрток: «Вот они… Можно ли этому ученику комнату с окнами на улицу? И жаровню подайте». Хозяйка кивнула и пригласила его за собой. Поднимаясь по лестнице, Цин Юйчэн с трудом удержался, чтобы не оглянуться на даоса.

Небольшая комната выходила единственным окном на улицу, как он хотел. Слуга принёс жаровню с углями и кувшин с водой, прикрыл ставни и, спросив, не нужно ли чего, ушёл. Цин Юйчэн запер дверь на задвижку — как советовал почтенный Ван, — запихнул сумы под кровать, расстелил плащ поверх узкой постели и лёг, не раздеваясь, прислушиваясь к голосам снизу.

Скрип лестницы пожаловался ему, что кто-то грузный отправился спать — по всему, купец. Он устроился в комнате через стенку, и от соседства с его удалой охраной тревога Цин Юйчэна немного утихла. Мужчины переговаривались и смеялись над шутками, смысла которых юноша не понимал.

Затем по двору загремели подводы, и Цин Юйчэн узнал голоса своих недавних попутчиков: приценившись, братец Жун и остальные решили ночевать на телегах. Когда подводчики распрягли и напоили волов, то отправились поесть и выпить. При их появлении молодая семья со слугами тут же поднялась в свои комнаты; охранники купца вполголоса обсудили прошедших мимо женщин.

Донёсся запах горящего масла и специй: повар готовил закуски для гостей.

Мысли Цин Юйчэна вертелись вокруг даоса. «С виду бродяга и заклинатель. Вдруг тоже идёт через долину? Такой спутник пригодится: выглядит опытным и… опасным? Можно ли его нанять? Странствующие заклинатели редко отказываются от денег». Цин Юйчэн вертелся с боку на бок, размышляя, что до Моуцуня [牟村] ещё сорок ли через перевал и долину Цзяланьюй [夹兰峪] и хорошо бы пройти их с надёжным боевитым спутником при мече.

«Меч есть меч, даже обычный, — думал Цин Юйчэн. — Тот, кто сражается с тёмными тварями, и с человеком справится…» Окажись меч странствующего даоса пробуждённым, им было бы о чём поговорить в дороге. Считалось, что даже не слишком опытный заклинатель мог без труда расправиться с десятком демонов, и не бывало такого, чтобы владельцы духовного оружия уступали иньским тварям в бою. С тех пор как основатель Огненного Предела Ли Чжэнь впервые пробудил меч, набеги демонов на людские селения случались всё реже. К рождению Цин Юйчэна разве только старики помнили те времена, когда на каждой двери висел защитный талисман[1].

Ему не спалось. Он вдруг вспомнил, как тринадцать лет назад их с матушкой доставили в эту гостиницу. О том, что Цин Юйчэн — Пробуждающий, обитатели Снежного дворца узнали из Небесного свитка Мириада звёзд [萬星天卷] — или Звёздного свитка [星卷]. Его божественный покровитель передал первому Пробуждающему, и в нём предсказаны рождения им подобных.

На самом деле это был не один, а десяток деревянных свитков, хранимых в глубине соляной пещеры под Снежным дворцом. Цин Юйчэн их не видел ни разу, но знал, что предсказания несовершенны: место рождения Пробуждающих они указывали точно, а время зачатия приблизительно, порой с погрешностью в год. Особые люди на службе Огненного Предела — Ищущие — в большой тайне разыскивали Пробуждающих по всей Поднебесной.

Цин Юйчэн был последним, на нём перечень обрывался. Ищущие пришли в дом его родителей и уговорили отдать мальчика. В Огненном Пределе тогда жили четверо Пробуждающих, найденных или пришедших самотёком, ещё четверо были похоронены в соляной пещере в каменных гробах, судьбы большинства из других двенадцати сотен перечисленных в Звёздном свитке провели их мимо обители.

Много лет назад по дороге, которой он сюда спустился, торжественное и пышное шествие доставило последнего Пробуждающего в Огненный Предел. А позади на этом самом постоялом дворе остались его имя и семья, о которой он знал только, что был в ней первенцем и что у его родителей ещё несколько детей — иначе разве они расстались бы с ним? Отца он совсем не помнил, но красавица-матушка до сих пор изредка снилась ему.

Посмотри кто из-за стен Снежного дворца, решил бы, что шифу Хуан Юйчу был Цин Юйчэну отцом, Хон Юйцзи — старшим братом, Мо Юйчу и глава Бай — заботливыми дядьями, их мастера-кузнецы приходились ближайшей роднёй, а почтенный Распорядитель Ван… четвероюродным дедушкой?

Учитель и ученик не выбирали друг друга. Пробуждающие определили достойнейшего меж собой в отсутствие Цин Юйчэна. Великий, но безразличный Хуан Юйчу тогда полгода как пребывал в уединённом отрешении от мира. Поскольку до этого он дважды отказался стать главой Огненного Предела, его собратья приготовились уговаривать его до тех пор, пока он не согласится.

Но особенно стараться не пришлось: Цин Юйчэн помнил, что, открыв глаза и увидев его перед собой в полумраке пещеры, Пробуждающий Хуан Юйчу молча стряхнул пыль с рукавов и принял ученические дары.

После Гром в Ясном Небе не изменил привычкам, по-прежнему надолго уходя в пещеры. Всякий раз перед уединением он поручал Цин Юйчэна наставнику Хону, Восьмому князю, Карающему именем Небес [代天诛]. То был необычный человек. Так-то все Пробуждающие не просты, но Хон Юйцзи выделялся и среди них: он прибыл в Огненный Предел, до того прослужив пять лет дознавателем в Столице.

Безукоризненный во всём, в отсутствие Хуан Юйчу он точно выполнял его предписания, дополняя их тем, что считал важным для воспитания мальчика. Если Цин Юйчэн и был посредственным бойцом и плохоньким лучником, то только потому, что после смерти наставника Хона занятия боевыми искусствами миролюбивый глава Бай отменил.

Гибель Хон Юйцзи стала первой большой потерей Цин Юйчэна после расставания с матушкой — и не было её горше. К тому времени детские воспоминания о родителях в памяти последнего Пробуждающего выцвели под светом путеводных огней наставников. Когда один из драгоценных светочей погас, Цин Юйчэн долго был безутешен.

Только повзрослев, он задумался о том, как шифу пережил потерю друга. Сам глава тогда не решился принести преждерождённому Хуану эту весть, и в пещеры вызвался пойти почтенный Распорядитель Ван.

Вернувшись из уединения, шифу немедленно посетил покои наставника Хона. На длинном безупречно чистом столе Хон Юйцзи оставил казённый письменный прибор, расписание занятий подопечного на месяц вперёд, составленное на дешёвом бамбуковом свитке, и миску сушёной локвы. Цин Юйчэн помнил, как у этого стола шифу медленно разворачивал свиток, дощечка за дощечкой, сворачивал обратно — и разворачивал снова.

«Лишь тень была ему опорой».

Тогда Цин Юйчэн приблизился и взял его за рукав. Шифу посмотрел на него с обычной мягкой улыбкой, передал ему свиток и вывел прочь. Почтенный Ван закрыл за ними Красные покои и опечатал дверь павильона.

Позже Цин Юйчэн узнал, что наставник Хон погиб по дороге на упокоение духовного меча. Как у всех Пробуждающих, его безвременная смерть оказалась связана с духовным оружием — пусть и при обстоятельствах исключительных.

Пробуждённый Мо Юйчу меч Невеста шестьдесят лет жестоко обжигал всякого, кто пытался его взять. Поскольку свойства Невесты против демонов были непревзойдённы, то и дело находились самонадеянные «женихи», которые, обжегшись, проклинали Невесту на чём свет стоит.

Опасное духовное оружие было принято хоронить. Мо Юйчу трижды удавалось уговорить главу Цин оставить Невесту в Колыбели, пока, уже в правление главы Бай Юйчэна, к ней не «посватался» наследник Тяньцзюэ — и чуть не погиб от ожогов, оставшись калекой.

Глава Тяньцзюэ потребовал немедленно упокоить опасный меч, его поддержали главы других десяти Вершин. Мо Юйчу в то время пребывал в уединении, и скорбную обязанность принял на себя Пробуждающий Хон. По дороге к месту захоронения он остановился на отдых на постоялом дворе, где охрана вскоре обнаружила его мёртвым.

Как дерзкий убийца незамеченным миновал многочисленную охрану заклинателей, как ему удалось застичь врасплох Пробуждающего Хона и бесшумно убить его — неизвестно. Предназначенный к погребению духовный меч исчез. Цин Юйчэн не сомневался: найдись в Поднебесной дознаватель, равный Хону Юйцзи, правосудие настигло бы преступника.

Почтительность к правосудию наставник Хон привил Цин Юйчэну надёжнее, чем навыки стрельбы из лука. «По малолетству я не мог расследовать убийство наставника, но теперь несправедливости не допущу», — думал последний Пробуждающий.

«Любое деяние, дурное ли, хорошее, оставляет след, — говорил ему наставник Хон. — Улики могут быть затоптаны, смыты водой, унесены ветром, но след, оставленный деянием в людях, сохраняется и после смерти. Не верь словам, ищи в людях».

«Ищи в людях… — повторил Цин Юйчэн. — Да что не так с этим даосом?»

Цин Юйчэн проснулся до рассвета, как привык, сразу выглянул в окно — и увидел в утренних сумерках выходящего из гостиницы даоса: «Уходит — и хорошо, поищу другого спутника…» — подумал он, чувствуя, как полегчало на сердце.

Бродяга-даос бодро направлялся по улице прочь из городка, на ходу размахивая посохом и рваными рукавами разгоняя мглу. Проводив его взглядом, Цин Юйчэн умылся над расписной лоханью в углу комнаты и привёл себя в порядок как мог.

«Надо было разуться, ноги-то совсем не отдохнули. Всё равно перематывать…» — думал он, принимаясь за обмотки. И под храп из соседних комнат провозился с ними почти до самого рассвета. Как только А-Лань с ними справлялся?..

«Найти старшего ученика Чжана в Моуцуне, — проговаривал Пробуждающий про себя, — С ним отправиться в Линьцзы, встретиться с командиром Кэ на заброшенной заставе у реки... Добыть опровержения хотя бы трёх, а лучше пяти убийств — и вернуться…»

Через почтенного Распорядителя Цин Юйчэн узнал, что из Огненного Предела старший ученик первым делом отправился к другу детства Чжан Тегану [铁钢]. Из подорожной этого не следовало, но по показаниям свидетелей Дуаньгу отпрашивался, чтобы с ним повидаться.

А-Лань сомневался, что кузнец Чжан был рад соученику: всё-таки распрощались они нехорошо, хоть в том и не было их вины. Цин Юйчэн же подумал: даже если они не помирились, узнав, что шиди[2] в беде, кузнец Чжан не откажется помочь. Особенно если попросит об этом тот, кто пробудил его меч.

***

До Цин Юйчэна среди Пробуждающих не бывало детей. Нефритовые князья приходили в Огненный Предел в осознанном возрасте и обучались обращению с духами у своих собратьев порой до трёх лет, прежде чем выбрать напарника из оружейников. Ученичество Второго зелёного нефрита длилось тринадцать лет.

Наставник Хон погиб на девятом году. На одиннадцатом году шифу Хуан Юйчу надолго вышел из уединения и принялся готовить последнего Пробуждающего к делу его жизни. Но когда настало время избрать мастера-оружейника, Цин Юйчэн отверг всех соискателей и по дурному примеру своего учителя надолго ушёл в уединение в пещеры.

Потому, что Чжан Теган, лучший из оружейников, покинул обитель накануне долгожданных Смотрин.

Глава назначил Смотрины зимой, в сезон Больших Снегов. Пришло время Цин Юйчэну выбрать мастера, чьё оружие его достойно.

По мере того, как приближалось долгожданное время выбора лучшего ученика — а значит, лучшего из учителей! — сажа из горнов и плавилен всё гуще поднималась с дымом через десятки труб и оседала на кузницы и бараки, отчего Огненный Предел сверху казался неопрятным пятном на белоснежных одеяниях. После ночного снегопада Цин Юйчэн с высоты дворца наблюдал, как оно зарождалось вокруг ученических бараков, расползалось тропинками к мастерским и стягивалось к яме с золой — неотвратимо и бесшумно. Конечно, внизу с раннего утра и до ночи — а порой и всю ночь — звенели молоты, гудел огонь и не смолкали голоса, но ветер уносил звуки Огненного Предела с пеплом и сажей.

Меч работы старшего ученика Чжана — лёгкий цзянь с изысканной отделкой в древнем стиле, с рукоятью, украшенной бирюзой и нефритом цвета цин, — последний Пробуждающий увидел в свете потайного фонаря. Лю Цилань незамеченным провёл его туда, где мастера-кузнецы приготовили оружие к Смотринам.

Меч был выкован из полновесного драконьего железа и среди прочего оружия сиял, словно лунный луч. От дыхания Цин Юйчэна на клинке проявился рисунок облаков.

«Кто… его сделал?» — почти беззвучно спросил Пробуждающий. В горле пересохло, а на глаза навернулись слёзы.

«Один из трёх учеников мастера Суна, — так же тихо ответил А-Лань. — Этот недостойный сожалеет…»

«О чём?» — не отрывая взгляда от меча, произнёс Цин Юйчэн.

«Тот, кто сделал этот меч, отбывает с утра. И… не вернётся».

Пробуждающий обернулся к нему: «Как так?! Почему? Он ещё здесь? Желаю его видеть! Отведи меня к нему. Немедленно».

Лю Цилань не ожидал, что господин может быть настолько решительным и жёстким, и в замешательстве запутался в ногах. Спотыкаясь на бегу, он провёл Цин Юйчэна по скрытым в стенах дворца проходам на лестницу к кумирне с алтарём покровителя обители, небожителя Лу Баня.

От волнения ли или от тепла, идущего от труб, мимо которых они бежали потайными ходами, их бросило в жар — выйдя наружу, они не ощутили холода. А-Лань указал вниз на часовню: «Чжан молится… там. Господин!»

«Что?» — отрывисто спросил Цин Юйчэн, вдруг похожий на хищную птицу.

«Этот…» — Лю Цилань не договорил, а Пробуждающий уже через три ступени бежал к часовне — как вдруг упал, прижимаясь к резному столбу у перил.

Он заметил чью-то тень над стеной. Кто-то пробежал со стороны Огненного Предела, оскальзываясь на заснеженной черепице, спрыгнул у кумирни и вошёл в приоткрытые двери, не оглядываясь. Цин Юйчэн как можно скорее спустился по лестнице, прокрался к дверям и затаился у щели между приоткрытой створкой и стеной.

Тот, кто его опередил, бесцеремонно прервал молитву: в комнате звучали приглушенные голоса, вдруг кто-то крикнул «Почему сейчас?!», раздался звон, стук — что-то упало на пол, и послышались мольбы: «Диди[3], не злись…»

Цин Юйчэн заглянул в щель у дверного косяка: вполоборота к нему стоял высокий мужчина в кожаном жилете старшего ученика. Тяжело дыша, незнакомец сжимал и разжимал кулаки. Среди разбросанных по полу табличек и медных блюд кто-то в тёмной одежде жался к алтарю, вытирая рукавом лицо, — и вдруг приподнялся и на коленях подполз к грозному кузнецу: «Не злись на этого недостойного, братик, помилуй!»

«Это шисюн[4] Чжан, без сомнения», — догадался Цин Юйчэн, вглядываясь в разбавленный лампадным светом сумрак.

Рослый «братик» склонился, взял Чжан Тегана за плечи и поставил на ноги перед собой. Тот пошатнулся, но побратим обнял его: «Ну, что ты надумал?.. И когда! В самые Смотрины! Мы так долго ждали…»

Пробуждающий видел, как Чжан приподнял руку, чтобы обнять побратима в ответ. Тот, казалось, укачивал его на плече, не переставая говорить: «Если потому, что со мной шифу обошёлся несправедливо, то мне поделом, дураку. Но ты-то умней! Станешь мастером и в кузницу меня возьмёшь…»

Пробуждающий прижался к двери лбом; дерево показалось ему жестким, пахнущим воловьей кожей плечом. Он снова заглянул в щель: пальцы Чжан Тегана скользнули по плечу друга — и рука плетью упала вниз. Не заметив этого, «братик» отстранился и рукавом отёр слёзы с его лица.

«Матушка умирает…» — с трудом проговорил шисюн Чжан.

«Вот оно что!» — сердце Пробуждающего кольнула знакомая грусть.

«Простишься с ней и вернёшься, — твёрдо сказал побратим, держа его за плечи. — Мы с Пробуждающим уж как-нибудь тебя дождёмся».

Шисюн Чжан медленно покачал склонённой головой: «Этот недостойный останется…— его голос звучал глухо в мокрых ладонях. — Останется в своей деревне… заботиться о… матушке и сёстрах…»

Его собеседник разжал руки; Чжан Теган, покачнувшись без опоры, начал оседать на пол и, теряя равновесие, схватился за его пояс.

У Пробуждающего свело живот и спину — словно Чжан повис на нём. «Прости этого недостойного…» — услышал он даже не голос, а шорох.

Мужчина в чёрном жилете молча отцепил руки шисюна от своей одежды и отступил. Чжан Теган выпрямился — он оказался на полголовы ниже «братика», худощавый, ладно сложенный.

Цин Юйчэн понял, что всё это время примерял его себе в пару. У оружейника были мягкие на вид блестящие волосы, ясные глаза, небольшие и крепкие ладони. Пусть лицо раскраснелось и опухло от слёз, всё же он выглядел благородно. Неужели это сын деревенского кузнеца? В нём Цин Юйчэн ощущал что-то, прежде неведомое, чему не находил объяснения; ускользающую тайну, о которой хотелось расспросить. Он представил, как беседует с ним, как принимает из его рук новенький меч…

Чжан Теган уже не плакал, только вздрагивал. Он принял неизбежное и встречал судьбу, расправив плечи, не отводя взгляда от шиди.

«Словно видит его в последний раз».

Шисюн Чжан виновато улыбнулся и поклонился.

Его собеседник тяжело отступил на шаг, потом ещё на один. Цин Юйчэн едва успел отскочить от двери — так быстро тот развернулся и ринулся прочь. Пробуждающий ощутил запах сыромятной кожи и мокрого железа и услышал, как по каменной стене шаркнули сапоги, заскрипела под подошвами черепица.

Он вновь заглянул в кумирню: старший ученик Чжан подбирал с пола и расставлял по местам таблички.

Явиться перед ним и потребовать остаться? А узнай Цин Юйчэн, что матушка или отец желают с ним попрощаться, разве не отправился бы к ним сей же час, разве не позаботился бы о младших братьях и сёстрах?

«Что ты видел?» — зазвучал в нём голос наставника Хона.

«Я видел, как оружейник Чжан предал своё искусство и оставил побратима ради сыновнего долга», — неуверенно ответил Цин Юйчэн, и ему показалось, что наставник усмехнулся.

Смущённый, юноша медленно отошёл в сад. Сердце стучало в горле. Пошёл снег. Стоя под чёрным небом, Цин Юйчэн ловил ртом снежинки — они таяли на языке, но не приносили облегчения. Тогда он набрал с ветвей пригоршни снега и окунул в них пылающее лицо.

«Пусть уезжает. Мастер Вэй за ним непременно пошлёт, он вернётся, никуда не денется…»

Цин Юйчэн растёр снегом лоб, щёки и шею, вспоминая меч старшего ученика Чжана, тени облачного узора на светящемся изнутри клинке, — и это наполнило его радостью: «Прекрасное оружие».

Снег таял и стекал за воротник. Исподнее прилипло к спине, и Цин Юйчэн вдруг замёрз. Почти бегом поднялся он по лестнице и вернулся во дворец, на счастье, никого не повстречав.

На Смотринах не было меча с отделкой цвета цин — последний Пробуждающий развернулся, вышел и сказал: «Пусть принесут меч старшего ученика мастера Суна, украшенный нефритом и бирюзой». Его шифу кивнул Распорядителю, меч тут же доставили.

Но Чжан Теган так и не вернулся в Огненный Предел. Его меч, единственный, пробудил Цин Юйчэн и нарёк Сиротой. Духовное оружие само выбирало, кому служить, порой десятилетиями пребывая Колыбели, но у Сироты очень скоро появилась хозяйка, Кэ Цинъэ.

Это её отряд должен был встретить Цин Юйчэна на речной заставе через восемь дней.

Примечания

[1]Даосские талисманы пишутся на полосках шёлка или бумаги. Их свойства — защитные, боевые, исцеляющие и т.д. — зависят от содержания надписи и мастерства заклинателя, вкладывающего в изготовление ци.

[2]Шиди — 师弟 — младший собрат по ученичеству (а учитель — отец всем ученикам).

[3]Диди — 弟弟 — братик.

[4]Шисюн — 师兄 — старший ученик.

Четвёртая глава

Первое утро вне белых стен. Нечаянная встреча в тревожных обстоятельствах.

Сосед съехал раньше всех: с заднего двора вывели покрытые циновками возы с товаром; было слышно, как, разъезжаясь, переругиваются купеческие погонщики с деревенскими подводчиками.

Когда Цин Юйчэн спустился, охранники купца забирали на кухне заказанную с вечера еду. У хозяйки остались излишки, и она предложила юноше завернуть обед с собой: «До обители путь неблизкий».

Он отказываться не стал и открыл было дорожную суму расплатиться, но хозяйка только замахала пухлыми в ямочках руками: нет-нет, незачем платить! Если молодому господину из обители угодно, пусть берёт даром; сейчас она письма принесёт. Цин Юйчэн попросил воды и занял место, где вчера сидел странствующий даос. Оказалось, оттуда просматривались входная лестница гостиницы и выезд с трёх соседних улиц. «Надо же, какой обзор!» — подумал Цин Юйчэн и на мгновение отвлёкся, чтобы забрать у хозяйки письма.

Когда он вновь посмотрел в окно, у нижних ступеней лестницы под вывеской стоял кто-то в тёмно-синих одеждах Вершины Синьюань и белой шляпе Огненного Предела. Цин Юйчэн с трудом сдержался, чтобы не вскочить из-за стола. Неужели ещё один письмоноша? Но когда же он выехал из обители, чтобы прибыть так рано?..

Слуга во дворе поклонился гостю и махнул рукой в сторону двери. Молодой человек в белой шляпе с чёрной кистью посмотрел на вход, щурясь против солнца, и Цин Юйчэн узнал его. Это был один из сыновей главы клана Гу, близнецов, приставленных к Хэ Сюань-Цзюню охранниками; вчера он видел обоих в сопровождении торжественного выезда. Тут Цин Юйчэн наконец увидел за спиной даожэна[1] меч в изысканно-простых ножнах; то была Справедливость, духовное оружие. Значит, это Гу Мэнцзюнь [顾孟峻], наследник, и прибыл он, долетев на мече — не по поручению ли старшего ученика?... Зачем? За кем?

«Неужели меня раскрыли — и вернут обратно?..» — Цин Юйчэн оглянулся на кухонную дверь: там, наверняка, выход на задний двор и в конюшню… Нет. Даже если так, верхом от заклинателя не скрыться.

«За знатными особами не посылают одного человека — а раз послали не за тобой, с чего убегать?» — голосом разума усмехнулся издалека наставник Хон.

«И то правда, — согласился Цин Юйчэн. — Между нами нет вражды. Даожэн Гу владеет Справедливостью, пробуждённой наставником Хоном, и в Огненном Пределе служит, чтобы младший брат поскорей получил духовное оружие. Я не ожидал встретить его, но и он не ожидает меня встретить. Доверюсь Судьбе».

Натянув до глаз повязку и надвинув поглубже шляпу, Цин Юйчэн сгрёб сумки и плащ и не спеша пошёл на выход.

«Доброго пути, молодой господин! — крикнула ему вслед хозяйка, кланяясь. — Благослови Небо праведный суд!»

Заметив выходящего из гостиницы юношу в белой шляпе, даожэн Гу кивнул и направился навстречу. С верхней ступени лестницы он не казался таким уж высоким, но с каждым шагом к нему Цин Юйчэн словно сжимался, в то время как Гу Мэнцзюнь угрожающе рос. В паре ступеней над ним юноша кивнул в ответ — и в тот же миг даожэн сорвал с его лица повязку.

Цин Юйчэн был поражён такой дерзостью не меньше, чем наследник Гу, обнаруживший под повязкой Девятого князя Огненного Предела.

Лицо заклинателя за пару мгновений отразило с десяток чувств, от изумления до отчаяния, — и вовсе посерело, когда Цин Юйчэн поклонился со словами: «Этот подчинённый просит даожэна следовать за ним!» — и бодро направился вниз по лестнице в сторону конюшни, распорядившись слуге: «Приготовь нам ещё одну лошадь, господин изволит выезжать».

Гу Мэнцзюнь сошёл следом на негнущихся ногах, не сводя глаз со шляпы перед собой. Он понимал, что хорошо бы придумать, как выпутаться из такой передряги, но в голове звенело только: «О, Небо!.. Хо Цзюнь, черепаший сын… О, Небо!..»

Пока Цин Юйчэн выводил из стойла отдохнувшую и вычищенную с вечера пегую лошадку, наследник Гу собрался с мыслями и встретил его доверительным: «Я никого не видел».

«Хорошая попытка», — подумал Цин Юйчэн, с поклоном вручая ему свёрток. Даожэн развернул плащ и выдохнул: «Господин…»

Цин Юйчэн заглянул ему снизу в лицо: «Господин здесь не я. Остальное в дороге», — он кивнул на свою лошадь.

Гу Мэнцзюнь без возражений надел плащ, роскошью под стать шёлковому наряду, и поднялся в седло. Цин Юйчэн вывел лошадь со двора. Появился слуга с бурым осликом на поводу: «Этот нерасторопный виноват: ему не удалось добыть коня, а за осла придётся заплатить серебром…»

Пробуждающий мысленно поблагодарил предусмотрительного Распорядителя Вана: зная об удешевлении меди, он выдал Цин Юйчэну серебро[2] с клеймом Огненного Предела. Пересчитав медь в серебро, юноша расплатился двумя слитками и связкой монет в придачу[3] и сказал, укладывая сумки ослику на спину: «На сдачу собери возчикам обед в дорогу; скажи, с приветом от Цюй-эра». Довольный слуга поклонился и поспешил наверх.

Вскоре нечаянные попутчики выехали из городка на юго-запад: одетый в тёплый плащ Гу Мэнцзюнь на пегой лошади, а следом Цин Юйчэн верхом на ослике с вышитой уздечкой.

«Этот бестолковый сожалеет о своей неучтивости и просит местоблюстителя главы вернуться в обитель», — осторожно начал даожэн Гу, съехавшись поближе с Цин Юйчэном.

«Это навряд ли», — ответил тот с вежливой улыбкой.

Заклинатель вздохнул и продолжил уговоры: «Если драгоценный Пробуждающий соблаговолит вернуться, этот даожэн обещает, что никто ничего не узнает».

Цин Юйчэн посмотрел на него снизу вверх: «А сам даожэн Гу верит в то, что сказал?» — и натянул повязку на лицо.

Гу Мэнцзюнь не верил: высылая его следом за письмоношей, старший ученик Хэ велел доставить юношу ко второй заставе; не получив желаемого, он разъярится. Хуже всего, что их с братом повинность почти на исходе; благодаря проклятой службе у Хо-Цзюня они следующие в негласной очереди на духовное оружие. Получить бы его и забыть эти два года как дурной сон. Кто же знал, что миловидный юноша из свиты Распорядителя Вана окажется переодетым Пробуждающим?

Наследник Гу зажмурился: ах, если б он не сдёрнул повязку и прошёл мимо…

Если б не приехал в Огненный Предел…

Он поморщился от кислого привкуса во рту и как наяву увидел брата, едущего рядом с повозкой Хо-Цзюня. Сердце защемило от тревоги.

Гу Мэнцзюнь открыл глаза и принялся разглядывать Пробуждающего. Он впервые видел его так близко и впервые говорил — шутка ли! — с самим учеником великого Хуан Юйчу. Много лет этот юноша жил словно наследник Великой Хань, но вот, едет на ослике, радуется тёплому осеннему дню и понятия не имеет, в какой беде из-за него оказались братья Гу.

Цин Юйчэн и впрямь любовался золотистыми полями и голубыми горами — и размышлял, как удачно обзавёлся спутником. Хо-Цзюнь, хоть и заметил, но не узнал Пробуждающего, и, сам того не ведая, оказал большую услугу, послав за привлекательным юношей даожэна Гу. «Наверняка расспрашивает почтенного Распорядителя о письмоноше, да только преждерождённый Ван, когда надо, на оба уха глохнет… А там они достигнут обители Яньси, начнётся суета, расселение гостей, торжества и переговоры. Хо-Цзюню станет не нас».

Радостно улыбаясь, Цин Юйчэн перевёл взгляд с пейзажа на своего попутчика: даожэн нависал над ним, зимней тучи мрачней.

«Ах, что за день! — не смутился юноша и взмахнул рукой, очертив перед собой горы и долы. — Вот бы такая погода продержалась ещё хотя бы пятнадцать дней».

Пятнадцать дней?! Лицо Гу Мэнцзюня вытянулось, а широкие плечи поникли под меховым плащом.

«Изволит ли господин сказать этому недогадливому, куда держит путь? — спросил он. — И есть ли у нас подорожная?»

Цин Юйчэн ответил: «Подорожная есть, а едем мы туда, куда ведёт нас правосудие. Пусть даожэн Гу не переживает; по милости Небес самое большее через тридцать пять дней вернёмся в Огненный Предел».

Гу Мэнцзюнь задумался. Правосудие... Через тридцать пять дней назначен суд по делу об убийствах детей. В Огненном Пределе о Дуаньгу говорили всякое: что темница ему дом родной — там он часто сиживал за драки — и что рожа у него разбойничья. И всё же никто не помнил, чтобы старший ученик Е был жесток к маленьким подмастерьям.

Что, если глава Бай тайно ищет, как оправдать умелого оружейника — и неожиданное путешествие Пробуждающего с этим связано? Все знают, что местоблюститель главы пребывает в пещерном уединении. Его отсутствие может долго оставаться незамеченным — тем более, что неразлучный с ним слуга остался в Огненном Пределе. И всё же, как он решился ехать вовсе без охраны? Ведь Пробуждающего Хона убили в дороге…

«Хорошо, что мы встретились, — услышал он голос Цин Юйчэна. — С отважным даожэном я в безопасности».

Тут-то Гу Мэнцзюнь вполне осознал, во что ввязался.

***

К середине дня наследник Гу вспомнил, почему не любил ездить верхом: с непривычки ныла поясница, седло натирало. Зачем тащиться на лошади, если можно лететь на мече? Справедливость способна поднять двоих, он проверял.

Но Цин Юйчэна путешествие верхом устраивало вполне: Пробуждающий впервые видел большой мир и был ему рад. Гу Мэнцзюнь подумал, что, проведи он всю жизнь взаперти, тоже предпочёл бы полёту неспешный путь через долину реки Цзы.

Они отошли с дороги и остановились отдохнуть на берегу широкого ручья. Пока лошадь и осёл, освобождённые от поклажи, паслись у воды, путники устроились на тёплых валунах в тени ивы.

«Должно быть, даожэн проголодался — с утра не успел поесть и потому не в духе!» — Цин Юйчэн достал из седельной сумки кулёк и протянул спутнику. Гу Мэнцзюнь медлил, но Пробуждающий настойчиво покачал свёртком на вытянутой руке: «Ну же!»

Наследник Гу свёрток забрал; в нём оказались булочка и яйцо.

Цин Юйчэн сидел на валуне напротив и ел, как на его месте любой другой человек... Если бы только он был кем угодно другим!

Гу Мэнцзюнь жевал, глядя в землю перед собой. Спроси кто его, с какой начинкой булочка, он не смог бы ответить, но заметил у Пробуждающего нож с костяными ножнами — и отделанными серебром палочками в них — и серебряную фляжку в виде тыквы-горлянки. Всё это не вязалось с некрашеной ученической одеждой Цин Юйчэна, которая для него была слишком проста.

Закончив есть, Цин Юйчэн показал даожэну подорожную и письмо за печатью главы Огненного Предела с просьбой содействовать предъявителю сего.

Само собой, всё было поддельным. А-Лань проник в покои главы и поставил печать без его ведома. Для пересчёта правонарушений, на которые вынудил его господин ради спасения Дуаньгу, не хватило бы пальцев на руке; подлог и кража со склада были не самыми тяжкими — чего стоила передача узнику пищи и воды в нарушение порядка следствия, не говоря уже о вовлечении в преступный сговор самого Распорядителя Снежного дворца, почтенного Вана!

Даже разбуженный среди ночи, Цин Юйчэн мог перечислить все преступления, совершённые и задуманные. Но не при спутнике, конечно. Даожэн Гу оказался невольным соучастником, и посвящать его в подробности было бы совершенно безответственно. Любуясь пейзажем, Цин Юйчэн то и дело поглядывал на заклинателя — и Справедливость на его коленях.

«Ищи следы в людях».

Гу Мэнцзюнь был встревожен и смущён. Он не смел смотреть на Пробуждающего, но куда сильнее боялся недосмотреть за ним. Цин Юйчэн ощутил себя проклятым сокровищем: держать в руках опасно, бросить невозможно… Разве мог этот даожэн ожидать, что придётся сопровождать затворника Снежного дворца, тайно покинувшего Огненный Предел с очень важным поручением? Не на прогулку же отправился Пробуждающий Цин с письмом главы за пазухой… Теперь Гу Мэнцзюнь соображал, как выйти из этих обстоятельств с наименьшими потерями. И давно бы сообразил, если б не страх.

Да, Цин Юйчэн был уверен, что разум наследника Гу затуманен. «Если я развею его страхи, обрету друга, — решил юноша — Итак, даожэн узнал печать главы — значит, боится не его гнева. И потерять свою очередь на духовное оружие со мной братьям Гу не грозит — скорее, наоборот, — но он будто вовсе не об этом тревожится. Чего же он боится?»

Гу Мэнцзюнь доел булочку, запил из фляжки, поднялся и потянулся, разминаясь. «Нечасто приходится ездить верхом?» — спросил Цин Юйчэн, заметив, что наследник Гу в движениях схож с наставником Хоном. Они оба умели защищать и убивать.

Даожэн обернулся и ответил, не поднимая взгляда: «Этот недостойный владеет духовным оружием и отвык от седла. Если угодно Пробуждающему, можно путешествовать иначе. Желает ли…»

Цин Юйчэн, будто не слыша его, спрыгнул с камня, подобрал сумки с плащом и направился к ослику, на ходу предлагая: «Обращайся ко мне Фа Женьмин. Что скажешь? Видишь ли, если меня узнают, это всё испортит». Он поправил на ослике седло.

«Хорошо. Подай мне лошадь, Жень-эр, — распорядился Гу Мэнцзюнь. — И напомни, куда лежит наш путь?»

«Этот младший отвечает господину: в Моуцунь».

Даожэн, поморщившись, поднялся в седло и забрал поводья. «А что нас там ждёт?» — спросил он, поворачивая к дороге.

«Чего гадать, — Цин Юйчэн придерживал коня под уздцы и вёл ослика рядом, — прибудем, тогда и узнаем!»

Примечания

[1]Даожэн —道人 — букв. "человек Пути", даос, заклинатель. Сходный термин даочжан [道长] — букв. "наставник Пути", оставим для легендарных заклинателей и глав одиннадцати Вершин.

[2]Серебро в слитках, похожих на круглый пирожок юэбин [月饼], какими они были в старину — или овсяную печеньку — весом от 100 г., было средством накопления. Серебряных денег как таковых в Великой Хань того времени не было. Но медные деньги дешевели, и серебряные слитки использовались при расчётах всё чаще, что в итоге вынудило государство 14 лет спустя ввести серебряный стандарт. Юноша расплатился по большей части серебром, потому слуга принял остаток монетами.

[3]Круглые бронзовые монеты Западной Хань имели квадратное отверстие в центре, через которое нанизывались в связку по 100 и 1000 монет. Наиболее ходовая монета в то время — учжу (пять чжу) 2,5 см диаметром и весом от 3,3 до 4 г., а небольшая связка для повседневных расчётов весила около 400 г. Поскольку налоги взимались исключительно бронзовой монетой государственной чеканки, учжу использовалась в обороте в общей сложности больше 700 лет. Форма такой монеты, сочетающая земной инь (квадрат) с небесным ян (круг), сакральна, и нанизанные монетки учжу до сих пор используются как обереги.

Пятая глава

О трёх старших учениках мастера Суна, о том, кто они и откуда, как встретились и о чём мечтали.

Если человек радеет о ком-то настолько, что готов отправиться в опасное путешествие и преступить закон и приличия, можно подумать, что решился он на такое ради родственника или друга.

Но заключенный в подземелье Дуаньгу не был другом Цин Юйчэна и не предполагал, что в его судьбе принял участие один из Князей Снежного дворца. Иначе его стойкость держалась бы на надежде, которую дознаватели наверняка бы заметили. А выведать её причину и раскрыть благожелателей — дело времени.

Узник пребывал в неведении, считая своё положение безнадёжным. Его стойкость, очевидно, питалась ненавистью; пытки пока не затмили бережно хранимую Е Цяном боль, и заключение в темнице едва ли было тяжелее его доли в Огненном Пределе — и мучительнее его вины.

Люди несведущие удивлялись тому, что мастер Сун в своё время принял дары[1] неотёсанного простолюдина разбойничьего вида и такого же обхождения, поставив его в один ряд с Чжан Теганом, юношей хоть и неблагородным, но одарённым выше ожиданий. Те же, кто хорошо знал Огненный Предел, удивлялись не этому, а сердечной дружбе между соучениками: навряд ли можно было найти менее схожих между собой друзей.

Чжан Тегана отобрали потому, что помнили его отца и деда, владевших кузницей с десятком работников. Прибыв осенью, он чудом пережил первую зиму: прочих учеников поддерживали семьи, о нём же, казалось, родные вовсе позабыли. Малорослый, какими бывают дети, пережившие мор, Чжан в свои десять лет согревался трудом и ел впроголодь, спал с краю и частенько бывал бит другими мальчишками, но как-то дотянул до весны.

А там в Огненный Предел дошёл Е Цян: крепкий молчаливый паренёк со сбитыми кулаками и сломанным носом. Имя его отца тоже было в списках учеников Огненного Предела — где-то ближе к концу. Ворота перед ним открылись оттого, что в те два года от морового поветрия в соседних провинциях деревни повымирали целиком, и подмастерьев случился недобор.

Вскоре после прибытия ввязавшись в потасовку, он узнал, что забитый, худенький в-чём-дух-держится подмастерье Чжан тоже безотцовщина. Е Цян прикрыл его, вернул ему миску с лапшой и поделился тем, что отбил у других мальчишек. С тех пор они делили сладкое и горькое — поначалу куда Е Цян, туда и Чжан, а спустя год верховодил уже окрепший Чжан Теган.

Хотя он был на год старше Е Цяна, об этом узнали не сразу, и прозвище Сяоган [小钢] — Маленькая Сталь — так к нему и привязалось. Уступая другу в силе и росте, он был необычайно вынослив и трудолюбив, и упрямый Дуаньгу, имея перед собой такой пример, старался успевать за ним — хотя драться меньше не стал. Спустя три года почти все, кто отбирал у Сяогана лапшу в первую зиму, отправились из мастерских восвояси, а обоих друзей впервые допустили к наковальне.

Учениками они стали в тот же год по причине, от них не зависевшей: накануне весной нашли Пробуждающего. Такого давно не случалось, и Огненный Предел шипел и искрился слухами, как в горне уголья. Говорили, что Пробуждающий — юноша из благородной семьи; что его отец наместник целой провинции или даже генерал.

Появление пятого Пробуждающего означало скорое появление нового мастера-кузнеца. Страсти пылали так, что в них можно было плавить металл, и поутихли только когда почтенный Распорядитель подтвердил: Пробуждающий очень юн, и у мастеров есть ещё лет десять, чтобы натаскать лучших своих учеников.

Учитель Дуаньгу и Сяогана, мастер Сун, был одним из самых старых в Огненном Пределе. Своего Пробуждающего он дожидался много лет. В очередной раз проиграв мастеру Вэю в соперничестве за будущего главу Бай Юйчэна, мастер Сун не отступил, не купился на щедрые посулы заказчиков, остался верен призванию — и спустя три года заполучил-таки Пробуждающего Хон Юйцзи, Восьмого князя. Из его кузницы вышли удивительные мечи Суд, Закон и Справедливость, Искупление и Долг, цзи Покаяние, кинжал Милосердие — и Возмездие, редкостное копьё о двух наконечниках.

Говорили, что Пробуждающий Хон, в прошлом столичный дознаватель, призвал в них могучих духов, совершивших наряду с подвигами немало преступлений и готовых служением искупить вину перед Небесами. Считалось, что раны от этого оружия не заживают и причиняют такие страдания, что уцелевшие тёмные твари преследуют заклинателей, умоляя их прикончить. Любому было понятно: ученики мастера-кузнеца Суна, в первых соискателях места рядом с новым Пробуждающим.

Днём и ночью обитель готовилась к его приёму. Старшие ученики вечерами оставались в бараках среди уставших подмастерьев и рассказывали об Огненном Пределе, кузнецах и Пробуждающих, переплетая истину с байками и слухами.

Это время осталось в разбитом сердце Е Цяна осколком света, жарким и острым. Оказавшись в заточении, он обращался к нему — вскрывая светом загубленных надежд старые раны.

***

Прежде чем вознестись в покои Снежного дворца, новому Пробуждающему предстояло осмотреть всё в Огненном Пределе и увидеть мастеров, старших учеников и по одному подмастерью из десятки.

Дуаньгу и Сяоган, услышав об этом накануне у колодца, переглянулись: они всегда были в одной десятке, а значит, Пробуждающий увидит в лучшем случае только одного из них. Подцепив на коромысла вёдра с водой и песком, они вернулись в кузницу и принялись мыть, скрести и начищать. Сяоган, как обычно, шутил и напевал, стараясь развеселить друга. Тот наконец попросил: «Только гляди в оба, расскажешь потом, каков из себя Пробуждающий».

«А тебе зачем?»

«Хочу знать, для кого буду ковать».

Сяоган рассмеялся: «Ну уж нет, ясное дело — мастером стану я!»

«Да какой из тебя мастер? — отмахнулся Дуаньгу. — Ты разве станешь подзатыльники раздавать и тростью лупить? А рукоприкладство — первое дело».

«А ты меня научи!»

«Да прямо сейчас и научу!»

Мальчишки принялись бегать по кузнице, швыряя друг в друга тряпками и песком. Наконец, набегавшись, сели отдышаться. «Не пойду я из десятки. Скажусь больным — и не пойду», — заявил Сяоган.

«Вот зря, — тихо сказал Дуаньгу, вытряхивая из волос песок. — Меня так и так не назначат».

«Причесать тебя да нарядить — будешь не хуже других, — польстил Сяоган, хлопнув друга по плечу. — Давай, собери тут, я за водой». Подхватив коромысло и вёдра, он выбежал из кузницы, а Дуаньгу принялся исправлять последствия веселья и не заметил, как в дверях появился мастер Сун. Стукнув тростью о дверь, он привлёк внимание подмастерья — Дуаньгу спохватился, разглядел его, щурясь против света, поклонился и отошёл к стене.

Мастер пришёл не один. С ним был мальчик, по виду не старше Дуаньгу — но что за мальчик! В вышитой шапочке, драгоценной, как всё, во что он был одет. Мальчик вошёл в кузницу, шелестя и позвякивая при каждом шаге, и от его аромата засвербило в носу. Неужели это Пробуждающий?..

Если бы Дуаньгу не видел его собственными глазами, не поверил бы, что под Небесами есть такие нарядные дети. Мальчик был ещё краше, чем Сяоган, и видом напоминал летнего мотылька или редкий цветок. Он осмотрелся и с сожалением обратился к мастеру Суну: «Этот ученик не заметил литейных приспособлений; как ему показать шифу, чему он научился у отца?»

Тут Дуаньгу сообразил, что мальчик никак не Пробуждающий — если только новый Нефритовый князь не попросился в ученики к мастеру, что совершенно невозможно.

Довольный мастер забыл напустить на себя обычный надменный и строгий вид. «Это обычная кузница, где работают подмастерья и ученики. Окончательную отделку оружие обретает в мастерской. Пойдём-ка, покажу тебе», — сказал он ласково и вышел. Мальчик огляделся напоследок, задержал взгляд на Е Цяне, словно только заметил его, моргнул — и улыбнулся так мягко и приветливо, что тому показалось, словно его погладили по щеке.

Сяоган тогда не вернулся в кузницу: по распоряжению мастера его перехватил старший ученик; вместо него вёдра от колодца принёс другой подмастерье. Дуаньгу встретил друга уже после торжества — и услышал от него о незнакомом мальчике, которого шифу назначил встречать Пробуждающего вместе с избранными подмастерьями и учениками. Тот был одет как остальные, в выданные по случаю праздника некрашеные обновки, но среди прочих сиял, словно жемчужина. То был Хэ Сюань-Цзюнь — пятый сын управляющего ювелирными мастерскими государева двора.

На него, Чжан Тегана и Е Цяна мастер Сун поставил в битве за последнего Пробуждающего. Приняв их дары в тот же год, шифу обучал мальчиков наравне со старшими, требуя с них так же. Прочие ученики яростно ревновали к ним наставника и не упускали случая усложнить их и без того непростую жизнь. Доставалось даже Цзюнь-гэ — братишке-Цзюню; он, хоть и жил при мастере в Нижнем дворце, работал в общей кузнице и по милости старших учеников получил немало «случайных» ожогов, ушибов и синяков.

С Дуаньгу и Сяоганом старшие вовсе не церемонились: частенько поколачивали друзей по тёмным углам кузниц и, к радости подмастерьев, сваливали на них самые грязные работы.

Между тем на сытных ученических харчах Дуаньгу быстро пошёл в рост, раздавшись в плечах, и Сяоган стал заметно сильнее и крепче. Благодаря «науке» тумаков оба они становились хитрее и жёстче. К весне с двумя младшими учениками старшие уже опасались связываться в открытую и досаждали тем, что запирали перед ними барак, отчего друзьям порой приходилось ночевать в кузнице.

Об этом от гарнизонных обходов узнал почтенный Распорядитель Ван — и решил составить мнение о юных учениках мастера Суна, которым предстояло побороться за Пробуждающего. Одевшись попроще, он явился перед ними, седобородый, как даосский патриарх.

«Кто здесь среди ночи?» — вопросил он, хлопнув дверью; с ним в кузницу влетел рой снежинок и тут же исчез в тёплом воздухе. Отроки, пригревшиеся у горна под общим халатом и передниками, заорали от испуга и отпрыгнули так быстро, что чуть наковальню не свернули.

Но на вид старик казался не таким грозным, как на слух. «Не громите кузницу, успеете ещё…» — он прошёл к огню и остановился, протянув к горну сухие узловатые пальцы.

«Как у бабушки…» — подумал Дуаньгу, а Сяоган с поклоном шагнул вперёд и сказал: «Это младшие ученики Чжан и Е ночуют здесь. Как следует обращаться к почтенному преждерождённому?»

«Зовите меня старина Ван, отроки. Отчего же вы не со всеми?»

«Так рано приходится начинать с утра, что проще ночевать в кузнице, чем ходить туда-сюда», — весело сказал Сяоган, глядя на друга. Он понял, что перед ними почтенный Распорядитель, поскольку узнал его: Ван Цзусин сопровождал Пробуждающего на церемонии встречи. Сяоган справедливо решил, что, раз преждерождённый не назвался по всем правилам, наказание им точно не грозит.

Дуаньгу запоздало и неловко поклонился, подавая на вытянутых руках кожаный передник: «Этот младший ученик с позволения преждерождённого Вана постелит на пол?»

Ван Цзусин милостиво взглянул на него и кивнул: стели.

Вскоре они втроём сидели у пылающего горна: почтенный по-простецки расположился на переднике, а двое учеников — на земляном полу, выпрямив спины и вытянув шеи, как пара белок настороже.

«Непросто вам приходится, да?» — спросил старик.

Дуаньгу открыл было рот, но Сяоган его опередил с небольшим поклоном: «Не сложней, чем остальным, не жалуемся».

Е Цян удивлённо глянул на друга, передёрнул плечами и поёрзал, устраиваясь на пятках поудобнее. Да уж. Не жалуемся.

«Ты не Чжан Дачжуя сын?» — продолжал расспрашивать почтенный Распорядитель, разглядывая юношу.

«Преждерождённый прав, этот младший ученик — сын Чжана из Моуцуня», — снова поклонившись, ответил юноша. «А твой друг, он не из Гуйшуй?»

Не зная, что ответить, Сяоган вопросительно посмотрел на друга. Тот же по его примеру поклонился и сказал: «В Гуйшуй живёт дядя этого младшего ученика».

«Понятно, значит, ты Е Цзяня сын… Оба осиротели?»

Друзья кивнули и тихо ответили в один голос: «Да, оба…»

Старик покачал белой головой: «Жаль, жаль… Отцы ваши были ещё молоды, им бы жить да жить… Домой, наверное, хотите?»

Друзья, не моргнув, хором заявили: «Вовсе не хотим!»

«Вот как! — воскликнул Ван Цзусин, оглаживая узловатыми пальцами прозрачную белую бороду. — Неужели в мастера собрались?»

Е Цян помнил, как вздрогнул и часто-часто заморгал Сяоган, сдерживая волнение; и сам он тогда разволновался — и смутился собственной смелости. Ещё бы! Не домой вернуться, а стать мастером-кузнецом, ему, деревенщине, полевой траве!

«Преждерождённый прав: эти младшие ученики самонадеянно дерзают стать оружейниками Огненного Предела», — собравшись, твёрдо ответил Сяоган.

«А Пробуждающего Цин Юйчэна вдоль или поперёк делить дерзнёте?» — усмехнулся в бороду Ван Цзусин.

Тогда волнение вдруг отпустило Дуаньгу: он представил, как они с Сяоганом, побросав молоты, упираясь и пинаясь, тянут в разные стороны за руки за ноги благообразного юношу в одеждах цвета цин. По тому, как Сяоган сморщился и крякнул, зажимая рот ладонью, — он представил себе то же самое.

Тут они услышали хихиканье старины Вана. «Вы уж только, будьте милосердны, погодите немного: там пока делить-то нечего…» — трясясь от смеха, посоветовал он и, утирая рукавом выступившие на глазах слёзы, рассказал, как встречали Пробуждающего: вот так звенели цимбалы, гремели барабаны, вились на шестах флаги, так вот прыгали танцоры, вот так Пробуждающий Мо Юйчу и почтенный Распорядитель торжественно подняли занавес крытых носилок — и вот так вытянулись лица мастеров при виде малыша, сопящего на мягких подушках!

«То-то всё… так быстро… закончилось!» — икая от смеха, проговорил Сяоган, видевший из-за спин рослых учеников только, как взлетели к Снежному дворцу носилки на плечах заклинателей с развевающимися рукавами.

«Не торопите время, — сказал старина Ван. — Вы и сами не заметите, как минут годы, память о которых будет согревать вас всю жизнь. Хоть нынче вам приходится нелегко, но до тех пор, пока едины, вас не одолеть… Заботьтесь друг о друге и не отступайте от задуманного».

Через одиннадцать лет, получив шкатулку с обломками меча из драконьего железа, Чжан Теган нашёл в ней записку со словами «От задуманного не отступайте» — и перековал дар Ван Цзусина в Сироту.

А ещё через два года Дуаньгу в темноте подземелья дал волю горьким злым слезам, оплакивая и проклиная свои надежды, Цзюнь-гэ и шифу.

Примечания

[1] Символические дары, происходящие из традиции оплаты за обучение. Конфуций принимал в ученики за связку вяленого мяса, с тех пор за памятными подарками учителям закрепилось название 束脩 — буквально "связка мясных полосок" — хотя мясо дарить вовсе не обязательно. Автору известно, что в 50-х годах прошлого века студентка Пекинского университета преподнесла преподавательнице свой свадебный веер из сандалового дерева, а её соученик — старинный медный семейный амулет.

Шестая глава

Спутники прибывают в гостеприимную усадьбу кузнеца Чжана, где Пробуждающий Цин крадёт, а даожэн Гу убивает.

Уповая на то, что ненависти Е Цяна хватит до его возвращения, Цин Юйчэн в сопровождении даожэна Гу ещё до заката достиг излучины реки и свернул на запад к Моуцуню.

В горном течении река Цзы довольно холодна, быстра и порожиста, зато с дороги среди полей было видно, как в устроенных запрудах плещется рыба. Селение процветало: ниже по течению у порогов скрипело колесо сельской мельницы, а на рыночную площадь выходили ворота нарядных домов. Казалось, других там и не было — Моуцунь стоял на пути в Яншэнь [博山], в нём были и аптечная лавка, и постоялый двор, и, судя по доске над одними из ворот, свой учёный грамотей. Цин Юйчэну показалось странным, что местные, завидя молодых людей в белых шляпах с чёрными кистями, многозначительно переглядывались. Когда же один из встречных предложил проводить их до кузницы, у него появилось нехорошее предчувствие — и по дороге через селение на окраину тревога его становилась всё сильнее.

Едва путники спешились у ворот со столбами, облепленными полосками жёлтого шёлка с обережными письменами, и вывеской «Старший ученик мастера Суна из Огненного Предела», к ним навстречу выбежал юноша и принял лошадь и ослика: «Надо же! Как вы скоро, почтенные, прошу, проходите! Наши молитвы услышаны!»

«Что у них стряслось?» — тихо спросил озадаченный заклинатель и по ответному взгляду понял, что Цин Юйчэн сам не ожидал такого приёма. Гу Мэнцзюню это совсем не понравилось.

Следом за юношей они вошли на широкий двор усадьбы с добротным домом, колодцем, садом и несколькими постройками. В отдалении ближе к реке виднелась кузница: каменное строение с крышей, потемневшей от сажи, по виду сильно старше дома и пристроек под новой черепицей.

Юноша провёл гостей в дом, по убранству вполне городской: ко входу, по сторонам которого Цин Юйчэн увидел многочисленные талисманы, вела лестница, а на пороге у резных дверей их поклоном встретили миловидная нарядная и совсем не старая женщина и четыре хорошенькие девушки в возрасте замужества. Если бы не следы тревожных ночей и пролитых слёз на бледных лицах, они выглядели бы цветуще.

Цин Юйчэн заметил в них сходство с Чжан Теганом, каким его помнил; старшая девушка была одета как просватанная невеста. «Да, А-Лань говорил, что у Сяогана четыре младшие сестры, один брат — и вдовая матушка, весьма болезненная. Хотя по ней не скажешь. Как удачно преждерождённый Ван позаботился о подарках для них!»

Хозяйка пригласила молодых людей к столу, где её дочери быстро собрали угощение — по всему было видно, что они принимали долгожданных гостей. Цин Юйчэн под вежливые восторги девушек выложил подарки на стол. Поверх подарков и еды гости выжидательно смотрели на хозяев дома, а те — на них.

«Господа заклинатели торопились и, наверное, утомились в дороге. Хорошо, что в доме всё готово», — женщина заботливо положила закуски на блюдо перед Гу Мэнцзюнем. У того с полудня крошки во рту не было — заклинатель коротко глянул на Цин Юйчэна и принялся за еду, исполненный высокомерного достоинства.

Следом за ним Цин Юйчэн, изображая подчинённого, оглядел стол и набрал себе угощений самых простых и больше для вида: от беспокойства ему кусок в горло не лез. «Эти гости разве стоят того, чтобы ради них не есть и волосы не чесать? — пробормотал он под нос, но девушки расслышали — и тут же потянулись поправлять причёски. — Хорошо бы услышать подробности…»

«Как мы сообщили в письме мастеру Суну, наш непутёвый сын пропал два дня назад…» — начала хозяйка, глядя на него с трепетной надеждой.

Цин Юйчэн поперхнулся и, прокашлявшись, спросил: «Сын почтенной — старший ученик Чжан?»

«Ну, конечно, — подтвердила женщина, подкладывая ему жареную рыбу; рука её подрагивала. — Как только мы убедились, что его нигде нет, сразу же известили мастера-кузнеца Суна письмом; отправили вчера нарочным через постоялый двор — не наш, а на тракте. Вот уж не думали, что даожэны прибудут так скоро!»

Цин Юйчэн с поклоном поставил тарелку с рыбой перед Гу Мэнцзюнем, торопливо доел своё, поблагодарил хозяйку и встал из-за стола: «Этот младший сыт; следует ли ему сперва осмотреться?»

Гу Мэнцзюнь нахмурился: выпускать из виду Пробуждающего не хотелось, но и возражать местоблюстителю главы обители не уместно. Потому сказал сурово: «Иди… И поскорей. Я присоединюсь».

Хозяйка дома велела сыну проводить гостя, куда ему требуется.

«Кузнец Чжан приходится тебе старшим братом?» — уточнил Цин Юйчэн у юноши, выйдя во двор. Тот подтвердил.

«Надо же, — подумал Пробуждающий, с любопытством его разглядывая — братья так непохожи! Младший на вид по-деревенски простоват, с грубым лицом, а старший казался утончённым. Между тем Чжан Теган заправляет делом; его сёстры прямо как столичные барышни с картин и прилично воспитаны, а матушка в разлуке с трудом сдерживает слёзы — похоже, всё держится на нём».

Он попросил проводить его в кузницу, по пути через двор замечая предметы, сделанные с большим мастерством и вкусом. Дверные петли, ручки, задвижки, уличная жаровня, крюки для фонарей; на всём был след руки мастера в отделке и литье по древним образцам.

«Если все его изделия так хороши, неудивительно, что дело процветает», — решил Цин Юйчэн и сказал: «Похоже, кузница не простаивает».

«Да, — юноша обернулся, зажигая фонарь от жаровни во дворе. — Если бы не пропажа дагэ[1], сегодня бы отправили в город заказы. К нам и оттуда заказчики присылают своих людей».

«При таком спросе разве не удобней жить ближе к городу?»

«Дагэ ни за что не хотел покидать отчий дом», — ответил провожатый.

«…И надеялся, что друг однажды навестит его», — закончил про себя Цин Юйчэн.

Они вышли со двора и направились к кузнице. Солнце быстро клонилось к закату, окрашивая розовым щетину соломы на полях вдоль речного берега. Кузница стояла на холме. Её двор, рассчитанный на нескольких работников, был пуст. Издалека Цин Юйчэн разглядел углублённый в холм зев плавильни и не сдержал восхищения: «Надо же, здесь всё устроено не хуже, чем в Огненном Пределе! А сколько работников у мастера Чжана?».

«Со мной пятеро; мы вместе разыскивали дагэ все эти дни, даже ночью ходили по дороге и вниз по берегу…» — голос юноши дрогнул.

Дойдя до кузницы, Цин Юйчэн сел на скамью у ворот, разглядывая двор и слушая рассказ о том, что случилось накануне исчезновения Чжан Тегана.

Известия об убийствах детей достигли Моуцуня несколько дней назад. В самом селении дети не пострадали, но многие вспомнили, что подозреваемый — мрачный на вид, неприветливый скупщик руды из Огненного Предела — останавливался в доме кузнеца.

Слухи донесли подмастерья. На их счастье, под рукой у Чжан Тегана оказался только кожаный передник, которым он отхлестал сплетников по хребтам, а после ушёл в дом и что-то писал. Он появился в кузнице ближе к вечеру проверить отливки. Потом долго работал один и ушёл спать уже за полночь, а с утра, принарядившись, взял свитки и фляжку с водой, запряг вола в повозку и отправился на ближайшую сторожевую заставу.

