Ледник Плакальщиц

Глава 1

Я просыпаюсь в темноте. До гонга, я точно знаю, еще десять минут. Шестьсот драгоценных секунд. Главное не задремать по-настоящему, потому что если провалишься в сон, будто бы превратишься в комок серой липкой грязи и от кровати себя потом не отскребешь.

Кроме того, эти десять минут слишком хороши, чтобы тратить их на банальный и скучный сон.

После гонга начнется обычная липкая суета пробуждения: сорок девочек из нашей казармы поднимутся почти одновременного. Кто-то всхрапывает или всхлипывает, некоторые даже издают неприличные звуки. Кто-то хнычет. От многих плохо пахнет поутру: нечищенными зубами, подмышками, а иногда и похуже —из промежности, сладковато-гнилостно, если идет кровь. Ненавижу кровь, всегда боишься испачкать белье или простыню, ну и больно порой до темноты перед глазами, но от ежедневной нормы работы тебя это не спасет. «Физиологическая норма», — так написано учеными Сферы Медицины. С Коллективом не спорят.

В эти десять минут я представляю нашу маленькую деревню неподалеку от Триара у границы северной тундры. Если двигаться дальше к полюсу, то начинается вечная мерзлота. Ледники всегда взирали на нас за горизонтом, словно огромный голубовато белый глаз самой Инд. Мама все твердила про нее. Отец говорил, чтобы мы, я и мой брат Нико, никому не повторяли их сказок. Коллектив не разрешает верить в Плачущую Богиню.

Я не спорила ни с мамой, ни с отцом. Несколько лет подряд мы носили под слоями одежды костяные амулеты в форме застывшей слезы — не настоящие кристаллы, конечно. Они все равно защищали нас от ядовитых ледяных пауков, от хладоволков и других тварей, которые иногда приходят от ледника. Мы выращивали съедобные мхи и лишайники, пасли оленей. Отец хотел отдать Нико в школу, когда подрастет. Может, и меня бы отдал, мама была против: девочкам, говорила она, не нужна вся эта серая грязь города. Они с отцом спорили и даже ругались.

Я сама не знала, чего я хочу.

Мне нравилось ухаживать за оленями — на самом деле, они вполне могут о себе позаботиться сами. Хотя если принять у важенки роды, а потом подкармливать детенышей сладкими плодами желтой репы, то олененок к тебе привязывается. У меня был такой, я назвала его Первоцветом. В честь красивого красновато-розового цветка. Нико говорил, что это дурацкое имя для оленя. Ничего он не понимал.

Первоцвет успел стать почти взрослым. Однажды я даже прокатилась на нем верхом.

В эти десять минут я вспоминаю или представляю многое: иногда мамины сказки про скитания Инд и ее дочерей, что превратились в птиц, цветы и ледяной ветер. Иногда вяленую рыбу со свежей морошкой — ничего не пробовала вкуснее ни тогда, ни потом.

Но чаще всего: утреннюю тундру — желтовато-зеленый ягель, розовые цветы и синеву неба. Даже жуткая мерзлая граница стала ярко-голубой, словно сама Инд решила посмотреть на нас с Первоцветом; и мы скачем вдоль русла реки Хотаро. В воде блестит рыбья чешуя. Мы скачем. Первоцвет горячий, я чувствую его жар даже сквозь теплые кожаные штаны, и мне тоже становится жарко. В лицо бьет ветер. Воздух пахнет сладостью цветов. Я собираюсь доскакать до зарослей ягоды — морошки и голубики, собрать немного и вернуться.

Я счастлива.

Тут главное прервать воспоминание даже не до того, как в него вонзится, словно нож в свежее мясо, утренний гонг. До того, как я докручу эти картинки до возвращения: ягоды много, набрала целую корзину. «Мам, посмотри», —выкрикиваю я, но останавливаюсь. Первоцвет хрипит и тяжело дышит, возле ноздрей у него пар.

А потом раздается выстрел, и мой олень падает замертво. У него между еще не слишком ветвистых рогов дырка. Маленькая дырка. Темно-красная. Из нее течет липким и ужасно темным.

Я смотрю на мертвого Первоцвета и прижимаю к груди корзину.

Из тихого дома выходят люди в черной одежде. Лица белые, и сами они словно из двух всего цветов. Один из них тащит Нико за руку. Брат стучит зубами. Потом нагибается и его тошнит, и тогда человек в серой одежде бьет его по затылку. На лужу рвоты падает капля крови.

- Девчонку тоже забрать, — говорит самый большой и толстый из черно-белых людей. Нико хлюпает окровавленным носом. Я хочу сбежать, но у другого, высокого и худого человека, пистолет. Первоцвет лежит мертвый. Я должна узнать, что с мамой и папой.

И я не бегу.

Я даже не сопротивляюсь. Они не позволяют нам с братом ничего взять. Я думаю о том, что надо спрятать амулеты — мы не успеваем.

Тундра пляшет цветными красками, а затем смыкается теснота. Это меня и Нико заталкивают в черную машину, которую я сначала даже не заметила, она огромная, гремящая, в ней воняет гарью и нагретым металлом, этот запах похож на подтухшую кровь.

Потом я узнаю, что мы дети врагов народа. Что наши родители сделали нечто настолько ужасное, о чем нельзя и думать. Говорить — тем более. Нас с братом забирают в разные места.

В эти десять минут до побудки лучше не думать о том, почему я оказалась в интернате для детей изменников родины.

Лучше настроить себя на что-нибудь хорошее, например, попытаться подбодриться. В результате у меня получилось проговаривать фразу: «Этот день обязательно закончится».

«И я выживу», — добавляю я неслышно; ближайшая кровать — на ней храпит Лийка, — стоит всего в полуметре.

Потом раздается побудочный гонг.

Глава 2

Интернат называется «Солнечным» (или просто «Солнышком), но настоящие лучи проникают сквозь решетки и толстое стекло от силы дней десять в году. Утром за окнами темно, зато в большой общей комнате зажигается яркий искусственный свет. Поначалу мне казалось: я от него ослепну, он белый в голубизну, вонзается в глазные яблоки, словно огромная тупая игла. Еще этот свет очень недобрый и правдивый: показывает ржавчину на спинках кроватей, щербатый бетон на полу — рядом с моей кроватью пятно, напоминающее отрубленную оленью голову. Словно Первоцвет попытался найти меня за тысячу километров от дома, тысячу миллионов километров после своей смерти.

Первые секунды девочки шевелятся медленно, как червяки в несвежем куске мяса. На всех одинаковые майки и трусики. Лийка всхлипывает. Иришка зевает. Там дальше — новенькие двойняшки, я не запомнила их имен. У нас десять минут: заправить кровать, добежать до огромной «санитарной» комнаты — в ней хлещет холодная вода с потолка, утренний душ. Еще нужно успеть в туалет, но дырок в полу для стока мочи не хватает, поэтому почти все мы писаем прямо под душем, вода быстро смешивается с отходами и уходит под землю. Так делать нельзя, если поймают — накажут. Вот только смотрительницы сами еще толком не проснулись, говорят, у них лучше комнаты и можно проспать целых лишних пять минут. Драгоценность, куда там кристаллам-«слезам Инд».

Мы хватаем из большой общей коробки меловой порошок, из другой —сваленные в кучу гребни: нужно успеть почистить зубы, причесаться, одеться. Друг на друга никто не смотрит. Времени мало, да и мы довольно одинаковые — здесь всем от одиннадцати до шестнадцати. Кто-то меньше ростом, кто-то выше. Все тощие и костлявые. Я одна из старших, мне пятнадцать с половиной. Когда-то у меня был загар — близ ледников солнце большое и сильное, ласкает кожу и делает ее смуглее, но прошло много лет.

Холодная вода бьет и обжигает кожу. Труднее всего удержаться на ногах: струи такие сильные, что сбивают. Маленькие девочки плачут.

Одна упала в лужу: ее зовут Аленка. Ей недавно исполнилось одиннадцать, но она очень мелкая и еще худее остальных, ее привезли всего неделю назад. Она не разговаривает, зато плачет постоянно, и никак не может привыкнуть к ледяным струям.

Я помогаю ей помыться, выхватываю горсть порошка — меня отталкивает крупная Элла. Гребень удается добыть только один. Гребни железные и воняют горькой отравой против вшей. Аленка не хочет расчесывать волосы, и мне приходится наспех провести по ее длинным чуть вьющимся светло-русым локонами хотя бы раз пять, чтобы выглядело прилично на общем построении. За ненадлежащий вид могут лишить завтрака. Или наказать иначе.

Многие девочки презрительно на меня косятся.

- Ишь, добрячка отыскалась, — фыркает Элла, но и ей тоже нужно торопиться, и мы, замерзшие и дрожащие, вытираемся жесткими тряпками, а потом бежим обратно, чтобы успеть одеться.

Униформа «Солнечного» интерната — колючие колготки, жесткая обувь, водолазка-удавка белого цвета и темно-коричневый сарафан, в котором жарко летом и холодно зимой. Аленка замирает перед кроватью: ее надо убрать, привести в идеальный порядок. Подушка обязательно должна стоять утиным носиком вверх. Мне приходится помочь ей и теперь, а потом она еще и почти беззвучно хнычет. Знаю, водолазка колючая и «кусается».

Десять минут на исходе.

Два раза по десять минут — совершенно разные. Перед пробуждением: до. И «после».

Мы выстраиваемся в шеренгу, когда начинает звучать государственный гимн Индарской Народной Республики. Мы обязаны петь, прижав руку к груди. Смотрительницы приходят уже здесь, но они тоже поют, стоя напротив нас. После гимна будет обращение Великого Вождя. Если чихнуть или шмыгнуть носом во время его речи, то тебя оставят без завтрака, а порой заодно обеда и ужина, назначат двойную рабочую повинность. Я испытала на себе дважды. Потом я научилась не чихать.

Нельзя зевать, закрывать глаза. Нельзя даже громко дышать.

За почти восемь лет я поняла: Великий Вождь постоянно говорит одно и то же. О том, что Индарская Народная Республика окружена врагами, но мы готовы стойко встречать трудности и противостоять агрессорам. О том, что мы остаемся оплотом нравственных ценностей и моральным ориентиром для всего мира. О том, что мы соблюдаем традиции, но при этом смотрим в будущее.

Все слова похожи друг на друга. Великий Вождь как будто бросает цветныекамушки и пытается всякий раз выложить новый узор, но получается так себе. На самом деле, можно не слушать: конечно, смотрительницы или учителя на уроке обязательно спросят, о чем была сегодняшняя речь, но я давно научилась правильно отвечать. Просто говори превосходстве Индарской Народной Республике, светлом будущем и моральных ценностях, сработает на «ура».

Поэтому мне даже нравятся речи Великого Вождя. Они тянутся долго: по моим внутренним часам те же десять минут. Можно спать с открытыми глазами.

Тундру лучше не представлять. Смотрительницы умеют читать по глазам, по лицам, они поймут, если ты думаешь о постороннем.

Иногда мне кажется, что смотрительницы видят каждую из нас насквозь. Мы прозрачные, как подтаявший снег на ладони.

Аленка сопит. У нее насморк. Она сдерживается, не шмыгает носом, но все равно плохо дело. Если болеешь, работать все равно приходится. Смотрительницы считают, что даже жар и лихорадка не повод валяться в постели. Однажды девочка по имени Маришка проглотила гвоздь с кашей. Ее потом рвало кровью и какой-то желтой жижей, но смотрительницы заставили проработать до ночи, а потом Маришка почти до утра металась на кровати. От нее пахло горько — потом, кровью, калом и мочой. Потом она притихла. Девочки зашептались: «Умерла». Кто-то побежал к запертой двери и колотился, несмотря на отбой и комендантский час.

Пришли смотрительницы. Маришку забрали. Мы думали, что она правда умерла, но она вернулась спустя две недели. Она показывала шрам на животе: он тянулся от лобка почти до ребер, рассказывала, что заснула, а потом проснулась в лазарете, и там было неплохо, только пить хотелось, а было нельзя. Но потом стало можно. Ее хорошо кормили.

Маришка говорила, что в лазарете ей понравилось. Потом ее забрали в другой интернат, но я запомнила: ржавый гвоздь в кишках далеко не сразу заставит смотрительниц отдать тебя врачам.

Мама бы разозлилась на них. Мама отпаивала нас с Нико травами, стоило промочить ноги.

Как бы то ни было, у Аленки просто насморк, она тяжело дышит, пока Великий Вождь разглагольствует о победе Индара над врагами. Речь завершается. Полагается вытянуться по струнке и продекламировать: «Верим в заветы Великого Вождя! Верим в мудрость Коллектива! Народная Республика Индар превыше всех!»

А потом смотрительницы подходят по очереди к каждой. Это женщины в серой одежде, которая даже на вид неуклюжая и неудобная. Совсем как наша униформа. У них всегда злые лица, кожа белая с неприятной желтизной, как несвежий олений жир. На униформе белые нашивки. Одна узкая — самый низший чин. Две узкие — повыше. Три — ну, к нам такие редко заглядывают, эти обычно принимают новеньких и контролируют, чтобы все было правильно. Однажды я видела директрису — высокую худую женщину, вот у нее на униформе красовались три полоски. Белый цвет — символ Сферы Воспитания.

Они подходят и смотрят в лицо. Тут уже не поспишь с открытыми глазами. Спрашивают всегда двух-трех. Вроде: «Назови три причины посадить тебя в каменную дырку прямо сейчас». Или: «Кем бы ты была, если бы не мудрость Коллектива». Или: «Твои самые гнусные мысли, отвечай, быстро».

Каменная дырка — это карцер. Я попадала туда однажды. Не хочу вспоминать.

Про мудрость Коллектива следует отвечать, что ты была бы ничтожеством, не заслуживающим даже смерти от рук истинных граждан Республики Индар. Была бы мерзким выродком, гнилью, мусором. Нужно добавить: «Я и сейчас мусор, но у меня есть надежда. Спасибо мудрости Коллектива. Спасибо мудрости Великого Вождя».

Про гнусные мысли… в общем, тут опаснее всего сказать правду или замяться, покраснеть. Тогда они начнут придумывать за тебя. Говори: ты хотела плюнуть в суп. Говори: ты хотела списать домашнее задание. Говори: ты мечтаешь отлынивать от работы.

Хуже всего, что иногда это правда.

Смотрительницы нас хорошо знают. От них ничего не скроется.

Сегодня они выбирают Эллу — и ей попадается вопрос: «Что ты успела сделать антисоциального сегодня». У Эллы дрожат губы. Они красивые, пухлые такие, а волосы светлее, чем у большинства из нас.

- Я толкнула Марту, — наконец, сознается Элла.

Смотрительница подводит ее ко мне.

- Извинись перед Мартой.

Элла выговаривает одним ртом: без глаз, без скул или щек даже:

- Марта, прости меня. Это был недостойный единой общности проступок.

- Я прощаю тебя, Элла, — отвечаю я также безжизненно.

Мы не верим друг другу. У светлые глаза, как подтаявший ледник, и на самом дне я вижу острые сталагмиты сосулек.

Но смотрительниц это устраивает. Вон ту широкоплечую зовут Анной. Рядом с ней маленькая и худенькая – Ли Мин, она из старого народа. Как моя мать.Смотрительницы часто меняются. Они немногим старше нас, Анне, наверное, около двадцати, хотя она выглядит старше из-за толстой униформы. Ли Мин за тридцать. Вряд ли она когда-то получит еще одну полоску. Коллектив говорит о равенстве, но на самом деле, старый народ, Инуэ, не очень-то им нравится.

Утренние процедуры заканчиваются самой приятной: мы идем завтракать. Столовая в десять раз больше нашей комнаты — огромная, тоже серая. Большие слепые окна с неизменными решетками. Пахнет кислым жиром и прогорклым пшеном. Но здесь тепло, в отличие от коридоров и выстуженных классов, не говоря уж о складах и прочем, так что все мечтают получить работу в столовой. Достаются такие смены нечасто. Говорят, кому-то пореже, кому-то — больше. Мне за все время повезло только пару раз.

Всем руководит мощная повариха Варвара. Дежурные девочки помогают. Мы берем одинаковые алюминиевые подносы, с одинаковыми жестяными мисками, ложками и кружками. Становимся в очередь, она ужасно длинная, аж до самой двери. В животе урчит от голода.

- Опять перловка, — ворчит Элла, которая опять рядом со мной. Она осекается, заметив меня.

Я пожимаю плечами.

Перловка нормальная. Все больше любят манку, потому что в нее кладут маленький, не больше ногтя, кусочек масла и пару ложек сахара, но перловка насыщает лучше. Съешь — и лежит себе в животе, как большой мягкий комок. А манка быстро уходит.

Аленка рядом шмыгает носом. Я касаюсь ладонью ее лба: она ужасно горячая. Глаза красные. Сопли текут влажной дорожкой, Аленка вытирает их рукавом. Так делать нельзя.

Две высокие девочки из других комнат — я не помню их имена, нас «Солнышке» пятьсот воспитанниц, да и часто кого-то забирают, а кого-то привозят, — пытаются влезть вне очереди.

- Отвали, малявка, — говорит одна, коротко стриженная. У нее на щеке нарисован цветок. Татуировка, понимаю я. Она точно дочь изменников, самых настоящих. Вторая рослая, крупная, униформа ей маловата. Они пытаются влезть перед Аленкой. Обычное дело.

- Это вы отвалите, она со мной.

Девчонки смотрят на меня с одинаковой злостью. Я невольно думаю про Ли Мин и Анну. Как там насчет извинений и Коллектива?

Но сейчас смотрительницы почти не наблюдают, только четверо дежурят, иногда пощелкивая электроплетками. В случае необходимости, ну там, настоящей драки, конечно, достанется всем по шраму от ожога и несколько деньков в каменной дырке «на подумать». Татуировка и ее здоровячка-подружка это понимают. Со мной они связываться не решаются.

Я беру завтрак себе и Аленке. К каше полагается маленький кусочек черного хлеба, несоленый сыр и разбавленный напиток, который здесь называют «молочаем». В смысле: молоко и чай. А вообще — больше вода, так что его следовало бы обозвать водомолочаем. Зато он горячий.

Мы идем к длинным скамьям, все забиты под завязку. Я едва нахожу пару свободных мест, для себя и для Аленки. Дочери Инд знают, почему вдруг решила о ней заботиться. Она тихая и маленькая, такие редко попадают в неприятности.

Может, она мне сейчас напоминает Нико. Тот также шмыгал носом, когда болел.

Вот и все.

Я пытаюсь с ней заговорить, спросить, как себя чувствует и все прочее. Аленка не отвечает. Она не немая: во сне хнычет, всхлипывает, только не настоящим голосом, а гортанью и легкими. А так — просто молчит и все. В конце концов я вздыхаю. Аленка тянется к моему кусочку хлеба, и я сначала собираюсь его забрать, но еще раз вздыхаю и отдаю.

Ей нужно выздороветь, так что пусть ест.

Перловка расползается по желудку. Это не настоящая сытость, как после мяса с грибами и корнями аира. Мама готовила оленину с аиром, горчичным порошком, добавляла в тот же котел рыбу и выменянный отцом на оленьи рога рис. Вкуснотища.

Перловка просто забивает голод, но желудок довольно глупый, продержится до следующей кормежки. Так выжить можно, мы не умираем от истощения.

Мы идем на урок.

Учеба — утром, три часа. Потом работа. Потом будет обед, а после него новые наряды, и так до позднего ужина. После ужина политпросвет. Это смотрительницы, ну икто-нибудь из учителей иногда, рассказывает про то, почему Индарская Народная Республика лучше всех.

Как будто мы не слышим то же самое постоянно.

Однажды госпожа Тай Мэн, наша учительница по истории, высокая и вся темная, как обгоревшая спичка — только у спичек не бывает блестящих волос, стриженных «горшком» и вздернутого носа, —рассказывала про прогресс. Она говорила, что все соседи, Ассакар на юго-западе, Ошшо на юго-востоке, куда слабее нас и зависят от милости Великого Вождя и Коллектива. А я возьми и спроси, а как же Хофеш, земля за большим Крошащимся морем?

Хофеш — это наши главные враги. Я не очень понимаю, как так можно: они же жутко далеко. Не всякий корабль доплывет, даже самые новые, с улучшенными моторами. По воздуху тем более не добраться, летательные аппараты не выдержат перехода через Крошащееся море, потому что им надо уйму топлива. Отец кое-какие вещи рассказывал, так что я не совсем дура.

Но все равно, не понимаю, как люди с другой половины планеты могут быть врагами.

А нам все говорят, что там живут испорченные аморальные люди, что всем правят деньги, что индивидуализм и эгоизм дробят Хофеш на кусочки; того гляди затонет, словно льдинка в горячем чае.

Ну я и возьми, спроси: а как там с прогрессом?

Тай Мэн смешалась всего на одну секунду. Потом затараторила, мол, у них устаревшие машины, сплошная гниль, ведь без Коллектива и упорядоченности Сфер нельзя ни научных открытий совершить, ни создать ничего полезного. Люди в Хофеше, говорила Тай Мэн, голодают и мерзнут, а несколько тысяч богачей пьют вино каждый день и едят столько мяса, что у них едва не лопаются животы.

Это я все слышала, конечно, миллион раз. Только все равно спросила: а почему нас все время тогда готовят к войне с Хофешем, если они такие слабые?

Госпожа Тай Мэн смешалась. Пришлось вступаться смотрительнице: это оказалась Анна. Она выдала что-то про ракеты, которые нацелены на берега Индара, но самое главное: я поймала ее взгляд.

И не стала спрашивать дальше.

А жаль, хотелось разобраться: почему, если они такие жалкие и слабые, мы все время живем в готовности «отразить удар неприятеля»?

Если ты слабый, разве будешь нападать? Вот даже олени в тундре. Первоцвет не решался биться за важенок, пока не вымахал в здоровущую тушу, потому что иначе другие самцы просто поколотили бы.

Да и ракеты ведь должны лететь через море, а я точно знаю: далековато.

В тот раз меня не наказали, но я слышала как Тай Мэн обсуждала что-то со смотрительницами. Они называли мое имя. Я испугалась так, что пряталась под кроватью, боясь: за мной придут, прострелят голову, как Первоцвету, но ничего не случилось. Прошло уже месяца полтора. Наверное, могу говорить: пронесло. Ура. Когда я была младше, реже задавала дурацкие вопросы — на самом деле, после потери родителей и Нико словно повторяла однообразные действия, не задумываясь о них. Теперь словно бы просыпаюсь.

На уроках мы разделяемся. Аленка идет в младший класс, а я в старший. Комнаты большие, всегда холодные — даже летом. Мы сидим прямо на полу и пишем сломанными карандашами на тонкой и грязно-серой бумаге.

Учиться мне вообще-то нравится — госпожа Тай Мэн или невысокая пухлая Ши Цао рассказывают много интересного. Иногда бывает что-нибудь по-настоящему захватывающее, например, мы в прошлую пятницу мы резали живых крыс и смотрели, как они устроены. Ши Цао показывала, где сердце, артерии, желудок, а потом нарисовала человека в разрезе: все те же органы. Ну кроме хвоста. Хвоста у людей нет, а жаль.

- Люди и животные неразличимы, но только мудрость Коллектива делает нас теми, кто мы есть, — заключалаШи Цао, а я думала о Первоцвете. Он как я. Он умер, а я еще нет.

Может, это вовсе не справедливо.

И все-таки я бы хотела больше уроков. Жаль, что выделенные три часа быстро заканчиваются.

Пора идти за ежедневным рабочим нарядом, никуда не денешься. Яиду по широким полутемным коридорам, высматриваю в однообразно-коричневой толпе девочек Аленку. Все идут на улицу, и это похоже на бегство огромного роя насекомых, муравьев или бесцветных вылинявших пчел. Девочки движутся медленно, никому не хочется первой оказаться на общем плацу. Рой смыкается и распадается. У двери сторожат двое насекомых побольше: смотрительницы с одной полоской. Мы выплескиваемся на улицу и ползем, ползем дальше.

Аленку нигде не вижу. Надеюсь, с ней не случилось ничего плохого.

Плац большой, здесь проводят спортивные тренировки, но вообще-то физкультурой нас не очень донимают. От мамы с папой я слышала, что в обычных школах больше. В интернате у нас чересчур много работы. Коллектив логичен: лучше давать реальную нагрузку на мышцы, чем просто заставлять дрыгать руками и ногами.

Смотрительницы с двумя полосками выдают задания.

Мы видим их реже, чем однополосочных. Я даже не знаю имен многих, на самом деле — большинства имен.

Они вызывают нас по списку. В интернате пятьсот девочек, так что это заняло бы довольно много времени, но мы приучены выстраиваться в шеренгу по двое — просто стоим рядом, примерно пятьдесят в каждой, и двухполосочнице остается только пробежать по списку работ, а потом указать «ты и ты». Не думаю, что у них есть какие-то любимчики или «хорошие девочки». Нет никакой логики в том, куда пойдешь — на кухню, доедать остатки каши со дна огромного чугунного котла или на какую-нибудь жуткую работу.

Так и есть.

Мне достается распилка бревен.

Возле «Солнышка» есть лес. Он не очень густой, скорее напоминает побитый молью плед — такие у нас в роли одеял. Деревья хилые, большинство скорее похожи на кустарник. Ягод не найдешь, никаких животных крупнее лягушки летом я за все годы ни разу не замечала. Но лес — это лес, и одна из работ — отправиться туда, надев всего лишь оранжевые неуклюжие жилеты поверх обычной униформы, и пилить, пилить деревья с черно-серой корой, пока они не рухнут, а потом снова распиливать трупы, грузить куски древесины на телегу и тащить ее к интернату. В первые пару лет я все хотела сбежать. В лесу за нами не следят, ты можешь делать, что хочешь — главное, привези к вечеру полную телегу готовых бревен. Но здесь совсем другой лес, совершенно голый и бесплодный, как кастрированный олень, — не растут грибы, не родится морошка или какая-нибудь еще ягода. Я все не могла решиться на побег. Наверняка, люди искалечили лес только вблизи от своего жилья, от нашего «Солнышка» и деревни «Малые Вязенки» — она тут недалеко, оттуда привозят молоко и масло, иногда даже мясо. Дальше лес настоящий, сильный и могущественный. Беги, ничего не бойся, он спасет тебя, как спасала прежде тундра.

Но я не жила в лесу.

Высокие деревья меня пугали. Крики птиц — тоже. Это не настоящий страх, не совсем такой, как перед неизбежным наказанием, вроде удара электрической плеткой смотрительницы, и все же я не могла справиться. Я боялась. Я осталась. Я не могла сбежать отсюда.

Рассказывают, кто-то сбегал, но недалеко. Ловили, возвращали. Иногда отправляли в другие интернаты. «Солнышко» — не худший, по крайней мере, здесь нас выпускают на улицу, мы учимся, а смотрительницы не устают повторять, что хотя у нас вместо паспортов «желтые метки», но если выучимся, хорошо сдадим экзамены, проявим себя в труде, то получим шанс стать полноценным членом общества. Коллектив готов принять оступившихся.

Я не знаю, чем именно оступилась. Может, тем, что мне больше нравилось ездить на Первоцвете, а не пилить низкорослые, но крепкие, в основном ель и сосну с массивными грубыми стволами и густым хвойным запахом на среде —аромат вообще-то приятный, но если долго работать, потом страшно болит голова и даже тошнит.

Я беру пилу. Они всегда почему-то ржавые, а в этот раз еще и с поврежденной рукоятью. Рукоять розовая, подпаленная сигаретой, отчего выглядит похожей на нежную оголенную кожу человека, которого мучили и пытали. От электроплетей и сигарет похожие следы. Некоторые смотрительницы курят, вообще-то это не очень разрешено, только они все равно проносят табак и затягиваются. Конечно, наказывая никого не прижигают окурками. Зачем, когда есть плети.

Я держу пилу и смотрю вниз. Я тоскую по цветным травам тундры, даже по снегу — настоящему белому снегу, здесь он всегда сероватый, даже в лесу. Плац и вовсе залит бетоном. Это гигиенично.

Я смотрю на свои руки с содранными костяшками, на них немного крови и пара синяков. Будут новые. На тяжелые черные башмаки. Мне холодно, жилеты не очень спасают, к обеду я промерзну до костей, к вечеру — буду мечтать только о том, чтобы забраться под одеяло. Иногда разрешают принимать горячий душ вечером. Это награда.

Называют другие имена, а я покорно дожидаюсь, пока поставят кого-то в пару. Хоть бы не Элла. Может, это и против правил Коллектива, злиться вместо того, чтобы великодушно прощать, мелочно копить обиду и прочее, но я все равно ее терпеть не могу. Хорошо бы Лийка. Она храпит по ночам, зато большая и сильная, может огромное бревно поднять без усилий.

Когда ко мне подходит Аленка, я словно просыпаюсь ото сна.

Что, правда? Она же совсем маленькая. Ей пока нельзя на такую тяжелую работу… хотя, загоняли и прежде. Я свое первое дерево распилила через две недели после приезда.

Вот только Аленка болеет. Она выглядит хуже, чем утром, ее заметно шатает, глаза красные, из носа текут зеленовато-белые сопли. Губы обметаны. Сама бледная, ужасно белая на фоне нашей серости.

Она волочет за собой пилу и едва не падает.

- Товарищ, — я поднимаю голову и смотрю на ближайшую смотрительницу. У нее одна полоска. Кажется, ее зовут Лян Ксилань, но я могу ошибаться. Она довольно высокая, сухопарая, как и другие носит прическу «узел», и сурово смотрит на нас. — Товарищ смотрительница.

Я сглатываю.

- Аленка болеет, ее нельзя в лес.

Лян Ксилань окидывает нас обеих взглядом. Подходит ближе.

- Все хорошо, — я шепчу Аленке. — Сейчас тебя заберут в лазарет.

- Отказ от трудовых обязанность — это попытка очернить Коллектив! — изрекает Лян Ксилань. Она, впрочем, бегло осматривает Аленку и брезгливо поджимает пухлые розовые губы. — Несоблюдение гигиены приравнивается к неуважению. Ты лишена ужина. А ты, —теперь смотрительница таращится на меня, глаза темные, но взгляд какой-то прозрачный, пустой и рыбий. —Наказана за вранье, воспитанница Марта Сюин. Тоже без ужина.

- Но товарищ смотрительница! Аленка правда болеет, вот потрогайте лоб, — я прикасаюсь тыльной стороной ладони, мама так желала. Это совершенно необязательно. Жаром пышет аж издалека. Лян Ксилань отворачивается.

- На рабочее место — шагом марш!

- Товарищ смотрительница!

Она не слышит. Она уходит, приближается к другой, старшей, с двумя полосками. Та ставит какую-то метку в большом журнале с бахромистыми желтыми страницами.

Коричневая масса — уже не такая одноцветная, оранжевые жилеты добавляют ярких ноток, — расползается по рабочим местам. Кому-то повезло, окажется на кухне. Кому-то меньше, но даже в коровнике можно отоспаться.

Мы идем пилить лес.

Аленка едва держится на ногах. По пути я оглядываюсь, забираю у нее инструмент. Больше у нас ничего нет, потом еще вечером выдадут тележку, надо будет погрузить распилы и привезти их к большому квадратному сараю в дальнем углу плаца. Труднее всего довезти эти злосчастные бревна, потому что когда возвращаешься, болят все мышцы, ноги подгибаются и дрожат, хочется упасть на землю и не шевелиться.

Сегодня мы не выдержим. Обе.

Я понимаю это так же ясно, как вижу жухлую траву, подернутую похожей на паутину изморозью. Мы идем к месту лесозаготовки, это не особенно далеко, но Аленка уже дважды едва не упала.

Интересно, вечером ее заберут в лазарет?

Я никогда не видела, чтобы девочки умирали у всех на глазах. Вот только пропадают многие. Мы догадываемся об их судьбе, но никогда не говорим вслух.

Мы на месте. Аленка прислоняется к дереву и умоляюще на меня смотрит.

Я вздыхаю.

- Стой здесь. Я сама попытаюсь поработать.

Норму не выполню. Это значит, минус куча баллов. Отберут те несколько часов в неделю, которые позволено читать книги в библиотеке —единственное хорошее развлечение. Может, добавят штрафные часы. Лишат еще и завтрака. Я выдержу. В конце концов, голодом еще никто никого не заморил, «Солнышко» светит и обогревает своих воспитанниц, а почитать я смогу когда-нибудь потом, когда Аленка поправится.

Отчасти я понимаю: неправильно. Здесь каждый сам за себя. Некоторые девочки объединяются в группы или стаи, это очень не приветствуется. Ты должен быть с Коллективом — со всеми, а не с несколькими. Одиночкой тоже быть плохо, тоже ругают. Я одиночка.

Уже много лет одиночка, так толком ни с кем и не подружилась. Девочки говорят, мол, Марта сумасшедшая, вслед шептали «олениха». Я как-то поправила: не олениха, а важенка, если уж говорите о самке оленя. Задиры только посмеялись надо мной. Это была Элла и Лиза, а еще с ними была Лийка. Лизу потом перевели в другую комнату, потому что Элла с ней слишком сдружилась. Лийка промолчала. Она оказалась не такой уж плохой.

Но меня все равно считают сумасшедшей, а прозвище Важенка так и осталось. Я не возражаю. Я скучаю по Нико, по папе с мамой, — и по Первоцвету тоже.

Деревья твердые и колючие. Они плохо поддаются, в одиночку работать почти невозможно. Обычно мы вдвоем держим одну пилу. Берем-то две, чтобы, если одна развалится, а такое случается нередко, было чем заменить. Инструменты туповатые, старые. Впрочем, за порчу не наказывают, если только не специально сломать.

Сейчас я одна — ветви мелкой разлапистой сосны царапают руки и лицо. Папа говорил, есть большие сосны, но в местном лесу только такие — ростом чуть выше человека, зато торчат во все стороны суковатые «пальцы», а колючки норовят впиться в лицо. Я работаю в перчатках, но все равно ловлю пару заноз —щекой и ухом. Больно. Запах хвои поднимается от открытых ран сосны. Изо рта идет пар. Я сначала отпиливаю ветви, чтобы не мешались, а потом берусь за ствол, мысленно торжествуя — ага, уже не такая злая.

Скоро обед. В лесу работают многие, не только мы, на расстоянии десяти-двадцати метров вижу других девочек. Все по парам, только я одна. Когда придет смотрительница, позовет всех. В желудке урчит. Поскорее бы пришла, а хотя…

Оглядываюсь на Аленку.

Она сползла на мерзлую землю и кутается в слишком большой для нее жилет. Я озираюсь по сторонам — все заняты, шумно, треск и грохот, девочки работают молча. Я подхожу к Аленке.

- Эй, — трясу ее за плечо.

Она не отвечает и не просыпается. У нее закрыты глаза. Она, кажется, не дышит — и стала холодной.

- Эй! — кричу я.— Помогите! Кто-нибудь!

Меня слышат. Повсюду оглядываются, но почти сразу же продолжают, выработка есть выработка. Норма сама себя не сделает. Я срываю с себя жилет, холод кусает за плечи, но я все равно заворачиваю Аленку, она становится смешной, круглой в двух оранжевых ватных телогрейках. Я согрелась работой, и от резкого перепада начинает трясти.

Я встряхиваю Аленку и пытаюсь согреть. Дышу на нее. Тру ей щеки и уши. Она не открывает глаза.

Тогда я хватаю ее прямо с двумя жилетами на руки. Она ужасно тяжелая —кто бы мог подумать, такая маленькая и худая, а весит как самое огромное бревно, а может, и тележка. Я пытаюсь удержать Аленку на руках, несу ее к смотрительницам, они там, чуть дальше затерриторией лесозаготовки, готовят обед. Почти ничего не вижу, пот течет по лбу, волосы растрепались и лезут в глаза, зато пахнет табачным дымом, я иду правильно.

Они ведь не откажут, правда?

- Что происходит, воспитанница?

Это голос Лян Ксилань. С ней Женя Тё, у нее две полоски. Сквозь пелену я вижу, что обе приближаются ко мне. У них наготове электроплетки. Мне все равно.

- Помогите. Она холодная и не дышит.

Я думаю о Маришке.

Ее ведь спасли, правда? Она выжила. Все будет хорошо. «Солнышко» не такое уж кошмарное место. Здесь не умирают.

Лян Ксилань замахивается плеткой. Электрический удар обжигает плечо.

- Убирайся отсюда, шагом марш. Самовольное оставление рабочего места. Наказание — карцер!

Аленка падает на землю. У нее запрокинута голова, а глаза теперь открываются, и они стали белыми и замершими, как льдинки. Она похожа на Первоцвета — того, словно бы чужого, с дырой в черепе.

Я падаю сверху и пытаюсь вдохнуть свое дыхание в рот. Папа учил меня этому. Правда, так спасают утопленников. Еще он показывал, как запустить сердце — надо аккуратно, но с силой толкать ладонями грудную клетку.

Раз-два-три. Вот так. Лучше ладонями. «Пятками» ладоней. Смешное название, но самое настоящее. Там, где мякоть переходит в большой палец и есть сильные мышцы. Раз-два…

Снова удар электроплеткой. Я задыхаюсь от ожога, сама падаю рядом.

Аленка делает вдох.

И еще один.

Откуда-то слетаются смотрительницы, словно большие серые вороны на падаль, но Аленка дышит. Она должна выжить. Маришка же выжила.

Меня еще раз бьют плеткой, кричат про самовольное оставление, неподчинение; что-то еще. Я почти не слышу.

Аленка дышит, и это все, что имеет значение.

Я смотрю на эту девочку и вижу своего брата, Нико.

Глава 3

Уже неделю в каменной дырке. Может, дней десять или две. Или всего сутки? Тут такое: час за десять, год за один день. В каменной дырке очень тесно, поэтому карцер так и прозвали. Лечь нельзя, максимум получается сесть, чуть поджав ноги, и это мне еще повезло — я не особенно-то высокая. Долговязая Лийка, к примеру, скрючилась бы в три погибели или вовсе пришлось бы стоять.

Карцер сделан так, чтобы в нем не спали. Сюда сажают раздумывать о своем поведении и вставать на путь исправления. Осознать, что оторванность от Коллектива означает муки и страдания. А если бы можно было просто отлично выспаться — какие уж тут страдания, большинство из нас только об этом и мечтает.

В каменной дырке холодно. Нет даже тощего покрывала из колючей и тонкой шерсти. Нет матраса. Подушки на наших кроватях похожи на полено. В карцере скучаешь и по ним.

Здесь темно.

Сначала это не так уж плохо. Подумаешь, темнота. А потом начинает мерещиться всякое: чьи-то невидимые глаза и руки. Рога Первоцвета бодают меня —легонько, он быстро понял, что в десять раз тяжелее, настоящим ударом выбил бы дух. Он скорее трется рогами. В первый год они менялись, были горячими и пульсирующими. Такие называются пантами. Когда они костенеют, то ужасно чешутся, и олень бодает все вокруг, просто чтобы содрать остатки мягкой кожицы. Даже тогда Первоцвет не причинял мне вреда.

Сквозь тьму я ощущаю этот осторожный толчок. Поехали, словно предлагает Первоцвет. Садись на меня. Я большой и сильный. Я увезу тебя отсюда, мы будем жить в тундре, там полным-полно ягеля, грибов, рыбы. Отец учил разводить огонь, так что не замерзнешь.

Я соглашаюсь. Поехали.

А потом вспоминаю: Нико. Мама. Папа. Родителей нет в живых, я это знаю. Брат жив. Я надеюсь, что жив. Его отвезли в другой интернат, таких много, «Солнышко» просто женский, мальчика сюда бы не взяли.

Шепчу Первоцвету: «Ты знаешь, где Нико?»

«Нет», — задумчиво отвечает олень и фырчит, дыхание у него прохладное, а раньше всегда было теплым. —«Я его не встречал среди Нетаяния Инд».

Мне немного легче. Первоцвет не встречал Нико, значит, брат еще среди тех, кто теплый, и его глаза не превратились в мутные льдинки.

«Спасибо, Первоцвет», — я протягиваю руку и снова глажу оленя; рога, уши, хочу потрепать по шее, но пальцы соскальзывают в обрубок гниющей раны. Я нащупываю выступы позвонков. Заветренная плоть пахнет гнилью. Наверное, она уже зеленовато-бурая, ее едят мелкие червячки и тундровые мухи.

Я отдергиваю пальцы.

В темноте разговариваю с собой. Нико тоже где-то рядом, да? Он по другую сторону завесы. Мы оба в этом мире, в дырке и в камне. Наверное, Нико тоже в карцере. Он младше меня на два года. Он всегда был храбрым мальчиком, так что не испугается никакой мглы.

В тундре легко заблудиться, если не уметь читать приметы по мхам, по оленьим зубам, по цветкам камнеломки, алмазному листу и багульнику, по ручью и рыбам, по леднику Инд, по звездам.

В тундре все просто и понятно.

Я иду в темноте, и я надеюсь выбраться.

А потом просыпаюсь. По-прежнему в карцере. В животе немного бурчит от голода, не могу вспомнить, когда кормили — и кормили ли вообще. Думаю об Аленке: ей ведь помогли, да? Не бросили же умирать, так не делается. Великий Вождь говорит про заботу о детях. Повторяет в своих речах, что ребенок — это будущее, поэтому женщины должны рожать, но не забывать о своих обязанностях как граждан Республики Индар. Смотрительницы твердили нам тысячу раз: вы не пленники и не преступники. Пока еще нет. Коллектив дает вам второй шанс.

Аленке так нужен этот шанс, и я шепчу, обращаясь то ли к Вождю, то ли к кому-то еще: помоги ей.

Но только снова проваливаюсь в холодный сырой мрак.

Свет выдергивает ударом в лицо. Я съеживаюсь, прижимаюсь щекой к стене. Отворачиваюсь. Открыли дверь настежь, а снаружи белое-белое, выступают слезы и прилипают к ресницам. По-настоящему не плачу, всего лишь прикрываю голову от перевернутой темноты. Сейчас смотрительница — почему-то уверена, что это будет Анна, — рявкнет: «Марта Сюин, на выход». Мне разрешат принять душ, переодеться. Потом надо будет постирать одежду в чуть теплой воде, скребя колючим сухим мылом. Чан глубокий, от усталости шатает, руки дрожат. Зато еще потом покормят — целая тарелка похлебки, если повезет, то с куском хлеба и масла. После карцера дают прийти в себя, работник все равно из меня сейчас никакой, я стучу зубами, жмусь к стене, которая пахнет сырой штукатуркой, плесенью и мочой, и жду приказа.

- Это она?

Голос мужской.

Странно. В «Солнышке» почти нет мужчин.

- Да, товарищ, — говорит Лян Ксилань сладко, словно пролила себе в глотку банку свежего меда. —Девчонка провинилась непослушанием, неповиновением, самовольно оставила рабочее место…

- Довольно. Я ее забираю.

Тогда Лян Ксилань произносит то самое: «Марта Сюин, на выход». Я заставляю себя идти. Вокруг слишком светло. Я едва не падаю, меня подхватывает мужская рука.

- Осторожнее, девочка, — человек чуть усмехается.

Глаза не привыкли, сероватый вездесущий свет как полуденное солнце, отраженное ледником. У меня болит голова. Лицо залито слезами. Я все равно думаю о том, что здесь мужчина, настоящий мужчина, а я вся грязная, от меня дурно пахнет. Воняет, прямо скажем.

- Пусть помоется и переоденется, — продолжает мужчина. Все еще толком не могу его разглядеть. Вроде среднего роста, примерно как мой отец. Фигурой тоже похож: широкоплечий, коренастый, сильный. Из тех, кто привык много ходить и собственноручно возделывать огород. В тундре.

Мужчина одет в синий костюм.

Едва ко мне возвращается способность различать цвета, я открываю рот —от нечищенных зубов жуть как несет, наверняка: «Синий».

Синий, синий.

Это цвет Научной Сферы Коллектива. Выше — только золото: Совет и сам Великий Вождь.

Мужчина довольно обычный: темные волосы, сухое лицо, чисто выбритое, с характерным застарелым «снежным загаром» — кожа краснеет и шелушится. Можно смазывать оленьим жиром, но до конца все равно не заживает. Он скуластый, суровый на вид, но, похоже, не жестокий. Глаза тоже темные, как у большинства из старого народа Инуэ. Хотя он скорее полукровка, как я и многие другие. Ему лет сорок или немного больше. Мужчина действительно ужасно похож на моего отца.

Синий цвет.

Я снова думаю об этом, держа его за руку, сглатываю. Он улыбается, даже не морщится от запаха грязной одежды, тела.

Совершенно ничего не понимаю.

Лян Ксилань торопит меня — шагом марш, и все прочее. У меня в голове вопросы, кусаются, словно огромная стая блох или вшей, но отскрести грязь хочется еще сильнее, вши в волосах противнее. Выбор очевиден. Для начала я вымоюсь, а раз этот человек забирает, то и задам вопросы.

Даже если он убьет, почему-то ловлю себя на мысли, хуже не станет.

Я выхожу из душа. Мне позволили принять горячий, от него кожа должна бы раскраснеться, но в зеркале отражается какое-то замученное привидение. Униформа на мне висит. Волосы поредели. Я выгляжу настолько паршиво, что проще выкинуть в помойку. Наверное, тот человек ошибся.

Быстро расчесываюсь, иду к выходу. По пути сталкиваюсь с Эллой. Позади нее Иришка.

Сейчас день, большинство девочек на работе.

- Нам сказали, — начинает Элла.

- Вот, — Иришка ее перебивает и сует мне тряпичный узел. В нем сменка белья, чулок, пара тетрадей, в которых я делала домашнее задание. Я достаю красивую фигурку — бело-желтую, из кости. Она изображает танцующую женщину.

Не просто женщину.

Я едва не отбрасываю, но Элла быстро мотает головой и сжимает мои пальцы вокруг фигурки.

- Это мое. Хочу тебе отдать. Прости. Все только и говорили, как ты спасла ту немую дурочку. Даже не знала, что у нас кто-то способен на такое. Возьми, ладно?

- Но это же…

- Просто хорошо прячь и никто не заметит.

- Твоя вещь.

- Подарок матери, — Элла хмыкает. — Она верила. Моя прабабка была Плакальщицей Инд.

Я делаю круглый рот, и глаза тоже, наверняка, круглые. Мы столько лет прожили в одной комнате, привыкли к храпу, голосам, манере говорить и телесным запахам друг друга, а сегодня узнаю, что у Эллы прабабка была жрицей богини, в которую давным-давно запрещено верить.

Как смотрительницы не нашли фигурку? Чего ей стоило спрятать ее? Почему она рисковала, почему отдавала теперь?

- Поторопись, — Элла тянет меня за рукав. Иришка прикладывает палец к губам.

- Там Лян Ксилань. Все, иди.

- Погодите, а что же Аленка…

- Вроде, ее тоже забирают. Иди же, — Элла и Иришка выталкивают меня, едва успеваю спрятать запрещенную фигурку. Мужчина и смотрительница встречают меня, Лян Ксилань по-прежнему обмазана невидимым медом, едва не кланяется ученому из Сферы Науки, синий цвет отражается в ее больших черных глазах. Она ничего не видит, кроме синего. Уж точно не меня и не подарок Эллы.

- Вы готовы, Марта?

Я не сразу соображаю: мужчина обращается ко мне. «Вы». Я тут одна.

Потом киваю.

Иришка с Эллой смотрят вслед. Лян Ксилань провожает, к ней присоединяется Анна и Ли Мин, даже почему-то учительница Тай Мэн. Все хотят взглянуть на меня напоследок. Мы идем через все серые коридоры, собирая внимание, будто цепляя колючей шерстяной юбкой репьи. Они запомнят меня и этот выход надолго, пересуды останутся в стенах «Солнышка», я превращусь со временем в очередную легенду — как Маришка.

Так странно. И совсем немного страшно, но я стараюсь не думать о страхах. Почему-то хочется достать и сжать в ладони фигурку Инд. Конечно, так нельзя. Я просто иду за мужчиной под конвоем из женщин в униформах с белыми полосками, и весь интернат сжимается вокруг меня, выталкивает, будто женские родовые пути — ребенка.

Я рождаюсь во второй раз.

За высоким каменным забором фургон. Он похож на тот, в котором привезли сюда, только синий, а не черный.

- Садитесь, Марта, — говорит мужчина. Имени своего он так и не назвал.

Упрашивать не нужно. Я забираюсь внутрь, Аленка уже сидит на жестком, обитом дешевым кожзаменителем сидении. Заметив меня, она обнимает и прижимается щекой.

А потом хитро улыбается и протягивает большой кусок хлеба, настоящий белый батон, внутри — смесь из мелко нарезанной соленой рыбы, яйца, лука, даже черного перца не пожалели.

- Это твое?

- Ешьте, Марта, — мужчина устраивается за рулем. — Аленка уже пообедала, а вас забрали позднее, так что самое время наверстывать упущенное. Под сиденьем термос с травяным чаем. Вам обеим надо восстанавливать здоровье.

Я вгрызаюсь в батон. Аленка наливает пряно пахнущий горячий чай. Он сладкий, пахнет шиповником и медом.

Ничего вкуснее на свете не может быть.

Машина трогается с места. Я заставляю себя оторваться от еды, чтобы оглядеться по сторонам — серая громада «Солнышка» быстро скрывается позади вместе с куцым и низкорослым лесом. Мы едем по большой дороге. Аленка нетерпеливо вертится и широко улыбается, у нее не хватает пары зубов — снизу и сверху. Зубы еще вырастут.

В тот момент я верю: жизнь совершила поворот, дальше будет хорошо.

Часть меня догадывается: это лишь иллюзия, но пока у меня бутерброд и чай. Аленка жива, я тоже.

Проще всего верить.

Глава 4

По пути мужчина наконец-то называет свое имя. Его зовут Иван Лю, и он произносит фамилию так, словно мы с Аленкой обязаны на месте подорваться и начать прыгать прямо в салоне похожей на большой железныйкирпич машины. Аленка продолжает смотреть в окно. Я догадываюсь, что он ждет реакцию, но тоже то поглядываю на дорогу —она серая посередине и желто-коричневая от жухлой травы и деревьев по краям. Сейчас ранняя осень, думается мне. В «Солнышке» перепутались все одни, одинаковые, как гонги побудки.

В общем, не реагирую достаточно бурно. Иван Лю хмыкает с явным разочарованием:

- Похоже, ваше образование в этом заведении оставляет желать лучшего. Вы что-нибудь слышали об исследованиях так называемого ледника Плакальщиц?

У меня немеют губы и горло. Желудок сжимается вокруг съеденного недавно куска хлеба с рыбой. Мне приходится сделать два вдоха, чтобы не стошнило.

«Откуда он узнал», — думаю я. Первый порыв — аккуратно достать фигурку, которую я спрятала за пазухой и вышвырнуть в окно. Это не сработает. Окна закрыты, снаружи холодно. Да и не похож Иван Лю на того, кто пропустит такой характерный жест после того, как сам сказал про Плакальщиц.

Врать нельзя.

То есть, совсем врать.

Я осторожно говорю:

- Мы жили в тундре. Там было видно ледник.

Рыба и хлеб решают, то ли посидеть еще в животе, то ли высвободиться через какое-нибудь отверстие. Аленка прижимается ко мне. Она теплая, хотя уже и не болезненно-горячая. Ее все-таки вылечили. Не зря мне пришлось отсидеть свое в каменной дырке. Надо думать про Аленку. Про то, что мы уехали. Только что было все отлично, правда? Всего несколько минут назад.

- Да, конечно, — Иван Лю ведет машину, едва касаясь пальцами руля. У него грубые с зажившими ссадинами и мозолями руки, покрытые редкими темными волосами. Я смотрю на его желтоватые коротко остриженные ногти. Это помогает отвлечься от комка в животе. —Ваши родители, вероятно, рассказывали о феномене «слез Инд»?

Я молчу.

У меня спина мокрая от пота, сердце колотится в ушах. Аленка это чувствует, замирает и смотрит вверх: только что пристроила голову на моих коленях, а теперь во взгляде невысказанный вопрос.

