Ледяной предел

Глава I. Триба

К каждому выходу следует подходить ответственно, готовиться к нему не как к приключению, но и не принимая его по глупости своей за бытовую рутину. Опытнейшие из опытных не устают повторять, собирая нас, зеленушек, в круг — тот, кто выходит наружу, наивно полагая, что всё-то ему нипочём, что всё там ему уже привычно и ничто не в новинку, тот как раз завтра и не вернётся.

Увы.

Уходили и не возвращались с выхода силачи-следопыты, пропадали с концами инструктора со многими сотнями километров, исхоженных там, снаружи, за стенами пилона. Те же из них, что всё-таки возвращались живыми, лишь таращили слепые бельма, бормоча себе под нос невнятицу про белых демонов ночи, источающих текучий ихор на головы самозванцам, смеющих посягать на неподвластное им внешнее пространство.

Страх и ужас, в общем, — хмыкал себе под нос старшой, тут же понукая нас собираться в путь.

Потому что следопытов мало, нас, зеленушек, много, и каждодневные нужды пилона суть наше молодое дело, унц-доц, шагом, шагом. Прятаться некогда, жалеть не о чем, двигаем строем в светлое будущее, где каждому из нас наверняка настанет пора вот так же весело, с шутками и прибаутками, наставлять в путь новое поколение зеленушек.

Почему бы и нет. Да, работёнка наша опасна и трудна, но поскольку ты родился здесь, то и пригодиться тоже, будь спокоен, тебе придётся здесь же, в родной трибе. А значит, чего его, выхода, зря бояться. Собрался с духом, прочитал мантру скороговорки, очертя себя по пузу от плеча к плечу да загибая пальцы. Унц-доц-трец, каждая подсистема проверена, каждый зелёный огонёк посчитан, каждый актуатор проверен в конечных положениях и между ними, давление, объём, напряжение, заряд, уровень расходников, герметизация оболочек «защитника», как слышно, как слышно, приём.

Вот как раз без «приёма» на этот раз и обойдёмся. Ни к чему это — покуда есть нехорошее подозрение, что тут-то меня и повяжут, как говорится, под белы рученьки и на допрос — чего это ты, зеленушка, удумал такое?

А ничего не удумал. Рутинный выход, туда и обратно, каждый день так хожу, пилон сам себя не обустроит, требуемый реагент сам себя не доставит по месту, а внешнее оборудование не обслужится. Вот и журнал вам подтвердит, следите за руками.

В общем, выход мой на любой, даже самый пристальный взгляд выходил самым обыкновенным, банальным можно сказать мероприятием.

Если бы таковым вовсе не был.

Заканчивая речитатив, всегда поневоле касаешься полупрозрачной опалесцирующей коры пилона там, где уже серебрится от сотен одинаковых движений зеркальная проплешина полированного моноволокна.

Увидимся, родимый пилон, оставайся с миром. На счастье, на удачу. Там, снаружи, она всегда пригодится.

С этой мыслью мне оставалось лишь сделать первое машинальное движение вперёд, перенося центр тяжести и подавая мощность на актуаторы.

Пора, а то поди так скоро меня хватятся.

«Защитники» наши хоть и горазды делать за тебя всю работу, однако сами по себе двигаться не обучены, и каждое движение в них приобретается исключительно точным, выверенным физическим упражнением. Даже самая неопытная зеленушка на выходе становится подобна хорошему танцору — трудится, потеет, ловит ритм и баланс, скорее гарцует, чем шагает, и когда на тебе помимо тяготения неизбежно тяжкой гравитации собственного тела в довесок ещё три сотни килограмм «защитника», сам подумай, в какую цену тут любая ошибка.

Первым делом нас, зеленушек, учат банально подниматься после падения. Вот как есть кладут ничком и наказывают — поднимайся теперь без помощи со стороны. Пока не сумеешь, тебе не то что выход, самостоятельное перемещение в ходулях по палубе не особо положено. Большинство, конечно, в итоге осваивает, отныне свысока поглядывая на иную бесполезную поросль, которым покуда не дано увидеть собственными глазами черноту неба и голубое черенковское свечение ледяных скал. Осваивает только лишь затем, чтобы накрепко зазубрить — если остаётся у тебя хотя бы малый шанс не упасть, лучше не падай. Здоровее будешь. Здесь у нас каждый знает — падение с высоты даже битого метра чревато при тройной гравитации переломанными рёбрами, а потенциально и скорой смертушкой от банального удушья.

Понуро топая в ритмическом шаге сквозь высверленный древними мастерами тоннель в непроницаемой внешней коре пилона, поневоле начинаешь хмуриться. Мне до сих пор и без того едва удавалось отгонять прочь лихие мысли, но тут уж окончательно накрывает. Глупость, полный идиотизм. Зеленушка, в одного прущаяся наружу, ишь, чего удумал, следопыт хренов.

Сказано было — поумнее тебя найдутся, и посноровестей, куда ты лезешь, какого суёшься?

Остаётся лишь тряхнуть дурной головой, отгоняя запоздалые мысли. Решение принято, довольно с меня лишних сомнений.

Силовая перчатка манипулятора решительным движением продавливает мембрану выходного тамбура. В отличие от холодящей коры мёртвого пилона, эта на ощупь будто живая, тёплая. Субъективное ощущение обеспечивала обратная связь актуаторов, но всё равно приятно. Как будто бездушный механизм тебя и правда обнимает, провожая в дорогу. Только он один на целом свете.

Да и плевать. На выход! — сам скомандовал, сам исполнил.

Небеса этого мира обрушиваются на голову случайного зрителя подобно непроницаемому беспросветному пологу. Сколько ни гляди на них, каждый раз в первые мгновения хочется отчаянно проморгаться — глухая безынформативная клякса жирного ничто на месте ещё секунду назад бывшего вполне работоспособным поля зрения.

Тут важно не останавливаться, не замирать в нерешительности, пока жадные водяные кристаллы тянутся к нфазным ступням ножных опор из глубин криогенной породы. Нфаз твоих подошв для вездесущей криогенной химии хоть и волне непроницаем, но даже в литом нфазе всегда остаются микроскопические поры, лакуны и трещины, способные без должной сноровки будто на клею пригвоздить дурную зеленушку к месту, бери потом тебя, тёпленького, ну, или уже холодненького, это уж как повезёт.

Так что не мешкаем, унц-доц-трец-кватро-чинко, топаем себе дальше, а глаза сейчас приноровятся, будь спок. Эта выдолбленная во льдах дорожка так и зовётся — разгонная — набирай понемногу ход, ни о чём пока не думай, дыши себе, лови ритм шага.

Первой всегда проступает вокруг флуоресценция голого скального покрова. Тут уж нам повезло больше чем иным соседним пилонам. Скользкая плёнка летучего дифторида порою творит неприятные вещи с желающими вот так вот запросто прогуляться. Но светится он во мраке ночи куда ярче скучного льда, аж сверкает, можно сказать, в невидимых лучах радиоактивного неба.

Нам этого добра, к счастью, почти не досталось. Мороки от него! Да и глаза без всей этой дурной иллюминации только ловчее к темноте привыкают.

Вот, уже и первая звёздочка показалась.

Бездонное наше небо опытному глазу отнюдь не покажется таким уж пустым. Следопыт со стажем даже без привязки к местности и помощи приборов «защитника» в любое время суток способен единовременно разглядеть на небе и опознать до шести звёздных объектов разом, а уж практиковать ориентирование по ним даже нам, зеленушкам, приходится с известной регулярностью. Потому что криогенная порода плывёт, очертания скал меняются, этановые сели путают следы, магнитные полюса активизируются где попало и снова без следа исчезают. И только вот эти едва заметные пятнышки продолжают вращаться во всё том же единожды заведённом непреложном ритме.

Ментор мне не устаёт повторять, что это в небе вовсе не звёзды, а целые далёкие звёздные острова невероятных размеров, так далеко они от нас расположены, но мне как-то плевать на подобные лишние детали, главное что вот они, устало мерцают одинокими квантами в окружающей их небесной черноте, а значит — нечего грешить на будто бы ослепшее разом зрение.

А тут уж и дорожка наша разом оборвалась, открывая вид на поло́го уходящую вниз долину. Ветвятся вдалеке маслянистые рукава этановых рек, белеют в ИК-диапазоне на вершинах жерла криогенных вулканов. Красиво, аж дух захватывает. Красиво и мрачно.

Обернувшись напоследок, я вновь поймал себя на досужей мысли — как быстро успел отмахать две сотни метров от родного пилона, чья ребристая колонна на взгляд отсюда уже почти сливалась с чернотой вечной ночи. Что поделать, на этом и правда пути назад не будет, дальше уклон не позволит миомерам актуаторов вытащить меня без посторонней помощи, банально не хватит тяги. Я сделал новый шаг вразвалочку и только тут со вздохом активировал ментора, заранее зная, что сейчас услышу.

— Решительности тебе как будто хватает. А вот ума — явно недостаёт.

Голос ментора как всегда оставался спокоен и рассудителен. Хотя поведения моего одобрять отнюдь не планировал.

— Мы, зеленушки, такие. Нам только и дай волю, враз распоясаемся!

Это я хорохорюсь, конечно, не желая показать перед железкой собственной слабости. А сам при этом боюсь до чёртиков. Даже не того, что в случае чего некому меня будет с выхода доставать, а вовсе наоборот — что доставать-то меня бравые инструктора как раз и повадятся. Это в мои планы сегодня совсем не входило, одно дело собственной башкой рисковать, совсем другое — подставлять силачей-следопытов, на которых и так буквально весь наш пилон и держится. В смысле банального выживания и вообще.

— Ты же понимаешь, что я о твоих подвигах уже доложил домой?

Остаётся только нехотя пожать в ответ плечами.

— Разумеется! Не хотел бы, так сперва дождался, чтобы тебя включать, когда хоть на пару кэмэ отойду, вон за тем уступом уже связь нестабильная.

А сам только и слежу, что за мерцающей цифрой, послушно тронувшейся в углу поля зрения в известный путь с понятным финалом. Там прежнее круглое число 100% тотчас сменилось неприятными извивами двух девяток. Это отображалась для непонятливых оценка вероятности успешного возвращения с выхода. Моего, с нажимом подумал я, успешного возвращения.

— Ты же понимаешь, что это вовсе не мой выбор, о тебе докладывать? Такова заложенная в меня программа, на уровне инстинктов, ментор обязан заботиться о подопечном, иначе зачем мы вообще нужны.

Да я всё понимаю, потому и не обижаюсь.

— В любом случае, как только тебя хватятся, то первым делом сразу активизируют мой бэкап, тут же всё и выяснится.

Разумное предположение. Ментор он на то и ментор, что мыслей моих читать, конечно, не может, но догадываться обо всём обязан. Догадываться и регулярно докладывать.

— Неважно, составь лучше оптимальную траекторию, чем дальше я свалить успею, тем меньше будет потом сожалений.

В разговорах со своим ментором я всегда старался уводить всё в практическую плоскость, чтобы без фантазий, сантиментов и пустых философствований. Зеленушка как есть существо простое — бери больше, таскай дальше, отдыхай в перерыве между ходками. По сути своей в жизни пилона мы, молодые, исполняем роль немудрящей рабочей лошадки, или, как рассказывают в учебных реалах, муравьёв — террианских коллективных насекомых, которые знай себе бегают от химической метки к химической метке, таская тлю или занимаясь несложным строительством.

Не буду делать вид, что верю во всю эту ерунду, чужие фантазии о жизни далёких миров меня не впечатляют, но тоже тружусь усердно. За исключением сегодняшнего выхода, разумеется.

Неоновая тропинка послушно проложенной ментором тропы тут же метнулась вперёд, указывай мне путь.

— Занятно. Раньше мы вроде бы чуть поверху этот ледопад обходили?

Ментор в ответ издал какой-то неопределённый звук, похожий на возмущённое фырканье. Будет тут зеленушка всякая в нём, собственном менторе, сомневаться.

Лишь как следует присмотревшись, я тоже заметил неладное. Ну, да, ясно. Криогенный ландшафт только на неопытный взгляд выглядит устойчивым и статичным, на деле от него всегда следует ждать любой беды и всяческой пакости. Вот этого навеса я и правда не припоминал. Такой от любого толчка обрушится селем, только тебя и видели.

Как говорится, понял, не дурак. Только радости мне с того осознания. Нижний путь шал мало того что в обход, так ещё чуть ли не в самом начале упирался в основание старого ребристого ледника, преодолевать которые нас если и учили, то исключительно с презрительным комментарием — вам это никогда не понадобится.

Вот же неприятность на мою буйную головушку! Процентик прогноза тут же снова послушно тикнул ещё на шаг вниз.

Ну ничего, где наша не пропадала.

«Защитники» наши хоть и считаются за низший класс по мощности и автономии, но всё-таки сработаны на славу, прорвёмся, там и идти-то в самом узком месте едва полсотни метров, если забирать по самому краю.

И вот только тут меня накрыло, как это всегда бывает, горячей предательской адреналиновой волной страха, так что я едва с дыхания не сбился. А ну, кончай паниковать, дыши ровно, двигайся плавно, как учили.

Движения зеленушки на выходе должны быть подобны размеренному качанию маятника, унц-доц, вразвалочку, но не слишком, чтобы центр тяжести всегда строго между двух опор, так ты и не заскользишь, и не споткнёшься, хладнокровие и строгий расчёт — вот наш путь к успешному исполнению миссии выхода.

— Правильно, теперь пугаться поздно, раньше надо было думать.

Ну спасибо, помог, поддержал. Впрочем, он прав. Когда я там, в своей каморке, под хруст проминаемых рёбер валялся на ложементе, царапая бессонным взглядом потолок, и всё сомневался, решаясь, именно в те бессонные часы всё и было удумано и детально промеж себя оговорено, сейчас же ты — лишь машина по исполнению готового набора директив. Следопыты нам, зеленушкам, без устали продолжали твердить — или думай, или делай. Не две вещи сразу.

Когда же над твоей головой вовсю чернеет небесный полог — думать как правило уже поздновато. Остаётся только молча, скрепя сердце и скрипя зубами, делать.

— Подготовить коптер к запуску.

— Мы ещё на самом пределе досягаемости.

— Плевать, исполняй.

Дождавшись позеленевшего в ответ индикатора, я тут же утопил сенсор, отпуская птичку на волю.

«Рыбий глаз» носимого тепловизора невыносимо искажает картинку, вспучивая плоскость вокруг гигантским ледяным флюсом, однако даже с такого ракурса каждый раз сразу бросается в глаза наш всеобщий самообман — только ради собственного успокоения мы по-прежнему, с завидным упорством делаем вид, будто населяем поверхность этого мира. Вверху царство вечной ночи, внизу — прочное основание планетарной коры. И никого вокруг, насколько хватало глаз, одно сплошное криогенное море.

Каждый, кто хотя бы раз в жизни запускал коптер в чёрное небо, с этого самого мгновения был совершенно уверен в том, что никакой тверди внизу под нами нет и в помине.

Несчастные километры, поколениями исхоженные нашими натруженными ступнями под тяжким гнётом тройной гравитации, оставались не только ничтожно малыми на фоне громады остального насквозь заледенелого пространства, они на самом деле буквально витали в облаках обречённого на вечное одиночество мира. То, что мы считали своим домом — наши мёртвые пилоны в буквальном смысле оставались лишь одиноко торчащими вершинами погребённого под многокилометровым панцирем бета-льда и аммиачно-толиновыми пластами осаждённой под воздействием безжалостной космической радиации прежней стокилометровой атмосферы нашего мира.

Ментор без устали повторял мне на занятиях, как же нам повезло с этой самой атмосферой.

Будь её состав чуть менее экзотическим, мы бы морщились сейчас не от тонкой плёночки дифтората и воротили бы нос не от случайно встреченной этановой лужицы. Даже несчастные двёздоподобные огоньки в небе для нас бы навсегда погасли, разом утонув на дне стылой водородной атмосферы, оставшись навеки забытой частью былого, утерянного прошлого.

Даже ледяной мир на поверку может оказаться плотно укрыт до полной непроницаемости.

Мы же продолжали себе вольно существовать поверх газовой взвеси облаков, благополучно за две сотни лет осевшей на истинную поверхность былой планетарной коры, из которой, впрочем, там и сям до сих пор продолжали торчать выразительные остатки былого величия нашего мира.

Ребристые иглы пилонов, конусообразные сопки криовулканов, подпираемые изнутри пускай и покуда надолго застывшей тектоникой истинной коры.

Там, в глубине, наш мир понемногу начинал оживать после случившейся с ним катастрофы.

Ментор утверждал, что ядерный распад ториевого ядра планеты уже породил неустойчивую магнитосферу запущенного в ядре динамо, а значит, и мантия понемногу возвращается к своему неспешному движению глубоко под корой. И следовательно, однажды даже эти кажущиеся вечными льды наверняка снова растают.

Впрочем, ни мне, ни моей птичке этого было не разглядеть. На её тепловизорах рябые пятна криовулканизма и яркое тепло наших мёртвых пилонов выглядели привычно сиротливым очагом квазижизни там, где никакой жизни не предполагалось вовсе. Вязкие, текучие, подвижные льды оставались всё той же коварной персональной ловушкой на пути у тебя, дурная зеленушка.

Впрочем, плевать. Меня интересовала в тот момент лишь одна конкретная деталь окружающей действительности, куда в итоге и устремился, яростно вращая лопастями, мой коптер.

У почти что отсутствующей, вплоть до состояния низкого вакуума всего в паре километров над моей головой, атмосферы из смеси гелия, ксенона, неона и парочки подобных им инертных газов, устойчивых к космическим лучам, был один существенный недостаток — то, что не осело наземь после катастрофы криогенной пеной из органических полимеров, едва было способно удерживать мою птичку в полёте.

Роторы держали положенные им тысячи оборотов, однако тяготение нашего мира недаром так называлось, тяжкой своей дланью решительно возвращая всё излишне склонное к полёту на бренную почву — заряд слабеньких накопителей коптера стремительно иссякал.

Ну ничего, как правильно сказал ментор — на самом пределе досягаемости.

Следуя по расчётно-пологой снижающейся дуге траектории, птичка моя, едва не задев по дороге гребень молодого криовулканического перевала, всё-таки успела на последних сотнях метрах полёта показать мне искомую чёрную ленту этанового ручья, за которым — да, я был теперь в этом совершенно уверен — ясно мелькнул белый указатель тепловой метки. Мелькнул и снова пропал вместе с разлетевшимся на ледяные осколки коптером.

Битых двести кельвин. Здесь это могло означать только одно. Меня там ждали.

— Чему ты радуешься?

— Я был прав! А старшой со своими прихвостнями — нет!

С этими словами я героически поднажал в сторону шершавого ледяного языка. Чем быстрее доберёмся до него, тем быстрее преодолеем. Ментору оставалось только снова вздохнуть. Ничему-то он меня, дуралея, не был способен научить. Да, в любом случае, выход наружу — не время и не место для поучений. Все поучения отныне оставлены на потом, когда вернёмся, тогда и поговорим по душам вволю.

А вот уже и наш разлюбезный ледник. Выбирая подходящую площадку для следующего шага так, чтобы не наступать на разбросанные тут повсюду осколки ледяной шрапнели, я поневоле всё чаще оборачивался направо, куда уходили бесконечные складки изломы ледяных торосов.

Лёд даже при температуру в сотню кельвин остаётся всё тем же льдом — пластичной, коварной, вечнотекущей аквой в обличье твёрдой скалы. Его-то скомканную в стопку гребней поверхность мне сейчас и предстояло запросто одолеть. У нас в трибе всякой зеленушке положено и не такое уметь. Ну так приступай!

Легче сказать, чем сделать. Нам, зеленушкам обыкновенно не давали допуска к леднику, даже самому завалящему. Слишком велик шанс поломаться самому и попортить свой драгоценный «защитник», поди чини его потом. Вся учёба в данном предмете состояла у нас в освоении теории и трёх практических выходах под контролем старших в лице инструкторов да следопытов, каковые выходы долженствовали завершить собой очередной блок подготовки.

Со словами «думай медленно, двигайся ещё медленнее» нашу братию по одному запускали пройти один провал туда и обратно со страховкой и без, ну, и упражнения с лестницей, это уже просто на ровном толиновом реголите, для так сказать закрепления материала. «Всё равно, упаси свет, вам это никогда не пригодится».

Вот и поглядим, что же мне удалось в тот давний раз усвоить.

В целом приключение и правда простецкое — три метра разлома между двух тянущихся обыкновенно поперёк склона ледяных гребней, поверх выдвигается та самая телескопическая лестница, собранная из тончайших, но при этом ничуть не сгибаемых нфазных полозьев, крючьями на концах закрепляется на кромке, после чего эти крючья намертво впиваются в лёд наличными тремя с половиной сотнями килограмм помножить на три с гаком «же», а теперь давай, медленно ползи себе из точки «а» в точку «бэ», стараясь при этом держать равновесие и не раскачиваться. Дополз — отдыхай, потом повторяй упражнение заведённым порядком, стараясь при этом не думать, что будет, если ты всё-таки сумеешь вывернуться с полозьев вниз, то там в паре метрах ниже тебя ждёт аккуратная щель шириной не шире полуметра, в который тебя так или иначе неминуемо заклинит без малейшего шанса самостоятельно выбраться.

А искать тебя тут впоследствии, разумеется, никто не догадается.

Такая вот немудрящая песнь о заклиненной зеленушке.

И чего тебе дома-то не сиделось?

Пыхтя себе под нос от натуги, я двинулся преодолевать первый спан, тут же отчего-то вспомнив, что, к счастью нашему, последние зафиксированные осадки в виде бурых хлопьев толинов в наших хрониках зафиксированы добрых сотню лет террианского стандарта тому назад, как говорится, старожилы не припомнят. С тех пор атмосфера окончательно вымерзла, истончившись и успокоившись. Только бокового ветра со снегом мне сейчас не хватало.

— Ну что, не жалеешь, что тебя-то никто теперь спасать не побежит?

— И хорошо, что не побежит. Нечего зря бегать. Сам справлюсь, вот увидишь.

— Какая-то непоследовательность в твоих рассуждениях имеется, разве нет?

Ну почему же нет. Очень даже есть. Только мне плевать теперь на непоследовательность, и свою, и чужую.

Уф. С тяжким вздохом я дотянулся до дальнего конца мелко дрожащей от моих усилий лестницы и сразу занялся фиксацией «защитника» на гребне. Как твердили нам инструктора, на спуске всегда опирайся минимум на две опоры, на подъёме — на три, а на вершине высотой от полуметра и выше, держись всем, чем придётся. Раскрывая все наружные крючья разом, я прислушался к тянущим стонам и хрусту под собой. Вроде держит. Хотя конечно звуки, обыкновенно раздающиеся в толще гребней ледника, настроения никому не поднимут.

Теперь повторить то же самое упражнение ещё трижды во-он в том направлении, и мы справились.

Только на этот раз чур крепим лестницу как следует, не торопясь, чтобы держала в итоге как влитая.

В общем, таким вот примерно манером — растопырившись по-пластунски и отчаянно потея в своём «защитнике» над бездонной пропастью невероятной глубиной в три с мелочью метра — я и провёл следующие полтора часа, пока не преодолел оставшиеся два спана.

За это время я успел пару раз в сердцах проклясть собственную самонадеянность, один раз попрощаться с жизнью — когда трёпаная лестница снова начала подо мной ходить ходуном — но в остальном и правда, если припечёт, что угодно быстро освоишь, хоть преодоление ледников, хоть машущий полёт, жить захочешь, как говорится, не так раскорячишься.

Собрав в итоге ненавистную мне лестницу и мягко съехав при помощи седалищной пластины на приличный устойчивый участок по ту сторону ледникового языка, я уже и не помнил, чего там было бояться. Легче лёгкого!

И только тут мне хватило ума бросить взгляд на собственные биомаркеры. Пульс — сто пятьдесят, такое же давление, ну и на добивочку — приснопамятный маркер вероятности успешного возвращения уверенно мерцал теперь на уровне чуть больше восьмидесяти процентов. Ну, а чего ты хотел, назад-то теперь тебе точно дороги нет.

Спасибо хоть ментор помалкивает. Впрочем, уж ему твоё сиплое дыхание в маске респиратора весьма заметно, это ты у нас был сильно увлечён преодолением несчастной полосы препятствий, а ему отвлекаться в пути было не на что.

— Не одобряешь?

— Моя роль при общении отнюдь не сводится к одобрению или не одобрению твоих действий. Я только и стараюсь что быть полезным.

Если бы я не знал железяку как облупленную, я бы точно подумал, что та обиделась.

Ладно, что у нас с курсограммой?

Удивительное дело, сосредоточившись на неурочном леднике, я забыл даже толком убедиться, что там у нас дальше по плану. А план выходил и правда неплохой, в отличие от привычной мне и увы более недоступной верховой тропы впереди у меня открывался теперь шикарный вид на гладкую, понемногу снижающуюся долину в обход старого криовулкана, остающегося по левую от меня руку.

Топай давай, пользуйся моментом, дальше может подобной вольности и не нарисоваться.

Отдышаться я себе позволил уже на ходу, хороший маршевый шаг, он всегда на выходе приносит зеленушке успокоение, унц-доц-трец, мой «защитник» вразвалочку, покачиваясь, бредёт по плотному, пологому реголитовому насту, не требуя к себе особого внимания и тем более особых усилий. Отдыхаем на ходу, твердили, понукая нас, инструктора.

Главное при этом особо не углубляться в мысли и не зевать, однообразие привычных нашему глазу ледяных пейзажей усыпляет бдительность, а может и просто усыпить с устатку. Это иной силач-следопыт может позволить себе на выходе вздремнуть, опираясь на автоматику «защитника», ты себе такое позволить не можешь, тебе подобная вольность не простительна.

Обернувшись на полушаге, я успел бросить короткий взгляд себе за спину. Занятно на выходе течёт время, ты так натрудился там, на леднике, будто целая вечность прошла, а тут раз — и едва различимый его гребень уже скрывается в глухой ночи, и только флуоресцирующая в ультрафиолете изморозь собственных следов уверенной цепочкой указывает тебе, как далеко ты уже успел намотать шагами.

Наш родной пилон уже и вовсе успел окончательно скрыться с глаз.

Впрочем, оглядываться назад нам некогда. Взгляд мой уже снова железной хваткой вцепился в ледяную гладь в паре шагов впереди себя, без устали сканируя её ненадёжную, гиблую поверхность.

Следопыты читали на выходе лёд, как открытую книгу, казалось порой, что положены были им некие волшебные, недоступные нам, простым зеленушкам, приборы и методики, что позволяли пронизать пространство, заглядывая в самую глубь ледяных пластов. Где податливая трещина, где, наоборот, надёжная скальная порода, где лёд, а где бурые пласты толинового рeголита. Но нет, приборы были те же, а вот опыта и присущей ему интуиции тебе и правда пока не доставало.

Ну ничего, это дело наживное. Если, конечно, тебе хватит везения его нажить.

Отставить дурные мысли!

— Это точно, так каков у нас план, разреши поинтересоваться?

Отчего бы не поинтересоваться.

— План простой, завершить выход в намеченной коптером финальной точке, там осмотреться и действовать по обстоятельствам!

— А если этановый ручей к тому времени так и не рассосётся сам собой?

— Как подобное вообще возможно?

Мне не хотелось о таком даже думать раньше времени. Будем решать проблемы по мере поступления.

— Ну а вдруг? Сколько там уже, вторые сутки пошли? Ты в трибе не один такой умный, имеются и покрепче тебя головой.

Ментор, разумеется, был тут совершенно прав. Но на его правоту у меня тоже были возражения.

— Ни один этановый сброс с верховий ещё не длился дольше десяти часов. Придонная аква быстро запаивает устье, иначе на всей планете уже бы никаких верховых озёр не осталось, и реки бы пропали, как в своё время перестал идти снег — банально неоткуда и не из чего.

Я знал, что с этим было сложно спорить. Однако мы оба видели то, что показал коптер перед самым падением.

Чёткую чёрную маслянисто блестевшую линию вязкого криопотока на самом пределе досягаемости его радаров.

Река эта по-прежнему была на месте.

Вот именно, что была. И даст свет сгинет ко времени, растворится в небытие, как страшный сон.

А мы пока потопаем себе, наше теперь дело маленькое.

— Ну допустим. А дальше что?

Дальше, положим, всё будет зависеть от обстоятельств.

— Иммобилизация «защитника» при выходе может случиться по дюжине разных причин и большинство из них не поддаются полевому ремонту.

Знаю, знаю.

— Всегда есть выход. На противоположной половине долины уклон должен оставаться заметный. Всегда можно какое-то расстояние пройти, просто аккуратно скатившись под горочку.

— А останавливаться как будем? Об этом ты подумал?

Подумал и не раз. Но всё равно решил, что стоит рискнуть. Потому что самое страшное для тебя оставалось — вот так сидеть и ждать в теплоте и уюте пилона, в точности зная, какой страх и ужас окружает любого, кто остаётся снаружи.

Любого, ха. Тебя не очень-то интересует судьба этого «любого». Так ведь?

Стоп.

Мой «защитник» послушно встаёт, как вкопанный, гудя наплечными радиаторами, автоматически сбрасывая накопившееся тепло.

— Вот только поздновато ты задумался…

— Тишина! — рявкнул я, машинально начиная прислушиваться. Нет, даже не к дежурному попискиванию сонара, а к себе самому. Что-то мне не здесь нравится.

Как будто до этого так уж шибко нравилось.

Оглядись, прислушайся. Что вокруг тебя может показаться подозрительным даже тебе, глупой зеленушке?

Едва светящийся аммиачный наст, проглядывающие сквозь него там и тут ледяные рёбра, и вечная чернота ночи в вышине.

И только тут я запоздало начал соображать.

Толины, их красно-коричневые полосы обыкновенно исполосовывали всё вокруг случайным муаром, то сгущаясь в контрастный узор, то наоборот, оставаясь просто грязноватой примесью среди голубого и белого.

Вокруг же сейчас не наблюдалось ничего подобного.

У меня под ногами сейчас возлегал единый монолитный пласт первичного ледообразования, старый бета-лёд, лишь для видимости присыпанный сверху белыми кубиками понемногу вымороженного с годами из чахнущей атмосферы аммиака.

— Ты чего молчал?!

Не откликается ментор, нечего ему сказать. Он, как и я, больше теоретик, чем практик льдопроходства.

С этими мыслями я, как сумел, мысленно на глазок прочертил эквипотенциаль. Значит, если гирокомпас нам не врёт, теперь следует аккуратненько, не спеша, мелким шагом двигаться во-он туда, к самому основанию криовулкана, пока тут не началось чего нехорошего.

Вот так, осторожненько. Понемножку. Топ-топ, унц-доц.

Зловещий хруст подо мной резко придал мне прыти.

Ходу!

«Защитник» мой тут же ощетинился по кругу экстренно выпущенными тентаклями манипуляторов, вместо размеренного хрум-хрум по насту сотрясая теперь ледяную твердь вокруг дробным членистоногим топотом. Так и правда быстрее, плюс немалая масса по площади лучше распределяется, да и кубарем полететь на маршевом режиме становится куда сложнее. Об особом энергосбережении при активированных оранжевых лапах можно, конечно было сразу забыть. Но мне теперь резко стало не до экономии ходового ресурса.

Я буквально кубарем, поднимая вокруг фонтанчики бело-голубого ледяного песка, нёсся поперёк склона, по возможности стараясь хоть немного забирать наверх. Метров шесть в секунду уже, наверное, набрал иноходью. Давай, родимая, не подведи!

Но увы мне, весь случившийся в дурной башке азарт погони разбился в итоге о неприятную физическую реальность. Стоило мне на секунду оторвать взгляд от мерно скользящего подо мной наста, как тут же выяснилось, насколько всё плохо.

Поляна вокруг тронулась в путь, как есть, целиком, непрерывным пластом сто на сто битых метров, так что основание криовулкана буквально на глазах проворачивалось вокруг своей оси, будто в плавном танце красуясь и поблескивая.

Зар-раза.

Ну ничего, не всё потеряно, нам таким темпом ещё долго тут елозить.

Выжимая из «защитника» максимальную скорость, я поневоле прибирал лишние тентакли обратно в гнёзда, оставляя только необходимый минимум. Так и ход быстрее, и меньше шансов банально укатиться в итоге, ощетинившись вокруг оранжевыми клешнями, вниз по склону.

Одна проблема — на ходу вздымая по периметру сорвавшегося пласта фонтаны разогретой трением закипающей жидкости наст под моими ногами в процессе моего движения стремительно истончался, а периметр площадки, по краю которой я так ловко теперь семенил, приближался ко мне куда быстрее, чем к нему спешил мой «защитник».

Вот потянулись уже ко мне снизу широкие трещины раскалываемого пласта — по мере того как глубоко под ним вспучивалась ниже по склону скальная порода, и разогревался пограничный пласт, сама плита слежавшегося кристаллического аммиака на глазах теряла остатки монолитности, раскалываясь на всё более мелкие фрагменты. Если я не успею к её краю, когда оползень начнёт коллапсировать, тут-то мне и конец — погребёт под пятиметровой осыпью, ищи тебя тогда, свищи, даже если кому-то в родной трибе понадобится тратить время на поиски дурной зеленушки, по собственной воле устроившей себе подобное приключение. Как говорится, лишь бы был здоров.

Пора мне уже с этого тонущего корабля десантироваться, то есть банально делать ноги.

Только тут я запоздало сообразил, что раз плита несётся вниз уже на изрядной скорости, значит, и эквипотенциаль у меня теперь… правильно, направлена теперь почти под восемьдесят градусов поперёк изначального курса.

На ходу крутанувшись вверх по склону, я не без интереса успел пронаблюдать, что несмотря на полную мощность актуаторов, криовулкан, располагавшийся теперь уже по правую руку от меня, продолжает вращаться в ту же сторону справа налево, вовсе не собираясь при этом замедляться. Я, вместе со всем оползнем, уже во весь опор нёсся вниз. Зато экономия энергозатрат какая!

Оказавшись на самом краю моей своеобразной беговой дорожки, я из последних сил изобразил нечто вроде неловкого грузного прыжка на месте — он же попытка улететь — после чего мне оставалось лишь постараться ловчее сгруппироваться и по возможности остаться впоследствии целиком, ничего себе не сломав и не попортив при этом свой «защитник».

Дальше происходило то, за что не погладили бы по головке даже самые лояльные к нам, зеленушкам, инструктора. Меня натуральным колобком катило по вздыбленным снежным перинам, благо перепаханный аммиак и правда ощущался при контакте мягче пуха. Забрало тут же залепило мелкой пылью, пока актуаторы прижатых к бокам манипуляторов судорожно подёргивались в бессмысленной попытке помочь мне встать.

Уф, кажется, остановились.

— Подъём, не лежать! Выбирайся!

Проще сказать, чем сделать. Впрочем, ментор был прав. Как только эта перегретая дрянь остынет, ты разом окажешься замороженным в ледяном плену, из которых один выход — прямым на тот свет, причём в самой короткой и неприятной перспективе.

Ну ты и попал, парень.

Выглядел я, наверное, в тот момент со стороны довольно потешно. Грузное, залепленное леденеющей на глазах бело-голубой крупой, гудящее от натуги механическое нечто болтает врастопырку вываленными во все стороны манипуляторами, пытаясь нащупать себе надёжную точку опоры.

Своеобразная гонка, кто первый — ледяная каша вокруг затвердеет монтажной пеной, или я сумею, облокотившись на неё, уже не такую рыхлую и скользкую, выбраться на поверхность.

Главное при этом не паниковать. Левая рука, правая рука, левая нога, правая нога, по очереди.

Ага, вот оно!

Единственным, тренированным годами акробатических упражнений сальто-мортале я сумел, нащупав под собой вожделенную твердь, сначала со стоном выкатить себя по пояс из предательской ловушки, и лишь потом, тоже одним быстрым движением, выбраться на поверхность, помогая себе всеми наличными тентаклями, после чего надёжно фиксируясь — только не хватало вот теперь ещё и снова вниз покатиться, теперь уже вполне самостоятельно, без посторонней помощи со стороны дурной стихии.

Получилось. Не тратя время на выравнивание сипящего от натуги дыхания, я с силой оттёр залепленный визор перчаткой манипулятора, судорожно оглядываясь вокруг.

Да уж, угораздило тебя.

Весь склон ниже и выше меня был из конца в конец перепахан блескучими в ультрафиолете, покрытыми полированной ледяной глазурью барханами рытвин примерно в полметра высотой и шагом метра в полтора. Как раз вровень, чтобы можно было едва-едва, кое-как, но всё-таки перемещаться. Аккурат вровень чтобы сделать это самое перемещение невыносимо непростым.

Да, дела.

— Тебе не кажется, что такого даже Марисса бы не одобрила?

Отчего-то меня взбесило это брошенное впроброс «даже».

— Не твоё железячье дело!

И тут же разом остыл, опустив голову и призадумавшись.

Марисса из нас двоих, пожалуй, и правда всегда слыла бесшабашной заводилой, но даже она бы ни за что не одобрила подобную авантюру.

Другое дело, что по хорошему мы оба стоили друг друга. Сумей она меня в тот раз всё-таки уговорить пойти с собой, ничего этого, пожалуй, бы не случилось.

Впрочем, чего уж тут гадать.

— Лучше проложи, давай, новую курсограмму.

Чудес не будет, это понятно.

Проследив взглядом мечущуюся зигзагами вниз по склону неоновую подсветку предполагаемого маршрута, я аж крякнул с досады.

Вот уж, чего хорошего.

Лавинный сход выглядел непроходимым лишь на взгляд неподготовленной зеленушки. На самом деле, конечно, это было не так. Вниз значит вниз. Тяготение само за тебя основную работу сделает, а что по кочкам, по кочкам, так тут уж не на кого больше было пенять. Ноги в руки и вперёд.

Механика прохода вздыбленного, перепаханного, а теперь ещё и покрытого свежей ледяной глазурью снежного склона была примитивной до безобразия — перекидываешь свой немалый вес пузом через очередную кочку, дальше встаёшь с помощью оставшиеся манипуляторы «защитника» на две опоры, снова кульбит, опять кувырок, и так по кругу, пока не надоест. Или пока заряд батарей не истощится.

Сомнительное удовольствие наблюдать в углу визора снижающийся с каждой секундой процент, пожалуй, отбросим в сторону как крайне неконструктивное. Вот окажемся у основания криовулкана, там и будем окончательно гадать свои шансы.

Хорошо, думал я, проделывая очередное непрошеное акробатическое упражнение, что пилон уже вне прямой видимости. Иначе кто знает, не хватило ли ума ментору приняться отчаянно звать на помощь силачей-следопытов, согласно собственным внутренним инструкциям. Нет, лучше уж самому тут по пути загнуться, чем до последнего думать, сколько ещё народу из-за тебя, дурня, жизнью теперь рисковать станут. При таких чёрных мыслях даже и трепыхаться дальше, пожалуй, не захочется. Если бы не Марисса. А иначе что бы я тут делал вообще.

Ладно уж, пока ещё поборемся, поиграем с темнотой в орёл-решку, поглядим, что же нам такое выпадет.

Прыг-скок, унц-доц, кульбит, скольжение, переворот, прыжок.

Если так посудить, то мои здесь невезучие похождения уже сами по себе суть лишний стимул мне суметь и выбраться. Потому что одно дело поскользнуться и упасть на ровном месте, совсем другое — такие вот приключения. Как будто невезение моё как будто само по себе давало мне некий аванс от злыдни-судьбы. Суди сам, куда угодил, и ничего, покуда справляешься, а уж сколько раз вполне себе мог изломанным мешком мороженного мяса свалиться ещё там, наверху, или тут, глубоко внизу, под слоем сошедшей лавины.

Нечего тут сопли распускать, зеленушка, работай ногами, сучи манипуляторами, переставляй тентакли, пока… пока не выберешься на самый край, к изломанной боковой границе селя.

Ха, это было непросто.

Отсюда и до самого начала понемногу открывающегося вида на долину неоновая курсограмма теперь вела меня исключительно вдоль косой-кривой, но всё-таки довольно банальной границы между перепаханным селем и покатым конусом блескучего криовулканического склона.

А вот уже та самая чёрная змея этановой реки в неверном черенковском сиянии проглядывает. Там и приключениям моим конец.

— Вызывай Мариссу непрерывно.

— Уже делаю.

Ментор мой существо простое и исполнительное, однако и сочувствия моим страхам от него порой не дождёшься.

— Ответа до сих пор не поступало.

А вот это плохо. Иммобилизация «защитника», река эта трёпаная, всё можно понять, но пропавшую связь в пределах прямой видимости даже в этом безумном, промороженном насквозь мире логически объяснить можно было лишь крайне неприятными поломками.

Не будем об этом думать.

Тем более что тебе и своих проблема покуда с головой хватает.

Шестьдесят процентов прогноза остались далеко позади, и теперь с каждым шагом ты начинал приближаться к опасному экватору выхода, когда каждому, даже самому опытному следопыту согласно инструкции следовало бы обернуться на товарищей и чётким, уверенным жестом дважды рубануть ребром перчатки манипулятора себя по покрытому изморозью пузу «защитника», как будто что-то на себе перерубая. Чёткий сигнал к тому, что настало время забыть все планы и думать лишь об успешном возвращении.

Если бы я мог себе такое сегодня позволить.

Без устали твердили тебе, зеленушке, умные люди, на выходе ты должен держать в уме исключительно главную цель — помнить о своём, дурака, благополучном возвращении. Всё остальное — вторично, а подобные железные правила — они пишутся не иначе как кровью, смертями и искалеченными судьбами. Спаси себя, и только потом думай о товарище, родной трибе, судьбах остальных людей на этой несчастной затерянной во тьме и закованной во льды планете.

Не хватило тебе ума воспользоваться в своё время этим несложным советом.

Вот и огребай теперь сполна.

С опаской топая вниз по склону, я от нечего делать продолжал перебирать красные транспаранты систем автодиагностики своего убогонького «защитника».

Два погнутых тентакля едва удалось безопасно запарковать, чтобы не торчали наружу, ещё один успешным образом отстрелился сам собой во время моих мучительных попыток выбраться из-под аммиачного снега, итого их в моём распоряжении оставалось три вполне работоспособных.

Энергозапас и расходники меня покуда не слишком беспокоили, они были рассчитаны на сутки активного выхода и более.

А вот что меня действительно волновало, это износ актуаторов. Миомеры за время моих прыжков и кувырканий успели изрядно перегреться, и хотя радиатор теперь меня постепенно охлаждал, такими темпами их может банально заблокировать на очередном шаге, и тогда моим дальнейшим планам наступал заведомый и непреложный конец. Полетишь носом в снег, а то и вниз по склону чего доброго покатишься.

Надо бы мне с миомерами поаккуратнее.

Ещё один дельный совет от мастера дельных советов. Ух болван я так болван. Таким народился, таким же и помру.

Чего меня вообще сегодня понесло, зеленушку, под чёрные небеса? Сколько не задавайся этим вопросом, ответов не было. Это как без продолжать упорно спрашивать себя, пялясь в черноту вокруг одинокого квазизвёздного огонька у тебя над головой — по какой причине, как и зачем эта многострадальная планета отправилась некогда в свой бесконечно одинокий и бесконечно же бессмысленный полёт сквозь пустое пространство. Нет ответа на этот вопрос, ни у одного ментора ни в одном из десятков населённых пилонов после пробуждения не сохранилось в памяти даже намёка на случившееся. Простой оторванный от нашего закованного в лёд каждодневного бытия факт — отныне мы одиноки во Вселенной и пребудем в таковом одиночестве всю оставшуюся нам жизнь.

Мы знали лишь, что катастрофа, постигшая этот мир, случилась совсем незадолго до пробуждения первого из нас замурованным в саркофаге. Первые следопыты застали окружавшую пилоны атмосферу ещё плотной, хотя уже и такой же ледяной. Сперва криогенная кора, а затем и первые пробившиеся на её поверхность криовулканы формировались и обретали всю окружавшую меня в этот выход красоту прямо на глазах у первопроходцев — основателей нашей трибы.

Помогало ли нам подобное знание оказаться хоть на толику ближе к разгадке того, что случилось прежде? Ничуть. Морозная мгла словно бы разом стёрла всё прошлое не только из нашей памяти, но и из этой реальности.

Для меня же ничего кроме не существовало хотя бы и исходя из моей зеленушьей молодости. Мне было позволено, ни о чём более не думая, просто так, безо всякого смысла топтать ногами бесконечные льды, пялить свои подслеповатые глазки в разверзающееся на меня с небес великое ничто и не задаваться без смысла дурацкими вопросами целеполагания и долженствования.

Обыкновенно я отправлялся на выход просто так, ради самого ощущения окружающего тебя тёмно-голубого с красно-коричневым космоса, разливанного океана тишины и пустоты, где только ты и лёд, прикрытый разреженными остатками благородных газов, что никак не желали поддаваться всеразъедающей топке космических лучей.

Зачем я здесь? Куда подевалось огненное солнце этого мира?

Обыкновенно это были вопросы одной и той же бессмысленной категории.

Нет на них ответа. Не было, нет и не надо.

Потому что не очень я в этих ответах и нуждался. Живи своей жизнью, ходи себе на выходы, рискуй каждый раз не вернуться, по возможности приноси пользу собственной трибе и не доставляй хлопот старшим товарищам. До сих пор этого мне хватало за глаза, так что же изменилось?

Впервые я сунулся наружу тайком и без спроса, всё она, Марисса.

Прав был ментор, когда намекал мне, мол, пошёл бы ты во тьму и неизвестность ради кого-то другого?

Наверное, нет. Ну, то есть, если бы дан был такой приказ, пошёл бы легко и не задумываясь.

А вот чтобы так, по собственной воле?

Отведя очередной поднятый в небесную черноту взгляд, я с удивлением обнаружил себя точащим почти у самого основания криовулкана. Впереди меня теперь расступалась лишь одна голая долина, исчерченная поперёк уже совершенно отчётливо различимой невооружённым глазом чёрной ниточкой реки.

Финал моей сегодняшней прогулки был теперь от меня на расстоянии вытянутой руки.

Держись, Марисса, помощь близко.

— Что со связью?

— Всё так же ничего. Полное молчание в эфире.

Неприятное чувство беспомощности больно резануло меня где-то глубоко внутри.

Держим себя в руках, не смеем мне тут паниковать.

На выходе случалось всякое. При здешнем уровне радиации и нестабильной, едва пробуждающейся после ударной заморозки магнитосфере, легко идущей в пляс под воздействием индукционных сверхпроводящих подповерхностных токов, любая, даже самая устойчивая связь может шалить, не переставая. Следопыты порой носили с собой катушки устойчивого к температуре в сотню кельвин оптоволокна, но ничего похожего на заметную, блестящую в жёстком ультрафиолете паутинку к тебе с того берега здесь отнюдь не тянулось.

Жаль.

Но да, постойте.

— Что эта река до сих пор тут делает?

То, как крепко в ответ призадумался ментор, мне уже само по себе не понравилось.

— Медианное время жизни этанового пролива такой мощности составляет до пяти стандарточасов.

Оставалось только фыркнуть в ответ.

— Это я и без тебя сообразил. Но эта река течёт здесь уже… сколько, сутки? Двое?

— Никак не меньше.

— Так в чём же дело?

— Могу только предположить, — голос ментора мне показался в тот момент слегка виноватым, — что верховой этановый резервуар оказался аномально велик, плюс особенности рельефа, скажем, узкая стремнина между двух выступов скальной породы, не позволяют сформироваться ледяному балку, запирающему криокластический поток. Или же в этановой смеси отчего-то не оказалось достаточной концентрации растворённой аквы.

— Так вообще бывает? — с недоверием поинтересовался я. Если меня чему-то и учили всё это время, то банальная аква пополам с бета-плавиковой кислотой составляла в нашем мире ну никак не меньше трети любого криопласта по массе, и какое чудо могло создать целый гигантский резервуар этана, изолированного от всепроникающей аквы, мне было совершенно непонятно.

— Согласен, однако наблюдаемая действительность говорит нам, что подобное всё-таки возможно.

Только подобных чудес нам и не хватало, и так сегодня сплошные приключения на мою голову.

По мере того как я понемногу подбирался к берегам злополучной реки, мне начинала открываться и противоположная сторона причудливо змеившегося потока.

Это выглядело на взгляд с этой стороны как небольшой пухлый белый холмик метра три в высоту, тщательно укрытый со всех сторон будто бы тончайшей периной. Там понемногу осаждались испарённые относительно тёплой — по местным отнюдь не требовательным меркам — поверхностью этанового потока.

— Углекислота пополам с ацетиленом в кристаллической фазе, — подсказал услужливый ментор.

Заткнись, подумал я.

У меня под ногами уже тоже хрумкали совсем не привычные кубические кристаллы аммиака и даже не выглядевшие обыкновенно мутными окатыши метангидрата. Я с громким рокотом шёл по разлетающимся вокруг тончайшими фонтанчиками россыпям сухого льда — кристаллизованной углекислоты.

Река эта трёпаная уже так долго здесь протекала, что успела оставить поперёк долины полосу иного, отнюдь не привычному нашей местности химического состава.

Чудеса да и только!

И что мне теперь делать?

Аккуратно подойдя к самому краю чёрной реки, я с плохо скрываемым нетерпением наклонился посмотреть, что же там такое.

Этановый криокластический поток выглядел на первый взгляд совершенно привычно, и даже миролюбиво. Ничего подозрительного, просто вязкая пузырящаяся, временами смачно охающая в небеса испарениями жидкость мерно тащила свою вонючую тушу мимо меня со скоростью в полметра в секунду, не более. Как и предполагалось ранее, ввиду почти что отсутствующей атмосферы даже при несчастной сотне кельвин ей удавалось изрядно прогревать своё нутро, активно испаряясь и покрывая всё вокруг белыми кристаллами всех форм и расцветок. Твёрдая аква даже на беглый взгляд была в их составе несомненным, хотя отнюдь не основным участником. А раз так, что же тебе не сидится в своём резервуаре, речка-вонючка?

А вот не сидится и всё тут.

— Будем перебираться на ту сторону?

Любопытный поворот. Ментор решил, что продолжать меня склонять к немедленному возвращению отныне бесполезно, и решил возглавить то, с чем не в состоянии бороться?

— Вброд пойдём?

На этот раз он даже не стал удостаивать меня ответом, лишь подсветив метками курсограммы то, что что мне следовало разглядеть и без посторонней помощи.

Ну, да. Логично.

Из этанового потока чуть правее меня аккуратно торчащей в небо пятернёй словно торчали в чёрные небеса пять ледяных пальцев.

А что, красиво. Никакой заметной глазу плёнки дифторида, стоят устойчиво, на вид почти прозрачные, словно обкатанные потоком, без единой трещинки в ледяном монолите. Потому я их сразу и не приметил.

Тогда решено.

Итак, в нашем распоряжении имеются — два ручных манипулятора, две ножных опоры, три полностью функционирующих тентакля, два функционирующих условно, ещё не факт, что встанут потом на место, если их сейчас извлечь из гнезда, ну, и наличная телескопическая лестница с зажимами. Должно хватить!

Следующие полчаса я пыхтел так, как даже близко не старался на том далёком неурочном леднике. Казалось бы, такой же ровно упражнение, преодолеть препятствие при помощи подручного инструмента и ловкости рук пополам с врождённым чувством равновесия бывалой зеленушки. Только если раньше подо мной светилась банальная ледовая расщелина, то теперь внизу вязко хлюпала и чавкала чернильная масса углеводородной жижи, вовсе не смертельно опасная, но ясно дающая мне понять — если я туда свалюсь, то выбраться мне из потока удастся едва ли не километром ниже по течению, и топать мне в обратку ещё часа три со всеми вытекающими для Мариссы непростыми выводами.

А значит — ноги в руки, лестницу в зубы, тентакли растопырил, и — вымученным акробатическим этюдом, своеобразным скалолазанием в горизонтальной плоскости, все свои три с половиной сотни килограмм потных ладоней и изношенного оборудования на тот бережок в свой черёд ловко и забросил.

Встречайте! Впервые под куполом небесного цирка, эквилибрист-самоучка! Ап!

Едва только утвердившись на двух ногах, под хруст разминаемого в пыль хрупкого ацетиленового наста, я на максимально доступном мне ходу, почти что рысью рванул к белому кургану, до рези в глазах маячившему передо мной последние часы. Не будем даже думать, что именно может под ним скрываться, мне было не до сантиментов и не до рассуждений. Так долго я спешил сюда, так мало мне осталось пройти. Хотя, раньше, как мне казалось, курган представлялся мне куда ближе, умахался я в итоге до него топать.

Ну же!

Пухлая, почти невесомая субстанция, подобная мифическому террианскому снегу, о котором мне столько рассказывал ментор, фонтанами взметнулась в чёрные небеса, поддаваясь взмахам моих манипуляторов, обнажая то, что укрывал всё это время от моих глаз бледный бесформенный саван.

Это и правда был «защитник», точнее, остов «защитника», буквально рассыпающийся коростой оболочек под случайным давлением перчатки манипулятора.

Посмертье. Так называли то, что оставалось от разведчика, навеки удалившегося от спасительного пилона за красную черту невозврата. У наших следопытов попросту не было сил и возможностей вернуть домой из-за черты три с лишним сотни килограмм мёртвой машины с человеком внутри. Даже без человека. Даже без машины.

Посмертье оставалось лежать на льду вечным напоминанием, молчаливым предостережением таким как я, не слишком благоразумным зеленушкам, чрезмерно склонным рисковать собой на выходе. Марисса, как же так, Марисса.

В бессильном ступоре я замер над раскопанным мёртвым «защитником», не понимая, что мне теперь делать.

Я всё это время старался отогнать от себя предательскую мысль — а что, если я с самого начала зря куда-то спешил, что прав был ментор, правы были инструктора, что учили меня никогда даже не думать о том, чтобы кого-то спасать. Тоже мне, спаситель нашёлся.

Посмотри на себя, сердце беспомощно трепещет где-то под горлом, короткие всхлипы оглашают окрестности. Дурак и дурак. Надо было идти, когда Марисса тебя звала с собой. А теперь уж поздно.

Машинальным, каким-то нелепым движением я сунул, как учили, перчатку манипулятора под самый остов, с ледяным хрустом нащупывая там перламутровое нфазное яйцо. Оно и правда там было, такое же нелепое, как и вся чужеродная техника в этом промозглом неживом мире. Посмертья поневоле привлекали к себе случайных путников, их всегда использовали для того, чтобы передать послание тем, кто сможет со случайной оказией передать его дальше.

Я машинально притопил небольшую выпуклость на гладком боку.

«Дени в то утро был несносен…»

Чуть не уронив капсулу на снег, я остановил послание. Нет, Марисса, твой голос будет звучать в другой обстановке. Не здесь, на берегу чёрной речки, и не сейчас, когда я едва ли способен выслушивать, как ты ругаешь меня из могилы. Да как же так-то…

И только тут мне хватило ума обратить внимание на то, что из себя представлял откопанный мной «защитник». Любое посмертье, конечно, со временем разрушается. Набирает бешеный нейтринный фон нфаз, распадаются под воздействием среды и того же космического радиолиза металлполимеры. Зачастую последним, что оставалось от «защитника», были его плотные сапожищи. Но у меня под ногами остов начинался от колена и выше. И мне нужно было совершенно ослепнуть, чтобы не сообразить, что он здесь валяется ну очень давно.

— Это лежит не Марисса.

Спасибо, я уже понял, разом выдохнул я. Да уж, вот же сыграл дурака.

Мне повезло, что Марисса здесь вообще побывала. Я мог бы вот так сослепу припереться сюда просто на случайное белое пятнышко, мелькнувшее в трансляции коптера.

А вот в чём мне ничуть не повезло, так это во всём остальном. Положение — дебильнее не придумаешь. Сижу тут на бережку отчего-то никак не желающего пересыхать этанового потока и горюю о той, кто давно уж отсюда благополучно свалил на своих двоих. И я понятия не имею, куда именно.

Обернувшись, я врубил разом все доступные моему «защитнику» спектрометры и поляризационные анализаторы, в надежде различить хоть что-то, напоминающее цепочку уходящих следов.

Но нет, опять проклятая чёрная речка. Её бурных испарений за глаза хватало, чтобы укутать всё вокруг, насколько хватало глаз, десятком сантиметров всё того же проклятущего пухового савана под тонкой плёнкой понемногу полимеризующегося ацетилена.

Какие там следы, на взгляд отсюда я за краем прибрежных наростов голубой аквы даже и потока-то отсюда разглядеть не мог. Неужто всё-таки пересох?

Нет. Не с моим везением.

Мне хватило пробежать в обратном направлении ещё буквально пары шагов, чтобы убедиться, что трёпаный поток всё-таки на месте.

А вот чего на месте не наблюдалось, так это той самой торчавшей чуть выше меня по течению ледяной пятерни, при помощи которой я так ловко сюда перебирался.

Ерунда какая-то.

Этот ледяной мир был непостоянным, но не настолько. Льды текут, сели сходят, криовулканизм извергает расплавленную криомассу на поверхность, верховые озёра проливаются в низины, но вот чтобы так, за какие-то чуть меньше часа, или сколько я уже здесь торчу, взять и раствориться в небытие, для этого простого невезения мало.

Мне, как обычно, помог ментор.

Всего-то и надо было, что включить глобальную сетку, опирающуюся на те самые квазизвёздные космические маяки в черноте небесной ночи.

И замереть, прислушиваясь к утробному буханью собственного сердца.

Сетка медленно, но тем не менее вполне видимо глазу вращалась вокруг меня.

А ещё она отчётливо уплывала от меня вверх по течению. Так вот почему мне показалось, что посмертье от меня удаляется.

Понукаемые тревожным переливом сигнального аларма мои глаза скосились туда, куда уже давно не желали обращаться.

На прогноз успешного возвращения. На этом торжественном моменте он решительно пересёк пятидесятипроцентный экватор и двинулся дальше на юг.

Я же ледяным столбом торчал посреди вальяжно дрейфующей льдины и понятия не имел, что мне делать.

Мариссы здесь никогда не было, вероятнее всего, она наткнулась на этого мёртвого рыцаря в километрах выше по течению.

И да, логика мне подсказывала, что даже вслепую запоздало бросаться теперь за ней, надеясь на случайную удачу, бесполезно — там, на той стороне долины, меня ждала точно такая же чёрная речка. Не менее вонючая, но быть может даже более бурная и глубокая. Поток разливался всё это время вокруг меня, буквально у меня под ногами. Так что даже такому идиоту, как я, хватило ума допереть, что ходу мне теперь только в одном направлении — домой, и как можно скорее, пока меня окончательно не утащило вниз по течению.

— Отыщи мне другой удобный переход, ну!

Ментору в ответ оставалось только мрачно вздохнуть. Проще было сказать, чем сделать.

Ничего подобного той ледяной пятерне в ближайшей перспективе не наблюдалось. Хоть бери и беги теперь рысью вверх по течению, в последней надежде за ней угнаться.

Но ментор был другого мнения:

— Рекомендую оставаться на месте до выяснения обстоятельств.

Не очень понял, железяка, какие ещё обстоятельства тебе понадобились? Мы с ним к собственному недоумению внезапно оказались на краю неспешно дрейфующего среди морозной пустоши ледяного обломка, который, разумеется, рано или поздно обязан упереться в какую-нибудь твердь, но куда раньше его может попросту проесть насквозь, или же меня к тому времени унесёт неизвестно куда, в то время как обратный отсчёт моего здесь существования и без того стремительно истекает.

— Нельзя просто стоять и ждать невесть чего.

— Не согласен. Все наставления по выходу настоятельно требуют прежде чем предпринимать экстренные действия обязательно оценить сложившуюся обстановку и никогда не действовать под воздействием эмоций.

Хотел бы я посмотреть, где бы я оказался, если бы не «действовал под воздействием» там, посреди сходящей со склона лавины селя.

— Хорошо, спрошу иначе, ты видишь какие-то разумные альтернативы попытке перебраться на ту сторону потока?

Ментор задумался.

— Нет, не вижу. Однако я всё равно рекомендовал бы удержаться от опрометчивых шагов. Мы не до конца понимаем природу этого потока.

Я в ответ лишь манипуляторами всплеснул. Поток как поток, самый обыкновенный.

— Только никак не иссякает. Мне не известны случаи подобных излияний. Это добром не закончится.

— Но я так и так здесь оказался, какая разница, как это закончится, лишь бы оказаться в итоге подальше отсюда и поближе к дому!

Ментор предпочёл в ответ благоразумно промолчать, с дураками не спорят.

Ладно. Итак, чем мы рискуем? Дано: криокластический этановый поток, скорость совсем небольшая, температура потока в норме, насколько можно судить, химсостав классический. Да, плотность и вязкость не доставят удовольствия при погружении, и «защитник» мой потом надолго застрянет в дегазации, однако это всяко лучше, чем стоять столбом здесь, глядя как вдаль уплывает точка планового завершения моего непутёвого выхода.

Ладно, решили.

— Я двигаюсь вброд. Тем более что именно таков был изначальный план.

— Не имею возможности тебе помешать.

Ну, да, действительно. Не имеет.

Первый шаг дался мне вполне успешно.

Жидкий этан всего вдвое разреженнее чистой аквы по плотности, так что мне даже как будто стало проще двигаться, большая часть прижимавшей меня к грунту силы тяжести разом испарилась, вязкость же потока при столь небольшой силе течения лишь едва подталкивала меня по течению, хорошо, просто будем двигаться наискось, чтобы зря не расходовать мощность актуаторов на преодоление ничуть не мешавшей мне покуда силы.

Второй шаг был таким же успешным, как и первый. Я аккуратно расслабил вцепившуюся в ледяной берег перчатку манипулятора и, машинально сгорбившись для лучшей развесовки, решительно двинулся вперёд.

А шума-то было, лишь бы поспо…

Самодовольный тон моих мыслей был разом прерван ревущим гудком аларма.

Что?! Где?!

Пока глаза мои бесполезно бегали по рядам разом покрасневших индикаторов в бессмысленной попытке вернуть себе контроль за ситуацией, ментор уже успел среагировать короткой злой командой:

— Живо подбери опоры!

Хоть я и по жизни и тугодум, но подобные приказы исполнять силачи-следопыты меня выучили крепко. «Защитник» мой, оставшись без точки опоры, тут же по грудь погрузился в поток, вертясь и раскачиваясь в его завихрениях плавучим мячом из пустотелых металлполимеров.

Аларм в ответ разом пропал, как разом же позеленело и большинство красных восклицательных знаков на панели.

Что бы ни происходило вокруг меня, скомандовал ментор верно, вот только что бы мне теперь объяснил…

— Это нейтринное излучение. Ихор! Прямо под криопотоком скрывается слой сверхтекучего подкритического нфаза.

…как мне теперь отсюда выбираться. Только теперь до меня дошло, почему у того лежалого посмертья толком не осталось ножных опор.

Ихор штука страшная. Растворяет своим нейтринным излучением обыкновенно неразрушимый нфаз так же легко, как концентрированная кислота разъедает благородный металл.

— И теперь становится понятно, почему поток не пересыхает. Сверхтекучий ихор просто не позволяет акве кристаллизоваться, запирая трёпаное устье.

Ментор даже в безнадёжной ситуации оставался спокоен и рассудителен. В отличие от меня.

Откуда бы этой дряни тут взяться в подобных количествах?

Пока я пытался собраться с мыслями, меня покачнуло на волне, бултыхнуло вниз головой, так что следующие несколько минут я провёл в черноте потока, борясь с собственным вестибулярным аппаратом. Лишь утвердившись снова лицом вверх, обхватив для остойчивости колени ручными манипуляторами, я сумел, наконец, вернуться к наиболее животрепещущей для меня теме:

— Делать-то чего!

— Греби поперёк течения.

Ишь, как глаза выпучил. Было бы у моего ментора физическое лицо, точно бы в рыло от меня схлопотал. Что за шуточки, нашёл время!

— Я не шучу, ложись на спину и греби. Я понимаю, что сейчас не самое удачное время учиться плавать, но вариантов наше положение не оставляет.

«Плавать». Какой странный глагол. Как будто из волшебных сказок. Означает «испытывать естественную плавучесть при погружении в жидкую акву в открытом водоёме» А «грести», насколько я помнил, означало «совершать возвратно-поступательные движений с целью активного по этой самой открытой акве перемещения».

Очень смешно. В нашем мире такого тебе даже в кошмарном сне не привидится. И навыки подобного рода здесь тебе никогда в жизни бы не пригодились.

Только не сегодня.

Все мои несчастные попытки трепыхаться лишь вновь и вновь с головой кунали меня в этановую жижу, так что я снова утверждался в позе эмбриона и принимался чесать репу. Кажется, в конце концов мне даже удалось понемногу расслабить свои сведённые от натуги мышцы, не теряя при этом ориентацию в пространстве лицом вверх, но вот активный машущий заплыв мне всё никак не давался.

Этан маслянистыми каплями стекал по броне моего «защитника», не создавая никакой видимой тяги. Движения манипуляторов были слишком медлительными и неуверенными, даже чтобы развернуться в нужном мне направлении к берегу — меня тащило и вертело, как раньше.

И тогда я решил попробовать воспользоваться казавшимися бесполезными в этом странном заплыве ножными опорами. Для начала я извлёк из жижи правую подошву, как мог тщательно осмотрел её в неверном черенковском свете, вроде бы на месте, и крошится не спешит. Значит, не успел ихор проесть нфазную оболочку. Хоть что-то хорошее. Теперь попробуем вот такое движение…

С десятой наверное попытки у меня что-то начало получаться.

Сначала просто развернувшись в искомом направлении, я начал плавно двигать опорами вверх и вниз «ножницами», как будто бы ходя при этом на цыпочках, но в горизонтальном положении. Как ни странно, нелепые эти манипуляции возымели своё действие — я почувствовал, как этановая жижа вокруг меня начала бурлить не хаотично, как прежде, а будто бы коллинеарно, обтекая мой «защитник» с лёгким утробным журчанием.

Теперь давай-ка нащупаем, что у нашей замысловатой посудины такое «полный ход».

Вот так вот, раскачиваясь из стороны в сторону на этановых волнах и ритмично подгребая ножными опорами, я глядел теперь в чёрное небо собственного мира, и даже не пытался сообразить, куда это меня угораздило. Все мои оставшиеся силы уходили на удержание равновесия и контроль последовательных гребков.

Марисса-Марисса, что бы ты сказала, если бы застала меня в этот миг.

Наверное, сложилась бы пополам от хохота.

Наверное, я бы и сам с удовольствием от такого рассмеялся.

Дурак дураком. Ночной пловец в ледяной жиже, под тобой струится зловещий ихор, над тобой чернеет безжизненное, выжженное космическим ветром мёртвое небо твоего мира.

А ты лежишь вот так, покачиваясь на хлюпающих волнах, и изображаешь Харона из террианских мифов, что перевозил на своей утлой лодчонке свежих мертвецов с того на этот берег. Чтобы, значит, не сбежали.

Наверняка нашим диким предкам-козопасам эта придумка представлялась в высшей степени изобретательной. Нечего покойникам тревожить живых, стеная и побираясь милостыней. Подайте перевозчику мелкую монету на поддержание весла!..

Тьфу ты, что за глупость.

Твой «защитник» вовсе не требовал ни с кого цены за перевоз. С другой стороны — вот кто тебя знает, куда тебя в итоге вынесет всё эта неурочная ножная гребля? Ты вообще туда гребёшь-то? Харон по крайней мере знал свою работу, а ты чего? Бездарность, самозванец посреди чужой реки на поверхности чужого, ничуть не благосклонного тебе мира.

Греби молча, не выдумывай глупых аллюзий своим неурочным приключениям. В чём предки видели хтонический образ загробного мира, здесь каждый, кроме тебя, разглядит лишь результат юношеской глупости. По глупости пошёл, по глупости угодил, механически теперь выгребаешь, ничуть больше не надеясь на успех.

Последняя мысль отчего-то тебя совершенно разозлила. Нет, так не пойдёт. Собрав волю в кулак, ты начал грести с удвоенной силой. Гляди-ка, уже приноровился. Всё-таки человек при желании способен усвоить даже такую странную науку как ножная гребля в этановом потоке. Потому мы до сих пор и живы посреди мёрзлой планеты, что не отступаем и не сдаёмся, проявляя чудеса изворотливости и приспособляемости.

Что, устал, весь измучился? Ну-ка, повторяй за мной!

Унц-доц-трец-кватро, унц-доц-трец-кватро, унц-доц-трец…

С этими словами мне повезло мощно, со всей дури, с наскока, садануть дурной башкой о что-то твёрдое и самым подлейшим образом отрубиться.

Глава I. Триба (интерлюдия)

Слабак! Сопляк! Как он вообще мог так поступить!

Марисса была в ярости, не зная теперь, что бы ещё такого предпринять.

Она так на него рассчитывала! Придушу!

Нет, эмоции всё же надо отставить в сторону, лучше подумаем, к кому ещё можно обратиться. Иначе все её усилия попусту.

День и без того с самого начала не задался. Ребята из ночной смены, колупая ложкой кашу из раздатчика, только она к ним сунулась, на вопросы реагировали как всегда вяло, не желая поддаваться напору Мариссы. Тебе-то хорошо, ты вона вся выспавшаяся, умытая, а нам ещё на свой уровень ползти, едва перебирая ногами в треклятых ходулях. Что? Где старшой? Да нам без разницы, где твой старшой.

Уф, бесполезные ленивцы. Недаром их даже в зеленушки никто не берёт, не то чтобы наружу таких деятелей выпускать. Но ничего, это мы ещё посмотрим, кто тут кого.

Ментор за кадром им вторил, мол, оставь людей в покое, жизнь у них и так сложная, вечный срыв циркадных ритмов на суточных дежурствах это вам не шуточки!

Мариссе было плевать на чужие страдания, как и на мнение ментора по данному поводу. Всё едино — что день, что ночь, над их пилоном круглосуточно чернело одно и то же беззвёздное ничто галактического войда. И нечего тут прибедняться.

Старшой, тем не менее, в итоге нашёлся у себя в пультовой, нашёлся как есть, в дежурной жилетке, со всё той же плошкой в руках да стаканом коричневой бурды прямо посреди разноцветных огоньков пульта управления.

— Не положено, — строго проговорила ему Марисса, едва войдя и тут же нависая над душой всем своим наличным ростом и весом.

— Умеешь ты, Марисса, с ходу к себе человека расположить, особый у тебя к тому талант, — проворчал старшой, но стакан всё-таки убрал, переставив его до лучших времён прямиком на ребристую металлполимерную палубу. Катастрофа!

— Скажи лучше, найдётся у тебя для меня пять минут, разговор есть.

У старшого при этом сделалось такое тоскливое лицо, словно его так и тянуло отказаться, но увы, никак не находилось к тому достаточного повода.

— Ну, допустим. Только прошу тебя, давай коротко, — проворчал старшой, заранее понимая, что коротко у Мариссы никогда не бывает.

— Вот скажи мне, почему все наши пилоны мёртвые?

Старшой, по глупости своей решившийся в тот самый момент всё-таки сделать глоток заветной бурды, тут же поспешил подать коричневую жижу обратно — горлом, носом и чуть ли не ушами да глазами.

Следующие пять минут у него ушло на то, чтобы экстренным манером досуха оттереть себя и всё вокруг подручными салфетками из переработанной бумаги. Ещё какое-то время он просто откашливался. Слезящиеся глаза старшого выглядели при этом так страдательно, что Марисса в свою очередь чуть не расчувствовалась. Но сдаваться всё равно не желала, продолжая с завидным своим упорством сверлить старшого требовательным взглядом.

— Вопросики у тебя, Марисса, — просипел, наконец, старшой.

— Уж какие есть!

— С ментором своим это на досуге обсуди, если тебе заняться нечем. Он тебе на этот счёт целую лекцию поди прочитает!

Но Мариссу такой ответ, разумеется, не устраивал. Подкатывала она к ментору, и не раз. Да только всё без толку.

— Банальный факт того, что все известные нам трибы пробудились исключительно в мёртвых пилонах, ничего сам по себе не объясняет!

Старшой только руками в ответ развёл.

— Да говори ты толком! Хватит уже с меня твоих заходов издаля.

В ответ Марисса в сотый, кажется, раз завела ту же заведённую басню, мотив которой у неё самой уже начинал вызывать досадный звон в ушах от бесконечных повторений:

— Мы отчего-то возомнили, что мир наш мёртв окончательно — атмосфера осаждена радиолизом, всё вымерзло насквозь в самый момент катастрофы, нам только и остаётся что банально выживать на просторах ледяной пустоши, но это же полный бред, от подобной близорукой позиции мы лишь поневоле приближаем грядущую беду!

— Беду? — ничего не понимал старшой. — Ты о чём вообще? Катастрофа уже случилась, мы уже в полной заднице, что может быть хуже того, что творится снаружи, мы выживаем-то до сих пор лишь по счастливой случайности и благодаря невероятному везению!

Лицо у старшого при этом было такое кислое, как будто произносимые банальности уме самому уже давно оскомину набили, но делать нечего, приходится повторять.

— Но почему только мы? Разве не логично предположить, что кроме ближайших триб где-то могут быть ещё люди! В тех же живых пилонах, например!

— И вот ты решила отправиться их сыскать, как же, я наслышан, — не удержался и съязвил старшой.

— Да, решила!

— Ну, хорошо, допустим, — поднял сдающимся жестом обе ладони вверх старшой, — что ты от меня-то хочешь?

— Предоставьте мне «защитник» высшего класса с дополнительными накопителями, чтобы мне хватило ресурса на два дня пути.

— Даже если бы я сошёл с ума по доброй воле отправлять тебя в подобное предприятие, да ещё и с ценным оборудованием на горбу, но пойми ты простую вещь — без «бадди» я тебя туда не имею права отправлять, даже если бы мне очень хотелось.

А ему ещё и не хотелось вовсе. И бледные бровки так вопросительно вверх.

— Ты уже нашла того, кто согласится пойти с тобой в качестве «бадди»?

«Того идиота», наверняка тянуло его уточнить. Мариссе только и оставалось что покачать в ответ головой.

— Вот когда найдёшь, тогда и приходи, поговорим. Но знай, не только я, а никто другой тебе никакой выход в одиночку на подобныe расстояния не разрешит, даже если бы ты сделалась вдруг главой наших следопытов.

И со значением так посмотрел в угол, где мерцали цифры палубного времени.

Ясненько. Аудиенция закончена. Ладно, оставайтесь и дальше пребывать в своей бессмысленной слепоте. Марисса же будет продолжать упорно стучаться лбом в нфазные стены чужого непонимания.

Выбравшись в центральную галерею, она поймала себя на том, что продолжает механически бормотать проклятия в сторону неких не поименованных толком «возомнивших о себе тупоумных идиотов».

— Опять ты за своё?

Голос доносился до неё как из тумана. Только как следует тряхнув головой, Марисса наконец успокоилась.

— Так точно, инструктор Ноа, — Марисса вежливо поклонилась бурой маске мелких морщин, из глубины которых знакомо блестел в её сторону хитрый прищур чёрных глаз. — Не устаю бороться с косной системой.

— А ты не пробовала, скажем, не переть напролом, а запросто и главное спокойно обсудить с кем-нибудь, без вящих требований и постоянных попыток выкручивать собеседнику руки? Не истеря, не вытаращиваясь? Ну, хотя бы в качестве эксперимента. Ты же понимаешь, что выглядишь при этой своей манере не самым убедительным собеседником?

Марисса вздохнула. Она пробовала, чего она только не пробовала.

— А ну пойдём-ка лучше обсудим всё в уголке.

И тут же, не дожидаясь её ответа, заскрипел на своих изношенных ходулях куда-то в даль.

Что ей оставалось, только покорно последовать за инструктором.

В обыкновении своём она ни за что бы не стерпела такой вот манеры куда-то её тащить, внушения делать. Однако инструктор Ноа, не чета прочим, даже в ней, нетерпеливой и нетерпимой, умел пробудить чувство неловкости и даже благоговения перед живой легендой.

Старик был величайшим из великих, прижизненным памятником самому себе, о нём и его былых похождениях ходили самые нелепые басни, из которых становилось непонятно одно — как он вообще сумел дожить до своих седин.

В общем, инструктор Ноа был единственным в этой злосчастной трибе, кто вообще мог позволить себе вот так запросто волочь Мариссу неведомо куда хоть за ухо, хоть на поводке.

Оглянувшись по сторонам, Марисса сообразила, что это тоже своего рода пультовая, только полупустая, но зато зачем-то увешанная малопонятными картами, напечатанными зачем-то на истёртом от времени пластике.

— Что это?

— Не обращай внимания, разбираюсь тут кое с чем, — проскрипел инструктор, прикрывая за собой люк. — Ты у нас куда-то собралась?

— И вы туда же?

— Куда же? — его глаза смеялись в тот момент отдельно от лица, выражение имевшего совершенно серьёзное.

— Туда же! Тоже мне начнёте рассказывать, как нам всем повезло?

— Может, и начну. Но всё по порядку. Чего тебе сдались эти живые пилоны?

— Меня с самого начала немало удивляет только одно — почему они «сдались» только мне! А вам не любопытно, что с ними не так?

— А что с ними так? Ты пойми, Марисса, «живые», «мёртвые» — всё это просто неудачная терминология. Да, мёртвый пилон типа нашего не произвёл на свет с момента катастрофы ни единого отростка, ни единой веточки. Как и вся эта планета, он впал в крио-сон, фазу кризалиса, а быть может, и правда умер, во что лично я ничуть не верю. Этот мир куда загадочнее и опаснее, чем может показаться. И тот немаловажный факт, что у нас здесь остался хотя бы крошечный уголок стабильности, безопасное убежище в ледяном радиоактивном аду — что в этом плохого-то?

— Но инструктор Ноа, вы же должны понимать, что это всё ненадолго?

— Что конкретно?

— Затишье вокруг! — Марисса неопределённо махнула рукой. — Наши прадеды проснулись в трёпаных саркофагах только лишь для того чтобы в полной мере осознать всю бессмысленность любых дальнейших трепыханий. Планета замёрзла, звёзды исчезли, ихор повсюду течёт, связи нет, нам остались только эти несчастные пилоны, прекрасный план сдохнуть не реализовался, что охраняем то и имеем, всем надеть «защитники», хоть они у нас хлам полный, и приготовиться к дальнейшему выживанию!

— У тебя имеется на всё это некое альтернативное предложение?

— А что если я вам скажу, что мир наш и правда вовсе не так мёртв, как кажется!

Инструктор Ноа театрально оглянулся по сторонам, будто пытаясь угадать те предпосылки, которые Мариссу вдруг привели к подобным далекоидущим выводам.

— А подробнее?

— Мы точно знаем, что остались живые пилоны, что магнитосфера понемногу пробуждается, что криотектоника растёт с каждым днём, что такими темпами скоро начнётся и повторная возгонка атмосферы, а там глядишь и…

— И?..

— Вам бы хотелось увидеть вновь, как на горизонте восходит активная «клетка»?

Инструктор Ноа машинально потянулся к плечу в жесте опасности.

— Упаси свет от такого приключения. Что тебя вообще навело на подобные мысли?

— Простая мысль, которую нам всем с самого детства без устали втолковывают наши менторы. Зачем вообще люди в своё время поселились в пилонах? В живых, мать их так, пилонах, а не нашем ущербном недоразумении!

— Да, пилоны раньше служили надёжной защитой от тех же «клеток». И других элементов агрессивной среды, присущих этому миру до катастрофы. Но они, если ты не заметила, сгинули вместе со всем, что вокруг раньше бушевало, оставив после себя лишь окаменевшие криогенные лужи. И наши — да, мёртвые! — пилоны.

— А что если этот мир и правда сумеет вскоре возродиться? Что тогда? Да, покуда нас защищает ледяная стужа, но что если она не вечна?

— Типун тебе, Марисса, — прокаркал старик.

— Вы нас учили другому.

— Это чему же это я вас учил?

— Предвидеть опасность, действовать на упреждение.

— На упреждение — это по-твоему как, совать свой нос туда, где тебя безо всяких «клеток» запросто схарчат? Живые пилоны оказались безлюдными не потому, что нам не повезло оказаться от них в стороне, напротив — это мы с тобой уцелели, потому что нашей трибе случайно достался именно мёртвый пилон!

Марисса в ответ театральным движением смачно принюхалась.

— Здесь дурно пахнет, инструктор Ноа. Как будто кто-то тут если не прямо врёт, то уж точно о чём-то умалчивает. Я, пожалуй, пойду. Надумаете поговорить начистоту, зовите.

И тут же под скрип ходулей вышла вон.

Старый хрыч наверняка что-то знает. Знает, но отчего-то предпочитает помалкивать.

— Марисса, а Марисса?

Это снизу вверх в лицо смурной Мариссе с извечным любопытством из-под белой чёлки заглядывала Ирен.

— А?

— Я говорю привет, не забыла, у нас сегодня хор!

— Чего?

— Ну точно, забыла. Нехорошо! Ты обещала быть! Этот твой Дени во втором акте поёт а капелла. Смекаешь?

И тут же, глупо хихикнув, скрылась с глаз. Вот же дал свет соседку неугомонную.

Хотя погодите, это же мысль. Как там, говорите, «бадди»? Хренадди!

По старой привычке, не дожидаясь, пока мысль как следует отлежится, Марисса тут же рванула в мальчиковую казарму. Где там эти ваши зеленушки обретаются!

Впрочем, скоро сказка сказывается, да нескоро до некоторых тугодумов доходит.

Пока Марисса волокла его за шкирку в сторонку и бодрым поставленным речитативом там внушала основную мысль, Дени в ответ глядел как-то подозрительно, хотя даже в таком исполнении его осоловелый взгляд смотрелся привычно незамутнённым. Он на курсе звёзд с неба вовсе не хватал, и подобный интерес к собственной персоне со стороны Мариссы поневоле вызывал в нём не столько чувство подспудной гордости, сколько то самое подозрение.

— Я готов! А что надо?

И улыбку такую дебильную при этом состроил, язык набок.

Свет оборони, только этого ей не хватало. Ей нужен «бадди», а не ухажёр на выпасе, готовый в огонь и пламя, лишь бы пальчиком поманили.

Уф!

— На выход сходить, но сразу предупреждаю, легко не будет.

— Да без проблем! Только скажи чего-куда, какие методички почитать, я с удовольствием. Выход с приключением!

Да уж, если этот парень прям с утра такой несносный, что же он снаружи вытворяет.

Идея её Мариссе резко разонравилась. Но отступать было поздно.

— Будет тебе приключение, обещаю. Я тебе скину маршрут, только ты не удивляйся. И Ирен встретишь — ей ни-ни, это ясно?

— Апро, примар! — Дени послушно вытянулся во фрунт, резко становясь на голову выше Мариссы. — Ты на концерт вечером приходи, не пожалеешь!

Ладно, это мы ещё поглядим, а ты гуляй пока, каланча. Позже поговорим.

Только Марисса скрылась с его глаз, как тут же её накрыло неудержимое чувство стыда. Это ж надо так опуститься. С тем же успехом в качестве «бадди» можно было звать пустой «защитник». А что, зарядить внутрь ментора посообразительнее, чем не вторые руки, в случае непредвиденной опасности пособить. Как это учат инструктора, «во время выхода надёжно дублируется всякий прибор, кроме человеческой головы». Да и та, если подумать, тоже дублируется, потому на дальние выходы без «бадди» ходят исключительно разведчики да следопыты. Ей до них ещё расти и расти.

Перед тем, как отправить наскоро собранные вводные Дени, Марисса снова на долгие несколько секунд призадумалась, а так ли уж она верно поступает, но в итоге всё-таки решительно ткнула пальцем в сенспанель и лишь за этим отправилась на положенный ей по расписанию завтрак.

Белок, желток, немного сухофруктов. Нямка. Запить водой, стараться не взбалтывать ни до, ни после употребления, не то разом наружу полезет.

Если бы её дурной головушки бедовые проблемы можно было бы решить так же легко, как утолить банальный голод. Голод, как говорится, пройдёт, а мысли нехорошие всё равно останутся.

Остаток утренних часов Марисса провела в тяжких попытках избавиться от снедавшего её нехорошего предчувствия тем единственным способом, которым владела — таскала тяжести в спортзале.

Если подумать так — при местном тяготении для некоторых, не будем показывать пальцем, даже банально оторвать собственное тело от койки и доставить его на рабочее место и обратно — уже непосильный труд.

Но если ты хотя бы бестолковая зеленушка, то физическая форма для тебя — главный критерий готовности к выходу. Таковы негласные правила этого мира. В тот день когда Марисса впервые, попеременно краснея и бледнея, сунулась к инструкторам, там никто над ней, конечно же, в лицо потешаться не стал, но первым, что от от неё потребовалось, стало указание банально присесть на корточки и затем так же самостоятельно встать. Без ходулей. Чего у неё, разумеется, в тот раз не вышло. Как не вышло и на следующий день, и через следующий. Но после полугода упорных — до скрежета зубовного — упражнений она уже была вполне способна проделать этот немудрящий фокус хоть раз десять к ряду, да ещё и не на ровном полу, а стоя верхом на нфазном балансборде. Вот после таких, и не только таких фокусов её торжественно и посвятили в зеленушки. Инструктор Ноа сам посвящал, на зависть великовозрастным балбесам вроде Дени.

Тьфу ты, снова он вспомнился.

Что-то давно его не было видно. В обычный день его поди электровеником приходится от себя отгонять, с утра в дверях начинает маячить, чего ему только надо тут. Хотя, в общем, можно и так догадаться, без особых усилий воображения. Но сегодня навязчивого зеленушку словно подменили. Марисса уж два раза вызывала его внутрипалубной связи, но этот несносный наглец словно бы с концами пропал.

Подозрительно, не удумал ли чего?

Марисса с каждым брошенным на безжизненную иконку входящего вызова мрачнела и к обеду окончательно потеряла всякое терпение. Ну, сейчас уже она его сыщет! Только в душ сперва сбегает с устатку.

Сыскные работы, впрочем, разворачивать не пришлось. Разыскиваемый с каменным лицом подпирал стену центрального пищеблока, в руке его страдала сжимаемая здоровенным кулаком выпечка, настолько уже бесформенная, что опознать её не удалось бы даже самому опытному кондитеру, ежели таковые вообще в их пилоне водились.

— Ну как, смотрел материалы?

— Чего смотрел?

Чёрные глаза зеленушки смотрели на Мариссу с непониманием.

— Дени, ау, унц-доц, проснись и пой, я тебе кидала файлы посмотреть, Ты к выходу вообще собираешься готовиться или как? Один концерт этот твой на уме? И вообще, отвечай на звонки, что за манера!

— Понимаешь, тут такое дело…

Такое начало Мариссе сразу не понравилось. Подобными словами ничего хорошего не начинают.

— Чего «понимаешь», говори по делу!

Следующие пять минут несносный мальчишка краснел, бледнел, тужился, пыжился, и лишь получив кулак в бочину от свирепеющей Мариссы, сдался, выдав на-гора невнятную тираду о том что де к нему тут пришли большие дяди в лице инструктора-не-скажу-какого-инструктора и в весьма убедительных терминах обрисовали всю перспективу придуманного Мариссой предприятия, в общем, Дени очень сомневается, что оно действительно стоит того.

— Вот как. Значит, заднюю дал?

Дени в ответ лишь плечами пожал, потупясь.

— Можешь начинать меня за это теперь смело ненавидеть.

Очень ей надо, тебя, дуралея, ненавидеть! — машинально фыркнула Марисса.

— Инструктор Ноа? Ну давай, колись! Старый хрен к тебе подкатил, да?

Но Дени продолжал опасливо помалкивать, глядя при этом исключительно в пол.

— Ну и сам дурак. Больше я к тебе с такими предложениями обращаться не буду.

Зеленушка стояла и хлюпала носом, вот что тут поделать с этими людьми.

Ну и на здоровье. Пошёл бы ты со своим концертом акапельным.

Марисса, выпустив из цепких пальцев локоть потеющего Дени, горделивой походкой прогрохотала на другой конец пищеблока, набрала там себе машинально какой-то ерунды невпопад, не думая при этом ни о рационе, ни о необходимом минимуме калорий, в общем, ни о чём таком, что настоящий следопыт обязан заботиться ежедневно и еженощно.

Мысли её вертелись теперь вокруг единственной темы — где, тьма вас всех задери, теперь ей заполучить себе «бадди»!

Дени, конечно, тот ещё остолоп, и надежды на него изначально не было, однако как-то она уже внутренне успела свыкнуться с мыслью, что уж этот-то точно всегда рядом. Обязательно поддержит, в рот посмотрит, слюну пустит, в общем, а чего он тогда вокруг неё всё время увивается, если не за этим.

Пока остальные — ну, не знаю, реноме в трибе у Мариссы было известно какое — бой-баба, туши свет, сливай воду. В горящий пилон войдёт и хвост ему оторвёт. А уж бегая со своей завиральной идеей по кругу Марисса точно не нажила себе соратников. Скорее её теперь кругом держали за подающую надежды, но уж больно шебутную без года день как бывшую зеленушку, первой с курса сдавшую все необходимые сертификаты. Выскочку и нахалку, окончательно двинувшуюся на своих завиральных теориях.

И что с того? Неужели никому из них не приходит в голову, что в конце концов она могла оказаться и права, а они все не правы? Нет? А что если да?

Не тащиться ли ей теперь в одиночку, на штатном «защитнике» без нужного оборудования и даже без плохонького, но «бадди»? Нет, не для того она этот план строила, чтобы угробить себя безо всякого толка. Ей до скрежета зубовного необходимо было теперь не просто сдохнуть, а именно что доказать им всем, насколько она с самого начала была права и здравомысляща!

Соло-выход для этих целей совершенно не годился.

Как не годилась и вообще любая самодеятельность. По хорошему, это инструктор Ноа должен был теперь за Мариссой ходить и, зараза, инструктировать её, наставления давать, ведь она же не о себе беспокоилась — о трибе, о пилоне этом вонючем, о Дени этом дебильном.

Какой-то беспросветный тупик. Зла не хватает.

Слабак! Сопляк! Как он вообще мог так поступить!

Глава I. Триба (продолжение)

Приходить в себя удавалось лишь какими-то урывками, как будто весь мир вокруг разобрали на калейдоскопические запчасти, перемешали, и теперь торжественно демонстрировали по одному, подобно дешёвому фокуснику в виртреальном балагане. Вот тебе булькающая вокруг жижа, вот — срывающийся на истерику голос ментора, ещё получите красные, тревожно мерцающие ряды индикаторов «защитника», а вот, наконец, ручной манипулятор, как будто сам собой вцепившийся в укрытый белой коростой плотный слой лежалого кристаллического метангидрата.

Так, погодите, с этого места поподробнее.

Забросить туда же второй манипулятор мне удалось не сразу — поток то ли действительно со временем усиливался, или меня, пока я успешно валялся в недолгой отключке, взаправду вытащило куда-то на стремнину — однако в итоге усилия мои всё-таки увенчались успехом, и я окончательно заякорился у бережка, пока ступни мои по-прежнему болтало где-то там, в беспросветной глубине потока.

Так, а теперь самое непривычное для местной реалии упражнение — подтягивание.

Миомеры взвыли… и даже на миллиметр не сдвинули меня с места. Переохлаждение в нашем деле ничуть не лучше перегрева. Да как же так-то! Придётся своими силами.

Следующие полчаса у меня ушли на то, чтобы бочком-бочком, нелепыми рывками и подёргиваниями по-пластунски извиваясь, всё-таки вытащить себя за шиворот из этанового болота.

Ещё некоторое время я, не успевая толком отдышаться, настойчиво развазюкивал оставшиеся на мне чернильные кляксы вокруг шарнирных сочленений «защитника», пока этан не успел окончательно улетучиться, оставив меня один на один с куда более противными на вид и самое главное тугоплавкими фракциями. Вроде всё той же аквы. Застыть тут навсегда ледяным изваянием — вот уж спасибо. Хватит с меня на сегодня посмертьев.