С тех пор и пропал. Когда он не вернулся домой вечером, младший брат и подмастерья бросились его искать, но ни в гарнизоне, ни в одной из деревень, куда он мог доехать, его не видели. Наутро селяне обыскали запруды и речные берега — кузнеца Чжана как не бывало, и повозка вместе с быком исчезла бесследно. Тогда его матушка решила сообщить об этом в Огненный Предел в надежде, что если сын не объявится и там, то мастер Сун пришлёт даожэнов на летающих мечах, а те уж его непременно сыщут.

«Ну, так или иначе, а вышло как она хотела», — подумал Цин Юйчэн и велел юноше открыть кузницу, запертую на хитроумный замок; было проще выбить окованную железом дверь, чем взломать его.

Младший Чжан зашёл первым — осторожно, чтобы не сорвать талисманы, закреплённые на притолоке, — и повесил в углу фонарь. Войдя следом в пахнущий отжигом и воском сумрак, Цин Юйчэн осмотрелся: вот похожая на кабанчика наковальня, по виду очень старинная; горн — меха выведены наружу во двор и могут поддувать и плавильню; молоты прислонены к стене, а молоточки и клещи разложены на столах. Брат кузнеца принялся открывать изнутри ставни — закатный свет коснулся прилаженных на столе под окном горелки и наковаленки для ювелирных работ, а рядом…

Цин Юйчэн подошёл поближе, чтобы рассмотреть нарядную позолоченную курильницу размером с двойную горсть. Заметив это, юноша поспешил за ним: «Это недавний заказ господина Цзинь [靳伏鹿]. Дагэ собирался сам отвезти её в город». На крышке курильницы в бронзовых ветвях сосны и соцветиях пиона лежал оленёнок. Цин Юйчэн не без труда заметил вплетенное в ветви имя «Цзинь Лумин» [靳鹿鸣].

«Изумительная работа!» — восхитился Пробуждающий.

«Это повтор — первую у заказчика украли, и он заказал ещё одну. На удачу, дагэ хранит все рисунки и чертежи. Вот, поглядите!» — юноша снял со шкафчика в углу лакированную коробку и поставил перед Цин Юйчэном на стол.

Она оказалась полна свитков и дощечек с рисунками, а сверху лежали рисунки на шёлковой бумаге. Один из них повторял переплетение ветвей и листьев на крышке курильницы. То была изящная работа, и каждый следующий рисунок был в этом подобен первому, непринуждённый, как дыхание. Цин Юйчэн не мог остановиться, пока не перебрал все, а затем по одному начал складывать обратно, словно прощаясь с каждым из них.

«Удивительно, — думал он. — Зеркала, курильницы, жаровни, подставки для благовоний, чаши в древнем стиле, блюда — всё изысканно». Он замер, разглядывая рисунок на шёлке — дракон и феникс в небесах, — и чужим голосом проговорил: «Закрывай окна, я всё увидел».

Когда младший Чжан перегнулся через стол, чтобы закрыть ставни, Цин Юйчэн отступил в тень, свернул рисунок и спрятал на груди.

«Что я сделал! Зачем?!» — в ужасе думал он, дрожащими руками закрывая коробку.

***

Гу Мэнцзюнь ел, соблюдая уважительную неторопливость, хотя отсутствие Цин Юйчэна его тревожило. Не только он один волновался, потеряв из виду юношу: заклинатель заметил, что девушки по одной под разными предлогами выбегают во двор, и по их смешкам и переглядкам понял, что сестрички Чжан следили за гостем. Закончив с едой, он изъявил готовность приступить к делу.

Беседуя на лестнице у двери с гостеприимными хозяйками, заклинатель заметил, как вытянулись лица и округлились глаза женщин: они уставились за его спину. Гу Мэнцзюнь обернулся — и увидел брата кузнеца: он, вереща от страха, бежал с холма и размахивал руками так, словно собирался взлететь.

В тот же миг Гу Мэнцзюнь обнажил Справедливость, метнулся ему навстречу, в пять длинных прыжков пронёсся мимо него — услышав на лету «Разбойник!» — ещё тремя прыжками оказался у двери кузницы и без раздумий ворвался внутрь.

Всё, что увидел, падая, Цин Юйчэн — мелькнувшую в светлом проёме тень и голубую вспышку, рассёкшую полумрак. Он нащупал за собой на земляном полу фонарь и приподнял: стремительная тень оказалась Гу Мэнцзюнем. Заклинатель стряхнул с меча кровь и убрал Справедливость в ножны.

На земле между ними лежало разрубленное тело.

«Неужели… демон?» — спросил Цин Юйчэн дрогнувшим голосом, поднимаясь на нетвёрдых ногах и освещая поверженного.

«Да с чего бы? — даожэн Гу огляделся. — Вся усадьба облеплена талисманами, и кузница тоже… Господину этот человек не знаком?»

Цин Юйчэн, унимая колотящееся сердце, подошёл ближе: «Не знаком…»

Кровь залила одежду чужака и растекалась от тела по земляному полу, подбираясь к брошенному мешку, — даожэн Гу разрубил человека от плеча почти до пояса.

«Только бы не родственник хозяевам», — понадеялся Гу Мэнцзюнь.

Цин Юйчэн хотел было рассказать, как убитый оказался в кузнице, но растерялся. Он и сам не понял, откуда тот появился, и толком даже не рассмотрел, ведь от неожиданности выронил фонарь.

Позже он вспомнил, что перед этим в воздухе проявилась черта; она расползлась, словно ветхий шёлк, вокруг тёмного багрового свечения. Оттуда в кузницу шагнул незнакомец, глянул вслед улепётывающему парнишке и принялся собирать в мешок со стола молотки и клещи. Тут позади раздался стук — он обернулся, увидел Цин Юйчэна, замахнулся, сжимая что-то в ладони, — и упал замертво, сражённый Справедливостью.

Прибежали хозяйки, но подойти к двери побоялись. Даожэн Гу вышел к ним, а Цин Юйчэн, дрожа, смотрел на мертвеца; убедившись, что его не видно за спиной Гу Мэнцзюня, он перешагнул лужу крови и подошёл к телу.

Вскрикнули женщины, когда заклинатель сообщил, что зарубил вора; Цин Юйчэн склонился, разглядывая застывшее, навсегда удивлённое моложавое холёное лицо. «Как стремительно настигает смерть…» — подумал он и отступил к двери.

Хозяйка и её дочери опасались переступать порог кузницы, но младший брат мастера Чжана, смущаясь недавнего малодушия, осторожно вошёл и, приглядевшись, опознал в мертвеце слугу нового заказчика, купившего недавно кованые подсвечники. Гу Мэнцзюнь предположил, что вор проник через широкий дымоход горна и прятался там, выжидая, когда кузница вновь опустеет, но не удержался и вывалился оттуда раньше времени.

«Это хороший знак! Без сомнения, старший ученик Чжан жив, — ободрил заклинатель испуганную хозяйку дома. — Вероятно, его похитили и принуждают к труду; вор явился за его кузнечным снаряжением. Жаль, я поступил необдуманно: нужно было взять негодяя живым и допросить, но что сделано, то сделано…»

В один миг отчаяние матери сменилось надеждой, наполнившей слезами её воспалённые от бессонницы глаза: рыдая, она упала в объятия дочерей.

«Мы переночуем и подумаем, как отследить похитителей, — обстоятельно продолжил Гу Мэнцзюнь, посматривая на Пробуждающего; тот выглядел потерянным и не возражал. — А пока дождёмся ночи; сейчас новолуние, и будет облачно. В темноте я перенесу тело подальше на дорогу и оставлю в канаве. Вы же приберите здесь как следует; если подмастерья разнесут слухи, делом займутся власти, а нам это ни к чему. Вор по виду человек лихой; найдя его на дороге, решат, что не тому дорогу перешёл… Младший Фа! Не стой столбом!»

Цин Юйчэн, задумавшись, не сразу понял, что обращаются к нему, но вовремя спохватился и поклонился своему «начальнику»: «Даожэн Гу?»

«Вернёмся в дом», — распорядился заклинатель, проследил, что младший Чжан запер дверь кузницы, и направился к усадьбе. Все побрели следом.

«Как же так…» — думал Цин Юйчэн; возбуждение, вызванное близостью смерти, опустошило его совершенно.

Что, если искать кузнеца уже слишком поздно?.. Перед ним мелькали ноги даожэна в запылённых обмотках. Ноги же Цин Юйчэна одеревенели и были как чужие, но он старался не отставать. Раз-два, раз-два, вот и двор, освещённый фонариками, и лестница в дом — голова Цин Юйчэна закружилась, он сел на ступеньку и сник.

Заклинатель, опередивший его на пару шагов, спустился к нему: «Жэнь-эр?..» Цин Юйчэн посмотрел на него затуманенным взглядом. Гу Мэнцзюнь склонился и протянул ему руку: «Переволновался? Ну, с кем не бывает… Держись-ка».

Цин Юйчэн ухватился за поданное предплечье и встал, а спутник придержал его и тихо сказал: «Найдём мы кузнеца, если Небесам угодно, и сделаем как задумано. Отдохните, а завтра разведаем, что к чему. Не бывало такого, чтобы Огненный Предел бросал своих учеников, так ведь?»

Примечания

[1] Дагэ — 大哥 — букв. старший брат, формальное обращение к брату, также может использоваться и между людьми, родством не связанными, например в отряде в отношении старших товарищей.

Седьмая глава

Цин Юйчэн вспоминает о небожителе, Гу Мэнцзюнь размышляет о демонах, а дурные вести приносят надежду, откуда не ждали.

После заката Гу Мэнцзюнь отправил Цин Юйчэна отдыхать; тот лежал в гостевых покоях дома в темноте, думал об учителе и чувствовал, как щекочут уши непрошеные слёзы.

Он ничего не сказал шифу, не обмолвился ни словом, и тот пребывал в неведении, что ученик покинул безопасные стены Огненного Предела. У Цин Юйчэна перехватывало дыхание от лёгкости, с какой условности, правила и даже законы теряли значение на пути к задуманному. Он скрылся без спроса, потворствовал подделке письма за печатью главы и лгал об этом даожэну Гу ради восстановления справедливости — но чего ради он украл рисунок? И ради чего погиб тот человек, чьё тело заклинатель уже, наверное, бросил гнить на перекрёстке?

… Пробуждающий Хуан Юйчу следил, чтобы его маленький подопечный ложился спать на закате. Перед этим они обычно гуляли в саду, разбитом на скалистом уступе под защитой белых стен, любовались видом гор и далёкими водопадами. Цин Юйчэн сохранил привычку гулять перед сном. Но Гу Мэнцзюнь настрого запретил ему покидать комнату, и он, шмыгая носом в одеяло, вспоминал их с шифу вечерние беседы.

«Когда Первый Пробуждающий Хон вернулся из Яньси с договором Нерушимого мира, облака вокруг горного пика расступились — и над Огненным Пределом засверкал Снежный дворец. “Чудо!” — воскликнули все, кто видел его белые крыши. Ты удивишься, но это рукотворное чудо создано из грязи».

«Шифу, как это может быть?»

«Так и есть: в учётных книгах почтенного Распорядителя оприходованы пятьсот телег с особыми глинами и топливом для печей. Несколько месяцев гончары из Яншэня днём и ночью обжигали и глазуровали черепицу и облицовку стен, а вдоль отвесной скалы подъёмники с грузами так и летали…»

«Летали? Они пробуждённые?»

«Ха, они на верёвках, пропущенных в блоки, и выдерживают вес десяти человек, но людей ими не поднимают: подчинённые почтенного Распорядителя Вана живут при дворце, знатные гости летают на мечах, а те, кто духовного оружия ищет, исполняют послушание и поднимаются по лестнице пешком...»

С высоты дворца лестница казалась серебристым драконом, разлёгшимся на скалистом склоне.

«Но глава Хон сам преодолел все полторы тысячи каменных ступеней до новёхонького Снежного дворца. В конце пути он встретил почтенного Мо Доу. Тот стоял на верхней площадке, любовался видом Огненного Предела и сказал, что отправляется в путешествие, из которого вряд ли вернётся. Глава Хон умолял его остаться, но мастер, проводив его до ворот, лишь рассмеялся. “Этот дряхлый старик и без того недопустимо задержался здесь, — сказал он. — Всю свою жизнь он странствовал и строил, находил радость в плодах своих трудов и рад, что приложил руку к возведению этих стен”. Тогда глава Хон понял, что перед ним покровитель обители, спустившийся с Небес, и в восторге пал ниц перед ним… Назови имя, Чэн-эр».

«Лу Бань, шифу! Он потому и жил на двух фэнях, что третий заняла его кумирня!» — Эта часть больше всего нравилась маленькому Пробуждающему. Хуан Юйчу улыбался; он любил рассказывать эту историю.

«Верно. Небожитель помог главе Хону подняться, отряхнул его одежды и ответил: “Ты достойный ученик этого старика. Продолжай своё дело так же хорошо, как начал, и однажды мы снова встретимся”. С этими словами он попрощался — и исчез, как не бывало».

Учитель и ученик любовались лестницей-драконом и Огненным Пределом в вечерней долине: его огни напоминали россыпь тлеющих угольев у подножия скал.

«Шифу, почему покровитель называл главу Хона учеником? Когда успел принять его дары?»

«Это сложный вопрос. Похоже, нам не всё известно о главе Хоне, — шифу вдруг устремил взгляд в небо. — А мне всегда было любопытно, каково простолюдину на Небесах среди богов войны, государственных мужей, мудрецов и красавиц. Как думаешь, где там его дом?»

И они высматривали в облаках домик бессмертного.

«Шифу, этот ученик считает, что от дома небожителя Лу Баня видно Снежный дворец».

«Ты так думаешь?»

«Небожитель сказал, что плоды трудов приносят радость, а он построил дворец. К чему бессмертие без радости?»

Хуан Юйчу, Гром в Ясном Небе, обернулся на румяные в лучах заката искристые стены и сверкающие крыши дворца — и вдруг подхватил ученика, подбросил, перехватив на лету, развернулся и понёс под мышкой из сада, спать…

«Порой мне снится, как Чжэнь-цзюнь скорбит о своих учениках, — иногда говорил шифу, гладя Цин Юйчэна по голове. — Я тоже огорчусь, если ты провалишься в Преисподнюю — поэтому смотри под ноги!»

«А что снится бессмертному?» — спросил однажды Цин Юйчэн после рассказа. Шифу, помолчав, ответил: «Если будешь спать достаточно, узнаешь».

Цин Юйчэну порой снились чудесные сны. Но в этот раз, выплакавшись, он провалился в сон без сновидений и не слышал, как вернулся Гу Мэнцзюнь. Заклинатель вошёл с седельными сумками через плечо, притворил за собой дверь и звякнул кованой задвижкой.

Глаза быстро привыкли к темноте, Гу Мэнцзюнь поставил к стене сумки, обошёл окна, проверив, что ставни закрыты по-прежнему надёжно. На створках светлели свежие полоски талисманов: хозяева не скупились на защиту от демонов.

Пробуждающий спал, вытянувшись под новеньким стёганым одеялом, которое непросватанная хорошенькая сестрица Чжан постелила для даожэна. Гу Мэнцзюнь разделся до исподнего, привычно положил под голову свернутую одежду и лёг на сундук, где хозяйки постелили для Фа Жэньмина, накрывшись меховым плащом вместе с мечом. Его знобило то ли от ночного полёта, то ли от недоброго предчувствия.

В седельные сумки он спрятал неожиданную добычу — грабитель кузниц оказался непрост и мог натворить бед. Им повезло, что застали его врасплох: при себе имел он короткую саблю со следами демонического заклятия, которое рассеялось вскоре после смерти хозяина.

В руке же незнакомец сжимал вовсе не оружие, а литую пайцзу[1] из тяжёлого металла; чтобы вырвать её из мёртвой хватки, Гу Мэнцзюню пришлось сломать окоченевшие пальцы. Надпись на пайцзе напоминала талисман, но заклинатель не смог прочесть его, как ни старался: хотя знаки были ему известны, их смысл ускользал, просачивался сквозь память.

То был, без сомнения, демонический предмет, и неожиданная находка эта смутила Гу Мэнцзюня: ведь ещё недавно он полагал, что знает всё о том, кто и зачем мог похитить кузнеца Чжана.

Ему случалось читать в донесениях из дома о просьбах помочь в поисках пропавших мастеров — кузнецов и литейщиков — и о большом спросе на защитные талисманы. Народная память сохранила предания о демонах, что охотились на создателей духовного оружия. Но времена, когда хозяева Преисподней беспрепятственно разгуливали в Подлунном мире, давно миновали, и заклинатели ожидаемо не находили их следов; впрочем, не находили они и следов пропавших кузнецов — если те сами не объявлялись спустя два-три месяца, чтобы перевезти семьи в соседнюю провинцию: правдами и неправдами наместники старались заполучить к себе оружейников.

Острую нужду в ополчении и оружии сановники объясняли то народными волнениями от последствий мора, недорода и наводнений, то набегами кочевников на северные границы. Государя их объяснения, как видно, устраивали, а заклинателям хватало хлопот с погибшими от мора, голода, наводнений и в сражениях с кочевниками: скорбные души смертных, оставшись без должного упокоения и поминовения, досаждали живым и беспокоили их больше, чем призраки гражданской войны.

Между тем известно: призраки ненасытны. Оставленные без внимания, питаемые ненавистью и жаждой отмщения, они отъедаются в кровожадных демонов. Наместники в провинциях всегда не прочь подсидеть один другого и не преминут ударить соседа в слабое место. Малая ссора может вырасти во вражду, вражда — в междоусобицу, а та однажды пожнёт кровавую жатву.

Хотя по соглашению с государем Вершины не вмешивались в дела светских властей, даожэны нет-нет да появлялись то в одном округе, то в другом: призрака изгнать, успокоить потревоженных грабителями духов древних гробниц, очистить от иньских тварей жадный омут — и заодно дать благородному господину дельный совет. Конечно, советы раздавали не все, зато все к ним прислушивались: кто-кто, а даожэны знали о чаяниях и настроениях народа побольше прочих.

Они знали, что спрос на оружие порождает предложение: предприимчивые дельцы, не желая платить в казну, с радостью шли навстречу наместникам и устраивали в глуши у самовольных рудных выработок незаконное производство. Туда они привозили рабов из отдалённых провинций, выкупленных преступников и польстившихся на высокое жалование — а то и похищенных — мастеров. В таком месте даожэн Гу поначалу рассчитывал найти пропавшего кузнеца, сочтя неудачливого вора пособником рабовладельца.

В том, что вор связан с похитителями, Гу Мэнцзюнь не сомневался. Но заснуть он не мог от того, что вор оказался связан с демонами. И не с той нечистью, что набирала силу в вымерших от голода деревнях или в затонах неукротимых рек, а с первородными хозяевами Преисподней, в чьих кузницах выкованы проклятые сабли, пьющие кровь и ци из ран противников.

С теми демонами, от которых надеялось защититься семейство Чжан, лепя повсюду талисманы.

Гу Мэнцзюнь однажды видел такую же саблю, очень старую; всё, что было создано в Преисподней, несло в себе отпечаток Нижнего мира. В отличие от людей, демоны не склонны к ремеслу; ничего не творя, они пользовались награбленным или тем, что сделано руками рабов и несёт отпечаток предсмертной муки.

Сотни лет назад хищные демонические стаи верхом на сотканных из мрака многоногих и рогатых чудовищах возникали во всех четырёх концах света, пожирали и угоняли в рабство тысячи людей; и те, кто оказался под беззвёздным небом Преисподней, завидовали сожранным. Но заклинатели положили конец разбою, закрыли прорехи, ведущие в Нижний мир, и на благо рода человеческого заперли первородных демонов в их злых бесплодных землях.

Тот, чьё рассечённое тело даожэн Гу бросил на дороге, служил одному из первородных князей Преисподней. Будучи древнее, чем люди, первородные демоны по праву сильного питались слабыми сородичами и духами и в прежние времена принимали поклонение смертных, споря с божествами. С тех пор как заклинатели обрушили Врата между мирами, первородные и их грозные разбойничьи отряды не могли проникнуть в Срединный мир.

После уничтожения Врат наступило такое затишье, что можно было подумать — и демонопоклонники изведены на корню. Но связь с Нижним миром не прерывалась: поток отягчённых страданиями душ питал её, и слухи о вражеских сектах нет-нет да подтверждались. При убитом была адская пайцза — знак его могущественного покровителя; такие полагалось уничтожать. Но сперва передать главе обители, в чьих землях её обнаружили. Это означало, что охоту на демонопоклонников поручат стоящим в гарнизоне Огненного Предела отрядам Шуйинь — то есть могущественной обители Тяньцзюэ, которой Шуйинь с недавних пор негласно подчинена.

И которой всё ещё противостояла родная обитель братьев Гу, Синьюань.

Наследник Гу беспокойно ворочался под меховым плащом, размышляя, что хуже: сокрыть от Пробуждающего участие демонов в похищении Чжан Тегана или порадовать ненавистную Тяньцзюэ. От мысли, что с утра придётся что-то Цин Юйчэну рассказать, у него сводило живот. Вдруг что-то кольнуло его в бок. Он откинул плащ и нашарил под собой свёрточек: сложенную из шёлкового платочка вокруг шпильки фигурку животного или цветка — уже не разобрать.

***

Гу Мэнцзюнь заснул ближе к рассвету, не выспался и мрачным видом смущал хозяек дома. Не беспокоя его расспросами, женщины подали завтрак и оставили наедине с «младшим Фа»; то ли им было не впервой обхаживать раздражённых мужчин, то ли слышать о трупе вора не хотели.

Так или иначе, оставшись один на один с Пробуждающим, Гу Мэнцзюнь собрался с духом и показал ему саблю демонопоклонника. Цин Юйчэн продолжал есть под рассказ даожэна о проклятом оружии и как будто не собирался расспрашивать, только умиротворённо смотрел на него. Заклинатель сам не заметил, как потянулся за пазуху, выложил на стол тряпичный свёрток с пайцзой — и с неожиданно лёгким сердцем развернул ткань.

Демоническая пайцза поблёскивала перед ними в бледном утреннем свете: над ней дрожало густое марево, в котором Цин Юйчэн не мог различить надписей. Он взял обёрнутой в рукав ладонью и рассмотрел саблю.

«Полагаю, новенькая заговорённая сабля доказывает, что в кузницах Преисподней кипит работа…» — произнёс он тихо, устремил на даожэна радостный взгляд и положил саблю на стол: «Прекрасно! У нас есть доказательства участия в этом деле демонов, косвенные, но для начала хватит. Нам понадобятся рисунки и та курильница: доставим её в город и разузнаем о заказчиках мастера Чжана. Если выясним, кто купил подсвечники, может, найдём других демонопоклонников и заставим вернуть его?»

«Но… Что если кузнец Чжан уже в Преисподней?» — осторожно предположил даожэн Гу. Цин Юйчэн решительно поднялся с места: «Тем более, медлить нельзя: используем всё, что имеем, — и понадеемся, что Судьба и Небеса нам благоволят».

Гу Мэнцзюнь возблагодарил Небеса, что ничего не скрыл.

Осеннее солнце торопилось к полудню; следователи получили курильницу, письмо к господину Цзиню и рисунок подсвечника и, подгоняемые надеждой и тревогой, вскоре выехали на большую дорогу, протянувшуюся вдоль порожистой Цзыхэ среди полей. Их путь лежал к Линьцзы, древней столице царства Ци, а ныне процветающему городу с речным портом.

Глаза Цин Юйчэна блестели от радости: даожэн Гу, невольный сообщник, хоть и колебался, а выложил на стол предмет, который поначалу собирался скрыть! А ведь мог и припрятать, чтобы передать своей семье со сведениями о демонопоклоннике, но поступил честно. Что по-настоящему воодушевляло, так это участие Преисподней: следствие так быстро вышло на старшего ученика Е — очевидно, по доносу, — что наверняка никому в голову не пришло проверить останки жертв ритуалом поиска демонической ци. Зато, когда даожэн Гу обнаружит след нечисти, обвинение посыплется, и Е Цяна оправдают!

Видя, как сияет Пробуждающий, встревоженный Гу Мэнцзюнь даже позабыл о боли пониже спины от непривычной езды верхом: «Старший ученик Чжан может оказаться в Преисподней. Если так, придётся брать демонопоклонников живьём и принуждать вернуть похищенного — а мне толком и нечем… При себе ни Божественной сети, ни даже Вервия бессмертных[2]!»

В семье Гу мастерски вил заговорённые верёвки, плёл сети и в прочих подсобных искусствах был силён младший брат, Гу Чжунлан. Наследник привык и его талисманами пользоваться как своими. Теперь же оставалась одна надежда: встретить заклинателей в городе и попросить сети взаймы; но ведь придётся сказать зачем — и тут же пойдут слухи! Вот если бы поблизости были свои люди… Как бы сообщить им, чтобы получить подмогу?

Дорога катилась себе вниз, становясь многолюднее. Всё чаще встречались на пути селения. Ближе к концу дня в просвете между гор показались мосты Линьцзы, а после заката в реке отразились городские огни. Воодушевлённый Цин Юйчэн, казалось, не знал усталости и был готов ехать даже в темноте, но даожэн Гу решительно настоял на ночёвке. Достигнув Шаньтоудяня [山头店], путники остановились в сельской гостинице.

Примечания

[1] Пайцза — 牌子 — исторически вошла в обиход значительно позднее, но похожие бирки использовали и в Великой Хань, хоть именовали иначе. Здесь использовано это название, как связанное с кочевниками, разорявшими Поднебесную. Пайцза в романе именно знак служения вражьей силе: в традиции сянься демонов часто описывают в эстетике кочевников.

[2] Вервие бессмертных — в традиции сянься заговорённая верёвка с особыми свойствами, позволяющими связать тех, кого обычными путами не обездвижить. Божественная сеть плетётся из такой верёвки.

Восьмая глава

Цин Юйчэн и Гу Мэнцзюнь устраивают помывку и переполох. Пробуждающий видит сон о двух лунах[1].

Гу Мэнцзюнь поручил лошадь и осла хозяину гостиницы и после ужина думал ложиться спать, но заметил, что Пробуждающий чем-то обеспокоен и к кровати не подходит.

«Этому невдомёк, с чего Жень-эр не утихомирится», — ворчливо сообщил даожэн, разуваясь.

«Как думаешь, ещё не поздно помыться?» — смущённо спросил Цин Юйчэн, и Гу Мэнцзюнь от удивления чуть не выронил туфлю. «Почему бы не подождать денёк? Прибудем в город, остановимся в приличной гостинице...»

«Мы прибудем рано. Желаю сменить одежду и причёску, въехать в город освежённым и сразу направиться по делам», — Цин Юйчэн вытащил из седельных сумок свёртки с одеждой и разложил на кровати.

«Ну, может, и к лучшему», — подумал Гу Мэнцзюнь и ответил, вновь обуваясь: «Этот подчинённый всё устроит».

Хозяева не привыкли к таким запросам гостей, но во дворе у них, как полагается, стояла бочка для мытья. Даожэн засучил нарядные рукава и приступил к делу: закатил бочку в дом, провесил кухню верёвками — приплатив, накинул на них хозяйских простыней, — сам нагрел воды и принёс свои мыло и сандаловый гребень, предупредив Цин Юйчэна, что ждёт его внизу. Но Пробуждающий почему-то медлил.

Заклинатель подождал ещё немного и поднялся в комнату. Цин Юйчэн стоял за дверью полностью одетый, даже в шляпе, со свёртком нарядной одежды в руках. Гу Мэнцзюнь догадался, когда увидел его посреди комнаты: в Снежном дворце бочку приносили в его покои — не зная, как собраться для мытья в этот раз, Пробуждающий взял с собой всё, что мог. И, конечно, смущался даожэна.

«Этот помощник всё приготовил, пойдёмте», — сказал Гу Мэнцзюнь, протягивая руку за шляпой, которую юноша послушно стянул с головы и отдал ему.

Уже промывая волосы Цин Юйчэна, длинные и тяжёлые, Гу Мэнцзюнь понял, что он, должно быть, один из немногих, кто когда-либо их касался — и кого когда-либо касался Пробуждающий Цин.

«Его учитель прикосновением убивает», — вспомнил заклинатель уже после того, как помог Цин Юйчэну залезть в бочку, и с облегчением понял, что придерживал его через рукав исподнего: «Демон знает, чего ждать от ученика…»

Цин Юйчэн погрузился в воду по подбородок, пока даожэн Гу ловко мыл и прочёсывал ему голову; совсем не так, как делал это А-Лань, — слава Небесам! Его обхождение всё больше напоминало Цин Юйчэну о наставнике Хоне. Он вздрогнул, когда Гу Мэнцзюнь перекинул ему через плечо скрученные волосы и надавил ладонью между облепленных рубашкой лопаток, наклоняя вперёд, чтобы полить из черпака: так когда-то делал наставник Хон!

Цин Юйчэн вцепился в волосы обеими руками и зажмурился, пока сверху лилась просяная вода[2]. Проморгавшись, он увидел перед собой озадаченное лицо даожэна Гу: «Холодно?» Он покачал головой — нет. «А чего дрожите? Сейчас, тёплой долью…» Заклинатель отошёл к очагу и загремел крышкой котла.

«Тебе не впервой устраивать помывки в пути», — заметил Цин Юйчэн. «Так и есть, — даожэн подошёл с ведром в руке. — Этому нерасторопному приходилось сопровождать шифу, а Босой Патриарх много путешествует[3]». Подлив тёплой воды, Гу Мэнцзюнь наскоро заплёл Пробуждающему волосы, закрутил на макушке и заколол шпилькой.

«Но ведь даожэн наследник Гу?»

«Ну ведь не наследник Тяньцзюэ, — рассмеялся Гу Мэнцзюнь. — За нами не ходят слуги, как за господами клана Су, мы с братом до сих пор причёсываем друг друга[4]».

Цин Юйчэн покосился на растрепанную голову Гу Мэнцзюня.

«Этот заклинатель причёсывает лучше», — успокоил его даожэн, вертя в пальцах гребень, и Пробуждающий заметил, как сдвинулись его брови. «Я напомнил ему о брате и разбудил тревогу», — понял Цин Юйчэн.

Гу Мэнцзюнь тем временем помог ему ополоснуться, выбраться из бочки и облачиться в чистое, вручил гребень и отвёл наверх, в тёплую комнату, куда заранее перенёс с кухни жаровню с прогоревшими углями: ещё горячими, но не дымящими.

«Этому заклинателю тоже не помешало бы вымыться и переодеться, — сказал даожэн Гу, — да жаль, не во что».

«Отчего же не во что, — Цин Юйчэн передал ему свёрток свежей некрашеной одежды, — в город из Огненного Предела едет уполномоченный дознаватель Фа Жэньмин в сопровождении почётной охраны».

Даожэн Гу без возражений принял одежду, попросил Пробуждающего ни в коем случае не выходить — и со спокойной совестью отправился мыться сам. Пока он позволял хозяевам ухаживать за собой, Цин Юйчэн сушил волосы у жаровни под звуки шагов снизу и женский смех.

«Всё-таки как удачно мы встретились, — думал он. — Поистине милость Небес!» Цин Юйчэн снова вспомнил про Лю Циланя, положил на кровать выданный ему гребень, поискал в седельной сумке и достал увесистую шёлковую коробочку. Когда он открыл её, на шёлке блеснул серебряный гребень, которым А-Лань обычно его причёсывал. «Спасибо…» — со вздохом прошептал Цин Юйчэн.

Тут снизу раздался визг, затем грохот и вопли хозяев: «Помилуйте, простите! Пожалейте, господин!»

Цин Юйчэн подбежал к двери — и остановился в нерешительности: даожэн Гу предупреждал его не выходить из комнаты. Он тихонько задвинул щеколду и замер, прислушиваясь: из-за двери вперемежку с топотом и рыданиями хозяйки глухо и неразборчиво доносился голос Гу Мэнцзюня, пока заклинатель не произнёс нарочито громко — для того чтобы Пробуждающий расслышал: «Со мной всё хорошо!.. Да не ори уже!» Беготня и крики стихли, и заискивающий голос хозяина принялся жалобно виниться и благодарить господина за щедрость.

Гу Мэнцзюнь махнул рукой, прерывая поток извинений, и услышал, как наверху Цин Юйчэн отступил от двери. «Надо же, какой послушный — не вышел и даже заперся». Поднявшись спустя некоторое время, заклинатель постучал в дверь комнаты. Не получив ответа, он позвал: «Жэнь-эр, открой! Или ты решил меня здесь всю ночь держать?» Осторожный скрип половиц, бряцание задвижки — дверь приоткрылась. Гу Мэнцзюнь толкнул её, не входя: Цин Юйчэн притаился за дверью.

«Да я это», — объявил даожэн и поднял забинтованное левое предплечье: «Хозяйка, лягуха криворукая, облила меня кипятком: испугалась сильней, чем обожгла». Пробуждающий выглянул из-за двери, опуская Справедливость: «Слава Небесам, я уж думал, демоны напали…»

Гу Мэнцзюнь покачал головой — вот ещё! — и осторожно забрал меч из его рук: «Этот заклинатель просит доверить демонов его заботе. А если придётся сражаться — пусть господин бежит со всех ног прочь и постарается уцелеть». Цин Юйчэн с видимым облегчением вернулся к жаровне.

Пока даочжэн Гу запирал дверь, он сдвинул палкой чугунную крышку и подул на угли. Жёлтые отсветы и тени заплясали на лице Пробуждающего, искажая его гримасами, и только когда крышка легла на место, Гу Мэнцзюнь увидел обычную кроткую улыбку. Цин Юйчэн протянул ему деревянный гребень: «Ты собирался меня причесать!»

Позже, убедившись, что Пробуждающий заснул, Гу Мэнцзюнь убрал под свою койку сумку с саблей, проверив на всякий случай, что свёрток с пайцзой на месте.

Рана на руке отвратительно ныла под повязкой о том, что время не ждёт. Разумеется, никакой это был не ожог, а первое предупреждение от Хэ Сюань-Цзюня: напрасно прождав его, старший ученик напомнил о поручении.

«Сколько у меня времени? — думал Гу Мэнцзюнь, и сердце колотилось, мешая дышать. — И что будет, если Хо-Цзюнь не получит ответа? До места, где он сможет всерьёз приняться за Чжун-эра, ещё пара дней пути…» Узкая и жёсткая койка скрипнула под ним, пока он устраивался рядом со Справедливостью. Кое-как примостившись, заклинатель с завистью посмотрел на безмятежно сопевшего под меховым плащом Цин Юйчэна: «А на что я рассчитывал? Что нарушение приказа с рук сойдёт?»

Грядущий день сулил сплошные неприятности.

***

Цин Юйчэн же, хоть и заснул, едва коснувшись подголовника затылком, только с виду пребывал в безмятежности: он видел один из снов, что поутру ускользают на глубину памяти.

Ему снился полёт в бурных тёмных небесах, такой высокий и быстрый, что облака клочьями рассыпались вокруг и таяли, как туман. В полёте он то вращался, подобно стреле, то пронзал тучи, словно копьё в руке опытного воина, — и был сам себе лучник и стрела, воин и копьё, совершенная весёлая воля, свободная от забот и Судьбы. Взлетев, как мог, высоко — так, что увидел далёкий восход в поцелуе Небес и Земли, — он ринулся вниз в темноту, рассекая бурю и утягивая за собой растерзанные тучи, светлый как молния; от удара его о скалы камни взметнулись и рассыпались чёрным песком, а вода в горном озере вскипела в берегах.

Вода эта была тёмной и тяжёлой, поэтому вскоре успокоилась, но тот, кого он ждал, услышал его и явил себя из озера — звёзды отражались в чёрной чешуе и дрожали в каплях воды, словно жемчужины и горный хрусталь. «Это не звёзды», — вдруг понял Цин Юйчэн: в чешуе отражался его собственный свет!

Он засмеялся, подпрыгнул и вдруг ударил чёрного луна — зеркальца чешуи полыхнули, когда сияние скользнуло вдоль него: чудовище уклонилось на волосок от удара и замерло. У него была непроглядно-чёрная грива и такие же тёмные глаза, словно круглые колодцы в ничто.

Цин Юйчэн вдруг увидел свои ноги — он не помнил, были ли они у него до того, как он прыгнул вверх и ухватился за молнию, ставшую копьём; остриё наконечника прочертило светлую дугу у горла противника. Тот снова уклонился от удара, свился в клубок — и обратился в подобие человека с мечом в руке: по чёрной чешуе доспеха рассыпались отражения того, кем был Цин Юйчэн.

И всё-таки ни он, ни его противник не были людьми — доспехи и даже оружие были их частью, и, когда они принялись разить один другого, Цин Юйчэн понял: повторив за любым из них, человек обрёл бы бессмертие.

Копьё-молния перелетало из руки в руку, взвивалось — и вздрагивало в конце удара, падало — и сыпало вихрем ложных выпадов с одним истинным, нацеленным в бездонный глаз. Меч противника же сверкал отражённым светом и тёк, словно ртуть; его клинок был чёрным зеркалом, а оба лезвия — такими острыми, что свету не за что зацепиться. Противник стремился сойтись ближе, но тот, кем был Цин Юйчэн, уворачивался, неожиданно взлетая над ним — искрящийся наконечник копья скользил по мечу со звоном, похожим на смех.

Небо и земля вращались вкруг их битвы. Вдруг мечник обратился луном и ударил хвостом-плетью; уклонившись, Цин Юйчэн с размаху упал на землю — и откуда она только взялась? Чёрный лун мгновенно настиг его и прижал сияющее копьё когтистой лапой к скале. «Сдаюсь!» — крикнул Цин Юйчэн. Копьё слилось с телом, доспех стал серебристой шкурой.

«Зачем пришёл?» — спросил его противник. Луны предпочитали хорошую драку плохой; им нравилось сражаться между небом и землёй, от боя они не отказывались. В своих владениях всегда побеждал хозяин, которому помогала его стихия, и гостю следовало не злоупотреблять терпением и честь знать. Однако в этот раз серебристый лун явился не только подраться.

«Срединный мир меняется», — сказал он. Чёрный лун равнодушно отвернулся: ему не было до этого дела. «А с ним изменятся и Небеса — Она говорит», — продолжал лун голосом Цин Юйчэна.

«С чего бы?» — чёрный помнил себя неизменным шестьсот тысяч лет только потому, что не было причин помнить себя раньше, и всё это время в обоих мирах хозяйничали луны и другие воплощения стихий.

«Это всё люди».

Чёрный свернулся — и вновь стал похож на человека. «Забавные Её игрушки?» — Он помахал совершенными чешуйчатыми руками: махни так смертный — тут же наполнил бы даньтяни и немедленно вознёсся.

«Она другого мнения, — заметил его гость. — И желает нас предупредить». Закованный в чёрную зеркальную броню воин прекратил разглядывать свои руки и посмотрел на запад: «Так чего сама не явилась? А то приходится драться с таким, как ты. Надоел. Убирайся…»

Серебристый лун засмеялся: «Смотри, как бы Она и впрямь не пришла тебя побить!» — и, уклоняясь от стремительного выпада чёрного меча, взвился в небо. Обернувшись, с высоты Цин Юйчэн не увидел внизу у озера никого, похожего на луна или смертного: только его собственное сияние подрагивало на чёрных волнах.

***

В гостинице берегли сон гостей: с утра даже петух на дворе не кукарекал. Даожэн Гу проснулся затемно и, когда велел собрать поесть в дорогу, хозяева бегом бросились служить так, что из усердия чуть не поубивались.

На рассвете — пока варилась каша, а Цин Юйчэн досматривал сон, — Гу Мэнцзюнь как следует перебинтовал порезанное предплечье и облачился в выданные с вечера одежды. Он решил, что Пробуждающий обойдётся без лишних знаний о близнецах так долго, как удастся скрывать раны.

Порез на руке означал «один», — Хо-Цзюнь ранил младшего близнеца, сообщая таким образом старшему о своём недовольстве. Из-за близнечной связи, пока Гу Чжунлан был в его власти, он держал руку на горле обоих братьев, раня не тела заклинателей, но саму честь. Гу Мэнцзюнь невольно прикоснулся к шее — и с размаху дал себе оплеуху, аж искры в глазах заплясали. Хозяин с хозяйкой осторожно выглянули с кухни: странный господин мало того, что перепугал их до полусмерти вечером, истекая кровью в воде, так ещё сам себя бил!

Цин Юйчэн проспал долго, но вышел уже собранный по-городски: в многослойных сине-зелёных одеждах с широкими и длинными рукавами, в высокой шапке, с нефритовой подвеской Девятого князя Огненного Предела на поясе.

После особенных снов он был необычно голоден. Пока Пробуждающий завтракал, Гу Мэнцзюнь навьючил отдохнувших лошадь и осла, и очень скоро путники, к радости хозяев, покинули ночлег.

Примечания

[1] Луны — также китайские драконы — могущественные повелители стихий, почитаемые небожители, божества войны и владыки подводного мира. В традиции сянься, ослабев или по желанию, принимают низшие формы: животную — змеиную — или человеческую. В буддистской традиции Китая луны способны следовать Благородным Восьмеричным Путём и достичь освобождения от страданий.

[2] Вода из-под проса и риса в Великой Хань использовалась для умывания и мытья волос, а частыми гребнями вычёсывали вшей.

[3]Благородным ханьцам предписывалось мыться раз в пять дней, голову мыть раз в три дня — считалось, что более частое мытьё вызывает болезни. Чиновникам полагался дополнительный выходной для поддержания телесной чистоты, а почтение к родителям подразумевало помощь старикам в регулярной помывке. От простолюдинов этого не требовали: те мылись, когда могли себе позволить.

[4]Взрослые ханьцы волосы не стригли и носили прибранными, покрывали головными уборами согласно положению в обществе, не разбирая причёски от мытья до мытья несколько дней подряд. Обычная мужская причёска — волосы, собранные в высокий узел, закреплённый шпилькой, — только на первый взгляд простая. Она требует навыка и сноровки: чем они лучше, тем дольше сохраняется опрятный вид.

Девятая глава

Впервые в большом городе Цин Юйчэн из-за женщины вмешивается в скандал. На осквернённом кладбище спутники размышляют об общественном благе.

На выезде из горной страны дороги со всей округи вливались в тракт тяжело гружёнными подводами. Рядом с гремящим потоком телег бурлили ручейки поуже и побыстрее — со всадниками и лёгкими повозками. Пеший люд — торговцы с заполненными посудой высокими ранцами за спинами, с корзинами и тюками на коромыслах — тёрся с краю вдоль встречного движения, совсем немногочисленного.

Цин Юйчэн ехал на ослике, закрыв лицо повязкой в цвет наряда, — ни дать ни взять благородный господин, путешествующий по делам! Лошадь с даожэном Гу рысила рядом и чуть позади. Хоть утро было очень свежим, Гу Мэнцзюнь свернул роскошный плащ, спрятал в него меч и приторочил поверх седельных сумок. В некрашеных одеждах заклинатель походил на слугу при молодом господине. Неудобства верховой езды придавали ему вид мрачный и недовольный, отчего встречные торопливо отводили взгляды и быстро находили, на что поглазеть, кроме него.

Солнце ещё не приблизилось к полудню, а перед путниками с холма открылся широкий вид на город с суетливым портом и рынками на застроенном складами восточном берегу. Деревянные и каменный мосты перекинулись через Цзыхэ на западный берег к садам, в которых виднелись нарядные черепичные крыши городских усадеб и дворцов. Цин Юйчэн вспомнил: Линьцзы — один из пяти великих городов Поднебесной — немногим уступая Столице, раскинулся на тридцать пять тысяч му, имел семь дорог, семь ворот, два больших рынка и насчитывал почти сто тысяч домохозяйств!

Вдалеке шумели невидимые водопады. Выше в горной долине между прибрежными селениями сновали челны, но настоящее речное движение начиналось на равнине, воротами которой был Линьцзы. Стайки рыбацких лодок покачивались у пристани, где вовсю шла торговля утренним уловом. Вдоль берега темнели терпеливые баржи: какие-то ждали в очереди к причалам на погрузку, какие-то не спеша грузились, а некоторые успели отчалить и одна за другой уходили через пролёты мостов долгим путём вниз по реке к морю.

Вид города захватил Цин Юйчэна так, что он придержал ослика, чтобы рассмотреть его с высоты; но поток торговой дороги увлёк его и равнодушного к пейзажам даожэна Гу за собой.

Глухой гул, который Цин Юйчэн принял за грохот водопадов, оказался городским шумом, и по мере приближения становился всё громче и ярче, пока юноша не перестал из-за него слышать мысли. Гу Мэнцзюнь же заранее, не тратя времени на созерцание красот речного края, рассмотрел запруженные народом улицы и посчитал перекрёстки. От южных ворот, проехав через склады и обогнув рынок, даожэн Гу без затруднений нашёл путь к каменному мосту; вскоре оглушённый городом Цин Юйчэн оказался на другом берегу.

Он впервые в жизни видел так много людей, что не мог различить их лиц. Широкие городские виды не готовили его к этому. Пёстрая, оглушительно шумная и остро пахнущая волна, откуда его вытащил даожэн Гу, разве состояла из людей? Разве она не полуразумная и полуголодная тысячеглазая тварь, зажатая в стенах городских улиц?

На западном берегу народ был почище и понаряднее; чем выше поднималась мощёная дорога, тем богаче становились кварталы. Заметив ошалелый взгляд Пробуждающего, заклинатель свернул на тихую улицу. Они проехали ещё немного до приметной вывески и коновязи постоялого двора. Там даожэн Гу оставил лошадь, помог Цин Юйчэну спешиться и проводил в гостиницу.

«Принеси пить!» — велел он слуге, усаживая Пробуждающего у окна и обмахивая его веером цвета цин; хозяин поспешил поднести гостям сладкого вина и закусок.

Когда Гу Мэнцзюнь вложил ему в пальцы полный стакан — «Ну-ка, до дна» — Цин Юйчэн вздрогнул, сдвинул с лица шёлковую повязку и выпил. От вина тошнота отступила, и стало легче дышать. Даожэн Гу, усевшись напротив, тоже опрокинул стаканчик. «Не люблю города, — сказал он. — То ли дело вольные дороги среди рек и озёр…»

За окном у двора напротив толпился народ. «Аптека Линь Цзишена [林济生], — прочёл еле различимую в густой тени над воротами вывеску Цин Юйчэн. — Зайдём туда? Должно быть, этот аптекарь хорош, раз на него такой спрос».

Гу Мэнцзюнь не стал уточнять, зачем Пробуждающему врач, лишь заметил, что хорошо бы подождать, пока столпотворение у ворот закончится. Они оставили слуге залог за комнату и конюшню и заказали ещё вина и закусок, наблюдая за очередью в аптеку.

Посетители выходили из ворот со свёртками в руках; судя по запылённой одежде, прибыли они издалека. Большинство при этом не могли позволить себе гостиницу, поскольку, даже не взглянув на её окна, отходили в сторону зачерпнуть воды из бочки у ворот и садились на землю, чтобы перекусить припасённой едой.

«Полная улица голодранцев, — посетовал слуга, подметая порог. — В это время приличного постояльца не жди». Заметив, что гости поглядывают в окно, он предупредил: «Это надолго, господа мои. Приходите завтра — сегодня день бесплатной раздачи лекарств».

Гу Мэнцзюнь в изумлении спросил: «И как часто почтенный Линь раздаёт лекарства даром?»

«Каждые пятнадцать дней».

«Поразительный пример щедрости. Как видно, он процветает».

«Всё так. Цзишен-гун[1] пользует местных богачей, и к нему съезжаются со всей округи. В такие вот дни он посещает больных в городе, а лекарства до заката раздают его домочадцы и работники, поэтому ждать его — время терять».

«Не дело отнимать у бедняков возможность получить лекарство, — подумал Цин Юйчэн. — Позабочусь о даожэне Гу чуть позже, когда бесплатный приём закончится», — а вслух сказал: «Я достаточно отдохнул», — и добавил тихо: «Посетим сперва градоуправление, а на обратном пути занесём курильницу».

Гу Мэнцзюнь тут же исполнил всё необходимое: перенёс вещи в комнату, лошадь сдал слуге и помог Пробуждающему устроиться на ослике. Справедливость он теперь носил в открытую и оттого даже в простой одежде казался представительным. Было видно, что мыслями он далеко, хоть при этом ловко справлялся со своими обязанностями и сопроводил Цин Юйчэна прямиком к воротам Малого города.

Уж насколько усадьбы на западном берегу казались одна краше другой, с поместьем градоначальника им было не сравниться. Окружённое стенами высотой в семь человеческих ростов, со всеми службами и присутственными местами, садами, дворцами и храмами, соединёнными тремя дорогами, оно составляло пятую часть Линьцзы и именовалось Малым городом. Когда-то там жили правители царства Ци, но от княжеского дворца осталось только утоптанное основание, с которого, как говорили, открывался лучший вид на город.

У ворот было не протолкнуться. «Как это не принимает? А когда же приходить?» — донеслось из толчеи.

«Откуда мне знать? В магистрате посланника из столичного управления ожидают!» — объявил стражник на смене караула. «Так и мы подождём столичного чиновника! Пусть разберёт наше дело!» — зашумели жители.

Цин Юйчэн остановил ослика поодаль, прислушиваясь. «Сходи туда, скажи стражнику, что прибыл человек из управления, и покажи письмо главы», — Цин Юйчэн достал из-за пазухи свиток и вручил Гу Мэнцзюню. Даожэн направился к охраннику, а тот сразу заметил незнакомого вооружённого молодца, идущего сквозь толпу, и прикрикнул на горожан: «Разойдитесь-ка! Дайте дорогу!»

Цин Юйчэн наблюдал, как даожэн Гу предъявляет письма, когда его дёрнули за рукав. Он обернулся — и увидел высокую круглолицую миловидную девушку в нарядном платье и неуместных для праздничного вида соломенных туфлях; она тут же склонилась и почтительно поднесла ему свиток: «Эти горожане нижайше просят благородного господина передать жалобу градоначальнику!»

«Но разве он не принимает жалобы, как должен?» — удивился Цин Юйчэн.

«Именно так, — заверила его девушка. — Наши жалобы не проходят дальше двора, а те, что мы отправляем, пропадают! Но если благородный господин из управления передаст жалобу, то градоначальник не откажет рассмотреть её и вынести решение».

«Почему барышня решила, что этот странник из управления?»

«Так ведь благородный господин сам велел сообщить о себе…» — девушка склонилась ещё ниже, поднеся свиток обеими руками к бровям, и взмолилась: «Прошу тайно путешествующего господина не гневаться и пощадить дерзкую ничтожную!»

Поняв, что незнакомка привлекла к нему излишнее внимание, Цин Юйчэн смутился, схватил свиток и спрятал за пазуху. Прикрываясь рукавом, он поскорее направил ослика навстречу даожэну Гу, который заодно со стражниками уже расчистил проход к воротам.

***

Недовольные горожане остались за воротами, а путники проследовали на широкий двор. Там стражники приняли их ослика и опасливо попросили Гу Мэнцзюня оставить меч в караулке. Тот, ни слова не говоря, предъявил духовное оружие, чем озадачил охрану ещё больше. Офицер немедленно доложил градоначальнику, и тот в сопровождении небольшой свиты вскоре вышел их встретить: всё же уполномоченное лицо из Огненного Предела, да ещё с наследником клана одной из древних даосских Вершин в миру нечастые гости.

Цин Юйчэн, как прежде, назвался мирским именем наставника Хона, преподнёс необходимые письма и показал нефритовую подвеску с зелёной кистью, знак Девятого князя Огненного Предела.

Винясь за ожидание — на самом деле не такое уж длительное, — градоначальник пригласил дознавателя Фа и даожэна Гу в боковую приёмную и велел подать угощение.

Через некоторое время появилась хорошенькая, нарочно принаряженная для гостей барышня с подносом. Смущаясь незнакомых молодых господ, она поставила закуски и наполнила вином чаши, едва не расплескав. «Совсем ещё девочка», — подумал Гу Мэнцзюнь, глядя на цветок в начёсанных волосах.

Градоправитель представил её как свою дочь, барышню Сюэ Мэйфан [薛梅芳], выслушал похвалы её красоте от гостей, и хорошо, что отослал: девушка от волнения ног под собой не чуяла.

Признаться, он не ждал их так скоро — ещё не все сведения переписаны для передачи в Огненный Предел… Да, хранятся в управе у Северных ворот… Тела погибших детей? Уже отданы для погребения родителям, а единственного сироту захоронили на южном кладбище — если угодно, даожэны могут ознакомиться. Демонические следы? Нет-нет, такого здесь не бывало, почитай, лет сто. При местном народе и никаких демонов не надо — им дай только повод устроить беспорядки. Как ни радей о городе, всем не угодишь… Зависть неискоренима, всё зло от неё.

Расспрашивал градоначальника даожэн Гу. Цин Юйчэн же спустил повязку на шею и слушал, молча кивая; он заговорил, когда согласился принять у радушного хозяина на время пребывания в городе повозку с возницей. И, если уж на то пошло, не соблаговолит ли градоначальник отправить своей почтой его письма?

«С большой радостью!» — хозяин велел слугам принести свиток и принадлежности, дождался, пока дознаватель закончит, с поклоном принял письма, показательно убрал их в лакированный ящик и удалился под предлогом подготовить в помощь гостям разрешительные грамоты.

«Возница будет доносить на нас», — вполголоса предупредил даожэн Гу, когда они ненадолго остались одни.

Цин Юйчэн улыбнулся, указав глазами на двери, за которыми притаились слуги: «За нами и так бы следили». Он достал из рукава, развернул и быстро пробежал глазами жалобу горожан, черкнул поверх несколько знаков, сложил — и уронил под стол. Гу Мэнцзюнь было наклонился поднять, но Пробуждающий прикосновением к плечу остановил его.

Вернулся градоначальник со свитками и сообщил, что повозка подана. Ему так жалко расставаться с посланниками главы Огненного Предела, ах, если бы они согласились погостить… Цин Юйчэн поблагодарил, сказав, что им совестно утруждать градоначальника, которому пришлось оставить дела ради неожиданного их посещения. «Кроме того, поручение наше неблагоприятно, — пояснил он, — и может дурно влиять на гостеприимных хозяев. Пожалуй, эти странники остановятся там, где смогут провести ритуалы очищения, не подвергая опасности благородных господ».

Градоначальник проводил их до дверей. На удивление, за воротами недовольных горожан не оказалось. Ослик Цин Юйчэна был привязан к запряжённой лошадью высокой повозке.

Возница поспешил откинуть полог и подставил спину, Цин Юйчэн взошёл и велел, усаживаясь: «Поезжай на южное кладбище».

Даожэн Гу сел рядом, вытянув в угол длинные ноги. Он хотел порасспросить, что за свиток обронил Пробуждающий в приёмной, но сомневался, что приставленному к ним вознице нужно об этом знать. Цин Юйчэн же погрузился в размышления. Закрыв глаза, он то решительно сводил брови, то вздыхал, покачивая головой и прижимая к вискам кончики пальцев, и что-то шептал, словно молился, — в грохоте обитых железом колёс невозможно было разобрать, что именно.

Тем временем колёса застучали по брёвнам деревянного моста, затем по утоптанной улице предместья; повозка ехала из города вниз по течению реки.

Цин Юйчэн выглянул в просвет полога: вдоль берега ивовые кроны серебрились на ветру. От воды доносились пение и стук ей в лад: мужчины напевали, колотя бельё стиральными вальками и полоща его с мостков. «Вот уж не думал, что с радостью покину город ради кладбища», — думал юноша, любуясь расписной баржей. От её носа к берегу тянулись канаты в руку толщиной; вскоре повозка обогнала неторопливых быков, тащивших баржу.

Дорога свернула прочь от реки, и мимо повозки замелькали сельские дворы. Местные жители обслуживали кладбище: вдоль единственной улицы у ворот были выставлены гробы и прочий товар для печального повода. Праздных жителей и даже прохожих видно не было: стар и млад с рассвета до заката работали в мастерских. Скупщики торговались у ворот прямо с телег — опасались ступить на землю и удачу растерять.

«Хоть бы похорон не встретилось[2]», — подумал заклинатель, откинул полог и спросил возницу, долго ли до кладбища. Услышав, что почти приехали, к радости Цин Юйчэна он приказал остановиться. «Пройдёмся немного», — предложил даожэн Гу, отвязал ослика и помог Цин Юйчэну умоститься верхом. Вместе они направились к хорошо заметному с окраины села кладбищу: даожэн с мечом за спиной, а Цин Юйчэн на ослике. Теперь, достаточно удалившись от чужих ушей, они могли поговорить.

Цин Юйчэн поведал о жалобе аптекарей: приёмную градоначальника осаждали именно они и местные врачи, чьи дела пришли в упадок с тех пор, как почтенный Линь Цзишен прославился в этих краях.

Жалоба в подробностях описывала, как аптекарь Линь выкупал у торговцев подчистую дорогие составляющие лекарств и пользовал обычных горожан едва ли не даром, лишая заработка других целителей.

«Сперва я удивился бесплатной раздаче лекарств, — задумчиво проговорил юноша. — Всякий труд должен быть достойно оплачен; насколько же преуспевает аптекарь, способный позволить себе такую щедрость?»

«Скорей всего, идёт на издержки, чтобы подчинить слабых духом, избавиться от непокорных и установить свои порядки, — ухмыльнулся Гу Мэнцзюнь. — Власти он хочет, ясное дело».

«Но почему умелый врач и честолюбивый человек ещё не в Столице?»

Гу Мэнцзюнь на ходу обломил ветку с небольшого деревца и пожал плечами: «Лучше быть первым на деревне, чем последним в городе».

Цин Юйчэн подумал, что даожэн Гу пошутил — ведь огромный Линцзы называют одной из Пяти столиц, — и сказал: «Должна быть иная причина. Не знаю, отчего градоначальник дозволяет это. Наверное, у него есть причины не опасаться… На стороне щедрого аптекаря и простой люд, и городская власть, а значит, прочие либо смирятся и примут его условия, либо покинут город. Им остаётся только завидовать успеху и славе Цзишен-гуна: судя по всему, он весьма знаменит».

Гу Мэнцзюнь зубами очищал сорванную веточку от коры: «Этот даожэн видел, как Пробуждающий потерял жалобу в приёмной», — заметил он невзначай.

Цин Юйчэн кивнул: «Да. Я написал “Жалоба принята”; если градоначальник решит, что дело уже получило ход через его голову, он будет прохладней вести себя с Цзишен-гуном и приветливей с жалобщиками. Я сделал всё, что в моих силах», — Пробуждающий пожал плечами.

«Да уж…» — согласился даожэн Гу.

Сосредоточившись на том, что знал о Пробуждающем, заклинатель понял, что сперва недооценил его. Молодой и неопытный Цин Юйчэн оказался не так-то прост. Нужно признать: бросившись в бурные воды незнакомой жизни вне стен обители, за четыре дня он значительно продвинулся к своей цели, заимев опытного напарника и без малого разоблачив демоническую секту.

Гу Мэнцзюнь коснулся забинтованного предплечья: «Если б только мы могли доверять один другому…» — думал он, сплёвывая горьковатую кору и переживая куда более горькую беспомощность.

Тихий голос Цин Юйчэна прервал его размышления: «Аптекари могли бы переехать в другие города и обустроиться там, но месяцами пишут жалобы. Процветающий Линь Цзишен мог бы договориться с ними, в чём-то уступив, но он непреклонен. Что заставляет аптекарей держаться до последнего? Почему тот, которого бедняки благословляют за добросердечие, обрекает врачей на разорение?»