Иван Лю оборачивается на нас, мы сидим позади — всего три ряда мест, почему-то мы обе решили выбрать средние. Надо было задние. Или вообще прижаться к двери багажного отделения.

Хотя нет, это выглядело бы подозрительно. Сейчас тоже подозрительно, все плохо, пытаюсь не паниковать, ничего не выходит. Прекрати дышать, как рожающая даже не важенка, а коза, пытаюсь осадить себя, совершенно тщетно.

- Марта, вам не нужно бояться. Знаю, ваших родителей… подвергли репрессиям за исследования слез Инд. Тем не менее, товарищ Матвей Сюин и его супруга Лиянь Сюин, урожденная Лиянь Ше, оказались правы. Это довольно неприятная история, по правде говоря, мне бы стоило начать с принесения вам извинений. Марта, повторяю: вы не в интернате. Вам больше нечего бояться. Вы не дочь врага народа — с товарищей Сюин сняты все обвинения в «лживом мистицизме». Теперь вы готовы послушать?

Я знаю, чем занимались мои родители.

Конечно, тогда была совсем маленькая, понимала тоже с птичкин нос.

«Будь, что будет», — решаю я. Комок в животе расходится.

- Слезы Инд — это кристаллы. Радиоактивные или вроде того, так?

Про радиацию нам объясняла Тай Мэн. На самом деле, считал мой отец, слезы Инд — нечто другое.Мама тоже.

- «Радиоактивные»? — Иван Лю ухмыляется. — Нет. Радиация — явление понятное, давно объясненное, ничего общего с загадками природы и… да, возможно, мистикой не имеющее. В мистику, конечно, мы по-прежнему не верим, — эта фраза звучит настоящим предостережением. Я принюхиваюсь: пахнет соляркой, табаком, какими-то едкими духами или гелем после бритья, которым пользуется человек из Сферы Науки. Аленка возится, устраивается удобнее. У нее глаза ярко блестят. Ей любопытно. — Тем не менее, несколько теорий ваших родителей достойны того, чтобы их проверить. Слезы Инд —феномен, который пока не нашел научного обоснования. Есть несколько вариантов, я потом дам почитать, хотя по большей части, работы написаны пресно и безыдейно. Ваши родители, Марта, ближе всегоподобрались к разгадке, если хотите знать мое мнение.

Иван Лю улыбается.

Если он лжет и хочет вывести меня на правду, то это очень сложный способ. Я представляю Первоцвета, снег и цветущее разнотравье тундры. А потом —быструю реку. Слишком холодно, чтобы купаться, но все равно хочу нырнуть.

И я ныряю.

- Мама рассказывала, что слезы Инд раздают людям дары. Это легенда старого народа. Якобы у богини погибло семьдесят семь дочерей, и за каждую она пролила семьдесят семь раз по семьдесят слез. Если найти эти слезы, то они исполнят желание, но заплатишь ужасную цену. Это сказка, — последнее я добавляю немного чересчур быстро.

Иван Лю прекрасно знает: я верила. И спрашивала у мамы: а я могу найти слезы Инд?

«Да», — кивала мама. — «Мы их обязательно отыщем, но осторожно. Мы ведь и так счастливы, ничего не нужно».

Всегда казалось: это разумно. Платить цену — вот еще.

Иван Лю улыбается. Аленка открыла рот и слушает, едва не присвистывая.

- А папа говорил, мол, это какие-то штуки, которые генерируют особое… поле.

- Биомагнитное поле, — Иван Лю соглашается со мной. — На радиацию действительно похоже, но воздействие на живые организмы отличается. Мои коллеги несколько лет назад совершили ужасную ошибку. Они… не согласились с работами Сюинов, скажем так, и выразили несогласие несколько иначе, чем просто научной полемикой в журналах.

Я отворачиваюсь. Кусаю губы, в носу щиплет. Прекрасно понимаю, о чем он.

Мои отец и мать были учеными, носили синее, принадлежали к Сфере Науке. Другие написали на них донос.

Вот, что значит «выразили несогласие». «Лживый мистицизм». Вот как сформулировали, выходит. Вот, как звучало обвинение, а Золотые подписали смертный приговор.

Я опускаю голову. Глаза щиплет. Аленка понимающе сжимает пальцы своими, и впервые задумываюсь: а она кто? Кем были ее родители? Почему она угодила в интернат, и отчего молчит?

Иван Лю, удерживая руль одной рукой, снова оборачивается, чтобы потрепать по плечу:

- Дело в том, Марта, что нам удалось найти слезы Инд. Вернее, место, где они находятся. Коллектив решил, что вы достойны помилования, а еще: именно вам предстоит отправиться на ледник Плакальщиц. Вам окажут великую честь: продолжить работу родителей, изучать этот феномен. Конечно, не в одиночку. Буду я, как один из кураторов. Будут другие. Серьезная научная экспедиция, Коллектив выделяет огромную сумму на исследования, но знаете что, Марта? Если все получится, то ваше семейное имя, а может быть, ваше личное окажется прославленным в Сфере Науки и всем Коллективе.

Он как ни в чем не бывало выкручивает руль на витке поворота.

- Ну, что скажете? Отличные новости, правда?

Мы едем в молчании.

Я должна подумать. Переварить, пережевать жвачку. Недаром меня прозвали Важенкой. Сожрешь какой-нибудь гадкий кусок гнилого ягеля, но если отрыгнуть и снова его перемолоть плоскими зубами, то вроде и ничего. Я молчу, Иван Лю тоже молчит, не говоря уж об Аленке. Мой спаситель, похоже, сообразил: сказал слишком многое и слишком быстро, надо позволить осмыслить.

Мои родители изучали слезы Инд.

Я знала об этом. Ну, не слишком задумывалась — в «Солнышке», где смотрительницы заглядывают тебе за пазуху, в трусы, в глаза и в душу, лучше не выпускать некоторые мысли даже в те десять минут между пробуждением и гонгом.

Нет, не так.

Моих родителей убили.

Потому что кто-то тоже исследовал слезы Инд. А исследования мамы с папой не нравились. Люди в синей одежде, интеллектуальная элита… Сам Великий Вождь часто их упоминал. Как он говорил? «Настоящий прорыв совершили наши ученые, и сейчас Народная Республика Индар обладает достижениями, превосходящими все аналоги наших врагов. Мы находимся в авангарде прогрессивной мысли, и это прямое воплощение растущего научного и технологического потенциала страны».

Ученые исследовали слезы Инд, но им не понравилось то, что нашли. Или —в общем, я не понимаю, не знаю, что и думать. За много лет мне впервые не хватает, по-настоящему не хватает кого-то, у кого можно спросить: почему оно так?

Хочется достать фигурку, подаренную Эллой. Ее прабабка была Плакальщицей Инд. Мама рассказывала мне про Плакальщиц. Очередная история, которая звучала как сказка — женщины приходят в самые холодные льды, чтобы успокоить ледяную богиню, пока та горюет по своим мертвым дочерям.

Я представляла Инд —высокую стройную женщину с черными глазами и черными волосами. Она сидит у голубого холодного костра. По щекам текут слезы, мгновенно застывая на жутком холоде. Женщины подходят к ней, чтобы собрать драгоценные кристаллы, но еще они приносят немного хвороста, кладут в костер, а кто-нибудь, наверняка, додумается сварить хорошего чая с ложкой оленьего масла. Богиня или нет, Инд наверняка не откажется от чая.

Вот еще одна мысль: я продолжу работу моих родителей. Я отправлюсь не просто в тундру, а на ледник Плакальщиц.

Что я должна чувствовать?

Радость? Страх? Волнение?

Понятия не имею. Я смотрю в окно. Аленка задремала, ее голова у меня на коленях. Я немного прислушиваюсь к дыханию, но оно ровное и спокойное. Тогда я начинаю таращиться в темноволосый затылок своего водителя-спасителя… или не совсем спасителя, но Иван Лю, похоже, ничего не ощущает. Дохлый номер. Смысла во всем решительно никакого.

Вот еще окно. За ним пейзаж — никогда такого не видела. Это не куцый лес и вечная серость «Солнышка», но и не пестрядь тундры. Наверное, когда-то мне доводилось взглянуть на нечто подобное. Вроде меня родили не в тундре. Только все равно, слишком давно было.

По обе стороны поля, такие я видела на картинках в учебниках. Здесь выращивают пшеницу и рожь. Уже закончен сбор урожая, сейчас осталось только немного сухой травы и черная земля. Лесов не видно, темно-коричневое и тускло-золотое тянется до горизонта. Где-то вдалеке деревья. Иногда попадаются указатели — деревня такая-то. Дорога кое-где ухабистая, машина подпрыгивает и кашляет на выступах и выбоинах.

Я не нахожу ничего лучше, чем спросить:

- Когда мы приедем? И куда?

- Город называется Ши-тару. Маленький научный городок, засекреченный, режимный, вряд ли ты о нем слышала, — Иван Лю будто ждал моего вопроса. Он снова оборачивается и улыбается, чуть не пропуская большую яму. Заворачивает в последний момент, автомобиль все равно слегка подкидывает. — Конечно, не Лан Ши, но тебе понравится.

Лан Ши — это столица. Я там не была, ну или не помню. Хотя, наверное, родители оттуда, Академия Сферы Науки стоит в самом центре главного города, на Стародревнем холме. Странное название. Если старый, то уже и древний. Папа тоже говорил, что его удивляло название.

Ладно, столица — это далеко, да и не хочу туда. Ши-тару — «Большой овраг», перевожу я со старого языка. Как Лан Ши — просто «большой город».

Понравится ли мне?

А когда пойдем в экспедицию?

Вот этот вопрос, конечно, не дает покоя. Задать бы прямо сейчас, но не хочу выглядеть слишком восторженной глупой девчонкой; я вполне взрослая, а еще научилась в «Солнышке» осторожности. Старшим лучше не доверять —ни смотрительницам, ни учителям, никому. Человек, который рассказал, что моих родителей убили просто так по чьему-то там доносу, тоже не заслуживает доверия.

Я пожимаю плечами и закрываю глаза. Пейзаж приятный, но мне нужно поспать. В конце концов, в карцере толком не выспишься, да и Аленка сопит умиротворяюще.

- К вечеру будем на месте, — пытается подбодрить меня Иван Лю.

Я снова выбираю промолчать.

Глава 5

Просыпаюсь затемно. Голова и шея затекли от неудобной позы. Мне нужно в туалет. Аленка еще дремлет, но чутко, словно животное — вроде белки или рыси, того гляди побежит прочь.

Иван Лю включил фары, но и без них довольно светло, повсюду окружают огни. Я пытаюсь встряхнуться, осмотреться — высокий бетонный забор, оранжевые фонари. На миг сердце останавливается от ужаса: мы вернулись в «Солнышко». Человек в синей одежде меня обманул. Или мне все приснилось. Никаких слез Инд, никакой экспедиции, никакой правды о родителях. Он проверял меня, а теперь накажут, я ведь дочь изменников родины. Я не отделаюсь простым карцером, может быть, меня прилюдно высекут солеными розгами, а может, сразу расстреляют.

Я едва не кричу и зажимаю себе рот кулаком. Аленка перехватывает в полумраке взгляд и жест. Хмурится.

Это действует отрезвляюще. Мы как раз проезжаем блокпост —в довольно тесной каптерке сидят двое, один человек выглядывает — «Предъявите документы». Он одет в черную униформу Сферы Безопасности, но нет ни единой полоски, так что, делаю я вывод, он ниже смотрительниц в Солнышке. Его напарник курит прямо в этой маленькой комнатушке, где едва помещаются вдвоем, и наверняка, от сигарет жутко воняет.

Иван Лю протягивает желтоватый лист. Оба охранника сразу же кивают, захлопывают окно, делая характерный жест — проезжайте.

Мы пересекаем забор и я, уже окончательно проснувшись, понимаю: никакой это не интернат.

«Солнышко» был темным местом. Чаще всего — серым с коричневой массой копошащихся униформ, но порой непроглядно, чернильно-черным, особенно по ночам. Электричество немилосердно жгли колючими белыми лампами утром и днем, но почему-то ночью нельзя было даже зажечь маленький светильник, чтобы выйти по нужде. Если приспичило — изволь пробираться во мраке.

А здесь огоньков тысячи, сотни тысяч, так мне мерещится поначалу. Пахнет тоже иначе — не кислой капустой и прогорклой крупой, а незнакомо, сладко и солоно, горьковато —соляркой, табаком. Большую часть ароматов я не могу назвать. Аленка тоже вертит головой, ерзает. Наверняка, ей тоже нужно в туалет.

- Уже приехали, — сообщает нам Иван Лю. — Сейчас до кампуса десять минут, а там отдохнете до утра.

Последняя часть пути самая короткая, но и самая захватывающая. Мы едем по улицам мимо домов, я пытаюсь прочесть надписи и дорожные знаки, вывески, номера. Кое-где деревья. Я слышу лай собак. В некоторых домах горит огонь. Людей на улицах, конечно, нет: комендантский час везде одинаковый, и все же город живет, пульсирует, как сердце, и ощущает нас. Я даже машу в окно рукой. Аленка повторяет мой жест и подпрыгивает на сидении.

Машина поднимается по невысокому холму: дома закончились, зато на вершине большое здание. Оно похоже на интернат, хотя и немного поменьше. Оно ярко освещено уличными фонарями.

- Ну вот, это наш НИИ, здесь вам уже подготовили комнаты в общежитии. Сейчас проводят, а утром увидимся.

Иван Лю заводит машину в просторный ангар: это помещение расположено отдельно. Никогда не видела столько автомобилей сразу. Штук двадцать или тридцать, а то и пятьдесят. Потолок низкий зато в нем тоже электрическая подсветка. В интернате точно такого не было.

Мы с трудом выбираемся из машины. Ноги затекли. Снаружи холодно. Я не была вне помещения ночью много лет.

Странная мысль, но я задерживаюсь на улице, и поднимаю голову. Когда-то нравилось любоваться звездами: большими и яркими на черно-синем небе. Сейчас они мельче и тусклее. Разочарование.

- Пойдемте, — торопит нас Иван Лю, Аленка оглядывается, тоже смотрит вверх, пожимает плечами. По-моему, она считает, что на звезды смотреть никакого смысла.

Ну и ладно.

Я иду за ними, дрожа и стуча зубами.

Звезды похожи, говорят, на слезы Инд. Это не совсем правильно, потому что кристаллы небольшие, не крупнее перепелиного яйца, а те штуки наверху —огромные огненные шары. В легендах кристаллы становились звездами и наоборот, но я ведь не собираюсь верить в богиню, в ее глупых дочерей и в Плакальщиц? Правда?

Я впервые за целый день достаю фигурку и сжимаю в ладони.

Нас встречает женщина, которая просит называть себя Татьяной. Она высокая, крупная, с довольно светлыми и при этом вьющимися волосами, у нее большой нос картошкой с расширенными порами. Одежду она носит нейтральную — хаки, наверное, предполагаю я, обслуживающий персонал. Пытаюсь разглядеть полоски на обширной груди — ничего.

Аленка мнется. Я решаюсь спросить у Татьяны про туалет. Она почему-то улыбается, показывает в сторону двери, и мы с Аленкой ныряем туда, толком не оглядевшись.

Внутри блестящий кафель, светло — и несколько дверей. Это сбивает с толку. В интернате дырки в полу просто строились в шеренгу, совсем как мы перед выдачей рабочей смены. Некоторые новенькие стеснялись справлять нужду при других, но от неловкости быстро отучаешься — слишком мало времени давалось на естественные надобности. При всех, не при всех, какая уж разница.

Я уже и забыла, что надо уединяться. Зато Аленка помнит, она быстро ныряет в правую кабинку: всего их три. Снаружи еще большое окно, сейчас —темное, с пятнами фонарей за стеклом. На подоконники пепельница-жестяная банка из-под консервов, в ней вода и плавают окурки, но характерной табачной вони почти нет.

В кабинке тоже чисто. А еще здесь висит целый рулон бумаги. Большой. Белый. Не выданные два-три листика.

Потом мы моем руки. Вода теплая. На кафельной стене нашлепка из блестящего металла, похожая на маленькую корзинку, а в ней — розовый кусок мыла, я даже не сразу понимаю, что это мыло. Аленка подсказывает: берет, он пенится. Пахнет ягодой.

Забыла, какой именно.

Точно не морошкой.

Я плохо разбираюсь в ягодах, тундра небогата на них, да и в убогом лесу при «Солнышке» мало что росло.

Татьяна терпеливо дожидается нас снаружи, а потом ведет за собой. Я оглядываюсь, Аленка тоже. Здесь немного похоже на интернат, но коридоры поуже, а стены раскрашены в основном в синий цвет с белыми указателями. «Столовая». «Комнаты отдыха». «Лаборатории», — я читаю, проговаривая губами. Я замечаю плакаты с яркими картинками. В интернате тоже были плакаты — сплошь из серых и красных тонов, а речь в них шла о том, что надо работать, иначе ты так и останешься бесполезным балластом для Коллектива. Еще был один маленький плакат с техникой безопасности на разных видах работ. Только все равно никто не соблюдал никакой безопасности.

Я бы остановилась и почитала то, что написано здесь — может, про слезы Инд будет, хотя это дурацкая мысль. Татьяна нас торопит. Мы идем по направлению «Столовой».

Помещение просторное, хотя раза в три меньше, чем в «Солнышке».

- Уже поздно, поэтому выдам вам только сухой паек, — объясняет Татьяна. Она оставляет нас с Аленкой в окружении квадратных столов и скамеек. Они деревянные и цветные: желтый, зеленый, белый. Красиво, думаю я. Мы переглядываемся. Раздаточная стойка сейчас пустует, аккуратной и тоже разноцветной стопкой сложены пластиковые подносы. Я замечаю пару кранов прямо в стене, поворачиваю — льется кипяток.

Никогда прежде такого не видела.

- Бойлер сейчас толком не работает, — отпрыгиваю и отдергиваю руку, не успевая повернуть кран. Вытягиваюсь по струнке. Татьяна смотрит на нас удивленно, потом вздыхает и перекрывает кран с кипятком. — Утром дадут чай, сейчас только это.

Она вручает нам по картонной коробке. Не очень тяжелой, даже Аленка без труда удерживает.

- Комната вам уже готова. Одна на двоих, надеюсь, вам это подойдет. Одежда в шкафу, удобства на этаже.

Мы сбиты с толку. Я отвыкла от того, что можно не делить спальню с сорока другими девочками. Аленка как будто уверенней — ну да, она же еще совсем недавно жила дома. В настоящем доме со стенами и деревянной кроватью, может быть, там даже стоял радиоприемник.В тундре и то у нас был фургон-трейлер.

Татьяна провожает еще через полдюжины коридоров. Я запоминаю две лестницы: второй этаж. Полутемный коридор. Бежевые стены, под ногами что-то пугающе мягкое, я останавливаюсь, едва на выронив коробку, и трогаю: это ковер. Точно ковер, в трейлере тоже был.

Татьяна смотрит на меня странно, вздыхает.

Она еще потом говорит про полотенца, пижамы, зубной порошок и щетки. Мы едва слушаем: комната. Правда. Настоящая комната — с двумя кроватями друг напротив друга, на них пижама и полотенце. Шкаф. Стол, два стула. Можно включать электрическую лампочку — вот выключатель. Напротив двери — санузел. Я решаюсь спросить про душ, и Татьяна пожимает плечами — мол, сейчас вода будет холодноватой, но если с дороги не терпится помыться, то пожалуйста. Никаких ограничений.

- Завтрак в восемь, не опоздайте.

Она кивает на стену, где висят часы. Круглые. Корпус из синего пластика, черные цифры, белый циферблат.Татьяна о чем-то догадывается, потому что спрашивает:

- Умеете заводить будильник?

Я киваю.

До интерната, до гонгов и речей Великого Вождя, приходилось. У папы было несколько часов и других приборов — телескоп, секстант, теодолит.

- Вот и отлично. Спокойной ночи.

Она уходит.

Мы не решаемся сесть на кровать. Располагаемся прямо на полу —Аленка напротив меня, пол теплый, тоже обит ворсистым ковром. Сидеть приятно. Открываем коробки — в них бутерброды с мясом, яблоко и стеклянная банка, внутри которой — ягодный сок, который немного пахнет тем самым мылом.

- Клубника, — читаю я надпись на банке. Аленка улыбается и пьет его.

Потом она начитает беззвучно смеяться.

Глава 6

Конечно, мне не нужно никакого будильника. Я с трудом вспоминаю, сколько лет провела в «Солнышке» — восемь? Девять? — но рутина пробуждений в пять утра стала как цвет глаз или волос. Я просыпаюсь и начинаю отсчитывать десять минут. Потом вспоминаю.

Здесь светлее, чем в предутренней спальне интерната: окно не очень большое, над столом, зато решеток нет. От него слегка тянет прохладой. Одеяло объемное и теплое. Я в коричневой пижаме. Рядом тихонько спит Аленка —такая маленькая, что ее нельзя даже разглядеть в подушечно-одеяльной норе.

Можно поспать еще, понимаю я. Завтрак в восемь, сказала нам Татьяна. Это целых три часа. Немного меньше — надо успеть умыться и одеться, и все равно, просто огромная куча времени.

Я засовываю руку под подушкой и нащупываю фигурку. Сейчас можно разглядеть подарок Эллы: это женщина в коленопреклоненной позе, вырезана из полупрозрачной кости оленя или медведя. Работа довольно грубая, и все же воочию представляю жрицу-Плакальщицу; говорят, они носят только легкие покрывала из шелка, но холод не причиняет никакого вреда, ведь они служат самой ледяной богине, а та благодарит за… сочувствие, должно быть. Если задуматься, это глупо. Коллектив запрещает веру в Инд, и тут я склонна согласиться. Никаких богов не существует.

Но фигурка красивая. Я убираю ее обратно под подушку и пытаюсь задремать, в конце концов, у меня это получается.

Мне снится то, что обычно — тундра и цветы, и наша семья. Мы никогда не были обычными, если понимать то, что рассказывали другие девочки. Никаких спокойных семейных обедов, походов на работу по фабричному гудку каждое утро. Иван Лю говорил о родителях то, что долгое время как будто скрывала от себя же, как будто прятала в какой-то невероятной глубине. Но так нельзя, и вот я здесь, и мое прошлое напрыгнуло, как молодой дурной еще от весеннего задора олененок. Первоцвет так делал, пока был маленьким. И пока жевал панталоны. Ладно, панталоны он жевал и после.

Ледник Плакальщиц часто являлся в мои сны.

Мама рассказывала мифы и легенды, но я никогда не воспринимала буквально. Зато образы изо льда и нерожденного дыхания проникали сквозь пленку сознания и являлись в сновидениях.

А отец рассказывал другое — про технику, про города. Наша Республика Индар, на самом деле, считал он, не такая уж могущественная и сильная, как говорят Великий Вождь и Коллектив. Мы вполне могли бы проиграть в войне — ну да, все тому же Хофешу, но только Хофеш пока слишком далеко.

Они посылают к нашим берегам корабли, объяснял отец. Только не с той стороны, где разведанная часть моря, а с другой — по ту сторону Ледника, туда очень сложно проникнуть, ведь сам Ледник практически непреодолим. Это и защита земель Индара — люди Хофеша точно так же не способны пролезть к нам.

Мне снится Ледник в огне, и чужаки в неприятно-пестрой одежде, у нас такую не носят. Говорят, в Хофеше нет никаких правил по униформе, ты можешь сочетать синее Сферы Науки с зеленым Аграриев, да еще добавить белое Воспитание, даже нацепить золото Управление — никто и слова тебе не скажет. Не говоря уж о расстрелах.

Почему-то эти рассказы меня немного пугали. Если увижу человека в пестрой одежде, спрашивала отца, что должна сделать? Выстрелить? Закричать и убежать?

В такие моменты Нико обязательно прислушивался, чтобы потом тоже начать закидывать отца вопросами, а мама сердилась: мы, мол, слишком маленькие, чтобы забивать нам головы политикой. Но вообще-то про политику было не так уж скучно.

Хотя про науку и про легенды мне нравилось больше.

Во снах люди в пестрых одеждах перебираются через переливающийся свет Ледника Плакальщиц. Они спускаются прямо по неприступному льду, надвигаются на нас, словно жуткая многоцветная толпа — орда муравьев, на которых облили несколько ведер краски. Гигантских муравьев с носами-жвалами, острыми зубами и когтями, и это и не люди вовсе.

Похожие кошмары, насколько знаю, снились почти каждому в Солнышке. Мы дети врагов народа, но мы все еще часть Народной Республики Индар. Немного иронично, как по мне.

Теперь эти сны смешиваются с плачем, и я словно бы слышу женский голос — это мама, но и не совсем. Не могу не думать про Всеобщую Матерь. Так называли богиню Инд. Такова ее сущность — помимо всей жути, связанной с концом и началом света, холодом-до-начала, жаром-после-конца.

Наверное, кровать слишком теплая; ну и ржавчины на ней нет, а я совершенно точно не привыкла ни к чему подобному.

Второй раз я просыпаюсь, если верить часам, в шесть пятнадцать. Верчусь, достаю и прячу фигурку. Уснуть больше не выходит, не стоит и пытаться. Напротив по-прежнему гнездо из пышной белой подушки и одеяла в белом же пододеяльнике, так что я встаю аккуратно, осторожно, чтобы не разбудить Аленку. Выхожу в пижаме в коридор, ожидая увидеть толпу людей, но никого нет. Я вспоминаю, что не взяла полотенце, возвращаюсь за ним — оно большое, пушистое и теплое. Прижимаю к лицу: пахнет клубникой, как вчерашний сок и мыло.

Я иду в душ: каждая кабинка закрывается изнутри, как и туалетные. Стоя под горячими струями воды, позволяю себе разрыдаться.

Еще вчера я сидела в карцере. Темнота, нельзя ни прилечь, ни толком сесть. От меня несет немытым телом, я задыхаюсь. Вчера — кошмар, сегодня — почти мечта, как в те-самые десять минут, но мамы с папой нет, их никогда не будет больше, и мне стоит смириться. В интернате получалось, почему рыдаю сейчас? Вода горячая, никто не прогоняет, никто не отсчитывает время. На стеклянной полке вместо мыла пластиковая бутылка, в ней что-то пенящееся и пахнущее неизменной клубникой — можно вымыть волосы, все тело.

А потом распаковать зубную щетку, которую Татьяна выдала вчера вместе с едой. Порошок в бумажном пакете, отдельно. Я чищу зубы, завернувшись в полотенце, перед огромным зеркалом — и ловлю себя на мысли, что совершенно не представляю, как выгляжу, просто не было времени на такую ерунду.

Рука останавливается: щетка торчит изо рта.

Я рассматриваю себя.

Полукровка — старая и новая кровь, как сказала бы мама. У меня волосы довольно светлые, но кожа скорее смуглая, глаза с характерным разрезом, только не карие, а серые. Средний рост, худощавая, зато с выраженными мышцами. Еще бы, в «Солнышке» слишком часто приходилось пилить деревья. И таскать проклятущие бревна тоже. У меня маленькая грудь — и это удобно, потому что не мешает. Папа говорил, что я красивая. Сейчас, разглядывая в зеркале почти чужого человека, понятия не имею — правда или нет.

Неважно.

Я возвращаюсь в комнату и одеваюсь, повесив полотенце сушиться на спинку одного из стульев. Заглядываю в шкаф: там белье, в том числе, теплое. Шкаф вмонтирован в стену, отчего занимает мало места, но внутри просторный, помещусь там целиком, может, еще и Аленка влезет. Я нахожу униформу нейтрального цвета хаки, оглядываюсь на старую, приютскую… и понимаю, что не хочу надевать ничего, что напоминало бы об интернате.

В новой гораздо лучше, хотя это брючный костюм, а колючее платье. Ткань хорошая, мягкая и приятная.

Еще есть время, но я решаю разбудить Аленку. Она что-то бормочет —впервые слышу ее голос, хотя и не настоящие слова. Потом вскидывается, глаза дикие, пустые как у испуганного зверька. Она расслабляется через секунд пять, вздыхает.

- Рановато, конечно, — признаю я. — Но потом, наверняка, в туше с туалетом набьется толпа людей. Так что лучше пока все спят.

Она кивает.

Я провожаю ее, объясняю про шампунь и все остальное. На обратном пути замечаю: соседняя дверь открывается. Оттуда выходит заспанная женщина в толстом на вид халате. На меня она не смотрит, пока едва не сталкивается.

- Что… а, доброе утро. Там занято?

Тупо таращусь на нее. Соображаю. Женщине лет тридцать. Она из новых индарцев, без примеси старой крови.

- Ты немая, девочка? — нетерпеливо продолжает женщина, на плече у нее полотенце, а в руках сумка, из которой торчат какие-то баночки и тюбики. — В душе кто-то есть?

- Только Аленка. Она не говорит.

Зачем я это ляпнула? Понятия не имею.

- А, ну хорошо. Главное, чтобы никто из мужиков не приперся. Любят они в наш душ заглядывать, свой-то загадили по уши…

Она скрывается за дверью, из кабинки слышен шелест воды.

«Фигурка», — вспоминаю я.

Где оставила? В душе?

Если так, то…

«Я ее забыла. Там».

Женщина увидит. Или найдет Аленка. Это плохо. Все плохо, ужасно, едва выбралась из интерната, как тут же вот так прокололась. Они отправят меня обратно. Или куда-нибудь еще, я ведь неблагонадежная, у меня настоящая фигурка Плакальщицы Инд. Можно сказать, что это исследования родителей. Да, точно.

Я стою у двери в комнату. Меня трясет, аж зубы колотятся друг о друга с костяным стуком.

«Неудачница», — колотится в голове. Мне нужно войти в комнату. Проверить там ли фигурка. Я ведь не могла ее с собой в душ взять, или?..

Вспоминаю с отвратительной, яркой четкостью: я оставила ее на полочке у зеркала. Еще подумала, что она высоко, вода не попадет. И бортик. Там есть бортик. Так что фигурка не сорвется, в канализацию не смоет.

Лучше бы смыло.

Меня трясет так сильно, что я не могу сделать и шагу. Представляю: сейчас эта женщина найдет костяную Плакальщицу. Она знает, что такое. Они здесь ученые, исследуют феномен. С научной точки зрения. А тут — идол, запрещенная штука; конечно, она поймет, кому принадлежит. Расскажет Ивану Лю. Он придет ко мне со своей улыбкой, похожей на тонкий слой ягеля поверх ледяного выстуженного камня, и покачает головой: «Извини, Марта, но так не годится. В исследовании слез Инд необходим строго рациональный подход, никаких запрещенных суеверий. Понимаю, ты просто заблуждаешься, но оправдать это перед Коллективом не смогу».

А может, он решит, что это мама с папой научили меня по-настоящему поклоняться Инд как богине? Вырезали из оленьей кости «священные» знаки и все прочее… и тогда они снова будут осуждены. Посмертно. Теперь на вечный позор.

Я начинаю плакать. Я разучилась реветь в голос, просто стою и дрожу, слезы текут по переносице, в горле влажно и мокро.

Никакого смысла. Сама все испортила. Дура. Тупица.

- Ты чего здесь стоишь? — голос женщины выдергивает меня из рыданий, заставляя сжаться еще сильнее. —Это твоя сестра? Она немного растерялась, но мы разобрались…

Нужно обернуться, нужно…

Аленка идет вперед, завернутая почти целиком в слишком большое для нее полотенце. Она замечает, что я плачу и останавливается. Нет, пожалуйста, иди дальше.

- Все хорошо?

Женщина касается моего плеча. Я дергаюсь так сильно, что врезаюсь в стену.

«Сейчас спросит про фигурку».

«Сейчас…»

- А. Ты должно быть, из-за этого? — она протягивает мне Плакальщицу, и я сползаю вдоль бежевой стены. Сажусь на ковер. Часть меня за тысячи уже миль отсюда, в интернате, по сравнению с которым «Солнышко» — приятное место. В новом всегда темно. Держат в клетке, словно животных. Каждый день бьют.

- Береги, ценная вещь. И обязательно покажи ее Яношу. Наверное, ты его еще не знаешь, Янош Тан, этот молодой… умник, — женщина чуть фыркает, но потом улыбается. — Хотя в бытовой культуре старого народа он действительно понимает лучше многих.

Я поднимаю взгляд.

Плакальщица. Женщина.

«Что?»

- Ну, скоро завтрак. Забирай. И даже если ты потеряла, это не причина плакать… хотя, наверное, вещь для тебя памятная.

- Нет. Это не мое. Не Аленкино, это случайно, — быстро начинаю я.

- Тогда тем более. Покажи Яношу, он обожает и коллекционирует такие штуки. Вам все равно желательно подружиться, раз вместе будете на экспедиции. Я-то до конца не пойду, только подготовлю. Кстати, меня зовут Люси Комарова.

- Марта Сюин, — тупо называю себя.

- Ты ведь дочка Николая Садовского? Я была его студенткой, — она садится на ковер рядом. Получается неловко, халат мешает.

Я киваю:

— Отец взял фамилию матери, когда они поженились.

- Да, он всегда любил культуру старого народа… ты похожа на него, хотя и на мать, похоже, тоже. Ее не знала. Что ж, не забудь про Яноша и забирай свою вещицу, не теряй больше. Очень редкая.

Она встает и уходит. Я ловлю взгляд Аленки. Пожимаю плечами, та повторяет мой жест.

Фигурка остается на ковре рядом с моей рукой, и первый порыв —выбросить в канализацию, смыть в унитаз, вышвырнуть в окно. Но я не делаю этого.

Весь ужас отступает. Мне даже немного стыдно, щеки горят. Правила интерната — это правила интерната, но здесь Сфера Науки. Конечно, они интересуются такими фигурками, ведь религиозные чистки перебили всех, кто верил в Инд как в богиню. Борьба с религиозным мракобесием и все прочее. Отец с матерью рассказывали спокойно, не осуждали, но и не считали подвигом, а потом отец добавлял, что теперь стало трудно найти артефакты материальной культуры. Фигурка —просто такой «артефакт».

Вот и все.

- Все хорошо, — говорю я Аленке, еще шмыгая носом и поднимаясь на ноги. Вздыхаю. Утро началось глупо и странно, надеюсь, день будет получше.

Янош.

Интересно, кто это такой?

Глава 7

Мы спускаемся на завтрак, и я почти сразу же теряюсь. Столовая при свете утренних ламп цветная: синий, желтый, белый оттенки. Пахнет едой. Людей очень много, все взрослые, гораздо старше меня и Аленки, самым младшим около двадцати, старшим — наверное, за шестьдесят. Аленка поднимает на меня взгляд: она не очень знает, что делать, и я пожимаю плечами в ответ — наверное, как обычно. Вон там берут подносы, подходят за раздачей. Все в порядке.

Мы так и делаем, берем по подносу. Подходим, очередь небольшая, но впереди старичок, который очень долго выбирает. Мы с Аленкой снова переглядываемся: можно выбирать? В интернате ты выхватывал кусок и убегал подальше, торопясь его съесть, если не успеешь за десять минут — выгонят, ну и другие забрать могут. Старичка никто в открытую не подгоняет, хотя женщина в форме-хаки с завязанными косынкой волосами хмурится.

Потом наша очередь. И я понимаю старичка: куча блюд, некоторых я даже не знаю. Вон то, желтое, яичница. С красным — должно быть, овощи. Куски рыбы узнаю без труда. Колбасы тоже, хотя они выглядят иначе, чем домашняя из оленины. Упаковки с чем-то запечатанным вообще ни на что не похожи, хотя на них нарисованы ягоды — черника, клубника, ежевика.

Мы набираем побольше всего. Я хватаю целых два запечатанных стакана с рисунками вишни и ежевики. Аленка пытается сцапать четыре, но у нее не хватает места на подносе.

- Кофейный аппарат там, — успевает сказать девушка в косынке, которая следит за нами со странным выражением лица — то ли жалость, то ли брезгливость.

Бьет гонг.

Я роняю поднос.

Вернее — почти роняю. Кто-то его подхватывает, и я не вижу — кто, потому что вытягиваюсь по струнке. Не дышу. Не думаю. В интернате я могла почти спать на речах Великого Вождя, а сейчас она меня поймала, застигла врасплох, зато даже самые придирчивые смотрительницы не упрекнули бы в том, что нарушаю правила.

Я даже слушаю.

Речь звучит иначе. Великий Вождь подчеркивает заслуги Сферы Науки, достижения разума и знаний. Новейшие открытия станут рупором цивилизации и приведут в будущее и так далее. Я слышала что-то похожее, но здесь люди кивают, улыбаются, тот старичок поднял палец и трясет им в такт каждому слову.

Когда речь заканчивается, осмеливаюсь посмотреть: кто же подхватил мой поднос.

Это парень лет двадцати. Он довольно высокий, но тоже полукровка —разрез глаз, как у людей старой расы, а волосы светлые, почти белые. У него вздернутый курносый нос и узкий подбородок. Парень широко улыбается, демонстрируя белые зубы, да и поднос держит демонстративно — погляди, мол, я тебе тут поймал. Одет в брюки и куртку синего цвета, но куртка небрежно расстегнута, под ней рубашка.

Я понимаю, что пялюсь в темно-зеленые глаза, а потом еще и на зубы. Моргаю. Потом замечаю бейдж.

- Янош Тан, — прочитываю вслух.

«Тот самый».

Это имя называла Люси Комарова.

- Приятно познакомиться, — голос у него бархатистый и приятный. Я чувствую подкатывающее к щекам тепло. Это немного бесит. Он, кстати, все еще держит поднос с моей едой.

- Марта Сюин, — чуть с вызовом говорю я.

Он улыбается еще шире.

- Много о вас слышал. Ладно, не стану врать, в основном о ваших родителях. Классический труд, уже практически канонизированный, — Янош хмыкает. — А ведь мы с вами поедем исследовать настоящие слезы Инд. Потрясающий феномен.

Он держит мой поднос.

Я хочу есть. Аленка смотрит выжидающе.

Я тяну поднос на себя, а что ответить — понятия не имею, и Янош послушно выпускает его.

- Эй, с вами сесть можно? — говорит он вслед. Я пожимаю плечами. Столы большие, не выгоню же прочь.

Он и впрямь подсаживается, как раз, когда Аленка сдергивает этикетку с того стакана. Внутри кисломолочный напиток, ну или что-то вроде напитка — похоже на простоквашу из оленьего молока, только запах не такой резкий, вернее —пахнет ягодами. Открываю свой, и конечно, сажаю пятно на рукав. Разумеется, в этот момент Янош возвращается с собственным завтраком и невинным:

- Так можно к вам, да?

Рукав приходится прятать, а есть медленнее, чем мы привыкли. Я хочу есть. Хорошая еда, много. Всю не проглотишь за один раз. Надо придумать, как запасти на потом. Остальные стаканы можно не открывать, получится пронести их, я не видела смотрительниц на входе — здесь вообще никакой охраны.

Не думать про Яноша, хотя…

- У меня есть фигурка Плакальщицы Инд, — говорю ему.

Сама не знаю, зачем. Может, чтобы реакцию посмотреть. Это глупо: Аленка и то понимает, сжимается. Я вспоминаю, что мы так и не налили кофе.

- Правда? — Янош склоняет голову набок. Волосы у него длиннее, чем положено по уставу. — Я бы с удовольствием взглянул.

- Почему нет? Только кофе принеси. Аленке тоже.

Янош протягивает той руку.

- Янош Тан.

Аленка, конечно, молчит, к длинным пальцам не прикасается. Я отмечаю ухоженные ногти.

- Она не говорит, — быстро произношу и добавляю мрачный взгляд. Янош понимающе ретируется. — Не бойся, он не плохой. Мне сказали… ну, вот женщина, с которой вы в душе встретились. В общем, он что-то вроде историка, поедет с нами. Надо ведь подружиться с будущими членами экспедиции, правда?

Аленка кивает.

Впервые задумываюсь: а она, вообще, почему едет? Она совсем маленькая. Кто она такая?

Ну, вот Янош и пригодится. Не стоит обманываться, что он совсем сопляк, всего лет на пять постарше меня. Люси сказала, будто он разбирается во всяких древностях, значит, не последний человек в экспедиции. Так что когда Янош возвращается, я стараюсь аккуратно вплести свой вопрос в беседу:

- А что вообще будет? И мы зачем?

Воцаряется пауза. Чтобы ее заполнить, мы обе с Аленкой одновременно пьем кофе. Он горьковатый, мне совсем не нравится. Аленка кривится и отставляет пластиковый стакан. Янош как ни в чем не бывало протягивает бумажные пакетики:

- Сахар. По два на каждую, будет гораздо вкуснее. Ну, Марта, вам, наверное, не нужно объяснять. А вот Аленка Новак… я слышал, что наш руководитель, Иван, что-то планирует. Но всех деталей он не рассказывает даже мне. С Иваном-то вы уже познакомились?

Мы обе киваем. Я добавляю:

- Он привез нас сюда.

- Узнаю старого доброго Ивана Лю, всегда сам делает все, что не доверяет другим… однако, это означает, что он считает вас обеих крайне важными. Например, мне он просто отправил телеграфом приглашение.

Янош фыркает.

По-моему он нам завидует. Я проглатываю яичницу — она приятно-пряная, солоноватая, в меру нежная и плотная. Красное кисловатое. Это вроде помидоры, ну, может, не совсем настоящие, но из какого-то концентрата точно. Я взяла уже эти пакетики, высыпала сахар-песок — столько лет его не видела, — стакан Аленки и свой, себе один, ей три. Поджаренный хлеб мажу маслом и кладу кусок сыра и рыбы. Зачерпываю сладкую простоквашу.

И только поэтому сдерживаюсь: ты правда завидуешь? Нам? Тебе рассказать, откуда нас забрал Иван?

«Не нужно».

Мы едва знакомы. Янош не виноват, что он ничего не понимает, и что меня бесит — тоже не виноват.

- Наверное, родители Аленки тоже ученые? — подсказываю ему.

- Нет, не слышал… Но, я еще раз повторю, Ивану можно доверять. Он надежный человек.

Янош поднимает свой стаканчик с кофе.

- Предлагаю тост. За то, что мы здесь и за экспедицию за слезами Инд.

Я не очень понимаю, что такое «тост». Аленка тоже медлит. Повторяя за ним, мы поднимаем стаканчики.

Янош в замешательстве, это заметно по его лицу. Он легонько касается ярко-желтым пластиковым боком своего стакана о наши по очереди. И пьет. Мы за ним. С сахаром и правда вкусно. Аленка делает после первого глотка второй —понравилось, распробовала.

- Сейчас будет всякая подготовка и прочие вводные лекции, пойдемте вместе? А потом… у вас правда есть настоящая фигурка Плакальщицы?

- Ага.

Я киваю.

Может, Янош не такой уж противный. Смешной. Он просто не жил в интернате. В тундре тоже.

Это же хорошо.

- Меня можно просто Марта.

- Восхитительно. Тогда — «на ты»?

Он протягивает мне руку, и я пожимаю ее. Пальцы прохладные, рукопожатие крепкое. И он опять улыбается, чуть свесив голову набок; в ярком свете ламп глаза прозрачные, не зеленые, а голубоватые — как далекий ледник.

Я отвечаю улыбкой на улыбку.

После завтрака урок политпросвета. Он обязательный для взрослых, это везде так, я слышала, что даже в столице минимум час в день тратят на просвещение. Чтобы люди не забывали о том, что мы живем в лучшей стране, о нас заботится Коллектив, еще говорят, мол, нужно гордиться собой, к какой бы Сфере ты ни принадлежал. Ничего плохого обычно не рассказывают. Массовые убийства, резня Плакальщиц, доносы и казни, люди в черных машинах, которые стреляют в оленей и в других людей, как в оленей — в другом мире.

Мы сидим за широкой, зато довольно низкой партой. Кабинет светлый. На стенах портреты Великих Вождей — начиная от первого, который сверг Циннари Вена, последнего императора тогда еще не Республики, а Империи Индар. Я слушаю нашего лектора, худого невысокого мужчину лет сорока, который одет в черную униформу и зорко высматривает маленькими темными глазками каждое лицо — только попробуй сделать недостаточно одухотворенное и патриотичное выражение. Тем не менее, в комнате тепло и удобно. Рядом Аленка. Янош тоже подсел, слушает, иногда кивает. Я разглядываю то лектора, то портреты, хотя Вождей-то уж выучила до каждой морщинки — они все мужчины, всем лет по шестьдесят. Их десять. Сейчас во главе Коллектива одиннадцатый. Двести пятьдесят лет прошло, как-никак. А вот Циннари Вена я никогда не видела, ни в одном учебнике нет портрета последнего императора. Политруки его иногда описывают как жадного, ленивого и глупого человека. Я всегда представляла себе его жирным, лысым и носатым — в конце концов, он же из Хофеша по матери, а там люди с большими носами, а глаза у них навыкате, а еще иногда черная кожа. Я видела несколько карикатур, хотя живых ни разу.

Почему-то задумываюсь сейчас: а может, он был другим? Решаю спросить у Яноша. Он же историк. Наверняка, знает больше.

И я ему обещала показать фигурку.

Аленка скучает, думает о чем-то своем. Она сидит, подперев голову рукой. У нее нейтральное выражение лица.

Интересно, кто она такая? Янош называл ее фамилию. Новак. Довольно распространенная.

А почему она тоже едет в экспедицию? И кстати, когда она?

Мысли уходят далеко от политпросвета. Я спохватываюсь: в интернате всегда любили подловить в такой момент и задать провокационный вопрос. Со временем научилась отвечать, но все равно рисковала остаться без обеда или ужина за ошибку. Худой человек протыкает нас пристальным взглядом, но людей здесь много — почти все, наверное, кто был на завтраке, Люси и того старичка точно заметила. Так что мы его не особенно интересуем.

Кстати, а Иван где?

Вопросов целая куча. Я начинаю ерзать, дожидаясь конца лекции.

- Я обещала показать тебе фигурку, — говорю в коридоре. Справа и слева от нас синие стены. Стрелки на них желтые. Указывают: «Лаборатория 1», «Лаборатория 2», «Столовая», «Женский дормиторий», «Мужской дормиторий». Чуть дальше окно. В интернате на окнах экономили: в коридорах точно не было, поэтому всегда царила серая мгла и электрический мертвый свет.

- Ага, — Янош достает сигарету и прихватывает ее губами, а потом протягивает мне пачку. Никогда раньше не курила, но тут храбрюсь, хватаю. Он щелкает было зажигалкой, морщится в сторону круглого красного знака: «Курение запрещено», вздыхает. — Охотно гляну.

Аленка идет с нами. Мне порой кажется, что она того гляди заговорит, у нее вопросов еще больше, чем у меня.

По пути Янош спрашивает:

- Как тебе наша дыра? Я здесь уже несколько недель или месяцев. Городишко дрянь, смотреть не на что. Нашел пару магазинов с паршивыми сигаретами, а остальное —сплошные общинники. Крестьяне, —он уточняет так, будто я жила в дикой тундре, причем исключительно в обществе оленей. Я фыркаю.

- Я знаю, кто такие общинники. Между прочим, они соль земли.

- Ага, горькая. Слабительная.

Янош хмыкает и прячет сигарету за ухо. У меня горят щеки.

- Так нельзя…

- Слушай, я знаю, что тебя держали в интернате. Забудь. Все позади. Это, — он обводит рукой коридоры, стрелки, двери цвета жженого сахара. — Территория Сферы Науки. Нам позволяют немного больше, если ты понимаешь, о чем я. Даже Великий Вождь и Сфера Управления понимает, что без нас никуда. Ты же слушала Кан Зихао? Лектора?

Я киваю.

- Ну так вот. Сила Народной Республики Индар — в науке, в знании. Ученый не может ничего принимать на веру. Эксперименты, доказательства, исследования. Хочешь я тебе тут все покажу?

Янош в очередной раз ну очень широко улыбается. Я даже чуть отодвигаюсь. Чего это он такой милый?

«Мои родители», — едва не говорю я. — «Исследовали слезы Инд. А на них написали донос. Их казнили, вот, что с ними сделали. Их убили. Сфера Управления отправила силовиков. Что ты на это скажешь, мальчик из столицы, Янош Тан?»

Аленка чуть убегает вперед. Я смотрю под ноги, вижу ее черные туфли. Нам выдали новые туфли. Вместе со всей остальной одеждой.

Удобные. Нигде не жмут, не натирают. Впору.

Я молчу про донос, потому что призрак «Солнышка» встает мрачной серой тенью, от которой кричишь: пожалуйста, только не это. Я согласна на любые условия. Только не туда. Не обратно.

- Женское общежитие, — читаю указатель, когда мы поднимаемся по довольно пологой лестнице. Вчера тоже шли похожим путем, но я запуталась. Это здание не больше интерната, вроде так мне показалось, но всяких комнат, лестниц, коридоров много. Спасибо указателям и лестницам.

- В комнату не заходи.

Аленка встает в дверях. Янош покорно дожидается снаружи. На сей раз я спрятала фигурку в шкафу: нашла доску, которая держится не очень плотно, и засунула туда. Приходится залезть целиком, чтобы найти выступ. Костяная статуэтка падает мне в ладонь.

- Вот, — потом я протягиваю ее Яношу.

Мне не очень хочется отдавать Плакальщицу. Пускай никакой это не подарок матери, а всего лишь Эллы, которую я не очень-то любила — и она меня тоже, пускай напоминает скорее об интернате, сделана из кости оленя — бедный Первоцвет, все равно. Не стоило сюда приводить Яноша. Плохая идея. А хотя, отдам —и забуду об этой штуке. Люси уже ее видела, ну так будет безопаснее, если она окажется у другого. Тогда, еслидаже на меня напишут донос, то ничего не найдут.

«Откуда вообще такая мысль?»

Я передергиваю плечами. Янош рассматривает фигурку сначала на своей большой длиннопалой ладони, потом подходит к очередному коридорному окну, чтобы оценить костяное изделие на просвет. Он присвистывает.

- Потрясающая работа. Этой штуке больше двухсот лет, ты знаешь?

- Да, — киваю я.

- Геноцид жриц Инд случился… сто шестьдесят девять лет назад, но подобные амулеты делали еще раньше.

«Геноцид».

Даже Аленка — она по-прежнему здесь, подобралась к Яношу и слушает с открытым ртом, — подпрыгивает.

Так нельзя говорить. «Искоренение». «Очищение». Иногда еще: вынужденная мера.

- Жрицы Инд были… разрушающим сознание фактором.

Кажется, так это звучало в речи идеолога. И Великого Вождя.

Янош продолжает изучать фигурку, но потом разворачивается всем телом:

- Религия не настолько однозначна. Она давала людям надежду. Плакальщицы — это просто женщины, которые поднимались на ледник, совершали ритуалы, приносили Инд свои просьбы. Они верили в них, и люди верили им.

Я отступаю, пока не упираюсь спиной в стену. Сердце колотится в ушах и висках.

- Да не делай ты такое лицо. Знаю, обычно все упрощают. Еще раз: будь ученым. Анализируй. Думай.

Он стучит пальцем с этим своим гладким ухоженным ногтем — не чета моим обломанным и погрызенным, — по лбу. Аленка выдыхает. Я пока не могу. Мне страшно. Может, мне стоит держаться подальше от Яноша. В конце концов, на его родителей никто не писал доноса, а он не жил в интернате для детей изменников родины.

- Позволишь оставить пока себе? Очень интересная работа, хочу на досуге поизучать.

- Валяй, — я пожимаю плечами. Немного жалко, но не страшно. Так спокойнее. — А теперь покажешь здесь «все»? Ты обещал. И еще, я… —кидаю взгляд на Аленку. — Мы хотим узнать побольше про экспедицию, про слезы Инд, ну и почему нас туда берут. Меня —из-за родителей, понимаю. Я действительно… — задумываюсь. — Полагаю, кое-что знаю про ледник, про то, как там себя вести и как найти слезы Инд. Но все равно, неужели нет кого-то получше? И…

«Зачем Аленка?»