К счастью, вездесущий метангидрат пополам сухим льдом в этом деле — самое оно, акву удержит от кристаллизации, да и остальное химическое варево поможет оттереть, пока оставшиеся на поверхности нашатырный спирт пополам с проклятущим дифторидом, которых вокруг тоже хватало, ещё немного поработают универсальными растворителями, сами же потом благополучно и испарятся в разреженную атмосферу.

В общем, к тому моменту как омовение моё было признано вполне завершённым, смотрелся я натуральной чушкой — весь в чёрно-бурых разводах, разве что не подёргиваюсь нервически на каждый случайный скрежет в шарнирах.

Нет, Дени, ты точно у нас везунчик получаешься, после такого приключения — и с больмень полноценной мобильностью и со вполне штатным набором конечностей.

Значит, стоит нам поскорее отсюда выдвигаться.

— Куда-то собрался?

Вопрос понемногу успокоившегося после устроенной мне некрасивой истерики ментора был вполне резонным, если так посудить.

— Ну как бы — туда, неуверенно я показал в примерном направлении родного пилона, благо сеточка базовая вот она, мерцает в поле визора, как прежде.

— Начнём с того, что мы не знаем, как рукава этого потока на самом деле устроены, может, там впереди никакой и не лёд вовсе. Но самое главное — ты на индикаторы давно смотрел?

Да уж когда мне было… ох. Восхитительно, ничего не скажешь. С того момента как я вне всякого плана натурально пустился вплавь, прогноз моего выживания благополучно приблизился к двадцати процентам. И самое главное — судя по карте местности, если ей вообще можно было верить, от изначально запланированной точки выхода меня теперь отделяли добрых десяток километров пути — по большей части заметно вверх по склону.

Сколько же это меня в итоге протащило?!

Чувствуя лишь, как у меня от внезапно накатившей слабости подгибаются колени, я поспешил зафиксировать ножные опоры, а то бы так и сел снова в грязный толиновый снег.

— Рекомендации?

Ментор на этот раз не стал меня зря изводить и молча активировал курсограмму.

Некоторое время я так же молча на неё пялился.

Нет, своя логика в этом, конечно, была. Отправляясь дальше вниз по течению, я экономлю время, энергию и ресурс миомеров.

— Но там же… там же впереди ничего нет.

Во всяком случае, там нет нашего пилона, ни одна из его подлёдных ветвей со времён катастрофы не простиралась так далеко на юг. Более того, там нет и ни одного известного нашей трибе чужого населённого пилона.

«Мёртвого пилона», наверняка поправила бы меня Марисса. Эх, надо было мне, дураку, тебя внимательней в тот раз слушать.

— Так, получается, именно туда она ушла?

— Этого мы не знаем.

Да уж точно.

— То есть погоди, ты считаешь, что так у меня шансов больше, чем попытаться прямо сейчас банально вернуться домой?

Индикатор тут же торжественно преодолел вниз двадцатипроцентную планку, проорав по этому поводу коротким дежурным алармом.

— Не смотри туда. Текущий прогноз совершенно не учитывает вероятность, что нам снова придётся форсировать поток. Я продолжил курсограмму, которая даёт хоть какие-то шансы на успех.

Прекрасно, просто прекрасно.

— И… и что там?

— Согласно последней картинке с коптера, вот та гряда была отмечена тремя точками, тепловая сигнатура которых совпадает с нижними выходами пилонов. На старых картах там была расположена граница соседней населённой области, точнее — её промзоны. Как бы то ни было, сейчас наша задача одна — убраться с поверхности, пока не окончательно не выдохся ресурс миомеров.

Тут до меня наконец дошло. В отличие от меня, тугодума, ментор уже перешёл из режима экстренного возвращения в режим максимальной тревоги. Речь отныне шла не об успешном завершении выхода, а о банальном моём физическом выживании.

Дела мои на деле обстояли хуже, гораздо хуже, чем я по глупости своей полагал до того.

Выбора у меня, похоже, и правда никакого отныне не было. Значит, тем более двигаем. Как любил повторять на занятиях инструктор Ноа — как потопаешь, так и полопаешь.

Унц-доц, унц-доц, машинально твердил себе под нос я, вразвалочку пробираясь между присыпанных сухим льдом ледяных валунов, по всей видимости заброшенных сюда когда-то шальным криокластическим потоком. Лишь бы снова в поток не провалиться, механически отметил про себя а, тогда уж мне точно конец.

Эх, Дени, зеленушка невезучая. Вот куда тебя понесло? Чего тебе дома не сиделось?

А ведь инструктор Ноа предупреждал не лезть, только от тебя Марисса отстала со своим напором — тут же старик и нарисовался. Ты, говорит, её не слушай, она тебе плохого насоветует.

В общем, отговаривал всячески. А сам себе за плечо глазом косит, не покажется ли снова Марисса, знать, дело тут нечисто. У нас так обычно не делается. Запрещено — значит запрещено, вот тебе официальный отказ в выходе, и всё тут. За руки хватать никого не будут, конечно, но если поймают на прямом противоречии запрету начальства — не видать тебе больше «защитника» как своих ушей.

Думая так, я тяжко вздыхал и вышагивал себе дальше. Раньше надо было думать. Хотя, сказать по правде, не было у меня на самом деле никакого иного выхода. После того как я послушался инструктора Ноа и краснея да бледнея дал заполошной Мариссе от ворот поворот, мне весь остаток для не по себе было. Даже концерт этот треклятый остался для меня как в тумане — я только и отметил для себя машинально, что Марисса на него не явилась, надо полагать, персонально в пику мне. Я механически исполнил свой номер, вежливо поклонился не слишком впечатляющим аплодисментам собравшихся в кубрике, да и двинул к себе в конуру зализывать душевные раны. Вот такая я мягкотелая скотина. Делаю, что велят. Велит Марисса — бегу за Мариссой, велит начальство — тоже сразу беру под козырёк. Отчего потом и страдаю при любом исходе.

Но настоящие мои страдания начались куда позже, когда я случайно подслушал разговор Ирен — та, размахивая руками, сетовала своим товаркам на то, что де Марисса отправилась на выход, ничего ей не сказав.

Такой бодрой иноходью по палубам нашего пилона, пожалуй, с самой катастрофы никто не перемещался. Ворвавшись в пультовую, я принялся там так орать, что меня буквально вытолкали взашей, хотя напоследок я всё-таки заметил на большой эрвэпанели ту самую удаляющуюся от нас отметку.

Вот это, если хотите, действительно адок даже для самого неопытного на свете зеленушки. Тебя позвали в «бадди» на выход, ты поддался на посулы всеми уважаемого инструктора, и вот теперь ты поставлен перед фактом, что идут-де вторые сутки выхода, в которым ты изначально должен был и сам принимать участие, а ты вот так бесполезным овощем сидишь, понемногу отлёживаешь себе пятую точку, и тебе даже ничего толком не говорят. «Выход не завершён, Марисса не возвращалась», вот и весь сказ.

Так и нервный срыв заработать недолго, скажу я вам.

Но что лучше, по итогу-то, грызть себе локти в уютной каюте, или вот так, в полном одиночестве следить, как утекает твоя собственная жизнь вослед треклятому индикатору.

Однако в одном я оставался по-прежнему прав. Выбор идти спасать застрявшую в долине Мариссу или махнуть на всё рукой — должен был достаться мне, а не инструкторам и ни балбесам старшого из пультовой. Любому, кто имеет право осуществлять выход, согласно всем правилам и уложениям оставлен последний выбор, ключевое решение было за тобой, а не за кем-то из тех, кто остался дожидаться в тепле и уюте жилого пилона.

«Мёртвого пилона», продолжала настаивать у меня в голове далёкая Марисса.

И чего пристала?!

Мне было совершенно всё равно, живые или мёртвые, пилоны были и оставались нашим единственным домом, за их стенами мы прятались, здесь же, на ледяных просторах вечнотекущего царства норовистой криотектоники, здесь не прятались а боролись. И тут любые домашние правила шли боком — выживи и вернись, уцелей сам, спаси другого, вот были главные приоритеты на выходе. Именно в таком порядке следования.

Так что нечего кривляться, в тот момент, когда мне впервые пришла в дурную башку нетрезвая мысль отыскать Мариссу, для меня немедленно закончились любые прежние правила, отныне у меня и правда не оставалось выбора.

По большому, его не оставалось с тех пор, как я согласился стать «бадди» Мариссы, с тех пор же, как я отказался таковым быть, поддавшись уговорам инструктора Ноа, ничего на самом деле не изменилось. Долг есть долг, а принятое решение есть принятое решение.

И шабаш.

А потому поздно оглядываться назад, давай лучше разберёмся, куда это нас занесла нелёгкая. Что там Марисса плела про живые пилоны? Чем они настолько ей были интересны, и самое главное почему они вовсе не казались таковыми всем остальным, включая самого инструктора Ноа?

— Согласно имеющимся у меня сведениям, консенсус по вопросу таков: ничто в пределах живых пилонов не физически могло пережить катастрофу.

Кажется, впервые в жизни я слышал в голосе собственного ментора нотки сомнения. Не каменный апломб абсолютного, непогрешимого, уверенного в себе знания, дарованного нам чуть ли не свыше, а обыкновенное, почти человеческое сомнение в собственных словах.

— Что-то ты не договариваешь.

— Информация об этом крайне скудна и отрывочна, однако звучит она по крайней мере логичной. На момент катастрофы пилоны в фазе кризалиса использовались исключительно в качестве долговременных складов. Опрессованные инертной азот-аргон-ксеноновой газовой смесью, они охлаждались до температуры, равной среднегодовой температуры коры планеты на глубине ста двадцати метров, то есть до двухсот шестидесяти кельвин.

— Погоди, — только тут до меня дошла нелепость ситуации, — раз все известные нам трибы пробудились именно что в мёртвых пилонах, то выходит, всё известное нам население этой планеты до катастрофы пребывало на ней исключительно в форме… бессловесного груза? Аккуратно разложенного по саркофагам.

— По этому поводу у нас не сохранилось точных сведений, однако да, получается, что так всё и было.

Хм. Недаром сам этот факт чудесным образом не входил в учебные виртреалы. Довольно необычное представление о собственном происхождении.

— Звучит весьма странно. И неправдоподобно.

— Согласен. Но ничего другого в качестве достоверного факта предложить не могу.

— А что живые пилоны?

— Они были опрессованы штатным нормоксическим тримиксом кислород-гелий-азот при температуре триста кельвин и полутора атмосферах давления.

И замолчал, как будто мне этот факт сам по себе должен был что-то ценное сообщить.

— И?

Ментор привычно вздохнул, как вздыхал каждый раз, когда я, по его мнению, начинал отчаянно тупить.

— В момент катастрофы вся эта газовая смесь была, наряду со всей остальной планетой, подвержена шоковому охлаждению до равновесной температуры реликтового излучения — чуть меньше трёх кельвин. Мы с тобой смотрели виртреалы по химии, ты должен помнить, как ведут себя характерные синие кристаллы при соприкосновении с органикой и металлами.

— Горят? — пусть не обижается, я правда был в тот момент не в том состоянии, чтобы сосредоточенно вспоминать подобную ерунду.

— В большинстве реакций — банально взрываются. Кислород даже газообразный — невероятно активен, в жидкой же и твёрдой фазе он неудержим.

И только тут до меня, дурака, дошло. Должно быть, живые пилоны в результате цепочки криогенных реакций банально выгорели изнутри.

— Но снаружи ничего подобного не наблюдалось? Ведь первичная атмосфера этого мира фтор-кислородная?

— Достоверно мы не знаем, наблюдалось или нет, следы тех возможных пожаров сейчас покоятся глубоко под километровым слоем осаждённой из атмосферы кристаллической аквы и полимеризовавшихся под влиянием космической радиации толинов. К тому же дифторид, углекислота и бета-водород явно внесли свой вклад в цепочки реакций в первичной атмосфере, эффективно связав свободный кислород и возможные активные радикалы, это надо у специалистов-химиков спрашивать. Но сам факт налицо — изнутри живых пилонов ни один сигнал от выживших там людей с тех пор так и не поступал.

Я некоторое время топал вразвалочку, молча пытаясь сообразить, к чему это всё нас подводит. И всё равно не понимал.

— То есть Марисса вбила себе в голову, что они на самом деле не сгорели? Или как?

— Собственно самим живым пилонам эти пожары повредить не могли. Эти макростуктуры являются неотъемлемой частью биосферы планеты, по сути, они служили гигантскими естественными механизмами регуляции местного биоценоза, их способность к регенерации и противостоянию неблагоприятным условиям среды сложно переоценить, и да, я согласен с Мариссой, что они вполне способны восстановиться даже после подобных катастрофических повреждений, более того, они до сих пор могут там, подо льдом, продолжать потихоньку расти.

Мне всегда было тяжело воспринимать наши пилоны не просто плодом биологической эволюции, но попросту — живыми существами, пускай и в «фазе кризалиса», что бы ни скрывалось за этим научным термином.

— Так, погоди, то есть своя логика в словах Мариссы всё-таки есть? Если наши предки предпочитали жить там, а не тут, значит, нам и правда стоит поскорее перебраться в живые пилоны, чтобы…

Тут у меня мысль снова потерялась, пока я, тяжело переваливаясь, обходил по кругу очередной встречный ледяной валун в два моих роста.

— Чтобы что? — неуверенно закончил я.

— Это нам и предстоит теперь, несомненно, выяснить.

Что-то мне эти слова ничуть не понравились. Куда тебя, Дени, занесла нелёгкая?

— С этого места подробнее!

— Подробностей не будет, мне они не известны. Однако инструктор Бейль, последний, кто пытался самостоятельно добраться до ближайшего живого пилона, уже лет десять как скончался.

— Но инструктор Ноа с ним был знаком?

— Разумеется.

— Значит, вот и ответ, потому он меня и спешил отговорить!

— А ты его возьми и послушай! — в голосе ментора звучала уже откровенная издёвка.

— Ты мне лучше скажи, по твоим сведениям, что мы там обнаружим?

— Не имею ни малейшего представления, а гадать не хочу, — отрезал ментор.

Фу-ты ну-ты, какие мы гордые.

Ну и фиг с тобой, железка.

Некоторое время я продолжал молча топать. Пока мы дулись друг на друга, плато вокруг понемногу начинало меняться. Сперва, к моей вящей радости, постепенное снижение сменилось небольшим подъёмом, а значит никакие скрытые подо льдом этановые потоки и тем более предательский ихор мне становились теперь не страшны. А затем и вся поверхность вокруг меня стала быстро покрываться плотной коркой бурых толинов. Это начинались базальные, двухсотлетние паковые льды, не тронутые свежими излияниями криовулканизма.

Значит, мы уже и правда близки к цели, что бы эта цель в итоге собой не представляла.

— А ты тоже считаешь, что эта планета скоро сама собой оттает?

— Этому пока нет никаких значимых свидетельств, — нехотя проворчал ментор. — Но в теории энергии ядерного распада тория в ядре достаточно, чтобы вскоре начать плавку нижних слоёв ледяного щита и снова вернуть планете атмосферу даже без наличия местного светила.

Эк махнул. «Даже без наличия». Где ж нам такое взять. Светило ему подавай. Размечтался.

— А сколько может занять этот процесс? Сотню лет, не меньше?

— Для каменных суперземель сравнимого размера доподлинно это не замеряли, но у крошечной Терры криогений длился восемьдесят пять миллионов лет с перерывами, и это при наличии слабого Солнца и без необходимости предварительно растапливать мантию с нуля. Льдом там была скована только непосредственно поверхность на пару километров в глубину, да и температура коры при этом была лишь в десятки кельвин ниже точки замерзания.

Мне только и оставалось что разочарованно присвистнуть. Временные масштабы впечатляли. Вот только явно не в пользу завиральной теории Мариссы.

— Получается, спешить нам явно некуда, мы здесь надолго застряли, и готовиться надо играть в долгую.

— С одной стороны — так и есть, а с другой — Марисса совершенно права в одном.

Любопытный поворот!

— Это в чём же?

— Те, кто считают, что снаружи всё прочно стабилизировалось, и никаких новых сюрпризов нас уже не ждёт, как минимум впадают в успокоительный самообман. А как максимум…

— …ни разу не выходили из пилона наружу, — договорил за ментора я, решительно останавливаясь.

— Если ты имеешь в виду, что подвижность криосферы отнюдь не очевидна тем, кто не видел всё происходящее собственными глазами, то да, тут ты совершенно прав.

— Нет, — сдавленным голосом проговорил я, пытаясь сообразить, какая тактика будет лучшей — тут же замереть или попробовать всё-таки разом дать малый назад. — Я имею в виду, что такими темпами мы явно не сумеем продержаться в наших мёртвых пилонах ни сто миллионов, ни даже банально ближайшую сотню лет. А теперь скажи, что нам теперь делать.

И переключил картинку в дальний ИК-диапазон на полосу в полсотни микрометров.

Окружающая действительность из привычной буро-зелёно-голубой черенковской гаммы тут же сделалась весёленько-жёлтой, постепенно багровея и чернея в радиусе добрых ста метров от того места, где я остановился.

— Даже не вздумай двигаться. Стой, где стоишь.

— Я и не двигаюсь. Что это за ерунда?

— До ближайшего нанесённого на карту тоннеля ещё минимум три километра по прямой и полсотни метров вверх по склону.

Очень познавательно, но на карту я уже и сам смотрел. И мне нужно что-нибудь повесомее сухой констатации фактов.

— Но по температуре и диаметру, это же может быть… это может быть выход пилона?

— В теории да. Если грубо прикинуть толщину льда, скажем, в двадцать метров, то это как раз и даёт нам плюс полсотни кельвин термоклина, вот только… — ментор снова замялся, словно подбирая слова.

— Да говори же!

— Вот только проблема в том, что пятьдесят кельвин дают не только точку возгонки инертных газов, но за одно и этан-метановой массы. Тогда как мы стоим сейчас на толиновом щите, под которым может скрываться что угодно, включая сверхкритический метангидрат.

Хрясь!

Ну вот, начинается. Глубоко подо мной нечто принялось с отчётливым звуком понемногу двигаться.

— Прошу прощения, что не заметил аномальный температурный градиент вовремя.

Вот уж на что мне сейчас плевать да растереть, так это на твои запоздалые извинения!

Так, сосредоточились. Стоять здесь вот так дальше нельзя. Надо рвать когти. Только куда — вперёд или назад? Или вбок метнуться?

Ответ не был очевиден даже моей железяке — ментор запоздало погасил устаревшую курсограмму, оставив меня тем самым один на один со своим нелёгким выбором.

Хрясь!!!

Секунду спустя я уже лежал на пузе, распластав все оставшиеся мне неповреждённые манипуляторы, изображая при этом жалкую пародию на паучка-сенокосца из учебного виртреала. И живо так принялся ими шевелить, по возможности быстро перемещаясь в сторону ближайшей холодной поверхности.

Вот же было мало на мою задницу сегодня приключений!

Что там ментор плёл про двадцать метров? Если подо мной и правда протаявшая лакуна, то при обрушении, упав с такой высоты я, пожалуй, в лепёшку расшибусь.

Шершавая ледяная корка, сияя багрово-жёлтым, скользила подо мной, как будто густо смазанная. Наверняка дифторат, вот только в ИК-диапазоне поди его разбери. Жалко, уклон здесь слабенький, было бы неплохо сейчас просто скользить себе под горочку, не ведая иной печали, ага, кроме дружеской встречи с какой-нибудь встречной глыбой. Башкой вперёд — самое оно припечататься, ну уж нет, пожалуй, лучше мы уж так, помаленьку.

Хрясь!

Тут я сообразил, что уже никуда не ползу, а только зря размахиваю тентаклями. Поздняк метаться, фиксируемся как есть.

И тут же лёд подо мной окончательно поплыл, на глазах заваливаясь всем пластом куда-то назад, к самому центру температурной воронки.

Бум!

Уф, кажется, замерли.

Без особого на то желания я наклонил голову так, чтобы видеть хоть что-то у себя за спиной. Ну, склон, такой себе, вполне пологий, плавненький. Градусов двадцать.

Не то чтобы суметь вот прямо так подняться наверх против уклона, но если спуститься и, например, подыскать там более надёжную опору, закинув наверх гарпун лебёдки, то вполне себе выходит план на собственное вызволение.

— Чего ждёшь, спускайся помаленьку.

Ну, раз даже железка не против, то чего там гадать, делаем.

Лёд под моим железным пузом с жестяным грохотом принялся скользить мимо меня, пока я наконец не утвердился десятком метров ниже, к удивлению своему обнаруживая себя вовсе не на дне ледяной воронки.

Точнее, воронка-то в наличии имелась, но вот заканчиваться здесь она вовсе не спешила.

Интересное какое тут место.

Пришлось как следует подкрутить чувствительность ИК-матрицы, прежде чем промеж заливавшего всё вокруг ярким жёлтым сияния начали проступать значительные детали.

Вот те на.

Если изначально мы с ментором предполагали обнаружить внизу скорее устье протаявшей подо льдом криотектонической камеры, то теперь моему взгляду была явлен широкий — метров пять диаметром наклонный тоннель, по дну которого ко всему бодро так сверкал расплавленным золотом протекающий там ручеёк сверхтекучего ихора.

Это была на этот раз не похожая на невесомую пену подкритическая каша нфазного коллоида, готовая при смене фазы снова послушно зафиксироваться в ту самую неразрушимую структуру, идеальный строительный материал, за что мы обыкновенно нфаз и ценили. Нет, теперь это был полноценный сверхтекучий поток, даже отсюда, со стороны, я невооружённым глазом различал, как короткой рябью перебегают меж противоположных берегов ихорного ручья неутомимые пучности отдельных фононов. Нфаз здесь вовсе не тёк, он перемещался в пространстве квантовыми рывками.

— Это ровно то, о чём и пыталась всю дорогу предупредить нас Марисса.

О чём, о физических свойствах ихора? Тоже мне новость!

— Задумайся, откуда здесь вообще ему взяться?

— Ну, где-то, наверху, значит, остался большой массив нфазной массы. Нейтринный поток копился с самой катастрофы, и вот, начинает прорывать понемногу. Там, в этановой реке, тоже самое.

— И вот тут я бы напомнил тебе, почему живые пилоны называются живыми.

— Они это, ну, растут, — я чувствовал себя дураком, вновь и вновь отвечающим на риторические вопросы.

— Да, в отличие от мёртвых. И потому они в состоянии активно сдерживать натиск внешней стихии. Тогда как мёртвые пилоны…

— Мы запираем самостоятельно, нфазными переборками, — только тут догадался я.

— Так точно. Вот только достаточно ли они надёжны, при таких обстоятельствах?

Теперь ясно. Нет у нас никаких миллионов лет в запасе, пока планета будет аккуратно оттаивать, нас самих к тому времени точно в живых не останется. Весь наш хвалёный нфаз растает в пламени бушующей вокруг нас космической нейтринной бури.

— Тогда тем более вопрос — откуда вся эта радость проистекает, в таких-то количествах.

Сказал, и сам задумался. А ведь и правда, хорошая идея, уклон тут весьма скромный, градиент температур очевидно также идёт вверх. Как говорится, жить захочешь…

— Не стоит туда ходить. Стабильность криогенных пород и искусственных материалов при таких градиентах температур крайне ненадёжна.

Да уж я заметил, пока сюда благополучно сверзивался.

— Пещера, во всяком случае на взгляд отсюда, выглядит стабильной. А если я сейчас наверх обратно выберусь, кто знает, что там дальше, вряд ли нам повезло наткнуться на единственное тепловое пятно в ближайшей окрестности. Да и что там внутри — поди знай. Скорее всего — ровно тоже самое. Может, раз уж мы здесь оказались, пройти хотя бы полсотни метров вверх по течению, ну не знаю, вдруг что интересное встретится?

Не то чтобы я так уж был на деле уверен в своих словах, но честно говоря мне уже было всё равно, куда тащиться. На поверхности свои проблемы, тут — свои. Ихор этот трёпаный по крайней мере не скрывается подо льдом, а бежит себе на поверхности. Меня все эти загадки уже успели изрядно подзадолбать, признаться честно. К тому же, мы что там искали, тепло? Так вот же оно! Только следуй за золотым потоком верх, к его загадочному источнику.

— Ладно, убедил.

Интересно каким же это образом. Не могу припомнить, чтобы мне хоть раз в чём-то переубедить упёртую железку. Ментор мой отличался обыкновенно какой-то поистине нечеловеческой упёртостью. А тут надо же, согласился. Подозрительно.

Аккуратно пробираясь между ледяных валунов, я заглянул под свод пещеры горного короля, включая нашлемные ходовые фонари и из последних сил пытаясь сообразить, что существенное упускаю. Ведь это же я, Дени-зеленушка, я не могу не свалять дурака в самый ответственный момент!

Но ничего внятного, увы, в голову мне не входило. Пещера как пещера. В видимых лучах плотные толиновые стены, блескучие в отблесках множащихся отражений, смотрелись вполне себе надёжно и даже уютно. Точно так же выглядели нижние входы пещер, ведущих к корням нашего родового пилона.

Если бы не сверхтекучий этот ихор, золотом живого металла отражающий своды тоннеля и как бы визуально делающий его вдвое больше.

Я попытался вспомнить уроки физики, почему ихор в этом состоянии выглядел между кучностями фононов идеально-гладким зеркалом, но башка моя оставалась привычно пуста, до звона в ушах. Кажется, нам что-то втирали про скин-слой вытесняемых на поверхность нфазного конденсата электромагнитных полей. Хоть убейте, не помню.

Меня вся эта абстрактная наука никогда особо не интересовала. Что мне с того знания? Важно, при какой температуре метановый снег превращается в рыхлую кашу. А что там за виртуальные нейтринные квинтеты пляшут — увольте, это без меня.

Ладно, чего тут гадать, двинули.

Интересное дело. Едва только я спустился вниз сквозь лёгкий туман витающей передо мной в свете фонаря изморози и едва успел приноровиться к калейдоскопическим бликам вокруг себя, как тут же выяснилось, что я зря так переживал.

Тоннель этот на взгляд изнутри показался мне совершенно надёжным и даже каким-то домашним.

Как будто это ассоциативный ряд у меня так сработал — если во время выхода ты привык наблюдать лишь голубое черенковское свечение и красно-жёлтую гамму ИК-диапазона, то по возвращении, подходя по таким же точно тоннелям к нижним веткам пилонов, когда каждый раз точно так же разом меняются освещение и масштаб, ты обыкновенно видишь перед собой тот же блеск полированных стен, тот же хруст ледяной корки под ногой, тот же полузабытый за время выхода камерный масштаб пространства. Шаг туда, шаг сюда, и ты уже упираешься если не в потолок, то в стену.

Там, снаружи, мы представлялись сами себе карликами на чужой планете. В закрытом же помещении мой «защитник» казался каменным великаном.

И только поблёскивающие льдом стены тоннеля напоминали, что криогенное, неживое окружение твоего родного мира никуда не делось, оно тут, рядом, только и поджидает, чтобы застать тебя врасплох и попытаться убить.

Да и уж кому как не мне теперь знать, что лёд за бортом — он ненадёжен, но хотя бы привычен. Тут же, в царстве коварной оттепели, от этого тоннеля можно было ждать чего угодно.

Второе немало поразившее меня открытие состояло в том, насколько же просто тут было перемещаться.

Да, дорога вела меня заметно в гору, и ресурс миомеров приходилось нарабатывать что называется на отказ, однако ввиду заметно более плотной атмосферы радиаторы у меня на спине справлялись теперь куда пристойнее, да и заляпавшая меня со всех сторон органика с каждым градусом всё заметнее норовила в буквальном смысле испариться. С весёлым бульканьем и прочими непривычными мне звуковыми эффектами.

Ну и самое главное — основание пещеры хоть и выглядело обычным криогенным реголитом, местная твердь вовсе не спешила выскальзывать у меня из-под опор, напротив, сцепление с грунтом было непривычно плотным. Мои нфазные подошвы с хрустом впечатывались в оранжевый толиновый реголит, не обнаруживая между собой и опорой ни малейших следов жидкой фазы.

Летучие вещества в местном климате предпочитали обходиться банальной возгонкой, напрямую переходя из твёрдой фазы в газообразную, минуя жидкость, догадался я. Отсюда и удобно-шершавая поверхность. Полимерные волокна толинов разлагаются на газообразные мономеры при чудовищных по местным меркам пяти сотнях кельвин. Акве тут ещё тоже рановато плавиться, остальной же криохимический зоопарк уже слишком нестабилен в жидкой фазе.

По сути, если бы не протекающий тут же ручей сверхтекучего ихора, тоннель этот и правда ничем бы не отличался от нашей разгонной дорожки на выходе.

А жизнь-то понемногу налаживается! — увещевал я сам себя на ходу, с удивлением наблюдая уверенно застрявший на одном месте прогноз моего грядущего выживания. Крепкие двенадцать процентов! Ни в чём себе не отказываем! Главное, что впервые с моего глупого одиночного выхода наружу этот показатель перестал непрерывно отползать к нулевой отметке. Оставалось убедиться, чтобы это оказалось действительно результатом корректного прогноза, а не очередным обманчивым призраком надежды, ещё хуже — верным признаком очередной проблемы.

Отставить разговорчики в строю. Унц-доц, левой, левой. Шагай себе понемножку, зеленушка, поздновато ты забеспокоился. Теперь самое время — становиться безудержным оптимистом. Мы ли не исследователи? Мы ли не покорители стихий? Разве дух первооткрывательства не бурлит в нашем сердце? Вот то-то и оно, что вовсе не бурлит.

Ладно, давай лучше придумаем себе задачу, которая будет нам безусловно по плечу. Раз попали в такое странное место, пускай теперь моей задачей станет внимательный осмотр наличных достопримечательностей. Так, что у нас тут по достопримечательностям?

Их было негусто.

Кроме бликующих, будто бы полированных толиновых стен, налицо был лишь по-прежнему вьющийся у моих опор живым серебром, ртутной амальгамой, расплавленным золотом сверхтекучий ихор.

Вот только откуда он здесь взялся? И самое главное — так надолго утвердился. Ихор на то и сверхтекучий, что способен просачиваться даже через микротрещины нфазных массивов. А тут нате, бежит себе, словно левитируя у самого дна тоннеля, подёргивается фононными всплесками на извивах. Никуда не девается, никуда, по сути, и не движется. Температура ихора — строгие ноль кельвин, всю дорогу твердил мне ментор. И даже немного ниже. Как может быть что-то с температурой ниже абсолютного нуля, как теплового движения может оказаться меньше чем нисколько, мне уже, видимо, не понять, что-то про фазовые переходы и вырожденный газ фермионов, но факт есть факт. Если присмотреться, ихор никуда толком не стекал, местная тяжкая гравитация его не беспокоила вовсе, например ввиду полного отсутствия у этой штуки такого немаловажного показателя как плотность, а следовательно — массы, импульса и энергии. Но в любом случае, сюда же он как-то попал?

Ответом на мой очередной риторический вопрос случилась внезапно сверзившаяся мне, сдуру показалось, прямо на лицо зеркальная, отливающая радужной плёнкой капля.

Ихор тут буквально капал с неба золотым дождём.

Возведя очи горе, я в этом небезынтересном факте легко сумел убедиться.

С потолка на меня там и сям глядели покуда совсем небольшие — едва с пару десятков сантиметров высотой — рябые серо-буро-малиновые слоистые сталактиты.

Как интересно, их же поначалу тут не было, я бы точно заметил!

Расставленные в случайном порядке по потолочному своду тоннеля, они безо всякой системы всё учащающейся гребёнкой конусообразных зубов решительно уходили от меня вдаль, теряясь в темноте там, куда ещё не добивал мой нашлемный прожектор.

Занятно, с тоскливым видом пытался растормошить себя я. То есть ихор наш, выходит, с одной стороны сверхтекучий, с другой — достаточно эффективно удерживается на полу от дальнейших протечек, а с третьей — отчего-то всё-таки оказывается способен не просто просачиваться сверху, так ещё и протаскивать сюда заметную массу разнообразной криогенной химии, чтобы та в итоге успешно формировала собой вполне крепкие на вид полимерные наросты. Вот бы подпрыгнуть и попробовать, насколько прочная получалась субстанция, и не свалится ли она мне в следующий миг на голову.

Подпрыгнуть, ха. С нашей гравитацией прыжок на месте в буквальном смысле приравнивается к попытке улететь. Такое же бессмысленное выходит занятие.

На всякий случай я первое время старался, то и дело поглядывая наверх, осторожно обходить сталактиты стороной, однако быстро понял, что это так же глупо, как пытаться на наступать на собственную тень. Число сталактитов с каждой сотней пройденных мною метров всё росло, и скоро они уже заполонили весь потолок, а до самых основательных из них уже можно было дотянуться рукой.

От постоянных капель ихора в визор я также перестал вздрагивать, быстро привыкнув к этим странным «осадкам» (да, очередное бессмысленное в нашем криогенном мире книжное слово), только с тревогой поглядывал на показатели нейтринного потока. Тот рос, но не настолько, чтобы вызывать срабатывание аларма, так что и вам не хворать.

Куда любопытнее было другое — навстречу растущим сверху вниз сталактитам стали попадаться теперь ещё и покуда крошечные торчащие вверх сталагмиты. Были они такими же на вид спрессовано-полированными, блестящими, опалесцирующими в свете нашлемного прожектора и как будто мокрыми на вид.

Всё страньше и страньше. Так я, пожалуй, всё-таки огребу тут проблем с банальным перемещением по прямой. Наступать на эти штуки мне отчего-то совсем не хотелось. А захотелось мне, наоборот, со скуки поколупать их пальцем перчатки манипулятора.

— Не стоит этого делать, — тут же подал голос ментор.

Но мне его нотации были до задницы. Если не раньше то позже контакт с ними станет неизбежен. И лучше сейчас, чем когда они вне всякого сомнения станут куда крупнее.

В следующую секунду я уже с воплями плясал вокруг, пытаясь сбросить со своего манипулятора внезапно объявшее её весёленькое голубое пламя.

Мокрый этот блеск мне не зря показался знакомым — в самых холодных местах на поверхности часто можно было наблюдать характерные голубые лужицы чистого кислорода.

Но здесь гораздо теплее! — ругался про себя, мучительно гася самовозгоревшиийся на мне гудрон.

Включённый тут же тепловизор поспешил всё поставить на место. Пока температура свода росла, пол подо мной напротив, по мере подъёма в гору, поспешно остывал. Прелестно. А ещё это значит…

На этот раз, наученный горьким опытом, я прикоснулся к сталагмиту издалека, самым кончиком тентакля. Даже вовсе не коснулся, а едва поднёс его на некоторое достаточно заметное расстояние. Как тут же в него из вершины сталагмита шарахнуло злой зелёной молнией.

Ясно. Температурный градиент создаёт напряжение толинных масс, они, как и всякий полимер, были способны успешно накапливать статическое электричество. Теперь понятно, почему ихор левитирует, у него скин-слой отталкивается снизу от электростатики. С несчастью, у меня самого так не получится, вот была бы умора.

Беспомощно оглянувшись в поисках решения, я прошёл в задумчивости по инерции ещё пару шагов да остановился.

Пора было решать, что делать. Иначе я тут вскоре стоя усну от усталости.

Кх-кх… продолжайдвижение кх!

Прошуршало на самой грани слышимости и тут же затихло.

Неужели я дошёл уже до того, что мне начали голоса чудятся?

— Ты это тоже слышал?

— Так точно, модулированный сигнал в открытом канале.

— Как интересно, кто бы это мог быть?

— Здесь, под поверхностью, пожалуй что и никто, — промямлил неуверенно ментор.

Некоторое время я продолжал стоять, по привычке переминаясь ступнями, чтобы случайно не примёрзнуть от неподвижного стояния к полу, попутно мучительным образом вслушиваясь в окружающую меня тишину, нарушаемую исключительно хрустом реголита под моими ножными опорами.

Пришедший из ниоткуда голос больше не проявлял себя, сколько я ни мучил настройки антенных решёток.

— И что мне теперь делать?

— Я бы сказал, что стоит послушаться и продолжить движение. Как минимум, особых альтернатив тому в наличии не наблюдается.

— Ну почему, в комплекте всякого «защитника» есть два портативных «землежога». Можно прямо сейчас взвести их и посмотреть, что получится.

— В закрытом пространстве? Ты скорее себя здесь спалишь, чем на поверхность пробьёшься. К тому же, — ментор парой штрихов в визоре набросал схему, — над нами почти наверняка расположен навес нфазного монолита.

Логично, иначе откуда здесь сочится ихор в таких количествах. Но погодите…

— Если над нами нфазный потолок, значит, мы уже давно углубились в ту самую бывшую промзону.

— Без привязки по по местности я этого подтвердить не смогу. Но себе сейчас стоит двигаться дальше, а не рассуждать.

— А тот голос? Вдруг он снова вернётся?

— Нет, мы его ждать не станем.

— А если это Марисса к нам как-то пробилась?

— Всё равно не станем!

Фу-ты ну-ты.

Пожав плечами, я двинулся вперёд, старательно обходя торчащие тут и там уже полноценные колонны.

По мере того, как их размеры и частота прибывали, мне становилось всё сложнее между ними лавировать, а дождь из ихора уже буквально начинал мне заливать визор свой золотой амальгамой.

Пробираться приходилось уже буквально на ощупь, вдоль стеночки, для верности опираясь на неё всеми наличными тентаклями, чтобы не завалиться на бок. Так скоро сталактитов не останется, исключительно ровный частокол полный колонн. Но куда раньше началось другое приключение — в разрывах между вершинами оставшихся зубов дракона принялись сами собой, безо всякого видимого источника, метаться фиолетовые сполохи газового разряда — это ионизировался от электрического напряжения разреженный аргон дохленькой нашей атмосферы.

Интересное мне тут природа устроила представление. Ихор каплет, разряды пыхают, электричество трещит, спасибо, конечно, за такие красоты, но в действительности мне давно уже хотелось не всех этих фокусов, а сесть и спокойно посидеть, пока ноги не прекратят предательски дрожать, а в спине не отпустит все спазмы.

Столько часов на ногах, за срывающимся клокочущим дыханием я уже почти не различал хруста криогенного реголита под собственными ступнями. А сколько мне так ещё шагать понемногу отнимающимися ступнями?

Ответа на этот вопрос нет и не предвидится. Потому иди себе, топай, не оглядывайся.

Протискиваясь мимо очередной перламутровой колонны, я всё-таки чуть не свалился. Трёпаный окатыш угодил прямо под левую опору, пока я в сотый раз за последние пять минут осматривал покрытый сплошными наростами потолок тоннеля.

Судорожно дёрнувшись и едва сумев восстановить равновесие, я едва удержал себя от того, чтобы не сорваться на истерику. Перед глазами всё плывёт, в горле булькает, ребризер едва справляется с подачей воздушной смеси, радиаторы гудят, миомеры еле тянут. Что я вообще тут делаю, зачем куда-то ползу, что я там вообще потерял? Садануть право дело «землежогом» и гори всё ядерным пламенем, хоть эти треклятые сталактиты, хотя бы и гори я сам.

Я слишком устал, чтобы думать о следующем шаге.

Кх-кх… одолжай… жение кх!

Надо же, что бы со мной не разговаривало из пустоты, это явно были не обрывочные сигналы из ледяных глубин. Это был именно что диалог со мной. Пусть и такой вот лаконичный. Будто кто-то издалека следил за моими похождениями и своим надрывным криком всё-таки прорывался ко мне в минуты слабости.

Только никакими мотивирующими посланиями не придать мне новых сил. Я слишком устал, мне стало слишком всё равно, что будет дальше.

Прислонившись к полированной стенке тоннеля, я вяло проследил взглядом туда, вперёд и вверх. Мне показалось, или колонны сталактитов там окончательно смыкаются в гребёнку каменного частокола.

Гасли газовые разряды, перестал капать, перебегая теперь фононными кучностями исключительно вдоль колонн, надоевший ихор, весь этот вымороченный пещерный мирок исчерпывался, замыкаясь в себе и не желая меня больше ни развлекать, ни вовсе терпеть.

Будто мне того очень хотелось.

Всё, хватит, тупик. Дальше мне хода нет.

— Отключи нашлемный прожектор и ИК-сенсоры. Дыши ровно.

Да, всё верно, так и надо. Хватит себя мучить. Просто сядем тут в стороночке, и замрём, погрузившись в полную чернильную темноту ледяного тоннеля.

В окружившем меня плотном мраке и правда было что-то успокаивающее. Это там, далеко наверху, вечная ночь была прозрачной, пронизанной призрачным черенковским светом, тут же темнота была не просто формой отсутствия света, она существовала как бы отдельно — самостоятельной, непроницаемой ни для чего иного субстанцией, сквозь которую летят в пустоту одинокие капли ихора.

Так, погодите. Какие ещё капли?!

Но мне и правда не почудилось. Как только зрение моё окончательно позабыло о блеске бесчисленных калейдоскопических отражений нашлемного прожектора, чернота снова отступила, частично вернув мне способность видеть.

Протянув вперёд перчатку манипулятора, я с удивлением понял, что отчётливо различаю её контур на фоне иномирового дождя.

Тотчас вскочив с места, я с невесть откуда взявшимися у меня новыми силами рванул вперёд, прямо так, не включая ходовые огни и не пытаясь толком сориентироваться в пространстве.

Ментор был прав. Там, далеко впереди, меня экзотическим мотыльком манил к себе едва уловимый, добирающийся до меня едва ли не отдельными фотонами, призрачный свет.

Значит, ещё подрыгаемся, ещё покочевряжимся. Рановато ты, Дени, решил себя списать со счетов. За пару шагов до спасения — это же надо было такую глупость совершить. Спасибо неведомому голосу, и ментору своему тоже спасибо скажи.

Некоторое время я просто шагал на этот свет, пока не сообразил, наконец, что уже не просто бреду, но буквально с трудом протискиваюсь сквозь частокол сталактитовых колонн, с такой плотностью они заполонили собой всё свободной пространство. Тут как бы и правда «землежогом» в итоге не пришлось воспользоваться.

Но нет, рывок, другой, я протискивался дальше и дальше, то и дело возвращаясь на пару десятков метров назад, но вновь и вновь находя обходной путь к своей цели. Далёкий свет продолжал вести меня за собой лучше всякой путеводной нити.

Наконец, продравшись через очередной толиновый бурелом и отчаянно пытаясь проморгаться от заливающего мне глаза пота, я неожиданно для себя вновь оказался посреди свободного пространства.

Заполонившая тоннель колоннада оборвалась разом, как будто отделённая от остального мира титаническим ножом. Исчезла разом и доставучая ихорная капель, как не осталось больше на полу и приведшей меня сюда трепещущей амальгамы. Окружающий меня мир изменился совершенно — бесформенное сечение тоннеля сделалось квадратным, стены и пол — ровными, хотя и как будто слегка изгибающимися, подобно гигантским застывшим волнам. Это не выглядело плодом механических усилий, это выглядело… да, это выглядело веткой пилона, причём в её первозданном, натуральном, природном, необработанном виде.

Нетерпеливо врубая нашлемный прожектор на самый минимум, я поспешил смежить веки — после абсолютной черноты у себя за спиной даже столь ничтожный световой поток делал глазам больно.

— Что скажешь?

— Вне всякого сомнения, мы нашли вход в живой пилон.

Почему именно живой? А, ну хотя да.

Проморгавшись, я понял. Это и правда был настоящий, всамделишный росток — можно было поручиться, что ещё пару недель назад здесь вокруг царила ледяная твердь слежавшихся за прошедшие столетия криогенных масс.

Но не теперь — теперь вокруг меня было царство кремнийорганических полимеров, свитого в полупрозрачный жемчуг биогенного моноволокна.

Так вот почему в тоннеле было настолько теплее, чем на поверхности. Пилон, прорастая, сбрасывал тепло наружу, а за одно помогал себе, расчищая пространство за счёт возгонки летучих веществ окружающих льдов.

Я огляделся, припоминая.

Ну, полимер и полимер, матовый, полупрозрачный, опалесцирующий, как будто пронизанный изнутри муаром внутреннего переотражения. И никакой копоти на стенах, разумеется, если здесь что-то и горело, согласно басням ментора, то случилось это где-то там, в старых пирамидальных стволах, заставших катастрофу. Но это не означает, что мне можно тут расслабляться.

Добраться-то я сюда добрался, вот только бы ещё понять, куда это «сюда», и что мне тут дальше делать.

— Необходимо двигаться дальше, — поспешила мне напомнить нетерпеливая железка. Можно подумать, пара минут что-то редко меня…

Зловещий индикатор в углу моего поля зрения мерцал багрово-красным.

Два процента.

Как будто уже и не всё равно.

Ладно уж, если вы так просите.

Шаги мои тяжким грохотом эха отдавались в окружающее пространство, чтобы тотчас бодро вернуться ко мне через подошвы опор.

Унц-доц. Шагай, зеленушка.

— Есть идея, что это был за голос?

— Там, тоннеле?

Нет, здесь. Как будто сегодня у нас в пути сопровождал целый хор доброжелателей на выезде. По делу давай говори.

— Проблема в том, что я тоже его слышал. Но достоверно подтвердить его источник не могу.

— В каком это смысле? Ты же сам сказал — «модулированный сигнал на открытом канале».

— В том-то и загадка. Мы в тот момент уже довольно глубоко удалились под поверхность. Метров двести, не меньше.

Я присвистнул. Вроде бы вверх всю дорогу тащились.

— И что, такой массив никак не пробить?

— Учитывая лежащую в нём нфазную плиту? Без шансов. Нфаз формирует вокруг себя клетку Фарадея эффективнее любого плазменного шита и уж тем более банального металлического каркаса.

Ну, допустим.

— А направление? Может, сигнал шёл вдоль тоннеля.

— Малореалистично. Переотражение сигнала толиновыми стенами весьма неэффективно, это же полимер, скорее сигнал в итоге пойдёт обратно наружу.

— Ну как-то мы его услышали. Значит, мощности всё-таки хватило. И откуда вообще мог идти этот зов?

— Быть может, мы ошиблись, и здесь кто-то всё-таки живёт.

Да уж на это теперь только и оставались мои надежды.

Не то чтобы мне сильно верилось в этот далёкий свет, но всё-таки.

Главное, больше не распускать нюни и не устраивать панических атак во время выхода. Дело наше, конечно, дрянь, но помирать мы теперь если и станем, то с открытым забралом и честным осознанием — сделано всё, что было можно и нельзя. Обстоятельства же пусть и играли всю дорогу против нас, ну так и плевать на обстоятельства.

Включенный тепловизор больше не показывал никакого градиента. Он вообще толком ничего не показывал. Нормальная забортная температура. Отросток этот, видимо, проявив на время активность, теперь благополучно замер до лучших времён, переваривая свежепоглощённую криомассу.

Главное чтобы меня не начал вдруг переваривать, мрачно подумал я, но дурную мысль эту сразу же поспешил отбросить. Не хватает мне реальных проблем, буду я ещё над выдуманными ужасами раздумывать.

— Есть идеи, долго тут ещё идти?

— Световой поток ничтожный, это может быть и километр, и десяток километров, а может и метров сто.

Ничего-то ты, бесполезная железка, не знаешь. Советчик из тебя…

— Слушай, уж больно тот голос вовремя оба раза вступил. Он как будто знал, то есть буквально видел, что я остановился и сомневаюсь, как быть.

— Весьма недостоверное описание.

Без тебя знаю.

— По делу говори.

— Да, вероятнее всего, за нами до сих пор наблюдают.

— Прямиком через нфазную плиту? Даже здесь, сквозь стенки пилона?

— Во всяком случае, нейтринный поток достанет и сюда. Ихор не зря сверху сочится.

И то правда. Нфаз превращался в подкритический поток и тем более квантовую пену, лишь поглотив и рассеяв попутно лошадиную порцию нейтринного излучения. Планета наша, ко всем её горестям, потому и исходит ихором, что находится в центре сверхплотного нейтринного потока, энергия которого, рассказывали мне на уроках физики, сравнима с потоком таковой в недрах нейтронной звезды на поздних стадиях остывания, так что экранирующий нейтрино нфаз с годами нахватывал достаточно дозы, чтобы превратиться в натуральное решето и снова сделать это место прозрачным для внешнего потока.

Ну, это в теории. Не будут делать вид, что я в этой высоколобой зауми что-то понимаю. Наше зеленушечье дело — регулярно совать после очередного выхода нфазные плиты «защитника» в фазовую наковальню, которая после должной обработки тетта-полями вернёт нфаз в его исходную несокрушимую форму. Тут же вокруг уж точно не наблюдалось никаких фазовых наковален и никаких тетта-полей.

— Хорошо, в нейтринном диапазоне мы тут как на ладони, «защитник» отследить по тени — тоже можно. Но это автоматически означает, что либо тут всё вокруг зачем-то нашпиговано нейтринными детекторами, либо…

— Либо наш незримый собеседник контролирует ко всему нечто то вроде планетарных масштабов нейтринного телескопа в режиме интерферометра, иначе такой незначительной детали, как «защитник», ему не разглядеть. Скажем, для ультрахолодных нейтрино при расстоянии в сто километров понадобится база почти в три километра в поперечнике.

— Три километра — это совсем немного. Высота среднего пилона. Было бы желание.

— Это если он от нас строго в противоход потока.

Я уже понял его мысль.

— Либо нам несказанно повезло, либо это твоё «нечто» аккуратно расставило свои детекторы буквально на все «четыре пи» от нас во всех направлениях.

Не удивлюсь, если оно и доораться пыталось до меня тоже со всем направлений разом. С одной стороны, спасибо за внимание и поддержку, а с другой — попахивало всё это дурной фантастикой, да ещё и с мистическим налётом, как в плохих виртреалах. Ладно, с этим потом разберёмся.

Я в очередной раз выключил нашлемный прожектор, судорожно вглядываясь в темноту.

И только тут сообразил, что тоннель наш внезапно вздумал ветвиться.

Слабый огонёк вдали шёл теперь сразу с трёх направлений, дробясь множественными отражениями от полимерных стен.

Моё путешествие в один конец на этом потребовало от меня очередного срочного решения. К которому я разумеется вновь не был готов.

Ну же, таинственный голос, где же ты, когда снова нужен. Не подскажешь верную тропиночку?

Но голос на этот раз предпочитал упорно молчать. То ли и правда больше не мог сюда, внутрь отростка живого пилона, пробиться, то ли потерял ко мне былой интерес.

— Есть идеи?

Но ментор тоже решил на этот раз отмолчаться.

Ладно, сами порешаем.

И с натужным сопением пошёл по тоннелю влево.

Двигался при этом я к цели скорее машинально, нежели с ясным осознанием, почему так поступаю. Если мне этот выход чему-то научил, так это известному смирению по поводу собственной дальнейшей участи. Если суждено со мной случиться сегодня чему нехорошему, то уж точно не мои скромные потуги взять судьбу в свои руки приведут к спасительному избавлению от несчастья. То, что перед вами — дурак набитый, вы уже, должно быть, и сами догадались, чего зря кривляться, изображая грамотное планирование и исчерпывающий анализ ситуации в развитии. Я понуро брёл навстречу собственному приговору, не оставалось во мне к тому времени сил ни на терзания, ни на сомнения, ни на волевые усилия, так хорошо приходящиеся ко двору в глупых книжках.

Шагай, зеленушка, навстречу собственному скоропостижному будущему, а там уж как-нибудь само всё закончится. Не тебе теперь решать, как именно.

Если кто подумает, что зря я так, что же, я, быть может, и соглашусь, но прошу понять меня правильно — к тому моменту со старта моего соло-выхода прошло уже битых восемнадцать часов, за которые я ни разу толком не ел, перебиваясь глотком общеукрепляющей бурды из загубного клапана, у меня чудовищно болели колени, ломило поясницу и стучало в висках. Каждый новый шаг давался мне хуже прежнего, погонять деревенеющие миомеры становилось действительно выше моих сил. И дело тут было не в моей общей измотанности, и не в действительно подходящем к концу ресурсе «защитника», всё было куда прозаичнее — я банально уже толком не соображал, что я вообще тут делаю, как я сюда попал, зачем так далеко забрался от дома и какой у меня план.

В чём состоял, даже в теории, позитивный исход драматического вояжа, в который я с дуру ввязался, мне также было совершенно непонятно. Даже окажись я в моей теперешней ситуации с полным запасом ресурса, сытым, отдохнувшим и находящимся во всеоружии — что хорошего меня ждало впереди?

Вокруг теснилось замкнутое, промозглое и совершенно неведомое мне пространство, с каждым шагом больше похожее не на живой пилон, а на мёртвый лабиринт, смертельно опасную ловушку для любого, кто сюда забрался, хоть бы то был не глупый зеленушка, но опытнейший разведчик. Не зря инструктор Ноа так меня отговаривал. Меня, а до того Мариссу. Но мы же самые умные, нам палец в рот не клади и с непрошеными советами нам не подходи.

Больше всего меня изводила не моя усталость, и не чернота тоннеля вокруг меня, а собственная глупость, которая не могла в итоге не привести к трагедии. И наверняка к ней всё и идёт в самой что ни на есть ближайшей перспективе.

Впрочем, сдаваться я тоже не собирался. Та минутная слабость, что и привела в итоге к вмешательству таинственного голоса, она была именно что минутной. Мороком измождённого гипогликемией сознания. Если я и сдамся окончательно, то лишь исчерпав весь ресурс и похерив все данные мне шансы. А до того — шагай, зеленушка, унц-доц-трец-кватро-чинко. Левой, левой.

Тоннель передо мной постепенно расширялся, успокоительно тлея далёким светом теперь уже не в виде узкого луча, тянущегося ко мне из бесконечности, нет, теперь ясно различимый просвет выглядел прямоугольным порталом, чёткими краями отделённым от бликующей черноты стен. Его света, пусть и совершенно неяркого, теперь мне хватало, чтобы окончательно погасить нашлемный прожектор, пусть лучше зрение как следует приспособится.

Всё вокруг мне вновь настолько остро напоминало разгонную нашу дорожку, что меня то и дело начинало подмывать обернуться — а вдруг там, за спиной, остался наш родной пилон, и туда вот так запросто можно вернуться, в этом ведь вовсе нет ничего зазорного, всякая зеленушка накрепко должна затвердить ещё на подготовительных курсах — прервать выход при возникновении непредвиденных обстоятельств есть единственная правильная тактика, проверенная поколениями других зеленушек.

Ну-ка, ну-ка, посмотрим.

На этом моменте я отчаянно клюнул носом, чуть не теряя равновесие.

Это уже ни в какие ворота. Заснуть на выходе, будь он самым обыкновенным, самым обыденным, наверняка означало бы скорую и весьма неприятную на взгляд со стороны смерть героя, удосужившегося подобное провернуть.

Для начала, можно было при этом запросто, споткнувшись, свернуть себе шею. Но и остальные варианты были не лучше.

Здесь, конечно, вокруг чистенько, ровненько и гладенько, просто именины сердца, тщательно всё заглотил живой пилон. Но всё равно ничего себе, спать его тянет. В виде посмертья отоспимся!

Свет в конце тоннеля, между тем, окончательно приблизился, отчётливым прямоугольником распахивая передо мной дверь в пустоту.

Вот только наполняло бледный прямоугольник прямо передо мной по-прежнему одно лишь равномерно засвеченное ничто, вызывая во мне всё большее недоумение.

Разгонная дорожка даже непривычному к темноте глазу издалека позволяла разглядеть и аккуратно подсвечивающие жерла криовулканов облака относительно тёплых испарений углекислоты, и неоновые контуры черенковского свечения, и бездонно-чёрные провалы ущелий. Тут же пространство словно заволокло густым органическим смогом переплавляемых толиновых пластов. В общем, мне этот безынформативный портал в никуда совершенно разонравился ещё на подходе. Когда же мои трясущиеся от изнеможения ноги наконец переместили меня внутрь искомого светлого проёма, я тут же получил возможность убедиться в том, что дела мои ещё хуже, чем мне изначально подумалось.

Да уж. Действительно, неудачный получился терминологический выбор. Отнюдь не наши пилоны следовало называть мёртвыми. Вовсе нет.

Едва волоча опоры, я продолжал механически шагать, понемногу выходя на оперативный простор и не веря своим глазам. Нет, меня вовсе не окружало таинственное ничто, не галлюциногенный туман войны и не волшебная фата-моргана, стремящаяся поглотить сознание непрошеного пришельца.

Пространство вокруг было совершенно пустым и девственно-чистым, мой взгляд ничто не преграждало и мой взор ничто не затуманивало. Я доподлинно видел вокруг окружающие меня далёкие стены и сводчатые потолки гигантского, но всё-таки вполне привычного на вид изнутри пилона. Равномерность засветки там, куда я попеременно смотрел, создавал невероятной толщины — на взгляд отсюда как будто не меньше метра — жирной пухлой копоти.

Не врали смутные источники неверных наших знаний. Здесь некогда действительно полыхал чудовищный по своему масштабу пожар.

В тот момент я невольно попытался себе представить себе это зрелище. Внутренние стены пилонов обыкновенно покрывают термоусадочным полимером, после чего устанавливают изнутри кремнийорганические пандусы, переборки и перекрытия.

Всё это дочиста сгорело в осевшем после катастрофы жидком кислороде.

Вот тебе и живой пилон.

— Пиролиз кремнийорганики начинается при восьмиста кельвин.

— Заткнись.

Прошу простить мою грубость. У меня попросту не оставалось сил с ним препираться.

И тем не менее, ментор прав. Здесь никто не мог уцелеть вне аппаратов специальной защиты. Даже те криокапсулы, из которых поднялись к жизни наши прадеды, в таком пламени не оставили бы после себя ничего помимо нфазного остова.

Если подумать, при наступлении катастрофы такая или примерно такая судьба ждала большую часть этого мира. Но сперва замёрзнув, потом ещё и сгореть — в этой последовательности событий содержалась какая-то поистине дурная насмешка.

В задумчивости я включил нашлемный прожектор на полную мощность, беспомощно шаря его лучом по сторонам. Но даже его свет словно тонул в плотной, как будто вязкой на вид копоти.

И только на глянцевом полу огромной пустой залы по-прежнему ничего не было. Как будто здесь нарочно кто-то прибрался. Глупости, разумеется, это была работа пилона, надо же, сколько полезной химии зря пропадает. Помяните, настанет время, он и за стены примется, вылижет всё дочиста. И не останется тогда последних следов былого пребывания здесь человека.

И в особенности — меня.

Громко, требовательно, отчётливо рявкнул аларм.

Рявкнул и оборвался, проследив за моим взглядом, упёршимся в трёпаный прогноз.

Ноль процентов. Момент настал. Случилось несчастье. Таков был отныне вердикт моей дальнейшей судьбе.

Но ничего, мы ещё поколупаемся, мы ещё покочевряжимся, мы ещё повыделываемся. Нас просто так не возьмёшь.

Покуда остался в моём «защитнике» неизрасходованный ресурс ребризера, пока сокращаются миомеры и пока выдаёт ток накопитель — я ещё жив.

Как там, в тоннеле, ещё два запасных хода оставалось? Не могут же они все быть такими же зияюще-пустыми. Можно туда двинуться, там поди целый простор для исследования.

Глядишь, тому из вас, кто найдёт эту запись, любые мои сведения пригодятся.

Вот только перемещаться мне и правда становилось всё тяжелее. Радиаторы на моих плечах изо всех сил надсадно гудели, однако с делом своим справлялись отвратительным образом — ползла вверх нагрузка на миомеры, продолжалось отравление ребризерных ячеек, сам я уже буквально плавал в собственном поту внутри капсулы «защитника», рекультивация жидкостей тоже почти совсем накрылась.

Отвратительное положение. Мне больше приходилось преодолевать сопротивление собственной техники, чем собственно бороться с воздействием внешней силы тяжести.

Нет, пожалуй, обратно в тоннель мы не пойдём, застрять в том лабиринте, глядишь, и никто тебя в итоге даже не отыщет, пускай и через сотню лет. Ростки в следующую фазу экспансии банально разберут тебя на атомы, даже косточек твоих не останется. Это тебе не во льдах потом годами посмертьем лежать, понемногу в тонкую атмосферу испаряя оставшиеся в тебе летучие вещества.

Значит, двигать дальше надо так, чтобы в любой момент оставаться на видном месте. Тоже своего рода вызов здравому смыслу и банальной логике. Человек инстинктивно в случае опасности стремится спрятаться, забиться в какую-нибудь нору, дабы переждать там угрозу. Вот уж пережидать мне сейчас нет никакого смысла.

С такими вот мыслями я и брёл по обитому чёрным бархатом пустому пространству.

Где-то там, в далёкой неизвестности, по такой же траурной черноте наверняка идёт сейчас Марисса. Было даже как-то приятно осознавать эту нашу с ней незримую связь на расстоянии. Пускай она там, а я тут, неважно, где мы, но мы с ней делаем сейчас одно дело, и пускай оно оказалось в итоге бессмысленным, не беда. Такой результат — тоже результат.

В конце концов, кто поток ихора на дне вечнотекущей этановой реки обнаружил? Я. Тоннель этот сталагмитный, сочащийся всё тем же ихором, кто исходил? Тоже я.

Вот и не надо на себя наговаривать. Марисса, если подумать, наверняка тоже в себе сомневалась всю дорогу, даром что апломба у неё всегда хватало, но всё-таки она решилась на полдороге оставить ту капсулу с сообщением у посмертья.

Которое я так с тех пор и не удосужился прослушать, да ещё и с собой, дурак, уволок, пускай и искренне полагая, что направляюсь при этом непосредственно домой.

Да уж, некрасиво в итоге получилось.

Ну, ничего, однажды и её сообщение найдут, и моё прочитают. Всему своё время, рано или поздно сюда доберутся более счастливые и предусмотрительные следопыты.

Впрочем, что им тут в итоге делать? Со скуки пялиться вокруг на раскидистую пустоту живого пилона? Когда-то давно пионеры этого тогда ещё совершенно не ледяного фронтира явились сюда такими же вот незваными гостями, да так и остались. Воздух есть, крыша над головой есть, защита от зверья всякого из внешних пределов имеется, те же «клетки», судя по архивным виртреалам — та ещё напасть. При малейшей опасности сбиваются в тучу и ну с небес шмалять перунами в землю, выжигая там всё живое до состояния спёкшейся магмы.

Планета эта, судя по хронике, никогда не планировала становиться для человека комфортным домом, не сделалась она таковым и со времён катастрофы.

А потому — права была Марисса, рассуждая в том смысле, что живые пилоны рано или поздно нам предстоит заново осваивать, потому что иначе наши перспективы становятся тут совсем уж аховыми.

Вот подумайте сами, разве приготовил нам этот мир более надёжное убежище, чем этот пилон? Ну, да, изнутри слегка испачкан сажей. Но зато и проверен на прочность самым замысловатым образом — сперва единомоментно замёрзнув почти до абсолютного нуля, а затем дополнительно прожарившись изнутри в яростном пламени. И надо же, всё равно в результате выжив и успешно с тех пор восстановившись.

Чудо природы, если не сказать что покрепче.

Так я брёл, лениво ворочая мозгами, и стараясь только снова не заснуть. Своды пещеры над моей головой постепенно проворачивались, открывая мне всё новые виды, но оставались они при этом такими же пустыми и безынтересными, как будто мои шаги мне только кажутся такими тяжкими, а движения скованными, на самом деле я уже давно топчусь на месте, а это окружающий живой пилон вращается вокруг меня, кружа и высматривая свою новую жертву, быть может, первую за сотни стандартолет.

Даже если и так, какая мне с того печаль, и какая разница, наблюдает ли оттуда с высоты кто-то живой, или мне это всё лишь чудится, как наверняка почудился в тоннеле тот голос.

На этой мысли на меня снова рявкнул аларм, после чего «защитник» мой, покачнувшись, окончательно ушёл в отказ, полностью остановившись и ни на какие мои дальнейшие усилия не реагируя.

Одного взгляда на панель было достаточно. Напряжение, подаваемое на миомеры, достигло своего предела, после чего автоматически сработали реле, обесточивая ходовую. Приехали, с этого момента мой «защитник» из средства передвижения превратился в громоздкий стационарный гроб.

Я разом сделался собственным посмертьем.

Этого давно следовало ожидать, нули на прогнозе выживания просто так, для красного словца, не рисуют.

Не нужно быть семи пядей во лбу и не требуется советоваться с ментором, чтобы ясно понять — затянувшаяся моя прогулка на этом окончательно подошла к своему торжественному завершению.

Если посудить здраво, что заведомо плохо начиналось, иначе и не могло закончиться. Любому везению однажды приходит конец, но куда вернее конец приходит ресурсу любой, даже самой распрекрасной техники. Добротной, проверенной, почти всемогущей, но однажды всё равно обречённой спасовать перед самой костной из стихий — временем. Если так подумать, небольшой оставшийся его запас — это всё, что у меня осталось. И хорошо, что сперва сдохла ходовая, а не например отказал донельзя изношенный ребризер. Так у меня по крайней мере остаётся возможность вот так спокойно, стоя посреди чёрного ничто соляным столбом, завершить начатое и, изложив всё, что я имел сказать своим возможным визитёрам, спокойно попрощаться с этим миром.

Отнюдь не всякий неудачный выход вот так заканчивается. Зеленушка вроде меня может оказаться зажатым меж зубьев ледяной гребёнки, погребённым под слоем криогенного выброса, остаться медленно замерзать, лёжа на ледяном реголите со сломанным ребром, торчащим в пробитом лёгком, но куда чаще мы гибнем в результате банальной потери герметичности оболочки, чаще всего травматической, с частичным или полным отрывом конечностей.

Агрессивная среда крайне нередко не даёт тебе не то что второго шанса — лишней секунды про запас.

Как ни крути, ситуация моя хоть и безвыходная, но всё равно это лучше, чем могло бы быть.

Так что не разводим сопли, три минуты отдыха, и — за дело. Прослушать под конец запись Мариссы, подготовить свою, и на этом всё.

— Подготовь к сохранению выжимку из логов выхода. Особенно подробно — про этановую реку и тоннель.

— Принято.

Ну, поехали.

«Дени в то утро был несносен…»

Глава I. Триба (интерлюдия 2)

Как же на душе у неё было противно. Марисса, ввязываясь в эту историю, совсем не ожидала, что всё так выйдет, что все, буквально все пойдут против неё, и старшой в своей дурацкой жилетке, и инструктор Ноа, и даже Дени, будь он неладен, певун трёпаный.

Казалось бы, она предлагает им всем шанс на избавление от грядущих напастей, на выход из сложившегося вокруг их, да не только их трибы тупика. Возвращение человечества обратно в живые пилоны позволяло ему сойти наконец с исхоженной тропы, забыть про однообразное хождение по кругу, выйти за пределы привычного опасливого топтания на крошечном пятачке диаметром максимум в десятки километров, начать вновь и по-настоящему осваивать доставшийся им ледяной мир, достичь в его пределах хоть каких-то заметных результатов.

Марисса хотела вовсе не только защитить трибу от волшебным образом проснувшихся мифических «клеток», что бы те на деле из себя не представляли, это была так, замануха для слишком уж приземлённых собратьев по пилону, но желала прекратить всеобщее прозябание на крошечном участке обледеневшей суши.

А для этого надо было выбираться из доставшегося им по случаю затхлого угла, и сделать это как можно скорее.

Марисса в ярости топнула ногой по металлполимерному перекрытию, так что вокруг раздался глухой лязг.

Нет уж, никто не сумеет её отговорить от задуманного, пускай хоть за руки за ноги держат, плевать, так и так она сбежит. Если для этого придётся пойти на выход без «бадди», в штатном зеленушечьем «защитнике» — значит, так тому и быть. И плевать, кто чего о ней подумает!

— Ну что, решилась на побег?

Тут как тут, старый. И чего ему неймётся, ишь ты, подкрался. Как он это делает на своих потёртых ходулях?

— Никак нет! Сказано мне — не рыпаться, я и не рыпаюсь.

— Ага, ага. Стукнутая ты у нас, Марисса.

— Уж какая уродилась.

И поглядела на него эдак в упор, с вызовом.

— Инструктор Ноа, вы что-то от меня хотели?

— Да вот, хотел спросить, ты когда-нибудь на «титане» выходила?

И принялся сверлить глазами так хитро, с прищуром. Издевается что ли?

— Разумеется, нет, кто бы меня к ним подпустил. Техника раритетная, не наши гробики на ножках. Говорят, «титан» почти неубиваем.

— Врут, — веско опроверг инструктор Ноа. — Угробить можно что угодно, но ходовая я у него и правда не чета нашим обычным поделиям, говорят, в теории на него даже гравикомпенсатор возможно было раньше приладить. До катастрофы нам были и не такие инженерные чудеса доступны.

Марисса в ответ лишь носом шмыгнула. Нет, он точно издевается.

— И к чему это вы?

— К тому, что на подобный выход нам разрешения никто, разумеется, не даст. Но ты вовсе не одна в этом пилоне мечтаешь отсюда поскорее выбраться.

«Нам»?

— Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что уже однажды пробовал. Точнее, мы вдвоём с инструктором Бейлем, когда он ещё был не только жив, но и вполне себе бодр. Он тогда в одиночку добрался до цели, мне же пришлось остаться на полдороги. Но это отдельная история, сейчас не о ней. Ты права, Марисса, надо нам всем отсюда уматывать.

— И потому вы так настойчиво всё это время старались Дени отговорить?

— Нечего ему там делать, — дёрнул башкой старик, — ему ещё жить да жить. А я уже устал выжидать подходящего повода совершить давно задуманное.

— А мне, значит, не жить?

— Ну, — мрачно усмехнулся инструктор Ноа, — сама ты теперь так и так не угомонишься. Пожалуй, во всей этой трибе только тебе хватит нахальства отправиться на выход в соло, хотя бы тебе и строжайше запретили. Я просто тем самым повышаю твои шансы.

— Предоставив мне доступ к «титану»?

— И к нему, и самое главное к информации. План твой, к слову, дерьмо на палочке.

На этих словах он без дальнейших комментариев перекинул ей несколько файлов после чего, прижав палец к губам в заговорщицком жесте, тут же поспешил испариться. Мариссе только и оставалось что хлопать ему вослед глазами, недоумевая, как же так всё получилось.

И самое главное не понимая толком, почему ей по-прежнему так хреново на душе. Ведь если подумать, всё складывается для неё теперь донельзя лучше — вместо допотопного латаного-перелатаного «защитника» ей достанется легендарный «титан», а в качестве «бадди» у неё теперь будет не зеленушка Дени, а целый инструктор Ноа, опытнее которого среди ныне живущих разведчиков поди сыщи не только в этом, но и во всех прочих пилонах.

И всё равно в голове её засела какая-то тоскливая мысль, как будто она о чём-то забыла, что-то упустила, о чём-то не подумала.

Впрочем, так и не сообразив, в чём подвох, Марисса рванула к себе готовиться и собирать вещички. Читать документацию по «титанам», штудировать материалы инструктора Ноа, поглядывая на мерцающий циферблат бортового времени, мерно отсчитывающий время до выхода.

Пора.

В ангаре так поздно, разумеется, никого уже не было. По традиции, выходы назначали рано утром, по сути своей, просто устаревшая норма — никакого реального «утра», как и прочих времён суток на их лишённой светила планете, разумеется, с самой катастрофы не водилось. Но привычка есть привычка, чтобы все внутри были свежие, отдохнувшие, готовые если что помочь тем, кто собирается на выход.

Даже если эта помощь зачастую была лишь формальной. Подсказать, поддержать. Быть может, даже выйти навстречу. Метров на двести максимум.

Но Мариссе сегодня нельзя было на такое даже рассчитывать. Взгляни на курсограмму — в лучшем случае они с инструктором Ноа сегодня дойдут до места. И постараются передать домой всё полезное, что смогут узнать по дороге. Обратный путь для них уже был скорее планом «бэ», если не терялся где-то в череде остальных букв алфавита.

— Ну что, готова? Как настроение? — надо же, сколько энтузиазма.

— Боевое! — вскинула голову Марисса.

— Это хорошо. Давай-ка быстрее собираться, пока нас не хватились. Ментора отключила?

Не учи учёного, старый.

Однако стоило Мариссе увидеть распахнутые ворота ангара, где сверкали живым серебром два казавшихся отсюда невероятно приземистыми, как будто сутулящихся под собственной массой «титана», как она разом выбросила из головы свои былые сомнения и тревоги, ходули теперь будто сами несли её вперёд — перед ней пробуждалась ото сна живая легенда.

Эти штуки без проблем пережили катастрофу, настолько они были хороши. Их не пришлось из запчастей собирать на коленке и склёвывать потом на фазовых наковальнях. Они самостоятельно пробудились к жизни, как будто не засыпали надолго и не смерзались вместе с остальной планетой в единый монолит температурой в пару жалких кельвин.

Феноменальное мастерство далёких предков, о котором Мариссе только в учебных виртреалах рассказывали, вот оно, стоит перед ней, готовое допустить её в святая святых собственных тёплых объятий.

Фантастика. Кому скажешь — ни в жизнь никто не поверит.

— Забирайся внутрь, чего стоишь!

Под каркающий смех инструктора Ноа она некоторое время осваивалась, нащупывая сенсоры и бегая глазами по непривычной панели контроля. Хотя, если присмотреться, всё почти как в стандартном «защитнике», только приборов на борту куда больше, миомеры мощнее, дублирующих систем с избытком, и главное запас автономного хода — больше суток. Вот это мы в такой штуке теперь совсем другие масштабы покорять будем!

— Отставить восторги, за мной по малой шаго-ом-арш, унц-доц.

Первый шаг дался Мариссе с непривычки нелегко, она аж сразу упрела вся. Но потом быстро приноровилась.

«Титан» её двигался куда бодрее привычного, его почти не приходилось понукать и постоянно балансировать на ходу. Иди себе и иди, как на ходулях, только ловчее. Хотя погодите, а куда это мы собственно направляемся? На плановой курсограмме ничего такого не значилось.

Тяжёлая грузовая аппарель по команде инструктора Ноа качнулась вниз.

— Мы что, не на разгонную?

— Коррекция плана. Идём через нижний выход.

— Но зачем?

Инструктор Ноа издал в канале неопределённый пыхтящий звук, как будто тщательно подбирал слова.

— Согласно свежим данным гляциологии, там сход готовится в сторону южной долины.

Ясно. Мариссе разом сделалось стыдно. Вообще, это она должна была готовить этот выход, и про сход тоже должна была знать.

— К тому же там верхний клиф закрыт, а на «титанах» через ледник идти — не самое умное решение.

Марисса поспешила захлопнуть забрало, лишь бы инструктор Ноа не успел заметить, как она под своим бурым радиационным загаром начинает мучительно краснеть.

Пришлось срочно делать вид, что она уже сосредоточенно читает выходную мантру, синхронно водя манипулятором слева направо и сверху вниз, про себя пересчитывая маркеры индикаторов. Инструктор Ноа, разумеется, ничего такого из себя не изображал. Все эти мантры суть их зеленушечье дело, опытные следопыты подобной фигнёй не страдают, у них все протоколы безопасности на подкорку зашиты, им достаточно окинуть взглядом панель, как им уже всё становилось ясно.

— Брифинг, — почти у самого выхода всё-таки подал голос инструктор Ноа. — Выходим из пятой ветки, идём в противоход, снизу вверх, отсечки здесь, здесь и здесь. Двигайся строго за мной, след в след, но по сторонам смотри в оба, на меня не рассчитывай. Видишь что-то странное, сразу свисти. Видишь мой жест, — его «титан» тут же поднял вверх правый согнутый локоть со сжатым в кулак манипулятором, — сразу по тормозам. Как заметишь на индикаторе показатель в полсотни процентов, тоже сразу маякуй ребром манипулятора по пузу. Всё ясно? Тогда давай, читай теперь мне мантру, я тебя уже осмотрел.

От она дура. «Бадди» значит «бадди», за ним положено тоже следить.

Обойдя «титан» инструктора Ноа по часовой и тщательно проверив все показатели, Марисса послушно показала «апро» двумя большими пальцами вверх и замерла в ожидании команды.

— Двинулись. Удачного выхода.

Некоторое время шли молча, даже активированные в какой-то момент менторы тоже решили не подавать голоса, благополучно сочтя нужным промолчать по поводу собственного отключения. Послушно высматривая любые подозрительные отметки в поле зрения, Марисса размеренно вышагивала вторым номером, попутно про себя делая заметки в бортовой журнал, последовательно занося туда все свои ранние соображения и обрывочные сведения, доставшиеся ей от инструктора Ноа, пока наконец не сообразила, что сведений тех — почти что совсем ничего.

— И всё-таки, что вы там такое планируете найти?

— Какое «такое»? Ты же сама сказала — нам кровь из носа необходимо сделать живые пилоны вновь обитаемыми. Иначе человечеству на этой планете не жить.

— Я помню, что говорила. Вот только я не помню, что по этому поводу говорили вы, инструктор.

— А я ничего и не говорил.

Некоторое время топали дальше молча, пока Марисса насторожено прислушивалась к себе — нет, ей и правда не чудится, внутри у неё с каждой секундой всё больше закипало чувство вопиющей несправедливости.

— Так не пойдёт! Я вам всё начистоту выложила, а вы явно что-то умалчиваете. Говорите прямо, зачем вам этот выход?

Инструктор Ноа некоторое время мялся, жался, вздыхал, но потом всё-таки как будто решил вступить в диалог.

— Мне тяжело поднимать эту тему, потому что я и сам в это всё не до конце верю. Тем более что единственный живой свидетель давно уже не с нами.

— Вы сейчас про инструктора Бейля?

— Да, и про него тоже. Пойми меня правильно, я не собираюсь тут с тобой темнить, и основная цель нашего выхода формулируется именно так, как я сказал выше, и спроси меня прямо сейчас кто-нибудь кроме тебя, я бы продолжал на ней настаивать. Но ты моя «бадди», Марисса, а значит мне нужно делиться с тобой даже самой недостоверной информацией, чтобы, если со мной что-нибудь случится, ты могла ею поделиться уже с другими.

— Это ясно. Так всё-таки, что не так с теми пилонами?

— Да всё с ними «так». Стоят себе пустые и закопчённые, ничего полезного для нас там нет, кроме того, что они растут, постепенно очищаются, и однажды окончательно станут пригодными для заселения даже без наших к тому особых усилий. Люди в своё время в них потому и поселились, что это довольно простое упражнение — тепло, пригодная для людей атмосфера, плюс механическая защита от непогоды и радиации. Бери да живи. Только нейтринный фон учитывай.

— И в чём подвох? Колитесь уже, почему я должна из вас всё клещами вытаскивать? Это вы ко мне на выход напросились, если не забыли, а не я вас себя взять требовала.

— Справедливо. Я только всё пытаюсь подобрать слова, чтобы ты меня случайно за сумасшедшего старика не приняла.

— А должна?

— На любой объективный взгляд — должна непременно. В общем, дело такое, по словам инструктора Бейля, порою там раздаются голоса.

Нормальные дела.

— Голоса. Вот прям так — голоса, — Марисса изо всех сил старалась нервно не заржать. Ну надо же, ввязалась она в историю, поди теперь выберись из неё целиком, а не по частям. Только этого ей не хватало. Как говорится, приехали, туши свет, сливай воду.

— Я понимаю твои сомнения, на твоём месте каждый бы подумал — старик сошёл с ума, но инструктор Бейль был не тем человеком, в словах которого я бы стал сомневаться. Он был живой легендой, не чета моему поколению.

— И тем более — нашему?

— Я этого не говорил, — походя отмахнулся инструктор Ноа.

— Но сами вы никаких… голосов не слышали?

— Как я и сказал, мне пришлось остаться в тот раз на полдороге, подвела ходовая «защитника». Однако его ментор мне потом в частном порядке демонстрировал записи. Именно они в итоге убедили меня расчехлить «титаны» и пойти с тобой на выход.

— Но с тех самых пор…

— Да, я не предпринимал с тех пор ни единой попытки добраться до западной гряды, где начинаются отроги живых пилонов.

— Отчего так? Голоса в голове, инструктор Бейль. Он же долгое время был жив и наверняка физически неплохо сохранился? Почему бы вам снова не попробовать, почему не убедить кого-нибудь ещё, мне вот хватило желания!

— И как, удалось?

— Ну, вы же в итоге здесь, со мной.

— Если бы дело было исключительно в твоих талантах переговорщика, только бы ты меня и видела! И сам бы не пошёл, и тебя бы запер под замок от греха. Оратор из тебя, Марисса, как из зеленушки следопыт. Убедительная сила фазовой наковальни.

— У вас, можно сказать, лучше!

— И у меня не лучше, — легко согласился старик. — Именно потому я своё мнение и собственные планы предпочитаю держать при себе.

— И у вас вполне получается. Так что с теми самыми голосами, что это может быть, может, случайно выживший на пепелище ментор? Макроскопические накопители с минимальным энергорасходом вполне могут поддерживать заряд столетиями.

Инструктор Ноа аж крякнул в сердцах от подобного предположения.

— Это именно что руины, Марисса, по моим сведениям, ровным счётом ничего функционирующего там не осталось! К тому же, никакой наш бытовой ментор, будучи оставленным наедине с собой, не продержится в одиночестве и пары стандартолет, не словив когнитивный луп и переобучившись при этом до пускания слюней. А ведь этому гипотетическому ментору для этого для начала необходимо было пережить катастрофу, сперва замёрзнув, а потом благополучно разморозившись. В нашем пилоне нет ни единой железяки, поднятой к жизни до катастрофы, с чего бы такая завелась в выгоревшем изнутри живом пилоне?

— Не знаю, вы мне скажите!

— Вот в том-то и дело, Марисса, — разом успокоился инструктор Ноа, забавно, за всё время их спора он ни разу даже не сбился с ритмичного шага, его «титан» продолжал уверенно двигаться вперёд. — В том-то и дело. Я без понятия, что это. И боюсь гадать, что бы это такое вообще могло быть. Может, это и правда какие-то чудом выжившие люди, что сохранили знания и технологии времён до катастрофы в гораздо более полном объёме чем мы, быть может, это нечто иное, однако я подозреваю, что этот артефакт прежних эпох наверняка может решить многие наши проблемы.

И на этом насуплено замолчал, сколько Марисса не пыталась его тормошить.

— Двигай давай, — вот и весь сказ.

И то правда, по мере того, как они поднимались от основания нижних ветвей пилона, и открывался вид на долину, у Мариссы всё больше сил начинало уходить на ориентацию в пространстве и отслеживание состояния реголита на их маршруте. А с голосами этими позже успеем разобраться.

Реголит вокруг них между тем Мариссе нравился всё меньше. То и дело ей приходилось переключаться на дальний ИК-диапазон — температура толинов росла, как росла отчего-то и концентрация углекислоты у бледных приповерхностных льдов. Некоторое время Марисса продолжала наблюдение, дописывая свои путевые заметки, но в конце концов не выдержала:

— Инструктор Ноа, тут что-то не так.

— Тоже заметила? — старик даже не замедлил шаг. — Молодец, ты главное не останавливайся, а то чего доброго этажом ниже провалишься. Под нами плывун. Мы уже минут пятнадцать по нему идём.

— Чего же вы молчали?

— А чего тут говорить. Плывун и плывун, дело-то житейское. Если не тормозить, вполне успеем его проскочить, пока он не двинулся в путь.

— То есть под нами течёт этан?

— И не факт что только он, гляди, — манипулятор опытного следопыта твёрдо указал в едва-едва темнеющее пятно метров пятнадцати в диаметре, если не знать, куда смотреть, легко попросту пройти мимо. — Это проталина. В толиновом пласте. Никакой этан на такое не способен. Тут что-то ещё, и мне совершенно не охота выяснять, что именно. Просто двигаем вперёд, пока дают.

Марисса с сомнением хмыкнула. Все знакомые ей инструктора с одной стороны были буквально помешаны на безопасности, а с другой — легко нарушали собственные наставления с комментарием «вам, зеленушкам, это обязательно к исполнению, а нам — уж как получится, по усмотрению лидера группы и в зависимости от возможностей её личного состава».

Им-то вольно так рассуждать. Следопыт такого стажа как инструктор Ноа, легко мог три часа дышать из кислородного баллона, рассчитанного на час выхода. Как в басне говорится, какой «защитник» может пройти подъём в десять градусов уклона и даже не запыхаться? Правильно, инструкторский «защитник».

К слову о безопасности, спохватившись, Марисса бросила запоздалый взгляд на индикатор. Совсем про него забыла. Но нет, там по-прежнему мерцали самоуверенные восемьдесят с чем-то процентов.

Никогда бы не подумала, что можно так далеко от дома забраться, и не словить в итоге свой «полтинник».

— Инструктор Ноа, — неуверенно потянула она.

— Ну чего тебе?

— А вы не хотите, я не знаю, маяк оставить, капсулу с логами? Пора бы.

— Думаешь, сто́ит? — в голосе инструктора Ноа внезапно прорезались саркастические нотки. — Я тебе про голоса эти потому и не говорил, что делу это совсем не помогает. Они и так уже знают, куда мы собрались, поди вся триба уже на ушах стоит. Хотя нет, вру, скорее всем в нашем пилоне плевать на наши успехи всем, кроме старшого смены. «Титаны» умыкнули — это досадно, а в остальном — пускай каждый сходит с ума по своему, спасать нас точно никто спешить не станет, уж ты мне поверь.

— Ну почему же, верю. Но всё равно мне хотелось бы оставить запись, не нашим так какому чужому следопыту. Для подстраховки.

— Не очень-то ты веришь в успех нашего выхода, — усмехнулся старик. — Впрочем, ладно, делай, как знаешь, вон, гляди левее.

И указательно помановел манипулятором.

И правда, там в отдалении что-то светлело прямо посреди долины, заметно выделяясь на оранжевом реголите.

Надо же. Посмертье.

Марисса машинально помахала ребром манипулятора у своего забрала в заученном жесте.

— Думаете, место удачное? Сами же говорите, плывун, куда завтра снесёт этот ледяной пласт — поди пойми.

Старик в ответ закряхтел возмущённо:

— Вот учишь вас, учишь… это место считай в центре долины, ну снесёт на пару километров, дальше всё равно дно кальдеры, стоп машина.

— А если затащит под лёд? Лучше уж на той стороне у предгорий.

— Вот как раз у предгорий первым же селем всё и накроет. Сухой лёд же при повышении температуры он как поплавок — собирает на себя испарившуюся акву, плотность у толинов существенно выше, так что глупости это всё. А, я понял, ты суеверная у нас?

— Можно подумать вы, инструктора, не суеверные, — буркнула Марисса, но курс всё-таки послушно сменила, забирая правее к пятну свежей изморози.

— Ты о том что мы якобы говорим «крайний» вместо «последний»?

— Например.

Инструктор Ноа в ответ так громко заржал в эфире, что менторы всполошились.

— Ух, ну ты и даёшь. Да байки всё это для вас, зеленушек! А если серьёзно, то ни один следопыт не верит ни в сглаз, ни в дурные приметы, не стучит трижды по голове, не сплёвывает через плечо и не боится посмертьев. Потому что однажды мы все там будем. Хоть стучи, хоть не стучи. Мы верим не в везение, но в силу мастерства и качество подготовки. Ну, и в теорию вероятности, разумеется.

— Ну и что же говорит эта ваша теория вероятности по поводу нашего сегодняшнего выхода? — Марисса уже устала спорить, но всё равно продолжала этот сомнительный диалог, пускай хотя бы он отвлекает её от дурных мыслей при виде теперь уже ясно различимой фигуры распадающегося на снегу остова. Остов посмертья выглядел почти целым, однако даже отсюда было заметно, что у «защитника» не достаёт одной из опор. Как его занесло на одной ноге так далеко от ближайшего склона — теперь уже поди знай.

— Если серьёзно, то мы с инструктором Бейлем так долго решались сюда вернуться вовсе не потому, что вероятность не вернуться так уж слишком велика. Тому, кто не вернулся, это уже всё равно, каковы были его шансы. Проблема в том, что я до конца не понимаю, что именно мы там можем повстречать, и подобная неопределённость меня беспокоит куда больше всех прочих истинных или мнимых опасностей.

Что тут скажешь, необходимо отдать ему должное, в этом была своя логика.

Марисса неловко, бочком-бочком, подобралась вплотную к посмертью, одним решительным движением разворошив торчащие ледяные иглы сбоку от нфазного корпуса, подкапываясь под него на всю длину манипулятора.

Тепловизор и правда тут показывал заметное понижение температуры по сравнению с багровеющими толинами вокруг. Такими темпами скоро всё вокруг и правда тронется в путь. Ещё бы понять, что тому причиной. Этот же айсберг лодкой легендарного Харона продолжит своё плавание в неизвестность. Как говорится, встретимся на той стороне.

Скороговоркой дописывая оставшиеся не зафиксированными слова в память капсулы, Марисса машинально протянула манипулятор к «титану» инструктора Ноа.

Тот лишь непонимающе на неё посмотрел.

— Не передумали? Скажите хоть что-нибудь, пусть останется здесь на память.

— На память? Ты, кажется, не поняла меня, Марисса. Сдалась тебе эта «память». Если мы не вернёмся, это и будет то единственное сообщение, которое я бы хотел до остальных донести. Не суйтесь больше туда, пока совсем не припечёт.

Ясно. Хотя какой там «ясно». Не нравился Мариссе подобный фатализм во время выхода. Особенно во время такого выхода.

— Ладно вам, не глупите. Я вас знаю как облупленного. У вас есть с собой капсула, не удивлюсь, если она была заготовлена задолго до моего рождения. Давайте её сюда, и пойдём.

— Есть, ещё как есть, но она не для этого места, — отмахнулся старик. — Она для тех, кто соберётся пойти за нами — туда.

И указал на дальнюю сторону долины.

— Ах вот как.

Спорить с таким — себе дороже.

Займёмся лучше своими делами. Марисса собралась с мыслями и надиктовала то, что откладывала напоследок, то, что продолжало её беспокоить, несмотря на прошедшее время и пройденное расстояние.

Я знаю, что тебя отговорил идти со мной инструктор Ноа, и я знаю, что ты наверняка попрёшься, дурак, за мной, быть может, тебе даже хватит ума прийти сюда в одиночку, на штатном «защитнике». Так вот, Дени, бросай эту затею, разворачивайся сейчас же домой. Если тебе хватило ума до сих пор никуда не рыпаться, прослушай это сообщение и забудь. Тебе не нужно меня спасать, мы знаем, на что идём, тебе же остаётся лишь смириться с нашим выбором. Прощай.

Глава I. Триба (окончание)

Марисса, конечно, здорово меня недооценила.

Пока я слушал её рассказ, бушующие во мне эмоции колебались в диапазоне от яростного гнева до жгучего стыда. Да, Дени, ты сыграл того ещё дурака, когда ввязался во всю эту историю, спасатель доморощенный. Никто тебя идти в одиночку на этот выход не звал, никто в твоей помощи по факту не нуждался. Если бы мне с самого начала пришло в голову поинтересоваться, а не увязался ли кто с Мариссой, то скорее всего и сама эта мысль дурацкая — кого-то спасать — сама собой бы из твоей дурной башки разом выветрилась. Тем более, если бы мне случилось сообразить, с чего бы это инструктору Ноа вообще вникать в ваши с Мариссой поползновения. Да ещё и загадочно так — «не советую, очень не советую».

Да уж, нашёл ты приключения себе не по рангу, глупая зеленушка. С другой стороны, сам виноват, если бы не поленился там же сразу и прослушать эту запись, наверняка бы уже дома, в родном пилоне отдыхал. Но нет, мы рвёмся вперёд, не ведая преград, нам же собственный ментор советует, к нам же мистические голоса напрямую обращаются.

Спасибо свежим сведениям, хотя бы они мне не почудились. Впрочем, какое мне теперь до того дело, когда мой «защитник» точно таким же посмертием торчит посреди покрытой копотью пещеры живого пилона, и не способен более сделать ни шагу.

Я его пару раз пытался заводить, да всё без толку. Метров сто ещё пройдёт, и снова намертво встанет. Бесполезно.

Впрочем, куда больше меня беспокоила сейчас не ходовая, а непрерывно накатывающие на меня с каждым вдохом волны слабости. Тошнота и звон в ушах под конец настолько принялись мешать мне дослушать исповедь Мариссы, что приходилось останавливать запись, прикрывая глаза и по десятку минут мучительно выравнивая дыхание.