Гу Мэнцзюнь догадывался, что вопрос не к нему, а Пробуждающий рассуждает вслух; он свернул на широкую тропу между деревьями и повёл осла с задумчивым Цин Юйчэном к надгробиям, помахивая веточкой и читая надписи. Наконец он остановился у деревянной доски над свежим могильным холмиком: «Думаю, здесь то, что мы ищем».

Цин Юйчэн спешился и осмотрелся. Он впервые оказался на кладбище; камни и доски, обозначавшие захоронения, уходили далеко вглубь прореженной рощи. Это место вовсе не было похоже на усыпальницу Огненного Предела в соляной пещере, откуда давным-давно ушла вода. Там в резных каменных гробах под нефритовыми покровами лежали тела Пробуждающих. Ему позволили проводить в последний путь наставника Хона, и он помнил, что гробов было по числу погибших Пробуждающих, а подставок для гробов больше на четыре: одна предназначалась ему.

Спустя некоторое время после похорон наставника Хона Цин Юйчэн осторожно спросил учителя, отчего ни один из Пробуждающих не шёл по Пути Совершенствования ради бессмертия. Хуан Юйчу ответил, что, для начала, пребывая в Огненном Пределе, Пробуждающие не стареют и не болеют, а от добра добра не ищут. Во-вторых, пробуждение духовного оружия никак не связано с желаниями и способностями человека. Пробуждающий — не более и не менее, чем избранный сосуд для силы божества.

«Какого божества?» — спросил Цин Юйчэн. В тот раз учитель сказал, что ученик узнает сам, когда придёт время, и Цин Юйчэн пожалел, что нельзя спросить наставника Хона: тот непременно подсказал бы, где искать ответ… Позже он понял, что Пробуждающий Хон сообщил ему всё, что знал, и помог всем, чем мог, — вот бы целовать ноги строгого наставника в благодарность за науку! Но всё, что осталось ему от Хон Юйцзи, — безответный прах в каменном гробу, табличка на алтаре в часовне Лу Баня и внутренний голос, напоминающий вызубренные уроки.

Глядя на старые заросшие могилы, Цин Юйчэн понимал: тем, чьи близкие упокоились на общественном кладбище, осталось и того меньше. Земная утроба постепенно переварит останки, и со временем исчезнет даже прах…

Между тем Гу Мэнцзюнь исследовал захоронение, и по его поджатым губам и тому, как он избегал встречаться взглядом, можно было догадаться: новости так себе. Цин Юйчэн уж собирался расспросить заклинателя, но тот сказал, что надо бы кое-что проверить, и направился через кладбище, то и дело останавливаясь у могил.

Пробуждающий наскоро привязал осла и пошёл следом, прислушиваясь к шёпоту заклинателя и наблюдая, как он чертит на могилах веточкой знаки — так быстро, что со стороны не разберёшь. Уже когда Цин Юйчэн почти извёлся от любопытства, даожэн Гу направился к могиле сироты, где ослик ощипывал с куста зелёную листву.

«Никаких демонических следов?» — упавшим голосом предположил Пробуждающий, заглядывая в лицо спутнику, втайне надеясь, что ошибся. Заклинатель посмотрел на него и сказал, осторожно подбирая слова: «Определённо, никаких».

«Но ведь что-то неладно?»

Гу Мэнцзюнь принялся отвязывать ослика, соображая, что и как сказать Цин Юйчэну. Пробуждающий наверняка не понял, чем он занимался и что мог узнать, и при других обстоятельствах ответ «Я проверил и убедился, что следов нет» сошёл бы с рук, но словно что-то исподволь предупреждало его от лжи.

Даожэн Гу ещё раз оглядел кладбище, пошевелил затёкшими плечами и произнёс: «Душа мальчика покинула это место; если следы и были, то развеялись. Но… здесь много пустых могил».

«Это необычно?» — уточнил Цин Юйчэн. Он точно знал одну пустую могилу с каменным надгробием у дома Лу Баня неподалёку от Огненного Предела. На надгробии не было имени, не было даже слов — да и захоронения не было, словно бессмертный строитель на всякий случай занял себе место.

«Очень необычно», — ответил Гу Мэнцзюнь, наблюдая, как Пробуждающий садится верхом.

«Так же необычно, как встреча с демонопоклонником?» — предположил Цин Юйчэн, слегка ударив осла пятками в бока.

«Сопоставимо», — подтвердил заклинатель и смолк, размышляя. По дороге обратно солнце светило им в спины; на тень Гу Мэнцзюня ложилась тень Цин Юйчэна.

Кладбище было старинным, но осквернённой оказалась каждая вторая могила на протяжении десяти лет! Кто-то воровал трупы — но зачем? Ему не удалось определить направление следов: тела извлекали из могил и… «Как если бы их кто-то пожирал на месте, но тогда бы хоть косточки остались, а их нет, как нет и ша-ци[3]!» — подумал Гу Мэнцзюнь, а вслух сказал: «Похоже, демонопоклонники действуют здесь не один год. Если так, нам нужно подкрепление».

«Даожэн Гу, — раздался за его спиной голос Цин Юйчэна. — Найди способ обойтись без шума».

«Этот заклинатель польщён доверием, — усмехнулся Гу Мэнцзюнь. — Но что, если преимущество противника помешает его оправдать? Демонопоклонника в кузнице я застал врасплох, а здесь… Эх, нам бы десяток бойцов Синьюань, чтобы обыскать окрестности».

Тень Цин Юйчэна на пару мгновений неуверенно поникла, и лучи осеннего солнца осветили ножны Справедливости на спине заклинателя.

«Он прав. Подмога и разведка не будут лишними», — подумал последний Пробуждающий и вздохнул: как люди Синьюань объяснят своё появление в этих землях во время гарнизонной повинности Шуйинь? Приказом местоблюстителя Цин Юйчэна?

«Предположим, секта демонопоклонников укоренилась в этих местах и процветает годами. Дознавателя в сопровождении даожэна с духовным оружием они едва ли сочтут угрозой, — сказал Цин Юйчэн. — Ожидается, что мы покинем город, как только получим переписанные дела, а значит, даже если нас заметили, у нас есть день-два для того, чтобы осмотреться, не вызывая подозрений. Появление же отряда заклинателей непременно всех насторожит. Но если вдруг понадобится подкрепление, я бы не отказался от помощи Синьюань».

На том и порешили.

Примечания

[1] -гун — 公 — суффикс, обозначающий уважительное обращение вроде «господин», «почтенный», «достопочтенный», добавляется к фамилии или прозвищу. В этом случае горожане для прозвища использовали имя аптекаря: дословно Цзишен-гун — "Почтенный, спасающий жизни".

[2] Встреча с похоронной процессией или вести о смерти считались дурным знаком.

[3] Ша-ци — 煞气 — неблагоприятная и опасная для всего живого ци. Первое известное упоминание ша-ци находим в Баопуцзы [抱朴子] даожэна Гэ Хуна [葛洪], который в IV веке н. э. систематизировал теорию и практику даосской алхимии. Бытование термина до нашей эры нельзя ни опровергнуть, ни утвердить достоверно, ведь трактаты о даосских практиках, предшествовавшие Баопуцзы и перечисленные в нём Гэ Хуном, не сохранились.

Десятая глава

Неожиданное посещение безнадёжно больного — и долгожданное знакомство со знаменитым врачом.

Возница поспешил навстречу господам, по приближении обнаружив их в настроении, соответствующем обстоятельствам: благородный юноша печально вздыхал — по меньшей мере трижды у повозки, — его суровый спутник хмурил широкие брови и торопился.

«Поезжай к дому Цзинь Фулу», — распорядился высокий заклинатель, перед тем как влезть в повозку; скамейка жалобно скрипнула под его весом, а плетёный полог как будто подтолкнул возницу в спину. Напрасно тот прислушивался: двое порученных ему гостей не разговаривали.

«Непохоже, что градоначальник знает о пустых могилах на кладбище, — думал Цин Юйчэн под шум колёс. — Иначе не допустил бы нас туда так запросто. Или сперва пожаловался бы на осквернителей могил… Как видно, у властей давно не случалось повода обратиться к помощи даожэнов». Он запрокинул голову, как будто задремав, но самую малость приоткрыл глаза, разглядывая Гу Мэнцзюня и размышляя, против скольких демонов даожэн выстоит с мечом наставника Хона.

Наследник Гу привычно устроился, вытянув ноги из одного угла повозки в другой, и тоже притворялся спящим, сквозь ресницы посматривая на Пробуждающего. «Завтра вызову отряд, передам его своим, ещё до заката долечу до Яньси, наплету Хо-Цзюню что-нибудь про письмоношу, вытащу оттуда диди… Что нам осталось-то? Курильницу отдать, дело забрать, глядишь, обойдётся без драки…» — он почесал перевязанное предплечье и вздохнул, отворачиваясь: «Разве только от барышень его отбивать придётся — вон, даже градоначальник свою дочку показал. Всё-таки причесал я его хорошо».

Когда повозка замедлила ход, Цин Юйчэн очнулся от размышлений, выглянул из-за полога и велел подъехать к дому. Вскоре повозка остановилась у высоких ворот. Гу Мэнцзюнь вышел первым и в ответ на вопросительный взгляд Пробуждающего свободной рукой похлопал себя по груди: за пазухой звякнула курильница.

«Ожидай», — велел напоследок даожэн; возница заставил лошадь попятиться и прижал повозку к ограде поместья рядом с чьей-то нарядной упряжкой.

Они не успели даже постучать в ворота — а створки уже распахнулись, и предупредительные слуги, часто кланяясь, провели их через широкий мощёный двор. «Ну надо же!» — про себя изумились оба гостя странной обстановке: всюду на деревьях, столбах, окнах и крыше они видели разноцветные связки талисманов, воздух благоухал воскурениями, изгоняющими скверну, а в тени двора под деревом сидели обритые налысо монахи, монотонно гудя молитвы. Вдруг они смолкли — «Донн!» — один из монахов ударил в бронзовый колокол, и собратья эхом подхватили звон новой молитвой.

Не переставая кланяться, слуги пригласили гостей в дом. Они вошли, прервав разговор хозяина с кем-то в одеждах учёного — Цзинь Фулу принимал владельца той нарядной повозки.

Хозяин заметил в дверях благородного юношу и воина в цветах Огненного Предела, всплеснул руками и поспешил к ним: «Да живет градоначальник сотню лет! Как кстати его забота!»

По всему, узнав, в чьей повозке они прибыли, он принял их за людей градоначальника. Коротко переглянувшись, двое товарищей решили пока не возражать и посмотреть, что будет.

«Этот дознаватель Фа прибыл из Огненного Предела по особому поручению в сопровождении даожэна Гу», — с неглубоким поклоном представился Цин Юйчэн. «О! — в голос изумился купец. — Небеса благоволят этому дому, коль скоро под его крышей демоноборец Гу!»

«К сожалению, перед почтенным лишь недостойный его потомок: демоноборец Гу — дед этого нерадивого», — скромно сообщил даожэн. Цзинь Фулу взмахнул ароматными рукавами: «Не сомневаюсь, что потомок достоин семейной славы», — и представил им своего гостя: «Почтенный Цзишен-гун как раз собирался уходить».

Цин Юйчэну ужасно хотелось рассмотреть Линь Цзишена, но ради приличия он сдержался. «Большая удача встретить благородного мужа, известного целительским даром и щедрым милосердием в четырёх концах света», — проговорил он, кланяясь.

«Куда большая удача встретить заклинателей из Огненного Предела. Этот лекарь хоть собрался уходить, но ради такого случая задержится», — ответил Линь Цзишен и спросил: «Коль скоро вы проделали неблизкий путь к молодому господину Цзиню, будет ли дозволено этому бестолковому старику присутствовать при врачебном осмотре?»

Разумеется, аптекарь был вовсе не стар, хотя для опытного врача выглядел не то, чтоб хорошо: отёчное лицо и воспалённые глаза выдавали пристрастие к крепким напиткам, неподходящей пище и пренебрежение сном.

«Он пользует сына хозяина и опасается, что мы оспорим лечение», — догадался Цин Юйчэн, заметив, как дёрнулся уголок рта Цзишен-гуна, и ответил со всей возможной скромностью, по-прежнему не позволяя себе задержать на нём взгляд: «Эти неопытные просят оказать им честь. Как верно заметил проницательный преждерождённый, путь из Огненного Предела утомителен. Эти нестойкие просят о кратком отдыхе — и обстоятельном рассказе: соблаговолит ли господин поведать о том, как недуг поразил его драгоценного сына?» — Пробуждающий опустился в предложенное резное кресло и улыбнулся так сладко, что у Гу Мэнцзюня зубы заныли.

Цзинь Фулу умильно покачал головой: до чего приятный, изысканный в обращении молодой человек! Линь Цзишен только поджал губы: его любезностями не проймёшь, хотя этот Фа и впрямь не из простых.

Оказалось, болезнь молодого господина была не первым несчастьем в череде испытаний, которым подверглось семейство Цзинь. Четыре года назад в канун Цинмина[1] стая чёрных птиц ворвалась в их родовой храм. Вороны как безумные метались по кумирне, разбиваясь о стены насмерть. Господин Цзинь пригласил заклинателей, те провели дорогостоящие обряды очищения, но всё зря!

На Праздник Середины осени сад наполнился змеями, а в Праздник Весны вода в колодце окрасилась в цвет крови. В этом году, собираясь на гадание в свой день рождения, супруга обнаружила в сундуке с нарядами тухлую свиную голову и, оставшись в одиночестве, слышала то злорадный смех, то плач.

...Старые слуги разбежались, новых пришлось нанимать за большие деньги, и тех хватало ненадолго: несколько уже потребовали расчета, повстречав призрак среди ночи в отхожем месте. Из дома пропадают ценности — скорее всего, вороватые слуги пользуются случаем, но от этого не легче.

Заклинатели и монахи ходят в поместье Цзинь как чиновники на службу, молятся, чертят талисманы, жгут благовония и кропят по углам, да всё напрасно: десять дней назад, вернувшись с экзамена, молодой господин переступил порог — и упал как мёртвый! Он чуть дышит, но, слава Небесам, может глотать. Иногда открывает глаза и кричит так, словно с него кожу сдирают заживо, а потом снова затихает. Лекарства и жидкая пища пока что поддерживают его жизнь, но врачи, похоже, бессильны. Такое жестокое нарушение меридианов не выправить ни иглами, ни эликсирами. А ведь они готовились к свадьбе!..

Цзинь Фулу полными слёз глазами посмотрел на Линь Цзишена, и тот печально кивнул: всё так.

«К свадьбе?» — переспросил Цин Юйчэн.

«Мы с почтенным градоначальником сговорили детей ещё во младенчестве: они ровесники. Этот несчастный уйму денег потратил, чтобы слухи не повредили свадьбе, но теперь…»

Гости переглянулись, припомнив нарядную дочь градоначальника.

«А до этого кто-либо получал увечья от происходившего в доме или заболевал так тяжело?» — спросил даожэн Гу. «Нет, такого не было, — омочив рукава горчайшими отцовскими слезами, отвечал Цзинь Фулу. — Если неумолимым Небесам угодно сгубить человека, поразят ведь в самую печень… И все утверждают, что в доме нет скверны. Не нашли и призрака, из-за которого уволились служанки моей супруги, — говорят, нет его и не было!»

«Пожалуй, пора навестить больного», — сказал Цин Юйчэн, услышав нетерпеливое постукивание пальцев даожэна Гу по подлокотнику; заклинатель, похоже, о чём-то догадывался и спешил убедиться в своей правоте.

Следом за хозяином и лекарем они пошли во внутренние покои вдоль стен, в два слоя облепленных талисманами. Со двора доносилось пение монахов. В густом ароматном воздухе от закрытых ставнями окон тянулись полосы осеннего света. Навстречу из дверей внутренних покоев вышли две женщины: та, что помоложе, поддерживала под локоть пожилую и кивнула хозяину дома. Цзинь Фулу помахал ладонью — идите, мол, — и, когда женщины скрылись в соседней комнате, поспешил пропустить гостей вперёд.

Посреди спальни на огороженной ширмами постели лежал юноша, такой бледный, что кожа его не отличалась цветом от исподней рубашки из отбелённой шубу[2]. Хотя по обеим сторонам кровати мерцали угольями жаровни, Цин Юйчэна пробрал озноб.

Рука поверх красного одеяла казалась вылепленной из воска. Гу Мэнцзюнь прикоснулся к запястью больного и даже удивился, что оно тёплое: пульс трепетал, словно придушенная птичка. «Надо же», — задумчиво проговорил даожэн, сдвинув сухое веко больного — зрачок повернулся к нему, — потом обошёл кровать и приподнял одеяло, чтобы потрогать холодные ноги.

Цзинь Фулу ходил следом, едва ли не налетая на него, когда даожэн останавливался коснуться точек поражённого недугом тела.

«Удивительно», — наконец сказал даожэн, вернулся к дознавателю Фа и что-то быстро шепнул ему на ухо. Цзинь Фулу и Цзишен-гун тревожно воззрились на гостей в ожидании: что скажут?

Но молодой господин в одеждах цвета цин вышел прочь так быстро, что, хотя за ним пришлось бежать, догнать его удалось только в приёмной. Когда они, запыхавшись, вбежали в комнату, даожэн Гу вошёл следом и плотно закрыл двери.

Дознаватель Фа тем временем остановился посреди комнаты и, обернувшись, сказал: «Несомненное чудо, что молодой господин Цзинь жив. Очевидно, жизнь в нём поддерживает умелое лечение… — он заметил, как при этих словах усмехнулся Цзишен-гун. — Жаль, что это ненадолго».

Цзинь Фулу рухнул в кресло и зарыдал. Аптекарь Линь укоризненно взглянул на молодого знатока болезней, извлёк из рукава лаковую коробочку с пилюлями и, склонившись над безутешным родителем, привычным движением сунул ему в рот лекарство: «Прошу, господин…»

Цин Юйчэн также сел в кресло рядом и через шёлковый рукав взял Цзинь Фулу за руку — тот вздрогнул и, жуя пилюлю, сквозь слёзы посмотрел на него.

«Не надо скорбеть раньше времени, — утешил его гость. — Многое указывало на то, что ваш драгоценный сын проклят, но теперь, уверившись в своих подозрениях, эти заклинатели готовы помочь. Так ведь, даожэн Гу?»

Гу Мэнцзюнь кивнул, вынул из-за пазухи и вложил в протянутую к нему руку Цин Юйчэна курильницу.

При виде курильницы Цзинь Фулу поперхнулся и закашлялся, и аптекарь Линь принялся хлопать его по спине, уговаривая не волноваться.

«Эта… эта курильница… — проговорил наконец хозяин дома. — Откуда она у вас?»

«Мы посещали кузницу старшего ученика Чжана в Моуцуне, — ответил Цин Юйчэн, а даожэн Гу подал свиток. — Господин ведь заказал её взамен украденной?» Цзинь Фулу взял и прочёл письмо, затем принял из рук Цин Юйчэна курильницу и подтвердил: «Да, эта совсем новая. Прежнюю я подарил сыну перед экзаменами, но её украли, полагаю, слуги. Пока Мин-эр был в отъезде, я заказал ещё одну».

Цин Юйчэн коснулся двумя пальцами крышки: «Не иначе, как украденную курильницу использовали, чтобы наложить проклятие». Цзинь Фулу и Линь Цзишен одновременно вздрогнули, крышка курильницы звякнула.

«Но… что же делать?» — упавшим голосом произнёс хозяин дома, боязливо отставляя курильницу на стол. Цин Юйчэн вздохнул: «Для начала, этот дознаватель просит даожэна Гу как можно скорее подготовить всё необходимое, чтобы отыскать проклятую курильницу. Хорошо, что духовный меч донесёт его по воздуху быстрее ветра», — Цин Юйчэн посмотрел на Гу Мэнцзюня, тот достал из-за спины меч в ножнах, коротко поклонился и вышел.

«И что потом?» — сипло спросил Цзишен-гун, когда за заклинателем сомкнулись двери.

«Этот дознаватель найдёт украденную курильницу и попробует снять проклятие…» — юноша не договорил, поскольку Цзинь Фулу бросился к нему с объятиями и слезами.

«Дозволено ли этому невежде просить почтенного Цзишен-гуна научить его составам средств, которыми поддерживают больного?» — через плечо рыдающего хозяина обратился к аптекарю Цин Юйчэн, на что тот закивал: «Само собой, всё что угодно! Сейчас же распоряжусь выписать…» — и, откланявшись, вышел.

«Какой всё-таки замечательный и щедрый человек Цзишен-гун, так ведь, господин Цзинь? Надеюсь, даожэн Гу всё устроил…» — молвил юноша, похлопывая купца по спине.

Гу Мэнцзюнь и впрямь вскоре вернулся и встал в дверях, ожидая своего спутника.

«Этим заклинателям нужно тщательно подготовиться, — сказал Цин Юйчэн хозяину дома. — Дело непростое, на вторую попытку времени у нас нет. Ждите нас завтра после полудня».

С этими словами он распрощался с хозяином и в сопровождении даожэна направился к повозке.

***

«Непростое дело?» — переспросил даожэн Гу, усаживаясь рядом с Цин Юйчэном и приказав поскорее править к Зелёному Терему. Когда повозка тронулась, он зашептал, склонившись к уху Пробуждающего: «И давно ли избавление от именного проклятия стало непростым делом, если это дело невозможное?»

Цин Юйчэн вздохнул и ответил, прикрывая рот рукой: «А что я должен был сказать? На юноше смертельное проклятие, жить ему осталось пару дней, отец невесты не верит в благополучный исход лечения — и, похоже, врача это устраивает. Он ведь не домой поспешил?»

«На Цветочную Улицу направился, — усмехнулся даожэн Гу, на мече проследивший повозку врача до борделя, куда Цзишен-гун бросился, теряя на бегу туфли. — Как Пробуждающий догадался?»

«Наудачу», — подумал Цин Юйчэн, благодарный наставнику Хону за науку искать следы злодеяний в людях, и сказал: «Вовсе не удивительно, что ядовитая благотворительность привела к бедам в семьях почтенных врачей и волнениям. Лекарства, даром выданные в аптеке, неизвестно ещё, помогут или нет, а несчастья уже случились. Действуя самонадеянно, лекарь Линь настроил против себя людей, втянул в противостояние местные власти и как будто ничуть этим не смущён и уверен в себе. Но очень обеспокоился, когда узнал, что мы желаем найти курильницу, и с удивительной лёгкостью согласился поделиться драгоценными составами… Прошу, даожэн Гу, отодвинься, ты меня задавишь!» — взмолился он, поскольку тот, стараясь получше расслышать, совершенно зажал его в угол. Тут повозка остановилась, и возница объявил, что они прибыли. Гу Мэнцзюнь убедился в этом и помог выйти Цин Юйчэну, прикрывая его от взглядов прохожих своей шляпой.

Примечания

[1] Цинмин — 清明节 — Праздник Чистого света, отмечается на 105 день после зимнего солнцестояния (4-6 апреля) и знаменует начало одноимённого пятого из двадцати четырёх агрикультурных сезонов. Традиционное время поминовения усопших.

[2] Шубу — 蜀布, ткань из Шу (пров. Сычуань) — тонкая и мягкая ткань из конопли или китайской крапивы рами, позже известная как 夏布 — сябу, «летняя ткань». Её экспортировали с древности, в смутные времена Троецарствия использовали вместо денег в натуральном обмене, а в эпоху Тан она и вовсе стала признаком изысканного вкуса благородных людей, «лёгкая, как крыло цикады, тонкая, как бумага Сюань, гладкая, как зеркало, и нежная, как шёлк».

Одиннадцатая глава

Следом за лекарем в Зелёный Терем: Цин Юйчэн становится наживкой в омуте сплетен и разврата.

«Надеюсь, не опоздали», — думали молодые люди, поднимаясь по широкой лестнице Зелёного Терема. Только начало смеркаться, но над входом заведения уже алели, покачиваясь на ветру, праздничные фонари. Двое вышибал подпирали высокие резные двери с обеих сторон; они коротко глянули на молодых людей, заметили ножны за спиной заклинателя и двинулись было к нему, но вовремя опознали духовное оружие, поклонились и отступили: такими мечами владельцы не размахивают почём зря, а денег имеют достаточно.

Наружу из дверей изливались золотистое сияние, музыка и благоухание: медные зеркала на расписных стенах и столбах умножали свет, звенели струны и стучали барабанчики, а из-под крыши свисали курильницы и шёлковые пионы, каждый размером больше человеческой головы. Гости заведения, покинув места за столиками, толпились в середине зала — Цин Юйчэн вскоре понял почему.

Впереди взлетал прозрачный шарф в руках танцовщицы — её едва ли было возможно разглядеть за спинами и головами.

Гу Мэнцзюнь приметил Линь Цзишена и принялся орудовать локтями, прокладывая путь к нему через толпу. Он остановился в пяти шагах за спиной Цзишен-гуна — и тут же почувствовал, как кто-то схватил его за ворот. Даожэн замахнулся, чтобы ударить назад локтем, но услышал над ухом знакомый голос: «Подсади!..» — Это Цин Юйчэн пытался вскарабкаться ему на спину! «Ладно», — смиренно пробормотал Гу Мэнцзюнь.

Цин Юйчэн подтянулся на широких плечах даожэна и наконец увидел танцовщицу в лепестках белого шёлка, словно небесную фею в цветке магнолии. Лепестки кружились в одну сторону, она — в другую, и её белые руки с розовыми пальцами удерживали длинный невесомый платок. От гостей её отделяла клетка, которую Цин Юйчэн поначалу не заметил: начищенные прутья казались лучами света и таяли в полумраке под самой крышей.

Девушка — Цин Юйчэн подумал, что уже видел её где-то, хоть и не помнил где, — танцевала в круге шагов в десять, то пробегая вдоль прутьев, то кружась посередине. Вдруг она подкинула платок одним концом вверх, ухватилась за другой — и взлетела, взмахнув рукавами, похожими на крылья в белых перьях. «Так она не цветок!..» — понял Цин Юйчэн.

Тут что-то со звоном ударилось о золотые прутья. Затем ещё и ещё раз — Цин Юйчэн уклонился от пролетевшего в опасной близости серебряного слитка; зрители яростно бросали в танцовщицу деньги и серебро, стараясь попасть: «На! Получи!» Раскачиваясь и кружа на шёлковом полотнище, танцовщица уклонялась, сбивая «снаряды» оперёнными рукавами; она была трудной целью, и всё-таки Цин Юйчэн услышал один за другим её болезненные вскрики, тут же заглушённые радостными воплями гостей.

«Прекратите!» — закричал юноша; даожэн Гу сбросил его с плеч и пригнулся сам, оттаскивая подальше от клетки: «Отходите, в сторону!»

Напрасно Цин Юйчэн пытался вырваться из хватки даожэна Гу — заклинатель закрыл ему рот его же рукавом и выволок из толпы. «Они убьют её!..» — мычал в рукав Цин Юйчэн. «Это навряд ли, — убеждал его даожэн Гу на ухо. — Сестричка тут не на гроб зарабатывает… Будем возмущаться — нас вмиг отсюда выставят!»

Тем временем девушка поднималась всё выше. Раскачиваясь на шёлке под самой крышей, она словно кого-то высматривала внизу в толпе, затем, оттолкнувшись от прутьев клетки, спрыгнула на верхнюю площадку лестницы и скрылась за дверями.

Музыка изменилась, слуги ловко разобрали клетку и растащили в стороны. Возбуждённые гости вернулись на места за столами к «барышням», а те, кому денег хватало только на танцовщицу поглазеть, отправились по соседним кабакам.

Гу Мэнцзюнь усадил Цин Юйчэна за один из столов в углу и тяжёлым взглядом убедил прочих посетителей поискать другое место.

У лестницы с десяток гостей — и Цзишен-гун — наперебой торговались за свидание с летающей танцовщицей; роскошно одетая худая старуха, по виду местная хозяйка, стоя на нижней ступеньке, ожидала лучшей цены.

«Аптекарь Линь настроен решительно», — заметил даожэн Гу, когда до них донеслась брань: Цзишен-гун не скупился на угрозы, чтобы отпугнуть соперников.

«А почтенному-то как не стыдно, — скрипуче пеняла ему старуха. — Дивная Сюэ Цяо [雪雀] не желает его видеть, ясно же!» Но Линь Цзишен не отступался и всё поднимал цену.

Даожэн Гу дождался, пока до их стола дошла одна из местных певичек, заказал вина и сладостей — и, да, приходи сама и подружек приводи.

«Разве мы развлекаться пришли?» — возмутился Пробуждающий.

«Такой рассудительный, а как скажет порой — сразу видно, всю жизнь на горе просидел», — подумал Гу Мэнцзюнь, усмехаясь, и заглянул ему в лицо: «Кто ласков с местными "барышнями", за один вечер узнает о городе больше, чем государев цензор за месяц». Он обеими руками развернул Цин Юйчэну плечи и слегка встряхнул: «Улыбайтесь, господин Фа! Кому, как не изысканному юноше, очаровать здешних фей».

Он заметил, как Пробуждающий уставился поверх его плеча, и оглянулся: «О! Похоже, Цзишен-гун сторговал красавицу». Линь Цзишен уже поднялся по лестнице и ожидал, пока старуха уговорит Сюэ Цяо.

«Даожэн Гу, как узнать, что между ними?» — прошептал Цин Юйчэн. Гу Мэнцзюнь вложил ему в рукав пару серебряных слитков и похлопал по плечу: «Этот заклинатель присмотрит за аптекарем, а молодой господин пусть дождётся здесь».

Цин Юйчэн вдохнул, выдохнул — и, ласково улыбнувшись, похлопал наследника Гу по щеке в ответ: «Встретимся после… Удачи, даожэн».

«Вот ведь!..» — Гу Мэнцзюнь, смущённый такой переменой в обращении, выскочил из-за стола, чуть не запнувшись, — и сам не заметил, как оказался на вечерней улице. Вышибалы провожали его хмурыми взглядами, пока заклинатель не скрылся в переулке.

***

Цин Юйчэну не доводилось бывать в таких заведениях, но он успел осмотреться из-за веера. Прощаясь с даожэном Гу, он повторил за одним из гостей, чей столик было хорошо видно и чьи манеры показались ему приятными. Молодого человека борьба за танцовщицу совершенно не занимала: на шум у лестницы он ни разу не обернулся.

«Сегодня вино для меня грела ты?» «Ах, мне не хватит вкуса для того, чтобы сделать это так, как Сяньцин». «Где же наша нежная А-Цин?» «Присоединится к вам после игры на пипе[1], уж прошу, потерпите наше общество…»

Гость был не старше Цин Юйчэна, при том чувствовал себя в этом месте уверенно. По обрывкам разговора, здесь хорошо знали его вкусы и старались угодить. Пробуждающий заметил, что обхождение девушек напоминает ему А-Ланя; он знал, что его распорядитель заботлив и предупредителен, но, увидев похожие манеры красавиц Зелёного Терема, растерялся. Ему стоило усилий сосредоточиться на том, как держался их гость, чтобы уверенно приветствовать хозяйку заведения и подошедших с ней трёх «барышень».

«Медь не принимаем», — объявила старуха. Цин Юйчэн в ответ положил на стол серебряный юэбин: «Меди не имею». Хозяйка поклонилась, а девушки поставили на стол угощения. «Молодой господин у нас впервые, — мамка ощупала Цин Юйчэна липким взглядом. — Позаботьтесь, чтобы вечер ему запомнился…» — «…и вытрясите из него всё, раз он проездом», — прочёл по её нарисованной улыбке Цин Юйчэн. Хихикая, девушки сели по обе стороны от него так, что сбежать от них можно было только под стол. Не то чтобы Цин Юйчэн приготовился отступать любой ценой, но…

«Как молодой господин находит город?» «Какое вино предпочитает молодой господин?» «Долог ли был ваш драгоценный путь?» — щебетали красавицы, подливая и накладывая, а одна из них спросила, надолго ли покинул их гостя его суровый друг.

«Имя этого странника Фа, я прибыл утром и весь день исполнял поручения… Это было так скучно и утомительно, что я любому развлечению рад, — юноша зевнул, прикрывшись веером. — Но вы же не позволите мне скучать, красавицы?»

«Ни за что не позволим!» — заверили его девушки и подняли стаканчики, приглашая выпить с ними.

Цин Юйчэн мысленно поблагодарил наставника Хона за мудрость «Кто задаёт вопросы, тот и хозяин положения», выпил, закусил из рук ближней к нему певички — и вгляделся в напудренное-нарумяненное личико, невольно ища знакомые черты. «Как тебя зовут? Расскажи-ка о себе и представь подруг…» — попросил он ласково.

Девушка облизнулась и пропела: «Меня зовут Хэ Лу, а это…» Цин Юйчэн повторял за ней имена девушек, приговаривая: «Изысканный цветок очень тебе к лицу — как он называется? Его следует назвать твоим именем…» «Пишется как “звезда”? Неудивительно, что твои глаза как звёздочки!» «У тебя изящные пальцы музыкантши — на каком инструменте ты играешь?»

Кто угодно рад услышать своё имя, бережно и нежно произнесённое, и получить искренние похвалы — даже опытные «барышни» Зелёного Терема; подмечая то, чем каждая из них гордилась, Цин Юйчэн ничуть не кривил душой. Он так увлёкся, что не заметил, как перестал вспоминать А-Ланя, — и вздрогнул от неожиданности, когда одна из девушек прильнула к его плечу. «Ах, вот незадача! — сказал он, оправдываясь перед удивлённой красавицей. — Прошу, помогите, сестрички, мне не справиться одному…» Девушки наперебой согласились помочь.

«Я выбираю подарок учителю, — поведал он доверительно. — У него молодая жена, и, полагаю, укрепляющее средство было бы очень кстати. Сам я совершенно в этом не разбираюсь и доверюсь только вам: знаю, вы подскажете, что и у кого стоит купить…»

«Ну что за угодник! — «барышни» рассмеялись, прикрываясь рукавами и ладошками с длинными алыми ноготками. — Конечно, у почтенного Линя: хоть продаёт он дорого, средства того стоят». «Неудивительно, ведь раньше лучшие укрепляющие смеси делали в аптеке у северных ворот, — задумчиво сказала одна из них, поглаживая Цин Юйчэна по плечу. — А теперь она работает на Цзишен-гуна. Я сама лечусь у господина Сюня на восточном берегу, но мужскими средствами они и раньше не очень-то торговали».

«Сюнь… Сюнь… Знакомое имя. Где я его встречал недавно?» — задумался Цин Юйчэн и вскоре вспомнил одно из имён на жалобе аптекарей.

«У Цзишен-гуна столько работников, что его сыну нет нужды готовить лекарства — молодого господина Линя встретишь где угодно, только не в аптеке».

«Не где угодно, а у нас!» — девушки рассмеялись.

Цин Юйчэн проследил за их взглядами: держа над головой пипу и пританцовывая, по лестнице спустилась красавица — и направилась прямиком к обходительному юноше. «Неужели это сын аптекаря Линя?» — догадался Цин Юйчэн и удивился, что отец с сыном как будто не замечали друг друга.

«Почтенный Цзишен-гун ни в чём не отказывает наследнику, и Линь Цзиюань может позволить себе быть щедрым», — заметила одна из «барышень».

«Но не настолько щедрым, чтобы позволить себе Сюэ Цяо?» — простодушно спросил Цин Юйчэн и поспешно добавил: «Танцует она хорошо, но не пойму, что в ней такого?»

Девушки переглянулись, и та, что сидела напротив, перегнувшись к нему через стол, сообщила: «Молодой господин Линь не посмел бы, даже имей он все деньги Поднебесной. Его отец — единственный покровитель Сюэ Цяо с тех самых пор, как она здесь — почитай, уж три года. И теперь она его не принимает: чтобы только увидеть её, Цзишен-гун сегодня заплатил столько, что его сыночку придётся вспоминать ремесло».

«Если красавица решила сменить покровителя, её не переубедить, — сказала «барышня», прижимаясь к Цин Юйчэну слева. — Понятно, что гости её засыпают подарками, на что-то надеются…»

«…Но такая, как Сюэ Цяо, может себе позволить выбирать. И тот, кого она выберет, узнает, что у неё, как у всякой женщины, вот так, — «барышня» справа поднесла к его лицу ладони и соединила их большие, а потом указательные пальцы. — Если молодой господин не верит, пусть у своего учителя спросит…»

«Так значит, сегодня Цзишен-гун только посмотрит на неё», — подумал Цин Юйчэн и, легко рассмеявшись, сказал: «Шифу предостерегал меня не верить женщинам на слово, но сейчас ничего не могу с собой поделать — как ты скажешь, так и есть. За тебя!» — он поднял чарку, и все выпили ещё раз.

Цин Юйчэн глянул на лестницу: аптекарь всё не появлялся. Его сын за столом неподалёку слушал игру на пипе, полулёжа в объятиях пышногрудой «барышни»; Цин Юйчэн решил, что ему такое не по карману, и сказал: «Я здесь проездом и почти ничего не знаю о здешних местах. Та из вас, кто расскажет что-то самое удивительное или страшное, получит это серебро», — он подбросил на ладони и поцеловал слиток; это тоже подсмотрел у Линь Цзиюаня.

Девушки, довольные наградой, принялись спорить, кому рассказывать первой, но Цин Юйчэн остановил их: «Пусть решит жребий! Я отвернусь, а вы положите на стол какую-то свою вещицу; я разложу их по порядку — так и будете рассказывать».

«Барышни» развели такую суматоху, что Линь Цзиюань оглянулся и спросил своих подруг, кто тот красавчик за дальним столом. Смутившись, Цин Юйчэн закрыл веером лицо — а когда обернулся, увидел на столе вещи девушек; их владелицы смотрели на него в ожидании, выстроившись перед ним в ряд и тем укрыв его от посторонних глаз.

Он по очереди коснулся шпильки с пионом, красной ленты и нефритового кольца цвета цин, слишком узкого для браслета, но слишком широкого для любого пальца. «Я первая, первая!» — вскрикнула хозяйка шпильки, девушки разобрали свои вещи, а Цин Юйчэн велел уступить ей место напротив себя. Девушка встала и начала рассказ, сопровождая его выразительными взглядами и взмахами рукавов.

История шпильки с пионом: о беспокойном Бяне

В рыбацком квартале доживал свой век старый Бянь. Зарабатывал он продажей ароматной стружки для копчения рыбы и плетением садков, а его жена делала клеточки для сверчков и стегала одеяла. Жили они небогато, но не голодали: обе их дочери вышли замуж в соседние деревни, навещали стариков и присылали гостинцы. Три года назад жена Бяня почила, и старик остался один. Дочери хотели забрать его, но он отказался, сказав, что останется рядом с супругой. Как уже полсотни лет, он поутру разносил заказы и уходил в лес за бамбуком, а после шёл знакомой дорогой навестить родную могилу, поведать жене, как прошёл день.

Удивительная любовь! Говорят, он женился на голодранке вопреки воле родителей, за что лишился наследства. До того, как зрение её ухудшилось, она чудесно шила и передала мастерство дочерям. Те ремеслом заработали себе хорошее приданое, но годы пролетели, и вот, она покинула любимого.

Старый Бянь ненадолго пережил супругу, и через полтора года его положили в землю рядом с ней. На проводы собралось немало народа: весь рыбацкий квартал знал и уважал его, а из деревни приехали дочери и их родня. Казалось, всё хорошо прошло — да не тут-то было.

Через день или два утром лесорубы встретили старого Бяня на дороге в лес, куда он по привычке отправился из могилы! Он шёл, покачиваясь, волоча ноги, а когда его окликнули — упал и более не шевелился. Лесорубы побежали в город и наняли заклинателя, чтобы провести обряд. Даос всё исполнил, проследил, как тело снова опустили в могилу, взял деньги и заверил, что не стоит волноваться.

Прошло два дня — и снова ищут заклинателя! Беспокойный Бянь при свидетелях выбрался из реки и шёл к кладбищу, а когда его окликнули — тут же упал. Пришлось его снова хоронить, на этот раз заклинатель остался на кладбище и караулил трое суток подряд, и дочери Бяня заплатили ему втрое. Может, поэтому, а может, и по другой причине, но беспокойный Бянь с тех пор больше не пытался покинуть могилу.

Закончив рассказ, девушка поклонилась, и Цин Юйчэн захлопал в ладоши: «Удивительно, удивительно! Надо же, до чего странные дела порой творятся!» Все выпили за здоровье рассказчицы.

«У меня история не хуже», — сказала владелица красной ленты, и девушки ловко сменили друг дружку: одна скользнула к Цин Юйчэну, прижавшись к нему бедром и наполняя чарки, другая заняла место рассказчицы и в самой изысканной манере поведала о призраке в доме богача.

История красной ленты: о призраке в купеческом доме

Недавно от местного богатея, купца Цзиня, сбежали почти все слуги. Хотя он приплатил им за молчание, достоверно известно, что в усадьбе появился призрак, в котором признали племянницу супруги богача, барышню Се Миньюэ, девять лет назад без вести пропавшую. Ни монахи, ни заклинатели не могут избавиться от зловредного духа, не помогают ни талисманы, ни ритуалы. По слухам, что ходили несколько лет, она опозорила семью — сбежала с любовником и позже умерла. Но даожэны призывают неупокоенную душу напрасно: она продолжает бесчинствовать. Из-за этого пришлось отложить свадьбу сына господина Цзиня и дочери градоначальника, и, как говорят, дело идёт к расторжению помолвки — а молодой господин Цзинь занемог с тоски, ведь он с детства влюблён в невесту…

Цин Юйчэн устроил место для рассказчицы так, чтобы, глядя на неё, видеть и лестницу. Он заметил, что Линь Цзиюань со своими красавицами как раз направился по ней в покои — когда наверху с треском распахнулись резные двери, чуть не прибив хозяйку заведения, и Цзишен-гун, багровый от гнева, сверкая глазами, появился в них, словно взъерошенный божок войны.

Он оглянулся, сплюнул и пошёл по лестнице вниз, расталкивая встречных гостей и поклонников Сюэ Цяо.

«Не принимает барышня, не принимает! — старуха захлопнула двери и встала перед ними, отмахиваясь веером от самых настойчивых. — Ни за какие деньги не принимает! Оставьте подарки и завтра приходите!»

Смущённый молодой господин Линь поспешно распрощался с «барышнями» и на небольшом удалении последовал за отцом; почтенный же Цзишен-гун кое-как спустился в зал и решительно направился к выходу, где вышибалы замерли в ожидании приказа хозяйки: отпустить или задержать?

Девушки смотрели на это, посмеиваясь в рукава, — а Цин Юйчэн вдруг услышал над ухом: «Нам пора». Гу Мэнцзюнь подкрался сзади, сгрёб его, зажатого между красавицами, и легко выдернул вверх — юноша только ахнул, чуть веер не выронил.

«Молодой господин!» — взвизгнули «барышни», увидев ноги своего гостя в воздухе, а затем зубастую улыбку даожэна Гу — и его ладонь, грохнувшую между ними на стол связку меди к тому серебру, что лежало среди блюд и кувшинов: «Это вам, любезные красавицы, взамен его добродетели!»

Хозяйка шпильки и рассказчица с лентой тут же принялись собирать оплату, а третья девушка в последний миг развернулась, перегнулась через спинку скамьи и сунула в ладонь Цин Юйчэну нефритовое кольцо. «Приходите», — прочёл по её губам Цин Юйчэн, пока даожэн Гу нёс его к выходу.

Примечания

[1] Пипа — 琵琶 — щипковый струнный инструмент с длинным грифом. В современном виде имеет грушевидный корпус резонатора, похож на лютню и играется в вертикальном положении ногтями — в Западной Хань корпус пипы был круглым, играли на ней плектром, держа горизонтально.

Двенадцатая глава

Нетрезвый Пробуждающий Цин и трезвый даожэн Гу в городской управе опаивают офицера при исполнении и на оставшиеся деньги выкупают на свободу нарушительницу порядка.

«Всё же, к чему спешка? — Пробуждающий увидел, как девушки подали знаки вышибалам их пропустить, и выдернул локоть из ладони даожэна Гу. — Уходить вот так, не прощаясь… Это что — вино?..»

«Мы оплатили, пригодится, — Гу Мэнцзюнь спрятал в рукав медный кувшинчик, прихваченный со стола. — Поедем-ка отсюда». На улице, отойдя от лестницы, он помахал шляпой, ярко-белой в сумерках, и к ним тут же подкатила повозка. «Вези в управу[1] у Северных ворот, не спеши», — распорядился заклинатель, помогая Пробуждающему взойти, и, забравшись за ним, закрыл полог, отчего они оказались в полной темноте.

«Время позднее, неужели там заночуем? — спросил Цин Юйчэн, вспоминая, что знал о городских службах. — В гостинице куда удобнее!»

Невидимый во мраке даожэн Гу усмехнулся: «Нефритовому князю этот нерадивый не посмел бы предложить убогий казённый приют. А дознавателю Фа осмелится напомнить, что мы торопимся вернуться в Огненный Предел, и, чтобы нас не задерживать, по распоряжению градоначальника в управе близ Северных ворот срочно переписывают дела. Мы едем, чтобы заверить списки, так ведь?»

«Ну, так-то так…» — Цин Юйчэн смолк, вертя в пальцах подаренное кольцо.

«Не соблаговолит ли дознаватель Фа спрятать свою игрушку до следующей встречи с барышнями?» — спросил Гу Мэнцзюнь с улыбкой в каждом слове.

«У даожэна Гу хорошее ночное зрение!» — восхитился Пробуждающий и добавил, пряча кольцо за пазуху: «Не пойму, для чего это… Словно браслет для младенца[2]».

Гу Мэнцзюнь кашлянул, сдерживая смешок; если бы девушки отпустили Цин Юйчэна ни с чем, он бы удивился, но что Пробуждающий успел сделать, чтобы получить в залог следующей встречи столь дорогой и значимый предмет, как нефритовое кольцо для продления чувственных удовольствий? Вот уж действительно, вовремя он вернулся...

«Это приглашение», — разъяснил опытный в таких делах заклинатель и подумал, как удивительно, что у девушки при себе оказался подарок того же цвета, что и одежды Пробуждающего.

«Боюсь, не могу позволить себе потратиться на ещё один вечер в столь дорогом месте», — сказал Цин Юйчэн простодушно.

Гу Мэнцзюнь откинулся на сиденье, разглядывая его, и подумал: «Да тебе ещё приплатят...»

Красивые от рождения обласканы судьбой и едва ли понимают, каково живётся людям, внешне заурядным. Наследник Гу, постоянно видевший рядом брата, схожего с ним, как отражение, знал, что хорош собой. Сложенный как пристало воину, гибкий, широкоплечий, с крепким узким станом, он был несколько выше Цин Юйчэна, но при этом как будто занимал больше места. Его ладони, привычные к мечу и кисти — они с Гу Чжунланом равно совершенно владели обеими руками, — были лишь немного широки; благородными чертами братья очень походили на мать, а Лю Цинси [流清曦 ] в юности по праву считалась второй красавицей среди совершенствующихся. Наследник древнего семейства, Гу Мэнцзюнь перенял её трепетную красоту в лучших чертах. Ему были незнакомы жалостливая снисходительность и равнодушие, которыми люди некрасивые окружены, словно высокогорным воздухом.

Пребывая рядом с Цин Юйчэном эти несколько дней, наследник Гу не сразу понял, что изменилось. И вот, глядя на белеющее в темноте лицо Пробуждающего, он осознал, что собеседники всё время смотрели мимо в надежде на малейшее к себе расположение молодого господина. Он вдруг вспомнил смятую записочку и шпильку на ночлеге в доме семейства Чжан — постель-то готовили для юноши! — и ощутил сопричастность чему-то, очень желанному для других, похожую на ту, что испытывал в детстве рядом с матерью.

Рано овдовев, она принимала гостей только в присутствии сыновей-близнецов: все, кто заговаривал с ними, желали её благосклонности, и братья Гу долго были видимы только в сиянии Лю Цинси.

Поражённый догадкой, заклинатель исподлобья смотрел на Цин Юйчэна, а Пробуждающий под жгучим взглядом из темноты напрасно пытался сосредоточиться на деле: вино, выпитое с ласковыми «барышнями» на пустой желудок, ударило в голову. Ему вдруг стало мучительно важно знать, уважает ли его даожэн Гу, пойдёт ли он с ним до конца, если узнает, что Цин Юйчэн сделал, — или откажется? Примет ли он его так же безусловно, как Лю Цилань, или отвергнет и осудит? А что бы сказал на это тот, кто пробудил Справедливость?..

Слёзы навернулись на глаза — но тут, к счастью, повозка подъехала к управе. Даожэн Гу помог ему выйти, и свежий осенний воздух отрезвил Цин Юйчэна достаточно, чтобы неловкие откровения сдержать.

К ним вышел десятник ночного караула, представился Чжу И [主毅], тщательно проверил подорожную — как будто не знал от соглядатаев, что за гости к нему направляются, — и проводил в приёмную. Там при свете фонарей работали хмурые писари: короба со свитками стояли у стен, чтобы случайная искра их не подпалила, а свежие записи сохли, развёрнутые на столах.

Пока Цин Юйчэн осматривался, сравнивая увиденное с тем, что представлял себе по рассказам наставника Хона, Гу Мэнцзюнь перебрал и заверил свежие свитки.

«Пожалуй, стоит отложить работы на утро: при неровном свете возможны ошибки», — сказал он и отпустил писарей по домам: те так обрадовались, что убежали, толком кисти не промыв.

Гу Мэнцзюнь пригласил Цин Юйчэна сесть за стол и быстро начертал влажной кистью на столешнице: «Подсвечники в комнате у Птички. Они с аптекарем в сговоре. Он не сдержал обещание, и Птичка его отвергла. Он рассказал ей о нас, просил уничтожить курильницу, уговаривал бежать, Птичка отказалась. Он умолял, потом угрожал, что сдаст её властям. Птичка посмеялась и сказала, что в Преисподнюю утащит его за собой. Когда он вышел, Птичка плакала».

Цин Юйчэн взял у него кисть, подчеркнул «подсвечники» и написал рядом: «Курильница у неё?»

«Наверняка».

«Устроим обыск сейчас?»

Гу Мэнцзюнь схватился за голову, быстро-быстро отвечая: «Ни в коем случае!» — потом присмотрелся: Пробуждающий был нетрезв.

Винить в этом следовало только себя: откуда бы Цин Юйчэну знать, как избежать опьянения в Зелёном Тереме? Юноша беспечно пил сладкое вино, не подозревая о его свойствах, хорошо известных мужчинам опытным. Гу Мэнцзюнь порадовался, что его подопечный за это время не упился в хлам: «Красавицы хотели продолжить с ним вечер, потому и не напоили до беспамятства, — догадался он. — Пить ему больше нельзя, а поужинать было бы кстати…»

Заклинатель смахнул ладонью влажную надпись и громко потребовал чего-нибудь поесть. Вскоре дневальный перенёс свитки на один стол, а на другом накрыл незамысловатый ужин из того, что готовили для караула. Только даожэн Гу поставил между мисками с кашей кувшинчик с вином, как пришёл десятник Чжу. Настороженно извиняясь за бедный стол, он предъявил в оправдание кусок копчёной грудинки; Гу Мэнцзюнь её тут же нарезал и пригласил десятника присоединиться.

***

Было вовсе немудрено расположиться к неожиданно простым, не жадным и добросердечным в обращении гостям. Вино неужели из Зелёного Терема? Ах, какое ароматное — и непристойно дорогое… Этот десятник недавно на должности: прежде ходил дозором, а теперь вот с повышением ночь напролёт скучает в управе.

Все опрокинули по стопочке за продвижение по службе — Цин Юйчэн внезапно обнаружил в своей чарке чистую воду, но вида не подал. Десятник Чжу, к его удивлению, вино искренне похвалил.

…Да, западный берег место и впрямь спокойное, благополучные кварталы — это не порт, где сами знаете, какой народ. Караулы делают своё дело — уж и не вспомнить, когда в последний раз домушника искали, а всё потому, что начальство не скупится на доплаты за ночные обходы. Знали бы господа, что творилось в городе каких-то шесть лет назад!..

«За начальство», — предложил даожэн Гу, десятник поддержал, а Цин Юйчэн отпил и задумался: в его-то чарке опять была вода!

…Дело с убийствами детей громкое, но всё же не городское. И правильно, что его передали в обитель: не хватало ещё оказаться промеж гневного народа и заклинателей, градоначальнику и без того хлопот хватает... Приятно встретить людей из Огненного Предела. Надо же, за пятнадцать лет службы не слышал, что там есть дознаватели!..

«А к делу беспокойного Бяня разве не привлекали заклинателей из обители?» — спросил Цин Юйчэн. Десятник пожал плечами: «Так ведь старина Бянь быстро успокоился…» — начал было он, спохватился, что сказал лишнего, и умолк, в тревоге переводя взгляд с беспечного, слегка навеселе дознавателя Фа на даожэна Гу, твёрдой рукой наполнявшего чарки вином.

«За спокойные ночи», — невозмутимо предложил даожэн, поднимая чарку, как будто ничего не слышал. Десятник Чжу выпил вино, Цин Юйчэн воду, все закусили грудинкой и солдатской кашей.

...Так-то дела с того берега — это дела с того берега, там о них знают лучше, а здешних жителей нечисть не беспокоит… Чжу И коротко глянул на Гу Мэнцзюня: даожэн в ответ смотрел на него укоризненно. Десятник не выдержал: «В усадьбе Цзинь своими силами справляются, да и все говорят, что призрака там нет!»

Дознаватель Фа утешительно похлопал его по рукаву: «Точно, нет никаких призраков. Даожэн Гу сегодня сам проверил — и напишет заключение, если угодно». Гу Мэнцзюнь подтвердил, что напишет хоть сейчас.

У Чжу И уже было от сердца отлегло, но дознаватель продолжил: «В усадьбе Цзинь другая беда, и нам не обойтись без совета человека надёжного, знающего местные дела…»

Десятник согласился по своим невеликим возможностям помочь — но к тому, что в округе действует секта демонопоклонников, жизнь его не готовила.

Закончив объяснения, Цин Юйчэн вздохнул: «Мы обещали господину Цзиню выяснить, где хранятся проклятые предметы, — и сделаем это завтра…»

«Кто подозреваемый?» — прямо спросил Чжу И.

Даожэн Гу отложил свиток с заключением о призраках в усадьбе Цзинь, перегнулся через стол и написал что-то влажной кистью перед Чжу И — десятник прочёл и помрачнел.

«Если бы дело касалось другого берега, мы бы не беспокоили стражей правопорядка, но… В этих обстоятельствах следует ли нам привлечь заклинателей из обители, или доблестная стража управится своими силами?» — спросил у него молодой дознаватель.

Десятник Чжу задумался, глядя на подсыхающую надпись на столешнице и вертя в пальцах пустую чарку. Охота на демонопоклонников — дело чрезвычайное, грозит переполохом и беспорядками. Секта действует годами, всплывут другие имена, начнут искать виновных, найдут, нагрянут перестановки — и тот, кто будет действовать расчётливо, пойдёт на повышение… Нетрудно догадаться, что перед его глазами как наяву появилась резная табличка «Дувэй[3] Чжу».

Усилием воли прогнав сладкое видение, пока ещё командир ночного караула Чжу заверил гостей: «Справимся, не сомневайтесь», — и добавил задумчиво: «Но что, если злодеи сбегут?»

Гу Мэнцзюнь вернулся, передал ему свиток с заключением в обмен на пустую чарку и снова разлил вино: «Что ж, если они покинут город, то перестанут быть вашей заботой. За порядок в городе!»

Чжу И улыбнулся, выпил и перевернул чарку вверх дном — очень кстати, поскольку в дверях появился дневальный и сообщил, что девица Сюнь требует ещё воды.

«Девица Сюнь? — насторожился Цин Юйчэн, услышав знакомое имя. — Не из семьи ли аптекарей Сюнь, подавших сегодня жалобу градоначальнику?»

«Да что ж такое… Есть ли хоть одно городское происшествие, о котором он не знает?» — подумал командир Чжу, поднялся из-за стола и снисходительно изрёк, обращаясь к подчинённому: «Уж вторая стража близко… Выпустите девицу и остальных, если денежные взыскания собраны», — а гостям пояснил: «Врачи и аптекари устроили шум, мы задержали самых буйных. Держать их дольше смысла нет».

«Так ведь за неё не заплатили», — доложил дневальный.

Цин Юйчэн обернулся к даожэну Гу — тот, поняв его без слов, бестрепетно выложил на стол одну за другой связки монет: «С позволения десятника взыскание за барышню Сюй. Уверен, дело вскоре разрешится, а девушке оставаться здесь негоже».

Чжу И в мыслях горячо возблагодарил Небеса за этих замечательных гостей и распорядился: «Отпускайте всех по домам».

«Хорошо бы ваши люди завтра всюду успели, надо бы им выспаться, да и нам не помешает», — сказал ему даожэн Гу, когда дневальный вышел, и остановил Чжу И, готового хлопотать о ночлеге для гостей: «Мы живём в гостинице напротив аптеки Цзишен-гуна». На этом они попрощались с озадаченным, хмельным и преисполненным решимости десятником — и, выйдя, заметили у ворот девушку в нарядном платье.

«Похоже, это девица Сюнь! — сообщил заклинателю Цин Юйчэн. — Задержи её!»

Гу Мэнцзюнь в два невероятно длинных шага оказался рядом с ней: «Позволит ли барышня Сюнь проводить её до дома?»

Сюнь Чжисюань [荀芷萱] отшатнулась в испуге, когда перед ней возник кто-то с винным кувшинчиком в руке, и обернулась узнать, обо что больно стукнулась локтем: за ней вытянулся стражник с алебардой-цзи.

«Право, не стоит беспокоиться!» — сказала она, прикрывая рукавом лицо и примеряясь юркнуть в ворота между мужчинами, когда заметила идущего через двор знакомого молодого человека в изысканных одеждах. «Тот самый утренний гость градоначальника, — вспомнила Сюнь Чжисюань, упуская возможность сбежать, поскольку мужчина в некрашеных одеждах заступил ей путь. — Так это его охранник!»

В свете фонаря, подвешенного над воротами, Гу Мэнцзюнь смог разглядеть растрёпанную широкоскулую румяную девушку лет двадцати, и румянец – это всё, что он назвал бы в ней милым. Её платье смотрелось нелепо, возможно потому, что было коротко. Рукава лёгкой накидки тоже были коротковаты и открывали загорелые запястья выше, чем Гу Мэнцзюнь привык видеть, а из-под юбки некстати торчали соломенные туфли.

Девушка увидела своё неопрятное отражение в его глазах, смутилась, запахнула накидку и поклонилась подошедшему Цин Юйчэну.

«Рад, что у барышни всё хорошо», — сказал он, приветливо улыбаясь, услышал голоса из-за ворот и спросил: «Родственники ждут?» Она покачала головой: «Они ещё не пришли. Наверное, собирают по соседям деньги…»

«Как удачно мы заглянули в управу, — обрадовался Цин Юйчэн. — Десятник Чжу любезно позволил нам оплатить взыскание за барышню Сюнь, и теперь мы можем проводить её домой, так ведь, даожэн Гу?»

Гу Мэнцзюнь кивнул — тёплый свет фонаря, дрожа, лизнул его лоб.

Кто-то снаружи крикнул: «Сюн-нюй[4], ты там чего ждёшь?! На ночь решила остаться?» Гу Мэнцзюнь склонился, вопросительно посмотрел на девушку и распахнул наружу окованную дверцу — так, что тот, кто ждал ответа, еле увернулся, бранясь.