Этот вопрос проглатываю прежде, чем он покинет рот. Он невкусный, как комок перловой каши из интернатской миски. Может, Янош сообразит разъяснить сам.

- Тогда идем.

Он достает из кармана часы. Настоящие. На цепочке. Мы с Аленкой завороженно таращимся на круглый желтый корпус, белый циферблат. Блик солнечного зайчика попадает в глаза. Я моргаю.

Настоящие карманные часы. У папы таких не было. Целая куча приборов —да, но приборы нужны, чтобы замерить расстояние, звезды, температуру и прочее, а карманные часы — баловство, развлечение.

«Роскошь».

Это почти запретное слово. Оно скорее ассоциируется с последним императором Циннари Веном. Шелковые подушки, бесполезные мелкие собачки, которые едят из золотых мисок, а на шее у них бриллиантовые ошейники. Собственные часы, надо же.

Янош, похоже, не замечает нашей реакции.

- Через три часа Иван будет рассказывать про подготовку к экспедиции. Это надолго, так что советую как следует подготовиться. Прогуляться и познакомиться поближе точно успеем.

Он убирает часы.

Вот так просто, словно простенький огрызок карандаша в карман. А вот статуэтку аккуратно кладет в другой.

С ума сойти.

- Ну так, идете?

- Конечно. Веди. Мы вообще-то только вчера приехали.

Ну и пускай, часы. Я не собираюсь перед ним преклоняться только из-за подобной штуки.

Обойдется.

Впрочем, вскоре я забываю о часах. Янош чертовски много знает — и про городок Ши-тару (его основали в восьмидесятых годах прошлого века, в основном благодаря плодородной почве, пытались выращивать рис на местных болотах, но там оказалось слишком много сероводорода, из-за череды несчастных случаев прекратили). Мы выходим на улицу, и Янош показывает нам вид с пригорка — Ши-тару действительно лежит в неглубокой ложбине, а дальше идут овраг за оврагом, эти ямы тянутся почти до горизонта, словно какой-то невероятный великан оставил следы громадных ног.

- Наверное, болото бы осушили, но здесь решили построить научный центр, — он делает жест длиннопалой ладонью, теперь указывает на то здание, откуда мы вышли. — Тоже, можно сказать, старейший. Конечно, поначалу здесь в основном разрабатывали оружие, как и везде, — он ухмыляется, а я невольно вжимаю голову в плечи. По-моему, Янош все-таки много болтает. В интернате бы он не выжил. Даже в женском.

- Но потом появились и другие направления… Сейчас слезы Инд приоритет Сферы Науки, ты слышала, Марта? Ты рада, что будешь частью экспедиции? Великая честь, у нас в университете Лан-Ши многие бы правую руку себе разрешили отрезать, только бы попасть сюда. Представляю, как они будут тебе завидовать, когда узнают об открытиях!

- Чего? Завидовать? —отвечаю я злее, чем мне бы хотелось. —Я торчала в «Солнышке». Знаешь, что это? Интернат для девочек. У нас были решетки на окнах. Мы пилили лес —такой убогий и мелкий. Таскалибревна. Иногда пахали землю, это уже была хорошая работа. А еще там была каменная яма.

- Что?

- Каменная яма.

Мне бы тоже помолчать, но не могу удержаться — и рассказываю про смотрительниц с полосами, про ледяной душ, туалет по расписанию. Про Маришку и гвоздь в каше. Про то, как смотрительницы щелкали нас электрокнутами.

Аленка смотрит вперед.

Я затыкаюсь, потому что понимаю: она дрожит. Светлый и чуть взлохмаченный затылок, вот, что я вижу. Знаю: она плачет.

- Прости, — говорю я Аленке, не этому самодовольному парню. Двадцать лет ему, да? Так он ничего не видел. Ничего не знает. Зато с часами.

И это еще я не рассказывала про родителей и Первоцвета.

Янош действительно молчит. Он стоит на возвышении, куда привел нас, еще и взобрался на большой плоский камень. Вокруг остатки пожелтевшей травы, протоптанная тропинка. Он достает свою сигарету и закуривает, а потом садится на камень.

Я обнимаю Аленку. Дома впереди, научный центр позади — все это здорово, но девочка правда плачет. Я не хотела причинять ей боль.

- Прости, — говорю, прижимая к себе.

- Это вы меня простите, — от Яноша на расстоянии пахнет табаком. Он затягивается, замечаю боковым зрением, подходит к нам.

Выхватываю сигарету и делаю глубокую затяжку. Кашляю. Вкус омерзительный, что вообще в этом хорошего?

Мы обе дрожим. Немного — от холода, хотя я привыкла к морозам еще в тундре, а «Солнышко» неизбежно закаляет всех, кто не умрет от простуды. Янош кладет руку мне на плечо. От него сильно пахнет табаком.

- Я просто хотел рассказать… нет, ладно. Все равно простите.

- Ничего.

Надо бы стряхнуть его руку. Мне не хочется. Пускай будет.

- Вас никто не вернет обратно в интернат, — говорит он. — Клянусь. Именем своего отца. А мой отец — Лиош Тан.

Я застываю.

Это имя слышала даже я. Почему-то не сопоставила фамилию и Яноша. Ну конечно. Часы. Эта легкость, с какой он говорит о запретных темах — от Плакальщиц Инд до взрывов сероводорода на местном болоте, хотя такие вещи обычно скрывают и не афишируют. Разумеется.

Лиош Тан — это глава Сферы Науки. Выше — только сам Великий Вождь. Мне представляется череда портретов из лектория, чуть ниже последнего — рослый дородный мужчина, фотографию которого видела у отца; однажды ему довелось пожать товарищу Тану руку. Папа страшно гордился.

Сердце пропускает удар.

Я хватаю Аленку за руку, и мы бежим по пологому холму прочь, не разбирая дороги.

Глава 8

Бежать легко — все время вниз, под горку. Холм пологий, в тундре, хотя она и выглядит плоской, есть более выдающиеся пригорки и спуски. Здесь между газонами — сейчас темными и жухлыми, — асфальт, но мне по асфальту бегать труднее, чем по упругой живой почве. Аленка быстро сбивается, выдергивает свою руку из мой и останавливается.

В какой-то момент мне даже кажется: она заговорит.

Потребует объяснений. Или просто скажет, что я психованная дура. Янош ведь ничего плохого мне не сделал, наоборот, вел себя мило, заботился, что ли. Просто он из Лан-Ши, сын своего отца, и… ох, что же делать.

Я не решаюсь оглянуться в сторону возвышения, откуда мы рассматривали местный город. И никуда не денусь. Научный центр — П-образное здание, — окружен забором, я отметила два контрольно-пропускных пункта. Может, и не «Солнышко», но определенные ограничения есть. Янош говорил, что выходит покупать сигареты. Ну конечно, кто ему запретит.

Я обнимаю Аленку, присаживаюсь на корточки. Где-то успела испачкать штанину, на фоне хаки темная полоса смотрится почти дырой. Надо ее выстирать. Хотя бы замыть, клубничное то мыло отлично пенится. В интернате мы стирали на досках и терли жесткими скребками, ничего, справлялись.

Над нами синее небо, пахнет по-осеннему холодно — почти так, как в тундре, пускай от города доносятся запахи дыма. Я стараюсь дышать то чаще, то реже, мама научила так делать, чтобы успокоиться и успокоить других. Однажды мы с Нико заблудились, он стал плакать, и мне пришлось точно так же дышать, обнимая его, и это помогло, а потом нас нашел большой вожак оленьего стада Длиннорог, отец Первоцвета. Он и вывел обратно к дому, изредка подталкивая рогами — небольно, но настойчиво, словно глупых ягнят.

Аленка похожа на Нико. Конечно, она девочка, и волосы у нее светлее, и все прочее. К тому же Нико болтал, не замолкая.

Все равно похожа.

Я должна заботиться о ней, потому что не смогла сберечь своего брата. А значит, не стоит мне общаться с этим Яношем. Он — сын Лиоша Тана. А я — Марта Сюин, на моих отца с матерью написали донос, их убили, мне пришлось провести восемь или девять лет в интернате, где избивали электрическими плетьми за неверный взгляд. И я, между прочим, совсем не уверена, что не отправят обратно — после экспедиции-то.

Я нужна им, потому что отец с мамой кое-чего объясняли про свою работу, хотя тогда мне все казалось игрой, развлечением, и конечно, никаких Плакальщиц Инд они не упоминали — ну то есть, мама рассказывала о богине, дочерях, о жрицах, но это были всего лишь сказки. Даже в раннем детстве я знала: выдумка. Ладно, вру, иногда выглядывала ночами в окно и таращилась в сторону голубовато-зеленой с легкой розовой каймой дымки ледника: выглянет ли сама Инд? Или ее дочери вернутся, мертвые и живые, к матери?

Но ничего не происходило, кроме сияния ледника, которое было совершенно обычным природным явлением. Вскоре я стала очень скептично относиться к сказкам. Объяснения насчет приборов мне нравились больше.

И вот, я здесь.

Янош заинтересовался мною, потому что я дочь своего отца и мамы. Может, Лиош Тан попросил сына вытащить из меня все ценное, вывернуть и вытряхнуть, как старый мешок с рисовой мукой. А потом можно запнуть подальше. Обратно в «Солнышко»,

Удивительно, как раньше не приходило в голову. Это же логично.

«Сколько прошло времени?» — думаю я. Все-таки оборачиваюсь. Вверху солнце уже ползет понемногу к западу. Яноша не видно. Надо возвращаться и найти лабораторию… как она называется? Не помню. Там будет сбор по поводу экспедиции. Проклятье, не помню! Понадеялась на Яноша, он же сказал, «все покажет», ну да, сама от него удрала, только…

- Идем, — говорю Аленке и беру снова ее за руку. Здесь есть белая вытоптанная тропинка, чуть дальше она вплетается в бетонные ступеньки, а те спускаются к асфальтовой дорожке. До главного входа совсем недалеко. Аленка молчит, как всегда, чуда не произошло, у нее на ресницах несколько слезинок, но она совершенно точно успокоилась, совсем как Нико. Может, у меня не так уж плохо получается заменять ей сестру.

Я скучаю по Нико, хотя и запрещала все эти годы себе о нем думать. Если он жив, когда-нибудь встретимся. Если…

Нет, никаких других «если».

Мы идем медленно. Аленка сопит. Я ловлю себя на том, что оглядываюсь по сторонам — вот асфальтированный пустырь с отцветшими сейчас газонами, по дороге мы приехали сюда. Чуть дальше, если идти прочь от здания научного центра, КПП. К главному входу ведет каменная лестница.

На самом деле, высматриваю Яноша.

Ладно, проще всего признаться себе в этом. Я хочу с ним еще поговорить и объяснить… что? «Ты сын Тана, а моих родителей объявили изменниками родины»?Он прекрасно знает. Он будет пороть чушь, мол, все с тобой в порядке, реабилитировали, теперь ты можешь сама статьсветилом науки. Ему просто не понять. С его часами и отстраненным интересом к фигурке Плакальщицы.

- Вот вы где.

Янош выскакивает на нас. У него развязан шарф, волосы встрепаны.

- Я вас везде ищу. Марта, слушай, извини…

Не хочу ничего объяснять. Ничего говорить.

Просто ускоряю шаг.

Лаборатория вся белая, стерильная. За все годы в «Солнышке» мне так и не довелось побывать в больничном крыле хотя бы полный день — я в принципе здоровая и закаленная; но нас всех раз в месяц осматривали, проверяли на вшей и все прочее. Работники Сферы Медицины запомнились мне нейтральной белизной — как потолок. Они не обращали внимания на синяки и коричневые шрамы от электроплеток. Зато если у тебя находили гнид в волосах, то прописывали вонючую скипидарную мазь. Все это происходило в похожем кабинете, только, конечно, лаборатория в десять раз больше — куча столов с приборами, некоторые я узнаю, другие нет. Микроскопы, реторты с пробирками, спиртовка… Взгляд останавливается на штуке с квадратным стеклом. Это что, настоящий телевизор? Или нет — какая-то техника, чтобы показывать через линзу… даже не могу представить. Внутренности человека?

В железных шкафах поблескивают колбы. На одной —человеческий череп. Стены увешаны атласами: анатомическими, картами звездного неба, на одной я узнаю слезу Инд в послойном разрезе. Вздрагиваю и отворачиваюсь. Аленка таращится на череп. Позади меня, конечно, Янош, а с ним объясняться не собираюсь. Кто-то расставил стулья в лаборатории в два ряда, всего около дюжины, и я стараюсь сесть в дальний угол, спрятаться за большим цинковым столом, под тенью одного из впаянных в кафельный пол шкафов.

Лишь бы он не подсел рядом.

Ну да, конечно. Надейся больше. У него виноватое лицо, он напоминает Первоцвета, когда тот был совсем маленьким олененком и сжевал мамины панталоны. Его отхлестали потом резинкой, и он ходил с таким же дурацким видом.

- Марта, если я чем-то тебя обидел…

Ну опять.

Я вздыхаю. Аленка вообще-то между нами сидит, и говорить через нее невежливо. Она тоже, похоже, так считает, высовывается вперед и показывает Яношу язык. Он моргает.

Это решительно невозможно терпеть.

- Потом поговорим, — признаю капитуляцию. Никуда не денешься.

Входит Иван Лю, Люси Комарова, с ними тот старикашка с завтрака. Иван с Люси садятся, а тот шаркает большими ногами в грубых кожаных ботинках по полу, опирается о стол, но потом даже как-то горделиво выпрямляется.

- Добрый день, товарищи. Меня, если кто не знает, зовут Анджей Мяо. Я представитель Сферы Науки и руководитель теоретической и части практической части нашего проекта. Рад вас приветствовать, господа участники экспедиции, —произносит он торжественным тоном. Голос скрипучий и неприятно-звонкий, словно пилу для распилки леса пытаются согнуть. —Достижения современной науки под руководством Великого Вождя и под напутствующим присмотром Коллектива позволили нам выйти на финишную прямую разгадки одного из самых известных и долгое время овеянных мистической чушью природных явлений…

Это надолго, понимаю я.

Сейчас будет три часа говорить про Вождя, Коллектив и все прочее. Такие вступления обязательны, никто не спорит, но до сути дойдет очень нескоро. Я слушаю товарища Мяо вполуха, сама думаю: что делать с Яношем. Он тут со мной рядом, даже Аленка ничем не сдерживает его присутствие — это человек, который привык где-то находиться, неважно место, главное — пространство. Он занимает много пространства, даром, что тощий, как жердь. Я чувствую его кожей, волосами, его дыхание, взгляды, мысли. Того гляди крикну: оставь меня в покое. Я не хочу объясняться. Твой отец — это твой отец, понимаю, ты вряд ли что-нибудь знаешь о доносах, ты ни в чем не виноват. Но ты сын Лиоша Тана. Мне нельзя с тобой…

«Почему?»

Я почти физически слышу этот вопрос. Словно Янош его задал.

«Ты мне не доверяешь?»

Десять из десяти. Двадцать.

На самом деле, доверяю. Он мне нравится. В этом и проблема. У меня слишком много лет не было друзей… а когда были? Первоцвет не считается. Нико, мама с папой — тоже. Они все-таки семья, а Первоцвет — олень.Ну, а в «Солнышке» делали все, чтобы мы не слишком привязывались друг к другу. Вон меня за помощь Аленке посадили в карцер.

Да и знакомы мы всего несколько часов. Если задуматься —вообще ни о чем. Очень глупо к ком-то привязываться, наверняка, Янош это понимает. У него ведь не было проблем раньше с друзьями, верно? Уж у сына самого Тана полным-полно тех, кто ему будет в рот заглядывать, ловя каждое слово.

Несколько часов. Почему мне вообще не плевать на него?

Слишком сложно.

Все дело во мне. Я тупая и безмозглая. Отталкиваю Яноша, хотя он просто хочет с кем-то общаться — не со стариком Мяо же, в самом деле.

Может, это мне стоит извиниться?

Тьфу ты.

- Потом поговорим.

Я быстро протягиваю руку — приходится через Аленку — и касаюсь пальцев Яноша. Тот широко улыбается. Вздыхаю. Нет, ну точно олененок.

Тем временем, товарищ Мяо наконец-то закончил о Вождях и Коллективе. Он сел на единственный стоящий напротив других стул, который даже не скрипнул под весом тощего старичка. Товарищ Мяо надел очки, достал из ящика стола довольно потрепанный журнал.

- …и благодаря работам товарищей Сюин мы сделали гигантский скачок в понимании природы биологический и биофизических дестабилизаторов, каковыми являются так называемые «слезы Инд».

После долгой вступительной речи — как холодная вода. Я сжимаю пальцами колени. Аленка украдкой обнимает меня за плечи.

- Все хорошо, — бормочу не очень внятно.

Вдох-выдох. Я уже говорила с Иваном. Я знаю, что случилось. Старик просто повторит, ничего нового.

Мы пришли узнать о подробностях экспедиции, вот и все.

Товарищ Мяо пересказывает то, что мне рассказывали давным-давно. Сказки мамы про Плакальщиц и богиню Инд — тоже зашифрованные формулы. Семьдесят семь мертвых дочерей. Семьдесят семь раз по семьдесят слез. Это зашифрованный код, атомная структура кристаллов. Слезы Инд — псевдорадиоактивные элементы особого класса. Их излучение оказывает воздействие только на живые объекты, отец с матерью экспериментировали с рыбой, деревьями. Я слышала, пару раз с оленями — но получилось нечто такое, о чем родители никогда не рассказывали. Однажды Нико спросил: а что случилось с олененком-Плакальщицей? Мама с папой переглянулись и почти сразу перевели разговор на другую тему. Я догадывалась раньше, почему, а теперь товарищ Мяо подтверждает: неконтролируемые и ускоренные мутации в уже сформированном организме, сродни росту раковых клеток, но эффекты самые непредсказуемые.

Я помню образец ягеля, который светился в темноте. Другой —который словно бы издавал звенящие звуки, будто далекий голос или мелодия. И рыбу в большом круглом аквариуме, которая то исчезала, то появлялась вновь. Я смотрела и пыталась подловить: видно-не видно. Ужасно смешно казалось: словно лосось играл в прятки.

Трансформированная белковая структура. Частичный переход в параллельное измерение.

Это всего лишь один из эффектов. Слезы Инд непредсказуемы. Скорбящая богиня не знала, мстить ли людям и миру за гибель дочерей — или простить. Поэтому слезы ее то и другое.

Смерть и жизнь. Благословение и проклятье.

Я думаю об этом, пока Мяо пересказывает терминами. Аленка хмурится. Иван барабанит коротко стриженными ногтями о коленку. Люси кивает. Янош слушает с открытым ртом, как будто собирается проглотить старикашку вместе с каждым словом о слезах Инд.

- Благодаря работам товарищей Сюин нам удалось совершить прорыв и стабилизировать влияние так называемых слез Инд на биологическую материю, —товарищ Мяо ловким движением одновременно нажимает выключатель, который расположен близко к стене, достаточно дотянуться, а потом включает прибор с экраном.

Это действительно телевизор, только к нему подключено внешнее устройство с кнопками. Товарищ Мяо тыкает указательным по одной. Очень медленно. Чествуется, что он с этой штукой не просто на «вы», а на «уважаемый, не могли бы вы». Я ловлю себя на том, что начинаю ерзать — это мои родители придумали, покажите скорее, — а потом замечаю: Янош только что из штанов не выпрыгивает.

Наконец, экран загорается. Изображение не очень хорошего качества, монохромное. Показывают сначала крысу, которая перемещается, словно мелькая: в одном углу крысиного лабиринта, потом проникла сквозь стенку —в другом. Вот она ест сыр, а потом исчезает и появляется на своей травяной лежанке. Эксперимент с другой крысой: животное растекается лужей, видны даже белые фрагменты костей, тонкие позвонки и маленькие фаланги лапок, а потом собирает себя снова, бежит, превращается в лужу и обратно.

Янош тяжело дышит. Аленка отвернулась и уткнулась лицом мне в плечо. Иван хмыкает. Люси снова кивает, еще она достала маленький блокнот, то ли записывает, то ли зарисовывает.

Я просто смотрю.

Рыба и ягель. Крысы.

Без электрического света в лаборатории темновато, но все равно можно рассмотреть лицо товарища Мяо, и я знаю, что он предъявит после того, как мы вдоволь насмотримся на крыс, кроликов и собак.

- А теперь, — тот широко улыбается, возвращая нам свет. — Разрешите продемонстрировать финальный на данный момент этап исследований. У него даже есть условное имя. Мы называем его Джулун.

Он нажимает еще одну кнопку. Один из больших шкафов отъезжает, показывая тайную комнату или внутреннюю лабораторию. Оттуда выступает тот, кого мне бы хотелось назвать человеком.

В мифах Джулун был единственным сыном Инд, стоногим и сторуким чудовищем с чешуей змеи, десятью пальцами на каждой конечности, когтями из серебра — и лицом прекрасного юноши. Он хотел сожрать мир, когда погибли сестры, но Плакальщицы уговорили богиню, и та запретила Джулуну мстить.

У этого существа всего две руки, ноги тоже. Он одет в неприметный темный костюм.

Зато лица у него нет: гладкая обсидиановая тьма без глаз и рта. Беззвездная ночь и карцер «Солнышка». Материя без света.

Тьма подвижная и голодная — на мгновение мерещится, что Джулун втянет в себя сначала колбы, потом шкафы, даже тот огромный, который был дверь, а затем и нас всех.

Существо кланяется.

- Жду приказов, — произносит он совершенно обычным голосом. Товарищ Мяо довольно ухмыляется: все таращатся в бесконечную бездонную дыру-лицо.

- Этого мы добились всего с несколькими образцами слез Инд. Включая один, который используется для контроля, — тут он показывает очень быстро нечто вроде палки, она блестит и исчезает. Не успеваю разглядеть. — А теперь самое время отправиться за новыми —и создать непобедимую армию для великой Народной Республики Индар.

Индар переводится как «дом Инд».

Так мы назывались всегда.

Богиня вытерла слезы, думаю я. Богиня готова мстить. Вот ее сын —перед нами.

Глава 9

Никакой мести не случилось, конечно.

Спустя еще час мы сидели в столовой. Без Джулуна. Тот просто показал пару трюков и снова скрылся в тайной комнате за раздвижным шкафом. Он слушался товарища Мяо, вел себя как хорошо вышколенный солдат — только черной униформы Сферы Безопасности не хватало. Костюм скорее темно-синий на стыке с серым, интересный они выбрали оттенок. Нейтральный.

Потом товарищ Мяо объяснил, что Джулун будет нас сопровождать в походе. Обратился ко мне, задал пару вопросов. Я ответила с каким-то отстраненным спокойствием.

Крысы, кролики. Ягель и рыба. Лосось в большой банке: исчезает и появляется снова.

Джулун, сын богини.

Когда мы вышли из лаборатории, я закрыла глаза — нет, не так. Зажмурилась изо всех сил. Сейчас открою, и проснусь. Десять минут до гонга. Интернат «Солнышко», душ, речь Вождя, завтрак, уроки, работа. Так до отбоя.

Я простояла минуту или две.

Меня тронула за плечо Люси Комарова:

- Так ты, значит, наш проводник? Я так и думала. Горжусь знакомством с вами.

Она улыбнулась. Я тупо таращилась в простодушное лицо. Ей понравился Джулун, ей нравилась я. Она взрослая, лет тридцати или больше. Она научилась притворяться, или просто не поняла, что такое слезы Инд?

Что они такое — и как их использовали на бедном парне, кем бы тот ни был?

«Он ягель с темно-синими побегами и заточенными внутри каплями солнечных лучей».

«Он куст с раскаленной добела корой» — сок выкипал и повисало облако, но упрямая брусника продолжала выплескиваться ягодами на чуть подернутом дымкой зеленоватом фоне.

«Он рыба».

Лосось между мирами. Джулун.

Я едва не рассмеялась в лицо женщине, вот что случилось, а потом направились обедать.

На обед мясо и жареный рис с острыми приправами. Старичок Мяо опять передо мной, только теперь оборачивается и подмигивает, словно заговорщик. Я моргаю. Аленка вздыхает. Удивительно, но она не испугалась, даже не слишком впечатлена, похоже. А может, ничего странного — ей не рассказывали правда-сказок о дочерях и сыне Инд, о пролитых слезах, о Плакальщицах, что уговорили всеобщую мать не убивать мир.

Жареного риса в тарелке много, мяса тоже. Я беру острую капусту, водоросли с побережья Крошащегося моря, у того берега, что примыкает к Индарской земле. Аленка выбирает спелый красный перец: мелкие стручки. Предупреждаю: поосторожней, они сожгут тебе губы и нёбо.

Аленка засовывает обжигающий даже на вид стручок в рот и разжевывает с заметной ухмылкой. Наконец-то ей есть, чем похвастаться. Я только головой качаю: надо же.

Мы занимаем утренние места. Я стараюсь думать о еде: выйдем в поход, как сказал товарищ Мяо, через неделю. За это время надо постараться вдоволь набрать витаминов и всего прочего, потому что переход по леднику Плакальщиц даже выносливых оленей превращал в туши замороженного мяса. Мне придется выступить проводником. А еще —помочь искать слезы Инд.

Да, я умею.

Понятно, почему нужна им.

Когда подсаживается Янош, вовсе не удивляюсь. Он не торопится заговорить, он бледный в зелень, на тарелке у него пригоршня риса — порции не хватило бы и годовалому ребенку. Бедолага.

«А ведь Лиош Тан совершенно точно знал про эксперименты со слезами Инд».

Скорее всего, даже курировал.

Об этом он и думает. И поэтому едва не роняет палочки, коричневые из-за рыжей приправы-куркумы рисинки разбегаются, а он не замечает их.

Я вздыхаю.

-Извини, — говорю, хотя не то, что на самом деле хотелось бы. Подразумеваю нечто вроде: все равно побаиваюсь твоего отца, и ты мне кажешься чужим, Янош Тан, сын своего отца, но теперь это все не очень-то значимо. Через несколько дней мы окажемся в тундре, а потом среди вечной мерзлоты, и там абсолютно нет никакого дела до происхождения, заслуг или преступлений. Там нет ни Коллектива, ни Великого Вождя. Стоп, перебор. За подобные слова меня могут посадить в тюрьму или расстрелять безо всяких доносов. Тем не менее, это правда. — Я немного… растерялась утром. Ну то есть,когда мы там общались. Извини.

Дурацкое слово. Заело.

Янош оставляет в покое свой рис и пластиковые коричневые палочки. Его лицо напротив меня — полупрозрачное, светлое. Мне хочется погладить его по волосам.

Аленка фыркает и демонстративно проглатывает кусочки тушеного мяса, перца и маринованных овощей. По-моему, Янош ей не очень нравится.

- Извини.

Еще раз. Мне не приходит в голову ничего умнее.

- Это ты… то есть, слишком много от тебя потребовал. Довериться, болтать и все прочее. После этого интерната. Нет, я не был в нем. Но слышал.

Янош морщится, словно засадил занозу под ноготь.

Нам обоим неловко. Я виновата. Устроила истерику, удрала от него. Еще и Аленку потащила за собой, хотя она вообще не при чем. Сейчас она дожевывает мясо, на десерт дали круглую булочку с шоколадной начинкой — и я отдаю ей свою порцию:

- Возвращайся в комнату, скоро приду.

Она возмущенно хмурится. Последние несколько дней — ну то есть, до карцера и после карцера, уже здесь, Аленка следовала за мной маленьким тощим хвостиком, но сейчас хочу поговорить с Яношем без нее. Некоторые вещи просто не для детей. Да, я взрослая. Не по годам, даже не по интернату. Просто так надо.

- Ну пожалуйста, — прошу ее.

Аленка медлит.

Потом тянет руку и забирает десерт еще и у Яноша. Пожимаю плечами.

- Идет, — кивает тот. Аленка с удовольствием забирает добычу, заворачивая в тонкие желтоватые салфетки.

После Янош ведет меня на чердак. Он, похоже, давно в этом научном центре и изучил каждый кошачий лаз и воронье гнездо; мы добираемся до коридора, он толкает какую-то незаметную дверь. Мы будто бы проваливаемся в серую и неприглядную изнанку ухоженного и чистенького здания, с его свежей побелкой, цветной краской, стрелками и указателями. Сейчас вокруг серая грязь, пахнет мокрыми гнилыми досками, заплесневелым камнем. Места мало.

- Сюда, — Янош показывает щербатую лестницу с гнилыми перекладинами. Она не выдержала бы кого потяжелее, но парень тощий, я тем более. Мы поднимаемся на еще более серый и пыльный чердак — здесь полным-полно птиц, точнее — останков. Перья, пух, помет. Скелеты птенцов, прутья и щепки старых гнезд. Разлагающиеся трупики — в основном, вороны, но я не очень хорошо разбираюсь в птицах. Может, это галки.

- Давай попробуем с самого начала, да? — говорит Янош.

- Откуда ты узнал про это место?

Он пожимает плечами и стряхивает невидимую пылинку с плеча. Удивительно, он даже не запачкался, пока поднимался. В отличие от меня — поперек груди большой черно-серый след от перекладины, что ли.

- Курить хотелось, а на улицу поначалу не выпускали. Поначалу было строже, потом Иван навел порядок. Больше нас не прессовали.

- А, — киваю я.

Это не ответ «откуда ты узнал».

Янош будто понимает:

- Я любопытный и люблю все исследовать. Да, слезы Инд тоже.

Бросаю на него взгляд исподлобья. Янош подходит к узкой бойнице, откуда течет рано угасающий дневной свет. Скоро стемнеет. Птицы уже начинают возвращаться — вон влетела здоровенная черная тварь и бьет крыльями. Сейчас у них вроде нет птенцов, а то нам пришлось бы худо: наверняка, матери попытались бы выклевать нам глаза за своих детей.

- Давай с начала. Меня зовут Марта Сюин. Мои родители исследовали слезы Инд. Да, они мне многое говорили. Ну… в основном вроде как легенды, семьдесят раз по семьдесят, дочери богини. Джулун…

- Сын Инд. Я знаю.

Янош кивает.

- Эти легенды давно изучаются?

- Правда? Даже несмотря на резню?

Он мнется, достает сигарету и закуривает. Здесь не очень безопасно: все эти сухие перья, пух. Надеюсь, он знает, что делает.

- Старый народ Инуэ правил Индаром три тысячи лет, верно? Всех остальных просто поглощал. Триста лет назад твоя подружка, Аленка, была бы просто рабыней у какого-нибудь господина. Он бы ее насиловал с семи лет, а наскучила бы — отдал своим слугам или собакам повеселиться. Да и мы с тобой, полукровки, скорее всего, остались среди рабов.

Он рассказывает то, что все понимают и все знают. В ответ могу только пожать плечами.

«Урок истории?»

Ну, он исследует Плакальщиц и священные фигурки-талисманы.

- Потом рабы взбунтовались против старой крови и прежних порядков. Дальше ты знаешь. Революция, гибель императорской семьи. Против верований тоже, — Янош делает глубокую затяжку. Запах табака резкий, но почти приятный. — Вот только это не значит, что в легендах нет ничего правдивого. До появления научных методов феномен биотрансформации неплохо объясняли волей богини, а Плакальщицы Инд, вполне верю, действительно приносили камни, превращенные в золото и помогали исцелить болезни…

- Мои родители не писали про мистическую чушь, — говорю ровным голосом, настолько спокойным, насколько вообще способна. —Они пытались делать то, что ты сегодня видел. С ягелем, кустами, один раз с рыбой.

Я делаю вдох и почти выкрикиваю.

- Не с человеком, Янош.

Я думаю о тьме вместо лица — черном пятне, словно неизвестный человек заляпан мазутом или гудроном. Хотя нет. Мазут блестит, гудрон тоже. В той тьме ничего, кроме черноты.

- Они превратили какого-то бедолагу в…

- Джулуна. Да. Если спросишь, знал ли мой отец: наверняка. Мне не рассказывал, конечно. По крайней мере, в деталях, кое-что довелось услышать, вызнать не совсем официальными способами.

Он затягивается, определенно хочет сплюнуть, но сглатывает.

- Эта штука произвела впечатление. Надеюсь, оно безопасно.

- Прежде всего, «оно» — человек.

Янош смотрит на меня. В упор. У него поблескивают глаза.

- Нет. Боюсь, что уже не человек.

Хочу поспорить. Не могу.

- А если они сделают что-нибудь с другими? — говорю, давясь словами. — Мы найдем слезы Инд, а потом…

- Их заберет Сфера Управления? Да, скорее всего, именно так и будет.

Янош отбрасывает окурок.

Подходит ближе и обнимает меня за плечо, пригибается, шепчет почти в самое ухо. Я дышу его дыханием. Запахом табака и одеколона — древесного, что ли.

- Хочу помешать им это. Пока не знаю, как. Пока не знаю, что можно предпринять, но это же слезы Инд… если хоть сотая доля легенд правда, мысумеем изменить многое. Даже весь порядок — Коллектив, правление Вождей. Сам Индар. Ты спросишь, зачем мне, я ведь сын Лиоша Тана, но не слепой, не глухой, и сердце мне не вырезали. Твои родители. Интернат. Крестьяне, которые не могут покинуть черту своих городов или деревень. Все следят за всеми. Все пишут доносы. Может, мы избавились от рабства и гнета императорской власти, но пришла пора меняться дальше. Хочешь правду? Ты единственная надежда — ты и слезы Инд.

Потом он извиняется. Говорит, что не совсем то имел в виду, чтобы я опять не убегала, наверное.

Нет уж, второй раз я настолько тупить не буду.

Янош слишком меня пугает, чтобы от него убегать. Держи своих врагов на виду, говорил отец. Он учил этому Нико, когда мой брат пугался маленьких пауков —они водятся в тундре. Пока они не выросли до размера ладони, бояться не стоит, вот когда вымахают крупнее тарелки —убьют ядом с одного укуса. В доме иногда попадалась мелочь, Нико жутко орал, если замечал паука. Мне-то они даже нравились — красивые, синенькие такие. Еще Нико прятался или закрывал глаза, чтобы не видеть тварь.

Держи врагов на виду, однажды сказал ему отец, и прихлопнул довольно крупного — с собственный ноготь — паучка.

Яноша я не хочу прихлопнуть. Может, только взять изоленту попрочнее и заклеить ему рот. Заткнись. Больше не хочу ничего слышать.

Ты хоть, хладоволк сожри твою пятку, понимаешь, чего тут наболтал?

«Твои родители».

«Интернат».

«Крестьяне…»

- Насчет крестьян.

Я забираю у него сигарету. Во-первых, Янош смолит уже третью подряд. Во-вторых, мне тоже нужно затянуться. По-прежнему жуткая мерзость, понятия не имею, зачем он дымит ими.

- И остального. Я не очень знакома со… всем. Я жила в тундре. Родилась вообще-то нет, это уже Нико там, — понимаю, что начинаю путаться. Кашляю. Дурацкая сигарета. — Нико — мой брат. Он пропал.

- Вас разделили, — уточняет Янош так, будто всегда это знал. — Обычная практика. Женские и мужские интернаты отдельно, Коллектив важнее семьи. Тем более, если речь идет о детях изменников родины. Знаешь, выпускники таких интернатов получают прозрачную карточку вместо обычного паспорта. Ее делают из специального картона, который совершенно невидим, нужно прикоснуться, чтобы ощутить.

- Потерять легко.

- Да, но не в этом дело. В том, что сам человек всю жизнь остается невидимкой. Берут в лучшем случае не самые черные работы. Поселить могут в общем бараке, где правила немногим лучше интернатских. Если очень повезет —выйдешь замуж-женишься и уедешь в деревню.

- Вроде этого?

- Ши-тару? Это засекреченное поселение. Здесь неплохо живут, между прочим, хотя…

Янош трясет пачкой. В ней перекатывается одна или две трубочки.

- У меня заканчиваются сигареты, да и перед походом все равно собирался набрать побольше. Всего, не только курева. Пойдешь завтра со мной? Заодно посмотришь, на что похожа обычная жизнь.

Так странно.

Только что он едва ли не объявлял меня единственной надеждой Республики Индар. Или просто Индара, «Дома Инд», нашей родины. Ляпнул на несколько сроков, а то и на расстрел.

- Не боишься, что я на тебя донесу? — хмыкаю. — Твоя болтовня тянет на государственную измену.

Янош разводит руками. Он стоит на фоне закатного неба, кусок снаружи виден совсем небольшой. Вокруг тощей фигуры красноватое с уже совсем вечерними синими прожилками гало.

- Я в твоей власти. Я доверяю тебе. Хочу, чтобы и ты мне доверяла, Марта.

В точку.

Я тоже ужасно этого хочу — доверять ему.

У меня никого нет, кроме Аленки, но она просто маленькая девочка, к тому же немая. Моего брата забрали, а родителей убили.

- Дай сюда.

Снова забираю окурок — покупаю пару секунд, и начинаю рассказывать.

Это сущая путаница, причем, Первоцвета в ней больше, чем отца, Нико с мамой примерно поровну. Еще наш дом-трейлер, оленьи стада, мое прозвище Важенка. Морошка и брусника. Тени хладоволков и синие пауки. Сны о ледяной богине. Теплое одеяло — Нико пробирался ко мне, потому что ужасно боялся темноты, пауков, а сильнее всего Джулуна-мстителя.

- Нико повезло, живого Джулуна не видел, — вставляю я, почему-то начиная смеяться. Ничего смешного. Мой брат в интернате, если вообще жив.

В самом конце Янош просто обнимает меня.

Точно так же, как я обнимала Нико давным-давно, только без одеяло, ну и табаком от брата не пахло.

- Мы его поищем, когда вернемся из экспедиции.

- Если меня саму обратно не запихают.

- Ерунда. Ты знаешь теперь государственные тайны, секретные военные разработки. Полагаю, в Сфере Безопасности, а может, и среди мелких сошек Управления не одна голова слетела… фигурально выражаясь, за то, что они тебя отправили в какое-то вшивое «Солнышко». Их единственный ключ к слезам Инд. Не говоря уж о том, что могла разболтать.

- Не, — я прижимаюсь к нему. Он костлявый, Нико ощущался менее тощим, был по-детски пухловатым. Все равно в голове они у меня путаются, маленький брат и взрослый парень лет на пять старше меня. — Я бы не проболталась. В интернате не хочется ничего никому выкладывать.

- Поэтому ты подружилась с этой бедной немой девочкой?

- Аленка не… слушай, а ты знаешь, кто она такая?

Янош качает головой.

- Нет. И почему ее решили взять в экспедицию — тоже. Полагаю, как и ты, обладает некими знаниями. Ты ведь не думаешь, будто Сюины единственные исследовали главную загадку старого народа? Идея создать вторую бессмертную армию, знаешь ли, витает в воздухе.

- Бессмертная армия — выдумка.

- Но Империя Индар существовала.

Мы по-прежнему обнимаемся. Теперь смотрим на закат —птицы возвращаются и начинают заполнять пространство, вонючие грязные твари с облезлыми перьями. Они не рады соседству, но боятся приблизиться. Под ногами помет, перья и полуистлевшие трупы, зато впереди — багряно-лиловое заливает поля и леса, бесконечные и безграничные. Индар огромный. Вдоль границы, наверное, месяц надо ехать на быстрой машине. Каким-то образом древним Инуэ, старшему народу, удалось поглотить сотни других. У остальных толком названий не осталось, только имена другие. Аленка Новак, Татьяна, даже мы с Яношем названы «поглощенными», но Тани, Сюины и прочие когда-то были хозяевами земли. Они впитывали новые территории, пока Индар не стал чрезмерно огромен и не провалился внутрь себя Великой Революцией, восстанием рабов.

Бессмертная армия? Секрет слез Инд?

Кто знает.

В учебниках пишут довольно скупо о войнах и победах прошлого. Бывшие рабы постарались стереть все об императорах, генералах, сражениях. Недаром даже Плакальщиц Инд вырезали под корень.

А теперь?

- Будет война с Хофешем, — говорю я.

Не спрашиваю. Знаю точно.

Янош вздыхает.

- Давай не загадывать так далеко. Хофеш за морем.

- Слезы Инд…

- Да. Наверное. Этого они хотят. Один Джулун у них уже получился.

Все логично.

«Я могу отказаться от экспедиции».

Не-а. Сюины не единственные. Они просто найдут другой инструмент.

- Может, у меня и получится со слезами Инд, — осторожно произношу, не глядя на Яноша.

Тот прикасается губами к моему виску. Я вздрагиваю, по спине бегут мурашки. Ужасно странное ощущение — даже мама нас не целовала, — но удирать точно неохота. Просто замираю и жду, пытаясь прислушиваться к себе. Наверное, мне приятно.

Большая ворона плюхается под ноги и клюет Яноша в щиколотку. Он прогоняет пернатую тварь пинком, но момент испорчен. Ладно, все равно пора возвращаться.

Глава 10

Янош вылавливает меня на следующий день после завтрака. Нам нужно вернуться до обеда, предупреждает он, потому что дальше будут инструкции. Все оставшиеся дни будут инструкции. Я опять оставляю Аленку — она нас замедлит. Аленка дуется. Отворачивается и отмахивается — мол, ну и иди, не очень и нужна. Мне немного стыдно, но я хочу посмотреть город Ши-тару, а после неизвестно, получится ли вовсе.

Не стоит думать о худшем, но вообще-то у нас больше одного шанса не вернуться: ледник Плакальщик — не увеселительная прогулка, даже если я знаю, как обходить логова морозных пауков и как сбить со следу хладоволков.

На Яноше другая одежда. Темный хаки, неприметный невыразительный костюм. Впрочем, Янош даже мешок из-под картошки носил бы, словно торжественный мундир на приеме в честь юбилея Великого Вождя. Не могу понять, раздражает меня это, забавляет, или… нравится?

С четырех сторон научного центра КПП. Ни единого шанса обойти, кажется мне. Зато у Яноша полным-полно идей, он прихватил настоящую веревку с кошкой. Мы пробираемся к дальней стене — приходится спуститься в овраг, где растет колючий кустарник, шиповник и особенно колкую по осени ежевику. Для парня из столицы Янош довольно неплохо обращается с кошкой, забрасывает на стену, понимается, перекусывает плоскогубцами колючую проволоку — ржавыеплети поддаются неохотно. Янош в плотных рукавицах. Он раздвигает железные заросли со спокойствием человека, который проделывал подобное сто раз.

- Как будто сбегал откуда, — комментирую я уже на другой стороне.

- Всякое случалось, — туманно отвечает он, и мы идем вместе по подсохшей, но все равно влажноватой грязи к городу Ши-тару.

Шагаем долго, часа полтора. Я отвыкла именно от ходьбы: нас в интернате заставляли пилить деревья или сажать картофель, но все недалеко. Стараюсь не отставать и не подать виду, будто устала. Янош сам сбавляет темп.

«К обеду не успеем».

Я не успеваю додумать, мы как-то сразу врезаемся в улицы, дома, редкие автомобили.

- Смотри, — говорит мне Янош, когда показывает бредущую одинокую девочку с большой вязанкой хвороста на спине. — У нее нечем топить дома, потому что выслуга семьи недостаточна по мнению Коллектива.

Девочка примерно возраста Аленки, она из Инуэ, вся одежда серая, слишком большая. Наверное, поделились старшие — братья, сестры, может, даже мать и отец. Мы прохожим мимо огромной очереди, и Янош снова говорит:

- Смотри.

Здесь выдают хлеб по талонам. Я о таком слышала. Каждому полагается пайка, кажется, четыреста пятьдесят граммов на взрослого и триста на ребенка. Очередь тянется кварталов на пять. В середине потасовка — высокий тощий мужчина пытается втиснуться, кричит, что у него больная беременная жена, но крупная, наверное из-за наверченных друг на друга тряпок, женщина толкает его. «Тебя тут не стояло».

У пары счастливчиков мы замечаем добытый хлеб. Я хорошо такой знаю, в интернате похожим кормили. В нем много риса, из-за чего липнет к языку.

- Это везде так? — спрашиваю.

Янош пожимает плечами.

- Нет, в городах иначе. Если говорить о Лан-Ши, то тебе там даже мясо или колбасу могут дать. Или йогурт, — он кривит губы. Я немного краснею. Йогуртом, как мы с Аленкой выяснили, называется тот кисломолочный напиток с фруктами. Ну то есть, Аленка может и знала, а мне не встречался.

- Но в центре…

- Научном центре Сферы Науки, ты хочешь сказать, — слово «наука» он вставляет дважды и подчеркивает его. Мне только кивнуть остается. В каждой третьей речи Великий Вождь твердит о заслугах лучших умов Народной Республики Индар. —Да, мы ни в чем не нуждаемся. Да, мы действительно опередили практически всех — правда, Хофеш, говорят, ничуть не отстает, но кто там был и что знает, правда? Тем не менее, империя процветает.

«Империя».

Я вздрагиваю. Янош говорит ужасные вещи, за такое его могут не просто расстрелять, а четвертовать или колесовать, хотя подобные казни не практиковались уже сотню лет, после разгрома Последней Контрреволюции.

Он замечает мою реакцию. Ухмыляется и выразительно прижимает палец к губам. Мы проходим мимо лавки, где продаются разные вещи. За деньги. Индар все планирует отказаться от денег, но все никак.

- У крестьян и рабочих обычно почти ничего нет, им платят натурой, —поясняет на входе.

Лавка чистенькая и простая. Желтые доски прилавка, несколько стеллажей, на которых вперемешку рыбные консервы, рис в больших холщовых пакетах, соль, спички. Сигареты тоже. За прилавком дремлет старушка, которая даже не просыпается, когда Янош ее зовет. Ему приходится повторить дважды, старушка все-таки открывает глаза, не глядя кладет перед ним сразу пять пачек. Янош добавляет еще одну купюру. Старушка только головой качает.

- Деньги здесь не так уж и много значат.

Он вытаскивает из мешка и отдает свой инструмент. Крюк-кошку и остальное.

Старушка благостно улыбается. Содержимое мешка становится сигаретами.

«Как мы вернемся обратно», — мне очень хочется спросить. Не в лавке. Мы выходим на улице, солнце уже перекатилось за зенит — время летит быстро. Мне хочется вернуться. Город не понравился — тусклый, серый, как будто вырезанный из пожухлых прошлогодних листьев. Холодно, злые люди. Они все как будто боятся, что их того гляди ударят.

- Ши-тару, — говорю Яношу. — Похож на наш интернат. Ну только побольше.

Он кивает.

- Все похоже на интернат. Надеюсь, теперь у тебя нет вопросов.

Я знаю, про что он говорит.

«Ты надежда Индара».

«Ты и слезы Инд».

Сглатываю. Думать об этом не хочется — гораздо проще про тяготы пути, в конце концов, ледник — это не побег из научного центра, одной кошкой не обойдешься. Даже не в снаряжении дело. Конечно, против хладоволков и морозных пауков у нас Джулун, товарищ Мяо дал понять, это существо настоящая машина смерти, вот только в деле его не видела. Мало ли кто чего сказал…

«Не хочу думать».

- Пойдем обратно, — прошу я.

- Хорошо.

Он закуривает, стоя на улице. Я рядом. Смотрю то на Яноша — ему идет эта сигарета, одежда, мешок поношенного вида. Он как будто прошел тысячи километров в поисках идеального мира, а нашел всего лишь замученный городишко с невысокими старыми домами, вблизи видно, что они построены десятки лет назад, кое-где замазаны глиной или навозом с соломой. Янош чужой на фоне жалкого места. Он достоин благословения самой Инд, не меньше, а мне стоит устыдиться всей этой дурацкой каши в голове.

Одно точно: Ши-тару мне не понравился. В темноте, из окон фургончика Ивана Лю смотрелся он куда лучше. Улицы аккуратные, построен как многие городки —перпендикулярно и параллельно, никаких тебе кривых переулков. Я знаю, потому что мы немного изучали принципы архитектуры и градостроительства — ну, в рамках достижений Народной Республики Индар и мудрости Вождей. Мол, раньше, до революции, все было кривое, извилистое, а потом стало простым и понятным. Никакой загадки и мистики.

Только потертые камни, грязь вместо асфальта, словно содранная местами кожа дохлой клячи. Серые скучные люди — их немного, все либо работают, либо стоят в очередях. Девочка с хворостом. Старушка, которой зачем-то нужно альпинистское снаряжение, наверное, его можно обменять на какую-нибудь полезную штуку.

Янош бросает окурок в грязь. Оранжевая искра быстро гаснет.

Он идет, а я следую за ним.

- Расскажи мне, — прошу. —Побольше. Я ведь…

- Жила в тундре, а потом в интернате. Но рассказывать особенно нечего. Представь свое «Солнышко» с побудкой, речами и электроплетками. Карцер не забудь, распил деревьев и кашу.

- Мясные обрезки тоже?

- Еще бы, как же без них. Медицина неплоха, правда. Индар не хочет, чтобы ты умирал из-за печального стечения обстоятельств. Только по приказу Сферы Управления, от пуль представителей Сферы Безопасности.

Он тянется за сигаретой — это уже третья, причем две последние на ходу. Его дыхание немного сбивается, потому что поднимаемся по холму. А еще я понимаю, что обед пропустили, нас наверняка хватились: инструкции и подготовка к экспедиции — не то, что можно пропустить.

Я не паникую.

Доверяю Яношу.

Останавливаюсь только когда понимаю: идем прямиком к КПП.

- Янош.

- Да. Извини. Они должны нас пропустить.

Он вздыхает.

- У меня полный доступ. В любое время.

Я открываю рот.

- Тогда какого…

- Кошка, колючая проволока? Хотел проверить снаряжение, собирался отдать его госпоже Лян. У нее сын работает в шахте, ему пригодится. Ну и просто… показать тебе.

Фыркаю.

Обижена? Разочарована? Ожидала чего-то подобного.

- Элита, —говорю я. — Мальчик из Лан-Ши.

Это звучит очень зло. Прикусываю язык.

- Да, — кивает Янош. — Элита, мальчик из Лан-Ши. Поэтому имею право ненавидеть все это на сто и двести процентов. Послушай, я не играл в побег с базы, а правда испытывал снаряжение.

Мне стоило бы разозлиться, но не выходит, и я просто отмахиваюсь.

- Пойдем уже. Если ты такой привилегированный, может, добудешь нам обед, а то мы опоздали.

Янош в очередной раз обнимает меня.

- Добуду.

Целую неделю мы готовимся. Это долго. Я привыкаю к тому, что Янош называет «нормальной жизнью» — просыпаться без мучительного холода, с удовольствием принимать душ. В еде почти не ограничивают, на третий день я выясняю, можно даже взять добавку или третью порцию — правда, это перебор. Аленка фыркает. Янош серьезен.

Догадываюсь, о чем он думает: «бедная голодная девочка». Это не так, не совсем правда — мы не умирали от истощения в «Солнышке», никому не нужен изможденный работник. Просто пища была безвкусной, как кем-то однажды пережеванный мякиш серого хлеба.

Я привыкаю к хорошему — но не слишком усердно. Ледник не простит слабости. Объясняю и Яношу, и Аленке. Люси Комарова прислушивается вместе с товарищем Мяо. Иван Лю в такие разговоры — обычно мы собираемся в том же маленьком зале, где читают лекцию по политпросвету, — не лезет. Иногда я оглядываюсь на него, пытаясь понять: о чем думает? На что вообще рассчитывает? Мы, как, должны собрать слезы Инд в ведро, словно грибы или морошку?

Нас учат общаться с Джулуном. Это несложно: вблизи это существо вовсе не страшное. Неживое немного, в том смысле, в каком можно сказать про стол, тарелку, лампочку или куклу. Он никогда не заговаривает первым, не двигается. У него нет лица, и это по-настоящему жутко, но грудь движется в такт вдохам-выдохам, я так и не решила — плохо или хорошо. Наверное, пусть лучше дышит, чем смотрится совсем чурбаном.