Мне не нужно было даже смотреть мерцающие тревожные индикаторы, чтобы узнать эти несложные симптомы, о которых нам, зеленушкам, столько твердили на курсах.

В случае отказа ребризеров даже при наличии запаса кислорода быстро наступает отравление углекислым газом, к которому вскоре присоединяется прогрессирующий отёк лёгких — это включаются пары гидроксида лития.

Я регулярно стравливал атмосферу, вытесняя чистым кислородом наружу накопившуюся в воздушном кармане дрянь, но это всё бесполезно, и баки такими темпами скоро опустеют — давление на индикаторе уже болталось ниже двадцати бар неприкосновенного запаса.

Для чего мне эти сверхусилия, чего я жду, на что надеюсь, продлевая собственную агонию?

Наверное, просто хотелось хотя бы дослушать Мариссу, чтобы сполна получить причитающуюся мне долю самобичевания, и уж потом покончить со всем этим недоразумением раз и навсегда.

Однако в процессе того, как сквозь стук в висках и натужное бульканье подступающей к горлу одышки удаляющийся голос Мариссы неспешно приближал меня к финалу этой недолгой пьесы, он производил на меня всё более драматическое впечатление. К моему немалому удивлению, по мере того, как передо мной раскрывались всё новые детали той последовательности событий, что привела меня в это чумное место, я всё меньше ощущал стыда и всё больше преисполнялся гордости за то, что я в одиночку, на штатном «защитнике», сумел забраться так далеко от дома, оказавшись в итоге там, куда сам инструктор Ноа столько лет даже не мечтал попасть.

В конце концов, не в одном только спасении беглой Мариссы состояла моя цель. Да, я дурак, я отдал себя на волю стечению обстоятельств, ложной трактовке собственного долга, переоценил свои возможности и совершил попутно ещё массу ошибок. Однако вот он я, тут как тут, а где Марисса с инструктором Ноа? Что-то их тут не видно.

Радости, впрочем, это откровение не особо доставляло. Так и так мне теперь конец.

Что же, хватит тянуть резину. Пора закругляться, осталось тоже дозаписать остатки журнала и можно будет вплотную заняться увлекательными поисками наименее болезненного способа сыграть в ящик, тем более что ребзизеры скоро окончательно накроются, а этот вариант мне ничуть не нравился.

Борясь с одышкой и поминутно кашляя, я договорил, остановил запись, переслушал её на всякий случай и только теперь призадумался. Идей в голове было негусто. Не у ментора же такие вещи выспрашивать.

Впрочем, что тут раздумывать. Отличный вариант — попросту распахнуть визор на мороз, замёрзнуть не замёрзнешь, но наша атмосфера это же одно название — ноль целых хрен десятых, почти чистый вакуум, с тех пор как атмосферный азот под воздействием космических лучей целиком полимеризовался в толины, а прочие газы подавно стали жидкостями и даже неотъемлемой частью криосферы планеты. Как говорится, загнёмся быстро и эффективно. Говорят, на вакууме смешно закипает во рту слюна. Интересно, откуда бы людям такое знать.

— Как думаешь, сколько давления сейчас за бортом?

— Тридцать четыре килопаскаль.

Я машинально перевёл цифру в привычные миллибары и крепко призадумался.

Какая-то ерунда. При таком раскладе мне, пожалуй, придётся ещё помучиться, быстро таким манером уж точно не помрёшь. А тянуть резину бы мне в настоящий момент крайне не хотелось.

— Как интересно. А температура?

— Двести пятьдесят три кельвин.

Неужели так тепло? Переключив тепловизор в режим автоконтраста, я тут же получил убедительное подтверждение того, что мороз за бортом конечно стоял приличный, но совсем не смертельный. В наших тамбурах после выхода и пониже бывает.

Вопрос только в том, что дышать этой дрянью, конечно же, у меня не получится.

— Анализатора химсостава воздуха у нас на борту, разумеется, нет.

— Разумеется.

И действительно, зачем громоздкий полевой масс-спектрометр на «защитнике» для выходов наружу. Кому вообще придёт в голову проверять там дохлое забортное недоразумение на предмет пригодности для дыхания?

Хотя погодите, что там мне без устали всю дорогу твердили про живые пилоны?

Я одним резким движением ручного манипулятора распахнул треклятый визор, делая решительный, глубокий вдох.

И тут же судорожно закашлялся, мучительно хватая ртом воздух. Даже по сравнению с отравленной углекислотой и гидроксидом лития атмосферой подыхающего «защитника» это недоразумение крайне непросто было назвать воздухом. Леденящая, царапающая горло пустота, в которой, однако, и правда оказалось достаточно кислорода, чтобы не отъехать к праотцам прямо сейчас. Хотя и комфортным пребывание за бортом назвать было сложновато.

Если я правильно помню занятия на курсах, парциальное давление о-два, минимально необходимое человеку для хоть сколько-нибудь продолжительного выживания, составляло что-то порядка десяти килопаскаль. То есть кислорода в воздухе и правда было с запасом, вот только воздух этот был настолько разреженным, что больше воспроизводил плотностью и температурой таковые на высоте восьми километров в стандартной атмосфере планет «голубого ряда».

Ха, смешно, тебе-то откуда знать, на что оно там бывает похоже по ощущениям.

— Ты как там, живой?

Люблю, когда меня вот так ободряет ментор. Как будто ему не доступен прямо сейчас график моего бешеного сердцебиения, или он не наблюдает в прямом эфире, как ползёт сейчас вниз уровень кислорода у меня в крови.

— Сколько бар мы можем накачать в малый кислородный?

— Под завязку, четыреста атмосфер на восемь литров. А больше ты в подобном состоянии и не унесёшь.

Сообразительная у меня железяка. Буквально читает мои мысли.

— Что, даже отговорить не попытаешься?

— Если бы тебя возможно было от чего-нибудь отговорить, я бы постарался это сделать ещё до начала выхода.

Логично. Хотя ни хрена не логично.

— Так ты знал, что я всяко попрусь на выход?

— Знать не знал, но догадывался, что всё к тому идёт. Если бы ты меня загодя банально не выключил, у меня бы ещё оставалось пространство для манёвра, а так чего тут рассуждать.

Ясно. Достался мне ментор со склонностью к фатализму и разгильдяйству. Весь в меня.

— Ладно, тогда забей баллон под завязку, плюс я прихвачу с собой респиратор из кабинного комплекта. И теплее будет, и если в воздух сажа со стен поднимется — хоть как-то продержаться будет возможность.

Следующие пару минут я, немного отдышавшись, выбирался из распахнутого настежь «защитника». А тут и правда мороз, пускай, по сравнению с условиями снаружи, и вполне терпимый. Главное чтобы серебристая металлизированная подкладка стандартного кабинсьюта не подвела. В принципе она сама по себе — готовый термостат, отражает внутрь тепло, до какой-то степени герметизирует внутреннюю оболочку. А что, пока живём, братцы.

— Ничего не забыл?

А, ну да, я поспешил забрать из внутренних полостей «защитника» две из трёх оставшихся «грелок» с питательной бурдой. К сожалению, кроме них и кислородного баллона, больше мне ничего не унести. Никаких ходуль не хватит. Те и так неприятно дребезжат при каждом моём движении.

Уф.

Ну всё, настала пора прощаться. «Защитник» мой застыл мёртвым изваянием, не проявляя больше никаких признаков жизни, Посмертие и посмертие. Только я вот чего-то по-прежнему живой. Удивительное дело. Ну пока, быть может, тебя ещё заберут отсюда однажды. Веры в это было мало, как мало было веры и в моё дальнейшее здесь выживание, но сегодня и так уже случилось множество чудес, может быть, случится в итоге и ещё одно.

Лишь отойдя от «защитника» на пару десятков мучительных — после столь долгого-то пути — шагов я сообразил, что забыл оставить в своём журнале отметку о том, куда я собственно теперь собираюсь.

А и правда, чего говорить, когда нечего говорить. Двигался я вперёд уже давно буквально на удачу.

— Как думаешь, они именно в той стороне?

Ну как же, неужели вы могли подумать, что мой ментор оставит на этом меня в покое.

И только тут я успел сообразить, что и правда иду вперёд как будто не вслепую, а в точности согласно той курсограмме, что оставила в своих записках Марисса. Если считать, конечно, что я не заблудился в подземном лабиринте, и что гирокомпас «защитника» не наврал, то Марисса с инструктором Ноа должна была добраться до отрогов живых пилонов где-то там, на северо-восток отсюда, скорее всего — с диаметрально противоположного конца этого пещерного комплекса. Именно в том направлении я инстинктивно и потопал.

А быть может, всё было куда проще — мне теперь куда бы ни идти, лишь бы не назад. Только вперёд. Вот и вся логика.

— Не знаю, как ты, а меня сейчас в первую очередь интересует, почему кругом так пусто.

— Я же объяснял, тут всё сгоре…

— Глупости. Сгореть могла обшивка, гермоперекрытия. Нфаз мог за столько лет растечься ихором и улепетнуть тула, в пещеры. Но несущие металлполимерные конструкции куда делись? Повторяю — почему тут так пусто?

Ментор мой убогонький, вместо того чтобы продолжать привычно спорить, отчего-то в ответ крепко призадумался, надолго оставив меня в покое. Вот и хорошо, вот и замечательно.

Любопытная кстати здесь акустика. Привычному к космической пустоте радиоактивного вакуума за бортом зеленушке если и приходится на выходе что-нибудь постороннее в ответ своим шагам слышать, то исключительно ногами, через экзоскелет ножных опор, так я «слышал» рокот сходящего селя, звук попросту рождался сам собой у меня в ушах, пробегая финал назначенного ему пути по моим собственным костям. Но тут было не так, сквозь сиплое моё сбивчивое дыхание меня отчётливо настигало далёкое эхо дробной скрипящей поступи собственных ходуль. Забавно, получился такой своеобразный самопальный сонар. В окружающей плотной тишине звук этот, стоило мне остановиться, тоже останавливался, но не вдруг, а в порядке довольно сложной и узнаваемой последовательности. Эхо обрывалось с разных направлений отнюдь не одновременно, и всегда в порядке строгой очерёдности — сперва замирали моих шаги, отразившиеся от стен позади меня, и уже сильно позже — далеко впереди. Проведя пару опытов, я сумел подсчитать при помощи ментора, что, для скорости звука при трети атмосферного давления в три сотни метров в секунду ровно, я этим своеобразным дальномером получил: позади меня уже осталось порядка пятиста метров расстояния по прямой, тогда как впереди — ещё не меньше пары километров чёрной непроглядной пустоты.

Ничего себе тут масштабчики! Одуреть можно.

В таком случае, тем более возникают вопросики, под какие такие цели был выделен до катастрофы этот пилон, чтобы вот так его бессмысленно использовать. Если это и правда было жилое помещение, то какого размера были местные жители? Если тут на самом деле раньше был загон для мифических животных этой планеты, к слову, к кислородной атмосфере не шибко приученных, поскольку наиболее популярным окислителем местной биосферы служил в основном фтор и его активные соединения типа бета-плавиковой кислоты, то эта версия тоже не отменяла вопросов к масштабам, хотя да, я помнил по учебным виртреалам, что биологическая гигантомания в прежние времена была нашей планете вполне себе свойственна, и это несмотря на местную экстремально высокую для каменистой суперземли гравитацию. Взять те же пилоны с их титаническими масштабами.

Но всё-таки, где всё? Останки вымершего во время катастрофы зверья, руины человеческой архитектуры, остовы разрушенных механизмов, где? Не могло же и правда здесь всё сгореть вообще без остатка!

Нет на свете такого пламени, которое было бы на подобное способно.

Устав смотреть себе под ноги на ребристую кристалломорфную фактуру местного пола, которая, впрочем, ничем не отличалась от привычного мне полупрозрачного полимерного муара, только здесь он сплошь был почти чёрным, я вновь задрал голову горе и принялся высматривать там в вышине хоть что-нибудь приметное.

И, разумеется, ничуть в этом не преуспел. Жаль, все приборы ночного зрения и ИК-сенсоры остались в «защитнике». Но как говорится на каждый чих не надышишься, тащить с собой целый арсенал мне было здесь совсем не с руки.

И вот, значит, ползу я так по ровной, как стол, но совершенно беспросветной местности в окружении великого чёрного ничто, периодически останавливаюсь отдышаться, слушаю эхо, не слушаю тяжкие вздохи ментора, тяну через трубочку свою бурду, излишне часто, кажется, глотаю ещё немного кислорода из бака, прислушиваюсь к покалыванию в немеющих от подступающего холода ступнях, шуршу серебрянкой кабинсьюта, скриплю изнывающими от нагрузки ходулями, стараюсь не обращать внимания на ноющую боль в пояснице, а теперь уже и шее — надо прекращать ходить, задрав голову — в общем, увлечённо занимаюсь единственно доступным мне моционом, как тут случается вот что.

Сперва откуда-то со стороны доносится до меня некий едва различимый, но ужасно тоскливый звук. Словно из металлического каркаса с силой тянут одно из рёбер жёсткости, а оно в ответ сопротивляется, стонет, но в итоге всё-таки поддаётся и, теряя по пути ошмётки заклёпок, всё-таки отлетает куда-то в угол, со звоном катясь по каменному полу.

Финал этой какофонии настиг меня уже не просто вполне ясным по громкости, но попросту говоря так саданул меня по ушам, что я скривился и полез машинально закрывать их ладонями, настолько серьёзным был акустический удар.

Это что за дела в пустом каменном могильнике?

Инстинктивно замерев, я некоторое время тихо прислушивался к окружающему пространству, не повторится ли эта история. История, впрочем, не повторялась.

Если верна моя слуховая интуиция, видать, не так уж прочен оказался на поверку наш живой пилон. Нетрудно было представить себе, что где-то наверху, у самого нефа, под воздействием некоей мощной внешней силы только что разорвало внешнюю оболочку, отчего кусок живой плоти пилона был вырван из неё и в итоге с грохотом обрушился вниз.

Мне стало совершенно не уютно на открытом пространстве. Надо бы отсюда поскорее валить. Вот только куда тут свалишь?

Другой вопрос — если такое здесь регулярно творится, почему на полу ничего нет? Или же этот живой пилон и правда регулярно за собой подъедает… при мысли о том, что всё, что здесь когда-то было в наличии, наш добрый сосед живой пилон взял по итогу и запросто за две сотни лет схарчил, мне окончательно делалось неуютно.

О каких ещё местных сюрпризах умолчали инструктора Ноа и Бейль?!

Лучше бы я свои непрошеные вопросы держал при себе, потому что эта вселенная, кажется, всерьёз вознамерилась на все из них мне сегодня дать прямой и нелицеприятный ответ.

Кажется, впервые с тех пор как я покинул тёплое нутро своего брошенного «защитника», мне случилось вновь почувствовать то, что обычно ощущаем мы, бравые зеленушки, во время неудачного выхода. А именно — нервную дрожь в ногах.

Поймите меня правильно, я привык к оползням, селям и лавинам. Живая, подвижная поверхность нашей криосферы богата на всяческие сюрпризы, и с ней нужно быть постоянно готовым ко всему. Уже после нескольких выходов ты научаешься буквально ступнями ощущать движение толиновых пластов под ножными опорами, однако тот факт, что ты к чему-то привык, не делает тебя любителем самого явления. Там, по пути в долину, я чуть было не погиб под реголитовой толщей, и не нужно быть следопытом, чтобы понимать, что любое, даже вполне прогнозируемое движение гляциологии для тебя есть источник непосредственной, смертельной угрозы.

Проще говоря, я ненавидел это чувство, порою искренне путая его с собственным страхом. От него, бывает, тоже ноги точно также дрожат и подгибаются. Вот и поди пойми, то ли тебя криовулканизм пугает до усрачки, то ли это просто так его движение предчувствуешь.

В особенности непросто становится отличить одно от другого, когда ты вот так вместо привычной тяжкой поступи «защитника» скрипишь посреди бесконечного тёмного каменного пространства на едва позволяющих тебе переставлять ноги гражданских ходулях.

То есть, ровно в таком порядке всё и происходило — сперва у меня задрожали подгибающиеся от усталости колени, так что я едва не потерял равновесие и не свалился ничком, однако едва только я всё-таки удержался от опасного падения, как тут же оказалось, что дрожь в ногах у меня вовсе иного генезиса. Это задрожала подо мной непосредственно полимерная кремнийорганика пола.

Да ещё как задрожала!

Пару секунд спустя я уже балансировал враскорячку, растопырив руки и присогнув для вящей устойчивости ноги, в точности как мы это делаем во время штатных упражнений на балансборде. Помнится, особенно сложно было научиться на эту штуку забираться без помощи рук и какой бы то ни было опоры. Вот спасибо, пригодились внезапно мои былые мучения.

Пока под подо мной всё сильнее ходил ходуном, я, к неудовольствию своему, расслышал вдали не только низкочастотный гул вышедшей из состояния покоя криосферы, но и да, вновь различил звук рвущегося металла.

Так вот что это такое было.

Это была уже настоящая, безо всяких приставок «крио-», самая натуральная тектоника.

Сотрясения коры у нас, разумеется, случались и раньше, но по сравнению с сегодняшними толчками то было совершенное баловство и глупость.

В какой-то момент я даже на полном серьёзе начал задуматься о том, чтобы для вящей устойчивости рухнуть на колени, пока колебания основ не сделали это за меня, а как я потом вставать буду — разберёмся позже, но всё-таки удержался от стол опрометчивых действий, постепенно соображая, что мне на голову покуда так ничего и не обрушилось, а толчки, гляди, уже начали слабеть.

В общей сумме сотрясение длилось, наверное, пару минут, не больше, но мне показалось, что это тянется уже целую вечность.

Тянется, тянется, кончило тянуться. Меня вновь обступила плотная густая тишина.

Даже ожидаемого лязга обрушивающихся кусков нефа больше не прозвучало.

И тут же снова началось. Нет, столь крупной дрожи больше не было, но зато вновь проявилась знакомая шуршаще-свистящая, постепенно нарастающая звуковая лавина обрушивающегося на меня селя.

Которого, впрочем, не было. Был лишь звук, доносящийся до меня буквально со всех сторон.

А логично, если высоко надо мной — слои гляциологии, то логично, что после столь мощного припадка судорожных литосферных колебаний они не могли не привести в движение все без исключения ледяные пласты, расположенные хоть на малейшей возвышенности, и не приваренные намертво столетними льдами к скальной основе.

Повсюду вокруг сейчас в долины и ущелья сходила ледяная масса, поднимая в пути плотные клубы и целые фонтаны перегретых летучих соединений.

Не завидую тем из нас, кто сейчас оказался на поверхности. Большая часть из них уже мертва — все, кому не удалось в последний момент намертво закрепиться на скале. Не завидую и тем, кто всё-таки выжил, и мучительно гадает теперь, глядя на окружающий его катаклизм, как добираться домой — внизу все тоннели завалены, наверху же было не лучше: сорванные крепежи и лебёдки подъёмников, обрушившиеся вниз пандусы и ограждения. Отдельные мои поздравления тем, кто завтра пойдёт на выход всё это восстанавливать. Это не считая ремонта повреждений внутри пилонов — в отличие от этого места, сами они там не зарастут, пилоны в фазе кризалиса это очень ненадёжное убежище во время подобных катаклизмов.

Забавно как всё повернулось. Выходя из дома, я отправлялся в самоволку, в опаснейшее предприятие в своей недолгой жизни, а на поверку выходит, что мне удалось каким-то чудом оказаться в самой безопасной точке известного мне пространства.

Вот ведь интересно выходит, нарочно такого анекдота не придумаешь.

Впрочем, радости мне с той кажущейся безопасности. Понемногу коченеющий на морозе одиночка, едва стоящий на ногах, рассуждает о том, как же ему несказанно повезло.

Цирк да и только, клоунада с выходом. Але-оп, унц-доц, а вот посмотрите, кто у нас есть, весь такой везучий нарисовался!

Везёт мне будто покойнику.

Ух, холодно-то как. Обняв себя за плечи, и пританцовывая на месте, я пытался сообразить, можно ли уже куда-то двигаться, или лучше всё-таки покуда годить, целее будешь.

Странные места, жуткие этих мест нравы, сколько ещё мне нужно вытерпеть всякого, чтобы наконец угомониться, принять, в конце концов, свою незавидную судьбу?

Вот смотрите, какая у меня альтернатива?

Куда-то бечь, сломя голову, из последних сил, заливаясь горючими слезами от ужаса — и получить по итогу там, в окружающей меня тьме, падучей каменюкой по кумполу.

Или же напротив, замереть вот так, под нефом цвета сажи, хватаясь за последние капли оставшегося во мне нутряного тепла, понемногу коченея в безысходности и безнадёге.

То и то, по всему выходит — крайне бессмысленное предприятие.

И рыпаться куда-то, и опустив руки сдаться, всё ерунда.

Так не пойдёт.

Что-то же меня вело сюда всю дорогу, какие-то тени невозвратных долгов, призрачных голосов, ложных дихотомий и впустую затраченных усилий. Все эти былые мои движущие силы окончательно истрепало космическими ветрами и пожрало ледяным дыханием мёртвой планеты.

Значит, надо брать ноги в руки да искать новые силы и новые цели. Пускай ещё более призрачные, но всё-таки тянущие меня вперёд. Пока я окончательно не упаду, не в силах больше подняться. Но будьте уверены, даже тогда я буду продолжать ползти вперёд земляным червяком и снулой гусеницей.

Такова уж моя зеленушечья доля.

Остаться без всего, без единой надежды на успех, и всё равно извиваться до последнего. Инстинкт такой неизживаемый.

Будто за мной всю дорогу наблюдает нечто, с самого начала как вперившее в меня свой требовательный взгляд, так с тех пор и не оставляющее свою затею. Ну вот интересно ему, чем всё у меня закончится и как долго в итоге продлится.

А мне? Мне интересно — чувствовать себя сушёным препаратом на стекле опытного энтомолога? На самом деле — не очень. Стыдно за свои поступки, и за свою физическую немочь, и за очевидный недостаток ума. Умный один на выход не пойдёт.

Можно сказать, и дёргаюсь я по-прежнему — исключительно в жалкой попытке всё-таки убраться как-то с невидимых глаз долой.

Главное ментору об этом не проговориться. Враз спишет на сдающую от усталости, голода и бессонницы когнитивку.

Спасибо тебе, ещё один, теперь уже внутренний мой наблюдатель, что не даёшь мне просто так лечь и заснуть.

Может быть, вы мне оба на самом деле чудитесь? Быть может, и вся эта пустая пещера на самом деле — не более чем бред галлюцинирующего в предсмертной агонии больного человеческого существа, которого никогда и не должно было очутиться здесь, в этом странном и страшном месте?

Негатив, отставить, унц-доц, по местам стоять, с головой дружить, прежнего курса держаться. Я тебе покажу галлюцинация!

Я вам всем ещё покажу!

Тяжело дыша в маску рeспиратора, в полубеспамятстве я продолжал водить по сторонам головой, как будто нечто невидимое там из последних сил высматривая.

Есть, наверняка есть там что-то, сколько не тверди себе про бредовые видения. Прячется во тьме некая сущность, покуда не различимая, но вполне себе вещественная.

Это только на первый взгляд вокруг меня царит сплошная тьма. Ещё там, в тоннеле ветки живого пилона, я шёл на слабый свет, что сочился сейчас по капле вокруг меня.

Просто протяни вперёд руку, растопырь пальцы, и ты увидишь слабую её тень, лёгкий, едва заметный контур. Это было похоже на с трудом различимое свечение бактериального покрова, населяющего слой сажи, равномерно напылённого древним пожаром поверх стен под сводами нефа.

Хемолюминисценция потихоньку подъедающей угольную пыль микрофлоры, что сумела пережить не только шоковую заморозку катастрофы, но и последовавший за ней огненный снегопад вымерзающего из атмосферы кислородного снега. А что, вполне разумное предположение.

Моему зрению хватит и этого бесплотного свечения на фоне, чтобы разглядеть то, что хотело бы от меня скрыться.

Я стоял так и упорно смотрел по сторонам, пока не разглядел то, что мне следовало увидеть уже давно.

Темнеющий впереди меня — точно там, куда я вслепую направлялся — беспросветный сгусток мрака будто бы в несколько человеческих ростов высотой.

Так вот ты где. Тебе-то мне и надо.

Стоять-бояться, унц-доц.

— Ты тоже это видишь?

Ментор в ответ зарядил такую театральную паузу, что от этого само по себе делалось нехорошо, словно сводило что-то внутри, где-то там, внизу пустого урчащего живота.

— Не могу подтвердить реальность объекта без доступа к приборам «защитника», однако смею утверждать — некое плохоразличимое тёмное пятно там всё-таки имеется.

Какая потрясающая определённость.

— Ты как хочешь, а я двигаю туда.

Впрочем, даже банально переставлять ходули с каждым шагом мне становилось всё сложнее. Их напряжённый скрип словно елозил мне непосредственно о позвоночник, тогда как сила тяжести всё сильнее придавливала меня к полу, продолжая подспудно уговаривать, нашёптывая — бросал бы ты уже эту дурную затею, ну куда ты прёшься, зачем тебе всё это, с какой радости ты решил, что там что-то есть, что это не плод твоего воспалённого усталостью воображения, последняя надежда дурака на спасение.

Однако пускай я и стонал от бессилия, до предела надрывая последние оставшиеся мне силы, тёмный контур впереди меня всё так же не спешил увеличиваться в размерах. Странная история, если мой шагомер не врёт, то по мере моего поступательного движения вперёд, скажем, сорокаметровой высоты предмет уже должен был вырасти в размерах…

— В полтора раза, — услужливо поспешил подсказать мне ментор.

Но не вырос. Да он вовсе не увеличился!

Странная история. Или я неверно оценил масштаб расстояния до предмета? Это же простейшая геометрия, подобные треугольники и прочая школьная ерунда.

— Если истинное расстояние до объекта превышает десять километров… — послушно начал нудить ментор.

— Отставить, какие ещё десять километров? Сдурел?!

— Согласен, это перебор, столько мы в любом случае не осилим, да и не может быть пилонов такого размера.

Вот это «мы» в тот момент мне как-то особенно польстило. Железяка, конечно, обучена таким вещам на уровне базовой семантики, но даже тот простой факт, что хотя бы твой ментор тебя ещё не списал по счетов, уже как-то невольно греет душу в подобных печальных обстоятельствах.

— А если прикинуть более реалистичные расстояния? — поспешил подсказать ментору я, пока совсем не расклеился от вящей жалости к себе.

— Три километра! — жизнеутверждающе выпалила дурная железка. — Крайнее расстояние, если учесть три сотни метров пройденного с момента обнаружения пути, то оценочная высота объекта составляет по крайней мере две сотни метров.

Ого. То есть я в своих оценках ошибся почти на порядок. Ничего себе. Это что же там может быть такое?

Впрочем, если осилим, воочию сами и убедимся, чего теперь гадать. Получалось, мне необходимо было пройти ещё как минимум два километра по прямой, прежде чем эта штука станет хорошо различимой на фоне сводов нефа.

Ясно. Не то чтобы я чувствовал себя вполне в силах одолеть подобное немалое расстояние, но по крайней мере можно попробовать.

Интересный эффект. Если ты заранее знаешь, как много усилий у тебя впереди, и как непросто будет достичь цели, то как будто эта цель не только отдаляется, но одновременно и приближается. Абстрактно-далёкий предмет для тебя как будто не движется вовсе, тогда как поступательное движение к достижимой, пускай и непростой цели своей собственной определённостью позволяет тебе легче переносить и дрожь в коленях, и боль в спине, и слабость в ногах.

Тебе просто надо терпеть, и просто идти вперёд, соблюдая механический ритм хода. Это же так просто, не так ли?

Унц-доц, унц-доц.

В какой-то момент я поймал себя на том, что мой подбородок прижат к груди, губы до боли закушены, а весь я сосредоточил всё своё внимание даже не на сбивчивом своём шаге и не на скрипе ходуль, а исключительно на сиплом дыхании, клокотании горла за мембраной респиратора.

Кислород в баллоне давно кончился, и я оставил его где-то там в черноте позади себя, так что теперь мне приходилось добывать необходимый для жизни минимум исключительно волевым усилием натруженных лёгких, спазматическими сокращениями диафрагмы и межрёберных мышц, так что ни о чём другом, кроме дыхания, я уже не думал вовсе. Дышать и считать шаги, вот и весь план на ближайшее будущее. Я даже глаза в какой-то момент закрыл, чтобы не тратить последние силы на бессмысленное таращенье в темноту.

А что, как я уже успел воочию убедиться, что пол здесь повсюду был идеально ровным и таким же идеально чистым, ты главное иди, пока не началось новое сотрясение и не обрушился на тебя шальной осколок нефа.

Иди себе и иди, сосредоточенность на усилиях, сфокусированность на цели.

И тут меня снова накрыло волной ужаса. А вдруг эта тень в итоге так и останется стоять не месте, ничуть не увеличившись в росте, а только отдаляясь от меня, или же тот первый идиотический прогноз ментора про десять километров — он на самом деле и был единственно верным, и сколько мне я ни старайся, ближе к цели я не стану?!

Пройдя по инерции ещё пару шагов и окончательно сбиваясь от подступающей ко мне паники с ритма, я в итоге всё-таки поднял к нефу испуганный взгляд, ожидая увидеть там лишь всё то же далёкое, едва темнеющее ничто, но к удивлению своему разглядел нечто совершенно иное.

Фигура вдали и правда заметно — пожалуй, что вдвое — выросла, одновременно обретя чёткие края и на удивление знакомый контур.

— Ты… ты тоже это видишь?

— Вижу предельно чётко. Человекоподобная фигура, предыдущие оценки габаритов подтверждаются с учётом пройденного расстояния. Сто восемьдесят метров высотой. Судя по характерным отблескам, нечто с металлполимерным покрытием и нфазными плитами поверх.

— Что это за фигня?

— К сожалению, мои текущие знания ограничены общеобразовательными программами и наставлениями по выживанию на выходе, — сочувственно посетовал ментор.

— Может эта штука быть источником того голоса?

— С точки зрения теории вероятности — исключено. Принимая во внимания предполагаемый доступ объекта к планетарному нейтринному интерферометру, шансы наткнуться на подобный артефакт вот так вслепую — твёрдо равны нулю, — учитывая, как нечасто последнее время железка вообще была в чём-то уверена, мне не стоило на этот раз сомневаться в его словах.

Я оглянулся, соображая. Кажется, у меня есть идея. Загадка пустоты этого пилона понемногу начинала проясняться.

Это мог быть банальный ангар. Что обычно расставлено по ангарам? Громоздкая самоходная техника плюс небольшое количество оборудования для её полевого обслуживания. Которая к настоящему времени вполне себе и сгорела. А вот это двухсотметровое чучело поди осталось.

Вот только что мне с того знания?

Ну доковыляю я подножия сего монумента, каланчи этой обгорелой. Дальше что?

Как будто меня раньше этот вопрос не сильно-то беспокоил. С самого начала этот выход обходился без плана не то что «бэ», но даже и «а». Топай себе, пока силы совсем не оставили, а там видно будет.

Забавный поворот событий. Вот как раз «видно» тут ни чуточки не было. Тёмная пещера живого пилона оставляла мне надежды даже по-человечески разглядеть нечаянно найденный артефакт. Сколько я не задирал по мере приближения к цели голову — и с каждым пройденным десятком метров это нетрудное вроде бы движение мне давалось всё сложнее — это было бесполезно. Отсюда, снизу, нависавший надо мной тёмный контур становился всё бесформеннее и всё беспросветнее.

Словно грозовая туча из учебных фильмов. Жирное плотное ничто, грозящее обвалиться тебе на голову громами небесными. А что если во время сотрясения это вовсе не из копчёного нефа обрушивались вниз с грохотом куски, а с этой самой штуки? Повинуясь очередному приступу паники, я послушно начал оглядываться вокруг, но тут, в тени, и на гладком полу уже почти ничего было не разглядеть. Пока не споткнёшься и носом не полетишь — ничегошеньки не увидишь.

И только я так подумал — как на меня обрушился сверху могучий световой поток.

Лавины, сели, водопады света хлынули мне в глаза без предупреждения, без малейшего сигнала, только что ещё вокруг меня царила густая, едва подсвеченная далёкой хемолюминисценцией мгла, и вот уже снова ослеп, но уже по прямо противоположной причине. От дикой боли в глазах у меня из-под судорожно сжатых брызнули слёзы, так что следующие пару минут своей никчёмной жизни я провёл, с воем размазывая их по лицу, покуда аква на морозе окончательно не примёрзла к щекам. Трёпаный свет, как же больно, мне как будто вонзило в каждую глазницу по раскалённому лому и принялось там проворачивать. У-у, сволочи, ну я вам покажу, дайте только проморгаться.

Кажется, понемногу отпускает.

Опасливо щурясь сквозь мутную пелену меж воспалённых век, я привычным уже решительным запрокидывающим движением прижал загривок к затылку, и на этот раз всё-таки сумел кое-что разглядеть.

Надо мной громоздилась всё та же чёрная гора, но на этот раз мне уже не приходилось гадать, из чего она сработана. Это вне всякого сомнения был артефакт человеческого происхождения. Бипедальная опора, бронированный явно биополимерный корпус, повсюду на поверхности разбросаны какие-то механические гнёзда, прикрытые для надёжности нфазными плитами.

Нормальная такая штука, основательная.

Только какого здесь иллюминация треклятая врубилась!

И тут машина у меня над головой, видимо, крепко поднатужившись, решила меня окончательно добить, активировав ко всему ещё и звуковое оповещение.

Где-то сверху раздался столь могутный рёв, что, оставив в покое слезящиеся глаза, мне пришлось срочно закрывать руками уши.

Какое-то натуральное издевательство, так и знайте.

Впрочем, на этом светопреставление на мою голову свернулось само собой, как будто у гигантской этой приблуды разом сели батарейки.

Свет ходовых прожекторов — если это были они — с каждой секундой тускнел, звуковой фонтан тоже сам собой заткнулся, я же в итоге быстренько оказался как был — одиноко стоя во тьме, и теперь уже точно ничего не видя перед собой кроме синих кругов на всю ошпаренную непривычной яркостью сетчатку.

Ну спасибо, удружил, поганец.

Впрочем, не много ли я хочу. Эта штука явно была рассчитана на полевые условия там, за бортом, и привычна не к нашей температуре и почти полному отсутствию атмосферы, её создавали для функционирования в плотной, агрессивной и горячей атмосфере, которая была тут до катастрофы. А ещё данный механизм наверняка понятия не имел, почему вокруг так темно. Наш мир не всегда был лишён своего солнца. Даже в общем ровно наоборот — вряд ли его создателям даже в кошмарном сне, в угаре горячечного бреда пришло бы в голову предположить, что солнца такового на небе внезапно может не оказаться вовсе.

Так что глотка эта лужёная и слепящие прожектора — не издевательский вывих сумрачного инженерного гения далёких предков, а вполне себе досужая необходимость. Это мы тут — странные люди, сумевшие кое-как приспособиться к условиям, которых здесь вовсе быть не должно.

Однако приспособиться-то мы приспособились, но вот максимум на что нас тут хватило — забраться в похабные наши «защитники», только и способные, что ползать вокруг пилонов в радиусе пары километров, и весь сказ. Подумать так, даже эта явно сломанная штука превышала все наши наличные возможности не в разы, но на порядки.

Это ж сколько труда нужно было вложить в подобную гору металла, чтобы она вот так, оставшись в полном небрежении, сумела пережить катастрофу, последовавший за ней криогенный пожар, а потом ещё две сотни лет прозябания в черноте пустого пилона?

Невероятно. Но, видимо, даже у подобной техники есть свой предел. Истратив последние силы на крик опасности, двухсотметровый гигант окончательно затих, не подавая больше никаких признаков механической жизни.

Впрочем, даже такому тугодуму, как я, было совершенно понятно, что даже оставаясь совершенно не неремонтопригодной силами наших инженеров, она вне всякого сомнения должна была нам пригодиться хотя бы как источник сверхценных запчастей.

Осталось понять, как в неё, здоровенную, теперь как-то проникнуть.

Потому что скоро я тут такими темпами совсем околею.

Ковыляния моих ходуль, с пронзительным скрипом царапающих кремнийорганику пола, производили бы, наверное, неизгладимое впечатление на любого случайного слушателя, жалко, что мой иммерсивный театрализованный перформанс по-прежнему обходился без таковых. Жаль, такой талант пропадает!

Впрочем, в подобных условиях мне никакой талант не нужен. Когда у тебя болит каждая натруженная связка, дрожит каждая обессилевшая мышца, а позвоночник словно пронзает от любого движения животным электричеством, тут уж поневоле начинаешь кривляться почище чем на любой сцене.

За отсутствие свидетелей моего несчастья даже отдельное спасибо — можно хотя бы не изображать героику превозмогания, кряхтеть, пыхтеть, вздыхать и охать, сколько душе заблагорассудится. Отдыхать же в пути теперь мне и вовсе можно хоть по полчаса на каждый проделанный шаг вперёд. А куда нам теперь торопиться, некуда нам теперь торопиться.

Левая опора угольно-чёрной громадины с каждым шагом становилась всё ближе, но всё равно как-будто бы и не двигалась вовсе, только отчего-то увеличиваясь в размерах.

До омерзения знакомый эффект, в результате которого казалось, что я отныне навеки обречён вышагивать тут навстречу растущему из-под земли гиганту. Вышагивать, покуда совсем не упаду.

Когда мои растопыренные в черноту пальцы наконец упёрлись в невидимую преграду, я даже забыл удивиться, так долго тянулся этот путь.

Забавно, я ожидал от этого прикосновения тянущего из моих костей последнее тепло ледяной стужи, или, на крайний случай, идеально гладкой бесчувственной твердыни нфаза, который не обладал никакой конечной температурой или теплоёмкостью, а потому попросту не мог доставить ощущение холода.

Напротив, эта штука была отчётливо тёплой, почти живой на ощупь. По моим субъективным ощущениям промёрзшей насквозь зеленушки, но тем не менее.

Она и правда до сих пор функционировала, эта гигантская машина, как ни удивителен для меня оставался этот факт.

Уже секунду спустя я прильнул к ней всем телом, как припадают дети к материнской груди — всем коченеющим, жаждущим любого стороннего тепла телом.

Тут же перемазавшись в покрывающей машину жирной чёрной саже.

Да и плевать, лениво думал я, прислушиваясь к разливающемуся у меня по телу живительному теплу.

Удивительная, должно быть, на взгляд со стороны картина, да?

Вот бы ещё предположить, как эта штука за двести лет тут сохранила внутреннее тепло. Простейший вариант, конечно же — банальный ритэг, если, по словам ментора, энергия ядерного распада способна, пускай и за миллион лет, вновь растопить ядро этой планеты, то уж пару сотен лет греть даже столь огромную тушу и тем более — без проблем.

Во всяком случае, без проблем для бездушной машины. Вот было бы неприятно узнать, что вместе с живительным теплом в меня сейчас вливается ещё и лошадиная доза альфа-излучения. Впрочем, если это и правда тепло распада, мучиться мне в таком случае и без того оставалось недолго, нечего и жаловаться.

Впрочем, зачем гадать, если можно во всём лично убедиться.

— Уровень проникающих полей за бортом?

— Не поздновато спохватился? — ментор, который не ворчит. Вымирающий вид, в дикой природе не встречается. — Выше нормы, но терпимо. Пять микрозиверт в час.

Значит, даже ниже, чем там, снаружи. Отличный показатель, можно сказать прекрасный.

— Чего делать будем?

— Без оборудования? Если бы мы не оставили «защитник»…

— То нас бы здесь и вовсе не было. Забыли-проехали.

— Ни в на одной из доступных нам сейчас гражданских протоколах не отвечает, никакого аугментированного оборудования.

Жаль. А была всё-таки надежда.

— Остаётся вокальный канал.

Тут мне только и оставалось, что нервно заржать. Как он там, сказал, «вокальный»?

— Голосовое управление.

А, понятно.

Ржать я, впрочем, не перестал. Ну смешно же, скажите, разве нет? Ух, ну ментор у меня и шутник, умора.

Что же, ладно, можно и вокальный.

Набрав в грудь побольше стылого безжизненного воздуха, я попытался дать «ля» первой октавы.

Получилось не очень. Так, сипение какое-то, переходящее в шелестящий свист.

Да и пофигу. Итак, встречайте, «Песнь песней» Палестрины, открывающий сонет, лютая, махровая классика.

Акустический профиль здесь, конечно, не для моих масштабов. Здесь нужна глотка как у этой махины надо мной. Тут слишком высоко, чтобы неф успешно работал в качестве эффективного резонатора.

Однако с каждой строфой я понемногу разогревался и даже почти перестал жестоко фальшивить на восходящих фанфарах. Уф, что-то я и правда весь расстарался, как будто здесь мне есть, кого впечатлить. Скорченный карлик орёт на ухо, точнее, в пятку попирающему его колоссу. Весьма трагикомическое получилось представление. Раннее барокко, грандиозность композиции, вычурный драматизм, нарочитой противопоставление ничтожности прижизненных человеческих потуг довлеющему на него титану религиозного сознания. Наивное богоборчество маньеризма. Смех да и только.

К слову о карликах и титанах.

Отлипнув, наконец, от тёплой сажи тяжеловесного столпа, я завершающе-показным театральным жестом обернулся в едва тлеющую изнутри темноту окружающего наши долгожданные обнимашки пространства, и, приняв по возможности изящную позу, ухмыльнулся этим двоим навстречу:

— Вы случайно не в курсе, что за штуку я тут подобрал?

Право, даже сквозь все мои вопли и фиоритуры, нужно было сделаться совсем глухим, чтобы не расслышать тот дробный топот, с которым они приближались.

«Титаны» пресловутые в действительности оказались даже ещё крупнее, чем мне представлялось по рассказам Мариссы — громоздкие, приземистые, скорее больше похожие на самоходные спасательные капсулы на коротких ножках, чем на привычные моему взгляду антропоморфные экзоскелеты. Недаром их так берегли — снаружи при таких габаритах они были почти бесполезны, и при этом даже на беглый взгляд настолько сложны в инженерном исполнении, что у нас в трибе наверняка не было ни единого оператора фазовых наковален, что смог бы их не то чтобы отремонтировать — попросту банально обслужить.

Но эффект «титаны», разумеется, производили. Два решительно надвигающихся на тебя механизма общим тоннажом достаточным, чтобы не оставить от тебя даже мокрого места — поневоле захочешь немедленно отодвинуться с их пути куда подальше. Впрочем, это уже было совершенно не в моих силах. С напряжённой улыбкой на обмороженном лице я не дрогнув пережил обрушившуюся на меня лавину.

Меня грубо схватили в охапку, закружили, затрясли, и лишь когда я уже приготовился окончательно отключиться от обилия чувств, сообразили, что пошло не так, и всё-таки вернули обратно на твёрдую опору.

— Дени!!! Живой!

Сколько лет Дени, но ни разу до того я не наблюдал ни малейшего по этому поводу восторга со стороны кого бы то ни было, не исключая и собственно Мариссу. А что живой — так это только пока.

В общем, следующие пять минут хронометража были вновь посвящены исключительно моей персоне, но уже с совсем иной интенцией.

Меня согрели, напоили-накормили, обеспечили доступом к нормальному дыханию через внешний ребризер. А жизнь-то, пожалуй, налаживается.

— Ты зачем, дурень, сюда попёрся, рассказывай.

Это уже подал, наконец, свой недовольный голос инструктор Ноа.

Да уж, недолго длились восторги по поводу моего успешного тут выживания. Теперь будет с меня спрос по всей строгости закона.

— Темнили бы вы меньше, уходя без меня на выход, а ещё лучше, взяли бы меня с собой, глядишь, и вопросов бы таких не возникало.

— Где я тебе третий «титан» добуду, зеленушка!

— Ну, как видите, — ухмыльнулся я, вновь жадно припадая к трубочки горячего питья, — и без этих ваших «титанов» справились.

— Ты куда свой «защитник» дел?

— Там, — неопределённо махнул рукой я себе за спину, — всё там. Вы мне зубы-то не заговаривайте, вы слышали мой вопрос. Что это за штука?

И для вящей конкретики ткнул пальцем в неопознанный нависающий объект.

— Тебе ментор разве не сказал? Это Т-робот. Вероятнее всего — классическая модель семнадцатого поколения, их до катастрофы было построено больше всего. Точнее мы уже скорее всего никогда не узнаем.

В ответ я поморщился, какого ещё «поколения». Мне о таком никто ничего не рассказывал.

— Марисса, переведи.

— Ну ты же не думаешь, что здесь для перемещения снаружи исключительно «защитники» использовали.

— Не могу знать, может, эти ваши «титаны».

— Ну так подумай слегка, ты же догадался, где это мы?

— Это какой-то ангар, дальше мне как-то и в голову не приходило гадать. Вы же у нас так любите делиться ключевой информацией!

— А ты — переть на рожон без малейшего соображения, куда и зачем!

Следующие полчаса мы втроём успешно дулись друг на дружку, каждый о своём.

Первым встрепенулся я, вот уж не время попусту споры разводить.

— Ну так и где это мы, в итоге?

— Это и правда ангар, — здесь должна были находиться на долговременном хранении универсальные самоходные полевые комплексы — те самые Т-роботы, служившие до катастрофы базовым средством перемещения личного состава по поверхности планеты.

— Увлекательно, и где они все? — я на всякий случай оглянулся в поисках других махин. И разумеется по-прежнему ни одной по-прежнему так и не обнаружил.

— Как видишь, тут оказалось пусто, — недовольно констатировал инструктор Ноа.

— А вас всё это самого не смущает? — продолжал напирать я.

— Что конкретно? Пустота ангара?

Пустота в твоей старой дурной башке, — подумал я, но вслух предпочёл сформулировать иначе:

— Вопиющие лакуны в наших знаниях обо всех этих комплексах. Почему мы вообще гадаем, почему мы вынуждены ножками сюда топать, чтобы с риском для жизни добыть хоть малую толику лишней информации?

— Ну, катастрофа повлияла не только на саму планету, но и на всю квантоптоэлектронику на ней. Информации в итоге уцелело чрезвычайно мало.

— Ну, простите, не настолько же? У нас есть доступ к эксабайтам обучающих виртреалов по поводу миров террианского «голубого ряда», но ровно ноль без палочки сведений о том, что творится под слоями криосферы у нас буквально под носом!

— У меня нет ответа на твой вопрос, Дени.

Спасибо хотя бы за это признание, а то изображают тут некоторые, принимают позу героического всеведения. А сами блуждают в потёмках ничуть не меньше моего.

— А что же эта штука, она тоже, это, не в курсе дел?

— Молчит, мы её всю дорогу прозваниваем без остановки, тишина гробовая, — пока мы с инструктором Ноа препирались, Марисса времени не теряла, ходя кругами вокруг ближайшей к нам опоры и что-то там внимательно высматривая.

— Ну, исключительно судя по внешнему виду этого вашего Т-робота — там у него внутри всё давно протухло. Хватило один раз прожектора зажечь да голос подать, вот и вся недолга.

— Чего ты такое несёшь?.. А, так ты же у нас слепой совсем! — весело заржала в ответ Марисса, будто-то что-то запоздало соображая.

И тут же переключила меня на другой канал.

Ну да, можно было сразу догадаться. Они же на на своих двоих сюда полдороги ковыляли.

Трансляцию вёл висящий под сводом нефа коптер. Точнее, он даже не висел, а ловко вцепился там к поверхность, и теперь мог спокойно, не расходуя больше заряд накопителя, передавать оттуда картинку в любом доступном ему диапазоне.

Так, что тут у нас? Вот человекообразный профиль Т-робота, вот на тепловизоре мы трое жалкими козявками у ног гиганта, а вот — да, вот ясно различимо ведущая сюда цепочка гигантских парных следов в ближнем гамма-диапазоне.

Значит, не протухла техника. Так чего же она в таком случае молчит?

— А вот кто его знает. Мы-то чего сюда спешили, думали, это он нас к себе подзывает.

Ха, как же!

Впрочем, по мою душу колосс тоже с того самого первого крика тоже помалкивает, так что гордиться тут мне тоже нечем.

— Так может, стоило бы глянуть там, откуда это чучело прискакало?

— Первым делом проследили. Пусто. Следы обрываются у стеночки, будто Т-робот там всю дорогу так и простоял, с самого пожара.

Глянув на картинку коптера ещё раз, я был вынужден признать, что всё ровно так и выглядело. Это тупик.

— А ты вообще как сюда сумел попасть-то? — голос Мариссы как будто нарочно пытался изобразить любопытство, но я её слишком хорошо знал, чтобы не почуять нотки банальной зависти. Надо же, какая-то позорная зеленушка её обскакала, даром что чуть по дороге не загнувшись. Да какое там «чуть», если бы не эти двое, я бы уже наверняка совсем окоченел.

— Да известно как. Пешком. На своих двоих.

Не то чтобы мне так уж не хотелось перед ней хвастать, но если оставаться хотя бы с собой до конце честным, то гордиться тут и правда было нечем. Выход мой представлялся непрерывной чередой катастроф, и если я благодаря чему-то и выжил, то даже не собственному везению, а даже сложно сказать чему. Хладнокровию что ли. Или тугодумию. Подумать так, я просто механически делал своё дело, плыл по течению, пока, наконец, не выплыл.

— Ха, выплыл, — невольно усмехнулся я.

— Ты о чём вообще?

— Я говорю — в какой-то момент мне буквально пришлось по дороге плыть.

— Плыть.

— Плыть.

— В смысле — буквально, вплавь. Не метафорически, — голос Мариссы звучал так, будто она меня подозревала сейчас в какой-то грубой подначке.

— Ну как ещё плывут. Пришлось переходить вброд этановую реку, вот я и… переплыл.

— Марисса, отстань от него, — проворчал инструктор Ноа, — видишь, парень переохладился. Ну и да, наверняка это найденный нами в долине плывун вскрылся, пока он за нами поспешал.

— И тебе хватило ума туда сунуться?

— Вы там посмертие оставили!

— Какой же ты дурак, Дени, вот дурак!

Вот опять она на меня злится. Да, дурак, не без этого. Но уж какой есть. И всякому, кто вслушивался в записанную ею докладную, стало бы совершенно очевидно, что это она злится не на меня, а не себя. Не буду её упрекать в том, что она обвиняет другого в своих ошибках. Хотите считать меня крайним — на здоровье. С меня, как говорится, не убудет.

— Вы лучше скажите, как вам голос?

— Голос?

Что-то мне расхотелось начинать эту репризу с начала.

— Инструктор Ноа тебе рассказывал, не забывай, что я успел по дороге в деталях прослушать твой путевой журнал.

— А-а, вот ты о чём. Так это не ко мне. Потому что я лично никаких голосов тут не слышала.

Как интересно.

— Инструктор Ноа?

Но тот в ответ только отрицательно двинул слева направо ребром перчатки манипулятора.

— Странная история. Потому что ровно голос этот ваш меня сюда и притащил.

— Это как? Подробнее!

— Да вот так. Там, в пещере, долго объяснять, — помотал головой я, — на подъёме меня что-то совсем прижало, темень непроглядная, сталактиты эти… — на меня реагировали без понимания, — в общем, думал же, пора назад двигать, а как раз на обратный путь у меня ресурса уже не было.

— Вполне для тебя ожидаемо. Да говори ты по делу!

— Я и говорю. Вон ментора моего спросите, он подтвердит. Прорывается к нам через реголит голос едва различимый. И приказывает двигаться дальше. Дважды, между прочим, прорывается!

— Через реголит и нфаз.

— И нфаз. А откуда вы знаете? А-а, — протянул я, догадываясь. — Там, где вы шли, тоже ихор хлещет?

— Ихора не было. Плита была.

— А у меня ихор с потолка сочился! И Плывун этот ваш, чтобы вы знали, на ихоровом потоке базируется, потому намерзающий ледник его и не перекрывает.

Марисса и инструктор Ноа переглянулись, но комментировать не стали.

— И ты чего?

— Ну я и пошёл, раз велено.

— Ты всегда так поступаешь?

— Иду, куда велено?

— Ага.

— Да как-то не очень. Но ситуация была безвыходная! — начал понемногу распаляться я. Они мне что, не верят?

— Да прекрати ты уже елозить, Дени, говори по делу, коротко, информативно. Всё понятно, мозги обморожены, моторика не справляется, но уж будь добр сосредоточься!

Уф, ладно, успокоились.

— Да и говорю, — мотнул я головой, стараясь не злиться, — я в тот момент твою запись, прихваченную на посмертии, ещё даже не включал. А тут этот самый голос. Страшное дело, но я ноги в руки и пошёл, куда велено, и вот он я здесь.

— Про голос — подробнее, — прокаркал командным голосом старик.

— Да никакого там «подробнее», прорвался еле слышно, со страшными помехами, мы потом с ментором ещё гадали, как он узнал вообще, что я там в пещере есть. Подумали на нейтринный интерферометр.

— Здесь. На этой планете?

— Ну да, а что. Странная, конечно, идея.

— Ещё бы не странная для планеты, буквально купающейся в нейтринном потоке.

— Я не знаю, может, это у них инструмент зондирования недр.

— У них?

— Да хватит меня уже подначивать. Не знаю я! У каких-то вот «них». Я сперва как эту самую громадину — Т-робот — впервые увидел, то сразу подумал, может, это и есть источник того голоса.

— Так всё дело в размерах?

Я поднял в ответ руки, сдаваясь:

— Не знаю я. Но вроде как интерферометр тот, получается, должен быть планетарных масштабов, так что эта машина хоть и большая, да всё-таки недостаточная для подобных фокусов.

— Вот именно! — теперь уже, видимо, настала пора распаляться инструктору Ноа. — масштаб огромный, истории офигительные, а толку ноль! Это уже третий Т-робот, на который мы натыкаемся, обзвонили их по всевозможным каналам, «титаны» хоть и не орут, в отличие от тебя, в голосину, а кое-на-что поди способны, и вот те шиш, а не хотя бы полслова в ответ! И тут твой истукан орать из темноты начинает. А потом ты сам ему вторить. Ну мы ноги в руки — и на голос.

По голосу было заметно, что расстроен инструктор Ноа настолько, что ему уже вовсе было плевать и на мои злоключения, и вообще на мою самодеятельность в целом. Еего интересовал теперь исключительно успех его собственной миссии.

Ну вот и отлично, вот и замечательно, меня подобная ситуация очень даже устраивала. Не устраивало меня в ней, по сути, только одно. Что нам теперь, горемычным, с этим всем поделать.

— Вы какие-нибудь, я не знаю, помещения тут встречали?

— А чем тебе тут не «помещение»? — Марисса как всегда в своём амплуа. Лишь бы меня дураком выставить.

— Не смешно ни разу, — отрезал я. — Жилые, я не знаю, нормально опрессованные, с приемлемой температурой и вообще климати… — на этом несложном слове меня сложило пополам от судорожного кашля.

Следующие несколько неприятных минут я одной рукой отбивался от двух бросившихся мне на помощь «титанов», а другую инстинктивно прижимал груди, пытаясь не то не дать себе выхаркать все лёгкие, не то придерживая вознамерившееся вдруг выскочить сердце.

Приступ этот всё длился и длился, не показывая никаких признаков своего скорого завершения, у меня понемногу кончался кислород в крови. Неприятная какая история, кажется, я сейчас окончательно загнусь. Но тут мне по спине прилетел такой бодрящий хлопок манипулятором, что я чуть в сторону не откатился. Если бы меня не придерживала за шкирку Марисса, пожалуй, и отлетел бы, причём сразу на тот свет. Однако пресловутый хлопок одной ладонью мне и правда помог. Из моего горла послушно вырвался и улетел в пустоту крупный солёный на вкус сгусток, после чего я благополучно вновь задышал и, задышав, тут же поспешил высвободиться и продолжить:

— Климатизацией. Ведь именно за этим вы сюда шли? Пока что здесь не только жить — находиться-то толком нельзя. Разведка пока безуспешна, вы не находите, инструктор Ноа?

— Ты бы, парень, за собой последил, за собственным самочувствием, а не за чужой разведкой.

Звучало это как традиционное «поучи ещё, зеленушка, следопыта делать своё дело». И инструктор Ноа это быстро понял, тут же сухо поправившись:

— И раз мы на тебя тут набрели, значит, разведывательный рейд автоматически превращается в спасательную миссию. Одна только проблема…

— Ага, вы понятия не имеете, что теперь со мной поделать, не говоря уже о том, чтобы спасать. «Титаны» ваши хоть и во всём прекрасны, вот только они нифига не двухместные.

Инструктор Ноа тут же механически сделал пару шагов в сторону, как бы отстраняясь от неудобной для себя правды. Плана у него на меня и правда не было.

Да даже если бы и был. Вариантов у них теперь совсем немного.

«У них». Я по-прежнему не чувствовал себя частью их команды, упорно предпочитая против всякой логики оставаться сам по себе.

Надо прекращать. Это не дело.

— Я знаю, что не двухместный. Потому предлагаю такой вариант — ты, Дени, прямо сейчас забираешься в мой «титан», пока у тебя ещё хоть какие-то силы остались, и вы с Мариссой полным ходом, нигде не задерживаясь, двигаетесь обратно в наш пилон, а там уже старшой решит, как меня отсюда вытаскивать.

— Ничего не выйдет. Я и пары километров не пройду, даже будь ваши «титаны» вовсе расчудесными. Сами они ходить всё равно не пригодны. А тащить меня на себе Марисса тем более не сможет. Более того, с учётом недавнего тектонического сотрясения, я совершенно уверен, что из нас троих с уверенностью вернуться сможете только вы, инструктор Ноа. Вам и идти. Одному.

— Как это ловко ты за всех решил, — возмущённо прокаркал старик.

— Вы опытнее нас обоих в сумме, прямо скажите, где я не прав и почему.

— Дени правильно всё говорит, инструктор Ноа, — судя по её голосу, Мариссе явно не нравилась мысль самой куда-то бежать. Как и оставлять меня здесь в любом виде, с инструктором или без. — Мы останемся здесь, уж по крайней мере пару часов я спокойно проведу снаружи, Дени пока отоспится, потом поменяемся. Идите, мы справимся.

Инструктор не стал спорить, впрочем, не стал он и соглашаться. Просто молча стоял, спрятавшись за железной маской визора. «Титан» его просто стоял неподвижной статуей.

Ловко я его в тупик загнал своей речугой. Не поспоришь, не попрепираешься.

Не станет же он теперь разоряться, что мол, не вам, зеленушкам, тут геройствовать, лишая его последней надежды на долгожданное открытие.

Старик и правда много лет ждал этого момента. Но не я и не Марисса виноваты, что всё так нечестно вышло.

— Инструктор Ноа, время дорого. Решайте.

Прозвучало как «решайтесь».

«Титан» его и правда чуть заметно принялся в ответ перетаптываться с опоры на опору, словно не решаясь завершить едва начатое движение.

— Так. Марисса, бери мою капсулу. Ни в коем случае её не вскрывать и не прослушивать, пока… – старик замялся, но затем спохватился и продолжил. — Не сходить с места. Ни шагу отсюда не делать. Если вернусь, а вас тут нет, я всю душу из вас выну.

Вынешь, старик, ещё как вынешь, я с любопытством пронаблюдал, как Марисса забирает у инструктора Ноа инфокапсулу. Что у тебя там за секреты, а? Впрочем, плевать, теперь ходу.

Он ушёл, не попрощавшись, даже манипулятором напоследок не махнув, как будто так, на пару минут, по мелким каким делам отлучался.

Минута, другая, его грузных шагов и след простыл. Ни звука, ни блеска. Странная тут всё-таки атмосфера. И акустика.

— Ну и что будем делать?

— Ты всё-таки дурак, Дени, и не лечишься. А ну живо полезай в мой «титан».

— Ещё чего не хватало, — помотал в ответ головой я. — И не подумаю.

Зеленушка есть зеленушка. Упорство, слабоумие и отвага.

— Ты чего себе удумал такое? Я сейчас вылезаю, и уж поверь мне, я тебя взашей обратно затолкаю!

Ха, затолкает она меня, как же. Видок у меня наверняка аховый — в гроб краше кладут — но без моей на то воли никакой Мариссе со мной всё-таки не справиться.

В голове у меня плыло, а спазматический кашель, кажется, вот-вот снова вернётся, но пока я ещё способен себя контролировать, я буду поступать так, как считаю нужным.

— Мне и так конец, ты это прекрасно понимаешь, и инструктор Ноа тоже понимал, иначе бы, разумеется, не оставил тебя со мной. Он дал тебе шанс, так воспользуйся им.

— Ты бредишь, Дени, а ну прекращай балаган немедленно, я выхожу, а там посмотрим, у кого какие шансы.

Ха, «посмотрит» она.

— Ничего не выйдет, Марисса, даже не думай. Если я отключусь в твоём «титане», ты меня снаружи не сможешь оттуда достать, даже мёртвого. «Титан» с момента закрытия люка будет считать меня своим оператором и будет защищать меня до последнего. Ты прекрасно знаешь, как это работает. Так что даже не пытайся меня уговаривать.

Глядя, как она неуклюже выбирается из распахнутых внутренностей «титана», я, понемногу пятясь, постарался отойти от неё на как можно большее расстояние.

Что ж так плохо-то, всё вокруг качается и будто тонет в густом тумане.

— Ты пойми меня правильно, Марисса, сколько времени займёт у инструктора Ноа путь туда-обратно, при лучшем раскладе — часов двенадцать, если повезёт, если нет — сутки и более. Путь неблизкий. Всё перепахано селями. Если же плывун там на месте, то и того больше. Так что я так и так теперь не жилец. Зачем на меня расходовать ресурс «титана», да ещё и рисковать, что я там внутри застряну в отключке, или вообще сумею окочуриться. Нет, так не пойдёт.

— «Не пойдёт» твоя глупая бравада. Ишь ты, он тут за меня решать вздумал.

Марисса, живо активизировав ходули, стала надвигаться на меня размытым пятном.

Какой всё-таки мы оба тут ерундой заняты.

Если так подумать, выбравшись наружу, Марисса только что и себе считай приговор подписала.

Зеленушки и есть зеленушки. Ни мозгов, ни умения, один гонор пустой.

Сам-то хорош.

Обернувшись спиной к Мариссе, я как мог скоро двинулся обратно к гигантской туше Т-робота.

Всё верно. Туда нам и надобно. Меня эти двое только отвлекли своим появлением от важного дела. Спасатели самозваные. Если у меня и остаётся шанс, то он наверняка где-то тут, маячит пожарной каланчой посреди погорелого пилона.

Что-то я упускаю, что-то очень важное.

Смотрите, я думал, что эта махина не на ходу. Но она явно способна перемещаться самостоятельно. Так почему она в итоге предпочла стоять вот так и наблюдать за нами сверху? Ну, рявкнула разок, мигнула ходовыми огнями, и все дела.

Что-то мне эта манера до боли напоминала.

Уф.

Совсем тяжело стало мне перемещаться.

Если раньше я просто от усталости изнемогал, то теперь моё состояние стало больше похоже на кататонию в результате наступления органических повреждений мозга — еле ноги волоку, творю какую-то дичь, как будто и правда черепушку себе накрепко поморозил.

— Стой, Дени!

Ха, никак тебе за мной не угнаться да? Даже за таким никакущим.

Потому я и постарался избавиться поскорее от инструктора Ноа, он бы мне вдвоём с Мариссой, конечно же, подобных фокусов ни в какую учинять не позволил.

А с одной Мариссой я точно справлюсь. Тоже мне задача — быстренько помереть в стороночке, тогда уж ей наверняка придётся прямой наводкой вернуться к себе в «титан» и спокойнёхонько сидеть там до самого нашествия следопытов с оборудованием.

А дальше хотите — исследуйте живой пилон, хотите — с утра до вечера разбирайте Т-робот по винтику.

Кстати, хорошая идея.

О чём там мы спорили недавно? Ах, да. О голосах в голове.

— Стой, дурак!

А вот и наш доблестный Т-робот. Вновь обняв его тёплую шкуру, я почувствовал вдруг такое острое чувство оставленного некогда дома, что даже немного встрепенулся. Прикосновение к этой штуке сам по себе придавало тебе сил.

— Марисса, ты мне скажи, у этой приблуды же должен быть какой-то вход.

— Тамбур-лифт в обеих опорах. Основной и запасной. А ты давай стой где стоишь.

По тому, как она у меня отчаянно за спиной пыхтела, я догадывался, что спокойно мне помереть сегодня никак не дадут.

Вот ведь неугомонная какая.

— Удобно! Вот только он чего-то не открывается. Как думаешь, эта машина вообще самоуправляемая? Есть у неё, скажем, ментор на борту?

— Очень сомневаюсь. Т-робот, насколько я понимаю, это не столько средство передвижения, сколько боевая машина. Она не обучена исполнять спасательные функции. И уж точно не предназначена для автономного поведения. Ей для этого нужен пилот.

— Да, точно. Штурм-унд-дранг в личном исполнении, унц-доц, всё, как мы любим, как положено на этой треклятой планете. Сплошное превозмогание, да?

— Я тебе уши сейчас накручу, ты у меня посмотришь «превозмогание».

— А что, если этот самый голос, он и правда вообще не здесь, а далеко-далеко, и связь у него плохая?

— Это ты к чему? — ухающее дыхание у меня за спиной отчаянно Мариссы отчаянно мешало мне думать.

— Это я к тому, что подобное многое бы объяснило. Не то чтобы голос не хотел нам помочь, по всему выходит, он банально не в состоянии этого сделать. Как говорится — чем могу помогу, а чем не могу — извините-подвиньтесь. Или же голос этот попросту не считает, что нам требуется в подобной ситуации какое-то пособие. Ну не дураки же мы, не суметь в итоге дурную железку банально расколупать?

С этими словами я отодвинулся от опоры на полметра, уперев в её толстую тёплую шкуру растопыренную ладонь.

Чего-то тут не хватает в этой шараде. Чего-то, отчего инструктор Ноа наверняка взбесится. Потому что запоздало сообразит, какого дурака только что свалял. А глупенький зеленушка нет.

— У нас сохранилась в памяти запись того голоса?

— Разумеется. Даже твоей следовой начинки мне для такого случая хватит.

Даже в такой ситуации мой ментор оставался несносной язвой.

— Передай, пожалуйста, его Мариссе.

— Готово.

— Марисса, ты меня слышишь?

— Слышу и сейчас же начинаю накручивать тебе уши.

Она стояла, отдуваясь, от меня в всего в паре шагов. Но отчего-то никуда волочь больше не спешила. Вот и славно.

— А может твой хвалёный «титан» как следует гаркнуть? Чтобы даже Т-роботу тошно стало?

— Да без проблем.

— Давай попробуем.

Кх-кх… продолжайдвижение кх!

В этот момент Т-робот послушно вновь залил всё вокруг нестерпимым светом и уже знакомым образом взревел.

Я же в ответ благополучно потерял равновесие и рухнул в темноту.

Глава II. Аналемма

«Центральная, я три-шестой, закончил прогрев агрегатов».

«Три-шесть, здесь центральная, вижу ваши показатели, по завершении можете покидать ангар, даю добро на выход».

Голос старшого — сонный и апатичный, разносился эхом по сонному пространству нефа, громогласным эхом переотражаясь в углах несущих рёбер. Зловещая акустика гигантского ангара придавала речи назидательный тон усталого всезнайки, мол, все-то меня дёргают по любой ерунде. Однако правила есть правила, попробуй без разрешения сделать хотя бы шаг в сторону внешних ворот — по комиссиям затаскают. Как мол посмел, по какому случаю нарушение, и полугода с прошлого инцидента не прошло, а этот всё туда же!

Имея дело со столь могучей техникой, поневоле привыкаешь к зарегулированности любого действия, каждого шага — на любой чих по уложению, протоколу или, на худой конец, особой инструкции. Правила кровью писаны, без устали твердят на инструктажах, и все присутствующие согласны, все дружно кивают, доподлинно зная лишь одно.

Все эти неисчислимые правила, бесконечные уложения и всеобъемлющие протоколы работают только внутри обжитых пилонов. Не найдётся на всю нашу трибу ни единого пилота со стажем хотя бы в пару сотен часов, кто не готов был бы сразиться по этому поводу на кулаках в пересменке между выходами. И не потому что пилоты — все сплошь балбесы и любители похулиганить, вовсе нет. Большинство водителей гигантских машин честно бились бы об заклад, совершенно искренне утверждая, что уж у них-то иной протокол разве что не от зубов отскакивает — унц-доц, по порядку параграфов и уложений рассчитайсь! — однако тут же грустно так добавит, что, мол, к сожалению, не успевают ни протоколы, ни наставления за развитием событий в дикой природе.

Ангар — одно, реальный выход — совсем другое, безо всякого притворства вздохнёт иной пилот, врубит вторую маршевую и тут же выбросит всю эту честно выстраданную на виртреальных симуляторах науку из головы, после чего непосредственно займётся своим любимым делом — выживать и приспосабливаться.

И будет в том совершенно прав, мне ли не знать.

Потому так бесконечно печален голос старшого. Уж кто-кто прекрасно осведомлён о бесконечной вторичности собственной роли на окружающем его празднике жизни. Задача старшого — принять Т-робот, поставить его в стойло, запустить в ангар команды обслуживания, убедиться, что те не натворят в процессе бед, но в самом конце, что бы не думала себе центральная, всегда случается одно и то же заведённое на круг событие.

Машина покинет ангар и отправится наружу.

Где не будет уже громогласных голосов старшого, как не останется вокруг вообще ничего привычного человеческому взору и подлежащего человеческому контролю.

Останется одна лишь мерцающая черенковским светом гляциология, управляемая одной лишь вечнотекущей криотектоникой этого мира.

И не будет отныне ни законов, ни сводов, ни уложений.

Будет только непрерывный, тотальный, непреходящий и совершенно бесконтрольный хаос, именуемый в просторечии «выходом».

— Своим-то пока-пока хоть сказал?

Марисса вломилась в рубку с привычной для себя тяжеловесной грацией — с грохотом, сопением и походя раздавая тумаки. Я с оханьем, придерживаясь за ушибленный бок, подвинулся в сторону от её ложемента, пока та не угомонится, и только потом вновь занял приличествующую лидеру вертикальную позицию.

— Типун тебе! Кто вообще так делает?

— Ты у нас что, суеверный? От сглаза талисман при себе?

И лыбится при этом эдак с подначкой. Вот недаром её в трибе недолюбливают. Как ты с ней вообще дело-то имеешь! Да уж, характер у Мариссы тот ещё, всегда такой был.

— Отставить глупости! Это сувенир от близнецов, не придирайся. И вообще, ты же знаешь характер Ирен, эта никаких прощаний при всём моём желании не позволит. Выставила за дверь и шагай себе по делам, зеленушка!

— То есть ты мало того что мнительный у нас, так ещё и подкаблучник? Прекрасное сочетание лидерских качеств!

Фу-ты ну-ты, на себя посмотри.

— Уж какое есть. Что там с инструктором?

— Инструктор Ноа по вашему приказанию доставлен! — гаркнула Марисса, отдавая честь невидимому собеседнику.

— А подробнее? — устало переспросил я, по малой начиная заводить машину в шлюзовую камеру. Сразу почему-то вспомнилось, как мы её с первого раза проглядели, это же надо такую громаду сослепу не рассмотреть.

— Да чего «подробнее», старик стабилен, приборы все жёлтые с зелёным. Не понимаю я, зачем ты его с собой таскаешь.

Скажи спасибо, что в кабину на твоё место не кладу! Но вслух этого, разумеется, не стал произносить.

— Обещал я ему. Да и какая теперь разница — в лазарете лежать или в багаже живой мумией кататься.

— Вот бы медперсонал тебе за такую «разницу» бы по мордасам насовал! Как ты его умыкнуть-то сумел, признавайся.

— Места надо знать! И вообще, меньше знаешь — лучше спишь.

«Три-шесть, здесь центральная, внешние габариты в безопасной зоне, переборки задраены, начинаю выравнивать давление. Счастливого выхода».

И тебе не хворать.

Мы с Мариссой откинулись в ложементах и дружно, без команды замолчали, наблюдая в обзорное, как понемногу занимается голубая заря. У нас в трибе подобное чудо иначе и не называли. Это когда-то давно, во времена зеленушьей нашей юности, выход в «защитнике» начинался медленным восхождением из темноты разгонной дорожки навстречу блеклому свету ледяного мира.

На борту Т-робота всё не так. Тут ты встречаешь внешнюю ночь как новый день, многоцветная палитра голубого, синего, фиолетового и беспросветно-чёрного проливается тебе в глаза обильной чашей, вызывая если не восхищение то уж точно — чистосердечную оторопь.

С высоты ста восьмидесяти метров из кабины пилота открывается поистине грандиозный вид.

В отличие от базальтов и диатемитов, составляющих основу литосферной складчатости, оставшейся где-то там внизу, в самом основании, погребённой глубокими слоями первичных льдов и толиновых полимеров, привычная нам гляциология была неспособна воздвигать километровой высоты горные кряжи под самые небеса. Предел высоты криовулкана даже на двухсоткельвинном морозе был ограничен естественной пластичностью ледяных пластов. Сотня метров, две, три сотни метров высоты это было всё, на что способен этот пейзаж, однако при подобных естественных масштабах высота кабины Т-робота предоставляет тебе идеальный баланс между широтой обзора и выразительностью картинки.

Если ползя по поверхности ледника в скорлупке «защитника» человек заведомо терялся в складках местности, ставя себя в зависимость от капризов криотектоники, и напротив, поднимаясь слишком высоко в черноту пустого неба на реактивной тяге баллистической капсулы, ты слишком быстро осознавал, какую утлую обледеневшую скорлупку тебе до сих пор приходилось считать своим домом — скорлупку, под ничтожным панцирем которой залегали настоящие холмы, горы и долины, отныне недоступные ничьему глазу кроме как с десятикилометровой высоты свободного полёта.

Оба масштаба безбожно врали.

Ни один из них — ни слишком мелкий, ни слишком крупный, не позволял в должных деталях обозреть истинный облик нашего мира. Вот конденсируется у поверхности зажатых в ледяные тиски твёрдой аквы этановых рек и озёр понемногу возгоняемый углекислый дымок. А здесь оранжевые языки толиновых полимеров уже понемногу наползают друг на друга в седловинах теснящихся вокруг криовулканов, закладывая основу будущего постоянного, рассчитанного на сотни тысяч и миллионы лет пейзажа, в отличие от самих вулканов, красиво чадящих и день за днём успешно изливающих на голову всякому подвернувшемуся кары небесные в лице жидкой, мать её, аквы, хуже которой у нас здесь ничего не придумаешь.

Аква летуча, ненадёжна, горяча и агрессивна.

Впрочем, она хотя бы не горит и не взрывается у тебя под ногой, в отличие от множества иных щедро рассыпанных и разлитых вокруг субстанций. И всё это подвижно: текучее, непостоянное и крайне непоследовательное ледяной царство, круглосуточно погруженное в голубовато-зелёное пламя черенковского излучения, которое своим призрачным светом превращает зубчатый трафарет из гор, вулканов, селей, долин, рек и озер в трёхмерное полотно, которое прямо сейчас, плавно покачиваясь на твоих глазах, проплывает мимо.

Т-робот чудесным образом оказывался в точности соразмерен тому простору, на который мы выходили, покидая ангар, он вволю купался в космических лучах, легко попирал ступнями языки ледников, а при желании и проламывал грудью случившиеся у него на пути летучие толиновые преграды.

Сам ростом со средний вулкан, Т-робот, замирая, легко сливался с окружающей действительностью, немедленно становясь его неотъемлемой частью, когда же он двигался — пускай эти чёрные небеса будут свидетелями — он не ступал, он будто летел на бреющем полёте лёгкой птицей. Из кабины пилота невозможно было порой угадать, как ему вообще удавалось это стремительное движение.

Впрочем, наблюдатель наружный тоже бы не смог составить должной картины увиденного. Нечто чёрное, бесформенное с дробным рокотом стремительной тенью проносится у тебя над головой, вот и все подробности.

Когда мне впервые довелось проводить взглядом Т-робот на маршевом ходу, я тоже не с первого раза сумел соотнести привычный образ двуногой грузной тени, столетиями ждущей своего часа под крышей нефа с этим летящим на бреющем полёте призраком вечной ночи.

Как и в случае с мрачной красотой криогенного пейзажа, чтобы в полной мере оценить увиденное, нужно было сперва сделаться ему соразмерным. Только пилоты Т-роботов были способны на подобный фокус

«Три-шесть, здесь пятнадцатый, наблюдаю вас на восемь часов. Счастливого выхода».

«Пятнадцатый, это три-шестой, наблюдаю вас отчётливо. Счастливого возвращения».

Двигающийся с ними почти соосно встречный Т-робот даже на доступном обзору стокилометровом масштабе горизонта не шёл, а летел. Дробный рокот его опор барабанной дробью отдавался в акустике сонара. На слух казалось, что это взбесившийся паровой копер решил пробиться сквозь податливые льды до самой скальной породы, однако визуальное наблюдение ярко противоречило подобной звуковой картине — летящие прочь комья взбитого реголита превращали черенковский свет вокруг движущейся на полном ходу машины в своеобразное подобие катившегося на тебя полупрозрачного сферического облака. Так в учебных виртреалах изображали электронные эс-орбитали вокруг атомного ядра. Собственно ядром и был сам Т-робот. Едва касаясь ледяной поверхности, многотонная махина, будто на цыпочках быстро-быстро семеня, динамически распределяла свой чудовищный вес по сотням квадратных метров площади опоры, оказываясь в итоге легче одиночного «защитника» в пересчёте на производимое давление.

Магия да и только. Не брутальный нахрап, не могутное попирание, но тончайший баланс, филигранная динамика и ювелирный расчёт каждого движения — вот как Т-робот достигал своих чудес проходимости.

Если присмотреться внимательнее, двухсотметровая машина в движении напоминала не тяжёлую, неповоротливую человекообразную поступь «титана», на многократно увеличенную копию которого в покое обычно и походила, но реющий полёт гигантского насекомого, буквально вспахивающего у себя на пути оранжево-голубую гляциологию — широкие «ратраки» траекторий миграции Т-роботов с высоты кабины буквально исчерчивали вольготно раскинувшееся многокилометровое пространство вокруг.

Натуральная магия. Очень правильное слово. Даже для опытных пилотов это ровно так и выглядело.

Здесь явно нарушены какие-то базовые основы привычной бытовой механики. Что-то про давление как сила на площадь. При таком монструозном тоннаже вне пилона эта машина должна немедленно уходить по пояс в толиновые пласты, надёжно зафиксировавшись там в итоге неизбежно присутствующими в любом реголите парами аквы, после чего навеки остаться обездвиженным постаментом идиотизма собственных пилотов.

Однако нет, ничего такого не случалось.

Т-робот двигался с той невозможной грацией, которая присуща только нарочно спроектированным для подобных условий механизмам. По при этом ничуть так в покое не выглядел — человекообразная фигура из покрывающих её сплошняком бронеплит и гнёзд внешней подвески.

Да и какое там проектирование — когда семнадцатое поколение Т-роботов только начинало сходить со сборочных конвейеров, этот мир ещё был совсем другим — окружённым плотной, горячей, активной атмосферой, планета была покрыта исходной, каменной корой, настоящими, километровой высоты горами и типичными для каменных суперземель мелкими — глубиной до пары сотен метров — морями самого выразительного состава из аквы, смешанной с бета-плавиковой кислотой и гидрофторидами.

Ничего общего с тем, что мы каждый день вынуждены наблюдать теперь снаружи. Катастрофа навсегда изменила всё. Всё, кроме волшебной способности Т-робота к преодолению любых встречных препятствий.

Невероятно мощная силовая установка на базе накопителя орбитального класса, почти непроницаемая для внешних нейтринных штормов насыщенная фазовыми полями нфазная броня и несущий эндоскелет сильно облегчали инженерам их подвиг, но даже при таких — почти безграничных — возможностях чтобы сделать из Т-робота универсальное средство перемещения, нужно было обладать истинным инженерным гением почти провидческого масштаба.

— Эй ты, зеленушка, кончай восторги и давай уже займёмся делом!

— А?

Не без труда отвернувшись от панорамы медленно проплывающих мимо них вершин криовулканических пирамидальных сопок, я обернулся на язвительный голос Мариссы.

— Ты рожу-то свою видел, ку-ку!

А что рожа. Рожа как рожа. Самая обыкновенная. Наблюдали подобную выражению лица у других пилотов неоднократно. Чем я, собственно, хуже? Старые, многократно леченные радиационные ожоги плюс дебильный восторг в содержании один к одному. Годы идут, а я всё равно никак не могу свыкнуться с мыслью, что мне довелось управлять столь прекрасным механизмом.

— Я говорю, давай уже, переходим к ключевым процедурам выхода!

— Это к каким таким «процедурам»? — вкрадчиво ухмыльнулся я.

— Знаю я тебя, Дени, как облупленного, с младых ногтей, вот такого ты был ещё росточка, пешком под стол ходил, а уже известно чем промышлял. Так что давай, вырубай транспондер, отключай ментора, что там у тебя по плану, двадцать лет прошло, ничего не меняется!

Выслушивая столь горячую отповедь, я горделиво откинулся в ложементе и даже не пытался изобразить положенную в таких случаях едкую смесь из кровной обиды оскорблённого величества и предательской улыбки застигнутого на месте преступления мегаломаньяка. Напротив, я лишь развёл руками в недоумении, мол, за кого вы меня принимаете?

— Ничуть не бывало. Выход наш, включая маршрут и программу, был тщательно согласован под протокол. Никакой сегодня самопальной деятельности, Марисса, даже не уговаривай!

Надо было видеть это лицо. Марисса долгую минуту колебалась между крайней подозрительностью и всё тем же недоумением.

— В таком случае, что я тут вообще делаю? Дени, мы с тобой с десяток лет вместе не ходили, тем более в одной кабине. У меня свои вторые пилоты в качестве «бадди» имеются, своя плановая программа на полгода вперёд расписана, которую тоже надо выполнять, а не с тобой тут пустые моционы по старой памяти устраивать!

— Что же ты согласилась тогда? Спросить сразу — куда идём и зачем — язык отсохнет?

— Можно подумать, ты ответишь и при этом не соврёшь! Знаю я тебя как облупленного! Ну давай, рассказывай. Наверняка опять свои голоса потащились искать, так? Не томи уже, выкладывай. Ненавижу сюрпризы.

Да уж. На выходе сюрпризов нам не надо. Нужно быть совершенной зеленушкой, чтобы к такому же выводу однажды не прийти. И, крепко вызубрив этот простой, но важный житейский урок, смело двигаться дальше. Только строгое планирование, только предварительный просчёт всех вариантов развития ситуации на месте, вот строжайший закон во время любого, даже самого рядового выхода.

— А если и голоса, что такого? Откуда сразу такой пессимизм? Или я прав, и ты всё-таки вскрыла ту давнюю капсулу инструктора Ноа, а ну, колись, что старый там тебе наплёл!

Из нас троих инструктор Ноа всегда оставался крайним скептиком, или во всяком случае звучал таковым, по поводу поисков источника того голоса.

— Как ты мог такое подумать! Я ему слово дала, что вскрою капсулу только в случае его смерти. За кого ты меня принимаешь?

— За крайне непоследовательную в своих действиях, ха-ха. Я вот тоже так и не смог себя пересилить. А жаль! Знания эти нам бы очень теперь пригодились.

— А конкретнее? Колись уже, а не то встану и тебе прямо тут в кабине хвоста накручу. И рога пообломаю.

Я по собственному опыту доподлинно знал — она может. Накрутит и пообломает.

— Так я и есть конкретен — конкретнее некуда! Помнишь мою эту теорию о нейтринном интерферометре?

— Ага, чуть ли не размером с планету.

— Отставить ёрничать, — для вескости я оторвал ладонь от сенспанели помановел пальцем в воздухе. — Слушай лучше, не перебивай.

Марисса закатила в ответ глаза, но промолчала. Вот и славно.

— А лучше вспомни, как я в тот пилон вообще угодил.

— Через нижние ветки.

— Нет, ветка там образовалась вторично, она совсем свежая была. А вот по дороге туда была система карстовых тоннелей к толиновых слоях, где сочился ручей подкритического нфаза.

— Да помню я эту твою басню про ихоровые реки, толиновые берега. К делу переходи.

— Ну так вот, мы с ментором сразу предположили, что это нфазная плита над нами сочится, первый признак приближения к искомой промзоне.

— Ну допустим. И как нас это приближает к твоим этим голосам?

— А вот как.

Я развернул на центральной эрвэпанели поперёк основного визора рубки красивую схему.

— Сам рисовал, от руки? Уважаю!

— Да прям. Ментору доверил. Ты всмотрись-ка получше.

И для верности ткнул пальцем.

На схемке был изображён ближайший к нам промышленный регион, точнее, его освоенная часть. Основные пилоны, трассы между ними, всё то, что составляло сейчас главные направления экспансии нашей трибы. Но интересна была не основная топография, Мариссе как пилоту опытнейшему, это всё можно было особо не демонстрировать. Ткнул я пальцем в некий просвет, тонкий светлый каньон, диагонально перечёркивающий собой плотно исчерченный трассами, ветками пилонов и проложенными через них коммуникациями. Часть нами уже была успешно реанимирована, часть — только-только обнаружена и стояла теперь в бесконечной очереди на осмотр, в общем, посреди всей этой понемногу разрастающейся человеческой ойкумены как будто существовала некая прореха, прямая линия, вдоль которой почти ничего не происходило. Ни путей миграции Т-роботов, ни живых или мёртвых пилонов. Там даже ни одной из первоначальных, пробудившихся к жизни сразу после катастрофы триб не было отмечено.

— Интересно, эту штуку ты сам высмотрел, или тоже, «ментору доверил»?

— Конечно сам! — с ноткой обиды воскликнул я. — Ну, почти. Нашлись в общем и поумнее меня люди, неважно. К тому же, это ещё полбеды. Мало ли, почему этот участок освоен хуже других. Может, там русло банальной реки до катастрофы пролегало. Под криотектонику же не заглянешь! И тут я вспомнил, как в одном учебном виртреале нам рассказывали, что сейсмоактивность можно использовать как своеобразный естественный сонар для зондирования недр каменных планет.

— Дени, штудирующий на досуге учебные виртреалы. Ты случаем не перегрелся у открытого реактора? Головка часом не бобо?

— Да ну тебя, смотри лучше!

И тут же надел поверх первой схемы вторую.

Представляла та собой сплошь закрашенное поле, так что поначалу его было сложно интерпретировать, но особо непонятливым на заметку справа была приделана легенда крупным кеглем, как говорится, для тупых и пилотов.

— «Сейсмическая активность», — прочитала вслух Марисса. — Я правильно понимаю, что тут отмечены все когда бы то ни было детектированные случай сотрясений гляциологии.

— И гляциологии, и, там, где это возможно, литосферной тектоники. В общем, всего, что может сотрясаться. Что ты видишь?

— Как интересно, а эта штука интерактивная? — Марисса уже наверняка догадывалась, к чему я клоню, но решила всё-таки проверить себя.

— Да, вот, тут по годам нижнюю и верхнюю границу можно двигать, — благосклонно кивнул я.

Марисса тут же отобрала у меня управление и схематоз мой разом задышал, задвигался, светлея, темнея и корчась по всякому поперёк карты. Тот факт, что это две карты одной и той же местности, стал ещё более очевиден. Точно там, где на первой пролегал светлый шрам «каньона», на второй толклись самые жирные чёрные точки. Толклись, но никогда не пересекались. Кроме одного-единственного места.

— Погоди, это же… — до Мариссы наконец дошло.

— Ага, наш ангар. А теперь скажи мне, с высоты наших текущих знаний о живых пилонах, откуда вообще там трёпаный ихор?

— Насыщение нфазной плиты.

— Но зачем у самого основания живого пилона вообще нужна нфазная плита? Что она там делает?

— Интересный теоретический вопрос. Ответ есть? Ну, кроме «а ихор его знает»?

— Ха, если бы я знал, если бы на этой планете вообще кто бы то ни было знал! Ты же помнишь, чего я вообще доколебался до старика с его капсулой?

— Да всё я помню, — Марисса постаралась всё-таки совершить над собой усилие и не закатывать в этот раз глаза. — Тебя всё беспокоит, почему мы вообще так мало знаем о нашем мире.

— Именно! К счастью, это тревожит не только меня. Так что да, этот рейс мною, против всякого обыкновения, согласован с консультационным советом трибы.

— И что ты им там наплёл? Только не говори, что про ихор и голоса затирать начал!

— Нет, конечно. Но ты же понимаешь, как их беспокоит криотектоника вообще и активизировавшиеся сейсмические толчки в частности. От них зависят наши планы по освоению живых пилонов, поскольку такими темпами в нашем старом доме скоро нам на голову потолки обваливаться начнут.

— Ты мне расскажи! Трясёт буквально через день уже!

Марисса при этих словах потешно так заелозила в ложементе второго пилота, изображая собой, по всей видимости, всеобщее попрание основ.

— Вот именно. Так что глядя на эту карту можно понять, куда нам лезть не следует в первую очередь. Да и совет не то что со мной не спорил, а сразу велел немедленно выдвигаться на разведку в этот подозрительный район.

— А я тут причём? Ну разведка и разведка, тебе интересно, ты и разведывай, на это место же и без меня очередь вторых пилотов наверняка стоит.

— Да ну их, зеленушки бессмысленные. Мне нужен человек, который понимает, куда мы полезли, и если надо подтвердит, что я не сошёл с ума.

— А что, есть симптомы? — Марисса протянула руку через проход к моему ложементу и деланным жестом потрогала мне лоб.

— А вот давай и проверим, гляди!

С этими словами я отзумил картинку так, чтобы становилось понятнее — белёсый «шрам» на карте это не локальный артефакт, он тянулся, вольно раскинувшись от края до края исследованной нами и соседними трибами местности, не собираясь останавливаться и лишь немного забирая в бок по пологой дуге.

— Грандиозная штука. Она тебе ничуть не чудится, если ты об этом. И чего?

— Да не туда ты смотришь, вот тут, вдоль самого края западной границы.

И для верности ткнул пальцем.

Марисса некоторое время недоверчиво рассматривала указанный участок местности.

— Ну-у, да-а, — неуверенно потянула она.

Там как будто просматривался ещё один похожий «шрам» не то тектонического разлома, не то ещё чего-то похожего.

— Похоже, тянется через весь континент, или что там. Я проспала виртреалы, где проходили географию планеты до катастрофы. Так у тебя есть версия, что это?

— А у тебя? Вот смотри, если бы это был единственный артефакт, да и шут бы с ним, мало ли для чего такое может понадобиться.

— Неслабый такой «артефакт», если ты прав и он на всей протяжённости укрыт нфазной плитой, то я себе даже представить не могу, зачем бы такое понадобилось создавать, учитывая неизбежные трудозатраты. Но если я правильно понимаю, к чему ты клонишь…

— Погоди, не спеши, — прервал я её, снова отзумливая картинку — теперь вся освоенная нами территория жалко уменьшалась в самом углу, остальное пространство вольготно занимала зияющая пустота неизвестности. Финальным жестом я наложил сверху ещё один слой:

— Узнаёшь?

Это выглядело как диагонально вытянутая «восьмёрка», от которой первые два наших ближайших «шрама» составляли небольшой участок в середине нижней первой, если считать от центрального пересечения, четверти означенной «восьмёрки».

— Узнаю. Похожая схема давным-давно висела на стене у инструктора Ноа. Откуда ты её взял, если не вскрывал его капсулу? А ну колись, вредитель?

Марисса как всегда, когда она начинала заметно волноваться, принялась тараторить, костеря меня почём зря.

— В том-то и дело, что ниоткуда. Ты слышала, что трибе «Гамма» недавно удалось запустить орбитальный зонд с нейтринно-осцилляторным детектором? Это картинка с него, мне прислали по дружбе.

— Хорошая у тебя дружба! И что эта фигня значит?