«Благодарю, в этом нет нужды — сказала Сюнь Чжисюань в темноту за воротами. — Меня проводят даожэн Гу…» — она запнулась, и Цин Юйчэн продолжил за неё: «…Даожэн Гу и дознаватель Фа. Доброй ночи, почтенный!»

«Ну, как знаешь…» — проворчал кто-то, в ночи за дверцей появилось и тут же исчезло чьё-то хмурое лицо; люди разошлись, и голоса стихли.

Очень скоро барышня, так удачно вызволенная, устроилась напротив Цин Юйчэна с Гу Мэнцзюнем в повозке градоначальника, и те велели вознице править к аптеке Сюнь. Повозка развернулась на улице и покатила в сторону моста.

«Почему десятник Чжу пил вино, а я — воду?» — размышлял Цин Юйчэн, поглядывая на блестящий бок медного кувшинчика, зажатого между ним и заклинателем.

«Что ещё за беспокойный Бянь? Уж не мертвец ли с осквернённого кладбища? Что ещё в этом городе творится? Спасибо хорошему вину, теперь свой человек в управе», — подумал Гу Мэнцзюнь и принюхался: кроме запаха вина в воздухе чувствовался тонкий горьковатый аромат лекарственных трав.

«Небеса и все небожители, хоть бы не был женат!» — глядя на него, молилась Сюнь Чжисюань.

Примечания

[1] Управа — вольный перевод слова «дутин», 都亭 — в городах Великой Хань двухэтажный павильон с пристройками, совмещавший штаб правоохранителей, ответственных за порядок в округе, почтовую станцию и казённую гостиницу для приезжих чиновников. В большом городе таких управ было несколько: на крупных улицах, на рынках и у ворот.

[2] Кольца из нефрита, серебра или слоновой кости надевали на основание пениса для отсрочки эякуляции: тот, кто о них только читал, но не видел, сходу не опознает.

[3] Дувэй — 都尉 — всё равно, что командир городского гарнизона.

[4] -нюй — 女 — разговорное обращение к незамужней женщине, девушке.

Тринадцатая глава

Разорённое семейство аптекаря принимает дорогих гостей. Цин Юйчэн узнаёт о странностях в округе перевала Цзяньшань, а даожэн Гу сбегает от соблазнительной барышни, чтобы претерпеть от злодея унижение за непокорность.

Семейство Сюнь заняло деньги, чтобы поскорее вызволить единственную дочь: никто не собирался оставлять её на ночь в казённом доме. Такое несчастье случилось потому что, разгоняя недовольных горожан, один из стражников схватил её за грудь. Придя в себя, он этого не помнил — как, впрочем, не помнил, кто его свалил ударом в челюсть, но Сюнь Чжисюань задержали заодно с теми, кто принялся её от стражников отбивать. На удачу, в тот день была очередь её братьев охотиться, и их не оказалось поблизости — не то Сюням пришлось бы выкупать четверых.

За столом в доме аптекаря собралось всё семейство: глава Сюнь, его хлопотливая супруга, старший сын с невесткой, двое холостых сыновей помладше — и дочь, Сюнь Чжисюань.

В присутствии даожэна Гу и дознавателя Фа хозяева стыдились скромного быта. Проходя при свете фонаря через тёмную аптеку, внимательный Цин Юйчэн не заметил признаков упадка, и только оказавшись в доме, понял почему: семейство Сюнь уже несколько лет вкладывало в оборот всё, что удавалось заработать, надеясь перетерпеть трудные времена.

В доме сохранились следы прежнего благополучия, если не роскоши: изысканные переплёты окон, резная отделка стен и столбов, перегородки и расписные потолки. Но почти всё, что можно было вынести и продать, было вынесено и продано. На смену дорогой обстановке семья приобрела мебель попроще и только самую необходимую. При этом содержался дом в безупречной чистоте.

Худой, сухой и строгий, словно бессмертный из отдалённой обители, глава аптекарского семейства — в него дети пошли широкими скулами и линией бровей — с достоинством поблагодарил гостей за помощь. Он заверил, что вернёт молодым господам деньги, а пока пригласил разделить с ним поздний ужин. Цин Юйчэн и Гу Мэнцзюнь, наевшись простой и сытной солдатской пищей в участке, посокрушались, что не могут отдать должное вечернему столу хозяев.

«Если припозднившимся путникам позволят переночевать под этим кровом, они посчитают ответную любезность в счёт незначительного долга», — сказал дознаватель Фа, и хозяйка дома с невесткой поспешили готовить ночлег.

Прислуживая за столом, Сюнь Чжисюань чувствовала на себе чей-то взгляд, но так и не поняла чей: как ни обернётся — гости переговариваются то с братьями и отцом, то друг с другом.

От недавней нелепой неловкости в ней ничего не осталось; удивительно, насколько меняет человека одежда! Домашнее платье из бледно окрашенных тканей — с лёгким сероватым оттенком, как если б в цвет подмешали тушь, — придавало девушке созвучную осени прелесть. Волосы у неё оказались прекрасные, довольно длинные; просто причёсанные у лица, украшенные хризантемой и завязанные посередине спины розовой лентой, они тепло блестели, как морёное дерево. Сюнь Чжисюань была совершенно не похожа на девушек из Зелёного Терема или летающую танцовщицу, отличалась она и от сельских барышень, сестёр Чжан. Каждая её черта напоминала Цин Юйчэну о чём-то хорошем, и он улыбался, любуясь её ловкими руками с длинными пальцами и круглыми ладонями.

«Да ладно!» — в новом платье Гу Мэнцзюнь разглядел грудь хозяйской дочки и теперь невольно цеплялся за неё взглядом. Он понял, отчего Сюнь Чжисюань не красил прежний вышитый шелками наряд: по всему, она носила его подростком, то есть до того, как… Даожэн Гу снова сделал вид, что ему очень важен рассказ старшего её брата о сегодняшней охоте, и даже попытался отгадать вес добытого кролика.

«Ей лет двадцать, а может, больше, — думал он, краем глаза наблюдая, как дева Сюнь заправляет розовыми пальцами за ухо прядку. — Отец почти разорился в борьбе с Цзишен-гуном, вот женихи и поразбежались… Ох, мои ж вы Небеса!..» Склонившись над низким столиком, Сюнь Чжисюань собирала миски; под запахнутым под самую шею платьем покачивались причины её ареста. Пахло от неё горьким лекарством, после которого дают кусочек мёда. Усилием несгибаемой воли потомка демоноборца Гу даожэн заставил себя перевести взгляд на Цин Юйчэна и сквозь шум в ушах вникнуть в беседу с аптекарем.

«Старина Бянь и впрямь бродил мёртвым по лесу, — подтвердил хозяин дома. — Старая дорога после бамбуковой рощи уходит до самого перевала, но места там бедные и на зверьё, и на травы. После того как пять лет назад оползень перекрыл старый перевал, только сборщики хвороста ходят туда за сухостоем; и Бянь, конечно, ходил. Мои сыновья промышляют чуть выше по реке или на тракте караулят — так можно перехватить торговцев до того, как Линь их выпотрошит», — рассказывал гостеприимный хозяин, пальцем рисуя на столе карту городской округи, а Гу Мэнцзюнь вполоборота успел оценить, как прогнулся в пояснице стан аптекарской дочки, когда она подняла тяжёлый поднос.

Как надо прогнулся.

«До кладбища как будто далековато, так ведь, даожэн Гу? — отвлёк его Цин Юйчэн. — А ведь ловили его дважды: в роще на дороге и у реки…»

«Этот старик позволит себе поправить господина дознавателя в том, что ловили беспокойного Бяня трижды».

«Вот как! — удивился Цин Юйчэн. — Где же в третий раз?»

«На самом деле во второй — в третий, извольте вспомнить, он вышел из реки. А во второй раз… — аптекарь задумался на миг и указал палочкой на место чуть ниже бамбуковой рощи. — Вот откуда он шёл».

«И каждый раз с пустыми руками…» — задумчиво произнёс Цин Юйчэн и спросил: «Ну не странно ли это?»

Мужчины за столом переглянулись: что может быть страннее, чем ходячий мертвец? Гу Мэнцзюнь заметил, как похожи с Сюнь Чжисюань её братья, и прикрыл рукой глаза; распивать в участке вино не стоило, даже разбавленное: хмель плохой сосед тревоге и избытку ян-ци.

В медных боках кувшина из Зелёного Терема на самом деле скрывались две ёмкости: одна для креплёного вина, другая — для воды. Зажимая отверстия в пустотелой изогнутой ручке, можно было наливать то из одного, то из другого. Угощая десятника Чжу, даожэн Гу наливал ему вино цельное, себе — разбавленное, а подпоенному барышнями Цин Юйчэну — чистую воду.

Как раз протрезвевший Цин Юйчэн увидел перевязанное предплечье даожэна Гу и смущённо попросил аптекаря о лечении в счёт долга. «Господам повезло, — сказала Сюнь Чжисюань, расставляя напитки. — Отец непревзойдённо пользует пострадавших от ожогов». Хозяин дома приструнил её, велев быть скромнее, но по его довольному лицу Цин Юйчэн понял, что, скорее всего, так и есть.

С позволения отца барышня Сюнь принесла и передала Цин Юйчэну горшочек размером с крупную сливу, запечатанный белым воском: «Эта мазь по секретному рецепту; состав дорогой, но её нужно совсем немного. Если даожэн Гу позволит, эта неумелая…» — она увидела, что заклинатель поклонился её отцу, и умолкла. «Надо было послушать батюшку и помолчать, — поняла она запоздало. — Теперь все думают, что я навязываюсь!»

Даожэн Гу поблагодарил господина Сюнь, принял из рук Цин Юйчэна лекарство и попросил проводить его к месту ночлега.

«Если ожог не перевязывать, он затянется быстрее…» — проговорила Сюнь Чжисюань ему вслед и растерянно взглянула на отца.

***

Полуголый Гу Мэнцзюнь стоял в углу, уперевшись в стену плечом, и разматывал с левой руки повязку. Умом он понимал: в комнате немногим теплее, чем на улице, — но от жара по лицу и спине стекал пот, а между ушами словно шерстяной ватой набито. Признаки лихорадки он ощутил ещё при входе в дом. До последнего надеялся, что и в этот раз обойдётся предупреждением.

Напрасно. Хо Цзюнь хотел знать, где ночует его посыльный. Ночной холодок сквозил через прорехи в окнах; ни его, ни известных Гу Мэнцзюню техник не хватало, чтобы уравновесить ци. Оставшись один, заклинатель разделся, чтобы видеть и запомнить, как один за другим вскрываются едва затянувшиеся порезы и появляются новые, как наливаются густой болью следы от ударов там же, где в прошлый раз…

Когда-то близость с братом была его силой. Теперь она травила его, выжигала изнутри яростью бессильной и безысходной. Если бы он знал, убил бы Хэ Сюань-Цзюня ещё год назад, не позволив ему рта раскрыть. Иногда Гу Мэнцзюню снилось, как Справедливость, благословенное продолжение руки, вонзается выродку в живот и с небольшим усилием проходит насквозь, но чаще — как он забивает Хо-Цзюня насмерть кулаками, долго и с удовольствием превращая холёное лицо в кусок мяса.

Он усмехнулся — и тут же упал на колени: ноги не держали. Дрожа от ненависти и стыда, Гу Мэнцзюнь оперся о стену ладонями, посмотрел на кровать, где оставил Справедливость, — его вдруг зазнобило, как в миг, когда он предложил её брату. Тогда диди отказался.

«А я бы отказался?» Огненная ци обожгла срединный меридиан вверх до третьего позвонка, Гу Мэнцзюнь закашлялся в кулак и сплюнул кровью.

«А я бы… согласился?»

Он родился раньше брата всего-то на десять ударов материнского сердца — и так обрёл право на духовный меч отца. Гу Чжунлану предназначен меч Лю Цинси — после её смерти, само собой, — другой возможности приобрести духовное оружие не было: их клан десятилетиями ждал очереди гарнизонной службы в Огненном Пределе. Несколько раз очередь сдвигалась не в их пользу. Причиной этому была вдова Лю: после гибели супруга она возглавила Синьюань и под разными предлогами отказывала подосланным со всех сторон свахам, не желая отдавать обитель под власть Тяньцзюэ.

А Тяньцзюэ не из тех, кто такое спускает с рук.

Лю Цинси удалось обернуть свою слабость в силу: гибкое противостояние превосходящему противнику принесло ей уважение и малых кланов, и «безоружных». Хотя в их обители было всего три духовных меча, благодаря поддержке соседей вдове удалось сохранить и расширить земли под своей рукой. Учителем близнецов стал один из «безоружных» мастеров — Дэ Бянхэ [德辨和], прозванный Босым Патриархом Синьюань, — с ним молодые господа несколько лет странствовали среди рек и гор Поднебесной.

Казалось, при таком учителе можно не превозмогать ради духовного оружия. Однако именно Дэ-шифу настоял на том, чтобы Гу Чжунлан отправился служить в Огненный Предел. Опытный даос был уверен: благодаря близнечной связи духовное оружие в руках обоих братьев на порядок приумножит их силы. В силе они и их союзники нуждались как никогда прежде, поэтому Лю Цинси взыскала долги чести и добилась назначения младшего сына в Огненный Предел. Так Гу Чжунлан на три года стал телохранителем при мастерах.

Вскоре после этого Гу Мэнцзюнь заметил необычный избыток ян-ци. Зная, что в Огненный Предел женщин не допускают, он понял, что брат в отрешённом уединении сбрасывает излишки ци по близнечному меридиану. Гу Мэнцзюнь не был связан бестолковыми правилами, потому гармонизировал за двоих — сражаясь с нечистью в горах и долинах, а с заклинательницами — в уединённых покоях.

Дэ-шифу и госпожа Лю поначалу беспокоились, как бы он не перестарался, но по здравом размышлении признали: при его внешности и возможностях лишь Просветлённый предпочёл бы ледяную воду женским объятиям. Было ясно как день: как только младший брат вернётся из Огненного Предела, близнецов нужно женить.

Так бы и продолжалось, но спустя полтора года Гу Мэнцзюнь проснулся, задыхаясь, в лихорадке и следах побоев по всему телу. Такого прежде не случалось; до этого братья не делили раны, а уж побои точно никому не делали чести, поэтому наследник Гу скрыл случившееся ото всех. Матери он сказал, что невыносимо затосковал о брате, и Лю Цинси, радуясь возможности подержать наследника на время сватовства подальше от случайных женщин, устроила его пребывание в Огненном Пределе до завершения службы Гу Чжунлана.

Ей это удалось с лёгкостью, смутившей только Босого Патриарха, но даже он нашёл объяснение скорому приглашению в обитель оружейников: мастер-кузнец Сун пожелал проведать Справедливость. И правда, какой отец не будет рад встрече с драгоценным чадом? Так в Огненном Пределе стало одним братом Гу больше.

Приняв Гу Мэнцзюня, мастер-оружейник Сун сообщил, что Гу Чжунлана недавно поймали на самоволке и наказали согласно уставу.

Любой, кто знал братьев Гу, сказал бы, что из двух братьев на грубое нарушение правил скорее решился бы старший; на разумного, исполнительного и вдумчивого Гу Чжунлана это было непохоже. С другой стороны, самоволка в гарнизоне дело обычное.

Наследник же едва удержался, чтобы не спросить, с каких пор за проступки наказывают среди ночи удушением, да ещё с избытком ян-ци.

Вместо этого он поручился, что такого больше не повторится, ведь отныне младший брат под присмотром, и с поклоном передал Сун Цзяляну свой меч. Мастер-кузнец принял его в обёрнутые рукавами ладони и чуть выдвинул: Справедливость кровожадно блеснула между ножнами и рукоятью.

Деля с братом комнату в казармах, Гу Мэнцзюнь следил, чтобы младший не давал повода для взысканий, а тот во всём ему подчинялся. Почти всё дневное время диди сопровождал старшего ученика, к которому его приставил мастер-кузнец, и каждые два дня заступал в ночную стражу. Однажды посетив мастера Суна в Нижнем дворце, Гу Мэнцзюнь заходил туда очень редко, поскольку ему поручили проверку оружия перед отправкой на склад.

Пребывая в Огненном Пределе, братья застали пересменку: при них сдала пост обитель Ин Сицзин и гарнизон заняла Шуйинь. С отрядом ненадолго прибыла Кэ Цинъэ — так ненадолго, что увидеть Сироту — единственный меч, пробуждённый затворником Цин Юйчэном, — Гу Мэнцзюню не удалось.

К командиру Кэ прорвался только старший ученик Хэ, а с ним Гу Чжунлан. Вечером братья выпили впервые со дня воссоединения. «Исключительная работа, — рассказывал диди, наливая вино. — Говорят, он перекован из старинного меча. Клинок лёгкий, уравновешен под цзянь-у[1]. Рукоять как будто узковата — но оттого и под женскую руку хороша; с большим вкусом отделана старинной бирюзой, зелёным нефритом и новым серебром, также ножны…»

Он говорил, а Гу Мэнцзюнь слушал, смотрел — и не понимал, что не так… Конечно, за полтора года брат ожидаемо изменился, стал строже и сдержаннее; но, хотя близнецовая связь между ними обострилась, почему-то отдалился...

«Старший ученик Хэ желал бы увидеть Справедливость», — слова Гу Чжунлана прервали его размышления.

«Да, конечно, — ответил он. — Пусть приходит с утра, покажу».

Когда Гу Мэнцзюнь вышел к ним, Хэ Сюань-Цзюнь замер, словно упёрся в невидимую стену; обернулся проверить, идёт ли следом Гу Чжунлан, — и вновь посмотрел на наследника Гу. Несомненно, эти двое были одним из чудес Поднебесной! Двое, подобные небожителям!

Как наяву явилась перед ним лестница, по которой он, мастер Хэ, взойдёт в павильон Снежного дворца с братьями Гу за спиной — один за левым плечом, другой за правым, словно стражи Девятых Небес. Они разуют его, распахнут перед ним двери, он переступит через порог на тёплый белый камень — и увидит впереди в столбе света Пробуждающего в одеждах цвета цин.

Его Пробуждающего, последнего, единственного Цин Юйчэна. Цзюнь-гэ сделает несколько церемонных шагов, прежде чем опуститься на колени и поклониться трижды, касаясь лбом пола, а когда поднимется в третий раз, Пробуждающий подаст ему руку, и он ощутит ладонь, скользнувшую в рукав, прохладные нефритовые пальцы обхватят предплечье — и прошлый Цзюнь-гэ осыплется серой невзрачной шелухой, сухой листвой, сором, из которого восстанет кто-то новый, совершенный, лёгкий…

«Они… мои!» — прошептал он беззвучно.

Гу Мэнцзюнь увидел его глаза — и впервые в жизни поперхнулся словами: в зрачках старшего ученика Хэ плескалась беззвёздная багровая тьма. Одно мгновение — и она исчезла, сменилась утренним солнечным бликом: Цзюнь-гэ улыбнулся и поклонился. Его движения были исполнены достоинства и изящества, необычных для простолюдина. «Этот старший ученик приветствует наследника Гу», — произнёс он и спросил: «Позволено ли будет этому невежде взглянуть на Справедливость?»

Нужно было убить его тогда: пропороть живот и грудь снизу вверх — и махом снести голову… Гу Мэнцзюнь понял, что тело как будто стало легче, а в комнате — светлее. Он задышал быстро и неглубоко — опрокинулся на спину, царапая ногтями шею, а забинтованной рукой сжав сведённый сладкой судорогой пах, — и словно наяву увидел, как сползает с плеча барышни Сюнь, скользит по голубоватой коже ворот платья, пахнущего аптечной горечью; на вдохе задерживается на миг на остром тёмном соске — и на выдохе опадает по молочно-белым бёдрам на ноги в плетёных туфлях.

Примечания

[1] Цзянь-у — 剑舞 — танец с мечом, древняя шаманская практика призывания духов, наследованная заклинателями-даосами. Ещё в Восточной Хань имел ритуальное значение, но позже его потерял. В элитарной культуре сохранился как эстетизированная форма эмоционального высказывания, в народной стал частью уличных представлений; признан культурным наследием Китая.

Четырнадцатая глава

Посмотрев сон о том, как белый лун опоздал на битву с Небесным Императором, Цин Юйчэн наперегонки со временем мчится на помощь Гу Чжунлану.

Беседа с аптекарем затянулась. По дороге в спальню Цин Юйчэн задержался у двери комнаты, где хозяева постелили заклинателю, и прислушался: «Неужели спит?» — подумал он и слегка толкнул запертую изнутри дверь. Молодой господин Сюнь открыл тем временем соседнюю комнату, передал чадящий огарочек на подсвечнике и пожелал гостю спокойной ночи.

Раздеваясь, Пробуждающий выложил на кровать то, что хранил за пазухой: нефритовое кольцо, рисунки — и завернутую в тряпицу пайцзу с тела демонопоклонника. Накануне вечером на постоялом дворе, пока даожэн Гу мылся, он подменил её серебряным гребнем. Не то чтобы он не доверял нечаянному спутнику: Цин Юйчэн хотел получше рассмотреть демонический предмет, но, сам не зная почему, стыдился делать это при заклинателе.

Плоская, размером от основания ладони до кончиков пальцев, пайцза была отлита из тяжёлого холодного металла. Цин Юйчэн посмотрел сквозь круглое отверстие с одного конца пайцзы[1] и прощупал надпись на ней, но линии никак не желали складываться в знаки. Он взял со свечного огарка немного сажи и втёр в пайцзу, заполнив углубления, а после приложил к надписи краешек рукава, прижал и прогладил ногтем.

На шёлке проявились невнятные пятна. «Что ж, я попытался», — Цин Юйчэн завернул пайцзу, в свете огарка рассмотрел остальные предметы — кроме украденного рисунка, который словно жёг ему руки, — после чего сложил всё в подголовник[2], погасил огонёк и лёг под тонкое одеяло. Подставку под голову ему приготовили роскошную, из ароматного дерева со вставками из нефрита, — она одна стоила всей обстановки разорённого дома.

«Если бы моя голова стоила такой подставки! — прошептал Цин Юйчэн. — Итак, Сюэ Цяо…» Танцовщица совершенно заняла его мысли, и радость от того, что она отказала скользкому Цзишен-гуну, щекотала Цин Юйчэна где-то в среднем даньтяне.

Не без труда сосредоточился он на том, что даожэн Гу видел в её покоях подсвечники, сделанные Чжан Теганом. «Разговор можно начать с этого». Мысль о предстоящем аресте её и сообщника — а значит, и допросе — мелькнула у края его сознания, как блуждающая звезда, и пропала: Цин Юйчэну совершенно не хотелось представлять свою первую встречу с Сюэ Цяо как допрос.

Он воображал себе прогулку в саду втроём с обходительным наследником Гу и доверительную беседу. Как хорошо, что заклинатель застал её слёзы раскаяния! «Она знает о том, что мы ищем проклятый предмет, знает, где он находится, — но не желает ни уничтожить его, ни перепрятать! Навряд ли её вина велика — настоящая злодейка скрыла бы улики и сбежала, как советовал ей Линь Цзишен».

«Разве вместо этого она не пригрозила сообщнику утащить его за собой в Преисподнюю?» — услышал Цин Юйчэн глас разума, вздрогнул и открыл глаза. Неужели Сюэ Цяо готова умереть? «Она не на гроб зарабатывает», — вспомнил он слова даожэна Гу.

«А на что?..»

На жизнь?

«Желай она заработать, разоряла бы покровителей одного за другим, а она три года хранила верность одному Цзишен-гуну, который за это время, считай, захватил город…» — шептал ему рассудок голосом наставника Хона. Юноша сел в постели — и посмотрел на подголовник, куда спрятал пайцзу. Между рёбер словно появился кусочек льда.

«Кто она?» — безжалостно спрашивал внутренний голос, и Цин Юйчэн услышал вдруг как наяву звон прутьев клетки и злобные крики: «На! Получи!»

Той ночью ему снился сад, похожий на тот, в котором он любил гулять с учителем, любуясь с высоты горами и долинами. Во сне Цин Юйчэн оказался в саду выше линии облаков — молочно-белые потоки струились внизу, насколько хватало глаз, а в светлых небесах были одновременно и солнце, и луна, и звёзды.

В саду Снежного дворца прижилось мало деревьев — только сосны и низкорослые дикие сливы, но там пели птицы — а во сне на заоблачной высоте цвела персиковая роща в такой тишине, что Цин Юйчэн слышал, как распускаются цветы. Пройдя среди деревьев, он увидел впереди на поляне скамью и стол — и направился к ним, но, сколько ни шёл, они не становились ближе.

«Владычица! — услышал он свой голос. — Прошу…»

Вдруг на скамье и вокруг неё проявились нечёткие полупрозрачные фигуры. Он понял, что всё это время за ним наблюдали, держа на расстоянии.

«Чем я прогневал тебя, что ты не желаешь меня видеть?»

«Госпожа не гневается», — услышал он голос издалека.

«Госпожа тебя видит», — добавил второй голос.

«Откажись просить о том, за чем пришёл, и она тебя примет», — посоветовал третий голос совсем близко.

Цин Юйчэн остановился. «Вот как!.. — сказал он. — Тогда придётся уйти ни с чем. А я-то надеялся повидаться с Лазурными девами… И Владычица меня не приняла, и вас я не увидел — всё зря!»

Он заметил, что качнулась ветка дерева. «Не прячьтесь, — голос Цин Юйчэна звучал примирительно. — Позвольте хоть напоследок посмотреть на вас!»

Три лазурно-синие птицы с золотыми клювами и длинными хвостами выпорхнули из персиковых крон, взметнув крыльями вихри лепестков. В сверкающем оперении они походили на драгоценные камни — каждая так и просилась на шпильку красавицы.

«Почему это?»

«Куда собрался, забияка?»

«Неужели драться?» — девичьими голосами переговаривались птицы, кружа у его головы; чьи-то перья чиркнули его по носу, чей-то хвост хлестнул по глазам.

«Так-то вы со мной?» — он почувствовал, как на выдохе отрывается от земли и разворачивает кольца его драконье тело. Лазурные птицы порскнули в стороны, чтобы полюбоваться им: «Останься с нами, глупый лун!»

Лун взглянул на поляну: хозяйка персикового сада наблюдала за ним с бронзовой скамьи в окружении свиты. Она пребывала в человеческом облике; левым локтем опиралась на белого тигра, лежащего на скамье, правую ногу поставила на его близнеца, свернувшегося на земле. В небрежно прибранных волосах её что-то блестело — шпильки, с которых слетели птицы?

Пролетев над садом, Цин Юйчэн устремился ввысь — и вдруг понял, что летит вниз, в розовое персиковое цветение. Он развернулся над самыми ветвями, отчего с них сорвалось облако лепестков, — и снова взлетел; лепестки, подхваченные ветром, устремились за ним…

«Что ты задумала?» — услышал себя Цин Юйчэн.

Богиня не отвечала, продолжая смотреть издалека на молнии над своим садом: куда бы ни направился её гость, он возвращался в персиковую рощу. Она замкнула его в саду, невиданной в Срединном мире формацией первичных элементов стянув пространство, словно оболочку пузыря. Поистине, кроме неё такое под силу только видевшим разделение Небес и Земли!

Три лазурные птицы зависли в воздухе, раскинув крылья; в хвостовых перьях вдруг открылись сотни глаз, вразнобой помаргивая и следя за луном: «Всё мечется. Упрямец».

…Почему лун решил просить у неё помощи? Потому, что мог. Пути божества неисповедимы: вдруг бы она заступилась перед Небесным Императором за лунов, так ей любезных?..

Пленник огляделся: птицы неподвижно парили с трёх сторон. Он закружился — они вращались вокруг, словно приклеенные. Цин Юйчэн ощутил, как молнии пробежали по длинному телу и затрещали на остриях когтей: «Не хочу делать вам больно!»

«Не хочешь — не делай».

Драконья шкура вдруг проросла молниями, словно шерстью. Тонкие нестерпимо яркие волоски сплелись в гудящее кольцо: оно медленно расширялось вокруг Цин Юйчэна, подбираясь к птицам.

«Остановись!» — глаза в лазурном оперении заморгали быстрей.

«Отпусти меня», — услышал свой голос Цин Юйчэн. Птицы отдалились от сияющего кольца, насколько позволяли силы, какими хозяйка сада удерживала луна. Их перья и внутренности дрожали от гула, а тонкие полые кости тихонько звенели.

Цин Юйчэн видел, как засветилась растянутая оболочка пузыря, а в ней — точки напряжения, по одной напротив каждой птицы, вписанной в формацию божеством. Воздух пах грозой, кольцо вокруг луна с треском распалось на три шаровые молнии… «Словно три сердца», — успел подумать Цин Юйчэн, и могучая сила швырнула его вверх. Небо полыхнуло — молния прожгла облака с запада на восток, а следом прокатился гром в напрасной погоне за луном, летящим впереди на острие света. Он надеялся успеть, но Цин Юйчэн, не раз видевший этот сон, помнил, что не успеет…

Молния на миг обесцветила поле боя: оно стало похожим на подхваченную ветром белую парчу; вытканный узор струился и сиял. Он вновь опоздал: меч Небесного Императора уже отсёк его тёмное отражение; оно сорвалось с высоты благоуханной звездой. Цин Юйчэн упал следом, высматривая зеркальный отблеск, но тут сверху с рокотом обрушился гром — а далеко внизу вздрогнула твердь земная, посечённая чёрными осколками его собрата.

Мелкие и острые, словно ледяной дождь, они впились в почву, пронзили песок, вспороли вены подземных вод, тысячами игл пробили жирные глины и прожгли угольные пласты. В отблесках молний поднялись и опали холмы, и тревожно зашевелились змеи рек, переползая в новые русла.

Небеса изменились — и менялась земля.

***

Проснулся Цин Юйчэн от стука в дверь. Было светло. Он поспешил накинуть халат и спросил: «Кто стучится?»

«Господин Фа, скорее, там… даожэн Гу…» — услышал он срывающийся голос барышни Сюнь и немедленно открыл дверь. Сюнь Чжисюань стояла перед ним в простеньком платье, со свежим цветком в волосах — и с какой-то тёмной лентой в руке.

«Это же… повязка в крови?..»

Цин Юйчэн бросился на шум в соседнюю комнату: братья Сюнь подняли заклинателя с пола и как раз укладывали на кровать.

«Даожэн Гу велел разбудить пораньше, но всё не отвечал, и диди вошёл — а он лежит на полу, весь избитый, — и кровь!» — девушка протягивала Цин Юйчэну заскорузлую повязку. Цин Юйчэн подошёл к наследнику Гу, двумя пальцами приподнял его левую руку за бурое запястье и осмотрел предплечье.

«Это не ожог», — озвучила его мысли барышня Сюнь.

«Это конец», — подумал Цин Юйчэн.

На запястье под тремя продольными порезами запёкшаяся кровь выступала на первом знаке из названия города. Ногти обломаны. На плечах, груди и рёбрах даожэна Гу багровели кровоподтёки. Цин Юйчэн подцепил пальцем распущенные волосы, прикрывшие его шею, и увидел на бледной коже над кадыком тёмную поперечную полоску.

Братья Сюнь и девушка замерли в ожидании.

«Как долго он будет… спать?» — спросил Цин Юйчэн барышню.

«Можно разбудить его немедленно», — ответила Сюнь Чжисюань; по всему, это она отправила Гу Мэнцзюня в забытье нажатием точек, как это делают опытные целители, если нужно лишить больного сознания.

Юноша остановил её: «В этом нет нужды. Пусть отдыхает».

«Что с ним случилось? — осмелился спросить один из братьев Сюнь. — Даожэн был в комнате один. Мы бы услышали драку. И… почему не защищался?»

«Это предстоит выяснить, — уклонился от ответа Цин Юйчэн. — Никому не говорите о том, что видели. Также прошу не оставлять даожэна Гу одного. — Цин Юйчэн огляделся и нашёл на полу сброшенную светлую одежду. — Мне понадобится помощь».

Пробуждающий всё ещё неловко облачался сам, но при помощи барышни Сюнь всё сошлось как надо. Надвинув поглубже белую шляпу с чёрной кистью и прихватив во дворе корзину, Цин Юйчэн вышел из ворот аптеки.

Возница, что бдел на том месте, где его оставили в ночи, сразу приметил знакомую шляпу. Увидев, как один из порученных ему гостей покидает место ночлега, он заколебался, не зная, ждать ли появления второго. Цин Юйчэн между тем махнул ему: мол, оставайся пока — и направился в сторону рынка. Возница подал знак соглядатаям, веля за ним проследить.

Рыночный квартал располагался по соседству. Утренний базар был в самом разгаре: торговцы давно разгрузили и разложили свежий товар, и со всей округи к ним спешили домохозяйки и слуги. Стена рынка, похожего на небольшую крепость, всё ещё отбрасывала косую длинную тень; Цин Юйчэн невольно замедлил шаг и вдохнул поглубже, прежде чем человеческая река затянула его в ворота.

Словно щепку или ивовый лист в горном ручье, его несло и крутило между прилавками. Вокруг было немало таких же легковесных прохожих, среди которых то и дело проплывали горожане потяжелее. Вспомнив, как в детстве запускал весной «лодочки» в ручьях, Цин Юйчэн успокоился и пристроился сначала за носильщиком с коромыслом, потом за домохозяйкой с корзинами, следом за продавцом лепёшек сменил направление и очень скоро принялся шнырять между встречными потоками.

Он ссутулился, сбросил шляпу на спину, вынул из корзины и накинул на плечи синюю рубаху и, на миг сунув руки в плывущий рядом короб с редькой, мазнул по лицу грязными ладонями.

Мимо течением пронесло знакомого соглядатая: высматривая белую шляпу с чёрной кистью, он пропустил обвязанную платком голову Цин Юйчэна.

Пробуждающий свернул в проулок между лавками и сел на корточки перевести дух у порожней крестьянской телеги.

Он знал, что даожэн Гу беспокоится за своего близнеца, оставленного при Цзюнь-гэ, — но не предполагал между братьями редкой даже среди двоен связи. Почему-то Цин Юйчэн был уверен: будь заклинатель связан с братом единоутробным меридианом, ни на миг не оставил бы его в руках Цзюнь-гэ. Подумать только! Неужели даожэну справедливость оказалась дороже родной крови, дороже сохранения лица?

А он, Цин Юйчэн, как легко закрывал глаза на это, окрылённый успехами! Не заметил истинную причину тревоги даожэна Гу, поверил ему на слово: случайный ожог, как же! Всё это время наследник Гу вдвойне страдал от пыток, которым Хо-Цзюнь подвергал родного ему человека, стойко вынося и телесную боль, и душевные муки. Даожэн стоек и отважен, но у всего есть предел прочности.

Он сдался — и вырезал на себе название города, которое Хо-Цзюнь наверняка прочёл на руке Гу Чжунлана.

С каждым днём Цин Юйчэн находил всё больше подтверждений одержимости Хэ Сюань-Цзюня — и к тому времени совершенно в этом убедился, хотя в числе немногих знал наверняка, что демоны не смеют проникнуть в Огненный Предел. Границы обители оружейников замкнул от них сам Лу Бань, и ни демон, ни одержимый не могли находиться в ней. Об этом знали Пробуждающие и почтенный распорядитель Ван. Но чем, кроме одержимости, можно было объяснить жестокость старшего ученика Хэ, о которой Цин Юйчэн давно знал не понаслышке?.. Впрочем, до смерти запытать близнецов Хо Цзюнь не посмеет, а мучить их Цин Юйчэн не позволит.

«Простишь ли ты меня, братец Гу?..» — Цин Юйчэн убедился, что слежка его потеряла, и со всех ног помчался к западным воротам. Теперь он плыл во встречном людском потоке, словно карп в стремнине, проскользнул в ворота и вскоре обнаружил себя на высоком западном берегу.

На бегу он скинул грубую рубаху, наскоро обтёр ею лицо и надел шляпу — корзина с рубахой полетели под мост. Цин Юйчэн замедлил шаг, высматривая крышу Зелёного Терема — она поблёскивала золочёными украшениями не далее, чем в двух кварталах, — и прижал руку к груди; за пазухой демоническая пайцза звякнула о крышку курильницы.

Осенняя прохлада в тени зданий вдруг пробрала до костей, и юноша вновь побежал по малолюдной с утра "весенней улице" мимо закрытых дверей питейных лавок, кабаков и "цветочных домов". Редкие прохожие — всё больше нищие в поисках оброненных пьяными посетителями монет — провожали его пустыми взглядами. Один из них, прихрамывая, увязался было с протянутой рукой за Цин Юйчэном, но развернулся прочь, завидев, как тот бежит по ступеням к высоким дверям.

На верхней ступеньке Цин Юйчэн остановился отдышаться, глядя на нефритовое кольцо на двух пальцах левой руки, — и постучал в дверь раскрытой ладонью. По ту сторону звякнула задвижка, дверь приоткрылась; в проёме появился невозмутимый охранник. Он узнал гостя, хоть и невзрачно одетого, и вопросительно посмотрел на него сверху вниз.

В ответ Цин Юйчэн, так же молча глядя снизу вверх, предъявил ему нефритовое кольцо. Охранник прищурился, пожевал широкими губами, словно раздумывая, — и подвинулся, давая Цин Юйчэну пройти.

Примечания

[1] Демоническая пайцза с виду схожа с монгольской. К современным монголам и потомкам других кочевых этносов ассоциации с демонами в уся и сянься отношения не имеют: похожие артефактные мемы обычно долго сохраняются в культурах, как-то переживших контакт с пассионариями (ср. русск. "незваный гость хуже татарина" и т.п.)

[2]Жёсткие подголовники из камня или дерева помогали благородным господам Великой Хань сохранять причёски и правильное положение во сне, улучшая движение ци.

Пятнадцатая глава

Цин Юйчэн заключает преступную сделку. Новый хозяин демонической пайцзы отправляется из Преисподней прямиком в обитель Яньси.

В сумрачной глубине высокого павильона за столом у лестницы сидела хозяйка Зелёного Терема. Единственный узкий луч утреннего солнца пробивался сквозь ставни и касался противоположного края столика, все до единого светильники были погашены, но она как будто вовсе не нуждалась в свете, — старческие пальцы перекладывали дощечки с долговыми расписками и монеты, звонко постукивая ногтями. Услышав шаги Цин Юйчэна, она замерла с приподнятой правой рукой, похожей на птичью лапу, и уставилась на него, словно ворон, застигнутый над падалью врасплох.

«Приветствую госпожу», — Цин Юйчэн приблизился и поклонился. Он услышал, как в горле старухи заклокотало, и она проговорила: «Добро пожаловать снова, молодой господин».

Теперь Цин Юйчэн увидел рядом с её парчовым локтем ларец; часть выручки рассыпалась в тени откинутой крышки. Хозяйка Зелёного Терема сгребла в горсть слитки и связку монет и отодвинула на край стола — в тёмных глазницах вдруг ярко блеснул отсвет натёртого серебра: «Молодой господин, сразу видно, не из простых, нам неприятности ни к чему…»

Цин Юйчэн подошёл ближе и узнал серебряные юэбины с клеймами Огненного Предела, оставленные здесь прошлым вечером. «Забирай и уходи добром», — услышал он скрипучий голос.

«Госпожа… этот гость честно заплатил барышням и не возьмёт денег назад», — сказал он.

«Тогда просто уходи!» — крикнула старуха, но заметила нефритовое кольцо в его руке и взмахнула рукой, останавливая охранника прежде, чем тот подоспел выставить Цин Юйчэна вон.

«Дай сюда», — приказала хозяйка. Цин Юйчэн вложил нефритовое кольцо в протянутую бледную ладонь. Когтистые пальцы сомкнулись и спрятали подарок в нарядный рукав. Набелённое морщинистое лицо подергивалось. «Принесли же демоны! — пробормотала она, — Теперь уж не сладишь…», — а громче сказала: «Послушайте старую женщину: забудьте Сюэ Цяо и уходите…»

По тому, как вытянулось лицо юноши, она поняла, как промахнулась, но было поздно: «Почтенная знает, что я к госпоже Сюэ Цяо?» — переспросил Цин Юйчэн.

Ах, дура… Действительно, откуда этому господину знать, какая девка его выбрала!

«Почему без подарка? Она барышня дорогая, к ней без подарка нельзя!» — хозяйка Зелёного Терема очень старалась отправить его восвояси, но юноша вынул из-за пазухи курильницу.

Старуха закашлялась, отводя глаза и цепляясь когтями за парчу на впалой груди. «Ну, раз так, кто же помешает», — услышал Цин Юйчэн, и ему показалось, что кашель её похож на смех. Хозяйка Зелёного Терема и впрямь усмехнулась прежде, чем сказать: «Она ждёт».

«Она ждёт!» — юноша вбежал вверх по лестнице, не глядя под ноги: двери с вырезанными длиннохвостыми птицами слегка приоткрылись, словно от сквозняка, и через них полился мягкий свет. «Входите же…» — послышался голос, или то ветер прошелестел?

Лёгкие цветные ткани свисали с расписных потолочных балок; время от времени прохладный ветерок подхватывал их, высоко вздувая и приоткрывая комнату, всю в рядах шёлковых полотен. Осеннее солнце сквозь них казалось то розовой жемчужиной, то зелёным нефритом, то вспыхивало ослепительно ярко, то приглушённо мерцало, словно старая позолота. По шёлку скользила тень. Цин Юйчэн продвигался среди занавесей, пока не разглядел за шёлковой преградой девушку.

Она сидела на краю широкой кровати, обхватив руками поджатую к груди левую босую ногу, другую спустив на пол. Два изысканных кованых подсвечника работы кузнеца Чжана стояли по сторонам. Кровать была такой высокой, что пальцы правой ступни девушки едва касались пола, где свернулось какое-то белое животное: сквозняк шевелил перья, и Цин Юйчэн не сразу узнал вчерашний наряд танцовщицы.

Через занавеси вошедший казался светлым пятном в толще воды. Шёлк колыхался то волнами, то лёгкой рябью, а человек подходил всё ближе, пока не остановился, глядя на неё сквозь последнюю занавесь. Сюэ Цяо опустила вторую ногу, соскользнула с кровати и встала, держась за резное изголовье.

Ветер на миг отвёл шёлковую преграду, и взгляды их встретились.

«Она плакала всю ночь», — догадался Цин Юйчэн, и его горло перехватило от жалости к этой красавице, которая, как видно, готовилась умереть.

«Неужели смерть пришла за мной в столь благородном облике?» — подумала Сюэ Цяо, переводя взгляд с курильницы в его руках на лицо, и переступила затёкшими от неподвижного сидения и оттого почти бесчувственными ногами.

Несомненно, об этом следователе из Огненного Предела говорил ей подлый Линь, умоляя бежать из города; но ведь его она увидела в толпе вечером, ему передала кольцо — и вот он стоит за шёлковым пологом!

Не в силах больше ждать свою судьбу, какой бы та ни была, Сюэ Цяо оттолкнулась от кровати и шагнула ему навстречу – но непослушные ноги подвели её, через пару шагов она запнулась и непременно упала бы, если б не Цин Юйчэн; он поймал и поддержал её за плечи, выронив курильницу; при этом и пайцза выскользнула у него из-за пазухи — всё, звеня, рассыпалось по полу.

Оба, ахнув, посмотрели друг на друга. «Не бойтесь, — сказал Цин Юйчэн, поддерживая изумлённую красавицу. — Я не причиню зла».

Он заметил, как смотрит на него Сюэ Цяо, и, смутившись, умолк.

«Пусть молодой господин продолжает», — выдохнула красавица, сохранившая немногим больше самообладания: правда, его едва хватало, чтобы не потерять лицо.

Цин Юйчэн подобрал с пола пайцзу и протянул ей: «Помогите похитить человека из обители Яньси, и этот правоохранитель позволит вам уйти невредимой», — сказал он упавшим голосом.

Она спряталась за ладонями и покачала головой. «Но почему? — спросил Цин Юйчэн изумлённо. — Разве барышня не желает спастись?» Голова Сюэ Цяо снова качнулась: «Не хочу».

«Хорошо, — сказал Пробуждающий. — Чего желает барышня Сюэ?»

Красавица отняла руки от лица: «Спасите молодого господина Цзиня. Если угодно после наказать эту ничтожную — казните, только не дайте ему погибнуть…»

Её стремление исправить содеянное тронуло Цин Юйчэна. Он вздохнул: «Барышне не хуже меня известно, что именное проклятие снять невозможно».

«Снять — невозможно», — подтвердила Сюэ Цяо, улыбаясь.

Цин Юйчэну показалось, что в спину ударил зимний ветер; он поперхнулся и прижал пальцы ко рту: перенести проклятие на другое имя возможно только по соглашению с демоном, что само по себе преступление!

«Сколько ещё преступлений потребуется совершить во имя справедливости?» — подумал Цин Юйчэн, но с губ сорвалось: «Почему барышня желает спасти молодого господина Цзиня?»

«Эта презренная не желала зла, — ответила Сюэ Цяо, и слёзы покатились по её щекам. — Возмездие предназначалось не ему. Молодой господин Цзинь мне как младший брат, а без его родителей мир станет только лучше…»

У Цин Юйчэна камень упал с души, но его тихий вздох Сюэ Цяо истолковала по-своему и проговорила чуть слышно: «Эта грешница заслуживает смерти, но прежде молит дознавателя о спасении невинной жизни!»

Опираясь на его руку, красавица указала на пайцзу: «Господин, верно, хочет проникнуть туда, где томится его возлюбленная? Вот то, что исполнит ваше желание, — сказала она. — Если поклянётесь спасти Цзинь Лумина, я…» С этими словами она достала из-за пазухи свою пайцзу и, затаив дыхание, посмотрела на Цин Юйчэна в ожидании ответа.

Помня, как неизвестный появился в кузнице с пайцзой в руке, Цин Юйчэн надеялся, что сектанты умеют пользоваться демоническим предметом и согласятся выкрасть второго молодого господина Гу в обмен на свои жизни. Что ж, его расчёт оправдался, но иначе: демонопоклонница была готова обменять Гу Чжунлана на жизнь Цин Юйчэна.

«Если приму проклятие на себя, я… умру?» — тихо спросил Пробуждающий, от страха пропустив мимо ушей слова о возлюбленной.

«Когда-нибудь непременно, — ответила Сюэ Цяо, не сводя с него сияющего взгляда. — Но не от проклятия. Не будь при вас пайцзы первородного демона, я бы не взяла грех на душу, — легко солгала она. — Но против того, чьё имя на пайцзе рядом с именем первородного, проклятия бессильны… Только прошу, не раздумывайте долго: если молодой господин Цзинь умрёт, сделка не состоится». Сюэ Цяо снова покачнулась: как видно, эти слова дались ей с трудом.

Цин Юйчэн подхватил девушку на руки и посадил на кровать, размышляя.

Вот оно что. Его имя рядом с именем демона.

«Когда я заключу договор с первородным, я смогу попасть куда угодно через… — он смолк, подбирая слово. — Через прореху?»

Сюэ Цяо кивнула: «Куда угодно, где однажды побывали. И увести с собой кого угодно — или забрать что угодно, что можно унести. Только, — она усмехнулась, — дверь открывается между мирами: из нашего мира сперва в Преисподнюю, а уже оттуда…»

«В Преисподнюю? — переспросил Цин Юйчэн. — Разве люди там не умирают в муках?»

«Тех, кто заключил договор, оберегает сила первородного демона. Ещё можно напоить смертного водой с демонической кровью — так он продержится какое-то время. А кого молодой господин хочет отправить в Преисподнюю?» — спросила красавица.

«Я вовсе этого не хочу! — заверил её Цин Юйчэн, в ужасе от того, что дал повод предположить такое намерение. — Но как долго человек может пребывать в мире демонов? Если попал туда три дня назад — может ли он ещё быть жив?»

Сюэ Цяо прикрыла глаза, чуть дыша: неужели это происходит с ней? Этот благородный молодой господин не желает ей зла, просит о помощи в обмен на спасение её братца и, похоже, хочет вызволить кого-то из Преисподней — а значит, и дальше будет нуждаться в ней, Сюэ Цяо, как в спутнице!

Даже если он разыскивает женщину — пусть так, — она успеет побороться за его сердце, а потом, глядишь, он охладеет к той, которую искал.

«Или она… остынет», — подумала красавица с улыбкой, зная, что мужчины берут, что поближе, и заверила: «Да, наверняка!»

Цин Юйчэн взял из её руки пайцзу и, преисполненный решимости, спросил: «Что я должен делать?»

«И молодому господину не важны условия договора? Не важно, чья пайцза?» — удивилась Сюэ Цяо. Вот уж, действительно, новорожденный телёнок тигра не боится! Девять лет назад, замерзая насмерть в лесу, она и то спросила, чего ей будет стоить договор, а этот заклинатель соглашается, будто ему всё равно!

Пробуждающий покачал головой: «Разве мы не торопимся? Только время теряем за разговорами».

На самом деле он боялся, что, услышав о цене, дрогнет — а Сюэ Цяо это заметит, — и не хотел упасть в её глазах. Он понял, что красавица к нему расположена, но едва ли осознал насколько: тот, кто никогда не испытывал нужды, разве мог узнать во взгляде голод. Хотя сам взгляд был ему знаком — и напомнил о Лю Цилане; Цин Юйчэн улыбнулся — и Сюэ Цяо улыбнулась в ответ: «Он мне доверяет!..»

Будь на его месте кто угодно другой, она потребовала бы сперва обещанного; вдруг проклятие удачно избавит её от обязательства выполнить свою часть договора? Но возможность, только встретившись, навсегда потерять прекрасного юношу и желание находиться с ним как можно дольше заставили её поступиться благоразумием: Сюэ Цяо спросила, бывал ли он в том месте, куда вознамерился попасть.

«Тринадцать лет назад по дороге в Огненный Предел мы ночевали там с матушкой в последний раз», — ответил Цин Юйчэн.

«Какое место более всего вам запомнилось?»

Юноша смутился: «Кладовка, где я прятался, играя…»

«Сколько же лет было господину?» — изумилась красавица.

«Почти четыре», — тихо ответил Цин Юйчэн. Теперь смутилась Сюэ Цяо — тем, что он настолько юн, — и торопливо предложила: «Извольте приготовиться, действовать нужно быстро. С вашего позволения, я открою проход в Преисподнюю. Когда войдёте, следует как можно скорее взмахнуть пайцзой так, как это сейчас сделаю я, представляя себе то место, где желаете оказаться. Когда решите вернуться, вновь взмахните пайцзой, представляя известное место в Преисподней. Я буду ждать», — закончила она почти шёпотом.

Цин Юйчэн огляделся, подобрал с пола курильницу и кивнул: «Я готов».

Сюэ Цяо, чьим ногам уже вполне вернулась чувствительность, встала перед ним, вскинула руку — и ударила воздух пайцзой: следом протянулся тёмный дымок. В считаные мгновения дымок превратился в прореху, такую же, как та, из которой в кузницу пришёл вор. Цин Юйчэн вдохнул поглубже — и шагнул в неё.

***

Он едва не упал от неожиданной тяжести: на него словно бурое ватное одеяло набросили. Цин Юйчэн вдруг вспомнил, как давным-давно болел и так ослаб, что не вставал с постели. И теперь устоять на ногах стоило ему усилий, а о том, чтобы поднять руку, не шло и речи: пайцза тянула его к земле и весила не меньше конского седла!

С трудом удерживаясь от падения, в багровом тумане перед собой он разглядел человеческие черепа. В ужасе Цин Юйчэн вскрикнул — но услышал только своё сипение. Вдруг вокруг его запястья сомкнулись точёные пальцы с длинными алыми ногтями, белые как снег и жгучие, и рука с пайцзой сама вздёрнулась над головой: «Желайте!» — услышал он голос Сюэ Цяо. Ему сразу полегчало — и он представил узкую дверцу тёмного чулана, пыль и духоту. Их руки рассекли багровый воздух; тяжесть совершенно исчезла, как не бывало, а мир вокруг наполнился янтарным светом. Цин Юйчэн в изумлении взглянул на красавицу, и та, отпустив его руку, подтолкнула его в спину к разверстой тёмной прорехе: «Ступайте. Я жду».

Следующим шагом он уткнулся носом в дверь чулана такого узкого, что вздохнуть было негде: с боков его давили мётлы, а в лопатки упёрлась шляпа. В щели вокруг дверцы брезжил свет. Цин Юйчэн прислушался, но понял, что слышит только своё колотящееся сердце. «Небеса…» — выдохнул он — и запоздало с облегчением отметил, что договор с демоном в благословениях не ограничивал.

«А чего я ждал? — подумал Цин Юйчэн. — Что меня за имя Неба гром поразит?..» Прижатыми к груди ладонями он ощупал крышку курильницы — пальцы дрожали. «Второй молодой господин охраняет покои Цзюня-гэ… Надвину шляпу и сделаю вид, что иду с поручением в расположение гостей, — проговаривал он про себя. — Найду его и скажу, что брат желает его видеть… Нет, прикажу следовать за мной!»

Дверца чулана с треском приоткрылась, стоило налечь плечом. Цин Юйчэн выглянул в коридор, предназначенный прислуге: по правую руку от него сразу за углом открывался проход на узкую деревянную лестницу, соединявшую ярусы дворца Яньси, а из коридора, должно быть, можно было выйти к покоям, где много лет назад размещали их с матушкой по дороге в Огненный Предел.

«Эй, ты что здесь делаешь?» — Цин Юйчэн обернулся на окрик и увидел двоих заклинателей в светло-голубых расшитых серебром одеждах обители Цюйлю: молодые люди заметили нерешительного послушника и направлялись к нему с намерением отправить восвояси.

«Вот и хорошо!» — обрадовался Цин Юйчэн, принял как можно более растерянный вид и поклонился.

«Разве не знаешь, что запрещено покидать расположение и бродить по дворцу?» — строго спросил один из заклинателей. На удачу, оба они были немногим старше Цин Юйчэна, духовного оружия при себе не имели и навряд ли могли узнать его в лицо.

«Этот младший отправился за угольями для курильницы и заблудился, — оправдался Цин Юйчэн, снова поклонившись. — Прошу старших направить нерадивого в расположение Огненного Предела».

«Далеко же ты ушёл, — усмехнулся второй заклинатель, сложив руки на груди. — Вы же все в Павильоне Высоких Снегов!»

«Ну, заплутал во дворце, чему ты удивляешься? — спросил его напарник. — В Огненном Пределе сплошь сорная трава[1], невелик спрос…»

Цин Юйчэн почувствовал, как прилила к щекам горячая кровь, — и склонился ещё ниже. «Знали бы, что перед вами Девятый князь Огненного Предела!» — в гневе думал он, сожалея, что вынужден скрываться, и вновь смиренно попросил указать ему дорогу.

Заклинатели приняли дрожь в его голосе за проявление почтительной робости и остались довольны. «Ты кому служишь?» — спросил тот, что знал расположение гостей. Было видно, что скромный и красивый юноша ему понравился. Цин Юйчэн назвал мастера Суна, и заклинатели переглянулись: имя оружейника, чьи мечи пробуждал наставник Хон Юйцзи, было на слуху.

«Что ж, спустись на два пролёта ниже, выйди направо, затем налево через двери перехода в Павильон Высоких Снегов; ты сразу его узнаешь по табличке, — подробно объяснял заклинатель. — По ту сторону уже ваши стоят; иди не торопясь…» — Цин Юйчэн заметил, как сурово он глянул на товарища, и поспешил по лестнице вниз.

Примечания

[1] Простолюдины — 草民, дословно "трава-подданные", человечишки.

Шестнадцатая глава

Цин Юйчэн прогуливается над пропастью, дерётся с вором, похищает человека — и мимоходом покоряет сердце злодейки.

Огненный Предел был исключительной Вершиной среди Двенадцати: никто из Пробуждающих или, тем более, кузнецов не ступал на Путь Совершенствования, не был заклинателем и не принадлежал ни одной из обителей до того, как присоединился к нему.

Пробуждающих и кузнецов объединяло ремесло, милостью Небес вознесённое до искусства. Но искусством занимались немногие; уделом же большинства насельников обители был ежедневный однообразный тяжёлый труд у горнов и плавилен, недостойный внимания людей образованных и благородных.

Мало кто из учеников был сколько-нибудь грамотен, обучению старших уделялось немало внимания и сил, но и они, и их наставники не могли сравниться с теми, в чьё воспитание и обучение семьи вкладывались с рождения. Навряд ли встретившиеся Цин Юйчэну заклинатели происходили из высокородных семей — будь это так, носили бы духовное оружие. Но это не мешало им смотреть свысока на человека из Огненного Предела.

«Пожалуй, и я смотрю на мир с высоты Снежного дворца, — подумал Цин Юйчэн, сойдя с лестницы и осторожно заглядывая за угол. — Но разве я высокомерен? Совершенно нет!» Уверившись в этом — и в том, что путь свободен, — он надел шляпу, поглубже натянул её на лоб и пошёл в направлении, указанном заклинателем Цюйлю.

Действительно, за очередным поворотом под самым потолком висела резная табличка с подновлённой к празднику надписью «Павильон Высоких Снегов»; у обитых медными листами дверей стояла охрана в серо-голубых одеждах обители Шуйинь. Цин Юйчэн приблизился, ощупанный их цепкими взглядами от шляпы до обмоток.

На поясе одного из заклинателей был духовный меч цзянь с изысканной рукоятью. Пробуждающему пришлось присмотреться, прежде чем он с удивлением узнал Дыхание Зимы, вынутый из Колыбели знаменитым мастером обители Цзиньюань. Однако владелец меча вовсе не был похож на убелённого сединами старца, каким мастера Дун изображали в книгах.

«Вот бы узнать, как меч попал в Шуйинь», — подумал Цин Юйчэн. Заметив, что юноша разглядывает меч, обладатель сокровища приосанился, дождался приветствия и с усилием приоткрыл дверь.

Порыв холодного ветра чуть не сдул с Цин Юйчэна шляпу — снаружи начинался крытый деревянный мост: сто пятьдесят шагов через пропасть над восхитительным пейзажем.

Цин Юйчэн невольно отшатнулся, придерживая шляпу обеими руками: он с детства привык к высоте, но скрипучий, открытый всем ветрам мост вовсе не походил на каменные постройки Снежного дворца и выглядел ненадёжным. По ту сторону на светлой скальной стене темнели другие двери.

«Не бойся! — перекрикивая шум ветра, подбодрил Цин Юйчэна заклинатель с духовным мечом. — Туда недавно прошли пятеро наших, мост только на вид хлипкий!» — при этом ветер рвал из его рук дверную створку. Цин Юйчэн бочком протиснулся в проём — дверь тут же захлопнулась за ним, и он прижался к ней спиной.

Деревянная галерея дрожала и постанывала, словно раненое животное. Между тем вокруг возвышались старые, выветренные горы, внизу уже тронутые осенним оранжево-красным, а у вершин подёрнутые голубоватой дымкой. Порой ветер сгонял туман, открывая взгляду павильоны, лепящиеся к скалам, словно птичьи гнёзда.

Обитель Яньси располагалась на семи малых вершинах. Некоторые павильоны стояли особняком, но большинство были связаны с дворцом мостами и крытыми переходами. Покоящиеся на природных основаниях жилые и служебные постройки казались вписанными уверенной кистью в горный пейзаж. Среди вечнозелёных хвойных рощ белели, как древние кости, скальные выступы с беседками, огороженные перилами — Цин Юйчэн подумал, что с них, должно быть, открывались чудесные виды, — и на утреннем солнце по углам крыш сияли золотом начищенные фигурки духов-хранителей.