Джулун послушно исполняет любые приказы. Товарищ Мяо не устает напоминать, что это идеальный убийца — «И защитник», — всякий раз добавляет он. По правде, идея хорошая. Хладоволки, морозные пауки и другие твари, которые не решались спускаться в тундру, но в изобилии водятся на Леднике Плакальщиц навряд ли решат, что нас нужно не жрать только оттого, что мы несем просвещение и собираемся поднять науку Народной Республики Индар на невероятный уровень. Полагаю, волки с пауками знать ничего не знают ни про науку, ни про уровень.

Некоторые приемы рассказываю сейчас: как обвязываться на подъемах, как спускаться, почему нельзя уходить далеко от палатки, чем опасен снег.Добавляю, что нельзя утолять им жажду —вернее, можно, но только если у тебя есть соль. Замороженная вода ледника слишком чистая, в ней никаких примесей, и если ее пить, то сердце остановится за день или два. Отец с матерью научили меня, хотя по-настоящему на Ледник я не ходила — они собирались взять как раз в следующую зиму, только пристроили бы Нико. Насколько знаю, папа хотел его отвезти в Лан-Ши, потому что брату не нравилось лазить по ледникам, не нравилось пробираться по дикой местности.

Бедный Нико.

Янош слушает меня внимательнее других, задает вопросы. Он благодарный слушатель, хотя из меня так себе лектор. Заикаюсь и все прочее, очень сложно говорить перед взрослыми людьми. Ну и плюс Аленка, которая всегда молчит. Я немного за нее беспокоюсь: она самая слабая. Старикашка товарищ Мяо тоже не блещет здоровьем, только он вроде и не собирается идти до самого центра Ледника, до месторождения слез Инд.

Зато Янош совершенно не боится Джулуна, а остальные держатся от человеческой фигуры с тьмой вместо лица подальше. Я поначалу тоже. Потом мне становится интересно, я заговариваю с Джулуном, но тот отвечает ужасно односложно. «Да». «Нет». «Не знаю». Вот и все, пожалуй. Янош предположил, что ему удалили часть мозга перед тем, как провести эксперимент. Меня передергивает. Это еще хуже, чем моя собственная версия: сами слезы Инд превратили его в говорящую куклу с чернотой вместо лица.

Вечером мы встречаемся с Яношем на чердаке. Местные вороны, по-моему, уже нас выучили, если мы их и раздражаем, они виду не подают, не трогают. Чердак просторный, в окошко-длинную бойницу проникает много света, пускай он осенний, темноватый, вечерний.

Янош курит. Мне не нравится, пробовала — страшная гадость, только горло дерет.

Еще он рассказывает про Лан-Ши, про жизнь в столице и других городах. Плохого много — все друг за другом следят, пишут доносы. Многие не то, чтобы голодают, но питаются «по-интернатски». Трудно найти красивую одежду или какие-нибудь полезные штуки для дома, надо искать принадлежных к той или иной Сфере. Ученым, впрочем, неплохо живется. И в Сфере Безопасности тоже, не говоря уж про Управление. А вот какая-нибудь Рабочая, Крестьянская, низшее звено Служащих —совсем другое дело.

Несколько раз спрашиваю его про отца — про семью вообще, потому что про одного Лиоша Тана получилось бы некрасиво, нечестно. Мать Яноша умерла много лет назад, он единственный сын. Разумеется, Лиош Тан отговаривал от опасной экспедиции. Янош переупрямил, он сообщает мне об этом с довольной ухмылкой. Я пожимаю плечами. Мне не приходилось особенно спорить с родителями — все-таки была ребенком, да и как-то не находилось темы.

В ответ пересказываю легенды, что твердила мама — про слезы Инд, про дочерей и сына, про Плакальщиц.

«Однажды мама сказала: дочерей Инд убили люди», — добавляю как-то. Янош кивает.

Мол, распространенная версия.

Я замечаю, что он вертит в пальцах фигурку из кости. Наверное, она ему правда нравится. Хорошо, что удалось угодить.

Правда, порой мне кажется, что дело не в фигурке — или не только в ней, а в том, что это я подарила эту штуку.

Иначе почему бы ему меня обнимать?

А еще как-то по особому долго смотреть — меня все тянет то ли удрать, то ли наоборот, смотреть в ответ, и потом сказать нечто неимоверное дурацкое, понятия не имею, чего именно.

Несколько дней проходят быстро, но врезаются в память глубоко. Я ловлю себя: почти забыла интернат. Странно, прожила несколько лет, а теперь они все словно дурной и мутный серый сон, такой случается, если прикорнуть после заката украдкой, а потом подскочить — кто я, где я.

Аленка на меня немного, по-моему, обижается, ведь последнее время пропадаю с Яношем. Она его недолюбливает. Это несправедливо, ведь Янош приносит ей леденцы, йогурты, однажды на ужин давали булочки с шоколадной начинкой, и он протянул Аленке свою. А я — нет. Слишком большая жертва. За всю жизнь я не съела и десятка булочек с шоколадной начинкой.

И все равно, она его не очень любит. Надеюсь, в походе они подружатся —иначе нельзя, это тоже объясняю, когда мы учимся фиксировать снаряжение, варить еду на костровой решетке, разводить огонь мокрыми спичками. Ледник не простит тебе ошибок, мне так говорили родители, и сейчас, повторяя давным-давно сказанное, возвращаюсь в то «когда», годы «Солнышка» тают. Словно лед на солнце. То есть, наоборот. В общем, тают. Я всегда была оттуда — из тундры, возле наполовину самодельного дома пасется стадо оленей, в узкой ледяной речке водится рыба, всего в полудне пути делянка с грибами и несколько кустов морошки. Оказывается, хранила все это, и вот теперь мама с папой встают за моей спиной, говорят моим языком и губами, думают моей головой.

Так странно, но пожалуй, мне нравится.

И что меня слушают — тоже.

А потом наступает тот самый вечер. Аленка смотрит в потолок.

- Да, — говорю я. —Завтра утром выходим. Рано, в шесть утра, еще надо позавтракать. Давай спи.

Она сопит и вертится. Когда волнуешься, вспоминаю тоже из прежнего «когда», практически нельзя уснуть. Вздыхаю и начинаю рассказывать историю об Инд — не про слезы, а о том, как она сотворила мир и нашу землю — из мяса Большого Оленя, что стал отцом дочерям и сыну, из своего грудного молока, из слюны и сброшенных рогов, а когда ничего не осталось, но все еще надо было сделать людей, она отрезала грудь, еще сочащуюся молоком, и создала женщину. Большой Олень влюбился в сотворенную, и они зачали людей. Инд рассердилась, прокляла женщину: в крови и муках родишь детей своих.Тогда Большой Олень откусил себе язык, чтобы от него родился мужчина. С тех пор женщины страдают в родах, а мужчины, болтая, мнят себя богами.

Аленка моргает. Интересно, о чем она думает? Я все спрашивала у мамы: а у Инд потом выросли груди? А у Большого Оленя — позже я представляла его в виде Первоцвета, —язык?

«Ну конечно, они же боги», — смеялась мама.

Потом она добавляла: просто сказки. Но теперь я уже сомневаюсь. А если мы правда — пойдем в экспедицию, найдем саму Инд? Говорят, она красива, как первый луч нового дня и ужасна, словно самая долгая зимняя ночь. Говорят, она уродливая старуха и прекрасная дева.

Я перебиваю себя же, добавляю: нет никаких богинь. Только кристаллы со странными свойствами. Это чистая наука. Ни грамма мистики. А мы —первопроходцы-исследователи, словно Донг Мин и Лилинг Мин, первые из Сферы Науки. В мозгу путаются легенды и индарская история. Я даже заговариваю про Циннари Вена, добавляя, мол, хотела бы узнать правду о последнем императоре; после всех разговоров с Яношем не могу верить в интернатские версии. А затем сознаю: Аленка спит.

Пора и мне. Засыпаю мгновенно, а когда просыпаюсь, уже пора идти.

Так начинается наша экспедиция к Леднику Плакальщиц.

Глава 11

Первая часть пути очень легкая — мы просто забираемся в огромный фургон, немного похожий на тот, куда запихнули меня и Нико, когда забирали из разоренного дома, только там был лишь ледяной пол и тесные лавки, а здесь — вполне удобны обитые кожей сидения. За рулем Иван. Рядом с ним товарищ Мяо, который, насколько я понимаю, по-прежнему не собирается никуда лезть, но он поедет с нами, обоснуется на полевой станции и будет дожидаться.

Аленка у окна, я между ней и Яношем. Он снова меня обнимает.

Позади Люси, двое помощников, которых я по именам не знаю — они останутся с товарищем Мяо, не одному же ему обслуживать целую станцию. Люси молчалива, вообще мы не очень много общались последнее время. У нее с собой большой журнал, в котором уже сейчас делает пометки. Она слишком тепло оделась — толстая куртка, полосатая шапка, перчатки. Ей точно станет жарко. С другой стороны, идея не самая плохая — на Леднике Плакальщиц температура падает до минус восьмидесяти градусов по ночам, и все, что способно тебя согреть, дороже хлеба, может, вровень с самими слезами Инд.

Джулун отдельно. Он сидит на полу. Он скорчился в странной позе, как никогда напоминая куклу, предмет, огородное пугало — такие я видела на полях. Старый башмак вместо головы, ветки-руки, крестовина — основание. Ветошь служит одеждой. На нем обычный серый костюм, никаких курток и ничего теплого. Похоже, он вообще не взял никаких вещей.

Я уже спрашивала товарища Мяо: да, ему нужно есть, а вот холода почти не ощущает, как и жары. Товарищ Мяо ужасно любит рассказывать про Джулуна, насколько тот совершенный, идеальный, улучшенная версия человека, однажды выразился он. Честно говоря, сейчас Джулун напоминает что угодно, только не одного из нас.

Точно знаю, он нервирует Люси. И Аленку. Янош к нему равнодушен. Насчет помощников понятия не имею.

Иван Лю ведет машину с обычной легкостью, иногда курит, перекидывается фразами с товарищем Мяо, с Яношем, пару раз даже со мной. Он удивительно спокоен, хотя сам-то точно отправится в путь, но улыбается так, словно предстоит увеселительная прогулка.

- Обернемся дня за три, если повезет с погодой, — усмехается он. Я сглатываю при мысли о погоде. Ледник Плакальщик опасен даже в полный штиль. Если начнется буран, он станет смертоносным.

Но я ничего не говорю. Иван Лю знает, а остальных нет смысла пугать —Янош определенно слегка нервничает, пускай и не подает виду. У него слегка побелели губы. Я беру его за руку.

- Все будет хорошо, — проговариваю тихо. Аленка фыркает. Тогда беру за руку и ее.

Мы долго едем вдоль темных убранных полей, чахлых низкорослых лесов. Попадаются деревни, но чем дальше, тем реже. Делаем несколько остановок —самая долгая на перекус, который сложно назвать обедом, бутерброды и чай в термосе. Янош не столько ест, сколько курит.

- Сигареты закончатся раньше времени.

- Я взял десяток пачек.

- Лишний вес, — неодобрительно качаю головой. — Да, да. Они легкие. Но в пути по Леднику каждый грамм покажется тебе тонной.

- Ты так говоришь, будто бродила по нему с детства.

Я вздыхаю. Мы оба знаем: нет. Я жила в тундре, но на сам Ледник не поднималась, потому что родители считали, будто это слишком опасно. Зато они побывали там несколько раз.

- Извини, — добавляет Янош. Он косится в сторону Джулуна, который одинаковыми движениями откусывает от бутерброда. Так мог бы поглощать пищу фургон, если бы питался не дизелем, а хлебом и ветчиной. — От этого существа у меня мурашки по коже.

- Он не опасен, — товарищ Мяо говорил это тысячу раз. Кто я такая, чтобы спорить?

- Не в том дело. Просто он…

Янош понижает голос до шепота.

- То, чем Сфера Управления хотела бы сделать нас всех. Наверное, этого я и боюсь: мы привезем слезы Инд, волшебные, туда их в корягу, кристаллы, и что дальше?

Прикладываю палец к губам. Поблизости только немая Аленка, которая только что вернулась из-за ближайших кустиков, но все равно не стоит слишком громко проговаривать подобные вещи. Иван Лю столь же мило улыбается, как сожрет тебя заживо.

Мы это оба прекрасно знаем. Янош добавляет:

- Извини.

Он теребит не только сигарету, но и фигурку. Я снова беру его пальцы в свои руки:

- Все будет хорошо.

- Тебе-то точно верю, — хмыкает он.

Мы оба смеемся. А потом Иван Лю зовет всех на сбор, и едем дальше. К вечеру достигаем кромки тундры — здесь леса сменяются пестрядью мхов и цветов, хотя сейчас предзимняя тишина, еще не снег, но уже колючий кусачий холод. Люси наконец-то радуется, что оделась потеплее. Она подходит к нам с Яношем:

- Ну что, молодые люди, готовы в бой?

И прикладывает руку ко лбу козырьком, сама указывая взглядом в сторону голубой с зеленью громады Ледника Плакальщиц.

- Так точно, — очень бодро откликается Янош.

А я думаю, что Люси и сама молодая, ну постарше Яноша, конечно, но почему она решила рисковать? Что ее заставило? Или кто? У нее нет мужа, детей? А может, есть, только все неважно перед службой Коллективу?

Иван Лю и товарищ Мяо развели огонь, достали спальные мешки. Походная жизнь начинается.

- Надеюсь, у нас еще будет возможность принять душ перед Ледником, —замечает Люси. — Да уж, в таких походах начинаешь ценить сущие мелочи, правда?

- Это не мелочи, — возражает Янош.

- На морозе душ нельзя. И вообще кожный жир защищает от холода. Совсем отлично оленьим бы вымазаться, — вспоминаю я. Люси чуть кривится.

- Звучит довольно мерзко.

- Зато эффективно, — за меня возражает Янош.

- Попросим Ивана подстрелить пару оленей? Вы ведь знали, что у него с собой пара пистолетов. Так, на всякий случай?

Замечание невинное. У Люси блестят глаза в оранжевых отблесках костра, а лицо кажется еще бледнее, чем обычно. Полосатая шапка скрывает волосы, из-за плотной кожаной куртки худощавая фигура обманчиво-массивна.

Я отступаю от нее, словно миниатюрная женщина только что ударила по лицу.

- Что?

- Ну, на всякий случай. Против там… пауков? Волков?

- Хладоволков.

Это звучит разумно.

Я даже выдыхаю с облегчением. Действительно. Зачем еще нужны пистолеты, правда?

- А может, и не только против них.

Люси уходит. Мы с Яношем переглядываемся, а потом я зову его и Аленку посмотреть сияние Ледника Плакальщиц — он прекрасен по ночам. Зрелище того стоит.

Мы отходим чуть дальше и наблюдаем, как синий перетекает в лазурь, достигает точки невозможного фиолетового, срывается в мадженту, снова начиная круг от красного, как кровь на снегу. Ледник издалека не смотрится ниопасным, ни вообще реальным —мираж, цветная игра света, вроде бензиновой пленки на луже. Только в миллион раз красивей.

Янош по обыкновению обнимает меня, сквозь плотную куртку я едва ощущаю, и тогда он прижимает теснее. Если мне и следует противиться, не хочу. Еще нет настоящего холода —всего лишь немного прохладнее, чем в городке Ши-тару, и теплее, чем в «Солнышке» — то есть, температура ниже, зато я хорошо одета, сыта и выспалась за поездку.

Янош качает головой.

- Прекрасное зрелище.

- И опасное. Там все хочет тебя убить, вот что такое Ледник Плакальщиц. А ведь женщины приходили туда, вооружившись только костяным или каменным ножом — потому что нельзя осквернить железом…

Я останавливаюсь. Привычка прикусывать язык, но Янош подхватывает:

- Испытание Плакальщиц, да, много читал о нем. Удивительный факт: выживало свыше семидесяти процентов желающих присоединиться к культу. Вопреки здравому смыслу, ведь у них ничего не было… знаешь, мы отправляли экспедиции за слезами Инд, но ничего не получалось. Люди погибали. Потом нашли тропу, нам ничего не угрожает, — он добавляет немного слишком поспешно. Не хочет меня пугать? О себе бы побеспокоился.

- Ну, мама с папой выяснили кое-какие приемы. Это трудно объяснить, потому что они не слишком научны.

Янош хмыкает.

- Расскажи. Я не буду тебе ставить баллы в зачетку.

Качаю головой. А потом сама прижимаюсь к нему, пахнет кожей куртки, мехом, елкой — это лосьон после бритья, Янош уж выскреб свой подбородок до содранной кожи. Все равно на Леднике зарастет и превратится в косматого дикаря. Мысль меня смешит.

- Чего такое? — он моргает на мое хихиканье, а объяснять неловко.

- Баллы в зачетку, придумал тоже. В общем, это нечто вроде песен… или заговоров. Ненаучно. Совершенно ненаучно. Зато, насколько я поняли, так готовили настоящих будущих Плакальщиц. Родители воспользовались знанием предков, разве в том есть что-то дурное?

Хорошо, что мы не в «Солнышке».

Хорошо, что слышит меня только Янош — не Иван, например.

Он кивает.

Мы снова разглядываем сияние Ледника. Я не видела его столько лет, но оказывается помню все переходы и междуцветья. Оранжевый рассыпается золотом, чтобы потечь голубой водой, рухнуть в синее небо. И снова холодный фиолетовый.

Стоять бы так тысячу лет. Смотреть на вечный Ледник. Обнимать, пускай и сквозь неудобную толстую одежду. Я стараюсь не дышать, минуты и секунды утекают, всегда так было — если что-то хорошее, то оно исчезает мгновенно, а всякие неприятности тянутся и тянутся, как липкая древесная смола. Янош молчит. Мы оба не произносим ни слова, мне хочется угадать — о чем он думает, опять о своих переменах для Индара? О Плакальщицах — может, включая ту фигурку, которую отдала ему?

Обо мне?

Нас окликает Иван Лю. Он подходит не один, а в сопровождении Джулуна. Кукла без лица двигается деревянно: шаг, второй, третий. Одет Джулун по-прежнему в трико, и я удивленно моргаю:

- А он не замерзнет?

- Нет, — Иван достает сигарету. Янош прикуривает ему — какой-то жест вежливости, пару раз подобный замечала. — Он морозостойкий. А еще не чувствует ни боли, ни страха. Идеал.

Снова эти разговоры. По спине немедленно начинают бегать мурашки. Я смотрю на Джулуна — если отведу взгляд, то это будет не так подозрительно, все-таки к пустолицему существу сложно привыкнуть. Люси его вообще обходит третьей дорогой.

- А что потом? — вдруг спрашиваю, Иван и Янош оба оборачиваются. Мнусь, но уже поздно. Сейчас перевести тему — только все испортить еще хуже. — Вы всех сделаете такими?

Иван смеется.

Звук похож на хруст подошв на по свежему снегу.

- Только добровольцев. Этот человек тоже был добровольцем, поэтому не переживайте, Марта. Никакого принуждения.

Янош открывает рот.

«Молчи, пожалуйста, молчи».

Сейчас он заявит: «Вы пообещали его семье мешок риса и пару бидонов молока? Может, круг-другой копченого мяса? За что люди в Индаре готовы продать свое «я»?»

Янош может.

Он уже такое говорил. Он сын своего отца, ничего не боится, наверное, сойдет с рук и сейчас. Мне все равно страшно.

- Полагаю, это того стоило, — произносит Янош. Смотрит он на меня. Кивает.

Я выдыхаю.

- Да. Тогда все в порядке.

Улыбка все равно немного натянутая, и чтобы это скрыть — а Иван Лю смотрит, и у него эта ухмылка, — подхожу поближе к Джулуну.

- Можно его потрогать?

- Конечно. Это вещь. Но разумная: лучше пистолета. Сам не выстрелит. Правда, Джулун.

- Да, хозяин.

- Ему подкорректировали программу. На время экспедиции мы все его хозяева, которых должен защищать. Очень удобно. Эй, Джулун.

- Да, хозяин.

Чернота поворачивается к Ивану. Мне мерещатся фиолетовые сполохи на дне — проглоченная звездная ночь, спирали и переходы.

- Отрежь себе указательный палец правой руки, — Иван кидает Джулуну складой нож.

- Что? — мы с Яношем выкрикиваем одновременно. Нужно его остановить. Нужно перехватить нож. Лезвие отражает блик недокуренной сигареты. Рукоятка из белого пластика ложится в ладонь Джулуна.

Все кончено за мгновение. Палец лежит на мягком дерне; трава и ягель впитывают кровь.

- Молодец. Нож верни.

Джулун протягивает инструмент. Рука у него жутко кровоточит, и я выхватываю платок, чтобы перевязать.

- Зачем вы это приказали? Разве он не должен быть в форме? — Янош сжимает кулаки. Он набросится на Ивана, думаю я, зажмуриваясь. Перевязываю обрубок пальца. Джулун никак не реагирует, даже когда у меня соскальзывает палец и случайно задеваю мокрый красный срез с белой костью в середине.

- Вырастет до завтра. Регенерация, — Иван бросает окурок, и тот падает рядом с отрубленным пальцем. Кожа начинает тлеть, издавая тошнотворный запах жареного мяса. – Хотите поспорим?

Я не смотрю на Яноша или Ивана. Рука бедного Джулуна — вот, что сейчас главное. Вид крови и ран не пугает, меня учили лечить животных и людей.

- Вы… это бессмысленно, — почти выплевывает Янош.

- Ага, значит пари. Спокойной ночи. Джулун, ко мне.

Человек-кукла идет. Я не дышу. А потом, едва они отходят шагов на сто, утыкаюсь лицом в грудь Яноша и начинаю рыдать, и ему приходится поцеловать глаза, нос и губы, чтобы стало легче.

Прекрасно сознаю: Иван Лю, наверняка, прав. Джулун не пострадает. И вообще, какое мне дело до куклы-тьмы?

Не помогает; я продолжаю рыдать.

Янош уводит меня подальше от отрубленного пальца. Он предлагает ночевать с ним рядом, в одной палатке. Аленка будет не очень довольна, наверное, но она уже спит, так что ничего страшного. Я соглашаюсь.

Мы ложимся бок о бок в своих спальниках. Аленка сопит рядом, и это удерживает от разговоров.

«Думай о Леднике. О свете, о Плакальщицах. Об Инд».

«Не о пальце».

«Не о Джулуне».

Янош вытаскивает руку из своего спальника и сжимает мою ладонь. Я благодарно вздыхаю.

Утром Джулун на своем месте, и его пальцы тоже. Иван Лю подмигивает нам за порцией консервированной каши. Товарищ Мяо шумно и часто зевает, Люси пытается уложить волосы и надеть шапку поверх. Аленка трогает камни, траву и ягель.

Джулун спокоен. Как всегда.

- Пора в путь, — командует после Иван, и мы забираемся в машину.

Я думаю о Леднике и Плакальщицах — и совсем немного об оставшемся на земле отрубленном пальце.

Наша следующая остановка — снова тундра. Мы опять спим в палатках. Люси жалуется на холод — здесь действительно прохладнее, чем ближе к Леднику, тем сильнее ощущается дыхание Инд. Я же напоминаю себе: никакой Инд не существует. Легенды про богиню из льда и холода, что существовала прежде мира, а потом холод ее стал таким невыносимым, что она в родовых муках извергла огонь, —это просто легенды.

Нет, не так. Папа называл: космогонический миф. И добавлял, мол, удивительно неплохо сочетается с современными теориями физиков о зарождении Вселенной из «ничто», единой точки, которая поначалу была статична и неподвижна, и тогда не существовало ни пространства, ни времени. А потом она взорвалась, первородными детьми стали галактики и звезды — гигантские скопления раскаленных газовых шаров.

Может, старая раса и знала что-то о мире, хотя у них не было ни телескопов, ни секстантов, ни других умных приборов.

Тем не менее, в более поздних легендах Инд — это хозяйка Ледника, а дыхание ее замораживает всякого, кто осмелится подойти слишком близко. Она сердита на людей, но сдерживает свой гнев, и когда Плакальщицы молят о прощении, о возрождении ее дочерей, Инд задерживает дыхание.

Вся эта мифологическая чушь толпится у меня в голове, и я негромко пересказываю ее Аленке. Она наверняка не слышала ничего подобного. Запрещено же. Разве, Яношу доводилось читать — он только кивает, когда я пересказываю сказки отца и матери. Однажды нас ловит на этом Иван, но очень вовремя: как раз, когда я добавляю: «…никакой Инд не существует, зато есть научная теория о взрыве, что породил начало Вселенной, материи и энергии».

- А вы неплохо подкованы, Марта, — он шутливо отдает мне честь.

К счастью, уходит.

Кто не уходит — так это Джулун. Новый палец у него работает не хуже прежнего, а держится он подле нас. Проще говоря, бегает хвостиком, здорово напоминая мне Первоцвета, пока тот был совсем маленьким олененком, до первых рогов. Разве, исподнее не жует.

Джулун немного пугает Аленку, но однажды она приносит ему кусок хлеба, щедро политый сладкой сгущенкой, и тот втягивает угощение в свою тьму. Мне кажется: отпугнет, вместо этого Аленка пытается погладить Джулуна по груди, словно собаку.

Пожалуй, существо правда похоже на пса.

Яношу Джулун почему-то не нравится. Я пару раз спрашиваю — в чем дело, и тот лишь морщится. Догадываюсь: дело в том, как создан бедолага. Но это ведь не его вина. Он был каким-то человеком, кем-то с именем и прошлым, а потом осталась тьма вместо лица, и прозвище-имя. Но Джулун безобидный, любит сгущенку — прямо как мы с Нико в детстве. Товарищ Мяо называет его «машиной смерти», только пока он абсолютно безобиден.

Когда Ледник нависает над головами, словно гигантская звезда, упавшая на землю и взирающая с высоты, товарищ Мяо приказывает разбить полевую станцию. Его помощники, с которыми я едва познакомилась за все время, быстро устанавливают все необходимое. Палатки становятся настоящими домами. Старикашка широко улыбается: хорошо ему, ничем не рискует, останется здесь.

Впрочем… нет, я бы с ним не поменялась.

Я смотрю на вечное сияние Ледника Плакальщиц, и понимаю: реальна Инд или нет, она зовет меня.

- Ты слышишь? — спрашиваю последним вечером перед походом Яноша. Мы все устали за день, Аленка спит, хотя и нервничала — все-таки завтра начнутся настоящие испытания. Машина довезет до подножия, но дальше льды, непроходимые для любой техники.

Мне совсем не страшно.

Ни капельки.

Я смотрю на Яноша. У того лицо освещено заревом — и снова синий, потом розовый, красный и так далее.

- Слышу, — соглашается он. — Ледник… шепчет?

- Это погребальная песнь Инд по дочерям.

Быстро добавляю:

- Ну то есть, в мифах так говорилось. А если серьезно, то вроде бы там куча аномалий, в том числе, звуковых и зрительных. Есть и другие. Инд создавала игрушки изо льда…

Снова сбиваюсь. Да почему мне все время в голову лезут эти сказки!

- Я хотела сказать, там кристаллы, «слезы», давным-давно превращали обычных существ, вроде пауков, волков, а может и собак черт знает во что.

Янош кивает.

Не первый раз рассказываю.

Объятия уже привычны. Поцелуй тоже.

Это так хорошо, что мне не хочется больше говорить — ни о богине, ни о ее слезах, ни тем более о разных опасных тварях.

- Все будет хорошо, — обещает Янош. У него мягкие губы, немного колется отросшая щетина. От него пахнет кожей, рисом с приправами — недавним ужином, а тепло такое сильное, что я хочу его проглотить до капли, и жадно, захлебываясь, целую в ответ. Совершенно не умею этого делать, но все равно как-то получается, и нам обоим нравится, чувствую это. У меня часто и быстро бьется сердце. У Яноша тоже.

Мы стоим, обнявшись, так долго, что время исчезает, словно до сотворения мира. Инд смотрит на нас. Или нет.

По правде, мне все равно.

Возвращаясь в лагерь, замечаю Джулуна. Похоже, тот следил.

- Глупое животное, — Янош передергивает плечами.

Тьма отворачивается. Фиолетовые блики тускнеют.

Мне почему-то неловко, но я думаю о поцелуе, о том, что «все будет хорошо» — Янош сказал так, верю, хочу верить. Треплю Джулуна по шее.

- Хороший мальчик. Иди спать.

К полудню следующего дня мы заступаем на Ледник Плакальщиц.

Глава 12

Товарищ Мяо остался в лаборатории, и даже не выходит проводить нас. Мне наплевать, зато почему-то все прокручивала в голове: как им удалось развернуть палатки из металла и пластика всего за час или два. Они не закончили, когда мы уходили. Я оглянулась раз или два.

Последний отрезок пути уже идем пешком. Иван Лю объясняет: так надо, чтобы люди товарища Мяо сумели забрать автомобиль. Всего километров пять или семь, зато уже веет смертельным холодом.

Ледник — это гора. По всем законам географии ей совершенно нечего делать посреди довольно пологой, холмы и впадины не в счет, тундры. Переход от ровной земли к крутому подъему заставляет сравнить нашу маленькую процессию с муравьями, а Ледник —с обычным камнем, большим камнем. Его просто положили на пути насекомых. Великаны и чудовища. Сама богиня Инд.

Наверное, потому гора и стала священной. Мне стоит думать логично, а не суевериями, оставь легенды в прошлом. Чем выше мы будем подниматься, тем опаснее.

Конечно, Ледник Плакальщиц не совсем нарушает законы физики и географии. Я вспоминаю подсказки и нахожу относительно пологий путь —здесь просто идешь в гору по камням, пока вокруг все тот же ягель, редка потемневшая трава и даже увядшие цветы. Кое-гдеолений помет, кости грызунов и птиц.

- Не слишком-то впечатляет, — говорит Янош примерно через часа два после начала подъема. Мы обвязались альпинистским снаряжением, упаковались в теплые куртки, шипастые ботинки и все прочее, у нас с собой палки-ледоломы, помогающие переносить вес и идти. Оснащение кажется «немного перебором».

Пока.

Это я хорошо понимаю, и только хмыкаю. Я иду первая — проводник. Замыкает Иван Лю. Джулун держится отдельно. Он не привязан. Мне объяснили: это чтобы он мог драться эффективнее.

Не очень уверена, что хочу это видеть.

Через несколько часов земля под ногами меняется: становится будто стеклянной, прозрачной. Снега здесь не так уж много, зато лед накрыл гору, словно глазурь поверх праздничного хлеба. Темная корочка закончилась.

- Удивительно, — бормочет Люси. Янош сразу позади меня, Аленку поместили посередине, потому что она самая маленькая и слабая, но и самая легкая. У меня в ушах колотится сердце. Я хочу бежать вперед, быстрее, торопись, Марта, осталось совсем немного, все потерянные годы вели сюда.

И вот, мы упираемся в отвесную стену. Однажды на картинке я видела плотину: невероятный массив воды, сдерживаемый каменной дамбой. Здесь все лед —и гладкое синее стекло, по которому придется взбираться, и цветное сияние наверху, звездная река, запертая холодом нашего мира.

- Придется прорубать ступени, — объясняю. Достаю топорик и делаю первую зарубку. Стена-лед прочный, почти как камень, но я недаром столько лет пилила деревья и все прочее.

- Погоди, — останавливает меня Иван Лю. — Джулун!

Ах да, точно. Как я могла забыть про живую куклу.

Следующий час мы стоим и смотрим. Янош трогает синее «стекло» древнего льда, даже снял перчатку — я ему сказала, мол, это опасно, слишком он старый и холодный. Янош поднимает голову, вокруг волос гало нездешнего света. Аленка устроилась на камне.

- Не замерзла? — спрашиваю, она мотает головой. Одежда на нас впрямь такая, что можно залезть внутрьхолодовой стены и ничего, не застынешь, но Аленка все равно напоминает нахохлившегося несчастного воробья. Люси и Иван Лю спорят негромкими голосами. Джулун работает.

Джулуна словно нет вовсе: топорик сам ожил, сам вырубает ступени. Руки и ноги мелькают до ряби в глазах. Аж мутить начинает, если смотреть долго. На камни и тонкий настил снега падают крупицы льда, из синего они превращаются в банальный прозрачный — пропадает магия древней застывшей толщи, замершей тысячелетия назад реки, а то и целого моря.

Лестница все равно получается отвесная, как стремянка, но тут уж ничего не поделаешь. Джулун по ней карабкается вверх и вниз с ловкостью паука. Высоту я прикидываю метров в пятьсот, и он завершает работу до того, как опускается тьма.

- Еще успеем забраться? — спрашивает меня Иван Лю.

Джулун с топориком стоит рядом. У него ровно поднимается и опускается грудь. Он не устал.

Я сглатываю. Смотрю на небо: зима в тундре ранняя, но на Леднике Плакальщиц другие правила. Верхний свет отберет день и ночь. Если подняться выше определенного уровня, темнота не страшна.

Или можно переночевать здесь. Хотя…

- Успеем. Только быстро.

Мы как раз согревались флягами с горячим чайным отваром. Я протягиваю свою Джулуну.

Тот отшатывается.

- Выпей, — разрешает Иван. — Заслужил. Да, постоишь пока тут, страхуй нас. В случае чего — лови. Потом забирайся следом.

- Слушаюсь.

Тьма лижет фляжку. Мне мерещится лиловое щупальце. Это почти так же жутко, как искореженная стылая вода — миллиарды миллионов тонн воды, в которой вытесаны раны-ступени.

Нам наверх.

Я лезу первая.

Cначала это легко. Джулун подготовил не просто зарубки, как меня когда-то учили родители, и я тренировалась на обычной земле, на подмерзшей зимой, а иногда и на камнях. Он вырезал ровные глубокие расщелины, нужно просто карабкаться —одна за другой, одна за другой. У меня с собой кошка, на перчатках выдвижные крючья, шипы не только на подошвах ботинок, но и на коленях с локтями. Нас снарядили на двадцать из десяти. Как сказал Янош: «Индар не скупится на свою будущую маленькую победоносную войну с Хофешем».

Янош позади меня. Слышу, как он периодически ругается, проклинает кого-то. Поглядываю: ничего, карабкается.

А потом веревка натягивается. Я не могу пошевелиться. Дергаю —и ничего.

- Что за… — слышу снизу, это Люси. —Янош, ты чего застрял? Шевелись!

Слышно плохо. Мы поднялись высоко; отсюда земля ровная, камни и выступы просто ворох серо-синих пятен. Ветер усиливается и уносит слова.

Янош не двигается.

Я натягиваю веревку. Смотрю на него.

Глаза у него пустые. Он переводит взгляд — вверх вниз. Стучит зубами. Ему не может быть холодно, у нас превосходная одежда, а от усилий скорее вспотеешь, чем замерзнешь, мне даже тянет снять обвязку-шапку, может, так и сделаем. Янош стучит зубами, у него бесполезно мелькают руки, до кромки очередной ступени сантиметров десять. Он сорвался? Мы закреплены страховкой. Веревка натянута, но не так сильно, как если бы правда случилось что-то такое, за и я хорошо закрепляю кошку. В крайнем случае, мы просто повисли бы на крюке, поболтались немного, пока снова не схватимся за удобные джулуновы выступы.

«В чем дело?» — но я не спрашиваю.

Я понимаю.

Янош боится высоты.

Мы все чего-то боимся. Нико кричал, если замечал паука. Меня пугала темнота, правда, в детстве, потом перестала. В интернате я боялась смотрительниц, голода, электроплеток, утренних пробуждений. Каждого нового дня.

- Янош.

Произношу медленно-медленно. Глаза у него совсем пустые, даже затянутые пленкой и одновременно темные, будто у мертвого оленя. Я зову его. Сверху вниз звук распространяется плохо, поэтому возмущения Люси едва слышны, зато он должен уловить мой голос.

- Янош, пожалуйста. Смотри на меня. Не вниз. Только на меня.

Он не реагирует.

Чужая паника перескакивает, как огонь с одного сухого прута на другой. Я держусь на надежную плотную веревку. Надо позвать товарища Лю. Пусть кликнет Джулуна… хотя нет, тут уже несколько сотен метров, — поднимаю голову, до вершины всего ничего. Джулун не услышит.

- Смотри на меня. Только на меня, понял?

Янош не реагирует. Тогда я осторожно, удерживаясь на веревке и на когтях одной руки, пытаюсь спуститься. Руки закрыты перчатками, на тыльной стороне нет когтей, только плотная ткань. Сейчас она подернута льдом, поэтому когда прикасаюсь к щеке, балансируя над пропастью — это почти пощечина.

Если отпущу, то сорвемся все. Кошка должна выдержать. Это надежные крюки и отличная сталь, и веревки.

Вот только насколько крепко я вбила крюк в твердый тысячелетний лед?

«Нет».

«Нельзя думать».

Это его, Яноша, паника. Страхи такого рода не реальны. Они как дурные сны и видения. Они просто приходят — морозное дыхание страдающей и обозленной на нас всех Инд.

- Ты увидишь Ледник Инд. Ты увидишь места, куда приходили Плакальщицы.

Говорю тихо, но Янош должен разобрать. Между прочим, Плакальщицы карабкались вверх без кошек и когтей на перчатках, без специальных шипастых ботинок и прочего нашего снаряжения. Свернутая палатка на спине Яноша заслоняет от остальных. Я вижу только его. Он — меня.

- Просто следуй за мной. Повторяй. Раз. Два.

Его дрожащие пальцы соскальзывают. Но на льдине уже есть зарубки, белые шрамы на синем. Янош попадает. Цепляется. Подтягивается.

- Хорошо, — киваю. —Давай дальше.

Я ползу медленно. Если Иван и Люси возражают, пускай отрастят крылья и попробуют взлететь. Немного тревожусь за Аленку, ее тоже почти незаметно, но маленькая девочка оказалась храбрее взрослого парня, высота ее ничуть не беспокоит, перепрыгивает с зарубки на зарубку с ловкостью белки.

Янош иногда сглатывает. Кажется, он вообще не дышит. Дважды почти оскальзывается. Один раз мне не удается толком зафиксировать кошку, и мы едва не падаем — но я улыбаюсь ему, держусь свободной рукой, снова закидываю крюк.

Время тянется бесконечно. А потом я подтягиваюсь на кромку самого Ледника, и почти сразу Янош падает рядом лицом вверх, бледный и неподвижный, словно мертвец.

Я снимаю перчатку и трогаю его лицо: быстрое прикосновение, всего на секунду. Потом помогаю Аленке — по правде, она и сама уже забралась. Остается дождаться остальных.

Джулун взбирается последним: минут за пять или быстрее. Если бы не жуткая тьма и не покорность, словно у собаки, впору позавидовать.

А еще пока мы отдыхаем, он встряхивается и принюхивается, сквозь черноту мне мерещится подрагивающий мокрый нос, словно у животного. У оленя, например.

Я поднимаюсь и подхожу к Джулуну, чтобы потрепать по плечу.

- Ты молодец. Хороший… мальчик.

Совершенно не уверена, что так правильно.

Он не Первоцвет. Он не животное. Но и не человек — тоже.

«Мы идем искать кристаллы, слезы Инд, что превратят многих в подобное».

Я делаю глубокий вдох, прогоняя случайную мысль. Уже передумала все, что толку? Какой у меня выбор, вернуться в интернат? Найдут другого. Придется потратить несколько лишних месяцев, ну и вся разница. Я не уникальная снежинка на Леднике. Ха-ха. Плохая шутка.

Делаю глубокий вдох, иду к Яношу.

Ему уже лучше, он старается не оглядываться. Позади плотная туманная дымка, чай с молоком. На всякий случай встаю между ним и пропастью.

- Извини, — он кашляет в рукавицу.

- Ничего, — киваю. —Мама говорила, что Инд каждому дает свое испытание.

Еще несколько дней назад, я бы скорее вырвала себе язык, но не произнесла такую фразу. Но мы на Леднике Плакальщиц — и здесь все иначе.

Мы по-прежнему связаны, поэтому чувствую: дернуло, Аленка идет вперед. Догоняю ее.

- Тебе нравится?

Она молчит. Смотрит. Я тоже — и остальные вслед за нами.

Мне тысячу раз снился Ледник Плакальщиц, и я представляла его карту, созданную родителями, могла перерисовать на клочке бумаге, на сыроватой почве палкой, даже в «Солнышке» прорисовывала пальцем на простынях в те-самые десять минут между сном и явью. И вот я здесь.

Ледник похож на лес или причудливый парк, который кто-то уставилстатуями. Некоторые громадные, в пять-десять человеческих ростов, толстенные сталагмиты, другие поменьше. Это как лес — не тот, который мы терзали вырубкой и без того чахлых деревьев, а древний и могучий, каждое дерево изо льда и света. Бело-синее и светится изнутри. Сияние гуляет по мерзлым громадинам —от темно-красного наверху до лилового в черноту внизу. Снега не так уж много, настил чуть выше лодыжек под ногами, остальное — лабиринт ледяных глыб, света и черное небо с россыпью звезд, словно одеяло с горящими точками.

Я не могу решить: красиво? Ужасно?

Холодно и пусто, вот что я думаю. Даже немного передергивает.

- Да уж, мороз кусается, — это Иван Лю. От него не укрылся жест. На самом деле, пока не слишком холодно, хотя уже сейчас дышать без респиратора не стоит. Он его надел, остальные тоже. Тороплюсь повторить за всеми.

- Нам туда, — показываю в сторону ледяного лабиринта.

Что ж, вот поэтому нужна карта и проводник. То есть, я. Самые толстые льдины здесь в пять обхватов, и это не древесина, чтобы просто взять пилу и спилить. Сейчас вечер, ранний вечер, мы не так долго поднимались. К ночи и в глубине Ледника Плакальщиц температура упадет до восьмидесяти-девяноста по холодовому меридиану. Дышать можно будет только через респираторы, чем дальше — тем хуже. У нас с собой есть даже баллоны кислорода.

Да уж, мы подготовлены куда лучше всех тех женщин, что поднимались сюда с веревками, оленьими тулупами и шерстяными шарфами, согревающими дыхание. Еще у них вроде были специальные трубки, вроде курительных, только их нагревали и дышали теплым воздухом. Опять-таки неясно, откуда брали спички ли чего у них тогда было, кремень, огниво?

Магия Инд, не иначе.

Сейчас мне об этом гораздо проще думать. Сюда никакой Коллектив не дотянется, и уж точно Великому Вождю не добраться.

Прислушиваюсь к этой невероятной, кощунственной мысли и ухмыляюсь.

- Здесь красиво, да? — спрашиваю у Аленки, и та кивает, лицо закрыто темно-зеленым выступом маски, но глаза блестят не только из-за намерзшего на ресницы льда.

Очень красиво. Просто невероятно.

Иван Лю подходит ближе, мусолит сигарету. Замечаю Яноша — тоже достает и прячет пачку. Фыркаю:

- Придется обойтись до стоянки. Вы обожжете холодом легкие, если решите закурить.

- Да уж догадываюсь.

- Отец говорил… — я осекаюсь, но продолжаю: ничего про магию. — В центре, где раньше были культовые сооружения и, предположительно, больше всего слез Инд, температура снижается до ста двадцати.

Иван Лю кивает. Янош за его спиной присвистывает в респиратор. Нас обгоняет Люси, веревка снова натягивается:

- Мы идем? Не хотелось бы здесь задерживаться на неделю.

- Нет, — говорю я. —Точно не неделю. Пару дней туда, может, немного дольше. Я знаю, где можно найти слезы Инд. Они там были всегда.

- Наша экспедиция… —вставляет Иван Лю.

- Понятия не имела, где искать.

Мои руки сами по себе, даже без участия мозга, вырисовывают в воздухе карту. Блик льдистого золотого света падает на «когти».

- А я — знаю.

Все-таки я довольно уникальная снежинка. Мысль согревает нехуже десятислойной одежды. Выдергиваю кошку из льда:

- И приведу вас туда, куда надо. Быстро и просто. Никаких неприятных сюрпризов.

Янош определенно ухмыляется. Иван Лю делает жест Джулуну:

- Держись ближе. Тут ведь водятся разные твари?

- Хладоволки и пауки. Они не совсем… — сбиваюсь, потому что едва не сказала слово «живые», но только что гладила Джулуна по плечу, и не могу, просто не могу. — Обычные. На них повлияли слезы Инд.

«Как на него».

«Как на ягель и невидимую рыбу».

- Надеюсь, он сможет справиться.

- Вот мы и проверим.

Иван Лю достает один из своих пистолетов, в перчатке ему явно неудобно, и все же он проверяет курок, спусковой крючок.

Я выдыхаю в респиратор. Мы ныряем в ледяной лес, в вечное сияние шатра Инд.

Глава 13

Спустя некоторое время ловлю себя на том, что иду с закрытыми глазами. Это не совсем правильно: все-таки проводник, должна вести за собой и высматривать дорогу хотя бы соблюдая правила.

Мне просто не нужно.

Я видела это место во сне, грезила им вперемешку с жуткими и прекрасными мамиными сказками, а потом мы с отцом шли на улицу, и я помогала ему настраивать приборы, чтобы следить за ледником через сложную систему увеличительных стекол и линз. Этот телескоп никогда не был направлен на небо, только сюда, в сторону ледника. Еще у отца были аэростаты —длинные овальные шары, которые поднимались выше птичьего полета, а на них привязывал фотоаппараты. Из тысячи кадров только десять получались хорошими. Папа проявлял их в маленькой палатке-сарае, выкрашенной в черный цвет, а внутри все было красным, точно залитым свежей кровью. Потом карточки висели на веревке, словно сушилось белье. Потом он составлял карты, а я заучивала, запоминала.

И теперь я здесь, шаг за шагом. Если бы у исполинских фигур-сталагмитов были имена, я бы здоровалась с ними. Что-то вроде — привет, Петр! Привет Лян Ми! Привет, Ксилун Шанг!Привет, Федор Вэй!

В ледяном лесу появляется своеобразное ощущение: мы будто не забрались на огромный Ледник, а спустились в пещеру. Пещеры обычно темные и мрачные, здесь основные цвета — белый и голубой, плюс многоцветное сияние. Здесь переходы, эхо от голосов, даже узкие тропы, отступить от которых нельзя, а то заблудишься и потеряешься в лабиринте. У меня не очень большой опыт с пещерами, по правде, вообще никакого: только рассказы на уроках истории о революционерах, которые прятались от императорской власти и похищали фейерверки для празднества Благодарности Инд, чтобы выпотрошить цветные фонарики, словно рыбу на рынке, добыть порох и взорвать дворец.

Именно так я представляла пещеры. Не черными, а белыми.

- Потрясающе, — периодически шепчет Янош. Он идет за мной, Аленка вновь посередине, после — Люси, Иван Лю. Джулун без веревки: никто не опасается, что тот заблудится или оскользнется и рухнет в нечасто встречающиеся расщелины между сталагмитами. А вот я про них помню, тоже видела — на фото казались тонкими, как волосы. Отец предупреждал: смертельные ловушки. Ледяная бездна без начала и конца. Запомни каждый.

Полная ерунда. Конечно, я помню. Их я тоже могла бы называть по именам —например, Анной или Ли Мин. Или Лян Ксилань. Точно. Вон та здоровенная — точно Лян Ксилань. Только электрической плетки не хватает.

Аленка останавливается иногда. Она вглядывается в черноту, почему-то меня немного тревожит пристальное внимание — словно примеряется, в какую расщелину бы прыгнуть. Я ведь понятия не имею, кто она такая, почему не разговаривает. Точно видела язык: нормальный, розовый. Зубы на месте. Что с ней случилось? Ей вырезали голосовые связки? Сотворили что-нибудь еще?

Я задумывалась.

Версии приходили в голову всякие. Иные мерзкие, другие страшные. О третьих лучше не думать вообще.

Я бы взяла ее за руку, как делала внизу, но на Леднике другие правила. Тропы узкие: один человек пройдет без труда, двоим протиснуться сложнее, хотя мы с Аленкой мелкие, протиснулись бы. Все равно, так нельзя, да и на руках перчатки.

Воздух слегка прогревается за счет респиратора, но все равно ощущаю: холодает. Температура падает быстро. Сейчас около восьмидесяти пяти.

Мы устали. Интернат не позволял расслабиться, но вижу: Аленка еле бредет, догадываюсь — Янош тоже. Люси и Иван держатся получше, определенно они готовились к походу. Тем не менее, с важным видом хранителя тайных знаний изрекаю:

- Нужно разбить лагерь.

- Валяй, — соглашается Иван.

А ведь он сделает все, что я решу. Здесь не он главный. У меня карта в голове, я помню каждую льдину. На отцовских картах вот тут, вспоминаю чуть щурясь, глаза болят от чудовищного холода, был «карман» — это просто пещера изо льда во льду.

Еще сто двадцать шагов, потом налево. Сто восемнадцать. Девяносто шесть. Семьдесят. Пятьдесят четыре. Тридцать восемь.

- Сюда, — указываю перчаткой и быстро поясняю:

- Лед мы не растопим, даже если костер разведем. Тут он толстенный.

Наши обогреватели не такие горячие, как живой огонь: зато они поддерживают стабильную температуру. Я широко улыбаюсь, насколько позволяет респиратор. Ничего не забыла. Отец мною бы гордился. И мама тоже.

- Вот сюда, а потом…

Я останавливаюсь.

Мне удается не закричать. Этого нельзя делать. Они глухие и слепые, но реагируют на вибрацию.

Они нас почуяли.

- Хладопауки, — произношу так спокойно, как могу. Нико здесь нет. Это он до паники боялся тварей.

Хотя… те, от которых орал были маленькие, не больше обычных. Тут целое гнездо — огромных, синих, почти красивых и словно бы тоже вырезанных изо льда. Самый крупный размером с овцу. Вон та раздутая лоснящаяся матка — точно, причем с немаленькую такую овцу. Темно-голубое брюшко подергивается, выстреливая бледно-голубыми коконами, мягкими на вид, как белок недоваренного яйца. Вокруг матки многочисленное потомство — сотни и тысячи.

Они нас заметили, понимаю я, когда вперед выбегает несколько десятков средних, примерно с большую крысу.

Я сглатываю.

К ним лучше не лезть. Они агрессивные и жрать им тут особенно нечего. Даже забредавшие в тундру ядовиты. Здесь — судя по вот этому раздутому брюху, огромным блестящим хелицерам и серозно-непрозрачным каплям на них, — смертоносны.

Нам лучше бы убраться. Как можно скорее.

- Джулун, — кивает Иван, словно ничего особенного не произошло.

«Нет», — едва не кричу я. Так нельзя. Он живой. Яд убивает медленно.

Мы отступаем, хладопауки стучат лапками навстречу. Матка извивается в плотных и блестящих сетях; из-за сияния Ледника паутина выглядит цветной, красивой, меняет цвет с золотого на фуксию и так далее. Хладопауки, думаю я, совсем не страшные, Нико от них визжал, а ведь твари красивые, если не знать, насколько опасны.

Джулун прыгает вперед. Живой ковер из пауков разбегается в рассыпную. Аленка вжимается лицом в живот, и я пытаюсь оттащить ее, одновременно машу рукой — уходим, уходим подальше. Пожалуйста.

Меня трясет и подкатывает к горлу тошнота. Ковер разбегается по стенам —по отдельности они колючие, каждая лапка покрыта хитиновыми ворсинками. Громада матки шевелится. Она как будто еще выросла — наставила хелицеры и щелкает ими,

Джулун бежит по паукам с отвратительным хитиновым хрустом. Твари закрывают его целиком — сначала ступни и голени, потом дрожащая масса укрывает до груди и выше. Янош ругается за спиной: тварей повсюду тысячи, они запрыгивают на нас.

- Не двигайся, — командую Аленке и ловлю их. Когти хорошо давят пауков. Так-так-так. Сразу два приземляются на щеку, быстро стряхиваю их тыльной стороной ладони:

- Не придавливайте! — кричу остальным. — Если попадут на кожу! Только не давите! Иначе укусят!