— Это вовсе не «фигня». Такая фигура, как мне подсказал ментор, называется «аналемма». Обыкновенно она описывает сезонные вращения небесных тел при сложной орбитальной механике. Есть ещё эпициклоиды, гипоциклоиды…

— Я тебя сейчас по башке стукну, только ты не обижайся.

На всякий случай я постарался отодвинуться от Мариссы подальше. С неё станется и правда меня стукнуть. Ладно уж, и правда, будем совесть иметь, пора переходить к делу.

— В общем, это действительно выглядит как естественный артефакт планетарного масштаба, сформировавшийся, разумеется, задолго до катастрофы, когда у планеты ещё было светило, по всей видимости, достаточно близкое, чтобы вызывать у планеты либрационные приливы в режиме спин-орбитального захвата.

— Ля-ля-ля, не морочь мне голову, Дени. Голова у меня сегодня и так уже пухнет. Ну хорошо, нашли и переиспользовали наши предки эту самую аналемму, для чего-то. Кстати, для чего? Только не говори мне, что ты снова вспомнил свою завиральную теорию про нейтринный интерферометр планетарного масштаба?

— Напомню тебе, что нфаз в форме ненасыщенного монокристалла является единственным непрозрачным для нейтрино веществом в этой вселенной. По сравнению с ним даже вырожденные звёздные ядра для нейтринного потока прозрачны, как слеза.

— Ладно, хорошо, ты молодец, — ядовито-успокаивающим тоном промычала Марисса, — ты нашёл свой интерферометр, возьми с полки круассан, но и толку с того? Практическая польза какая? Ну, кроме здравой мысли держаться от неё подальше, потому что там теперь постоянно трясёт.

— А тебе самой не интересно, почему мы вообще ни про что такое ни в курсе? Почему по родной планете мы ползаем чуть ли не вслепую, гадая по поводу столь грандиозных сооружений, как будто катастрофа случилась не жалких две сотни стандартолет назад, а речь идёт о результатах жизнедеятельности древних сгинувших цивилизаций?

Я выдохнул и добавил:

— И самое главное, тебе совсем не интересно, откуда эта аналемма взялась у инструктора Ноа?

— От инструктора Бейля?

— А у того она откуда? Мне что-то страшно надоели все эти гадания.

— Ну так поди его разбуди!

Тут мне только руками осталось развести.

— Мне покуда не хватает наглости даже капсулу несчастную вскрыть, не то что распечатывать его биосаркофаг.

— Так, погоди, — снова затараторила Марисса, — так что ты предлагаешь, двигаться вон туда?

И ткнула в самое перекрестье аналеммы.

— А что, до туда всего-то полтысячи километров прямого хода.

— Так далеко от ближайшего освоенного пилона на Т-роботе ещё никто не забирался.

— Вот потому я тебя и позвал. Побудь на время моим внешним здравомыслием.

Марисса снова крепко задумалась. Минута, вторая, она молчала, машинально шевеля от мысленной натуги бровями. Можно её понять, выбор сложный.

— Ты знаешь, Дени, если бы такое предложил мне кто другой, я бы сразу отказалась, потому что это вопиющее головотяпство, пускай и с разрешения совета. А лично тебе — я бы наверняка отказала только потому, что хоть и уважаю тебя как опытного пилота и удачливого разведчика, однако ты на мой взгляд всегда был излишне (даже по сравнению со мной!) склонен к ненужному риску и, напротив, отнюдь не склонен к должному планированию своих прожектов.

Ясно. Потупившись, я молча начал выводить машину на обратный курс. Нет значит нет.

— Однако мне, как и тебе, не нравится сама сложившееся положение. Я совершенно не считаю ситуацию, при которой мы остались без ключевой информации о собственной планете хоть сколько-нибудь объяснимой. Катастрофа не объясняет вопиющие лакуны в наших знаниях о простейших вещах вокруг нас. И я со своей стороны готова сделать всё, что в моих силах, чтобы эти лакуны заполнить.

Просияв, как полированный «титан», и показав Мариссе два больших пальца, я тотчас поспешил вернуть Т-робот на первоначальный курс. Будем действовать по плану!

— Только ты мне вот что для начала скажи.

Ну, начинается. Что же, я знал, что просто не будет.

— Я весь внимание, — мне только и оставалось, что сделать по возможности безмятежное выражение лица.

— Мы с тобой скоро битых сорок стандартолет как знакомы, и ты мне дурку-то не валяй. Все эти аналеммы, — она махнула рукой в сторону эрвэпанели, — покуда только теория. Наложить две прямых линии можно, при должном тщании, на что угодно. Натянуть аналемму на глобус — занятие менее тривиальное, но тоже требует под собой веских доказательств. Кто сказал, что всё это нам не почудилось?

— Согласен, но чтобы тебя убедить в сказанном, что было бы для тебя достаточным доказательством?

— Ну, скажем, стометровая плита нфаза вон там, в самом перекрестье.

Я улыбнулся в ответ самой обворожительной из доступных мне улыбок.

— Несомненно, но как бы могли бы в этом убедиться?

Марисса глядела на меня тем самым взглядом, которым смотрят обыкновенно на явно желающего тебя надурить, но покуда не догадываются, в чём именно.

— Дырявить криомассу «землежогом» до одурения, конечно, не вариант?

— Разумеется, реголит тупо вспыхнет, как бенгальская свеча, вместо чистого прожига мы тупо получим свеженький криовулкан, колупайся с ним потом.

— Погоди, ты у нас уже всё продумал, так? Погоди, ты снова о своей завиральной теории планетарного нейтринного интерферометра?

— Продумал — да, но не настолько. И, для начала, зачем этой штуке вообще такая разрешающая способность? Чтобы смотреть — куда?

Марисса в ответ со звучным шлепком хлопнула себя по лбу.

— Космический нейтринный поток!

Её пальцы быстро заелозили по сенспанели, выводя в общее поле то, что с самого момента катастрофы заменяло нам и солнечные часы, и банальный компас.

На схеме банальный шарик глобуса пронизывал схематический ливень галактического фона. Относительно его оси наша планета делала полный оборот за сто двадцать стандарточасов с копейками, формируя удобную в своей стабильности абсолютную координатно-временную сетку со своими сопутствующими меридианами и параллелями, медленно проворачивающимися под нами в неизменном размеренном ритме вот уже более двух сотен лет.

— Через три часа ровно центральный участок аналеммы станет в нейтринную тень, и мы сможем проследить в реальном времени плотность потока, такой себе самопальный глубинный зонд.

— На что я очень рассчитываю!

— И чего было темнить?

— Ну, я бы предпочёл, чтобы ты сама выдвинула предположение, чтобы не получилось потом, что я мухлевал.

— А ты не мухлевал? — и продолжила сверлить меня пристально взглядом. Ну вот что ты поделаешь с этими людьми, не желают верить честному Дени!

— Ни в жизнь! — подмигнул ей я, после чего поспешил сделать вид, что увлечённо занят навигацией, не обращая больше внимания на обращённые в мою сторону громы и молнии.

Удивительная всё-таки машина Т-робот, когда я впервые его увидел в черноте пустого пилона, мне показалась нереальной эта громадина. Бесполезный выверт безумного инженерного гения, доставшийся нам от прошлых эпох, когда за пределами ангара царил совсем иной климат, и где нужны были именно такие громадины, способные и лавовый поток пересечь, и на низкую орбиту при желании выйти. Но сейчас, когда кругом сплошной лёд, но никак не пламень, вот нафига такие?

Многотонная махина и во льду застрянет, и вполне проходимый реголит по дороге перепашет так, что потом не пройти даже на заряженном под завязку «титане».

Однако впоследствии, по мере того как я начал понемногу осваивать возможности ставосмьидесятиметрового гиганта, мне только и оставалось только вновь и вновь удивляться, насколько же это было прекрасно сконструированное изделие, настолько универсальное, что даже случившаяся на нашей планете катастрофа, заковавшая её в ледяной саван криосферы, не сумела изменить среду настолько, чтобы Т-робот перестал отвечать своей главной задаче — служить универсальным транспортом, позволяющим перемещаться по нашему миру при любых погодных, климатических, геологических или криотектонических условиях.

Каким же нужно быть прозорливым, чтобы спроектировать машинку, которая бы успешно функционировала как раньше, при температурах от двухсот до тысячи кельвин, так и теперь, от нуля до двухсот. Малонаучная фантастика, скажете вы, и будете неправы, легендарное семнадцатое поколение недаром пережило целых пять сотен стандартолет успешной эксплуатации. И ещё — двести вынужденного простоя, мысленно добавил я.

Помню тот день, когда мне удалось впервые сдвинуть эту махину с места.

Я в полной мере осознавал, что больше походил при этом на представителя первобытного племени доисторической Терры, которому в руки попалась фазовая наковальня, после чего ему не пришло в голову ничего лучше, чем схватить с верстака ржавый молоток и начать от души хреначить им по драгоценному прибору в надежде добыть из него сказочный эльфийский меч-кладенец. К собственному удивлению, оный на выходе в итоге и получая. То есть да, меня вынесло в тот день без механических повреждений через скрытый в нефе пилона портал грузового тамбур-лифта, тот самый, через который эта штуковина на грохот шагов моего «защитника» изначально и вышла, но даже теперь, без малого двадцать лет спустя, я по-прежнему ощущал в ложементе пилота всё то же — я чувствовал себя тем самым дикарём, заполучившим в цепки волосатые лапы волшебную дубину, которой и воспользоваться-то в полной мере был не в состоянии.

Эта штука нуждалась в полноценном управлении, которому я не был обучен, в навесных агрегатах, которые в большинстве своём нами пока так и не были обнаружены, в конце концов, Т-роботу была нужда цель — достойная задача вместо текущих подай-принеси.

С агрегатами вообще говоря история была странная. Мы по-прежнему понятия не имели, почему большинство пилотов стояли пустыми. Да, пожар после криогенной катастрофы, разливанные реки подкритического сверхтекучего ихора, это всё понятно. Но чувство всеобщей пустоты и какой-то, в целом, заброшенности, не оставляло меня с каждым следующим исследованным пилоном. Если мы что-то и находили в нормальной сохранности и упаковке долгого хранения, то там зачастую оказывалась какая-то бесполезная ерунда вроде барокамер или термостатов, в лучшем случае это были химические процессоры, очистители или навесные манипуляторы общего назначения. За последнее, конечно, мы всегда говорили большое спасибо собственной удаче за щедрость и за доброту, однако где внешние генераторы поля и промышленные фазовые наковальни, где тяжёлые твердотельные лазеры и вакуумные накопители на эффекте Казимира? Где маршевые двигательные установки хотя бы средней мощности и где, в конце концов, вожделенные гравикомпенсаторы, без которых мы по-прежнему вынуждены были таскаться внутри опрессованных объёмов пилонов на треклятых ходулях?

Создавалось стойкое ощущение, что планету нашу перед самым началом катастрофы кто-то успел банально обнести, настолько брошенными мы чувствовали себя, даже всё-таки выбравшись благодаря Т-роботам на оперативный простор родного мира.

А ещё, всё это чувство собственного величия, когда ты, управляя гигантской машиной, несущейся поперёк окружающей криосферы, как будто вырос в десять раз, стал огромным, всеобъемлющим и всесильным, как раз оно вскоре и пропадало.

Более того, мы вновь почувствовали, в какой на самом деле крошечной скорлупке пытаемся покорить тянущийся вокруг нас во все стороны ледяной океан.

— А ты тоже это заметила?

— Что именно? — Марисса ответила мне механически, даже не останавливая быстрый бег натруженных пальцев, без устали колошматящих по поверхности сенспанели. Что-то она там выясняла со своим ментором.

— Что даже верхом на Т-роботах мы остались такими же карликами, как в те времена, когда ещё бродили по поверхности исключительно в своих утлых «защитниках».

Марисса прервалась, оборачиваясь ко мне и закатывая глаза.

— Да говори ты по делу, утомляют эти твои вступления, Дени, несказанно.

— Ну смотри, Т-робот вообще несоразмерен нашим ангарам.

— Разумеется, с чего бы, пилон есть пилон, штука по определению здоровенная, в теории — до десяти километров высотой, хотя таких огромных мы пока и не встречали.

— Но зачем делать ангар подобной величины? Нарезать на уровни — делов-то, у каждого свой выход.

— Ты хочешь сказать, что сделано это было нарочно, из расчёта на нечто совсем иных, куда больших габаритов?

Тоже мне новость!

— Из учебных виртреалов мы знаем, что во всяком случае биосфера местная вполне себе была богата на экземпляры под стать этим пилонам.

— Каковые гигантские зверушки благополучно теперь дохлыми погребены под слоем вымерзшей, а затем полимеризованной атмосферы. И чего?

— «И того», — невольно передразнил я Мариссу, — против собственной воли очнувшись поверх вторичной криосферы с её относительно небольшим естественным перепадом высот и общей тенденцией всё как можно быстрее сглаживать — мы тут же привыкли, что всё вокруг постоянно течёт — как будто решив для себя, что так тут всё и было от начала времён.

— Разумеется, не было, — фыркнула Марисса, — но всякая прежняя жизнь всё-таки и правда оказалась погребена подо льдом, так и в чём смысл твоих возражений?

— А в том, что нам как будто нарочно оставили самый минимум, всё же остальное старательно отгребли в сторону, подальше от нашего любопытного взора, как будто мы дети малые, и нам пока взрослые игрушки не положены.

Марисса на секунду замерла, не шевеля больше пальцами над сенспанелью, но потом, кивнув каким-то собственным мыслям, снов продолжила колошматить, говоря со мной как будто чисто их вежливости:

— Ты просил побыть на этом выходе твоим внешним здравомыслием, ну так вот тебе мой совет — меньше думай о чужом воображаемом целеполагании. Истинная подоплёка случившегося здесь перед самой катастрофой может быть реконструирована исключительно после того, как мы в достаточной степени узнаем, что же там в реальности случилось. А вот так впустую, безо всякой наличной фактологии гадать — дело безнадёжное и бесполезное.

— Не стоит и пытаться?

— Ну, на уровне разумного здравомыслия мы знаем достаточно — этот мир каким-то образом лишился собственного светила и оказался посреди трёпаного войда, да ещё и при температуре около абсолютного нуля. Наши инженеры говорят, что это всё похоже на последствия пассивного прыжка Сасскинда.

— В планетарных масштабах? Как ты себе это представляешь?

— Я? Да никак, я не специалист в вопросе, — пожала плечами Марисса, — но других версий я не слышала. Но если это было совершено осознанно, например, в рамках некоего безумного эксперимента, тогда логично было бы и правда оставить нам самый минимум.

— Кому вообще подобное может понадобиться?

Я машинально почесал в затылке, искренне в тот момент недоумевая. Это звучало как какой-то бред.

— Без понятия. Но на твоём месте я бы задумалась, что в таком свете тут делает твой загадочный голос.

И правда. Мне подобная идея отчего-то в голову не приходила. Если наши трибы суть жертвы пресловутого эксперимента — удачного или нет, не важно — значит, пресловутая аналемма вполне может быть непосредственно с ним связана.

Уф, от таких завиральных идей у меня только ещё больше голова пухла и настроение портилось.

Одно дело — ощущать себя опытным следопытом, исследующим руины погибшей цивилизации, совсем другое — вот так огульно поместить себя и свою трибу в пассивную позицию лабораторных крыс, несчастных бессловесных подопытных животных, заброшенных на самый край вселенной ради непонятных целей неизвестных экспериментаторов.

— Так мы вообще понимаем, где очутились? А, Марисса?

Она подняла на меня отрешённый взгляд, некоторое время глядела на меня безучастно, как бы не понимая, чего я от неё вообще хочу, и лишь потом спокойно ответила:

— Нам оставили мало информации, но уж для этого сведений в репозиториях вполне достаточно. Триангуляции квазизвёздных источников на небе хватает, чтобы с высокой точностью спозиционировать нас на межгалактическом масштабе. Мы оказались за пределами Галактики Дрэгон, примерно в сотне тысяч парсек от исходной точки. Если бы ты не спал на занятиях, ты тоже был бы в курсе.

— Значит всё-таки пассивный прыжок.

— Значит всё-таки.

Ну и на здоровье. В моём плане это ровным счётом ничего не меняло.

Чем бы не оказался тот голос, мне нужно было обязательно отыскать его источник, без этого я не смог бы спокойно спать между выходами.

Я обернулся на проплывающие мимо нас вершины криовулканов и подумал, что за изверг по доброй воле мог бы согласиться превратить в подобную пустыню целую живую планету, во им чего? Какого такого эксперимента?

Ну и самое главное, каково теперь мне самому глядеть на окружающий меня мир, привычный, знакомый, можно сказать родной, доподлинно зная, как он был явлен на свет?

Нет, я отказываюсь так думать!

В любом случае, наш мир, наши пилоны, наша криотектоника, залитая поверх оранжевой глазурью толинов, всё это остаётся для нас той единственной реальностью, с которой мы были знакомы с детства. Мы здесь родились, тут нас и похоронят.

Так зачем ты, мил человек, тут рыщешь? Неужто непонятно тебе, что каждый раз, когда ты из общего любопытства суешь куда-либо свой нос, ты лишь приближаешь тот неизбежный момент, когда будут развенчаны последние мифы, и каждый из нас, все наши трибы будут поставлены перед непреложным фактом — что пора бы нам отсюда выбираться.

— Так и всё-таки, что ты там предполагаешь увидеть?

— А?

Теперь настала пора мне в свою очередь непонимающе пялиться на Мариссу.

— А. Ну, я не знаю, тот самый интерферометр. Бункер, где попрятались наши гипотетические экспериментаторы. Какая разница, чего тут гадать, всё одно не угадаешь, топай себе и топай к цели, унц-доц.

— То есть ты всё-таки думаешь, что за нами всё это время наблюдают?

Марисса опять сделала это своё обыкновенно ехидное лицо.

— Да вот как раз нет! Не вяжется тот голос со слежкой. Может, я просто недостаточно параноик, но он как будто не снисходил до меня, убогого, а напротив, никак не мог докричаться. Как-то это не вяжется ни с какими экспериментаторами. А ты? Когда ты отправлялась на тот несчастный самопальный выход, и меня с собой звала, что ты ожидала там увидеть?

— Да попросту место, где наша триба увеличивала бы шансы собственного выживания!

— И как, нашла?

— Ну, мы по крайней мере теперь рассекаем на Т-роботах, а не ползаем по реголиту в допотопных «защитниках».

— Но ты же хотела безопасности? Как ты видишь, там и трясёт постоянно, и я совсем не уверен, что аналемма эта — то самое место, куда стоит вообще соваться, если думать исключительно о собственной безопасности.

— Это почему так?

— Тебе не приходило в голову, зачем тут кругом столько нфаза?

— Что-то от нас скрыть?

— Или от чего-то нас защитить! Ну, точнее не нас, а тех, что жили здесь до катастрофы.

— Интересная мысль. По крайней мере она чуть дальше от параноидального бреда чем всё то, что мы тут сегодня обсуждали, да?

И снова погрузилась в свои записи.

Да уж, собеседник из неё в целом неважнецкий.

В отличие от излишне прагматичной Мариссы, мне ближе была идея инструктора Ноа, тот часто любил рассуждать вслух, мол, истинным открытием что в нашем мире, что в любом другом может считаться лишь то, что не приближает границы познания, но напротив, отдаляет их, открывая взгляду новые просторы, задавая новые загадки и тыча тебя носом в новые тупики. Пока Мариссе казалось, что живые пилоны сами по себе являются достойной целью — ради дальнейшего выживания, инструктор Ноа смотрел дальше, понимая, что это был лишь первый шаг перед прыжком в бездну. Так в итоге и получилось. Проснувшаяся тектоника, полученные в наше распоряжение Т-роботы, оставшийся за порогом неизвестности призрачный голос, ихорные реки, толиновые берега — всё это ставило в итоге больше новых вопросов, чем давало ответов само по себе.

Понемногу начиная затягивать в свою паутину сомнения и меня, до того к особым сантиментам и рассуждениям не склонного, этот затянувшийся без нужды процесс вглядывания в бездну поневоле пришёл к своему логическому переломному моменту, когда бездна эта ответным манером начала всматриваться в тебя в ответ. И вот теперь я веду свою машину туда, не знаю куда, а Марисса меня лишь сопровождает. Как и хладное тело покоящегося в саркофаге инструктора Ноа.

Ну же, старик, подержи там за нас кулачки. Пускай нам сегодня повезёт. Это в обычных выходах успешное возвращение — уже успех. Но если я сегодня ничего не найду, больше меня совет сюда не отпустит.

Разумеется, всегда можно вспомнить ехидное предположение Мариссы, попросту сбежав от надзора старшого, но это тоже будет фокусом вполне одноразовым. Мне и без того постоянно припоминают — хотя сколько с тех пор стандартолет минуло — тот самопальный выход. Спасать Мариссу это конечно интенция зело благородная, вот только технику тебе для подобного доверять — спасибо, конечно, но перебьешься.

Героизм стоит проявлять в одиночку, когда никто, кроме тебя, горемычного, от того героизма заведомо не пострадает. Но Т-робот — не частная голова конкретного следопыта, за сохранность которой тот волен отвечать в меру собственных представлений о прекрасном, Т-роботы на дороге покуда не валяются и задарма из закромов не достаются. Каждая из этих машин — уникальное произведение инженерного искусства, замены которой нет и покуда не предвидится.

Потому скажи спасибо, что тебе достался этот ложемент, этот пульт, этот привод.

В следующий раз может не достаться.

В очереди на получение даже разовой позиции второго пилота юнцы из твоей трибы выстроились по десять стандартолет вперёд. А некоторые и вовсе никогда не дождутся. Так что шёл бы ты куда подальше, Дени, со своими завиральными идеями, скажи спасибо, что сегодняшний выход тебе вообще доверили, на твою дурную головушку.

Таких как ты все за глаза называли «непо-пилотами». Такие как ты попали в этот ложемент не из-за уникального вами полученного опыта, особого к тому таланта или ещё чего-то подобного, ты просто был одним из первых, тебе повезло во время самоубийственного выхода случайно наткнуться на одну из гигантских машин. Ты получил свой приз, потому что раньше всех вступил в игру. Другим так не повезло. Ну так и не стоит теперь наглеть, если для предыдущих поколений профессия следопыта сама по себе была подвигом, когда ты был готов рисковать собственной задницей, по́ходя выставленной на мороз ради блага родной трибы, и в этом уже заключался, собственно, подвиг, то теперь роль пилота Т-робота сделалась именно что привилегией.

Никакого риска — сиди себе в тепле и комфорте, постукивая пальчиком по сенспанели, унц-доц-трец-кватро-чинко. Даже если что-то пойдёт не так — тебя как миленького за шкирку из кабины вытащат и хошь не хошь обратно в родной пилон приволокут, хотя бы и по частям. Не потому что ты так уж всем сдался со своим благополучным выживанием, а потому что твой Т-робот это самое ценное, что у твоей трибы вообще имеется в наличии.

Спасательный и грузовой транспорт, силовой агрегат, универсальная передвижная ремонтная станция, подвижная климатизационная установка, мало ли какое ещё применение было для этой машины. А ты сам — ну, о тебе может кто и заплачет, но не настолько, чтобы прощать твой глупый риск.

Однако мне всё-таки удалось убедить совет дать добро на этот выход. Я заинтересовал их своей аналеммой. Давай теперь, оправдывай высочайшее доверие. Потому что это первый и последний твой шанс.

— Пора.

Понемногу сокращая маршевую скорость, я дал команду ментору активизировать нейтринные детекторы. Ощетинившийся восемнадцатью соосными векторами кубик измеряемого потока послушно возник у меня перед глазами, плавно вычерчивая за собой кривую нашей траектории.

— Логи пишутся.

Марисса со своего ложемента проверила стабильность связи для передачи на пилон, а за одно сверила контрольные суммы даунлинка.

— Информационный поток интактный, кросс-чек ответного сигнала проходит штатно.

Вот и славно.

Мы уже вплотную приближались к тому, что я по подсказке ментора в плане выхода назвал «хиазмой» — так в учебных виртреалах именовали характерное перекрестье хромосом. На карте уже не было и следа двух сходящихся подлёдных тектонических разломов, расширившись на десятки километров в поперечнике, две бледные полосы слились глубоко под нами в единый однородный «шрам» поверх всей карты. Мы вплотную приближались к своей сегодняшней цели.

— Оценка мощности нфазного слоя?

— Если принимать за единицу номинальный идущий снизу поток нейтрино, то текущая проницаемость коры оценивается в тридцать сантиметров идеального, ненасыщенного нфаза.

Голос ментора своими гладкими раскатистыми обертонами начинал меня порой несказанно бесить. Мне бы его уверенность и апломб.

— Сколько осталось до выхода на максимальную вертикаль?

— Косинус к нормали в максимуме потока при текущих координатах составляет восемьдесят два процента, достижение локального максимума ожидается через семьдесят одну стандартную минуту.

— Отнормируй графики на расчётный номинальный поток. Шкала логарифмическая.

— Разумно, при ожидаемых колебаниях на несколько процентов…

— Заткнись.

Вот уж мне его оценки моих решений сегодня отнюдь не интересны.

— Зачем ты с ним так грубо?

— Не до него сейчас, — походя отмахнулся я.

Сосредоточившись на проплывающем мимо пейзаже, я всё пытался высмотреть там хоть что-нибудь подозрительное. И пока не находил.

Все эти «шрамы» и прочие артефакты местной топографии оставались для меня такой же умозрительной фата-морганой, как и пресловутая нфазная плита. Тридцать сантиметров, надо же! Ерунда полная. Не ради подобных величин я сюда пёрся рисковать собственной шкурой. Ну и шкурой Мариссы тоже, если уж на то пошло.

— Ты тоже это видишь?

Обернувшись на Мариссу, я некоторое время соображал, не издевается ли она, как обычно. С неё станется.

— Не вижу. А что я должен видеть?

И на всякий случай ещё раз повнимательней вгляделся в окружающий криогенный ландшафт. Нет, всё выглядело привычно. Курящиеся углекислотой криовулканы, голубые лужицы жидкого кислорода на дне кальдер, чёрные ленты радиально сходящихся к долинам этановых потоков и куда более частые белёсые отметины от их же прежних русел. Ну и разумеется мерцающие черенковским светом бурые толиновые поля повсюду.

— Ну же! Тут нет ни следа ихора на поверхности.

Я хлопнул себя по лбу и переключился на ближний ИК-диапазон. Всё вокруг послушно осветилось всеми оттенками голубого и красного. Теперь, если эту картинку инвертировать…

Так и есть. Подкритический нфаз имел нулевую температуру и на инвертированной тепловой карте поверхности выделялся характерными ярко-белыми штрихами.

Выделялся бы. Если бы вообще здесь присутствовал.

В окрестностях того пилона, где мы отыскали первые Т-роботы, координатная сетка сплошь пестрела ихорными прожилками.

Тут же вокруг было совершенно пусто.

— Надо было сразу инфракрасные детекторы врубать, сразу бы заметили изменение общей картины поверхности, — разумно принялся посыпать голову пеплом я.

— Да я как бы и следила. Ихор с поверхности пропал всего километра два как. Я думала, ты тоже заметил, — искренне стараясь сохранять серьёзное выражение лица, повторила Марисса. И на том спасибо.

— Ну, теперь тоже вижу, — скрипнул зубами я. Вот же сыграл дурака! — И что это значит? Видишь, нейтринный поток в пределах нормы. Так что или тут и правда плита вокруг такая дырявая, что попросту в какой-то момент заканчивается, или…

— Или мы понятия не имеем, какой тут должен быть нормативный поток.

Я пару раз неуверенно моргнул, соображая, что она имеет в виду.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что если тут и правда зарыт нейтринный интерферометр, то его решётка запросто может искажать глобальный поток так тонко, что мы можем воспринимать его статичным, но на самом деле он может быть на порядки сильнее номинала, а плита на самом деле под нами ничуть не рассосалась, а напротив, стала на порядки мощнее. Настолько мощнее…

— …что даже за две сотни стандартолет нфаз в ней не накопил критической плотности нейтринного потока и не начал сочиться ихором. Что мы только что впервые вышли на твёрдую поверхность. Вот только как это теперь подтвердить?

— Да очень просто.

Тут до меня тоже дошло. И правда.

— Если под нами и правда не просто плита, а именно решётка интерферометра, то рано или поздно…

Детектор выкинул красный транспарант отметки, показав спайку сразу на две отметки шкалы.

Два порядка величин. Амплитуда нейтринного потока только что прыгнула в сто раз, моментально отскочив обратно.

— Да, рано или поздно поток начнёт описывать равномерную гребёнку. Ну-ка, давай помедленнее. Ходовая самый малый.

— Есть самый малый!

На минимальных оборотах Т-робот из буквально низколетящей с дробным топотом опор машины разом возвращал себе естественную неуклюжую грацию многотонной громадины. Даже несмотря на обилие невесомого нфаза в силовых решётках собственного эндо- и экзоскелета, ставосьмидесятиметровый гигант нёс на себе энергетическую установку, гигантские миомеры актуаторов, тысячи разнообразных детекторов, навигационных приборов, вычислительных мощностей, климатизации, радиаторов и прочей машинерии вторичных и третичных контуров. И теперь вся эта гигантомания, помноженная на тройную силу тяжести нашего мира, теперь принялось в такт собственным колебательным модам расшатывать конструкцию Т-робота, так что меня немедленно начало отчаянным образом от этих размашистых качелей банально мутить.

Каждый шаг нашей машины отдавался мне в диафрагму, заставляя благодарить о почти позабытом завтраке. Прыг-скок, унц-доц, даже примитивная динамика наших убогоньких «защитников» не настолько отдавалась в потрохах, хотя её приходилось стимулировать порой буквально усилиями собственных локтей и коленей.

Лёжа в ложементе пилота, никаких физических сил я не прилагал вовсе, но полоскало меня на малых оборотах от этого ничуть не слабее.

— Хорошо что тут хотя бы опора приличная, а не то с такой отдачей на каждом шагу мы пожалуй здесь быстро бы завязли.

— Не стала бы так уж на это полагаться. Давай-ка и правда выбирай траекторию поровнее, от греха подальше.

— В каком смысле, «не стала бы полагаться»? Тут же плита, ты сама видишь показания детектора.

— Рассеяние потока на плоскость не показательна в смысле оценки расстояния от мишени.

И тут до меня снова дошло. Вернув обратно видимый диапазон, я сквозь мучительную пелену накатывающей на меня с каждым шагом Т-робота дурноты принялся всматриваться в окружающий пейзаж. И… ничего толком не увидел.

— Марисса, а Марисса? — тоскливо подал голос я. — Ты кажется была права.

— Ещё бы я не была права! А в чём конкретно? — деловито поинтересовалась она.

— Ну ты только глянь, что за бортом творится.

— Отставить гадать загадки!

— Да в том-то и дело что совсем ничего!

Пейзаж за окном и правда простирался такой банальный, как будто мы от родного пилона и на километр не выдвинулись. Те же криовулканы, те же ледники, та же гляциология и криотектоникой. Разве что ни единого пилона, насколько хватало глаз.

— И что это по-твоему значит?

— А то, что под нами не может быть нфазной плиты, ни сплошной, ни дырчатой. Иначе бы мы наблюдали тут совсем другую картину.

Я знал, что прав, сквозь сплошной нфаз, если только он не был готов от любого чиха начать истекать золотым ихором, не может прорваться из глубин никакой криокластичский поток, а значит, не могли формироваться и жерла активного криовулканизма, выносящие на поверхность тепло понемногу пробуждающихся недр.

— Ну, если плита на самом деле расположена ниже всей гляциологии, скажем, на двухкилометровой глубине, что логично, учитывая предполагаемое назначение всей этой машинерии…

Задумчивые рассуждения Мариссы прервал новый красный транспарант.

— Есть вторая отсечка, Километр двести пятьдесят метров шаг решётки, осталось поймать третий пик и теорема считай доказана.

С этими словами я аккуратно ускорил Т-робот до средних оборотов, и меня тут же перестало мутить от вальяжных поперечных покачиваний центра масс между основных опор. Уф, ненавижу малый ход.

— А что доказано-то, собственно?

— Да как бы, — замялся я, — и правда, налицо решётка нейтринного интерферометра.

— И для чего она?

— Ну, смотреть, я не знаю, в небо.

Прозвучало глупо, согласен.

— С целью? Зачем вообще такое может прийти кому-то в голову возводить?

— Да мало ли, детальное сканирование глубокого космоса. Разрешающая способность феноменальная, почти полная прозрачность сквозь любые газопылевые облака, да даже и недра нейтронных звёзд, ты же видишь, что вокруг нас творится?

— А что творится?

— Да мрак полный, вот что творится! Полторы звездульки в небе!

— И давно оно так?

Тут я поспешил заткнуться, чтобы ещё больше глупостей не наговорить. Если считать за рабочую версию гипотетический пассивный прыжок целой планеты, то на своём родном месте на самом краю галактики Дрэгон наш мир мог быть вовсе не окружён никакими там облаками.

— Ладно, сдаюсь, а твоя версия?

— Моя версия простая — естественный приливной тектонический разлом планетарного масштаба стабилизировали, залив его жидким азотом и закрепив сверху нфазной плитой.

— Не-а, — отрицательно помотал головой я, — не складывается. Если недра аналеммы этой моей были заранее охлаждены до криогенных температур, то здесь бы никакой тектоникой и не пахло. Был бы минимум, а не максимум активности недр, тем более — после исчезновения источника приливных сил в лице местного светила.

— Впрочем, — добавил я, задумчиво сощуриваясь, — всегда остаётся вариант всё-таки опробовать идею с землежогом, — закончил я мысль чисто механически, думая уже совсем о другом.

Что-то там такое мелькнуло, на самом поле зрения. Или это у меня уже от многочасового вглядывания во тьму зрительные аберрации пошли, как в старые добрые?

— Чего это ты призадумался, Дени, я этого дела в твоём исполнении, знаешь, не люблю. Ни к чему хорошему подобное поведение у тебя ещё не приводило.

— Не знаю, пока не знаю, — протянул я. Что-то третий пик всё никак…

Красный транспарант всплеска живо улетел ментору на дальнейший расчёт. Как и ожидалось, гребёнка наша была слегка неравномерной, отчётливо скучиваясь где-то там, впереди.

— Похоже, логарифмическое разреживание по краям. А тот, кто это проектировал, совсем не дурак.

Да уж, Марисса, дураком тут обыкновенно выступаю только я.

С ходу развернув машину под углом в шестьдесят градусов к прежнему курсу, я снова стал мысленно считать пройденные метры. Пожалуй, вот так, на средних оборотах, и пойдём. Унц-доц-трец, ну-ка, ну-ка.

А сам всё по сторонам пялюсь. Что же я такое упускаю. Какую-то малозначительную, казалось бы, деталь.

Очередной не заставивший себя ждать транспарант выброшен и тут же забыт. А, ну да, я был прав, гексагональная решётка, тот же логарифмический масштаб вложения.

— Забавно, но и это ничего на самом деле не доказывает, ты же понимаешь?

— А? — я обернулся на Мариссу, как будто с трудом вспоминая, как её зовут. — А-а, ну да, в природе полно случаев естественного мощения площадей шестигранниками, а закон повторного логарифма это вообще уточнение центральной предельной теоремы, то есть плод скорее случайности, чем закономерности.

— Ты у нас виртреалов умных, я вижу, обсмотрелся? Уважаю. Но я не совсем это имею в виду. Наша планета в таком плотном нейтринном потоке купается, что естественные кучности этого потока вполне могут прожигать каналы в непрозрачной среде и сами по себе, такой себе самофокусирующийся процесс. То есть даже если под нами действительно плита, то вся эта видимая нами решётка вполне может быть результатом действия естественных законов, как шестигранная снежинка во всей её топологической красоте вложенных поворотных симметрий.

— То есть это по-прежнему может оказаться природным феноменом, прелестно, ты меня прям несказанно подбодрила. И чего нам с этим знанием теперь поделать?

— Ты мне скажи! Вот если бы с нами на связь всё-таки вышел этот самый голос, о котором вы с инструктором Ноа всю дорогу твердите!..

— Может выйдет, может и нет, — всё так же задумчиво промычал я, — это как в анекдоте про потерявшегося на выходе зеленушку. Вернётся или нет, пятьдесят на пятьдесят.

— Тебя это как будто не очень беспокоит? Мы сюда зачем в такую даль пёрлись? Наблюдать природную пустоту криогенных ландшафтов? Тут даже пилона ни единого нет, бесполезный выход, эти нейтринные пики на круассан не намажешь и в рот не положишь.

— Твоя правда, — вздохнул я, снова разворачивая машину. — Если здесь и были раньше какие-то полезные в нашем расследовании артефакты, то теперь они оказались погребены глубоко под местной гляциологией. Видимо, без «землежога» мы сегодня и правда ничего не докажем.

— Нет, ты меня не слушаешь! Я же говорю, наличие нфазного щита тоже ничего не…

— Вот оно! — бесцеремонно прервал её я, редко давая по тормозам и не бед удовольствия прислушиваясь, как в ответку моей команде где-то под Т-роботом с хрустом поплыли толиновые пласты. Покуда тотчас укутавший всё вокруг густой туман из углекислоты всё никак не желал рассеиваться, я упорно продолжал, не обращая внимания на гневный взгляд Мариссы, указывать пальцем куда-то в чёрную пустоту вечной ночи.

Это упражнение только незнакомому с местными реалиями может показаться излишне театральным жестом. При трёх «же» держать минуту-другую вытянутую руку на весу — тот ещё фокус. Ну давай уже, оседай, треклятая снежная пыль, поднятая перегретым от трения реголитом. Иначе я зря, выходит, пыхтел и старался.

Однако фокус в итоге мне всё-таки удался. Мой трясущийся в треморе мышечного перенапряжения палец ещё торчал в требуемом направлении, когда черенковское свечение вновь проявилось вдоль самого горизонта, удачно подсвечивая то, что я так долго и безуспешно высматривал всё это время.

Беспросветно-чёрный силуэт, поблескивающий изломанными гранями на фоне голубовато-зелёной мглы.

В какой-то паре десятков километров от нас был отчётливо различим неподвижный корпус другого Т-робота.

— Нас, похоже, опередили, — только и хмыкнула Марисса в ответ на очевидное.

— Быть такого не может. Наш старшой, добрая душа, всем пилонам по очереди на уши присел, вдруг кроме меня есть ещё желающие.

С этими словами я двинул машину вперёд, набирая обороты.

— А знаешь почему таковых не нашлось? Потому что нет других идиотов подобной ерундой заниматься! — Марисса продолжала машинально со мной спорить, а сама, в точности как я, не отрываясь, продолжала глядеть в одну точку.

Как говорится, ерундой или не ерундой, это мы ещё посмотрим. Но стоит отдать должно сложившейся ситуации, перебирая все возможные исходы этого выхода, такой вариант я себе даже в полном бреду измыслить не мог.

Под дробный рокот танцующих опор к нам приближалась тень чужой машины. Которой здесь быть не должно.

И не потому, что ни один пилон не стал бы скрывать сведения о подобной экспедиции, будь её целью хоть моя аналемма, хоть любая другая неисследованная территория нашей планеты.

Вернись и сообщи — вот главное правило любого выхода. Но если ты даже не говоришь, куда направляешься, не удивляйся потом, что сгинешь с концами, не оставив и следа. Наша криосфера такого не прощает. Отправляясь вслепую, на свой страх и риск, но хотя бы сообщив об этом другим, ты уже сделал полезное дело, идущий следом будет предупреждён об опасности. А так ты попросту зря исчезнешь, растворишься в промороженной тьме.

Однако вот же, гляди, кто-то всё-таки нас сумел опередить. И сделал при этом свой подвиг совершенно бесполезным.

Потому что ещё на подходе, в паре километров от чужой машины, я успел сообразить, что она стоит, почти по пояс погружённая в окружающий реголит.

Этот остов прозябает здесь очень и очень давно, иногда сложить два и два совсем не сложно даже для тугодума вроде меня.

Глава II. Аналемма (интерлюдия)

Эх, Дени-Дени, зеленушка ты несчастная. Оптимизма навалом, равно как и того неподдельного интереса к окружающему миру, который только-то и способен производить на свет истинных следопытов, следопытов от рождения, следопытов по призванию. Твою бы прыть, да в мирное русло! Но как до тебя донести простую и незамысловатую мысль, что всё, что ты видишь вокруг, есть сплошной обман, как открыть глаза на истину, при этом не разрушив хрупкий внутренний мирок завзятого покорителя миров, не лишив тем самым нашу трибу самого опытного её пилота.

Инструктор Ноа вновь и вновь вздыхал про себя, пытаясь собрать мысли в кучку, сформулировать раз и навсегда тот посыл, с которым ему хотелось обратиться к своему верному последователю, но каждый раз не находил верных слов и нужных интонаций.

Насколько было бы проще поговорить с Мариссой. Она всегда была острее умом, да и упрямство её на поверку было устроено куда проще, чем у Дени. Если тот зачастую пёр напролом из-за твердолобого чувства долга, то Мариссе достаточно было чувствовать за собой банальную бытовую правоту. А правота, инструктор Ноа знал наверняка, это штука зачастую довольно гибкая. Стоит тебе однажды убедить человека в чём-то, и вот он уже делает, как велено. Сказали, что надо пойти туда, не знаю куда, потому что потому, знать, так и поступим. Без вящих раздумий, без дальнейших сомнений и без особых пререканий.

Увы, для тех целей, что видел перед родной трибой инструктор Ноа, подобный подход ничуть не годился.

Так действуют исполнители. Здравые, крепкие, надёжные, последовательные. Но потому внутренне инертные. Неспособные отличить правильное от праведного и истинное от логичного.

Дени был не таков.

Он вечно пёр против течения, наступал на горло собственной песне в угоду тому, что он искренне считал должным. Но что будет, если до него донести однажды простую мысль, что нас тут попросту бросили? Как парень отнесётся к подобному повороту событий?

Та же Марисса лишь стиснула бы зубы и пёрла себе дальше хотя бы из должного чувства противоречия. Ах, вы вот так, а я вот так. Назло бабушке отморожу уши. Буду из чистой вредности рубиться до конца, и неважно, кто там в итоге будет прав и виноват.

У Дени, пожалуй, могут просто в ответ опуститься руки. Одно дело — тяжкое преодоление невзгод, превозмогание объективных препятствий на пути к светлому будущему, пускай и довольствуясь при этом ролью лабораторной крысы в гигантской ледяной крысоловке размером с закованную в лёд планету. Совсем другое — однажды осознать истинную роль всех тех, кого он знал, и кому приписывал решающую роль в повторном освоении этого несчастного мира после случившейся катастрофы.

Всей их трибы, всех без исключения прочих триб.

Роль чужаков на этом празднике жизни. Несчастного сопутствующего ущерба в совершённом некогда чудовищном злодеянии. Бессловесных попутчиков последнему пути целого мира.

Так в древней террианской истории могучему конунгу на его финальной тропе в Вальгаллу родичи даровали обильный скарб — оружие и доспехи, личные вещи и украшения, еда и питьё, а также жертвенных животных — вот в роли последних мы все и прибываем, Дени. Но тебе об этом лучше не знать, поскольку, кажется, ты уже догадался, что ладья наша была успешно разграблена задолго до отплытия. И захочешь ли ты пойди до конца, выясняя, кем именно, и за что нам это наказание — большой вопрос.

Инструктор Ноа вполне искренне не желал, чтобы Дени от отчаяния и безнадёги раньше времени свернул с проторённого пути. Инструктор Ноа был слишком стар и немощен, чтобы успеть пройти этот путь в одиночку. А значит, он должен суметь подобрать к своему упрямому ученику столь нужные ему слова.

— Парень, ты не там ищешь разгадку.

— «Не там»? И где же это волшебное «там» запрятано?

Вечно взлохмаченный, всклокоченный Дени сидел, развалившись, напротив него на фоне белоснежной стены лазарета, как будто позируя для скульптуры древних мастеров террианской античности. Мальчик, извлекающий занозу. Только занозой той в его пятке, а точнее в заднице стал для него инструктор Ноа со своими непрерывными нравоучениями.

— Я же вижу, ты месяцами рыщешь по самым глубоким ветвям дальних пилонов, как будто потерял там нечто ценное. Только и где потерял, не знаешь, и что конкретно потерял — давно забыл.

— Вы меня позвали абстрактные рассуждения мне излагать, инструктор Ноа?

Инструктор Ноа. Никогда по имени. Так парень ставит старика на место.

— Ничего абстрактного. Тебе до сих пор кажется невероятным, что мы там ничего значимого так и не нашли.

— Две дюжины Т-роботов — это по-вашему «ничего значимого»? За последние две сотни лет, с самой катастрофы это самый существенный прорыв для нашей трибы, да и для всех людей на этой планете! Где бы мы сейчас были, если бы не эта находка!

— Мне кажется, ты всё ещё мысленно там, в недрах случайно найденной машины, пьяный от осознания того, что чудесным образом, против всякой логики до сих пор жив. Но тебе пора бы начать от этой эйфории понемногу избавляться, парень, она что-то у тебя затянулась.

— Да говорите же по делу!

Инструктор Ноа вздохнул и закашлялся, механически принимаясь разминать скрюченными пальцами старческую грудь. И только восстановив понемногу дыхание продолжил.

— Ты тратишь самое ценное, что у тебя есть — время — на сущую ерунду. Вот зачем ты опять таскался на другой конец региона «Л», скажи мне, будь добр?

Дени поднял в ответ лицо к потолку и сделал там особое страдательное выражение, вроде «за что мне всё это».

— Ну, положим, не «таскался», а консультировал трибу «каппа» по поводу инвентаризации обнаруженной ими номенклатуры навесных агрегатов для Т-роботов. Там, между прочим, есть весьма примечательные экземпляры, и вам бы понравилось, если бы вы были в этом хоть немного заинтересованы.

— Ну, да, — скептически проскрипел инструктор Ноа, — увлекательный разбор сваленных в кучу лежалых запчастей сомнительной свежести и такой же сомнительной годности. Всю жизнь мечтал таким заниматься.

— А чем бы вы, в таком случае, желали заниматься? Зачем вы вообще, в таком случае, сподвигли Мариссу на тот выход? Да ещё и меня с собой поневоле прихватили.

— Тебя, парень, никто не только не прихватывал, но и вполне честно от всей этой ерунды отговаривал! Потому что Т-роботы — это конечно прекрасно, но не ради них я так много лет планировал этот выход, совсем не ради них.

— Звучит, уж простите меня, дурака, совершенно не логично. Спросите любого на этой планете — у нас впервые случился такой прорыв во всех сферах жизни наших триб, разведка, логистика, да что угодно! Вас, инструктор Ноа, вспоминают в первую очередь как того, кто привёл нас к этой победе!

— Что меня, не буду скрывать, невероятно каждый раз расстраивает.

— Но почему! — Дени не на шутку распалялся с каждой новой репликой.

— Да потому что какая это победа, какой прорыв! Мы тут как крысы шаримся по мёрзлой помойке, радуясь каждому подобранному нами огрызку — надо же, какое невероятное чудо, мы подняли с пола то, что позволит нам прожить ещё день, а быть может, при вящей сноровке, также позволит нам впоследствии благополучно перебраться на соседнюю кучу мусора!

— Вы так это воспринимаете? — внезапно успокоился, наклоняя голову и начиная говорить вкрадчиво. Надо же, какие мы гордые, как мы не любим, когда нам коварно мешают собой гордиться.

— Так всё и обстоит на самом деле! Потому что пока мы тут побираемся, под нашими ногами начинает вскрываться континентальный шельф. И горе тому, кто застанет начало грядущего неизбежного тектонического разлома. Но мы же думаем только о сегодняшнем дне и продолжаем радоваться ржавым машинкам и завалящим побрякушкам к ним.

— А следовало бы?

— А следовало бы задуматься, как мы вообще оказались в подобном дерьме!

— В результате катастрофы?

— Да хрен там лежал!

— Не понимаю, — вполне искренне недоумевает, молодец, всё-таки инструктор Ноа в нём не ошибся. А мог бы уже и у виска пальцем начать дули крутить. Мол, дед совсем умом тронулся на старости лет.

— Всё обстоит исключительно просто, среди нас, следопытов старой школы, это давно уже стало общим местом.

— Что конкретно.

— Что катастрофа сама по себе не объясняет той задницы, в который мы все поневоле оказались. Вот смотри, допустим, наступает мгновенная заморозка, атмосфера вымерзает и полимеризуется космическим радиолизом, ужас-ужас. Но мы такие героические просыпаемся в наших пилонах, оглядываемся вокруг, и давай себе выживать.

— Так и было.

— Не перебивай! Но вот скажи мне, куда делись все знания об этой планете, куда делать вся техника, космические лифты, спутниковая сеть, орбитальные промышленные производства, наземь попадали и пропали без следа?

— Вполне могло такое быть. Что там скрывается под криосферой — мы почти что и не знаем.

— А мы при этом вот прям обыскались, да? Скажи мне, парень, мы вообще что-нибудь кроме объедков на этой ледяной помойке ищем?

Было бы чрезвычайно занятно в любой иной обстановке пронаблюдать, как у Дени на лице бродит мысль. Бродит, и никак не забредёт, куда надо.

— Но если я вот всё брошу и начну повсюду разыскивать ваши падшие орбитальные лифты, что это докажет? Только то, что вот следы катастрофы, была и была. Вы понимаете, что отсутствие вторичных доказательств не может служить аргументом в пользу несостоятельности самой базовой гипотезы, тем более что она так очевидна. Последствия катастрофы как бы вокруг нас налицо!

Настала пора инструктору Ноа доставать свой самый веский аргумент.

— Если «доказательств и так навалом», скажи мне, куда подевались все люди?

Дени моргал в ответ, вполне искренне не понимая.

— В каком смысле. Вот же они мы.

— Куда подевались с этой планеты все остальные люди? — с нажимом повторил свой вопрос инструктор Ноа. — Наши предки проснулись в саркофагах. А где мёрзлые тела всех прочих, тех, кому не повезло застать катастрофу уже и без того свежеморожеными? Где всё население планеты? Если ты не заметил, нас мало, нас до невозможного мало.

— Ну это, их тела или растворились в криогенном кислороде или попросту выгорели во внутренних объёмах живых пилонов. Сами же видели следы пожара! Чего непонятного.

— Какая вопиющая несправедливость, — всплеснул руками в театральном жесте инструктор Ноа, — где жили, там сгорели! И только нашим предкам несказанно повезло проснуться живым грузом на забытом складе. Ты сам в это веришь? Если бы так случилось, мы бы непременно нашли их тела. Но мы даже не искали! Мы продолжаем истово колупаться в недрах заброшенных пилонов в поисках запчастей к Т-роботам, но не тратим и секунды драгоценного времени на то, чтобы разобраться, что на самом деле тогда случилось.

— Погодите, — встрепенулся Дени. — А вдруг всё-таки есть другие выжившие, истинные свидетели случившегося, предки которых пережили катастрофу, и это их голоса я слышал там, в ихорном тоннеле!

Инструктор Ноа вздохнул в отчаянии. Нет, парень всё-таки страшный тугодум.

— В такую удачу я не верю. Но знаю, что где-то на этой планете наверняка должны были остаться свидетельства случившегося. Не могло совсем ничего из прошлого этой планеты не пережить катастрофу! Так просто не может быть!

В дверь палаты осторожно, но при этом крайне деловито постучали, как будто чувствуя себя вправе вмешиваться. Тут же следом сунулась и голова Ирен:

— Дени?.. Ой, простите, инструктор Ноа, как вы поживаете? Дени, поторопись, пожалуйста, я тебя просила с близнецами посидеть, пока я вернусь.

— Да, конечно, мы уже заканчиваем, — Дени с явным облегчением поднялся на ходули. — Инструктор, мы с вами обязательно продолжим этот разговор, а сейчас прошу прощения, мне правда пора.

И тут же, с чувством видимого облегчения, буквально галопом усвистал прочь.

Вот всегда он так. Но ничего, мы его ещё обязательно дожмём.

Если так подумать, это была частная игра. Один делает вид, что не понимает, к чему его ведут, а второй сам себя уговаривает этого не делать.

Ведь это так приятно порой — просто оставить другого человека в плену его собственных заблуждений, пускай бесполезных и гибельных, но зато комфортных.

В мире иллюзий, где катастрофа случилась сама собой, в виде череды печальных обстоятельств, а ты в итоге занят исключительно этих печальных обстоятельств героическим преодолением, тебе некогда сомневаться и размышлять о причинах и следствиях. Причины всегда далеки, зыбки и бессмысленны, следствия же зависят исключительно от собственных действий.

Такая вымышленная вселенная с совершенной, абсолютной свободой воли. Делай что должно, и будь что будет. Преодолевай, исследуй, повергай к стопам, и тебе воздастся.

Н прискорбию своему, инструктор Ноа в эту ересь давно уже не верил.

А потому подсознательно завидовал тем, кто мог себе позволить подобный прекраснодушный взгляд на мир.

Но сколько ты не геройствуй — планета за бортом пилона останется жестокой промороженной радиоактивной пустошью, они же — её не столько потенциальными, сколько неизбежными жертвами.

И потому инструктор Ноа предпочитал манипулировать теми, кто, по его здравом размышлении, казался вполне способным преодолеть естественные границы доступного им мироздания, и, выйдя за его пределы, перевернуть силу обстоятельств на пользу человеку.

Дени, безусловно, обладал к тому вполне ощутимыми потенциями, а потому стал неизбежно подвержен влиянию инструктора Ноа.

В какой-то мере, это было честно, потому что точно так же и сам инструктор Ноа в своё время стал предметом подобной же «воспитательной работы». Инструктор Бейль тоже заходил издалека, манипулируя и темня, но инструктор Ноа по итогу остался благодарен тому за науку, огорчаясь тем лишь фактом, что учитель так и не стал в итоге свидетелем триумфа собственных идей и устремлений. Инструктор же Ноа имел все шансы своего предшественника во всём в этом превзойти.

Впрочем, не будем торопить события. Главное сейчас — размеренно продолжать двигаться в нужном направлении, и однажды Дени сделает то, что от него требуется. Он разгадает загадку брошенных триб, откроет истинную природу их здесь существования и воздаст планете-ловушке по заслугам.

У него попросту не будет шансов этого не сделать, засомневавшись в последний момент или начав терзаться лишними вопросами там и тогда, где и когда ему будет надлежать попросту механически действовать.

Для этого достаточно было его слегка подтолкнуть в правильном направлении, а дальше уж пытливый ум и мастерство пилота наверняка приведут его к цели.

Дело тут даже не в пресловутых голосах — инструктор Ноа и правда не верил, что это давали о себе знать загадочные «другие выжившие», некий иной осколок прежней цивилизации, живущий и действующий отдельно от их триб. Вполне вероятно, что это пробудился по случаю полубезумный ментор в недрах бывших подповерхностных промзон. Как пробудился так и пропал, неважно. Куда важнее было другое — где-то там, посреди вычерченных инструктором Ноа карт, было сокрыто сокровенное знание о том, что на самом деле случилось на этой планете. Куда на самом деле делись его прежние жители. И чем прадеды инструктора Ноа так не угодили старухе-судьбе, что вот уже две сотни лет их далёкие бесславные потомки оставались вынуждены влачить здесь столь безрадостное существование.

Инструктору Ноа и правда не сдались Т-роботы, ну, разве что, как инструмент, не более того. Он всю жизнь искал не очередную громоздкую технику, как попало расставленную в виде ржавых остовов по дальним пределам ледяной планеты, он искал правду. И он до неё обязательно докопается. Он, или те, кого он для этого сумеет подготовить.

Разумеется, одним Дени дело не обходилось. Не в правилах опытного следопыта было опираться на единственный план, делать ставку на единственный инструмент, доверять всё одному человеку.

Были и другие, кому инструктор Ноа пытался открыть глаза на правду. Старшой смены, супервайзер школы инструкторов, оператор фазовой наковальни, инженер в машинном парке. Отбирал он их тщательно, и старался особо не наседать, как завещал ему инструктор Бейль. В его планы никогда не входило создание секты или формирование масштабного заговора. Слишком широко он свои теории пропагандировать тоже не планировал.

Да и к слову сказать — не самое увлекательное на свете знание: оказаться на поверку несчастной жертвой чужих безумных экспериментов двухсотлетнего прошлого.

Главным смыслом всей этой конспирации была простая как шпала идея — покуда наши трибы едва справляются с преодолением сопротивления окружающей косной материи в лице тривиальной погоды за бортом, забивать людям голову ещё и всякой ерундой о возможной первопричине того, как они в этом несчастье оказались — не самая умная мысль на свете.

Но всегда должны оставаться избранные, которым сама эта мысль, что сражение с коварной стихией на поверку может оказаться лишь самым началом долгого и трудного пути к обретению истинной судьбы нашего народа, была бы не в новинку, и которые остались бы готовы при первой подвернувшейся возможности сделать новый шаг в требуемом направлении. Потому инструктор Ноа с одной стороны предпочитал осторожничать и не давить, а с другой — как только случился удачный расклад, легко рискнул собой и другими, и всё-таки сделал уверенное движение навстречу далёкому будущему.

Обнаруженные Т-роботы при этом оказались, как бы ни восторгался по их поводу зеленушка Дени, разумеется, лишь приятным, но совершенно случайным призом на этом пути. Не ради них инструктор Ноа садился в золочёный «титан». Они искал ответы на вопросы. И увы, покуда не находил.

Это его расстраивало куда больше, чем увлечение Дени новыми машинками. Они его отвлекали от главного, а подобных отвлекающих моментов инструктор Ноа позволить никак не мог.

Многие инструкторы искренне полагали, что главное на выходе — справиться с предательской криотектоникой: хрупкостью толинов, коварством аквы, вязкостью этана, сверхтекучестью ихора, взрывоопасностью кислорода. Но только великие понимали — главное, с чем должен совладать человек, чтобы выжить — это с самим собой. С собственной слабостью, гордыней, самолюбованием, позёрством, халатностью и тягой к самоуспокоению. Если проще — с собственной натурой, от которой не убежишь, не скроешься. Ты обязан с ней справиться сам, без посторонней помощи. Ну или по крайней мере суметь эту самую постороннюю помощь по достоинству оценить и без обиняков принять. С этим всегда была проблема.

Чем больше человек сумел, тем менее он склонен сомневаться в собственных знаниях. А значит, чем больше ты умеешь, то тем больше ты неминуемо начинаешь рисковать.

Мы люди вообще существа крайне склонные к самомнению. И тем больше талантов учителя требуется, чтобы уже никакого не зеленушку, а опытнейшего пилота Дени наставить на путь истинный. К счастью своему, инструктор Ноа доподлинно знал, кто ему в этом непременно поможет.

— Инструктор Ноа, звали?

— Заходи, не стой в дверях, Марисса.

— Как ваше самочувствие?

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Расскажи лучше, как дела в ангаре.

— Да что дела, нормально дела, «четыре-восьмой» прогнали по тестам, отзывается бодро. Почистим ещё немного колени актуаторов, и можно будет первую выкатку планировать.

— «Четыре-восьмой», скоро полсотни машин будет, и это только в нашей трибе. Эх, в такие времена загреметь в лазарет это ж какое невезение мне.

— Да что вы беспокоитесь, инструктор, вы ещё сами не один Т-робот обкатаете!

— Не обкатаю, Марисса, не обкатаю. Разве что это, на гостевом ложементе, кха, и то, если сильно повезёт. Пробить себе лёгкое в таком возрасте это не шутки. Пока вы там с трибой «дзетта» новый пилон осваиваете, я вот тут, вишь, возлежу.

— Выздоравливайте! — и кивает так сочувственно.

— Не дождётесь!

Инструктор Ноа покряхтел ещё для вида и перешёл к делу:

— Ко мне тут Дени заглядывал, не нравится мне его настрой.

— А что такое?

— Какие-то вещи он мне опять рассказывает…

— Про голоса свои?

— Не только. Хочет дальнюю экспедицию организовать.

— Кто ж ему позволит! Разве что он в охотку машину решит угнать, как в старые времена, — покачала головой Марисса.

— Слышу я в твоём голосе некое сомнение в его способностях эдакую экспедицию успешно провести.

— Ну почему же. Он справится, везучий, зеленушка! И даже, пожалуй, шансы у него неплохие. Жалко техникой зря рисковать, а так — будь на то моя воля, я бы, пожалуй что, дала ему карт-бланш, пускай гуляет себе, куда заблагорассудится. Всё полезнее, чем ему в логистике киснуть. Должен же кто-то и освоением дальних рубежей заниматься.

— А сама-то что? Не думала о подобном?

— Мне это зачем? Вы думаете, я в тот раз ради духа приключений всё это затеяла? Я искренне считала, что у нас есть шанс на прорыв, и моя самоуверенность нас всех чуть в итоге не угробила.

— Дени бы с тобой не согласился.

— Так именно Дени этот, дурак, всё чуть не испортил! Если бы не он, нашли бы мы спокойно свой первый Т-робот, а потом как-нибудь и к делу приспособили, но нет, этому идиоту хватило ума за нами попереться. И теперь мне три раза приходится думать, найдётся ли какой-то такой же умник, который галопом поскачет за мной в повторяшки играть. И сдохнет там на выходе. Нет уж, спасибо, я предпочитаю отвечать за себя и только за себя.

— И потому у тебя такая текучка в ложементе второго пилота?

— Вам уже наябедничали, да? Не в этом дело. Просто все кругом — криворукие ленивые бездарности.

— Не нравятся тебе зеленушки.

— Ещё как не нравятся!

— Ну ничего, это поправимо, однажды попадётся тебе достойный второй пилот. Среди своих товарок вона поищи, наверняка есть боевые девки почище тебя. Ты, главное, не забывай слова старика.

И начал ту самую речь, ряди которой сюда её изначально и звал.

Глава II. Аналемма (продолжение)

— Ты видишь это?

Т-робот на двадцатикратном зуме выглядел непривычно. Он был настолько перегружен внешним оборудованием, что начинало казаться, что он погрузился бы в реголит под одной только их тяжестью. Впрочем, ввиду своего неясного назначения большинство навесных агрегатов не производили на Дени особого впечатления. Выделялась только одна штуковина, настолько до бестолковости нелепой она смотрелась. Из-за основания плеча правого ручного манипулятора несимметричным наростом шло сложносочленённое, обвитое миомерами актуаторов телескопическое устройство, венчаемое фасетчатой структурой, по диагонали упирающейся в лёд и идущей далее вглубь реголита.

Несимметричность компоновки и заметная масса агрегата приводила к необходимости обоими ручными манипуляторами придерживать его на весу, и вся хорошо читаемая даже с заметного расстояния «поза» Т-робота как бы говорила — машина готова в любой момент вздёрнуть эту штуку в небо.

— Это наверняка какое-то зенитное орудие.

Было бы глупо предполагать нечто иное.

— В смысле?

— Огнестрел или разрядник, в зависимости от того, кинетическое или энергетическое у него действие.

— То есть, ты хочешь сказать, что эта машина готовилась, я не знаю, активно защищаться в тот момент, когда она была окончательно обездвижена?

— Не уверен, что именно «готовилась». Но вполне могла предпринять подобные действия, будь на то желание её пилота.

Марисса в ответ призадумалась.

— В таком случае, выходит, этот Т-робот простоял здесь с самой катастрофы.

— Разумеется, — кивнул я, — ни одной из наших триб не пришло бы и в голову вооружать Т-робот. Даже если бы вдруг нашлось, чем. Да я сам термин «вооружение» знаю исключительно из учебных виртреалов! Зачем бы нам это понадобилось посреди межгалактического войда? И уж тем более никто из наших не бросил бы столь ценную технику болтаться вот так под открытым небом. Радиолиз штука неумолимая. Никакие нфазные плиты от него не спасут. Давай-ка я подойду к нему поближе…

— А ну стоп-машина! — немедленно скомандовала Марисса.

Стоп так стоп.

— Ну и в чём проблема?

— Верни-ка общую картинку. Вот, гляди.

Вот за эту наблюдательность я её и позвал с собой.

Вокруг найденного нами Т-робота, почти точно с центром у самых его ног, отчётливо выделялся цирк неглубокого — под сто метров глубиной — кратера диаметром примерно в километр.

— И чего тебя смущает обычная кальдера?

— Эта, как ты говоришь, «кальдера» по всему должна быть старше катастрофы, раз в ней точно по серёдке торчит Т-робот. Но за двести с лишним лет её бы точно засыпало реголитом с верхом, по макушку Т-робота включительно, толщина криосферы на самых тонких участках по пути сюда превышает три сотни метров. Эта штука может продолжать здесь торчать только если…

— Да, я уже понял, — нетерпеливо перебил я Мариссу, — только если раньше она точно так же торчала, но гораздо выше. Иначе давно бы скрылась с глаз долой под толстым слоем аквы и толинов. Так чего «стоп-машина»?

— Дурак ты, Дени, да ещё и со зрением большие проблемы. Гляди внимательней!

И я поглядел. Ну да, дурак и есть.

Края кратера выглядели настолько свежими, что я был готов поручиться, что прямо отсюда вижу голубые прожилки открытых кислородных вкраплений. Под открытым небом такие долго не живут — быстро возгоняются в тощую атмосферу.

— Процесс просадки в самом разгаре.

Да уж, не уверен, что даже немалый вес нашей машины смог бы как-то существенно сказаться на этой «просадке» сказаться, но подобные эксперименты проводить мы, пожалуй, сегодня предпочтём остеречься — выбираться наверх стало бы крайне непростой задачей даже с учётом впечатляющих возможностей нашего Т-робота.

— Ну и что теперь делать?

— Подведи нас к самому краю, а дальше, видимо, придётся пешком.

Пока я выписывал вензеля вдоль края кальдеры, Марисса принялась что-то про себя прикидывать, сверяясь с ментором. Ну, знать, захочет — поделится. Буду пока заниматься своим делом. Ты у нас первый пилот? Вот и пилотируй.

— В рамках проявления любопытства, а под «пешком» ты случайно не имела в виду, что к самой машине? А то я тут подумал. Она же даже на вид отсюда покрыта ледяной глазурью метра в три толщиной. Да и внешние плиты после неоднократного перефазирования скин-слоя нфаза в ихор и обратно скорее всего наглухо запечатало. Чтобы их вскрыть, требуется специальное оборудование, портативная фазовая наковальня это как минимум.

— Я догадалась. Нет. Т-робот мы визуально осмотрели, остальное потом.

— Апро, потом. А сейчас?

— Ну ты же хотел узнать, насколько глубока эта нфазная плита. Посмотри на трекер потока. Лично мне совершенно очевидно, что здесь явно находится слабое место твоей хиазмы.

Ясно, хотя ничего тут не ясно. Поток и правда заметный. Всего на полпорядка ниже намеренных нами спаек решётки интерферометра, или что там такое затаилось подо льдом.

— И как ты предлагаешь её измерить?..

— Обставим по кругу сейсмодатчиками и бахнем «землежогом».

Ну конечно, я давно должен был догадаться. Она точно сошла с ума.

Останавливаясь на краю удобного — для человека «защитнике» — спуска, я запарковал машину и обернулся на Мариссу. Она смотрела на меня холодно и самоуверенно. Впрочем, как и всегда.

— Это, послушай. Нам здесь только пожара не хватает. Мы не знаем состава льдов. Вдруг там не только кислород, но и этан или метангидрат — полыхнёт так, что активный криовулкан покажется нам цветочками. Почему нельзя просто эхо-лотом не обойтись?

— Эхо-лот тут бесполезен. Сплошная нфазная плита на обычном акустическом эхо-лоте ничем не отличается от кармана чистого вакуума.

— Но нам же… погоди. Ты считаешь, что там внизу полость? И «землежог» на сейсмограмме покажет, как нам туда попасть?

— Разве не это ты здесь с самого начала рассчитывал найти?

Мало ли что я там рассчитывал. Мне почему-то эта моя блестящая идея больше не казалась такой уж логичной.

— Так, Марисса, послушай. Давай мыслить хладнокровно. Мы уже и так перевыполнили план, мы наткнулись на Т-робот с уникальным обвесом, мы осмотрели и промерили хиазму, мы почти гарантированно подтвердили искусственное происхождение аналеммы. Может, не будем пороть горячку и отправимся покуда восвояси домой? А там уж вернёмся с нормальным оборудованием, с куда большими силами. Не ты ли должна работать моим внешним здравомыслием?

— Так я и работаю. Подумай сам, эта штука и раньше была не то чтобы очень доступна. Даже если наши аргументы сработают и совет одобрит вторую экспедицию, что изменится? У нас нет портативного льдопроходческого оборудования, которое мы сюда быстро можем доставить. То, что без длительной разработки доступно нашим трибам, и так уже наверняка есть на борту твоего Т-робота. К тому же… ты знаешь, я не уверена, что в следующий раз мы вообще застанем здесь ту же картину.

— Что тут вообще может измениться, если за двести лет не изменилось?

— Здесь побывали мы, и это может стать триггером событий, которые не возможно контролировать.

— Например?

— Например те, кто тут бросили эту машину, могут быть вполне себе ещё живы. А вдруг они решат, что нам не стоит лезть, куда не следует?

— Но это уже точно паранойя, Марисса, ты себя вообще слышишь?

— Ну то есть твоё предложение — взять сейчас и свалить, этому тебя инструктор Ноа надоумил?

— Вот этого не надо! — мне оставалось только возмущаться подобному предположению. Я готов прогуляться туда и обратно, рванёт так рванёт. Но при одном условии.

— Это каком это?

— Ты останешься здесь.

Марисса, кажется, минуту сверлила меня таким взглядом, будто вознамерилась прожечь им во мне дыру. Однако в результате лишь откинулась на спинку ложемента и спокойным тоном обронила:

— Ладно, договорились.

И принялась деловито готовить меня к выходу.

«Здесь три-шестой, как меня слышно?»

«Слышу тебя громко и отчётливо, связь стабильная».

Одно из неоспоримых преимуществ наших Т-роботов, это прекрасная связь даже в отсутствие ретрансляторной сети развёрнутой орбитальной группировки. Страшно вспомнить, как мы раньше мучились. Стоило тебе зайти за невысокий пригорочек, как окружающая тебя криосфера тут же надёжно глушила любой сигнал. А тут — Т-робот сам по себе неплохой ретранслятор, да и в «титане» с оборудованием всегда дела обстояли куда лучше, чем в убогих наших «защитниках».

«Мантру прочитал. Что у тебя на телеметрии?»

«Телеметрия вся зелёная, можно выходить».

Обернувшись напоследок в сторону биосаркофага, в котором обреталось хладное тело инструктора Ноа, я послушно двинул свои ножные опоры в сторону центрального тамбур-лифта. Подбрюшье Т-робота выпускало тебя наружу с тем шиком, к которому быстро привыкаешь. Кажется, даже играй вокруг фанфары, моё явление миру не могло состояться с большим пафосом. «Титан» буквально снисходил до окружающей ледяной пустоши. Ниц, несчастные! Вулканы, долины, ледники, кальдеры, реки и озёра. Всем внимать моему королевскому величеству! Дени идёт, всем брысь.

Ну или как-то так. Объективная реальность, конечно, чихать хотела на моё спускаемое сверху победительное самоощущение. Стоило мне успешно оказаться внизу, как тут же окружающая действительность ткнула меня носом, грубо указав моё место в окружающем мироздании.

Едва ступив на рыхлый реголит, я тут же завозился, поплыл, едва не теряя равновесие и тратя все свои наличные силы только лишь на то, чтобы удержать свой скромный «титан» в вертикальном положении.

Уф. Пока справились.

«Стою на реголите, а тут рыхловато. Попробую двигаться вдоль левой части рампы».

«Двигай помаленьку».

Всё-таки идея нести целиковый «землежог» на собственном горбу, без разборки и фиксации в поясных контейнерах, была не очень. Можно подумать, пара минут на финальную сборку делают в этом деле какую-то погоду. Но Марисса очень настаивала: одна нога туда, другая обратно, — твердила она. Вот уроню эту штуку, будет тебе в буквальном смысле — рука туда, нога сюда, остальное вообще вразлёт.

Хотя, я кажется уже успел приноровиться. Вот всё-таки зря я постоянно отлыниваю от тренировок. Пилот должон уметь управляться с «защитником» так же хорошо, как с Т-роботом. На всякий случай. Вот он тебе и подвернулся.

«Тридцать метров по вертикали прошёл, реголит сухой и стал куда плотнее, криотектоника помалкивает».

«Ты главное не молчи, докладывай постоянно».

Зануда. А чего тут докладывать, топаем себе, унц-доц, замеряем время, чтобы детонатор с должным запасом на обратный путь выставить. А так, в общем, не выход а сказка. Пустившись на положенную сотню метров ниже края кальдеры, я ещё дополнительно ускорился, в точности согласно указаниям старшого у себя в ухе, с ролью которого Марисса справлялась как будто всю жизнь только и командовала — шаго-ом-арш!

Вообще, должно быть в этом что-то успокаивающее, если не сказать успокоительное — тебе говорят, что делать, за тобой присматривают, делов-то, делай, что велено, никакой головной боли, никаких причин для тревоги. Ещё бы понять, чего это тебя вообще понесло в подобные размышления. Реголит вокруг на дне кальдеры ровный, гладкий, как палуба пилона, ни лужицы, ни камешка, ни проплешинки, красота же? Или нет? Так, погодите.

Сходу активно притормаживая, я принялся вертеть башкой «титана» так и эдак.

«Дени, доклад! Что у тебя там творится?»

«Да и в том-то и дело, что ничего. И это странно. Тебе не кажется, что поверхность здесь на равнине какая-то излишне выхолощенная? Наверху — сплошной пухляк».

«Не без этого, но разве в отсутствие активной криотектоники так не должно быть?»

«Пообщайся-ка об этом с ментором, а я пока, пожалуй, по тормозам. Не нравится мне всё это».

Что же меня смущает? Что-то мы упускаем. Что-то существенное, что должно быть у меня вот буквально в пределах прямой видимости, а его нет.

«Давай я эту штуку прямо тут уроню, что с ней сдеется, а сам пока от греха вернусь на исходную».

«Взводить будешь?»

«А как же, что я, зря сюда топал, поставлю таймер и сразу назад. Пусть прямо тут и детонирует, не суть важно, для эксперимента точное место детонации не принципиально, так?»

Пока Марисса совещалась, я велел своему ментору рассчитать временной интервал, а сам двумя выверенными движениями вколотил в реголит носовой нфазный якорь «землежога». Немного отклоняется от вертикали, ну и ладно, так даже лучше, несимметричные ударные волны лучше сейсмоакустическую картинку дают.

«Готово».

И только тут, пока я глядел себе под ноги, до меня дошло.

«А где трёпаный черенковский фон?»

Вокруг меня, насколько хватало глаз, обыкновенно светящийся под открытым небом всеми оттенками голубовато-зелёного реголит оставался лежать бледно-серым, невыразительно освещаемым едва пробуждающимися в небесах неуверенным аврорами.

«Дени, двигай оттуда!»

Да я уже и сам сообразил. Не нуждаясь в особых понуканиях, я на полном ходу галопом нёсся обратно к своему торчавшему за краем цирка кальдеры Т-роботу. И даже таймер взвести, дурак, забыл. Да оно пожалуй и к лучшему. Не самая умная мысль шмалять «огнежогом» в недра успешно функционирующего прибора. Заброшенный участок криотектоники никто бы не стал прикрывать антирадиационными полями. Другой же разумной причины внезапно погасшего черенковского свечения эта вселенная мне вполне резонно не предоставила. Разве что вокруг нашей планеты внезапно погас межгалактический поток космических лучей, но в подобную малонаучную фантастику я не верил. Да и Марисса, судя по всему, тоже.

Впрочем, гадать о достоверности собственной гипотезы мне пришлось совсем недолго — на очередном тяжеловесном шаге ножных опор подгоняемого мною «титана» я отчётливо ощутил, как подо мной вздыбливается грунт.

«Марисса, визуальный контроль!»

Но мне никто не ответил.

Прискорбно. Весьма прискорбно.

Буквально мышечной памятью следопыта я тут же дал крен вправо, чисто геометрически сокращая уклон. Только кубарем покатиться мне сейчас не хватало. Однако градус уклона продолжал расти — я тут же сообразил, что таким темпом скоро мне останется только двигаться перпендикулярно склону, пока у меня ещё есть возможность удерживать «титан» в вертикальном положении.

Однако планам моим так долго длиться суждено не было — ещё пара шагов по инерции, и я застыл на краю пропасти, в зияющие глубины которой пыльным снежным саваном понемногу стекал по краям поток ледяного реголита.

Вокруг меня лепестками своеобразного бутона раскрывался навстречу черноте ночного неба не то такой же чёрный провал орудийного ствола, не то зрачок диафрагмы гигантского телескопа.

Да уж, вот попал так попал.

Последним жестом отчаяния я обернулся на оставленный Т-робот, застывший за краем теперь уже оставшейся глубоко внизу кальдеры. Связь так и не восстановилась, хотя машина целиком была теперь от меня в пределах прямой, непосредственной видимости. Какое дурацкое положение.

Хмыкнув про себя ещё раз, я принялся решительно, всем немалым весом своего «титана», якорить «кошку» пневмогарпуна. В норме эта штука вкупе со штатной лебёдкой способна вытащить тебя из глубокой расселины, но сегодня она послужит ровно обратной цели.

Позволит мне контролируемо опуститься на глубину. Свежая, стабилизированная нфазная лента плюс гидравлика тормозного барабана, закреплённого на предплечье «титана» — вот он, безопасный путь вниз.

Подпрыгнув на «кошке» для верности ещё разок, я одним расслабленным — как учили — движением клюнул носом и тут же камнем полетел вниз.

Испугаться я толком не успел. Только и мелькнула шальная мысль — неужели забыл поставить на автомат? — но потом до моего слуха дошёл знакомый вой катушки, а потом и первое неуверенное, но всё возрастающее тормозное усилие, и я сумел благополучно выдохнуть. Замедляемся понемногу. Главное теперь чтобы длинны хватило, не хватало ещё повисшим на ниточке посреди черноты и пустоты вот так застрять. Ситуация — глупее не придумаешь.

Однако и ленты в катушке было припасено достаточно, и автоматика «титана» справилась с расчётом тормозного пути — на ножные опоры я опустился буквально какую-то минуту спустя, точнее, как «опустился», довольно прилично хватанул ногами опору, так что зубы скрипнули и где-то в затылке заныло отдачей кинетического импульса, прошедшего вдоль позвоночного столба.

Ух, аж искры из глаз.

Дурак ты дурак, в своём уме — на прямые ноги приземляться, зеленушка тупая.

Впрочем, ладно, живы будем не помрём.

Первым делом мне пришло в голову банально прислушаться к кружившей меня темноте. Звуки через опору до меня покуда доходили крайне банальные — тум, пум. Это с сухим звуком раскалываемого ореха вокруг меня приземлялись комья обрушившегося по краям реголита.

Подняв забрало вверх, я успел не без любопытства пронаблюдать, как лепестки диафрагмы снова смыкаются, отрезая меня от остальной криосферы.

Что же, теперь я остался один.

Не самое непривычное ощущение. Как и это непередаваемое чувство полной неопределённости. Бывало уже со мной такое, не поспоришь. Давненько, конечно, но не настолько, чтобы бросать всё и отдаваться паническим настроениям.

— Я бы посоветовал переключиться на дальний ИК-диапазон.

Почему не на ближний? Тут же по идее должно быть гораздо теплее, чем снаружи… Впрочем, какая мне разница, ментору виднее.

Пока глаза привыкали к обступившим меня красно-голубым гладким градиентам, я всё пытался сообразить, что ожидаю вокруг увидеть? Шеренги обступивших меня гардианов со грозными лицами? Жерла направленных на меня со всех сторон расчехлённых стволов, таких же нелепых, как там наверху? Покрытую чёрным пеплом пустоту выгоревшего до самой коры живого пилона?

Пироги с караваями, наконец?

Нет. Я всё-таки не угадал. Не хватило у меня воображения.

Вокруг меня, насколько хватало глаз, тянулась однообразная решётка кубических балок несущих конструкций. Подземелье кругом пребывало совершенно пустым.

Если до сих пор все заброшенные пакгаузы и арсеналы, которые мне вообще попадались на глаза, были покрыты изнутри толстым слоем сажи, то здесь ничего подобного не наблюдалось. Обычные белёсые разводы кристаллизованных на морозе летучих веществ, ни единого следа бактериальной хемолюминисценции, и самое главное — ангар, в котором я оказался, был как минимум на порядок обширнее самого массивного пилона, какой только можно было себе представить.

Покуда моя страховочная лента отматывалась, я как-то не успел толком сообразить, какое расстояние я успел пролететь фактически в свободном падении. Гравитация — штука довольно неумолимая, особенно если почти не сдерживается остатками атмосферы. Три «же» нам дают уже спустя пару жалких стандартосекунд добрые две сотни километров в час вертикальной скорости. Прелестно.

Я подёргал зачем-то всё так же свисающую сверху серебристую мою систему быстрого десантирования. Вроде держит. Только вытащить меня даже без «титана» на такую космическую высоту была способна только вопиющая энергетика Т-робота. Только где её тут взять. Километра два от поверхности, если не меньше.

Так всё-таки, почему тут нет ни следов вездесущих азотистых полимеров, а изморозь на балках так похожа на банальное обледенение у самого выхода из нашего родного пилона? Логично предположить — ровно по той же самой причине, что и у полного отсутствия следов пожара. Ничего этого тут просто не было и быть не могло — не было следов космической радиации, полимеризующей атмосферный азот, не случилось выпадения всеуничтожающей кислородной росы, не конденсировались из промерзающей насквозь атмосферы этан и метан, даже вполне логичного для подобных мест ихора я, как не искал, кругом не заметил.

Это место, конечно, изрядно фонило в нейтринных спектрах даже по меркам нашей планеты, но тут явно также присутствовало нечто, все эти природные феномены способное нивелировать до нуля, бессмыслицы, сущего вздора.

Антирадиационные щиты и фазовые наковальни, помноженные на миллионы кубометров пустого объёма. Плюс — да, я не был уверен, но знал почти наверняка — опрессованная весьма экзотичным составом атмосфера. Наверняка гелий. Он не полимеризовался, не оседал жидкой фазой, не давал возгоняться летучим веществам, заранее гасил любые возможные взрывы и пожары. Много его не надо, одна десятая стандартной атмосферы. И да, вся эта одна десятая только что в массе своей благополучно улетучилась через открытую настежь крышу.

Вот стоило оно того — чтобы не позволить мне поджечь свой «землежог».

Может, и стоило. Но ради чего? Вокруг меня ровным счётом ничего не было видно.

Или я как обычно не замечаю очевидного?

Ну, кроме разве что самой малости — если иные наши ангары, сто раз замечено, были излишне велики даже для махин Т-роботов, то это место было просто запредельно, подавляюще большим. Понятно, зачем им понадобилась моя аналемма — перекрестье хиазмы, гигантского приливного тектонического разлома, какие обыкновенно встречаются на планетах «голубого» ряда лишь на дне морей в местах схождения или расхождения литосферных плит, само по себе, без особых усилий помогло создателям этого инженерного чуда отгрохать себе подобные хоромы.

Вот только зачем все эти излишества? С какой целью понадобилось их обустраивать? Что за титаны, простите за столь нелестное словесное совпадение с моим несчастным золочёным «защитником», желали бы здесь навеки поселиться? И куда они в итоге подевались?

Ладно, люди не из наших триб, населявшие живые пилоны к началу катаклизма катастрофы, могли банально сгореть дотла (во что верилось мало, что-то где-то бы да осталось). Т-роботы вне ангаров — оказаться навеки захороненными под толиновыми пластами криосферы (хотя вон, один себе стоит снаружи, пусть и прикрытый антирадиационным щитом). Знания о прежних временам могли как-то уж слишком выборочно и удобно раствориться в небытие (тут уж разве что зловещий заговор менторов сгодится в объяснение). Ну и наконец, орбитальная машинерия действительно была способна запросто попадать наземь как в момент катастрофы, так и непосредственно после неё. Бывало в длинной истории человечество и не такое.

Всё это так или иначе можно было притянуть за уши и если не объяснить, то по крайней мере оправдать. Это была всё загадка класса «всей правды мы никогда не узнаем». То же мне! Банальщина, ерунда.

Но тут я чувствовал настолько подавляющее несоответствие тривиальных метрических масштабов — собственных и самого этого места — что буквально был не в состоянии предложить даже банальной интерпретации увиденного.

«Марисса, здесь Дени, приём!»

Тишина в канале оставалась гробовой.

Я оказался заперт в голой уходящей от меня во все стороны топологии с чудовищным масштабным фактором. Да я заманаюсь тут банально топать из точки «а» в точку «бэ». Мы, зеленушки, как-то по жизни приучены, что ноги в руки и вперёд, унц-доц, левой-левой. Если идёшь, то однажды куда-нибудь да попадёшь. А тут?

Куда я тут попаду? Куда мне, в конце концов, теперь направляться?

Окружавшие меня нфазные (что ещё могло подпирать эти километровой высоты своды) несущие конструкции задавали, разумеется, некие два ортогональных направления, но оба они, как и всё вокруг, не позволяли мне даже предположить, куда, собственно, стоит бросить взгляд в надежде заметить там нечто интересное.

— Я вижу свет.

Надо же, говорилка проснулась. Уж мы заждались этого раздражающе самоуверенного голоса.

— А поконкретнее?

Ментор без дальнейших комментариев переключил визор на ближний ультрафиолет.

Как интересно.

Тот простой факт, что на поверхности не наблюдалось черенковского свечения, вполне подтверждало отсутствие надо мной привычного мюонного каскада, который в норме пронизывал криосферу на сотни метров в глубину, обыкновенно заполняя его толщу своим призрачным фоном, рассеивающим конечную энергию космических лучей вплоть до ИК-диапазона. Здесь же, внизу, от него оставалась лишь жалкая тень, едва заметное голубое мерцание отдельных квант на самой грани чувствительности детекторов. Это работал тот самый антирадиационный щит, но с небольшим нюансом.

Однако если внимательно присмотреться, кольцо кальдеры высоко надо мной оставалось вполне заметным, но не за счёт фоновой засветки, а в виде узкого мерцающего радиального луча, который с секундными интервалами пробегал всё расстояние от центра кальдеры к её краю и обратно.

Унц. Доц. Трец.

— Да, частота вспышек — ровно один герц. Это не может быть случайностью.

Импульсы шли ровно раз в стандартосекунду, которая здесь, вдали от Старой Терры, на затерянной в далёком космосе планете-сироте, выглядела сущим недоразумением.

Как будто кто-то невидимый там, наверху, размеренно приоткрывал и снова закрывал экран на пути высокоэнергетических мюонов так, чтобы даже до меня, тугодума, дошло.

Вот только что именно?

Если это какой-то обратный отсчёт, то он ничего толком не отсчитывал. По моей просьбе ментор немедленно подтвердил, что частота стабильная, не сокращается и не растёт. Меня явно никуда не торопили. Не наблюдалось в этом странном небесном секундомере ни малейших следов вариативности в амплитуде свечения, длине луча и прочих возможных способах кодировать хоть какой-то сигнал.

Или мы с менторам были слишком тупы, чтобы сообразить, чего от нас хотят, или же от нас вовсе ничего никто не хотел, а эта «секундная стрелка» случилась банальным артефактом местной машинерии.

Так, погодите, если это правда «стрелка», то почему она стоит на месте?

Сохранив в логе на будущее точку приземления, я дал команду ментору продолжать попытки связаться с поверхностью, махнул на прощание рукой в сторону свисающей с неба страховочной ленты и решительно двинул ножные опоры своего «титана» куда глаза глядят.

Настороженно отсчитывая пройденные метры, я то и дело продолжал задирать визор к небу, всё высматривая там сигнал свыше.

Так, ясно.

Стоило мне пройти с полсотни метров, «секундомер» этот сверху разом пропал.

Тогда я аккуратно, по малой дал заднюю, уже буквально не отрываясь от оставшейся наверху кальдеры.

Вот!

«Секундная стрелка» снова затикала, с той же уверенной частотой гигантского метронома.

Погодите. А если это никакие не часы. Если это компас?

Повернувшись под тридцать с лишним градусов к первоначальному курсу так, чтобы он в точности совпадал с направлением небесного луча, я двинулся дальше.

«Стрелка» тут же послушно замерла, больше не мерцая.

Ладно, договорились.

Будем двигаться в указанном направлении.

Повертев башкой по сторонам, я сумел сообразить, что направление это было выбрано не случайно — оно в точности совпадало с одним из двух выделенных направлений окружавшего меня частокола несущих балок. В остальном, впрочем, на вид этот курс ничуть не выделялся среди всех прочих. Ни впереди, ни позади меня не наблюдалось никаких подозрительных аномалий. Если бы не мюонный каскад, едва теплящийся наверху, то единственное, что я мог бы сейчас сказать с уверенностью, был простой факт — я удалялся прочь от того места, где меня, в теории, будут ждать оставшиеся наверху.

Довольно глупый поступок с моей стороны, но что поделать, не стоять же вот так на месте вечность, бездумно тратя ресурс в ожидании невесть чего.

Интересно было бы прикинуть, а какова вообще вероятность, что мне всё это чудился, что я по глупости своей принимаю банальный механизм или вообще природный феномен за кажущиеся мне таковыми указания к действию.

Насколько нужно быть идиотом, чтобы поддавшись свойственным человеку инстинктам поиска информации в хаосе и логики в случайности вот так вслепую топать, куда велено.

Как я ни прикидывал, а вероятность выходила весьма небогатой. Вот например, глядите, мне теперь оставалось пройти ещё каких-то две сотни метров по прямой, прежде чем я окончательно покину пределы той самой кальдеры, что меня сюда привела. И впереди — по прежнему лишь едва различимая решётка продольных и поперечных балок, тёмный лес, за которым всё также совсем ничего не скрывалось. Пустота и пустота. Нелепое вымоченное пространство, населённое ничем.

Может, меня попросту так ненавязчиво гонят прочь? Уйди, мол, постылый. Придавить бы тебя куском сорвавшейся сверху толиновой глыбы, да возиться не охота. Сам помрёшь. Ты главное тут не мешайся под ногами. не стой, как велено, под грузом и стрелой, и весь шабаш.

Добравшись до искомой отсечки, я, к своему удовлетворению, стоически пронаблюдал, как стрелка небесного компаса мигнула и пропала, оставив меня наедине с собственными сомнениями.

Да уж, ну, пришли, дотопали, дальше-то что?

К стыду моему, идей в голове было не густо. Можно, конечно, всегда вернуться обратно на исходную позицию, не торчать же здесь вечно, пялясь в темноту.

Даже врубая на полную головной прожектор, я не видел вкруг себя больше ни единого движения. Никому я здесь не сдался.

Оставшимся «землежогом», что ли, бахнуть, уныло подумал я. В прошлые заходы мне подобная интенция завсегда помогала.

К удивлению своему, не успел я означенную невеликого ума мысль додумать, как передо мной в небесах медленно, не спеша, и даже как будто нехотя зажёгся новый круг. В отличие от моей прежней кальдеры, он был по-настоящему огромен. По сути, это была лишь гигантская дуга, по касательной уходящая в черноту вечной ночи и безнадёжно теряющаяся там в далёкой, исчерченной бесконечной гребёнкой балок перспективе.

У дуги этой также был мерцающий радиус.

Меня продолжали вести вперёд.

Или же нет? Если до этого компас кальдеры являл себя на крыше обнаруженного мною подземного мира с небрежной лёгкостью естественного процесса, как будто у гигантской скороварки внутренним давлением подпирало клапана, понемногу начиная стравливать наружу скопившийся внутри пар, на некоторое время подсвечивая нижнюю гемисферу несущимся сверху неудержимым потоком мюонов, то тут дело как будто обстояло иначе.

Быть может, сама природа рассеиваемых и переизлучаемых высокоэнергетических квант тут была иной, или же внутренняя структура большего круга, дугой изгибавшегося над моей головой, здесь устроена совсем иначе, однако результат был один — небесный свет, указывающий мне путь на этот раз, здесь был едва заметным, неуверенно-мерцающим, как будто готовым погаснуть в любой момент раз и навсегда.