Цин Юйчэн снова посмотрел на дверь по ту сторону моста: белостенный павильон раскинул крышу, словно журавль крылья, высоко над ней — выше, чем дворец Яньси. «Чего я испугался? — подумал вдруг Цин Юйчэн. — Если вдруг упаду — взмахну под собой пайцзой и спасусь!» Пусть он и не был полностью в этом уверен, но прикосновение к демонической пайцзе успокаивало, как в детстве молчаливое присутствие наставника, готового протянуть руку помощи.

Цин Юйчэн вдруг осознал, что шифу поблизости — в павильоне по ту сторону пропасти, — и устыдился собственной слабости. Поглубже спрятав курильницу за пазуху, он вздохнул, крепче взялся одной рукой за ограждение и пошёл, в другой руке сжимая пайцзу.

«Тем, кто располагает духовным оружием, такая высота привычна, — размышлял он, стараясь унять дрожь в ногах. — Они-то могут беспечно перелететь пропасть на мечах». Павильон отдалённо напоминал Снежный дворец, но оружейников поселили в нём не по этой причине. Выглядело это так, словно хозяева хотели держать гостей уединённо.

На трети пути очередной порыв ветра ударил в ограждение особенно сильно, мост закачался, и Цин Юйчэн присел, обхватив одну из опор, — в этот миг, словно в подтверждение его мыслей, мимо в обратную сторону пролетел заклинатель.

«Заклинательница», — уточнил Цин Юйчэн, узнав меч под её ногами, и улыбнулся: это была пробуждённая им Сирота. Дух меча заметил Пробуждающего — тот ощутил на щеке тёплое касание, которому неоткуда было взяться на осеннем ветру.

Он обернулся, чтобы увидеть, как Кэ Цинъэ, ловко пригнувшись, влетела под крышу перехода и спрыгнула; деревянный настил вздрогнул, дверь приоткрылась, и молодая женщина с Сиротой в ножнах исчезла за ней.

Сирота была необычайно могучим духом. Не будь она настроена миролюбиво, едва ли юному Пробуждающему достало бы духовных сил с ней договориться. Она явилась в образе девушки в древних одеждах — голубые шёлковые рукава напоминали крылья, а лицо…

Цин Юйчэн вдруг понял, почему Сюэ Цяо показалась ему знакомой! Это маленькое, словно выписанное по фарфору лицо с росчерками бровей-единичек над линиями век, похожих на персиковые лепестки! С древней красавицей они были как родные сёстры, с той лишь разницей, что танцовщица — демонопоклонница, а Сирота — бесплотный дух, взыскующий Небес в борьбе с демонами и нечистью.

Думая об этом, Цин Юйчэн уже и сам удивлялся, как раньше не заметил сходства; не потому ли, что его не ожидал? Сирота сошла в могилу сотни лет назад — может ли Сюэ Цяо, танцовщица из Зелёного Терема, приходиться ей родственницей?

Встреча с дорогим сердцу мечом подействовала на него словно благое предзнаменование: Цин Юйчэн встал, расправил плечи и сам не заметил, как обнаружил себя у дверей в конце моста.

«Не иначе, командир Кэ спешит по приказу почтенного Распорядителя к месту нашей встречи!» — подумал юноша. Тревога совершенно оставила его, а мысли прояснились настолько, что он понял: нужно искать другой вход в павильон. Здешняя стража из Огненного Предела наверняка помнит, кто и когда выходил, а уж если на посту охрана Снежного дворца, то его наверняка опознают!

Пробуждающий перегнулся через ограждение и увидел упирающиеся в скальное основание толстые деревянные балки — а рядом врубленные в камень скобы и кольца, установленные строителями. Под стенами Снежного дворца, тоже возведёнными на скалах, такие скобы были срезаны, а здесь сохранялись ради подновления и замены несущих балок, стоявших враспор под тяжестью моста. За дверью в обтёсанной каменщиками и выбеленной ветрами природной стене, должно быть, лестница наверх. Но в павильон можно было пробраться иначе: цепляясь за скобы и кольца, двигаясь вправо, достичь пологого склона, а по нему попасть на огороженную перилами площадку для любования видами.

Цин Юйчэн решил, что ему достанет ловкости и выносливости, осторожно перебрался через ограждение и, держась за балки, спустился к самой скале. Железные крепления в камне без особого труда вынимались, если их потянуть на себя и немного вверх, но вес держали хорошо. Оглядевшись, Цин Юйчэн на всякий случай вынул несколько ржавых скоб и засунул за пояс, а потом, перешагивая по одним и перехватывая другие, двинулся вдоль скалы под стеной павильона. Он надеялся, что случайный наблюдатель не заметит светлую одежду на белом камне; ветер почти всё время дул в спину, прижимая к скале. Но когда до подъёма осталось полтора чжана[1], скобы в стене закончились.

«Скала обтёсана каменщиками, а значит, без креплений и здесь не обошлось». Цин Юйчэн принялся ощупывать камень справа, пока кончики пальцев не нашли углубления: он верно догадался! Гордый собой, юноша установил припасённые скобы, переместился на них, вынул те, до каких смог дотянуться, — и так, переставляя, добрался до склона.

Вблизи тот оказался намного круче, чем выглядел издалека. Но уверенность, что можно в любой момент сбежать при помощи пайцзы, и краткое, словно видение, явление Сироты придали Цин Юйчэну решимости: цепляясь за выступающие камни, корни и ветви кустов, он добрался почти до самых перил и спрятался в зарослях хвойника.

Только теперь он ощутил, как ныли от напряжения плечи и руки, как горячо саднили израненные ладони, — и увидел, как некстати испачкалась одежда на груди и коленях. Встретив его в таком виде, всякий остановит сделать замечание и, что доброго, начнёт расспрашивать! Цин Юйчэн снял куртку, повертел её и так и сяк — даже наизнанку вывернул, прикидывая, будет ли заметно, если надеть её навыворот, — и подумал, как славно было бы достать чистую одежду, оставленную в гостинице…

***

Сюэ Цяо ожидала его, сидя на земле рядом с черепами — и очень удивилась, увидев Цин Юйчэна ползущим на четвереньках через прореху: «Молодой господин не нашёл, кого искал?» — она помогла ему встать и отряхнуть одежду.

«Этот неловкий близок к цели», — с достоинством ответил Цин Юйчэн, немного сожалея, что красавице невдомёк, через какие испытания он прошёл.

Но разглядев его, Сюэ Цяо представила себе даже больше того: «Неужели… Молодой господин сражался?.. — Она в ужасе прикрыла рот зажатым в кулак прозрачным рукавом. — Вас ожидала засада?»

Цин Юйчэн улыбнулся, намереваясь заверить её, что сражаться не пришлось, — и тут заметил, как стремительно побледнели, затягиваясь, ссадины на руках.

«Как это?..» — только и мог промолвить он.

Сюэ Цяо с облегчением сообщила: «В Преисподней нам передаётся часть силы первородного демона, и все раны исцеляются…»

Руки Цин Юйчэна уже совершенно зажили, он взглянул на девушку — и вновь растерял слова.

Прежде ему казалось, что нет никого краше неё, но за время пребывания в Преисподней, оставшись прежней Сюэ Цяо, она неуловимо преобразилась: кожа её сияла изнутри, словно подсвеченная огнём яшма, глаза влажно и ясно блестели; ему казалось, он видит, как в её теле струится по меридианам ци. Каждое движение было исполнено скрытой силы, телесная оболочка уже не могла сдерживать мощь, и та разливалась вокруг, развевая лёгкие одежды. «Всё-таки они очень похожи!» — снова подумал о духе Сироты Пробуждающий.

Но если бы Цин Юйчэн мог видеть себя со стороны! Он так же менялся, хоть и не подозревал об этом. Пребывание в Нижнем мире преображало смертных, связанных с первородными, придавая им сходство с покровителями; те в родном мире обретали истинный прекрасный и жуткий облик, и носители пайцзы преображались им под стать, насколько позволяли их бренные тела.

Сюэ Цяо же видела, как связь через пайцзу меняет Цин Юйчэна. Она в его в глазах не могла приобрести больше притягательности, чем позволял невеликий чувственный опыт Пробуждающего; но чем дольше Сюэ Цяо пребывала рядом с Цин Юйчэном, тем безнадёжнее теряла себя. Понимая, что не в силах отвести от него глаз , красавица прикрылась рукавом. «Ваш облик…» — сказала она.

Цин Юйчэн, не имея возможности за рукавом любоваться ею, спохватился: «Точно! Одежда испачкана. В таком виде нельзя появляться в покоях: меня тут же остановят и, чего доброго, узнают!»

«Не узнают, — успокоила его Сюэ Цяо. — Пайцза способна отвести глаза смертным: проведите ею перед лицом вот так…» Девушка подняла её перед собой, зажав между указательным и средним пальцами. Взмах! — лицо на миг пошло рябью, как неспокойная вода. «Подумайте о том, чей облик желаете принять — и всяк узнает в вас того человека».

«Но барышня совсем не изменилась», — сказал Цин Юйчэн. «Это потому, что молодой господин связан с демоном, — терпеливо объяснила Сюэ Цяо и подумала, что, будь её воля, отвела бы от Цин Юйчэна любые взгляды. — Первородных не обманешь».

«Что ж, очень кстати, — подумал Цин Юйчэн, взял пайцзу двумя пальцами и повторил жест красавицы, представив лицо одного из неприметных помощников почтенного Вана. — Жаль, раньше об этом не знал… Нужно при первом же случае обстоятельно поговорить с барышней Сюэ и выяснить о пайцзе как можно больше…» — и спросил: «Этого достаточно?»

«В лицо вас теперь не узнают, но беспорядок в одежде выглядит подозрительно», — сказала девушка.

Не раздумывая долго, Цин Юйчэн представил себе гостиницу, взмахнул пайцзой и осторожно выглянул в прореху. Наполненная утренним светом комната была такой, как он её оставил — и кто-то увлечённо рылся в седельных сумках, вывалив на пол их с даожэном Гу вещи.

«Да как ты смеешь!» — на бегу выкрикнул Цин Юйчэн.

Знакомый ему слуга, уверенный, что запер дверь изнутри, обернулся: «Как ты вошёл?!»

Цин Юйчэн хотел было ответить, но понял, что на нём отводящая взгляды личина, — и сунул руку за пазуху в поисках пайцзы. За эти мгновения слуга успел вскочить на ноги и ухватить его за куртку и правую руку, истошно вопя: «Вор! Держи вора!»

Снаружи донёсся топот, и кто-то принялся ломиться в дверь. Сообразив, насколько задержит его разбирательство с хозяином гостиницы, Цин Юйчэн со всей силы ударил противника подъёмом ступни в икру, обеими руками высвободился из захвата и оттолкнул потерявшего равновесие вора так, что тот свалился на пол. Цин Юйчэн подобрал одежду, с разбегу выскочил в окно, махнул пайцзой — и, сбивая черепа, выкатился под ноги изумлённой Сюэ Цяо.

Увидь он себя со стороны, не поверил бы, что способен на такое: прежде ему не случалось бороться врукопашную даже во сне! Этим движениям когда-то учил его наставник Хон, заставляя повторять до изнеможения почти каждый день. Цин Юйчэн иногда вспоминал их — глава хоть и не запрещал упражнения, но в них не поощрял, считая, что благородному юноше не пристало тратить время на такие занятия. Теперь же немногие усвоенные прежде навыки пригодились ему все и сразу, отчего Цин Юйчэн оказался в некотором замешательстве.

«Снова засада?..» — спросила Сюэ Цяо, с тревогой разглядывая Цин Юйчэна: к счастью, тот был невредим.

«Почти», — ответил юноша, попросил её отвернуться и быстро переоделся. Девушка тем временем подобрала и пристроила на место у камня черепа; те, казалось, с любопытством наблюдали за Цин Юйчэном.

Переодевание на этот раз далось ему легче, хоть руки дрожали от волнения. Закончив обмотки, он кашлянул, приглашая Сюэ Цяо обернуться. Она осмотрела его, поправила ворот и пояс — и тяжело вздохнула при виде курильницы в его руке.

Сердечно заверив её, что поторопится, Цин Юйчэн спрятал курильницу на груди, ползком вернулся в кусты на горе Яньси и замер: прямо над ним у перил беседовали почтенный Распорядитель Ван, чей голос был ему хорошо знаком, и кто-то неизвестный.

«Что ж, пожалуй, этому старику стоит поразмыслить», — донёсся до Цин Юйчэна голос почтенного Распорядителя Снежного дворца. Зная Ван Цзусина, юноша понял: это отказ, уговоры бесполезны. Но незнакомец не унимался: «Если Пробуждающие прислушаются к мудрому мнению преждерождённого Вана, в Огненном Пределе не заметят перемен».

«Да, да…» — Цин Юйчэн будто наяву увидел почтенного Распорядителя, качающего седой головой. Ему показалось, что кто-то наблюдает за ним. Он медленно обернулся и заметил в переплетении узловатых ветвей замершую птичку. Видно, пока он переодевался, она вернулась на яйца в маленьком гнезде и совершенно не ожидала, что в её кустах вдруг появится незваный гость. Тем временем чужак попрощался, и старик проводил его: «Идите впереди, прошу…»

«Явиться перед ним? — Цин Юйчэн коснулся пайцзы, спрятанной на груди. — И что сказать? Как я объясню своё намерение похитить Гу Чжунлана?»

Его размышления были прерваны журчанием: что-то полилось сверху в заросли; Цин Юйчэн отпрянул прочь, спугнув птицу, та с криком заметалась и вылетела, хлопая крыльями, а почтенный Распорядитель, помочившись, оправил одежду и настороженно спросил: «Кто здесь?»

Цин Юйчэн замер, вжимаясь в скалу. Не дыша, он дождался, пока Ван Цзусин подобрал посох и направил почтенные стопы ко входу в павильон. Убедившись, что он отошёл достаточно далеко, юноша перелез через ограждение и с курильницей в руках прокрался следом, стараясь попадать в такт старческих шагов. Приблизившись к дверям, седой заклинатель вдруг развернулся и уставился на Цин Юйчэна белёсыми глазами. Пробуждающий застыл на месте, зная: с тех пор как бельма застили преждерождённому свет, Ван Цзусин различал только подвижные предметы.

С задумчивым «Хм…» Распорядитель отвернулся, стукнул посохом в дверь павильона, подождал, пока стража откроет, и вошёл — а следом за ним, почтительно склонившись, просочился внутрь Цин Юйчэн.

Пайцза и впрямь отводила глаза: оба охранника безразлично признали в нём кого-то из прислуги. Да и старший ученик Хэ, когда выбежал к ним, долго не мог объяснить, чего хочет, — его неразборчивые выкрики привели к большей путанице, и прошло немало времени, прежде чем выяснилось, кого надо искать. Только неприметного юноши с курильницей и Гу Мэнцзюня как не бывало.

На удивление скоро весть о переполохе в расположении гостей из Огненного Предела достигла главы Яньси: по приказу встревоженного хозяина оружейников со свитой переместили в дворцовые покои поблизости от его собственных, павильон был обследован, а охрана допрошена поодиночке в присутствии главы Бай Юйчэна.

Наибольшее подозрение вызвал поднявший тревогу старший ученик: он путался в показаниях, не смог объяснить, где молодой господин Гу, куда из его покоев пропала тяжёлая, украшенная перламутром скамья и откуда взялись окровавленные тряпки под его окном и под кроватью. Когда он зарыдал и потерял сознание, допрос пришлось отложить. Позже его напоили успокаивающими отварами и заперли отдельно под присмотром врачей и Пробуждающего Мо. Глава Огненного Предела заверил, что ни в чём не винит хозяев, и гости вернулись к празднованию.

Тот, кто знал о непростых отношениях между обителями, не удивился бы, что двое заклинателей Цюйлю, узнав о поисках юноши с курильницей, сообщили об утренней встрече с ним только своему главе. Впрочем, что таковой юноша направлялся в Павильон Высоких Снегов, почему-то не донесли и заклинатели Шуйинь. Так благодаря несогласию между двенадцатью даосскими Вершинами Цин Юйчэна не опознали.

Примечания

[1] Чжан — 丈 — мера длины, равная 231 см.

Семнадцатая глава

Цин Юйчэн исполняет обещанное, отчего чуть не встретила свой конец наместница трона Преисподней.

Когда тяжеленная скамья с полуголым Гу Чжунланом провалилась в Преисподнюю, ловить её пришлось Сюэ Цяо: хрупкая красавица широко раскинула руки — и приняла в объятия крепко сложенного заклинателя. Прыгни следом Цзюнь-гэ, она бы запросто удержала и его — такая сила передалась ей по договору от демона.

Цин Юйчэн, не веря глазам, выронил пайцзу и поспешил на помощь: «Держу-держу!» Вместе они опустили скамью на землю и, переглянувшись, в четыре руки одели оглушённого Преисподней Гу Чжунлана в грязную одежду: не отправлять же его в Поднебесную в позорном виде...

«Поспешите, — торопила Цин Юйчэна красавица. — Ему нельзя здесь задерживаться! Где ваша пайцза?» Цин Юйчэн принялся искать под ногами.

«Пусть господин призовёт её вот так», — Сюэ Цяо бросила свою пайцзу под ноги, вытянула перед собой руку. «Вернись!» — приказала она, и пайцза послушно взлетела и легла в её ладонь. Цин Юйчэн повторил за наставницей — поймал свою пайцзу в воздухе и взмахнул ею, открывая прореху между мирами.

В следующее мгновение Сюэ Цяо подхватила Гу Чжунлана на руки — и с размаху метнула в потрясённого даожэна Гу; младший близнец впечатался в грудь брата, сбил его с ног, и оба заклинателя рухнули на пол. Прежде чем прореха захлопнулась, Цин Юйчэн успел услышать визг барышни Сюнь.

Пока Пробуждающий подбирал приличные случаю слова, Сюэ Цяо открыла проход своей пайцзой и велела следовать за собой.

Увидев курильницу в руках благородного дознавателя, она решила, что заклинатели как-то нашли сундук с вещами, через которые она насылала проклятия. Сундук она прятала недалеко от города в пещере, путь в которую был залит водой. Место было надёжнее не придумаешь и досталось ей от прежнего слуги демона. И всё же, идущим по следу заклинателям пещера могла быть доступна.

То, что курильница подменная, Сюэ Цяо поняла, уже показав дознавателю пайцзу, но совершенно ни о чём не жалела. И даже знай она о последствиях своих действий для Трёх миров, лишь рассмеялась бы — и поступила бы точно так же.

…Разве что поцеловала бы Цин Юйчэна перед тем как открыть сундук.

«Настал черёд молодого господина выполнить обещанное», — сказала она и постучала ногтями по лакированной крышке. Сундук распахнулся: поверх лежала знакомая курильница. Сюэ Цяо взяла её дрожащими руками и положила перед собой. Крышка звякнула, а Цин Юйчэн ощутил исходящий от курильницы холод. Несомненно, такой же холод он чувствовал в спальне сына Цзинь Фулу. Пайцза за пазухой Побуждающего стала тяжелее, а ноги словно приросли к земле, не давая подойти ближе.

«Что… от меня требуется?» — проговорил он, изо всех сил сопротивляясь желанию немедленно сбежать.

***

После полудня градоначальник уединился в приёмной и осторожно вскрыл порученные его заботам письма. В них не было ничего опасного: в одном уполномоченный дознаватель извещал почтенного Распорядителя Вана, что прибыл в город, доволен приёмом и приступил к порученным делам, остальные предназначались родителям учеников и заказчикам.

Вернув письма в ящик, градоначальник велел отправить почту и предался размышлениям.

Кресло почему-то оказалось неудобным. Младший писарь принёс подушку под поясницу, неловко пристраивал её и так и эдак, но тем лишь навлёк на себя господский гнев. Прогнав подчинённого, градоначальник принялся ходить по приёмной, преследуемый тревогами.

Ох, неспроста всё это! Видно, кто-то наверху — градоначальник мрачно воззрился на расписной потолок — наверху кто-то намерен использовать недовольство аптекарей в дурных целях. Не иначе, задумали недоброе против всего клана Сюэ[1]... Но у градоначальника есть покровители, да, о нём есть кому позаботиться!

В Столице он на хорошем счету: налогов собирает не меньше, чем прежний градоправитель, отправляет в срок — и с подарками!. В Огненный Предел градоначальник не поднимался, зато его люди знали мастеров-кузнецов, и в отношениях с оружейниками он следовал разумным советам скупщиков, о чём ни разу не пожалел. Вот и двое прибывших по особому распоряжению любезных молодых господ одно дело ему предъявили, насчёт другого обходительно предостерегли — и даже отказались погостить, чтобы цензорат не заподозрил его в незаконном сближении с даосскими кланами …

Градоначальник решительно хлопнул ладонью по столу и уселся в кресло. Эти двое из Огненного Предела — дознаватель Фа и даожэн Гу — вчера посетили кладбище, дом господина Цзиня, Зелёный Терем и участок. Они заплатили немалый штраф за дочку аптекаря Сюнь, доставили девушку к родне и заночевали в гостях. Слежке за собой не препятствовали. С утра даожэн пешком и без меча отправился на базар, где соглядатаи его потеряли. Затем он — или очень похожий на него человек — сорвал обыск в гостинице. Вот уж, казалось, можно было всё сделать по-тихому — но получилось неуместно и при неясных обстоятельствах… Также никто не видел, чтобы он возвращался, но двое заклинателей в предоставленной им повозке вновь отправились в дом Цзиня, где даожэн Гу собрался провести ритуал.

О приготовлениях к ритуалу супруга Цзинь Фулу с самого утра сообщила супруге градоначальника, сопроводив письмо множеством благодарностей. И жена во время прогулки передала градоначальнику и благодарности, и подготовленное отказное: мол, пусть сам занимается расторжением помолвки, раз поддерживает в Цзинях ложные надежды.

«Наше счастье, что письмо от сватьи пришло раньше, чем эта раба[2] успела отнести отказ, — хороша бы я была в её глазах! — негодовала супруга. — Если одна рука даёт, а другая отнимает, уж позвольте, эта нерасторопная в стороне постоит!»

Она с детства дружила с супругой господина Цзиня и хотела с ней породниться. Неудивительно, что отказное письмо стоило ей немалых сил и слёз, пусть даже этот шаг был и разумным, и своевременным. Загладить вину перед женой в досадном недоразумении недёшево обойдётся…

Из письма следовало, что о ритуале заклинатели договорились ещё вчера при почтенном Цзишен-гуне. Непонятно, почему, зная об этом, аптекарь поспешил из поместья Цзиней не к градоначальнику за разъяснениями — как поступил бы всякий на его месте, — а как ни в чём не бывало в Зелёный Терем! Как будто предпочёл будущему свату певичку…

Градоначальник поскрёб длинным ногтем столешницу, вынул из лакового короба найденную на полу жалобу аптекарей и перечёл её.

«Заклинатели предупредили меня о деле Цзишен-гуна и отправились к Цзиням уж не для того ли, чтобы предотвратить расторжение помолвки и уберечь меня от беды? Цзиням они сообщили о проклятии и вознамерились искать его источник, а после ночевали в доме разорившихся аптекарей…»

Градоначальник осторожно положил перед собой жалобу. «Если Цзишен-гун воплощённый Шень Нун[3], почему во рту горчит у меня?» — подумал он и решительно вызвал старшего писаря.

Учесть. Пока без печати, да.

Немногим позже послышался топот, и вбежал писарь, всё ещё с жалобой в руке: «Почтенные даожэн Гу и дознаватель Фа изволили пожаловать, с ними господин Цзинь, — сообщил он. — Принять просят!»

«Ну вот, началось…» — подумал градоначальник и сказал: «Пригласи их — и передай хозяйке, пусть барышня поскорее сладости несёт!»

Когда господа вошли, градоправитель улыбнулся им и отложил в сторону кисть: «Приветствую! Прошу, располагайтесь…» Он сделал знак дочери, чтобы та внесла угощение, и собирался спросить об успехах в делах…

Вдруг раздался ужасный вопль: дознаватель Фа взмыл под самый потолок, как если б его схватила чья-то огромная невидимая рука. Он завис в воздухе, изогнувшись в крике, а потом рухнул на пол и остался лежать, вздрагивая, словно осенний лист на ветру.

***

Беззвёздное небо Преисподней никогда не бывало тёмным; его багровые облака вытканы золотистым светом. Воздух под ними сияет, оттого кажется, что небосвод плывёт над землёй на сотнях янтарных столпов — или движется сквозь мироздание, словно через многоколонный зал.

Проклятие обрушилось на дочь Поверженного князя демонов, наместницу Проклятого трона. Адская кобыла демоницы споткнулась на высоте, захромала, разрывая багровую парчу облаков, — и помчалась вниз. Всадница сползла со спины чудовища, повиснув на поводьях из волос отцеубийц: чья-то сила сдавила демоницу так, что алмазные кости показались сквозь золотистую плоть и синюю кожу, и густая драгоценная кровь полилась из ран. Оглушённая болью адская кобыла собиралась мчать дальше — но, едва коснувшись земли, передние ноги её подломились, она рухнула — и развеялась чёрным туманом.

Наместница Преисподней осталась лежать под красно-золотым небом, истекая кровью на бесплодной земле. Немногие из первородных достаточно сильны, чтобы сразить её даже исподтишка, — и беззаконны настолько, чтобы нарушить перемирие. Рваные раны пылали болью по всему телу, но сильнее всего — в сочленениях алмазных костей. Локоть левой руки вывернулся, и кости сустава торчали наружу.

Демоница вытянула вверх уцелевшую правую руку в чёрной чешуе почти до самого плеча, сомкнула железные пальцы в кулак. В её руке появилось копьё; мгновенно проклятие истончилось и лопнуло, рассыпаясь горючими обрывками. Тело демоницы свело судорогой: мышцы срастались, суставы соединялись, золотые раны затягивались. Она положила копьё рядом, перевернулась на бок и приподнялась на чёрном локте. Под ней везде, где почва впитала первородную кровь, проросли золотые травы, побеги покрылись вьющейся листвой, налились бутонами.

Наместница Проклятого трона, уязвимая, обессиленная, осторожно опустилась на цветущее ложе и, пока исцелялось истерзанное проклятием тело, смотрела меж стеблей, как по голодной равнине плывут столпы янтарного света.

Первородные предки князей демонов пришли в уже бесплодный мир: эти земли недолго цвели, прежде чем порождённые глубинным огнём голодные твари опустошили Преисподнюю. Демоны победили, подчинили и съели рождённых огнём тварей, а когда тех почти не осталось, одержимые извечным голодом, принялись истреблять себе подобных.

«И там, где проливалась их кровь, процветала земля…»

Демоница сорвала резной по краю лист, размяла железными пальцами: «Заплатишь мне за всё… дядя».

Она представила, как взрезает ему тёмное горло, сливает кровь в бронзовый котёл — и коснулась кончиком языка острых зубов. Давнюю вражду между отцом, Поверженным князем демонов, и его братом, Вторым князем Преисподней Теюань Цзюнем [ 铁渊君], она унаследовала с правом на Проклятый трон. Узнав хозяина проклятия прежде, чем оно выцвело и сгорело, демоница восхитилась его бесстыдным коварством.

Её сородичи по праву считали людей существами низшими, выделяя среди смертных тех, кто соглашался служить или решался противостоять. Через пайцзы правители Преисподней распространяли влияние за пределы Нижнего мира — потому, связывая демона и смертного договором, пайцза не только давала человеку силу насылать проклятия, но и отводила проклятия от него, направляя на первородного. Для демонов человек с пайцзой неприкосновенен, а нападение на него равнозначно объявлению войны. Дядя не впервой пытался её убить, но в этот раз его не остановили ни перемирие, ни древние законы чести.

В миг, когда смертный заключил договор, первородная демоница узнала о нём больше, чем знал он сам. Видно, пайцзу смертный получил случайно, научился у кого-то ходить между мирами — и не спешил явиться перед той, чьей силой пользовался.

Зная, кто по ту сторону пайцзы, она решила сперва посоветоваться с отцом — всё же Огненным Пределом занимался его слуга, — но не успела. Именное проклятие, многократно усиленное ненавистью тысячелетней вражды, поразило её через пайцзу. И, без сомнения, убило бы, если б не могущественное оружие, сращённое с демоническим телом.

Осознать, что произошло это по воле смертных из-за череды случайных совпадений, демонице не позволяло не только высокомерие первородных. Её полное имя, запретное в трёх мирах, послужило проводником силы проклятия, которая выжгла связь между ней и человеком: та зарубцевалась в пространстве и времени тугим шрамом.

И демоница напрочь забыла, кто по ту сторону, не помнила, о чём хотела спросить Поверженного князя, и только на краю сознания ощущала биение смертного сердца: человек с её пайцзой ускользал, юркий и колючий, словно ядовитая рыбка.

Именное проклятие не исчезает бесследно; пайцза с печатью проклятия в глазах князей Преисподней — достойная причина для ответного, сколько угодно подлого удара. «Я загоню, настигну и убью тебя, дядя, разделаю и подам на праздничном пиру», — усмехнулась демоница с голодной нежностью.

Её позолоченное первородной кровью тело стало непривычно тяжёлым, непослушным; веки, смыкаясь, обжигали глаза. Демоница легла на спину, прижав к груди и оплетя ногами тёплое древко копья.

Она уже спала однажды — после сражения, в котором убила брата, — и сразу поняла, что с ней: демоны неутомимы и редко нуждаются во сне, но заживление тяжёлых ран дорого ей обошлось. Каменистая почва вокруг процветшей земли дрогнула и вздыбилась, перекидываясь через демоницу и укрывая, словно створка жемчужницы, под сонный шёпот: «А голову… голову твою отрежу… вскрою и поднесу… отцу…»

***

Время в Преисподней течёт медленнее, чем в Срединном мире. Очень незадолго до того, как владычица Преисподней сверзилась с облаков, Цин Юйчэна встретили в воротах аптеки братья Сюнь и рассказали о неожиданном появлении второго заклинателя Гу. «Весь изрезанный, избитый», — сообщили они и добавили поспешно: «Мы ни при чём!»

«А как… — Цин Юйчэн запнулся, подбирая слова. — Как себя чувствует первый молодой господин?»

«Удивительно лучше!»

Пробуждающий вёл себя как ни в чём не бывало: он переоделся в одежды цвета цин и пришёл проведать близнецов. Гу Мэнцзюнь места себе не находил от стыда и тревоги, попутно сочиняя подходящие объяснения, но стоило Цин Юйчэну появиться в дверях, забыл всё, что хотел сказать: в равной степени от радости, что видит его живым, — и от желания никогда ему на глаза не показываться.

«Господин Фа! — Сюнь Чжисюань в изумлении указывала на перебинтованного Гу Чжунлана, спящего на кровати, где недавно лежал его брат. — Вы не поверите этой…»

«Отчего же не поверю? — спросил Цин Юйчэн, глядя на даожэна Гу. — Хоть мы и не знакомы, на кровати, должно быть, второй молодой господин. Я слышал, они близнецы». Он поклонился барышне Сюнь: «Прошу позаботиться о его здоровье, пока мы с его старшим братом занимаемся делами в городе». С этими словами дознаватель Фа протянул даожэну Гу некрашеную одежду и шляпу.

«Этот заклинатель полагает, что похищение его брата из Яньси обошлось дорогой ценой», — проговорил даожэн, переодеваясь в соседней комнате, куда они удалились, чтобы не мешать лекарям.

«Этот дознаватель полагает, что с лихвой задолжал наследнику», — ответил Цин Юйчэн, без малейшего смущения разглядывая его и отмечая, как быстро восстановилось от повреждений тело заклинателя. Синяки пожелтели, раны затянулись — скоро от них не останется и следа. Он невольно взглянул на свои руки; расскажи он, как ползал по скалам Яньси, тоже никто не поверит. С другой стороны, навряд ли заклинатель примется расспрашивать его сейчас, что да как, — а после будет не до того…

«Нас ждут в поместье Цзинь, — сказал Цин Юйчэн тихо, протягивая ему курильницу. — Согласится ли даожэн Гу изобразить ритуал?»

Сидя в повозке напротив Пробуждающего, Гу Мэнцзюнь молча смотрел в окно. Сил на ритуал ему и впрямь не хватало. Своим предложением Цин Юйчэн спас его от потери лица: иначе пришлось бы искать заклинателя, договариваться, влезать в долги… С виду он был совершенно спокоен; в новых обстоятельствах это давалось непросто.

«Он договорился с демонопоклонниками, и те выкрали Чжун-эра из обители Яньси. На каких условиях? И… неужели уговорил их перенести именное проклятие? На кого? — заклинатель коротко глянул на Цин Юйчэна и тут же отвёл взгляд. — Нет, ну не на себя же…»

Сам Гу Мэнцзюнь на такое мог пойти разве только ради спасения матушки… И та бы не позволила: по коварной близнецовой связи проклятие разом лишило бы её обоих сыновей. Но и Цин Юйчэн, Последний Пробуждающий с особым поручением главы Огненного Предела, пожертвовать собой никак не мог…

Тут Гу Мэнцзюнь подумал, что о Пробуждающих толком ничего не известно: как они, не будучи заклинателями, договариваются с духами? Не совершенствуясь, чему они обязаны своей неувядающей молодостью, сравнимой с бессмертием? По слухам, Гром в Ясном Небе прожил больше сотни лет и убивал прикосновением…

Понять, что задумал Цин Юйчэн, было совершенно невозможно: он смотрел в щёлку полога повозки, задумчивый и как будто печальный. В ладони он держал нефритовую поясную подвеску — знак Девятого князя Огненного Предела, — и то и дело касался жемчужины цвета цин в лапах резного дракона. Знай он ход рассуждений даожэна Гу, ему было бы намного легче, но его устраивало и то, что заклинатель молчал. Если бы Гу Мэнцзюнь мог прочесть его мысли, должно быть, удивился бы, узнав знакомые стихи:

…И нету теплого платья

от стужи меня защитить,

боюсь умереть внезапно,

не дождавшись прихода весны... [4]

Изобразить ритуал было нетрудно; когда Гу Мэнцзюнь закончил, Цин Юйчэн объявил, что они едут в градоуправление. Ему было всё труднее скрывать волнение, и заклинатель, заметив это, попытался спросить, но Цин Юйчэн взмахом руки остановил его: «Позже».

О том, что произошло позже, Гу Мэнцзюнь сохранил смутные воспоминания — и возвращаться к ним не желал совершенно. Цин Юйчэн же, напротив, запомнил всё в малейших подробностях.

К событиям в приёмной градоначальника он оказался не готов, хотя добровольно принятое проклятие коснулось его вскользь: несколько мгновений он ощущал себя в потоке хищной, смертельно опасной силы. Его дух словно покинул тело, и Цин Юйчэн со стороны наблюдал, как мощь демонического проклятия подняла фигурку в одеждах цвета цин под самый потолок — и уронила на пол, когда её поток исчез по ту сторону пайцзы.

На миг Цин Юйчэну показалось: внизу вовсе не деревянный пол, а бесплодная сухая земля Преисподней, над которой мерцали багровые небеса. Эхом донёсся до него яростный, полный боли крик — «Как если б живьём крошились кости…» — от одного лишь воспоминания об этом внутренности шевелились и желудок пытался сбежать через горло.

Примечания

[1] Имена певички Сюэ Цяо и градоначальника Сюэ слишком схожи, чтобы упоминать их в одной главе так часто, как требует повествование. Так то «雪» (xuě) и «薛» (Xuē) даже не омофоны, поскольку по-китайски звучат в разных тонах, но русская транслитерация различия съедает.

[2] Раба — уничижительное именование жены в обращении к мужу.

[3] Шень Нун — бог, некогда испробовавший все растения, чтобы определить лечебные; покровитель аптекарей.

[4] Сун Юй (宋玉), «Девять рассуждений» (九辩) в пер. Кравцовой М.Е.

Восемнадцатая глава

Цин Юйчэн беспокоит уважаемых людей и первородных демонов. Неудачливый охотник опасается стать добычей.

Загремел об пол поднос; градоначальник обернулся на звук и увидел, как без чувств упала в дверях его дочь — супруга едва успела подхватить её. Он же покрылся холодным потом, попытался вдохнуть — но не сразу смог из-за тяжести в груди. Затуманенным взглядом посмотрел он на распластанного перед ним уполномоченного дознавателя Фа, на потрясённого даожэна Гу и наконец на господина Цзиня: тот скорчился в углу, обеими руками держа перед собой жёлтый талисман. За их спинами в дверях замерли, разинув рты, слуги и чиновники градоуправления. Ему показалось, прошло немало времени, прежде чем кто-то закричал: «Врача!»

«Доставьте Цзишен-гуна!» — сипло приказал градоначальник.

«Зовите барышню Сюнь!» — кричал Гу Мэнцзюнь, тычками пальцев в точки расслабляя сведённое судорогой тело Цин Юйчэна.

«Всё так же, как в прошлый раз… Как в прошлый раз…» — тихо выл господин Цзинь, бочком продвигаясь к выходу из комнаты.

«Что — как в прошлый раз?!» — шагнул к нему градоначальник.

«То же, что и с моим сыном», — ответил купец, отмахиваясь от свата талисманом, и вдруг зажал руками уши — ведь господин дознаватель закричал и забился в руках даожэна Гу.

«Что делать?.. Что делать?» — от крика у градоначальника звенело в ушах. Такое несчастье в его доме! Как объясниться с главой Огненного Предела? Что сообщить в Столицу? И удался ли ритуал заклинателям?..

Он услышал топот сапог и звон оружия со двора — писцы и делопроизводители немедленно исчезли, а в приёмную размашистым шагом вошёл десятник Чжу. За ним двое стражников вели почтенного аптекаря Линя в окровавленной одежде, серого от страха. В дверях при виде бесчувственного дознавателя Цзишен-гун отшатнулся и упёрся в пол ногами, но стражники приподняли его и занесли внутрь.

«Аптекарь Линь! — воскликнул градоначальник. — Помогите дознавателю Фа немедленно!»

«Я не могу!» — воскликнул Цзишен-гун.

«А кто может?!» — рявкнул на него Чжу И так, что градоначальник вздрогнул.

«Та ведьма Сюэ Цяо!» — ответил аптекарь.

«И потому ты её зарезал?» — вкрадчиво спросил десятник Чжу.

За дверью кто-то ахнул. Градоначальник, даожэн Гу и господин Цзинь — все воззрились на аптекаря.

Линь Цзишена взяли с поличным во время покушения на Сюэ Цяо. Бдительная стража немедленно задержала его и по распоряжению десятника Чжу доставила к градоначальнику.

Тот опомнился первым: постучал по столешнице костяшками пальцев и, превозмогая слабость, исполненный достоинства вернулся в кресло.

«Что, насмерть зарезал?» — спросил он Чжу И.

Десятник доложил: «Этот нерадивый не проверял, но женщина вся в крови», — и добавил: «Прошу разрешения на обыск в аптеке и доме Линя».

«Дозволяю, — махнул рукой градоначальник. — И уведите… его».

«Пощадите невиновного! — вопил Линь Цзишен, повисая на руках стражников. — Это всё гнусная шлюха Сюэ Цяо!» — но его уже выволокли из градоуправления под одобрительные крики.

«Перенесите господина Фа в покои», — распорядился градоначальник, и они с господином Цзинем проводили даожэна Гу с дознавателем на руках через внутренний двор во дворец.

***

Тогда невидимый и невесомый, исторгнутый проклятием из тела Цин Юйчэн проследовал за даожэном Гу: обмякший, без кровинки в лице юноша на его руках казался сломанной погребальной куклой. Некоторое время Пробуждающий наблюдал, как Гу Мэнцзюнь в ожидании барышни Сюнь пытался сохранить жизнь в его бесчувственном теле — представить страшно, что ждало клан Гу, скончайся последний Пробуждающий на руках наследника! — но вдруг оказался в родной тёплой темноте и едва удержался от того, чтобы открыть глаза.

Гу Мэнцзюнь не увидел, как дрогнули веки Цин Юйчэна, — он обернулся на звук быстрых шагов: в покои вошла Сюнь Чжисюань. Без лишних слов она поставила на пол лакированный ящик, проверила пульсы больного, достала из ящика лекарство, ловко разжала челюсти Цин Юйчэна и заставила проглотить пилюлю.

«Сразу поняла, что я в сознании». — Цин Юйчэн открыл глаза, сообразив, что притворяться глупо, а Гу Мэнцзюнь открыл рот, чтобы возблагодарить Небеса, — и получил вторую пилюлю: «Этой бездарной лекарке не удалось убедить даожэна Гу не напрягаться?»

Оба сморщились от невыносимой горечи, языки их будто занемели: похоже, лекарство было дорогим.

«Мне лучше, — коротко предупредил возможные расспросы Цин Юйчэн. — Помощь врача нужна в поместье Цзинь…»

С трудом выпроводив лекарку, Гу Мэнцзюнь вернулся к Пробуждающему и спросил: «Молодой господин Цзинь… здоров?»

«Он… скоро поправится», — прошептал Цин Юйчэн, закрывая глаза, чтобы не видеть даожэна Гу, нащупал на поясе подвеску и спросил: «Когда мы сможем уехать отсюда?»

***

За то время, пока наместница Проклятого трона спала под холмом, вокруг её укрытия процвёл сад. Он привлёк стайку низших демонов — разбуженная их суетой, первородная затаилась в ожидании добычи покрупнее. Нужно было пропитать золотой кровью уздечку демонической кобылы: явиться в Каменную твердыню пешком означало покрыть себя позором. Кобыла же и доставит хозяйку на место, и защитит в пути. Есть разница, доберётся ли она к воротам Твердыни на своих двоих — или величественно сойдёт с крупа хищной твари…

Не было глаз, чтобы видеть, ни ушей, чтобы слышать, ни языка, чтобы поведать о временах разделения Небес, Земли и Преисподней, когда всё легкое и тёплое поднималось, а всё тяжёлое и холодное опускалось. Тяжёлая и холодная Преисподняя уплотнялась под давлением верхних миров, пока в её глубинах не вспыхнул огонь. Он породил глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, и однажды по воле Праматери под багровыми облаками зазвучали голоса первородных.

Глубинный огонь Преисподней продолжал время от времени порождать чудовищ, те выходили кормиться на поверхность, пожирали мелких демонов и менее удачливых сородичей. Охота на них была одной из редких и дорогих забав при дворах Десяти князей. Демоница ждала, когда те твари почуют процветшую землю, — и надеялась, что это будут не самые лютые из них.

Наконец земля под ней дрогнула.

Тварь скользила в толще скал, в тёмных глубоких водах; ведомая неутолимым голодом, она издалека почуяла в глубинных потоках аромат кровавого сада. Когда запах стал нестерпим, чудовище попыталось хребтом вскрыть скальный слой над собой — но древний плотный камень не поддался.

Демоница чувствовала, как тварь ворочается в глубине в поисках продушины, через которую под землю просочился запах демонической крови. В охотничьих угодьях было достаточно выходов из-под земли наружу, но не здесь. Мелкие демоны насторожились и притихли. Поодаль от укрытия послышались глухие удары: тварь призывала глубинный огонь.

Охотница сомкнула на древке копья чёрные железные пальцы: «Ну же, выходи…»

Скалистое основание задрожало, пошло волнами, демоны с визгом бросились врассыпную, а в небо вырвался столб кипящей воды и пара — такой высокий, что его увидели дозорные пограничники Второго и Третьего княжеств и с двух сторон издалека помчались к нему.

Издалека заметив один другого, они остановились; под ступнями обоих демонов клубилась тьма, оба были вооружены саблями; они вовсе не собирались приближаться, но и уходить не спешили. Тот, кто первым сообщит об увиденном своему господину, получит награду — но прежде нужно удостовериться, что тварь выбралась из-под земли целиком. Вернуться она сможет только в остывшие воды, а пока будет на поверхности, её возможно поймать.

Тварь расширила пробитый проход: сперва в нём появилась широкая безглазая голова, а после, цепляясь лапами за скалу, чудовище выползло наружу. Твёрдой шкурой тварь когда-то обросла от соприкосновения с холодной водой; горячие глубинные воды размягчили её, лишив защиты — но оно того стоило. Первородное чудовище принялось вытягивать жизнь из напоенной кровью земли; от его прикосновения растения выцветали, каменели и рассыпались в прах.

Дозорные немедленно развернулись и помчались прочь — а демоница выскользнула из каменного убежища и затаилась.

Ей не раз приходилось загонять тварей более древних и грозных. Демоны похвалялись удалью, выходя против огнерождённых зверей почти безоружными. Правда, у них имелись алмазные когти на руках и ногах, и зрением демоны обладали отменным, в отличие от слепых глубинных чудовищ, — но даже первородным князьям случалось становиться добычей.

Без Чёрного копья она не решилась бы на охоту.

«Не будь у меня копья, я б давно истекла кровью и сдохла, а тварь обглодала бы мои кости», — подумала демоница. Прятаться не было нужды: сад был наполнен её запахом, и слепая тварь её не замечала, пока она не двигалась и не шумела.

У демоницы был только один удар.

Облик демонов ужасал смертных, а первородные порождения бездны ужасали демонов. По мере приближения твари охотнице было всё труднее не шевелиться. Она вжалась в землю затылком, спиной, шипастыми пятками и локтями — внутренности её трепетали, и стоило немалых усилий замедлить биение двух сердец.

Её хищный разум не желал становиться жертвой и принуждал тело к бегству. Он по капле цедил тягучее время Преисподней: позолоченные облака словно вмёрзли в небосвод.

«Один удар», — снова подумала демоница и перехватила древко поближе к тяжёлому наконечнику.

Облака оттаяли и поползли в вышине, складываясь в узоры. Сперва на неё упала тень — сердца пропустили удар, — потом сверху надвинулась и затмила небеса огромная, размером с демоницу, голова: тварь заносила лапу, чтобы шагнуть. Процветшая золотой кровью земля вздыбилась и вытолкнула охотницу, копьё вырвалось из железных пальцев вверх, пронзило мягкую плоть под челюстью чудовища и с хрустом пробило его череп насквозь под крик «Чжао Ван [肇妄]!»

…Пусть некому было приветствовать её безупречный удар, никогда прежде собственное имя, давно ставшее боевым кличем демонов Первого княжества, не звучало слаще...

***

«Говорите, с дознавателем Фа произошло то же, что и с молодым господином Цзинем?» — осторожно спросил градоначальник, когда они с Цзинем Фулу вернулись в приёмную.

«Именно так, — утирая глаза рукавом, отвечал купец. — И эти десять дней он был жив только благодаря лекарствам Цзишен-гуна…»

«Ну, десять-то дней я аптекарю дам, — подумал градоначальник мрачно. — Но кто даст мне десять дней?..»

Что, если Линь Цзишен решит его подставить и дознаватель из Огненного Предела умрёт в его доме? Замять такое дело будет стоить состояние! Градоначальник велел подать угощение и — уже шёпотом — приказал склонившемуся к нему делопроизводителю оттиснуть печать на отметке о приёме жалобы на аптекаря. Он остался наедине с гостем: обессиленный переживаниями, бесподобно богатый Цзинь Фулу, сидя в кресле, обмахивался даосскими талисманами.

«Известно ли почтенному господину Цзиню, — осторожно привлёк его внимание градоначальник, — о чём желал поговорить с нами дознаватель Фа?»

Цзинь Фулу вздохнул: «Этому встревоженному отцу известно лишь, что заклинатель Гу совершил ритуал и как будто обнаружил местонахождение предмета, через который злоумышленник проклял нашего сына. В великом смущении они с господином дознавателем Фа поспешили сюда, а недостойный устремился за ними так скоро, что нагнал в дверях…»

«Так значит, они ничего не сказали?» — уточнил градоначальник.

«Совершенно ничего, — купец всхлипнул. — Но что теперь, дорогой сват?»

«Судьба молодого господина Цзиня в руках этих благородных господ; теперь, когда один из них сражён тем же недугом, разве второй не сделает всё возможное, чтобы спасти товарища, а с ним — и другого больного?»

«Признаться, некоторое время назад до нас дошли слухи о том, что дело идёт к отказному письму… — сказал Цзинь Фулу, так и не услышав от градоначальника ответного обращения к себе как к родственнику. — Но этот скорбящий отец ни мгновения не сомневался в расположении к нему почтенного градоначальника…»

Тут внесли сладкие фрукты и кувшин с разбавленным вином.

«Всё-таки как удачно жена придержала сегодня отказное!» — думал градоначальник, разливая напиток в серебряные стаканчики, но вслух сказал: «Браки поистине заключаются на Небесах, и не смертным спорить с Судьбой. Если она послала нам помощь, разве не должны мы принять её с благодарностью?»

«Драгоценный супруг!» — услышал он голос жены из боковой двери и невольно привстал с кресла. «И вы, дорогой сват! — Женщина вошла, протягивая к ним руки. — Какая новость, какая новость! Молодой господин Цзинь пришёл в себя и изволил поесть — только что сообщили!»

Всплеснув руками, Цзинь Фулу выкатился прочь из градоуправления.

***

Едва услышав о выходе твари, загонщики Третьего князя примчались вдесятером — по двое на адских лошадях, — снаряжённые манками и ловушками. Как могли они опоздать? Но опоздали.

Янтарный свет, преломляясь в расколотых алмазных костях, рассыпался по земле вокруг обглоданного скелета. Пар из ямы остывал и опадал росой, мешаясь с пеплом в жирную грязь.

Загонщики осмотрели то, что осталось от твари, досадуя на удачливость могучих соперников: охотничьи угодья Второго князя оказались ближе. Похоже, он сам изволил разделать добычу — череп твари был пробит одним ударом, а такое под силу только первородным Владыкам Преисподней. Найдя это достаточным оправданием возвращения с пустыми руками, они отправились восвояси — разминувшись со Вторым князем совсем ненадолго.

Известие о твари и впрямь застало Теюань Цзюня на охоте. Но он не торопился, зная, что чужой загонный отряд уступит ему добычу, если жизнь дорога. Издалека заметив скелет, он приказал свите рассредоточиться и обыскать холмы, а сам подъехал ближе.

Он не раз видел останки огнерождённых тварей. Эта была невелика, голодна и любопытна — в питомнике её откормили бы втрое… Объехав скелет, Второй князь на мгновение задержался у головы, присматриваясь, — вдруг двойные зрачки потемнели в трёх его очах, и в следующий миг алая демоническая кобыла под ним взвилась в воздух. Теюань Цзюнь в последний раз коротко глянул вниз, призвал свиту, и вся охота с ним во главе скрылась в облаках.

Всё время, пока Чжао Ван разделывала тушу, уздечка лежала в кровоточащей ране. Ударом копья охотница убила головной мозг твари, обездвижила её, но сохранила нетронутыми второй мозг и его связь с огромным сердцем. Демоница пожирала добычу живьём, сперва срезая плоть когтями, а войдя в силу — так же, как тварь иссушала кровавый сад, — поглощала одним прикосновением, оставляя алмазный скелет и серый пепел. Когда она закончила и призвала свою хищную кобылу, смертный приговор Второму князю был написан свежими золотыми шрамами по её тёмной коже.

Второй князь этого не застал, но пробоина в черепе твари сказала ему больше, чем хотелось бы охотнице.

Некоторые князья Преисподней действительно владели оружием, рассекающим алмаз. У буйного Третьего князя были парные боевые топоры из драконьего железа, закалённые в тяжёлых иньских водах. Только, прибудь он вместе с загонщиками, разве не забрал бы тварь с собой живьём? А если это был не он — с чего бы любому из Владык охотиться в чужих приграничных землях?

Невероятная догадка беспокоила Теюань Цзюня. Не впервые видел он такой след удара, но оружие, каким удар мог быть нанесён, уничтожено при нём в залог перемирия. И это он видел тоже: обоими глазами, с которыми родился, и третьим, вынутым из отцовской глазницы.

Чёрный меч, прозванный Губитель, давал Поверженному князю власть над глубинными водами и твердью: единым его взмахом Минюань Цзюнь воздвигал и сравнивал до основания горы, разверзал пропасти и создавал долины. Меч поднял к облакам могучие чёрные башни Каменной твердыни, а у её подножия — стены новой столицы Нижнего мира.

В битве с Небесами владыка Преисподней был повержен, а его меч утерян. В Нижнем мире началась очередная война за Проклятый трон, и демоны вновь ненадолго оставили смертных в покое. Только через двести лет взаимного истребления Второму князю удалось за спиной Чжао Ван сговориться с племянником.

Но Чжао Ван добыла отцовский меч, убила им брата и, хотя могла устроить побоище не меньшее, чем в своё время её отец, собрала выживших первородных и сказала: «Я более не желаю пролития золотой крови. Заключим перемирие в Бесплодных Землях, и пусть Проклятый трон получит тот, кто подчинит Срединный мир».

«С Чёрным мечом ты в преимуществе, — заметил Теюань Цзюнь, и прочие князья поддержали его. — Откажись от него — и, клянусь Праматерью, будет по-твоему». Чжао Ван согласилась. Вместе с девятью князьями она сошла в адскую Кузницу и при всех бросила меч в кипящую лаву.

Теюань Цзюнь видел, как Губитель погрузился в глубинный огонь. Может ли быть, что глаза его тогда обманули? Нет. Может ли быть, что глаза обманули его теперь?

Он направил алую демоническую кобылу вниз через облака к провалу Железной бездны, где в древнем дворце стоял недоступный ему Проклятый трон. Замелькали вокруг столпы янтарного света: в них его синяя кожа становилась чёрной, а волосы лиловыми и алыми, как недра Преисподней; свита устремилась за ним хвостом падающей звезды.

Девятнадцатая глава

Цин Юйчэн и братья Гу принимают в доме аптекаря нежданных гостей. Пробуждающий рассказывает даожэнам историю Сюэ Цяо.

До длинных теней[1] пользуясь гостеприимством градоначальника, Цин Юйчэн и Гу Мэнцзюнь получали последние известия о продвижении дела аптекаря Линя: подозреваемого поместили в участок, а дом его и аптеку обыскали. Вскоре десятник Чжу доставил в градоуправление подозрительный сундук, от которого ни у кого из домочадцев не было ключа. Взломав крышку, в нём кроме прочего нашли похищенную курильницу.

«Так вот почему Пробуждающий велел изобразить ритуал!» — понял Гу Мэнцзюнь.

«И как только Сюэ Цяо успела подкинуть ему сундук!» — восхитился про себя Цин Юйчэн.

«При чём тут Сюэ Цяо?» — раздражённо думал градоначальник, вовсе не желая портить отношения с хозяйкой Зелёного Терема.

Красавица, хоть и пострадала от нападения аптекаря, выжила; к ней немедленно приставили охрану. По настоянию даожэна Гу в Зелёном Тереме её пользовал почтенный Сюнь — он доложил, что жизнь танцовщицы вне опасности. После неё лекарь собирался ещё раз посетить поместье купца и проверить, хорошо ли выполняются назначения молодому господину Цзиню.

Не так-то просто притворяться недомогающим и слабым, когда переполнен жизненной силой! Первородная демоница по ту сторону пайцзы выдержала и превозмогла проклятие, её торжество над смертью передалось Цин Юйчэну. Ступни и ладони Пробуждающего покалывало сотнями невидимых иголочек; владей он даосскими умениями, уже сформировал бы ядро ци и приблизился к бессмертию наравне с главами обителей.

Изумлённый тем, как скоро оправился Цин Юйчэн, даожэн Гу то и дело подступался к нему с расспросами — на удачу, суета мешала их разговору. События развивались стремительно: не успели молодые господа вернуться в дом семейства Сюнь, как их посетил десятник Чжу и сообщил, что аптекарь Линь покончил с собой, размозжив голову о тюремную стену. Следствие без труда установило, что злоумышленник проклинал знатных и богатых горожан, насылая хвори, от которых после умело избавлял. Так, не без помощи демонов коварный аптекарь едва не сжил со свету сына Цзинь Фулу, чтобы самому породниться с градоначальником, — и даже посмел покуситься на дознавателя Фа, наслав на него ту же хворь! Хорошо, что при дознавателе был демоноборец Гу, иначе Линь Цзишен погубил бы и его.

Личные вещи горожан злодей выкупал у воров или выпрашивал у любовницы, танцовщицы Сюэ Цяо. Завладев рецептом средства для мужской силы и тем приворожив неприступную красавицу, чьей благосклонности искали многие знатные господа, коварный Линь стал вхож во все дома Линьцзы.

Но женщины непредсказуемы, ненасытны и капризны: недавно Сюэ Цяо дала ему от ворот поворот. Как ни старался, ни подарками, ни уговорами, ни ласками Цзишен-гун вернуть её не смог, в одночасье став для города посмешищем. В ярости он напал на красавицу и зарезал бы насмерть, если б не отважные стражи правопорядка, следившие за аптекарем по совету даожэна Гу и дознавателя Фа.

Чжу И рассказывал с таким мастерством, что, едва смолк, домочадцы и гости семейства Сюнь одобрительно застучали по столу и принялись восхищаться героями, а в особенности десятником Чжу, который своевременно позаботился об охране улиц.

Цин Юйчэн, знавший Сюэ Цяо лучше остальных, понял из рассказа чуть больше.

Обидев демонопоклонницу, Цзишен-гун себя погубил — бежать бы ему из города, спасая жизнь! Но он пристрастился к власти и не желал отказываться от неё. Увидев, как заклинатели из поместья купца направились в сторону градоуправления, аптекарь понял: вскоре стража явится в Зелёный Терем, где в комнате Сюэ Цяо найдут сундук с проклятой курильницей Цзиней. Зная, что мстительная шлюха сдаст его с потрохами, Цзишен-гун наперегонки со временем помчался к ней. Охранник не пустил его, но за горсть серебра подсказал, что Сюэ Цяо ушла прогуляться на рынок.

Не веря своей удаче, аптекарь бросился к торговым рядам, где и нашёл красавицу в окружении подруг. Оставалось подкараулить в толпе и прикончить её: за убийство певички он откупится, а за убийство ведьмы ему ещё и приплатят! Он прихватил тесак с ближнего прилавка и без промедления исполнил задуманное.

Договор с демоном не защищал от обычного оружия: истекая кровью, Сюэ Цяо упала как подкошенная. Аптекарь Линь ударил красавицу ножом пять раз, разрубив нежное тело до кости, прежде чем стражники его повязали. Рыдая от страха, подруги завернули Сюэ Цяо в халат, занесли её в лавку и оставили одну, в точности как она велела.

Сюэ Цяо на грани сознания успела прочертить пайцзой прореху в Преисподнюю — и провалилась в неё. По ту сторону сила Второго князя сомкнула её раны и наполнила обескровленные жилы. Не давая ранам затянуться полностью, красавица вернулась в Срединный мир в лужу своей крови и позвала на помощь. Девушки, изнывавшие у двери в тревоге, поспешили к ней с носилками. Её доставили в Зелёный Терем тогда же, когда Цзишен-гуна — в тюрьму. Он и не ведал, что к тому времени сундук с проклятой курильницей уже стоял в его аптеке.

Слушая рассказ, Цин Юйчэн в печали размышлял о будущем семьи Цзишен-гуна. Едва ли те знали о его злодействах, как-то теперь им жить?

«Самоубийство лучше, чем позорный суд и смертный приговор, — ответил на безмолвный вопрос даожэн Гу, проводив десятника. — Но остаться в городе его родне не позволят».

Следом за правоохранителем прибыли господин Цзинь и его измождённая тревогами супруга в сопровождении слуг с подарками. Рассыпаясь в благодарностях, они преподнесли господину Фа в шкатулке из слоновой кости наследный нефритовый амулет, «дарующий вековое долголетие». Драгоценность эту Цзинь Фулу получил от отца и носил много лет, сняв однажды ненадолго лишь для того, чтобы перевесить на шнурок, сплетённый супругой из собственных волос.