Джулун не считается. Он не обращает на пауков внимания. Мерзкие твари закрыли его до груди, он как раз добрался до матки. Паучиха рвет хелицерами воздух, а потом разом становится на дыбы; и я вижу — в ее огромном налитом брюхе торчит крюк-кошка, — это я его выронила, кажется. Или не я. Джулун ведет крюком до головогруди. Паучиха хватает его за руки, а потом погружается хелицерами прямо во тьму — и застывает, словно в камень превратилась. Или в лед — ладно, эти гады холода не боятся.

- Не шевелитесь! — проговариваю в респиратор, и плотнее стискиваю Аленку. Я боюсь за Яноша, на самом деле. Я опустила голову, Аленкина шапка и капюшон —все, что передо мной сейчас. Джулун рвет паучиху, но теперь только догадываюсь по хрустящим и чвякающим звукам. Мелкие обезумели — мечутся по сталагмитам по ледяному «полу», забегают на ноги и выше.

- Все в порядке.

«Янош, ты меня слышишь?»

Аленка — точно да. Она напряжена, но спокойна. Доверяет.

- Они не прокусят одежду.

Главное — не позволить добраться до кожи. У нас всего несколько сантиметров открытого пространства. Полоска от лба до переносицы. Пауки тупые, совершенно безмозглые, они не сообразят.

Хруст продолжается. Я с облегчением замечаю — твари бегут в сторону Джулуна. Это нечестно, но ему-то вроде все равно? Он не боится яда, иначе давно бы умер. Или хотя бы орал от боли.

- Они отступают! — это Иван. У него сухой спокойный голос. Так говорят дикторы в новостях по радио, сообщая сводки по морским столкновениям с Хофешем. Всводках мы всегда побеждаем, но порой проскальзывает «столько-то погибших». В интернате полагалось встать и выдержать минуту молчания.

Они отступают, говорит, на мгновение представляю не пауков, а людей. Восьминогих, с голубой кожей и огромными торчащими прямо из головы зубами серповидной формы. Одна капля яда убьет тебя.

«Они отступают!»

Крупный паук запрыгивает на голову Аленки. Лапки елозят по капюшону, а потом подбираются к кромке волос, где немного открытой кожи. Она сжимается: должно быть, щекотно.

- Не двигайся, — произношу ровным голосом. Я успею. Быстро смахнуть, одним движением. Прежде, чем вонзит «зубы».

У паука смуглое лицо человека из Хофеша. Он похож на императора Циннари Вена — тощие лапки и непропорциональное жирное пузо.

Аленка не дышит. Тварь ползет по ее лицу.

У меня одна попытка.

Паук не торопится. Смерть сородичей не волнует — или он просто выбирает удобный момент для мести. Одна лапка соскальзывает почти до глаза, веко вздрагивает. Еще секунду Аленка выдерживает.

«Пожалуйста, только не сейчас».

«Только не кричи и не дергайся».

«Пожалуйста».

Я готовлюсь к удару. Это почти как пропасть, только с лапками в глазу. С хелицеров падает капля яда.

Паук кусает.

Я бью его. Он лопается в ладони, словно переспевшая ягода морошки — даже сквозь респиратор доносится резкий кисловатый запах. Отравленная жижа стекает по рукавице, тварь сучит конечностями. Бросаю на лед, где его тут же пожирают сородичи.

«Аленка».

Успел или нет?

Не решаюсь поднять взгляд, а потом к плечу прикасаются, и я разворачиваюсь: это Янош.

- Все… вроде нормально. Они разбежались.

Аленка стоит рядом. Ее трясет, она моргает, но кожа чистая. Осталось стереть ту единственную каплю яда со лба.

Возвращается Джулун — весь в кусках паучьих трупов. Громадина матки лежит в пещере кверху лапами. Из нее вытекает зеленоватая слизь, в дыру на брюхе можно различить комки неродившихся детей.

- Что ж, — тем же тоном диктора говорит Иван. — Надеюсь, что инцидент исчерпан, мы сможем использовать эту биомассу как топливо.

Мы улыбаемся. Даже Аленка — одними глазами, пока удаляю яд. Все начинают говорить одновременно:

- Вот это твари, — Янош.

- Я не знала, что они тут, такое не предскажешь, — я.

- Все в порядке, могло закончиться хуже, —Иван.

А потом мы понимаем: Люси молчит, совсем как Аленка. Мы оглядываемся. Она стоит рядом и прижимает рукавицу ко лбу.

- Простите, — говорит Люси очень тихо. — Я не сумела удержаться и прихлопнула его.

Мертвый паук валяется у нее ногами.

Затем она убирает перчатку: над левым глазом вспухающий красный с голубоватыми прожилками след от укуса.

Мы сидим у обогревателя. Он работает на любом топливе, разработка Сферы Науки, вон синий маркер с инвентарным номером. Ненавижу синий цвет, вяло думаю я. Он как пауки.

Обогреватель похож на огромную лампочку с печкой: в отверстие засыпаешь что-нибудь, накаляется толстый спиральный провод. Света немного, тепла достаточно.

Совсем стемнело, даже вечное зарево Ледника Плакальщиц поутихло. Глубокая ночь, должно быть.

Мы жжем мертвых пауков. Джулун дежурит. Он проглотил свою порцию сублимированной лапши и горячего тонизирующего напитка, который на вкус похож на оленью мочу — и я точно знаю, о чем говорю, — зато там куча полезных витаминов и электролитов.

Люси положили поближе к обогревателю. Лед вокруг испаряется и образует легкое белесое облачко. Оно закрывает ей лицо, словно накидка, и я — мы все, наверное, — думаем о простынях, которыми прячут мертвецов в больницах.

Люси еще жива. Мы почти не разговариваем, слушая ее дыхание: прерывистое и хриплое. Аленка отворачивается, я проследила, чтобы она поела, и теперь стараюсь не давать ей разглядывать Люси.

Взгляд магнитится сам собой.

Паук укусил в ту тонкую прослойку открытой кожи между лбом и переносицей, но теперь все лицо превратилось в бесформенный желтоватый нарыв. Это похоже на огромный прыщ — словно бы все мясо стало гноем, а покров натянулся, блестя и лоснясь. В некотором смысле, так и есть: пауки не просто кусают, они так переваривают свою жертву заживо, и сейчас отрава превращает кости, мясо, фасции и связки кисель, а верхний слой еще выдерживает, но того гляди прорвется. Интересно, оно будет желтым или красным, думаю я, снова всматриваясь в лицо-опухоль, человеческие черты неузнаваемы, но она еще дышит.

- Не смотри, — тихонько повторяю Аленке. Это бесполезно. Стоит туману от обогревателя чуть рассеяться, как снова открывается раздутое втрое лицо. От Люси пахнет кислятиной, как от пропавших фруктов — тоже паучий запах, тушки горят, добавляя свою муравьиную ноту. Я немного завидую Джулуну: он стоит рядом с выходом из пещеры и дышит свежим ледяным воздухом. Впрочем, ему все равно, чем дышать. Он не боится яда, мороза —сейчас упало под сотню, наверное, —высоты тоже. Ничего ему не страшно.

- Может, — говорю я сидящему рядом Яношу. — Не такая плохая идея.

- Что?

Тот периодически смотрит на раскаленную до оранжево-белого спираль нашего обогревателя. А потом опять на Люси, у нее под головой капюшон, респиратор сняли, потому что налитая опухшая плоть больше не помещалась. Иван Лю сказал, чтобы мы не трогали ее.

Вот и не трогаем.

Силуэт Джулуна как будто из черной бумаги и наклеен поверх померкшего сейчас до редких красноватых вспышек сияния. Я собираюсь сказать Аленке, что нужно ложиться спать, завтра еще шагать и шагать, а мрачное молчание никому не добавит бодрости. Иван Лю и Янош сняли респираторы, оба курят, одну за другой. Может, мне тоже затянуться.

- В лаборатории есть антидот, —произносит Янош.

Иван не реагирует.

- Точно знаю, мы бы не отправились в поход без антидота. Взять его с собой сюда было нельзя, категорически не выдерживает низких температур, требуется постоянный нагрев свыше пятидесяти градусов по тепловому меридиану, — Янош произносит, словно зачитывая инструкцию или параграф из энциклопедии. Аленка сглатывает — очень шумно. Мы замираем. — Но в лаборатории…

- Нет, — резко отвечает Иван. — У нас нет антидота.

Янош выпрямляется, рыжая искра окурка летит в подтаявший лед.

- Лжете.

- Садись, мальчишка. Зачем мне лгать?

- Потому что вы не планировали возвращаться. Допустимые потери — это допустимые потери. Она, — он показывает на меня. — Живая карта. Вы — тот, кто принесет слезы Инд. А мы все, —Янош усмехается. — Паучий корм.

Иван затягивается. Из положения сидя, он умудряется выпустить табачный дым прямо в лицо Яношу. Тот фыркает.

- Заткнись, придурок.

- Я ведь прав!

Мы с Аленкой слушаем. Я ничего не знаю про антидот, родители предупреждали, что укус настоящего морозного паука смертелен —без вариантов. Те мелкие, которые спускались к нам, еще не вошли в полную силу, поэтому Нико зря от них орал, твари не опаснее муравья. В худшем случае — злой осенней осы. Но здесь — другое дело. Матку Джулун так и не смог разделать, просто отнес огромную тушу в противоположный угол и бросил.

- Это правда?

Не следует этого спрашивать. Не хочу знать. На самом деле, не стоит, потому что ничего не изменится, я понимаю прекрасно. Янош просто идиот. Или ему папочка не объяснил, как такие дела делаются.

И все же говорю:

- Это правда? Ее можно спасти?

- А ты как думаешь, Марта! — кричит Янош. Обогреватель подсвечивает его красно-оранжевым. Долговязая тощая фигура вытягивается до смерзшегося потолка-льда почти в сотне метрах над нашими головами. В этой пещере нет сталагмитов, поэтому она безопасна. Пауки это знали тоже.

Мы получили ночлег, заплатили за него. Все честно.

От этих мыслей во рту горько, с металлическим привкусом. Янош кричит, я прижимаю к себе Аленку. Она вздрагивает. Только бы не расплакалась. Только бы мне не разрыдаться.

Виснет пауза. Тихо трещит обогреватель, пожирая останки пауков. Сипло и шумно дышит разбухший гнойник, в котором почему-то осталась черная с кровавой каймой дыра рта.

Люси уже не помочь, мы все это знаем. Даже если спустимся прямо сейчас, она не доживет до антидота.

- Вы могли взять его сюда! Вы могли…

Янош снова кричит, но уже не так громко. Он сжимает кулаки. В толстых перчатках непросто: искажается, покрывается складками плотная ткань.

- Да, — говорит Иван. — Мы могли взять антидот. Но по нашим данным на пути только одна паучья пещера. Больше твари не попадутся. К тому же с нами был Джулун. Риск просчитан и сведен к минимальному. Она, — легко кивает в сторону Люси. — Сама виновата. Или нет, так вышло, но теперь уже ничего не поделаешь. А теперь заткнись и сядь на свое место, сын Лиоша Тана, и, если еще издашь хоть звук, я вобью тебе его в горло.

Кулак Ивана поблескивает сталью когтей.

Аленка беззвучно плачет. Я прикусываю губу. Больше всего хочется снова надеть респиратор, спрятать лицо. Или проорать: «Янош, только не тупи. Послушайся. Сделай, как он говорит. Это человек из Коллектива. Он не просто один из ваших, он…»

- Сукин сын, — Янош сплевывает, но неудачно, попадает себе на воротник.

Иван Лю разражается хохотом.

- Если бы меня продвигали по службе всякий раз, как слышу такое, давно бы забрался повыше твоего отца, мальчишка. Возьми вот, — протягивает флягу. Янош не хочет брать, сейчас оттолкнет, обольет. Наверное, там что-то крепкое. От жара обогревателя загорится.

Я представляю этот пожар в сердце ледяной бездны. Потом перевожу взгляд на Люси: у нее на уровне глаз лопнуло, сочится синеватая жижа. Как паучьи яйца.

- Янош, — произношу медленно. — Мы ничем ей уже не поможем. Сядь. Пожалуйста.

Он послушается, потому что уже проиграл.

Так и происходит. Конечно, фляжку не берет. Иван Лю подмигивает в своей невозмутимой манере, словно не лежит рядом умирающая.

Хочу его убить. В отличие от Яноша, орать не буду. Просто распорю ночью глотку, вон там, где подбородок переходит в шею, тощий и костлявый, можно даже рассмотреть пульс артерии. Сделаю тихо и ловко. Одним движением.

Это так же естественно, как помочиться в углу через специально предусмотренную «быстродырку».

Он заслужил. Даже сполна.

Я представляю Ивана со вскрытым горлом. Киваю Яношу, тот сел; правое веко дергается, уголок рта тоже, будто напал паралич.

Иван хмыкает:

- Вот и молодцы оба. А теперь —ложитесь спать.

Глава 14

Сама мысль о сне невозможна, и все же я забираюсь в спальник. В нем есть подогрев на горячей воде, в ней нет недостатка, спасибо обогревателю и мертвым жукам. Люси хрипло дышит. Это как отсчет секунд. Раз два. Вдох. Три четыре. Выдох. Тише и медленней. Радует только одно: яд в первую очередь разрушает нервные волокна, поэтому ужасная боль проходит, перед самым концом Люси ничего не почувствует. Отец объяснял мне про пауков. Нико тоже слушал. Тогда он испугался тварей, орал от них, безобидных в низине, после? Не помню.

Аленка подползает ко мне, словно гусеница, в своем спальнике. Я знаю, что она хочет сказать: мне одиноко и страшно. К сожалению, мешки тесноваты, даже такая маленькая и худая девочка, как Аленка, не заберется в мой. Приходится обнимать ее так. Оборачиваюсь на Яноша: тот спиной к нам. Хочу коснуться: пусть оглянется, пусть хотя бы слово скажет.

Нет, не стоит. Он слишком гордый, а сегодня-вчера пришлось испытать ужас высоты, а потом кошмар с пауками. Жаловаться не станет, признаваться в слабости — тоже.

Вздыхаю.

Стараюсь не слушать хрипы Люси. Мы ничем не поможем.

Я уверена: все равно не усну, знобит и зубы стучат, несмотря на тепло от водяных грелок. Ледяная пещера померкла до кровавого бордового. Где-то вдалеке на посту стоит Джулун. Ему не нужно отдыхать?

Не удивлюсь, если так.

Просто полежу с закрытыми глазами, попробую отдохнуть, решаю я.

Вскоре появляются цветы тундры. Я скачу верхом на олене. Это Первоцвет, иногда он останавливается — никто не может заставить оленя бежать, если тот заметил вкусный комок ягеля. Терпеливо жду, пока Первоцвет проглотит добычу, потом он отрыгнет и будет пережевывать жвачку, а пока мы торопимся вперед. Небо пронзительно синее. Тундра пестро-весенняя. Я смеюсь от прохлады свежего воздуха в лицо, густого шерстяного запаха оленя вперемешку с тревожно-кисловатым, весенним. Мы должны торопиться, и я шепчу это Первоцвету на ухо, он нервно прядает, машет головой, едва не сбивая меня своими рогами. Послушно ускоряет шаг, переходя на иноходь.

Беги, говорю я ему. Беги, тогда мы сможем…

Синяя вспышка разрезает воздух. Олень взбрыкивает, встает на дыбы. Теперь густо и сладковато пахнет кровью.

Первоцвет оборачивается: у него дыра во лбу.

У него лицо Нико.

Просыпаюсь без крика. Орать от кошмаров отучили в «Солнышке», там могли поставить тебя на остаток ночи в ванную —прямо на холодный пол в исподнем, чтобы ты подумала о своем поведении и мешала остальным. Принципы Коллектива незыблемы. Мы Коллектив, там и здесь.

Зажимаю рот рукой, вот как это делается, почти машинально. Аленка тихонько спит. Оранжевый свет обогревателя ложится на ее лицо длинными полутенями-полусветом. Веки бегают: тоже что-то снится, кошмары — наверняка. Будить не стану. Почти все кошмары забываются, а ей надо выспаться.

Я приподнимаюсь, чтобы осмотреть Люси.

Ей не стало ни лучше, ни хуже. Эта стадия, когда огромная опухоль лица лопнула и исторгает синеватую переваренную жижу кожи, жира, плоти и костей продлится еще несколько часов. Делаю вывод:проспали всего ничего. Часа два или три — максимум.

Потом оглядываюсь и замечаю Яноша. Он сидит с мрачным видом, разглядывая спальник Ивана Лю.

Вспоминаю свое желание: перерезать глотку. Одним движением. Быстро и ловко, а потом мы пойдем дальше, я даже выполню все свои обязательства как гида, спустившись вниз, мы расскажем о пауках —или еще о каких-нибудь измененных слезами Инд монстрах. Нам поверят. Я смогу.

Янош смотрит на меня, спрашивая: готова ли.

Я мотаю головой.

Нет.

Не готова, на самом деле. Отвожу взгляд: прости.

Я не могу убить человека. Даже если Иван пожертвовал умирающей Люси, даже если спокойно похрапывает в паре метров от ее распухшего неузнаваемого лица и предсмертных хрипов агонии.

Янош пожимает плечами. Он выбирается из спальника, в руках нож. Он двигается легко и плавно, отчего-то думаю: приходилось убивать раньше. Не знаю, при каких обстоятельствах. Не хочу знать.

Он не испугается.

Лезвие ловит оранжевый отблеск. Нож занесен над Иваном, и я как-то вяло прикидываю: он пробьет спальник? Вряд ли. Найдет уязвимое место — вон есть небольшое, опять-таки в районе глаз, участок, не полностью сокрытый плотной тканью цвета хаки. Достаточно одного точного движения.

Если заору: «Нет, не надо!» — Иван проснется. Тогда Яношу несдобровать, сын он Лиоша Тана или нет.

Если промолчу…

Я прикусываю нижнюю губу.

Вдалеке мелькает тень Джулуна.

- Нет, пожалуйста, — кричу я с облегчением. Янош успевает убрать кинжал. Джулун, словно и не спал вовсе, кидается в бой. Не знаю, как остальные, но мне хватило мгновения сообразить, в чем дело.

Хладоволки. Они следили за пещерой, заметили, что исконные враги-пауки изгнаны и попраны. Зато появилось свежее, сочное мясо.

Роскошный обед.

Они спускались и к нам. Они не очень похожи на волков — «хладоволки» просто название, с тем же успехом можно назвать «многоножками». Больше всего твари напоминают тоже пауков, только сенокосцев или водомерок с непропорционально длинными лапами, цепкими, по всей длине покрытыми когтями. Зато тело впрямь почти волчье, покрыто облезлой клочковатой шерстью. К нам в пещеру заглядывают сразу трое, буро-серые, с рыжими подпалинами. Когда-то я сказала Нико, что это просто длинноногие собаки, ты же не боишься собак. Нико подумал и согласился. С тех пор хладоволки нам казались не очень страшными, а если все-таки спускались на своих длиннющих пятисуставных лапах по отвесной круче ледника и пытались поживиться нашими оленями или нами, то папа отлично их отпугивал. Или убивал.

Эти трое настроены решительно. Морды длинные, узкие. Зубы растут в пять рядов, пасть открывается под углом в девяносто градусов. Хладоволк жрет на манер змеи, способен проглотить целого олененка, а потом, раздутый от собственного обжорства, забьется в лощину и станет переваривать мясо, пока остатки не выйдут пометом. От полугодовалого малыша оставалось только немного шерсти и остатки костей.

Короче, нас эти трое проглотят в один присест. Даже не поморщатся.

- Проклятье, — произносит Янош.

Когда Иван просыпается, он стоит напротив волков с ножом наготове. Выглядит почти героически: нас застали врасплох хищники Ледника Плакальщиц, и Янош пытается защитить.

Иван сухо командует:

- Разберись, Джулун.

И тот кидается в битву.

В отличие от пауков, волки сражаются почти честно. Когти — тысяча мелких костяных ножиков по всей длине каждой ноги. Переполненные зубами пасти. Вязкая слюна, немного похожая на паучий яд, но сама по себе безвредная.

Джулун набрасывается на первого, самого крупного, с большим белым пятном на лбу — то ли шерсть, то ли проплешина. Лицо-тьма соприкасается с пастью, и гигантский волчара визжит испуганной дворнягой, от сгустка черноты тянутся волосики щупалец, когда они достают пятна, череп волка взрывается костными осколками с розово-серыми комочками мозга. Кровь выливается на лед и тут же застывает искристыми кристаллами. Слишком холодно.

Аленка просыпается, беззвучно кричит —одним ртом, тоже красным и ярким, как волчьи останки. Я выскакиваю из спальника, хватаю ее, отступаю к дальней стене.

- Иди за мной! — кричу Яношу. Тот хмурится, кивает. Тощая долговязая фигура словно закрывает нас от волков, хотя работает по-прежнему Джулун — он оторвал уже две конечности второго волка, наступил на грудь. Джулун весит чуть больше Яноша на вид, но от удара вогнулись ребра, снова выступили и застыли кристаллы крови.

Иван Лю стреляет.

Куда — не понимаю. Зачем — тоже. Джулун прекрасно справляется. Я едва не фыркаю: очень вовремя, вот только ваш «песик» уже вытаскивает кишки из третьего хладоволка — вон они, сизовато-розовые, даже на расстоянии мерзко воняют собачьим дерьмом.

А потом вспоминаю.

Эти существа никогда не охотятся в одиночку. В стае до десяти-пятнадцати особей. Они трусливы внизу, поэтому отец с матерью успешно отгоняли, но здесь их логово, их мир, их слезы Инд, их холод.

Мы отступаем к стене пещеры, и тут Янош спокойно произносит:

- А это так и должно быть?

Оборачиваюсь. Там дыра. Не такая уж большая — человек бы пролез, но с трудом. Двум хладоволкам тоже хватило места.

До Джулуна слишком далеко. Я сглатываю. Обе морды тянулся к нам — у тварей не два, а четыре глаза, никогда не замечала прежде. Они напоминают слепленные шарики. Вместе — восьмерки. Знак бесконечности. Бесконечная злость и ярость, и сейчас хладоволки бросятся на нас.

- Джулун, — окликает Иван, пока я думаю: успеем ли сбежать. Нет, не успеем. Волки с обеих сторон. — Уходим.

Он нажимает спусковой крючок. Один из наших волков падает замертво. Дыра-проход открывается зеленоватой подсветкой сияния Ледника Плакальщиц.

Я оборачиваюсь — остались спальники, обогреватель, почти все наши запасы. И Люси. Конечно, она почти… ну в общем, не совсем жива, но мы ведь не можем бросить ее так, посреди стаи хладоволков?

Иван Лю ощущает этот невысказанный вопрос:

- Да. Мы уходим.

Он стреляет второй раз, а потом хватает Аленку за шиворот, отпихивает дымящийся труп хладоволка, швыряет ее прямо в ледяную дыру.

- Быстрее.

Иван спокоен — как всегда. Нельзя не заразиться этой собранностью. Янош открывает рот, может, чтобы опять возмутиться, но тут уже я пихаю его, и тот послушно лезет, запинается, задевает лбом синевато-зеленые своды.

- Шевели тощей задницей, Тан. Марта, ты следующая. Мы с Джулуном прикроем.

- Что?...

- Не волнуйся, выживем. Не дождутся.

Напоследок оборачиваюсь: вот наш лагерь, мешки с запасами. Почти все, даже моя кошка, с помощью которой залезли. Бросаем вещи? А как же спустимся? А как же…

- Быстрее!

Я выдыхаю, будто собираясь прыгнуть в ледяную реку. Летом мы с Нико так делали. Он сначала боялся, а потом ничего, привык, и плавал лучше меня.

Последнее, что я вижу: пара волков над Люси. Оскаленные морды, пасти открываются, будто разделившись не на две половины — верхнюю и нижнюю челюсть, а сразу на четыре. Черная плоть, белые зубы. Вонзают. Голубоватая отрава брызгает, точно сок из переспевшего плода. Попав на влажные носы и в сдвоенные глаза, шипит, заставляя волков пронзительно визжать.

Потом все затихает — и дыхание Люси тоже.

Я ничего не слышу в любом случае —отверстие-спуск, дыра в пещере, принимает меня.

Ледяной лаз ведет заметно под откос, вниз. Карта в моей голове вспыхивает: так можно пройти? Нельзя? Ни в чем не уверена. Внезапный рывок закручивает спиралью, к горлу подкатывает тошнота. Впереди меня Аленка, вижу только ее обувь и выбившиеся из-под капюшона светлые волосы. Позади кричит Янош. Она — нет.

Лишь бы не вывалиться посреди гнезда хладоволков. Вот весело-то будет.

Ну или пауков.

Или…

Отец порой намекал, что здесь водятся и более жуткие твари. Волки и пауки — те, кто спускается. Мелкие детеныши гигантской раздутой матки с синей слизью коконов и кишок. Изуродованные «водомерки» с десятком суставов — каждая лапа покрыта частоколом когтей, отчего хладоволки тоже скорее напоминают пауков, чем настоящих волков. Это только сотая, тысячная доля того, что способен родить Ледник Плакальщик и слезы Инд.

В холодной кишке сросшихся сталагмитов мы крутимся так долго, что у меня почти спутывается в голове карта. Потом вываливаемся — хотела бы сказать «на снег», но его-то тут почти нет: мы выше облаков. На льдину. Точно такой же коридор, словно и не уходили не куда. Вместо пещеры —довольно узкий проход. Он не темный, сияние уже становится ярче вместе с рассветом, появляются багряные полыхающие блики.

Я лежу в позе эмбриона.

Мне не хочется вставать. Не хочется никуда идти. Мы оставили все вещи там, и теперь даже не вернешься — если волки и убрались, ну либо передохли, сожрав отраву в умирающей Люси, то слишком скользко. Оцениваю наклон — градусов сорок, а дальше, ну то есть, сначала порой все шестьдесят.

- Ну и горка, — Янош поднимается первым. Я думаю: почему горка. Что он имеет в виду.

Ах да.

Вроде есть такое развлечение в больших городах. В Лан-Ши наверняка. В тундре особых горок не было, максимум —со спины оленя съедешь, как можно аккуратнее, чтобы не разбиться.

Нико бы сказал: тебе же понравилось.

Было весело.

Наверное. Маленький глупый Нико. На его глазах убили родителей, на моих тоже. Зато перед ним люди не умирали, раздутые от паучьего яда, и хладоволки не жрали отравленную плоть.

Не хочу вставать.

Хочу домой. К маме. Даже в интернат. Пожалуйста, оставьте меня.

- Марта, — Янош треплет меня по плечу. Отстань, молчу я. Понимаю Аленку: та стоит чуть поодаль, оглядывается по сторонам. Где-то в животе трепещет тревога: а если ее схватит какая-нибудь неназванная тварь? Пока я здесь валяюсь и жалею себя?

Яноша тоже может схватить, между прочим. Ивана с Джулуном нигде нет.

- Марта, пожалуйста.

«Отвали».

«Ты ничего не понимаешь. Ты хотел бросить все и пойти за противоядием для Люси. И это правильно. Абсолютно. Только не получилось бы».

Я снова начинаю плакать, это плохая идея —влага застывает и начинает кусаться кристаллами льда. Мы не нашли слез Инд, зато вот вам мои, сойдет? Не думаю.

- Марта, прошу тебя.

Он обнимает меня, укрывая своим телом и своим теплом. Я плачу. Ничего не могу поделать с собой.

- Прошу тебя, пойдем дальше. Раз уж все это затеяли, иначе, прости за дурной пафос, смерть Люси будет бессмысленной.

«Только Люси?»

«А Иван? Ладно, тебе он не нравится, мне тоже. Но Джулун неплохой. Впрочем, ты его, наверное, считал выродком — не лучше паука или хладоволка».

Аленка подходит ближе и заглядывает мне в лицо. Янош помогает подняться.

- Мне уже лучше, — почти не лгу я. — Ночка паршивая, но мы живы, и…

Прислушиваюсь к своей голове, прикрываю глаза. Карта разбегается, словно волшебная переводная картинка: на вощеной карточке чистые лакуны, и если вылить чернила, появится рисунок.

- Туда, — указываю в сторону узкого прохода. — Уже… совсем недалеко. Только…

Прикусываю язык.

Смотрю на Яноша — и тот силится улыбнуться, но на сей раз полное фиаско. Мы остались без Ивана с его пистолетами. Без Джулуна. Мы втроем. Аленка машет мне, тоже улыбается, мол, пойдем. Она не испугана, да? Просто удивительно.

Втроем.

«Выживем», — сказал Иван.

Дурак. Дурацкий самонадеянный болванище. Привык, что он главный. Или на Джулуна надеялся, но видимо у того тоже… понятия не имею насчет физиологии трансформированных, может, батарейка какая-нибудь села. В ухе за пеленой тьмы. Или пониже.

Проклятье.

- Подождем их? — предлагает Янош, но я качаю головой.

- У нас нет времени, — он не совсем понимает, похоже, поясняю. — Одежда пока защищает от холода, сейчас рассвет, будет чуть теплее. А потом снова дойдет до сотни холодового меридиана. Там, где водятся слезы Инд, бывает и все сто двадцать. Мы остались без еды, спальников, обогревателя, даже без воды. Помнишь, что говорила про воду?

- Нельзя пить без соли.

- Верно. Точнее, можно, но недолго.

Янош задумчиво кивает. У него синяк на скуле, рассечена правая бровь — бордовая клякса темная на фоне белой кожи.

Шансов у нас немного, едва не добавляю. С другой стороны, настоящие Плакальщицы приходили сюда без обогревателей и спальных мешков. Голыми и босыми, не больше не меньше, и милость Инд спасала готовых раскаяться за род людской женщин от неминуемой погибели.

В легендах все ужасно просто, чего уж тут говорить.

- Ты цела? — спрашиваю Аленку. У нее тоже ссадина на щеке, совсем маленькая. Она кивает.

- Тогда отправляемся прямо сейчас.

Глава 15

Шагаем мы молча, и если бы не веревка, которая осталась у Яноша, то мне бы чудилось: осталась одна. Экономим защиту респираторов, собственное внутреннее тепло. Человеческое тело поддерживает стабильную температуру. Пока есть возможность, будем согреваться изнутри, одежда поможет. Главное, не дышать прозрачным воздухом, таким холодным, что слизь в склерах тоже готова стать сосульками. Глаза режет, стараюсь идти по памяти. Посоветовала Аленке и Яношу: держитесь за веревку. В моей голове мигает карта: здесь не должно быть ничего опасного. Ровная дорога между двумя стенами льда — уже не сталагмиты, а именно стены. Еще и поэтому лучше не смотреть, а то померещится, что синие громады вот-вот сомкнутся, раздробят кости, превратят в месиво из очень горячей крови и мяса, но уже спустя пять секунд лепешка застынет, присоединившись к тысячелетнему льду Плакальщиц.

Я пытаюсь ни о чем не думать, отключить мозги, оставить только ноги. Мы идем совершенно правильно: холодает, несмотря на ползущее к зениту солнце. Порой с ужасом вспоминаю, что в центре Ледника, в Чертогах Инд, температура чуть не полторы сотни по холодовому меридиану. Наверняка, у Ивана Лю были специальные штуки, чтобы выдержать. Наверняка, он их прихватил, и это заставило его с Джулуном остаться в компании стаи хладоволков.

Я стараюсь не думать в прошедшем времени. Иван мне не слишком нравился, несмотря на свою деланую вежливость «юная Сюин» и прочее. Наверное, от Яноша заразилась, который терпеть не мог… не может этого практика и члена Коллектива до мозга костей. Все равно — он не заслужил пастей хладоволков. Никто не заслужил.

Как и Люси — раздуться от паучьего яда.

Как и Джулун…

Я сглатываю сухим горлом. Пить хочется постоянно, но нельзя: лед очень холодный, обожжет до внутренностей. Даже не в электролитах дело. Просто отнимет все твое внутреннее тепло. А еще нельзя мочиться, ну или делать это как можно реже.

Ноги помнят карту, а мозг, запертый в черепе, почти как мы втроем между двух громад, мечется: мы не вернемся. Даже если отыщем слезы Инд. Что дальше? Обратно весь этот путь, больше двух дней. Мы не выдержим.

Аленка идет за мной. Она держится очень спокойно, не жалуется и не хнычет. Представляю, насколько вымотана — без нормального отдыха, без завтрака, а холод отнимает энергию ужасно быстро. Она еще и маленькая. Но Аленка послушно шагает, хватается руками в перчатках за веревку, и только дыхание немного сбилось последний час или два. Или десять.

Времени тут нет вовсе.

Янош изредка стонет. Насколько поняла, он подвернул ногу в том «лазу», теперь припадает на правую. Не останавливается, зато тормозит нас, даже Аленка шла бы быстрее. Терпит, и все же стоны сквозь сжатые зубы раздаются все чаще. Каждый как будто отмеряет часы. Я проговариваю, не открывая рта: «Мы дойдем». Или: «Мы выживем». И вот еще: «Мы вернемся», а потом снова погружаюсь в ледяную темноту, которая только на семь восьмых молчаливая смерть, а на осьмушку — покой и заученная с детства карта.

«Ничего не бойся», — говорил отец.

«Инд любит смелых», — твердила мама.

«Мы очень храбрые. И упорные. А если уж древним женщинам крови Инуэ доводилось хаживать этим путем, то и мы сумеем, без обогревателей, грелок на батарейках из неприкосновенного запаса и прочего».

Плакальщицы возвращались после службы богине, и приносили ее благословения своим селам, поселкам, целым городам. Так старая кровь стала великой. Так Индар превратился в империю.

Шевелю колючими от жажды губами: «А потом пришли побежденные и сожрали старую кровь».

Может, оно и к лучшему, Инуэ истребляли или порабощали всех остальных, гордясь своей близостью богине, своими Плакальщицами. Закончилось так, как нужно. Только спустя сотни лет потомки рабов вернулись туда, куда ходили бывшие хозяева, но кто вообще сказал, что богиня поделится своими слезами?

«В нас есть кровь Инуэ».

Кроме Аленки.

Это неважно. Это вообще сказки и полный бред. В сушеном оленьем дерьме куда больше смысла, чем во всех россказнях. Слезы Инд — просто кристаллы… как там говорили? Мутагены? Да, точно. Они породили тварей, вроде пауков и хладоволков, а еще Джулуна.

Мы должны послужить Коллективу и самому Великому Вождю и собрать хотя бы несколько штук.

- Марта!

Кричит Янош. Я не успеваю ни остановиться, ни затормозить. Нарушила собственное главное правило: в десять минут между пробуждением и подъемом не засыпай снова, иначе не отскребешь себя от постели.

Меня поглощает «Солнышко».

Я срываюсь в почему-то не темную, а залитую восхитительно сияющим золотом расщелину — на «карте» ее не было, вот что могу сказать в свое оправдание.

А еще я увлекаю в пропасть нас всех.

Мы падаем.

Или нет.

Так во сне бывает — вроде ты срываешься в бездонную пропасть, но вместо того, чтобы рухнуть, зависаешь. Иногда еще летишь. Мне и впрямь померещилось на мгновение, вот махну руками, подрыгаю ногами и взлечу.

Не получилось.

Где-то вдалеке звал Янош. Он выкрикивал мое имя. Потом что-то тяжелое потянуло ниже. Мне удалось схватить веревку, поймать Аленку.

- Янош держит нас.

Мы падаем или нет.

Сон продолжается. Держу Аленку, мы болтаемся на веревке, словно связка из пары сушеных яблок. Сон-реальность чередуются.

Почему висим? Потому что Янош держит. Он же и зовет, тратя драгоценные силы и воздух.

Зря тратит. Вокруг даже не лед, а сияние Ледника; зеленое в очередной раз сменилось голубым, но быстро загустело до фиолетового. Я боюсь раскачиваться: увлеку вниз себя и Аленку. Нужно качаться: авось, цапну «когтями» на перчатках и башмаках гладкую расщелину, а потом заберусь наверх.

- Я вас вытащу, — выкашливает Янош.

Должно быть, его легкие уже сами превратились в два мороженых куска мяса. Респираторы не спасут. Нельзя говорить, а орать тем более. Предупреждала же.

Мы болтаемся внутри света.

Это не страшно.

Веревка рвется.

Я замечаю это краем глаза, хотя стараюсь по-прежнему не смотреть. Паника поднимается до горла, сжимает внутренности и пониже живота. Вцепляюсь в Аленку.

«Не смотри, только не смотри».

Мы все равно мертвы.

- Янош нас вытащит, — повторяю его ложь для Аленки. Это невозможно. Он тощий парень, но будь хоть Джулуном, обледенелая веревка не выдержит, она уже сейчас напоминает крошащуюся сосульку. Маленькие белые крупицы падают на голову Аленки, та прижалась ко мне. Кристаллы льда на ее капюшоне бликуют сиянием. Весь мир сияние.

Смерть красивой не бывает, но могло быть хуже.

Янош не знает про веревку. Он дергает нас —безуспешно. Ищет что-нибудь, куда можно привязать. Увы, сталагмиты остались там, где была паучья пещера, а здесь расщелины и стены, стены и расщелины — все гладкое, предательское, не зацепишься. Аленка всхлипывает — на мгновение мне кажется, что она произнесла слово или два, но это всего лишь хлюпанье носом. Плакать на Леднике нельзя, сопли распорют тебе нос, кровь тоже станет холодом.

- Янош нас вытащит, вот сейчас.

Новости у меня плохие, но ими не собираюсь делиться: веревочных кристалликов все больше. Ромашково-желтый, а потом густая весенняя листва. Я почти ощущаю клейкий и горьковатый запах свежих листьев в лесу.

«Это я виновата».

Проводница, сожри меня хладоволк! Впрочем, наверное найдет труп и сожрет. Но я ведь знала про расщелины. Я помнила каждую. Трещину. Ненадежный пласт льда. Дырку.

Почему пропустила эту?

«Потому что…»

Не додумываю. Янош дергает снова —только хуже становится, веревка теряет сразу тысячу снежинок. Должно быть, осталась пара волокон. Я пытаюсь смотреть куда-нибудь еще — на Аленку, например, или вообще никуда, закрыть глаза и просто смириться. Не получается

Я не хочу умирать.

Ну и что. Люси тоже не хотела. Иван? Джулун? Ладно, насчет последнего не уверена, его слишком изуродовали, чтобы остался человеком.

- Марта, давай руку. Проклятье. Руку.

Я качаю головой. Янош далеко — он красивый, внезапно осознаю с какой-то щемящей болью. Жаль, что больше не увижу. А может, вернусь из мертвых, и мы встретимся в иной жизни.

Он не выберется отсюда. Мы навеки в Леднике.

Он не заслужил такого.

- Янош…

Если бы я могла передать ему карту из головы. Он бы… ничего не сделал. В одиночку нуль шансов.

Я принимаю решение.

- Вот так, — повторяет Янош уже пятый или шестой раз. Совсем немного.

Он отворачивается. Высота по-прежнему пугает. Дергает веревку — крошка теперь синяя, как чистое небо.

- Чуть-чуть. Вытащу… сказал же.

Аленка поднимает взгляд и тут же сжимается, держась за меня. Как котенок за дерево, куда забрался. Слишком высоко.

- Немного. Еще немного. Пожалуйста, Марта, подтянись.

Это сработало бы. Действительно сработало —тысячу или две льдинки-крошки назад. Я подсчитываю: волокон десять осталось. Секунда или две. Янош будет свободным… примерно на несколько часов, пока не замерзнет здесь, и никакой разницы между нами и ним.

Я выдыхаю и подтягиваюсь.

Хватаю его за руку — очень крепко, чтобы не вырвался. Когти на перчатках вспарывают рукав.

Дергаю на себя. Веревка лопается. Последние сотни кристалликов поднимаются в воздух, словно облако. Янош непонимающе моргает.

«Прости», — произношу мысленно.

Сияние снова золотое, и оно послушно принимает нас.

Внутри света тепло. Это логично: горячее солнце. Прогревает сквозь неудобную одежду. Дышать легче. Пахнет той особой свежестью последнего зимнего снега, который уже липкий и превращается в весну.

Свет видят перед смертью, но я совершенно точно жива. У меня из носа ползет струйка крови — щекотно, красная полоска маячит на щеке, раздражает. Болит голова. Звенит где-то в позвоночнике и костях.

Вокруг много, много света. Больше ничего.

«Десять минут», — думаю я.

Стандартный срок. Просыпаться привыкла затемно. День — изнанка ночи. Возможно, когда упадет последняя ледяная крошка-секунда, я умру. Хотя нет. Веревка оборвалась, точно помню.

Вот теперь свет.

Коллектив учит нас: нет никакого посмертия. Сердце останавливается, погибает мозг. Сначала тебя наполняют чрезмерно размножившиеся бактерии из собственных кишок, отчего живот вздувается, и в этой последней беременности равны мужчины и женщины. Единственное дитя —зловонные газы. Гниющая плоть пахнет, словно забродивший суп, такой иногда давали в столовой. Может, с кислинкой пауков. Мертвечина, не суп. А потом мясо расползается, зеленое и горькое, в нем расползаются черви, проедая до костей. Скелет — желтая смешная кукла, — лежит еще долго, но и он рассыпается.

Старые законы заставляли сжигать мертвецов, чтобы превращать в летучий пепел, чтобы пепел поднимался к высотам Ледника Плакальщиц. Коллектив сохранил традицию, но вычеркнул весь мистицизм. Говорят, на побережье мертвецов еще хоронили — закапывали в землю, завернув в специальные мешки, но тундра слишком мерзлая. Даже в Лан-Ши тяжеловато выкапывать ямы для кого-то, кроме каменных упокоений Великих Вождей.

И вот я здесь, внутри света, и я мертва; но меня не раздувает газами, не пожирают личинки, даже птицы ни клюют лица.

Я внутри света.

Мне тепло и хорошо. Готова остаться навечно, если так.

Только я знаю: вечность длится не больше десяти минут.

Я должна подготовиться, не засыпать, не растворяться внутри света. Я должна…

- Янош.

Его я замечаю первым. Он лежит в глубоком снегу, окруженный белой пеленок, словно очень мягким одеялом. Возле головы маленькая дорожка крови.

Он мертв?

Я подскакиваю. Снег отпускает меня. Он источник света, и как будто не торопится расставаться. Поднимаю голову — вверху бесконечная синева, сияние Ледника Плакальщиц сжалось до единственного небесно-лазурного оттенка. Это похоже на колодец, мы на дне, нам не выбраться.

- Аленка?

Оглядываюсь по сторонам. Ее не видно. Она ведь не могла… ах да, веревка. Трогаю обрывок — он заканчивается на талии. Надо найти Аленку. Сначала разбудить Яноша, все сразу.

Карабкаюсь по снегу. Проваливаюсь, он глубокий и норовит затянуть меня. Это соблазнительно: нырни и замри, маленькая уютная пещера, которая сдерживает холод ровно до того момента, как ты отдашь последнюю каплю своего тепла. По-своему честно — здесь никаких червей, даже для бактерий, наверное, холодновато. Очень чистое место. Прознай про него Великие Вожди, непременно захотели бы упокоиться тут.

Мысль кощунственная, похоже. Потом поделюсь с Яношем. Когда выберемся отсю… ах, да.

Снег всасывает меня, я плыву и проваливаюсь. Отфыркиваюсь. Он не такой холодный, как лед. Попадает на язык, чихаю. Добираюсь до Яноша на четвереньках, словно собака. Снимаю перчатки. Это не очень правильно, но сквозь плотную ткань ничего не почувствуешь.

Мне нужны его губы. Ну же, тепло. Дыхание. Ссадины на лице неглубокие, припорошены и прихвачены морозом.

- Просыпайся, давай. Нам еще искать Аленку. Она где-то здесь, мы на дне колодца, или…

Я помню это место.

Оно страшно важное, не помню чем именно.

- Просыпайся,

Голую кожу грызет холод. Трясу Яноша за плечи, глаза у него полуприкрыты — то ли умер, то ли без сознания. Надеюсь, купается в мягком теплом свете, очень рада, только давай, очнись, десять минут истекли. Пора в душ, а потом слушать Великого Вождя.

Он не дышит?

Я вспоминаю старый трюк, наклоняюсьи вталкиваю собственное дыхание в его неподвижные губы.

Это не срабатывает ни в первый, ни во второй раз. Внутри замирает и колотится паника. Кто-то маленький орет: пожалуйста. Только не так, не это. Пусть он очнется. Нам искать Аленку. Я боюсь. Я уже потеряла Нико. Он мой брат, наших родителей убили люди из Сферы Безопасности. Его забрали — не знаю куда, никогда, наверное, не узнаю. Аленка была моим вторым Нико, ипожалуйста, Янош, помоги…

Вдох-выдох.

Ресницы дергаются. Янош проглатывает мой воздух, а потом слегка отстраняется:

- Можем продолжить.

Он морщится.

- Только в более приятных… обстоятельствах, ладно?

Я легонько его шлепаю пальцами по щеке. Не за дурацкую шутку. За то, что испугал меня до целой толпы визжащих крошечных март в кишках, совсем как те бактерии или личинки, даже умирать не пришлось.

- Аленка, — произношу быстро. Показываю обрывок веревки, вверх. — Ты цел? Колодец…

Янош садится.

Морщится, трет голову.

- Да, пожалуй. Высоко, но снег смягчил падение.

- Аленка, — повторяю. У него получается складно говорить даже после всего, а у меня нет. Никогда не умела хорошо разговаривать. Я вообще не самая умная, чего уж там, это ведь Нико собирались отдать в хорошую школу, а не меня.

Янош хмурится.

- Наверняка, тоже где-то здесь. Сейчас найдем.

Я помогаю ему встать. Опираясь на плечо, он морщится:

- Нога болит, — поясняет коротко. — Еще до…

- Знаю. Прости.

Нужно что-нибудь еще добавить.

- Мы отсюда выберемся.

Звучит похоже на дешевку из дешевой лжи, прямо как обещания наград за хорошее поведения от Лян Ксилань. Сойдет.

Надеваю перчатки, напоследок глажу там, где только что шлепнула — кожа с легкими следами щетины, холодная и неожиданно приятная. Не успеваю прислушаться к ощущению. Нужно искать Аленку.

Предчувствие у меня паршивое, честно говоря. Не знаю, как высказать его Яношу — это место даже не вспоминается, словно на карте его спрятали, обозначили крестиком, как спрятанный клад, только не пояснили, какой именно сундук с золотом закопан.

Янош громок выкрикивает имя Аленки. Я качаю головой:

- Она не говорит, ты же знаешь.

- Да, но может выйти.

- И орать здесь не стоит.

- Почему? — Янош хромает, а на этом вопросе останавливается. Сквозь снег ползти невероятно тяжело. Мы сделали всего шагов двадцать, по ощущениям — двадцать тысяч. — Сход лавины? Лед наверху выглядел достаточно прочным, а снега там почти нет.

- Воздуха тоже, — коротко отвечаю я.

Здесь теплее, потому что колодец, но недостаточно, чтобы орать на каждом шагу. До весны далеко, как сказала бы мама.

И все же.

Что это за место.

- Смотри, — Янош показывает вперед, но я уже заметила: следы. Маленькие и упорные, словно кто-то пробирался, падал, вновь пробирался. Снег тут лежит нетронутым тысячи лет, так что сомневаться не приходится. Скоро мы найдем Аленку.

Если все будет хорошо, а я в этом не уверена; и это как-то связано с пометкой на мысленной карте. Трещины на ней не было.

Зато имелось нечто другое.

Нужно вспомнить: что именно.

У меня болит голова — голод, обезвоживание, падение, мороз, — все вместе. Никак не выходит сосредоточиться. Позволяю Яношу с его ногой повиснуть, брести аккуратно шаг за шагом. Аленка никуда не денется. Правда, она может замерзнуть насмерть. Как и мы.

- Прости, — говорю вдруг.

«Я утащила тебя в бездну, потому что…»

- Потом.

Янош морщится. Соглашаюсь. Малодушно, но мы сможем обсудить несостоявшуюся смерть в другой раз. Жизнь — чертовски длинная и полная суеты штука; зато следы становятся все четче.

Мы близко. Соображаю с трудом, но тут понятнее некуда. Мы совсем рядом, вот еще пара шагов.

- Аленка.

Я называю ее имя и смотрю вперед. Очень тяжело думать, ледяная яма примораживает мозги и превращает их в хрустящие сосульки. Каждая мысль — словно наступаешь на лед ногой.

Аленка чуть впереди. Она просто стоит, ничего не делает, голова поднята. Наверное, высматривает, как отсюда выбраться. Ха-ха, никак. Отвесная стена, если только ты не превратилась в паука или хладоволка — ни единого шанса. Думаешь, почему здесь расплодились эти членистоногие твари с сотней суставов на одну многолапую тушу?

Потом понимаю: она не одна. Рядом с ней… призрак?

Я не верю в призраков. Даже Нико презрительно фыркал, когда слышал мамины рассказы о них. Мол, вот это уж точно выдумки. Это отец нам говорил, никаких признаков не существует. Однажды спросила: а как же душа, мы правда умираем навсегда? Отец задумался — в отличие от «Солнышка» и учебников он не давал универсального ответа, ничего про личинок и раздутое тело. Пожал плечами: может, и есть чего-то, только оно уходит, не возвращается, а привидений точно не бывает.

Потом, в интернате, я даже об этом жалела. Вот бы встретиться с призраками мамы и папы. Стылые души выглянут из межмирья Инд, чтобы наказать всех плохих людей.

Это ведь и был тот самый, старый путь старой расы. Плакальщицы Инд добирались до самого последнего рубежа, до ступеньки, ниже которой — или выше, тут уж как посмотреть, — ничего нет. А потом возвращались.

Но не все.

Некоторые оставались.

Я сглатываю, потому что в призраков по-прежнему не верю, в забытых Плакальщиц, что навечно остались с Инд, тоже. Вот только Аленка стоит рядом с женщиной — прозрачной женщиной из инея, ветра и мерзлой воды; держит за руку. Сквозь фигуру проникает сияние. Она очень похожа на ту статуэтку, которую я отдала Яношу.

Кажется, он думает о том же самом.

- Марта, это же…

- Плакальщица Инд.

Ничего другого просто не приходит в голову.

Аленка разглядывает лицо призрака. Мне удается сделать еще пару шагов — фигура рассеивается, а потом сгущается до плотной, почти непрозрачной синевы толстого слоя льда. Черты лица у нее типичные для старой расы Инуэ, даже волосы сложены в двуслойную прическу с костяными заколками-цзи. Дурацкая мысль: как они добирались сюда, не растеряв все свои шпильки. Одежда многослойная: внизу тонкий шелк, поверх — меха. Обычно Плакальщиц изображают в коленопреклоненных позах, потому что они молились Инд и рыдали вместе с ней, но эта выпрямилась, она высокая, даже Янош по сравнению с ней крохотный. Думаю, в ней полтора человеческих роста.

- Просто… ледяная статуя, да?

Янош напоминает о себе дрожащим голосом. Мне очень хочется кивнуть и буркнуть: ага. Ты ведь не решил, будто настоящие Плакальщицы Инд из мира мертвых явились за нами, чтобы забрать к скорбящей богине?

Аленка держит ее за гигантскую тонкопалую руку. На мой голос не оборачивается.

А потом они начинают уходить вместе.

- Это невоз…

Знаю.

Янош прав. Невозможно. Призраков не существует, ледяных женщин в одеяниях поземки-шелка, пороши-мехов — тем более. Есть еще одна деталь: мы в яме, отсюда не выбраться. Да, я виновата, что забылась и пропустила трещину (клянусь, ее там не было, не было на фото, я бы заметила, запомнила). Я виновата, потому что утянула Аленку и Яноша вниз. Лучше бы они меня отпустили. Лучше бы я упала на твердый лед, на острые цзи-заколки.

Знаю.

- Они уходят, — говорю то, что вижу. Янош моргает. У него глупое лицо, совершенно пустое. Почему-то думаю про тьму Джулуна, хотя та напротив, смотрелась переполненной, готовой изрыгнуть то ли пламя, то ли кусок раскаленного металла, что бурлит в чреве звезд, то ли сгусток пережеванной пищи, как птица, отрыгивающая погадку.

Сейчас Янош похож на Джулуна.