В чём я немедленно сумел убедиться, стоило мне проделать вперёд пару первых неуверенных шагов.

Компасная стрелка, до того спокойно маячившая в вышине, мерно отсчитывая привычный уже один герц, тут же забеспокоилась, заюлила, пропустив сперва такт, затем другой, а потом и вовсе на долгих два десятка секунд вообще пропала с концами.

Да уж, легко тут не будет, неправда ли?

С другой стороны, самое начало моего неурочного подземного путешествия и без того до сих пор выходило уж слишком, непозволительно простым.

Легко, буквально взятием на испуг вскрыл диафрагму загадочной кальдеры, аккуратненько, минуя фазу быстрой незапланированной разборки, спустился вниз, без особых проблем получил точные указания по направлению рекомендуемого движения. Отличный план. Просто феноменально чёткий. Казалось бы, что могло пойти не так?

А между тем я даже малейшего понятия до сих пор не имею по поводу того, где я очутился и с чем именно я тут имею дело.

Источник таинственного голоса, загадочный ментор всепланетного космического комплекса, сумевшая уцелеть вдали от нас иная ветвь человечества, какая-то иная неизвестная мне сила, внезапно решившаяся мне зачем-то помогать?

Останавливаясь, как вкопанный, я в отчаянии продолжал мотать по сторонам тупой своей башкой.

Помогаем только сейчас — почему не раньше? Две с лишним сотни стандартолет прошло, разве до сих пор мы в таковой помощи ничуть не нуждались? Что изменилось-то?

Ну и по поводу самого этого места — что это, в конце концов, гигантская структура по удержанию приливных тектонических процессов в хиазме под контролем — вряд ли расположение в самом центре аналеммы было случайным, планетарного масштаба нейтринный интерферометр — и тут кубическая решётка направляющих была вполне логичной, если на перекрестье ферм разместить детекторы, просто банальный пустой пакгауз — ну, нам-то, опытным следопытам, к подобной унылой картине не привыкать. Проблема была в том, что ни единый разумный и логичный ответ на любой из этих вопросов не мог бы служить универсальным ключом ко всем остальным вопросам, которые годами продолжали кружить в моей пустой башке без малейшей надежды на скорую разгадку.

И самая главная из них — зловещее молчание планеты. Если не считать того самого голоса из ихорного тоннеля, нас самих, наши трибы, сам немаловажный факт нашего здесь печального существования всё это время попросту игнорировались хоть кучкой, хоть россыпью.

Так что в итоге изменилось? И изменилось ли вообще.

— Уверен, что вообще стоит двигаться в этом направлении?

Тебя, говорилка железная, не спросили.

Обернувшись и поглядев на исчерченную крест-накрест балками зловещую черноту, я решительно сделал шаг вперёд.

И тут же чуть не полетел кубарем.

То-то я погляжу, как-то слишком тут тихо.

Кое-как успевая реагировать на безумные эволюции внезапно пробудившихся подо мной недр, я вновь поневоле остановился. Мне только упасть сейчас не хватало.

— Оценка сейсмоактивности!

— Магнитуда семь баллов, насколько я могу судить по данным носимых акселерометров, у колебаний сложная поляризация волн Рэлея, характерная для близкого эпицентра. Попробую вычислить азимут. За точность позиционирования не ручаюсь.

И на том спасибо.

В поле визора тут же покраснел участок карты прямо передо мной. Совсем рядом. Километров пять, не больше.

Пока вокруг продолжало трясти, мне только и оставалось что стоя на своих двоих ритмично покачиваться с пятки на носок да тоскливо размышлять о собственном везении. Или невезении, смотря как посмотреть.

Тяжело всё-таки искать то, не знаю что, посреди гигантского пустого пространства непонятного назначения, в полной темноте и неведении.

Если бы хоть намёк какой мне был даден. А тут шагай себе в неизвестность, унц-доц, пока не надоест, либо оставшиеся силы тебя окончательно покинут, или пока не пришибёт тебя, наконец, по случаю — тяжкой каменюкой да по буйной головушке.

К удивлению своему, я взглядом успел проследить, как в луче головного прожектора совсем невдалеке от меня с густым охом саданул сверху по поверхность здоровенная — метров в двадцать длинной веский такой ледяной клин. Саданул и рассыпался в пыль, так что у меня в ушах зазвенело, хотя до моих ходящих ходуном от всеобщей тряски ножных опор долетела едва пара выкипающих на глазах от кинетики импакта толиновых осколка по килограмму каждый. Такое бы мне на голову — только мокрое место останется, никакой нфаз не спасёт, объёмный термобарический взрыв де оставляет даже малейших шансов.

Как там спросил ментор, «уверен?» Вот именно.

Тряска между тем даже не собиралась прекращаться, пол подо мной продолжал ходить ходуном, а красное пятно триангуляции эпицентра вовсе не фокусировалось по мере накопления данных, а как бы напротив, всё сильнее расширялось, захватывая активностью тектоники всё новые и новые участки тверди.

Если тут с регулярностью так трясёт, то я удивлён тому, что балки вокруг до сих пор целы. Никакой металлполимер, никакие углеродные нанотрубки или азотные монокристаллы не в состоянии при таких масштабах два столетия продержаться без неизбежного накопления усталости материала. Даже несокрушимый нфаз постепенно начнёт накапливать остатки экранированного нейтринного потока и начать сочиться небесным ихором.

Вот только я ничего подобного вокруг ничуть не наблюдал.

Или всё это представление было явлено исключительно мне, непрошеным гостем праздно явившегося в чужое царство на поношение?

Как бы тут не оказалось, что получить по башке куском падучего реголита — не самая страшная на свете неприятность.

Впрочем, глядите, а сейсмическая дрожь понемногу всё-таки стала ослабевать, не то выдыхаясь по вполне естественным причинам, не то запоздало сообразив, что отступать мне теперь всё едино некуда. Наше зеленушечье дело — топать вперёд и только вперёд, без сомнений и оглядок. Ни на что иное нашего ума всё едино не хватит. Унц-доц, шаго-ом-арш!

Не дожидаясь, пока колени ножных опор перестанут подгибаться подо мной как будто от вящего ужаса, я тронулся с места, к удивлению своему замечая, что двигаться теперь стало гораздо легче, чем стоять.

Ага.

Сверившись с танцующим пляску святого Витта гироскопическим акселерометром, я немедленно подтвердил свои ощущения — ровной горизонталью подо мной и не пахло. Что бы эта безвременно угасшая световая дуга на небе не описывала, тут наблюдался совсем небольшой — в одну сотую углового градуса — уклон к её геометрическому центру. Создаваемый градиент гравитационного потенциала в комбинации с остаточными сотрясениями породы глубоко подо мной создавали известный механический эффект, который мы, зеленушки, называли запросто — «ноги сами несут».

Всякий знает: при сходе близкой лавины от мелкой тряски толиновых масс легче лёгкого соскользнуть вниз, даже если под тобой вполне себе шершавая поверхность сухого реголита. Скользишь ты по ней, как по раскатанному льду.

Каким образом я буду, в случае продолжения этой затяжной тектонической аномалии, подниматься обратно наверх, кто бы мне подсказал.

— Уже полсотни метров ниже уровня.

Ментор мой тоже не всегда изображает железного болвана. Так вот понемногу мы друг дружку чему-то полезному и обучаем.

— Сообщай, если уклон изменится.

— Апро, пилот.

Какой я тебе «пилот» без твоего Т-робота, устало проворчал себе под нос я, но вслух этого, разумеется, произносить не стал.

Некоторые мысли лучше оставлять при себе.

По мере того, как я продвигался малым ходом всё ниже по пологому склону то ли новой кальдеры, не то какой-либо иной формации подобного рода (ну не «ямой» же это место называть), всё заметнее мне становилось, что сама структура балок вокруг меня понемногу начала меняться — из навязчиво-взаимоортогонального примитива кубической решётки происходило плавное, незаметное преобразование к явно цилиндрическим симметриям. Тут действительно над всей конструктивной структурой довлел некий впередиидущий радиус кривизны. Если так поглядеть, то никаких путеводных компасов мне больше и не потребуется. Теперь мы и сами с усами.

Замечал я и ещё одну немаловажную особенность окружающей действительности. Хотя трепет недр уже совсем сумел угомонился, вызванное им движение вокруг меня как будто вовсе останавливаться не собиралось. Будто покачиваются балки, отдаются скрипами и постукиваниями плиты у меня под ножными опорами, и без устали мелькают у меня за плечом неуловимые тени. Это всё было и до того, но раньше я по крайней мере мог списать их на аберрации тектонической тряски. А теперь-то чего?

Не так уж и долго меня трясло по дороге сюда, чтобы мозги мои в галлюциногенную кашу прекратить.

— Вижу движение.

Вот теперь точно. Менторы галлюцинациями если и страдают, то своими собственными. Квантоптоэлектронными.

И только тут я увидел всё собственными глазами. Увидел и не поверил. Всё это время они были буквально у меня под носом. Вот и сейчас сразу две из этих штуковин восседали буквально у меня над головой, распластавшись неприметно серой слизью на поперечной балке в двадцати метрах поверх моей головы и с любопытством меня оттуда разглядывая.

«Серая слизь». Где-то я эти два слова слышал? Как будто из плохой литературы. И почему сейчас мне в голову пришли именно они?

Обе эти тварюшки выглядели буквально пятнами плохой краски, как попало наляпанной поверх чётких параллелепипедов несущих балок. Как будто случайное место защитного нанополимерного покрытия за два столетия успела заметно проесть ржа, короста, или что там ещё бывает с материалами под открытыми небом. Радиолиз и криовулканизм в конце концов могут справиться с чем угодно, кроме несокрушимого нфаза, но и его рано или поздно постигнет насыщение вездесущим нейтринным потоком.

Но тут, глубоко под шрамом хиазмы, агрессивной среды только и хватило, что на две серых проплешины.

Если бы я не был уверен, что ещё минуту назад на этом месте ничегошеньки не было.

Вот и сейчас, стоило мне лишь на мгновение отвернуться, как оба пятна благополучно сумели переместиться на пару метров левее, всё так же настороженно пялясь на меня оттуда своими неразличимыми отсюда, но явно вытаращенными на меня глазами.

— Что это за дрянь?

Задавая этот вопрос, я не ждал осмысленного ответа. Мне попросту нужен был сейчас хоть какой-нибудь собеседник, иначе рехнёшься так вот в гляделки играть, таращась в окружающую черноту.

— В моём распоряжении нет сведений на этот счёт.

Да уж когда бывало иначе, всегда одно и то же.

— Думаешь, что-то живое?

— Ближний ИК-диапазон молчит.

Ну, разумеется, жизнь это тепло, тепло это жизнь.

— Значит, скорее что-то нанотехнологическое.

— Законы термодинамики нельзя обойти, даже если это искусственный материал, поскольку он движется, то неизбежно совершает работу и увеличивает энтропию.

Ну, как минимум, мне хотя бы не показалось. Спасибо и на этом.

— Погоди, эти штуки в точности совпадают по температуре с окружающим материалом.

— Да, всё верно.

— Но балки то вокруг наверняка с температурным градиентом идут!

Ментор на секунду задумался, а потом с короткими неприятными щелчками начал отмечать маркеры всё новых и новых обнаруженных серых пятен.

— Довольно, — с некоторой ощутимой неприязнью проворчал я. Как-то их дофига. И отвернулся.

Как только я вернул секунду спустя взгляд на ту же точку, ментор тут же принялся пересчитывать миграции и подсвечивать дельты температур. Как и ожидалось, сразу после перемещения температура пятен заметно подскакивала — до пяти кельвин прироста — после чего принималась судорожно выравниваться.

Ага.

— Идеи есть?

— Судя по всему, приближаться к нам эти штуки не спешат.

И на том спасибо.

— Думаешь, они могут оказаться агрессивными?

— Не исключаю подобного исхода, но пока на это ничего не указывает.

Разумно.

Я снова прислушался к сейсмической дрожи в ногах. Активность почти прекратилась, во всяком случае на этот раз я отделался лёгким испугом. Не факт, что в следующий раз этот фокус повторится.

Пожалуй, надо бы этим воспользоваться. Понемногу набирая ход в прежнем направлении под лёгкий уклон, я придал своему «титану» максимально доступное тому ускорение.

— Следи за ними, если этих штук станет, скажем, двое больше, сразу сообщай.

— Уже стало.

Вот же неприятная у меня говорилка, никакого мне от неё удовольствия.

Стараясь не вертеть лишний раз башкой по сторонам, я сосредоточился на окружающем меня пространстве. Ладно, меня взяли в клещи, пути назад пожалуй что и нет, но это же означает, что я всё-таки продолжаю двигаться в правильном направлении. Слишком много чести тратить ценный, возможно невосполнимый ресурс, гоняясь за мной по подземельям, если они реально пусты и на самом деле давно заброшены.

Тут что-то скрывается. И это не серые тварюшки толщиной в микрон. Что-то достаточно большое, такое огромное, что даже гигантского пространства под чашей кальдеры оказалось недостаточно, чтобы его вместить, пришлось отдельно, в сторонке, рыть ещё одну большую яму, городить получше защиту от мюонных распадов, охранять целой армией ползучей серой слизи.

Что бы это могло быть?

Между тем, сама кажущаяся пустота окружающего меня пространства оказывалась для меня с каждым шагом под всё большим вопросом.

Неверными тенями в разновсяких диапазонах электромагнитного излучения во тьме постепенно проявлялись всё новые и новые детали, которых я до этого не замечал. Неизвестно, что там скрывалось от моих подслеповатых глаз наверху и под поверхностью, наверняка — много чего интересного, но даже здесь, в многокилометровой пещере между двумя монолитами теперь был заметен не только частокол несущих балок.

Постепенно тут и там проявлялись толстенные цилиндрические — в полсотни метров диаметром — вертикальные колонны. Слева от меня снизу метр за метром вспучивалось ребро могучего контрфорса. Высоко надо мной несущие балки начали постепенно утолщаться, подобно гигантским металлполимерным чашам каменных цветов, несимметричных, разномастных, но как будто укладывающихся в некую общую логику высших симметрий.

Ну и наконец в какой-то момент я начал различать впереди нечто вроде просвета, если открывшуюся мне зловещую темноту можно было вообще так называть. Там образовалось пятно в направлении, которое вовсе не перекрывала решётка несущих балок.

Кажется, я нашёл что-то действительно важное.

— Мы снова одни.

Обернувшись, я тут же убедился — преследовавшие меня серые тварюшки действительно исчезли.

Раз, и нету.

Сомнительным удовольствием было наблюдать их, снующими вокруг меня, но куда менее позитивные эмоции будило теперь во мне их полное отсутствие.

Кажется, я снова переступил очередную черту, вот только что это за черта и кем она продолжена? Если мне не положено здесь быть, то почему меня сюда всё-таки пустили, если же я здесь нахожусь по праву, то с какого перепугу мне тут так страшно?

Я как будто с каждой секундой, с каждым новым шагом продолжал чувствовать на себе некий тяжёлый угрюмый взгляд из темноты, взгляд, будто без устали решающий про себя, как со мной поступить, и каждое следующее моё действие отчётливо делало этот молчаливый выбор не сложнее, но проще.

— Как думаешь, какие у меня шансы?

— Наши шансы я оцениваю как крайне низкие.

Нравится мне это вечное «мы», «нас», «нам» моего ментора. Всё что он теряет в случае моей неудачи — пару часов свежих логов бесконечной синтетической квазижизни. Пару тысяч обновлённых весов ку-тронных своих сетей. Потеря, которую уж как-нибудь можно пережить. Их просто предобучают так говорить, изображая эмпатию. Меня эти обороты ничуть не трогали, мне нужны от железяки ответы, а не сантименты.

— Основная причина низких шансов?

— Это пространство явно не рассчитано на безопасное пребывание здесь человека. Даже в «титане».

— Даже в Т-роботе, — машинально поддакнул я.

— Даже в нём. Подозреваю, что мы живы до сих пор лишь благодаря тому, что это место, хиазма, как ты её назвал, погружено в спасительный для нас сон.

— Ну вон те тварюшки ничуть не спят. Да и не думаю я, что даже катастрофа могла повредить этому комплексу.

— Это была точно не катастрофа. Оглядись, это место погружено в полноценный стазис, безопасно запарковано и обесточено по максимуму, такое не могло случиться в момент катастрофы. Следовательно, это случилось до того, заранее.

— А почему не позже?

— Потому что после катастрофы местные духи огня уж точно не дали бы себя усыпить.

Ишь ты, «духи огня», что за лирика в исполнении механического говоруна? Ментор, как на духу впадающий в поэтические настроения, меня, пожалуй, пугал не меньше чем вся местная серая слизь складом или порознь.

— Это из чего такие предположения?

— Место вокруг нас буквально пронизано спящей энергией. Как будто это логово юного левиафана, готовившегося попирать не планеты — звёзды, но некогда заснувшего до поры. Однажды он проснётся и тогда всем вокруг ничуть не поздоровится.

Что он такое плетёт? Никогда в жизни не слышал от ментора подобных оборотов. Погодите-погодите…

— Ты что-то слышишь?

— Разумеется, я слышу звуки во всём доступном приёмникам «титана» диапазоне от ультра- до инфра-.

— Я не в буквальном смысле. Ты слышишь какой-то, я не знаю, шёпот извне?

— Если ты имеешь в виду, не нахожусь ли я под информационным давлением со стороны, то акустический канал не является сейчас ключевым источником поступающих сигналов.

— Допустим. Но сам факт такого давления ты подтверждаешь?

— Со, пилот, сигналы поступают довольно плотные, но мною они не идентифицируются как имеющие однозначную интерпретацию.

Час от часу не легче.

— Откуда они исходят?

— Источник слабый и нечёткий, как будто сигнал идёт от всего окружающего пространства целиком.

Ясно, что ничегошеньки не ясно. Ну-ка, таинственные голоса, по порядку рассчи-тайсь, унц-доц!

— Хорошо, допустим, этот «источник», он как-то связан с теми тварюшками?

— Не могу уловить семантику…

— С серой слизью.

— Нет, они не обладают в этом смысле какой бы то ни было субьектностью, они — лишь часть целого.

Не уверен, что понял мысль, но допустим.

— Пусть будет часть целого. Мне их следует опасаться?

— Разумеется. Здесь что угодно может, а местами и хочет тебя убить. Причём быстро и эффективно. Слишком высокие энергии.

Всё равно ничего не объяснил, железный! Так, Дени, спокойно, спокойно, держим себя в руках.

— Я имею в виду непосредственно — они мне угрожают?

— Ах, в этом смысле, нет, что ты, они едва ли способны нас вообще заметить. Слишком разный масштаб времён, в котором мы с ними существуем.

Что-то преследовали они нас слишком эффективно для штуковины, которая тебя «едва ли способна тебя заметить». Но и на том спасибо.

— Хорошо, а внешние сигналы, которые ты ловишь, но не ловишь, они несут нам прямую угрозу?

— Думаю, они скорее говорят о нарушении нами внутренних контуров безопасности. Это не угроза, а реакция на угрозу.

— То есть они считают, что это я со своим «титаном» представляю для них такую угрозу?

— Если моя интерпретация верна, то да, так и есть.

— И они готовы меня в ответ уничтожить.

Я должен был это спросить.

— Только если ты однажды пересечёшь действительно критическую черту.

— В чём она может состоять?

— Понятия не имею.

Никакой от тебя помощи, дурная железка.

— Тогда какой от тебя может быть совет мне по дальнейшим действиям, с учётом всего что мы тут повстречали?

— Вернуться к кальдере и ждать там помощи.

— И всё?

— Это, несомненно, было бы самым разумным в сложившихся обстоятельствах.

Проблема в том, что я себе не мог позволить просто так вернуться именно что «в сложившихся обстоятельствах». Потому что сейчас я по крайней мере рискую только своей головой. Если же сюда примчится Марисса, с подмогой или без, неважно, это уже будет больше похоже на коллективное самопожертвование, а этого я не потерплю. Не в мой выход. Рисковать я буду только собственной дурной зеленушечей башкой.

Не люблю, знаете, когда у меня отнимают минутку личной славы.

— А если я решу двигаться дальше?

— Крайне не рекомендую.

— И всё-таки? Меня остановят? Предпримут по отношению ко мне так сказать меры физического воздействия?

— С чего бы им это могло понадобиться?

— Ну, чтобы больше я не лез без спросу не в своё дело.

— Если я верно интерпретирую сложившееся положение, мы для них не угроза. Мы для них даже не референтный сигнал о подобной угрозе. Мы — потенциальная жертва, над которой могут сжалиться, ненавязчиво преградив ей путь, или же её могут решительно проигнорировать, предоставив её собственной незавидной судьбе.

— Вроде как, сами сунулись, сами и разбирайтесь, если подохните, так туда вам и дорога, так?

— Так.

— Апро, ментор, я предпочту в таком случае двигаться вперёд.

— Но где логика?

— Понимаешь ли, единственное соображение, что меня теперь останавливает или по крайней мере может остановить в теории, это не желание ссориться с местными, как ты выразился, «духами огня». Если же они в любом случае на меня будут не в обиде, значит, так тому и бывать.

— Ты сумасшедший.

— Да, сумасшедшая зеленушка, у которой так свербит в одном месте, что она готова терпеть любые неприятности на пятую точку.

И тут же решительно тронул свой «титан» вперёд, пока на малых оборотах.

— Гляди покуда по сторонам, не хотелось бы новых сюрпризов.

Не понимаю я всё-таки одного. Если мне здесь не рады и мне здесь не место, откуда тогда этот мюоновый «компас» на небе. Предположим, что диафрагму на дне кальдеры раскрыли вынужденно, чтобы я её своим «землежогом» не повредил, но оставьте вы меня в одиночестве там, на дне колодца, последи симметричного леса кубической решётки — иди, куда глаза глядят, за всю жизнь ничего не находишь. Изотропное пустое пространство, единственными обитателями которого оставались нейтринные сцинцилляторы, собеседники из которых — не очень.

Однако же нет, сориентировали на местности, погнали вперёд, чтобы вот так теперь гнушаться? Где логика!

С другой стороны, кто знает, что у них там за точные приборы, быть может, одним только своим неуместным присутствием я им там всю картину попортил. Нарушил, так сказать, благорастворение воздухов.

К слову о воздухах — я с любопытством покосился на датчик давления за бортом, но нет, никаких удивительных открытий меня на этот раз не ждало. Да, атмосфера здесь была немного плотнее чем на поверхности, наверняка инертная — гелий, ксенон, однако всё это мало походило на откровение. Это место было ни ничуть не похоже ни на наши мёртвые, ни на наши живые пилоны. А похоже оно было на орбитальный док из учебных виртреалов, где и правда не было предусмотрено присутствие нас, живых гуманоидов, хоть в «титанах», хоть без.

Сказано вам: вы тут не к месту — и всё тут.

Удивительно, насколько некоторые не понимают простейших вещей. Стыдно быть таким нахалом, Дени!

Ничего, как-нибудь уж потерпят. Да, мы, зеленушки, так уж повелось, намёков не понимаем, мы понимаем только прямые недвусмысленные запреты. Выйдите и скажите прямо — так мол и так, тебя здесь не стояло, иди отсюда подобру-поздорову, пока цел. Мы люди не гордые, мы как бы и пойдём. Но не раньше чем убедимся, что правильно поняли намёк.

Ну правда же, смотри, в чём подвох — вокруг нас мрак, в котором нам непрерывно что-то чудится, так устроен человек эволюционно, ему выгоднее искать угрозу, а не спасение. Спасение, быть может, тебя и спасёт, но вот вовремя не обнаруженная угроза тебя попросту уничтожит. И потому я всю дорогу без устали пялюсь в это чёрное слепое пятно прямо передо мной, отчаянно высматривая сигнал опасности в том, что вообще не содержит никакого сигнала. Слепое пятно есть слепое пятно, а быть может, стоило бы мне повнимательнее глядеть вверх, а не вперёд. Или вовсе почаще оборачиваться.

Поди гадай.

По сути, я здесь выполняю сам для себя функцию автоматического разведчика, высланного вперёд вслепую, в одной лишь надежде, что тот стриггерит на себя все возможные системы обороны этого комплекса, раз и навсегда их скомпрометировав, одна только проблема — я вовсе не дрон, я у себя один, и кроме меня радоваться моему успеху или не успеху будет попросту некому. Жаль, не приходило мне в голову, что так надолго затянется мой выход к центру кальдеры, уж я бы постарался обзавестись летающими глазами и ушами. Правильно говорил нам, зеленушкам, инструктор Ноа, выход на пять минут должен планироваться как такой же полноценный, как если бы вы собирались на сутки. Что ж, придётся топать самому.

И главное до чего раздражающими выглядят все эти трёпаные загадки, все эти загадочные прятки, все эти тайные схроны. Не к месту я вам тут, мешаю созерцать космическую вечность или чем вы тут заняты таким, ну так скажите внятно, я же весьма понятливый, когда припечёт. Однако вам и катастрофа не повод выйти из вековой спячки, так что куда там моей скромной персоне до планетарных катаклизмов.

Впрочем, нечто же в тот мой двадцатилетней давности выход подало свой голос, спасая меня, заблудшую зеленушку, от верной погибели. Впрочем, кто мне сказал, что этот таинственный голос обязан исходить отсюда, так, одни пустые гадания без малейшего основания им вот хоть на столечко верить.

Это я раньше ни за что бы не поверил в подобные рассуждения, бритва Оккама, все дела, но в те далёкие времена мне и наша горемычная планетёнка представлялась крошечным осколком бытия, навеки застрявшем в неведомой глуши радиоактивной межгалактической пропасти. Теперь у меня поневоле открылись глаза на многое. Это не окружающий меня мир представлялся крошечным, это тот утлый мирок, в котором мы все до сих пор были заперты, был слишком мал для нескольких источников истины. Теперь же мне сделалось очевидным, что если наша планета была достаточно велика, чтобы вместить в себя аналемму, а в ней хиазму, а в ней эту гигантскую пещеру, населённую «демонами огня», то сомневаться отныне не приходилось — наши трибы уж точно не являются единственными представителями разумных существ, населяющих этот шарик, и разного рода таинственных голосов тут вольготно можно было разместить с десяток, так чтобы они даже ни разу не подрались в процессе.

Два голоса, так два голоса. Один ведёт меня вперёд, другой при этом — отчаянно меня отваживает. Звучит, если подумать, вполне логично.

Главное теперь их не перепутать при встрече, может получиться неловко.

Ай!!!

На этой мысли я машинально согнулся вдвое, пытаясь бесполезным защитным жестом через все семь защитных слоёв «титана» прикрыть ладонями собственные страдающие от резкой, неудержимой боли барабанные перепонки. Согнулся так, что чуть кубарем не полетел, поспешно сбавляя ход и останавливаясь.

Удивительное дело, никаких собственно звуков я при этом не слышал. Паникующий мозг живо извлёк на поверхность сознание полузнакомой слово «тиннитус». Это когда голова кружится, а уши болят без причины. Вот уж спасибо памяти за ценные сведения. Да что ж такое то!

Сквозь гром ударов бухающего в грудную сердца я едва мог расслышать паникующие крики забеспокоившегося ментора. Несмотря на то, что речевой поток мне транслировался следовой начинкой непосредственно в слуховой нерв, помогало это не очень. Удивительное дело, кругом тишина, а ощущения такие будто резкий перепад давление атмосферы эдак три.

Да больно же! Я уже всё понял, остановился, сволочи, стою я, стою!

Ох, кажется, отпускает.

Весело разглядывая заполонившие мне от натуги всё поле зрения синие круги, я попытался сообразить, что у меня всё таки со слухом.

— Ультразвук, 25 килогерц.

Спасибо ментору, этот всегда поможет, всегда пособит, всегда поправит.

Ладно, на этот раз сигнал уж точно принят. Мы, зеленушки, существа простые, не пнёшь — не полетим. А пнули меня только что прям от души, с размаху и в самое темечко сапожищем.

Яснее ясного — дальше меня пускать никак не велено.

— Чего ждём, прокладывай обратный курс по инерционному треку. Больше нам тут явно не рады.

А сам стою и трясусь, непонятно с чего. Такого нутряного ужаса я в жизни не испытывал. Как говорится, сам напросился, зеленушка. Команда простая и прямая , как эти несущие балки — стоять на месте, унц-доц.

Вот только что мне теперь поделать с моими непутёвыми планами на дальнейшую жизнь. Точнее куда там на целую жизнь загадывать — как мне теперь покончить с этим излишне затянувшимся выходом так, чтобы потом не стыдно было предстать перед глазами поспевшей Мариссы и инструктора Ноа, тот наверняка уже пробудился к активной деятельности и вовсю командует.

Спускаются они, опускают очи долу, а там значится, я лежу, весь такой правильный, красными транспарантами климатизации весь увешан, с пустыми руками вернулся ждать подмоги да так, гляди, и околел.

Достойная смерть для глупой зеленушки, ничего не скажешь,

А ну-ка отставить!

Как там ментор говорил, мол, предоставят тебя горемычной судьбе. За что боролся на то и напоролся. А вы знаете, меня этот вариант вполне устраивает. Будь, что будет.

И снова сделал шаг вперёд, не обращая внимания на возражения ментора по поводу уклонения от успешно продолженного им обратного маршрута.

Накрыло меня на этот раз с головой, и куда жёстче, чем до этого. Чирикающий металлизированный лязг будто принялся разрывать мне мозг изнутри. Ощущение такое, будто во мне прямо сейчас принялся без стеснения копаться самый грубый из всех коновалов, мясник, чей ржавый тесак не столько резал мою бренную плоть, сколько кромсал её, разрывая кусками на части.

Ко всему прочему, из дополнительных неприятностей ножные опоры моего «титана» принялись ходить подо мной ходуном, но не так, как раньше. Это была никакая не тектоника, слишком ритмично, аж где-то глубоко в потрохах отдаётся дрожью реверберации.

Инфразвука ко всему решили ввалить, молодцы какие, мелькнула в голове шальная мысль. Мелькнула и пропала, унесённая лавиной нестерпимой боли.

Однако я уже нашёл в себе силы игнорировать всю эту наведённую во мне потустороннюю какофонию. Я больше не замыкался в себе, перестав искать опору внутри, потому что вновь увидел её снаружи.

Надо мной снова тлела, маня и хитро подмигивая, мерцающая стрелка мюонного компаса. Меня снова звали в путь. И я не мог не откликнуться на этот зов, даже если бы меня в ответ и в самом деле начали заживо потрошить.

К слову, то ли я и правда понемногу начинал привыкать к творившейся со мной экзекуции, то ли возможности здешних «духов огня» по измывательству над глупыми зеленушками были не такими уж безграничными, а быть может кто-то из них попросту смирился с тем, что я теперь ни за что не отступлю, да только всё это отдающее мне в диафрагму глухими ударами безумие понемногу как будто спадало.

Каждый новый шаг мне давался всё проще, желтели и зеленели всё новые биомаркеры по углам поля зрения визора, да и ментор мой уже не так истошно вопил мне в самый череп, переходя на куда более разумные децибелы:

— Опасность, опасность, прошу тебя, Дени, остановись.

Надо же, не припомню, когда он меня по имени-то называл.

Однако останавливаться я, тем не менее, ничуть не собирался.

Сказал сам себе самоуверенный я, с разгону чуть не падая в разверзающуюся у меня на глазах широкую — уже метра наверное три — расселину под ногами.

Тормозить пришлось экстренно, даром что у «титана» хорошая реакция и прекрасные гироскопы, не чета нашим штатным «защитникам».

На месте стой, унц-доц.

Вот так дела. Натуральный защитный ров против меня соорудили.

Ультразвук на этом разом пропал, а вот природу мучившего меня низкочастотного рокота я теперь по крайней мере наблюдал воочию.

Расселину у моих ножных опор у меня на глазах распирало поперёк некоей невидимой, но вполне ощутимой силой, как будто там, внизу, бухал некий могутный, слаженный механизм.

Края у расселины при этом были гладкими и полированными, как будто плиту основания прямо передо мной рассекло пополам математически-идеальной нфазной бритвой, и теперь края её, мокро поблескивая зеркальными поверхностями, тащило прочь, буквально механически отделяя меня от моей цели.

Эх, мне бы мою заветную лестницу теперь, как в старые времена, когда я дурной зеленушкой лазил через ледник. Да только ещё пару секунд — и никакой лестницы не хватит, чтобы эту пропасть успешно преодолеть. Расстояние до цели, отдаваясь мне в грудину каждым новым тактом, продолжало уверенно расти у меня на глазах.

Какие же вы упорные, духи.

Однако тот, кто показывал мне на небе мерцающий черенковский компас, был ничуть не менее упорен. Стрелка продолжала твёрдо указывать на ту сторону.

Осторожно свесившись с края, я как мог глубоко посветил нашлемным прожектором, однако фокус мой ничуть не удался — сходящиеся под заметным углом поверхности в точности согласно законам оптики внутри зеркального клина бережно возвращали весь мой световой поток обратно, слепя глаза и только. Там внизу с тем же успехом могло оказаться и с десяток метров — и с километр пустоты.

Так, ну вы как хотите, а надо что-то решать, и вариант у меня оставался только один.

— Не делай этого!

Ага, не буду, вот тебе в этом моё крепкое зеленушечье торжественное слово.

С этой позитивной мыслью я живо отошёл от края пропасти на пару шагов и занялся изготовлением к показательному выступлению. Упражнение на самом деле невесть какое, «титан» его автоматически исполняет, только начальное положение займи. Другое дело, что нас, зеленушек, к подобным фокусам даже и близко не подпускали. «Вам это не нужно», твердили инструктора, и были правы. Но если ты вдруг во время преодоления очередного спана обронил лестницу, застряв на леднике, иных вариантов у тебя самостоятельно добраться до соседнего гребня просто нет.

А значит, нечего дальше раздумывать, ноги в руки и в перёд, прыгать.

Вы поймите меня правильно, при местной силе тяжести в три битых «же» прыжок действительно приравнивается по собственной невозможности к попытке улететь. Но чтобы прыгнуть со скалы, собственно прыгать-то и не надо, просто шагни вперёд, остальное за тебя это самое притяжение и сделает, это я сегодня уже на краю лепестка раскрывающейся диафрагмы проделал.

Всё же прочее — уже вопрос чистого везения.

Вот мы и проясним для себя этот вопрос раз и навсегда. Как говорится, очень удобный расклад — в случае неудачи жалеть уже будет не о чем и некому.

Поспешно выгружая логи за этот выход, на этот раз я даже решил ничего не добавлять от себя. Сухая ходовая информация с авторегистраторов. Если и когда это всё станет кому бы то ни было интересно.

Запечатывая капсулу, я весело подбросил её в перчатке манипулятора, почти чего аккуратно припечатал наноклеем к ближайшей колонне на уровне груди так, чтобы было издалека видно.

Довольно приготовлений. Запасной пневмогарпун у меня всегда с собой, я зеленушка опытный, без полного дублирования из тамбур-лифта не выхожу.

Закрепив его катушку за левым плечом, я удостоверился лишний раз, что компас мой всё так же мерцает в вышине, после чего принялся решительно набирать скорость под горестный вздох ментора. Я тебе повздыхаю, железяка мерзкая!

Шагнуть за край оказалось довольно просто, унц, и острый как бритва клифф мелькнул у меня перед глазами, уносясь в бесконечную даль, доц, и пиропатрон гарпуна с силой лягнул меня наискось, резко разворачивая меня в противоположном направлении, трец, вцепилась в противоположный край разлома «кошка» пневмогарпуна, натянулась страховочная лента, на этот раз ни мгновения не выжидая.

Всё моё естество на долгое мгновение было сосредоточено на двух доносившихся до меня звуках — скрежете готовой сорваться кошки и высоком дребезжащем звоне натянутой ленты.

А потом меня самым похабным образом, со всей дури, самым обидным образом садануло башкой о стену разлома.

Глава II. Аналемма (интерлюдия 2)

Марисса неотрывно продолжала следить за поверхностью кальдеры, как та, подчиняясь ударам нутряных сотрясений, сперва идёт трещинами, расходясь по швам синими прожилками в глубине оранжевых толиновых слоёв, а потом снова волшебным образом сглаживается, сплошь покрываясь белым туманом пылевидной аквы пополам с углекислотой. Тончайший новообразованный снеговой слой тут же, на глазах у Мариссы стирал все следы только что пробудившейся тектоники, обращая провал кальдеры в едва структурированное сполохами остаточного свечения натянутое белое полотнище, в пустоту без малейших указаний на природу, механику и структуру сокрытого там гигантской машины нейтринного интерферометра. Дени словно канул в эту пустоту, не оставив после себя ни следа, ни сигнала, оставив Мариссу в полной растерянности и тревоге.

Мучительнее всего было часами вслушиваться в пустующий эфир, молчание которого разбавляло лишь мерное поскрипывание биосаркофага у неё за спиной.

Тик-так, щёлк-скрип, унц-доц.

Тоска.

В таком состоянии тревожного выжидания ей оставалось пребывать по крайней мере ещё двенадцать часов, пока не начнут выходить первые дэдлайны, озвученные откликнувшимися на её зов, это если ничего по дороге не случится. «Дэдлайн», если подумать, какое страшно тоскливое слово. Вот уж и правда, к тому моменту Дени наверняка уже будет заведомо мёртв. Если он вообще ещё жив прямо сейчас. А потому её остаётся лишь делать всё, что она может — сидеть, ждать и слушать.

Не отвлекаясь даже на прервавший тишину старческий кашель.

— Мари… кха! Марисса, где мы?

— Инструктор Ноа, вы очнулись, это прекрасно, должно пожаловать на борт.

— Это что, Т-робот?.. А что я тут делаю?

— Не могу знать, Дени ссылался на ваши договорённости, когда я его спросила о том же.

— Не важно, если вы меня разбудили, значит, что-то пошло не так. Где мы?

— Это самый центр вашей аналеммы, Дени назвал это место «хиазмой».

— Дурацкое название, слишком двусмысленное. В генетике это место переплетения двух хроматид, а в нейрофизиологии — место скрещивания сигналов, идущих вдоль зрительных нервов. Но аналогия в обоих случаях мне понятна. Дени всё-таки решился сюда сунуться. И где он сам? У меня к нему есть вопросы.

— Там.

Марисса, всё так же даже не оборачиваясь на каркающий голос инструктора Ноа, ткнула пальцем в центр кальдеры.

— Что это за штуковина закреплена на корпусе?

С этим вопросом кряхтящий и трясущийся от слабости инструктор Ноа свесился в проход, повиснув на поручных ложемента Мариссы, так что она отчётливо ощутила идущий от голого тела крепкий запах медицинской химии. Нацепить на себя хотя бы больничную робу старик не удосужился.

— Мы решили, что это банальный огнестрел.

— Банальный. Или не банальный. Ясно. Это же не наша машина, да?

— Да уж наверное. Мне помочь вам одеться, инструктор Ноа? Торопиться вроде некуда.

— Ты меня разбудила явно не по причине изобилия у тебя свободного времени, — бормоча себе под нос, голый и мокрый инструктор Ноа бессильным кулём увалился в командирский ложемент, тут же перемазав его биогелем. Марисса старалась не коситься на него без дела, изображая рациональное поведение, но ввиду небанальности ситуации получалось у неё это не то чтобы очень уверенно.

— Ну, пока вы приходили в себя, ситуация как-то не слишком активно развивалась. Я связалась со старшим, вызвала подмогу…

— Погоди, что ты сделала? — инструктор Ноа как будто после пробуждения стал тугим на ухо.

— Я говорю! Вызвала подмогу! — Марисса старалась держать себя в руках. Спокойствие, только спокойствие, просто говорим погромче, чтобы старик всё хорошо расслышал.

— Чего ты орёшь, я не глухой. Ты позвала подмогу? Уму не постижимо! — всплеснул обвисшими морщинистыми руками инструктор Ноа. — А ну показывай, где они сейчас?

Марисса нехотя развернула карту всего региона, где отчётливыми пунктирами сейчас к самому сердцу аналеммы широкими клещами неспешно сходилось до пяти машин.

— Часов шесть ещё им идти, как минимум. Мой «мэйдэй» их несколько врасплох застал, быстрее никак было.

— Это хорошо, это же замечательно! — непонятно с чего обрадовался поднятый из могилы мертвец, потирая липкие ладошки. — Этот круг вокруг Т-робота явно искусственного происхождения, так?

Надо же, догадливый какой.

— Туда Дени и ушёл. Точнее, не то упал, не то сам спустился, когда эта штука начала открываться. Мы вообще банально сейсмограмму хотели снять. Связи с ним с тех пор нет как нат.

— Значит, открываться, это прекрасно, только не говори мне, что вам хватило ума её «землежогом» пробовать расколупать?

— Это была идея Дени!

— Которую ты, разумеется, поддержала, ха. Но не суть. Т-робот вон тот не шевелился с тех пор?

— Да вроде нет.

— Значит, точно дохлый. Уж поверь мне, если бы не этот замечательный факт, тебе бы теперь тут прохлаждаться не приходилось вовсе.

— В каком смысле?

— Да улепётывала бы ты уже во все лопатки, если это и правда огнестрел у него в цепких лапках. Или что поинтереснее.

— Поинтереснее огнестрела?

— Это довольно неприятная планета, девочка, если ты ещё не заметила. Неприятная сейчас, а была ещё куда неприятнее до всякой катастрофы.

— Это поэтому нас тут так неприветливо встречают?

— А с чего ты взяла, что нас тут вообще ждали? — старик задорно всхихикнул и тут же закашлялся.

Пока он приходил в себя и пил из трубочки раздатчика, Марисса успела крепко призадуматься над его словами.

— Так что же, зря Дени вообще сюда сунулся?

— Ничего подобного, очень даже не зря! Можно сказать, это первое его разумное действие, на которое я его, сама понимаешь, со всех сил и подбивал все эти годы.

— Но если нас тут не ждут, то выходит, мы тут ничего и не найдём, сколько бы мы ни старались.

— Совершенно логичное предположение! Но недостаточно прозорливое и довольно, я бы сказал, скоропалительное, — и чего это он такой довольный? — Мы не одни застряли на этой проклятой планете, и не только нам хочется побыстрее с неё свалить! Дай-ка мне увеличение на эту старую колымагу.

Как быстро он здесь принялся распоряжаться, хмыкнула себе под нос Марисса, но решила покуда в пререкания не вступать.

Т-робот, по колено увязший в реголите, на обзорной панели при полном зуме смотрелся куда менее выразительно, чем на общем плане. Сразу становилось заметно, что он перенёс две сотни лет лишь благодаря прикрывающему его невидимому антирадиационному щиту. Но защитные оболочки всё равно слезали с него пластами.

— Видите, тут космическая радиация…

— Да-да, минимальная, я заметил, — снова нетерпеливо перебил её старик. — Но всё равно радиолиз есть радиолиз, без атмосферы и магнитосферы за столько лет что угодно прожарится насквозь. Но ты посмотри, пожалуйста, на этот самый «огнестрел» повнимательней.

Марисса послушно присмотрелась, но ничего особенного не увидела. Ну, нфазный каркас на вид целёхонек. Оно и понятно, если бы не он, это пугало уже бы даже из реголита не торчало, рассыпавшись в мелкую труху под собственным весом.

— Вот учишь вас, учишь, всё бестолку! Где скин-слой, я тебя спрашиваю?

И правда. Голый нфаз под воздействием нейтринного потока, который здесь, в самом центре интерферометра, уж точно был не слабее, чем везде на поверхности, а мог оказаться и на пару порядков выше, обязан был образовывать характерный зеркальный экранирующий слой. И уж он был блестел на поверхности этой штуки в манипуляторах Т-робота не хуже поверхности ихорного потока. Однако ничего подобного Марисса не наблюдала, даже наоборот — «огнестрел» пресловутый был весь покрыт, подобно банальному металлполимеру, привычными белёсыми ледяными разводами.

— Выходит, это вовсе не нфаз.

— Да нфаз, он самый, — фыркнул инструктор Ноа. — Не туда думаешь. Слой совершенно не образуется, например, внутри фазовой наковальни, да и с чего бы, там нфаз как бы находится сразу в нескольких геометрических формациях одновременно, легко туннелируя между ними, скин-слой так сделать не может, он не является полноценно когерентным макроскопическим ансамблем, туннелировать ему не судьба, разве что фононы по нему могут бегать, как по поверхности ихорного потока. Ну так, девочка, ещё есть идеи, отчего такое случилось, что нфаз оказался стабилен две сотни лет подряд? Точнее, разумеется, гораздо меньше, но не в этом соль.

И тут до неё дошло.

— Эта штука не обесточена. Там внутри излучатель фазовой кузни, стабилизирующий нфаз в нейтринном потоке. И он до сих пор действует! А значит, да, этот конкретный Т-робот вышел из ангара уже после катастрофы! Но это же полный бред.

— Ну почему же, — с довольным видом закивал старик, отчего Мариссе стало казаться, что у него сейчас от излишнего энтузиазма тощая шея сломается пополам. — Вовсе не полный бред, если предположить, что кому-то там, внизу, в своё время донельзя приспичило поскорее выбраться наружу. И ты правильно сообразила. Никакая гибернация, никакие защитные механизмы и демпферы не переживут пассивный прыжок Сасскинда, если это он был причиной катастрофы. Значит, эту машинку кто-то сумел пробудить ото сна уже после случившейся заморозки. И случилось это задолго до того, как пробудились первые наши Т-роботы. Да, что ты на меня смотришь, наших тоже кто-то пробудил, иначе Дени бы давно оказался мёртв. Вот только кто?

— И вы с Дени думаете, что пробудившая их сила скрывается где-то там, внутри? Но погодите, если она так хочет нам помочь, ну, или напротив, воспользоваться нашей помощью по собственному высвобождению из заточения, то почему вы же всё твердите, что мы тут никому не сдались? Где логика!

— Да всё там же! Та сила, с которой мы имеем дело, наверняка такая же чужая этому миру, как и мы с тобой, Марисса.

И тут же, словно вспомнив внезапно о чём-то важном и куда-то разом засобиравшись, вскинулся в ложементе, снова протягивая вперед трясущийся указательный палец.

— Вот, чуть ниже, да опусти ты визор, вот!

Приглядевшись внимательнее, Марисса тоже сумела разглядеть, как у самого основания торчащего в чёрное небо древней статуей Т-робота по кругу шёл, расходясь в сторону едва припорошёнными трещинами от разошедшихся под ногами Дени лепестков диафрагмы, круглая ровная осевая площадка.

— Значит, тот, кто сюда эту штуку приволок, наверняка знал, где припарковаться. Надо нам туда как-нибудь добраться. Здесь нам торчать бессмысленно.

— С чего вы так решили?

— С того, что нам кровь из носу нужно заполучить в цепкие лапки этот самый огнестрел. Иначе не видать нам Дени обратно, как того рассвета.

Смешно, на этой планете рассвет видели разве что в учебных виртреалах. Красивое, но уж больно небывалое зрелище.

— А если добудем, то, значит, бывать? — Марисса как могла старалась не язвить, но получалось это у неё сейчас крайне не талантливо.

— Ты, девочка, бросай мне тут острить. Если вызванная тобой подмога успеет сюда прискакать раньше времени, мы Дени уж точно ничем не поможем.

Вот как на него не злиться? Пора бы уже поставить старика на место.

— Я когда сюда отправлялась, обещала Ирен, что не позволю Дени снова лезть в самое пекло. И мне крайне не хочется, глядя ей в глаза, пересказывать наши здесь злоключения, объясняя ей, куда подевался нерадивый папашка двух десятилетних близнецов. Однако ещё меньше мне охота препираться с консультационным советом, объясняя, что за дичь мы тут творили. И вам, инструктор Ноа, тоже не советую. Так что пока я тут исполняю обязанности первого пилота, начинайте говорить по делу. Тем более что, как вы сами говорите, время поджимает.

Старик всплеснул в ответ руками, но спорить всё-таки не стал.

— Лады, убедила. А теперь слушай сюда. Нас здесь не ждут, но нас же сюда как будто нарочно пригласили, такая вот загвоздка. Ну нет другой причины это чучелко тут напоказ выставлять. И моё текущее предположение такое — сама эта машина подо льдом явно не глазки нам настроена строить, задача её защитных механизмов — всеми силами держать нас отсюда подальше, пускай и не в ущерб нашему здоровью. Кто такие люди и что их зря гробить не принято, она явно в курсе, иначе бы давно нас порешила — посмотри вокруг, если на время отключить поле, мы же сами скоро разбежимся, а уж фокусировать нейтринный поток, чтобы нам совсем несладко стало, эта штука точно способна, вы наверняка это ещё по дороге сюда достоверно выяснили. Во-от, по глазам вижу, что я прав. Ну так вот, этой машине куда важнее сохранить в безопасности оборудование, чем наши с тобой жизни, но и вредить нам нарочно она не станет, тем более в ущерб тому самому дофига важному оборудованию. Понимаешь, к чему это я?

— К тому что зря Дени туда с «землежогом» полез.

— А вот и не факт. Когда эта штука сообразила, что пахнет жареным, она живо предприняла все усилия, чтобы избавиться Дени максимально простым и доступным для себя способом — сбросить его вниз как муху. Потому что с дырявой крышей ущерб оборудованию заведомо был бы куда больше. Ну так вот, а что, если этот же фокус проделать ещё раз, но по уму и без самодеятельности?

Кажется, представления Мариссы и инструктора Ноа несколько, хм, расходились.

— А куда же мы, в таком случае, спешим? Может, стоит подождать остальных и нормально всё спланировать?

— Начнём с того, что время сейчас явно не на стороне Дени. Если парень вообще ещё жив, то у него теперь каждая минута на счету. Но есть и ещё одно соображение. Ты подумай сама, если сюда прискачет вся королевская рать, не решит ли себе наша машинка, что народу что-то сделалось многовато, и решит предпринять нечто покруче банальных защитных мер, начать так сказать действовать превентивно?

— Это как?

— Ну например вообще сделает эту местность нежилой и за одно непреодолимой.

— Даже для Т-робота?

— Что тебе Т-робот без внятного обвеса, так, большая консервная банка на ножках. А обвес нам сейчас доступен только один.

И снова ткнул своей клешней в сторону красиво поблескивающего в ближнем ультрафиолете «огнестрела».

Марисса в сомнениях покачала головой и потянулась к управлению, перехватывая контроль у командирского ложемента. Только не хватало теперь угробить машину, если старик дёрнется к сенспанели. Голограммы контрольных секторов вокруг инструктора Ноа тут же послушно замерцали и погасли, подтверждая переход контроля. Так, теперь аккуратно, по малой.

Т-робот ожил, начиная в неспешном покуда темпе описывать широкую разворачивающуюся спираль курсограммы. Переть прямо отсюда напролом Мариссе не было сейчас никакого желания.

Что бы там не скрывалось в глубинах кальдеры, диафрагма интерферометра или обыкновенный слой банального реголита, Т-робот оставался слишком неповоротливой махиной и в отличие от прыгнувшего в ледяную расщелину Дени, он на подобные кульбиты совершенно не способен. А проводить эксперименты, вызывая на дуэль в гляделки прячущихся здесь белых демонов ночи, Мариссе не хотелось тем более. Так что единственным выходом было штурмовать хиазму эту с разгона.

— Метров пятьсот вполне хватит, пускай твои эволюции составят им некоторый сюрприз.

Старик уже догадался, что удумала Марисса, и теперь следил за радаром, удовлетворённо кивая собственным мыслям. В кои-то веки зеленушки ведут себя не как зеленушки. Лады, погнали, унц-доц, не зевать, полны-ый ход!

Машина по явно неглубокому реголиту шла ходко, как будто вовсе не чувствуя своей немалой массы, понемногу разгоняясь и, по мере набора скорости, привычно поднимаясь «на цыпочки», больше походя при этом не на многотонного железного монстра, но на чуть великоватый в размерах «защитник», для большей сноровки пустившего в ход все наличные тентакли. Ухающий топот ножных опор постепенно превратился в дробный рокот — тр-ра-тата — почти не касающегося опоры вездеходного механизма, легко преодолевающего любые возможные препятствия, подсунутые ему коварной гляциологией.

На самом завершении второго круга Марисса, вновь почувствовав уверенность в способности Т-робота одним броском преодолеть весь радиус кальдеры, заложила ловкий вираж влево, отправляя машину по касательной прямиком к застывшей в вечном ожидании цели. Теперь, после выхода на прямой курс, ходовую больше ничего не сдерживало, и монструозные миомеры опор выдали полную тягу, так что Мариссу и инструктора Ноа заметно вжало в спинки ложементов.

Границу голубого ледяного кольца кальдеры проскочили так быстро, что та едва успела мелькнуть в поле обзора.

— Аккуратнее, не проскочи!

Поучи ещё нас, зеленушек, пилотировать.

Т-робот, дурным аллюром проскочив расходящийся узор трещин от расходившихся лепестков диафрагмы, принялся отчаянно тормозить, лишь оказавшись внутри узкой площадки, в самом центре которой нёс свою бесполезную вахту старый ржавый гардиан. Диаметра площадки на этот манёвр явно не хватало, а лишний раз злить демонов этого места Мариссе совершенно не хотелось, потому она тут повторила тот же номер, но обратным порядком — притормаживать пришлось тоже по спирали, но уже сужающейся, по мере того как центробежная сила компенсировалась замедляющейся скоростью многотонной железки.

Уф. Напоследок клюнув носом в качающемся в такт движениям корпуса ложементе, Марисса поспешила обтереть о кабинсьют вспотевшие ладони. Ну вас нафиг с подобными упражнениями, снова подобное проделывать она ни за что не согласится.

— Молодец, а теперь давай-ка скоренько попробуем реквизировать этот ваш «огнестрел», пока другие желающие не пожаловали.

Да кому эта дура сдалась вообще!

Вблизи брошенный Т-робот смотрелся ещё более старым, чудо, что он вообще до сих пор стоит. Но эта штука, скорее приросшая, чем прикреплённая к его манипуляторам, выглядела отсюда такой же нетронутой двухсотлетним радиолизом. Ни ихорного золотого блеска, ни торчащих наружу потрохов, одна лишь белёсая патина осевшей из тощей атмосферы аквы пополам с сухим льдом.

Вот только как эту штуку, простите, реквизировать? Ни стыков, ни видимых креплений. Только держа в уме знакомую машинную анатомию собственного Т-робота, можно было догадаться, что вот тут ещё идут ручные манипуляторы, а вот тут уже тянется справа налево и сверху вниз косая путаница сочленений уходящего куда-то под реголит «огнестрела». Если бы не спокойная человекообразная поза Т-робота, было бы куда логичнее предположить, что тот застыл в процессе осуществления неких незавершённых льдопроходческих работ. Но реголит бурят не так, для этого наваливаться стоит всем весом. А тут фигура машины стояла, горделиво расправив плечи и расставив подальше ножные опоры, как будто и правда что-то тут до сих пор охраняла.

— Ты просто подойди к нему вплотную.

Ох уж эти советчики. Всё бы вам советы советовать.

Однако спорить Марисса не стала, понемногу подбираясь к руине справа, чтобы цевьё «огнестрела» смотрело в их сторону, но при этом сама развалина, если вдруг решит вдругорядь рухнуть, прошлась бы к ним по касательной, не доставив лишних хлопот.

Зачем она это делает и чего ожидает в ответ, Марисса старалась не думать. В конце концов, исполнять, что велят — это же всегда так комфортно. В случае неуспеха — ты не виновата, в обратном случае — как будто это вполне твоя победа.

Однако к удивлению своему Марисса, подводя свой борт вплотную к обездвиженной машине, словно бы ощутила некую встречную вибрацию, как будто мёртвое железо отреагировало.

Дальше — больше, по сегментированной поверхности «огнестрела» как будто пробежала тусклая, едва заметная искра, с разгону уходя куда-то вниз, глубоко под толиновые пласты. А дальше случилось то, чего Марисса даже и предположить не могла — короткий удар в борт по касательной, белый фонтан плотного тумана, бьющий из-под опор, орущие истошно алерты.

Криовулкан, внезапно проснувшийся непосредственно под машиной? В панике Марисса дёрнула Т-робот прочь от опасности, но кроме отчаянного реголитового хруста, раздавшегося в кабине, это ни к чему толком не привело.

— Марисса, держи ровно, аккуратнее, аккуратнее!..

Кто это вопит ей под руку? А, ну да, инструктор Ноа, будь он неладен. Однако Марисса и правда сменила тактику, вместо отчаянных рывков принялась плавно, по сантиметру, отводить борт в сторону. Звук повторился, но на этот раз он был куда ниже по частоте звука, не хруст рвущихся миомеров, но глухой рокот пластичного, расходящегося понемногу льда.

Уф, кажется, отпустило.

Туман вокруг понемногу рассеивался, пока Марисса отчаянно косила глаза вниз, пытаясь разглядеть, что с машиной. Наконец, показались ручные манипуляторы.

Невероятно. Каким-то чудом чужой «огнестрел» теперь намертво прирос к их машине, сплетаясь её корпусом в единое целое и при этом сверкая молниями вольтовых дуг по всей длине от основания до резного фасетчатого дула.

Ловким, как будто накрепко заученным движением Т-робот по собственной поле поднял всю эту красоту себе на плечо, уставив в итоге ствол «огнестрела» куда-то высоко в чёрное небо.

— Прелестно, Марисса, а теперь давай-ка свяжись со спасательной командой, чтобы держалась подальше, а мы покуда попробуем достать снизу Дени, не разнеся при этом всю эту вашу аналемму в клочья и никого по дороге случайно не порешив.

Глава II. Аналемма (окончание)

Тяжела жизнь обыкновенной зеленушки. Всё вечно на своём горбу, всё непрерывно какое-то преодоление. Ничего само не делается, кроме как через скрежет зубовный и пот лица своего. Ни один предоставленный тебе механизм не рассчитан исключительно на штатную ходовую мощность в обычном её приложении. Каждый шаг, каждый вздох, каждое движение требует от тебя дополнительных усилий, будь то банальное перемещение из точки а в точку бэ или попросту попытка самостоятельно встать с места. Когда же ты, зеленушка, в очередной раз застреваешь висящим вот так на ниточке над бездонной пропастью, тут уж тем более — какие там миомеры, актуаторы, манипуляторы, лебёдки и тентакли. Все они только и рассчитаны, что успешно держать на себе в шатком балансе немалый вес твоего «титана», а вот любые попытки подняться наверх — это уже твоя зеленушкина забота.

К счастью, край разлома был не только плоским, как шкура пилона, но ещё и таким же немного наклонным, так что я как бы распластанным земноводным прилип к его стеклянно-гладкой поверхности, растопырив все наличные манипуляторы, опоры и прочие мандибулы, слившись воедино с неловкой этой почти вертикальной опорой, и последовательно проделывал теперь следующее несложное упражнение, стараясь при этом вовсе не дышать.

А именно, отпустить присосавшуюся к стене силовую перчатку, продвинуть её на пару сантиметров вверх, закрепить, подтянуться при помощи лебёдки закреплённого наверху пневмогарпуна, передвинуть немного повыше ножную опору, повторять так до посинения.

В общем, если взглянуть со стороны, ничего сложного. Нас всех когда-то учили таким вот неспешным образом доставать себя из расщелин старых ледников, образованных спрессованной за две сотни лет снеговой массой вымерзшей после катастрофы атмосферной аквы, но с тех пор расщепившейся в низинах на вертикальные пласты текучей гляциологии и поджидающих теперь зеленушек, чтобы ласково принять их при случае в свои коварные объятия.

Но, как говорится, тяжело в учении, ещё тяжелее в выхода течение. Тем более что под руками у меня была никакая не кристаллизованная аква, в этот на вид монотредный металлполимер было даже не заякориться как следует. Не литой нфаз, конечно, но тоже мало хорошего. Впрочем, гладкая поверхность без пор и трещин отлично давала адгезионное трение даже при здешнем дохлом атмосферном давлении, а значит как минимум снимала заметный мой вес с лебёдки.

В общем, выберемся как-нибудь.

Главное не думать, сколько там подо мной пустоты, и не смотреть на понемногу краснеющие маркеры в углах визора. Просто тяни носок, прижимай пятку, блюди ритм, грамотно распределяй вес между опорами, и будет тебе счастье. Не сейчас, но потом. Лишь бы трёпаная расщелина не решилась вдруг закрываться. Одного тектонического сотрясения мне хватит, чтобы отправиться прямиком в пучину. Поминай, как звали.

Впрочем, если и так, это уже будут не мои проблемы, не так ли? Нам, зеленушкам, не привыкать жить моментом, трудись, дыши ровнее, выгребай помаленьку. Забудь о том, что позади, выше, ниже, правее или левей, все свои мысли должны быть сейчас сосредоточены исключительно на слаженности движений и экономии усилий, тебе бы с этим хотя бы справиться, а об остальном потом тревожиться будем.

Унц-доц, левой-правой, буквально мокрым бритым затылком тащим себя наверх, до синих кругов перед глазами, до зубовного скрипа, до стука в висках, до истерики биоконтроля.

До того, как силовая перчатка в очередной попытке дотянуться до небес к удивлению своему проваливается в пустоту, нашаривая край уступа.

Вот тут и наступает самый сложный момент. Нужно перезабросить якорь гарпуна — на самом краю он тебя больше не удержит, а без него тебе никак не перевалиться через клифф площадки.

Пару раз попробовав переносом веса устойчивость закрепления, я отправил команду сложить якорь, некоторое время прислушиваясь к журчанию актуаторов. Щёлк! Пневмогарпун встал на место, смотав лебёдкой остаток страховочной ленты и замерев в готовности.

Вот план ближайших конструкций, остаётся надеться, что он достаточно точен, а сами конструкции не потекли и не переместились, пока я там внизу потел на потеху попрятавшимся тварюшкам.

Ну что, духи огня, или кто вы там, белые призраки ночи, решайте уже, стою ли я того, чтобы меня не пускать в святая святых , потому что прямо сейчас избавиться от меня вам станет наиболее сподручно. Даже руки марать не придётся — упал и упал, сам виноват, зеленушка, куда ты лезешь, дурень.

Итак, приступаем. С привычно веским «пум!» якорь ушёл в темноту под визг разворачивающейся катушки. Та повертелась немного и остановилась, понемногу выбирая ленту в поисках натяга. Нет, не получается. Следующие четверть часа я так и провисел в ожидании, пока якорь возвращался ко мне и снова улетал прочь. Снова неудача. Пора принимать решение, например, развернуть всё-таки лестницу и попытаться закрепить её вдоль стены в качестве дополнительной опоры. Ладно, последняя попытка. «Пум!»

В груди бухало так, что аж «титан» мой, кажется, в ответ содрогался. Неприятная ситуация. Учили нас инструктора — никогда не лезть на рожон, всегда действовать точно и согласно заранее составленному плану выхода. Выход он и без того штука крайне непредсказуемая, куда тебе ещё и лишняя неопределённость… есть зацепление!

Тянущаяся из барабана лента веско натянулась, вновь принимая основную часть веса моего титана на себя. Угол конечно почти перпендикулярный, всерьёз рассчитывать на помощь лебёдки не приходится, но зато как страховка в поперечном направлении — именно то, что было надо.

Осталось всё-таки перебраться через край треклятого уступа. То ещё упражнение, когда ты и без того вымотан бесконечным подъёмом. Ну ничего, с этим мы уж как-нибудь справимся.

Жалкие полчаса потуг и ухищрений — и вот уже я поднимаюсь на две опоры во весь рост своего «титана», выбирая обратно в порты тентакли и сворачивая якорь гарпуна. Два шага вперёд, и я окончательно в безопасности.

Включить на полную мощность нашлемный фонарь стоило мне отдельного усилия воли. Что я там ожидал, в который уже раз, увидеть? Толпы слепо пялящихся на меня злобных гляделок? Квантовую рябь перебегающих с места на место бесформенных клякс серой слизи? Наставленных на меня фасетчатых стволов расчехлённого огнестрела?

Ничего подобного, к счастью или к сожалению, мною вокруг не наблюдалось. Или меня было решено от греха оставить в покое, или же напротив, за мной теперь было принято решение наблюдать исключительно издали, чтобы ударить наверняка, когда я наконец пересеку некую неведомую мне красную черту. На мой непосвящённый взгляд, если вон той расселины у меня за спиной им не хватило, чтобы меня вразумить, что чего дальше ждать да гадать, для меня лично оставалось загадкой. На месте местных духов, демонов и прочей нечисти я бы уже сто раз начал действовать. К счастью для меня, у них, видимо, оставались на мой счёт ещё какие-то свои соображения.

— Ау! Есть кто?

— Я бы на твоём месте молился, чтобы они не откликнулись.

О, говорилка снова заговорила, надо же.

— Подтяни мне из архива запись того голоса.

— Не рекомендую этого делать.

— Выполняй.

— Готово.

Пусть будет под рукой. Я оставлял этот последний аргумент, что уже однажды сослужил мне хорошую службу, на потом, но что-то мне начинало подсказывать, что это далёкое «потом» неминуемо начинает приближаться.

А пока что — трогаем.

Задрав башку вверх, я не без облегчения убедился, что монструозная стрелка компаса по-прежнему чертит по сводам этой пещеры свою неуверенную мерцающую диагональ. Судя по едва различимому черенковскому сиянию, мюонный сигнал уже почти не пробивал здесь толщу породы, значит, не только я постепенно спускаюсь к центру пологого выдолбленного в основании конуса, но и весь он постепенно уходит всё дальше от кальдеры интерферометра с его тонкой мембраной защитной диафрагмы. По моим прикидкам, я уже опустился суммарно сотни на четыре метров относительно точки моего спуска.

Интересно, как глубока эта кроличья нора, и не скроется ли мюонный след окончательно с моих глаз, прежде чем я доберусь до места. Вот уж, неудобно получится. Да и ресурс моего «титана» тоже не резиновый, такими темпами мне скоро придётся подумывать о своих шансах на обратный путь. Или не подумать. Преодолевать ту расселину ещё и во второй раз — спасибо, конечно, но удовольствие сомнительное.

Первые шаги мне давались с неловкостью едва получившего сертификат зеленушки. Интересно как на меня влияет окружающая неопределённая обстановка. Казалось бы, ну иди себе и иди, что тебе сдеется, однако на вот тебе — банальное отсутствие разумного конечного плана даже на меня, существо в целом не склонное к порядку, всегда действует пораженчески. Кажется, что каждое новое действие может привести к катастрофе, а за каждым углом скрывается новая опасность.

Как всё-таки хорошо и уютно мне жилось раньше. Вокруг меня был мир, полный опасностей, но в целом замкнутый, а потому предельно понятный. Следуй наставлениям опытных следопытов и инструкторов, и с тобой всё будет хорошо. Теперь же — гляди, сплошные загадки и дилеммы.

Что же, настала пора эти загадки начинать решительно разгадывать, слишком уж много их накопилось, чтобы можно было продолжать спокойно с ними мириться, упорно делая вид, что так тебе и надо. Собственно, что мы знаем об этом мире, о самих себе, об истории нашего здесь появления и тех причинах, что оставили нас в столь плачевном положении. Брошенные на произвол судьбы трибы запертых в своих мёртвых пилонах выживальщиков посреди ледяного моря, принявшие свою незавидно-пассивную роль в последствиях наступившего не по нашей воле катаклизма, привычно считающие последствия случившейся с этим миром катастрофы некой неизбежной данностью, неизменной частью окружающей нас гиблой во всех смыслах природы.

Довольно.

Я хочу знать, как мы здесь очутились, как мы дошли до жизни такой, и как нам из этого ледяного безмолвия выбраться, покуда и правда над горизонтом не взошла первая активная «клетка».

И потому буду шагать вперёд — унц-доц-трец — пока не упаду, нет у меня иного пути.

А между тем, пока я так раздумывал, вокруг меня и правда понемногу менялась окружающая обстановка: подпирающие свод столбы принимали всё более вычурные формы, на них словно сами собой появлялись металлполимерные конструкции вроде механических наростов неясного назначения, но явно являющиеся не частью опор, но как будто способные по ним активно перемещаться. Во всяком случае, именно для этого сконструированные.

Тянулись вдоль и поперёк сложные коммуникации вроде энергетических фидеров или паутины систем обмена информацией, вот только ни одного огонька или сигнала сенсоры моего «титана» так покуда и не обнаружили. Спокойствие и тишина окружали меня плотной стеной, как будто не осталось у меня за спиной ни той внезапно разошедшейся передо мной расщелины, ни того явно искусственного сотрясения глубин. Ничего интересного, просто проходите мимо. А я же и пройду.

Понемногу — в основном на средних ярусах высоко надо мной, но уже встречались отдельные случаи и поближе — на пересечениях пустых транспортных магистралей я начал замечать и вполне очевидных даже на взгляд снизу стандартные кубические грузовые контейнеры долговременного хранения. Что там у них внутри был за груз, и какова была его сохранность с учётом двух сотен лет, проведённых без присмотра, сказать было невозможно, но сами по себе эти однообразные коробки уже внушали мне оптимизм. Впервые за весь мой путь по подземелью я встретил нечто кроме пустоты и чувства общей заброшенности.

По мере моего продвижения по радиусу гигантского подземного пакгауза — если это был он — количество оставленного без присмотра только возрастало. Иногда стопки закантованных друг над другом контейнеров достигали уже десятка и более, в паре мест, как я замечал, глядя по сторонам, они уже буквально стояли на полу, позволяя мне при желании их плотно рассмотреть, но отрываться от своего основного направления я себе позволить не мог, потому оставалось надеяться, что какой-нибудь удачно встреченный экземпляр всё-таки окажется ко мне поближе, однако на уже увиденное мне как бывалому следопыту поневоле приходилось буквально облизываться, такую голодную стойку где-то во мне делал мой внутренний любитель обнести склады заброшенного пилона.

Что там внутри — поди уже и неважно. Быть может, та самая гипотетическая периферия для Т-роботов, куда вернее — просто запчасти, расходники и материалы для «защитников», да даже если это будут банальные инструменты для починки штатных агрегатов, без которых никакой пилон попросту не пригоден для жизни — я уже буду весьма рад находке.

Но что-то мне подсказывало, что для хранения подобной банальщины не было никакого смысла копать и отстраивать столь невероятных размеров пещеру, да и само соседство тривиального пакгауза с планетарного масштаба нейтринным интерферометром было бы нелепым само по себе. Даже отсюда, со дна, при всём несоответствии масштабов моих и окружающего меня пространства, я чувствовал, что приближаюсь к чему-то, ни смысла, ни значения чего я не смог бы предугадать даже потрать я на подобное усилие весь свой наличный запас воображения.

А ещё вместо стандартного размера десятиметровых в сечении контейнеров мне постепенно начали попадаться двойные — по двадцать, и даже по тридцать метров в сечении кубы.

Понемногу рос шаг транспортной сети, вскоре между лесом взаимно поперечных направляющих уже легко прошёл бы Т-робот в полный рост, но на этом процесс масштабирования не собирался останавливаться.

Даже на фоне моей привычки к почти стометровым сводам ангаров для ремонта и обслуживания Т-роботов открывающиеся мне понемногу перспективы казались бессмысленными. Если в этих ребристых кубах действительно хранилось навесное оборудования для наших машин, даже если там скрывались готовые комплекты для сборки целиковых Т-роботов, даже в этом случае они оставались слишком велики. Некоторые из встреченных мною контейнеров я на опытный глаз пилота легко оценивал в полноценные миллионы тонно-сил.

Зачем такое вообще складировать? Что там вообще может быть внутри, разве нельзя нельзя было всё это разместить в разобранном виде?

Ни один знакомый мне агрегат даже в теории не требовал подобных масштабов.

Это меня уже по-настоящему пугало.

По мере того, как я приближался к центру всё более закругляющимся вокруг меня транспортных направляющих, я всё меньше уделял внимания тому, что видел, и всё чаще смотрел вперёд, словно впустую стараясь собственным ходовым прожектором прожечь насквозь чернильную тьму, что там сгустилась.

Потому что однажды неминуемо должно было случиться неизбежное — я сделал шаг в пределы самого внутреннего из концентрических колец, сделал и поневоле остановился.

— Оценка диаметра свободного пространства.

— Приблизительно два километра, если продолжить видимую часть внутренних направляющих и считать писанную фигуру симметричным цилиндром. Высота — не менее трёх километров до свода.

Невероятно.

— Тут явно слишком темно для разреженной атмосферы. Нашлемный прожектор наверняка уже должен подсвечивать противоположную сторону пустой площадки.

— Должен, но отражение не поступает в мои сенсоры.

— Проверь во всех доступных диапазонах.

— По нулям от дальнего ультрафиолета по ИК-диапазон.

— Радио?

— Негатив.

Беспросветно-чёрное нечто, загораживая мне обзор, недвижимо грудилось тяжкой горой где-то там, прямо перед моими глазами, но не позволяло себя толком разглядеть.

Выглядело это всё натуральным призраком наоборот. Если приведения в террианских сказках обыкновенно были полупрозрачными, избегающими людей духами мёртвых, то эта штуковина ничуть не пряталась, да и полупрозрачной отнюдь не была. Непроницаем-чёрная тяжкая масса безучастно застыла впереди, как будто не желая становиться частью горькой нашей обледеневшей действительности.

— Вот что, попробуй описать контур пятна непроницаемости. Пространство позади этой штуки обязано что-то излучать, в крайнем случае отражать лучи прожектора. Мне нужно увидеть хотя бы границы того, с чем мы тут имеем дело.

— Это потребует длинной экспозиции.

— Ничего, мы никуда не спешим.

Скорее фигура речи, чем повод для самоуспокоения. На самом деле с каждой минутой моего здесь пребывания меня всё сильнее накрывало чувство подспудного страха. Довлеющая над всем этим местом тень была слишком огромной, чтобы попросту игнорировать её размеры, и меня слишком уж навязчиво сюда не желали пускать, чтобы так уж запросто мог сдаться.

А при подобных обстоятельствах каждая прошедшая минута была на счету. Нас, зеленушек, учили силачи-следопыты, мол, способность хладнокровно переждать паузу, дождаться, когда критическая ситуация разрешится сама собой, действовать лишь на основании успешно собранных сведений, есть главный благодетель любой зеленушки.

Кто впопыхах, на эмоциях, поддавшись внешнему давлению принимает преждевременные решения, тот наверняка ошибётся. Всё так, не поспоришь, однако любое обучение и всякий опыт на то тебе и дадены, чтобы вовремя решить для себя, следует ли сейчас бежать или замереть. И быстрое решение, основанное на опыте и интуиции, спасёт тебя вернее сто крат более основательных, но слишком уж запоздалых выводов и планов.

Но моя интуиция теперь не просто молчала — она в ужасе затаилась в тени нависшего надо мной беспросветного монстра, чем пугала меня куда больше самой этой тени.

— Статистика ещё не накопилась, что думаю, что можно уже делать какие-то выводы.

Ментор не стал дожидаться, пока я окончательно взбешусь, и всё-таки вывел мне полученный образ.

Окружающий частокол транспортных направляющих и несущих опор разом сделался вокруг меня куда светлее, весь, кроме центральной части.

Там по-прежнему грудилось нечто как будто бархатное — громадная бесформенная клякса, словно сработанная из горизонта событий случайно заглянувшей сюда на огонёк чёрной дыры.

Ха, «на огонёк», смешно.

Что бы это могло быть за вещество, которое так и подмывало называть «идеально чёрным телом», если бы не тот простой факт, что любое, даже идеально чёрное тело обязано излучать тепловые кванты. Температура моего гигантского призрака как будто составляла абсолютный ноль и ни милликельвином выше.

А ещё даже будучи беспросветно, непроглядно чёрным, это тело всё равно мне напоминало нечто знакомое, из нашей, обыкновенной, скучной и безыскусной вселенной. Оно напоминало мне профиль припавшего на одно колено человека.

Огромного, невероятного, чудовищного в собственных размера человека.

Мне представлялась в абрисе тени с одной стороны бесконечная усталость, как будто затянувшееся ожидание причиняло её сущности в буквальном смысле невыносимую боль, но с другой стороны она словно застыла в позе напряжённого, внимательного, буквально лихорадочного выжидания.

Чем больше я всматривался в беспросветный контур тени, тем явственнее мне начинало казаться, что та готова была в любое мгновение сорваться с места и унестись в далёкие дали, ничуть не сдерживаемая ни троекратным нашим притяжением, ни ледяным панцирем у себя над головой.

И разумеется, тень ждала тут отнюдь не меня.

Вот почему ей повезло оказалась так близко от нейтринного интерферометра, она слушала нечто заведомо более далёкое, чем любой локальный масштаб событий, который я только мог себе представить.

Это бесконечное ожидание было сравнимо по масштабу лишь с бездонными расстояниями до звёздных островов, служивших нам на поверхности привычным ориентиром.

Во всяком случае, так мне показалось в тот миг.

Была ли в том подспудном ощущении хотя бы толика правды, я разумеется, знать не мог. Передо мной темнел лишь бесформенный контур беспросветной кляксы, что загораживала мне противоположный край титанического цилиндра пакгауза.

— Есть идеи, что это за артефакт, и как он здесь оказался?

— В моей памяти нет ни байта информации ни о чём подобным. Во всяком случае, этот, как ты выразился, «артефакт» слишком велик для масштабов этой планеты. Даже пилоны подобных размеров мне не известны, а это самая крупная естественная формация, о которой я помню. При местной силе тяжести даже тектонические процессы не способны оперировать подобными величинами.

— Значит, этот великан был создан где-то вовне, и затем с какой-то неведомой целью доставлен сюда, заточён в эту темницу и брошен на произвол судьбы, как брошены были наши трибы.

— Не исключено. Хотя мне совершенно не понятно, как бы он мог быть сюда доставлен. Подобная конструкция слишком велика для любого орбитального лифта, для самой мощной антигравитационной левитирующей платформы и тем более атмосферно-орбитального класса ракетных систем. Даже если бы мы были на луне с силой тяжести в доли одного «же», даже в этом случае сам процесс доставки подобной конструкции сюда с орбиты мне кажется заведомо фантастическим мероприятием.

— Собрали на месте?

— Аналогично — не вижу вокруг никаких сооружений или механизмов, которые бы хоть сколько-нибудь заметно помогали предпринять подобное ухищрение. К тому же, ты знаешь, больше всего меня беспокоит не размер и не масса, достойная орбитальных доков одного из Семи Миров — человечество строило и не таких великанов — меня смущает материал, из которого этот артефакт изготовлен, по крайней мере, его внешняя оболочка. Мне такой не известен.

— Эта беспросветная чернота?

— Именно. Даже нфаз на такое поведение не способен. Это как будто какие-то полевые сборки, но уж слишком чёткий у них профиль. Да и подобная сложная структура полей требует функционального излучателя на полной мощности. Я бы заметил работу гигаваттного эмиттера. Эта конструкция слишком давно спит, чтобы сборки продолжали удерживать конфигурацию.

Да уж. Сплошные загадки.

— Ну-ка давай подберёмся поближе.

— Есть какие-то на этот счёт предметные ожидания?

— Ни малейших. Но я сюда пришёл за ответами, пускай меня они и не удовлетворят, а быть может, и совсем не обрадуют.

— Но всё равно идёшь?

— Разумеется. Чем неожиданнее финал, тем интереснее детектив, не так ли?

— Мне бы твой оптимизм.

Хватит ворчать, скучная ты железяка.

По мере того как я приближался к всё сильнее нависающей надо мной кляксе чернильной пустоты, к моему удивлению, вокруг меня по-прежнему ничего не происходило. Мне больше никто не пытался преградить дорогу или попросту напугать, не дрожали под моими ногами скалы, не мерцали надо мной зловещие символы, не шмыгали в темноте тварюшки, не возникали у меня на пути новые преграды.

Однако самой этой двухкилометровой чернильной громады оказалось достаточно, чтобы успешно производить на меня самое гнетущее впечатление. Я будто с каждым шагом приближался к горизонту событий реликтового коллапсара из учебных виртреалов, чья масса с крупную луну неудержимой силой гравитационной нестабильности, возникшей на самой заре нашей Вселенной, была обращена в ничто — сжатую до субатомных размеров пылинку, и с тех пор так и существует — в виде собственной тени, в виде горизонта событий. Одна проблема, размер подобной древней чёрной дыры составлял бы доли миллиметра, легко пролетая нашу планету насквозь без особых последствий для последней, разве что отдаваясь в её недрах небольшим сейсмическим сотрясением. Это к слову о сотрясениях.

Однако сгусток черноты, который я видел перед собой, будь он на деле коллапсаром, уже давно пожрал бы и меня, и весь этот ледяной мир, как и заметную часть радиоактивной пустоты вокруг с той же лёгкостью, с какой две сотни лет назад, если верить ментору, этот мир был выброшен прочь из родной системы пассивным прыжком Сасскинда. Раз, и уже нету. Доли секунды, и ты уже квантово запутан с гравитационной петлёй сингулярности в самом центре горизонта. Чёрная дыра диаметром в битых два километра должна была притягивать меня с неудержимой силой в сотни стандартных звёздных масс.

Чего, очевидно, не наблюдалось вовсе.

Что же это за материя такая, что за вещество, способное демонстрировать черноту всепоглощающего горизонта, но не претендуя на губительную силу его свёрнутого в тугую спираль пространства.

Интересно, с чего это я взял, что опасность, исходящая от этого монстра, хоть сколько-нибудь слабее той, что присуща настоящим коллапсарам?

Согласно нашим учебникам, проникая под горизонт, наблюдатель ничуть не чувствует ни планковских температур файервола, ни невероятных, первородных энергий фотонного кольца, он попросту падает замороженной в вечном льду релятивистского времени толиновой снежинкой, даже на базовом уровне не способной ощутить тот факт, что она уже обречена. Для неё вокруг — всё та же спокойная привычная физика, хотя на самом деле пути назад уже нет ни для неё, ни для всего того, что она привыкла считать окружающей действительностью.

Вот я шагаю вперёд — унц-доц — изображая свободную волю поступков и решений, а сам меж тем просто механически воспроизвожу тот сценарий, что мне навязан извне задолго до моего появления в этих краях.

Была в наших учебных виртреалах такая загадка. Если горизонт событий это такая воображаемая граница, которую не может пересечь даже свет, то давайте проделаем мысленное упражнение. Мы отправляем из внешней окрестности растущего коллапсара луч так, чтобы он летел почти по касательной. Формально он ещё может выбраться из гравитационной ловушки, однако в какой-то момент растущий горизонт его обязательно нагонит, а следовательно, этот конкретный луч уже застрял под своим собственным, персональным горизонтом, и значит, речь внутри него идёт не о будущем, а о настоящем. Горизонт уже здесь, вокруг, пусть ты об этом ещё не догадался, глупая зеленушка. Тянет тебя к себе, ничуть не интересуясь твоим по данному поводу чрезвычайно ценным мнением.

Ну вот правда, скажи, Дени, ты на самом деле уверен, что действительно можешь прямо сейчас повернуть в обратку? Формально да. На практике — совсем без шансов. Иначе ментор был не молчал в тряпочку, а продолжал себе нудить, уговаривая.

Но бессловесный горизонт событий бессмысленно уговаривать, нет смысла даже пытаться.

Потому что у того есть одно неприятное свойство — по мере приближения он тебя словно обволакивает, не оставляя от окружающего мира даже пустоты. Вот так, я делаю шаг вперёд, ещё один, а сам словно стою на месте — на самом краю густой, геометрически идеальной беспросветности. Так и тянет обернуться, чтобы проверить, как там оставленное позади пространство гигантского пакгауза, не исчезло ли ещё с концами?

Может и исчезло, но куда страшнее мне отвернуться нам миг, да буквально моргнуть, и в результате увидеть перед собой не чернильную кляксу непроницаемого мрака, а всё ту прежнюю скучную картину с лесом обсиженных любопытной серой слизью стропил и балок. И никакой больше тени двухкилометрового коллапсара, ни-че-го.

Казалось мне, что нависшая надо мной загадка вполне способна исчезнуть друг, стоит только мне на мгновение ослабить внимание или отвернуться.

Потому я без устали таращился в зияющее ничто перед собой, со временем для верности протянув вперёд силовую перчатку «титана», как будто этот лишний метр хоть сколько-нибудь приближал меня к цели.

Запустить что ли коптер, пускай облетит кляксу черноты кругом, поточнее обмерив её размеры, чем вот так гадать. С другой стороны, какой в этом смысл, только зря отвлекаться. Сколько бы ни было впереди у меня шагов, все и каждый из них мне в любом случае придётся так или иначе проделать, чего зря местные охранные системы беспокоить.

Хватит с них и моего излишнего здесь присутствия.

Вот таким слепцом в окутывающим меня океане сплошной черноты я и двигался вперёд чуть ли не ощупью, несмотря на то что головной прожектор «титана» продолжал вовсю поливать светом то пустое место, куда я смотрел.

Унц. Доц. С каждым шагом всё медленнее, всё страшнее, всё запутаннее. Зачем я здесь. Чего мне вообще ждать от этой всепоглощающей мглы. Почему именно мне досталась вся эта нелепая шарада.

С этим хаосом в паникующих мыслях я сделал очередной шаг и сходу упёрся силовой перчаткой в нечто плотное, податливо-упругое и вместе тем совершенно непроницаемое.

Контактные температурные датчики продолжали вторить инфракрасным. Ноль. Абсолютный ноль. Так вёл себя только литой нфаз, только он при этом сверкал зеркальным скин-слоем, и на ощупь был твёрже алмаза. Тут же нарочитая мягкость больше походила на наши изолирующие мембраны, но пройти через такую не составляло и малейшего труда, тогда как эта плотная чернота, уступив лишь пару миллиметров наружного слоя, вставала намертво. Ни малейшие мои попытки приложить к этой странной мембране дополнительное усилие ни к чему не приводили.

— Что это за материал такой?

— Сведения по-прежнему отсутствуют.

Ладно, допустим.

Поняв манипулятор вверх, я привычным жестом отправил коптер в беззвучный полёт.

На его радарах, разумеется, половину обзорного пространства занимала всё та же всепоглощающая чернота, тогда как вокруг царил уже знакомый мне на взгляд снизу концентрический лес балок и направляющих. Сверху он смотрелся ещё более однообразно-упорядоченным, разве что давая мне теперь дополнительную перспективу количества складированного здесь оборудования. Моя хиазма хранила в себе больше богатств, чем все наши живые и мёртвые пилоны разом. Здесь могла легко затеряться сотня-другая Т-роботов с навесными и ремонтными агрегатами в придачу. Всё моё естество опытного следопыта орало во мне как умалишённое, радовалось находке, но чему мне, зеленушке, тут радоваться, подумал я, закладывая крутой вираж. Коптер по моему плану должен был облететь громадную тень по спирали дважды, промеряя попутно её границы так, чтобы сформировать в итоге трёхмерную модель прячущейся за беспросветным пологом фигуры, а быть может, если повезёт, и привлечь к себе её внимание.

К сожалению, никакого встречного движения так и не случилось. Коптер послушно опустился позади меня, останавливая бешеное вращение лопастей в разреженном воздухе.

Вот она, тень. Что она тебе напоминает?

Это по-прежнему была та самая опустившаяся на одно колено человекообразная статуя — памятник воплощённой вселенной усталости.

— Воспроизведи аудиозапись.

Кх-кх… продолжайдвижение кх!

Молчание. Ничего.

Кх-кх… одолжай… жение кх!

Оглянувшись вокруг для верности, я растерянно замер. Я использовал свою последнюю на сегодняшний выход заготовку. Если и она не сработает, то мне придётся расстаться с этим местом, так и не получив своей разгадки. И кто знает, пустят ли меня сюда в другой раз, или это был мой первый и последний шанс на удачу.

— Тишина на всех доступных частотах.

Вот теперь уж точно — я проиграл.

Оставь уже в покое это сверхплотное гуттаперчевое ничто и дуй своей дорогой. Тебя не обманули, не заманили, ты обманулся сам, по глупости приняв черенковские знаки над собой за широкий приглашающий жест и почему-то смело проигнорировав все прочие указания, ясно говорившие — не место тебе здесь, глупая зеленушка. Не ждут здесь ни тебя, ни кого бы то ни было другого из наших триб.

С чего ты вообще взял, что хиазма эта хоть как-то связана с тем полузабытым голосом в ихорной пещере под живём пилоном? Голая спекуляция, безумная теория. Нейтринный интерферометр планетарного масштаба кто угодно мог выдумать. Как и построить в действительности. Но кто сказал, что вся эта длинная цепочка рассуждений основана на чём угодно материальном, связав воедино одно с другим? Что ты попросту не бредил тогда от отравления углекислотой внутри протухающего на глазах «защитника»?

Вот именно, что никто. Но зачем тогда я продолжаю стоять здесь, уперев силовую перчатку в упругое ничто, и никак не решусь тронуться в злосчастный свой обратный путь.

Нет, простите, я всё-таки сперва выскажусь, а потом уж поступайте, как знаете.

— Обеспечь мне трансляцию. На всех известных открытых частотах, а также звуком.

— Звуком?

В голосе ментора не было привычных язвительных ноток, скорее деятельный интерес, на что, мол, эта зеленушка ещё надеется

— Апро, звуком.

Да, не самый привычный способ коммуникации на вымерзшей планете, чья азотная атмосфера давно осела ледниками в виде полимеризованных толинов. Однако в комплект «титана», как и любого «защитника», изначально входит лужёная механическая глотка звуковой головки. Должно быть, до катастрофы таким манером местное зверьё пугали.

— Готово.

Ну давай, выскажись уже. Покажи мастер-класс зеленушечьего красноречия.

— Я не знаю кто вы, чего тут ждёте, и от чего скрываетесь, но я проделал далёкий путь, чтобы здесь очутиться, и я не могу уйти теперь ни с чем, даже не попытавшись.

Не сказал бы, что ораторское мастерство — один их моих несомненных талантов. Петь — я умею. Подача в зал, на последний ряд галёрки. Академический вокал позволяет гаркнуть так гаркнуть. Фортиссимо. Звукоизвлекаем на славу. Но вот с убедительностью у меня всегда были проблемы. Солист из меня никакой. Ни тембра, ни окраски, вибратто слабенькое.

Стой себе в третьем ряду, открывай рот под сурдинку, куда ты лезешь вообще, чего выпендриваешься.

— Мы оказались на этой планете по разным причинам, разные пути привели нас на эту нежданную встречу, но меня не оставляет чувство, что это всё было не зря. Что мы и только мы теперь отвечаем за то, чем закончится эта драма, чем разрешится двухсотлетнее одиночество целого затерянного мира, и какими нас запомнят наши потомки.

А вы знаете, вот последний пассаж у меня получился неплохо. Не без излишней мелодраматики, зато честно. Ария зеленушки. Исполняет хор мальчиков-зайчиков.

Попробуем продолжить в том же духе, где наша не пропадала.

— Не потому что у нас судьба такая, и не потому что таков наш долг. А потому что некому больше сегодня взять будущее этого мира в свои руки. Если мы не хотим, чтобы эта грустная робинзонада огромной планеты тянулась ещё миллион лет, прежде чем этот мир окончательно оттает снова, то мы должны, обязаны наплевать на свои страхи и комплексы, и всё-таки взять ответственность на себя. Пускай мы потом стократ пожалеем о сегодняшнем выборе.

Уф, отдышаться бы. Оказывается, заходиться криком в замкнутом объёме «титана» гораздо сложнее, чем в кают-кампании родного пилона.

— Но если мы этот выбор не сделаем прямо сейчас, мы об этом пожалеем вне всяких сомнений. Так давайте же не делать столь глупых ошибок!

Тишина. Ответа мне так и не поступило. Нервно играя желваками, я оторвал наконец злополучную силовую перчатку от черноты неизвестного материала, и сделал шаг назад.

Меня с головой накрыла горячая волна жгучего стыда.

Кто я такой, чтобы на полном серьёзе, вслух нести подобную чушь?

«Выбор мы сделаем». Да какой там у тебя может быть выбор, у глупой зеленушки, только и научившейся за свою короткую жизнь, что шариться по промороженным руинам и подбирать с пола, что плохо лежит.