Цин Юйчэн неоднократно порывался встать, чтобы поблагодарить гостей, но тут же со вздохом опускался на кровать. На третий раз они догадались, что почтенный дознаватель утомлён спасением их наследника, и позволили демоноборцу Гу проводить их во двор.

Там благодарная купеческая чета принялась одаривать домочадцев Сюнь. Супруга аптекаря, его сыновья и невестка, часто кланяясь, принимали подарки, смущённые щедростью и лаской тех, кто прежде не удостоил их даже надменным взглядом.

Гу Мэнцзюнь то и дело поглядывал на ворота, поэтому один заметил, как вернулась барышня Сюнь; в тёмном плаще, избегая внимания гостей, она прокралась через двор и скрылась в доме. «Должно быть, стыдится показаться богатым гостям в скромном платье», — решил заклинатель.

Под конец господин Цзинь с супругой даже обняли жену драгоценного аптекаря и его невестку. Сокрушаясь, что не застали хозяина дома и барышню-лекарку, господа повернулись к воротам, в которые как раз входил глава семейства Сюнь, а за ним — Сюнь Чжисюань.

При виде неё даожэн Гу отшатнулся, попятился, словно от удара, развернулся и бросился в дом. Все изумлённо посмотрели ему вслед — а потом на барышню Сюнь; девушка выпустила створку ворот, и та с протяжным скрипом медленно поползла наружу.

***

Дверь грохнула о стену, и заклинатель Гу ворвался в комнату, а следом — его близнец. Гу Мэнцзюнь уже не ожидал увидеть Пробуждающего живым. Гу Чжунлан так вообще ничего не ожидал — он был поблизости и прибежал на шум, — но Цин Юйчэн был жив, хоть и очень бледен. За окном стемнело. В свете небольшого фонаря он сидел на кровати со свитком на коленях.

«Господа Цзинь изволили уйти?» — спросил он.

Второй молодой господин Гу хотел подойти ближе и убедиться, что Пробуждающий невредим, но брат остановил его и обнажил Справедливость. «Дагэ, в своём ли ты уме?! — воскликнул Гу Чжунлан, перехватывая его запястье. — Убери меч!»

«Кто-то вошёл в дом под личиной барышни Сюнь, — сказал даожэн Гу. — Сперва узнаем, кто перед нами».

«Будь по-твоему», — не отпуская брата, Гу Чжунлан указательным и средним пальцами правой руки начертил в воздухе перед собой сверху вниз несколько знаков; светящаяся надпись подлетела к Цин Юйчэну и, коснувшись его, растаяла.

«Довольно с тебя?» — Гу Чжунлан прошёл к кровати и тяжело сел рядом с Цин Юйчэном: заклинание утомило его. Даожэн Гу убрал меч, опустился на колени и, поклонившись, сказал: «Недостойный готов искупить вину».

«Как посмеет этот невежа винить в осмотрительности того, кто спас ему жизнь?» — спросил юноша и протянул ему свиток: «Здесь и правда была Сюэ Цяо, оставила это. Должно быть, прихватила заодно c младшим господином Гу. Письмо предназначено главе Лю, но уже вскрыто. Надеюсь, ничего важного».

Даожэн Гу, поднявшись, принял письмо обеими руками и прочёл.

«Глава Бай просит матушку не горячиться и обещает передать нам духовное оружие, — сообщил он. — Диди, что случилось в Яньси?»

Гу Чжунлан ответил: «На пиру прошлым вечером глава обители Цзиньюань огласил условия праздничных состязаний. Теперь заклинатели с духовным оружием допускаются к участию наравне с “безоружными”. Владыка Дань [丹] счёл это несправедливым и требовал соблюсти древний порядок, чтобы даожэны полагались только на знания и заклинательское мастерство. Его поддержала одна лишь матушка: кроме дагэ в Синьюань из нашего поколения духовным оружием никто не владеет, в его отсутствие мы бы проиграли и опозорились».

К счастью даожэна Гу, в полумраке было не разглядеть, как его бросало то в жар, то в холод, но услышав, что глава Лю покинула торжества наутро следом за разгневанным Владыкой Дань, он не сдержался и прошептал удручённо: «О, нет!»

Второй молодой господин Гу попытался его утешить: «Даже если б дагэ был в Яньси, матушка поступила бы так же. Мы с главой Дань союзники, промолчи она — он бы этого не простил. Глава Бай рано утром передал мне письмо и просил уговорить матушку остаться. Я шёл к ней, но мне доложили, она уже улетела…»

«А дядя?» — упавшим голосом спросил даожэн Гу.

«Не знаю, — растерянно молвил Гу Чжунлан. — Дагэ, да что с тобой?»

Гу Мэнцзюнь наконец совладал с чувствами и ответил: «Этот нерадивый обещал Пробуждающему подмогу и рассчитывал на помощь сотника Лю в поиске демонопоклонников по горячим следам. Если дядя отбыл домой, время упущено».

«Нет вины даожэна Гу в том, что его силы не поспевают за желаниями благородного сердца, — сказал Цин Юйчэн. — Да и кто бы смог за несколько дней исправить то, чем обители пренебрегали годами? Порадуемся, что младший господин Гу теперь с нами и мы живы и здоровы».

«Об этом невежда хотел спросить, — сказал Гу Мэнцзюнь. — По всему, Пробуждающий принял именное проклятие Сюэ Цяо, предназначенное молодому господину Цзиню…»

Гу Чжунлан недоверчиво посмотрел на брата, затем на Цин Юйчэна: как такое возможно?

Юноша успел подготовиться к непростому разговору. «Ради этого пришлось отдать Сюэ Цяо пайцзу первородного демона, — сказал он тихо, — и, если даожэны считают это недопустимым, готов ответить за свой поступок».

Братья Гу переглянулись, и старший сказал: «Едва ли кто-то из идущих Путём Совершенствования решился бы на такой договор. Это смертельно опасно».

«И откуда бы этому Пробуждающему знать?» — невинно спросил Цин Юйчэн. Щёки наследника Гу вспыхнули: действительно, откуда, если он не изволил предостеречь неискушённого юношу?

«Даожэн Гу видел сам, как Сюэ Цяо горевала и раскаивалась в содеянном, — уверенно продолжил Пробуждающий. — В её силах было перенести проклятие, а в силах этого ничтожного — принять. Сюэ Цяо сделала это пайцзой первородного демона с моего добровольного согласия».

Цин Юйчэн перевёл дух и продолжил: «Прошу лишь не расспрашивать, как Пробуждающему удалось преодолеть проклятие, — даожэны узнают о чём угодно, кроме этого. Если не согласны, дознаватель Фа расстанется с ними на заставе».

«Этот неуч ничего о Пробуждающих не знал и как-нибудь обойдётся, — Гу Чжунлан зевнул в кулак. — А дознавателю Фа мы, как ни крути, задолжали — так ведь, дагэ?»

Гу Мэнцззюнь, кивнув, сказал: «Нам удалось раскрыть бесчинства демонопоклонников и добыть доказательства злоумышления демонов против обители — и преступной беспечности заклинателей одиннадцати Вершин, из-за которой пострадал Огненный Предел. Полагаю, сабли будет достаточно и можно умолчать о пайцзе».

«Хорошо, — Цин Юйчэн улыбнулся. — Должно быть, младший господин не знает о событиях последних дней. Если даожэн Гу изволит начать, этот невежда его дополнит».

За рассказом о встрече в городке и событиях в Моуцуне Гу Мэнцзюнь поглядывал на юношу, погружённого в раздумья, пытаясь по движению бровей угадать ход его размышлений. К счастью, не преуспел: у того сердце замерзало при одной только мысли, что близнецы догадаются о его договоре с демоницей.

Через некоторое время он понял, что зря опасался: братья Гу такое о нём и представить себе не могли. Потому, когда речь зашла об убитом демонопоклоннике, Цин Юйчэн осмелел и спросил между прочим: «Этот Пробуждающий прежде не слышал о демонической пайцзе, что неудивительно, ведь в Огненном Пределе очень мало заклинателей. Что в ней такого?»

«Мы с детства обучались у Босого Патриарха и наверняка знаем только, какова пайцза с виду, — ответил Гу Чжунлан искренне. — Говорят, что слуги первородных неуязвимы; но дагэ убил того человека с одного удара, а Цзишэн-гун ударил тесаком Сюэ Цяо пять раз — она выжила и по городу гуляет. Сам я ещё с утра был в обители Яньси — и волей Сюэ Цяо в единый миг очутился в Линьцзы…»

«…И всё же, ей отчего-то понадобилось идти сюда через двор, притворившись барышней Сюнь, — заметил Гу Мэнцзюнь. — Противоречие на противоречии…»

У Цин Юйчэна вновь от сердца отлегло: заклинатели почти ничего не знали о свойствах пайцзы. Радуясь этому, он признался, что сам глазам не поверил, когда человек в кузнице явился словно из ниоткуда. «Сперва волнение мешало понять, что вор не прятался в дымоходе, но позже этот невежда вспомнил: на лице и одежде убитого не было сажи, а значит, проход между мирами ему не привиделся, — сказал он. — Здесь Сюэ Цяо явилась мне в своём облике».

Даожэн Гу сказал тихо, глядя на Цин Юйчэна: «Едва ли только за тем, чтобы отдать письмо».

«Так и есть, — с лёгкостью подтвердил Пробуждающий, — она пришла взыскать долги».

***

Цин Юйчэн умолчал, что демонопоклонница не застала его врасплох. Не ведая, когда она изволит явиться, он, разумеется, ждал её: всё-таки у Сюэ Цяо оставалась его пайцза.

Он узнал её по лёгким шагам. Когда Сюэ Цяо приоткрыла дверь, юноша стоял у окна в сумерках, заложив руку за спину. В бледном свете фонаря, оставленного на столике, зеленели его шёлковые одежды; он дождался, когда гостья войдёт, и повернулся к ней с приветливой улыбкой: «Рад, что барышня Се благополучна».

Сюэ Цяо дела в городе почти закончила и не собиралась возвращаться в Зелёный Терем. Уходя, она нарядилась в платье с рукавами-крыльями, гладко причесалась и накинула на плечи неброский плащ. Позвякивая драгоценными подвесками и браслетами, красавица прошла через комнату, приблизилась к Цин Юйчэну и положила на столик пайцзу; при этом юноша ощутил, как его объяло колючее тепло.

Но ещё теплее был исполненный нежности и раскаяния взгляд Сюэ Цяо: неотрывно любовалась она Цин Юйчэном.

Красавица не ожидала, что именное проклятие Второго князя, перенесённое на пайцзу наместницы Преисподней, окажется настолько опасным для первородной демоницы и благородного юноши. Да и откуда ей было знать о силе голода своего господина? Она не так давно стала ему служить…

Перед тем как отправиться на рынок, Сюэ Цяо перенеслась в тайное убежище в пещере. Произнеся заклинание, она коснулась курильницы пайцзой Цин Юйчэна — и увидела, как плавится закалённый в огне Преисподней металл; рукава, которыми она обернула пайцзу, вмиг вспыхнули. В ужасе Сюэ Цяо бросилась к воде — но, едва затушив одежду, вернулась, подняла пайцзу, рассмотрела и успокоилась: имя юноши с неё не исчезло, а значит, он был жив.

Убедившись в этом воочию и радуясь, что Цин Юйчэн невредим, она спросила «А… как чувствует себя Пробуждающий Цин Юйчэн, Девятый князь Огненного Предела?»

Цин Юйчэн ненадолго склонил голову, задумавшись, словно проверял себя, потом посмотрел ей в глаза и ответил, так же улыбаясь: «Пережив бедствие, ожидаю удачу».

Теперь взгляд Сюэ Цяо стал настороженным.

«Молодому господину всё ещё не важно, чья это пайцза?» — спросила демонопоклонница. Литая полоска, оплавленная с одного края ближе к его имени, золотилась в круге света.

«Здесь написано "Наместница Преисподней…"» — Цин Юйчэн смолк, потому что не смог произнести имя демоницы, как ни старался, — словно полный рот каши набрал. Бросив эту затею, он вздохнул: «Должно быть, у неё могучие враги».

«На пайцзе начертано запретное имя владычицы демонов, смертоносное для всякого, кроме первородных. Её короткое имя Чжао Ван, что значит "Начинающая Безумие". Её дядя — первородный князь Теюань Цзюнь, чью пайцзу я ношу, — воюет с ней за Проклятый трон», — сообщила Сюэ Цяо, подходя ещё ближе: её тонкая ладонь легла на край стола.

Порыв отшатнуться и желание глубже заглянуть в сияющие глаза взаимно подавили друг друга в Цин Юйчэне. Он замер на месте в полушаге, глядя на руку с длинными красными ногтями. «Вот как… — рассеянно проговорил юноша. — И давно у демонов война?»

Красавица рассмеялась: «Пусть господин спросит что попроще: только одна закончится, как начинается другая…»

«Что там, у заброшенного перевала?»

Услышав неожиданный вопрос, Сюэ Цяо вмиг переменилась. «Не ходите на перевал», — бесцветным голосом произнесла она.

«Там трупы с кладбища?»

Сюэ Цяо не ответила.

Цин Юйчэн продолжал настойчиво: «Об этом деле знают заклинатели Гу. Если барышня расскажет, что там…»

Сюэ Цяо на мгновение отвела взгляд — и снова с нежной улыбкой посмотрела на Цин Юйчэна: «И господин дознаватель поверит этой недостойной после того, как едва не погиб от проклятия?»

Цин Юйчэн молчал. А что тут скажешь?

«Он знал, что я не причиню ему вреда ради нашего уговора. Теперь договор исполнен — и не осталось причин верить мне на слово», — подумала красавица, тихо засмеялась в оперённый рукав и сказала вкрадчиво, заглянув снизу ему в глаза: «Верьте или нет — сейчас не лучшее время для прогулок у перевала. Если угодно, оставаясь в Подлунном мире, господин подвергает опасности и себя, и всех, кто рядом с ним… Не лучше ли отправиться вместе в Нижний мир?»

Сюэ Цяо не договорила: Цин Юйчэн перехватил её тонкое запястье, когда она уже вытащила из приоткрытой шкатулки подарок Цзиней — нефритовый амулет закачался над столом на шнурке, зажатом в кулаке.

«Почему бы не оставить этих людей в покое?» — спросил юноша.

Сюэ Цяо покачала головой, отчего её шпильки зазвенели. «Нет», — ответила она и, накрыв ладонью пальцы юноши на своём запястье, предложила: «Амулет в обмен на человека из Преисподней».

«Чтобы супруги Цзинь погибли?» — прошептал Цин Юйчэн и притянул её руку. Сюэ Цяо вцепилась в амулет изо всех сил: «Они меня погубили! Теперь моя очередь!»

***

Одиннадцать лет назад супруга застала Цзинь Фулу с юной племянницей. Господин Цзинь толком и прицелиться-то не успел — неблагодарная могла бы быть покладистее, всё-таки он на неё тратил не меньше, чем на родную дочь. Сам виноват. Надо было вовремя отослать Се Миньюэ в загородный дом, как ему советовали друзья, да он что-то затянул с делами.

Можно догадаться, что супруга Се вызверилась не на шутку. И куда только девалась покладистая жена и добросердечная тётушка? По любому поводу на девушку сыпались тумаки и пощёчины — не при господине и не при детях, любивших её как родную сестру, но всякий раз, когда сиротка оставалась наедине с тётей, а уж та умела устроить удобный случай.

Неудивительно, что, когда у супруги Се пропали нефритовые гребни, первой обыскали комнату Се Миньюэ. Там нашли узелок с краденым: видно, созревшая девушка готовилась к побегу.

В тот год Малые Холода[2] выдались на редкость морозные, но это не смутило супругу Се; пока муж отбыл по делам, она собрала племянницу и отправила с двумя охранниками к родственникам в деревню за перевал. По дороге разыгралась метель, девушка сбежала, и след её затерялся в горном лесу — так сказали вернувшиеся поутру наёмники.

Супруги Цзинь вскоре примирились, и только юная барышня и молодой господин Цзинь первые месяцы, услышав стук в ворота, спешили к ним в надежде, что сестрица Минь-эр вернулась. Увы, напрасно. Порой до семейства Цзинь доходили вести, что прехорошенькую девушку, похожую на Се Миньюэ, видели то тут, то там, и даже в Столице, но то были всего лишь пустые слухи.

Рассказав заклинателям об этом, Цин Юйчэн умолчал, что изнасилованную девушку негодяи сбросили в расщелину, на краю которой несколько лет назад погиб слуга Второго князя Преисподней. Пайцзой он воспользоваться не смог: убийца сперва отсёк ему духовным мечом руки и ноги, а прах уничтожил небесным огнём. Поскольку даже крошки праха прежнего владельца пайцзы не осталось, дух слуги развеялся и не явился к хозяину. Второй князь Преисподней не знал, где осталась пайцза, и считал её потерянной — в то время как она лежала в расщелине, где спустя много лет очнулась несчастная девушка.

В это время года ша-ци особенно сильна, и злые духи безнаказанно ищут горячей крови. Се Миньюэ без малейшей надежды на помощь всё же искала спасения и ползла, из последних сил цепляясь за камни. Один из них скатился, девушка коснулась пайцзы — ощутив её отчаяние, страх, ненависть и желание отмщения, Второй князь Преисподней воззвал к ней и был услышан.

С наёмниками, надругавшимися над ней на привале, она свела счёты в первую очередь. Се Миньюэ подкараулила их одного за другим на конюшне постоялого двора — и уволокла в Преисподнюю. Там она навещала своих насильников, пока длилась их агония, не позволяя забываться и время от времени возвращая в Срединный мир, чтобы продлить мучения. Наконец ей это надоело, и она по частям скормила пленников тварям в питомнике Второго князя, сохранив только черепа, — об этом и о том, что видел их, Цин Юйчэн, конечно, не рассказал. Ему стоило немалых трудов не сболтнуть лишнего, и он то и дело замолкал, переводя дух. Слыша его тяжёлые вздохи и видя, как он кусает губы, Гу Чжунлан обеспокоился его здоровьем и еле сдержался, чтобы не послушать его пульс.

«Как видите, барышня Се выжила, сошлась с демонопоклонниками и подготовила дяде и тётке изощрённую месть», — сказал Цин Юйчэн.

Вернувшись в город под именем Сюэ Цяо и принявшись захватывать власть через алчного Цзишен-гуна, красавица не спеша сживала Цзиней со свету, хладнокровно доводя до безумия. Нетрудно понять, почему все ритуалы против нечисти были напрасны: пропавшая без вести Се Миньюэ являлась слугам живой.

Но месть слишком затянулась, и подельник вмешался с личным расчётом: уж очень ему хотелось породниться с градоначальником! Пусть красавица велела ему держаться от Цзиней подальше, на пути к такой цели разве стоят внимания женские капризы? С помощью слуг, которые в доме купца надолго не задерживались, он выкрал курильницу молодого господина Цзиня и подложил Сюэ Цяо втёмную — так она, сама того не зная, прокляла любимого двоюродного брата.

Разве мог Линь Цзишен ожидать ужасных последствий? Мог бы, если б не вкрадчивая покорность красавицы Сюэ. Почему он считал, что может пренебречь ею? Разве не она дала ему власть над городом?

…После бесплодных попыток перенести проклятие с братца на случайных людей Сюэ Цяо поняла, что это возможно только по доброй воле. Дни шли, время Цзинь Лумина истекало, и никто не соглашался погибнуть за него.

Она сама не знала, почему заметила прекрасного юношу в одеждах цвета цин среди гостей — может, услышала его крик? — и едва ли ожидала, что у незнакомца окажется при себе пайцза первородной демоницы. На что она надеялась? Намеревалась ли она обмануть сердобольного юношу? Или хотела напоследок поведать о своей судьбе тому, кто судил бы о ней непредвзято?..

Кое-что зная о пайцзе, Цин Юйчэн полагал, что направил Сюэ Цяо древний голод первородного покровителя, — но вслух сказал иное, и братья Гу легко согласились, что на всё воля Судьбы.

Примечания

[1] Длинные тени — 大还 — время с пяти до семи часов, девятый из пятнадцати периодов светового дня Западной Хань. В повествовании — наряду с рассветом, завтраком, полуднем, закатом и т.п. — используется для обозначения дневных часов.

[2] Небесный плот фэйча — 飞槎 — летающее средство передвижения даосов высших степеней совершенствования и небожителей. Часто изображается похожим на причудливую корягу.

[3] Малые Холода — 小寒 — один из двадцати четырёх традиционных земледельческих сезонов, приходится на пятнадцать дней января.

Двадцатая глава

Сюэ Цяо покупает чужие жизни, а Цин Юйчэн — дружбу. Даожэн Гу сетует на женское коварство, а сам действует без приказа.

«…И вместо того, чтобы вывести из Преисподней оружейника Чжана, Сюэ Цяо вытащила этого заклинателя из Яньси», — сказал Гу Чжунлан мрачно.

«Этот бесполезный скрывал раны как мог», — начал было даожэн Гу, и Цин Юйчэн прервал его оправдания.

«Бесчинства Цзюнь-гэ не единственная причина, по которой нельзя было оставить младшего господина Гу в его руках, — сказал он. — Коль скоро даожэны решительно присоединились ко мне на пути справедливости, скажу: ни старший ученик Хэ, ни кто-либо иной из Огненного Предела не должен знать, где находится и чем занят дознаватель Фа. Полагаю, о том, что происходило в его покоях, Цзюнь-гэ рассказать остережётся».

Гу Чжунлан понурился, а его брат спросил: «То, что узнала Сюэ Цяо, делу не помешает?»

Наставник Хон когда-то учил Цин Юйчэна отвечать не более, чем спрашивают, но чувства редко дружат со словами; сказав «Не помешает», юноша мучительно покраснел.

Гу Мэнцзюнь вдруг понял, что по пути к дому Цзиней Цинь Юйчэн вовсе не был уверен, что выдержит проклятие, и сомневался в своём решении. Ему вспомнилось, как Пробуждающий в задумчивости оступился, выходя из повозки у ворот Малого города, и ухватился за его рукав. «Тогда он от страха ног не чуял; немудрено, что теперь не хочет об этом говорить. Хотя стыдиться тут нечего: если Ся, Шан и Чжоу[1] пали из-за женского коварства, мог ли он устоять? Как же нам повезло, что он уцелел — должно быть, Пробуждающих защищают Небеса!»

Приписывая женской красоте силу, разрушающую государства и сбивающую на лету гусей, Гу Мэнцзюнь больше полагался на древние легенды, чем на свой опыт. Их с Гу Чжунланом мать враги за глаза обвиняли в распутстве с главарями «безоружных» кланов — якобы Лю Цинси подчиняла волю мужчин одним лишь взглядом, а преданность поощряла особой близостью. В этом не было и слова правды: глава Лю давно не нуждалась в парном совершенствовании, и союзники были верны ей по иным причинам, но слава о неотразимой прелести Лю Цинси бежала впереди неё.

Впрочем, не будь Гу Мэнцзюнь пленником предубеждений, как объяснил бы отзывчивость Цин Юйчэна, уступившего мольбе демонопоклонницы? Такое самопожертвование ради чужого человека сравнить не с чем! Тут он вспомнил слова Пробуждающего о взыскании долгов — и приоткрыл шкатулку Цзиней, стоявшую на краю столика: она была пуста.

«Значит, Сюэ Цяо приходила за амулетом почтенного Цзиня, — сказал он, помрачнев. — Через семейную реликвию она одним ударом уничтожит дядю и тётку. За годы нефрит напитался их ци, проклятье поразит обоих без промаха даже за тысячу ли».

«Даожэн Гу прав, — признал Цин Юйчэн и вытащил нефритовый амулет из рукава. — Если Сюэ Цяо получит его, Цзиням несдобровать».

Заклинатель вздохнул с облегчением — «Слава Небесам…» — и устыдился своим сомнениям в юноше: он уж было решил, что Цин Юйчэн и в этом поддался демонопоклоннице.

Гу Чжунлан принял амулет из рук Пробуждающего, вернул в шкатулку и сказал: «Уверен, господин Цзинь и его супруга всё ещё в опасности. Сюэ Цяо не остановится, пока не покончит с ними».

«Пожалуй, и младший господин Гу прав», — сказал задумчиво Цин Юйчэн, глядя на шкатулку.

Амулет всё ещё был нужен Сюэ Цяо. И Гу Мэнцзюнь опасался не зря: Пробуждающий отдал ей жизни супругов Цзинь, когда она воззвала к справедливости.

***

«…Демон обещал ничтожной возмездие», — простонала Сюэ Цяо.

«Но этот Пробуждающий ничего не обещал, — возразил Цин Юйчэн, не отпуская её запястье. — Желая мести, барышня Се чуть не сгубила молодого господина Цзиня и всё никак не уймётся».

«Пусть так, — Сюэ Цяо кивнула, утирая рукавом злые слёзы. — Но кроме мести у этой низкорождённой ничего нет! Она желала обменять её на справедливость — да, как видно, справедливости в Трёх Мирах не осталось!»

Ох, Се Миньюэ, былинка в бурной воде! Она должна была исчезнуть, а её обидчики продолжали жить в ладах с совестью. Супруги Цзинь годами ни в чём себя не винили, она же носила в себе смертельный зимний холод, спасением от которого была месть.

И всё же то, что, ища возмездия, Сюэ Цяо хотела заполучить амулет, обнадёживало: она уже не была готова растерзать дядю с тёткой своими руками, как насильников, чьи черепа хранила до сих пор.

«Поистине, человек от рождения благ, — обрадовался Цин Юйчэн. — Если б не это, разве стала бы она искать способ покончить с Цзинями издалека? Уж, наверное, продолжила бы изводить их в поместье или даже придушила бы ночью. Она не злодейка — и отмщением уже не наслаждается: оно для неё как горькое лекарство от разъедающей нутро болезни…»

«Раз уж разговор зашёл о справедливости и ради неё барышня желает при моём участии забрать две жизни, пусть будет вдвое мне должна. — Свободной рукой Цин Юйчэн коснулся оплавленной пайцзы в круге света. — Клянусь, тогда она получит амулет Цзиней».

Красавица хотела было поторговаться, да под взглядом Цин Юйчэна не посмела — достала из-за ворота свою пайцзу и тоже поклялась. Отпустив руку, он отступил, но Сюэ Цяо, отбросив амулет, вдруг схватила его за плечи и заговорила торопливо: «Небеса, Земля и предки отвернулись от молодого господина; если заклинатели узнают о пайцзе, ему не жить. В Преисподней же нет никого сильнее его покровительницы, наместницы Проклятого трона! Одному ему она не может причинить вред и даст всё, что господин пожелает!»

«Полагаю, взамен она потребует больше, чем этот ничтожный может дать, — ответил Цин Юйчэн спокойно. — С барышней Се иметь дело куда приятнее. Ей нужен амулет — мне кузнец Чжан из Моуцуня».

Сюэ Цяо усмехнулась — вот как, снова какой-то мужчина! — отпустила его и сказала: «Он оружейник, да?» Она вынула из рукава свиток и бросила на стол. «Подобрала за красавцем, ради которого господин непонятно, зачем старается. Заклинатели на всё готовы, лишь бы получить духовное оружие, — уж не продешевите, назначьте хорошую цену…»

Цин Юйчэн растерянно заморгал: какую ещё цену? Сюэ Цяо же, умиляясь его простодушию, покачала головой: «И тому, что они говорят, не верьте. Красивые мужчины тщеславны и самолюбивы, а заклинатели самолюбивы вдвойне!.. Ждите весточку — оставлю её в черепе сами знаете где».

Она надела серебряную маску, развернулась со звоном, взмахнула пайцзой и исчезла в прорехе.

Цин Юйчэн же спрятал пайцзу на груди, взял письмо и сел на кровать — где его, погружённого в размышления, вскоре застали братья Гу.

***

«Сюэ Цяо непременно отомстит, — сказал Цин Юйчэн, — но теперь пуще прежнего боится навредить братцу и до свадьбы не посмеет творить непотребства в усадьбе. Она дождётся, пока тесть справит ему должность в Лояне, молодые переедут — и тогда примется за дядю с тёткой. Мы пока можем оставить семейство Цзинь и отправляться своей дорогой».

«Поскольку старший ученик Хэ узнал, где дагэ, нам и впрямь следует как можно скорее покинуть город», — сказал Гу Чжунлан, потирая предплечье.

«Так и сделаем, — быстро согласился Гу Мэнцзюнь. — Если Сюэ Цяо нужен амулет, она вновь попытается заполучить его. Лучше, если это произойдёт не в городе: здесь могут пострадать жители».

«Встретим командира Кэ — с ней посоветуемся», — сказал Цинь Юйчэн и заметил, как прищурился даожэн Гу, вновь услышав о Кэ Цинъэ: отряд Шуйинь был ему ни к чему.

Гу Чжунлан молвил задумчиво: «Сюэ Цяо большого отряда наверняка остережётся и затаится».

«Сюэ Цяо нам не нужна», — сказал даожэн Гу, и Цин Юйчэн едва сдержал вздох облегчения.

Гу Мэнцзюнь тем временем продолжил: «Если в Преисподней сгинет кузнец, создавший Сироту, глава Бай лишится не только свидетеля, но и лучшего в поколении оружейника. Поистине, получает преимущество тот, кто не упускает возможности и не колеблется, — прошу у местоблюстителя главы день на разведку заброшенного перевала. Сквозняку щёлочка нужна: в истории с беспокойным Бянем без демонических ритуалов не обошлось».

«Что за история с беспокойным Бянем?» — спросил младший господин Гу — и с позволения Пробуждающего выслушал рассказ брата о пустых могилах на кладбище и о мертвеце, ходившем в горы.

Цин Юйчэн пребывал в растерянности. Не мог же он сказать, что заключил с Сюэ Цяо договор, обменяв жизни Цзиней на спасение своего кузнеца! «Прикажу — и братья Гу с утра проводят меня к командиру Кэ. Но разве так поступил бы я, не поклянись Сюэ Цяо вызволить Чжан Тегана из Преисподней? Разве не хватался бы за всякую возможность его спасти? Если откажусь от помощи, заклинатели сочтут меня легкомысленным… И даже если после этого позволю им разведать перевал с людьми Шуйинь, вряд ли смогу рассчитывать на дружбу даожэна Гу… А что, если Сюэ Цяо подведёт? Я не обязался ей ждать, ничего не делая...»

От размышлений его отвлёк голос младшего господина Гу.

«Не нравится мне это, — сказал заклинатель, вытянув руку и показывая пальцы один за другим. — Разорённые могилы. Этот старый Бянь. Пять лет, как перевал не действует. И Сюэ Цяо там каким-то чудом спаслась. Она что-то говорила о перевале?» — с этими словами он посмотрел на Пробуждающего.

«Советовала держаться от него подальше…» — неосторожные слова слетели с уст Цинь Юйчэна быстрее, чем он понял, как оплошал — ведь даожэн Гу немедленно уверился в своей правоте!

«Возможно, на перевале логово и даже алтарь демонопоклонников! — Гу Мэнцзюнь от возбуждения принялся ходить по комнате. — В алтаре должен быть прах демона; если добудем его, заставим нечисть вызволить кузнеца. И подмога не понадобится — у меня Справедливость, диди мастер талисманов, а двойной удар крушит железо».

«Что ж», — прошептал Гу Чжунлан, но Цин Юйчэн услышал и взглянул на него: заклинатель смотрел в сторону, будто дело его не касалось. «Сомневается, но вмешаться не смеет», — понял Цин Юйчэн.

На самом деле младший господин Гу удержался, чтобы не сказать: «Что ж, это объясняет, почему немногие из нас доживают до седин, хоть ищут бессмертия». Его брат не зря был одним из лучших учеников Босого Патриарха: подобно компасу, всегда указывающему на юг, неизменно стремился к опасности.

Цин Юйчэн, хоть и знал, что владение духовным оружием может склонять заклинателя к опрометчивым поступкам, отчего-то не вспомнил об этом. «Кто посмел бы возразить заклинателю, который без оглядки и промедления следует своему предназначению? Уж точно не владелец демонической пайцзы… Отказав, нарушу дао. Согласившись, ничего не потеряю», — решил он и сказал: «Огненный Предел всегда принимает помощь с благодарностью, всецело полагаясь на заклинателей. Но если алтарь не обнаружим к вечеру или столкнёмся с превосходящими силами, немедленно отправимся к командиру Кэ».

Он поручил близнецам готовиться к отъезду и попросил оставить его одного. Гу Чжунлан напоследок обошёл комнату, облепив талисманами стены и окна. Глядя на мерцающие в тенях жёлтые и белые полоски, Цин Юйчэн с горечью подумал, что Сюэ Цяо права: демоны для него не так опасны, как заклинатели.

***

Сюнь Чжисюань запросто отпросилась с ужина: после некрасивого случая во дворе родители настаивать не стали, но поручили ей поухаживать за дознавателем Фа. С коробом в руках и светильником лекарка постучалась в его дверь.

Цин Юйчэн, услышав шаги и предположив, что к нему идут не с пустыми руками, впустил девушку в комнату. Он перехватил её фонарь: маленькая спальня тут же наполнилась ярким тёплым светом, а барышня Сюнь прошла к столу и поставила на нём короб.

Она доставала блюда одно за другим, называя их и ловко накрывая ужин, и за всё время ни разу не взглянула на гостя. Цин Юйчэн же смотрел на неё, приветливо улыбаясь.

«До чего славная девушка, — думал он. — Смелая и добросердечная, и братцу Гу нравится — а он в женщинах разбирается».

Тут Сюнь Чжисюань взяла пустой короб, отступила от стола и объявила, что всё готово.

«Этот неловкий гость просит барышню Сюнь отужинать с ним, — пригласил в ответ Цин Юйчэн, усаживаясь за стол. — Он слишком ослаб и не справится со всеми угощениями, а обижать почтенных матушку и невестку вовсе не хочется. Молю о снисхождении».

Девушка кивнула и села напротив. Цин Юйчэн ловко поставил перед ней рыбные блюда, взяв немного мяса и овощей, а барышня Сюнь разлила по чаркам вино, которое они немедленно пригубили за процветание этого дома и продвижение дознавателя по службе.

«Будет ли позволено этому гостю узнать, что печалит милую барышню?» — спросил Цин Юйчэн и, предупреждая её отговорки, добавил: «После трудного дня с тарелок почти ничего не съедено. Что бы сказала её матушка?»

«Будет ли позволено этой неразумной знать, как появился здесь второй господин Гу?» — спросила Сюнь Чжисюань вовсе не о том, о чём хотела.

Благородный юноша вздохнул с облегчением: «Так вот какая незначительная неурядица смутила покой наших хозяев…»

«Ничего себе незначительная! — подумала Сюнь Чжисюань, хрустя обжаренным в яйце окунем. — Я видела, как из ниоткуда вылетел второй даожэн Гу — и чуть не прибил первого!»

«Слава Небесам, она не знает, что и я всё видел…» — подумал Цин Юйчэн, дожевал маринованную редьку и сказал: «Братья Гу — близнецы, где один, там и второй… А что же случилось?»

Барышня Сюнь отложила палочки: «Разве даожэн Гу не рассказал?»

«О чём?» — Цин Юйчэн сделал вид, что выбирает кусочек, в очередной раз пытаясь её разговорить.

«О том, что его брат как с неба свалился — и в каком виде!» — сказала девушка.

«Скорей уж, из другого удела, — мягко заметил Цин Юйчэн, переводя на неё взгляд от тарелки. — Младший господин Гу не мог позаботиться о благопристойном виде, поскольку вырвался из лап демона Преисподней. В отличие от старшего брата, у него не было духовного оружия. Поэтому младший господин Гу оказался в большой опасности. На этот раз ему повезло…»

Он наблюдал, как меняется в лице барышня Сюнь, и думал, что, узнай она все подробности, наверное, лишилась бы чувств — но теперь ей останется только вздыхать от восхищения братьями Гу.

«Правильно ли поняла эта неразумная, — голос Сюнь Чжисюань опустился до шёпота, — что младший господин Гу побывал… в Преисподней?»

«Недолго, слава Небесам», — успокоил её Цин Юйчэн и набил рот медовыми орешками, а главное, ни словом не соврал.

Пожелав барышне Сюнь доброй ночи, он проводил её до двери, лёг и попытался заснуть. Вскоре он услышал, как вернулись в комнату и устроились спать братья Гу.

***

Гу Чжунлан приподнялся на локте и в темноте посмотрел на брата, занявшего на кровати место с краю. Давненько им не приходилось укладываться вдвоём как в детстве — головами в противоположные стороны: с тех пор как у старшего брата появилась Справедливость, их развели по разным покоям.

Гу Мэнцзюнь натянул на себя меховой плащ и притворялся, что спит.

«Чжун-эр, прекрати, наконец, — проговорил он. — Ты знаешь, я не терплю, когда на меня смотрят во сне».

«Ты же не спишь», — возразил младший, лёжа на боку и подперев кулаком щёку.

«Конечно, не сплю, ведь ты смотришь. Чего тебе?» — вздохнул наследник Гу.

«Ты обидел деву Сюнь», — услышал он и невольно изумился: «С чего ты взял, что я её обидел?»

«Она к ужину не вышла».

«А я-то тут при чём?»

«Так ты же от неё сбежал. Об этом все говорят».

«Я к Пробуждающему бежал!» — возмутился старший Гу и даже приподнялся в постели.

«Всё равно, она обиделась», — упрекнул его брат.

Гу Мэнцзюнь со стоном опустился обратно: «Как же я устал… Такой тяжёлый день… Я полночи не спал…» — он осёкся, но Гу Чжунлан, по-прежнему не сводя с него взгляда, потребовал: «Продолжай».

«Я. Полночи. Не. Спал», — повторил Гу Мэнцзюнь в сторону.

Они не обсуждали причину его появления в Огненном Пределе. И сейчас стыд мешал им объясниться; но поговорить было нужно, всё равно о чём, лишь бы поговорить. «Жаль, не о барышне Сюнь», — подумал Гу Чжунлан и немного расстроился: ему приглянулась эта милая девушка, и он хотел узнать о ней побольше.

«Что ты помнишь о похищении из Яньси?» — спросил Гу Мэнцзюнь, прерывая его размышления.

«Я словно в яму провалился, — в который раз повторил диди. — Душную багровую яму, и оттуда меня бросило в тебя. Видел бы ты глаза Хо-Цзюня…» Гу Мэнцзюнь услышал, что брат усмехнулся.

Менее всего ему хотелось заглядывать в глаза Хо-Цзюню: наследник Гу одинаково хорошо бил с обеих рук и при встрече не удержался бы. Ответственность за выбитые зубы старшего ученика была совершенно лишней.

«А что было… до этого?» — спросил он и уточнил: «Незадолго до этого».

Гу Чжунлан задумался. Наконец дагэ услышал его голос: «Я застал Хо-Цзюня с письмом главы Бая — он взял его из моих вещей, когда я… отвлёкся. Он сказал, что без его участия оружие я не получу. Тут кто-то вошёл — Хо-Цзюнь ответил ему, что курильницу не просил».

Гу Мэнцзюнь приподнялся на локтях: «А кто это был?»

Брат пожал плечом: «Я не видел. Кто-то от почтенного Вана».

«И что случилось после?»

«Хо-Цзюнь подошёл ко мне — и всё».

Братья некоторое время молчали.

«Спасибо, дагэ», — сказал Гу Чжунлан тихо.

Привычным с детства движением старший брат пяткой ударил его в локоть, и он, ахнув, завалился на бок. «Спи давай», — приказал Гу Мэнцзюнь, ногой накидывая плащ ему на голову.

«Если не извинишься перед барышней Сюнь, пеняй на себя», — из-под плаща пригрозил Гу Чжунлан.

Гу Мэнцзюнь не ответил.

Письмо с просьбой о подмоге он без разрешения Пробуждающего отправил прошлым вечером. Его послание, передаваемое из рук в руки странствующими заклинателями, ещё утром должно было достигнуть вершины Яньси.

Потому Гу Мэнцзюнь и огорчился, когда узнал, что мать отбыла до рассвета, и уже не рассчитывал на ответ. Но после вечернего разговора, вернувшись за лошадью и вещами, паче чаяния встретил в гостинице даоса-гадателя, который передал ему письмо дяди.

«Два дня», — прочёл наследник Гу и невольно улыбнулся. Сотник Лю мог бы и печать не ставить: во-первых, писал он древними знаками предков народа Сюй, чей язык был предан забвению в Поднебесной ещё до государя Цинь Шихуана и сохранился только в семье Лю. Во-вторых, никто не сравнился бы с Лю Тайши в краткости. Братья Гу шутили между собой, что он с годами большинство древних знаков позабыл, потому был немногословен.

Человек сторонний решил бы, что послание написано скорописью, в которой узнаваемые знаки перемежались с небрежными и даже ошибочными, и, кроме нескольких слов, ничего бы из него не понял. «Надеюсь, моё письмо застало матушку», — подумал обрадованный Гу Мэнцзюнь и, прежде чем подняться в комнату, спросил распорядителя гостиницы, не заходил ли кто-нибудь к ним днём.

В ответ распорядитель с липкой учтивостью прохвоста посетовал, что как будто кто-то приходил — но за делами он не запомнил кто. Гу Мэнцзюнь ему не поверил и удивился, с чего бы распорядителю лгать, разве что и впрямь не узнал Пробуждающего.

День тому назад уходя из гостиницы, заклинатель не полагался на один только замок: свёртки с саблей и пайцзой он заговорил от чужих рук, а на двери и окне оставил талисманы.

Приоткрыв дверь, Гу Мэнцзюнь сперва снял с неё небольшой талисман и прочёл надпись на полоске шёлка. Заклинание подсчитывало проходивших: кто-то вошёл и вышел из комнаты.

Гу Мэнцзюнь тщательно перебрал сумки. Вещи были в беспорядке, но, кроме одежды — в которой вернулся Цин Юйчэн, — всё оказалось на месте.

Даже свёрток с пайцзой лежал, нетронутый, в глубине сумки под саблей.

Заклинатель развернул его и увидел серебряный гребень, украшенный зелёным нефритом.

«А ведь Пробуждающий не говорил, что ходил в гостиницу за пайцзой, — подумал Гу Мэнцзюнь. — Я сам так решил, узнав, что он отдал её Сюэ Цяо… Должно быть, забрал раньше и носил при себе, ничего не сказав…»

Его кольнула обида на такое недоверие, но он тут же себя одёрнул: как местоблюститель главы, Пробуждающий имел право взять пайцзу когда угодно без предупреждения.

«Сам виноват, — размышлял Гу Мэнцзюнь, собирая сумки, — не объяснил ему, что вещи в безопасности. Привык путешествовать с братом и учителем, а Пробуждающий даже не заклинатель…»

Размышляя, он снял второй талисман с притолоки над окном и, прочтя его, приоткрыл ставню и выглянул на тихий задний двор.

«Довольно высоко».

В лунном свете Гу Мэнцзюнь перечёл талисман: кто-то выскочил в окно.

«Вошёл один, а вышли двое», — озадаченно перебирая талисманы, Гу Мэнцзюнь с сумками через плечо спустился к выходу и увидел в окне всполохи света. Через улицу из распахнутых ворот усадьбы Линь Цзишена доносились вопли и брань: туда с факелами нагрянула стража. «Сынок!» — раздался женский крик, отчаянный и горький. Заклинатель мысленно возблагодарил Небеса, что Пробуждающий этого не застал.

У гостиницы, безжалостно обсуждая судьбу аптекаря, толпились зеваки и слуги. Вдруг один талисман— тот, что был над дверью, — затрепетал, вырвался из пальцев Гу Мэнцзюня и прилип к мужскому затылку.

«Эй, — заклинатель хлопнул слугу по плечу, отвлекая от позора семейства Линь. — Помоги-ка на конюшне!» Тот, обернувшись, узнал даожэна, чью комнату обыскивал, и попытался улизнуть, но не успел.

Чуть позже, пару раз недобровольно нырнув в конскую поилку, он признался, что выполнил приказ хозяина, но ничегошеньки не взял, а только безвинно пострадал от какого-то негодяя, который покрал одежду драгоценного господина и выскочил в окно.

Отпустив напуганного до полусмерти слугу, Гу Мэнцзюнь навьючил пегую кобылку и поспешил вернуться в дом аптекарей. По дороге он настолько увлёкся размышлениями, что не заметил отсутствие за ужином барышни Сюнь.

«Диди прав: о Пробуждающих нам почти ничего не известно — и чем больше я узнаю, тем меньше понимаю», — думал Гу Мэнцзюнь, лёжа в темноте.

Говорят, ловя рыбу в глубокой воде, сгинуть недолго — но, как увлечённый рыбак вновь и вновь возвращается на облюбованное на берегу местечко, заклинатель возвращался к событиям прошедшего дня. Несовпадения и странности так бы и не дали ему уснуть, но во тьме перед ним возник образ плачущей Сюнь Чжисюань: волосы рассыпались по плечам, на которых едва держалось распущенное платье; девушка сидела, утирая нос потемневшим рукавом, из-под подола виднелись босые ноги, стёртые соломенными туфлями. Гу Мэнцзюнь ощутил горьковатый аромат её волос и в ладони — прохладную узкую ступню и провалился в сон.

Примечания

[1] Ся, Шан и Чжоу — древние государства, в падении которых, по легенде, виноваты распутные женщины.

Двадцать первая глава

Цин Юйчэн в ночи вспоминает встречу с духом Тигрицы, от которого узнал о себе много нового, хоть и далеко не всё.

Лёжа в тишине, Цин Юйчэн ревновал и завидовал одновременно: близнецы Гу были неразлучны с рождения, а его детство прошло без ровесников. В Снежном дворце Последний Пробуждающий ни в чём не знал недостатка, кроме дружбы. Изредка с наставником Хоном он спускался на псарню посмотреть щенков, доставленных с пика Хэншоу. Он вспоминал, что собак привозили по двое — даже у них были друзья по щенячьим играм.

Цин Юйчэн же был одинок и сам не понимал насколько.

Это не было одиночество заброшенного ребёнка: рядом с ним всегда неотлучно находился кто-то из взрослых. Когда шифу Хуан отправлялся в уединение, где пребывал порой по полгода и даже дольше, о Цин Юйчэне заботился наставник Хон.

Лет семь до появления Последнего Пробуждающего Хон Юйцзи был самым младшим в Снежном дворце. Он сам однажды приехал из Лояна, покинув службу. Неожиданно для всех молодой Пробуждающий удостоился внимания, а позже и дружбы Хуан Юйчу, затворника-одиночки, который до того за сотню лет так ни с кем и не сблизился.

Дружба между ними могла показаться странной: Второй Нефритовый князь когда-то был неграмотным крестьянином и, говорят, разбойничал на дорогах, Хон Юйцзи же происходил из семьи потомственных тинчжанов[1], искоренивших немало шаек. Но Цин Юйчэн вырос на руках этих несхожих между собой и непростых людей и на их примере видел близость равных, которой сам был лишён.

После гибели наставника Хона шифу два года провёл в непрерывном уединении. На третий год он вышел, чтобы завершить обучение Цин Юйчэна.

Всякий раз, когда Второй Нефритовый князь выходил из пещер, Снежный дворец затихал. Настолько же далёкий от Пути Совершенствования, как был далёк от него в первый свой день в Снежном дворце, Гром в Ясном Небе присоединялся к собратьям только по особым случаям. Видя его изредка, они с трепетом замечали происходившие с ним перемены. Сквозь телесную оболочку Хуан Юйчу поначалу неуловимо, а с годами всё сильнее проступали нечеловеческие черты, словно искала выход иная природа, вскормленная за десятилетия уединённых медитаций. Его золотистые глаза проницали насквозь — а глава Бай Юйчэн знал, что шестьдесят лет назад они были тёмными. Его появление в Пятицветной башне искажало течение ци в пространстве так, словно менялись местами стороны света, а повара клялись, что видели, как в присутствии Пробуждающего оплавился медный котёл.

В тот год Цин Юйчэн порой замечал искры в воздухе рядом с учителем и ощущал тонкий металлический аромат.

«Ты боишься?» — спросил как-то шифу в пещере, садясь на вырезанную из валуна скамью и предлагая Цин Юйчэну сесть на камень напротив. Пятнышко света дрожало на белом песке между ними, и пылинки кружились в струйке солнечного луча, льющейся в трещину пещерного свода. Эха не было совершенно, звуки, казалось, уходили в песок. Здесь Второй Нефритовый князь обычно медитировал.

«Да, шифу, — голос Цин Юйчэна ничуть не дрогнул. — Этот ученик смущён».

«Хорошо, — сказал учитель. — Хотя любой Пробуждающий может достичь той же степени взращивания божественной искры, пока это удалось только мне. Ради этого приходится пренебрегать обязанностями: глава Бай пеняет мне, что я пробудил оружия немногим больше твоего».

Цин Юйчэн, тогда не пробудивший ни одного, замер, не зная, изволит ли учитель шутить. Между тем Хуан Юйчу продолжил: «Восьмой младший брат Хон был мне другом, я не смирился с его смертью, и теперь, чтобы владеть собой, мне требуется сил вдвое против обычного».

«Учитель стал намного сильнее?» — спросил Цин Юйчэн.

«И это тоже, — подтвердил Хуан Юйчу. — Хорошо бы распорядиться этой силой до того, как она сожжёт смертную оболочку, и успеть обучить тебя».

Цин Юйчэн, мало что понимая, сполз с камня, опустился на колени и трижды поклонился: «Этот ученик благодарит шифу».

«Хорошо, — Хуан Юйчу улыбнулся. — Старайся как следует, ведь времени у нас осталось немного».

Он извлёк из рукава тяжёлый свёрток и протянул ученику. Тот с поклоном принял и распеленал веер из драконьего железа. В бледном свете упругое опахало казалось лиловым[2].

«Давай-ка пробудим эту игрушку, чтобы глава Бай не сердился на нас? Положи её между нами и сядь на место».

У Цин Юйчэна дыхание перехватило: наконец-то он увидит пробуждение духовного оружия! Не веря своему счастью, мальчик расстелил на песке ткань, в которую был завёрнут веер, положил его сверху так, что солнечный луч растёкся по металлу, и вернулся на камень.

Учитель поджал левую ногу, правой касаясь земли, и взмахнул руками, укладывая на скамью длинные жёлтые рукава.

«Готовься», — услышал Цин Юйчэн и устроился на камне как привык: забравшись на него с ногами, положив локоть на поднятое к груди колено.

Он закрыл глаза. Руки дрожали от волнения, в ушах шумело. Цин Юйчэн успокоил колотящееся сердце — и услышал голос шифу: «Вода» — а следом звук падающих с высоты капель.

На самом деле воды поблизости не было — Хуан Юйчу лишь призвал привычный ученику звук. Следовало сосредоточиться на капанье, приведя к нему дыхание и сердцебиение. Капанье замедлилось, раздался шорох рукавов Пробуждающего — и Цин Юйчэн тут же принялся складывать пальцы: под сомкнутыми веками проявились светящиеся очертания его рук, повторяющих шоуинь[3] учителя.

Вдруг темноту вокруг прорезали полосы бледного света, очертив фигуру сидящего Хуан Юйчу: скамья под ним пропала, он завис в воздухе, исчезли многослойные одежды — его обнажённое тело покрывал светящийся рисунок чешуи. Хотя Пробуждающий был почти неподвижен — только ладони и пальцы безостановочно сплетались, — серебряный лун извивался на его коже, словно живой.

Цин Юйчэн уже почти не чувствовал своего тела: очертания его рук всё бледнели, бледнели, пока не исчезли вовсе. Он стал гранёной капелькой света напротив учителя. Между ними лежал — или парил? — железный веер, так, как его оставил Цин Юйчэн, и над ним, и вокруг струились лучи света, то сливаясь, то рассыпаясь на десятки потоков.

Хуан Юйчу раскрыл глаза: в них плескалось жидкое золото. Пробуждающий свёл сложенные чашечками ладони, словно в них был шар, — кончики пальцев ярко светились, оставляя за собой дрожащие и тающие во темноте нити. Вращая пальцами, он скатал из нитей света раскалённый с виду мячик и, размахнувшись, подбросил: мячик взлетел, оставляя за собой искрящийся хвост, и повис в вышине, словно маленькое солнце.

В его мерцающем свете Цин Юйчэн различил горный пейзаж, словно нарисованный серебром по чёрному шёлку: знакомые с детства вершины, дороги, бегущие через перевалы в светлые долины, — картина окружала их со всех сторон. Или то была не картина? Серебристые линии подрагивали, словно паучья сеть на ветру.

Приглядевшись, Цин Юйчэн увидел, что сами нити не дрожат — так кажется потому, что их то и дело перекрывают бледно светящиеся полупрозрачные фигуры. «Что это?» — спросил он совершенно беззвучно и услышал ответ шифу: «Духи Срединного мира».

Они были повсюду: наполняли горы и реки, прятались в облаках и уходили корнями в землю, эти лёгкие серебристые существа. Среди них посверкивали духи поплотнее. Цин Юйчэн украдкой снова посмотрел на учителя: живой лун на теле Пробуждающего был плотным и ярким, как собранные вместе сотни духовных обитателей гор и ручьёв.

Хуан Юйчу заметил его взгляд и кивнул в сторону: там среди нитей паутины что-то ярко вспыхивало. Цин Юйчэн увидел небольшого тигра. Пространство вокруг словно не имело глубины, отчего тигр тоже казался нарисованным на шёлке. При каждом шаге по его полосатой шкуре пробегали отблески густого сияния там, где вздымались и опадали мышцы. Тигр прыгал с одного скалистого уступа на другой, спускался и ловко карабкался вверх, на глазах становясь всё больше, пока Цин Юйчэн не вздрогнул от страха: «Какой огромный!»

Древний дух тигра шёл, нетерпеливо помахивая тяжёлым хвостом — «Толщиной, пожалуй, с меня! — понял Цин Юйчэн. — Непохоже, чтобы он ждал встречи с нами…»

Тигр, приближаясь, поглядывал на горячий мячик в вышине и намеревался его добыть. На краю скалы он ненадолго присел, размахивая хвостом — и прыгнул. Уже в полёте заметив Пробуждающего, дух извернулся, растопырив все четыре лапы, и отскочил на соседнюю скалу. На огромной голове тигра беззвучно оскалилась яркая серебряная пасть, а мерцающая полосатая спина изогнулась.

Хуан Юйчу наблюдал, как могучий дух, ворча, прохаживался по скале — и поглядывал на мячик.

«Это твоё?» — спросил тигр.

«Моё», — ответил Пробуждающий.

«А будет моё», — заявил тигр, и сверкающий хвост хлестнул по полосатым бокам.

«Зачем тебе, дух, божественный эликсир? — спросил Пробуждающий. — Уж не на Небеса ли ты собрался?»

«Мне туда незачем, — ответил тигр. — Но его хватит для совершенствования смертных».

Хуан Юйчу засмеялся: «Маловато чести для такого силача, как ты, добывать сокровища для заклинателей».

Тигр тряхнул головой, рыкнул, но Цин Юйчэн услышал его слова: «Моя честь — не твоё дело! Эликсир нужен освободить моих тигрят!»

«Этот Пробуждающий просит у могучей Тигрицы прощения, — поспешно исправился Хуан Юйчу. — Как так случилось, что её тигрята в плену?»

«Из-за гнусного Минюань Цзюня [冥渊君]! — Тигрица сплюнула имя Поверженного князя Преисподней. — Девятьсот лет назад он сожрал меня и принял мой облик, чтобы творить непотребство! Мои новорождённые дети остались сиротами. Их нашли и продали в княжеский зверинец охотники. Они верно служили своей хозяйке и отомстили за материнскую кровь. За их преданность и сыновнюю почтительность дочь Небесного Императора позволила им стать людьми на Круге Перерождений, где они много страдали, искупая свой звериный нрав. С эликсиром стихийного божества они скорей достигнут бессмертия!»

Хуан Юйчу, задумался ненадолго и сказал: «Я тебе верю. Я знавал твоих детей».

«Ну, конечно, — Тигрица села, обернув хвостище вокруг лап. — Вы оба знали. Поэтому отдай…»

Золотые глаза шифу уставились на ученика: «А-Юй?»

«Да, шифу?» — услышал тот свой голос.

«Откуда ты знаешь тигрят?»

«Я знаю тигрят?» — переспросил Цин Юйчэн.

«Да!» — хором сказали Хуан Юйчу и дух Тигрицы.

Цин Юйчэн всё ещё был золотистой светящейся бусинкой в темноте, но почувствовал, как его заливает жар смущения. «Но… я никогда не видел… тигрят», — признался он.

Пробуждающий покачал головой: «Мой ученик ещё слишком мал и не помнит своих перерождений».

«Ты плохой учитель и никудышный друг, — упрекнула его древняя Тигрица. — Но это поправимо. Если отдашь мне эликсир, я верну ему память».

Её хвост вдруг вытянулся в сторону Цин Юйчэна и, прежде чем тот успел увернуться, прихлопнул его серебристым кончиком. Сияние Тигрицы побледнело, зато Цин Юйчэн вдруг засветился ярче.

Гранёная капля принялась расти на глазах, разворачиваясь, словно сложенный во много раз шёлковый платок, пока не увеличилась до размера человека.

Хуан Юйчу при виде него замер; даже лун на светящемся теле словно к коже примёрз.

Последний Пробуждающий осмотрел свои небольшие, но взрослые руки и ноги: в отличие от учителя, он был обёрнут в просторные одежды. Светящимися ладонями Цин Юйчэн ощупал лицо и безволосую голову — и улыбнулся растерянно и изумлённо: «Шифу, я — монах Просветлённого?»

«Ну так что? — нетерпеливо спросила Тигрица, переминая передними лапищами — каждая с храмовое блюдо. — Сделка?»

«Погоди, — остановил её Хуан Юйчу, не отрывая от ученика золотого взгляда. — Он тут лишний…» — он хлопнул в ладони, Цин Юйчэн понял, что падает, вцепился в камень под собой обеими руками — и оказался в сумрачной пещере.

Он больше не светился и не был монахом. На скамье перед ним сидел шифу: левая нога подогнута, правая касается земли, ладони перед грудью безостановочно складываются в мудры. Пятнышко солнечного света утекло в сторону от веера, разложенного на песке, и совсем поблекло.

«Сколько времени мы здесь?» — подумал Цин Юйчэн, вытягивая перед собой затёкшие ноги и оглядываясь; тут что-то ослепительно сверкнуло — в опахале веера на миг отразился серебряный свет.

«Дух! — вскрикнул Цин Юйчэн. — Шифу удалось заключить его!»

Хуан Юйчу ответил: «Да. Удалось».

Цин Юйчэн проморгался от вспышки, поскорее слез с камня и присел перед веером на корточки, сквозь жёлтые круги и пятна разглядывая узор из тигриных полос: «Шифу, как… его зовут?»

«Тигрица, — сказал Хуан Юйчу. — Забирай её — и возвращайся один. Почтенный Ван тебя ждёт».

«Да, шифу». — Цин Юйчэн хотел было взять веер, но его больно щёлкнуло по пальцам крохотной молнией. Шёпотом извинившись, он накинул на Тигрицу уголки ткани и завернул с большой осторожностью.

Когда он вышел из пещеры, солнце скрылось за горами. Почтенный Распорядитель Ван встречал его с бледным фонарём в руке. «Шифу велел не ждать», — сказал мальчик и огляделся. Несколько мгновений скалы, почтенный Распорядитель, его фонарь, старая сосна и даже каждая травинка были обтянуты серебряными нитями; Цин Юйчэн моргнул — и паутина исчезла.