- Это невозможно.

- Знаю, — остается только повторить, потому что гигантская Плакальщица медленно удаляется, Аленка послушно идет за ней прямо в отвесную стену.

Ноги проваливаются. Бежать тяжело. Янош отстает, волочит раненую. Он пытается схватить меня когтями перчаток, и я только раздраженно отталкиваю его руку. Зову Аленку.

Расстояние сокращается. Мы ковыляем сонными мухами, но и призрачная Плакальщица никуда не торопится. Они приближаются к толще льда. Снова много света, в основном розового и сине-фиолетового. Должно быть, наверху уже тянет солнце к вечерней заре.

Еще немного, и я схвачу Аленку. Призрак или нет, тварь ее не получит.

Кричу и зову.

Тяну руку.

Аленка не оглядывается. У нее упал капюшон, волосы растрепались. На снег падает перчатка. Она не проваливается, настил плотный. Лежит, словно черная клякса в форме руки, словно чья-то отрубленная ладонь.

Я хватаю Аленку за плечо и тяну на себя.Ледяная женщина воздвигается надо мной и легко улыбается.

Они вдвоем ныряют в ледяной массив, словно в ручей, где резвятся лососи. Лиловое вспыхивает красным. Я бросаюсь следом; по тверди с мерзким звуком скрежещут когти перчаток.

Свет сжимается до узкой точки, и остается лишь тьма Джулуна.

Глава 16

Снова лежу неподвижно.

Говорить нельзя, предупреждала Яноша, но теперь неважно.

Повторяю:

- Я виновата.

- Плохой проводник.

- Забыла карту.

- Рухнули вниз.

- Аленка.

Или что-то еще. Янош сидит рядом на корточках. Снег здесь тверже, более плотный, в него не проваливаешься. Идти проще, но я никуда не собираюсь. Все кончено, осталось только замереть. Холод —не худшая смерть.

Замечаю, что Янош снял перчатку и гладит по щеке. Ужасно неправильно, скоро температура упадет до сотни по холодовому меридиану, он отморозит себе пальцы до гангрены и ампутации. Ах да. Никаких гангрен. Мы здесь навсегда.

- Ты звала Нико, — произносит Янош.

Не поворачиваю к нему головы, но моргаю. Правда? Наверное, Аленка и брат смешались в единое целое. Нико потеряла много лет назад. Аленку — сейчас. Я во всем виновата.

- Нет, — говорит Янош. — Чем бы это ни было, я ее тоже видел.

У него странный, едва не вдохновленный голос. Таким он разговаривал, когда мы забирались на голубиный чердак, когда рассказывал о благословенном Индаре будущего, где не будет ни доносов, ни расстрелов, ни вездесущего наблюдения Сферы Безопасности. Победа Науки. Переосмысление Коллектива. Никаких Вождей.

Ты умрешь легко, Янош Тан. Тебе придумали бы страшную участь, узнай все, что ты наболтал.

- Плакальщица Инд, — проговаривает Янош. Краем глаза замечаю фигурку. Серьезно, он притащил сюда эту штуку? Сумасшедший парень. Даже сажусь и встряхиваюсь. «Зачем?» — молчу довольно выразительно, чтобы он начал объяснять, смущение заметно сквозь респиратор:

- Подумал, что пригодится. Сам не знаю, почему.

Да, действительно. Объяснение ничем нехуже любого другого.

- Призраков не существует.

- А слезы Инд — да, — Янош отвечает довольно резко. «Ты глупая девчонка, всего и близко не знаешь, даже если твои родители исследовали этот феномен». Конечно, он слишком вежлив, чтобы ляпнуть такое. — Мы понятия не имеем, что они такое. Товарищ Мяо и остальные создали Джулуна, многоты видела людей с черной дырой вместо лица?

Вынуждена признать: он прав.

У меня выбились волосы из-под капюшона. Пытаюсь убрать, роняю перчатку Аленки. Тут же хватаю. Царапаю лицо, холод почти отрезал чувствительность. У нас уже обморожения такие, что наверняка умрем, если и вытащат прямо сейчас.

- Ты думаешь, Плакальщицы…

- Порождения слез Инд. Они чертовски меняют биоструктуру. Почему бы не превратить человека в живую ледяную статую? Это не сложнее, чем сгусток темной материи.

Не поспоришь.

- Это не вернет Аленку.

- Ошибаешься. Мы еще можем попытаться ее найти. Если отыщем эти проклятые слезы.

Серьезно, он еще помнит о нашем задании? Все погибли. Мы тоже.

Но сердце у меня бьется быстрее, откуда-то изнутри добирается до шеи и затылка выплеск тепла. Раз призрак нашла Аленку, то и слезы Инд неподалеку. Большое месторождение.

«Думай, Марта».

Представляю карту. К сожалению, точных мест никто не знал — карта вычертила весь Ледник Плакальщиц до последней впадины, но все равно остались неопознанные уголки. В одном мы и очутились.

Призраков не существует, а вот слезы и Джулун — биотрасформант или как там его, — да. Вот, что случалось с Плакальщицами. С теми, кто оставался рыдать вместе с богиней.

- Мы станем Плакальщиками, — говорю Яношу.

У него губы совсем синие, как у мертвеца. Когда улыбается, лопаются бескровно.

- Мужчин вроде не допускали.

- Я надеюсь, богиня тебя простит.

«И они уже получили Аленку. Таких юных Плакальщиц прежде не приходило. Это были взрослые женщины, старше меня, не говоря уж о ней».

- Пойдем искать. Они близко.

Не хочу даже думать, «во что мы превратимся». Может, не во что. Замрем и застынем. Никаких червей со зловонными газами. Уже неплохо.

- Вот теперь я узнаю Марту Сюин, — и снова эта мерзлая улыбка. — Только тебе придется идти одной.

- Что…

Янош вздыхает и вытаскивает ногу. Он держит ее, словно кусок дерева, нечто неживое и чужеродное. Расстегивает ботинок и задирает плотную штанину.

- Прекрати, зачем ты, — начинаю, но осекаюсь.

Толстый носок разорван, под ним рана. Должно быть, еще во время спуска разрезало острым куском льда, а теперь ниже голени открытый перелом прорвал кожу. От кости и открытой раны поднимается пар. Кровь медленными каплями падает на снег и навсегда вмерзает в него.

Снова кричать у меня не получается.

Только думаю: он шел и немного жаловался. Просто хныкал, я еще злилась: подумаешь, потянул связки или подвернул ногу. Тоже мне, проблема.

Наверное, сначала перелом был закрытым, а потом мы упали, и кость сместилась. А потом бежали за Аленкой, острие прорвало мясо и кожу. Я тащила Яноша, он даже не отставал.

Почему не сказал раньше. Ах да. Потому что было «не до него», верно? Устав Коллектива: заботиться о всеобщем благе.

Сжимаю зубы. Заставляю себя дышать. От фантомной боли в чужой конечности застилает глаза.

- Прости меня, — это давно потеряло всякий смысл. Лучше бы промолчала.

Янош виновато пожимает плечами:

- Иди, Марта. Надеюсь, ты успеешь.

Мы спорим недолго. Глупое «я тебя не брошу» ничего не стоит, потому что помочь ничем не смогу.

Нет надежды. Ничего нет.

Я снимаю остатки веревки и кладу рядом с Яношем. Потом, спохватываясь, укутываю его снегом. Он не совсем понимает, моргает несколько раз, сбивчиво поясняю — снег хранит тепло, лучше спрятаться под белым «одеялом», чем остаться снаружи. Когда заканчиваю, выглядит словно могила прибрежных земель,если я правильно представляю себе холмики с закопанными внутри мертвецами.

«Прекрати», — одергиваю себя же. Янош еще жив. Возможно, ему можно помочь.

Веревка остается указателем. Она темнеет на белом. Повезло, что на Леднике редки вьюги, а в этой дыре, куда мы угодили, снег никто не трогал веками. Поэтому метка видна издалека.

Хуже всего, что я понятия не имею, куда идти.

Янош ничего не говорит, когда ухожу. Он пытается, вижу, что губы шевелятся. Должно быть, вычерпал все силы, выскреб до донышка, как жестяную тарелку с подгорелой кашей в «Солнышке». Всхлипываю. Заставляю себя отвернуться и идти — стоять на месте нельзя, каждая минута против него.

Мне нужно найти слезы Инд.

За пару часов. Это все время, что осталось у Яноша.

Расщелина внутри просторная. Я решаю идти вдоль ледяной стены, куда ушла призрак с Аленкой. Куда-то же тварь потащила мою почти-сестру.

Снова сияние и медленно переливающиеся цвета. Все больше синевы, фиолетового. Вечереет.

Я обязана успеть до ночи. В темноте температура упадет до сотни по холодовому меридиану. Янош замерзнет, и я тоже. Вообще-то то, что мы до сих пор живы, чудо —ничего не ели с вечера, почти не пили, не считая смоченного снегом рта. Если задуматься, Аленке повезло больше других: она станет Плакальщицей, нечеловеком, признаком, но слезы Инд для того и нужды, чтобы менять.

Повезло ли?

Наверное, стоило спросить Джулуна, каково ему.

Выкидываю из головы мысли, пытаюсь представить путь. Расщелина узкая и длинная, одно хорошо — с пути не собьешься. Мы, выходит, рухнули у одного края, а призрак забрала Аленку у противоположного. Это как ручей: перепрыгнуть сумеет даже жирная нелетучая куропатка, даже если брести вдоль, потеряешь не один день, а то и неделю.

Ледяной свод «берега» очень гладкий. Я невольно поглядываю на свое отражение: оно покрыто рябью, невнятное. Когда проходит очередной спазм сияния, «вторая Марта» тоже загорается изнутри. Красиво даже.

Фыркаю. Смотреть не на что. Дальше идти, вот что надо делать.

Я иду.

Думаю про Яноша: обнаружь слезы Инд прямо сейчас, успею ли к нему? Насколько они быстро помогают? Ипомогают ли вообще? Сын Лиоша Тана не должен вернуться нелюдем, трансформантом, вроде Джулуна — кому он такой нужен. Наверное, посадят в клетку и будут изучать, как лишайник, как исчезающего лосося, как оленя с двумя головами, причем, вторая находится не в нашем времени.

Яношу не нравился Джулун, а теперь сам станет таким же. Это если повезет.

Или не повезет?

Понятия не имею, как уж тут судить.

Про себя размышлять не получается. Ну умру, ну останусь тут — вот уж никому никакого дела. Пожалеют, может статься, карту-в-голове. Отыщут Нико в его интернате — если он там,если… ну да, если получилось выжить. Вернутся. Хотя Нико им поможет похуже. Он не настолько хорошо запоминал карту.

Да и помогла ли она мне? Пусть запускают свои аэростаты, пусть заново исследуют рельеф Ледника Плакальщиц. Странно, что до сих пор никто не решился — я имею в виду, в Республике Индар. Аэростаты-то изобрели недавно, но разве Коллектив жалел отдельных людей?

Ох, это Янош говорит. Янош, помолчи пожалуйся. Я иду. Я ищу. Для тебя, между прочим.

Сделай одолжение, перестань читать лекции.

Янош в моей голове обижается и умолкает. Дальше шагаю в тишине, слегка хрустит снег — проваливаюсь в него по колено или даже выше, но одежда пока спасает. Двигаться легче, чем неподвижно сидеть. Если бы не дурацкая нога…

Если бы не пауки и Люси.

Если бы не хладоволки, не Иван и Джулун.

Если бы не призрак и Аленка.

А виновата — я, карта оказалась бесполезной. Они отправляли экспедиции, они добывали слезы Инд и раньше, но слишком мало. Хотели найти крупное месторождение. Мои родители-то его обнаружили.

Вот, для чего карта.

Жалко, что сейчас от нее ровным счетом никакого проку. Слезы Инд в центре Ледника Плакальщиц, но мы отклонились от курса, а теперь, на дне провала, который столь же глубок, сколь и неприметен снаружи — в смысле, наверху, где его мог заметить аппарат, —надежда только на «авось».

Ну или на помощь самой богини.

- Семьдесят по семьдесят. Дочери вернутся. Сын выступит из тьмы. Тьма сделается светом. Слезы исцелят мир.

«Молчи», — командую себе, но продолжаю бормотать присказку из легенд; не стоит зря тратить дыхание и тепло собственного тела, но почему-то становится легче. Я ловлю себя на том, что разговариваю с Инд:

- Ты ведь принимала раньше женщин. Не причиняла им вреда, и после службы, они уходили с твоими дарами. Ты была хорошая. Ты помогала нам. Может, старой крови Инуэ. Я полукровка. И Янош тоже, но так скажу, сейчас чистой и не встретишь. Хм.. Лян Ксилань, может быть. Только она бы не пошла. Она смотрительница. Электроплетка ей больше нравится. Чем твои слезы и служение. Так что прости, Инд, холодная матерь. А может, тебе нет дела. Ты ведь забрала Аленку, а в ней вообще нет крови Инуэ. Ты хотела сделать нам больно? Ну то есть, еще больнее. Чтобы мы плакали. Как ты плакала. Твои дочери. Мой брат. Аленка как сестра. Янош… не знаю. Если он умрет, будет плохо.

Смаргиваю.

Я обезвожена, это совершенно точно. Откуда влага на веках? Она еще и застывает.

«Плакальщицы», — думаю я.

Вот, что они делали. Это так просто и так логично. Вот, что такое служение Инд — рыдать там, где уже нечем.

Я останавливаюсь возле собственного отражения — в вечерних сумерках оно лиловое, но где-то в глубине загорается серебристое гало, — и начинаю рыдать. Потом сползаю на колени, протягиваю руки. Когти на перчатках натыкаются было на непроницаемую ледяную толщу, только на мгновение. Я слышу в голове шепот и крики. Я слышу рыдания. Я слышу голос Инд.

Когти царапают лед — вновь думаю о могилах, о черных земляных провалах, в них страшно лежать, лучше гореть. Выбираясь, сбираешь ногти в мясо. Кровь и плоть будет почвой. И льдом.

Призраки окружают меня — одна Плакальщица знакома, оборачиваюсь, зову Аленку. Тут же рябит, исчезает, чтобы проявиться с другой стороны.

Мои собственные слезы падают на снег. Они маленькие и жалкие, даже снег не тает от крохотных капель.

Я стою на коленях перед отражением в ледяном своде, царапаю его. Призраки стонут в такт. Это похоже на голос бури.

А потом лед открывается, словно все это время была только тоненькая корочка поверх лужи. Он проваливается внутрь себя —невероятная многотонная махина осыплется на голову, похоронит здесь; ну и ладно, это не страшно, это быстро, я так и хотела себе и Яношу. Даже Аленке.

Корочка осыпается, а внутри мерцание серебра.

Это они.

«Кристаллические структуры, дестабилизирующие живую материю. Побочными либо основными эффектами в настоящей работе мы можем указать частичное изменение свойств времени и пространства поблизости от так называемых…»

- Слезы Инд.

Глава 17

Я протягиваю руку, холода больше нет. От кристаллов исходит мягкое пульсирующее сияние, на ощупь эти штуки как открытое живое мясо — я сравниваю с родовыми путями важенки; воды отошли, но все равно влажно. Если погрузить пальцы сильнее, можно нащупать маленькую голову олененка, иногда тот даже кусается.

Я прикасаюсь.

Родители называли их «кристаллами», если не хотели использовать старое понятие «слезы Инд». Конечно, нам с Нико не разрешили посмотреть или потрогать, это слишком опасно, кажется, у мамы с папой был всего один образец, из него-то и получились все те куски ягеля и лососи. Но я была уверена, что слезы Инд похожи на льдинки, на капли воды, на осколки кварца, только более прозрачные.

Я ошиблась.

Мясо, думаю я. Куски мяса. Теплые. Согревают сквозь перчатку. Упругие, но не слишком. Некстати думаю о паучьих коконах —вообще-то сходство немалое, но пауки —это плохо, лучше представлять важенок, оленят; если и прольется кровь на солому, ничего страшного — мать оправится после родов, выпьет воды, и накормит своим молоком дитя.

По форме они похожи на капли, тут без обмана. Полупрозрачные с чем-то мелким внутри, словно плавают зародыши крохотных личинок. Серебристое свечение переливается. Слезы Инд лежат в маленькой пещере. Нет, не лежат. Растут. Я пытаюсь взять одну «каплю», и она поддается с мягким хлюпаньем. Прямо во льду остается черный, как лицо Джулуна, стебель.

Ягоды.

Вот еще одно сравнение: похоже на теплые мясные ягоды, только несъедобные, червивые.

Я разглядываю слезы Инд очень долго, и все никак не могу сообразить — что они такое, слишком много сходства со всем сразу.

Первая «ягода» выпадает из перчатки в снег. Я коротко выдыхаю в респиратор, облако пара сразу же исчезает. Ищу в снегу —странно, оно же теплое, но вокруг ничего не тает. Найти удается не сразу.

Нести мне их особенно не в чем. Я колеблюсь несколько секунд, а потом аккуратно расстегиваю ворот куртки, отправляю слезу Инд за пазуху: для верности — прямо под двойной свитер, под нательную рубаху. Оно скользит по голой коже, как горячая улитка. Меня передергивает от отвращения, но идея хорошая, куда мне их еще — корзины или лукошка как-то не прихватила.

Я снимаю перчатки. Пальцы белые с синими ногтями. Обморожение уже началось. Странно, не ощущала боли. Мне отнимут руку? Нет, еще не настолько сильно. Просто надо медленно и аккуратно отогревать сначала в едва теплой, скорее прохладной воде, постепенно увеличивая температуру. Или положиться на слезы Инд.

Как будто у меня есть выбор.

Я срываю все серебряные «ягоды» до одной. Всего восемь штук. Не так уж много, но, догадываюсь, целое состояние. Достаточно, чтобы исследовать и создать ту самую армию, о которой говорил Иван Лю и товарищ Мяо. Они же собирались препарировать слезы Инд, вскрыть их, словно мертвую лягушку, посмотреть, что внутри. Теперь я и так могу сказать: тьма, холод, смерть. Нет: свет, тепло, зарождение жизни. Вот, почему сюда приходили только женщины. Мужчина выплескивает семя, и оно умирает, если окажется во тьме и холоде. Оно оживает, если попадает в тепло, а потом ребенок выбирается на свет.

- Прости меня, мать Инд, —бормочу я, стоя на коленях. За пазухой слезы пульсируют. Они словно присасываются ко мне. Не больно. Даже приятно.

Надеюсь, Янош ничего не имеет против такого лечения.

Впрочем, я ему не скажу.

«Тебя сделают немножко женщиной. В ритуальном смысле».

Даже в голове звучит глупо. Я осторожно поднимаюсь и оглядываюсь — нетронутый снег отличная штука, по крайней мере, искать обратную дорогу наугад не придется. Мой след врезался, словно свежий шрам. Осталось только вернуться и помочь Яношу, если еще будет кому помогать — и кому возвращаться, если уж на то пошло, потому что я понятия не имею, что с моим телом сотворят восемь присосавшихся слез Инд.

«Плакальщицы возвращались с дарами».

Ну что ж, самое время открыть запакованные подарки.

Обратно идти легко. Слезы действительно греют, а еще — я понимаю это шагов сто или двести спустя, —питают. Голод и жажда уходят. Мне намного лучше, только двигаться не хочется. Тянет лечь и свернуться в позе зародыша, закрыть глаза. Нельзя, напоминаю себе, там Янош. У него сломана нога. Ему холодно. Он умирает.

Он уже мертв, скорее всего.

Все время пыталась не додумать до конца эту мысль, но она правдива: Яношу оставалось всего ничего, когда уходила. Он молодец, держался до последнего, только теперь уже поздно. Потерян час или два. Холод убивает быстро. Мне не к кому возвращаться, зато можно остаться здесь, лечь в снег и позволить слезам Инд делать то, что они творили с другими —с почти-невидимым лососем, с ягелем, с Джулуном. Я буду Плакальщицей. Я буду вернувшейся дочерью Инд.

Как Аленка.

Теперь понимаю смысл: она тоже дочь Инд. Ее забрали домой. Она где-то там, в глубине льда. Так хорошо и правильно.

Не нужно никуда идти, даже слезы скорбящей богини не вернут мертвецов из «нигде».

«Аленка».

«Янош». Понимаю: стою на коленях перед толщей льда —он густо-синий, гладкий, прозрачный. Оборачиваюсь: от пещеры-«делянки» прошла едва ли шагов триста. Яноша отсюда не видно.

В глубине ледяной глыбы мелькают фигуры. Такое можно увидеть, если поставить одно зеркало напротив другого: в детстве мы с Нико баловались. Я его пугала двойниками, которые вылезут и вопьются ногтями в лицо. Нико не очень боялся, в конце концов, наши родители работали со всеми этими линзами и стеклами, и мы очень рано узнали, что такое оптика и оптические иллюзии.

Сейчас тоже что-то такое. Вот только зеркал-то у меня нет.

- Аленка?

Я вскакиваю и бегу вдоль глыбы. Маленькая фигурка мелькает неуловимой рыбкой — тоже серебристой, малек на дне ручья. Вроде неглубоко, а поди, поймай.

- Аленка!

Я зову ее, она мчится быстрее. От меня. Почему? Несправедливо. Я спасла ее в лесу, защищала, меня посадили в каменную дырку. Разве я не заботилась о ней? Разве не стала сестрой?

Она как будто замедляется.

Снова выкрикиваю имя. Срываю респиратор —мне он не нужен. Пар валит из ноздрей и рта. Мне жарко.

Мы бежим наперегонки. Она раздета до белья, нет, полностью голая. Пару раз подпрыгивает к кромке льда, тяну руки, чтобы выхватить и вытащить из непроницаемой стены. Аленка отшатывается. Показывает язык.

Это нечестно!

- Аленка!

Я догоняю ее. Она выдохлась. Все, теперь никуда не денется. Сейчас расшибу весь Ледник, неважно, сколько тысяч, миллионов лет он здесь простоял. Слишком близко.

Она останавливается, машет рукой и исчезает. Я ошарашенно моргаю.

А потом замечаю веревку-ориентир. Здесь я закопала в снег Яноша. Похоронила заживо, обещала вернуться, помочь. И чуть не позабыла обо всем.

Всхлипываю.

- Спасибо.

Иду к нему.

Может, все-таки еще успею.

На мерзкое мгновение чудится: его здесь нет. Он не мог никуда уйти, только не с той ногой. Потом распознаю ориентир-веревку. Голова словно отрублена и лежит на снегу.

По собственным следам ускоряю шаг. У Яноша широко открыты глаза, они пустые и стеклянные. Не трачу времени, не проверяю дыхание — какая разница, сейчас только слезы Инд, только они надежда. Возвращают ли мертвых с того света? Понятия не имею.

На холоде человек долго находится между жизнью и смертью. Если отогреть, если правильно все сделать, то остановившееся сердце запускается. Внутри тел много гнили, а мороз не дает ей расползаться. Главное, чтобы выжил мозг — этот кусок белка и жира гниет первым, разрушается безвозвратно, сердце-то будет еще биться, а человек не вернется, потому что без мозга мы все вроде ягеля в форме двуногой твари.

Запускаю ладонь за пазуху. Достаю влажноватую теплую «ягоду». Понятия не имею, что с ней дальше делать, родители не рассказывали в подробностях. Наверное, собирались потом. Не успели.

Я открываю рот Яноша — синие не только губы, но и язык, слизистые внутри, —и вкладываю «слезу», как будто заставляю его выпить яйцо «в мешочек», без скорлупы. С опозданием соображаю: может задохнуться. Морщась, заталкиваю палец, царапаю «слезу», она плотная, намного прочнее яйца. Немного сока все-таки вытекает на остывший язык.

Наверное, этого хватит. Я достаю эту штуку, пожимаю плечами. Прости, Янош. У меня не было выбора.

Ничего другого я не могла сделать.

Он никак не реагирует. Он по-прежнему мертв. Я опоздала, не могла успеть, задержалась, пока выбирала между Аленкой и Яношем; прости, но и теперь названная сестра важнее.

Неважно.

Я теряю всех. Брата. Маму с папой. Аленку. Яноша.

За пазухой пульсируют семь слез Инд. На открытой ладони держу восьмую — немного помятую, сока вытекло на глоток или два. Янош мог задохнуться. Не уверена, что он проглотил.

Здесь больше ничего нет, и помочь тоже нечем.

Я сижу и не двигаюсь — может, час, а может тысячу лет. Слеза Инд на ладони горячая. Соображаю: перчатки потеряла, но не умерла, не оледенела насмерть. Надо было поторопиться. Тогда спасла бы Яноша.

Все испортила.

Я не хочу жить, но холод не торопится убивать меня. Должно быть, слезы Инд поддерживают. Выбросить не поднимается рука. Восьмая, помятая, все еще лежит на ладони. Нужно ее убрать к остальным, ну или попытаться поискать Аленку — снова. Только лед меня не впустит.

Или… впустит?

Я моргаю. В слезе Инд еще много влаги.

Я кладу на собственный язык, почему-то ожидая мерзкого соленого вкуса или гнили, как сырое мясо, как яичный белок. Оно никакое — вроде воды. Прихватываю «мешочек» зубами. Рот наполняется влагой, гораздо больше, чем удалось выдавить для Яноша.

Проглатываю.

Если это убьет меня, тем лучше.

Если превратит в Джулуна или многоногую тварь, как хладоволков, пускай. Можно представить собственное перерождение —наверное, вокруг моей головы уже темная материя. Янош не изменился, но он-то умер, верно? С мертвецами даже слезы Инд не работают.

Что теперь со мной будет?

Совершенно неважно.

Мне все равно, я просто хочу найти Аленку; ее точно видела. Яноша не вернуть, а она жива… ну или не совсем.

Нужно снова подниматься. Действовать. Делать. Десять минут, думаю я. Между пробуждением и гонгом. Потом душ —смешно, он мне казался холодным. Кипяток по сравнению с льдом Плакальщиц. Быстро справить нужду и натянуть форму. Заправить постель. Ошибешься — тебя ждет электроплетка. Хорошо, никто не понял, что я засыпала украдкой под речь Великого Вождя.

Десять минут, ну пожалуйста.

Я немного отдохну. Потом пойду искать Аленку. Еще надо закрыть глаза Яношу, вроде бы именно так делают с мертвецами. С родителями не вышло, зато я помню бессмысленный темный взгляд Первоцвета. Не хочу, чтобы меня преследовал еще и Янош с простреленной головой, с какими-нибудь оленьими рогами в кошмарах, как это бывает во сне. Ах да. Кошмаров не будет.

Больше ничего не будет.

Аленка. Пожалуйста, подожди. Я уже. Я почти встала. Десять минут — мало. Чудовищно. Или долго, не знаю.

Мы снова на той поляне, где нужно пилить лес. Смотрительницы заберут нас обеих в темные ямы с тьмой и гниющими костями, по стенам, стуча сочленениями ног, приползут пауки. Люси Комарова станет их маткой-повелительницей. Раздутое лицо лопнет, из него польется голубоватый яд — цвета вен на тонкой коже; а потом раскроются хелицеры.

Мы будем держать друг друга за руку, Аленка. Я закричу, а ты нет, ты не говоришь и не кричишь. Интересно, почему ты молчала? Теперь не узнаю.

Если пауки уйдут, то явятся волки. Вместе с ними – Иван Лю, вооруженный двумя пистолетами. Он выстрелит в нас, каждая пуль выроет дырку. Джулун поместит в отверстия семена черного риса. Они упадут с его лица — тьма к тьме.

Вот, что с нами случится.

Только через десять минут до гонга. До душа, речи Великого Вождя. Яноша мы с собой тоже возьмем, правда? Не так уж важно, что он умер. Теперь это все не имеет никакого значения.

Сейчас, еще мгновение в тысячу лет, и я встану; пойду искать тебя в толще льда. Прости, что потеряла. Прости, что завела сюда. Прости.

Я иду. Потерпи.

Совсем чуть-чуть.

Я выпрямляюсь. Это легко — холода нет, мир полон золотистых лучей, даже темнота исчезла.

Делаю шаг в сторону.

Янош хватает меня за ногу. У него ломаются и отслаиваются ногти — фиолетово-черные пластины отходят, падая в снег. Я вздрагиваю, но не испугана; ожидала чего-то похожего. В конце концов, я принесла ему слезы Инд. Это средство, чтобы вернуть к жизни умирающих, оживить мертвецов.

Янош хрипло кричит, держа меня за лодыжку. Он чудовищно сильный, гораздо сильнее, чем был тот парень, которого знала прежде. У него мощь мертвеца, и когда я вглядываюсь в его лицо снова, представляю зазвездную темноту — Джулун, сын богини Инд, всегда возвращается. Его нельзя убить. Если один мешок плоти гниет, появляется другой.

Янош держит меня за ногу. Лицо безо всякой темноты: просто переполнено болью, словно его покусали все ядовитые морозные пауки в мире.

Зато он жив.

- Потерпи, — прошу его, и сажусь рядом. На мгновение думаю: дать ему еще одну слезу Инд? Нет, пожалуй, хватит. Это не конфеты из коробки.

Он держит меня, не отпускает.

Он жив.

- Просыпайся, — командую, потому что десять минут миновали, теперь самое время шагать под душ. Струи противной воды. Крики. Запах мочи и кала. Судорожно натягиваешь на себя одежду, стараясь не упасть, ткань ершится и комкается оттого, что тело влажное.

Потом будут другие десять минут, когда зазвучит речь Великого Вождя.

Ты ведь слышал речи Вождя, Янош? В Лан-Ши, наверняка, они на каждом шагу. Везде и всюду. Твой отец помнил их до последнего слова, потому что чем ближе ты к вершине любого ледника, тем меньше в тебе тебя, зато больше чужого дыхания — мерзлого, раскаленного, пропитанного табачным дымом, или…

Я усмехаюсь, подумав о табачном дыме. Это идея стоит того, чтобы испробовать. Янош по-прежнему на грани жизни и смерти, но у него, наверняка, в кармане есть хотя бы одна завалящая пачка сигарет. Я раскидываю снег — он искрится невысокими сугробами под молочным сумеречным небом, между одним пароксизмом сияния и другим наваливается бархатистая махровая темнота. Непотусторонняя тьма Джулуна с проглоченными звездами и черными дырами вроде кариозных дупл в зубах, а простая, обычная. Пора спать и все прочее.

Потом снова вспышка. Но сигареты я нашла, а еще спички. То и другое немного подмокло, совсем чуть-чуть, одежду нам дали хорошую, надежную. Осталось чиркнуть и закурить. И вставить в рот Яноша эту противно воняющую палку. Ненавижу сигареты, мерзкие они, хотя привыкла с Яношем.

Я вставляю сигарету в рот, пытаюсь чиркнуть спичкой. Ничего не выходит. Я делаю паузу, повторяю движение. Оно срабатывает — блеклое желтоватое пламя на конце узкой полоски из плохого дерева. Я подношу огонек к сигарете и сильно затягиваюсь — до гортанного кашля и тошноты. Голодный желудок и табак плохо совместимы. Понятия не имею, откуда я это знаю.

Все же затягиваюсь, заставляя трубочку с вонючей сушеной травой затлеть. Вставляю в рот Яноша.

- На. Только попробуй теперь не прийти в себя. Не знаю, как уж, только живи, ну пожалуйста. Знаешь, что я сделала? Дошла до пещеры со слезами Инд. Это никакие не кристаллы, скорее что-то вроде яиц неведомой твари, кусков мяса, переполненных солоноватым соком. Ты сделал глоток. Я высосала остальное. Что у меня теперь там выросло, щупальца? Вторая пара рук, десяток лишних глаз под одеждой? Не знаю. И тебе лучше не знать. Кури свою вонючую сигарету и пойдем, пойдем отсюда, постарайся уж закрыть свою мертвую ногу чем-нибудь из даров Инд.

Янош моргает. Затягивается и выдыхает, это очень мерное и очень спокойное действо. Я знаю, что Аленка тоже тут, наблюдает за нами. Она немного ревнует, потому что я ее сестра, последнее время была с нею. Если бы Аленка могла говорить, точно бы высказала что-то вроде —все мальчишки дураки. Тебе не нужен этот Янош. Он тоже полный болван.

Слушай, Аленка, я даже не спорю. Как есть, болван. И я тебя не кидаю ради симпатичного мальчишки. Просто… нельзя же взять и оставить тут человека? Ну, понимаешь?

Аленка понимает.

Она за моей спиной, главное не оглядываться, иначе исчезнет, как видение.

Янош докуривает сигарету и принимается медленно откидывать снег, в который я его закапывала. У него плохо двигаются руки. А я совершенно согрелась, не хочу ни есть, ни пить, даже в туалет мне не нужно, хотя еще час назад мочевой пузырь о себе напоминал, и я старалась терпеть, потому что мочиться на таком холоде — верная погибель.

Янош осторожно вытаскивает ноги. Здоровая выглядит обычно. На массивном ботинке надпись «Сделано в Лан-Ши». Потом, словно сомневаясь, он извлекает вторую, заранее сглатываю — что там вместо выломанной кости.

Свет, вот что.

Мясо стало прозрачным и стеклистым, как ткани самих слез Инд. Еще и сияет изнутри желтоватым. Янош качает головой. Он пытается что-то сказать, ничего не выходит, глубоко затягивается сигаретой. Надсадно кашляет и сплевывает на снег желтую слизь.

- Вот же дрянь паршивая.

Он смотрит на меня.

- Марта. Что ты сделала.

- Это слезы Инд, — говорю ему чистую правду.

Янош думает. Я протягиваю руку —давай, вставай и пойдем, нам надо все-таки найти Аленку.

- Оно меня…

- Вылечило. Ты предпочел бы тут умереть?

Янош снова долго думает. Хочется его немного пнуть.

- Нет. Нет, не хочу умирать. А что теперь?

- Аленка внутри льда. Попробуем ее достать.

Янош вскидывает на меня очень светлый и очень непонимающий взгляд. «Слишком долго объяснять», — морщусь я. Делаю вздох. Второй.

- Призраки… то есть, Плакальщицы и впрямь ее туда забрали. Ты был прав. Они что-то вроде мутантов, измененных слезами Инд…

«И мы теперь тоже».

- Она жива. Она показала мне дорогу обратно, к тебе. Ну, и по-моему все-таки ждет, чтобы ее забрали.

Янош начинает смеяться.

Он хохочет очень долго, сигарета успевает догореть. Ему приходится кинуть окурок рядом. Может, за тысячу лет этот опаленный кусок табачной палочки тоже станет каким-нибудь священным артефактом.

- Согласен, — говорит Янош. — Твоя… сестра молодец. Надеюсь, она не слишком далеко ушла.

«Далеко», — я понимаю его. От живых. От всего, что было. Не выдерживаю и спрашиваю:

- Ты что-то видел?

Янош задумывается:

- Да и нет. Это вроде снов, ну или кошмаров. Пляшущие женщины возле огромного костра — все они голые, только вместо огня морозные блики. Меня разрезали на куски и приготовили несколько стейков. На их месте я бы выбрал кого-нибудь более упитанного.

В ответ я только смеюсь. Видения —это правда, как лед и заточенные в нем призраки. Наверное, если мы когда-нибудь вернемся, то все покажется нам сном, но «все» — начиная от подъема на Ледник Плакальщиц. А здесь видение с женщинами, которые пляшут голыми на снегу при сотне градусов по холодовому меридиану — подумаешь, ерунда-то какая.

Вполне верю.

В конце концов, у Яноша свет вместо покалеченной ноги, и когда он выбирается, то скидывает респиратор, капюшон и даже шапку под ним. Волосы разметывает по плечам.

Я иду следом.

«Слезы Инд подействовали», — вот и все, что могу думать. Пока больше ничего и не требуется, а стена изо льда ждет нас; и Аленка тоже.

Глава 18

Мы не чувствуем холода. Я держу Яноша за руку, и мы идем спокойно, будто прогуливаемся во дворе рядом с НИИ. Осталось завернуть за угол, подняться на пригорок, а потом по пожарной лестнице наверх, вдоль потертой грязно-белой стены, самый короткий путь до чердака. Вспугнутые птицы — в основном, вороны, — прыснут в лицо, заколотят крыльями, но сейчас не время для птенцов, и они предпочтут убраться, потому что нет смысла защищать убежище, рискуя своей жизнью. На чердаке будет пахнуть гнилыми досками, кисловато — птичьим пометом, все вместе — глубокий землистый аромат. Янош обнимет меня, затянется сигаретой, предложит —я откажусь, все-таки жуткая гадость, —а потом станет рассказывать про Лан-Ши, про старую расу Инуэ, может, и про Плакальщиц — он ведь тоже их изучал, культурный феномен, вот как называл.

У меня легенды, карта и понимание того, как использовать слезы Инд — ну, насколько кто-то в принципе способен познать непостижимое, но мои родители продвинулись далеко, и пытались передать нам с братом, — зато про культуру я толком ничего не знаю. Поэтому слушаю с открытым ртом. Поэтому мне хорошо с Яношем: он будто другая сторона мамы и папы, даже Нико. Будто я вернулась туда, где была тундра в цветах и Первоцвет.

И сейчас мы идем по снегу, температура упала до полутора сотен по холодовому меридиану. Мы выкинули респираторы и шапки. Нам даже немного жарко. А еще тянет смеяться.

- Аленка здесь, — я глупо хихикаю, когда приближаемся к вечной стене изо льда. Кладу на гладь голые пальцы: розовое на темно-синем в черноту. Янош повторяет жест. Под нашими прикосновениями древняя мерзлота шипит, валит белый пар. Это еще смешнее, чем брошенные шапки. Я начинаю хохотать. Янош тоже.

- Вот оно как, — он перебивает себя же и останавливается. В полумраке его лицо очень бледное и полупрозрачное, словно вырезано из кости. Как та фигурка. Вместо искалеченной ноги немного желтоватого текучего сияния. Ужасно красиво.

«Ты красивый», — бормочу я. Довольно тихо. Янош слышит и хмыкает.

- Я имею в виду, воздействие слез Инд.

Пожимаю плечами.

Ну да, мутации. Это он еще не знает, что семь штук я потеряла… то есть, они потерялись внутри меня.

- Аленка, — зову свою названную сестру. Она никуда не делась. Теперь, когда мы веселимся и согрелись, не сомневаюсь: ей тоже неплохо. Танцы, прогулки с призраками. Смеяться, вероятно, неправильно. Все-таки это Ледник Плакальщиц, сюда приходили смертные женщины, чтобы скорбеть вместе с богиней о ее дочерях, а хохот совершенно лишний.

- Аленка?

Она выходит к нам сквозь толщу льда.

Она прозрачная и почти невидимая. В прошлый раз выглядела иначе — была собой, из плоти и крови. Теперь — просто полупрозрачная фигура.

Аленка качает головой и машет. Жест очень понятный: уходите.

- Ну уж нет, — возмущаюсь. — Мы за тобой. Давай, выбирайся из своей глыбы.

Кладу обе руки. Лед шипит. Аленка отскакивает.

Янош сначала повторяет за мной, и от его ладоней пар валит еще сильнее — как будто кипяток выплеснули, а то и сразу раскаленную добела железку. Аленка кривит рот, силясь заговорить.

- Она хочет, чтобы мы ушли.

Янош произносит медленно и нараспев. У меня в горле сжимается комок. Это вовсе не желание разрыдаться, а совершенно наоборот — злость.

- Ну уж нет. Выбирайся оттуда.

Проталкиваю руки глубже. Рядом с Аленкой появляется другая фигура, повыше, на ней многослойные одеяния из шелка, шкур, плотных тканей. Та самая призрак, древняя Плакальщица. На шее бусы из кристаллов или выбеленных костей. Она скалит зубы: даже сквозь лед заметно, что они неровные желтоватые. Наверняка, изо рта у нее плохо пахнет.

Она говорит Аленке нечто, заглушаемое льдом. Если это повеление послать нас подальше и уйти, я заранее против.

Бью кулаком. Нас разделяет полметра мерзлой воды, не меньше, но пальцы проходят без малейших усилий — будто в ручей погрузила руку.

- Янош, погляди.

Он кивает. Потом прикладывает обе собственные ладони, проталкивает внутрь — вода впускает. Убирает. Никаких следов.

Лед — это вода, и слезы — вода. Вот еще одна часть легенды: весь Ледник Плакальщиц — это выплаканные за миллионы лет слезы Инд. А те штуки, которые я нашла? Может, вовсе привиделись. Может, с самого начала надо было просто войти сюда.

Аленка машет: уходите. Призрак наблюдает, склонив голову набок. Она похожа на старую ворону. Одну из тех, что никак не улетит с чердака, даже пинком не прогоришь, даже камни бросать бесполезно.

- Это ритуал, Марта, — чуть хрипловато произносит Янош. — Понимаешь? Все эти женщины приходили, собирали те ягоды…

- Слезы Инд.

- Не совсем. Может, просто ягоды. Пока не закончишь с ними. Поэтому надо пойти туда.

Аленка этого не хочет. Она даже ногой топает. Губы складываются и шевелятся. Она пытается заговорить. Лед прозрачный сейчас, словно зеркало, только вместо собственного лица вижу чужое, и моя названная сестра силится заговорить, закричать, ей не нужно даже этого делать, и без того понимаю, что она хочет сказать.

«Уходите». «Если вам дорога жизнь, пожалуйста, уходите».

Может, Аленка выразилась бы иначе.

- Мы должны завершить ритуал, —повторяет Янош.

- Погоди.

Кому верить? Он изучал Плакальщиц. Культурный феномен. Мама с папой представляли сами и вкладывали мне в голову все это как биоаномалии, научный факт. Мама не верила в легенды, на самом-то деле. Просто рассказывала, потому что ребенку проще понять сказку, чем формулу с иксами, игреками, митохондриальной нестабильностью и нарушением энергобаланса на уровне выработки АТФ. Честно, я так и не поняла, как это все расшифровывается. Просто видела записи пару раз, слишком скучные и запутанные. Легенды лучше.

А еще ягель и лососи. Аленка не хочет, чтобы мы превратились в невидимых лососей? В светящийся ягель? В Джулуна?

Слишком поздно.

- Мы съели ягоды, — говорю даже слишком громко. — То есть, одну съели, а другие вросли в меня. Целых семь штук, не считая восьмой.

Аленка моргает и закрывает глаза.

Старая Плакальщица опять показывает зубы, становясь похожей уже не на птицу, а на огромную белку.

- И Янош тоже, — на всякий случай, добавляю. — Он пил сок ягоды. У него была сломана нога, а теперь там свет. Так что мы уже измененные.

- Верно, — Янош пританцовывает, показывая: с лодыжкой все отлично. Ледяное сияние вместо кости и мяса отлично справляется. Кому вообще нужна живая плоть.

Аленка качает головой, но отступает, а потом вытягивает маленькие руки в нашу сторону. Пальцы у нее тоже слегка блестят, отражая зарево Ледника. В толще воды-льда соприкасаемся — мы с Яношем обеими, Аленка выбрала для меня левую, для него — правую.

Мы переступаем невидимый порог и оказываемся в сердце Ледника Плакальщиц.

Изо рта больше не выходит пар.

Вот, что я замечаю за «порогом».

Потом оглядываюсь по сторонам. Какова толща льда изнутри? Как море, наверное, только моря никогда не видела —лишь реку Хотаро, где водятся лососи, ее многочисленные ветви-ручьи. Все они довольно мелкие, в самом глубоком месте нам с Нико было чуть повыше груди, да и то в заводях, а так — едва до пояса. Но мы ныряли с открытыми глазами, и если не жмуриться, то можно разглядеть скорость прозрачного течения, водоросли, уцепившиеся за дно, иногда даже снующих рыб. Когда шел лосось, Хотаро вся переполнялась крупными тушками, налитыми икрой. Они нерестились почти у самого Ледника Плакальщиц — мама всегда говорила, что это Инд, прародительница всего живого, зовет своих детей из моря, чтобы они продолжили род и умерли. После нереста лососи разлагались заживо. Они словно бы пытались плыть обратно по течению, но если поймать такую рыбу, чешуя отходит клочьями, сожмешь — мясо отслоится, и будет не ярко-красным, а блекло-розовым, словно вываренным или перемерзшим. Пожирать умирающих лососей сбегались разные твари —от горностаев до мелких тигров. Пару раз видела медведя, хотя они в тундру заходят нечасто, предпочитая леса.

Потом рождались мальки, и вот они торопились изо всех сил добраться до моря. Часть тоже съедали птицы и другие хищные твари, но мальки умели уходить в глубину, хотели выжить; им еще много лет дожидаться возвращения. Молодой лосось чертовски умен и ловок.

В толще льда я думаю об этих серебристо-красных рыбах с блестящими чешуйками. Или с тусклыми, покрытыми гниющей кровью, кусками собственной плоти.

Мы — рыба в реке Хотаро. Осталось понять, идем на нерест или возвращаемся в океан.

Человек не дышит в воде, а лед твердый, в нем вообще нельзя шевелиться. Прописные истины. Но мы делаем вдох и выдох, —Янош запинается, кашляет, будто бы затянулся сигаретой слишком глубок. У него растрепаны волосы. На носу и лбу ссадины. Я невольно кошусь вниз — свет-лодыжка все еще поблескивает.

Нерестящиеся лососи поднимаются к истоку с открытыми ранами, иногда без глаз, с сорванными плавниками. Другие рыбы помогают им: подталкивают друг друга собственными телами.

Все, чтобы икра вышла из тела там, где вода чистая, холодная, где много еды — микроскопических белых рачков, ими мальки питаются первые дни, пока не поплывут к морю.

Богиня Инд зовет все живое к себе; и если глупая рыба способна плыть вверх по течению даже без кусков позвоночника, то чем мы хуже? Янош идет на фальшивой своей ноге, и никакой боли не чувствует.

Я уже догадываюсь, чем все закончится.

Догадка плохая. Мне не нравится.

Я не лосось.

Аленка ведет нас, ступая с осторожностью. У нее прохладные руки; не смертельно-ледяные, хотя она проторчала в толще древнего льда несколько часов, просто замерзшие. Она по-прежнему молчит, но очень значимо. Трудно объяснить, в чем разница. Раньше она просто не говорила и все тут, а теперь выдерживает паузу, словно того гляди сам Великий Вождь появится перед нами и начнет речь.

Призрак обогнала шагов на десять. Вокруг ряб и синева. Действительно похоже на реку. Идти трудновато — ну, как в довольно глубокой воде, где еще и неплохое такое течение. Поток нас выталкивает, мы сопротивляемся. Аленка помогает шагать.

Точно, нерест.

Кстати, у рыб тоже не идет пар изо рта, когда они дышат холодной водой. Ну да, потому что они сами хладнокровные.

Аленка сосредоточенно ведет нас за призраком. Старшая Плакальщица маячит впереди, они чуть более воплощенная, как будто собрала немного красок.

- Это что, — начинает Янош, у него предательски звенит голос. — Они нас приведут к самой Инд?

Дергаю плечом.

Даже если так? Ты не верил в богиню, ну и я, наверное, тоже не слишком. Просто сказки. Легенды. Мифы. Ну да, мы уже нашли нечто, что спасло от смерти, еще до того Аленка вошла в твердь ледяную, ее увели туда призрачные женщины.

- Ты ведь верил в Джулуна, —напоминаю ему. Тогда это все началось. В научном центре маленького городка, на улицах которого жители пытались добыть хлеб в очереди, стояли с раннего утра и шатались от усталости к концу рабочего дня. Сейчас невероятно трудно помнить о чем-то столь обыденном, как утомленные блеклые лица, словно вылепленные из плохого и непропеченного теста, о тусклом небе. Об интернате со смотрительницами и электроплетками. О том, что когда-то утренний душ казался жутко холодным. О невкусной каше, которая ложилась в животе тяжелым комом, переваривалась с трудом, но и есть не очень хотелось.

Это была реальность, еще раньше —Первоцвет, серо-бурая шерсть, тепловатые рога, похожие на кости с кровью внутри.

Я проговариваю все это шепотом, мои воспоминания. Моя жизнь. У Яноша другая, но он понимает идею. Он говорит про тусклые улицы Лан-Ши с просторными площадями, каждая посвящена Вождям. На них стоят памятники, и каждый из мертвых Вождей — словно медный призрак, неотрывно следящий за каждым твоим шагом. Иногда на такого истукана похож отец: Лиош Тан не слишком доброжелателен к единственному наследнику. Слово «должен» —самое частое. Учиться. Постигать. Быть лучшим. Большой дом, собственная машина. У шофера черная униформа Сферы Безопасности. Иногда к отцу в кабинет приходят люди в тускло-золотой одежде, и тогда Яношу нужно прятаться, не выдавать себя, не приближаться. Это не очень сложно — дом большой, двухэтажный, в нем полдюжины комнат внизу и вверху, всегда найдешь, где скрыться. На кухне работает прислуга, кухарка Ми Цинье, уборщицы. Когда Янош был совсем маленьким, к нему приходили еще и учителя, потом он пошел в общую школу для детей высших чинов. Там не было ни смотрителей, ни электроплеток. Но тоже будили в шесть утра, пускай и позволяя вымыться каждому в своей кабинке, почистить зубы свежим мятным порошком.

Но однажды Янош задал вопросы —вроде тех, моих, — и потом отец очень долго с ним вел Серьезный Разговор.

Был еще один, и еще.

А потом отец взял его с собой в Дом Коллектива. В нем оказалось много сероватого и розового мрамора, огромные лестницы, многоцветные ковры и хрустальные люстры. Янош был уже почти взрослым, целых восемь с половиной лет, но все равно растерялся, стал будто бы малышом, только что не расплакался.

А потом к нему подошел человек, довольно приятный, среднего роста, одетый в белую униформу с золотом. Он потрепал Яноша по волосам и спросил, почему тот хнычет. Мальчикам нельзя плакать, ведь ты будешь воевать с Хофешем.

«Я из Сферы Науки», — выпалил Янош.

Человек только улыбнулся.

«Сфера Науки наш авангард борьбы».

Он дал Яношу яблоко в карамели, а потом отец сказал, что то был сам Великий Вождь.

Потом он сбивается на университет Лан-Ши —хотелось жить отдельно, как многие другие ребята, в общежитии. Тут я его не понимаю. Общежитие — вроде интерната. Кто по доброй воле будет в нем жить.

Янош говорит про своего отца: Лиош Тан всегда был рядом, над ним, вокруг него. Лиош Тан был целым городом —каменным, непроницаемым, холодным и огромным, с памятниками и массивными зданиями, с широкими проспектами и автомобилями на них, с людьми, что оглядываются: не идут ли за ними по пятам одетые в черную униформу.

Я хотел освободиться, повторяет он.

А потом добавляет: поэтому отправился в экспедицию. Отец не хотел отпускать, но Янош подгадал удобный момент —совещание на уровне Коллектива, где присутствовали не только из Сферы Науки. Он и объявил, что слезы Инд приоритет для Народной Республики Индар; и что Тан не имеет морального права отсиживаться дома.

«Эта экспедиция изменит историю, словно сама Революция».

Янош повторяет эти слова сейчас, и они звенят во льду. Я не совсем его понимаю. Мы разные. Я скучаю по своим родителям. Он говорит так, будто отчасти ненавидит отца.

- Ты говорил, он тебя отговаривал.

- На самом деле, — добавляет Янош. — Отец пытался запретить. Я его перехитрил. Выиграл на его же поле. Даже Лиош Тан не решится идти против Коллектива, иначе сам очутится в застенках Комитета Безопасности.

Он смеется, не вдыхая и не выдыхая.

Должно быть, именно так должны смеяться лососи в толще речных вод.

- Что бы ни случилось, — кричит Янош, вокруг него слабая рябь. Аленка немного хмурится. Плакальщица-призрак вдалеке ухмыляется, снова демонстрируя свои неровные желтые зубы. Пара совсем гнилых, это точно. — Я в экспедиции. Я пришел за слезами Инд. Я здесь, с тобой.Марта Сюин. Я ни о чем не жалею.