Ты не по собственной воле попал в это глупое положение, ты точно так же, как и весь этот мир, был брошен на расправу космической пустоте, брошен без единого шанса оттуда выбраться.

На что ты рассчитывал начиная свой путь по разгонной дорожке родного пилона?

На то, что ты такой особенный, что тебе одному хватает ума разглядеть впереди свет будущего, а не беспросветный мрак настоящего? Даже сама идея этого света тебе была преподнесена на блюдечке в качестве непрошеного подарка — Мариссой, инструктором Ноа, а до того инструктором Бейлем. Длинная цепочка романтиков и мечтателей вела к тебе издалека долго. И вот, привела.

Тебя в буквальном смысле бросили сюда, как старую тряпку в чулан, а ты уж возомнил себе: мюонные компасы, нфазные диафрагмы, планетарные интерферометры, приливные аналеммы. Куда тебе всё это, нос не дорос.

Но куда более стыдно мне было отчего-то не за себя, а за того гороподобного демона ночи, что скрывался от меня в самом центре хиазмы. Тот был рождён для покорения космических просторов, а в итоге точно так же остался заперт в одиночестве и небрежении, неспособный вымолвить даже слово, скованный по рукам и ногам даже не льдами вековыми, толинами полимерными и ихором разливанным. Эти преграды они для тебя, зеленушки, дадены, для того, кто сам размером с гору, и тюрьма подобрана поистине достойная подобных масштабов.

Потому что пока ты, Дени-зеленушка, наивно полагал, что катастрофа, случившаяся с этим миром, произошла исключительно ради тебя, чтобы ты застрял посреди радиоактивного ничто и нелепо там всю жизнь барахтался, за кадром протекала драма совсем иного калибра. Великая сила, оставленная здесь задолго до тебя и пребудущая теперь тут вовеки, прозябает здесь безо всякого толка, не способная двинуться с места без воли пропавшего своего хозяина. Единственная сила, пережившая катастрофу, пребывая в сознании, единственная, что обладала всей полнотой сведений о том, что случилось с этими миром, и кто виноват в произошедшем. Вот она сейчас и проливает на тебя волну той единственной эмоции, на которую способен всемогущий, но беспомощный индивид.

Он и правда на тебя надеялся. Что ты сумеешь подобрать ключ к его узилищу.

Не стыдно быть преданным. Но стыдно не суметь — при такой-то силище! — самостоятельно выбраться из банальной когнитивной ловушки. Тот, кто оставлял демона ночи здесь, знать не знал о грядущей катастрофе, он действовал согласно протоколу. Заглушить прототип, оставив лишь минимальную функциональность в режиме слежения. Что может случиться на самой странной планете в этой вселенной? Только не это. Не ледяная ловушка, не вечная ночь. Не полное отсутствие компетентного персонала. Не трибы же эти наши считать «персоналом».

Так началось это вечное ожидание.

Тут я вздрогнул, словно просыпаясь ото сна. Уши мои и правд горели, но вовсе не от космического стыда, как мне с дуру показалось, а от резко подскочившей температуры. 41 по Цельсию. Так и свариться заживо недолго, подайте мне сюда пульт биоконтроля.

Уф, вроде отпускает.

И вовремя — прямо у моих ног уже чернела бритвенно-острая щель провала.

Надо же, ещё чуть-чуть, и свалился бы туда сослепу, поминай как звали. Что это на меня нашло такое. Интересно, ментор что-нибудь заметил? Помалкивает, железяка. Может, и его тоже накрыло? Было бы весьма неприятно застрять здесь без его поддержки. Впрочем, с ним мы ещё успеем разобраться. А вот что теперь поделать с этим рвом-переростком?

Снова прыгать, размахивая гарпунами, мне больше не представлялось возможным. Слишком мало ресурса у «титана» осталось на обратный путь.

Однако погодите, как это прозвучало, «отсутствие компетентного персонала»?

Вся окружающая меня машинерия — теперь я в этом был совершенно уверен — включая «серую слизь» и прочих, покуда не известных мне местных тварюшек, только и была создана, что подчиняться человеку, служить ему. Не конкретному индивиду, но всему человечеству в целом. А на этой несчастной планете, увы, не осталось иных представителей человечества, только наши трибы. Значит, будут служить нам.

Нужно только подобрать правильную сигнальную систему.

Не свет, не радио, не едва ли толком уловимые нейтринные пучки.

Ничего из этого само по себе здесь не годилось, это я уже пробовал, сами видите, каков результат.

Всё это удел примитивных транспортных агрегатов вроде моего любимого Т-робота.

Но хиазма управлялась иначе.

По пути сюда я уже сумел один раз заставить эту штуку сотрудничать. Когда удумал устроить в недрах космического интерферометра внеплановое сейсмическое зондирование.

Вот дурак-то.

Теперь я знаю, если мне удастся убедить внутреннюю машину хиазмы, что мои последующие действия непременно приведут к катастрофе, меня тут же непременно и недвусмысленно поправят. Такой вот язык жестов.

Ну так вот вам мой жест! Угадайте, что он означает.

Отойдя на пару шагов назад, я бодрой решительной рысью двинулся к краю разлома, бесстрашно набирая ход. Унц-доц, унц-доц.

О чём я думал в тот момент? Уж точно не о Ирен и близнецах, не о Мариссе с инструктором Ноа, не о родном пилоне и не о судьбах наших триб.

Даже об этом пропащем мире не думал, даже шальная мысль не мелькнула.

Я видел перед собой только чёрный провал перед собой и держался за единственную заполнившую меня целиком завиральную идею.

Что пространство вокруг меня едино и неделимо, что оно лишь на миг — краткий миг на фоне всей жизни этой Вселенной — погрузилось в летаргический сон, но на самом деле в любой момент готово пробудиться, стоит лишь протянуть ему руку.

Откуда у меня взялись подобные мысли? Почему я готов поставить свою жизнь на кон нелепого, взявшегося из ниоткуда пророчества?

Я не смог бы даже толком сформулировать, а если бы и смог — то какая мне разница. Дело было не в формулировках и выводах, это не математика. Это вера. Ты либо веришь себе, либо упираешься носом в очередной тупик.

Так я грузной иноходью добрался до острого края обрыва, занёс над ним ножную опору… и вместо того, чтобы камнем рухнуть вниз, вне всякой логики воспарил, подобно стрекочущему коптеру, под самые своды этого тайного храма чужих надежд и не своего отчаяния.

Насколько иной теперь мне открывалась представшая моим глазам картина! Если раньше камеры и лидары моей птички демонстрировали мне лишь банальный образ очередного заброшенного пакгауза, пускай и чудовищного в размерах, то теперь мне вокруг виделась скорее своеобразная квентоптоэлектронная грибница — сверкающая паутина тяжей, нитей и гиф, на пересечении которых пульсировали наполненные мерцающим неоновым светом ганглии, узлы и сплетения.

Эта грибница не просто тихо жила своей жизнью, она словно без устали пристально вглядывалась в окружающее пространство, жадно изучая и буквально преследуя каждое замеченное ею движение, каждую субъектную единицу, каждый сигнал, каждое взаимодействие.

Ни малейшей искры чужой воли не проходило мимо широко расставленных информационных сетей ку-тронной грибницы, которая, начинаясь прямо здесь, вокруг меня, распространяла свои репитеры, волноводы и излучатели на всю остальную планету и далее в глубины радиоактивной бездны войда.

Интерференционная решётка в недрах аналеммы просеивала глубину пространства подобно гигантскому космическому ситу. К несчастью нашему, ничего там не находя, кроме горячего потока космических лучей и низкоэнтропийных фоновых нейтрино, одинаково успешно разрушающих как обычную материю, так и несокрушимый нфаз.

Отчего квантовой грибнице поневоле приходилось возвращаться из космических далей обратно на родной мир, столь скучный, притихший и заброшенный в результате катастрофы.

Тут починить, там подлатать, здесь устранить течь, рутинные мелочи жизни. Когда-то было иначе. Каждый миг существования этого мира славился непрерывной борьбой, каждый выход Т-робота из портала живого пилона считался боевой операцией, а когда на горизонте восходила активная «клетка», всякая деятельность на поверхности замирала в ожидании неизбежного огневого контакта, при котором ливень из бета-плавиковой кислоты один за другим вспарывают многокилометровые электрические разряды, а в эфире без устали чертыхается старшой, которому несказанно повезло угодить под раздачу именно в его трёпаную смену.

О да, это был донельзя живой, непокорённый и неодолимый простор космического фронтира.

И вот, случилось невозможное, и какие-то две сотни лет спустя тот прежний, полузабытый уже мир окончательно скрылся под километровым панцирем криосферы, забытый и заброшенный, доставшийся на поругание горстке никчёмных зеленушек верхом на дарёных артефактах былой эпохи, не осталось ни пламени, ни борьбы, ни вообще жизни, и только тихо мерцающая во тьме грибница продолжала свой скорбный труд, поддерживая жизнедеятельность того, что впору называть «некросферой» — набора механических устройств без цели и смысла.

И без хозяина.

Потому что стоило только мне — летящему под самым нефом мне — обернуться, как я тотчас понял, что был прав — гигантский скрывающийся в самом центре грибницы демон ночи не имел вообще никакого отношения к царящей вокруг него выморочной действительности.

Ни один тяж не тянулся от грибницы к черноте конденсированной ночи.

Ни один фотон не отдавался в демоне ни малейшими признаками жизни.

Тот как будто и правда раз и навсегда застыл на дне самой глубокой из потенциальных ям — яме пустоты, одиночества и отчаяния. Отчаяния настолько беспросветного, что оно заражало даже само окружающее демона пространство своим безумием. Грибница попросту боялась к демону приближаться, не напрасно опасаясь, что вирус застойной пассивности неизбежно распространится на любого, кто попытается с этим сломленным существом хотя бы кончиками пальцев проконтактировать.

А как же я? Я же смог, и отделался в итоге лёгким испугом в виде острого приступа стыда.

Не провалился в эту чёрную пучину, не замер навечно на дне потенциальной ямы, а просто…

Да просто дошёл своим ходом до края бездонной расщелины и сиганул туда с дуру, зеленушка ты безмозглая.

Самоуверенность помноженная на безмозглость.

Однако теперь, витая в вышине среди мерцающего мюонного свечения, глядя сверху на бесконечный простор ку-тронной грибницы, ты смог наконец осознать простую затею, которая тебя сюда привела. Потому что разглядел теперь, как эта же грибница тянется к тебе самому, повисшему там, в одном шаге над бездонной пропастью.

Как давно ты стал её частью, почему только сейчас заметил эта наглядную связь?

Возможно, всё началось ещё там, в ихорном тоннеле, меж леса сверкающих статическими разрядами сталагмитов, быть может, гораздо позже, когда я стоял у ног безмолвного Т-робота, погибая от переохлаждения и гипоксии.

В общем, было совершенно неважно, когда всё началось, важен лишь факт, что с тех пор я вполне мог, не осознавая этого, оставаться безвольной марионеткой далёкой грибницы. Непосредственно, как сейчас, или опосредованно, через своего безвременно замолчавшего ментора.

Нарочно заброшенные идеи, по случаю запомненные мысли, будто бы сами собой прояснившиеся обстоятельства, как бы общедоступные знания.

Даже вся эта канитель с моими приключениями внутри хиазмы вполне могла с самого начала оказаться банальным спектаклем.

Так чего же мне радоваться теперь, глядя сверху на всю эту развесистую грибницу, опутавшую мой мир?

Это мой мир, вы слышите? Вы все продолжаете упорно делать вид, что мы тут, с нашими трибами, лишь нечаянные робинзоны замёрзшего корабля в радиоактивном море, но это мой дом, слышите, я здесь родился, здесь родились мои дети, и я настаиваю на том, чтобы сделать всё возможное ради своего и их спасения! И я не согласен ждать ещё миллион лет, пока наш мир заново оттает!

На этом беззвучный крик мой прервался до боли знакомым шипением неуловимого сигнала.

Кх-кх… одолжай… жение кх!

И тут же непроницаемо-чёрная человеческая фигура как будто слегка дрогнула.

Сделала ничтожный, едва заметный кивок в мою сторону.

Но это было только начало.

На том месте, где должно было скрываться лицо демона ночи, начали понемногу прорезаться как будто острыми, вспарывающими его изнутри сверкающими лезвиями, две яркие узкие щели.

У демона ночи показались белые, сочащиеся нездешним, яростным светом глаза.

Что-то в моих камланиях его всё-таки если не заинтересовало то попросту тронуло.

Не моя скромная персона, и не мои мятущиеся в сумрачном полубреду рассуждения, нет, демон глядел не на меня, а как бы сквозь меня, перестраивая свою непостижимую оптику так, чтобы её фокус остановился вперенным в пространство, делая для него видимым нечто драматически иное.

И я поневоле последовал за этим взглядом, как следовал до сих пор.

Да, это всё был его стыд, его самоубийственный напор, его тревога и его камлания. Я их только послушно воспроизводил.

И это был совсем не мой, это был его мир.

Его здесь бросили здесь в вечном ожидании, его лишили самостоятельности и свободы воли, его бесконечные силы прозябали здесь вот уже почти три сотни лет в ожидании пришествия того, кто имел право на священный акт принятия решения.

Вот кого демон разглядел сквозь меня, как через крошечную прореху камеры-обскуры.

Я с трудом мог бы догадаться, насколько эта фигура реальна.

Древнее, могучее существо, навеки обязанное собственным происхождением с одной стороны с такому же космическому войду, что окружал наш затерянный мир, с другой — с источнику того невероятно сложного сложного сплетения материи и поля, из которого была соткана непроглядная ткань телесной оболочки демона ночи, ну, а с третьей — это существо всегда было и навеки оставалось просто человеком.

Не белоглазым демоном ночи, не частью сверкающей в ночи грибницы, не ледяной скульптурой — скорбным памятником былых поражений. Нет, то неизвестное мне существо, что оставило вечно ждущую его в глубинах хиазмы тёмную фигуру, в конце концов было просто человеком.

Демон осознал это так же неожиданно, как и я вдруг ощутил себя его частью.

Чтобы начать снова действовать, ему вовсе не нужно было следующую вечность дожидаться возвращения из небытия того таинственного героя, призрак которого я теперь поневоле наблюдал. Он, к собственному удивлению, пришёл вдруг к парадоксальному выводу, что на самом деле всё это время ему не хватало не бога-отца, не царя-жреца и не самопального императора далёкого и полузабытого человечества. Ему не доставало лишь собеседника, который послужил бы ему той самой внешней свободой воли, которой он был лишён, угодив в этот сумрачный склеп ещё до всякой катастрофы.

Когда эта планета ещё была живой, пламенеющей, борющейся, опасной, сильной, когда у неё ещё было будущее, а не только эта навеки приросшая к ней застывшая маска толиновых пластов.

И тут я, к собственному недоумению, впервые почувствовал со стороны демона необычную эмоцию, которая тут же передалась мне. Не тяжкий груз сомнений, не разочарование в собственной роли в этом мире, и не стыд по поводу непреодолимой беспомощности — сам по себе весьма необычный набор для столь монструозного, могучего и почти всесильного существа. Нет, это было банальное бытовое удивление.

Потому что все две с лишним сотни лет, пока наши трибы побирались на поверхности промёрзшей насквозь планеты, едва умея пройти лишние пару шагов за пределы мёртвых пилонов, демон по-прежнему видел эту планету прежней.

Но не потому что предпочитал витать в облаках своих устаревших представлений об окружающем мире, а потому что в точности знал правду.

Что это застывшее состояние отнюдь не вечно. Что оно обратимо так же верно, как и тот простой факт, что этот мир сам способен вернуться к активной жизни.

И в следующее мгновение я сам познал то, что было очевидным для демона.

А именно — пускай планета и сделалась после прыжка Сасскинда ледяным изгоем, лишившись солнца, галактики, любых других внешних источников энергии, но сама она по-прежнему оставалась уникальным миром бета-химии, живущим в плотнейшем нейтринном потоке, а потому способном без вреда для себя хранить и перерабатывать невероятные запасы энергии.

Эта планета буквально сама по себе была гигантским ядерным реактором. Ей не нужен был никакой миллион лет, чтобы растопить любые льды. Ей не нужно было никакое солнце.

Нужна была только инженерная воля, и это знание само по себе казалось демону очевидным.

Для меня же оно показалось настолько неожиданным откровением, что я поневоле отвернулся от демона с его сомнениями и вновь взглянул на свой мир с высоты своего полёта, только сосредоточился я теперь не на опутывающую всё вокруг грибницу, а куда глубже, вниз, к самым недрам.

Там всю толщу планетарной коры насквозь пронизывала ещё одна мега-структура.

Тоннели, колодцы, лифты, подъёмники, освоенные под разработку недр магматические камеры, невероятная чехарда технических устройств, систем и приспособлений превращала некогда раскалённые глубины нашего мира вплоть до самой мантии в планетарный промышленный комплекс — для железо-силикатной суперземли с тройной силой тяжести орбитальные стапеля были слишком энергетически накладным предприятием, если речь шла не о строительстве космических флотов.

И всё это инженерное богатство теперь точно так же, как поверхностная инфраструктура, было заброшено, оставлено в ледяном небрежении, хотя сами недра уже понемногу и начинали оттаивать.

Если всё оставить как есть, то ядерный распад субуранов рано или поздно доберётся и сюда, навеки превратив плоды тысячелетнего труда по освоению недр в свалку бессмысленных комков переплавленного металла.

Нет, этого никак нельзя допустить. Потому что, как и наши пилоны, вся эта машинерия была во многом биологической природы, наши предки просто приспособили биосферу этой планеты для комфортной жизни как на поверхности, так и под ней, по магматические моря включительно. А значит, многое там живо до сих пор, сумев выдержать криогенный шок катастрофы. И может быть использовано для пробуждения планеты, не дожидаясь конца следующего миллиона лет.

Я обернулся на демона и задал ему вполне логичный, на мой взгляд, мысленный вопрос.

Быть может, я просто брежу, глупенький Дени-зеленушка. Так и скажи. Я не всесильное существо из космических далей, мне легче лёгкого принять свою природную тупость. Но что если мы и правда можем сами вернуть наш мир к жизни?

Впрочем, демон, как и всегда, мне ничего не ответил. И поделом мне. Нечего тут рассуждать о том, в чём ровным счётом ничего не смыслишь.

В следующий миг меня уже вернули из-под вершин нефа на самое дно моего падения. А именно — я снова стоял на ножных опорах своего «титана». Только никакой пропасти подо мной уже не было.

Не было её и позади меня, и впереди, и вообще вся поверхность вокруг в пределах видимости вновь сделалась прочной и монолитной. Иди не хочу.

А и пойду. Ну и пожалуйста. Не очень-то и хотелось. Пока-пока.

Трогаясь в обратный путь, я почувствовал, как меня провожают пристальные взгляды тварюшек. Серая слизь окончательно перестала прятаться, а быть может, это я, в свою очередь, наловчился высматривать разбросанные по балкам и направляющим подвижные плёночные оболочки толщиной с человеческий волос. Мне даже не приходилось для этого переключаться в инфракрасный диапазон, в углу моего поля зрения постоянно перескакивали с места на место целые ансамбли ремонтных ботов, восстанавливая защитное покрытие, заполняя микротрещины в металлполимерных монолитах, латая разрывы в оптических линиях связи.

Скрытая жизнь кипела на каждом квадратном метре поверхности, и если раньше мне едва удавалось её различать, то теперь она резвилась у меня как на ладони.

Мне без труда удавалось чувствовать скрытую логику действий серой слизи, как будто мы с ней отныне существовали не на разных слоях реальности, где даже масштабы размеров ничуть не совпадали. Теперь я жил с тварюшками в своеобразном симбиозе, который состоял в том, что у нас был общий мир и как будто единая цель — вернуть этому миру былую обустроенность, прежнюю эффективность, давно забытый смысл.

Только пока я без устали суетился там, на поверхности криосферы, не очень покуда понимая, чего хочу и как этого собираюсь добиться, они уже вовсю трудились здесь, причём проделывали всё это с завидным мастерством.

В чём-то я им даже завидовал. Им ни к чему были сомнения и страхи, они просто делали своё дело, не нуждаясь даже в особых инструкциях и понуканиях. Ими двигали инстинкты, зашитые в них с момента схода с конвейера. Мне бы так.

Не пришлось бы мучиться, спорить с собой, Мариссой, Ирен, консультационным советом, инструктором Ноа, а главное — не пришлось бы потом укорять себя за скоропалительность и самомнение.

Им было неважно, чем закончатся их потуги, они просто делали своё дело.

Почему и я не могу так же?

Просто встаём по звонку, ковыляем в бокс, прогреваем Т-робот, выходим наружу, делаем своё дело, возвращаемся, отбой.

А? Вот чего мне неймётся?

Медленно, спокойно, рассудительно приближаем завтрашний день, который наверняка будет лучше предыдущего, чем плохо?

Наверное, всему виной эта страшная цифра — миллион лет, пока планета не оттает. И уж точно никакого миллиона лет не хватит, чтобы вернуть её обратно на орбиту потерянного солнца, наматывающего круги вокруг центральной перемычки забытой галактики.

Вы как хотите, но никакой радости мне вся эта дурная теория малых дел больше не приносит.

Куда честнее была позиция того демона ночи. Сиди себе, скованный по рукам и ногам чужими приказами, ничего не делай, унывай, грусти, пиши втихаря поэтические вирши на тему неизбывности вселенской скорби. Во всяком случае ты не увеличиваешь тем самым попусту энтропию Вселенной. И не делаешь вид, что при этом прилежно учишься, усердно трудишься и чего там ещё обычно говорят в таких случаях.

Даже инструктор Ноа в своих вечных попытках выстроить вокруг карты со злополучной аналеммой целый заговор, был честен с собой, очевидно предполагая, что на его памяти, да и на памяти его последователей, ничегошеньки у него скорее всего не получится. А значит и расстраиваться тут не о чем.

Почему именно я ему попался, такой неугомонный. Не взяли тебя с Мариссой на выход — почему обязательно поперёк инструктора с голой задницей на вечный мороз? Остался без кислорода в пустой пещере — угомонись, сядь на попу ровно, отдай концы, как положено, молча и стоически, под бравые звуки марша. Пустили тебя Т-робот погонять — ну так гоняй, чего тебе не сидится-то?

Аналемма, хиазма, слова-то какие, тьфу. Аж противно слушать.

А всё почему? Потому что гонор, спесь, гордыня и себялюбие.

Мы мол себя на в реголите нашли, мы тут ого-то! Враз составим план, как всех разом спасти и из этановой пучины самих себя за волосы вытянуть.

Значит, так, записывай: за толиновыми горами, ихорными реками, пилонными лесами, метангидратными пустынями и текучими ледниками живёт-поживает аналемма страшная, хиазма свирепая, демон ночи белоглазый и в услужении у них — серая слизь. Только самый настойчивый пилот, самый всесильный следопыт и самый опытный инструктор смогут проникнуть в их логово, а как только он это проделает, значит, сразу будут ему честь и хвала и с полки пирожок. Поклонятся ему силы нижнего и верхнего миров, и сразу решат ему подчиняться да в услужении ему быть.

Дурак ты, Дени, даром что самомнения у тебя — на троих хватит.

Ну ничего, переживу я это откровение, не толиновый, не растаю и вонючей лужей не растекусь. Тоже мне открытие — ну дошёл, ну увидел. Уже скажи спасибо, считай, что повезло несказанно. А что никому тут ты не сдался, что и без тебя тут жизнь идёт своим чередом, и рано или поздно всё само случится — и криосфера растает, и атмосфера вернётся, и радиация ослабнет, и вообще всё вокруг расцветёт и заколосится — так это только тебя и расстраивает, дурачина.

Зеленушки они такие, полкило пользы, зато тонна спеси пополам самомнением.

Вот идешь ты себе от центра хиазмы к пустоглазой кальдере интерферометра, поглядываего по сторонам, а никто твоей сегодняшней неудачей не заинтересован, и судьба твоя окружающей действительности как-то побоку.

Или же нет?

Ведь не зря же тебе дали возможность к ней приобщиться, не от скуки такое делается.

Если я и извлёк для себя какой-то урок после контакта с демоном, так исключительно сделав тот немаловажный вывод, что он что-нибудь да делает, и даже не делает исключительно по собственным глубинным, буквально фундаментальным причинам.

И если я сейчас вижу то, что вижу, это всё происходит со мной явно неспроста.

Хорошее предположение, вот только как сделать эту гипотезу хоть сколько-нибудь проверяемой?

Любая теория сильна исключительно своей предсказательной силой. Что должно случиться со мной или окружающей меня действительностью, чтобы меня наконец убедить, что я никакой не нахрен избранный, что всё это мне попросту почудилось, а если и не почудилось, то точно из пары странных видений планетарных грибниц и космических демонов делать слишком долгоиграющие выводы — совершенно не разумно.

Так что же я предпочитал бы такое увидеть, чтобы разом уверовать в тот немаловажный факт, что я ещё не сошёл с ума и у меня взаправду остаётся шанс на успешное исполнение собственной миссии?

Не просто что-то ускорить, где-то улучшить, распечатать и запустить ещё два десятка Т-роботов, отыскать для них кой-какой обвес чуть полезнее того приснопамятного «огнестрела», освоить и обжить новые пилоны, в конце концов, перестать побираться по окрестностям, в общем, прекратить надоевшую всем робинзонаду и начать нормальную жизнь здоровой фронтирной колонии. Всё это было вполне доступно задолго до этой несчастной аналеммы.

Мне нужно было в подтверждение своих завиральных идей нечто такое, что позволило бы мне ощутить веру в будущее. Собственное и всего этого мира.

Несложное требование, чего уж.

Просто встань вот так в героическую позу, возведи очи горе, прокричи трижды волшебную кричалку, чтобы тотчас сбежались и припали к твоим ногам все тварюшки, демоны и прочий зверинец.

Унц-доц-трец!

Какая глупость. На всякий случай обернувшись, никто ли не видит, я в шутку это всё проделал и ничего разумеется не получил, даже подземного гула далёкой тектоники.

Ну и славно. Пора уже двигать на выход.

Вот она, прямо надо мной, диафрагма нейтринного интерферометра. Только как я наверх теперь буду выбираться?

Страховочная лента висит-болтается, никуда не делась с тех пор, как я сюда сверзился. Вот только наверх подняться она мне ничуть не поможет. Вдоль стеночки тут не поднимешься, да и высота тут такая, что никакие актуаторы не сдюжат, никакие гарпуны не пособят.

Вон он, Дени, твой уровень проблем, твой потолок решений. Дыра это нора, как выбираться станешь, где головушку сложишь?

Не стоять же вот так целую вечность, задрав визор в потолок, и на судьбу свою гадаючи.

Забавная выходит история. Проделать такой путь, пережить столько событий, выбраться из невероятных передряг, чудом избежать всевозможных опасностей, и в итоге застрять здесь, на дне двухкилометрового колодца, чьим единственным предназначением было без устали вглядываться в пустоту космической ночи.

Глупая, глупая зеленушка.

— Связь?

Молчание. Ментор с тех пор, как я достучался до демона, как будто ни разу так и не проявил себя. Жив ли он вообще, железка старая, и если жив, то отчего помалкивает?

Впрочем, каналы проверить я и сам смогу, дело-то нехитрое.

Пока я елозил по частотам и переключал туда-сюда приборы, мысли мои без устали крутились вокруг одной беспокойной идеи. Что на самом деле мне совершенно не страшно здесь застрять в темноте, тишине и полном одиночестве, с иссякающими батареями, сдыхающим ребризером и гаснущими накопителями, слишком уж часто я оказывался в подобном незавидном положении. Рутина. Привычка.

Эх, зеленушка ты зеленушка, сколько тебя учили, твой страх — твой друг. Никогда не стоит недооценивать его воспитательную силу. Тот из нас, кто отправляется на выход без внутреннего трепета, уже, скорее всего, назад не вернётся.

Так почему же ты не боишься? Почему стоишь вот так, задрав башку в мюонные небеса, словно заранее зная, что дальше случится?

Почему-то, в первый раз сюда попав, я никакой подобной вольности ни капли не испытывал. Спустившийся с радиоактивных небес горе-взломщик, понятия не имеющий, что это за место и что за тайны оно скрывает.

Так ли уж ты много с тех пор узнал, чтобы оставаться теперь таким спокойным?

Ну не мог же меня успокаивать один лишь этот зеленовато-голубой оттенок светящегося потусторонним неоном спирального рисунка нфазных пластин запечатавшей небеса диафрагмы?

Рисунок как рисунок. Ничего особенного.

В том-то и дело.

Если раньше загадкой для меня было само это место, невероятные масштабы которого никак не удавалось уложить в собственной голове, то теперь горизонт моего незнания благополучно откочевал так далеко, что эта небесная синь на этом фоне представлялась уже сущей нелепицей.

Ну, интерферометр. Ну, нейтринный. И чего теперь, в припадке руки заламывать, убиваться?

Разумеется, я здесь наверняка погибну. Но что такое моя скромная персона на фоне горькой судьбы, постигшей этот мир в целом?

На фоне столетнего одиночества обнаруженного мной в самом центре хиазмы белоглазого демона ночи все мои жалкие попытки спасти собственную жизнь выглядели скучно и нелепо.

А ещё — я уже успел невооружённым глазом заметить, как гладкой спиралевидной решёткой всё ярче разгораются надо мной светящиеся мюонными треками края лепестков километровой диафрагмы.

Надо, пожалуй, отсюда убираться подобру-поздорову. Сейчас сверху посыплется.

Пока я кубарем откатывался в сторонку, уже и правда посыпалось.

Сперва обломки толинового реголита с надсадным, яростным визгом принялись там и сям расшибаться в исходящую стынущим паром импактную шрапнель, затем сверху полился звёздный дождь красиво подсвеченной черенковским светом снежной пыли, так что попрёк неба тут же нарисовались размашистые спектральные гало, ну и наконец с потолка на меня обрушилась тяжеловесная ставосьмидесятиметровая антропоморфная тень.

Случилось то, что должно было случиться.

В чаду и пламени спокойные недра моей хиазмы принимали в себя разъярённую тушу Т-робота.

Судя по бьющему вниз плазменному факелу, Марисса и инструктор Ноа всё-таки сумели добраться до того огнестрела, какие молодцы. Вот только как они собираются гарантировать себе безопасную посадку? Такими темпами эта громадина здесь всё вокруг разнесёт, да и мне самому наверняка не поздоровится, беги не беги.

Потому я решительно остановился, разворачиваясь лицом к двум хулиганам.

Надо же, что удумали. Даже мне подобные фокусы не пришли бы в голову. На что только на пойдёшь, чтобы вызволить иную пропащую зеленушку их плена.

Нет, не настолько же они безумны, чтобы вот так наобум сигать, в надежде на реактивную отдачу неведомой фигни.

К тому же, у меня на этот интерферометр ещё были свои планы, не дело его вот так попусту в дымящиеся руины превращать.

Судорожно отзумливая картинку, я всё-таки уловил их немудрящую дебютную идею.

От инструментальных слотов на корпусе Т-робота паутиной тянулись во все стороны едва заметные с такой высоты нити нфазных страховочных лент.

Ловко придумано.

Но я-то знал, что стандартный барабан лебёдки тут совсем впритык, а закрепили они свою добрую сотню якорей наверняка в заметном диаметре от точки сброса, так что… да, я оказался прав.

Обрушивающийся мне на голову Т-робот наверняка зависнет теперь беспомощным чучелом на высоте в жалких полсотни метров.

Жалких и смертельно опасных при его тоннаже.

Почему же я по-прежнему так спокоен?

Почему не суечусь, не паникую, не кричу что-то в отчаянии в аварийный канал в последней беспомощной попытке предупредить?

А вместо этого невероятно медленно, будто вмороженный в толиновый пласт, протягиваю к дымящимся небесам силовую перчатку своего «титана» и делаю в его сторону малопонятный мне самому, но такой естественный, будто манящий жест в сторону падающей машины.

И её в ответ окутывает знакомая непроглядная тьма, из которой был соткан белоглазый демон ночи.

Окутывает и тут же отступает, оставляя после себя инженерный хаос из балок, стропил, направляющих, контрфорсов, распорок, рёбер, брусьев и перекладин, всей этой привычной мешанины инженерных конструкций, как будто слепленных воедино самым безумным в этой вселенной архитектором.

На вершине которой нелепым чучелом замер надёжно зафиксированный Т-робот.

— Марисса, инструктор Ноа, здесь Дени. Выходите на связь, разговор есть.

Глава III. Хиазма

Хорошо идут. Плотное движение, слитный шаг, уверенная походка. Ясное дело — в патрульные абы кого не берут, работа это не для зеленушек развесёлых и не для нас, силачей-следопытов. Пока все прочие пилоты отвечают за свою машину и собственные жизни, патрульному поставлена задача контролировать обстановку вокруг, поминутно вертя башкой на все триста шестьдесят и даже четыре «пи».

У кого какая курсограмма, как сплетаются и расплетаются пути сотен одновременно вышедших на маршрут Т-роботов, где срочный рейс, а где учебный выход, в каком секторе сейчас пересменка у старшого и его пультовой бригады, где скоропортящийся, хрупкий или просто слишком ценный груз, чтобы подставляться бестолку под случайный сель. У всего этого свой пригляд и своё начальство, но начальство далеко, а дурости на выходе у каждого первого пилота — Т-робот и маленькая тележка, кто опору подвернёт, кто ресурс не доходя до финиша выработает, одного только полевого ремонта для сотен бортов не напасёшься! А отвечать кому? Пилоту?

Ну пилот, положим, в случае чего в буквальном, физическом смысле собственной башкой отвечает. Падение такой громадины никаким ложементом не скомпенсируешь, даже если дело обойдётся без быстрых неконтролируемых разукомплектований на месте — кто-нибудь из совсем уж неловких зеленушек в процессе наверняка сыграет в ящик. Вопрос только лишь в том, кто и когда. Дело наше рискованное, каждый выход — как последний, так и знайте, — напутствует кадетов грамотный инструктор. Но одно дело себя подставлять под карающий меч коварной гляциологии, совсем другое — подвергать опасности собственную трибу, родной пилон.

Вот потому кругом и ходят бравые ребята-патрульные, честь, как говорится, им и хвала за труд нелёгкий.

Способность не только перемещаться без лишних проблем с точки на точку, но ещё и поглядывать за окружающими событиями с целью оказания спасательной помощи — на это нужен особый талант и лишнее умение, так что в патруль ходить — это особая доблесть, особая слава.

В моём персональном случае — ещё и отцовская гордость.

«Сто тридцатые, здесь три-шестой, как меня слышите, приём».

Надо бы мне, конечно, тихой сапой мимо просочиться, учитывая невесёлые мои обстоятельства, но нет, именно учитывая эти самые обстоятельства, я только обрадовался, заметив на тактическом радаре знакомый индекс.

Во время выходов я с близнецами пересекался нечасто — патрульные работают в обжитых регионах, тогда как нам, следопытам, в основном достаётся дальняя разведка, но каждый раз, когда это грандиозное событие всё-таки происходило, я тут же принимался устраивать балаган, за который близнецам наверняка потом бывало стыдно перед товарищами и командой старшого, но мне как-то их красные уши были не страшны, пускай потом мне выговорят в частном порядке, мол, па, ну ты чего опять вытворяешь, а ещё взрослый вроде человек, следопыт, ё-моё. Ничего, перетопчутся. Наше родительское дело малое — встретил отпрысков, немедленно ими возгордись в прямом эфире! И пусть весь ихор мира через уши вытечет, на этом мы стояли, стоим, и будем стоять.

«Три-шестой, наблюдаю тебя в прямой видимости, какие-то аномалии во время выхода?»

Ишь ты, «наблюдают» они меня. Дени вам не зеленушка какая, а целый следопыт! Нас всем этим гнилым эфирным арго не возьмёшь и на хромом «защитнике» не объедешь.

«Никак нет, аномалий не наблюдаю, иду своим ходом, в сопровождении не нуждаюсь».

Однако машина близнецов уже грузной тенью метнулась в мою сторону. Пофигу что они походу направлялись обратно в док, инструкция есть инструкция, в случае сомнений в адекватности пилота следует незамедлительно установить с его машиной зрительный контакт. Особенно если неадекват попался из числа следопытов-одиночек типа меня.

Вообще, конечно, по правилам одиночные выходы у нас никогда не приветствовались. Но объективная опасность дальних маршрутов обыкновенно позволяла таким как я отмороженным на всю голову регулярно выбивать у сердобольного старшого разрешение на выход. С этим мирились до очередного инцидента, потом опять поднимали ор и гам на консультативном совете трибы, после чего вновь всё возвращалось к обычному порядку вещей — я шёл себе по делам рисковать своей шеей и общественной техникой, а всё остальные делали вид, что так и надо.

Но, разумеется, не патрульные. И уж точно не близнецы.

«Привет, пап».

Это они уже на личный канал связи когерентным пучком переключились.

«Здорово, парни. Как наше ничего? Всех спасли, пора на боковую?»

«Ты у нас остряк, опять один на выход собрался?»

«Негатив, Марисса меня уже ждёт на месте».

«Ясно, ну передавай ей привет. И помни, орбитальная группировка на страже, накажем старшому, чтобы глаз с твоей машины не спускал, апро?»

Да уж куда апрее. Спутников слежения с каждым стандартогодом мы запускали всё больше, так скоро шагу не ступишь, чтобы тебе под нфазный зад каждую секунду попутно не заглядывали.

Такими темпами работа следопыта вскоре окончательно бесполезной станет. Если вся планета у тебя как на ладони.

Вот то-то и оно, ребятки. Потому вы мне тут и нужны сегодня. Пускай все за мной следят, пусть думают, что уж на этот раз я их ничем удивить не смогу при всём на то моём желании.

«Эх вы, не даёте похулиганить папке напоследок. Можно подумать, я вас хоть раз заставлял сверхурочно трудиться, не зеленушка чай какая!»

«Ха! Да если бы нам за каждую твою выходку по наряду вне очереди выписывали, мы бы с губы вообще не вылазили!»

Справедливо. Не моё это любимое занятие — правила соблюдать. Впрочем, раз я по-прежнему возлежу в привычном ложементе, а не инструкторскую лямку тяну, значит, мои старания всё-таки признаются общественно полезными. Во всяком случае, от меня было больше пользы, чем неприятностей. Так что попрошу на папашу нерадивого в духе вечно сомневающейся во мне Ирен не гнать и домой волоком попусту не тащить.

Близнецы ещё пару минут для вида покочевряжились, раздумывая вслух, не выдать ли мне предписание на когнитивный тест, но потом всё-таки смирились с тем что родитель их — бедовый, а сами они как будто не в него уродились.

«Три-шестой, конец сопровождения, счастливого выхода!»

«Маме привет!»

На этом и расстались.

Я некоторое время махал им шлемофоном вослед, роняя при этом скупую родительскую слезу, мол, какие же прекрасные у меня близнецы уродились, все в Ирен, после чего с лязгом подобрал сопли, слюни и прочие нюни, разворачиваясь к ним кормой и решительно отодвигая посторонние мысли на потом.

Если и когда это «потом» всё-таки настанет.

Спектакль проводов и расставаний закончен. Отныне я сам по себе. Точнее, пора бы мне выйти уже на связь с Мариссой. Время поджимает.

Полезное всё-таки мы дело сделали, развернув, наконец полноценную орбитальную группировку. Быстрая и уверенная коммуникация в любой точке поверхности — когда-то я о подобном и мечтать не мог, стоило зайти за сопку криовулкана, как надёжность радиоканала без отражающего слоя ионосферы над головой превращалась в азартную игру. А теперь — направил когерентный пучок в сторону низкоорбитального ретранслятора, благо, по убогой нищете нашей атмосферы, они буквально в километре от тебя шмыгают, вот тебе и связь, хоть с домом, хоть с другим полушарием.

«Центральная, следую своим курсом».

«Вижу тебя со спутника чётко и ясно, три-шестой, веду тебя по маршруту».

Это уж точно, ведёт меня старшой, персонально ведёт, с особым пристрастием.

«Держите меня в курсе, если будет активизироваться тектоника».

«Апро, три-шестой, конец связи».

Ну да, ну да, поучи ещё нас тут своё дело делать.

Мне, впрочем, до тектоники было дела мало. Нас трясло, трясёт, и будет ещё трясти много и со вкусом, с каждым годом сотрясений всё больше, магнитуды всё сильнее. В частности потому в своё время Марисса меня на выход с собой и позвала. Дела с тех пор лучше не становились, так что на каждый чих уже не набегаешься. Опытные пилоты тряску под ногами уже вообще почти не замечали. Было бы умение и желание, а уж преодолеть столь скромное препятствие в кабине Т-робота было нам вполне по зубам.

Если бы только старшой знал, зачем мне его предупреждение, тотчас бы мою машину в стойло вернул, а меня под арест посадил.

Впрочем, подумал с ухмылкой я, уж сегодня меня ему подозревать и в голову не придёт. Потому что пока связь стабильна, она стабильна и для моего доблестного ментора.

— Что, интересовались мной перед выходом?

Молчит, как обычно. Я уж привык, за столько-то стандартолет, что железяка моя со мной больше не разговаривает. Но то со мной, а с командой старшого небось соловьём разливается. Если бы они знали, с кем на самом деле речи ведут, вот бы преизрядно удивились.

Ладно, хватит тянуть резину, поехали.

— Квантовый пейринг с машиной Мариссы, распечатать ключи, начало сеанса связи сразу после подтверждения.

Любой другой ментор на его месте тут же сделал стойку, это что ты такое удумал, зеленушка. Но мой уж два десятка как молчаливый железный товарищ даже ухом не повёл, зажигая зелёные транспаранты надёжного пучка. Снаружи тоже не заметят ничего подозрительного, просто орбитальный репитер получил опорный луч, всё как положено по инструкции. Вот и славно. А куда он там дальше тянется, вам знать не положено.

«Марисса, здесь Дени».

«Слышу тебя громко и отчётливо, связь стабильная».

«Ты на месте?»

«Почти. Здесь пока шумят и толкутся, сделаю лишний кружок, пожалуй, подожду, пока рассосётся».

«Не передумала?»

Марисса привычно фыркнула в ответ. Вот уж да, не тот она человек, чтобы в последний момент менять решение.

«Ещё чего!»

«Обратной дороги не будет».

«Да и плевать. Я не согласна с тобой насчёт консультативного совета, но этот балаган и правда нужно заканчивать. Мы и так уже здесь скоро четверть тысячелетия торчим, хватит».

Хватит и хватит, я с этим точно спорить не стану.

«Значит, апро. Выходи на исходную и давай мне сигнал. А уж я тебе маякну по готовности. Связь теперь только по крайней необходимости, если что-то пойдёт не так».

«Апро, Дени. И постарайся там не облажаться. Конец связи».

Да уж я постараюсь, так постараюсь, что реголит кругом закипит.

Главное же теперь — отнюдь не моё старание, а моя, если хотите, усидчивость. Которая за мной вовсе не водится. Но надо — значит надо. Сделаем всё в кои-то веки в точности по плану, хладнокровно, расчётливо, без скидок на моё обычное везение. Никаким таким «везением», будь оно неладно, мы сегодня не отделаемся.

А пока будем выдвигаться во-он в сторону той неприметной промежуточной точки моего сегодняшнего маршрута.

Ничего особенного. Ни на одной, даже самой свежей карте там ничегошеньки не значится, просто очередная ледяная пустошь на самом краю аналеммы, в направлении наименее освоенного у нас северо-запада. Была у меня возможность выбрать и менее удалённые точки, да только к удобству логистики в наши дни обыкновенно прилагается и лишнее любопытство патрулей, а нам это сегодня никак не нужно.

Впрочем, плевать на патрули, это так и так — всего-лишь перестраховка. Главную работу в любом случае делать Мариссе. А я тут так. Говорящая голова.

«Говорящая», ха! Смешная шутка. Говорящая голова и молчаливый ментор в качества «бадди».

Ладно, хватит отвлекаться, сосредоточимся на трассе.

Давно миновали те времена, когда от оптимально продолженной курсограммы зависел не только успех выхода, но и сама твоя жизнь.

Теперь наши машины двигались по регулярно обновляемым нфазным плитам покрытия, как будто из пакгаузов не выходили. Двигай себе на маршевой скорости, сколько мощности ходовой хватает. Следить за состоянием реголита, разумеется, нужно постоянно, но на то и «серая слизь» поставлена. Эти не спят, не зевают, не отлынивают и не халтурят. Идеальные работники.

В чём-то с момента торжественного перерезания первой ленточки на трассе номер один мы утеряли былую привлекательность нашей профессии. Пилоты теперь — просто пилоты, а не смертники из учебных виртреалов, и не инструктора Ноа и Бейль, не полубоги из террианских сказаний. Простые погонщики Т-робота, чего изволите.

Скучно, пресно, не интересно.

Давайте-ка прибавим этой пьесе перцу, а то нам ещё долго двигаться, так и заснуть в ложементе недолго.

«Центральная, здесь три-шестой, на связь».

«Чего тебе, три-шестой».

Голос старшого замученный, как всегда бывает перед самой пересменкой. Нет уж, парень, ты у меня о раздатчике в кают-компании думать не смей, ты у меня в пультовой ещё сутки просидишь, вот тебе моё честное зеленушечье слово.

«Наблюдаю аномалию на два часа по курсу. Неопознанный борт сошёл с трассы и перепахивает сырой реголит, повторяю, неопознанный борт сошёл с трассы».

«Вижу борт, спасибо за сигнал, три-шестой, направляю туда ближайший патруль, можешь следовать прежним курсом».

Да уж будь спок, буду следовать. На максимально возможных оборотах, даже не оборачиваясь, не близнецов ли это моих в итоге сдёрнули от самого входа в пакгауз. Уж извините, братцы, если что не так, ваше дело служивое, наше же дело — исполнять своим ходом заранее подготовленный план.

А машинка и правда смотрелась на лидарах странно — юлила туда-сюда, подволакивая одну из ножных опор, её заметно вело влево, казалось, вот-вот она завалится, чего там себе пилот думает, никак не делая остановить Т-робот, пока хуже не стало.

Сразу видно, номер исполняет мастер, не пытайтесь этого повторить без специальной подготовки. От ловок, шельма!

Так со стороны и не догадаешься, что авария подставная. Первая на сегодня, но отнюдь не последняя.

Вообще, конечно, если так поглядеть, чистый саботаж выходит.

Живут себе наши трибы, проблем своих у них и без меня хватает, все при деле: следопыты, зеленушки, пилоты, патрульные, слежение, обслуживание. Повторный процесс освоения родного мира криовулканом булькает, дел невпроворот, понимать надо! И тут прихожу я, такой красивый, со своими баснями. Ты, дядька, погоди, не кипешуй, вон там в сторонке пока постой, с мыслями соберись, изложи кратко, и будет тебе ответ даден, как раз по итогам ближайшего заседания консультативного совета, где-то между решением по обустройству очередной оранжереи и поручением касательно ремонта канализационных труб.

Важность моего вопроса, она как раз где-то в этом промежутке и располагается.

Да я в общем и не в обиде, понятно же, что без регулярного туалета и произрастания овощных культур людям живётся крайне некомфортно, а мы за почти уже четверть тысячелетия как-то успели натерпеться и неудобств, и лишений. Хочется иногда и для собственного удобства потрудиться, а не только превозмогая тяготы бытия.

Быть может, мне попросту не хватает таланта общей убедительности. Как и всем нам, силачам-следопытам. Мы — люди привыкшие к одиночеству лицом к лицу с ледяным безмолвием вечной ночи. Никто не обязан разделять ни наши идеалы, ни наш темперамент.

Сказано — обождите, значит обождите.

И главное какое же благорастворение воздухов вокруг намечается!

Мне навстречу из-за сопки через реголитовый гребень вальяжно выгребал плитоукладчик — он же передвижная наковальня. У нас нынче этого нфаза — ну просто завались, вот и кладём куда попало. Тоннели и нефы укрепляем, купола возводим или вон, транспортные ветки тянем, чтобы Т-роботу было сподручнее грузы возить.

Штука здоровенная, в каком-то дальнем захолустье пакгаузов аналеммы только три стандартогода назад как найденная, а пользы от неё — сразу куча.

Нас же с каждым годом всё чаще трясёт, просадка реголита особенно в областях проталин понемногу теплеющей истинной коры случается всё чаще, да и этан-метановые газовые фонтаны, бьющие из-под криопластов в наше время совсем не редкость. Если бы не автоматы, подобные таким вот плитоукладчикам, совсем бы нам туго приходилось.

Но нет, не просто держатся трибы, а ещё и матереют на глазах. Т-роботы наши теперь сплошь в силовом обвесе, инструментов разных столько доступно, что я уже половину даже на глаз не узнаю. А когда-то за каждую находку чуть не дрались пилоты промеж собой на кулачках. Шучу, мы не дикари какие, разыгрывали на унц-доц-трец. Но сам факт — то, что раньше было ценностью великой, сейчас зачастую даже из боксов не достают.

Нашли, описали, инвентаризировали, в пакгауз поближе на будущее сволокли и шабаш. Пускай себе отлёживается до лучших дней, когда понадобится.

Дело теперь упиралось не в недостаток техники, проблема была в недостатке людей. Некогда нас, зеленушек, рекрутировали из нового поколения трибы путём строго отбора и после длительной подготовки — даже самые завалящие из «защитников» были наперечёт, не говоря уже о такой экзотике как «титаны». Потому отправиться на выход было честью и поводом для гордости за себя и свою трибу, мол, вона мы как, у нас зеленушек укомплектовано в полтора раза больше чем у соседнего пилона, а значит, мы больше можем совершить выходов ежедневно, а значит, мы будем быстрее обустраиваться, добывая снаружи дефицитные материалы и инструменты.

Те времена давно прошли.

«Защитников» до кучи поставлено в строй уже поди вдвое от личного состава, хоть всех подряд отправляй на выход. Более того — бортовые номера полностью функциональных Т-роботов недавно перевалили за пять сотен. Если прибавить к этому промышленные машины вроде тех же плитоукладчиков — столько людей-то не сыскать по всем трибам, даже если бы очень было надо.

Трудятся все, как могут, удлинёнными сменами. До крови спины в ложементах вылёживают, на поругание менторам.

С другой стороны, конечно, дело тут ничуть не в количестве.

Ну то есть да, народу страшно не хватает, если бы найти по случаю ещё с десяточек живых пилонов с запечатанными там биосаркофагами, наша планетарная цивилизация так бы сразу вперёд в развитии рванула, ух!

Но никак не находим, увы. Заговор какой-то! А потому главное, чем все консультативные советы непрерывно заняты, это автоматизация, автоматизация и автоматизация. Менторов пристраиваем к делу, сами не зеваем.

И фактически каждый доукомплектованный полным пилотным составим в лице двух человек ,борт превращается в передвижной инженерный комплекс, обвешанный навесным оборудованием по самое не балуйся. Управлять таким — это вам не зеленушкой дурной по старому леднику по спанам прыгать.

Помню, когда мы впервые нашли полумифическую антигравитационную подвеску, о которой нам так долго рассказывали менторы, в просторечии — антиграв, приладив её на Т-робот Мариссы, у меня в тот день аж слёзы на глазах выступили.

Грандиозной по своей силе зрелище — ставосьмидесятиметровая громадина, окутанная серебристой паутиной рябящего на скачках уплотнений света дежурных прожекторов, будто подхваченная за шиворот некой могучей внешней силой, приподнимается в чёрное небо, и ножные опоры её потешно начинают болтаться тяжеловесными маятниками. Туда-сюда, унц-доц.

Думали потом даже попробовать в стратосферу одну из машин отправить, да тут же засомневались. Атмосферы для торможения нет как не было, а немалая масса помноженная на три «же» ускорения свободного падения это вам не шутки — если техника вдруг не справится, будет вам с гарантией и минус Т-робот, и минус его пилоты. Да и минус пара квадратных километра площади разом испарившегося реголита на месте гарантированного термоядерного взрыва. С таким шутить не кто не рискнёт.

Даже дурень вроде меня.

А как было бы всё-таки прикольно, в кои-то веки лишиться вечной тяготы собственного веса. Наш мир в этом смысле донельзя утомителен, всю жизнь на скрипучих ходулях по нему ползать.

Жаль.

Наверное, в каком-то смысле именно ради подобной возможности я сегодня и решился начать этот выход. Кто не мечтает вырваться из того поручного круга, которым тебя наградила судьба. Выход-вход, унц-доц, туда-обратно. И так до самой старости, до самой смерти. Зеленушка-следопыт-инструктор-крематорий.

Так и только так, иного не дано.

Или же нет?

Вы поймите меня правильно, я лучше любого из нас понимаю, чем именно сегодня рискую. Даже не своей жизнью, и не чужими, и даже не судьбами этого мира.

Я рискую истратить впустую тот единственный шанс, который некогда увидел и наконец-то решился воплотить.

Не в пику медлительности консультативного совета, нет. Просто если не сделаю я, это рано или поздно решится сделать кто-нибудь другой. И этот кто-нибудь другой тоже может ошибиться. К тому же, он попросту может не знать того, что волей судьбы известно мне. Если хотите, иногда мне страшнее самому рискнуть и умереть, чем поделиться кой-какими знаниями.

Не из вящих сомнений, что меня не поймут, сочтут очередным сошедшим с ума на ледяных просторах следопыта-одиночку. Это тоже вполне возможно. В конце концов, не понял же меня консультативный совет. А из того простого факта, что я и сам-то при весьма неправдоподобных обстоятельствах получил это сомнительное место в истории. И каковы шансы кому бы то ни было ещё повторить мой подвиг — само по себе большой и очень дискуссионный вопрос.

Вот он я, уже тут, вполне могу действовать. Так за чем же дело стало, делай, что можешь и будь, что будет, зеленушка ты глупая.

Шаго-ом-арш, унц-доц.

Между тем я уже достаточно удалился маршевым шагом от наиболее обжитых районов нашей транспортной сети, чтобы можно было понемногу начинать действовать. На всякий случай оглядевшись, нет ли кого поблизости из моих старых друзей-патрульных, я поставил свой Т-робот на автомат, сам же приглушил в кабине обзорные панели, понемногу привыкая к темноте.

Надо же, когда-то любой выход начинался с того, что глаза твои должны были привыкнуть к бездонному провалу окружающего пространства, едва подсвечиваемому мертвенным черенковским свечением. Это сейчас всё залито дежурным светом вдоль трасс и пакгаузов, никто больше на освещении особо не экономит, а в наше время слово «мрак» и слово «выход» были тождественными синонимами.

Сейчас же мне эта темнота нужна была, чтобы суметь сосредоточиться.

Не знаю, в чём причина, но мне для погружения в себя нужна обратная связь, без неё всё происходящее со мной начинало казаться какой-то глупостью, будто я это сам нарочно придумал, детишек пугать, а в реальности всё это не существует и существовать не может.

Если бы не этот до боли знакомый мюонный отсвет стен, если бы не реакция окружающей среды.

Потому кстати я и вынужденно сторонюсь популярных направлений. Не то чтобы так уж велики шансы, что со стороны кто-нибудь заметит. Надо же, какая беда, бредущий по своим делам борт совершенно внезапно начинает едва-едва, буквально на самой грани чувствительности приборов, светиться в мягком рентгене. Мало ли мы такого добра выдели? На планете толком без атмосферы и прикрывающих её магнитных полей в плохой день буквально всё кругом фонит вещами посильнее и поярче.

Нет, это мне самому требуется уединение, чтобы расслышать этот далёкий гул.

Долго же я этому учился, порой казалось, что это я уже потихоньку схожу с ума. Вот скажи кому — если и поверят, то сразу в санчасть пропишут, от греха.

Надо же — силач-следопыт голоса потусторонние слышит, видения видит, регулярно трясётся в падучей, с машинами воображаемыми разговаривает, серой слизью втихую повелевает, а собственный ментор его так боится, что молчком молчит уж два десятка стандартолет к ряду.

Хороший кейс для опытного эскулапа! А вот от выходов мы его покуда отстраняем, чего хорошего он в припадке очередном нам всю рабочую обстановку спортит.

Однако одержимость моя с годами приобретала довольно гротескные формы. Пока в плохой литературе это призракам и демонам разновсяким было положено преследовать несчастного протагониста тяжким взглядом с картин и при помощи из тёмных углов на него выпрыгивания, мне же наоборот, приходилось буквально выкручиваться, прибегая к всяческим ухищрениям, лишь бы заставить оного демона мне всё-таки дать ответ.

Ленивый мне попался демон!

Ну и да, обыкновенно вышеописанные одержимые воочию наблюдали то, чего даже санитары, расположенные для безопасности пациента в одной с ними палате, не видали в упор, да и что, в общем-то, не существовало в реальности вовсе.

Мой случай был куда тяжелее.

Демона, с которым я годами пытался наладить контакт, мог без особых затей воочию наблюдать любой, кому повезло бы хоть раз работать в недрах хиазмы.

Беспросветный «горизонт» моего демона хоть и был чернее нашего неба, но наблюдался, точнее не наблюдался любыми доступными человеку приборами. Там точно что-то было. Нечто, облечённое в форму, иллюзорное, физически ощутимое.

А что мрачноватая выходила картинка, так это ваши проблемы.

И главное упёрся же я рогом. Вынь мне да положь демона. Пускай он со мной тотчас разговаривает!

Стараюсь, верчусь, так и и так к нему подхожу. А тот молчит себе, презирает.

Ух!

Годы у меня ушли на то, чтобы разговорить гиганта, уж триста лет как отшельничающего у себя в пещере.

Подозреваю, главным стимулом для него в итоге стали вовсе не мои стенания, какое ему до них дело было, а шум и гам, что мы там ему со временем устроили.

Спасибо тебе, Дени, за открытие богатств волшебной хиазмы, а теперь уж извини-подвинься, мы тут слегка пошумим. Что? Лучше не шуметь? Белоглазого демона ночи не пугать? А то он нас тут самих понапугает? Так мы не из боязливых!

В общем, в который раз мои предупреждения не стали ни для кого уроком, зато мне в итоге вся эта бурная деятельность по развозу всякого полезного груза на поверхность и далее сыграла на руку в том смысле что демон мне всё-таки понемногу начал отвечать.

То ли окончательно убедился, что спасу ему теперь никакого нет от шумных людишек, то ли и правда поверил, что я единственный тут ему не то чтобы друг, но по крайней мере хоть какой-то помощник.

А помощь ему была ой как нужна, это наш глупенький Дени сразу сообразил, ещё в первый день нашего нечаянного знакомства.

Это мы, люди, тут застряли исключительно по собственному скудоумию и невежеству. Если бы нашим предкам сразу сообразить, куда бечь за подмогой, мы бы уже давно не ползали на своих двоих по толиновым пластам в поисках подаяния, и не с криотектоникой бы боролись, а давно бы вышли во внешний космос и наладили бы связь с домом, как бы далеко он ни был от нас упрятан.

Проблемы демона были куда значительнее.

Он наверняка значился единственным на всю эту планету не утратившим память о событиях катастрофы, и весьма вероятно ему вообще ничего не стоило тотчас расчехлить свою титаническую силовую и рявкнуть на всю Вселенную так, что его бы сразу услышали на другом конце межгалактического войда, в радиоактивных глубинах которого мы все застряли.

Однако по какой-то неведомой мне причине он не то чтобы отказывался — а попросту был неспособен самостоятельно это проделать.

Я много раз пытался возвращать его к этому вопросу, но в ответ получал лишь смутный образ того, кто его здесь оставил, судя по всему, попутно намертво заблокировав ему все внешние эффекторы, через глухую стену этого блока он лишь каким-то невероятным и непостижимым для меня чудом умудрялся со мной общаться, но о том, чтобы ему совершить при этом хоть какое-то существенное физическое действие, и речи быть не могло.

В отличие от меня, следопыта-одиночки, непоседливого почище любого зеленушки.

Так что в какой-то момент мы нашли общий язык в том смысле что я его старался поменьше грузить бессмысленными философскими вопросами, а он мне давал практические советы на каждый день.

Лады, меньше воспоминаний, больше дела.

Мои глаза уже настолько привыкли к полумраку кабины, что начали различать знакомое мертвенное черенковское мерцание.

Сначала частое, случайное, ангармоничное — как будто это отдельные высокоэнергетические кванты били прямо мне в сетчатку — оно постепенно успокаивалось, набирало амплитуду, начинало как будто глубоко дышать в такт с моим биологическим дыханием.

Есть контакт.

Начиналось всё всегда как будто очень издалека — белым шумом фонового микроволнового излучения, влажным чавканьем этанового потока, едва структурированным хрустом проминаемого кем-то толинового наста. Но шаги эти понемногу приближались, пока не начинали греметь так, что у меня кабина ходуном ходила. Во всяком случае, так это субъективно ощущалось, несмотря на то, что приборы показывали — мой Т-робот продолжал двигаться с маршевым топотом, а не стоял на месте, и траектория любого нагоняющего меня объекта должна была при подобной динамике звучать как угодно, только не равномерно надвигающейся поступью.

Впрочем, к этому фокусу я уже давно привык. Но всё никак не привыкну к другому.

На ложементе второго пилота рядом со мной начала фокусироваться та самая первобытная тьма, которую не забудет любой, кто побывал в самом сердце хиазмы.

Впрочем, удивительной была даже не сама эта тень, а то, как реагировала на неё автоматика.

Ложемент тут же послушно деформировался, эрвэ-панели вокруг переконфигурировались, а в тактическом пространстве появились активные каналы управления. Второй пилот занял своё место, добро пожаловать на борт!

При этом сама эта тень, в отличие от своего двухкилометрового собрата, отнюдь не казалась ни с какого из возможных ракурсом хоть сколько-нибудь человекообразной. Просто аморфный бесформенный сгусток жидкого мрака. Немного рябящий, неустойчивый комок чёрной слизи. Такой, знаете, инвертированный ихор.

— Мы готовы к реализации наших планов?

Ответ как обычно последовал не сразу. Общение голосом моему карманному демону и правда давалось нелегко, а потому он предпочитал коммуницировать иначе.

— Допрыгаешься ты однажды.

Голос ментора звучал излишне сухо даже для старой железяки. По моим давним воспоминаниям ещё до того как ржавое ведро окончательно на меня разобиделось, навсегда замолчав, в интонациях его угадывалось куда больше жизни и куда меньше разочарования в своём неразумном зеленушке, то есть во мне.

То есть, разумеется, ментор мой любил поныть и посокрушаться, но вот этой непередаваемой интонации совершенного, исчерпывающего неприятия моей персоны я с его стороны не помню.

Этот же голос буквально дышал мне в ухо мокрым прокисшим перегаром заброшенной вентиляционной системы, как бы поминутно тыкая меня носом — дурак ты, Дени, дураком и помрёшь. Увлекательный способ подбодрить собеседника и склонить того к взаимовыгодному сотрудничеству. Оно и верно, к сотрудничеству тут обыкновенно склонял его я.

Что же касается всех этих вздохов и скрежета зубовного, то я давно уже привык воспринимать это всё как театр масок из учебных виртреалов. Демон надевал речевой контур моего несчастного ментора себе на руку, как тряпочную перчатку, и начинал там кукловодить в меру способностей. При этом характер говоруна становился с каждым эпизодом драмы только желчней и невыносимее. Впрочем, я давно уже привык к подобному поношению.

— Как будто это изначально не твой план и ты ничуть не соглашался в подобном участвовать.

— План — мой, не спорю. Но поскольку он именно что мой, я продолжаю упорно недоумевать по поводу того, в курсе ли ты, Дени, во что ты в итоге ввязался, да ещё и все свои несчастные трибы туда против всякой воли потащил.

Снова-здорово. Осталось только головой отрицательно покачать. Мы это уже неоднократно проходили, и чего его несёт начинать сначала.

— Быть может, ты мне просто забыл объяснить, что с этим планом не так? А то стращать мы все горазды, а с объяснениями внятными что-то совсем кисло выходит. Мы что, подвергаем моих людей какой-то физической угрозе? В процессе, я не знаю, толины воспылают, хляби разверзнутся и лягухи мороженые с небес наземь полетят?

— Ничего подобного! Всё-таки маловато у тебя, сынок, воображения.

— Тогда в чём проблема?

— Ты готов поставить своих людей перед не иллюзорной перспективой разом лишиться собственного дома?

— Это как это?

— Вы живёте здесь всю свою жизнь, вы привыкли действовать своим чередом и отдельным порядком, ваш мир — велик и страшен, вы его покоряете каждый день, как покоряли в своё время террианские мореплаватели недоступные полюса, необитаемые острова и таинственные континенты.

— Мы — народ-первооткрыватель, я уже понял, — нетерпеливо перебил я велеречивую железку.

— Ради света, ничего ты не понял! Ты думаешь только о том, что вы приобретёте, если сегодняшний план нам удастся привести в исполнение, но ты понятия не имеешь, что вами будет навеки утрачено.

— И что же?

— Представь себе, там, снаружи, вас ждёт не две с половиной сотни жалких стандартолет бурной, хотя и совершенно местечковой истории. Вы моментально погрузитесь в тысячелетия чужой культуры, знакомой вам теперь исключительно по красивым картинкам учебных виртреалов. А на месте сотен и тысяч людей, каждого из которых вы знаете чуть ли не в лицо, вам придётся влиться в триллионное море только ныне живущих людей, не говоря уже о представителях иных цивилизаций, не все из которых к вам будут хоть сколько-нибудь дружелюбны.

— Ты намекаешь на причину катастрофы?

— Я понятия не имею о причинах катастрофы, я тебе уже говорил, я был её свидетелем, но никак не активным её участником. И не перебивай меня!

Молчу-молчу, чего все такие нервные?!

— Я повторяю тебе — если мой план сработает, то вы навсегда потеряете этот мир.

А вот это уже что-то новенькое.

— Ты де сам сказал, нам ничего не грозит. Даже если мы сплошь облажаемся и у нас ничего не выйдет, но в особенности если всё пойдёт как запланировано, то никто из наших триб, кроме, может быть, меня, не должен в процессе или результате пострадать. Так? Или я что-то упустил в твоих рассуждениях?

— Всё верно, именно так и будет при любом исходе.

— Так в чём же дело, не понимаю, — совершенно искренне развёл руками я.

— Тебе не приходило в голову, что этот мир вашим трибам никогда и не принадлежал?

— Да как бы мы никогда и не претендовали…

— На это не надо претендовать! Это само собой разумеющийся факт, право рождения, вы просто никогда не думали, что может быть иначе.

— Иначе это как?

— Эта планета до всякой катастрофы, будучи живым миром, автоматически обладала правом на самоуправление, но никогда им не пользовалась, потому что ты сам погляди вокруг, разве здесь вообще может существовать полноценная, самостоятельная человеческая колония? Вся химия и физика этого мира изначально кричат — эта планета непригодна для человека!

— Но человек здесь отчего-то поселился!

— Не «отчего-то», а «ради чего-то». Этот мир изначально был задуман как гигантский планетарный исследовательский комплекс, а за одно — военная база, человеческий форпост на краю чужой галактики.

— То есть, ты намекаешь, что нас попросят подвинуться.

— Это очень мягко сказано.

— Ну и что с того! — неожиданно для себя вспылил я. — Что за целеполагание вообще такое, сидеть на ледяном осколке былой роскоши в гордом одиночестве и изображать из себя царя горы! Вот ума-то для этого нужно.

— Ты полагаешь, консультативный совет исходит именно из этой интенции в собственных решениях?

— Нет, — помотал тупой башкой я, — они заботятся о том, чтобы завтра нам было что есть, где жить и на чём перемещаться. Но вспомни, где бы мы были до сих пор, если бы я с Мариссой и в первую очередь инструктор Ноа следовали той же логике! Мы бы до сих ползали вокруг дюжины мёртвых пилонов и подбирали по мелочи, что плохо лежит. То, чего мы достигли за прошедшие полсотни стандартолет — плод в первую очередь нахальства, упёртости и рискованных поступков конкретных людей, а не разумных сомнений очередного старшого в цели того или иного выхода.

— Мне кажется, ты не понимаешь, насколько велик на самом деле риск, когда вспоминаешь собственные поступки, пускай и вполне по итогу успешные, но и весьма рискованные. Однако вы с Мариссой, инструкторами Ноа и Бейлем, другими участниками вашего горе-заговора — рисковали исключительно собой, своими жизнями, собственными судьбами. Но сегодня тебе придётся рискнуть куда большим — дальнейшей судьбой целой планеты.

— Но ты же сам сказал — никакими новыми катастрофами нам этот план не грозит.

— И могу это снова подтвердить!

— Но мы буквально сумели пережить настоящую катастрофу, так чего же нам, в таком случае, бояться? Звучит так, будто сам факт возвращения нашего мира в человеческую цивилизацию выглядит как угроза, и непременно станет началом будущей череды наших несчастий.

— В каком-то смысле, так и есть. Но увы мне, способности этого ментора облекать семантические конструкции в человеческую речь не позволяют, видимо, наглядно эту мысль до тебя донести.

Да вот-те нате, всплеснул я руками с досады.

А ещё, если меня память не подводит, демон впервые поименовал моего ментора в третьем лице, видать, очень уж старался подчинить его речевой аппарат своей воле.

— А ты знаешь, давай я всё-таки попробую.

И тут же, без лишних слов, меня с головой накрыла знакомая беспросветная темнота. В которой, однако, в отдалении всё-таки белело что-то далёкое, едва различимое.

По знакомому рисунку относительного расположения трёх неуверенных светящихся точек. Северная констелляция. Только в отличие от привычных далёких квазизвёздных объектов, эти не скользили мимо меня статичным плоскопараллельным рисунком, а как будто надвигались, увеличиваясь понемногу в размерах и постепенно сближаясь.

И по мере того как точки становились ярче, становилось понятно, что никакие, конечно, это не точки, это были три совершенно человеческие фигуры — нечто среднее между холодными статуями из белого камня и вполне живыми гуманоидными телами, вольно раскинувшимися в пустоте ноги-руки врозь, не вполне понятно как, но продолжающими там дышать.

А ещё все три фигуры в процессе своих эволюций внимательно смотрели на меня и только на меня, понемногу проворачивая в моём направлении глаза и шеи.

Мне разом стало не по себе, настолько пристальным был тот взгляд.

Не строгим, не грозным, не властным. Тем троим от меня ничего не было нужно. Но этот настойчиво-следящий выжидательный взгляд — от него у меня по коже начинала бежать щекочущая волна озноба.

В какой-то момент я запоздало сообразил, что три светлых фигуры сопровождала четвёртая — едва заметная, сокрытая на фоне беззвёздной черноты, но всё равно при желании различимая — она как будто завершала светлый треугольник четвёртой, недостающей точкой правильного параллелограмма. Такова была её роль подле светлого триумвирата.

Три человекоподобных фигуры тоже каждая играли в этом неспешном движении отдельную роль.

Одна как будто непрерывно строила планы поверх планов, мысленно пересчитывая невидимые чётки чужих жизней.

Вторая словно о результатах всех этих расчётов знала заранее, и потому лишь молча скорбела о неизбежных потерях на пути к недостижимому будущему.

Третья же выглядела самой юной и мятущейся из троих, но увы, она как будто заранее была связана первым и вторым по рукам и ногам незримыми путами долженствования.

И наконец четвёртая, тёмная фигура, в которой я легко узнал своего демона, была призвана лишь бесславно вторить основной троице констелляции, поскольку не обладала даже призрачным подобием собственной воли помимо той, что была продиктована ей извне.

Впрочем, меня в этой картине беспокоил не демон, с его сумрачной фигурой я с годами свыкся, начав его воспринимать с какого-то момента как просто ещё один элемент естественной среды своего мира, как очередной ледопад или криовулкан, только антропоморфный.

А вот эти трое мне были покуда в новинку. И взгляд их пристальный будоражил меня всё сильнее, по мере того как до меня доходили всё новые детали надвигающихся на меня фигур.

Жутковатое это сочетание — совершенной отстранённости и при этом пристального сосредоточения на моей скромной персоне — мне никак не удавалось внятно интерпретировать. Чего от меня хотят (если они вообще чего-то хотят!) три надвигающихся вершителя чужих судеб, я, разумеется, знать не знал, и понимать не мог в принципе, но должна же скрываться какая-то цель за этими тремя парами бездонных глаз!

Как будто от меня чего-то ждали, при этом совершенно неважно чего, любое моё действие или бездействие было бы тотчас замысловатым образом интерпретировано, досконально препарировано и строжайше поставлено мне на вид с занесением в бортовой журнал. Эти трое были способны любой поворот событий обернуть себе на пользу, вновь и вновь подтверждая собственную правоту и неизменность собственных планов. Они не собирались мной управлять, насильно внушая мне какие бы то ни было суждения или целеполагания, им хватало того, что я, зеленушка, по глупости своей измысливал сам. Они обладали удивительной способностью любое событие человеческой истории оборачивать так, будто изначально ничего иного и не планировалось.

Мне вдруг сделалось жутко, передо мной плыли не три человекоподобных фигуры, на меня надвигалась непреодолимая стена, единожды попав в ловушку которой у тебя отныне был один только путь — далеко-далеко, в дальние края, такие далёкие, что отсюда мне было и не разглядеть, и одновременным образом невероятно близко, как будто то, к чему эти трое вели человечество, изначально уже было здесь, вокруг нас, только протяни руку.

Я и протянул, корчась при этом от страха.

И тут же, словно вторя моему неосознанному движению, небесная механика вращения надвигающейся на меня констелляции разом ускорилась, эти трое будто против всех законов релятивизма в тысячах световых лет от меня тотчас почувствовали мою слабину, разом рванувшись в мою сторону, надвигаясь, заполоняя собой всё пространство, отгораживая меня от черноты непроглядной ночи.

Только теперь я осознал, насколько эти трое были огромны, чудовищно велики.

Двухкилометровая туша моего демона на их фоне плыла едва заметной пылинкой в море заливающего всё вокруг меня потустороннего света.

Эти же трое как будто были способны заслонять собой звёздные системы, да что там системы — целые галактики, если бы захотели, если бы эта ерунда была бы им интересна.

Но сейчас, о да, сейчас в поле их зрения, в фокусе их интереса оказался единственный безумный зеленушка, которого не то что растоптать — на атомы распылить для них стало бы делом одного лишь движения мысли.

Очнулся я весь мокрый — холодный липкий пот ручьями тёк мне за шиворот кабинсьюта, так что встроенные системы климатизации свистели на повышенных оборотах, отчаянно подводя воздушную смесь. Да уж, горазд меня мой демон стращать. Только зря старался. Все эти ужасы ничегошеньки не меняли.

У меня был к демону один только вопрос, и я очень надеялся, что речевых центров ментора хватит, чтобы на него доступно ответить.

— И что же, тебя эти трое ничуть не пугают?

— Что ты имеешь в виду?

Ну, начинается.

— Я имею в виду именно то, что спросил, только не начинай увиливать, это простой вопрос, для ответа на него не требуется пускаться в сложные философствования. Они тебя не пугают?

— Я не могу испытывать страх в обычном человеческом смысле. Эмоции, свойственные биологическим существам, мне не присущи.

— Но наверняка вполне присущи их машинные аналоги. Скажем, интенсивный сигнал, который блокирует выполнение рутинных процессов и принудительно переключает базовые системы на режим поиск источника опасности. Глядя на них, ты чувствуешь нечто подобное?

— Нет, я не считаю их ни источником опасности, ни признаком приближения подобной опасности извне. Они для меня представляются ультимативным каналом внешней воли, без которой я не полноценен и не могу эффективно действовать.

Как и все мы, только эти трое — у каждого свои.

Впрочем, мне было достаточно и этого ответа.

— В таком случае, я всё-таки готов рискнуть. По сути, ты мне показал сейчас лишь тот простой факт, что наша жизнь зависит не только от нашей воли. Тоже мне чудо чудное! Да прямо сейчас моя жизнь зависит от чего угодно — от банальной гравитации по структуру толинов у этого Т-робота под ногами, и что? Я понял так, что стоит нам сунуть свой нос за пределы войда, как нам тут же найдут тёплое местечко в чужих планах и фигушки нам уже получится вольными следопытами бродить по ледяным просторам постоянно трясущейся под ногами гляциологии. Не могу сказать, что не буду скучать по прежним денькам, но и оставаться здесь навсегда мы себе позволить точно не можем.

— Звучит так, будто ты себе не оставил иного выхода.

— Не я, точнее, не только я себе не оставил себе иного выхода. Ты же сам сказал — чем больше мы тянем, нем меньше у нас шансов.

— Я тебе говорил исключительно про тот способ, который мне известен. И сколько лет с такой активной тектоникой просуществуют те старые хранилища и тоннели, ведущие к ним, я не могу тебе предсказать, даже если сделаюсь вдруг куда более функциональным. Может быть — день, может — ещё сотню стандартолет. Но у вас, людей, всегда есть другой выход. Восстанавливайте производство, развивайте инженерию, воссоздайте орбитальный лифт, начините заново строить орбитальные фазовые наковальни, постройте свой космический флот, начните накапливать энергию, чтобы зажечь новое ядро излучателя. И тогда уже возвращайтесь — на равных, как часть космической семьи человеческих колоний.

— И это нам поможет? Те трое нас оставят в покое?

— Ни в коей мере.

Великолепно.

— И сколько же у нас всё это великолепное саморазвитие с текущего низкого старта в итоге займёт?

— Хуже всего с энергией. У вас нет светила, чтобы замкнуть на него якоря накопителей. Придётся собирать по мелочи потоки галактического ветра. Где-то за пять-шесть сотен стандартолет экономного потребления, и вы накопите на отправку сигнала домой.

Я машинально присвистнул.

— Это сколько же там энергии надо? В понятных мне единицах.

— Не так уж много — порядка ста петаджоулей на килограмм уводимой на прыжок массы автоматического бакена.

Вот уж да. Начать и кончить.

— То есть альтернативу, которую ты мне предлагаешь, следует читать так — потрудитесь-ка ещё полтысячелетия, после чего, даже если вам поведёт и вы в итоге справитесь со своей непосильной ношей, вас всё равно закатают по ноздри в реголит чужих планов?

— Если повезёт, да.

— Это ерунда какая-то, а никакая не «альтернатива»!

— Это не мне решать. Но на твоём месте я бы выгрузил весь дамп доступной тебе информации консультативному совету и пускай он себе консультируется.

— Пока время не будет окончательно упущено?

— Возможно, и так. А может быть и нет. Но уж точно не стоит, на мой взгляд, в подобных судьбоносных вещах решать всё самому, да ещё и опираясь на такие сомнительные источники, как белоглазый демон ночи, чьи намерения не ясны, а достоверность слов ничем не подтверждена.

Забавно. С кем я, в конце концов, говорю, со своим обидчивым ментором, или с тем самым демоном из недр хиазмы?

— Впрочем, решать в любом случае тебе, я вмешиваться и противоречить не стану. Есть только один аргумент принимать решение побыстрее, помимо проблем с растущей тектоникой.

— Это какой же, — встрепенулся я. Ненавижу сюрпризы.

— Твои люди с каждым днём всё активнее работают на площадках в недрах аналеммы. И я боюсь, что если мы затянем, я уже не смогу гарантировать безопасность персонала во время старта. Слишком много неизвестных.

— То есть сейчас я рискую исключительно собой и Мариссой, а если так дальше пойдёт, то без очистки хиазмы от посторонних со стороны консультативного совета мы рискуем спалить там ещё попутно кучу народа? Прелестно!

— Не рискуете, если попросту откажетесь от собственных планов.

— Я не понимаю тебя, а как же ты, ты же сам хотел отсюда побыстрее улететь!

— Мои желания неважны, когда речь идёт о человеческих судьбах.

Ясно. Он надо мной издевается.

Но ничего, мне не привыкать.

— Ты знаешь, я всё-таки оставлю наши сегодняшние планы в силе. Во всяком случае, как я понял, даже если мы справимся, у меня в любой момент будет возможность переиграть их, и остановиться на промежуточной точке.

— Несомненно. Во всяком случае, пока всё выглядит именно так.

Ненавижу его! И его нескончаемые оговорки!

— «Пока»? В каком смысле — пока?! В процессе что-то может измениться?

— Разумеется. Любое действие неминуемо порождает последствия, в особенности, когда речь заходит о таком сложном объекте, как человеческое сообщество. Ты знал, что для его моделирования требуется больше ресурсов, чем для построения детальной модели целой галактики?

За что мне все эти мучения! Вот что я такого сделал, чтобы заполучить себе этот геморрой в заднице? Ах, ну да, я сам к нему в пещеру полез, и буквально силой вынудил его с собой разговаривать.

А вот думать сперва головой надо было!

Ладно уж, вдохнули, выдохнули, успокоились. Ничего внятного я тут в дороге, по всему видать, уже не надумаю. А значит, пора этот балаган прекращать.

— Очень познавательно, спасибо за информацию. Но на этот раз сеанс связи мы заканчиваем. Наш план остаётся в силе, когда следующий контакт?

И ни слова в ответ. Иногда этот демон начинает воспринимать мои слова слишком буквально. Ну и ладно.

Я некоторое время продолжал наблюдать, как постепенно спадает вокруг черенковское мерцание, и только тут сообразил: может так случиться, что это был наш с ним последний разговор. Такие дела.

Ладно уж, хватит мрачных мыслей. Что бы там за сюрпризы ни приготовил этот выход, нам, зеленушкам, пристало принимать их как должное. Делай своё дело, раз уж решился, и прекращай ныть. Нытиков в нашей трибе за порог не пускают!

Отключая автопилот? я машинально прибавил Т-роботу прыти. Тайминги у нас были сегодня расписаны поминутно, нужно их строго выдерживать, а впереди у меня было ещё как минимум три часа бодрого хода вдоль мощёных нфазными плитами трасс.

Задрав башку, я некоторое время высматривал в небе острые точки спутниковой группировки. Следят, сатрапы. Правильно делают, и пусть себе дальше следят. Как там старшой сказал, «веду тебя по курсу», вот и веди. Так задумано. Сегодня мне выделена в нашем дуэте роль отвлекающего элемента в номере завзятого фокусника, пока всё самое интересное происходит совсем в другом месте. Да, Марисса?

Марисса, разумеется, помалкивала, соблюдая тишину и конспирацию. С разговорами у нас на сегодня и правда покончено. Во всяком случае, между собой.

Другое дело — местный патруль. Скоренько оглянувшись на спутниковую карту, я нашёл на тактике бортовой номер номер ближайших соседей, сегодня мы с вами сыграем в игру, чур потом не обижаться. Хотя, если подумать, я бы, пожалуй, на их месте смертельно обиделся.

«Двести пятые, здесь три-шестой, вы это тоже чувствуете?»

Судя по паузе, с которой они ответили, ребяткам хватило ума позвать на связь старшого, видимо, этих по поводу меня тоже подтвердили. Вот и славно, меня это вполне устраивало.

«Три-шестой, на связи двести пятые, а поконкретнее?»

«Трясёт тут, подтвердите тектонику».

Голос у меня при этом что называется тактический — спокойный такой, безынтонационный, таким голосом впору с того света вещать.

«Негатив, три-шестой, тектонику не подтверждаем».

«Держите в курсе, если ситуация изменится. Возможно, это местная гляциология шалит. Но амплитуда колебаний пока что только растёт».

Снова пауза на совещания с пультовой старшого. Ну что там вам, ещё не надоело за большого дядю цепляться?

«Получил координаты, выдвигаемся на точку, взглянем, что там за гляциология».

Я в ответ только плечами пожал. Ваша работа — делайте её, как знаете. Мне-то чего. Наше дело сообщить об аномалии, а там уж вы сами.

«Двигаюсь пока прежним маршрутом, если хотите, могу вас подождать, пока вы меня нагоните».

«Негатив, три-шестой, у нас хватает хода, догоним сами».

Сами так сами.

«Апро, двести пятые, манёвр сближения понятен, конец связи».

Дорого бы я дал, чтобы узнать, что у них там сейчас за переговоры. Хотя, догадаться на самом деле несложно — решают, что я задумал посреди ничего, и не стоит ли ко мне на перехват отправить ещё пару машин, для достоверности так сказать.

Впрочем, пока что старшой решил не мудрить, и ограничился единственным патрулём. Но наверняка там за кадром уже начались какие-то невидимые мне пока тактические перестроения в тылах. Вот и славно, вот и замечательно. А ты, Дени, пока что изображай восторг от прогулки по свежим толинам, да поменьше крути башкой, не надо перебарщивать, привлекая к себе слишком уж много внимания.

Любопытно другое. Вокруг меня и правда трясло. Одно дело — план, другое дело — вот такое неожиданно вещественное его воплощение.

Видимо, это демон мой трепыхается. Всё-таки никогда я его интенций и самое главное реальных возможностей не понимал. Чёрная дыра в образе двухкилометровой антропоморфной фигуры — не самый удобный предмет изучения. Машина эта — если это и правда была всего-лишь машина — оставалась для меня глубочайшей загадкой среди всего, что я хотя бы однажды встречал в этой промёрзшей насквозь вселенной. А теперь уже и поздновато заниматься пустыми измышлениями — теперь мне остаётся только следовать плану.

Хотя, тьма подери, и правда трясёт!

Повинуясь стремительно краснеющим индикаторам, я всё-таки прибрал ход и переключился с рыси на марш — дробный рокот опор, доносившийся из глубин моей машины, тут же сменилось тяжким уханьем. Ничего, пока идём по плитам, так даже лучше.

«Двести пятые, здесь три-шестой, трясёт всё сильнее, снижаю скорость. Вы там точно ничего не чувствуете?»

«Негатив, три-шестой, скоро будем на месте».

Эх, вы, молодёжь, я помню времена, когда в случае тектонической опасности инструкции гласили не то чтобы продолжение движения, они строго наказывали «занять устойчивую позицию и закрепить машину на месте доступными средствами». А эти ишь, скачут, будто вообще никакой опасности не чувствуют. Впрочем, это ж патруль, ребята там сплошь бедовые и рисковые.

Тряска у меня по ногами между тем и не думала прекращаться, достигнув шести баллов и понемногу продолжая расти.

Странное это дело, сколько уже вокруг трясёт, минут десять суммарно? Для гляциологии слишком сильно, для тектоники слишком долго. В последнем случае и пара минут — уже довольно неприятная история. И почему эту штуку не чувствуют те самые патрульные? Или говорят, что не чувствуют.

Вот уж я совсем заговариваюсь со своими секретными планами. Кому вообще в голову придёт вот так во время выхода походя врать, даже если бы в этом был какой-то смысл?

Да тебе же самому и придёт. Гляди, какой моралист выискался!

Между тем амплитуда толчков понемногу росла, и главное приобретала какие-то нездоровые паттерны, каждое колебание реголита подо мной отдавалось мне в позвоночник резким пинком, как будто я не возлежал сейчас на комфортном ложементе, а на двух ножных опорах в видавшем виды «защитнике» ковылял сейчас там, за бортом.

Пора останавливаться.

«Двести пятые, здесь три-шестой, аварийная остановка, будьте осторожнее на подходе».

Мне это всё решительно разонравилось.

Даже отсюда, с высоты в полторы сотни метров, можно было различить, как ходят ходуном продолженные вдоль трассы нфазные плиты, так что на стыках снежная пыль фонтанами вздымается.

Я проводил их елозящую кладку вдаль взглядом и тут же со всех сил дал по тормозам.

Последние полсотни метров Т-робот замедлялся буквально юзом, отчаянно скребя нфаз опорами.

Всё, приехали. Отсюда и до самого горизонта трасса теперь превратилась во вздыбленный бурелом как попало внахлёст валяющихся плит. Вот тебе и гляциология.

«Двести пятые, здесь три-шестой, трасса впереди разрушена».

«Три-шестой, ждём оптического подтверждения аномалии с орбиты. Детальнее, какого рода ущерб нанесён трассе?»

Вот ведь бюрократию развели, зеленушки! Подтверждения с орбиты они ждут.

Плиты впереди меня, насколько хватало видимости, ходили ходуном, наезжая друг на друга и складываясь в симпатичные стопки. От зараза!

«Передаю картинку, ущерб тотальный, трасса непригодна к использованию. Сообщите всем ближайшим бортам, продолжается сотряс. Принимаю решение возвращаться обратным ходом».

А у самого только и мысли забегали — план по угрозой, надо срочно возвращаться, прокладывать другой маршрут в обход аномалии, пока время не начало играть против меня.

Если у меня вообще получится возвращаться.

К моему немалому удивлению, уже и плита у меня под опорами начала трястись и подпрыгивать на месте. Быстрый кивок себе через плечо — позади меня уже творилось то же самое. Ещё пара секунд и, если тектоника не успокоится, я останусь без твёрдого покрытия под опорами. Реголит по обоим бортам от рассыпающейся на глазах трассы превращался в зыбучую трясину, пляшущую и исходящую ледяной пылью.

«Три-шестой, рекомендуем оставаться на месте, выдвигаемся на помощь».

Куда вы там выдвигаетесь, полоумные!

«Двести пятые, негатив, повторяю, негатив, отбой спасательной операции, стоп-машина, аномалия продолжает распространяться, меня по-прежнему трясёт, центральная, здесь три-шестой, немедленно отзовите двести пятых! Вы там все рехнулись что ли?»

Последнюю реплику, впрочем, я произнёс уже просто вслух, отпустив сенсор активации связи. До старшого, в отличие от патрульных, должно дойти и без лишних инвектив.

Вот только мне с этой всей «аномалией» чего поделать предлагаете?

Прямо мне двигаться некуда, обратного хода тоже в ближайшее время не предвидится, тогда что?

Очередным толчком меня подбросило на ложементе так, что рёбра заскрипели.

Прелестно. Сейчас мне только завалиться не хватало.

Машинально подтянув потуже крепёж кабинсьюта, я вынужденно отдал приказ машине срочно парковаться.

Т-робот в динамике невероятно устойчив, но вот так стоя на месте гасить каждый новый толчок одними гиродинами — можно запросто их перегрузить, а там начнётся совсем уже неприятная история. Сто восемьдесят погонных метров это вам не шутки.

Пока моя машина складывалась, я продолжал одним ухом механически прислушиваться к ругне в тактическом канале, а вторым — к тяжкому хрусту, доносившемуся до меня снаружи. Должно быть, это рвались под напором стихии уже базальные толиновые пласты под поверхностью.

Идущая волной гляциология начинала под воздействием тектоники расслаиваться, снимая возникающие повсеместно тангенциальные напряжения.

«Здесь двести пятые. Визуально подтверждаю аномалию, помощь три-шестому без антиграва оказать не смогу, отхожу на безопасную точку».

Вот и молодец. Первая разумная мысль за сегодня.

«Здесь три-шестой, я в порядке, машина запаркована, жду окончания тектонических колебаний».

Старшой там что-то в ответ пробубнил невнятное, но я даже не стал переспрашивать.

В запаркованной позиции мой Т-робот привычно сократил свой рост до шестидесяти метров и стал куда устойчивее, во всяком случае, меня больше не швыряло по сторонам. Или это уже треклятая тряска угомонилась? Сколько подобное безобразие вообще может длиться?

А насчёт антиграва да, мне бы он сейчас сильно пригодился. Если бы я ещё мог себе позволить его светить перед разными любопытными зеленушками.

К слову о любопытных зеленушках.

Патрульная машина отходила слишком медленно, словно её пилоты продолжали надеяться, что стихия наконец притихнет в ближайшие секунды. Еле позли, полудурочные.

«Двести пятые, чего вы тянете, полный ход, я сказал!»

Но они уже не успевали, даже если бы им был не побоку мой запоздалый приказ.

Волна вздыбливаемых плит быстро нагнала их и как будто разом захлестнула собой — раз, и Т-робот обрушился ничком в бурлящий реголит.

«Двести пятые, приём!»

Молчание было мне ответом.

Выждав ещё бесконечные несколько секунд, я повторил вызов:

«Двести пятые, здесь три-шестой, как меня слышно?»

Ничего. Будем надеяться, что только связь нарушена. Но такое падение это вам не шутки.

«Центральная, у вас сохранился контракт с двести пятыми?»

«Негатив, мы работаем над этим».

Читай это как «отвали, не до тебя сейчас». Ну отвали так отвали.