***

Цин Юйчэн почти всю ночь проворочался без сна, захваченный неожиданными воспоминаниями, ненадолго заснул под утро и встал с мыслью, что их с братьями Гу дороги вскоре разойдутся: Гу Мэнцзюнь неизбежно начнёт задавать вопросы, и Цин Юйчэну неизбежно придётся солгать в ответ. Он не хотел лгать тому, кого желал назвать другом.

Последствий бессонной ночи он на удивление не испытывал, списав это на возбуждение от предстоящего путешествия. «Но это не точно», — Пробуждающий приложил ладонь к груди там, где между слоями одежды лежала пайцза. Он продел в её отверстие шёлковый шнурок и повесил на шею так, чтобы она не касалась тела. Лишний раз дотрагиваться до демонического предмета он опасался, но рука сама тянулась…

Отчего ему так радостна её приятная тяжесть, если Сюэ Цяо права и Небеса, Земля и предки отвернулись от него?

Цин Юйчэн подумал о могущественной демонице по ту сторону пайцзы. Первородная Чжао Ван, повергающая в трепет князей Преисподней, вовсе не пугала его. Оттого ли, что разделил её муки, теперь он ловил далёкое эхо её радости и торжества над смертью.

Что-то менялось в Цин Юйчэне, но, чувствуя это, он не понимал, что именно — потому, что перемены не противоречили его нраву.

Его брезгливое отвращение ко лжи теперь подкреплялось вероломной правдой первородных: высшие демоны говорили правду потому, что сами с лёгкостью определяли обман. Они были изощрённы в речах и коварны — но не лживы, позволяя обманываться — не обманывали.

Наивное бесстрашие Цин Юйчэна, происходившее от благополучия, отныне питалось от бесстрашия демоницы. На её надменное превосходство отзывался опыт его сновидений, в которых Цин Юйчэн от ощущения собственного могущества был не менее высокомерен и беспечен.

Пробуждающий облачился в почищенную с вечера заботливыми хозяйками дорожную одежду, замер, глядя на концы пояса в руках, и тяжело вздохнул. Ему словно воздуха не хватало. Цин Юйчэн подошёл к окну: стрелы утреннего света разили его через дырявую ткань на оконном переплёте.

Он мог вернуться в Огненный Предел, но всё же хотел провести с заклинателями ещё немного времени.

«У даожэна Гу Справедливость, у младшего господина талисманы... А если они не справятся, сбежим! — Цин Юйчэн вновь коснулся пайцзы под одеждой на груди, запятнанной светом. — Да хоть бы там были все демоны Преисподней — я спасу братьев Гу, и они не смогут отказать мне в дружбе, даже если узнают обо всём!»

Преисполненный надежд, юноша затянул пояс, подвязал на него рядом с ножом и серебряной фляжкой-тыквой нефритовую подвеску цвета цин и вышел из комнаты.

Примечания

[1] Тинчжан — 亭长 гражданский чиновник нижнего ранга, управлявший придорожным павильоном, где размещался пост местной стражи и почтовая станция. Имел в подчинении стражников-полицейских цюдао — 求盗, — и отвечал за поимку преступников, порядок и спокойствие на дорогах в доверенной местности.

[2]Не складной веер из множества пластин, а упругое опахало на рукоятке.

[3] Шоуинь — 手印 , «жестовые печати» — помогающие настроиться на созерцание; здесь в первоначальном виде мудр, заимствованных из Индии, а не даосских заклинательских шоуцзюэ.

Двадцать вторая глава

Трое молодых господ и девушка отправляются на заброшенный перевал. Гу Чжунлан пробуждает чувства Сюнь Чжисюань, ревность брата и тревогу Цин Юйчэна.

Не ведая о надеждах Пробуждающего на их особое расположение, близнецы вовсю готовились к выезду на перевал. Гу Чжунлану удалось с доплатой обменять ослика на лошадь — неплохую, при том, что цены на скотном рынке были довольно высоки. Он приготовил талисманы и заговорил шёлковый шнур, купленный в даосской лавке.

Гу Мэнцзюнь также не терял времени даром и заглянул к десятнику Чжу, который, празднуя повышение до начальника управы Северных ворот, без труда уговорил его принять в подарок саблю из драконьего железа. Довольный тем, что добыл диди оружие, Гу Мэнцзюнь обнаружил брата на задворках аптеки с барышней Сюнь.

Девушка в мужском охотничьем платье собирала лекарства для утренних покупателей, и Гу Чжунлан ей помогал. Очевидно, она бы и сама справлялась, но отказать заклинателю в участии было совершенно невозможно.

Сам не зная почему, заслышав их голоса, Гу Мэнцзюнь замедлил шаг и остановился в тени. Сюнь Чжисюань у стола смеялась над чем-то, что рассказывал ей младший Гу, и распоряжалась, веля подать то одно, то другое. Гу Чжунлан подносил со склада ящички или со знанием дела выбирал травы из расставленных во дворе сушилок.

Вдруг Гу Мэнцзюнь понял, что не может разобрать их слова: Сюнь Чжисюань говорила тихо, но громкая и чёткая речь брата напоминала бессмысленный плеск. «Он заклял воздух, чтобы я не подслушал!» — понял наследник Гу и решительно явился перед ними: «Вот вы где!»

Молодые люди немедленно смолкли: девушка поклонилась и опустила взгляд к свёртку с лекарством, а Гу Чжунлан со стуком поставил на стол деревянную коробку и улыбнулся самодовольно.

«А кого из нас ты искал, дагэ?» — спросил он, придерживая пальцем узелок на свёртке под руками Сюнь Чжисюань.

«Тебя, конечно, — Гу Мэнцзюнь хотел немедленно высказать брату за то, что скрывал болтовню с девушкой, но вовремя опомнился. — Дознаватель Фа изволит завтракать, выезжаем сразу, как закончит, а ты всё развлекаешься».

Не глядя на него, диди ответил: «Этот младший помогает барышне Сюнь поскорей закончить здесь, чтобы она могла выехать с нами».

«Это ещё зачем? Мы в разведку, а не на прогулку едем», — возразил Гу Мэнцзюнь.

«Возможна охота на иньских тварей, а такой случай у человека простого может быть раз в жизни. Дагэ же сказал, что беспокоиться не о чем, — сказал Гу Чжунлан и посмотрел на брата, прищурившись. — Или я неправильно понял?»

Сюнь Чжисюань тоже выжидающе смотрела на Гу Мэнцзюня.

Наследник, избегая встречаться с ней взглядом, ответил: «А почему одну барышню Сюнь пригласил? Собери остальных городских зевак — и всем будет, о чём вспомнить. Ты ещё деньги за представление возьми, а то на лошадь для себя последнее потратил».

Девушка вмиг побледнела, покраснела и отступила было от стола, но Гу Чжунлан поймал её за локоть — «Погодите-ка» — и сказал с усмешкой: «Кого хочу позвать, того и зову. Барышня Сюнь хорошо знает местные тропы и читает следы, будет нашей проводницей на земле — ты-то летишь на мече, тебе какая забота?»

Наследник Гу выдохнул в сторону, развернулся на пятках и пошёл во двор, где Цин Юйчэн с господином Сюнем осматривали собранных в дорогу лошадей и белого мула-трёхлетку со снаряжением, притороченным к седлу. Радостный аптекарь сообщил, что отдавал его в залог, но теперь дела пошли на лад, и мула удалось вернуть. Все уже знали, что Сюнь Чжисюань едет с ними, и очень скоро она вышла вместе с Гу Чжунланом, улыбчивая и довольная.

День обещал быть погожим. Трое путников выехали через Восточные ворота в сторону перевала. В отличие от Южных речных ворот, эти походили на крепостные, с дозорными башнями по обе стороны и высокой стеной, недавно подновлённой. Дорога была малолюдной: с тех пор как на перевале случился оползень, торговцы и местные жители пользовались объездным путём ниже по течению.

Дорога вела на юго восток, поднимаясь всё выше. С неё река с лодками и баржами казалась куском расписного шёлка, вышитого серебром. Она расширялась и разделялась на рукава, огибая острова, принимала притоки с равнин и мутнела. В верхнем течении с высоты было видно расчищенное до песка дно, и тёмные водоросли струились по нему в прозрачных потоках, словно распущенные волосы водяных духов.

Гу Чжунлан в нарядной одежде брата и меховом плаще Цин Юйчэна ехал чуть позади Пробуждающего и Сюнь Чжисюань. С даожэном Гу они договорились встретиться у развилки к перевалу.

Цин Юйчэн наслаждался осенним утром и немного волновался в предвкушении приключения, вновь рассказывая, как они с наследником Гу мимоходом раскрыли злодейства Цзишен-гуна.

«Отец сказал, что Сюэ Цяо куда-то пропала», — сообщила барышня Сюнь, когда Цин Юйчэн умолк.

«Неужели? — удивился он. — Она ведь была тяжело ранена».

«Ей повезло: раны были резаные и не очень глубокие, хотя крови она потеряла много. Господин дознаватель вчера был при смерти», — заметила лекарка.

«Этот заклинатель полагает, Сюэ Цяо втайне забрал к себе новый покровитель», — Гу Чжунлан посчитал нужным увести беседу подальше от недуга, поразившего Цин Юйчэна, но Сюнь Чжисюань в силу увлечённости лекарским делом была слишком взволнована чудесными исцелениями.

«И раны второго господина Гу почти зажили», — сказала она.

Гу Чжунлан пожал плечами: «Обычное дело: на заклинателях всё заживает быстрее. А если сочетать даоинь[1] с лекарствами опытного аптекаря, — он слегка поклонился девушке, отчего она смутилась и разрумянилась, — скорость выздоровления может показаться чудом».

«Соблаговолит ли второй господин Гу поведать, как получил свои раны?» — спросила Сюнь Чжисюань и со свойственной лекарям непринуждённостью принялась перечислять виды повреждений: «Я видела глубокие порезы, следы ушибов…»

Похоже, она надеялась услышать о битве с демоном.

Цин Юйчэн невольно обернулся к Гу Чжунлану: тот, ничуть не меняясь в лице, кивал, подтверждая её наблюдения. Когда она наконец умолкла — и Цин Юйчэн перевёл дыхание, — Гу Чжунлан произнёс: «Всё так. Этот заклинатель с лошади упал».

Сюнь Чжисюань замерла с приоткрытым ртом, а Цин Юйчэн отвернулся и громко закашлял в кулак, поперхнувшись смехом: он не ожидал, что смущение может вызвать приступ неуместного хохота. Гу Чжунлан немедленно поравнялся с ним, участливо спрашивая: «Дознаватель Фа поперхнулся? Простудился?»

Пробуждающий посмотрел на него сквозь слёзы и прошептал: «Дознаватель Фа просит пощады…»

Заклинатель кивнул, коснулся его плеча ладонью — словно хотел приятельски похлопать, но в последний миг остановился, — придержал лошадь, пропуская Цин Юйчэна вперёд, и как ни в чём не бывало принялся расспрашивать притихшую Сюнь Чжисюань об опасностях местного леса.

Пробуждающий не ожидал, что вечерний разговор побудит барышню Сюнь к расспросам, и изумился самообладанию младшего господина Гу. Его стойкость восхищала и ужасала Цин Юйчэна. От Лю Циланя он знал: Хэ Сюань-Цзюнь давно перерос насилие телесное, считая его уделом невежд, и использовал его только поначалу. Он полагал, что путь изощрённого ума в том, чтобы уничтожить дух, сломить волю и лишить надежды. Раз спустя два года старший ученик Хэ продолжал резать и бить заклинателя, а тот шутил об этом — сломить Гу Чжунлана не удалось. «Даожэн Гу сдался и вырезал у себя на руке название города, — подумал Цин Юйчэн. — А кто бы на его месте не сдался? И почему я уверен, что Хо-Цзюнь оставил старшему брату больше шрамов, чем младшему?»

Гу Мэнцзюнь сидел на валуне у развилки, где дорога уходила в подлесок. Оттуда он издалека увидел Цин Юйчэна, едущего впереди, погружённого в размышления, и диди, занятого беседой с Сюнь Чжисюань. До него донёсся девичий смех, и Гу Мэнцзюнь вдруг пожалел, что настоял на разведке.

«Диди, ты зачем её обхаживаешь?» — прямо спросил он брата, отведя его в сторону во время короткого привала на месте встречи.

«Она мне нравится», — Гу Чжунлан подтягивал седельные ремни на муле.

Гу Мэнцзюнь фыркнул в ответ: «Два года в Огненном Пределе — и первая встречная простолюдинка покажется феей!»

«Она и тебе нравится, — спокойно заметил диди. — А ты не воздерживался примерно никогда».

«Но я-то не морочу девушке голову, — продолжал Гу Мэнцзюнь. — Помни, кто ты…»

«Достаточно того, что я помню, кто ты. — Гу Чжунлан закончил с ремнями и обернулся, глядя на него с улыбкой. — Это тебе не пристало тратить своё драгоценное время на простолюдинок. А тому, чьё время, почитай, ничего не стоит, почему бы не провести его с А-Сюань?»

Брат с размаху хлопнул Гу Мэнцзюня по плечу и направился к Пробуждающему и девушке, что неподалёку любовались с высоты видом на речную долину, утоляя жажду из фляжек.

«С каких это пор А-Сюань?!» — чуть не крикнул вдогонку Гу Мэнцзюнь; лошадь, фыркая, попятилась, и он понял, что дёрнул поводья.

Семейство Сюнь, хоть и не знатное, всё же разделило с ними разорённый кров и полуголодный стол. Они доверили гостям единственную дочь не для того, чтобы те на прощанье ранили ей сердце!

Невдалеке широкий ручей пересекал дорогу под деревянным мостиком и обрывался водопадом; в шуме терялись голоса, но Гу Мэнцзюню казалось, что он слышит смех брата.

«Он так быстро сблизился с ней! Хороша же будет наша благодарность! А на что рассчитывает аптекарь Сюнь? Девушка, ясно, от диди голову потеряла, но отец-то её должен понятие иметь!»

Он мог подробно рассказать, что должен был понимать и на что мог рассчитывать глава семьи Сюнь, отпуская дочь в горы с тремя мужчинами, но его мнения не спросили.

Как всякий хороший лекарь, наблюдательный и чуткий, аптекарь понял, что второй господин Гу к его дочери расположен. Почтенный Сюнь этого ожидал, поскольку ранее, пользуя его после внезапного появления, по пульсу определил их с девушкой совместимость: известно, природа своё возьмёт. С наследником Гу связываться не стоило, а с младшего брата спрос невелик — что бы не попытать удачи? Даже знай он, каково безродной наложнице в знатном доме, почему бы не сбыть с рук засидевшуюся в девках дочь... Да, дело могло и не выгореть, но не нужно быть знатоком девичьих сердец, чтобы понять, какие чувства пробуждали в них братья Гу. Видя А-Сюань в их присутствии и зная её нрав, аптекарь Сюнь с лёгким сердцем поручил её Судьбе.

Гу Мэнцзюнь глубоко в душе об этом догадывался — и всё же продолжал негодовать, чем-нибудь оправдывая свою тревожную ревность.

***

Тем временем все закончили отдых и собрались на развилке. За дорогой давно не ухаживали: обочины заросли, деревья смыкали над ней ветви, и местами кроны совершенно скрывали небо, отчего даже в полдень путь был затенён. С высоты дорога ещё угадывалась, но проследить лесные тропы оказалось совершенно невозможно.

Гу Чжунлан взял себе и выдал Цин Юйчэну с А-Сюань талисманы, светящиеся при усилении ша-ци.

«Наблюдайте за ними, но, если засветятся, оставайтесь на месте. Стоит вам сойти с дороги, я вас потеряю из виду, — объяснял Гу Мэнцзюнь. — Пока следуйте к перевалу. Я же облечу округу. Если замечу что-то, дам знать, и барышня Сюнь проведёт вас».

Так и решили. Гу Мэнцзюнь обнажил меч, вытянул остриём к лесу — и выронил: Справедливость упала, но не коснулась земли, повиснув над ней в паре цуней[1].

Сюнь Чжисюань пропустила отбытие даожэна из аптеки и впервые видела духовное оружие в действии; она ахнула, когда Гу Мэнцзюнь встал на плоскость клинка и меч вознёс его высоко в воздух, — и вцепилась в рукав Цин Юйчэна: «Как это возможно?! Как он не падает?!»

Цин Юйчэн не торопился высвобождать рукав, сам с восторгом глядя на полёт заклинателя. «Одно из чудес Подлунного мира», — улыбнувшись, сказал он и подумал, что Сюнь Чжисюань, верно, из седла бы вывалилась, если б узнала, что он один из Пробуждающих. Тут он заметил, что Гу Чжунлан удаляется, и подёргал рукав, напомнив девушке, что пора выдвигаться.

Вскоре они въехали под сень деревьев. «Небеса! — Сюнь Чжисюань, задрав голову, всё высматривала в просвете ветвей Гу Мэнцзюня. — Я слышала о духовном оружии, но…»

«Что же барышня Сюнь слышала о духовном оружии?» — спросил Гу Чжунлан, поглядывая на талисман определения ша-ци.

«Что оно летает, поражает демонов и стоит огромных денег», — перечислила девушка.

«Меч наследника Гу зовётся Справедливость, он выкован мастером Суном и пробуждён Восьмым князем Правосудия Хоном», — сказал Цин Юйчэн торжественно.

«А как зовут меч второго молодого господина Гу? Почему он едет верхом, а не?..» — взмахнув рукавом, спросила Сюнь Чжисюань.

Гу Чжунлан сделал вид, что не расслышал её и прежде, чем она переспросила, Цин Юйчэн успел сказать: «Его оружие в Огненном Пределе. Но в следующий раз он возьмёт его с собой. Так ведь, младший господин Гу?»

Услышав его, Гу Чжунлан проговорил: «Да, если угодно». Цин Юйчэн кивнул в ответ и улыбнулся ему, отчего сердце заклинателя дрогнуло в надежде: неужели Пробуждающий исполнит его желание?

Впереди раздались звонкий собачий лай и рычание; лошади сбились с шага, и только аптекарский мул продолжал идти, словно глухой. «Сборщики хвороста приближаются», — сказала Сюнь Чжисюань. Кусты затрещали, и с тропинки на дорогу вышли местные селяне: каждый нёс на спине вязанку сухостоя высотой с собственный рост; хромая чёрная собачка в рыжих подпалинах крутилась у их ног, выбегая вперёд, чтобы облаять встречных.

«Надо же, какая грозная! — рассмеялся Цин Юйчэн. — Я уж думал, там целый волкодав!»

Сборщики хвороста остановились на обочинах, кланяясь и пропуская путников; собачка, не переставая лаять, прижалась к ногам хозяев.

«Как у них от этого лая голова не болит!» — ворчал Гу Чжунлан, успокаивая лошадь.

Сюнь Чжисюань, чей мул вышел вперёд, обернулась к спутникам: «Они выбирают собак погромче: известно, нечисть боится лая».

«Хорошо бы нечисти об этом кто-то рассказал, — усмехнулся заклинатель. — Хотя… Уверен, что иньских тварей нет нигде, куда доносился этот лай. Вот увидите».

Он оказался прав: вскоре на дорогу перед ними опустился даожэн Гу и сообщил, что в округе ничего необычного. «Я осмотрелся, а после прямиком долетел почти до самого перевала — там немного веет ша-ци, но, скорей, с той стороны. Что там может быть?»

Гу Чжунлан ответил: «Дальше на юг ущелье и долина, где девятьсот лет назад сразились армии Сюй и Ци». Гу Мэнцзюнь усмехнулся: «Далековато, братец: то место от перевала в сотне ли полёта».

«А может быть так, что тогда же, когда случился обвал, сдвинулись глубинные воды, и тьма из долины через ущелье проникла на эту сторону?» — спросил Цин Юйчэн.

«Самотёком? Ну, нет. Ци — не ручей. Она, скорее, свет: чем дальше от источника, тем слабее, — терпеливо разъяснил Гу Чжунлан. — Будь поле боя по ту сторону перевала, я б ещё поверил. Но сотня ли… Дагэ прав, слишком далеко».

«А если не самотёком? — осторожно уточнил Цин Юйчэн. — Или демонопоклонникам такое не под силу?»

Братья Гу переглянулись, и наследник на мече взвился в воздух — только оборванные листья посыпались с ветвей.

Гу Чжунлан кашлянул, привлекая внимание Цин Юйчэна и барышни Сюнь, что заворожённо уставились в просвет между ветвей, где исчез Гу Мэнцзюнь. «Следуя указанию дознавателя Фа, наследник Гу полетел к перевалу разведать эту сторону скалистой гряды, — сказал он. — Давайте ускоримся: если он обнаружит накопители ци, ему понадобится помощь».

Спутники поехали быстрее, но всё же не слишком, и Гу Чжунлан смог поведать им, что ци можно накапливать в земле так же, как в человеческих даньтянях. «Заполнив несколько накопителей подряд, можно направить её от источника к цели. Найдём накопитель — найдём и то, для чего его сделали», — если заклинатель и волновался, то ничем себя не выдал.

«А сколько времени нужно, чтобы доставить ша-ци от источника на пару сотен ли?» — спросил Цин Юйчэн.

Гу Чжунлан помолчал и затем ответил: «Лет сто или больше».

«Сюэ Цяо получила пайцзу не так давно», — подумал Цин Юйчэн и уточнил: «Используются ли для накопителей свежие мертвецы?»

Гу Чжунлан пожал широкими плечами: «Неизвестно. Накопители ша-ци — дело редкое и древнее; знаю, что такое бывает, но что и как — в наше время навряд ли кто-то расскажет. Найдём, разрушим — и все дела».

Примечания

[1] Даоинь — 导引 — лечебная физкультура древних ханьцев, известная со времён Сражающихся Царств, предшественница цигун. Веками известные только по упоминаниям в трактатах вроде "Баопуцзы", схемы упражнений более двух тысяч лет пролежали в гробнице и были найдены пятьдесят три года назад. Обновлённая современная практика цигун «Мавандуй даоинь шу» — 马王堆导引术 — названа по месту находки свитка.

[2] Цунь — 寸 — мера длины чуть больше двух сантиметров.

Двадцать третья глава

Путники не находят то, чего ожидали, и сталкиваются с теми, кто поджидал их.

Дорога поднималась всё выше и круче. Лес поредел и посветлел, они миновали бамбуковую рощу. Среди деревьев по сторонам дороги появились скалистые выступы и насыпи битого камня в цветных пятнах лишайников. Кое-где нетронутый мох наползал на дорогу: здесь давно не ходили ни люди, ни животные. Казалось, до перевала рукой подать, но то был обман зрения: так велики были валуны, перекрывшие его много лет назад.

«Даожэн Гу!» — вскрикнула Сюнь Чжисюань, заметив летящего к ним заклинателя. Гу Мэнцзюнь ненадолго завис над ними в высоте, осмотрел окрестности и спустился на дорогу.

«Я что-то нашёл в скалах выше, похоже на колодец, оставил там талисман-маяк, — он вынул из-за пазухи парный к «маяку» поисковый талисман и передал Гу Чжунлану. — Но в лесу в пяти ли на запад густой иньский след словно из ниоткуда».

Гу Чжунлан убрал в седельную сумку ключ к «маяку» и, прикрыв рукой от солнечного света, проверил талисман, предупреждающий о ша-ци: никаких признаков. «Насколько сильный след?» — спросил он.

Гу Мэнцзюнь пожал плечами: «Вроде кладбища. Барышня Сюнь сможет провести туда лошадей?»

Сюнь Чжисюань спрыгнула с мула и прошлась по дороге с западной стороны, высматривая что-то с обочины.

«Да, пожалуй…» — ответила она, заметив спуск на старую тропу, пригодную всадникам.

Лесные склоны опасны: надёжный с виду холмик может сползти под ногами, утащив следом коня и человека, а мох порой скрывает глубокие трещины. Контрабандисты и разбойники прокладывали свои пути, помечая их знаками; по такой тропе пустила мула Сюнь Чжисюань и махнула рукой Цинь Юйчэну, приглашая следовать за собой. Гу Чжунлан взял из сумок заговорённую шёлковую веревку, пристегнул к поясу саблю и привязал свою лошадь к коню Цин Юйчэна.

«Этот младший заклинатель полетит впереди на мече с дагэ», — сказал он, осмотрелся, подбросил в воздух несколько жёлтых талисманов и что-то шепнул. Подхваченные неощутимым ветром, шёлковые полоски с письменами разлетелись во все стороны и прилипли к деревьям на обочинах. Гу Чжунлан взмахнул левой ладонью и сжал кулак: талисманы полыхнули голубым пламенем и сгорели, оставив на стволах тёмные знаки.

«При любой угрозе немедленно возвращайтесь сюда, — сказал он и передал два талисмана Пробуждающему и Сюнь Чжисюань, велев спрятать поближе к телу. — С этими талисманами рядом с заклятым деревом вы будете невидимы для людей и тёмных тварей. Ждите нас здесь или бегите в город. Надеюсь, это не пригодится…» — Он подошёл к Гу Мэнцзюню, взял его за пояс, и братья одновременно встали на меч; Справедливость подняла их в воздух на четыре человеческих роста и отлетела с дороги вдоль склона.

«Здесь и впрямь есть путь, — удивился Гу Мэнцзюнь, глядя на светлую тропку среди замшелых камней. — Как я его раньше не заметил!» Он с высоты наблюдал, как Сюнь Чжисюань направляет мула по тропе; животное сразу поняло, где следует идти, и повело за собой лошадей. Братья Гу медленно летели высоко над ними, всадники следовали цепочкой один за другим.

Время беспечных бесед прошло, все молчали и прислушивались. Гу Чжунлан глаз не сводил с талисмана.

«Всё ещё никаких признаков. Как ты понял, что поблизости что-то есть?» — спросил он брата в ухо.

«Сейчас и ты поймёшь», — ответил Гу Мэнцзюнь.

Вдруг Гу Чжунлану показалось что он потерял опору: меч под ногами слегка накренился, и заклинатель вцепился в плечи брата.

«Вот оно!» — сказал Гу Мэнцзюнь. Заклинатель продолжил держать высоту, но теперь это давалось ему труднее. Он глянул вниз: Цин Юйчэн, запрокинув голову и прикрыв ладонью глаза от солнца, смотрел на близнецов. Гу Мэнцзюнь махнул в ответ рукой, мол, всё хорошо, и полетел вперёд.

Хотя тропа шла довольно ровно поперёк склона, Цин Юйчэну казалось, что он спускается. Не веря глазам, он снова и снова сравнивал видимое с ощущениями: заброшенная тропа вовсе не забирала под горку, но у Цин Юйчэна порой захватывало дух, как во сне, когда он летел с высоты.

«Или словно по ручью иду», — подумал он, вспоминая, как ходил вброд по колено в быстрой воде: течение бурлит вокруг, сбивая с толку, даже голова кружится…

Братья Гу тоже что-то заметили, но как будто не удивились. Они отлетели на пол-ли вдоль тропы и там дожидались, пока Пробуждающий с барышней Сюнь их догонят.

«Глядите!» — девушка обернулась, показывая спутнику талисман: он заметно светился даже на солнце, а когда набежало облако, засиял вовсю.

«Даожэн Гу велел остановиться, если такое случится», — Цин Юйчэн запоздало проверил свой талисман, спрятанный в рукаве; знаки на нём так же светились. Сюнь Чжисюань остановила мула, размахивая талисманом; братья Гу поспешили к ним.

Спустившись на тропу, Гу Чжунлан показал брату свой талисман: «Внизу гуще».

Гу Мэнцзюнь убрал меч в ножны и пошёл с тропы вниз по склону, осматриваясь.

«Что это значит?» — тихо спросила Сюнь Чжисюань, склонившись с седла к младшему близнецу.

«Похоже, кто-то стягивал сюда ша-ци», — ответил Гу Чжунлан.

«Поэтому в эти места ходил по смерти беспокойный Бянь?» — предположила девушка.

«Этот заклинатель не удивится, если так и есть», — уклончиво ответил Гу Чжунлан.

Цин Юйчэн молчал, зная, что младший братец Гу не расскажет, что всё было с точностью наоборот: по всему, мёртвый Бянь несколько раз уходил отсюда, возвращаясь к месту упокоения любимой супруги. «А сюда его с помощью пайцзы приносила Сюэ Цяо… или тот, кого даожэн Гу в кузнице зарубил, — думал Пробуждающий. — В этих местах половина кладбища лежит. Ни барышне Сюнь, ни другим горожанам об этом лучше не знать».

В воздухе раздался гул — словно отзвук далёкого колокола. Цин Юйчэн взглянул на Гу Чжунлана: заклинатель был невозмутим. Через небольшое время гул повторился. Цин Юйчэн хотел было спросить, слышал ли кто-нибудь странный звук, но тут Гу Мэнцзюнь помахал рукой, призывая брата, и тот сбежал вниз.

Проверив что-то на каменистой земле, Гу Чжунлан принялся чертить по ней саблей. Затем они с наследником одновременно применили несколько талисманов, ещё раз осмотрели место — и вместе вернулись наверх.

«Странное и довольно старое кладбище, — сказал Гу Мэнцзюнь. — Всё без имён, словно здесь разбойники издавна прятали тела убитых. Но чем дальше, чем свежее могилы. Глубже не пойдём…»

В том направлении, в котором Гу Мэнцзюнь взмахом руки обозначил кладбище, за деревьями была туманная лощина. До Цин Юйчэна вновь донёсся гул — но если заклинатели его и слышали, то не подали вида.

Пробуждающий замер, ожидая, когда гул раздастся снова: в этот раз вместе со звуком пространство вокруг него дрогнуло; по воздуху прошла рябь, очертания стволов на миг расплылись, словно кто-то плеснул воды на свежий рисунок тушью.

«Я что, один это вижу?..»

«…Дознаватель Фа? Слышите?»

«Да! — откликнулся Цин Юйчэн. — Конечно, слышу!»

«Этот заклинатель считает, что “пятёрки” Шуйинь будет достаточно», — сказал Гу Мэнцзюнь.

Цин Юйчэн не сразу понял, о чём речь. Шуйинь? Достаточно для чего?

«Да, разумеется», — согласился он, не без усилия переведя взгляд с голубоватой лощины на спутников, и, старательно выговаривая слова, предложил: «Давайте вернёмся в город».

«Там на перевале ещё колодец…» — начал было Гу Чжунлан.

«Возвращаемся!» — распорядился Цин Юйчэн и развернул лошадь по каменистому склону; мелкие камни посыпались из-под копыт лошадей, следом Сюнь Чжисюань направила невозмутимого мула.

Заклинатели переглянулись: «Что это было?»

Пожав плечами, Гу Чжунлан побежал следом, нагнал Пробуждающего, на ходу отвязал поводья своей лошади и без промедления поднялся в седло — конечно, красуясь перед Сюнь Чжисюань.

Гу Мэнцзюнь бросил на воздух Справедливость и уже было ступил на неё, как меч сдвинулся в сторону. Заклинатель придержал рукоять и ловко запрыгнул на клинок. Меч слегка просел, но взлетел, подняв хозяина до вершин деревьев. О том, что ниже по склону есть могилы, напоминали обрывки жёлтых талисманов.

Меч вдруг снова накренился в сторону кладбища, и Гу Мэнцзюнь поймал на себе взгляд Пробуждающего: тот снизу заметил, что его сносит.

Ускорившись, даожэн Гу нагнал Цин Юйчэна и пролетел над ним — юноша проследил его полёт, когда мир вдруг словно надорвался по линии тропы: склон дрогнул и пополз вниз; весь разом, как нарисованный на шёлке, со всеми камнями, кустиками травы и всадниками. Те словно этого не заметили — только Цин Юйчэн продолжал ошалело смотреть на Гу Мэнцзюня.

«Что происходит?!» — заклинатель развернулся в воздухе; пространство вокруг упруго изогнулось — и склон вернулся на место.

«Быстрее!» — крикнул Гу Мэнцзюнь, видя, что лошади ничуть не ускорились.

«Что с даожэном Гу?!» — услышал Гу Чжунлан испуганный девичий крик — и посмотрел наверх. Фигурка дагэ на мече дрожала и двоилась у него в глазах, прыгая в воздухе между деревьями.

«К дороге!» — закричал младший Гу; Цин Юйчэн прибавил хода, насколько позволяла опасная тропа.

«Вуммм…» — гулкая волна силы окатила Пробуждающего и схлынула по склону, позволяя слышать стук копыт: та-там-там-там, та-там-там-там…

«Вумм…» — Цин Юйчэну казалось, его лошадь бежит на месте.

«Вумм…» — он обернулся через плечо: Гу Чжунлан прижался к лошадиной шее, за ним мелькало бледное лицо Сюнь Чжисюань. Ниже по склону бежали их прозрачные тени — но почему четыре? Воздух вокруг теней дрожал, деревья в нём изгибались, будто танцуя.

Цин Юйчэн не боялся: отчего-то ему было спокойно. Всё вокруг замедлилось, и он присмотрелся к теням внизу и чуть позади. Свет и воздух не смешивались, но, словно куски шёлка на прилавке торговца, были наслоены один на другой — а между ними мчались четверо охотников.

Всадники на высоких лошадях — или под ними были похожие на коней многоногие твари, выгнувшие голые шеи, скалящие длинные зубы? Глубокий звук, слышимый только Цин Юйчэну, издавали земля, свет и воздух. Теневые преследователи приближались с каждым «Вумм…». Четверо в тёмных доспехах с масками чудовищ под шлемами. Почему они не нападали? Едва Цин Юйчэн подумал об этом, как на доспехах открылись десятки багровых глаз с золотыми зрачками. Гу Чжунлан за его спиной вскрикнул; лошадь его оступилась и заскользила вниз по склону, а сам заклинатель странно изогнулся в седле.

Сюнь Чжисюань от неожиданности натянула удила; мул остановился, приподнявшись на задних ногах, и попятился, ударяя тяжёлыми передними копытами в склон; с края тропы посыпались камни.

«Держитесь!» — закричала девушка, и Цин Юйчэн, поняв, что она намерена броситься следом за Гу Чжунланом, направил лошадь по склону ей наперерез.

Избежать столкновения удалось потому, что умный мул не очень-то торопился; развернувшись на склоне рядом со всадницей, Цин Юйчэн крикнул: «К дороге!» Увидев его глаза и услышав голос, девушка потеряла волю возражать, только в ужасе проводила взглядом Гу Чжунлана.

Заклинатель как мог пытался удержаться верхом и избавиться от тугого аркана, стянувшего плечи, но его выдернули из седла. Падая, Гу Чжунлан наугад метнул вверх конец заклятой шёлковой верёвки — и понял, что не промахнулся: дагэ перехватил её, и замотанный в плащ заклинатель повис, не касаясь ногами земли.

Шёлковая верёвка гудела, как струна; Гу Мэнцзюнь обмотал её вокруг пояса и тянул вверх. Гу Чжунлан попытался обнажить саблю; тяжёлый меховой плащ мешал ему. Тогда заклинатель рванул ворот и, извернувшись, сбросил его — охотничья петля соскользнула с плащом к коленям. Гу Чжунлан выхватил саблю и перерубил аркан у ног и взмыл в воздух, связанный с братом вервием бессмертных,— чтобы в следующий миг упасть и кубарем покатиться по камням. Он потерял саблю и обеими руками пытался ухватиться за что попало; мимо мелькали деревья, камни, ветки — налетев грудью на древесный ствол, он перекинулся через него.

От удара из груди выбило дух и свет померк, но падение закончилось. Проморгавшись и отдышавшись, Гу Чжунлан нащупал на поясе верёвку и потянул — шёлковый шнур легко подался. Заклинатель огляделся — никого вокруг — и встал, держась за спасительное дерево. Шнур тянулся вниз по склону. Подбирая его липкими от смолы ладонями, Гу Чжунлан побежал, скользя по камням, отталкиваясь от деревьев, пока верёвка не закончилась. Сверху впереди что-то холодно блеснуло.

«Дагэ!» — вскрикнул Гу Чжунлан и бросился туда, цепляясь за древесные корни, падая на колени и вновь поднимаясь.

Справедливость на треть вонзилась в каменистую землю. В нескольких шагах ниже Гу Чжунлан нашёл ножны с оборванными ремнями — и стрелу на чёрном древке в узловатом сосновом стволе.

Лес золотился вокруг под бледно-голубым осенним небом.

Внезапно ослабев, Гу Чжунлан сел рядом с мечом: ноги не держали, тело отяжелело, налилось густой болью. «Дагэ…» — шепнул он, прежде чем погрузился в беспамятство.

***

От удара в спину Цин Юйчэн покачнулся — и увидел далеко торчащий из правого плеча наконечник стрелы: она пронзила мякоть правее шеи и вышла над ключицей; правая сторона тела онемела, а по груди расползалось тёмное пятно.

«Я ничего не чувствую!» — успел подумать он и потянулся левой рукой к наконечнику, но его нагнала Сюнь Чжисюань и ударила по пальцам: «Дознаватель Фа, не трогайте стрелы!»

«Стрелы? — Цин Юйчэн оглядел себя. — Неужели у меня стрела… и в спине…» — понял он и вовсе перестал дышать от ужаса. Руки его сами нашли на поясе нефритового дракона, но пальцы отказывались слушаться. «Сюнь Чжисюань…» — взмолился он.

Видя, что он побледнел и выпустил поводья, барышня Сюнь подхватила его, не давая сползти с седла: «Смотрите, дорога!»

Цин Юйчэн перевёл взгляд с багрового пятна на груди туда, куда указывала девушка, и хрипло выдохнул: «Быстрее…»

Прикрикивая на напуганных запахом крови лошадь и мула, Сюнь Чжисюань гнала их к заговорённым деревьям.

Едва они вышли на дорогу, она стащила Цин Юйчэна на землю, прислонила здоровым плечом к дереву и осмотрела его раны. Со стрелой, прошедшей навылет, она справилась просто: обломав наконечник, вынула древко, промыла рану из фляги, присыпала кровоостанавливающим порошком и перетянула плечо; в седельном мешке мула было всё необходимое для первой помощи.

Но из спины Цин Юйчэна торчала вторая стрела – она пробила широчайшую мышцу и, как видно, расколола ребро и застряла в нём. Раненый дышал часто, неглубоко и сипло, на губах выступила розовая пена: похоже, стрела и осколки кости повредили лёгкое. Сюнь Чжисюань осмотрела извлечённый наконечник: на толстом древке тяжёлый зазубренный «ивовый лист» длиной в полпальца.

«На излёте попала, иначе б ему конец», — лекарка скормила раненому успокаивающую пилюлю и одну съела сама.

Потом осмотрела торчащее из окровавленной спины древко. Прежде ей не приходилось иметь дела с такими ранениями: наконечник больше чем наполовину вошёл в ребро и вонзился в лёгкое. Малейшее движение и каждый вздох отягощали рану. «Вынуть? Не вынуть?.. Как остановить кровотечение?» Она вспоминала расположение кровеносных жил, но страх мешал думать.

«Барышня Сюнь…» — древко под её пальцами шевельнулось. «Молчите!» — велела девушка, но Цин Юйчэн лишь медленно выпрямился, прижимая ладонь к перетянутой ране, и проговорил: «Ты… помолчи».

Девушка вздрогнула, услышав тот же голос, что подчинил её волю на тропе. «Будет как я скажу», — Цин Юйчэн приподнял руку, прерывая возражения. «А-Сюань... Всё будет… быстро. Ты… недостаточно опытна. А я должен жить… наверняка».

Он перевёл дух, снял с пояса длинный нож в костяных ножнах и протянул ей: «Поменяемся ножами». Сюнь Чжисюань взяла нож и передала в ответ свой, не понимая зачем. Подавая ей пример, дознаватель Фа попытался закрепить её охотничий нож на поясе, но правая рука плохо его слушалась, и Сюнь Чжисюань помогла.

Убедившись, что девушка так же подвесила костяные ножны к своему поясу, дознаватель продолжил: «Когда я велю… вынь стрелу. Потом… — он помолчал, подбирая слова. — После скажи Лю Циланю, что… и где произошло с нами… Покажи ему… нож. Он покажет… такую подвеску». Он приподнял нефритового дракона на шёлковом шнурке с кистью. «Скажи ему… господин Цин в безопасности… и встретится… с ним скоро».

«Кто такие господин Цин и Лю Цилань?» — спросила девушка.

«Всё потом, — раненый старался говорить ровно. — Приготовься. Когда скажу, тяни стрелу».

Он проследил, что Сюнь Чжисюань упёрлась ногой в дерево, ощутил её ладонь на спине, собрался с силами и скомандовал «Тяни!»

Лекарка надавила в середину спины — и выдернула стрелу.

Под её руками раздался влажный хруст, тут же она потеряла опору и упала вперёд, туда, где только что был дознаватель Фа; она замахала руками, в глазах у неё свет померк, дыхание перехватило. Несколько ударов сердца она падала в клубящийся тяжёлый красный туман — и вдруг оказалась в тёплой темноте.

Двадцать четвёртая глава

Барышня Сюнь преодолевает двести ли в один миг, а Лю Цилань проходит сквозь гору.

В падении у Сюнь Чжисюань заложило уши и перед глазами плясали цветные круги, но с каждым вздохом становилось всё легче дышать. Было тесно — даже развернуться толком трудно. Она вжалась спиной в стену и ощупала спереди кладку: очень хорошо обработанный гладкий камень, позади скала, а по сторонам свободно. Девушка осмотрелась: справа как будто светлее. Туда она двинулась боком, осторожно переступая и то и дело прикасаясь к стенам перед собой и позади, — вдруг правая рука сзади не нашла опоры: поворот? Она ощупала угол и прислушалась: похоже на шум воды.

Это был не поворот, а глубокая ниша с коленчатой трубой, по которой сверху с шумом текла горячая вода. Труба была сухой, гладкой и горячей.

«Что это за место?» — Сюнь Чжисюань продолжила путь наощупь. Вдруг по ходу движения раздался кратки, довольно громкий шорох и глухой стук, словно что-то сдвинулось. Девушка замерла, прислушиваясь: звук повторился. Что-то двигалось в темноте! В страхе она за считаные мгновения вернулась к нише и вжалась в неё. Девушка вспомнила о ноже и нащупала на поясе длинную костяную рукоять.

Звуки стихли. Не дыша, Сюнь Чжисюань прижалась спиной к трубе и присела, надеясь, что шум воды поможет ей затаиться.

«Только бы мимо…» — подумала она, и над ней тут же вспыхнул свет. Узкий луч был направлен поверх её головы, и Сюнь Чжисюань, увидев в проходе ноги, прыгнула вперёд, надеясь, что удар придётся подошедшему в живот.

Она била рукоятью ножа — фонарь со звоном упал, человек пискнул и согнулся от удара. Прижав противника к стене, Сюнь Чжисюань закрыла ему ладонью рот — и поняла, что он не крупнее неё: впрочем, по таким узким ходам кому-то побольше стройной женщины или подростка не протиснуться.

Пятно света потайного фонаря разбавило тьму у них под ногами. Человек не сопротивлялся; девушка сняла руку с его губ, слегка прижала предплечьем горло и надавила рукоятью на живот: «Это нож, — предупредила она, отводя руку и давая ему дышать. — Где я? Кто ты?»

«В Огненном Пределе, — простонал он. — Этого зовут Лю Цилань…»

«Почему я должна тебе верить?»

«У меня… вот…» — Лю Цилань дрожащей рукой коснулся своей груди. Сюнь Чжисюань вытащила у него из-за пазухи знакомую ей подвеску — и запихнула обратно.

«Господин Цин в безопасности… Вы скоро встретитесь», — сказала она, отпуская его и отступая с ножом наготове.

Лю Цилань не шевелился, вглядываясь в пахнущий кровью сумрак. Женщина узнала подвеску Цин Юйчэна, но почему-то не оказала должного почтения. «Как… драгоценное имя госпожи и… откуда она изволила прибыть?» — спросил он.

«Сюнь Чжисюань из семьи аптекаря Сюня из Линьцзы», — услышал он тихий ответ и сказал: «Позволит ли дева Сюнь этому нерасторопному поднять фонарь?»

«Как угодно господину Лю», — сказала девушка ещё тише.

Лю Цилань присел и нашарил рядом с собой фонарь: в узком луче Сюнь Чжисюань увидела на полу свёрток. «Этот неловкий не ждал гостей, — извинился юноша, подбирая его, — и просит деву Сюнь следовать за ним».

Прижимая к груди свёрток и освещая узким лучом проход между стенами, он пошёл направо туда, откуда явился. Сюнь Чжисюань поспешила за ним. Это было непросто: тонкокостный Лю Цилань шёл по проходу быстро и уверенно; когда он свернул направо, девушка чуть не проскочила мимо поворота — тот был немногим шире ниши с трубой и вёл к сдвижной каменной двери, открывшейся со знакомым шорохом и лёгким стуком.

Сюнь Чжисюань разглядела того, к кому отправил её дознаватель Фа. Лю Циланю на вид было не больше пятнадцати лет, а казался он ещё меньше, чем был на ощупь: бледный, с тёмными губами и тенями под глазами. «Словно призрак», — подумала Сюнь Чжисюань, входя через потайную дверь.

Комната оказалась сухим и чистым складом: ряды корзин на полках вдоль стен, ящики и мешки с бирками. «Длительное хранение, список два», — прочла Сюнь Чжисюань.

Оставив фонарь и свёрток на ящике, Лю Цилань вернулся к двери и, прежде чем закрыть её, достал из рукава круглый кувшинчик, откупорил длинный носик и капнул из него в створ. Затем сел на один из ящиков и предложил лекарке другой: «Прошу деву Сюнь разделить этот ненадёжный приют», — сказал он и добавил: «Только тише: если нас обнаружат, наверняка задержат до возвращения главы…»

Некоторое время они разглядывали друг друга. Лю Цилань глаз не сводил с ножа своего господина на поясе Сюнь Чжисюань и даже потянулся было к нему, но девушка так уверенно положила ладонь на рукоять, что настаивать не решился. От неё пахло конским потом, кровью — и ещё тонко горечью лекарственных трав. Обычная горожанка с руками, загрубевшими от труда. И как она, во имя Небес, оказалась на пути Пробуждающего?

Тем временем Лю Цилань в глазах Сюнь Чжисюань растерял сходство с неприкаянной душой: при нездоровой бледности у него было выразительное изящной формы лицо с круглым подбородком, чистой кожей, по-девичьи нежными чертами и яркими глазами. Одет он был в те же цвета, что и уполномоченный дознаватель, словно им шили на двоих, но попроще, и манерами также напоминал господина Фа: сдержанные краткие жесты, наклон головы снисходительный и внимательный. «А взгляд голодный», — почему-то подумалось Сюнь Чжисюань. В отличие от дознавателя Фа или близнецов Гу, он смотрел снизу вверх, словно в ожидании.

«Прежде чем этот слуга скрытно выведет барышню отсюда, он надеется услышать больше о господине Цине», — сказал Лю Цилань, заглядывая ей в лицо.

«Даже воды не предложил!» — подумала Сюнь Чжисюань и сказала раздражённо: «Если б ещё знать, кто такой господин Цин…»

«Он не открылся ей!» — понял Лю Цилань и спросил: «Если не секрет, от кого барышня Сюнь услышала о господине Цин?»

«От уполномоченного дознавателя Фа», — устало ответила девушка и заметила, как блеснули глаза собеседника: похоже, господин Лю с ним знаком.

«Соблаговолит ли барышня Сюнь поведать о делах дознавателя Фа?» — голос его дрогнул.

«Он тяжело ранен», — сказала Сюнь Чжисюань и отпрянула, поскольку Лю Цилань вскочил на ноги. «Но!..» — начал было он и, спохватившись, заставил себя сесть обратно. При мысли, что от девушки пахнет кровью Цин Юйчэна, его чуть не стошнило от страха; он прижал ладонь ко рту — и ощутил вкус крови на губах.

«Это довольно длинная история, — сказала Сюнь Чжисюань. — Хорошо бы выпить воды, а то силы вот-вот оставят эту нестойкую к испытаниям». Может, это заставит невежу вспомнить о приличиях?

Лю Цилань смотрел на неё, словно не слыша. Сюнь Чжисюань слегка наклонилась к нему, заглядывая в широко раскрытые глаза: «Господин Лю?»

«Где сейчас может быть… дознаватель Фа?» — спросил он.

«Эта нерасторопная оставила его в лесу у перевала Цзяньшань…» — сказала девушка — и не успела даже ахнуть, как он выбежал прочь, только дверь хлопнула.

Вот как ей исполнить распоряжение дознавателя и рассказать обо всём господину Лю, если он не в своём уме?

«А сама-то я не тронулась ли рассудком?» — прошептала Сюнь Чжисюань.

Она заглянула в оставленный на ящике свёрток: в нём оказалась булочка с кусочком мяса и серебряная фляжка в виде тыквы-горлянки — из такой же пил на привале дознаватель Фа! Фляжка была полна воды: девушка сделала один глоток — и заткнула горлышко пробкой. Неизвестно, сколько придётся ждать возвращения этого Лю…

Волнение потихоньку отпускало её, и Сюнь Чжисюань подумала, что хорошо бы отдохнуть. Она прилегла у стены на мешках с чем-то сыпучим «список пять», стараясь дышать на два счёта.

«Я жива», — думала она; потом вспомнила наконечник стрелы, поняла, что руки и одежда у неё до сих пор в крови, и обрадовалась, что кровь не её.

Не похоже, чтобы господин Лю солгал: значит, она взаправду перенеслась в Огненный Предел. Дознаватель Фа знал, что она вскоре встретится с этим странным юношей. Как же она очутилась в обители оружейников в горах за двести ли?

«Как дознавателю удалось это чудо? Надеюсь, заклинатели, отправленные на помощь, найдут его прежде, чем он истечёт кровью…» — она в ужасе села на мешках, прижав к груди ладони. О нет! У них же талисманы, скрывающие среди деревьев, а дознаватель Фа как раз у дерева остался!

«Что, если его не найдут?!»

С талисманом в руке она подбежала к двери и толкнула её. Дверь не шелохнулась. Сюнь Чжисюань приналегла сильнее — и поняла, что Лю Цилань её запер.

«Вот тупица!» — прошептала она. От досады защипало в носу, и на глаза навернулись злые слёзы. Утеревшись рукавом, она подобрала фонарь и вернулась к стене, в которой был потайной ход.

Ни малейшего следа двери. Сухая ровная кладка, камни примыкают один к другому так плотно, что между ними не то что лезвие ножа не просунуть — даже огонёк фонаря не качнулся ни разу от сквозняка. Сюнь Чжисюань обошла склад, читая надписи на ящиках, мешках и корзинах: «…список два», «…список три». Завершив круг, она почувствовала себя совершенно разбитой и вновь легла.

«Может, закричать? Кто-нибудь да услышит…»

Девушка свернулась на мешках, поджав ноги к животу. Поднять шум она ещё успеет. Наверное, этот Лю знает, что делает: если в Огненном Пределе умеют вот так перемещать людей за сотни ли и писать скрывающие талисманы, но при этом запирают гостей в кладовках, пусть сами разбираются…

***

Снежный дворец обогревался водой горячих источников. Для этого в толще скал за стенами покоев проложили трубы, похожие на толстые бамбучины. Любое «колено» из обожжённой глазурованной глины можно было заменить, для чего на складе хранился их запас, а в стенах по всему дворцу устроены сдвижные двери.

Но дворец строил небожитель — потому опечатанные ещё при Первом Пробуждающем кладовки с запасными трубами сто лет не открывали и при описи учитывали, не глядя. Первые пятнадцать лет в должности распорядителя Ван Цзусин ещё заглядывал за сдвижные двери с фонарём, а после начертал на свитке с картой ходов и труб «Исправное не трогай» и оставил его в библиотеке, где тот пролежал почти век.

Десятилетний Цин Юйчэн, даже если б захотел, не мог пройти мимо свитка с надписью «…Не трогай». Конечно, он потрогал свиток, развернул и принялся читать, а когда его за этим едва не застал наставник, сунул в рукав… и сам не понял, как вынес из библиотеки!

Мальчик так разволновался, что на следующий день впервые слёг в лихорадке. Обеспокоенный здоровьем подопечного наставник Хон окружил его надзором столь бдительным, что Цин Юйчэн боялся даже смотреть туда, где спрятал покражу.

Сам он воспользовался картой всего два раз. Зато тайными, а точнее забытыми, ходами частенько передвигался болезненно-хрупкий Лю Цилань. Он же поддерживал исправность дверей, ставил и менял ловушки на крыс. Почтенный Распорядитель узнал об этом, когда поймал его с поличным на опечатанном складе за кражей снаряжения для Цин Юйчэна. Хоть Ван Цзусин тогда отобрал свиток, Лю Цилань уже выучил его наизусть и знал, как по продухам между складами незамеченным спуститься в Нижний дворец и покои мастеров у подножия горы.

Заперев Сюнь Чжисюань на складе, Лю Цилань огляделся, убедился, что поблизости никого, и обеими руками упёрся в стену напротив: потайная дверь приоткрылась совсем немного, так, что он едва протиснулся.

Оказавшись в полной темноте потайного хода, он подвязал рукава и полы одежды и припомнил счёт для быстрого спуска: повороты и метки. Сюнь Чжисюань напала на него по дороге в подвалы Пятицветной башни, где держали Дуаньгу: Лю Цилань раз в два дня тайком приносил ему пилюли с женьшенем и подкармливал, чтобы тот продержался до возвращения господина.

«Ничего страшного, попозже к нему загляну… Сначала вышлю господину подмогу!»

Он поспешил по проходам, считая повороты. Самообладание постепенно возвращалось к нему, а с тем и сожаление, что не прихватил фонарь: в темноте он пропустил нужный поворот и чуть ногу не сломал, провалившись в продух. Прихрамывая, Лю Цилань вернулся, спрыгнул в нужный спуск — и заскользил, вытянувшись, по крутому скату вперёд ногами, чтобы приземлиться в очередном простенке и бежать дальше.

Природные пещеры в основании скал у Огненного Предела были растёсаны и приспособлены под склады, а продухи от них прорублены вверх до павильонов Снежного дворца. Одни воздуховоды соединяли маленькие камеры, в которых с трудом помещался взрослый человек, из других Лю Цилань попадал в тёмные длинные проходы, ведущие вглубь скалы. Всё это было сделано для очищения и осушения воздуха и едва ли предполагалось, что кто-то будет использовать их не по назначению.

В очередном проходе юноша смог увидеть свои бледные руки и ноги в обмотках и понял, что до Нижнего дворца недалеко: одна из стен была рукотворной; внутри неё тёк и брезжил из щелей солнечный свет. В тонкие прорези в её плитах были вставлены медные зеркала, проводящие свет с южного склона в покои мастеров. Идя мимо, юноша вытянул за тёплую деревянную ручку одно всегда самое пыльное зеркало; свет вокруг померк, пока он обмахивал его рукавом и ставил на место.

Оттуда Лю Цилань направился к светлому пятну на другой стене: квадрат из белого камня обозначал спуск. Непохоже, чтобы кто-то ещё пользовался этой лестницей, но юноша замедлил шаг и прислушался: нет, никого. Цепляясь за железные скобы на скале, он отсчитал пятнадцать, примерившись, свесился с лестницы вбок, в темноте ухватился за что-то, спрыгнул — и, подтянувшись, оказался в широченном воздуховоде над складами, по которому пополз на четвереньках.

Вскоре камень под ним сменился деревянными досками, снизу послышались голоса. Он немного продвинулся и остановился, глядя в зарешёченное отверстие между рук в комнату старшего ученика Хэ. Поблизости подмастерья громко спорили, кому идти за водой: дураков нет, ведь скоро жрать позовут!

Лю Цилань привязал пояс к решётке, сдвинул её в сторону, спустил ноги и спрыгнул на пол.

Всё осталось по-прежнему: обстановка дорогая и подобрана со вкусом. Резные полки со свитками, стол с письменным прибором и на четырёх сокровищах печати знаменитых мастеров. Но сквозь новенький шёлк оконного переплёта солнце беспощадно высветило выкрошенные у пола стены и щелястый потолок старой казармы: в Нижнем дворце от дворца было только название.

Юноша поднял руки, чтобы задвинуть на место решётку, и понял, что дрожит. Нет, его трясло так, что зубы стучали! Поясом он осторожно подтянул решетку на место, дёрнул — узел распался, и Лю Цилань подпоясался.

…Три года назад стоя в этой комнате с петлёй на шее, он уже дёргал свой пояс, проверяя крепость узла. И помнил, как спрыгнул со стола — и как Пробуждающий Цин, появившись словно ниоткуда, подхватил его под колени. Тогда умер прежний жалкий Лю Цилань, и родился новый ради Девятого князя Огненного Предела…

На нетвёрдых ногах он подошёл к двери, прислушался к голосам за ней и сжал кулаки, стараясь дышать глубже и медленнее, — очень зря! Воздух в комнате хранил аромат благовоний, которыми всегда были пропитаны одежды Хо-Цзюня.

Лю Цилань запрокинул голову, сдерживая слёзы, — и увидел на дверной притолоке охранный талисман из жёлтого шёлка.

Тут за окном раздался звон колокола, созывающий учеников в трапезную, послышался удаляющийся топот, и вскоре по другую сторону двери никого не осталось.

Самообладание вернулось к Лю Циланю. Юноша вынул из рукава талисман на красном шёлке, прихлопнул к притолоке поверх жёлтого и вышел, отодвинув дверью брошенное ведро. Когда он переступил порог, его талисман загорелся и осыпался на пол тонким пеплом; Лю Цилань резко махнул створкой двери — отчего пепел рассеялся в воздухе — и осторожно закрыл комнату.

Как удачно! — он выглянул за угол и увидел, как снаружи сменился караул. Новый стражник не удивился тому, что из павильона, размахивая рукавами, вышел слуга и поспешил в столовую.

С трудом сдерживаясь, чтобы не бежать, Лю Цилань на ходу размышлял, кто из оставшихся в гарнизоне заклинателей владел духовным оружием, чтобы послать его на перевал.

«Не могли же они все отправиться в Яньси!» — подумал он — и ужаснулся. Ведь из-за необыкновенных событий последних дней в гарнизоне и впрямь могло не остаться заклинателей с духовным оружием! Как тогда дать знать командиру Кэ, где искать раненого Цин Юйчэна?!

«Нет, нет, не может такого быть…» — когда Лю Цилань вошёл в столовую, то был бледнее мертвеца. Затуманенным от страха взглядом он окинул столы — и увидел в дальнем углу заклинателей в серо-голубых цветах Шуйинь. Они недавно прибыли и ещё не успели сменить одежду.

«Должно быть, это третий молодой господин Му с отрядом. Прибыл из Шуйинь для поддержки гарнизона!» — догадался Лю Цилань, наконец вдохнул полной грудью и улыбнулся.

При других обстоятельствах, зная о непростых отношениях третьего молодого господина с Кэ Цинъэ, Лю Цилань обратился бы к нему в последнюю очередь, но не в этот раз. Окрылённого надеждой, ноги сами понесли его навстречу Му Хэюаню [慕鹤远].

Третий молодой господин Му получил свою саблю Срывающую Покровы в прошлом году. Мог бы годом раньше, если бы не Кэ Цинъэ — но сам виноват: зачем-то привёл с собой в Колыбель подружку, а она возьми да протяни руку к драгоценной Сироте…

Саблю Му Хэюань держал на коленях, а среди других заклинателей рядом с ним расположились двое из Тяньцзюэ, также с духовным оружием: одежду в цветах Шуйинь они накинули поверх своей, поэтому Лю Цилань издалека не отличил их в свите третьего молодого господина Му.