Глава 19

Мы плывем сквозь лед. Воспоминания наслаиваются и перемешиваются. Теперь знаю про Яноша гораздо больше, чем он рассказывал — вероятно, больше, чем хотелось бы ему поведать кому бы то ни было.

Вокруг по-прежнему ничего, кроме полупрозрачной синевы, иногда она озаряется ледниковым сиянием. Аленка ведет нас за руки, она порой оборачивается — я пытаюсь с ней заговорить, отчего-то замолкаю. Ее немота оказалась заразной, наверное. Или просто еще не пришло время.

Чего?

Каков именно ритуал?

Мамины легенды туманно перечисляли разное: кто пляски вокруг неподвижной живой-мертвой Инд, кто услужение ей в шатре; я представляла большую заснеженную полянку, но с зеленой травой или хотя бы ягелем тут и там. Выпаси оленей, почисти их, подои важенок, сделай сыр. Собери грибов и ягод, морошка растет здесь же. Приготовь ужин, поднеси самой богине вырезанную из серебряной кости луны плошку с супом, а потом чай, а потом трубку, набитую курительными травами. Что-то из того, что мы делали дома, только трубку отец набивал сам, они с мамой затягивались по очереди, нам не доверяли.

Но тогда надо представить богиню человеком, а где она спит? А что ест? А как вообще живет?

И бьется ли у нее сердце?

Сейчас я одновременно жду и страшусь — лик богини заморозит тебя до последней капли крови, до костного мозга. Мы с Яношем выпили сок ягод, сок ее слез, но даже это не поможет, потому что Всеобщая Мать соткана из древнего пра-холода — того, что потом родил тепло и бесконечное движение; но до тепла, до раскаленного жара звезд, существовал он, до-творение, самый первый Ледник.

- Куда мы идем?

Призрак ухмыляется. Ладно-ладно, я поняла, это глупый вопрос. Кажется, даже Янош меня за него осуждает. Посреди священного ритуала слишком поздно задаваться подобными мелочами.

Хотя у меня есть еще несколько, вроде: мы отсюда выберемся?

Живыми?

Человек такое уж существо. Час назад (или миллион лет прошло) цеплялась за не-надежду, за смертоносные структуры, биотрансформанты, превратившие случайно забредших сюда обычных мелких паучков в синих гигантов, а стаю несчастных волков — в тварей с изломанными суставами. Ни единой мысли о возвращении, только о холоде, от которого дышать нельзя, кровь замерзает и останавливается, еще про ногу Яноша с хрусткой корочкой поверх выломанной кости. А теперь «куда», «зачем», «можно мы домой пойдем».

Расслабься и плыви — против или по течению; нерестящиеся лососи никогда не противились судьбе.

Прислушиваюсь к дыханию Яноша, не слыша его. Собственного тоже. Пускай так.

Я закрываю глаза и покоряюсь.

А потом Аленка отпускает наши руки и останавливается, и я понимаю, что мир умер, обрушился, кроме крохотного пятачка. Мы топчемся на узкой льдинке. Отовсюду подступают призраки —гигантские фигуры из звенящего льда и света, призраков ужасно много, различаю каждый полутон и оттенок сияния Ледника Плакальщиц. Бесплотные фигуры плывут к нам в темноте, откуда-то понимаю: не просто тьма, а вывернутый антисвет Джулуна. Мы у него во рту. Или в желудке. Плакальщицы позволят сыну богини проглотить нас.

Это я виновата.

Забрала слезы и поселила в себе.

- Держись за меня, — Янош готов закричать, он бледный до прозрачности точеной кости. Та фигурка. Запускаю пальцы в один из карманов Яноша, ничуть не удивляюсь, обнаружив резную Плакальщицу. Эти мне нравятся больше настоящих, вот что я скажу. Намного больше.

- Держись и не смотри вниз. Там не высота. Мы не падаем.

Янош озирается.

- Мы посреди какого-то «ничего». Ох. Мои ноги. Ты видишь, на чем мы стоим?

У него так дрожит голос. Того гляди, разобьется вдребезги, и он станет немым, как Аленка. Та рядом, понятия не имею, как она помещается на крохотном уступе, где едва влезла был единственная ступня.

Вот. Вот, Марта, думай рационально.

- Мы не в реальности. Это что-то вроде… видения.

- Видения? — Янош все-таки кричит, наклоняюсь, замечаю трещину в вертикальной сосульке, отделяющей от бездны. Аленка неодобрительно машет головой. Полностью согласна: не ори. Проклятье. Не ори. — Мы внутри ледника. В какой-то темноте. Это небо? Это вообще что?

«Не знаю», — мой единственный ответ. Вариант «тьма Джулуна» или «рот сына богини», или «сама Инд испытывает нас» подходит плохо.

- Держись за меня.

Мы это уже проходили; там, на подъеме. А потом Янош неудачно съехал по ледяной кишке, а еще потом я утянула его в расщелину. Даже не хочу думать, каково ему пришлось: страх стал реальностью. Может, отец грозил спустить его с лестницы, когда маленький Янош вел себя недостаточно достойно для сына Лиоша Тана. Ну вот, лестница закончилась.

Каждая лестница и каждая яма имеет верх и низ. Это же просто.

- Держись за меня, — повторяю в который раз.

Янош бледен до полупрозрачности. Я невольно бросаю взгляд на его ногу — так и есть, свет исчез, рана открылась. Он вообще-то стоит на одной ноге, хрустящая льдистая корка растаяла, течет кровь. Кость торчит, похожая на розовую щепку. Это уже не открытый перелом: ниже лодыжки просто нет ничего. Потерял собственную ступню, словно старый башмак.

Я сглатываю.

Не хочу даже представлять боль, и все же произношу:

- Поделись. Как историей про отца и Великого Вождя. Как его гневом. Отдай мне свою боль.

Аленка смотрит на нас, хмурится. Призраки толпятся. Они старухи, понимаю я. Старухи-Плакальщицы. Но ведь на Ледник приходили, если верить рассказам, молодые, чаще девочки и девушки до первых месячных, чем взрослые. Они умерли здесь так давно, что успели состариться даже в посмертии? И мы тоже мертвы?

Тогда Яношу не должно быть больно. А он отдает — наполняет меня искристой красноватой испариной, и я сжимаю зубы, удерживая равновесие над бездной. Янош наваливается всем весом. Он не тяжелый, но все равно; глаза закатились, а зубы стали желтыми, словно у одной из Плакальщиц.

«Отпусти его», — шепчут призраки.

Нет, не так.

«Оставь его».

«Брось».

«Он чужак. Он мужчина — и он не-Джулун, только сын богини имеет право находиться здесь, в ее сухом сердце, черном и пустом от горя. Разве ты не чуешь, здесь не осталось даже холода? Здесь нет ни воздуха, ни льда, ни воды, ни света. Только пустота».

- И смерть? — предполагаю я.

- Марта? — Янош дрожит. Он выгибается вперед и назад, как в лихорадке. Потом его тошнит на меня, желудок пустой — всего лишь глоток пенистой слюны с кислым запахом. Немного попадает на щеку и застывает. Едва не разжимаю руку, чтобы вытереть — нет, нет, держись за меня, я тоже держу тебя.

Он не слышит призраков. Понятия не имею, хороший или плохой знак.

«Ты останешься здесь, Плакальщица. Как мы все», — из всех лиц проявляется та самая, которая забрала Аленку.

- Но вы возвращались…

Она смеется.

«Наши тела. Некоторых из нас. А может, не мы, но порождения слез Инд? Мы изменялись, поднимаясь на Ледник. То, что спускалось, могло оказаться… иным».

Конечно. Мне следовало догадаться. У них ведь не было ни всех этих согревающих установок, ни прочего барахла, которое нам напихали с собой; и все же они приходили, жили здесь. Или не жили.

Слезы Инд меняли каждую, с чего я решила, будто первая сообразила принять те «ягоды»?

«Пока Плакальщицы приходили и возвращалась, пока рождались дети от вернувшихся, старая кровь Инуэ была сильна. Но потом император Джайэ Вен запретил паломничество. Спустя годы подняли голову те, кто потом вылил старую кровь на снег, а ту, что осталось —осквернили».

Джайэ Вен.

Это, наверное, предок Циннари Вена.

- Кто такой Джайэ Вен?

Они не ответят, потому что на Леднике Плакальщиц не очень-то последишь за политикой, а вот Янош, тяжелый и полуобморочно висящий на мне, пускает дорожку то ли слюны, то ли рвоты, но отвечает:

- П-прадед…

Точно. Я угадала.

- Я не чистокровная. Не старой крови.

«Знаем».

«Все таковы сейчас».

Аленка стоит чуть поодаль, и ей по-прежнему хватает места. Объяснить это логикой или там, физикой, не получится.

«Поэтому мы забрали новую кровь, кровь осквернителей. Теперь она будет подношением».

Я понимаю, что это значит. Аленка тоже. Она вскидывает узкое лицо со слишком светлой кожей, голубыми глазами и волосами цвета осенней листвы, и открывает рот, словно новорожденный олененок —еще не в крике, в предвестнике вопля.

- Нет уж! Аленка, — стараюсь принять вес Яноша, и пытаюсь дотянуться до нее, сцапать за руку. Почему она вообще нас отпустила? Доверяла Плакальщицам, должно быть, они ей наобещали с три короба и сверху шкатулочку. Вот же старые дохлые гадины. Хуже той жирной синей паучихи и ее отродий.

Призраки вытягиваются — женские фигуры меняются, перетекают не водой даже, а паром или туманом; теперь они то ли совы, то ли вороны — хищные птицы с острыми клювами, и когти у них воняют падалью.

«Она наша».

«Она свежая кровь».

«Ее предки выжгли кровь Инуэ».

Слово «кровь» звучит так часто, что моя собственная начинает стучать в висках. Течет из носа. Последний раз морозило под сто двадцать или сто пятьдесят по холодовому меридиану, поэтому и сейчас она горячая аж до мурашек. Я смотрю то на Яноша — его блеклое лицо с потеками рвоты на губах, глаза красные из-за лопнувших капилляров, обметанные губы бормочут нечто непонятное. Может, он говорит с отцом. Не слышит мерзких старых птиц-Плакальщиц, мертвых и жадных до — да, крови. Ему повезло. Ну, или не очень, потому что Лиош Тан, похоже, немногим лучше.

Аленку я не «слышу». Она закрытая.

Я тянусь к ней. Мы балансируем на льдинке во тьме. Призраки мечутся: огромные птицы, силуэты птиц, тени. «Они ненастоящие», — пытаюсь подумать я, прогнать ужас, как боролась со страхами Нико. Куда там — плакальщицы только щелкают желтыми зубами, у них в клювах зубы. А на шеях бусы из человеческих костей — узнаю фаланги пальцев, фрагменты маленьких челюстей, как будто младенческих. Плакальщицы взметываются в новом вихре не-снега в темноте, сталкивают нас —нет, Яноша, они его хотят убить, а меня забрать. Аленку тоже. Сделать такими же мерзкими мертвыми каргами-птицами.

Я не отдам.

Никого не отдам.

- Пошли вон! Кыш! Кыш!

Как будто прогоняем навязчивых ворон на чердаке.

- Смотри, вон та похожа на ту, которая у тебя украла окурок, — сообщаю Яношу, а сама срываю шарф — увы, перчатки потеряла давным-давно, швыряю в призрака. Шапку во второго. У меня в карманах толком ничего нет, на куске бечевки запас исчерпан. Я ловлю Аленку.

- Пошли вон!

Они подчиняются и замирают. Даже Янош, безвольный и почти неподвижный, выпрямляется. Стоит ровно. Мы все —призраки тоже, — смотрим в верх.

Аленка не выдерживает первой.

Она кричит.

Впервые я слышу ее голос. Звонкий и пронзительный. Обычный девчачий голос. Он срывается на мышиный писк. Аленка захлебывается собственным криком.

- Мама! Мама! Мама! — повторяет Аленка.

Не то, чтобы она ошибалась. На нас впрямь взирает «мама» — Всеобщая Мать, богиня Инд.

В легендах ее описывали ужасной и прекрасной, юной девушкой, иссохшей старухой, даже ребенком в том возрасте, когда еще трудно понять — мальчик или девочка.

Все это неправда, думаю я.

Никаких красавиц — впрочем, без уродливых старух тоже обошлось. Все это человеческие понятия. Вот голова, вот ноги и руки.

Богиня Инд — это просто свет и дыхание, мерцание над головой, источник сияния над ледником. У нее нет человеческих черт, и смотреть на нее невозможно — однажды я из любопытства сунулась к отцовскому телескопу и повернула к солнцу. Отпрянула, едва не ослепнув.

Ну вот, примерно такое.

Только еще и не отвернешься. Глаза вытекают, сворачиваются куриным яйцом в кипятке, а все равно продолжаешь таращиться.

- Мама! — кричит Аленка.

«Я пришла оплакивать твоих дочерей», —это нужно сказать. В легендах так и делали. Еще: «Позволь пролить слезы вместе со слезами твоими». Тоже хорошо. Полный бред, ручью не нужно больше воды, солнцу не добавит яркости поднятая над головой свеча. Мама рассказывала мне миллион сказок, но ничего общего с реальностью. Так и что мне делать? Должна ли я вообще говорить?

Пытаюсь, жмурясь, найти призраков. Они хоть на что-то годились. На людей немного смахивают, уже неплохо.

У меня только одна мысль: можно мы уже уйдем отсюда, умрем, сгорим до последней частички пепла. Только не стоять так — во тьме, в обжигающем зареве Ледника Плакальщиц, в самой сердцевине.

И не слушать, как Аленка кричит своим неожиданно звонким и пронзительным голосом:

- Мама! Мама!

Янош жмурится; бормочет беззвучно —только губы шевелятся. У него нечитаемое выражение лица. Он не испуган — по крайней мере, высота его явно страшила куда сильнее. Просто стоит и смотрит.

Аленка орет.

У нее уже пена выступила изо рта, и эта пена розоватая. Она все кричит. Она молчала много лет.

Люди в черной униформе из большого города Лан-Ши пришли к ней в дом однажды осенним вечером — и забрали настоящую маму в Комитет Безопасности, строгое неприметное здание на пересечении двух широких улиц, неподалеку от площади Победы с памятником Третьего Вождя, где он поднимает руку, чтобы вести за собой народ. Аленку посадили в клетку, как звереныша, а потом привели маму. Люди в черном спрашивали про папу. Аленка была совсем малышка, ничего не понимала, только про лодки — папа ведь плавал на большой лодке, и что он уплыл, а потом не захотел возвращаться.

Мама плакала, отвечала невпопад. Сначала люди в черном говорили с ней тихо и почти мягко.

А затем один, невысокий и довольно тщедушный, Аленка его мысленно назвала Крысой, ударил маму в живот.

Так и началось.

Аленка сидела в клетке и смотрела. Сначала удары, потом штука, которую кладут в стакан, чтобы вода закипела. Если прижать к груди, то пахнет свежим поджаренным мясом, съедобный сытный аромат. Аленку тогда вырвало.

Мама кричала.

Аленка тоже. А потом замолчала —может, когда мама перестала, или чуть позже, потому что пыталась ее позвать. Люди в черной форме во главе с Крысой пытались с ней заговорить, но Аленка молчала, и ее отправили сначала в один интернат, потом в другой, — все слились в сырые плесневелые камни, блеклый кафель, жесткие постели и безвкусную кашу, пока не оказалась в Солнышке. Странное дело, Аленка совершенно забыла клетку, и ту штуку — кипятильник, название узнала потом, через несколько лет. И все остальное. Просто не говорила, больше не могла произнести ни слова.

- Мама!

Ее старая боль жжется, как тот кипятильник. Холодовые ожоги, думаю я. Или не холодовые. Инд — жар и стужа, все вместе.

Янош скрипит зубами. Лицо похоже на вырезанную из кости маску; на подаренную фигурку. Он тоже почувствовал историю Аленки, понимаю я.

«Пожалуйста, хватит».

«Замолчи».

Аленка должна замолчать: пена стала совсем красной, изо рта текут тонкие струйки крови.

- Хватит, пожалуйста.

А потом — снова вверх, солнце-в-телескопе ждет этого:

- Отпусти. Я буду твоей Плакальщицей, если хочешь. Я останусь здесь, с призраками, согласна служить вечно. Я взяла твои слезы, потому что мы умирали там, на дне расщелины. Прости, Всеобщая Мать. Я буду служить тебе. Только отпусти Яноша и Аленку — они не виноваты, ведь это я нашла твои слезы, вложила одну в рот Яношу, а с Аленкой поделились другие твои Плакальщицы, но ты ведь и сама все ведаешь. Прошу тебя.

Никто меня не слышит и не отвечает.

С чего вообще взяла, что это нечто, похожее на человека не больше, чем камень, гора, ручей и так далее, — среагирует и ответит.

Аленка уже не кричит, а хрипит: единственное слово: «Мама!». Изо рта течет кровь. Голосовые связки лопнули. Поэтому не может орать.

Янош моргает, наваливается на меня, пытаясь удержать равновесие на единственной ноге. Из штанины второй торчит обломок кости — влажный, оттаявший, блестящий.

- Отпусти их!

Умрут — тоже годится. Лучше, чем застрять здесь — с кипятильниками, людьми в черном, с обломками ног и тенью Лиоша Тана, а может, всех Вождей и целого Коллектива разом.

- Отпусти… пожалуйста.

Я начинаю плакать.

Ведь именно это должна делать Плакальщица.

Глава 20

Кристаллы — на самом деле ягоды.

Мягкие, пахнут мясом.

Живые.

Зарево Инд пробуждает жизнь. Ее молоко стало нашей кровью, ее плоть взрастила наши тела.

Я плачу. Семена проглоченных ягод прорастают.

Янош отшатывается. Держит еще за запястье, стучит зубами от ужаса. Все дело в побегах — они поднимаются из моих глазниц, пьют влагу. Розовато-блеклые ростки шевелятся, я чувствую их, словно пальцы или пятки, или живот. Вздрагиваю скорее от зуда, чем от боли, когда они разветвляются, разделяются, это целый лес полупрозрачных нитей, и все они поднимаются к Инд, к Всеобщей Матери. Вокруг не тьма, и Джулун не был тьмой, это плодородная почва — я стала землей, влажной и сырой, теплой, потому что холод не дает семенам прорасти. Нужна горячая кровь и плоть.

Пауки, волки, лососи. Все становится почвой.

Я почти ослепла — ростки окрепли и стали стеблями. Стою, запрокинув голову. Не больно.

Янош тянет меня куда-то.

- Не нужно, — пытаюсь выговорить. — Вы уйдете, я нет.

Мы балансировали на крохотной льдине, а вокруг была свежая плодородная земля. Мы просто глупцы.

Показываю Яношу: бояться нечего. Опускаюсь на колени — он не хочет меня отпускать, перехватывает теперь за шиворот. Долго не выдержит, на одной-то ноге. Аленка пытается кричать, и только хрипит. Слишком много шума.

Вот они: стебли, поднимаются и распускаются, целое поле, целый лес. На самом верху набухают бутоны; в них пыльца — много соцветий, готовых оплодотворить друг друга. После сформируются коробочки с семенами, ревниво закрытые твердой оболочкой, а поверх — мякоть ягод, сочных и готовых спасти чью-нибудь жизнь, чтобы прорасти вновь. Так уже случалось миллионы раз, Плакальщицы Инд —не первые, не последние. Случайного паука занесло ветром — и он стал морозной тварью, от чьего яда раздувает втрое, пока не лопнешь. Забрела хромая волчица, подыхающая от голода, сожрала с голодухи ягоду — и появились хладоволки. Я не знаю имен всех существ.

Может статься, все остальное появилось позже; Всеобщая Мать сначала оплакала своих дочерей, а уже потом занялась остальным. Трансформанты — не пауки, не хладоволки, а мы, живущие внизу.

Нет никакой Народной Республики Индар —только порождения Инд.

Но я есть.

Глаза щиплет. Корни шевелятся в глазницах, карабкаются внутрь, забираются в мозг. Тяжело тянет в носу, будто вдохнула залпом облако яношева табака. Очень хочется чихнуть. Горло забито волосками корневой системы. Побеги-щупальца проступают изо рта, из носа, кое-где уже прорвали кожу, одежда их не удержит — я думаю о тех несчастных одуванчиках, что вырастали прямо на залитом бетоном плацу. Мое тело куда мягче бетона, даже сухожилия, даже кости.

Корни жадные, пьют и едят меня. У них множество ответвлений — называются волосками. Это побеги наоборот, вверху — понимаются, ищут благословения богини, внизу — множатся, добираются до донышка, как достанут до костного мозга, я рассыплюсь темными хлопьями, но призрак очередной Плакальщицы останется. А может, все будет совсем иначе.

Я еще помню про Яноша и Аленку.

Рот забит стеклистыми ростками — на вкус, как молочай, горький, вязкий, липкий, —но все равно проговариваю:

- Отпусти их. Я твоя Плакальщица. Аленка и Янош должны уйти живыми. Обещай, что позволишь им выжить, Всеобщая Матерь.

Она жестокая, она мать-без-детей, семьдесят семь раз теряла ребенка. К этому вряд ли можно привыкнуть. Вот только пролитые слезы —не символ горя, а надежды и возмездия.Твари из нижнего мира придут и поглотят ягоды, а потом будут молить о пощаде, но не дождутся ее, как не дождались семьдесят семь дочерей.

Твари нижнего мира — это мы.

- Отпусти, — прошу.

Я знаю ответ: «Нет».

Я готова рассыпаться и принять свою участь, только вытягиваю руки в последнем жесте мольбы, когда мир взрывается выстрелом.

В те десять минут до гонга нельзя засыпать. Это правило уяснила в первую же неделю. Если вспоминать хорошее, то оно сохранится с тобой на целый день, словно теплая одежда против заморозков. Ты завернешься в память, и не достанут ни электроплетки смотрительниц, ни плевки старших девочек, ни работа — даже если распределят чистить сточные канавы, сумеешь не обращать внимания на вонь, а если придется пилить проклятущие деревья, не расплачешься, когда лопнет очередная кровавая мозоль на ладони.

Ты заворачиваешь себя в эти десять минут в своего рода утреннее благословение, если повезет, оно продержится до отбоя. Страшнее всего — если выволокут из этой теплой одежды, бросят на холодный кафель и обольют водой, неважно, ледяной или кипятком. Еще страшнее — если заберутся грязными сапогами, плетками и плевками в сокровенное, спрятанное.

Никогда не рассказывала о себе. Порой спрашивали, старалась отвечать настолько односложно, насколько вообще возможно.

Я боялась, что меня достанут, что отнимут эти десять минут.

Вырвут, словно живой и кровоточащий зуб из мякоти десны.

И вот, это случилось.

Мгновение — погибли все до единого ростки, что укоренились в сердце и почках, в печени и легких. Они тянулись к Всеобщей Матери так неистово, почти достигли ее губ, ее век, чтобы вернуться слезами к слезам. Они осыпались трухой —сначала бурой, потом черной, потом невидимой.

Я вскрикиваю и падаю на снег.

- Они здесь, шевелись давай, — слышу издалека гонг, а может быть, уже и речь Великого Вождя. Нет, всего лишь Ивана Лю. Он ведь мертв, остался в пещере — там же, где Люси с набрякшей от яда кожей.

Там же, где Джулун.

Сын вернулся к матери, но они отняли его от груди. Если подобрать маленького волчонка — настоящего, с хладоволками вроде не работает, но кто знает, —и подсунуть ощенившейся суке, а потом воспитывать собакой, то псом и станет. Лучшие волкодавы получаются из отнятых у матерей волчат.

Сквозь морозную дымку вижу Джулуна. Его щупальцы раскрылись, от лица тянутся нити. Он сражается с Плакальщицами, вот что он делает, понимаю я. Мы во льдах, но не в толще тысячелетней глыбы. Я почти могу узнать это место, только не хочу, карта в голове больше никому не нужна.

- Аленка? Янош?

Янош валяется чуть поодаль. Из пустой штанины медленно вытекает кровь. Он пытается подняться на локтях, губы шевелятся, глаза темные и пустые от боли.

Аленка…

Она с Плакальщицами.

Нет, все хуже. Она ведет за собой Плакальщиц — призраки окружили ее и отражают щупальца Джулуна, но это Аленка вскидывает руку, указывает: бить туда. Теперь сюда.

- Прекратите!

Я вскакиваю и бегу к Джулуну. Он отбрасывает меня, даже не оборачиваясь. Вся его голова — тьма и щупальца, точно такие же, как мои побеги, только черные, голодные, сожженные. Мои тоже стали темнотой, но рассыпались, а его — нет. Джулун хлещет ими Плакальщиц, призраки набрасываются с зубами и когтями, и взвизгивают при каждом ударе.

- Джулун, не надо!

- Добей этих тварей, — Иван Лю выходит вперед. Пистолет блестит в золотом сполохе сияния Ледника. У меня в затылке всплывает карта, а на ней —метки, ну точно, мы выбрались с другой стороны, прошли сквозь огромную глыбу. Это невозможно. Ага, и никакой богини Инд тоже не существует…

Тогда уж и призраков тоже, но вот они —полупрозрачные фигуры с легким блеском подтаявшего льда, сосулек. Они менее реальны, чем внутри глыбы. Зато зубы по-прежнему острые, когти — тоже, Плакальщицы как никогда напоминают хищных птиц, готовых рвать в клочья всякого, кто попробует приблизиться.

Она защищают Аленку, понимаю я.

Аленка очень встрепанная, волосы торчат в разные стороны. На губах корка запекшейся, а если точнее — подмерзшей крови. Глаза у нее черные.

Совсем, совсем черные. Без зрачков или белков, просто как будто вставили по гладкому камню.

Она больше не кричит — «Мама! Мама!» — но именно ее слушаются Плакальщицы; и каждый раз, когда Джулун пытается ударить щупальцем, Аленка опережает. Призрачная «птица» клюет отросток. Несколько капель чернильной тьмы падает на снег, поднимая клубы пара.

- Добей этих тварей! — повторяет Иван.

Джулун старается.

Очень честно старается, но Аленка сильнее. Почему они вообще дерутся?

- Стойте!

Я оборачиваюсь к Яношу — прости, я тебе помогу, видишь, я упросила Всеобщую Матерь отпустить нас, и мы выживем, все обязательно выживем, но Аленка моя сестра, Нико не вернуть, не могу потерять еще и ее. Пытаюсь встать, шатает. Падаю. Ползу к Ивану.

Хватаю его на толстую ткань теплых штанов, похожую на ощупь на шкуру давным-давно мертвого оленя.

- Что вы делаете? Не надо!

Он поворачивается ко мне. Лицо покрыто коркой льда, кое-где потемнело. У него обморожение, понимаю я: очень тяжелое. Холодовая гангрена. Он умрет почти так же, как умирала Люси; только та разбухла от яда, а челюсть и щека Ивана Лю провалится внутрь себя же, распространяя некрозный смрад.

Он наставляет на меня пистолет.

Я думаю: почему он еще жив. Почему еще разговаривает. Он уже должен умереть, давно умереть. Они погибли оба там, с волками — или с пауками, или сорвались при подъеме еще раньше. Не помню.

Он наставляет на меня пистолет, вот это точно.

- Заткнись.

Иван Лю ухмыляется.

- Ты ведь нашла слезы Инд, Марта Сюин?

Я медлю. В это время Джулун опять атакует Аленку, а призраки ее защищают. Хотелось бы верить, что он просто не так понял, Иван тоже.

- Да. Это Плакальщицы. Они не совсем мертвые. Как пауки и волки. Пожалуйста, скажите Джулуну прекратить. Аленка, она…

- Одна из этих тварей. Нужна живой, — спокойно поясняет Иван Лю. Он кому-то кивает. — Так я и думал. Что ж, неплохо.

Пистолет смотрит на меня. У него один глаз: почти такой же черный, как сама тьма Джулуна.

- Я бы хотел забрать и тварей, но увы. Девчонка сработала как надо, — он снова усмехается своей темно-коричневой челюстью; корка льда крошится. — Товарищ Мяо оценит результаты эксперимента. Теперь мы докажем, что новая кровь работает не хуже прежней.

- Что…

Но я понимаю. Плакальщицы сами говорили —старая кровь служила Всеобщей Матери сотни лет, а потом перемешалась, выродилась, исчезла. Народная Республика Индар вырезала тех, кто служил богине — вернее, тех, кто вернулся после службы и всех верующих, но сама решила отправить «новую кровь» на замену прежней.

Я бы рассмеялась.

Мне ничуть не смешно.

Аленка проигрывает. Из десятка Плакальщиц осталось только двое. Эти старые вороны все еще кидаются на теневые щупальца, только медленней, намного медленней; сейчас не-мертвые прислужницы Инд похожи на расколотые статуэтки. Еще пара мгновений — рассыплются в прах.

Аленка моргает.

- Пожалуйста. Уберите Джулуна.

Я обращаюсь не к пистолету. Если Иван Лю выстрелит, его право. Я позволила забрать Нико, потому что испугалась такой же штуки. Только не снова.

- Прошу вас. Не убивайте ее.

Иван Лю пинает меня.

- Дура. Кому надо убивать глупую соплюху? Джулун, заканчивай с тварями. Нам пора возвращаться в лабораторию. Добыча хорошая.

Он наклоняется ко мне.

- Слезы Инд у тебя?

Киваю.

«Забрать».

Это ведь не плохо, да? Это то, что собиралась сделать я. Они просто хотят спасти Аленку.

«Нет».

Слишком хорошо понимаю: не спасти. Джулун —вот, что сделали с каким-то человеком, а теперь у них будет Плакальщица.

- Иван, — зову его. — По поводу слез Инд… это важно.

Делаю жест, будто собираясь достать нечто из-за пазухи. У меня стучит сердце в висках, в животе, под языком. Вознесла бы молитву Всеобщей Матери Инд, только не умею, никогда по-настоящему не молилась.

Я думаю о десяти минутах, о коконе, о маме с папой. О Первоцвете. О Нико и Яноше. Об Аленке.

Он хмыкает и наклоняется ко мне.

Из моего тела выстреливают щупальца —точно такие же, как у Джулуна, только светлые, прозрачные, как невероятно чистый лед. Слишком быстро они окрашиваются багровым. Иван Лю висит на самом длинном, и весит не больше старой тряпки.

- Это я, — голос дрожит на первом слове, а потом становится звучным и глубоким. —Я — твоя мама, Джулун. Обернись, отпусти девочку и иди ко мне.

Он послушно разворачивается —сначала дергается плечо, потом как будто заело старую деревянную куклу. Застревает на полпути. Щупальцем пытается нашарить что-то поблизости, напоминая муравья, обнаружившего большую щепку на своем пути.

Потом целиком обращается ко мне, не замечая больше ни призраков, которые держатся на своем месте, ни Ивана — тот корчится на прозрачном стебле. Кровь быстро замерзла. Он просто кусок застывшего мяса, может быть, потом сюда доберутся хладоволки и обглодают кости, а если нет — пауки отложат яйца, совьют новое гнездо. Самая крупная самка поселится в животе мертвеца и вырастет огромной, крупнее овцы.

Я отбрасываю Ивана.

Аленка и призраки не шевелятся:Джулун забрал все внимание, до капли.

Я думала, что привыкла к темноте вместо лица. Ничего подобного: эта подвижная бездна меняется, затягивает. Ночное небо предсказуемо. Звезды тоже скользят по своим траекториям, ну или это мы передвигаемся относительно них, но есть математические формулы, подсчитать нетрудно, папа даже учил этому. У Джулуна лицо из взбесившегося межзвездного пространства. Чернота не полная — местами фиолетовая в бархатистую синь. Еще оттенок запекшейся старой крови. Лиловый и даже розоватый.

Затягивает, так я уже думала когда-то. Перед Джулуном можно сесть и просто смотреть на него, пока вечер не сменится ночью, придет утро, снова вечер. Есть такой напиток из красных и белых грибов, старые племена Инуэ делали его иногда. Солено-горькое питье приносило откровения, способность прорицать будущее или безумие.

Джулун — то и другое.

Он стал сильнее, думаю я. Он вернулся домой.

Он слышит не меня, Марту Сюин, а свою мать, богиню Инд.

- Иди ко мне, — зову его.

Внутри меня кричит Марта Сюин: не надо. Ты сошла с ума. Это существо не человек, не больше, чем хладоволки и пауки, от яда которых раздувает и лопаешься, как переспевшая морошка. Джулун —просто кодовое имя, они его прозвали, чтобы посмеяться над легендами.

«А я не Инд».

«И что?»

Он слышит меня, он идет ко мне, он тянет ко мне руки и щупальца. Я отвечаю тем же. Прозрачные ростки ничем не отличаются от темноты. Едва не хохочу: стоило ли бояться? Джулун словно отражение. Я представляю зеркало или гладь воды: Джулун — мое лицо, только вместо космического неба ослепительное зарево Ледника Плакальщиц. Но если долго смотреть на солнце, а потом сморгнуть, под веками остаются словно бы выжженные дыры.

Джулун останавливается.

- Марта, — говорит он.

«Ой».

Не получилось. Отвлекла на себя. Плохая идея — никакая я не богиня Инд, и сейчас он рассечет меня пополам своими плетями.

- Хватай ее. Ты знаешь… что делать.

Это Иван. Он мертвый ведь, правда? Я его убила. Пронзила, стебель вошел в плотную ткань, в мякоть живота, вытащил и намотал кишки. Краем глаза замечаю: так и есть, перевязи внутренностей дымятся. Иван и Янош лежат очень близко. Первый протягивает второму пистолет.

«Ты знаешь».

Кому он сказал?

Янош роняет пистолет, взять получается не сразу. Иван корчится в быстро застывающих кровавых внутренностях. У него взгляд уже совсем стеклянный, такой был у изъеденной червями вороны на чердаке, но пальцы шевелятся, губы тоже. Он говорит с Яношем.

- Прекрати!

Джулун растерянно взмахивает щупальцами. Я повторяю его жест, перехватывая эти дополнительные конечности. Жест получается почти умиротворяющим.

- Марта, хватит, — говорит Янош. — Все, довольно.

«Да», — собираюсь ответить. Смотри, у нас получилось. Джулун не нападает, мы сможем вернуться.

Тянусь к Аленке. Она одна поодаль, призраки не считаются. Слишком близко к стене-глыбы, не хочу, чтобы ушла туда снова, второго перехода через твердь мы не выдержим.

- Все хорошо, — говорю ей. Джулун послушно уступает дорогу. Аленка дрожит. Призраки Плакальщиц маячат позади нее, они покалеченные, прозрачные раны истекают искристой слюдой. Мне их немного жаль. Совсем чуть-чуть. Вообще-то они старые зловредные карги и заслужили. — Все. Пойдем домой.

- Ты не понимаешь, — шепчет Янош. У него мученическое, больное выражение лица, а пистолет Ивана направлен в нашу сторону.

Что?

Я впрямь глупо моргаю. Что? Что он делает? Зачем?

- Так… задумано.

Он кривится от боли в ноге.

Или от чего-то иного.

А потом жмет на спусковой крючок.

Глава 21

Я падаю.

Это меня прострелили. Во мне дыра размером с солнце. Из меня вытекает огромный, невыносимый свет. Я пробита насквозь, по краям корка изморози, внутри ладони и крик сестры.

Аленка.

Она снова кричит, словно там, внутри гигантской ледяной глыбы — по ту сторону бытия и небытия.

Она вскрикивает всего один раз, коротко и оборвано. Мяукает, что ли. Первоцвет издавал похожий звук, хотя он был оленем, а не котенком и не щенком.

Аленка падает на тонкий слой снега поверх толстого льда. Кровь у нее совсем обычная. Красная.

У Яноша дрожат руки. Он наводит пистолет на меня, и проговаривает:

- Ты ей не поможешь. Призраки бы не отпустили. Это единственный способ.

Он подтаскивает к себе обглоданную холодную ногу. У него нет ноги. Он мертв уже много часов, почему все еще говорит.

Я тяну к нему прозрачный побег —такой же убил Ивана Лю. По крайней мере, тот замер лицом вниз и не шевелится. Никогда не думала, что вид неподвижного человека способен меня обрадовать. Зато не умрет от холодовой гангрены. Иван Лю мог бы сказать мне спасибо, вот что я думаю.

Янош опускает пистолет.

У него такие яркие голубые глаза. Самое красивое, что я видела в жизни. Спазмом сводит в животе и груди, и я смотрю на него, а он в ответ, ничего поделать не могу, даже стеклистое волокно моих побегов просто волочется по земле, которая на самом деле древний лед.

Янош шмыгает носом. Я отворачиваюсь и иду к Аленке.

Призраки еще не убрались. Плакальщицы, эти больные несчастные вороны, кружат вокруг, взмахивают руками-крыльями, ошметками-остатками своей кожи, плоти, волос и одежд, иногда бренчат ожерелья их костей и зубов, иногда стучат их собственные зубы. Метания этих существ сплетаются в погребальный вой, в траурную музыку, и я сажусь рядом с Аленкой, обнимаю ее. Янош прострелил ей горло. Входное отверстие не такое уж большое, я бы могла заткнуть его одним пальцем, и я пытаюсь закрыть, складываю кусочки мяса друг с другом, закрыв глаза, соединяю сосуды, крупные артерии и всю мелочь до последнего капилляра. Я могу сделать так, слезы Инд, дух самой богини на моей стороне. У меня получится спасти Аленку, пускай мы все знаем — она больше никогда не покинет Ледник Плакальщиц.

- Тихо вы, — рявкаю на причитающих старух.

Мои побеги скользят вглубь мягкой и горячей раны. Осязаю корневыми корешками, зоной роста, побегами-волосками. Я лес, я лишайник. Может, лосось и его не-зеркальное отражение тоже.

Аленка не дышит, но я собрала ее кровеносные жилы, даже закрыла сверху рану, забрала немного снега — под ним открылась синева глубинного льда, здесь когда-то было море. Лед тоже стал плотью.

Аленка прижимается ко мне лбом.

Я баюкаю ее. Позади Джулун. И Янош, который опустил пистолет, но разве что-либо помешает поднять его вновь?Выстрелить в нас обеих?

Это неважно. Я держу Аленку —семьдесят восьмую дочь Инд. Она не умрет. Она не будет по-настоящему живой, и все же…

Плакальщицы подбираются ко мне. Некоторые движутся на четвереньках, на четырех костях, протягивают длиннопалые руки с желтыми уродливыми когтями. Я не хочу отдавать им Аленку.

- Она не жива, — сообщаю Плакальщицам.

Все хихикают. Зубы желтые и гнилые. Могу поклясться, что вон от той, с барсучьим черепом в седых лохмах, страшно воняет.

- Она не умерла, — продолжаю я. Краем глаза замечаю Джулуна. Его тьма успокоилась. Он, если можно так сказать, кажется обиженным или напротив, пристыженным мальчишкой.

Он садится рядом с нами, раскачиваясь вперед-назад, будто в молитве. Надо же, откуда-то я помню это слово. Молитва. Коллектив меня бы расстрелял за само понятие. Ах да, за многое другое тоже. От Коллектива был Иван Лю —вот он валяется, мертвым. Не знаю, вернемся ли мы куда-либо, и не уверена, что хочу возвращаться.

- Джулун, — говорю я. —Проводи Аленку.

Глаза у нее полуоткрыты. Джулун осторожно протягивает руки, чтобы принять у меня девочку.

Все так, как должно быть.

Он встает, держа ее на руках.

Я тяну к нему не руку, но то прозрачное, иное, что стало светом и моей плотью — частью слез Инд.

- Спасибо тебе, Джулун.

Глажу его по лицу. Тьма бархатистая, мокрая, засасывает.

Я вглядываюсь в нее.

Джулун отдергивается — слишком быстро. Хорошо, уступаю я. Держусь подальше и позволяю сделать то, что они завершают: снова погружаются в толщу огромного ледового массива, и Джулун протягивает им девочку. Аленка не дышит, но у нее живой взгляд, почти настоящий, почти осмысленный. Я не могу вернуть ей биение сердца и кровоток, но ничто не помешает остаться здесь. Плакальщицы вечны. Как сама богиня Инд.

- Прости, — говорю я.

Закрываю глаза. Потом открываю и заставляю себя смотреть. Так нужно.

- Прости, — повторяю.

Джулун идет с Плакальщицами. Наверное, туда бы я тоже могла последовать — и присоединиться к ним. Янош все еще позади. Нужно ему помочь выбраться с Ледника. Он точно здесь чужой, даже если отдал свою память, свою боль, страхи и мучения памяти Инд. Так и нужно — всякое горе будет оплакано на Леднике Плакальщиц.

А потом звучит выстрел.

Он пробивает толщу льда. Осколки брызжут во все стороны. Я больше не вижу Аленку — та исчезает, как отражение в расколотом зеркале вместе с призраками Плакальщиц. Выкрикиваю ее имя — поздно. Лед гудит и рушится. Ледник сползает.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть ухмылку Ивана Лю. То держит в руках свой второй пистолет, и его губы шевелятся.

- Его имя.

- Что?

- Его настоящее имя…

Иван замирает. Теперь, похоже, он мертв по-настоящему. Но напоследок успевает произнести еще одно слово, и когда Джулун выскакивает из-за полога крошащегося льда, я выкрикиваю:

- Нико!

Эхо выстрела поймано в тиски между мерзлых громад. Оно никак не утихомирится, и где-то высоко уже присоединяется грозное монотонное гудение на почти неслышимой и оттого невыносимо-низкой ноте.

Расколол глыбу не сам выстрел, а святотатство. Часть меня злится на Ивана: зачем он вмешался, все почти завершилось. Они хотели отдать Аленку Плакальщицам? Или провести какой-то свой эксперимент? У Ивана уже не спросишь.

- Нико, — повторяю я сквозь грохот.

Тьма Джулуна стекает по плечам, к спине и кончикам пальцев, клубится — похоже на пар, на рой насекомых — мелкого гнуса, от которого летом не спастись.

Я узнаю его.

Нико вырос, и одновременно почти не изменился. У него вздернутый нос и светло-карие глаза, пухлые губы, в нем слишком много детского для почти взрослого парня, а для трансформанта, зараженного — именно это слово приходит на ум, — слезами Инд и вовсе чересчур невинное. Того гляди, позовет маму. Или Первоцвета. Он не очень любил оленя, не так, как я, потому что Первоцвет плохо слушался.

Это он.

- Ты боялся пауков, — говорю я.

Нико кивает.

Мой брат у рушащейся глыбы.

«Что они с тобой сделали?»

«Тебя пытали?»

«Что тебе пришлось вынести, почему ты забыл себя, служил этому Ивану, словно собака?»

Я не могу выговорить ни единого слова. Гул нарастает. С неба сыплется лед — это похоже на град или на ранний осенний снегопад. Глыба скоро рухнет и похоронит нас здесь. Потом с Ледника сойдет лавина.

Такое случалось всего несколько раз за всю историю, насколько помню. Ледник Плакальщиц — место застывшего времени, погоды, здесь даже воздух замерзает до минус сотни по холодовому меридиану, ничто не тревожит его, потому что такова воля Всеобщей Матери.

Человек вмешался со своим дурацким оружием, железом, свинцом и порохом, и мы останемся здесь.

Так правильно.

За облаком тьмы Джулуна — то есть, моего брата, Нико, — я разглядываю осколки. Аленка как будто отражается в разбитом зеркале. Подумаешь, просто выкини безделушку, хотелось бы мне сказать, но у этого отражения нет ничего, кроме себя самого.

Рука отдельно от тела. Голова раздроблена на тысячу крупиц. Призраки остались с ней, такие же замершие и разбитые. Фигурки изо льда. Они продержались здесь сотни лет, а может, тысячи, пока не пришел человек со своим оружием.

Я сглатываю.

Мне хочется кричать. Я не могу.

- Нико, — произношу имя брата, и он шмыгает носом так узнаваемо, что я повторяю этот жест.

Мы оба такие жалкие. Тьма Джулуна и свет Инд — ничто. Свинец, огонь и железо нас разрушили.

- Нико, — я пытаюсь заставить себя думать и говорить, хотя это я, я тоже, разбитое зеркальное отражение, и если шевельнусь — осколки даже не посыплются, а поднимутся вверх. Невесомая снежная взвесь. — Ты можешь ей помочь?

Он отрицательно качает головой. Часть темного облака тянется к Аленке, но дверь гигантской глыбы закрыта, а все внутри погибло. Разбитый аквариум. Рыбка выпала и умерла. Я вспоминаю почти-невидимого лосося.

- Марта.

Он помнит меня. Делает шаг навстречу, протягивает руки. Рядом падает несколько крупных кусков льда. В одном вижу застывшие волосы Аленки и кусок ее головы — никакой крови или мяса открытого черепа, так могла бы выглядеть фигурка, подаренная Яношу, на которую наступили обитым железом сапогом. Я думаю о мухах в янтаре. Отец рассказывал про такое явление. Янтарь — очень старая смола, в ней застревали и умирали насекомые. Аленка во льду. Умерла.

- Нико, что делать?

Он обнимает меня, холодный и сердце не бьется. Он мертв — наверное, с тех пор, как стал Джулуном. Люди из Сферы Науки проводили эксперименты и превратили его в собаку с чернотой вместо лица. Ему лучше остаться здесь. Ему нельзя возвращаться.

Я оглядываюсь.

Позади — Янош. Он, похоже, потерял сознание от боли. Он выпил сока слез Инд, и поэтому до сих пор жив, но человечности больше, чем во мне и Нико. Янош чужой мне. Он не брат, и не названная сестра, которую я не сумела спасти. Какая разница, что случится с сыном Лиоша Тана? Может, старого пыточника из Сферы Науки это научит уму-разуму? Наверняка, Тан знал об экспериментах над моим братом. Наверняка, даже курировал его.

Инд — Всеобщая Матерь.

Матери мстительны, вот что я думаю.

Ледник рушится. Глыбы-великаны оседают под собственным весом. Через несколько минут это место навеки укроет тысячелетним и многотонным льдом, смерть Яноша Тана окажется быстрой, а мы с Джулуном… что ж, мы заменим Аленку — может, сумеем вернуть часть ее, потому что названную сестру приняли в Плакальщицы. Часть души вытащим из небытия. Из темноты или неумолимого света, что суть есть сама Инд.

Вот, что надо сделать.

- Нико.

Брат и сестра.

- Марта.

Мы встретились спустя столько лет. Я буду Инд — или одной из ее дочерей, вернувшейся из долины смертной тени; а он — рядом.

Какое мне дело до…

Я делаю глубокий вдох. По лицу снова бегут слезы. Они горячие; шмыгаю носом, Нико — тоже. Мы стоим друг напротив друга и ревем, словно опять маленькие дети, сейчас придет мама, накормит пирогом с рыбой, а может, выдаст подзатыльник. А потом накормит пирогом с рыбой.

Я сжимаю руки так сильно, что на ногтях остается настоящая и красная кровь. Несколько капель падает поверх осколка с лицом Аленки.

- Джулун, — произношу я. — Приказываю тебе: возьми Яноша и уходи отсюда.

Он отшатывается.

Я прикусываю губу: это предательство. ГлазаНико — пока еще Нико — заволакивает темным. Джулун — это позывной. Собачья кличка. Он не ослушается.

- Джулун, это приказ. Уходите оба. Спасай его.

Я останусь здесь.

Плакальщица или нет, проклятая слезами Инд или нет. Случилось то, что должно было.

- Исполняй, Джулун.

Ледник рушится. Поднимаю голову и приветствую грохочущий рокот. Я улыбаюсь ему.

Глава 22

Я просыпаюсь в кровати.

Последнее, что помню — смыкающуюся вокруг лица моего брата, Нико, темноту. Он снова Джулун, существо с кодовым именем, кличкой. Те, кто назвали его в честь сына богини, сочли прозвище хорошей шуткой, больше ничем. Не знаю, существовал ли настоящий Джулун когда-либо. Да, я видела Плакальщиц, призрачных женщин, привязавших себя к Ледницу. Я ощущала саму богиню.

А может, это все были трансформанты, настолько утратившие человечность, что стали скорее силами природы. Инд —просто аномальное излучение невероятной силы, сломанные кости самой земли. Мой отец был ученым, он никогда не говорил, что Инд божество. Он выразился бы в таком роде: явление, которое при современном ему уровне науки необъяснимо, неизбежно становится мифом. Гром, молния, течение реки, землетрясения. Все это проявление богов — когда-то их было много, они отступали по мере того, как мы, люди, понимали суть электричества, геодезических процессов, гравитации. Инд удерживает позицию в пантеоне только лишь потому, что аномалию пока не удалось объяснить иначе.

Но я была там, я видела.

Я впитала семь ягод-слез, в конце концов, а восьмую разделила с Яношем, чтобы спастись от смертельного холода.

И такая же ягода изменила Нико, превратила его в Джулуна. Там, на Леднике, он себя вспомнил.

Я заставила забыть.

Позывной. Так дрессируют животных. Если звонить в колокольчик, а потом сразу же кормить собаку, то сам звук вызовет слюноотделение.

Отец рассказывал.

Мама больше верила в мифы, ну или просто они ей нравились — красивые истории про скорбящую богиню, дочерей и сына.

Вот новая ступень патологии — или мифа: я просыпаюсь в кровати, хотя осталась под осыпающимся льдом, каждая глыба весом в тысячу тонн, после такого не выживают, даже если за мной отправили спасательную экспедицию — ничего не вышло бы.

Почему я в кровати?

Я не тороплюсь открывать глаза. Помню про правило десяти минут: гонг еще не звучал, значит, можно спокойно подумать. Только не засыпать вновь.

Я лежу, зажмурившись. Кровать уже почувствовала, так что поздно воображать глыбы льда и звенящую пустоту стылого воздуха. Стараюсь не шевелиться, наощупь осязаю плотный брезент и жесткую подстилку.Накатывает страх: я в «Солнышке», но вспоминаю, что стиранные-перестиранные простыни ощущались похоже, но иначе, а еще лежу я на чем-то низком, без ржавой сетки.

НИИ в городе Ши-тару?

Нет, там были очень мягкие и уютные постели. Простыни гладкие, просто-таки ласковые. Я отлично высыпалась, но всегда старалась полежать еще немного, только Аленка сопела, не выдерживала, вскакивала первой.

Аленка…

Сглатываю. Холод сжимает горло. Она там, она не присоединится к призракам-Плакальщицам. Она совсем-совсем мертва. Почему ее убили? Потому что она сбежала, вот почему. Иван Лю хотел забрать ее, результат эксперимента. Не получилось, помешала ему. А потом выстрелил Янош, ведь он…

Не знаю, зачем.

Хотя, почему нет. Побоялся, что призраки нас не отпустят. Дурак. Тупица. Жуткий тупица, зачем он вообще взял иванов пистолет, зачем выстрелил.

Это неважно.

Лавину вызвал Иван, второй его пистолет выпрыгнул, как деревянный бес из табакерки. В его последнем выстреле не было ничего, кроме желания отомстить, я так думаю. Ну, или запереть Джулуна на Леднике, раз уж он вспомнил, кто такой — Нико, бедный мой брат.

Три выстрела.

Иван. Янош. Снова Иван.

Я проткнула Ивана — убила его, но прожил тот достаточно долго, чтобы вывернутьпо-своему. Аленку не спасла. Яноша…

Он тоже стрелял. Может, заслуживал смерти.

Нет, он испугался.

Я заслуживала. Почему не осталась там? Приказала Джулуну, чтобы он уходил с Яношем. Мой брат вспомнил себя. Нико. Прости, я снова сделала тебя собакой, черной и беспамятной.

Лежать с закрытыми глазами больше не получается. По щекам стекает быстро остывающая влага.

- Почему я жива, — сажусь на низкой и жесткой постели, вокруг светло, но не слишком. Замечаю стены из плотной термостойкой ткани. Замечаю металлический блеск.

Прутья клетки.

В клетке сижу я. Кровать — просто низкий топчан с разбросанными поверх кусками ткани. Еще подложили солому, словно корове или козе. В углу стоит ведро. Понимаю, что не отказалась бы им воспользоваться. Когда встаю, натягивается и звенит цепь. Привязана я за ногу. Почти стреножена, словно олень, которому собираются срезать набухшие панты — ну, или просто рассечь глотку, чтобы приготовить из мяса солонину, много хорошей еды.