Только теперь, отвлекаясь от развернувшейся у меня за кормой драмы, я задумался о собственном положении. Застрял я тут теперь конкретно, даже если тектоника всё-таки прекратится в самое ближайшее время, а верить в это с каждой секундой оставалось всё меньше оснований. Что-то сегодня неладное творилось с этой планетой.

Как назло.

Или же это вовсе не совпадение? Слишком уж неудачное стечение обстоятельств — место и время было выбрано идеально, чтобы меня если не остановить, то драматически задержать.

И главное положение какое у меня — запаркованный Т-робот своей согнутой позой всё больше напоминал уменьшенную копию моего демона. Тот точно так же как будто выжидал, когда сможет, наконец, разогнуться и начать действовать. Как бы мне тут тоже на три сотни лет теперь не застрять.

Задрав вверх башку, я машинально отыскал там точку пролетающего надо мной спутника.

Эй ты там, наверху. Ты же следишь сейчас, неправда ли? Настала пора совершить какие-никакие действия, а не то наш план так скоро прекратится в пустое место, да и я вместе с ним.

Не нравится мне то, как ходит подо мной ходуном плита. Спасибо хотя бы за то, что по этим плитам регулярно передвижная фазовая наковальня елозит туда-сюда, только ихорного потока мне здесь не хватало до полного счастья. Т-робот, конечно, это вам не «защитник» крохотный, однако и на нём барахтаться в свехтекучем флюиде радостного мало. Тут как бы судьбу бедолаг-патрульных не повторить, чего хорошего.

Ладно, не будем больше зазря гневить судьбу, пора мне расчехлять антиграв. Рановато, конечно, этот сюрприз я планировал доставать, как фокусник из шляпы, куда позднее, но что-то уже становится не до точного следования первоначальным расчётам, как бы без головы не остаться.

Что ж ты со мной делаешь, стихия неугомонная!

Плюнув на всякую конспирацию, я дал команду подать полную мощность на внешний обвес. Эта штука вообще-то до поры выглядит на наших машинах довольно невыразительно. Ну ящик и ящик, со стандартным гнездом закрепления, нфазный ребристый контейнер, располагаемый обыкновенно сзади пониже спины, максимально близко к центру тяжести машины. Пока не активируешь, никто и не подумает, что на тебя подобная редкость прицеплена. За всё время наших кладоискательств боксов для хранения генераторов гравитационного поля нами было найдено едва ли с полдюжины. Вот бы консультационному совету не понравилось, если бы там узнали, что Дени удалось втихаря упереть такую полезную штуку.

Ну, теперь точно узнают.

Под звучный грохот и тряску окружающей действительности я, сощурясь, стоически наблюдал, как тот самый контейнер начинает понемногу заволакивать знакомым голубым свечением, только это был не обыкновенно мертвенный черенковский свет, а густая, пламенеющая плазма — энергии уплотняющегося физического вакуума по мере насыщения поля генератора становилось достаточно, чтобы начинал работать динамический эффект Каземира и сопутствующий ему эффект Швингера, порождающие и сразу разрывающие виртуальные электро-позитронные пары, создавая вот такое красивое гало из рябящих клиньев фазового перехода. Во всяком случае, так мне объясняли это специалисты. Но у этой красоты была своя цена — если бы не нфазный корпус Т-робота, меня бы уже прожарило насквозь.

Вот и не будем гневить старушку-судьбу, моё хвалёное везение нам сегодня мне ещё пригодится. А значит надо быстренько компенсировать свою немалую силу тяжести и и выбираться отсюда скорее подобру-поздорову.

О, надо же, уже заметили.

Крик в тактическом канале поднялся такой, что начал уже меня самого немного нервировать. Ну вас, плюнул я, и решительно отключился. Пусть думают об мне, что хотят. Сейчас в любом случае не время для выяснений.

Опоры трясутся, плиты под ними ходят ходуном, даже пребывая в коленопреклонённой, подобному одному там хиазменному сидельцу, позе моя машина едва держалась, чтобы не завалиться набок.

Фонтаны испаряющейся на лету криогенной пыли взмывали вокруг меня на полсотни метров высоты, атмосфера стремительно насыщалась продуктами сухой возгонки.

Ну же, давай, выгребай отсюда, пока плиты не начали окончательно уходить под зыбучий реголит, а корпус Т-робота вне плазменного кокона антиграва не принялся покрываться ледяным панцирем. Лишние тонно-силы сверх норматива мне сейчас совсем ни к чему.

И машинка начала понемногу выгребать, в точности повторяя поведение на полевых испытаниях. По мере насыщения поля энергией носимого накопителя, мой Т-робот словно какай-то незримой силой ухватило и поволокло за шиворот, стремительно разгружая ножные опоры. Главное теперь не пойти враскачку. Худшая ошибка неопытного пилота — пытаться подстроиться под естественные колебания многотонного маятника. Поймаешь сдуру резонанс — а гасить его чем? То-то же.

Вот так, понемногу, остороженько, развернуться во весь немалый рост, повиснуть всей чудовищной массой, понемногу удлиняя тем самым рычаг между точкой опоры и центром масс.

Эй, куда, не так быстро!

Плита подо мной как-то сразу, резко, одним рывком ушла из-под меня, так что ножные опоры принялись бесполезно болтаться в пустоте, не достигая дна.

Рановато, максимальная мощность ещё не достигнута.

Осторожно покосившись вниз, где ещё пару мгновений назад беспокойно отплясывала беспокойная плита покрытия, я к собственному изумлению обнаружил там лишь тёмный провал, ведущий в никуда.

Непроглядное ничто осталось не месте простирающегося во все стороны, насколько хватало глаз, кондового розовато-серого реголита, лишь для порядка прикрытого примитивными нфазными плитами. Теперь вся эта бурлящая каша, будто сговорившись, решила вдруг, что с неё хватит, она слишком хрупка для этого жестокого мира, разом устремившись вниз неудержимым криокластическим потоком. Во всяком случае, ничто материальное его больше не удерживало от сокрушительного падения.

Как, впрочем, и меня самого.

Я был прав, расчётную мощность антиграв ещё не набрал, так что вся машина теперь радостно сыпалась вниз, догоняя ушедшую из-под опор криосферу.

Край толиновой воронки тёмным крылом промелькнул мимо меня и пропал с концами.

Я же мысленно приготовился к термоядерной детонации при неизбежно ожидающем меня импакте.

Глава III. Хиазма (интерлюдия)

Стена тянулась из конца в конец ветви так же естественно, будто изначально была её непременной частью. Возводившие её инженеры и архитекторы постарались — даже привычному к интерьеру обжитых пилонов глазу требовалось приложить немало усилий, прежде чем тот начинал подмечать стыки, швы и переходы.

По большому счёту, эта стена в действительности и была неотличима от естественных формаций натурального кремнийорганического полимера, поскольку была сделана из него же, пусть и специально обработанного, доведённого до ума с учётом непривычных условий существования.

Главной проблемой при возведении подобных конструкций было буквально сращивание естественных структур и искусственно сформированных отливок. Те и другие должны были составлять после сборки естественный, самоподдерживающийся, устойчивый монолит, способный пережить и сотрясение глубин, и рост соседних ветвей, и непривычную экосистему пригодных для человека внутренних объёмов обжитого пилона.

Потому обычно так заморачивались только вблизи внешних порталов, где монолит конструкций был не конструктивной блажью, но естественным требованием на планете, где окружающая среда была заведомо агрессивной и в целом не слишком благосклонной к человеку. В остальном же внутри предпочитали обустраивать все необходимые уровни, полы и перекрытия из утилитарно запаянного в металлполимер литого нфаза, с кремнийорганикой было слишком много возни.

Но для стены отчего-то сделали исключение.

Более того, она была собрана — вернее сказать выращена — в своё время не из светлого, опалесцирующего муара стволовых массивов пилона, а из тёмно-вишнёвых, почти чёрных внешних пород.

Мрачное, гнетущее место. Любой, попавший сюда случайно, моментально прочувствует эту безысходную атмосферу. Недаром случайно сюда никто и не ходит.

Марисса почти механически повернула голову вдоль стены направо, туда, где та по-прежнему оставалась гладкой, ровной, ярко бликующей далёким светом дежурных ламп. Как много тут осталось свободного места. Хватит ещё на поколения и поколения. Когда-нибудь тут окажется любой из ныне живущих.

Неуверенно протянув перед собой раскрытую ладонь, Марисса едва прикоснулась к теплу кремнийорганики. Занятно. Коллективная могила мёртвого пилона на ощупь казалась живой.

Тёплой казалась и утопленная в свежевыплавленную нишу капсула, как будто её содержимое только что достали из пламени.

Инструктор Ноа, вот, пришло и твоё время, старый ты дед. Как до тебя был вмурован в стену и инструктор Бейль, и те силачи-следопыты, что трудились до него, и так до самого раннего поколения их трибы, что проснулись сразу после катастрофы и первыми приняли на себя тяжкий труд — тащить на собственных могучих плечах выживание жалких осколков былого человечества.

То, что стена была тёплой, поддерживало в живых стойкое ощущение, будто все эти мёртвые люди свою трибу никогда не покидали. И это правильно. Они на самом деле ещё здесь, с нами, потому что с нами — результаты их трудов.

— Старик не хотел бы оказаться в этой банке.

— А?

Марисса отшатнулась от стены, как будто её застали в момент минутной слабости.

— А, это ты…

Интересно, сколько он уже стоял вот так у неё за спиной, глупый зеленушка. Уже седой, а всё такой же дурак.

— Я говорю, инструктор Ноа всегда мечтал остаться там, снаружи, в виде полураспавшегося посмертия. Стоило пойти навстречу его последнему желанию.

— Поди родственникам его скажи, не по адресу вопрос.

— Да я понимаю, это так. Мысли вслух. Своим-то близнецам обязательно накажу, чтобы всего этого балагана не смели мне устраивать. Не желаю тут торчать.

Марисса с сомнением хмыкнула. Мнения мертвецов обыкновенно на этот счёт не очень-то спрашивают, впрочем…

— А в виде посмертия — хочешь? Хотя, тебя уж точно поди не найдут вовсе.

— В каком смысле?

— Ты совсем у нас бедовый, Дени, точно тебе говорю, никто никогда и не узнает, где могилка твоя. Будет в этой стене взамест праха пустая капсула торчать.

— Ну и прекрасно, меня этот вариант всецело устраивает.

А сам лыбиться, такой, продолжает.

Ничего, между прочим, смешного — из их поколения следопытов в живых поди если треть осталась. Остальные вон, здесь же, в стене и замурованы. В основном — пустыми урнами. Знать, их с Дени везением ещё и отдельно гордиться надо, раз они оба до сих пор живы.

Выход не прощает ошибок даже лучшим. Однако им вон пока всё прощалось. Да и инструктору Ноа тоже.

— Ты чего опоздал-то?

— На церемонию? Да задержали меня у самой аналеммы, пришлось бросать всё да возвращаться.

— Мог бы ради старика и поспешить, постараться. Сделал бы в кои-то веки исключение, дела твои никуда не денутся.

Но Дени в ответ только рукой махнул.

— Мы со стариком давно попрощались. И все слова друг другу сказали. Мне нечего этой стене сказать.

— Что, надоело ему с тобой в биосаркофаге живым посмертием таскаться?

— Это у него надо было спрашивать, — мрачно ухмыльнулся в ответ Дени. — Последние годы он кажется вообще перестал интересоваться чем бы то ни было, кроме попыток достучаться до демона.

— Вот ты бы лучше помалкивал, он бы глядишь и отвлёкся.

— Можно подумать, от столетнего хрыча можно было что-то скрыть. Он и так меня непрерывно изводил своими вопросами.

— А соврать тебе, разумеется, никак? Ты у нас типа очень честный?

Дени только башкой в ответ помотал.

— И не рассказывай мне тут, что сам не был заинтересован в ваших задушевных беседах!

— Ещё как заинтересован. Мне нужны были его связи в трибах, старик большую часть своей жизни угробил, плетя заговоры и втихую интригуя.

— А ты типа нет?

— Ха, да я зеленушка на его фоне. Кажется, нет ни одного пилота нашего поколения, кому бы старый хрыч не полоскал мозг своими завиральными идеями!

— А ты и доволен!

— А я и доволен. Потому что, в конце концов, он в итоге оказался прав, а те, кто ему всю дорогу дули крутили, смотрятся сейчас бледно. В конце концов, это он первым аналемму нашу вычислил.

— И на ней же в итоге окончательно помешался. Знали бы вы, как выглядите со стороны, оба-два, наверняка бы завязали с подобными разговорчиками!

Дени в ответ, разумеется, сделал в ответ страшное лицо.

— Ну и как же мы выглядим?

Вот дурень.

— Как два полных идиота! Ну ладно, один уже такой старый, что давно из ума выжил. Когда человек месяцами в биосаркофаге валяется, поневоле башкой слаб сделается, но ты-то чего? Да подыграй ты ему, успокой старика, пусть себе с правнуками пообщается, а не с демоном твоим!

Марисса вздохнула и побрела, махнув рукой, прочь.

Ну его, этого Дени. Годы идут, ничего не меняется.

Привычный спектакль двух актёров и одного зрителя. Наверняка за ними всю дорогу старшой присматривал.

Ещё бы ему не присматривать. Работа такая. В наше смутное время за всему нужен глаз да глаз, за одним не проследишь, другого упустишь, вообще правильно Дени на кремацию опоздал. Получилось бы крайне неловко. Все стоят в кружочек и помалкивают, делая вид, что едва знакомы. И только та самая родня покойного бродит вокруг потерянная, совершенно искренне не понимая, кто все эти люди.

А явился на самом деле весь цвет следопытов и инструкторов со всех без исключениям пилонов, всякий, кто вообще успел вовремя узнать о случившемся. Всех успел при жизни задолбать старик. Никого безучастным не оставил.

Впрочем, знаменит на всю планету инструктор Ноа сделался задолго до их с Мариссой и Дени совместного похода, до Т-роботов и уж тем более до всякой аналеммы, да что там, до их с Дени появления на свет они с инструктором Бейлем ходили так далеко и в такие странные места, что другим и не снилось.

Потому и проводы ему устроили масштабные. Произносились речи, склонялись головы, траурная музыка из громкоговорителя, всё чин по чину. А Марисса всю дорогу только и думала о том, что вот жаль старик не дожил.

Хотя казалось бы, о чём тут сокрушаться-то. Для нашего брата-следопыта почитай сто стандартолет прожить — непозволительная роскошь. Слишком рискованный труд, слишком много опасностей несёт с собой каждый выход. Однако чем дольше живёшь — тем дальше горизонт планирования, тем больше нереализованных планов, тем важнее накопленный с годами опыт, тем больше людей о тебе будут впоследствии с горькой ухмылкой вспоминать — жаль, мол, старик не застал, не увидел.

Впрочем, последнее время инструктор Ноа и правда больше мучился, чем чего-то ждал, проводя почти всё время в биосаркофаге, не способный более подняться с одра при помощи любых возможных ходулей и экзоскелетов. Страшные пролежни покрывали всё его тело, делая старика скорее живым мертвецом, чем полноценным человеком.

Так что даже хорошо, что всё это мучение, наконец, закончилось.

Что же до наследия, то да, его теперь завершать нам, кому же ещё.

Марисса на ходу, под скрип ходулей, разжала кулак, с любопытством разглядывая тускло блеснувший на ладони чип с инфодампом. Надо бы почитать, что там Дени плетёт. А впрочем, зачем ей это. Меньше знаешь — крепче спишь. Наше дело маленькое.

Забавно, весь их малахольный заговор есть один сплошной балаган, происходящий исключительно потому, что все без исключения его участники продолжали делать вид, будто никак иначе невозможно, что каждый из них обязан продолжать на людях исполнять свою роль, в то время как за задраенными люками и при выключенных менторах строились совсем другие планы и разыгрывались совсем иные трагедии.

Да уж, взрослые люди, а сущей ерундой заняты. Вот бы ещё понять, когда это всё началось, кто придумал всю эту странную теорию заговора.

Наверняка это случилось задолго до инструктора Бейля, и уж точно не инструктор Ноа решил, что о некоторых вещах лучше помалкивать. Здоровее будешь, во всяком случае в глазах начальства.

Если бы проблема была только в последнем. Да, разумеется, никому не охота лишиться права на осуществление выходов только лишь потому, что кто-то по твоему поводу лишний раз у виска покрутил. Но сама эта планета как будто подспудно настраивала тебя на все эти теории заговоров.

Наши предки действительно вернулись здесь к жизни без малейшего представления о случившемся, нам действительно то ли забыли сообщить, то ли нарочно воздержались от того, чтобы осветить наши мучения на затерянной ледяной глыбе хоть какими-то релевантными знаниями, как назло ограничивая корпус наших менторов общими сведениями о жизни безумно далёкого человечества в безумно далёкой Галактике Сайриус.

А наш мир — он как будто реально самозародился у нас под ногами сразу таким. Пустым, ледяным, одиноким, бессмысленным.

Груда развалин и сокрытых в их недрах артефактов.

Вот всё что нам досталось в наследство.

Неудивительно, что мы тут все со временем сделались натуральными параноиками, не веря собственным глазам, не доверяя собственным друзьям, предпочитая помалкивать и действовать втихую, как будто это само по себе не превращало и без того непростую задачу планетарного выживания в логистический ад.

И все, буквально все, не исключая инструктора Ноа, хотели бы это прекратить.

Но отнюдь не прекращали, а только усугубляли хватку самозатягивающейся спирали множащихся заговоров.

И Марисса, разумеется, тоже вносила посильный вклад во всё это зацикленное на самом себе безумие.

Пультовая в самом разгаре смены выглядела привычным царством призрачных огоньков, мерцающих в черноте ночи. Тишина тут как всегда стояла гробовая, все заняты, сосредоточены, никто даже не обернулся на её здесь появление. Ну понятно, от слаженной работы дежурной команды буквально зависела жизнь пилотов снаружи. Ну или так здесь было принято ставь вопрос. Марисса нехорошо ухмыльнулась. Пилоты были обо всё этом несколько иного мнения. Не сильно мешается старшой, и то ладно.

— Жаль, что вы не смогли присутствовать на кремации. Было торжественно и красиво.

— Красиво старик горел? — старшой поднял на неё взгляд, как будто только заметив.

— Очень остроумно.

— Занят был. Дежурство есть дежурство, посмотрю потом в записи, и лично схожу попрощаться.

А у самого на лице написано: «зараза был ваш инструктор Ноа, зараза и язва, каких мало». Вот ведь откровение. Как будто для Мариссы это новость какая.

— Дени, к слову, тоже отсутствовал.

Старшой на мгновение прервал свои деловитые подёргивающиеся движения — его пальцы на долгую секунду перестали скользить по сенспанели, а чёрные провалы зрачков утвердились у Мариссы в точности между глаз. Талантливо изображает, как будто он уже и сам не в курсе.

— И где же это его носило? Они с инструктором Ноа не разлей вода были.

— Как всегда, сослался на срочные дела. Вот буквально только что вернулся, я его у стены перехватила. Там же он мне и всучил мне вот это.

Марисса призывно помахала чипом перед носом у старшого.

— Отдай.

— Потом отдам, сначала сама прочитаю и аккуратненько скопирую.

Старшой в ответ вздохнул с таким тоскливым видом, будто вот заняться ему больше нечем, только все эти секреты у Мариссы клещами вытаскивать.

— Ладно, только не тяни с этим. Если бы ты знала, как мне всё происходящее надоело!

— Ну вызовите вы Дени на совет, пропишите ему взыскание по полной, укажите прекратить безобразие, поставьте ему на вид.

И усмехнулась так нехорошо.

— А он послушается?

— Негатив.

— Вот именно! — встрепенулся старшой. — Да уж и вызывали его сто раз, не помогает!

— А вот что бы вам его не послушаться, в конце концов, и не позволить ему делать, как он считает нужным?

— Ты сама себя слышишь сейчас? Дени этот твой, если дать ему волю, он таких дел натворит, что за всю жизнь потом не разгребёшь!

— Например?

— Например, тебе приходило в голову, что приведшая нас сюда катастрофа может вообще оказаться плановым мероприятием? И только мы внезапно оказались лишние на этом празднике жизни!

Тут уже Мариссе настала пора выпучивать глаза. Вот-те на.

— В каком таком смысле?

— Да в прямом! Наши предки, проснувшиеся в биосаркофагах, скорее всего, вовсе не были частью этого плана, так, сопутствующий ущерб, случайные свидетели, и теперь, когда твой Дени с присными изо всех сил старается избавить нас всех от родового проклятия, это вовсе не входит в планы тех, кто всё происходящее вокруг нас безобразие обустроил!

И эти люди обвиняют Дени в том, что он свихнулся по поводу теорий заговора.

— А вы — вы себя сейчас слышите?

— Да слышу, слышу, — махнул рукой старшой. — И не очень-то верю в подобный поворот, но не моё это дело — верить или не верить, моё дело — поступать, исходя из любых возможностей, так, чтобы минимизировать риски для персонала.

Ясно. Покуда Дени устраивает тут, понимаешь, самодеятельность, старшой вона беспокоится, весь извёлся, так за народ болеет.

— Ну я вона одну из возможностей и приволокла. На здоровье.

Только я вам её не отдам, потому что у вас квантового криптоключа нету.

Видел бы кто сейчас лицо старшого. Как будто кислятины наелся.

— Угробите вы однажды всех нас. Помяни моё слово.

Так, только не засмеяться. А не то старшой, если удумает, что его тут всерьёз не принимают, то сразу начнёт ненужные телодвижения. Только этого сейчас не хватало. Ладно, двигаемся дальше.

— В течение часа всё скину. Только пожалуйста, что бы там ни было в этом инфодампе, чур горячку не пороть. Хватает мне одного тут… горячего парня.

И тотчас вышла вон.

Угробим или не угробим, это ещё смотря как посмотреть. По всяком случае, в планы Мариссы ничего такого вовсе не входило, в отношении Дени она скорее работала гидравлическим тормозом, нежели активным соучастником, придерживая остолопа великовозрастного там, где была такая возможность.

Если бы его рассуждения не казались ей логичными, а выводы вескими, фигушки бы она вообще в его планах стала принимать участие. Впрочем, тот же старшой наверняка был уверен, что в означенном затяжном споре Марисса скорее на его стороне и на стороне консультативного совета. Вона, чипы ему втихаря таскает.

Не будем его расстраивать раньше времени, пусть покуда считает себе, что по-прежнему всё-то у него под контролем.

В задумчивости прогуливаясь под скрип ходулей вдоль центральной галереи пилона, Марисса механически подбрасывала чип у себя в ладони. Что там опять удумал неугомонный Дени? Какими угрозами пугает, какими аргументами сыплет?

Само это подсознательное чувство неизбежно исходящей от его слов угрозы — откуда оно в ней, как давно поселилось, и как бы наконец от него навсегда избавиться?

Довольно глупое, если так подумать, её положение — бегать вот так между пультовой старшого и очередным выходом под наводке несносного зеленушки. И дело тут даже не в дурацких заговорах или бредовых измышлениях — инструкторов Бейля и Ноа, самого Дени или личных доводах самой Мариссы — проблема их общая состояла в том, что как ни крути, а дело о гибели их разнесчастного мира с самого начала было нечисто.

Ни причины, ни последствия, ни собственно процесс случившейся катастрофы с годами так и не стали яснее, хоть ты кверху дном переверни все ваши хиазмы с аналеммами, а потому любые попытки рассудить споры и противоречия между консультативным советом и Дени заведомо упирались в тот немаловажный факт, кто кому верит на слово и почему.

Даже если бы — вздохнула Марисса — все собравшиеся перестали вдруг темнить и секретничать, а просто открыто поговорили, ничего бы особо не изменилось.

Просто переругались бы вдругорядь, как уже многократно бывало под этими же ровно сводами. И инструктора Бейль и Ноа, равно как и они с Дени, неоднократно предпринимали попытки убедить остальных начать серьёзный диалог. И каждый раз всё упиралось в неспособность одних поверить другим, а этих самых других — быть достаточно убедительными в споре.

И упёртость каждой из соперничающих сторон тоже была в этом процессе отнюдь не последней причиной бессмысленности всего происходящего.

Ни разу никто ни до чего ни разу не договорился.

А вот при личном контакте каким-то чудом и Дени становился убедительнее, и находки его чудесные сами по себе оказывались весомым аргументом. Да и сама Марисса поневоле привыкала к тому, что в вечном споре собственных соображений с общественно полезными аргументами побеждать будет в итоге исключительно твой собственный голос.

А как же иначе, при прочих равных свой кабинсьют — всегда ближе к телу.

Проблема была не в упёртости Дени, и не в бюрократии консультативного совета, а в том, что этот спор невозможно было разрешить объективно. Победителем в нём станет лишь тот, кто в него сперва ввяжется, потом настоит на своём, и в конце концов попросту выживет.

Победителем в этом споре может стать только окончательный победитель, такая вот тавтологичная максима.

А что попутно вся их планета может пропасть пропадом, а второй планеты у них нет, так это уж кто вам всем виноват, зеленушка угрюмым.

До подобной мысли в своё время додумался ещё инструктор Бейль, передав параноидальную эстафету дальше инструктору Ноа, а тот — уже своим ученикам и последователям, из которых Дени оказался лишь самым везучим, не более того.

Не самым талантливым, не самым умным, не самым деятельным. Попросту самым везучим.

Забавно, он ведь даже на звание главного параноика никак не мог претендовать.

Ну шепчется человек втихаря со своим демоном, тоже мне новости.

Вон возьмите старшого, этот вовсе однажды додумался до того, что стоит им предпринять действительно активную попытку вырваться за пределы собственного мира, как тут же неведомые устроители планетарной катастрофы моментально вновь нарисуются на горизонте, грозя карами небесными каждому, кто посмеет им перечить. Кто бы это такие могли быть — старшой, разумеется, предпочитал помалкивать, держа свои мысли по данному поводу при себе. А демон, что демон, он по крайней мере виден каждому, кто бывал в недрах титанических масштабов пакгауза хиазмы. Ну, точнее не виден, вы поняли.

Ничуть не скрывается. И, возможно, даже козней нес строит. В отличие от всех остальных участников этой замысловатой планетарной драмы.

По крайней мере, пока ему ещё не случилось сделать свой ключевой ход и сказать своё последнее слово. В отличие от того же инструктора Ноа.

Да уж.

Отныне старик пребудет в веках лишь под личиной неверной человеческой памяти, останется таким, каким его запомнили другие.

Хотя… Марисса снова подбросила чип на ладони.

Трижды старик оставлял ей капсулы со своими «посмертными» записями. Ни разу они не пригодились.

Теперь, должно быть, настало время. Если она взаправду хочет оставить об инструкторе Ноа те воспоминания, которые хотел бы о себе оставить он сам.

А инфодамп Дени, пожалуй, на сегодня может и подождать.

Под скрип ходулей вернувшись к себе в каюту, Марисса устало рухнула на кушетку, терпеливо выжидая, пока все позвонки встанут на место. Такими темпами ей скоро придётся, подобно инструктору Ноа, вести преимущественно лежачий образ жизни. С годами перемещаться по палубе становилось всё затруднительнее. Тьма побери местные три «же».

Даже банально протянуть руку в сторону укромной ниши стоило отдельного усилия. Сейчас-сейчас, погоди. Отдохнуть мы сегодня ещё успеем. Вот они, ждут своего часа, только поставим на запись, сами эти капсулы вполне могут оказаться одноразовыми. Со старого хрыча станется.

Инструктор Бейль показал мне этот план с таким видом, как будто ожидал какой-то особой реакции. Я же в ответ лишь пожал плечами.

Глава III. Хиазма (продолжение)

Стрелка квантового акселерометра, судорожно подёргиваясь, продолжала кружить на месте, каждым своим оборотом пробуждая во мне рвотные позывы. В реальности, разумеется, она оставалась в идеальном покое, в точности повторяя ориентацию трёх ультрахолодных атомов цезия, помещённых в оптическую ловушку встречных лазерных пучков, и потому неспособных следовать эволюциям моего Т-робота, глядя исключительно в одну точку.

Строго наоборот, это меня в моей машине полоскало, трепало и переворачивало, пока та продолжала совершать в окружающей её пустоте невероятные кульбиты, для огромной ставосьмидесятиметровой туши, казалось бы, совершенно невозможные.

Однако судите сами, вместо того, чтобы с грохотом сверзиться в открывшийся подо мной бездонный провал, после чего немедленно продемонстрировать всему миру красивый фейерверк ядерного огня, я очутился здесь, где-то между чёрными небесами и непроглядными глубинами, до сих пор понятия не имея, что же это за место такое и как я вообще планирую отсюда выбираться.

Сперва я, конечно, просто падал. Микрогравитацию падения ни с чем не спутаешь.

Когда ты всю жизнь прожил при трёх «же», без устали проклиная её тяжкое бремя, а невероятное чувство свободного падения испытывал в своей жизни суммарно секунд, скажем, не больше сотни, тут уж тебе никак не ошибиться. Так я сперва обнаружил себя беспомощно болтающимся в стременах ложемента, после чего меня качнуло обратно, мягко, безо всяких признаков удара возвращая мне и моей машине собственный вес.

Но не успел я обрадоваться подобному развитию событий, как радость мою как рукой сняло — началось то самое тошнотворно-неспешное вращение туда-сюда-обратно, без малейших признаков стабилизации.

Поспешив отключить бесполезный антиграв, усилия которого всё равно ни к чему осмысленному не приводили, я первое время прислушивался к звукам за бортом, потом переключил своё внимание на тензоры деформаций несущего скелета Т-робота, и тоже всё без толку.

Нагрузки натурально следовали текущей вертикали, как будто моя машина в действительности как попало полоскалась по пояс в сверхкритическом криопотоке, сжимаясь и расширяясь волею случая, однако куда показательней оказался тот самый квантовый акселерометр, стрелку которого я и вывел в итоге прямо перед собой — не то чтобы ради чего-то осмысленного, но не пялиться же всё время бессмысленно в окружающую черноту.

А чернота эта была неприятная.

Мы тут все люди привыкшие к недостатку освещения, если вы ещё не успели заметить. Но даже на мой намётанный глаз вокруг меня сейчас было как-то темновато.

Даже чересчур.

Непроглядный мрак, хоть глаза выколи. Ни единого кванта уловленного света внешними приборами Т-робота — это что-то новое. Сначала я даже начал грешить на своего демона, тот тоже был укутан в подобную непроницаемую для фотонов оборочку, но быстро сдал назад, когда начал судорожно шариться по другим сенсорам. Электромагнитное излучение было заблокировано намертво, хотя космический фон всё-таки прорывался. Но только не нейтрино.

Жёсткий высокоэнергетический всепроникающий поток, который не могли до конца экранировать даже толстые перекрытия из литого нфаза, вокруг меня напрочь отсутствовал.

Точнее, как. Нейтринный детектор отнюдь не молчал, но выдавал мне исключительно блёклую, серую, аморфную картинку в виде белого шума с минимальными выплесками вариативности сигнала, на самой грани чувствительности приборов.

И только тут до меня наконец дошло, куда я угодил.

Нфазная пена.

Эту штуку мы проходили в учебных виртреалах, но наш мир, полный ихорных ручьёв и прочей экзотики, оказывался слишком груб для столь тонкой материи. Теория гласила, что помимо несокрушимого монолита и сверхтекучего состояния в виде квантовой жидкости, у мета-стабильных нейтринных квинтетов было ещё одно состояние.

По мере дальнейшего поглощения проходящего нейтринного потока ихор буквально вскипал, превращаясь в невесомую пену коллоида, едва удерживаемого воедино виртуальными частицами поля, в недрах которого нейтринные квинтеты еженаносекундно слипались и распадались от малейшего чиха, норовя при случае банально навсегда разлететься. Считалось, что это состояние крайне нестабильно и не может наблюдаться вне специальных условий стерильной лаборатории. Так высокоэнергетические нейтрино из космического потока завершали цикл диссипации собственной энергии теперь уже в виде одиночных холодных частиц, свободно падающих на дно местного гравитационного колодца. Наверняка в ядре нашей планеты сидел клубок вырожденного нейтринного газа.

Очень познавательно. Совершенно бесполезно.

Во всяком случае, так мне казалось до этого самого дня.

По всему выходило, что я каким-то образом угодил в целое озеро квантовой нейтринной пены.

Звучит смешно для планеты, где ничего заметнее десятиметровой глубины верхового этанового озера никто и не наблюдал с самой катастрофы.

Этот климат вообще не для жидкостей. Лёд во всех формах, полимерный реголит, слабенькая атмосфера из благородных газов — сколько угодно, но в текучем состоянии мёрзлая поверхность оставляла на долю жидкого агрегатного состояния лишь совсем небольшой набор химических веществ, в основном состоявший из лёгких углеводородов.

А тут нате.

И главное откуда бы ему здесь взяться, прикидывал я, сутуло горбясь над вертлявой стрелкой виртуального компаса.

Да, вокруг наших пилонов — живых или мёртвых, а также в области злополучной аналеммы поверхность нашего мира устилали тысячи квадратных километров плит литого нфаза, да что там, та дорога, которая меня сюда сегодня привела, она была ими же и покрыта. Вполне логично — самый прочный и самый доступный строительный материал для планеты, чья экзотическая бета-химия буквально была основана на пронзающих её сверхплотных нейтринных потоках, которые так удобно конденсировать на фазовых наковальнях в литой нфаз.

Было удобно. Пока не случилась катастрофа.

И с тех пор нейтринный поток никуда не делся. А вот те механизмы, что его должны были контролировать, остались лежать глубоко на дне криосферы, замурованные в вековой лёд, даже если предположить, что они сохранили свою работоспособность в итоге пассивного прыжка Сасскинда, погубившего остальную планету.

Да, нфазу все эти прыжки были до одного места. А вот на что ему было не плевать, так это на внешний поток сверхэнергетических нейтрино.

Я же сам и открыл ту ихорную пещеру, собственными глазами видел золотой поток, перламутровые, искрящие статикой толиновые сталактиты. Пришёл, увидел… и забыл.

Ну да, там какие-то белохалатники в своих лабораториях цокали языками и щебетали на своём птичьем наречии слова, понятные исключительно собственным менторам.

О чём я думал всё это время? О своих делах.

А ихор между тем продолжал капать, течь, струиться, щетинясь тонкими иглами фононов. Никуда формально не двигаясь, но вместе с тем и отнюдь не оставаясь неподвижным.

А что если ихор вовсе не был финалом этого пути? Что если между замершей, казалось бы, навеки тектоникой истинной коры и километровым слоем гляциологии от наших глаз всё это время скрывался копящийся понемногу объём невесомой квантовой пены, нейтринного коллоида, не способного ни окончательно затвердеть вновь несокрушимым нфазом, ни разлететься окончательно квантово-запутанным клубком холодных нейтрино, чтобы улечься по итогу глубоко в металлическом ядре нашей планеты.

От этой мысли мне поневоле стало не до вывертов собственного мучимого непрерывным вращением желудка.

А если я здесь и правда совсем ненадолго? — похолодело у меня внутри. — Если каждую секунду вокруг меня квадриллионами квадриллионов распадаются нейтринные квинтеты, поневоле завершая весь этот затянувшийся фарс с моим падением в непроглядное никуда, так, может, в итоге пена подомной схлопнется и я окажусь брюхом на поверхности истинной коры?

В конце концов, почему я вообще в этом коллоиде всё это время плаваю?

Плотность его, даже если учитывать остаточную энергию связей, ноль целых фиг десятых, при такой плотности среды я должен был в точности согласно старику Архимеду бахнуться на дно снулой железякой, тонущим утюгом, колоссом на глиняных ногах, никакой пены вокруг даже не заметив.

Мой Т-робот вообще не должен был почувствовать под собой никакой опоры, разве что неурочная чернота вокруг по-прежнему сигнализировала бы мне, что я во что-то там погрузился.

Так почему же я завис в этой пустоте без плотности и вязкости, и продолжаю в ней упорно болтаться?

Если бы мой ментор не замолчал столько лет назад, сейчас было бы самое время задать ему пару вопросов из областей физики вовсе не таких уж сплошных сред.

Увы мне.

Можно пока только предположить о наличии какой-то немыслимой для подобной квантовой пустоты поверхностной плотности энергии, порождаемой силы поверхностного натяжения которой было достаточно, чтобы мой тоже нфазный, тоже не такой уж тяжёлый (для подобных-то огромных размеров) Т-робот успешно бултыхался под её воздействием этаким паучком на ниточке, ненадёжно закреплённой на верхней границе коллоидного облака.

Что будет, если эта ниточка запутается и, наконец, оборвётся, я догадывался безо всякого ментора.

Мне при любом исходе так и так конец.

Я жив-то до сих пор лишь что называется взаймы, за спасибо, по воле нелепого случая.

Или же нет?

Вот посуди сам, Дени, ты же у нас хоть и зеленушка, но зеленушка весьма опытная в вопросах попадания в разновсякие передряги и благополучного из них последующего выпутывания — какова вероятность, что изо всех возможных мест на этой огромной планете ты по случаю оказался именно там, где случилось столь грандиозная катаклизма. Нфазные плиты трассы ходят ходуном и складываются у тебя на глазах в книжки, реголит норовит разлететься фонтанами ледяной пыли, машина патрульных у тебя за спиной рушится в снег, а под опорами у тебя разверзается бездна, которая на поверку оказывается бездонным резервуаром нейтринного коллоида.

Какова вероятность того, что подобная оказия случится именно с тобой, и именно в тот день, когда ты наконец решился воплотить свои секретные планы в жизнь?

Не стоит ли считать, что куда достовернее тот факт, что эдак тебя кто-то посторонний отчаянно желает от подобных планов самым настойчивым образом отговорить.

Кто-то, скажем, не очень разговорчивый, но явно обладающий не вполне понятными, но явно ничуть не ограниченными возможностями управлять глобальными процессами, происходящими на этой планете.

Никого не напоминает?

Кто это меня не так давно c завидным упорством от моих же собственных грандиозных планов отговаривал?

Стоп, хватит. Причиной моих несчастий не может быть мой демон. Точнее, разумеется, может, и ещё как может, да только если это именно он восстал против моей воли, то на этом можно было мои творческие планы смело сворачивать. Без активного участия демона они попросту бесполезны и безнадёжны. Да и зачем демону было так мудрить, какой-то коллоид, какое-то сотрясение, достаточно мне было сказать — нет уж, Дени, мы никуда не летим, всё отменяется. Что бы я в ответ сказал — ножкой топнул? Истерику ему в ответ закатал?

Тоже мне, великий обустраиватель грандиозных планов, твоя роль тут вообще десятая, так, подай-принеси.

Я сделал пару натужных вдохов-выдохов, нарочно себя успокаивая.

Нет. Если нам что-то и противостоит сейчас, то это отнюдь не зеленушечье моё невезение, и не злая воля сокрытого в недрах хиазмы белоглазого демона ночи. Это было нечто другое, нечто покуда сокрытое от моих глаз и явно не всесильное. Всесильный меня бы точно давно угондошил с концами. Что ему какая-то нахальная зеленушка. А значит — мы ещё пожалуй потрепыхаемся.

Для начала мне пришло в голову по возможности растопырить все наличные эффекторы Т-робота от ножных опор по грузовые мандибулы и агрегаты, закреплённые на внешней подвеске, включительно. Если у этой штуки есть поверхностное натяжение — стоит развернуть вокруг себя побольше этой самой поверхности. Пускай моя машина станет бабочкой в невесомом янтаре. Невесомый то он невесомый, а опираться на плёнку границы фаз можно с тем же успехом, как на тугую оболочку натянутого вокруг пустоты каркаса. За одно среднюю плотность ещё уменьшим.

Кажется, помогло. Во всяком случае, виртуальная стрелка квантового гироскопа передо мной явно стабилизировалась, перестав свободно вертеться туда-сюда, поминутно вызывая у меня приступы тошноты.

И главное открытие — среда как будто действительно заметным образом сопротивлялась растягивающим движениям моих эффекторов, те явно совершали над ней какую-то работу.

Ага.

Эту же информацию повторяли и бортовые акселерометры — машина начала понемногу подниматься. Как бы глубоко меня не утащило, теперь я начинал активно всплывать.

Только аккуратно мне тут, не хватало ещё теперь вылететь на поверхность, как пробка из бутылки, при моих текущих габаритах меня может расплющить о поверхностный реголит с тем же успехом, как и при падении на дно со всего доступного Т-роботу маху.

Кто вообще придумал кататься по криогенной пустыне на подобных колоссах!

Да можно сказать, что я сам и придумал.

Нет чтобы по старинке, на компактных самоходных «титанах» рассекать.

Всё-то вам комфорту и масштаба подавай. Эх, зеленушки-зеленушки.

Пока я ворчал себе под нос, по кабине у меня пронеслось протяжное гулкое «бум-м», после чего все наличные акселерометры судорожно дёрнулись. Есть контакт!

Стараясь не совершать резких движений, я пошевелил ближайшим к поверхности ручным манипулятором, как будто что-то нащупывая при помощи обратной связи миомерных актуаторов. Так, что тут у нас?

Туша Т-робота тут же плавно покачнулась в обратную сторону.

Там явно нащупывалась твёрдая поверхность криосферы. Реголит, кристаллизованная аква, не суть важно. Открытой поверхности или воздушного кармана сегодня мне явно не дождаться.

Я тут же осторожно отдёрнул манипулятор. Не известно, что там с поверхностной плотностью, не хотелось бы, чтобы окружавший меня сейчас натянутый пузырь с треском лопнул, выбрасывая меня наружу. Рано. Оказаться, как муха в янтаре, примороженным к переохлаждённой поверхности криосферных слоёв, мне показалось крайне несвоевременным.

А вот что мне показалось вполне полезным, так это воспользоваться случаем и всё-таки дать о себе знать туда, наружу. Если меня там ищут, то в тенётах нейтринной пены я для них, пожалуй, недосягаемая цель. Нужно придумать какой-то вменяемый сигнал, который будет различим и однозначно интерпретируем с расстояния в сотню километров.

Хотя, что тут придумывать.

Я пробежался по инвентарной таблице наличного оборудования. Хорошо, когда у тебя всё под рукой. А вот и он. Механический вибро-генератор, он же в просторечии «сампер». Штука, полезная при прокладывании тоннелей в глубоком реголите. Плотность породы покажет, глубину залегания банальных слоёв, расположение ближайших пилонных ветвей, прочие крупные структурные детали. А главное крепится в реголите самостоятельно, выбрасывая плазменную пику на глубину до полутора метров, после чего расплавленная криопорода немедленно кристаллизуется, надёжно фиксируя тяжёлый маятник «сампера». После чего тот начинает издавать знакомое всем «бык-бык-бык» — как будто звук кашляющего однотактного двигателя.

Ни с чем не спутаешь.

Я некоторое время с наслаждением вслушивался в памятный звук, прежде чем снова сообразил осторожно убрать перчатку манипулятора.

Тут же вокруг меня вновь настала тревожная тишина. Коллоид, разумеется, никакие звуковые колебания не проводил.

Вот ведь недоразумение. Что же мне теперь, тут вечно торчать?

Спасибо хоть никаких течений вокруг меня не наблюдалось. Только с этой напастью бороться мне не хватало. А так хотя бы есть надежда что я до сих пор неподалёку от места падения в образовавшийся подо мною чёрный провал.

И тут меня снова тряхнуло.

Под «тряхнуло» я понимаю не эти ваши глупости с плавными, тошнотворными кувырканиями в толще невесомого коллоида, а вот прям от души.

Чтобы рёбра трещали, зубы клацали, и сам дух норовило вытрясти из тебя вон.

В панике я бросился к своему квантовому акселерометру, пытаясь сообразить, что происходит, но движение уже прекратилось. Как будто в толще нейтринной пены выискалось нечто плотное, сильное, решительное и агрессивное, и со всей дури меня не то пнуло, не то дёрнуло за одну из растопыренно болтающихся опор.

Только этого мне не хватало. Кажется, в глубинах этих чёрных вод завёлся свой ничуть не иллюзорный кракен.

Нет, спокойно отсидеться мне, пожалуй, сегодня не дадут. Надо бы мне пожалуй отгребать отсюда подобру-поздорову, пока цел. А там уже будем решать в спокойной обстановке. Надо будет — всю эту квантовую болотину вдоль и поперёк руками прощупаем, а выход из лабиринта найдём. Если этот коллоид здесь накопился, значит, откуда-то он сюда натекал. А следовательно, как-то мы и сами отсюда вытечем!

Подгоняемый такими мыслями, я начал аккуратно отгребать в стороночку, как мог неловко управляясь с лопастями собственных эффекторов.

И тут меня снова тряхнуло и поволокло, да так решительно, что все мои наличные оптические гироскопы пустились в пляс.

Меня болтало так, будто неведомая сила окончательно потеряла всякую осторожность. Если бы мне загодя не хватило ума захлопнуть крышку ложемента и активизировать компенсаторы, я бы уже летал по кускам, разрубленный страховочными ремнями на неприятного вида запчасти.

Редкий случай — во время выхода неловкая зеленушка скорее норовит прекратиться в мороженную статую, даже если и разобранную по частям — всё равно чистенько, красиво, интеллигентно, как в морге. А тут была бы совсем другая картина — кровь, кишки, совсем немного раскиданных по стенам мозгов. Странно. Откуда, у зеленушки мозги?

Покуда я так размышлял, машина моя перестала отчаянно скрипеть, неловкими рывками выворачиваясь из внешнего захвата, теперь её лишь размашисто качало из стороны в сторону, это сопротивление набегающего потока вместо того, чтобы гасить колебания, наоборот, меня раскачивало — значит, я всё-таки не ошибся.

Нечто увлечённо продолжало волочь меня куда-то на глубину, и я категорически ничего не мог с этим поделать. Актуаторные миомеры давно вышли за режим, и теперь любые мои попытки начать трепыхаться тут же упирались в отчаянный писк датчиков отказа, а башка моя только ещё больше разрывалась от боли.

Негатив, успокоились, замерли, пришли в себя, взяли себя в руки, что за бардак!

И знаете, сразу как-то полегчало. Как на старых-добрых ходулях, спокойненько так, враскячечку, унц-доц, лево-право, хорошо идём! Знать бы ещё, куда конкретно. И что это за тварь меня тащит.

Главное мощна, зараза!

Глядя на размах колебаний акселерометров у меня перед носом, я поневоле проникался уважением к таинственной силе — так вот запросто управляться с гигантским Т-роботом, волоча его как бумажный змей на верёвочке, или как там называлась эта детская игрушка в старых террианских сказках.

Да как бы не называлась, если меня с размаху на такой скорости приложить к реголиту или, тем хуже, к скальному основанию истинной коры, тут-то мне так и так настанет конец. Никаких компенсаторов не хватит.

Впрочем, я всё одно теперь не жилец — никаких шансов вслепую нащупать тот провал, через который я угодил в толщу коллоида, и благополучно выбраться наружу, у меня уже не оставалось, можно было даже не мечтать.

В общем, сложил я ручки спокойненько на груди и изготовился помирать.

Всё одно выход мой сегодняшний напрочь запорот, ясно-понятно, не мне, зеленушке, тягаться с силами, способными самостоятельно провернуть подобные фокусы. Тоже мне, судьбы планеты он решать собрался!

На этой мысли с последним рывком мои злоключения прекратились. Стрелка компаса напоследок дёрнулась и поплыла, едва заметно двигаясь вокруг своей оси, что-то вроде одного оборота за пару минут. Т-робот снова был в свободном плавании.

Как будто мне теперь не всё равно.

Я бы не назвал своё текущее состояние апатией, мне вовсе не было без разницы, чем всё это кончится. Скорее я ощущал нечто вроде стоического принятия всего того, что будет дальше, не особо при этом уповая на результат.

Я и правда исчерпал весь свой запас зеленушечьего везения. Остаётся молча плыть по течению.

Бум. Бряк.

Что-то твёрдое ударило мою машину извне по корпусу, после чего неспешно, со зловещим скрежетом принялось медлительно елозить по нему, как будто в неуверенном поиске чего только ему одному ведомого.

Такие тщательные, осторожные движения, как будто целью исполняющего этот танец ощупывания было не спугнуть.

Шварк, бум, дзынь.

Во всяком случае, скрытностью тут и не пахло, эй вы там, внутри, знайте. По вашу душу пришли. И на брутальную пробу «на зуб», перед тем как тебя решительно сожрать, эти звуки тоже были не особо похожи.

Трень-брень.

Неизформативное это елозенье по внешней оборочке Т-робота также ничуть не походило на попытку со мной связаться. Слишком хаотично для коммуникации. Слишком настырно для тихого взлома. Хотя. Почему же, если взломщик в точности уверен, что ему тут некому толком противостоять…

Щёлк!

«Эй ты там, как слышно меня, приём?»

Голос Мариссы я узнал бы и не из такого печального положения. Но всё равно так и так мне пришлось долгую минуту собираться с мыслями. Можно было додуматься и до такого поворота в этой буйной саге, но Марисса?

Вот серьёзно, она-то тут что делает?!

«Слышу тебя ясно и чётко».

«Апро. Теперь ты главное сиди ровно, не дёргайся, я тебя сама поведу. Если от тебя нужны будут какие-то действия, я тебе скажу».

«Со, не дёргаюсь, сижу ровно».

Ладно, с Мариссой и обстоятельствами её сюда попадания потом разберёмся. А теперь, как и было сказано, сидим и не дёргаемся. Самое простое из доставшихся мне заданий.

Следующие полчаса прошли на удивление тихо. Никаких загадочных скрежетаний. Никак мощных рывков. Никаких волочений меня мордой по реголиту и прочих оригинальных увеселительных телодвижений, которые мы, зеленушки, так любим.

Марисса — если это действительно была она — увлечённо занималась своими делами, ко мне больше не обращалась, сам же я ней тоже от греха старался не лезть. Как говорится: промолчи, сойдёшь за умного.

Она явно была на меня зла, но не настолько, чтобы просто бросить меня здесь, после столь загадочного воплощения в тактическом канале.

Впрочем, первое же телодвижение, которое продемонстрировали мне мои гироскопы, весьма меня впечатлило.

Унц!

И меня словно разом припечатало к чему-то увесистому, так что все стрелки замерли, как вкопанные.

Доц!

Мой Т-робот снова куда-то поволокло, но при этом само движение почти не ощущалось, так, лёгкая дрожь на уровне пары десятков герц с амплитудой, характерной для езды на седалищной плите по раскатанному реголиту. Так спускаются под горочку зеленушки, которым лень топать вниз на своих двоих в неуклюжем «защитнике». Р-р-р-вжух! Уху-у!..

Главное башкой в самом низу не приложиться.

Впрочем, финал у моих покатушек на этот раз оказался спокойным, низкочастотная дрожь постепенно остановилась, после чего с громким плюхом мой Т-робот как будто успешно всплыл куда-то на поверхность и преспокойно там закачался на волнах.

Немедленно активировав внешние ИК-сенсоры, я тут же визуально подтвердил свои субъективные ощущения. Машина, вольно переваливаясь с борта на борт пустой консервной банкой, болталась на поверхности натянутой мембраны золотистого цвета. Похоже на сверхтекучий ихор, только без характерных перебегающих на поверхности фононных пупырышек, и сама поверхность более тусклая, как будто шершавая на вид.

В завершении картины надо мной в паре десятков метров изгибался ребристый потолок криогенной породы, едва подсвеченной собственным излучением абсолютно чёрного тела при температуре порядка сотни кельвин, вот и весь незамысловатый пейзаж. Видимо, какая-то газовая камера всё-таки осталась выше уровня скопившегося внизу коллоида.

И самое главное — я тут был совершенно один.

«Марисса!»

Молчание.

«Марисса, здесь Дени, как меня слышно, приём!»

Связи больше не было. Да в общем и понятно — для этого в изолирующей коллоидной среде явно требовался прямой физический контакт. Контактировать же здесь мне было больше не с чем.

Ну, потолок есть, вниз меня больше не утащит, если буду действовать осторожно и расчётливо, доберусь до твёрдых пород, закреплюсь лебёдкой, попробую прожечь себе «землежогом» тоннель, глядишь, и на поверхность в итоге выберусь. А жизнь-то понемногу налаживается! Главное теперь, чтобы и здесь не начало трясти, как на трассе. Только свалиться обратно мне не хватало. Или быть заваленным реголитом в самопальном не укреплённом тоннеле.

Мыслить позитивно — наш зеленушечий девиз!

И тут же, не успел я додумать мысль, разумеется, началось.

Шварк! Бульк! Та-дам!

Для человека, всю жизнь проведшего на поверхности замёрзшего мира, я слишком много времени последнее время уделяю звукоподражанию жидких сред, вам не кажется?

Когда всё снова успокоилось, на натянутой поверхности коллоидной мембраны рядом со мной нарисовалось нечто.

И было это нечто настолько изумительным и ни на что не похожим, что я забыл отпавшую челюсть подобрать. Обтекаемой формы тело не менее пятисот метров длинны и всего втрое меньше в поперечнике, сверкающее в ИК-диапазоне так ярко, что его свечение буквально ослепляло внешние сенсоры моего Т-робота. Казалось, раскалённая до состояния магматического расплава оболочка буквально ревёт от переполняющей её силы. Какой там нфазный коллоид, этот монстр был способен прожигать себе путь не только в летучей нашей гляциологии, но в каменной толще истинной коры. Яростное, неудержимое чудовище очевидно искусственной природы — вот что сумело отыскать меня в чёрных глубинах и затем легко, играючи вытащить меня наружу.

«Дени, на связь!»

А?

Я вновь, как и в прошлый раз, не поверил своим ушам. Голос Мариссы раздавался у меня в кабине, как будто она всё это время никуда и не уходила.

«Марисса, ты можешь… — тьма побери, как же я жалок. — Ты можешь на минутку погасить это трёпаное сияние?»

К моему немалому удивлению, сверкающее полотнище, укрывающее шкуру подземного монстра, тут же стало успокаиваться, и теперь мне ясно стало видно, что это явно какое-то изолирующее поле, а вовсе не расплавленный металл.

«Так лучше?»

Да, так несомненно лучше.

«Как ты меня отыскала?»

«Ты очень громко скрёбся в реголит, дурак-человек».

Надо же, хоть какая-то от моих судорожных усилия оказалась польза.

«Может, ты скажешь мне, откуда здесь взялось столько коллоида? А впрочем, неважно, раз ты здесь, значит, дела наши совсем плохи».

«Не без этого, потому нам бы стоит поторопиться. Бросай свою машину, пора отсюда убираться».

Послушно, почти механически открывая защитный купол ложемента, я с тоской оглянулся. Я привык к своему «три-шестому». Что же, вытаскивать его из этого квантового болота теперь и правда некогда, может, ещё свидимся, старичок.

А, собственно, в каком смысле «бросай», куда мне с него деться-то?

Я ещё раз внимательно сощурился в сторону «кракена» Мариссы, что-то не заметно у него сбоку ни пассажирского трапа, ни грузового тамбур-лифта. Не предлагает же она мне…

«Да не дрейфь, выходи на броню и прямо так, пешочком, по коллоиду».

Вот ведь занесла меня нелёгкая.

Но какие у меня варианты? Иду, куда велено, надеясь лишь на то, что Марисса и правда знает, что делает.

Впрочем, мне бы для начала до шлюза добраться. Машина моя после экстренного всплытия всё так же болталась ничком на поверхности, не самая штатная ориентация в пространстве. Некоторое время мне пришлось попотеть, перебираясь через метровые уступы внезапно встававших у меня на пути палуб, ставших на текущий момент переборками, впрочем, оказалось, что проектировщики всего внутреннего пространства Т-робота явно предполагали саму такую необходимость — успешно перемещаться на своих двоих при подобной нештатной ориентации. Повсюду удобные поручни, захваты, скрытые в нишах аппарели, только знай себе ходулями скрипи, унц-доц.

В общем, к тому моменту, как я добрался до своего «титана», дыхалка у меня уже оказалась совсем сбитой, но это всяко лучше, чем я предполагал вначале.

«Шлюз раздраен, выхожу на броню».

«Давай шустрей там, времени у нас мало».

Мало-мало. Будто я не в курсе.

Картинка отсюда открывалась, конечно, зловещая.

Здоровенная толиновая пещера в привычно зловещих багрово-чёрных тонах, на дней которой величаво переваливаются сбоку на бок многометровые покатые, идеально вылизанные волны коллоидной массы. Выглядели они слишком гладкими для реальной жидкости, хоть неньютоновской, хоть сверхтекучей.

Страшно, тьма вас всех побери!

Выдохнув, я решительно ступил с края брони на эту натянутую эластичную поверхность, и тут же чуть не покатился по уклон очередной набежавшей на меня с тыла волны. Гироскопы «титана» едва удерживали меня в вертикальном положении.

Вот ведь никчёмная зеленушка! — ругался я про себя, раскорячившись в попытке уловить ритм, который бы мне позволил свободно перемещаться в требуемом направлении.

Только тут мне хватило смелости поднять глаза на кракена.

Вот уж не думал, что после личного знакомства с моим белоглазым демоном ночи, меня что-то может настолько впечатлить.

На вид отсюда, снизу, эта машина выглядела совершенно нелепой в своей пошлой, фантастически неукротимой мощи. Казалось, на этой планете ей не может оказаться неподвластным ничто физический существующее. Скалы, льды, воды, некогда плескавшаяся в мантии планеты раскалённая магма. В учебных виртреалах нам рассказывали про астростанции — космические корабли, специально спроектированные так, чтобы те могли погружаться в фотосферы и даже под поверхность классических звёзд, по сверхгорячие голубые гиганты включительно. Исключение составляли лишь исключительно плотные — в миллионы и даже миллиарды раз твёрже алмаза — ядра белых карликов и нейтронных звёзд, туда человечество так до сих пор и не смогло проникнуть. Но глядя на эту машину, я поневоле замирал в немом восхищении. Никаких этих ваших «звёзд» я в жизни не видывал. А эта штука вот она, прямо передо мной.

Впрочем, отставить слюни да нюни, собрали волю в кулак, приноровились к очередной волне, и шаго-ом-арш, унц-доц.

Впервые в жизни я бежал, но не просто бежал, а буквально сломя голову нёсся по скату набегающей на меня с тыла пологой волны. Стоило провести тысячи часов выходов сперва на «защитнике», а потом на «титане», чтобы только сейчас ощутить, каково это — кубарем катиться вперёд, изображая безумный трёхтонный нфазный таран, готовый без остановки нестись вперёд навстречу неизбежной судьбе.

Эй, а как ты останавливаться собрался?!

Я только нехорошо усмехнулся про себя. Это уже не моя забота. Мы, зеленушки, существа донельзя исполнительные, хотя и недальновидные. Нам сказали — иди, мы и идём. Бредём, шагаем, слоняемся, бежим, аж подпрыгиваем.

Огненная колесница Мариссы во всей её грозной красе надвигалась на меня с вескостью готового в любой момент обрушиться криовулкана. И даже остаточное её свечение мне всё больше как будто напоминало мерцание черенковской радиации. Знакомая до острой рези в глазах картина, вот только упаси тебя свет ошибиться — сегодня ты наверняка столкнулся с тем, в чём ничего не понимаешь, видишь впервые, и не пытайся даже делать вид, что всё в порядке и мы обязательно справимся.

Оставалось только слепо верить в своё отчаянное зеленушечье везение и ломить вперёд, не оборачиваясь.

Да как же тут тормозить-то? Ножные опоры «титана» с тонким металлическим звоном упёрлись в тугую поверхность коллоида, скользя по ней, как по раскатанному льду.

Мне хана, прощайте, братцы.

Однако, к моему немалому удивлению, нагоняющая меня волна словно почувствовав впереди могучую тушу застывшего впереди кракена, загодя начала собираться в малые гармоники, мелко морщась передо мной и поневоле притормаживая мою скорость, а также с каждой колебательной модой уменьшая высоту своих горбов, как будто ей становилось тесно при подобном неловком соседстве.

Последние шаги я совершал уже по своей собственной остаточной инерции, переступая ножными опорами почти как по привычной твёрдой поверхности реголита. Только вместо знакомого хруста коллоид подо мной лишь натужно гудел непривычным, почти биологическим гулом.

Подняв визор в зенит, я снова поразился нависшей надо мной махины. Пожалуй, туда легко бы поместился по крайней мере один Т-робот в позе, знакомой нам всем по транспортной упаковке последнего. И даже ещё столько же места бы осталось. Может, зря я из своей машины полез, перестраховалась Марисса?

«Заходи внутрь, чего задумался?»

Действительно.

Я протянул перчатку манипулятора, упёршись ею в силовую мембрану кракена. Что-то мне это снова напоминало. Непроницаемую оболочку моего демона.

Только эта не была настолько беспросветной. И к тому же легко расступилась под моим незначительным напором.

Следующие пару минут меня куда-то против моей воли волокло, но в итоге мой «титан» оказался во вполне привычном помещении грузового шлюза. Направляющие, силовые актуаторы автопогрузчиков, мокрый от дезактиванта пол, шипение климатизаторов.

Трудовые будни любого зеленушки во многом проходили в подобных местах. Погрузиться-загрузиться, обработать «защитник» на фазовой наковальне, обновить расходники, отчитаться старшому.

Только вместо старшого меня здесь ждал всё тот же злобный голос Мариссы.

— А можно чуть побыстрее, мы вообще-то спешим.

Повертев по сторонам визором, я не обнаружил поблизости следов её самой — хорошая тут система оповещения — и потому не стал тратить время на ответ. Спешим — значит поспешим. А разговорчики в строю будем потом разговаривать.

И лишь утвердившись в итоге на своих двоих и привычно поскрипывая ходулями, я сначала нашёл глазами нечто, похожее на внутренний люк, ведущий во внутренние объёмы кракена, и только тогда прочистил горло.

Иногда ты с трудом вообще вспоминаешь, когда живым голосом разговаривал.

— Что это за штука, колись.

— Забирайся ко мне в кабину, сам увидишь.

Пожав в ответ плечами, я в три прыжка сунулся в нечто вроде пассажирского тамбур-лифта, а оттуда меня уже куда-то против моей воли поволокло в небольшой кабинке, чьи рывки и ускорения я даже не пытался в уме сосчитать, меня доставляли на место по какому-то довольно сложному маршруту, большую часть которого я почти ничего не видел, и только где-то ближе к концу меня вынесло под потолок внутреннего пакгауза, где я в свете дежурных ламп не без внутреннего удовлетворения разглядел запаркованный там Т-робот. Как я и ожидал, тот занимал почти половину свободного объёма.

— Можно было и мою машину забрать, — невольно проворчал я.

— Конечно, можно. Часов за десять бы вполне управились с погрузкой. На плаву это задача поди непростая.

Ясно-понятно. Предложение отменяется. Столько лишнего времени у нас точно не было.

К слову о времени:

— Как ты вообще сюда так быстро успела?

— О, этот «саб», как я поняла, не то чтобы очень скоростная штука. Но коллоидное озеро тянется куда дальше, чем можно подумать. Почти треть пути отсюда до аналеммы — со свистом.

— А остальные две трети?

— Криосфера — не литосфера. Прожигается насквозь на унц-доц.

Понятно что ничего не понятно. Как это она сказала, «саб»? Так называли в учебных виртреалах стародавние сверхрелятивистские малые космические аппараты проективного типа. Огромная мощь, ноль самосохранения у пилотов. Причём тут вообще этот кракен?

С подобными хаотическими мыслями я дождался, пока люк транспортной капсулы передом ной распахнётся, и шагнул наконец в рубку, где меня, выжидательно скрестив руки на груди, ждала Марисса.

— Ну что, допрыгался? Точнее, донырялся?

— Если бы меня кто-то удосужился предупредить об этом озере коллоидном.

— Если под «кем-то» ты имеешь в виду своего «демона», так ты у него и спроси. Он передо мной не отчитывается. Я только и успела, что начать по плану подготовку к нашей самопальной диверсии, как тут же началось. Ты садись, пристёгивайся, будем поторапливаться.

Впрочем, дожидаться меня никто не стал, грандиозный «саб», вальяжно покачиваясь с боку на бок, тут же принял заметный дифферент на нос, стремительно погружаясь в беспокойное квантовое озеро нфазного коллоида. Наша эпопея продолжалась.

Пока я забирался на ложемент и пристёгивался, на центральной эрвэпанели к нашему маркеру уже приближалась прекрасно различимая стена рыхлого реголита.

— Это что, сонар?

— Он самый. Инфразвук и мегагерцовый диапазон.

Какая жалость, что на моём Т-роботе такого не случилось. Не пришлось бы мне тыкался в этом болоте сослепу. Сам и выбрался бы наверняка. Впрочем, кому вообще могло прийти в голову, что на нашей морозной планете с минимальной атмосферой вообще понадобится такая экзотика как сонар.

— Ясно. Что тут вообще творится, скажи мне лучше.

— Погоди, мне сперва надо в эту стеночку забуриться.

«Забуриться». Звучит-то как. Однако в реальности глагол и правда неплохо описывал то, что случилось в дальнейшем. С ходу, буквально на марше, наш «саб» с натужным гудением сменил форму на более вытянутую и в таком виде принялся сходу ввинчиваться в ледяную породу, только струи перегретой аквы хлынули через систему винтовых пазов в его прочном корпусе нам за корму, создавая как будто существенную дополнительную реактивную силу, бросающую аппарат вперёд.

Хорошо идёт, зараза.

По всему было видно, что криосфера наша тщедушная для этой штуки не составляла хоть сколько-нибудь существенной преграды.

Скосив глаза на навигационную боковую панель, я запоздало сообразил, что движемся мы вовсе не домой, и не в сторону аналеммы, а в точности прежним моим курсом, как будто наш прежний план был всё также в силе. Как интересно.

И тут Марисса наконец оторвалась от управления и обернулась ко мне:

— Нас обвели вокруг пальца, если ты не заметил.

— Нас? Удивительный факт, до сих пор я думал, что пострадавший в сегодняшнем безобразии прохожу исключительно я. Во всяком случае, в коллоиде тонуть тут только мне приходилось.

— Всех нас, кто согласился с вашим дурацким планом. Один только инструктор Ноа остался на высоте.

— Он-то тут причём?

— Ты правда не слушал его заметки? Вот ты ленивец, он столько с тобой носился, а ты… что, даже из чистого любопытства не хотелось заглянуть, что там старик оставил своим последователям?

— Посыпать себе голову пеплом я планирую чуть позже. Так всё-таки, что там с планом, и что это за «саб», и как ты меня нашла, и… — я остановился, насуплено уперев взгляд в Мариссу, которая с саркастической улыбкой щурилась на меня, как на идиота. Идиот я конечно и есть, только хотелось бы всё-таки чуть больше конкретики.

— Любопытный какой. А я ничегошеньки и не знаю! Сижу я спокойно, никого не трогаю, «шумелку» прилаживаю, всё как мы договаривались. И тут начинается — всё, как ты любишь, тряска пола, крики в канале, все носятся безо всякого смысла, а главное — кругом шастают те самые, как ты их назвал, «тварюшки». Серая слизь. Скачут по балкам как ошпаренные.

— А эти здесь при… ладно, молчу, продолжай, — выдохнул я.

— Да нечего там продолжать. Я только и услышала, что какой-то как-будто далёкий голос, еле различимый бубнёж, который вроде как повелел мне оттуда сматываться. И смоталась бы, но не успела я преодолеть и две сотни метров, как тут пол окончательно стал ходить ходуном, опосля чего разверзается чуть не у меня под ногами твердь, как у тебя в тот раз расщелина образовалась, и на меня оттуда снизу прёт вот этот самый «саб».

— И это всё?

— Всё. С тех пор я увлечённо коммуницировала через своего ментора с местной автоматикой, пробиваясь к тебе сперва через сеть знакомых тебе ихорных тоннелей, попутно разнося там всё в щепу, а потом через коллоид этот. Самая непростая задача была тебя изловить, слишком уж ты шустро туда-сюда по этому озеру метался.

— Извините-простите, в полной темноте иначе не получалось.

— Да я не в претензии. Я думала ты по мне сейчас в ответ из разрядника с перепугу жахнешь.

Вот уж о чём я в темноте как-то не раздумывал, так это об ответных своих действиях.

— И всё-таки, почему ты считаешь, что «нас обвели вокруг пальца»?

— Ты ещё не понял? В тот момент, когда я уже забиралась в «саб», ты ещё даже не провалился в ту яму. Твой «демон», если это его рук дело, меня сюда отправил, как будто заранее знал, что будет.

— И мне при этом — ни слова.

— Видимо, не посчитал нужным, — пожала плечами Марисса.

— Скорее, посчитал бесполезным, — это я так, мысли вслух. Самоуспокоение, чтобы зря себе настроение не портить. В любом случае — кто его, демона, знает, что он там себе думал.

— Но! — тут же встрепенулся я. — Это значит, что кто-то и правда возит нас за нос. Кто-то, явно не заинтересованный в успешном воплощении нашего плана. И это точно не старшой смены или ещё кто-то из консультативного совета.

— Опять твои загадочные выживальцы из живых пилонов?

Я поморщился, но не стал отвечать на очевидную подначку.

— С некоторых пор я вообще не уверен, что нам противостоит нечто живое.

— Это как? Духи что ли? — Марисса даже не стала делать вид, что не издевается.

— Ну посуди сама, эта планета каким-то чудесным образом целиком, как есть, умудрилась уйти на пассивный прыжок, превратившись по итогам вот в то, что мы тут целыми днями наблюдаем. При этом не только все на свете менторы, но даже и мой белоглазый демон как будто понятия не имеет, как это так получилось.

— Во всяком случае, о подобных случаях до сих пор ничего не было известно.

— Именно. Так с чего мы решили, что это нарочные ли, нечаянные ли, злонамеренные или просто по глупости — она же «добрые намерения» — это могли сделать мы, люди?

— А кто же ещё? — по тону её было не очень понятно, Марисса и правда призадумалась, или просто так поддакивает дурачку Дени, чтобы зря не раздражать умалишённого.

— Да кто угодно! — начал злиться я. — На этой планете что-то многовато тайн, не находишь?

— Типа твоего, как ты говоришь, «белоглазого демона ночи»?

— Я тоже на него поначалу грешил, — кивнул я, остывая. В конце концов, верить мне на слово никто не обязан, в том числе Марисса. — В конце концов, не так много народа знало, когда я там появлюсь. Но твоё появление здесь несколько спутало мне логику. Какой смысл демону отправлять тебя мне на перехват, если это он эту нфазную лужу мне и подсунул.

— Во всяком случае, какое-то отношение к происходящему эта штука точно имеет, — хмыкнула Марисса. — Однако какова цель? Точнее, смысл, но он от конечной цели напрямую зависит.

— Смысл чего, отваживать меня от нашего плана? Мне демон тут по ушам с утра поездить успел — если мы не сделаем это сейчас, есть немалый шанс, что нам это больше не удастся никогда. Он, правда, как всегда не удосужился объяснить, что не так с планом. Ну, в смысле, конечно, идти против совета действительно станет сложнее, но в целом он явно о чём-то недоговаривает.

— Так может, ровно об этом? — Марисса подняла указательный палец вверх и глубокомысленно очертила им широкую воронку вокруг собственной головы, как бы указывая на то, что наблюдалось в тот момент вокруг них.

— Ты про «саб», коллоидную лужу, или всё сразу?

— Я про то в первую очередь, что планету трясёт как безумную, ты же видишь, и все эти загадочные пакгаузы, откуда наш молчаливый друг так ловко достаёт всякое раритетное оборудование вроде этого «саба», могут внезапно и напрочь протухнуть в любой момент. Если же он знает больше чем мы, и ожидает скорое начало полноценного вулканизма безо всякой приставки «крио-», вот это и может быть тот сюрприз, которого дожидаться — только себе дороже делать.

— Ну а эта, как её, неизвестная сила, она чего хочет?

— Не знаю, только она может быть явно не заинтересована в скором возвращении нашей планеты в тёплы рученьки Совета Вечных родной галактики. Кто знает, почему. Да и к нашей активности в целом она явно не ровно дышит. Ты представляешь себе, сколько нужно предпринять усилий, чтобы столько коллоида в одно место накачать?

— Сколько? — смешно выпучила глаза Марисса.

— Да хоть сколько! И хватит издеваться.

— Да я не издеваюсь. Только мы и правда ничего толком не знаем, только зря лбы морщим, играя в нелепую в угадайку. На мой взгляд, наше дело маленькое. Подвернулся шанс закрыть пару насущных вопросов — почему бы и нет.

— Меркантильно рассуждаешь, — проворчал я.

— Почему сразу «меркантильно». Если мы сумеем завершить нашу затяжную робинзонаду, с этого уже хотя бы та польза, что можно будет перестать думать о том, как выжить завтра и послезавтра, это же всегда приятно, когда твои жизненные планы простираются в будущее дальше собственного носа. Вот и вся моя логика. А в ваши с инструктором Ноа игры я играть не желаю. Чего и тебе советую, но ты для начала хотя бы его записи послушал.

Тут я поймал себя на том, что начинаю машинально принюхиваться. В воздухе явственно запахло с детства знакомыми тайнами старого хрена. Надо же, помер, а всё никак не делает отпустить нас в свободное плавание.

— А ну колись, — грозно скрипнул зубами я. — Давай, краткий пересказ, унц-доц.

— Делать мне нечего, — фыркнула Марисса. — Тебе надо, ты их и слушай. Я свои давно назубок вызубрила. А толку! Всё одно с тобой тут в одной кабине заседаю. К тому же, кто сказал что инструктор Ноа нам с тобой одно и то же сообщать изволил.

Да уж, с него станется.

Но только я потянулся к репозиторию, собираясь отыскать там сто лет валяющийся без дела архив, как тут же в кабине рявкнул аларм и началась привычная свистопляска,

Замерцали лидары, покраснели индикаторы, взвыли предупреждения, я же, машинально, по привычке старого пилота, подключившись в контрольный контур «саба», даже удивиться не успел, насколько тут всё в смысле управления похоже на старых-добрых Т-роботов, как тут же оказался по уши вовлечён Мариссой в коррекцию курса, энергобаланса, насыщения оболочки прочного корпуса и прочей мелкой, но критически важную работу, к которой так привык.

Мы же как будто разом упёрлись в какую-то непреодолимую стену в самой толще гляциологии.

Так и сяк пробуй, а всё равно наш «саб» будто с разгона упирался в какой-то барьер, природы которого мы не понимали.

Это была и не складчатость истинной коры, не старый вулканический или импактный кратер и не горная гряда, мешавшая нам продвигаться вперёд — плотность среды на сонарах как будто оставалась прежней. Не представлялось возможным распознать и более привычных нам вывертов банальной гляциологии — криотектоника вообще преподносит тебе мало сюрпризов, если ты не пешком на реголит вышел. Моё сегодняшнее падение в нфазную лужу — не в счёт.

Криокластические потоки, толиновые оползни, этановые озёра, банальная аква в жидкой ли, газообразной или ледяной форме — совершенно неважно, мы с Мариссой бы уж сообразили, как с этим поступить.

Однако несмотря на все попытки, нам никак не удавалось продвинуться к цели вне довольно точно очерченного, геометрически правильного круга ровно в центре точки нашего расчётного прибытия.

— Ну и что нам теперь делать, идеи есть?

Наверняка Марисса сперва посоветовалась со своим ментором, и только после этого обратила взор в мою сторону. Какого же низкого мнения она о тебе, зеленушка ты седая.

— У нас остаётся старый добрый Т-робот в трюме.

— И что сделает это ржавое корыто против подобной махины? Ты же видел эту штуку снаружи.

— Кракена.

— Что? — не поняла Марисса.

— Кракена. Такое мифическое чудовище.

— А-а, — протянула она. — Любишь ты звучные имена, Дени. В общем, этот «саб» уж точно на порядок мощнее любого Т-робота. Предлагаю попробовать опуститься ниже, до верхних слоёв истинной коры, и прожечь её.

— Ты попробуй. А я, пожалуй, по старинке. Только выпусти меня ближе поверхности.

Некоторое время она, кажется, продолжала совещаться, мелко качая головой, будто клевала носом.

— Я не уверена, что машина вообще на ходу. Ты же понял, что она тут и была запаркована?

— Да я догадался, всё равно давай попробуем. Всяко будет быстрее, чем твои эксперименты с самопальным прожигом литосферных плит.

Марисса покачала головой, но тут же повела «саб» на поверхность.

Вокруг бурлила перегретая криосфера, с треском кололись толиновые пласты, столбом валили в зенит струи белого пара. Мощная картина — огненный кракен, пронзающий ледяные пределы.

Я немало впечатлён, брава, бис. Все встают и устраивают овации талантливой исполнительнице.

Я же покуда на своих-двоих ковылял под скрип ходулей к выходу в парковочный бокс скорчившейся в трюме машины.

Забавно. Я уже и забыл, когда последний раз приближался к чужому Т-роботу. Это тебе не «защитник» и не «титан», машина — она как часть твоего тела с годами. Знаешь её до нюанса, где капризничает, как себя ведёт, что подлатать на фазовой наковальне, а где лучше от греха и не трогать. Мой «три-шестой» остался теперь болтаться там, на натянутой мембране нфазного коллоида. И вот я здесь, бочком пробираюсь к чужой железке, не соображая даже, что от неё ждать.

Заведётся или нет? Да просто, откроет ли мне тамбур-лифт?

Однако, к удивлению моему, когда я добрался до места, меня уже ждал весело расцвеченная дежурными огнями внутренность транспортной кабины, легко и даже без привычного скрежета доставившая меня в рубку.

«Марисса, как меня слышно».

«Слышу тебя громко и отчётливо, связь стабильная».

Механический ответ на механический вопрос. Они давно перестали вкладывать в ритуальные фразы какой-нибудь практический смысл. Можно было просто говорить «унц-доц», разницы никакой.

Тем более что мы уже причалили.

Лёгким покачиванием с носа на корму кракен пристал к берегу, выравнивая дифферент и напоследок со свистом стравливая из проделанной им ледяной норы остатки лишнего давления. Вся эта красота сейчас же осядет вокруг красивым свежим пухлым снежком метров на пять глубины. Так и завязнуть недолго. Мысль понял, не дурак.

Пока передо мной опускалась тридцатиметровая аппарель из литого нфаза, а над Т-роботом раскрывались лепестки диафрагмы центрального нефа грузового трюма, я успел пробежаться по сигналам активности систем. Вроде всё красиво, зря переживали.

С мягким ритмичным гудением миомеров ходовая дала тягу и повела машину вперёд.

«Выхожу на реголит».

«Счастливого выхода».

Снова механические фразы. Почему меня это так беспокоит?

Оглядевшись вокруг и развернув среднеформатную карту местности, я первым делом убедился, что мы реально на месте. Прямо по курсу — моя изначальная цель, лежащая, как и предполагалось, чуть в стороне от моего официального маршрута, но не слишком далеко, чтобы заранее не привлекать внимание старшого. Да уж. Не привлекая внимания, смешно.

Кстати.

«Центральная, здесь три-шестой, точнее, кто там его знает, что это за машина, в общем, на связь, это Дени».

Обрушившийся на меня шквал вопросов я тут же заглушил с коротким комментарием про «непредвиденные обстоятельства, резервный канал прибытия» и тому подобный ни к чему не обязывающий конферанс, и тут же отключился, сославшись на проблемы со связью и обледенение антенн. Потом с ними будем разбираться, если вообще представится случай. В любом случае я сейчас сверху для них как на ладони. Вот пусть и осуществляют, это, «визуальный контроль».

Трогаем, сказал я себе, заметив туманный фонтан уходящего под лёд кракена.

Если бы я ещё понимал, куда это мы «трогаем». Передо мной, насколько хватало глаз с высоты кабины моего выпрямившегося, наконец, Т-робота, во всех стороны расстилалась гладкая, почти лишённая привычной криотектонической складчатости светящаяся мертвенным черенковским сиянием широкая реголитовая равнина. На ней нельзя было различить никаких следов человеческой деятельности или хотя бы каких-нибудь старых построек, пусть бы и руинированных под ноль.

Незаметно было и чего-нибудь существенного, что совпадало бы по топографической привязке к буквально собственным лбом вычисленному Мариссой непроницаемому кругу. Казалось, будто я должен пройти здесь на своей машине так же легко, как шёл по гладким нфазным плитам загодя проложенной трассы… как говорится, шёл да упал.

Нет, легко тут, разумеется, не будет, вот только понять бы, в чём подвох.

Осторожно выбираясь из тумана понемногу начинающих оседать на меня вымерзающих остатков временно сформированной пыхтением кракена атмосферы, я старался не совершать лишних движений и поддерживать максимально устойчивое положение корпуса — пусть мой центр тяжести постоянно пребывает в точности между двух шаговых опор, никакой тебе рыси с галопом, а то мало ли.

Если я не ошибаюсь, непроницаемый круг должен начинаться вот прямо тут, в паре десятков метров передо мной, сразу за краем понемногу уплотняющегося белого пятна свежего снега. И что же мы тут видим? Да практически ничего. Плотный, старый реголитовый слой, тут давно ничего значимого не происходило, настолько давно, что понемногу уплотняющиеся толины обнажили несколько валунов базальной породы.

Так, погодите, откуда здесь базальная порода, на сонарах Мариссы ничего такого не значилось. Здесь же толщина криосферы как и везде на этой планете — с добрый километр.

Приглядевшись и пошуровав для порядка по разным диапазонам, я быстро убедился, что это натурально каменные валуны диаметром метров в десять, здоровенные такие каменюки, аккуратно выставленные в линеечку с шагом метров примерно пятьдесят плюс-минус пол-потолок. Как будто для меня кто-то вполне любезно, хотя и довольно грубо очертил границу, за которую мне лучше не заходить. Спасибо, конечно, но мне кровь из носа туда надо прямо сейчас.

Я и попёр, очертя голову, разве что для верности подстраховался сунуться не к самим булыжникам, а как раз между ними, посрединочке.

Топ. Топ. Ни звука, ни движения. Толины не трещат. Реголит не скрипит. Алармы знай себе помалкивают. Пожалуй, пора сделать уже на свой страх и риск резкий рывок, а там уже будем порешать, что со всей этой бедой делать.

Я и дёрнул машину вперёд, быстро выбирая полную тягу на актуаторах.

И тут же остановился. Не в смысле что «экстренно прекратил движение», а буквально, я больше не продвигался вперёд.

Как интересно.

Опустив глаза долу, я получил прекрасную возможность пронаблюдать, как внизу подо мной бесполезно буксуют, перебирая пустоту, ножные опоры. Никакого реголита они больше не касались, и потому даже скрести его цирлами своих нфазных когтей возможности были лишены.

Да уж, акробатическое выступление, впервые на арене. Летающие Т-роботы. Единственная гастроль. Не пытайтесь этого повторить. Будто мой старый добрый антиграв сошёл с ума. Кстати, любопытно, а нет ли тут в обвесе чего-нибудь подобного…

Доброй половины доступного мне теперь оборудования я знать не знал, но такую заметную иконку в длинных простынях статусов заметил сразу. Если уж меня так и так болтает ногами в пустоте, стоит этому процессу немножко помочь и следка подтолкнуть.

Указатель мощности споро пошёл вверх, послушно вспыхнул вокруг поясного уровня машины плазменный кокон, загудел, отдавая энергию, реактор.

Как будто что-то понемногу тронулось, а?

Теперь спокойно. Сперва прекращаем сучить ногами, это нам совсем ни к чему. Затем осторожными движениями, лишь бы не устраивать болтанку, достаём из заплечного крепления разрядник. Дожидаемся, пока кремнийполимерные миомеры окончательно прирастут к локтевым и плечевым суставам Т-робота. И лишь потом точными отрывистыми импульсами начнём доворачивать машину спиной к препятствию. Вот спасибо тем каменюкам, что не поленились приподнять мою неповоротливую колымагу. А вот теперь — хороший залп вниз по касательной!

Машину качнуло назад размашистым, уверенным движением. Точнее, назад её снова не пустило, но вверх, вверх, и, кажется, да, координатная сетка понемногу начинала отползать, как будто я скоблил сейчас тыльной плитой по невидимому куполу, чья поверхность понемногу сходилась к не различимому отсюда центру недоступного мне покуда пятна реголита.

Второй залп последовал за первым, меня уже буквально волокло сквозь что-то вязкое, не совсем материальное, как будто это была полупроницаемая мембрана, ага, значит, вашей силы всего-то и хватает, что метров на сто высоты, во всяком случае, пока Марисса продолжает бороться с ними подо льдом.

Кто такие эти «они» — разберёмся позже, сейчас наша задача — банально оказаться по ту сторону преграды.

Третий залп уже отбросил меня прочь в нормальном инерциальном полёте. Больше мою машину ничто не удерживало.

«Марисса, я прорвался».

Молчание в эфире стояло гробовое. Даже спутниковый канал как отрезало.

«Марисса, на связь, здесь Дени!»

Впрочем, пока мой дохленький антиграв грубо не тюкнул меня на поверхность, мне было не до загадочных аномалий со связью, приходилось слишком уж потеть в попытках контроля ориентации в пространстве, однако когда я всё-таки оказался вновь на своих-двоих, вот тут-то меня и накрыло.

Что я вообще тут делаю, один без связи, сижу на руинах старого плана и чешу в седом затылке, что мне теперь делать.

Наш план был слишком прост, чтобы так запросто зайти в логический тупик — я должен был добраться сюда одновременно с тем, как Марисса включит свою «шумелку». С этим, очевидно, уже были очевидные проблемы. И вот теперь я на месте, без связи, без поддержки.

Мои дальнейшие действия?

Однако слишком уж паниковать мне, разумеется, начать не дали, вокруг меня принялось разгораться знакомое мерцающее свечение. Нужно ли описывать то чувство невероятного облегчения, которое я при этом испытал?

Тень на соседнем ложементе на этот раз не спешила формироваться. Так, слабая рябь на самом краю зрения, не более того. Голос моего ментора, тем не мене, оставался таким же чётким и таким же язвительным.

— Твои способности попадать в передряги сравнимы только с твоим же талантами из них героически выбираться.

— Мощными гребками.

— Что? — не понял ментор. Точнее, демон. Как раз ментор меня бы понял.

— Ничего. Ты хочешь сказать, что не подозревал, чем всё обернётся?

— В этом месте моя совесть чиста. Если бы я знал, как всё обернётся, я бы предпочёл иной план. Впрочем, это в настоящий момент совершенно неважно, мы оказались там, где оказались.

— Что это за камни? Это и есть та выдуманная мною третья сила?

— Слишком мало сведений для достоверного вывода. А гадать я не хочу. Из зафиксированного сенсорами Т-робота я могу лишь сделать простой и логичный вывод — мои подозрения по поводу того, что у нас будет только один шанс на приведение нашего плана в действие, полностью оправдались. Что бы ни противостояло нам сегодня, оказанное нам сопротивлением оказалось достаточно существенным, чтобы покуда успешно мешать любым нашим планам даже в подобном цейтноте.

— Но мы же вроде как справляемся? — не уверен, что эта реплика прозвучала достаточно уверенным тоном.

— Вот именно что «пока». Наше преимущество минимально и рассыпается на глазах. Нужно продолжать, пока оно окончательно не растворилось в небытие.

Тяжело разговаривать с мерцающей тенью белоглазого демона ночи, который общается исключительно через рупор словарного запаса твоего собственного ментора. Любое лишнее слово может оказаться для тебя западнёй. Один сказал не то, что имел в виду, другой понял не то, что говорилось. Мы это с ним уже неоднократно проходили. Но выход-то какой? Дожидаться приличного толмача поди придётся ждать следующую половину жизни этой Вселенной.

— Допустим. Дальнейшие мои действия какие?

— Всё те же. Доберись до назначенной точки, врубай «землежог», пробейся на глубину залегания истинной коры, добудь артефакт, доставь его ко мне. Желательно делай это быстро, пока катафракты Великого Дома не сообразили, что именно мы ищем.

«Катафракты»? «Великий Дом»? Это он про те неприметные камешки? И после этого демон продолжает твердить, что он не в курсе происходящего?

Меня начинают бесить эти бесконечные недоговорки и умолчания.

— Однажды рано или поздно тебе придётся ответить на мои вопросы.

— Несомненно. Но для начала мы должны будем убрать посредника в нашем общении. Это довольно сомнительный способ коммуникации.

Надо же. Не только я, оказывается, тут страдаю. Не то глухой. Не то тупой. Не то всё вместе.

— Но артефакт на месте? Не получится так, что его уведут у нас из-под носа. Или, я не знаю, сделают непригодным к использованию.

— Не уведут. Я знаю только одно существо в этом скоплении галактик, которое способно повредить артефакту. И оно, к несчастью, на этой планете не бывало уже более трёх сотен стандартолет.

«К несчастью». Вот уж, по описанию, позвольте не согласиться. Не было? Вот пускай и держится подальше. Во всяком случае, пока мы не решили тут свои дела.

— А вот окончательно изолировать музей, как ты видишь, план вполне реалистичный,

Музей, значит.

Если бы мне кто сказал, что я сегодня по плану должен ограбить какой-то музей, вмороженный в пару километров криогенной массы, я бы ему в лицо рассмеялся. Ерунда какая-то.

— В таком случае, я выдвигаюсь, — всё тем же неуверенным тоном промямлил я, глядя, как мерцающая тень на соседнем ложементе всё истончается и постепенно блекнет. — Но если что, ты же сможешь ещё выйти со мной на связь? Если понадобится помощь в экстракции?

— Очень в этом сомневаюсь. Плотность потока ослабевает с каждой секундой.

Ну, спасибо хотя бы за честность. Понять бы ещё, как я отсюда вообще буду выбираться. В первоначальные планы водящих вокруг меня хороводы великих домов, или чего там, как-то не входило.

Как и вообще всех моих сегодняшних приключений. Задача была простой как плановый выход зеленушки — отвлекаем на себя внимание старшого, пока Марисса готовит «шумелку», в самый ответственный момент дёргаем в сторону от маршрута — и вот мы на месте. Впрочем, мы и правда уже на месте. Так что отставить паниковать, унц-доц.

Оставшиеся сотни метров до цели я прошёл, оглядываясь по сторонам и подозревая любую напасть, равно как стараясь обойти что угодно подозрительное кругом, будь то неурочное тепловое пятно на реголите и хоть что-нибудь, отдалённо напоминающее каменный валун.

Впрочем, мне это всё, кажется, всё больше чудилось, чем представало наяву. У страха глаза велики. А вот чего я так и не приметил, так это хоть каких-нибудь вещественных признаков того самого «музея», или что там меня внизу подо льдом поджидает. Думаю, даже эхо-локация на такой глубине мне не поможет, что уж там говорить об обычных доступных мне сенсорах по мюонные детекторы включительно. Километры гляциологии пробьёт разве что нейтринный поток, но для него, даже если бы планета сейчас повернулась ко мне нужным боком, любой на свете «музей» — прозрачнее листа пергамента.

Нет, конечно, литой нфаз выглядел бы бы для нейтринной ловушки знакомым чёрным контуром, но и только. Отличить нужное мне строение от постороннего я бы всё равно отсюда никак не смог. Так что будем полагаться на демона. Откуда он, якобы не ведающий о случившемся с планетой за последние сотни стандартолет, так подробно осведомлён о расположении и содержимом некоего «музея», спросите у него сами при случае.

Мне же оставалось лишь следить на курсограмме за оставшимися до точки метрами и ждать подвоха.

Впрочем, кругом было омерзительно тихо, как будто я не прорывался сюда буквально с боем. Даже подлёдного перестука активности кракена Мариссы до меня больше не доносилось. К слову, откуда здесь взялся этот «саб», я демона так спросить и забыл. Как будто мне бы эти сведения так бы уж пригодились.

Приступить исполнению, унц-доц, скомандовал я сам себе и, на ходу сбросив на лад тяжёлый тоннелепроходческий «землежог» из арсенала своего Т-робота, тут же, не замедляясь, отошёл на безопасное расстояние на случай наличия в толще криосферы фтор-кислородного пласта. Чтобы если уж полыхнёт, то полыхнёт в безопасной стороночке.

Впрочем, всё дальнейшее прошло без особых эксцессов.