Они сидели за столом по старшинству, сместив Му Хэюаня на самый край. Похоже, третий молодой господин не смел им перечить, хотя в отсутствие других представителей клана Му выше него по чину в Огненном Пределе были только командир гарнизона и действующий глава обители. «Или его местоблюститель», — подумал Лю Цилань, положив ладонь на грудь, на подвеску Цин Юйчэна.

Заметив человека в одеждах цвета цин, все за столом отвлеклись от еды.

«Ох, как же всё непросто!» — с досадой подумал Лю Цилань. Мало того, что придётся устроить неожиданное свидание бывших любовников, но неужели в это дело втянутся и Тяньцзюэ?.. Цин Юйчэн такому не обрадуется. «Да пусть он хоть изобьёт меня, лишь бы цел остался!» — Лю Цилань решительно показал господину Му драгоценную подвеску из зелёного нефрита с кистью — знак власти Девятого князя.

От неожиданности тот подскочил с места, а следом за ним и все в его отряде, включая бойцов Тяньцзюэ: как-никак до них доносят волю единственного оставшегося в обители Пробуждающего, местоблюстителя главы.

«От Девятого князя Огненного Предела к третьему молодому господину Му», — произнёс Лю Цилань тихо, но так, что все за столом его услышали. Му Хэюань поклонился: «Этот заклинатель готов исполнить приказ местоблюстителя главы». Лю Цилань шагнул к нему, быстро зашептал на ухо, дождался в ответ краткого «Повинуюсь», после чего развернулся и вышел.

Третий молодой господин Му не отказал себе в удовольствии увидеть изумлённые лица заклинателей Тяньцзюэ. Не давая им опомниться, он приказал ожидать его, попрощался и стремительно удалился следом за Лю Циланем.

Двое из Тяньцзюэ переглянулись — и принялись торопливо вылезать из-за стола, мешая друг другу и расталкивая заклинателей Шуйинь, чей господин только что отправился по срочному и тайному приказу, о котором начальству, конечно, следовало донести.

Му Хэюань был неопытным командиром, потому приставленные к отряду офицеры Тяньцзюэ без труда подмяли его под себя. Но, хотя третий молодой господин не давал подчинённым повода для гордости, всё же они считали его своим. Потому, когда бойцы Тяньцзюэ при заботливом «содействии» заклинателей Шуйинь наконец выбрались из-за стола и выбежали из столовой, Му Хэюаня след простыл.

Двадцать пятая глава

Дева Сюнь поднимается в небеса и спускается на землю, Му Хэюань вершит возмездие и предаётся горьким воспоминаниям.

Много работая ради семейного дела, при первой же возможности отдохнуть Сюнь Чжисюань засыпала мгновенно. Когда Лю Цилань её разбудил, ей снилась погоня в горном лесу; проснувшись, девушка некоторое время не понимала, где находится.

«Дева Сюнь, пора! Одевайтесь скорей», — Лю Цилань бросил ей на колени свёрнутую одежду — такую же, как у дознавателя Фа и даожэна Гу, — и замер в ожидании с белой шляпой в руках. Сюнь Чжисюань спросонья принялась было переодеваться, и только когда расстегнула и сняла охотничью куртку, поняла, что кто-то смотрит на неё. Лю Цилань тут же прикрыл лицо шляпой и отвернулся, отметив про себя, что при своём росте, чертах лица и обхождении дева Сюнь не красавица вовсе.

Когда девушка затребовала мешок для своей одежды, он, оглядевшись, взял с полки и выдал ей один — а пока она собиралась, нашёл складскую книгу и отметил угольком на учётной дощечке убыль.

«Эта ничтожная готова», — сказала Сюнь Чжисюань. Она привязала к мешку бельевой поясок и закинула котомку за спину.

«Этот слуга надеется, что дева Сюнь не боится высоты, ведь ей придётся лететь на мече с заклинателем Шуйинь», — сообщил господин Лю.

Сюнь Чжисюань открыла было рот, чтобы ответить, но Лю Цилань не позволил ей и слова вставить: «Третий господин Му ничего не должен знать о дознавателе Фа: о том, что и как происходило на перевале и до того. Добравшись до заставы, деве Сюнь следует передать командиру Кэ эту подвеску, — он протянул ей резного дракона цвета цин с шёлковой кистью, — сообщить о месте, где она видела дознавателя в последний раз, и сопроводить туда отряд. От этого зависит жизнь дознавателя Фа, ясно?»

«А что насчёт молодых господ Гу?» — вместо ответа спросила Сюнь Чжисюань, пряча подвеску на груди, и увидела, как вытянулось лицо господина Лю.

«Молодых господ… Гу?» — прошептал он.

«Да, ведь они сопровождают господина дознавателя».

У Лю Циланя в глазах потемнело, он попятился, повторяя: «Близнецы Гу?»

Он дрожал и совершенно ничего не мог поделать с этим. Сюнь Чжисюань заметила, что ему нехорошо, остановила его и поддержала за плечо: «Господин Лю?» Она ощутила, что он вдруг потяжелел, — перехватила ладонь юноши, нажатием на сердечный меридиан привела его в чувство и усадила на мешки, приговаривая: «Для волнения нет причин. Господа Гу и дознаватель очень дружны, особенно после того, как младший господин Гу победил демона и сбежал из Преисподней…»

Всё это звучало так страшно и настолько противоречило ожиданиям Лю Циланя, что он всё не находился с ответом.

«Не очень-то он рад участию господ Гу…» — удивлялась Сюнь Чжисюань, нажимая в середину его левой ладони и продолжая уговаривать: «Пусть господин Лю не переживает так сильно. Дознаватель Фа в безопасном месте под защитой талисманов господ Гу. Господин дознаватель только на вид слабый, а на самом деле ещё какой выносливый! Одна ночёвка в лесу ему не повредит…»

Бледному Лю Циланю вдруг кровь бросилась в лицо: «Да что она может знать о Цин Юйчэне! Он Нефритовый князь Огненного Предела, как он может раненый спать на земле?!» Юноша почувствовал себя лучше: в голове прояснилось, и он выдернул ладонь из рук Сюнь Чжисюань: «Довольно! Есть ли ещё что-то, что беспокоит барышню Сюнь?»

«О том и речь: из-за талисмана господин дознаватель остался невидим среди заговорённых деревьев. Сможет ли командир Кэ найти его?»

Господин Лю задумался и ответил: «Должно быть, даожэн Гу применил талисманы Лесных Духов: безоружные кланы используют их для засадной ночной охоты. Этот слуга просит сообщить об этом командиру Кэ, — закончил он с небольшим поклоном и встал. — Нам пора».

Лю Цилань с фонарём и девушка в низко надвинутой на глаза шляпе с мешком за спиной друг за другом покинули склад через обычную дверь и некоторое время шли по безлюдным переходам, спускались и поднимались по узким лестницам — деревянным и каменным. После двенадцатой лестницы Сюнь Чжисюань сбилась со счёта и следовала за господином Лю, погрузившись в размышления.

Итак, она полетит в небесах на мече с заклинателем, которому не следует знать ничего из того, что нужно сообщить командиру Кэ.

«Я приведу подмогу!» — вдруг подумала девушка и улыбнулась, предвкушая изумление и благодарность сурового наследника Гу и то, как Гу Чжунлан, конечно, на радостях обнимет её…

Если б не шляпа, она б ослепла от света — Лю Цилань открыл и придержал дверцу, приглашая Сюнь Чжисюань выйти наружу. Глядя под ноги, девушка шагнула на площадку из белого камня, прикрыла ладонью глаза и огляделась.

Вдали на западе ниже белых бесплодных скал горы были окутаны зелёной дымкой. Водные потоки сверкали среди камней и сосен, словно ртуть, пока не срывались со скалистых уступов в облака. Хотя до Тайшань было двести ли, казалось, горы можно коснуться рукой. Никогда прежде не видала она вблизи горные вершины, такие яркие, что глаза болели. Камень Снежного дворца поблёскивал, как льдинками, слюдой. Сюнь Чжисюань стояла словно среди снегов, накрытая небосводом, как перевёрнутой нефритовой чашечкой.

«На каких я Небесах?» — подумала девушка, сморгнув непрошеные слёзы.

«Аптекарь Сюнь!»

Она обернулась на зов и увидела, что господин Лю ждёт её у края стены с заклинателем в серо-голубых одеждах — его не удавалось разглядеть, пока она не приблизилась. Молодой господин секты Шуйинь был одет по-походному: рукава неширокие, полы одежды недлинные, обмотки до колен, но всё из серых и голубых тканей с вышитыми птицами, что трепетали на свету, словно живые. Белокожий, с изящной головой на длинной шее, он и сам напоминал птицу, а его нефритовый с серебром гуань[1] походил на хохолок цапли.

«Если господа Шуйинь так одеваются в путешествие, то как же они наряжаются?..» — подумала Сюнь Чжисюань.

Му Хэюань скользнул взглядом по высокой девице: непонятно, отчего Лю Цилань темнил, не сказав сразу, что нужно перенести на заставу женщину.

«Аптекарь Сюнь», — Лю Цилань представил простолюдинку, и та почтительно поклонилась.

«Что этот заклинатель должен передать на заставе?» — спросил Му Хэюань.

Господин Лю сказал с улыбкой: «Мы не смеем утруждать третьего молодого господина Му».

«Так приказ доверили ей!» — запоздало догадался Му Хэюань. Он мог бы оскорбиться, но решил отложить это до лучших времён и обернулся к девушке.

«О, так я больше не пустое место?» — подумала Сюнь Чжисюань, когда изысканный господин посмотрел на неё оценивающе, и поперхнулась от волнения: ведь ещё пару дней назад настолько дерзкие мысли ей и в голову бы не пришли!

До сих пор Сюнь Чжисюань не случалось сколько-нибудь часто находиться в обществе людей благородных. За всю жизнь не встречала она столько красивых мужчин. И пара бесед со вторым господином Гу да забота дознавателя Фа разве повод мнить о себе невесть что?

«Конечно, я пустое место…» — под холодным взглядом господина Му её бросило в жар.

«Отправляйтесь», — распорядился Лю Цилань.

Заклинатель вынул из ножен саблю и выпустил рукоять. Так же, как прежде Справедливость, оружие плашмя опустилось к ногам хозяина. Господин Му знаком велел девушке подойти ближе, снял с пояса блестящую шёлковую верёвку, обвязал вокруг живота Сюнь Чжисюань, другим концом обвязал себя — и вдруг протянул руку и ловко смахнул с её головы шляпу так, что та повисла у неё на шее сзади: «Будет мешать. Повторяй за мной».

Он поставил на саблю, как на ступеньку, левую ногу. Сюнь Чжисюань подчинилась: клинок под ногой не шелохнулся. Хоть и висел в воздухе, но даже на каменных плитах не мог он лежать надёжнее и ровнее! Заклинатель поднял на оружие вторую ногу и, когда девушка встала за его спиной, ловко схватил её разведённые в стороны руки и протянул вдоль своих боков, прижав локтями — оттого Сюнь Чжисюань с размаху впечаталась лбом в его спину между лопаток; вышитые одежды благоухали лотосами.

Вдруг мир вокруг неё вздрогнул и сжался до ширины жёсткой спины, уши заложило, а сердце словно упало в желудок: меч взлетел. Наверное, она закричала, потому что через спину услышала глухое: «Молчать!»

Она сцепила руки вокруг тёплого тела и прижалась так, словно собиралась стать его новым одеянием.

Открыла глаза она, когда её в несколько рук отцепили от заклинателя и усадили на большой надёжный, изгрызенный дождями и ветрами валун. Проморгавшись, Сюнь Чжисюань увидела перед собой молодую женщину в некрашеных одеждах стражи Огненного Предела. На поясе заклинательницы был меч в нефритовых ножнах с шёлковой кистью цвета цин, но она не походила на человека, способного убивать, обликом напоминая милосердное божество.

По-мужски причёсанная[2] и неприглядно одетая, Кэ Цинъэ между тем была прекрасна. При мысли, что среди заклинательниц есть и другие столь же исполненные достоинства и красивые, взор Сюнь Чжисюань помутился от слёз, а когда она представила эту женщину рядом с Гу Чжунланом, горло её сжалось так, что девушка не смогла и слова сказать.

Заметив слезу, скатившуюся по её щеке, заклинательница посмотрела на третьего молодого господина Му: тот отвернулся и отошёл к развалинам древней заставы, где для него поставили угощение. От волнения Му Хэюаню кусок в горло не лез: ещё утром он был рад хоть ненадолго избавиться от Тяньцзюэ, а судьба преподнесла ему встречу с Кэ Цинъэ… Сидя за столом и принимая почести, он через пролом в древней стене наблюдал, как девица Сюнь докладывала командиру Кэ.

Не он один следил за ними: пожилой заклинатель в одежде Шуйинь перебирал запасы и как бы невзначай посматривал в их сторону, а когда девушка закончила говорить, подошёл к Му Хэюаню и долил вина в кувшин.

«Она укажет место, приказано обыскать окрестности перевала Цзяньшань, найти троих из обители; двоих отправить в город, одного сопровождать и охранять», — услышал Му Хэюань из-за плеча голос седого виночерпия и улыбнулся.

Вот как! Удачно, ничего не скажешь! Он с удовольствием доел тушёную курицу, бросая кости в угол казармы, и, когда к столу подошла Кэ Цинъэ, не позволил ей и рта раскрыть, приказав: «Командование беру на себя. Выдвигаемся к перевалу Цзяньшань».

Заклинательница молча склонила голову и сложила руки в «так точно».

Му Хэюань продолжил: «Собери семь мечей. Лекарку бери к себе, полетим за вами. Выполняй». «Повинуюсь», — произнесла Кэ Цинъэ, шагнула спиной назад, развернулась на пятках и вышла.

Пройдя несколько шагов, она нащупала за пазухой подвеску с нефритовым драконом и остановилась. Му Хэюань как-то выведал секретный приказ, но о подвеске ему не известно, поэтому и раскомандовался. Кэ Цинъэ посмотрела на бочку с дождевой водой у развалин. Как же хотелось макнуть в неё головой А-Юаня! Да, у неё были приказ из обители и подвеска, но спорить с третьим молодым господином Му она не могла.

Не смела.

Она командовала отрядом Конченых почти год. И вот, без единого возражения отдала их третьему молодому господину Му! Знай Конченые, что у неё подвеска Главнокомандующего, плюнули бы ей под ноги. Но они не знали.

Зато знали, как она увела из-под носа Му Хэюаня духовный меч, поэтому удивление при его внезапном появлении мгновенно сменилось предвкушением драки — неплохое развлечение после череды унылых дней в ожидании неизвестно чего.

Третий молодой господин начал жёстко — то ли ещё будет, когда покажет себя командир Кэ! Конченые видели её в деле: эта женщина добыла командирскую плашку в бою, у Му Хэюаня не было ничего, кроме личных счетов к ней и родства с главой обители. На то, что он поплатится, ставили три к одному: отрядный казначей не успевал нанизывать монеты в связки.

Му Хэюань воодушевление Конченых записал на свой счёт: «Надеются отличиться передо мной и так скостить срок», — подумал он. Довольный собой и тем, как удачно перехватил командование, он велел поправить на себе одежду, дождался, когда подойдёт Кэ Цинъэ, и принял построение. После незначительной заминки с испуганной лекаркой отряд взлетел над деревьями в сторону перевала.

Всё складывалось как нельзя лучше.

***

На этот раз Сюнь Чжисюань осмелилась открыть глаза в полёте; далеко внизу в реке отражалось небо. У неё закружилась голова, но ненадолго: командир Кэ стояла сзади, обнимая её, прозрачная шёлковая повязка защищала лицо от ветра, а согревающий талисман на груди заклинательницы не давал им замёрзнуть на высоте.

Тепло это отличалось от того, что Сюнь Чжисюань ощущала от третьего молодого господина Му. Если бы не бездна отчаяния, в которой она оказалась, сравнивая себя с заклинательницей в глазах господ Гу, то могла бы радоваться и этому теплу, и заботе, которую командир Кэ проявила мимоходом, повязав девушке на лицо шёлковый платок.

А знай лекарка то, что знали заклинатели, удивилась бы и перестала грустить.

Кэ Цинъэ не было суждено стать парой ни для кого из близнецов, потому что с тех пор, как обрела Сироту, уйти из Шуйинь она могла только в могилу.

Чего и желал ей клан Му, приговорив к службе в отряде Конченых, собранном из провинившихся и осуждённых заклинателей. Насмешка Судьбы, что спустя год в отряде она была жива только благодаря Сироте, из-за которой туда попала.

Меч, что вознёс над землёй командира Кэ и Сюнь Чжисюань, звонкий, словно птичья трель, и нарядный, как драгоценность государевой сокровищницы, был наделён благородным духом редкой силы. Пробуждающим порой приходилось подолгу ждать появления духовной сущности, а дождавшись — торговаться или доказывать право на договор в смертельном поединке. Но Сирота нарочно поджидала неопытного Цин Юйчэна, чтобы ни у кого не осталось сомнений: она великодушно снизошла до службы в духовном оружии. И человека своему мечу избрала она из ничтожных, словно для того, чтобы показать своё могущество.

Когда Му Хэюань встретил Кэ Цинъэ, он был ничтожным ей под стать: сыном наложницы от пятого сына, предназначенным служить на побегушках молодым господам до конца дней своих. Мальчиком пренебрегали настолько, что, когда их познакомили, от юной девы Кэ он узнал о заклинательском искусстве больше, чем за все девять лет жизни в родном клане. Никто не мешал их дружбе, и дети были заняты друг другом, мечтая о времени, когда станут заклинателями, добудут духовное оружие и отправятся искать славы и совершенствоваться среди гор и рек. Любой, кто знает, как устроен мир, посмеялся бы над ними, но мечты этих детей знал ли кто-то, кроме них?

Со временем очередь наследования в Шуйинь сократилась: в тщетных попытках сохранить независимость от Тяньцзюэ обитель несла невосполнимые потери. Главе Шуйинь отныне приходилось рассчитывать на тех, кого прежде в расчёт не брали. Потому юный Му Хэюань переселился из холодного павильона в боковые покои большого семейного дома, где его обучением занялись всерьёз.

«Что пошло не так?» — думал он, глядя в спину летящей впереди заклинательницы. Годами она была рядом с ним. Разве не ей одной открывал он душу? Разве не знала она о его страданиях, перенесённых обидах, проглоченных слезах? Разве не разделил он с ней и радости, став третьим молодым господином, разве не взял в свою постель? Он даже Чэнь Вейчжи [陈卫之] ради неё уважил! Старик с детства присматривал за ней, Кэ Цинъэ по-дочернему его почитала — и Му Хэюань поселил его поблизости.

Вознёсшись, для Цин-эр он ничего не жалел, а теперь сглатывал желчь, вспоминая об этом.

В семнадцать лет эта правнучка, внучка и дочь заклинателей сформировала ядро ци, равновесное и плотное. Ничего особенного, но всё же Му Хэюаню пришлось поднапрячься, чтобы не отстать от неё. Они по-прежнему были неразлучны в тот год, когда патриарх Му погиб. Сменив во главе Шуйинь отца, десятки лет досаждавшего Тяньцзюэ своеволием, его преемник принял решение перейти под их руку со множеством привилегий, в том числе с правом получить духовное оружие.

Когда Му Хэюань узнал об этом, в волнении ноги его подвели — но Кэ Цинъэ не позволила ему упасть. И отправился за духовным оружием в Огненный Предел Му Хэюань за руку с возлюбленной.

А по пути обратно он желал отрубить эту подлую руку по локоть. Как мог он быть настолько легковерен, что сам привёл её в Колыбель? Как посмела она украсть его мечту?

Отделанная нефритом и бирюзой рукоять Сироты под ногами Кэ Цинъэ спорила красотой с небесами. И молодой господин Му не мог не смотреть на неё — и на женщину, летящую впереди отряда. Та вдруг обернулась и перехватила его взгляд. Му Хэюань улыбнулся ей, а когда она отвернулась, сплюнул.

Сердце Кэ Цинъэ защемило, и она принялась рассматривать лес под собой. «Узнаёшь?» — спросила она на ухо барышню Сюнь.

«Там, правее бамбука, красная роща — от неё уже недалеко», — прокричала в ответ девушка.

Недалеко? Верхом больше трёх часов, но полёт так стремителен, что они достигли светлого соснового леса быстрее, чем Сюнь Чжисюань успела приготовиться к снижению. У неё снова перехватило дух, а желудок подпрыгнул к горлу — как хорошо, что он оказался пуст!

Они приземлились. Командир Кэ тут же усадила спутницу рядом с дорогой на замшелый валун. Сюнь Чжисюань наконец отпустила подвешенную к груди котомку и стянула с лица повязку: «Это здесь. Оттуда мы сошли на склон, — она махнула шёлковым платком налево. — О! Это лошадь младшего господина Гу!»

Действительно, у дерева была привязана лошадь. Заклинательница достала из рукава талисман, подбросила в воздух и прошептала что-то. Шёлк рассыпался множеством искорок, и воздух наполнился ими, словно роем огненных мух. Кружась, они оседали на камнях, траве, кустах — и вдруг слетелись под одну из сосен, сложившись в человеческую фигуру. Заклинание рассыпалось, миг — и Сюнь Чжисюань вскрикнула: «Даожэн Гу!»

Примечания

[1] Гуань — 冠 — украшение для причёски благородного мужа, в которой волосы собраны высоко в узел и заколоты шпилькой.

[2] Красавицы-заклинательницы с нарядно уложенными и развевающимися на ветру волосами утвердились в современной эстетике сянься, потому приходится упомянуть: женщины на Пути Совершенствования зачастую причёсывались по-мужски, отчего позднее за ними закрепилось прозвание нюйгуань [女冠].

Двадцать шестая глава

Глава Бай созерцает видения, слишком непристойные, чтобы быть правдой, а шаманка с горы Куоцан видит то, в чём желала бы обмануться.

Пятеро спускались по лестнице, вырубленной в горе Тай под дворцом обители Яньси. Первым шёл высокий мужчина; два талисмана плыли в воздухе перед ним, освещая ступени. То был бессмертный Ци Юньхэ [齐云鹤], глава Яньси. Его бело-розовые одеяния, прошитые золотыми нитями, казалось, источали предрассветное сияние, а необычно длинные волосы были заплетены и частично прибраны гуанем — без малого три чи[1] тяжёлой косы лежали на спине.

За ним следовала женщина в прозрачном голубом ханьском платье, стянутом на талии серебряным поясом поверх небесно-синего парчового наряда юэ. Если б не зрелая плавность движений и ореол густой тяжёлой ци, из-за роста и хрупкого телосложения её можно было принять за девочку-подростка. На лице её была лакированная синяя маска, смуглое левое плечо в причудливых узорах было обнажёно, а волосы скрывал высокий головной убор из серебра, жемчуга и лазурных перьев, отчего она сама казалась выше. Браслеты на её запястьях и лодыжках и подвески на платье нежно звенели при каждом шаге. То была Уцю Цанлин [吾丘苍霖], также известная как Лазурная госпожа, глава обители Куоцан Ланьюй, коротко называемой Цандянь.

Глава Огненного Предела, облачённый в белое, Пробуждающий Мо в чёрном — молодой с виду, но совершенно седой — и почтенный Распорядитель Ван спускались последними. Рядом с полами широких одеяний Ван Цзусина также летел светящийся талисман — если б не это, отставший от Пробуждающих старик шёл бы в полной темноте. Впрочем, почтенный Распорядитель, почти слепой, полагался больше на посох, чем на свет.

Пятеро шли молча, сопровождаемые шелестом одежд, звоном украшений и стуком посоха Ван Цзусина.

Талисманы главы Ци осветили у основания лестницы каменных зверей: птицу слева и черепаху справа от ступеней.

Сойдя с лестницы, Ци Юньхэ взмахнул рукавом; в тот же миг небольшой круглый зал озарился мягким светом, рассеянным несколькими медными зеркалами под потолком. Среди гладко обтёсанных стен на квадратной площадке стоял зелёный от времени бронзовый треножник, по сторонам которого виднелись три дверных проёма: два темнели, открытые; в глубине того, что посередине, виднелась дверь.

Заклинательница остановилась у нижней ступени и, под звяканье украшений сложив ладони, поклонилась Ци Юньхэ: «Эта младшая удивлена и трепещет, оказавшись в таком месте: не вход ли это в Пещерные Небеса Тайшаня?»

Глава Ци кивнул. «Когда-то так и было, но Яньси не избежала участи других Вершин… Хотя ключи Пещерных Небес утеряны более шестисот лет назад, это место всё ещё благодатно, — придерживая рукав, он указал на каменный проём с дверью, — там уединённый Покой Исцеления, посредством зеркал также освещённый солнцем. Пребывание в нём гармонизирует ци».

«Весьма, весьма продуманно, — донеслось одобрительное кряхтение почтенного Вана: он, наконец, нагнал спутников и остановился, переводя дыхание. — В Снежном дворце тоже зеркала…»

Раздались торопливые шаги, и на голоса из проёма справа выбежали двое мужчин в одеждах Яньси и Огненного Предела. Увидев господ, они поклонились: «Приветствуем глав и даочжанов! Приветствуем Пробуждающего Мо!»

Глава Ци, подойдя, спросил их о самочувствии больного. Охранник из Яньси поклонился вновь: «Этот даожэн отвечает главе: ему неведомо, ведь ключа у него нет».

Мо Юйчу выступил вперёд: «Верно, ключ у этого Пробуждающего, — он поклонился главе Ци. — Трижды в день прихожу сюда со слугами ухаживать за старшим учеником. Неужели в моё отсутствие вы ничего не слышали? Больной разве ни о чём не просил?»

Охранники мельком переглянулись и отступили было к двери, но Пробуждающий их опередил: «Глава Ци, разве это не талисман тишины?»

Ци Юньхэ невозмутимо проследовал за ним и увидел на притолоке над дверью талисман, который охранники впопыхах забыли снять: посетители застали их врасплох. «Старший ученик день напролёт то кричит и бранится без умолку, то стонет, то плачет, сил нет это слушать, — скороговоркой оправдывался даожэн с палочкой от любо[2] за ухом. — Мы время от времени проверяем его».

Глава Ци, известный мягким нравом, взглянул на него с укором, вздохнул, сорвал талисман и скомкал — из-за двери тут же раздались рыдания. Мо Юйчу снял с пояса ключ и собирался было открыть покой, но охранник из Огненного Предела бросился к его ногам: «Этот низкорождённый умоляет Пробуждающего остановиться!»

Мо Юйчу замер с ключом в руке: «Что такое?»

«Облик старшего ученика Хэ может оскорбить высокородную госпожу! В бреду безумец рвёт на себе одежду и остаётся в самом жалком виде, — охранник поклонился, ударившись лбом о сложенные на каменном полу ладони, — пусть Пробуждающий сперва проверит…»

Мо Юйчу растерянно взглянул на главу Уцю, а глава Бай поднял перед ней длинный ароматный рукав из шёлка, затканный по белому белыми узорами.

Раздался скрип петель, рыдания прервались.

«Г-господин?.. Бессмертный госпо… дин пришёл приласкать… своего Цзюнь-гэ?..»

Ци Юньхэ, первым вошедший в покои больного, в растерянности остановился. Остальные не могли видеть из-за его спины, только слышали непристойные слова, которые кого угодно другого смутили бы и обратили в бегство.

Глава Ци, чьё сердце было поистине чисто, с удивлением разглядывал простоволосого полуодетого юношу на деревянной койке. В Покое было светло, тепло и сухо, но затворника знобило, а кожа его влажно блестела. Обнажённые выше колен ноги Хэ Сюань-Цзюня покрывали свежие ссадины, а костяшки пальцев рук были искусаны. Хотя бессмертный второй раз в жизни видел юношу, тот посмотрел на него так, словно они были хорошо знакомы.

«Вижу, молодой господин Хэ занемог, — по-родительски заботливо молвил Ци Юньхэ. — Глава обители Цандянь поможет его исцелению…»

Хэ Сюань-Цзюнь улыбнулся и, поднявшись, спустил с плеч халат: «Значит, в этот раз мы не одни? Если даочжан с Вершины Цандянь так же прекрасен, как бессмертный Ци, Цзюнь-гэ с радостью примет лечение… Впрочем, даже если он уродлив, как демон, этот низкорождённый отдаётся на волю бессмертного…»

Глава Уцю, не пропустившая ни одного слова, сказала: «Какой занятный бред», — отвела руку главы Бая и, миновав коленопреклонённых охранников и Мо Юйчу, бестрепетно прошла в Покой Исцеления.

При виде неё полуголый Хэ Сюань-Цзюнь сел на постели, даже не позаботившись прикрыться.

«Это… Кто это?..» —прошептал он, должно быть, испугавшись её маски, поджал ноги и принялся кусать свой кулак.

Женщина, ни на мгновение не остановившись, достала из складок юбки подвешенный к поясу маленький барабан, кончиками пальцев отбила ритм, которому вторил перезвон браслетов — и запела. Потому ли, что маска преображала её голос, или из-за особого мастерства шаманки песня заворожила и юношу, и даже самого бессмертного Ци. Они уставились на рисунки на левой руке Уцю Цанлин: вбитые под кожу змеи извивались, как живые!

Глава Ци легко сбросил наваждение, но старший ученик замер, неотрывно глядя на шаманку обители Цандянь. Женщина вдруг оказалась рядом с ним, протянула руку, покрытую танцующими змеями, и положила смуглую ладонь ему на макушку — барабанчик звучал сам по себе, и звон серебра складывался в непривычную для ханьцев мелодию.

Уцю Цанлин нараспев спросила что-то, разглядывая опухшее от слёз миловидное лицо и воспалённые глаза юноши, и тот заговорил в ответ: «Отец… Пробуждающий Мо… Бессмертный глава Ци… Сяоган… Глава Лю…»

Шаманка обернулась к главе Огненного Предела, вошедшему за ней. Бай Юйчэн знал язык юэ, на котором она расспрашивала старшего ученика Хэ, и сказал: «Это невозможно. Его отец в Столице, старший ученик Чжан давно живёт в деревне, а глава Лю отбыла ещё вчера…»

«И всё же они побывали здесь, — уверенно сказала шаманка, правой рукой извлекая из мешочка на шее розовую жемчужину размером с куриное яйцо и протягивая её главе Баю. — Пусть Пробуждающий сам посмотрит, если желает».

Бай Юйчэн приблизился и взял жемчужину — тут же маленькая смуглая ладонь главы Уцю обернулась вокруг его горсти и с неожиданной силой сжалась.

Жемчужина обожгла его, свет померк, и он увидел себя на месте старшего ученика, а в дверях Покоя Исцеления разгневанного господина Хэ с бамбуковым прутом в руке, затем увидел прут в своей руке — и обнажённую спину преждерождённого Мо со следами розги, а следом бессмертного Ци, развязывающего пояс светящихся в сумраке одежд, а после — ученика Чжана перед собой на коленях…

С криком «Довольно!» глава Бай вывернул руку из пальцев шаманки, отбросил жемчужину и вышел. Ци Юньхэ последовал за ним, в спешке сбив полой халата один из своих светящихся талисманов: тот, мерцая, остался лежать на полу. Не снимая с головы Хэ Сюань-Цзюня левой руки, женщина протянула к талисману правую ладонь: словно живой, он встрепенулся и юркнул в её рукав. Как ни в чём не бывало она продолжила лечение: коснулась двумя пальцами лица больного, обнажённой груди, живота и ладоней, сложенных на коленях, и, слегка надавив на грудь, уложила на койку.

Почтенный Ван Цзусин бочком вошёл в покой и встал у неё за плечом, наблюдая, как под стук барабанчика шаманка прижгла меридианы Хо-Цзюня. Хотя обычного зрения даожэн Ван почти лишился, на старости лет он приноровился видеть течение ци: жар исходил от пальцев целительницы, оставляя на бледной коже ученика розоватые отметины.

«Преждерождённый знает толк в лечении, — заметила Уцю Цанлин, хотя стояла спиной к Ван Цзусину и не могла видеть его одобрительные кивки. — Если почтенный желает, может проверить пульсы».

Заклинатель приблизился и взял исцарапанное запястье Хо-Цзюня. Шаманка сказала очень тихо: «Это безумие ни на что не похоже. Как давно он бредит?»

«Третьи сутки без улучшений, — мрачно заметил Ван Цзусин. — Этот немощный сам варит успокоительные и укрепляющие отвары, но ци больного не пополняется. Может статься, этот дряхлый невежда не разглядел влияние демона, истощающего его силы?»

«Демоны не смеют проникнуть в пределы Яньси, — сказала шаманка. — Но разве только демоны творят непотребства?»

Едва заметной тени, мелькнувшей на лице Ван Цзусина, хватило, чтобы Уцю Цанлин поняла: он что-то знает! Она попыталась поймать старика за руку, но тот отклонился, избежав прикосновения, скользнул к стене — и кончиком посоха придержал жемчужину, уже катившуюся к хозяйке.

«В неспокойные времена опрометчивое слово стоит дорого», — сказал почтенный Распорядитель, убирая посох; шаманка быстро наклонилась, подобрала жемчужину и спрятала в мешочек на груди.

Уцю Цанлин хватило выдержки не показать, как удивила её неожиданная прыть старого даоса, и она как ни в чём не бывало продолжила прижигания. Духовным зрением, обострённым десятилетиями владения жемчужиной, ничего особенного она в нём не разглядела: как человек столь низкой ступени совершенствования смог ей сопротивляться?..

Они обернулись на звук шагов: Пробуждающий Мо, стоя в дверях, с поклоном поблагодарил главу Уцю за помощь и сообщил, что главы Ци и Бай ожидают её снаружи. «Мы надеемся услышать мнение Лазурной госпожи о болезни старшего ученика Хэ — и приглашаем в расположение Огненного Предела».

Уцю Цанлин кратким ударом заставила барабанчик на поясе замолчать, набросила на больного халат и вышла, позвякивая серебром.

Пробуждающий Мо посмотрел на юношу, вышел следом за почтенным Ваном и запер дверь на замок.

***

Как причудлива ткань бытия из бесчисленных судеб — великих и малых, — из вод небесных и плодов земных, из течений воздушных и морских, из трудов смертных рук, месящих тесто, мнущих глину, кующих металл, жизнь дающих и отнимающих! Всякая нить на своём месте, с другими переплетена и связана: потяни за одну — и отзовутся другие.

Сотни лет до даосских Вершин долетало эхо войн Поднебесной, теперь же они сами уподобились царствам перед войной — настали дни, когда всякое знание стало бесценным, а неведение стоило жизни.

Множество взглядов были обращены к Огненному Пределу, главы многих Вершин желали переговорить с Пробуждающими наедине. Как ни старался бессмертный владыка обители Яньси оградить оружейников от заклинателей, когда любимый ученик знаменитого мастера Суна занемог, пришлось искать среди них искусного целителя.

Ци Юньхэ и глава Бай предпочли бы помощь Лю Цинси, но глава обители Синьюань к тому времени уже покинула высокое собрание. Она бы удивилась, узнай, что с её поспешным отбытием связали исчезновение младшего господина Гу: как будто мать, отвергнув посулы главы Огненного Предела, забрала с собой сына.

Из оставшихся в Яньси обителей со знаменитой целительской школой только Цандянь, к счастью, держалась особняком. Причиной этому, с одной стороны, было высокомерное отношение древних Вершин к новым, а с другой — чужеродное происхождение правящего клана Уцю: под ханьским родовым именем скрывались шаманы племён байюэ. Бессмертный Ци обратился к Уцю Цанлин,и шаманка, также собиравшая сведения о намерениях других Вершин, сразу согласилась помочь главе Двенадцатой обители.

К больному она поспешила не с пустыми руками.

Жемчужина Куоцан происходила то ли из Подводного царства, то ли из самой Преисподней и, как считалось, обостряла духовное зрение. Сведений о ней было ничтожно мало. Когда один из прежних глав Вершины Куоцан Ланьюй использовал её в семейном споре, рассорился с братьями так сильно, что те обособились в северо-восточных землях со священной горой Цзюйцюй, где основали обитель, также известную как Цюйлю.

Глава Бай, не будучи даосом, о сокровище Куоцана не ведал, иначе остерёгся бы его коснуться. Ци Юньхэ же ему не помешал и, когда шаманка передала Пробуждающему видения безумного юноши, выяснил для себя и корень давней вражды между родственными кланами заклинателей, и причину, по которой жемчужину скрывали от чужаков. Несколько сотен лет сокровище не покидало Лазурную Вершину; раз Уцю Цанлин взяла его с собой, значит, приготовилась сражаться спиной к воде.

Ван Цзусин же, войдя в Покои Исцеления последним, духовным зрением заметил медовое мерцание у стены и по словам шаманки понял, что жемчужина также служит ей третьим глазом — полезное приобретение и для целителей, и для разведчиков. Имей он сам такую, уж точно спрятал бы подальше...

Оказавшись в покоях, отведённых оружейникам, зная, чем бредил старший ученик Хэ, глава Уцю присматривалась к окутанному духовным светом главе Ци и Пробуждающему в чёрных одеяниях. Наблюдать было бы удобнее в маске — но из вежливости Уцю Цанлин открыла смуглое лицо, гладкое, как яичко, с небольшим широким носом и яркими глазами. На бронзовой коже под веками, словно выписанными быстрой тонкой кистью, оттенённые тёмными зрачками белки шаманки сверкали чистотой.

Заметив её осторожные взгляды, Ци Юньхэ сказал: «Полагаю, видения безумца очень правдоподобны, раз им удалось смутить главу Уцю. И всё же, как ни хорош собой старший ученик Хэ, этот даочжан им не соблазнился бы».

Уши Уцю Цанлин, прикрытые серебряными украшениями, вспыхнули от смущения. Да, известно, что внутренняя алхимия бессмертных владык Тайшаня такова, что они пополняют ян-ци светом утреннего солнца и отрешены плотского. Но, даже если воображение безумного юноши польстило главе Ци, сравниться с очами Ци Юньхэ не посмел бы лотос, и луна спряталась бы, посрамлённая благородной красотой бессмертного.

Пробуждающий Мо Юйчу, сидевший по правую руку главы Бая и знавший от него содержание видений Хэ Сюань-Цзюня, предложил в доказательство своей непричастности показать Лазурной госпоже спину. «Бессмертный Ци, занятый на празднике, вне подозрений. Из перечисленных только этот нерадивый посещал старшего ученика и оставался с ним наедине…» — он не успел договорить, прерванный внезапным появлением Хуан Юйчу.

Словно что-то вытолкнуло Уцю Цанлин из подушек, в которых она устроилась с позволения главы Бая, и даже Ци Юньхэ, сидевший спиной к дверям, без промедления встал и приветствовал Пробуждающего.

«Что с того, если младший брат ценой позора докажет свою невиновность? — спросил Хуан Юйчу. — Почему бы тогда главе Уцю не использовать сокровище обители Цандянь, чтобы наверняка обнажить его память и мысли?»

Ци Юньхэ поспешил поднять руку: «Даже если это возможно, нет причин доказывать очевидное: старший ученик Хэ бредит».

Мастер Сун, стоявший в стороне, попросил слова и молвил удручённо: «Хэ Сюань-Цзюнь словно одержимый. Мы не можем ни к празднествам его допустить, ни к оружию — а ведь он лучший из учеников и единственная надежда этого старика!»

Уцю Цанлин, не сводя взгляда с Хуан Юйчу, с поклоном заговорила: «В самом деле, эта невежда не нашла следов одержимости: иначе успокоить больного было бы не так просто. Влиянию демонов он не подвергался. Его дух шень… — она перевела дыхание: глаза Пробуждающего в шафрановых одеждах притягивали шаманку, пугали и сбивали с толку. — Его шень…»

Неужели духовное зрение подвело Уцю Цанлин? При появлении Пробуждающего она кожей ощутила переполнявшую его силу, но не заметила ни его внутреннего сияния, ни внешнего света избыточной ци: словно ослепла! Этот старик Ван наверняка донёс, что она подсунула жемчужину главе Баю — и Второй Нефритовый князь Огненного Предела, обычно избегавший собраний, явился выказать недовольство и заодно припугнуть дерзкую…

Насколько же он могуч, если, пальцем не пошевелив, подавил силу жемчужины и застил духовное зрение заклинательницы! Не смог ли он и в самом деле прозреть сокровище обители Цандянь? Увидел ли он что-нибудь под исписанными заклинаниями слоями перламутра?!..

Всё это промелькнуло в мыслях Уцю Цанлин за три удара сердца, пока она хватала ртом воздух, пойманная взглядом Пробуждающего.

«С позволения главы, — из-за спины Хуан Юйчу раздался голос Ван Цзусина, и почтенный Распорядитель явился под стук посоха, тем освободив Уцю Цанлин из плена, как птичку из ловчей петли. — Дух шень юноши подавлен, но не повреждён. Длительное перевозбуждение истощает ум и тело — и тем походит на одержимость. Нрав старшего ученика Хэ всегда был горяч; не иначе, вид собрания бессмертных и чудеса Вершины Яньси вызвали застой ци в его голове. Через это в селезёнке образовался избыток инь, а сердце переполнилось влагой. Благодаря лекарскому искусству главы Уцю застой скоро разойдётся, и юноша перестанет бредить непристойными видениями».

«Преждерождённый Ван всё верно изложил, — сказала шаманка, глядя на него с благодарностью. — Эта нерадивая приготовит подходящие лекарства. Приняв их, старший ученик Хэ скоро поправится».

***

Следующие два дня во исполнение обещанного главе Огненного Предела её люди готовили лекарственные сборы и пилюли, она же размышляла об увиденном и услышанном.

Пусть идущие Путём Совершенствования долго избегали участия в междоусобицах, терзавших Поднебесную, всё же войны шли на землях, опекаемых Вершинами. Уцю Цанлин, конечно, знала, что история пишется железом на языке превосходства, — и знание это пронзало ей сердце и печень, ранило сотней тысяч ран, по одной за каждую жизнь, которой предстояло безвременно сгореть.

«Что их ждёт? — думала она, наблюдая за заклинателями Цандянь, склонившимися над ручными каменными жерновами. — Что ждёт всех нас?»

… Обитель Цзиньюань покорилась Тянцзюэ, лишь бы избежать кровопролития, — и в считаные годы стала её тенью. Обитель Шуйинь три века сопротивлялась — и стала оружием в руках главы Су. Бессмертных Яньси и несговорчивых северян Хэншоу он пока опасается, а расхитителей гробниц Ин Сицзин подкупил вседозволенностью — да только придёт и их черёд…

Каменные диски с шорохом перекатывались в чашах, похожих на сложенные лодочками ладони. Жар раскалённого нутра алхимической печи нагревал воздух, насыщенный тонкой пылью сухих трав, грибов и корней, превращая его в бодрящий эликсир.

…Тех, кто слаб, Тяньцзюэ поглощает; тех, кто, силён, использует в грядущей войне на Западе; как только Огненный Предел окажется под её рукой, Синьюань и Чжучэн обречены. Но прежде главе Су понадобятся изобильные источники ци...

Уцю Цанлин опустила мизинец в мисочку, зачерпнула кончиком ногтя порошок фулин и, слизнув, молвила: «Годится». Ученик с поклоном взял мисочку обеими руками и отнёс к столу, где девушки замешивали основу для укрепляющих пилюль.

…Цандянь в числе Одиннадцати триста лет поставляла на север лекарства, её шаманы особенно хорошо раскрывали демонопоклонников и освобождали одержимых.

Уцю Цанлин была «безоружной», как все Верховные шаманы до неё заключив договор с духом горы Куоцан. И люди её из духовного оружия располагали тем немногим, что приносили беженцы с севера, да разок удалось вынуть из Колыбели. Этого хватало для мирной жизни в глуши среди неприступных гор и густых лесов, пока на севере обители сперва сражались с демонами, а потом грызлись за всякий хоть чего-то стоящий клочок земли…

Не потому ли владыка Тяньцзюэ и верные ему главы Шуйинь и Цзиньюань ни разу с начала праздника не снизошли до беседы с главой Уцю?

Если б только Цандянь ничего не значила — да только в её владениях кроме священной горы Хотун аж двое Великих Небес, почти половина известных Малых пещерных Небес и бессчётно разведанных Чистых земель, богатых редкими растениями и диковинным зверьём, как местным, так и пришлым с севера.

Такая холодность означала только одно: глава Су ждёт повод разделать беззащитную Цандянь как рыбу и мясо!

Уцю Цанлин пожалела, что использовала жемчужину: обретённое знание вовсе её не утешило. И полбеды, что в самом сердце Яньси с одним из оружейников творилось необъяснимое. Хуже всего то, что узнала она, на мгновение заглянув в душу Пробуждающего Бай Юйчэна.

«Он благородный муж, сердечный, искренний и справедливый, — думала Уцю Цанлин, превозмогая дрожь. — Так же, как я, видит в сумерках вражеские костры и слышит чужие песни, но накануне битвы воля его неколебима и дух крепок. Глава Бай не отступит и скорей умрёт, чем изменит условия договора Нерушимого мира. А я…»

Она опустила взгляд на свои руки, оплетённые вбитыми под кожу змеями.

«…Я всего лишь былинка на холме, — прошептала она почти беззвучно, вдыхая ароматный воздух, — камешек в горном потоке, пёрышко, выпавшее из крыла… Почему от таких ничтожных зависят тысячи жизней?»

Конец Белой Цзюани.

23.09.2026

Примечания

[1]Чи —尺 — мера длины, равная 23 см.

[2] Любо — 六博, «шесть палочек» — азартная настольная игра, популярная более шестисот лет и забытая в начале нашей эры. Игровые наборы любо находят в гробницах ханьской знати, керамические фигурки простолюдинов тысячи лет склоняются над расчерченными досками. Поскольку играли в любо под хмельком, популярные правила не были сложны, а выигрыш зависел от удачи и сноровки. Рисунок доски любо считался оберегом, приносящим успех в делах.

[3]Фулин — 茯苓 — трутовик, развивающийся в корнях некоторых видов сосен на сухих, солнечных горных склонах на высоте 600-1000 м при сильных перепадах температур. В древности добыть фулин стоило труда, теперь его выращивают в промышленных масштабах, но собранный на скалах с риском для жизни, конечно, полезнее — и намного дороже.

Приложение 1. Имена Белой цзюани

Список персонажей, поименованных или действующих в Белой цзюани для удобства читателей. Некоторые важные для повествования персонажи, упомянутые в Белой цзюани мимоходом и вскользь, раскрываются в следующих цзюанях и будут перечислены в других приложениях.

Голубым цветом отмечены божества и персонажи на службе Небес, красным — демоны, их слуги и обитатели Преисподней (без спойлеров). Курсивом даны имена легендарных/исторических лиц, упомянутых только для отсылок ко времени действия или контексту.

Номер по порядку — глава — имя (написание) — личное имя, если имеется (написание) — прозвище, если имеется (написание) — кто такой.

1 — Пролог — Е Цян (冶强) — прозвище: Дуаньгу (锻骨) — Старший ученик мастера Суна, кузнец в Огненном Пределе

2 — Пролог — Бай Юйчэн (白玉承) — прозвище: Хэтян Цзи (和天子) — Глава Огненного Предела, Белый Нефрит

3 — Пролог — Цин Юйчу (青玉初) — прозвище: Чуньцао Цзянь (春草剑) — Прежний глава Огненного Предела, Зелёный Нефрит

4 — Пролог — Хуан Юйчу (黄玉初) — личное имя: Фэн Шоу (冯收) — прозвище: Циньтян Лей (青天雷) — Второй Князь Огненного Предела, Жёлтый Нефрит, в прошлом разбойник Ту Жень (屠人)

5 — Пролог — Мо Юйчу (墨玉初) — прозвище: Ин Шэ (银蛇) — Третий Князь Огненного Предела, Чёрный Нефрит

6 — Пролог — Хон Юйюань (红玉元) — прозвище: Динчан Сяньцзунь — Первый Князь Огненного Предела, первый Пробуждающий, Красный Нефрит

7 — Пролог — Вэй Чжуюэ (卫铸岳) — Мастер-кузнец главы Бай Юйчэна

8 — Пролог — Лу Бань (鲁班) — прозвище: Мо Доу (公输) — Бог-покровитель ремёсел

9 — Пролог — Ли Чжэнь (李震) — прозвище: Чжэнь-цзюнь (震君) — Основатель Огненного Предела

10 — Пролог — Ган Цзян (干将) — Легендарный оружейник

11 — Пролог — Мо Е (莫邪) — Легендарная оружейница

12 — Пролог — Хуо Е (火业) — прозвище: Хуо Е (火烨) — Ученик и друг Ли Чжэня

13 — Пролог — Оу Ецзы (歐冶子) — Легендарный оружейник

14 — Пролог — Гоу Цзянь (越王勾踐) — Государь Юэ, ум. 464 г. до н.э.

15 — Пролог — Сиванму (西王母) — Богиня Запада, Праматерь демонов и людей

16 — 1 — Сун Цзялян (宋甲良) — Мастер-кузнец Восьмого Князя Огненного Предела

17 — 1 — Лю Цилань (陆琪岚) — Распорядитель Зелёных покоев, наперсник Цин Юйчэна

18 — 1 — Цин Юйчэн (青玉承) — Девятый Князь Огненного Предела, Зелёный Нефрит

19 — 1 — Ван Цзусин (王祖星) — Распорядитель Снежного дворца, заклинатель на службе Огненного Предела

20 — 2 — Хон Юйцзи (红玉继) — личное имя: Фан Женьмин (方正明) — прозвище: Дайтянь Чжу (代天诛) — Восьмой Князь Огненного Предела, Красный Нефрит, убит при странных обстоятельствах

21 — 2 — Сяоу-ди (孝武皇帝) — личное имя: Лю Чэ (劉徹) — Государь Западной Хань, 156–87 г. до н.э.

22 — 2 — Хэ Сюань-Цзюнь (和玄俊) — прозвище: Цзюнь-гэ (俊哥) — Старший ученик, также прозванный Хо-Цзюнь (禍俊) Бедствие

23 — 3 — Кэ Цинъэ (柯清娥) — Командир отряда Конченых обители Шуйинь

24 — 3 — Чжан Теган (张铁钢) — прозвище: Сяоган (锻骨) — Старший ученик мастера Суна, кузнец в Моуцуне

25 — 4 — Гу Мэнцзюнь (顾孟峻) — Наследник клана Гао обители Синъюань

26 — 4 — Гу Чжунлан (顾仲朗) — Младший господин Гао, брат-близнец наследника обители Синъюань

27 — 6 — Цзинь Фулу (靳伏鹿) — Купец в Линьцзы

28 — 6 — Цзинь Лумин (靳鹿鸣) — Сын купца из Линьцзы

29 — 8 — Лун Подземных вод, поверженный Небесным Императором, также Юяньцянь (黝岩潜)

30 — 9 — Линь Цзишен (林济生) — прозвище: Цзишен-гун (济生公) — Аптекарь и врач в Линьцзы

31 — 9 — Градоначальник Сюэ (县令薛) — Сянлин (окружной магистрат) Линцзы

32 — 9 — Сюэ Мэйфан (薛梅芳) — Дочь градоначальника, невеста Цзинь Лумина

33 — 11 — Сюэ Цяо (雪雀) — личное имя: Се Миньюэ (谢暝月) — Танцовщица Зелёного Терема в Линьцзы, слуга Второго князя Преисподней

34 — 11 — Линь Цзиюань (林济远) — Сын врача Линь Цзишена

35 — 11 — Сюнь Лянчжи (荀良之) — Врач в Линьцзы, отец Сюнь Чжисюань

36 — 12 — Лю Цинси (流清曦) — Глава обители Синъюань, мать близнецов Гу

37 — 12 — Чжу И (主毅) — Офицер городской стражи Линьцзы

38 — 12 — Сюнь Чжисюань (荀芷萱) — Дочь врача из Линьцзы, лекарка

39 — 13 — Дэ Бянхэ (德辨和) — прозвище: Босой Патриарх Сянгао — Бессмертный даос, наставник близнецов Гао

40 — 17 — Чжао Ван (肇妄) — личное имя: Чжаоси Цзунван (肇戏纵妄) — Наместница Преисподней, дочь Поверженного князя демонов

41 — 18 — Теюань Цзюнь (铁渊君) — Второй князь Преисподней, единокровный брат Поверженного князя демонов

42 — 19 — Дань Шоусинь (丹守信) — Глава обители Чжучэн

43 — 20 — Цинь Ши Хуанди (秦始皇帝) — личное имя: Ин Чжэн (嬴政) — Первый император Цинь

44 — 21 — Тигрица — Дух тигрицы, сожранной Поверженным князем демонов

45 — 21 — Минюань Цзюнь (冥渊君) — личное имя: Фэйюань Цзюнь (废元君) — Поверженный князь демонов, он же Первый князь Преисподней

46 — 24 — Му Хэюань (慕鹤远) — Третий молодой господин обители Шуйинь

47 — 25 — Чэнь Вейчжи (陈卫之) — Учитель Кэ Цинъэ

48 — 26 — Ци Юньхэ (齐云鹤) — Бессмертный даос, глава обители Яньси

49 — 26 — Уцю Цанлин (吾丘苍霖) — Глава обители Цаньдянь

Приложение 2. Двенадцать даосских вершин

Полные названия Вершин образованы от названий пяти Священных гор и Десяти Великих Небес, расположенных поблизости.

Пять древних:

1. Тянь Юань У Цзин (天源屋境)— также Тяньцзюэ (天诀) — «Небесные Скрижали» под кланом Су (苏) с неуёмной жаждой объединения. Не стесняясь в средствах и ничем не брезгуя, собирают союзников для преображения заклинательского мира в подобие государства. Обитель расположена вблизи Пещерных Небес горы Ванъу.

2. Дун Юэ Юань Шэнь Цзин (东岳元神境) — также Яньси (炎曦) — «Пламенеющий Восход» под кланом Ци (齐) — бессмертные горы Тайшань, отдавшие большую часть своих земель Огненному Пределу — возможно, потому, что уже приобрели небесные дворцы. Глава: Бессмертный Ци Юньхэ.

3. Му Синь Бэнь Юань Цзин (木心本源境) — также Шуйинь (树荫) — «Тень Леса» под кланом Му (慕), который триста лет бодался с Тяньцзюэ, но уступил. Расположена у Пещерных Небес горы Линьу. Одна из самых вооружённых обителей, специализируется на боевых формациях. Имеет отряд приговорённых преступников, владеющих духовным оружием — Конченых.

4. Хэн Шоу Бэнь Юань Цзин (恒守本源境) — также Хэншоу (恒守) — «Вечный страж» под кланом Чжэн (郑) — неприветливые северяне-шаманы со Священной горы Чан. Вооружённые заклинатели, использующие духовных животных — собак особой охотничьей породы.

5. Дун Ю Сюань Цзин (东幽玄境) — также Ин Сицзин (映西境) — «Обитель Отражённого Заката» под кланом Чи (池) — никому не показывают, что умеют; мастера обносить древние могилы. Обитель расположена у Пещерных небес Си Сюань. Лояльна Тяньцзюэ, покрывающим их сомнительные практики.

Семь новых:

6. Си Хуа Чжэнь Гуан (西华真光) — также Цзиньюань (金源) — «Золотой Исток» под кланом Си (席) — на самом деле давно уже под Тяньцзюэ. В опекаемых ею пределах находится Столица, сама обитель скрыта от глаз непосвящённых в скалах Священной горы Хуа.

7. Чи Мин Чжэнь Цзин, (赤明真境 )— также Чжучэн (朱城) — «Киноварный город» под кланом Дань (丹) в большой части состоит из "безоружных" заклинателей, практикующих боевые искусства. Расположен у Пещерных Небес Чичэншань. Ревнители традиций, вынужденные отступать под давлением Тяньцзюэ, но не сдающиеся. Глава: Бессмертный Дань Шоусинь.

8. Ло Фу Сюань Юй (罗浮玄宇) — также Шань Наньюань (山南苑) — «Школа Южной Горы» под кланом Линь (霖) — поскольку объединили множество мелких кланов, которым не нашлось места на берегах Хуанхэ, их практики весьма разнообразны, а счёты к другим обителям велики. Расположена у Пещерных Небес горы Лофу.

9. Си Чэн Сянь Цю(西城仙丘) — также Синьюань (杏苑) — «Абрикосовый Сад» под кланом Гу (顾), объединившим "безоружных" Запада, мастера алхимии, давние противники Тяньцзюэ и союзники обители Чжучэн. Расположена вблизи Пещерных Небес горы Сичэн. Глава: Бессмертная Лю Цинси.

10. Цзюй Цюй Дао Юань (句曲道源) — также Цюйлю (曲流) — «Извилистое Течение» под кланом Жуй (芮), который, как говорят, в родстве с Морским Владыкой. Когда-то отделились от Цаньдянь и заняли вершину у Пещерных Небес Цзюйцюй. Сто лет назад отдали часть своих земель Огненному Пределу. Глава: Жуй Хэнтао.

11. Куо Цан Лань Юй (括苍岚宇) — также Цандянь (苍巅) — «Лазурная Вершина» под кланом Уцю (吾丘): только половина опекаемых ими богатейших земель принадлежит Великой Хань, да и сами они в лучшем случае наполовину ханьцы. Из дворца прежде можно было попасть в Пещерные Небеса горы Куоцан. Известны как умелые алхимики и лекари, преимущественно "безоружные". Глава: Уцю Цанлин, шаманка из племён Юэ.

12. Лу Шань Яншу (鲁山炎枢) — также Фэньцзин (焚境) — Огненный Предел, подчиняется столичному казначейству и, поскольку заклинателей в нём нет, его земли другие одиннадцать Вершин опекают по очереди. Стоит на горе Лушань. Глава: Бай Юйчэн, 16-го ранга Даос, Ведающий Оружейным Делом.

Приложение 3. Карта и топонимы

*Приложение будет дополнено*

В романе вымышленный Огненный Предел расположен у горы Лушань [鲁山]. Это реально существующая гора со стоянкой древнего человека и системой пещер, в которых во время войны с японцами китайцы прятали оружие.

В городке Лугуань [鲁馆] Цин Юйчэн останавливается в ночь, которую почтенный Распорядитель Ван Цзусин проводит на перевале Сунсяньлин [松仙岭].

Далее путь до Моуцуня [牟村] лежит через долину Цзяланьюй [夹兰峪]. Река Цзы [淄河] две тысячи лет назад была полноводной, теперь же стала сезонной.

Моуцунь — процветающее селение, где живёт кузнец Чжан Теган, расположено у реки вблизи перекрёстка путей в Яншэнь [颜神] и Линьцзы [临淄]. Хотя Яншэнь — ныне Бошань — и уступал Линьцзы в размере, две тысячи лет назад он так же был торгово-промышленным городом с историей, уходящей далеко в прошлое, и с развитым керамическим производством. В романе местные мастера изготовили глазурованную белую черепицу для Снежного дворца Огненного Предела.

В Шаньтоудяне [山头店] путешественники заночевали. Это реально существующая деревня, в древности торговая — отсюда и название "лавка у горы".

Линьцзы в Великой Хань был одной из Пяти Столиц и богатством соперничал с Чанъанем. На спутниковой карте хорошо видны кварталы древнего города — их легко узнать по сетке перпендикулярных улиц.

Расстояние от Огненного Предела до Линьцзы составляет 90 км.

Обитель Вершины Яньси в романе расположена в горах близ Тайшаня, в стороне от государственных храмов и мест, исхоженных паломниками. Впрочем, хозяевам этой Вершины не составляет труда скрыть обитель от чужих глаз.

Расстояние от Огненного Предела до обители Яньси — 109 км.