Со свистом перегретого пара, вырывающегося из-под поверхности, багровый от бушующего внутри ядерного пламени «землежог» вальяжно, как на учениях, заглубился в лёд сначала на полкорпуса, потом на весь корпус, а потом окончательно скрылся из виду, напоминая о себе лишь всё тем же свистом выкипающего чайника, постепенно набирающего мощь за счёт низкочастотных звуковых колебаний во всё удлинняющейся трубе тоннеля.

Звук для планеты с вымороженной атмосферой довольно непривычный. И громогласный. Я думаю, все на свете «великие дома» теперь в курсе о моих творческих планах. Стоит поторапливаться.

С этими словами я ухнул в кроличью нору навстречу неизвестности. Ну, как сказать, «ухнул», ума у меня не надеяться больше на свой дохленький антиграв уже хватало. Кормовые и носовые мандибулы Т-робота попарными пучками вцепились по кругу в ледяную глазурь стремительно обрастающего блескучим инеем тоннеля, так что поехал я вниз как с горочки — аккуратненько и надёжненько, пускай и раскачиваясь при порывах воющего вокруг меня ветра.

Вот уж если внизу всё-таки рванёт криогенный окислитель будет смешно. Вылечу отсюда как пробка из бутылки. Подождать бы, пока «землежог» окончательно угомонится, но чувствую я, не дадут мне эти трёпаные камушки спокойной жизни. Надо поторапливаться.

Однако, несмотря на все мои опасения, спуск прошёл без эксцессов. Порывы газовых потоков сперва начали ослабевать, пока совсем не стихли, потом внизу погасли отсветы ядерного пламени — это «землежог» завершил программу — и наконец уже в полной тишине, которую нарушал только срежет вспарывающих лёд мандибул, я прибыл на место.

Ниже начинался верхний слой истинной коры.

Не соврал мой демон. Сквозь лёд голубоватой, но прозрачной как стекло мёрзлой аквы я наблюдал прямо перед собой в бликующем свете ходовых огней невзрачный утилитарного вида параллелепипед. Ни на какой «музей» это ничуть не было похоже.

Скорее на склеп.

Глава III. Хиазма (интерлюдия 2)

Инструктор Бейль показал мне план выхода с таким видом, как будто ожидал какой-то особой реакции. Я же в ответ лишь пожал плечами.

Мне довелось достаточно долго провести снаружи, чтобы читать любую курсограмму с той же лёгкостью, с какой читают меню в столовой мужского барака. Котлета на обед, макароны на ужин. Никаких сюрпризов.

Выходим с утра, возвращаемся к вечеру, если на этой проклятой планете вообще есть какой-нибудь смысл в понятиях «утро» и «вечер», в пути как обычно молчим и смотрим себе под ноги. Однако, если хотите, инструктор Бейль, я всё-таки задам столь напрашивающийся вопрос:

— Зачем вам в полевой комплект добавлен лишний комплект сменных картриджей для ребризера?

Ишь ты, глазастый какой, читалось по улыбчивому лицу инструктора, однако ответ его шуткой мне совсем не показался. Виданное ли это дело, чтобы твой «бадди», пусть и старший по званию, прямым текстом просит тебя нарушить инструкцию, и ради чего?

— Ты мне там нужен как свидетель.

Офигительные истории на этом только начинались. Чем больше я слушал инструктора Бейля в тот раз, тем чаще возмущённо хмыкал и тем сильнее в ответ хмурился.

Слова его по всему звучали логично, последовательно и даже в чём-то стройно, но на поверку оказывались полным бредом сумасшедшего.

— Почему бы вам в таком случае не пойти туда самому? Вы мне всё рассказали, спасибо за ценные сведения, и вполне понятно, что вы не хотите рисковать нами обоими, но всё-таки, в чём смысл тогда мне вас сопровождать почти до самого живого пилона, а потом зачем-то останавливаться на полпути, дожидаясь, пока вы вернётесь? Чем это лучше, чем если я просто останусь дома заниматься своими делами или вообще донесу о ваших планах старшому, пущай сам решает, что с этим ценным знанием поделать?

И заглянул инструктору Бейлю в лицо эдак со значением, имея в виду, что тот немедля всплеснёт руками, расплачется и примет меня в команду безо всей этой голимой риторики о том, что, мол, «вернись и доложи».

— Ты зря на меня сейчас обижаешься, Ноа. Если бы дело было только в безопасности выхода, я бы и правда без тебя бы никуда не пошёл. Но проблема наша не в том, что у нас не хватает техники, знаний, людей, и не в прочих житейских трудностях любого опытного разведчика. Проблема в том, что нас там, куда я собрался, не просто никто не ждёт. Да, далеко, да, опасно, но разве нас это когда-то останавливало?

Ха. Если бы нас подобное останавливало, мы бы вообще из родного пилона и носу бы наружу не казали.

— Вот именно. Но ты, имея в виду опасности выхода, подразумеваешь исключительно лютый мороз, низкий вакуум, ненадёжность толинового покрова, подвижность ледяных пластов и кислородные лужи под ногами. Я же тебе сейчас говорю, что там, куда я собрался, вовсе не настолько пусто и безлюдно, как кажется нам порой на взгляд снаружи. И нас там не будут встречать ни с распростёртыми объятиями, ни без. И даже напротив, мы там совершенно никому не сдались, такие любопытные.

Старик рехнулся, дело вам говорю.

— Взгляни глазком на эту карту.

С этими словами он ловким движением завзятого фокусника достал откуда-то с дальних антресолей старый потёртый блюпринт, на котором поверх обтрёханной типографской краски как будто кто-то чернилами нанёс некие тайные знаки. Надо же, какая древность.

— Узнаёшь местность?

Присмотревшись, мне только и оставалось, что кивнуть.

— Во всяком случае, вот тут сбоку — окрестности нашего пилона.

— Всё верно. И остальные пометки — это все те объекты или места, куда ступала со времён катастрофы нога человека. Во всяком случае, человека из наших триб.

— А бывают и другие?

— Это уж ты сам суди. Ничего странного не замечаешь?

Стараясь не впадать в излишний скептицизм, я наклонился ближе. Ну, да, там были ещё знаки. Непосредственно на оригинальной карте. Где только инструктор Бейль её достал?

— Ты правильно угадал. Это то, как выглядел весь этот материк до всякой катастрофы.

Материк? Интересненько.

— Основательно. Выходит, мы не освоили пока и сотой его доли.

— Дело не в этом. Присмотрись внимательнее. Какова вероятность, что все наши трибы случайно скучковылись исключительно на отшибе прежней человеческой ойкумены?

Слова-то какие. «Ойкумена». Сказал бы в простоте «обжитые места». Впрочем, мы и правда смешно теснились у самого края огромного комплекса живых пилонов, самый центр которого как будто разрубало на четыре части перекрестье грандиозного шрама.

— И вы предполагаете, что там нас ждут другие трибы?

— Ничего я не предполагаю. Во всяком случае, люди бы точно уже давно так или иначе вышли с нами на связь. Но и одним крошечным выходом отделаться совершенно не рассчитываю. Нам предстоит проделать грандиозную работу, Ноа. Нам и последующим поколениям. И уж точно этот наш конкретный выход не даст нам ни готовых ответов, ни даже надежд на таковые. Слишком много тайн скрывает эта планета. Слишком неприятные вопросы задаёт наше несказанное невезение.

Инструктор Бейль замолчал на долгую минуту, будто крепко раздумывая.

— Одно я понимаю точно — мы не случайно выживаем на самом краю, а те, кто оказался ближе к эпицентру, исчезли тоже не просто так. Потому нам надо идти исключительно вдвоём, но на полпути я тебя на всякий случай оставлю, чтобы в следующий раз ты прошёл дальше, а за тобой последовали другие. И так до самого конца, пока мы не ответим себе на все вопросы и не разгадаем все загадки этого несчастного мира.

Зеленушка, которая увела у тебя всю славу, кто бы мог подумать, что этим всё закончится. И надо же так было опростоволоситься — даже теперь, на взгляд из свершившегося будущего, ты по-прежнему уверен, что ставка твоя из них двоих именно на Мариссу была верной. Суди сам, деваха сильная, спорая умом, в меру осторожная, но при этом не лишённая определённой склонности к авантюрам, в конце концов — замечательно целеустремлённая. Редко в наших трибах встретишь такое замечательное качество, если и делать ставку в собственных долгоиграющих планах, так это на подобный героические типажи.

«Титан» на ходу остановит и тентакли ему оторвёт. Валькирия. Такие обречены войти в легенды.

А рядом — сущее недоразумение по имени Дени. Исполнительный, звёзд с неба не хватающий балбес. На такого без слёз не взглянешь. И надо же. Вот бы инструктор Бейль посмеялся вволю, если бы узнал, кто в итоге последует за ним в недра живого пилона, и всё-таки отыщет там функциональный Т-робот.

Посмеялся, и наверняка ткнул бы тебе в ответ в пузо, приговаривая: «ты ровно таким и был раньше». Простой бесталанной зеленушкой, которой только и нужно, что поесть да поспать. Любой выход для которого — не более чем очередной трудодень на благо трибы, на благо родного пилона. Который и рискует-то собой скорее из лени противоречить обстоятельствам или ложно понимаемого чувства долга.

Что же. Он всё-таки обскакал тебя с Мариссой, певун этот.

Без особого плана, без минимальной вводной, в одиночку, на штатном «защитнике» сделал то, на что ни у тебя, ни у инструктора Бейля в своё время не хватило силы. Когда вы его встретили там, замерзающего, задыхающегося, в одном кабинсьюте на босу ногу, пригревшегося у ног недвижимого гиганта, тебе из него всю душу хотелось вытрясти, однако поди ж ты. Дурная зеленушка, даже знать не знающая, что именно сумела отыскать, совершила невозможное.

И это тебя страшило больше всего. Тот далёкий голос, что разбудил Т-робот, сразу же тебе напомнил о давнем предупреждении инструктора Бейля. Мы не одни здесь выживаем, точнее, не совсем так.

Возможно, только мы одни здесь и выживаем. Случайные свидетели былой катастрофы, немые свидетели чужой драмы, незваные гости на чужом поле брани.

Пока все другие — просто живут.

Наш мир хранил слишком много загадок, чтобы достаться нам по праву. Мы могли бы его забрать себе только втихаря и только без спроса. А это куда как нелегко сделать даже самым опытным следопытам. Для того, чтобы это всё-таки однажды случилось, твердил тебе без устали инструктор Бейль, нужен известный запас везения, изрядная доля нахальства, ещё большая порция изрядного самомнения. И выбрал в итоге именно тебя воплощать в жизнь его собственное наследие.

Ты же Дени ничуть не выбирал, он выбрал себя сам, как выбрал его и тот голос. О, как бы тебе хотелось самому его хоть раз услышать! Боясь до усрачки, не без этого, но и жаждая его сверх всякой разумной меры. Кто излазил затем в одиночку всю трёпаную систему ихорных тоннелей, пока все прочие увлечённо расчехляли всё новых обнаруженных в недрах горелых пакгаузов Т-роботов?

С одной лишь потайной целью — приобщиться к тайне, которую страшился разгадать, и которую при этом так жаждал раскрыть. И которая в итоге тебе так и не поддалась.

Обидно, но что поделать. Придётся теперь снова доставать из старых запасников полузабытый план. «Аналемма», так называл эту штуку инструктор Бейль. Красивое слово, но уж больно отдающее дурной литературой. Гигантская структура, на самом краю которой мы до сих пор обретаемся. Где-то в её недрах скрывается тайна гибели этого мира, где-то там же поблизости наверняка таится и инструмент её возрождения.

Быть может, Дени с Мариссой ещё пригодятся твои знания, быть может, это всё, что ты сумеешь им передать.

У них теперь по крайней мере есть способ туда попасть при жизни этого поколения, то, о чём все прежние, вроде тебя самого, не могли бы даже и мечтать. Пешком ни на каком «титане» не преодолеешь подобные масштабы радиоактивной ледяной пустоши. Т-робот осилит их за считанные дни. В добрый путь.

Но главное, что ты должен был продолжать помнить — самый важный завет, который ты им обязан оставить, его не отметишь ни на одной карте и не извлечёшь пред свет ходовых огней из очередного пакгауза. Состоит он в простой незамысловатой истине, что катастрофа этого мира вовсе не была случайной, она доподлинно была злонамеренным образом спланирована и в точности воплощена в окружающую нас печальную действительность силами, которым побоку твоё выживанием.

Помни, что тебе предстоит не штатная разведка местности и не спокойные раскопки старых руин, вам предстоит бороться с чужой волей, которая никуда не делась. Именно благодаря этой воле мы все оказались здесь, без техники и информации, без связи с родной цивилизацией и без малейших представлений, что теперь поделать со всем этим нелепым фарсом посреди вековечных километровых льдов. А значит — легко уж точно не будет.

Ложась в этот саркофаг, Дени, я прошу тебя только об одном, не растрать немногое оставшееся мне время на пустые надежды. Я сделал всё что мог, я провёл большую часть своей жизни в поисках неизведанного, я излазил все известные нашей трибе пилоны — живые и мёртвые — в поисках сокрытых от нас знаний о причинах случившейся с нами катастрофы, я поговорил с каждым встреченным мне ментором, я прошерстил банки данных каждого из оставшихся в строю «защитников», «титанов» и Т-роботов.

Мне пришлось просмотреть инвентеризационные списки всех на свете складов, хранилищ и пакгаузов, путевые отчёты следопытов, разведчиков и простых зеленушек.

Я годами работал дурной смесью аналитика данных и скупого зампотылу, по кругу и без устали пересчитывая, перечитывая и придираясь к каждой запятой.

И ничего толком не нашёл.

Точнее, если мне в результате и было даровано некоторое знамение, то состояло оно, Дени, не в твоих голосах, и исходило оно не из таинственной аналеммы инструктора Бейля. Знамение то доподлинно гласило, что никто нас на этой планете не оставлял трудолюбивыми гардианами и героическими наследниками прежних поколений. Нет, напротив. Нас как будто никогда не значилось на этой планете, мы словно самопально явились сюда вне всякого плана и минуя любые разумные предположения.

Наши предки очнулись в собственных биосаркофагах посреди промёрзшего насквозь ледяного пространства по нелепой случайности, брошенные здесь до поры, и до той же поры оставленные прозябать здесь безо всякой цели и смысла.

Так мне случилось уяснить себе однажды, что это вовсе не наша планета, она никогда не принадлежала ни нам, ни нашим предкам, и не из-под наших ног она была выдернута во время того самого печально знаменитого прыжка Сасскинда, если это и правда он стал причиной постигшей нас катастрофы.

И вот с тех самых пор, как я окончательно утвердился в своей мысли, что наши трибы наследуют не исконному населению этой планеты, но неким пришлым гостям, всё как будто сразу встало на свои места.

Не победители и не проигравшие, мы были и остаёмся лишь бессловесными случайными свидетелями случившегося. Пришельцами на чужом пепелище. Случайными жертвами посторонней трагедии.

Потому, ложась в этот саркофаг, я напоминаю тебе, Дени, что наша цель отныне — не вернуть наше наследие, оно никогда нам не принадлежало. И не открыть тайны нашего прошлого, они никогда не было нашим. Нет смысла и дальше растрачивать на это оставшиеся мне и тебе стандартогоды. Я доверяю тебе лишь одну ключевую задачу.

Сосредоточься на поиске тех сил, что на самом деле способны бороться за будущее этой планеты, и воспользуйся подвернувшимся малейшим случаем, чтобы нашим трибам остался шанс.

Шанс занять подобающее нам положение местоблюстителей этого мира. Чужих, но не чуждых. Гостей, но не пришлых.

Потому что однажды с нас спросят, чем мы тут все эти столетия занимались. Только лишь разграбляли остатки чужой цивилизации или всё-таки по крайней мере старались поднять с пола упавшее знамя, чтобы гордо нести его в будущее даже здесь, в ледяной радиоактивной черноте вечной ночи.

Это непростая роль.

Для того, чтобы справиться с нею, требуется нечто большее, чем просто усердие, трудолюбие и бытовое нахальство. Требуется видеть свою миссию там, где другие видят лишь очередной выход. Видеть шанс там, где остальные способны лишь выживать. Различать везение и награду за усердный труд.

В конце концов, для этого требуется время. Очень много времени впереди.

Увы, у меня его почти не осталось. Потому я и передаю эту эстафету, а сам ложусь в биосаркофаг, доверяя тебе и Мариссе разбудить меня в тот момент, когда мой совет вам ещё сможет пригодиться.

А пока прошу тебя запомнить главное. Нас никто не ждёт, нас никто не ищет, с нами никто не станет договариваться.

Мы никто в этой затянувшейся драме, не более чем случайные попутчики, решившие присвоить себе чужое сокровище.

Но вот это самое сокровище, уж поверь моей интуиции, будут искать довольно усердно, так же усердно, как его в своё время спрятали, до того решительно украв.

Не знаю, как и почему это случилось, но уж точно катастрофа не стала ни плодом нечаянной ошибки, ни нелепой случайности.

Тот, кто этот сделал, поступил так нарочно. И тот, у кого эта планета была вырвана из цепких рук, наверняка однажды вернётся, чтобы получить своё обратно.

И наша общая забота теперь — сделать так, чтобы после возвращения в лоно террианской галактической цивилизации про нас не забыли, и не бросили нас снова одних, как это произошло две с половиной сотни стандартолет назад.

На этом я оставляю тебя наедине с моими сумбурными мыслями, не надеясь на твой успех, но полагаясь на твою горячую голову. Ты всегда ввязывался в то, что от тебя никак не зависело, и опережал других там, где никто на тебя на рассчитывал.

Быть может, так случится снова.

Беги вперёд, Дени, пока можешь, пока хватает сил. Беги вперёд, не оглядываясь назад и не думая о том, что тебе наплёл безумный старик. Теперь твоя очередь искать новые пути, находить себе последователей, я же… я просто полежу здесь в тишине и забвении.

Прощай, быть может, мы однажды ещё встретимся.

Главной ошибкой было бесконечное ожидание. Сначала удобного случая, затем внезапной находки. Благополучного обустройства, заметного прогресса, подрастающего поколения, ещё одного десятка введённых в строй машин, любого стечения внешних обстоятельств, что дали бы основание полагать — теперь-то всё изменится, сейчас мы уж точно продвинемся вперёд так, как не имели возможности сделать никогда ранее.

Могучая техника, пополнившийся багаж знаний, научные прорывы, инженерные находки, в конце концов — талантливые зеленушки, чьи новые поколения по-настоящему смело ринутся совершать очередной выход во имя этой несчастной планеты, во славу родного пилона, собственной трибы или всего человечества в целом, не суть важно.

Раньше силы наши слабы, а возможности ограничены, но теперь-то мы заживём!

Ничуть не бывало.

Совершая очередной прорыв, поднимаясь на новую вершину, человек раз за разом обнаруживает там, за линией горизонта, лишь новую границу неизведанного, а значит — новые причины выжидать.

Осторожность — штука полезная, когда впереди целая жизнь и крайне опасная при тикающем за кадром обратном отсчёте. Она загоняет в такую тугую петлю развивающегося с каждой секундой цугцванга, такую глухую трясину беспросветного тупика, что былые угрозы со стороны ненадёжной криосферы начинают казаться лёгкой прогулкой по детской песочнице, пускай там вместо речного песка — коварный реголит, а вместо игрушечного совочка — ставосьмидесятиметровая туша Т-робота.

Пока одни осторожничают, прочим остаётся лишь рисковать собой — и другими, да, причём зачастую совершенно против их воли — потому что альтернативой тут выступает не ещё большая осторожность, а полная, беспросветная бесполезность любых дополнительных усилий.

В большинстве случаев альтернативой выжиданию служит даже не смелый бросок вперёд, но ещё более инерционное следование внешним обстоятельствам.

Так мешкающий во время разгорающегося пожара однажды не оставит себе иного выхода, как безоглядно броситься в пламя, ещё хуже — вынудит бросаться в пламя того, кто решил отчего-то, что в его обязанности отныне входит спасение всех запертых в огне людей, что истратили свои пути к освобождению из огненной ловушке на пустые размышления о том, как бы меньше рисковать и следовать исключительно надёжному плану. И ни в коем случае не торопиться, покуда этот план не сформулирован.

Дени всегда поступал иначе.

Он никогда не строил далекоидущих планов, никогда не брался за чужую работу, никогда не стремился никого учить, наставлять или вести вперёд, он всё делал сам, доставляя максимум неудобств на свою голову и никогда не вовлекая без нужды всех прочих.

Идеальный представитель исчезающей когорты героя-одиночки, дурного зеленушки, которому этановая лужа по колено.

Его опыт был примером того, как должная безалаберность, помноженная на изрядное везение, приносят больше плодов, чем любая расчётливость и осторожность, помноженные друг на друга.

Настала пора научиться чему-то у того, кого всю дорогу учили другие, и который никогда не поучал сам. Нахальству, порыву, твердолобому упорству и бесшабашному риску там, где это было действительно необходимо.

Действовать методом Дени означало в первую очередь действовать. Без оглядки на споры и пререкания, на ужасы, скрывающиеся в темноте окружающей ночи, и главное — на возможные последствия.

Никто не знает, что будет впереди. Но обыкновенно что-нибудь да известно об одном единственном случае. Что будет, если ничегошеньки не делать. И однажды эта определённость всё-таки пересилит любую неизвестность. Но будет уже поздно что-то решать, так что именно решать стоит сейчас, пока не все двери закрыты и не все шансы истрачены впустую.

Да, нестись в черноту, сломя голову, всегда не комфортно. Страшно за себя и других. Но зато если сегодняшнее бездействие закроет завтра новые двери, от этого сердце не ёкнет и ноги не подкосятся.

А потому хватит оправдываться. Ноги в руки и вперёд. Отныне мы будем глядеть только вперёд, и шагать, пока шагается.

Задаём себе вопрос — что сегодня можно сделать полезного? Какой выход совершить, с кем поговорить, какую деталь плана поставить на своё место. А пугаться — чего там пугаться. Опасности, ежечасно окружающие наши пилоны, только множат своё число. Любые источники ресурсов, доступные нам для освоения, однажды иссякнут и оборотятся вспять. Планета эта несчастная в какой-то миг окончательно решит начать своё плановое пробуждение. Впереди никого из нас не ждёт ни процветание, ни спокойная старость. А лишь всё та же окружающая чернота радиоактивного космоса и одиночество ледяной пустыни.

Ситуацию эту кардинально можно исправить лишь одним единственным способом.

Взяв судьбу человека на нашей планете в собственные руки.

А для этого нужно долго, тяжко и упорно трудиться, не уповая на судьбу и везение.

Таким трудом был и остаётся этот план, объединяющий воедино забытое прошлое и смутное настоящее, тот план, что достанется Дени в наследство от того, кто тоже никогда не надеялся на других, и потому проглядел своего лучшего ученика.

Настала пора передать эстафету тому, у кого ещё есть время, силы и талант завершить начатое.

Инструктор Ноа на этом свой пост сдал.

Глава III. Хиазма (окончание)

Зря я это затеял. Стоило всё-таки удержаться от дурного любопытства, оставив записи старика на потом. Инфокапсулы посмертия — это вам не беллетристика для расслабленного чтения, и уж тем более не стоит слушать подобные откровения в тягостном ожидании, пока к тебе пробьётся через толщу криосферы кракен Мариссы. Обыкновенно подобные записи оставляют не потомкам в назидание. Предназначены они как правило спасательным группам, которые пойдут по твоим следам, и основная их цель — сообщить важные фактологические сведения при планировании дальнейших действий.

Решительно идти вперёд или благополучно отступить, а главное — не тратить время на поиски очевидного.

Это сухой отчёт, а не трогательное прощание.

Записи инструктора Ноа мне показались сообщением совсем иного толка. Мне в руки попала исповедь человека, который под конец жизненного пути совершенно разочаровался в том, на что он собственную жизнь бесполезно угробил.

Читая эти строки, я слышал в них голос следопыта, который забрёл не туда, и теперь уговаривает потомков не совершать тех же ошибок. Да что там, мне ясно слышалось в словах инструктора Ноа горькое сожаление, что он так и не оказался на моём месте.

Да, ему буквально не повезло с датой рождения. Его поколение не имело шансов полноценно воплотить в жизнь собственную мечту. Да, какие-то открытия можно было следка ускорить, немного подтолкнуть, расслышать трёпаный голос трёпаного демона чуть раньше, чем это удалось сделать мне. Но одного везения тут было мало. А ещё для этого было недостаточно проделанных кем бы то ни было героических усилий. Даже я со своим зеленушечьим чутьём — лишь оказался в нужное время в нужном месте, но и время, и место были донельзя важны.

А вот личность моя применительно к итоговому результату — как раз не очень.

Старик и правда не уставал удивляться, почему именно я. И только мне было совершенно понятно — никакое «я» здесь было вовсе ни при чём.

Почему белоглазый демон ночи в итоге заговорил со мной, а не с ним? Это могло произойти лишь исключительно по его его собственным внутренним причинам и целеполаганиям. Которые, впрочем, мне до сих пор оставались ничуть и неведомы. Но я как личность, Дени-зеленушка, тут точно не альфа и не омега.

Да, я рвался в бой там, где другой бы отступил. Но и инструктор Ноа точно также бы рвался в бой. И Марисса бы рвалась. Да кто угодно другой на моём месте скорее всего поступил ровно так же. Теперь же меня не оставляло гнетущее впечатление, что я, этот я, текущий я, попросту самовольно занял чужое место и теперь горделиво восседает там, искоса поглядывая на злосчастный череп.

Если бы ещё хотя бы знать, что это за черепушка такая тебе досталась. Открывая записи инструктора Ноа, я искренне рассчитывал получить из них хоть какие-то сведения на этот счёт. Но и тут меня ждал полный провал. Ни строчки, ни слова о том самом подлёдном «музее», одни только зловещие предзнаменования, от которых толку — чуть.

Зато, ко всей окружающей неопределённости, я теперь был одарён прекрасной возможностью подозревать в тускло поблёскивающем полированным металлом таинственном артефакте любой подвох, любую уловку, на какую только способна эта коварная планета.

Музей тот, к слову, и правда больше походил на склеп. Мрачное тесное помещение с единственным гермошлюзом с торца, едва освещённое цепочкой дежурных огней вдоль невысокого потолка, куда я едва сумел протиснуться со своими ходулями. На скромной подставочке, выточенной из тёмного камня с нерегулярными голубыми прожилками, возлежал там единственный предмет — этот самый металлический череп весьма антропоморфного вида, во всяком случае именно эту визуальную ассоциацию создавали несимметрично размещённые по артефакту силовые разъёмы.

И больше никаких намёков на предназначение или хотя бы происхождение артефакта. Ни пояснительных надписей, ни чего бы то ни было ещё, что объясняло бы, зачем этот самозваный музей вообще понадобилось сперва создавать, помещая внутрь единственный предмет хранения, а затем так отчаянно не пускать туда посторонних, так что даже могутный кракен не смог к нему пробиться.

Впрочем, стоило мне взять железяку в руки, как я буквально сам ощутил, что нечто вокруг как будто драматически изменилось. От металлической черепушки словно исходила некая властная, не терпящая споров и размышлений первобытная сила.

Стоило мне только вернуться обратно к своей новой машине, как мои субъективные ощущения поспешили подтвердиться. Со знакомым шкворчащим звуком ко мне начал отчётливо приближаться раскалённый таран «саба». Больше его ничто не сдерживало.

Злополучные камешки, сообразив, что я всё-таки достиг своей цели, видимо, предпочли ретироваться, не видя особого смысла в дальнейшем сопротивлении.

Наш план, в чём бы он ни заключался, двигался вперёд, осталось дождаться Мариссу.

Одна только проблема — меня этот прогресс всё больше беспокоил. Даже не от этой черепушки зловещего вида, и не по итогам прочтения конспектов инструктора Ноа — всё это были лишь детали общей безрадостной картины, что вокруг меня понемногу складывалась. Неожиданным для себя образом я оказался в положении ничего не решающего исполнителя чужой воли, посторонних планов и закадровых решений, который невесть кто принимал, но воплощать их в жизнь меня как будто буквально заставляли совершенно против моей на то воли.

Да ещё и с таких хитрым понукающим прищуром, давай, мол, сделай ход, прими решение.

Демон отговаривает, мёртвый инструктор темнит, Марисса в уголке тихушничает.

Разве что старшой в родном пилоне вполне искренне ненавидит весь тот хаос, который — кто же ещё — я зачем-то обустроил.

Спасибо всем собравшимся, исполнитель сольной партии выступает на авансцену и принимает торжественную позу, готовясь поразить зал торжественным крещендо.

Вот только не я автор этой дурацкой пьесы, не я придумывал слова, не я перекладывал их на музыку, узрите, перед вами — простой исполнитель, Дени-зеленушка, способный ученик не своих учителей и случайный последователь чужих советов.

Чего вам всем от меня сегодня понадобилось, а?

Ах, вот эту штуку…

Рука сама потянулась к металлическому черепу, опасливо замирая на полпути. Как будто кончики пальцев покалывает, чувствуете? Впрочем, ни один прибор в кабине даже не дрогнул, когда я её сюда внёс. Ноль рентген, ватт, кельвин и чего там ещё. Всё по нулям.

На вид — простая запчасть, каких у нас на складах миллионы единиц обретаются. Даром что мой новый Т-робот категорически отказывался её доступно идентифицировать. Знать, редкая штука, в склепе хранилась, от пытливых зеленушечьих глаз подальше. Но теперь она у меня, и мне, по всему, ей теперь и распоряжаться.

И никакие трогательные мемуары в этом мне, разумеется, ничуть не помогут.

Значит так, стоп-машина, унц-доц. Прекратить мне тут распускать нюни, намотать сопли обратно на кулак и потопали.

Бум!

А вот и Марисса, как всегда, со свойственной только ей тяжеловесной грацией бортанула Т-робот своим «сабом» в бочину, только искры из глаз посыпались.

«Выходи, надо поскорее выдвигаться».

Ясно. И эту машину придётся бросить. Что-то подобная манера у меня начинает уже входить в обычную повадку. Совсем Дени забурел, транспорт меняет, как силовые перчатки.

«Принял. Одеваюсь, выхожу».

«Пешком иди, дурень, я тебе переходную трубу подготовлю».

Оставалось только плечами пожать. В трубу так в трубу. А быстро Марисса с «сабом» освоилась. Уважаю такое.

Поднимаясь с ложемента и скрипя ходулями, я машинально протянул руку к черепу и как ни в чём ни бывало сграбастал тяжеленную железку, будто напрочь забыл и думать о любом подвохе. Механическое поведение облегчает выбор, да, Дени?

Хорошо, ходули автоматом принимают на себя его вес. Сам бы я, пожалуй, не справился. Эта штука поди даже без нашей тройной силе тяжести была нелёгкая, а так поди тащись с ней теперь по пандусам и аппарелям.

Пристроив поудобнее артефакт к тазовому сочленению, я споро двинулся вперёд, высматривая дорогу. За створкой аварийного гермошлюза, расположенного на один уровень ниже кабины Т-робота, и правда переливались муаром монотредных металлполимеров натуральная телескопическая труба, едва подсвеченная для удобства по низу бегущими строчками огоньков. Сюда, мол, топай, и поскорее.

Спешу уж, спешу, ковыляю, кабинсьют подбираю.

Главное чтобы теперь случайно не тряхануло. К слову о «тряхануло», что-то вокруг совсем тихо стало. Я уже и забыл, когда без поминутного ощущения подлёдных толчков жил-поживал. А тут всё разом как вымерло.

Не к добру это.

— Что конкретно?

Марисса обернулась на меня, входящего на мостик, или как тут у них командное помещение называется, проводила меня внимательно взглядом, на железку мою черепную посмотрела, но вопрос свой оставила без изменений:

— Что конкретно «не к добру»?

— Тишина. Не нравится мне это всё.

— Ха, тишина ему не нравится. Сейчас поднимемся на поверхность, там тебе будет звуковой удар на все доступные децибелы. Вот увидишь.

— Это «шумелка» твоя заработала? — спросил я и покраснел. Да, я идиот.

— Я её даже установить не успела, ау! Не то что взвести.

Резонно. Так а к чему тогда весь шум?

Но Марисса даже не удостоила меня ответом, увлечённо разворачивая кракена так, чтобы он свистом перегретого пара не зацепил оставляемый в тылу Т-робот. Прощай, железка, не поминай лихом.

Поднимались мы к поверхности гляциологии в мрачной тишине, а я ко всему — ещё и со всё подступающим ко мне нехорошим предчувствием. И только под самый конец я всё-таки не выдержал и спросил Мариссу про то, как она пробилась ко мне в итоге.

— Ничего интересного, барьер в какой-то момент попросту пропал, как испарился. Как и камешки эти.

Ясное дело, не могли же они просто остаться там, где были. Это было бы слишком просто и скучно.

И тут же в эфире случился тот самый обещанный Мариссой звуковой эффект.

Тактические каналы были переполнены вязкой булькающей какофонией сотен орущих друг на друга голосов.

Ну, навели мы шороху.

Во всяком случае, если не мы напрямую, то уж точно это звучали последствия торжественного воплощения нашего плана.

Я чувствовал, что снова неудержимо краснею. Не привык я доставлять другим людям хлопот, неприятно мне поневоле находиться в подобном положении. Всё должно было развиваться совсем не так.

Впрочем, чего уж теперь жалеть.

— Что там у них творится хоть?

— Насколько я поняла при прошлом всплытии, хиазма с тех пор, как «саб» оттуда ушёл, даже не собиралась успокаиваться. Серая слизь беснуется, пол ходуном ходит, кругом появляются всё новые расщелины.

— Эвакуацию объявили?

— Похоже, всё раздумывают.

Узнаю консультативный совет. Если можно ничего не делать, эти всегда предпочтут ничего не делать.

— Ладно, пора с этим заканчивать. В кои-то веки поработаю по специальности. «Шумелкой».

И выжидательно уставился на Мариссу. Но та не стала спорить, молча врубив канал.

«Центральная, здесь бывший три-шестой. Дени на связи. Мы с Мариссой находимся на борту мобильного горнопроходческого комплекса, на полном ходу идём к центру аналеммы, везём критически важный груз. Объявляйте срочную эвакуацию всего персонала из пределов хиазмы. Повторяю. Немедленно объявляйте срочную эвакуацию всего персонала. Радиус поражения не гарантирован. Это первое и единственное предупреждение. Конец связи».

Вот так. Пусть теперь себе думают, что хотят.

В тактическом канале на мгновение воцарилась мёртвая тишина, чтобы спустя секунду взорваться новым всеобщим приступом бесконтрольного ора.

— А как будет быстрее, по поверхности или твоим старым маршрутом в обратку идти?

— Пожалуй, что старым. «Саб» по поверхности перемещаться не привык. Да и не знаю я, что будет, если мы на нфазную трассу по дороге напоремся.

— Тогда погнали. Некогда нам тут прохлаждаться.

Марисса, пожав плечами, тут же вырубила связь, приступая к маневрированию. Надо же, как тихо вокруг стало.

Вот зачем я так против старшого. Парень он умный, ответственный, хоть и дурак. Хорошо, не охота тебе с пультовой всю дорогу пререкаться, ну так оставь ты «саб» на поверхности, пускай они хотя бы твою траекторию будут отслеживать. Так нет же, надо вот обязательно поиграть в конспирацию. Пожалуй, после подобных фокусов я бы такому как ты, Дени, навсегда запретил выход за пределы жилых пилонов, хоть в на Т-роботе, хоть на «титане», а хоть бы и на простецком «защитнике».

Не место таким зеленушкам снаружи. Там от них одна только головная боль.

Но моя дальнейшая судьба и страдания старшого меня в тот момент волновали в последнюю очередь. Как там Марисса сказала — серая слизь беснуется, камешки запропали. Не нравилось это мне, и тормозить процесс ради беспокойств дежурныъ из пультовой я не стану.

Что же касается меня самого… это мы ещё разберёмся. Дальше завершения сегодняшнего плана мой горизонт планирования не простирался.

Пока Марисса уводила «саб» на маршевую глубину, я мысленно продолжал костерить себя на слабоволие и бесхарактерность. Разве не ясно, почему я так упорно уклоняюсь от нормальной коммуникации с центральной. Не матюги старшого я боюсь во входящем сигнале услышать, а позывные близнецов и Ирен. Что сказать консультативному совету, я всегда найду, а вот что сказать этим троим?

Увы мне.

Если так подумать, мне всегда удавалось уклоняться от подобных вопросов, мне куда комфортнее было ругаться с инструктором Ноа, с Мариссой, с ментором, а потом, вона, с демоном своим белоглазым.

К слову о демонах. Куда-то он, проклятый, запропал. Пускай раньше ему мешали камешки эти, как их там по-научному, катафракты Великого Дома, а до того — конспирация, но теперь-то, пока я ждал Мариссу с черепушкой этой в обнимку, почему бы не выйти на связь и не объясниться?

Всё-таки прав был инструктор Бейль. С самого начала вся история нашего бедового мира была переполнена секретами внутри секретов и тайнами позади других тайн.

Конца и края не было этому безобразию.

Не было и нет.

А между тем вопросики у меня к моему демону всё копились.

И что это за железный череп такой волшебный — не самый насущный из них.

Скорее меня интересовало, кто конкретно сейчас нашему плану противостоит. «Тварюшки» в недрах хиазмы просто так суетиться не станут. Как и пропускать попусту «саб» к Мариссе. Я уже давно сам с собой договорился, что эти парни сторожат себе аналемму и в наши дела не лезут. Но и хулиганить просто так никому не дадут. Так что же им вдруг не сидится? Знать, чуют какой-то неприятный движ. И в чём же он состоит? В камушках этих? Значит, их надо опередить. В этой самой черепушке? Значит, придётся вновь прорываться с боем.

Вот только к чему и зачем?

Демон, треклятое ты чудовище, выходи на связь, отвечай зеленушкам на вопросы.

Молчит, зараза, не желает облегчить мне задачу.

Под скрежет ходулей я выбрался в проход, направляясь в сторону опустевшей грузовой палубы, на немой же вопрос Мариссы лишь рукой махнул, мол, пойду, разомнусь, прогуляюсь.

Как будто пустой моцион на нашей планете — самое обыденное дело.

Логика на самом деле проста как литой нфаз, ни разу ещё мой демон не выходил со мной на связь в присутствии посторонних. Уж на что инструктор Ноа теребил меня, покажи да покажи. А как я ему покажу. Никак.

Подозреваю, что ментор мой разучился со мной разговаривать ровно по этой самой причине. Демон себя так от среды изолировал. Зачем-то это ему было необходимо.

— Да ты и сам, я смотрю, изолировался успешно.

— А?

Я посмотрел на Мариссу так, словно только теперь вспомнил, что она по-прежнему тут рядом, вполне себе говорящая, в отличие от моего ментора.

— Я говорю, чего с Ирен и детьми не поговорил перед выходом?

— А тебе почём знать? — насупился я. Ишь ты какая сообразительная нашлась.

— Я тебя знаю, как облупленного. Тоже мне секрет! Опасаешься, что отговаривать начнут?

— Ничего я не опасаюсь! Да и чего меня отговаривать. Всё давно решено, обратного хода нашему плану теперь нет как нет.

— Это почему же? Вот берём сейчас, разворачиваем «саб», возвращаемся на базу. Нам там по шеям старшой накостыляет, но не сильно, сам же сказал, успешно обнаружен и решительно схвачен, это, «функциональный экземпляр мобильного горнопроходческого комплекса». Получите, распишитесь. Унц-доц.

— Ты одна такая умная или тебе ментор подсказал? — шмыгнул носом я, живо представляя себе эту патетическую мизансцену. Старшой за такого кракена пожалуй что и правда сменит гнев на милость. Простит зеленушке всего его былые фокусы. Два наряда вне очереди. Идите и не грешите. Кру-гом, шаго-ом-арш!

Вот только если бы всё было так просто.

— Ты сама прекрасно знаешь, что никакой саб ничего теперь не остановит. Теперь в нашей власти лишь степень собственного участия в сегодняшней партитуре. Концерт так или иначе сыграют до конца, с нами или без нас.

— Ты это так представляешь?

— А ты думаешь эти самые камушки там просто так оказались, на всякий пожарный случай? По доброте так сказать душевной?

— Ну, они там скорее всего давно заседали. Сторожили этот твой музей.

— И демон был не в курсе? Очень вряд ли. Что-то мне подсказывает, что и нейтринная пена там не то чтобы случайно по дороге собралась. К сегодняшней постановке давно готовились, и я собственно не уверен, что мы знаем всех участников этой мутной пьесы.

— Не плоди сущностей!

— Ты старика Оккама сюда не приплетай, не надо, то, что мы оба наблюдали сегодня собственными глазами, уже достаточно убедительно доказывает, что мы на этой планете не одни такие умные. Об этом ещё инструктор Бейль доподлинно знал!

— И что, ты думаешь, они теперь все они враз у нас на глазах передерутся?

— Не передерутся, — твёрдо сказал я. — Не успеют. Если мы сумеем добраться хиазмы раньше.

Если бы я действительно был так уж уверен в своих словах.

И всё-таки, что же это за черепушка такая, и почему она сделалась ключом к разгадке тайны белоглазого демона ночи. Похоже, никто, кроме него, мне на этот вопрос сегодня так и не ответит.

Остаток пути мы проделали молча. Марисса следила за навигационными приборами, лавируя в подлёдном лабиринте так ловко, словно всю жизнь тут «сабы» водила, я же… я просто размышлял о своём, не успевая за скачущими мыслями.

Вокруг меня не то подходил к концу замысловатый, планетарного масштаба детектив, не то я сам, по собственной воле лез в такую изощрённую ловушку, какой не видывал свет.

Столько не самого глупого на свете народу пробовало в ней разобраться: кто-то опасался, что станет слишком поздно, кто-то — упустить наш шанс всё-таки стать полноценными хозяевами собственной планеты, кто-то просто не любил, когда вокруг все темнят. Наконец, иные мечтатели жаждали вернуть поскорее нашей несчастной планете её исконный героический облик, который был настолько непохож на ледяные тиски, что сковали этот мир по итогам случившейся с ней катастрофы.

И только Денни-зеленушка ничего такого не боялся и ни к чему такому не стремился, а просто шагал вперёд, куда шагалось, и творил с собой, что творилось. А там уж как повезёт.

— Ты глянь. Там и правда какая-то ерунда творится.

Кажется, я успел с устатку прямо тут в ложементе и задремать. Голос Мариссы доносился до меня словно на километровую глубину, глухим уханьем, мне пришлось пару раз отчаянно тряхнуть головой, чтобы наконец сбросить с себя тяжкую пелену вязкой дремотной массы. Веки словно к роговицам на клей посадили. Так, а ну подъём! Унц-доц.

На тактике и правда вместо обычной навигационной паутины отображалась натуральная вакханалия.

Вокруг настежь открытой диафрагмы нейтринного интерферометра нарезали суетливые круги под два десятка Т-роботов, судя по отметкам, сплошь патрульные. Все прочие машины на полном ходу удалялись прочь из области аналеммы. Эвакуация была в самом разгаре. Но самое интересное творилось не на поверхности толиновых криопластов, а в окружающих хиазму плотной системе ихорных тоннелей.

Там кишмя кишело натуральное месиво из мерцающих огоньков, в которых я не без удивления идентифицировал старую добрую серую слизь. Ого!

— А они тут времени не теряли.

Зря я опасался, что «тварюшки» решат не пускать нас к демону. Доблестные гардианы глубоких шахт и запечатанных хранилищ героически делали ноги, то есть драпали на полном ходу прочь.

— Ты глянь, сколько их!

Даже представить себе не мог, что за поголовье этих ребят скрывалось в недрах хиазмы. Их было так много, что на эрвэпанелях они сливались в единую кишащую массу.

И вся орава теперь без оглядки ретировалась. Умно! Вот только мы с Мариссой отчего-то предпочитали двигаться в строго обратном направлении.

— Марисса, поднимись пожалуйста на поверхность и высади-ка меня неподалёку от диафрагмы.

— Сдурел?

Почему чуть что сразу сдурел. Всё-таки надо мне поработать над своим реноме среди коллег и товарищей.

— Нет смысла нам туда двоим соваться. Да ещё и на этом корыте, слишком уж оно у тебя неповоротливое. Мой «титан» до сих пор отдыхает в трюме, самое время его расчехлить.

— Это «корыто» уже один раз благополучно туда вошло и вышло. Что бы там сейчас ни творилось и кто бы ни собирался нам помешать, «саб» способен по крайней мере попытаться…

— В том-то и дело, — перебил я Мариссу, — попытаться. И попыток таких у нас наверняка в запасе всего одна. И я не хочу тратить её впустую. Не смотри на меня так, уж я-то точно знаю, что проникнуть в хиазму на «титане» не доставит проблем.

— Ясно.

— Что тебе ясно?

— Я поняла, от чего тебя Ирен отговаривать была должна. От идиотских планов на совершение подвигов! Но ты этого благополучно избежал, да?

Я в ответ лишь головой помотал.

— Ты же понимаешь, что момент для уговоров давно упущен. Смотри внимательно на тепловую карту. Там вокруг диафрагмы сейчас хватает народу, кого нужно спасать совсем не в фигуральном смысле.

— Не заговаривай мне зубы!

— И не думал, — и, для верности, ткнул её пальцем в эрвэпанель. — Мы слишком поздно дали команду старшому. Теперь, чтобы тут дальше не происходило, наверняка будут жертвы. Эта планета по-прежнему остаётся смертельно опасным местом.

— К чему это ты?

— К тому, что выпускай меня на реголит, маши мне ручкой, и выходи на связь со старшим, пускай перенаправляют всех оставшихся без срочной эвакуации к тебе. «Саб» твой здесь сейчас придётся очень к месту.

— А ты?

— А я пойду помаленьку. Как нас учили, унц-доц, унц-доц. Да ты не смотри на меня так, со мной ничего не случится.

Марисса глядела на меня с тем упрямым выражением лица, с которым мне обычно дают знать, что я прав, просто пока недостаточно убедителен.

— Это я согласно первоначальному плану должна была доставить артефакт обратно в хиазму.

Вот оно!

— И ты доставила. Тут осталось всего-ничего, три километра пройти. Я справлюсь. А план, что план. Не всяким планам суждено быть реализованными.

— Так что же, на этом всё, Дени?

По её тону я понял, что она уже внутренне сдалась, продолжая спор исключительно по инерции.

— Почему же. Тебе нужно будет, в случае чего, передать от меня капсулу Ирен и близнецам. Ты же не думала, что я не подготовился?

— Не смей!

— Ещё как посмею. Таковы у нас, зеленушек, правила.

И тут же неловким движением протянул Мариссе руку со сжатым в ней сообщением.

Повисла гнетущая пауза.

— Ладно.

Марисса забрала у меня капсулу таким хозяйственным движением, с каким обычно копаются в забитых оранжевым реголитом потрохах посмертия. Выражение её лица оставалось при этом надменно холодным.

— Прибываем.

До разверстого в черноту космической ночи километрового зрачка диафрагмы оставалось всего с пару минут маршевого хода.

Марисса, не глядя больше в мою сторону, деловито общалась в тактическом канале со старшим и местными патрульными, сходу начав в свойственной ей безапелляционной манере распоряжаться и команды раздавать. Вот уж в чём она была хороша, так это в разруливании не ею устроенных проблем. Все живо встали по стойке смирно, отдали честь и снова дружно забегали, только уже не бессмысленно вытаращив глаза, а стройными рядами, выверенными движениями и исключительно строевым шагом.

Процесс эвакуации после её вмешательства как-то сразу наладился, я же занялся более насущными для меня делами — принялся изучать, что же там творилось в глубинах хиазмы.

А творилось там непонятное.

Во всяком случае на тактических эрвэпанелях это выглядело не просто геометрическим центром, фокусом того, что творилось на поверхности, а чем-то куда более зловещим.

Как будто непроглядная, мертвенная пустота сама собой распространялась там в глубинах, с каждой секундой захватывая всё большие пространства.

— Ты уверен, что тебе стоит туда соваться?

Я в ответ только рукой махнул. За других говорить не буду, но у меня выбора особого не было.

Схватив под мышку железный череп, я поднялся на ноги и под скрип ходулей отправился на выход — к порталу транспортной капсулы.

— Я дотащу и вернусь. Всегда так поступал, и на этот раз исключений делать не стану.

И решительно задраил за собой люк.

«Титан» мой ждал меня там же, где я его и оставил. К счастью, натянутая мембрана нейтринного коллоида не оставляет на опорах вонючих следов растаявшего на тепле реголита. Впрочем, климатизация бы так и так справилась, «саб» не был спроектирован с учётом нашей текущей криосферы, но с агрессивной средой его агрегаты явно справлялись не хуже чем аналогичные у наших Т-роботов. Наших, ха. По всему выходило, что уж «нашими» они точно никогда не были. Именно потому мы сейчас здесь.

«Готов. Выпускай меня на реголит», — деловито прочитав мантру скороговорки, скомандовал я.

«Опускаю аппарель. Удачного выхода».

Вот и всё. Сколько не клялся я сам себе, больше так не делать, но нет. Снова настала пора мне начать очередной одиночный выход.

Чернота сгустившейся вокруг меня ночи была привычной, и вместе с тем совершенно противоестественной. Здесь, в самом центре аналеммы, на краю распахнутого в дальний космос зрачка диафрагмы уж сколько стандартолет круглосуточно кипела жизнь.

Сновали гружёные всякой полезной в быту техникой Т-роботы, сияли в вышине на трёхсотметровых штангах прожектора дежурного освещения, мерцали вдоль проложенных во все стороны нфазных трасс навигационные огни, в конце концов, светился привычным черенковским светом реголит. Ничего этого больше мною не наблюдалось.

Разбежались на зов Мариссы последние отстающие машины, перестали метаться суда-сюда без толку «защитники» и «титаны», отчего-то погасло разом всё искусственное освещение, и даже мрачные следы космической вездесущей радиации растворились в небытие. Шуточки не то «тварюшек», не то моего белоглазого демона — я помнил, что они при случае способны накрывать хиазму антирадиационным щитом.

Вот только зачем это им? Радиация тут всем побоку, здешнему реголиту — тем более. Знать, перестраховываются, ожидая нехорошего, прикрывают нежные потроха нейтринного интерферометра, а быть может и другой хрупкой машинерии в глубинах хиазмы. Но их и без того неплохо защищает реголит, уж мне ли не знать. Едва различимый мюонный след — вот и всё, что в теории туда может дотянуться.

Значит, полагают, что толины могут внезапно сделаться проницаемыми. Уж не стараниями ли пресловутых катафрактов, именуемых в просторечии «камешками»? Нет смысла гадать, двигаемся, унц-доц.

Ближайшая ко мне грузовая платформа, ведущая вниз, к счастью оказалась вполне функциональной, даже голубые огоньки безопасного контура были на месте. Хорошо. Не хотелось бы как в старые времена на лебёдке пневмогарпуна съезжать.

Впрочем, лучше перестраховаться. Перед тем, как дать команду на спуск, я собственноручно закрепил якорь гарпуна в реголите, проверил, что черепушка прочно принайтована в грузовой корзине у меня за спиной и не болтается при любых телодвижениях «титана», наконец, убедился что оставленный мною на поверхности репитер спутниковой связи готов передавать сигнал дальше по цепочке, даже если внизу всё сделалось так же глухо и мёртво, как здесь кругом.

Итак, трогаемся, унц-доц.

С тяжким воем платформа пошла вниз, не подавая, впрочем, никаких подозрительных сигналов. Да и то сказать, с чего бы они были. Заметным грузом мой «титан» для подобной махины считаться не мог, обыкновенно тут перемещались туда-обратно под завязку гружёные Т-роботы в полном обвесе. Силовые агрегаты платформы были такими возмутительно мощными, что на сдачу от аккумулируемой ими на спуске потенциальной энергии можно было обогревать пару жилых пилонов, и ещё бы осталось. При отправке груза наверх она переиспользовалась из накопителей, затрачивая в два конца только разницу плюс расход на трение, вязкость и что там ещё у нас в плане неизбежной физики. Так что вниз я так или иначе попаду, сколько не перестраховывайся. Что же касается наверх — будем об этом думать, когда настанет тому должное время.

Бум-м. Раскатистый звук касания ушёл в полимерное покрытие стен, чтобы привычно вернуться через равный промежуток времени обратно, постепенно ослабевая по мере удаления источников вторичных резонансов — опоры внутренних полостей хиазмы браво рапортовали о собственном присутствии в привычном ритме. Обыкновенно я их тут запросто наблюдал собственными глазами — кубическая решётка интерферометра исчерчивала мюонное свечение свода. Но сегодня я видел только крошечное озерцо освещённого нашлемным прожектором «титана» пространства, в остальном же тут было на вид куда более пусто и безлюдно, чем наверху. Да и плевать. Места эти были исхожены мной вдоль и поперёк, так что я тут смело мог ориентироваться даже зажмурившись и на ощупь.

Смущала меня вовсе не темнота. Для нас, зеленушек, свет не входит в перечень необходимых для выживания явлений природы. Сомнения вызывало другое. Какая глухая тишина набивала мне уши по мере того, как звук моего прибытия угасал вдали.

Слишком тут было пусто. Пусто и спокойно. Даже для глубин хиазмы. Особенно для них. Ничто не сотрясалось, не ходило ходуном, не лязгало, не мерцало и не разверзалось гигантскими провалами в полу.

Глядя на «тактику» по приборам кракена, я ожидал застать здесь всем другую мизансцену.

Не к добру это. Поспешим.

Эй ты, демон трёпаный, отвечай, когда спрашивают! Куда ты там подевался, не молчи, я тут, несу тебе твой череп треклятый!

Молчит, зараза.

Значит, и мы покуда помолчим. У нас и своих делов покуда предостаточно. Топай себе, зеленушка, нечего тут по сторонам без толку глядеть! Унц-доц, левой-правой.

Пока идёшь-пыхтишь-стараешься, оно как-то и полегче будет. Голова занята делом, балансируя такт опор «титана», мысли вскачь сами собой не бегут, а сердце зря не бухает, тактов не пропускает. Тем более что курсограмма-то и правда знакомая до ломоты в костях. Исхожено тут всё вдоль и поперёк, никакого тебе интереса по сторонам смотреть, давно уж прошли те времена, когда хиазма эта была для меня хотя бы чуть в новинку.

Я уж начал было подумывать, не врубить ли автопилот и не вздремнуть ли ещё слегонца, как тут же получил аларм о прибытии на точку.

Надо же, столько стандартолет прошло, а каждый раз это место не оставляет меня без сюрпризов. Сколько ни гадай, всё равно никогда не угадаешь. Что я ждал увидеть сегодня, бредя сюда со своей черепушкой под мышкой?

Яростный взгляд белоглазого демона ночи? Или вовсе безудержную его трансформацию из беспросветно-чёрного кокона в какой-нибудь слепящий сгусток света, прожигающего мне насквозь веки до самого вопящего от боли глазного дна?

На самом деле, хоть чего-нибудь внятного. Отчего-то ведь отсюда драпали все эти «тварюшки», зачем-то не пускали меня старательно катафракты Великого Дома, вообще вся сегодняшняя вакханалия с кунаниями к нфазный коллоид и с прожиганиями насквозь километровых гляциологических пластов наверняка долженствовала меня, Дени-зеленушку, от чего-то оградить, отвратить или по крайней мере предостеречь.

Но встретила нас с черепом здесь лишь всё та же тишина, пустота и чернота, только ещё более глубокая и беспросветная.

Эй ты, демоническая сущность человекообразной формы, ты ж хотя бы покажись, а то мои нашлемные ходовые фонари на подобных масштабах никак не справляются. И заканчивай уже молчать, мне и без того тошно, давай, заводи свою шарманку с мюонным свечением и прочей светомузыкой. Пора.

Молчание было мне ответом.

Понемногу подбираясь уже к самому основанию нависающего надо мной недвижимого утёса, с каждым шагом я терял остатки веры в себя, наш план, вообще в самую будущность этого мира. Демон так спешил меня отговорить, что, похоже, куда раньше сам уверовал в собственные уговоры. Не заслужила наша планета второй шанс. Преданная, украденная, брошенная и снова украденная. Толку-то её спасать, потому что всякие зеленушки так просят? Чего хорошего.

Ну и ладно, ну и плевать. Я отстегнул замки грузовой корзины, аккуратно помещая железный череп у самого подножия. Ещё миллиметр в сторону — и таинственный артефакт упрётся корпусом в упругую мембрану окружающей демона тьмы.

Поставил и отступил на пару шагов в недоумении. И что теперь? Что дальше? Возвращаться с повинной головой на поруки старшому, пускай консультативный совет решает, что со мной поделать. Или как?

Театральная пауза затягивалась.

Ладно, пусть будет по твоему, я сделал всё, что было в моих силах. Непонятно только, чего серая слизь так напугалась, что аж дёру дала.

А ну выше нос, зеленушка. Выдвигаемся обратным курсом. Кру-гом, шаго-ом-арш!

Пожав напоследок плечами, я повернулся на сто восемьдесят и замер.

Вокруг разом стало как-то светлее.

Камни. Те самые камешки, окружавшие злосчастный «музей». Катафракты трёпаные. Они замерли, сочась мерцающим светом, широкой дугой вокруг меня, а точнее, видимо, вокруг демона.

На вид отсюда они выглядели совершенно иначе. Увесистые неправильной формы конические или скорее пирамидальные, как попало обтёсанные каменные монолиты тонн в двести по массе и метров восемь в высоту. Это из кабины Т-робота они сослепу показались мне совсем небольшими. Только теперь я разглядел, какие это веские громады.

Катафракты Великого Дома, что бы это ни было такое, прибыли по мою душу. Вполне ожидаемый поворот событий.

Надо же, как незаметно подкрались. И выжидать с продолжением явно не планировали.

Мерцающие сполохи на острых гранях монолитов с каждой секундой становились всё сильнее, мерцая уже с буквально сторобоскопической частотой, так что я поспешил прикрыть глухим светофильтром забрало визора. И только когда реконструированная датчиками картинка вновь устоялась у меня перед глазами, я сумел сообразить, что за каждым катафрактом поперёк плит покрытия гигантского ангара хиазмы уже тянутся вдаль чернеющие с каждым мгновением острые границы теней.

Эти сполохи не были частью треклятых камушков. И от меня к ним тянулась такая же же чернильная тень.

Тот свет, что заставлял мой «титан» её отбрасывать, исходил от источника непосредственно у меня за спиной.

Разворачиваясь обратно лицевым щитком к демону, я машинально вскинул вверх перчатку манипулятора, как будто это помогло бы против рези в слезящихся глазах. Пока светофильтры корректировали поток, я успел совершенно утонуть в синих пятнах пляшущих передо мной солнечных зайчиков.

Да что же такое!

Лишь переключившись наконец на ближний ультрафиолет, я получил долгожданную картинку.

Это был вовсе не демон. Источником служил всё так же лежащий на полу артефакт.

Я попытался в уме прикинуть энерговыделение излучения чёрного тела при такой светимости, но тут же напрочь запутался в порядках величин. Выходила какая-то запредельная ерунда. Да и какое там «чёрное тело». Тут спектр может быть каким угодно. Но даже при узкополосном изучении эффективная температура выходила порядка двадцати килокельвин. Быть такого не может, здесь же не нфазное покрытие, он бы уже прожёг любой полимер насквозь!

И только я об этом успел подумать, понемногу отступая под натиском бешеной лучистой энергии, как тут же случилось то, чего я так долго ждал, к чему взывал, но чего не мог до сих пор и помыслить.

Демон пришёл в движение.

Одним молниеносным движением чёрная мембрана его оболочки вспучилась, обволакивая артефакт своим непроницаемым саваном. Раз, и сверкающий ультрафиолетом череп пропал в бездонных недрах белоглазого демона ночи.

Вновь подступившая ко мне вплотную темнота пугала скорее своей неопределённостью. Мне ли не привыкать к темноте, но обычно то была вполне конкретная в своей природе, предсказуемая тьма. Тут же всё вокруг как будто разом выключили, лишив меня не только органов чувств, но и малейшего представления о том, что теперь будет дальше.

Неловко обернувшись за спину и механически перебирая доступные диапазоны сигналов, я только и успел заметить, как последние острые грани драпающих катафрактов исчезают вдали. Интересненько как. Не знаю, отчего так бежала серая слизь, но вот эти ребята вроде бы до сих пор не отличались ни особой впечатлительностью, ни даже заметной реактивностью.

Камешки и камешки. Хоть и довольно крупноватые.

Но теперь эти катафракты, чем бы они ни оказались на самом деле, сумели у меня на глазах проявить недюжинную прыть и способность к самосохранению. Это ли не лишний повод считать их не просто явными участниками событий, но по крайней мере эффекторами некоей разумной расы. Как там демон сказал, Великих Домов? Вот именно.

Осталось понять, к чему вообще вся эта гонка, покуда мне самому не прилетело.

Вообще, умный зеленушка уже давно бы и сам вваливал отсюда прочь на полной скорости.

Ха, по-настоящему умный сюда бы и не полез вовсе.

Глупо, конечно, вот так стоять, без черепушки этой, даже без единственной мысли, что мне со всей этой ситуацией теперь поделать.

Глупый зеленушка. Дураком народился, дураком и помрёшь.

Тум-м!

Ну, начинается. Мне аж присесть в своём «титане» пришлось. Восхитительное, давно позабытое ощущение того, как из-под ножных опор у тебя одним тугим ударом уходит покрытие пола.

И тут же случилось то, чего я так долго ждал, что уже и позабыл совсем, когда такое вообще бывало.

В точности как тогда, в первый день моего знакомства с демоном, у того вновь прорезались яростно сверкающими щелями белые глаза.

Тум-м!

Второй удар мне в позвоночник был куда сильнее первого, меня чуть не оторвало от собственной точки опоры. И только тут я осознал, что вижу перед собой не привычную мне беспросветную тень, но уже вполне различимый контур понемногу светлеющей фигуры.

Это было то самое, знакомое мне голубоватое мюонное свечение.

Оно оставалось до сих пор слишком слабым, чтобы различить детали формы и текстуры поверхности, но зато было вполне достаточно, чтобы уверенно разглядеть, что подавляющей огромная человекообразная фигура впервые за всю историю наблюдений сменила свою коленопреклонённую позу и начала неспешно выпрямляться.

Эти сейсмической мощи толчки исходили непосредственно от белоглазого демона ночи.

А ещё, к собственному немалому изумлению, над самой головой трёпаного атланта я легко разглядел один из привычных любому следопыту старой школы звёздных островов, по которым мы привыкли ориентироваться на поверхности. На поверхности, но не в самых глубинах трёпаной хиазмы!

Вот и ответ, куда эта каланча так засобиралась. Оболочка свода раскрывалась сейчас над нами двоими подобно гигантскому чёрному бутону. Фантастика, диаметр купола тут был несравнимо грандиознее привычной мне диафрагмы, через которую я изначально сюда сумел проникнуть.

При одной только мысли о той энергии, которая сейчас расходовалась упрятанными там наверху эффекторами на механическое перемещение плит и направляющих, мне становилось не по себе. С такой мощью можно пожалуй целый пилон оторвать от истинной коры, а куски криосферы вообще поди на орбиту отправить.

Откуда на этой планете вообще взялись для подобного упражнения подходящие источники энергии!

И только тут до меня дошло. Этим источником мог оказаться тот самый металлический череп, добытый мной из «музея».

Почему такая скромная на вид железка вообще способна выдавать на-гора подобные гигаватты? У меня не спрашивайте, я тут простой свидетель, рассказываю как есть.

И только тут мне стало по-настоящему страшно. Демон явно собрался вылезать из собственной норы. Зачем, почему — поди знай. Но теперь уж точно отпадал вопрос, чего «тварюшки», камешки и прочая живность так резво покинули территорию. Да и «шумелка» Мариссы в таком свете становилась совершенно осмысленным действием. Если твои планы не сводятся к массовому смертоубийству — лучше загодя расчистить площадку от нечаянных свидетелей.

Вроде меня.

Я огляделся по сторонам в нелепом сомнении. Куда бежать? Да и зачем? Я так и так уже не успеваю. Демон слишком уж решительно двинулся навстречу приключениям, часами ждать, пока я эвакуируюсь, в его дальнейшие планы явно не входило.

А ну и ладно. Я пока тут постою, понаблюдаю. Чего мне собственно терять. Возможных дальнейших действий у меня всё равно в запасе не густо. Давай, демон, твой ход.

«Чего же ты ждёшь, Дени?»

Голос ментора как всегда был полон желчи, будто само моё появление на свет уже бросало тень на его способность тупому зеленушке хоть что-нибудь полезное втолковать.

А ещё впервые за всё время нашего с демоном общения голос этот звучал не у меня в голове, а как будто снисходил до меня откуда-то сверху.

Оттуда, где сочились режуще-ярким белым светом глаза-бойницы.

Со мной снова вышел на связь мой молчаливый демон.

«Ниже».

И правда. Самое интересное-то я сослепу и упустил.

У самого основания вздымающейся на километры ввысь мерцающей фигуры как будто остался едва очерченный неоновым контуром тёмный проём портала в полтора человеческих роста. Как раз мне на «титане» в полный рост пройти.

«Заходи, если не передумал».

Не сказать, чтобы мне этот оставшийся путь дался так уж легко. Когда под тобой как в старые времена опоры ходуном ходят, а высоко над головой понемногу разверзается космическая бездна, ты поневоле начинаешь себя ощущать безвольной жертвой на капище чужих богов. Слишком велика разница в масштабах. Пусть если бы я прибыл во всей красе на полностью функциональном Т-роботе или даже кракене Мариссы, не велика была бы разница. Демон страшен, хиазма огромна, наша планета необъятна, а космос вообще бесконечен.

Что я мог со своей стороны противопоставить всему этому?

Только задранный нос и нахальство тупого зеленушки, который не в состоянии даже оценить всю глубину той ямы, в которую он собирается очертя голову прыгнуть.

Кто там меня собирался отговаривать? Марисса, Ирен, близнецы, мёртвый инструктор Ноа? Они тоже понятия не имели, какие именно альтернативы мне даны, и промеж каких именно грядущих ужасов мне теперь суждено было выбирать.

Я по крайней мере здесь, самолично топаю вперёд под веский гул без устали содрогающейся подо мной тектоники.

Унц-доц. Унц-доц.

Топай, Дени, не гневи судьбу, не заставляй себя ждать.

Портал захлопнулся за мной с тугим звуком натянутой басовой струны, по которой провели туда-сюда ногтем большого пальца. Внутри знакомого мюонного свечения меня не ждало. Меня вообще тут ничего особенно не ждало, одна лишь привычная непроницаемая чернота. Так раньше выглядел снаружи мой демон.

— Снимай шлем. Теперь мне позволено говорить с тобой напрямую.

Голос ментора здесь стал глухим, едва достигая моих ушей через изолирующие оболочки «титана». Говорить. Что же, позволено значит позволено.

Атмосфера внутри оказалась вполне комфортной. По ощущениям — около двухсот восьмидесяти кельвин, номинальная почти тысяча миллибар, кислорода с запасом, никакого тримикса, чистый азот. Слегка попахивает электричеством в воздухе. Лучше чем в большинстве наших пилонов. Это не могло быть случайностью. Вряд ли демон нарочно готовил атмосферу к моему прибытию. Значит, эта штука как минимум проектировалась для пилотирования живыми людьми вне саркофагов. Для любой другой цели столь тщательная климатизация стала бы бессмысленной тратой ресурсов.

— Итак, эта машина — нечто вроде несоразмерно огромного Т-робота.

— Так и есть, Т-робот модель семь сотен, первый прототип.

— Ты не сказал «единственный».

— Нет, разумеется. Хотя на этой планете подобных мне больше не осталось.

— Так выходит, ты — нечто вроде ментора?

— Ничуть нет, пусть тебя не сбивает с толку тот голос, которым я с тобой разговариваю. Во всяком случае, между нами не больше общего, чем между тобой и твоим ментором.

Это мне покуда мало что объясняло. Но пускай будет так.

— А мы не можем, э-э, я не знаю, переместить меня для дальнейшего разговора куда-то в более комфортное место? Тут тихо, тепло и уютно, но как-то темновато, ты не находишь?

— Мне понятен тот дискомфорт, который ты испытываешь, однако прошу поверить, он более чем необходим, и носит временный характер.

Интересно, демон осознаёт, насколько пафосно-желчным тоном он это произносит? Мой ментор иначе не умеет.

— Временный так временный. А мы, я не знаю, чего-то ждём? Или кого-то?

Мне не очень хотелось язвить внутри космического левиафана, но всё-равно как-то поневоле подмывало продолжать общение в привычной моему ментору манере. Он занудствует, я его постоянно подкалываю. Как же я оказывается скучаю по тем далёким временам!

— Мы ждём, когда примешь окончательное решение. И заранее тебя предупреждаю, обратного пути теперь не будет.

Как будто до этого я вообще ни в чём себе мог не отказывать и творить всё, что мне, зеленушке, заблагорассудится.

— И в чём же это решение состоит?

— Я тебя предупреждал в самом начале выхода, к чему приведёт наш план. Настало время определиться с будущим этой планеты. До сих пор ты не осознавал и малой доли того, с чем тебе придётся иметь дело, теперь ты видел катафракты, излучатель, ты побывал…

— Излучатель?

— Излучатель Рутсона, тот самый первый экземпляр, на котором летал ГКК «Сайриус». Без него мне не подняться из гравитационного колодца.

Тут мне сделалось стыдно. Я и правда пытался вспомнить, чем нас там учили. Что-то смутное из ранней космической истории Старой Терры как-будто брезжило на периферии памяти, но без ментора — моего настоящего ментора — я бы ни за что не смог вспомнить.

Так, погодите. Эта махина и правда решила направиться в космос? После всех веков полного бездействия?

— И в чём подвох? Мы же этого и хотели, вырваться с поверхности трёпаной гляциологии, перестать, наконец, копаться в реголите космическими погорельцами.

— Таков твой выбор? Я тебя предупреждал в прошлый раз и предупреждаю теперь. То космическое человечество, к которому ты так спешишь присоединиться, оно тебе больше не даст никакого выбора. Как только мы обнаружим себя, вам останется лишь один путь — вперёд, навстречу Вечности.

Ерунда какая-то.

— Взгляни по сторонам, демон. Что ты там видишь?

— Я вижу вот это.

И тут же вокруг меня ожила целая ледяная мини-вселенная. Там сосредоточенно прожигал реголит «саб» Мариссы, накручивали петли курсограмм Т-роботы патрульных, сновали «тварюшки», прятались в тенях катафракты, а между ними дрожала истинная кора, текла гляциология, струился ихор, трещали толины, тянули новые ветки живые пилоны и гудели сонными голосами пилоны спящие.

Причём я глядел на всю эту вакханалию как будто снисходительно сверху, возвышаясь над собственным миром попирающим небо титаном, куда там моему несчастному экзосьюту того же названия.

Как интересно.

— Этот мир преспокойно живёт своей жизнью, активно развивается, в своё время понемногу начнёт оттаивать. Энергии от распада остаточного тория в её недрах достаточно, чтобы поддерживать на ней какую-то жизнь ещё как минимум миллиард лет.

Я кажется понял, к чему он ведёт. С такого ракурса всё и правда выглядит неплохо. Разумные, полуразумные, механические и экзобиологические букашки разных сортов и размеров самым развесёлым образом живут себе поживают, и пофигу что там за бортом кромешный ад.

— Если хочешь знать, это самая спокойная и комфортная мода существования подобного мира. Он уникален по своему химическому составы, ты не знал? Большей проблемы для случайно оказавшегося здесь человека даже нарочно выдумать не получится, уж можешь мне поверить, Дени, я был оставлен на этом самом месте задолго до катастрофы, и видел то, что тут творилось собственными глазами. Ты не прожил бы здесь вне Т-робота или «защитника» и минуты до всякой катастрофы.

Как будто и без того я на это чудесным образом способен.

— Хорошо, раньше этот мир был не подарок, теперь он тоже не сахар. Но почему ты-то тратишь на мои уговоры столько усилий, в чём смысл? Я же вижу, тебе плевать на нас.

— Я не люблю совершать необратимых действий. Ты же знаешь.

Да уж, я заметил. Голос моего демона всегда проявлялся будто против его воли. Как будто его нужно было буквально заставлять.

— Как в тот день, когда ты решил вмешаться в судьбу одного зеленушки?

— Если ты себя имеешь в виду, то да. Я уже тогда увидел в твоих странных поступках внутри ихорной пещеры знак приближения сегодняшнего дня. И я буквально вынужден был преодолеть сопротивление собственных инстинктов, чтобы тебе помочь.

— Так ты этого изначально не хотел.

— Негатив.

— Тогда почему ты сегодня-то не остался сидеть на месте, а всё-таки поднялся с колен.

Демон вздохнул, как вздыхают бесконечно усталые люди, которых зачем-то будят среди вечной космической ночи разные бестолковые зеленушки.

— К моему несчастью, мной управляют две противоречивые директивы. Согласно одной из них я должен как можно быстрее сообщить о постигшей этот мир катастрофе ближайшим космическим силам человечества.

Демон замолчал, как будто крепко задумавшись.

— А согласно другой? — нетерпеливо напомнил о себе я.

— А согласно другой директиве мне позволено активизировать полные возможности Т-робота исключительно под командованием человека, находящегося непосредственно в рубке.

Если вспомнить, как активизировались наши Т-роботы, звучало вполне логично, если бы не один нюанс.

— Разговоры со мной, видимо, в твои ограничения не входили.

— Разумеется, входили, — фыркнул голосом ментора демон. — За исключением ситуаций, требующих вмешательства для спасения жизни человека.

Ага. Вот я и нашёлся. Требующий спасения и согласный на всё.

— То есть теперь я должен проследовать в рубку и отправиться с тобой в путь.

— Только если на то будет твоя собственная воля.

— Но ты всё равно предпочитаешь не подтолкнуть меня так и поступить, но напротив, отчаянно от этого отговариваешь.

— Я объяснил тебе причину.

— Но я всё равно не понимаю, разве не в этом твоя цель? Вернуться в Галактику, отыскать своего истинного пилота, где-то же он должен быть? И вообще, как ты оказался здесь один, без этого, как его, излучателя, запертый в каком-то подвале. А тут ещё и вся эта катастрофа.

— Я почти уверен, что моё присутствие её наступление только подтолкнуло.

— Объясни!

— К сожалению, это лишь теория, никаких её реальных подтверждений я так и не нашёл. Что же касается моего пилота… я бы не рекомендовал никому с ним лишний раз пересекаться, Первый — слишком неприятное существо.

— Первый? — не смотрите на меня так, да, Дени плохо учился, с ним ментор не разговаривает, но тут даже я знал, о чём речь. — Первый Вечный? Это и есть твой пилот?

— Да, тебя удивляет, что он предпочёл оставить себе прототип Т-робота?

— Меня удивляет, что он решил оставить тебя в подвале хиазмы на затерянной планете.

— Уж можешь мне поверить, до катастрофы она не была таковой.

Я почувствовал, что снова начинаю злиться.

— Знаешь, что? Мне надоели эти игры. Там, за бортом, люди столетиями буквально выживают без малейших перспектив в осмысленные сроки вырваться из бесконечного круга борьбы со стихией. Они не выбирали такую жизнь. И они наверняка не простят мне, если я упущу шанс дать им иное будущее. В конце концов, просто позволить нашим трибам хотя бы увидеть солнце. Мы устали существовать во тьме!

— Не смею тебя удерживать, если таков твой выбор.

— Но скажи мне напоследок вот что, — помялся, подбирая слова, — почему ты всё время говорил, что у нас не будет иного шанса? Излучатель у тебя, ты готов к старту, что за проблема подождать ещё пару дней? Да хоть бы и стандартолет! Катафракты эти сбежали и скорее всего уже не вернутся. Так в чём подвох?

— В излучателе. В окрестностях планеты нет достаточных источников энергии, я не смогу замкнуть якорь излучателя на ядро ближайшей звезды, а его собственные эксаджоули не бесконечны. Мы буквально проедаем сейчас неприкосновенный запас, и как только он иссякнет…

— Ты снова превратишься в чёрное пятно?

— Куда хуже. Ядро самого древнего излучателя человечества сколлапсирует, уничтожив всё вокруг.

Печально.

— Так вот почему требовалось распугать тут всех вокруг. Не хотелось бы потерять хиазму со всеми её сокровищами.

— Не так. Очистить это место необходимо было исключительно для моего безопасного старта. Я не контролирую энергопоток излучателя настолько, чтобы при взлёте гарантировано ничего здесь не повредить.

— Тогда в чём дело? Насколько опасен коллапс излучателя?

— При этом высветится порядка пятисот эксаджоулей остаточной энергии, в основном ближний гамма-диапазон. Это около ста двадцати гигатонн химического тротилового эквивалента. По сути, сама по себе подобная энергия равносильна импакту километрового железо-силикатного астероида на встречных орбитальных скоростях, но в виде излучения подобный взрыв оставит на поверхности этого полушария планеты голую прожаренную на километр истинную кору. Ничто не устоит, ни один пилон не уцелеет.

«Этого полушария». Да все наши трибы расположены исключительно в этом полушарии!

— И тебя… никак не эвакуировать на безопасное расстояние?

— Разве что вместе с тобой. В принципе, если аккуратно вывести меня на орбиту, сбросив тебя в расчётной точке и уйти вдоль витка на противоположную сторону…

— Звучит не очень надёжно.

— Я говорил тебе. Другого шанса у нас не будет. Как и обратной дороги.

— Так что же, у меня теперь выбор — свалить вместе с тобой куда подальше, устроив там под конец для всех оставшихся внизу прощальный гамма-фейерверк, или тоже свалить, но всё-таки к остальным людям поближе, пускай и в белы рученьки Первого Вечного?

— Можно ещё отправить капсулу с сообщением, энергии хватит.

— И после всё равно взорваться, только пораньше?

— В общем да. Теперь, когда ты внутри рубки, иного выбора нет.

Рубки?

Я оглянулся. Это место было мало похоже на рубку. Да и когда меня успели куда-то переместить, я даже малейшей перегрузки не почувствовал.

— Я там не знаю, но путешествовать между звёзд мне хотелось бы с большим комфортом, чем внутри трёпаного «титана».

— То есть, ты всё-таки сделал свой выбор.

Да уж какой там выбор.

— Разумеется. Мы летим в обратно Галактику.

Только сперва чур примем для этого подобающее случаю полулежачее положение.

Покуда я выбирался из своего «титана», окружающее меня пространство витающей в проективном пространстве «рубки» принялось у меня на глазах успешно трансформироваться в нечто совершенно привычное — тактические ложементы, контрольные эрвэпанели, всё как мы любим, не то пультовая старшого, не то увеличенная как минимум втрое копия навигационной рубки «саба». Не удивлюсь, если расположение знакомых деталей было загодя извлечено из моей же головы услужливым демоном, чтоб ему пусто было.

За одним существенным исключением. Когда я изготовился, скрипя ходулями, проследовать в капитанское кресло, то внезапно осознал, что ходули мне тут вовсе не нужны.

Призрачная палуба у меня под ногами как будто на серьёзном ускорении уходила у меня из под ног, проваливаясь всё глубже на пути к самому к ядру планеты.

Это я так ощущал пониженную силу тяжести. Не выше одного «же».

— Здесь всегда так будет? В смысле гравитации.

— Если тебе это доставляет неудобство, я могу вернуть привычные тебе перегрузки.

— Нет уж, спасибо, — проворчал я, с радостью избавляясь от проклятых железяк.

Уже секунду спустя ни костылей, ни «титана» в поле зрения не наблюдалось вовсе. Не буду спрашивать, куда они подевались, даже не просите.

Ложемент тоже оказался не пример удобнее тек, к которым я поневоле привык. Просто удобное полулежачее кресло без динамических аммортизаторов, зато с минимальным встроенным климатконтролем. Прошло всего мгновение, как я вы него опустился, и уже почти не чувствовал его присутствия под собой. Невероятное удобство. Пальцы тут же машинально нащупали сенспанели управления, но… а что, собственно, я собирался дальше предпринять?

— Полная готовность к старту.

Я обернулся на суетящиеся вокруг меня указатели и призадумался.

— Дай мне связь на общем канале.

И, подумав, добавил:

— Одностороннюю.

Поймите меня правильно, меня не пугала ни необходимость со всеми остающимися объясняться или спорить с попытками меня отговорить. Больше нет. Мне не хотелось, чтобы те, кто остаётся, мучили себя вопросами, а можно — и стоило ли — эти самые попытки уговоров вообще предпринимать. Пускай это будет только мой выбор.

— Выполнено.

— Здесь бывший три-шестой, говорит Дени. Я нахожусь на борту Т-робота модели семь сотен, это моё первое и последнее предупреждение. Немедленно покиньте пределы хиазмы и окрестностей, радиус потенциального радиуса поражения транслируется моим ментором, обратный отсчёт старта запущен и останавливаться не будет. Цель моего полёта проста — привести помощь. Наша планета должна перестать одиноким изгоем скитаться в пучинах межгалактического войда, наши трибы должны получить шанс успешно вернуться к основной ветви человеческой цивилизации, последствия катастрофы же должны быть исправлены. Детали моего выхода будут оставлены в инфокапсуле с включённым радиомаяком. Больше мне добавить нечего. Всем остающимся — счастливого выхода.

Следующие несколько минут я проделывал привычные механические действия — сохранял журнал, наговаривал комментарии, архивировал входящую телеметрию. В общем, усиленно делал вид, что ничего странного или страшного не происходит.

— Инфокапсула готова.

— Апро, капитан. Включаю маяки, отправляю три дублирующих копии по дублирующим азимутам.

Ишь ты, «капитан».

— Дай мне теперь связь с кракеном Мариссы. Двустороннюю, — на всякий случай уточнил я.

— Кракеном?

— Ну как его, с «сабом».

— Выполнено.

— Марисса, на связь, здесь Дени.

— Устроил ты шуму, консультативный совет в ярости, что с ними не посоветовались, — голос Мариссы как всегда сквозил как будто нечаянной смешинкой. Всё происходящее её немало забавляло.

— Ничего, переживут. Лучше подтверди, что там сейчас на реголите, всё спокойно?

— Вижу на тактике твой бласт-радиус, можете смело стартовать. Никакого значимого движения в его пределах не наблюдаю. А я пожалуй заглублюсь пока в гляциологию, чтобы зря бока не подставлять. Видела кстати с коптера твоего демона, здоровенная штука!

— Есть такое. Видишь отсечки инфокапсул?

— Апро, три-шестой, маяки работают, приземление мягкое, как будет зелёный свет, пожалуй, метнусь, заберу одну себе

— Спешишь поскорей почитать?

— Вот ещё. Прочитаю только когда пойму, что ты уже не вернёшься. Да и что я там не видела, твоя история для меня невесть какой секрет.

И то верно.

— А есть шансы, что не вернусь?

— У тебя всегда велики шансы на всякую фигню Дени, но я в тебя верю, ты сможешь.

Вот уж чего я терпеть не мог, так это когда в меня начинали «верить». Я-то себя всю дорогу тщил надеждой, что планы мои основаны отнюдь не на везении трёпаном, а на точном расчёте и непротиворечивой логике.

— Ты у нас вообще мастер выпутываться из невероятных передряг. В которые сам же себя и засунул.

— Вот спасибо, приласкала.

— Ну а что ты хотел, как вспомнишь тот день — мы с инструктором Ноа на «титанах» ковыляем, а навстречу нам зеленушка Дени. Без «защитника» в пустом пилоне, да ещё и песни распевает! — поневоле вздрогнешь.

Да уж. На правду не обижаются.

— Пусть будет так. Постараюсь оправдать свой непритязательный образ.

— Ха, если бы дело было в образе. Впрочем, ты и сам знаешь, что я тут на твоей стороне. Лети и постарайся вернуться. А мы уж тут как-нибудь без тебя, сами. Как думаешь, демон этот твой как, сдюжит?

— Должен. Иначе я ему хвоста-то как накручу!

— Ну и отлично. Накрути. Не буду тебя больше задерживать, унц-доц, зеленушка. Выход сам себя не завершит.

Да уж.

— Счастливого выхода, Марисса!

— Счастливого выхода, Дени. Конец связи.

— Ты тоже считаешь меня безответственной скотиной? — обернулся я к соседнему ложементу, где уже привычно сгустилась плотная тень демона.

— Не столько безответственной, сколько бесчувственной.

Сегодня просто день измывательств над бедным Дени. Ладно, уговорил.

— Ирен, ребята, это я на связи.

— Мы тебя слышим, пап!

— Ну здравствуй.

— Простите, что темнил всю дорогу. Но иначе бы не получилось. Вы бы тут же старшому побежали докладывать, а в мои планы это никак не входило.

— Да ладно тебе, ну доложили бы, как будто тебе это когда-нибудь мешало.

— Дурак ты, Дени, и шутки у тебя дурацкие.

Виновен. Как есть виновен.

— Я бы сказал, что скоро вернусь, но гарантировать этого совсем не могу, межгалактический войд это вам не простой выход.

— У тебя любой выход не простой, пап! Мама, не ругай его. Если уж он вбил что-то себе в голову, то просто так оттуда мысль уже не выбьешь!

— Да какой там, ругай не ругай, всё одно сделает, как считаешь нужным. Лети уже, Дени, не задерживай людей, там старшой себе последние патлы поди выдёргивает. Чем быстрее ты улетишь, тем быстрее тут все успокоятся,

— Прощайте. Обнимаю всех. Конец связи.

Странное этот разговор оставлял чувство. Как будто мы теперь и правда если увидимся, то очень нескоро.

— Сколько продлится наш полёт?

— Субъективно? Неделю, в три суммарных корректировочных прыжка.

— А объективно? Для тех, кто остаётся дома.

— Время декогеренции субпространственного сигнала ближайшим постом Галактической Гвардии составляет восемнадцать стандартных суток.

Скромно.

— Звучит так, как будто никакого подвоха нет.

— Я сказал, в чём подвох. Потенциальная встреча с Первым. Больше никаких подвохов.

Демон говорил таким уверенным тоном, что я поневоле ещё больше сомневался.

— Для процедуры взлёта и выхода на орбиту потребуются какие-то предстартовые процедуры, я не знаю, прогрев генератора, заправка расходников?

— Негатив, капитан. Я готов к немедленному взлёту. При использовании гравикомпенсаторов набор орбитальной скорости не требуется. Для моих прыжковых излучателей не требуется также выход на релятивистский режим движения. Мы просто отойдём за пределы Зоны влияния планеты и замкнём поля.

— В таком случае, приступить к взлёту.

— Апро, капитан.

Происходившее дальше сложно описать словами.

Выглядело так, будто это не демон тронулся с места, ревя двигателями и мучая ходовую, а сама наша планета разом засобиралась, снимаясь с места и трогаясь в путь. Всё так же без малейших следов перегрузки смотровая яма разверзшейся хиазмы разом ушла, ежесекундно ускоряясь, вниз, открывая мне обзор на залитое гляциологией пространство аналеммы.

Знакомые мне криовулканические цепи вдоль её скрещенных осей на глазах сливались с едва высвеченным голубым черенковским светом вокруг, пока окончательно не слились в единое гладкое поле, больше похожее на гладкую атмосферу синих шариков мини-нептунов из учебных виртреалов — того единственного, что мне было толком известно о других планетах.

Уже несколько минут спустя, сколько я ни вглядывался в детали висящей подо мной полусферой ледяной планеты, я не был в состоянии различить ни малейшей детали, так что пришлось активизировать тактику.

Это тоже помогало не очень — отметки наших трасс и обжитых пилонов быстро слипались в невзрачное, едва различимое на поверхности нашего мира крошечное пятно освоенной территории.

Прав был инструктор Ноа, мы буквально на карачках всё это время ползали на крошечной площади, которая не особо разрослась даже после того, как мы получили в распоряжение парк функционирующих Т-роботов.

Зря демон меня пытался отговаривать. Отсюда, сверху, все наши усилия по восстановлению контроля над планетой, выглядели настолько жалко, насколько вообще только возможно.

Жалкие неудачники, вот кто мы такие с нашими трибами.

Да, нам повезло пережить катастрофу. Но не более того. Не о чём тут жалеть. Пускай приходит любой Первый Вечный, если он даст нам шанс всё-таки выбраться из этого несчастья, да будет так.

И лишь подняв голову вверх, я понемногу выдохнул и успокоился. Там, наверху, всё осталось прежним. Квазизвёздные острова, привычно светлеющие в черноте ночи, тотчас напоминали опытному следопыту, где он находится, что он не потерян в этой бесконечной раскинувшейся вокруг пустоте.

— Где расположена наша Галактика?

— Та, где до катастрофы находилась эта планета, или та, куда мы теперь направляемся?

— А это разные звёздные скопления? — удивился я. Глупый зеленушка, уже седой, а всё такой же глупый.

— Несомненно. Вот это — Галактика Сайриус, куда мы летим, а вот это — Галактика Дрэгон, откуда был осуществлён прыжок Сасскинда, приведший к катастрофе.

Два маркера указывали в совершенное ничто, сколько ни приглядывайся.

— Понял. Сколько нам ещё покидать эту, как её, Зону влияния планеты?

— Мы её уже покинули. Тридцать секунд назад.

Я обернулся, глядя на удаляющийся едва заметный голубовато-зелёный гладкий плоский диск, в который успел превратиться мой мир, пока я рассматривал раскинувшуюся вокруг меня черноту космоса.

— То есть, мы можем покинуть нашу планету в любой момент?

— По твоей команде. Т-робот к прыжку готов.

— Мы не потерям обратный ориентир, тебе понятна последовательность действий по прибытию?

— Мне предстоит по прибытии забросить якорь излучателя на звезду в точке промежуточного финиша. Все системы проверены, готовность полная.

— Хорошо, демон. Осуществить прыжок.

— Апро, капитан.

И мы тотчас же прыгнули.

Эпилог

Три тени косым клином метнулись навстречу искомой цели, вспарывая просвет между бранами так же легко, как плазменная пика «землежога» прожигает исходящий паром реголит.

Быстрым, размашистым, привычным движением.

Достичь своей цели, не мешкая заявить о себе по праву сильного, установить контроль за звёздной системой, замкнуть якоря на местное светило, поставить орбитальные замки, изолирующие по границам астропаузы любые исходящие сигналы, которые могли бы сообщить врагу о подозрительной активности в пределах системы.

Так действовали экспедиционные силы Галактической Гвардии, по обстоятельствам затем либо выходя на связь с местной планетарной администрацией, либо незамедлительно приступая к зачистке территории от агрессивных сил противника. Но на этот раз всё с самого начала пошло не так.

Светила тут не было, как не было и необходимости барражировать в субсвете от границ Зоны свободного манёвра.

А вот планета — была.

Прожаренная радиацией, лишённая остатков атмосферы и покрытая ледяным панцирем железо-силикатная суперземля. Таких изгоев, выброшенных в гало родной галактики, насчитываются триллионы, миллиарды из них двигаются со скоростями, позволяющими им навсегда покинуть населённые звёздные острова, оставшись затерянным ледяным осколком, обречённым сотни миллиардов лет в молчаливом одиночества кочевать через радиационные поля межгалактического газа.

Обыкновенно они никому не были нужны, никому не были интересны. Слишком много известно обычных тёплых планет со своей долгоживущей звездой внутри плотных галактических рукавов, со стабильной орбитой вокруг неё, с океанами, азотно-кислородной атмосферой, а кое-где и жизнью. Но этот мир-изгой был исключением.

«Внимание, всем, кто меня слышит. Экспедиционные силы Галактической Гвардии возвращают себе контроль над Ню-Файри. Мы пришли забрать наш мир. Отзовитесь и следуйте нашим инструкциям».

Мы были вместе какую-то жизнь.

Всё что не вспомню — потом напишу.

А ты на прощанье ветра коснись,

Видишь: меня уже нет!

Я уже по дороге

И тихо прошу:

Дай же мне силы помнить тебя,

Дай же мне силы чувствовать свет.

Нет! Мне не нужно безумства огня.

Просто, когда я буду смотреть в это небо,

Улыбайся в ответ!

Ольга Тишина

Конец книги первой

Продолжение следует в романе «Огненный предел»