Вспоминаю свою кличку: Важенка и начинаю смеяться.

Глава 23

Никто не приходит час, два, три. Я могу ошибиться со временем. У меня получалось отмерять отрезок в десять минут до гонга, но все остальное так себе. Вспоминаю каменную дырку, которую я облагородила для Яноша до «ямы», потому что в слове «дырка» всегда казалось нечто почти непристойное. Здесь светлее, горит прикрепленный к потолку фонарь на веревке, он на батарейках, пока не сядут —будет светить. Желтые блики, длинныетени. Палатка плотная, пятислойный брезент. Тепло за счет обогревателя — вон он стоит в углу, похожий оконную раму, от него ведет длинный хвост питания, где-то извне дизельный генератор.

Солома, брезент. Жаропрочный, защищенный от холода и внезапного возгорания, от промокания и еще не знаю чего.

Наверное, выстрел из пистолетов Ивана бы его пробил.

Очень смешно.

В клетке я могу сделать несколько шагов, но места слишком мало, чтобы всерьез действовать. Поэтому проще забиться и замереть, как тогда в карцере, и ждать — все равно придут, если не убили сразу, наверняка, попробуют накормить. Это же логично. Принесут еду. А значит, можно будет спросить — что происходит.

Я сворачиваюсь в позу зародыша, закрываю голову руками, стараюсь подтянуть колени к подбородку. Топчан жестковатый, но не хуже интернатской кровати, и по крайней мере, не скрипит ржавыми пружинами. Я вполне способна это выдержать.

Я пытаюсь заснуть, но ничего не выходит.

Думаю про Нико: он вспомнил себя, вспомнил свое имя. Я подвела брата второй раз. Он мог бы освободиться от имени-клички, от своей искалеченной недо-личности. Он не должен быть Джулуном. Если хотят, пускай сделают Джулуном меня.

Ну да, я не парень… но разве это имеет значение? Я тоже впитала силу ягод, которые оказались совсем не кристаллами. Сумею договориться? Отпустят ли они Нико?

Паршиво, но ответ знаю: нет.

Никого не отпустят.

Я начинаю всхлипывать, а то и стонать, словно от мучительной раны. У меня нет физических повреждений, даже обморожений не ощущаю. Это не самый хороший знак: подобная «неуязвимость» означает, что слезы Инд повлияли. Я теперь трансформант. У меня сердце справа, а может, щупальца вместо пальцев, песок там, где должны быть легкие или красная яшма с прожилками золота вместо почек. Зеркальный лосось уплывет в пятое измерение, где нет времени, зато есть глыбы льда.

Никуда у меня уплыть не получается.

Я лежу, выжидаю. Постепенно в желудке поселяется голод, который поначалу терпим, а потом становится все более настойчив и мучителен. Я закрываюсь с головой одеялом, стараясь не дышать лишний раз. Десять минут до гонга. В холодной и одновременно душной спальне всегда пахнет кровяными выделениями, нечищеными зубами, кишечными газами. К мерзкой вони постепенно привыкаешь, она становится привычной аурой: можно спать. Пока безопасно. Это иллюзия, скоро тебя выволокут под ледяную воду, впихнут в колючие чулки и неудобную униформу, но пока прячься, скрывайся, одеяло притворится, будто защищает тебя.

Гонг.

Потом всегда приходит гонг.

В этот раз брезент взрывается более ярким светом — к тускловатому светильнику я привыкла, а новый голубой луч режет глаза. Входит товарищ Мяо. За ним ковыляет Янош.

У товарища Мяо в руках фонарик. Янош на костылях, знакомо припадает на правую ногу. Я смотрю вниз: точно, вместо левой— пустая штанина. Не спасли. Холодовая гангрена, наверное, началась. Отняли повыше лодыжки, примерно на уровне икры или даже колена.

«Ты пил сок отравленных ягод», —думаю я.

«Ты стал частью ритуала, частью самой Инд».

С другой стороны, слезы спасли его от смерти — от настолько же верной гибели, как после укуса тысячей морозных пауков, как после разорванного хладоволком горла, когда из вскрытой артерии горячая и ярко-алая хлещет кровь. Одна конечность — не такая уж высокая плата за жизнь, правда?

- Где Нико? — спрашиваю, прежде чем заговорят. Поджимаю губы: пусть товарищ Мяо даже не сомневается, что я прекрасно все знаю. Они проводили эксперименты над людьми. Родители — только с лососем и ягелем. Коллектив разрешил Сфере Науки идти дальше. Коллектив всегда прав, один человек может ошибиться, но Коллектив — никогда. Какие еще ответы мне нужны? Нико — просто хороший объект.

Я знаю.

Я предвижу все, что мог бы сказать товарищ Мяо в оправдание, только оправдываться он не будет. Это означало бы саму возможность усомниться в мудрости Великого Вождя и Коллектива.

На Леднике Плакальщиц все иначе. Там нет ни Вождей, ни Сфер. Даже Сфера Безопасности с черными машинами, черной одеждой, черными пистолетами не дотянется туда… ах да, точно. Дотянулась. Иван Лю убил Аленку, названную мою сестру.

«Ненавижу».

Это ужасно простая и короткая мысль. За все годы в «Солнышке» она толком не сформировалась. Были другие, очень похожие; но не она. Ненависть спелая и кисло-сладкая — тоже ягода. Вроде морошки или голубики.

Я поднимаю взгляд от черных сапог Яноша и теплых брюк цвета хаки. Янош еще бледнее обычного, у него шов выше брови справа, синяки под глазами. Он изможденный, с обметанными губами и лихорадочно блестящими глазами. Даже на расстоянии ощущаю болезненный жар, думаю об Аленке — мы пилили древесину, вот, чем занимались, когда той стало плохо. Почему они ее выбрали. Принести в жертву. Ах да, провести эксперимент с образцом без крови Инуэ. Я не годилась, вообще-то. У меня есть кровь Инуэ. У Яноша тоже.

Аленка выдержала испытание. Плакальщицы древней богини — которая, может статься, вовсе даже не богиня, а какое-нибудь там явление природы, —согласились принять девочку со светлыми волосами, с голубыми глазами без характерной кожной полоски эпикантуса. Ну, они планировали потом забрать ее с собой, измененную, получить живую Плакальщицу, так?

Я помешала.

Иван выстрелил.

Янош тоже стрелял, но ему прощаю, без ноги и пытаясь выбраться из ледяной бездны еще не то сотворишь. Он не хотел убивать. Ему, наверное, сейчас плохо. Бунтовал-бунтовал против отца, а сам теперь без ноги.

Забавно, что я его жалею. Из клетки.

- Где Нико? — повторяю вопрос, всего один из тысячи. Могу еще долго задавать другие.Мне не наплевать. Меня интересуют все. Аленка, Иван, Янош. Даже Люси, бедная Люси, которую может быть, специально предназначили для эксперимента с пауками. Или она была запасным вариантом: еще одна женщина без крови Инуэ; когда ее покусали твари, Аленка оказалась обречена.

Или наоборот?

Я устала, думаю я. Сижу на соломе, голову держать трудно. Тусклый свет покачивается в углу. Фонарик режет. Прутья блестят. Я хочу выбраться из клетки, но не настолько сильно, чтобы колотиться или бросаться всем телом.

- Просто скажите, что с моим братом. Я приказала Нико снова стать Джулуном. Послужила Сфере Науки на славу. Коллектив должен просто обмочиться от счастья — прям все вместе с Великим Вождем.

Это даже звучит страшно. Расстреляют. Отправят туда, где закончили свои дни родители Аленки.

Мне наплевать.

Товарищ Мяо держит дистанцию, Янош подходит ближе.

- Джулун вернулся, — проговаривает ужасающе нейтральным тоном, таким деловым, словно общается с собственным отцом. Это я, Марта Сюин. Я не твой отец. Ты не ненавидишь меня, правда? Ты не… боишься?

Я протягиваю руку. Прикрываю глаза, и пальцы становятся прозрачными, тянутся между прутьев — прорастающие побеги устремляются вперед. Они стеклистые и почти невидимые. Товарищ Мяо отшатывается с поразительной для пожилого человека скоростью, буквально секунда — и он у полога двери.

Янош остается на месте. Его я и касаюсь, не товарищ же Мяо мне был нужен, в самом-то деле.

- Хорошо, что ты жив.

Киваю.

Заставляю себя продолжить.

- Нико… — не стоит его так называть, это не имеет смысла. — Прежний.

Янош открывает рот. Товарищ Мяо его перебивает:

- Он стабилен. В отличие от тебя. Марта, мы должны сделать несколько тестов. Все-таки, учитывая твое состояние…

Старик так и балансирует недалеко от двери, его и тянет подойти ближе, и опасается; даже когда мои побеги тускнеют, увядают и вновь превращаются в обычные скучные розовые пальцы, он не торопится подойти к клетке.

- Будет не больно. Мы просто должны убедиться, что с тобой все в порядке, Марта.

Это ложь. Янош оглядывается на товарища Мяо. Он висит на своих костылях, и на мгновение мне чудится: так и мечтает огреть старика по спине.

- Со мной не все в порядке, —пожалуй, облегчу им задачу. — Я напитана слезами Инд. Их было восемь. Семь вросли в меня. Из восьмой выпила сок.

«И поделилась с тобой, Янош».

Лучше об этом не упоминать, или он окажется рядом, в соседней клетке. А может, в другой. Полевая лаборатория изнутри оказалась просторней, чем мне запомнилась перед уходом, но тогда особо не разглядывали. Может, предполагаю я, эти дополнительные казармы достроили потом.

- Значит, Нико прежний.

- Да, — снова говорит Янош. — Он… стабилен.

Губы кривятся. Глаза блестят еще сильнее. У него такие обметанные и сухие губы — сплошная розоватая короста, словно поверх язвы.

Стабилен.

Он просто «Джулун», дрессированная тварь, созданная выполнять команды. Идеальный солдат Коллектива. В конце концов, они для этого снарядили экспедицию за слезами Инд.

Интересно, а что теперь? Я не Джулун. Мои побеги — это мои побеги, но я Марта Сюин, я не Плакальщица, и не…

- Иван Лю пытался убить Аленку. Если вы хотели сделать из нее что-то вроде Джулуна, то получилось, но он все испортил.Я его проткнула насквозь, —выстреливаю побегом из предплечья, он загустевает в сосульку. Или, скорее, кость.

Управлять этими возможностями тела очень легко, словно ходить или дышать, вообще не задумываюсь, как делаю подобное. Всегда умела, почему-то думаю я. Поход на Ледник Плакальщиц и сами слезы Инд просто напомнили, каково это — бесконечно изменять собственное тело.

Товарищ Мяо держится вдалеке, но глаза у него сверкают, он даже трет одну ладонь о другую. Это немного комично. Не очень уважительно думать подобное, ничего не могу с собой поделать.

- Отлично, просто отлично. Превосходные результаты. Молодой человек, — это Яношу. —На всякий случай, держитесь подальше. От стабильности она все еще очень далека.

- Это точно.

Я скалюсь. Стреляю между зубов тонким змеиным языком.

- Вы сделали из моего брата Джулуна. Верните его мне. Тогда буду служить

Никогда прежде не ставила условий. Что ж, с чего-то начинает каждый. Пытаюсь поймать взгляд Яноша: я ведь правильно делаю, правда? Ты поддержишь меня? Ну пожалуйста.

Я ради тебя пожертвовала братом и приказала ему закрыть лицо нездешней темнотой.

Не знаю, понял ли ты это.

На самом деле, не так уж важно.

- Верните его мне, — повторяю в очередной раз, и пальцы становятся сосульками, прозрачными стеблями, я легонько надавливаю на железные прутья и выламываю их, нет, никакого колдовства и спецэффектов, вроде взрывов или сиреневых вспышек, просто сминаю железо. Так, будто оно не прочнее сушеной травы.

Я выхожу из клетки.

Товарищ Мяо пятится к брезентовой двери. Она просто шторка, и я могу разрушить тут абсолютно все. Не хочу. Какой смысл? Мне нужен брат, а не чьи-либо смерти.

- Где он? Где Нико?

Янош остается на своем месте. Он не успел бы сбежать, и не только в костылях дело. Мои побеги заполнили не слишком просторную комнату, я вроде той паучихи, только не кусаюсь. Не стану врать насчет яда — наверное, его предостаточно. Так что лучше им не спорить со мной.

- Отведите меня к Джулуну!

Янош сглатывает. У него на шее дергается кадык, волосы прилипают ко лбу. Он тяжело дышит, наваливается на костыли. Еще секунда, и потеряет сознание. Я не этого хочу, совсем не собиралась причинять ему вред, только уже поздно, не отступаться же, не забиваться в клетку. Они и так меня посадили, словно животное. Не хочу. Я сидела в каменной дырке. Я отсчитывала епитимию по десять минут каждый день — от пробуждения до гонга, приучила себя просыпаться. Чтобы не терять память. Карта в голове так или иначе пригодилась, но еще легенды мамы и рассказы папы, и Нико, ни секунды ни забывала о нем.

- Хорошо.

Янош шаркает костылем о пол, который вообще-то просто натоптанная земля с пластами соломы, словно лежалого снега.

- Я тебя отведу к нему. Убери только эти штуки. Марта? Ты же можешь это сделать? Ты себя нормально чувствуешь?

Склоняю голову набок и изучаю его.

- Марта, я их убедил, чтобы поговорили, ну… не как с образцом. Ты меня спасла, знаю. Ты только и делала, что спасала меня на этом проклятом Леднике. Я высоты боялся всегда, это из-за отца… он меня все грозил в детстве с лестницы спустить, если буду плохо себя вести. А лестница высокая, каменная, и помню под спиной эти перила. Мрамор. Скользкие.

«Знаю».

Киваю ему. Янош говорит, что помнит, новообще-то не все. Он отдал мне часть воспоминаний, и Аленка тоже. Наверное, это был обмен, но я и прежде ничего не скрывала о себе. Ну вот, теперь про Нико тоже понимает.

- Я тебе благодарен, Марта.

- Очень хорошо.

Подхватываю под руку. Он отшатывается, потом виснет всем весом. Не таким уж большим, между прочим. Пальцы-побеги втянулись, и мы просто идем под руку. Я ведь мечтала, что погуляем где-нибудь по улице Лан-Ши. Не очень себе в этом признавалась, но пока жили в НИИ —случалось и такое.

Мы пойдем по улице, не замечая ни людей, ни машин. Вокруг будет золото фонарей и мягкий теплый ветер. Статуи Вождей на площадях проводят нас взглядами, но ничего не сумеют поделать, стоя на своих огромным постаментах. Янош меня обнимет, я его тоже. Может быть, что-то еще.

Это «еще» я делаю сейчас.

Чуть приподнимаюсь на цыпочки — и целую его в губы.

И нет. Янош не отшатывается даже инстинктивно. Я бы ему не позволила упасть, но он как будто сам ждал поцелуя. От меня, небось, пахнет не лучшим образом, торчала в этой клетке и не помню, чтобы помылась после Ледника. Все равно, он не против. Сам пахнет травами, это можжевельник и горечавка, и синий бегунец. Губы сухие и обветренные, кожа со следами обморожений, но уже подлеченных; Янош выжил и будет жить.

А я никому не скажу, что он тоже пил слезы Инд, потому что мужчина все равно не может быть Плакальщицей —только Джулуном, но этой судьбы не желаю никому.

- Пойдем, — прошу я.

Это еще и невысказанное «прости», ведь выбираю-то брата. Янош не спорит, мы идем. Товарищ Мяо куда-то успел убежать. Можно выразиться: удрал, словно запуганная крыса. Ну и пускай.

- Я не причиню никому вреда. Мы не причиним. Просто уйдем.

Я поднимаю брезентовую занавеску. Мы выходим на улицу: полевая лаборатория — несколько таких «шатров», похожих на войлочные юрты из оленьей шерсти, какие раньше делали в поселениях Инуэ. Лучше ничего не придумать на холоде, в тундре, где нет ни дерева, чтобы сделать доски, ни хороших камней, чтобы построить дом. И вообще ты пасешь оленей, а за ними лучше идти туда, где пастбища посытней. Шатры-лаборатории отличаются только окраской: синий цвет, Сфера Науки. Везде герб Индара. Проходя мимо ближайшего, замечаю инвентарный номер, и невольно фыркаю: это так неуместно — здесь.

Тундра почти зимняя, серая и тусклая. Долгая ночь почти началась, сейчас нет ни трав, ни цветов. Зато на горизонте полыхает безумными цветами Ледник Плакальщиц, невероятно далекий. Невозможно, поверить, что мы были там. Невозможно поверить, что вернулись.

- Погоди.

Я останавливаюсь и снова поддерживаю Яноша. Ему тяжело идти, он не привык к своим костылям, к единственной ноге.

- Сколько времени прошло?

Он медлит.

- Месяц, — неохотно произносит потом. — Ты была без сознания или что-то вроде того.

Вздрагивает и отводит взгляд.

- И ты… менялась.

Сглатываю.

- Менялась, — повторяю за Яношем.

- Да. Твое тело… оно не было человеческим. Не все время, понимаешь? Довольно трудно объяснить.

- Почему же, — никакого ужаса или паники не испытываю. «Месяц», — вот, что пульсирует в висках. Я потеряла четыре недели. Ну или вроде того. — Ты ведь был внутри огромной льдины. Ты видел призраков Плакальщиц и чувствовал саму Инд.

Янош пытается приложить палец к губам. Роняет костыль. Едва не теряет равновесие.

Смеюсь ему в лицо:

- Ах да, мы теперь снова в Коллективе. И давно ты стал бояться говорить правду, сын Лиоша Тана?

- Марта, прекрати.

Снова смеюсь. Отросток подцепляет костыль, прозрачная нить опутывает его и отпускает; Янош почти отдергивается снова. Нет уж, вручаю ему проклятущий костыль, и между прочим, все еще держу под руку. Его трясет, от холода — может быть, на улице прохладно, с губ срываются клубы пара. Но не только.

- Марта? Ты уверен? Вы разве не подобрали мне кодовую кличку? В честь одной из мертвых дочерей Инд, например?

- Пожалуйста.

У него тихий, тихий голос.

- Прекрати. Ты хотела увидеть Дж… своего брата.

- Нико. Его зовут Нико.

Янош кивает, так и не назвав имени вслух. Мы идем к соседнему шатру. Это недалеко — ближе, чем вылазки на чердак.

Я так по ним скучаю. Даже не представляла, насколько.

Мы подходим к одной из палаток. Яношу не слишком удобно отодвигать прикрепленные липучкой пологи — когда вернется домой, то сможет облокачиваться на косяки или просто привыкнет, но здесь неудобно, а земля, хоть и промерзла, но не вымощена брусчаткой. Просто земля. И все же я позволяю ему повозиться, отодвинуть брезент. Он пропускает меня вперед. Забавно.

- Нико.

Это пустая палатка. В ней складной стол, пара таких же стульев — если их поднять и подобрать ножки, то они займут места не больше, чем простая доска. Ножки похожи на пружины. Выкрашены в серый.

Примятая земля стала полом, ее тоже забросали соломой. На столе жестяные тарелки, ложка, к которой прилипло что-то белое — несколько слипшихся рисин или виток лапши.

Нико — не могу его больше называть Джулуном, — сидит на подстилке, похожей на мою. Клетки нет. Его и прежде не держали взаперти. У него тьма вместо лица — и эта тьма сама безмятежность, он готов выполнять приказы, он послушен, он покорен, он идеальный солдат.

Он удачный эксперимент Сферы Науки и гордость Коллектива. Лиош Тан, наверняка, получил награду от самого Вождя за успешный проект. Товарищ Мяо… интересно, кем он был? Курировал? А может, был помощником?

Мне нет никакого дела, вот что я думаю.

- Нико.

Конечно, не реагирует. На нем серый костюм, похожий на униформу, какую я носила в «Солнышке». Только модель мужская.

Он не реагирует.

- Янош?

Тот морщится от боли, и я замечаю тень мучений, когда оборачиваюсь. Впрочем, Янош быстро натягивает нейтральное выражение лица. Как интернатскую — или тюремную — одежду после избиения струями ледяного душа.

- Ты знаешь, как он… попал… в общем, почему его выбрали.

Он дергает плечом, пожал бы, но с костылями неудобно.

- Если не возражаешь, я сяду.

Киваю.

Он садится и закуривает. Это настолько знакомый успокаивающий жест, что у меня наворачиваются на глаза слезы — и я заставляю себя отвернуться, чтобы Янош не заметил дурацкой слабости.

Я не человек. Я больше не Марта Сюин. Плакальщица Инд, призрак, чудовище, не знаю, как меня называть. Я сестра своего брата.

Мне плевать, что он не замечает меня —не больше, чем нейтральный объект.

Он вспомнил себя, а я заставила забыть.

- Прости, Нико, — подхожу ближе и пытаюсь коснуться тьмы, сначала просто рукой, а потом, звеня замороженным перезвоном стылых веток, трансформантами-пальцами, которых у меня уже не пять на руке, а десять, сорок, сотня. Тьма Джулуна глотает мои побеги. Смерть всегда сильнее жизни. Темнота могущественней света —потому что в конце концов любая свечка, любая электрическая лампа погаснет, даже солнце и звезды в конце времен ждет перерождение в черную дыру.

И вот, как это будет.

Он вытягивает и проглатывает меня. Ничуть не больно. Спокойно. Я наблюдаю, просто смотрю, иногда произношу имя.

Нико.

Пожалуйста, ответь.

Ты все еще где-то там, внутри темноты —маленький мальчик, который заблудился и оказался на дне колодца.

Конечно, он не отвечает.

- Мне немногое удалось узнать, —Янош прерывает этот ритуал, и я дергаюсь, как от удара током. Пока Нико пожирал меня, все было на месте — и свет, и темнота, и жизнь, и смерть. А мы опять в реальности. Теперь проще дотянуться до главной площади Революции в Лан-Ши, ну или до моей старой койке в «Солнышке», чем до сердцевины того, что стало Джулуном.

Впрочем, я ведь сама попросила Яноша рассказать.

- Поговорил тут с товарищем Мяо, —тот усмехается. Он докурил, почти докурил свою сигарету. Сплевывает на пол, его отец бы не одобрил такие манеры. Улыбаюсь уголком рта. —Попытался выспросить. Даже не стану лгать, будто только для тебя это делал, мне самому было любопытно.

Он вздыхает.

- Марта.

- Да?

- Ты точно хочешь все услышать? Видишь ли, тебе не понравится.

Я смотрю на него, как на полного придурка.

- Янош, если ты не заметил, моего брата превратили в чудище-трансформанта. В проклятущего Джулуна. Вот в это. Я сама стала трансформантом, тоже чудищем, — для верности машу второй рукой, пальцев пять, но все острые, как древние сосульки — одна похожая пробила насквозь Ивана Лю. — Что может быть хуже?

- То, что твои родители планировали все это с самого начала.

Ему удалось.

Я готовилась к паршивым словам, мерзостям, вроде запаха уборной, которую тебя поставили отмывать. Вроде залитой месячной кровью кровати. Вроде каменной дыры.

Ему удалось ударить меня наотмашь.

Хлопаю глазами, хватаю ртом воздух. Янош отводит взгляд:

- Тебя в Плакальщицы — точно. Насчет него не знаю, но вроде бы тоже хотели провести эксперимент. Мой отец, товарищ Мяо и остальные ровным счетом ничего не выдумали. Они просто воспользовались тем, что придумали Сюины, и они взяли вас, детей Сюинов, потому что вам с самого рождения вводили микродозы слез Инд. По сути, вы уже были трансформантами, оставалось только активировать процесс.

Он касается рукой своих губ. Я понимаю жест: мол, я-то тоже выпил сок, но моя нога не продержалась долго.

- Радиация, — произношу я.

Очень хочется поорать: ты все врешь, ты выдумал. Глупо. Ему незачем лгать.

- Да, вроде того. Поэтому если… кто-то получает даже большую разовую дозу, то ничего, потом можно вылечиться. Если повезет и не станешь харкать кровью, конечно.

«Ты везунчик».

Молчу. Незачем такое говорить.

- А вот постепенное введение, да плюс потом активация… с Джулуном у них не очень хорошо получилось, между прочим. Вернее, они сделали побочный продукт, пускай и того самого идеального солдата, о котором мечтали. Вот только Сюины хотели создать не одного солдата, а целую армию. Ну или мать такой армии, если понимаешь, о чем я. «Мать» — не в прямом смысле.

Мои руки вновь обычные — все, чтобы зажать уши. Все равно Джулун не реагировал на прикосновения.

- Ну да, Марта. Ты все правильно понимаешь. Они хотели тебя сделать… твоя мама, насколько понял, так и называла —аватарой Инд. Поэтому ты должна была пойти на Ледник Плакальщиц. Слезы ты сама впитала, но тебе бы их так или иначе впихнули, для этого Иван Лю пожертвовал Аленкой, может, Люси тоже. Я… —он сглатывает, это нервное подергивание кадыка узнаю даже с закрытыми глазами. На ощупь. —Должен был подстраховать, если что-то пойдет не так. Проследить, чтобы ты приняла эти дурацкие ягоды, ну и чтобы Джулун тебя доставил обратно. Хладоволки и пауки-то лишь немного сильнее обычных, но Сюины усовершенствовали технологию в тысячу раз. Их тва… трансформанты почти бессмертны.

- Ты все устроил?

- Не совсем. Точно не падение в ту расщелину. Не трип внутри здоровенной льдины. Это было… — Янош быстро закуривает новую сигарету, затягивается, и оставляет ее тлеть, осыпаясь светло-серым пеплом. — Психоделично. Расскажу — не поверят. Даже не знаю сам, чему верить.

Он бросает и прижимает костылем сигарету, потом неуклюже и тяжело поднимается. Идет ко мне.

Я хочу его оттолкнуть.

Может, чтобы упал.

Может, закричать и вырвать ему сердце.

Я стою и дожидаюсь, пока Янош сделает восемь шаркающих неуклюжих шагов инвалид и притянет меня, обнимая одной рукой.

- Ты спасла мне жизнь. Там, на Леднике, мне хотелось, чтобы все закончилось — не знаю как. Но в самом конце вспомнил про долг. Или про подлость. Помнишь, я выстрелил? Я должен был тебя оттуда вырвать Иначе бы ты осталась.

- Вместе с Аленкой и Джулуном.

- Я… наверное, просто испугался. Смерти? Не знаю. И ее тоже. А еще больше, своего отца. Прости меня, Марта.

Отстраняюсь медленно-медленно; вновь сотня по холодовому меридиану. Не хочу, чтобы Янош потерял равновесие. Не хочу вообще ни о чем думать.

Он стрелял, чтобы служить Коллективу.

Своему отцу.

Мне бы закричать — да будь ты проклят, а я лишь отворачиваюсь, чтобы обнять Нико за плечи; они у него живые, из мяса и крови, из костей. В отличие от лица.

Родители задумали сделать из нас трансформантов.

Это ложь.

Нет, это правда. Карта в голове. Мифы. Все, что мы изучали с самого рождения. Нас готовили и готовили. Ну вот, получилось.

Похоже, что так.

- Спасибо. Ты рассказал правду. Мне надо подумать об этом. Оставь нас с Джулуном, ладно?

Мы — самые опасные твари в Народной Республике Индар. Может, во всем мире. Я прошу дать нам посидеть и поплакать о судьбе друг друга; даже если Джулун, мой брат Нико, неспособен ни плакать, ни сознавать себя.

- Хорошо, — соглашается Янош. — Буду снаружи.

Уходит он медленно, шаркая единственной ногой и костылями. Это почти убаюкивающий и спокойный звук.

Глава 24

Я возвращаюсь к брату.

Не могу больше воспринимать иначе —даже если он похож на человека только до шеи, а потом нечто жуткое и чужеродное. Заставляю себя смотреть. Внутри, где-то на самом дне, лицо Нико — настоящее. Я уверена, что, приглядевшись, сумею рассмотреть, но пока не получается.

Он сидит, сложив ноги друг на друга, выпрямив спину, руки бессильно лежат на подстилке. Я на коленях, обнимаю. Понятия не имею, сколько у нас времени. Наверное, надо отсчитывать десять минут —и потом прозвучит гонг, но мне не хочется этого делать.

- Нико, ты меня слышишь?

Бессмысленно. Если человеку проломить череп и задеть мозг, то он не всегда умирает. Иногда остается дышать, проглатывать пищу, если поднести ко рту, справлять естественные потребности. Порой даже моргает, потому что глаза пересыхают. Только такой не отвечает, не узнает, не осознает себя. В Империи Индар, рассказывали нам на уроках, служили палачи, кто умел проламывать голову именно так, и оставлять человека без своего «я». Тогда тело относили в тундру, к рекам или к кромке леса, приносили жертву.

Неправда про лес, реку и даже про тундру. Женщины поднимали таких подобных людей на Ледник Плакальщиц. Наверное, девяносто девять из ста просто умирало по дороге. Зато сотый становился Джулуном.

- Прости меня.

Рыдать не выходит. Я сижу и слушаю дыхание. Сердце у Нико бьется, а вот насчет вдохов-выдохов не уверена. В собственных тоже.

Родители предназначили нас в жертву. Как палачи Империи Инд.

Родители с самого начала собирались сделать из нас чудовищ.

Прокручиваю мысль, а потом она будто выскальзывает и разбивается чуть подтаявшей мокрой сосулькой.

Какое имеет значение теперь? С мертвых не спросишь.

- Вставай. Ну пожалуйста. Мы вернемся вместе на Ледник Плакальщиц, прямо сейчас туда пойдем, — и это не безумие даже, трансформантам не страшны и две сотни по холодовому меридиану, самая низкая из возможных температур. Нам не нужно одеваться или брать с собой пищу, воду, согревающие палатки, зажигалки, все остальное. Пауки и хладоволки не тронут. Мы пойдем — шаг за шагом, поднимемся к самой вершине Ледника, и там, я надеюсь, встретят нас призраки, то могущественное, что было Инд, а еще —часть меня цепляется за надежду —Аленка. Вдруг ей повезло, ведь ее выбрали в Плакальщицы, ее уже поменяли. Вдруг она все еще если не жива, то существует.

- Вставай.

Нико в конце концов покоряется. Идет он небыстро. Беру за руку и веду за собой, он выше меня, как вымахал бы в любом случае, но ощущаю по-прежнему маленьким глупым братиком.

- Просто иди за мной.

Мы выходим из палатки. Янош курит чуть поодаль. Он морщится, как от сильной боли, наверное, так оно и есть. Ногу-то ему не спасли.

- Стойте, — кричит он.

Останавливаюсь, а Джулун продолжает шагать. Идет к товарищу Мяо, который появился из третьего, расположенного еще чуть вдали купола полевых лабораторий, с ним пара помощников, тех, чьих имен я так и не узнала. Вооружены только они, у товарища Мяо нечто поблескивающее.

Я присматриваюсь.

Это кадуцей из кости — из оленьей кости, даже не сомневаюсь, не из рога, а из той, что нельзя добыть, не убив животное. Навершие изображает женщину с десятью парами рук, пять закрывают лицо, остальные подняты в воинственном жесте.Так изображали Инд — один из вариантов, ничем не хуже любого другого, потому что на самом деле богиня не имеет ни рук, ни ног, ни вообще формы. Во лбу фигурки поблескивает крохотный осколок, словно капля воды на солнце.

Кристаллизированная слеза.

Товарищ Мяо поднимает эту вещь и размахивает перед носом Джулуна — именно Джулуна; покорный монстр послушно бежит к своему хозяину. Я зову его. Никакой реакции.

Хуже того, этот блеск приманивает, привлекает и меня.

Так хочется вглядываться него. Словно бы возвращаешься на Ледник Плакальщиц — в сердце ритуала, когда величие Инд окружило и хранило, и мы были внутри ока бури, пусть бушует чудовищный ураган снаружи, мы в полной безопасности. Этот блеск обещает покой. Тишину. Что-то мягкое и хорошее. Шерсть Первоцвета, его теплое дыхание. Запах весенней цветущей тундры — лютиков, камнеломками, влага свежего мха. Свежий снег, уже сходящий и готовый уступить. Мамино прикосновение к волосам, когда она заплетала косичку. Колыбельная — мы с Нико лежим в соседних кроватях и смотрим то друг на друга, то на тени на стене; иногда темнота складывается в причудливые и пугающие формы. Мама рядом. Она защитит нас.

Мне хорошо.

Мне больше не нужно отсчитывать по десять минут, ожидая медного гонга. Я иду на блеск в руке товарища Мяо, почти-сознавая, что так делать нельзя, что нужно остановиться и Нико окликнуть, лосось, думаю я, лосось плывет на нерест, а потом мясо отваливается с костей, уже не красное, а серое, как подошва.

- Вот так, — товарищ Мяо улыбается. Беззлобно, даже одобрительно. Нико опускается перед ним на колени, и товарищ Мяо, аккуратно избегая темноты, треплет его по серой ткани облегающего костюма. Я повторяю за братом коленопреклонный жест; меня старческая рука с коричневыми пятнами пигментации гладит по щеке. Мы тянемся за сиянием.

Джулун никогда не уходил из него, но скоро и я завязну, застряну, как в той расщелине, куда утянула всех.

Нечаянно или нарочно? Сама не знаю. В конце концов, карта-в-голове — это влияние слез Инд, подготовка от родителей.

Я способна об этом думать, а вот оторваться от сияния — нет. Мы с братом в одинаковых позах. Не знаю, как ему, а мне очень хорошо — можно всегда, пожалуйста, всегда буду так.

Никаких десяти минут до гонга.

Никакого пробуждения; никогда, больше никогда.

Я чувствую дыхание Ледника, мерное завывание Плакальщиц, и что-то более глубинное, искреннее — все оно заточено в блестящей игрушке; товарищ Мяо ровным счетом ничего не понимает в том, что пытается контролировать, но работает, и моя воля рассыпается на яркие цветастые блики льдинок, словно крутишь стекло калейдоскопа, а внутри цветные осколки, однажды отец нам с Нико сделал такую игрушку, а потом брат потерял ее в ручье. Мы поссорились, я его поколотила. Но родителям не рассказали.

Мама с папой хотели сделать из нас чудовищ, подчиняющихся калейдоскопу.

Наверное, так.

Янош окрикивает меня. Я не слушаю. Мы с братом стоим на коленях, а старческие руки по очереди гладят по лбу —то Нико, то мои растрепанные волосы, после путешествия на Ледник они стали еще более жесткими и непослушными, и теперь липнут ко лбу, лезут в глаза. Нико истекает чернотой, словно капает слюна с собачьего языка, он почти виляет хвостом. Я тоже. Часть все еще сопротивляется, но это совершенно незначимая, крохотная часть, меньше, чем вторая «а» и последняя в моем имени —Марта.

Мы замираем.

- Видишь, Янош? Я доказывал, что кристаллизованные слезы Инд прекрасное средство для контроля трансформантов. Со мной спорили… даже твой отец, прошу простить, не совсем соглашался. Но посмотри, они оба покорны. Теперь можно их снова развести по клеткам, ты молодец, что отвел девчонку к брату. Иначе она могла бы устроить какую-нибудь глупость до того, как я бы принял меры. Она… с характером. Несговорчивая. Я бы сказал, что это задор юности, но по-моему просто обычная глупость.

Товарищ Мяо вздыхает.

- В конце концов, их родители были такими талантливыми и самоотверженными людьми. Отдать на эксперименты собственных детей, это ж надо! Даже жаль, что Коллектив признал работы слишком опасными…

- Вот как?

Янош спрашивает нейтральным тоном. Он подходит ко мне, к Джулуну, нагибается, что-то смотрит. Потом кивает товарищу Мяо.

Потом — мне.

Я вижу, что глаза у него блестят. Почти так же ярко, как кристалл в завораживающей фигурке товарища Мяо.

Янош выпрямляется:

- А разве дело не в доносах? Из-за них признали работу Сюинов слишком чуждой идеологии Индара и так далее…

- Ерунда, — товарищ Мяо отмахивается. Хмыкает. — А я думал, отец тебе говорил. В общем, все гораздо проще: они докопались до слишком уж могущественных сил. Если бы успели превратить своих детей в трансформантов под собственным контролем, кто знает, что сделали бы после? Может, вообще, — он оглядывается по сторонам, понижает голос до шепота. — Бунт бы устроили… Но вообще-то изначально Коллектив Сюинам и поручил всю эту работу. А потом они стали ненужными и опасными. В отличие от детей. Хорошее оказалось вложение времени и средств. Жаль, что мы потеряли немного времени, пока научились управлять Джулуном, но теперь у нас есть оба образца.

Товарищ Мяо хмыкает.

- Интересно, кто даст кодовое прозвище девчонке. Впрочем, это неважно. Мои амбиции не простираются настолько далеко. Янош, помоги загнать их по клеткам.

- Да, конечно. Одну секунду, — Янош смотрит в упор на меня. Очень пристально. Я не слышу, но вижу: губы проговаривают:

«Освободись».

«У тебя будет шанс».

- Сейчас… проклятая нога.

- Да, мальчик, тебе не слишком повезло. А может, наоборот! Ты ведь едва не погиб во льдах…

- Зато теперь эти костыли.

- Ничего, вернемся в Лан-Ши, наверняка, доктора тебе придумают протез половчее. Да ты потерпи, потерпи… ну что, готов? Я держу эту штуку, а ты хватай веди трансформантов. С Джулуном не должно быть проблем, он дрессированный, сбой пошел после подъема… небольшой, почти все исправили. С девчонкой придется поработать. Так, начнем тогда с нее…

- Да, товарищ Мяо.

Янош разворачивается и с какой-то невероятной грацией танцора бьет товарища Мяо своим костылем под локоть. Завораживающая искра летит вниз — прямо на мерзлую негостеприимную землю. Янош наступает на кристалл единственным башмаком.

Снова кивает мне.

Это одна попытка.

Я не хочу. Мне не нужно. Я уже сдалась. Меня не существует. Мои родители оказались чудовищами, а теперь и мы с Нико тоже ужасные твари. Таким нужно сидеть в клетке.

Мерцание исчезает. Я выпрямляюсь — и расцветаю сразу мириадами ростков.

- Джулун! Нико, — тот остается послушным псом, конечно, его обрабатывали годами, так просто не сбросишь наваждение. Я хватаю его за шкирку и за руку, а еще опутываю, оплетаю, прячу.

Теперь мы можем бежать.

И мы бежим.

Глава 25

Земля серая, небо лазурное. У нас нет ног. У нас нет рук. Мы не касаемся ни земли, ни неба, только переворачиваем —вверх-вниз, как лист бумаги. До Ледника доберемся за пару часов.

Мы бестелесны, как призраки Плакальщиц, мы несокрушимы, подобно самому прочному льду.

Я держу Нико за руку и заставляю бежать быстрее. Он по-прежнему мой маленький братец, не всегда поспевает, зато и хныкать не собирается —гордость не позволит в любом случае. Нико чуть позади меня, и я не оглядываюсь, не хочу терять драгоценные мгновения, но слышу смех.

За нами льется поток света и тьмы: белое и черное, словно два шлейфа. Это похоже на кровь из вскрытой артерии — из двух распоротых жил. Темнота и свет текут бок о бок, но не соединяются, хотя я и держу Нико за руку.

- Знаешь, — говорю ему. — Все хорошо.

Нико не отвечает, молчит, но я продолжаю.

- Родители желали нам добра. Лучше так, чем Коллектив, Сферы Науки, приказы, речи Вождя.

Говорить мне несложно, ведь дышать больше не требуется. Мы растягиваем мгновение в тысячу лет, и я рассуждаю, будто сидим рядом возле костра, а вовсе не несемся с бешеной скоростью. Узнаю дорогу —здесь ехали на машине, скоро каменистый путь станет непроходимым, а подъем отвесным, только больше никаких веревок не нужно, сами справимся.

- Мы теперь свободны.

Это не так, Нико знает, и я тоже. Мы обречены остаться на Леднике. Иван Лю нанес ему тяжелую рану, но Аленка, бедная Аленка, приняла удар собою, своим недо-трансформированным телом, так что Плакальщицы на месте. Ледник примет нас, и мы замрем во льдах, в том странном месте, где нет воздуха, где так боялся сорваться в вечное «ничто» Янош.

Возможно, это похоже на смерть.

Возможно, смерть и бессмертие — это одно и то же.

Брат торопится и немного отстает. Черные ленты текут за его лицом, словно он надел дурацкую шапку, полностью закрывающую голову, еще и с шелковыми лентами.

- Не сердись на маму с папой, — говорю ему.

- Они хотели как лучше.

Мне тяжело, и я сглатываю. Это ошибка: снова втягиваю воздух, выныривая из течение двуединой реки; лосось перед нерестом никогда не замирает, но я не рыба.

Мы останавливаемся.

До подъема не так уж далеко — стоим на пригорке, синевато-сияющая громада дышит вечной мерзлотой. Кажется, можно даже рассмотреть зазубрины на льдинах, которые мы оставляли своими кошками и когтями. На самом деле, еще несколько километров, а пройти их придется уже без «колдовства» трансформантов, никак не получается снова нырнуть в двухцветную реку. Я не отпускаю руку брата. Нико стал таким высоким, очень сложно о нем теперь думать как о маленьком, о том, кто требует защиты. В конце концов, он справлялся с пауками и хладоволками без малейших усилий.

- Ты победил целую кучу пауков, —зачем-то озвучиваю, и усмехаюсь. Мы легко одеты, он в своем трико, а я в рубашке со штанами, по дороге где-то потеряла башмаки, босиком. Пока шли «нерестом» — никакого холода, а сейчас поджимаю ступни, в пятку впивается колючка или острый камень.

Ничего, выдержу. Поднимемся тоже без всяких веревок. Просто нужно сделать небольшую передышку, вот и все.

Я обнимаю Нико, и он отвечает мне каким-то неловким угловатым движением. Внезапно ощущаю его дыхание над своим ухом.

- Марта, — проговаривает он почти по слогам и растягивает гласные.

- Ты меня вспомнил.

Нико кивает.

Тьма как будто оттекает от его лица, открывая человеческие черты. Он не слишком похож на малыша, которого запихнули в фургон Сферы Безопасности, но узнаваем. Выглядит старше своего возраста.

- Мама с папой… Первоцвет… — Нико прикусывает губу. Начинает дрожать. Темнота отхлынула, сейчас он просто мальчишка, который стоит на ледяном камне —внизу еще не вечная мерзлота, как на Леднике Плакальщиц, но вполне достаточно, чтобы трястись. Он начинает шмыгать носом.

- Ты помнишь?

- Да, — говорит он. — Я… как будто спал. Много дней.

«Лет», — едва не уточняю.

Именно. Несколько лет.

- Ты помнишь что-то еще? Какой-нибудь интернат или?

- Нет, — Нико даже головой машет, чтобы подтвердить свои слова. — Меня долго везли в какой-то машине. Не выпускали. Кормили. Туалет. Все в ней.

Я сжимаю зубы, представляя железный короб, клетку без окон и дверей.

- Не знаю, куда они меня везли. Потом было очень больно. Втыкали иголки.

Он протягивает руки, показывая запястья.

- Еще сюда, — теперь шею, яремную вену. —Потом не помню.

Молча прижимаю его к себе. Назойливая мысль: так мама делала, когда утешала Нико, если он плакал по ночам. Неужели они правда обрекли нас на странную недо-жизнь? Они ведь любили.

А хотя, кто знает, что такое любовь. Лиош Тан, наверняка, тоже считает, что любит своего сына. Некоторые чудовища причудливее трансформантов, в подметки не годятся хладоволкам и морозным паукам. Даже призраки Плакальщиц ничего не значат по сравнению с самыми древними и ужасными тварями. Худшая из них — любовь.

- Нам нужно дойти, — вздыхаю я. — До Ледника.

- Знаю… но…

Нико дергает плечом.

- Не хочу туда.

Растерянно моргаю.

- Почему?

- Холодно.

Это бессмысленно, собираюсь заявить. Мы трансформанты, такие всегда жили — или существовали — на Леднике. Хладоволки и пауки порой спускались пониже, но самые крупные гнезда царили среди вечного льда, не знаю уж, чем они там питались, полагаю, что друг другом. Плакальщицам не нужна пища, со временем мы окончательно превратимся в призраков и воцаримся там, где воплощались душой древнего льда другие.

- Нам больше некуда идти.

- Это не так.

Нико хмурится.

- Через Ледник можно перебраться и выйти к морю. А потом обогнуть, и…

- Откуда ты знаешь, — вырывается у меня, но это совершенно дурацкий вопрос. От отца, конечно. Он составлял карты, он узнал все дороги и пути, а Ледник Плакальщиц, даже если оставался всегда в моем —и не только моем, — сознании концом света, финальной точкой мироздания, географически даже не совсем на полюсе холода. Можно спуститься с другой стороны, а потом действительно направиться к морю. Вроде бы там нет нигде человеческого жилья, но мы ведь не просто обычные смертные.

- Я никогда не видела моря.

- И я.

Нико широко улыбается.

- Видишь, как я придумал Марта.

- Отлично.

Снова смотрю на далекий и мерцающий отвесный склон.

- Придется пока пешком, нам еще понадобится поток позже.

- Согласен, — пожимает плечами Нико. — Я не прочь прогуляться. Я по тебе соскучился, сестренка.

Мы идем, держась за руки.

Это как в детстве. Сейчас тундра тусклая, припорошенная снегом и померкшая перед зимой, к тому же мы выбрались на каменистое ложе, где покоится Ледник Плакальщиц. И все же, стоит зажмуриться, я вижу цветы.

Нам не холодно, поэтому мы не слишком торопимся. По большей части, молчим — разговаривать больше не нужно.

Мы слышим мысли друг друга.

Это сложно описать. Будто чуть приглушенный — толщей льда, например, — голос, но прислушиваться нет необходимости, разбирать звуки и складывать из них целые слова — тоже.

Нико рассказывает о себе.

Он мало что помнит. Автомобиль, потом лабораторию. Он звал маму. Пришел товарищ Мяо, а с ним еще один человек, Нико пытается его описать, и тут я выясняю, что мы способны обмениваться образами, картинками.

Лиош Тан, вот кто это был, соображаю без всякого удивления. Тут же немного тревожусь: надеюсь, они не решатся причинить вреда Яношу. Все-таки тот сын своего отца, даже если сделал то, что сделал.

Отделаться от страхов уже не получается. Я делюсь ими с Нико, брат выразительно молчит.

- Море, — напоминает он вслух.

Конечно. Все остальное не имеет значение. Море так далеко, так близко.

Отвесная громада совсем близко, рукой подать, а потом мы снова взлетим, я предвкушаю поток. Нико — тоже. Ему понравилось.

«Когда я был Джулуном, у меня не получалось ничего чувствовать».

Он плохо помнит трансформацию. Было больно, он кричал. Было темно. Он не помнит, почему именно.

Я успокаиваю его, чуть сильнее сжимая пальцы: теперь неважно. Мы идем, и я продолжаю немного тревожиться за Яноша. Нико отвечает: с ним ничего не посмеют сотворить. Он сын Лиоша Тана. Ты сама сказала.

Да, это так, но прежде он не выпускал на свободу то, во что Сфера Науки и весь Коллектив целиком вкладывали сумасшедшие деньги, поднимали ставку до окончательного решения вопроса с Хофешем. Они ведь добились своего, создали контролируемых трансформантов, а мы взяли и просто удрали, словно пара крыс в подпол.

Нико ловит эту мысль и начинает хохотать. Я замечаю: иногда у него вокруг рта клубится белый пар, словно брат заново вспоминает, каково это — дышать по-настоящему. Главное, не увлечься: камни под ногами немного царапают, но мы все еще босиком, и совершенно не хотелось бы окунуться в жуткий мороз, получить обморожения или открытые раны на ступнях.

Давай не увлекаться человечностью, Нико, безмолвно советую ему. Он обрывает смех на полувздохе. Тьма осторожно стягивается ко лбу, поблескивает, напоминая шапочку пловца — мы в интернате несколько раз видели по телевизору спортивные состязания, потому что Народная Республика Индар всячески поддерживает и одобряет закаленные и здоровые тела. Черная шапочка смешная. Я отвечаю ему бликами-стеблями из глаз, замороженными, застывшими слезами.

Слезами Инд… ну или не Инд, ведь я никакая не богиня.

По крайней мере, замечает Нико, пауков больше не боюсь.

Мой черед смеяться.

Постепенно поток снова набирает силу. Это еще не двухцветная река, как в самом начале нашего побега, но ручей, два ручья, и мы —еще не нерестящиеся лососи, но мальки, собирающиеся нырнуть в огромный океан, следуем по течению. Гораздо проще, чем идти против, вот что я скажу.

День сменяется вечером и ночью. Усталости не ощущаем — свет и тьма хранят тела, подобно тому, как лед предохранял Плакальщиц от разрушения. Наверняка, Сфера Науки придумала бы научное объяснения. А может статься, даже ничего не изобретали бы — в конце концов, им ведь нужны универсальные солдаты, а не теории. Теория без практики мертва, говорил отец, вот что я помню.

«Я не сержусь на них», — отзывается Нико. Пожалуй, соглашаюсь с ним. Он уже узнал, конечно, про мои годы в «Солнышке» — от запаха чужой крови и мочи в общей спальне до десяти минут перед гонгом. Нико считает, что быть Джулуном лучше. По крайней мере, это существо ровным счетом ничего не ощущало.

«Не смей хлюпать носом», — заявляю ему. — «Особенно по мне. Я не нуждаюсь в…», — слово приходит на ум, прежде чем осознаю. — «Плакальщицах».

Нико снова смеется. Так-то лучше.

Ледник теперь действительно близко. Где-то здесь мы подъехали в прошлый раз, оставили машину, а потом шли пешком.

- Смотри.

Вот и сама машина. Это странно: предположим, нас с Яношем Джулун принес без всякого транспорта в лагерь товарища Мяо, но за несколько дней не нашли времени и людей вернуть автомобиль на место? Непохоже на Коллектив. Коллектив не разбрасывается ценным имуществом.

Я замираю.

- Нико.

Он вскидывает взгляд на меня. У него бледная кожа и глаза с зеленоватым отблеском. Над головой луна полиняла до прозрачной тени, горизонт давно заполнился первыми лучами. Скоро взойдет солнце.

- Нико, ты сумеешь закрыться тьмой, но не стать Джулуном?

Он задумывается. Очень долго, невыносимая пауза. Все же кивает:

- Теперь да, ты меня научила.

- Хорошо. Тогда приготовься.

Мы хотим нырнуть в поток. Так гораздо проще и быстрее, мы обойдем подозрительную машину, взовьемся к высотам Ледника — и там ни за что не поймают. Мы готовы.

- Все будет хорошо, — обещаю брату.

У меня чудовищно быстро колотится сердце. Невыносимо. Я уже уверилась, будто удалось сбежать. Свобода — вот она, огромная бескрайняя тундра, а еще Ледник. Мешает только одна машина. Просто кусок железа посреди пустоты. Мы трансформанты. Они ничего с нами не сделают. Мы справились даже с блескучей штукой товарища Мяо.

Нико часто-часто кивает.

Потом первый кричит:

- Вперед.

Выстрел раздается почти в ту же секунду.

Глава 26

Они подготовились, понимаю я. Это люди в черной одежде Сферы Безопасности, незнакомые, да и машина другая. Скоростной фургон, точно такой же забрал нас с Нико годы назад.

Мне мерещится дыра в голове Первоцвета. Вокруг камни, от ледяной махины тянет вечным морозом, но я — мы, Нико тоже, — там. На цветущей поляне, рядом с домом, и солнце светит так ярко, что нельзя на зажмуриться.

Вижу троих. На самом деле, наверняка, этих людей больше. Они дожидались нас здесь, словно хищники в засаде.

Нико послушно замирает.

В груди вспыхивает злость, словно красный сполох огня: ты опять готов сдаться. Пламя гаснет: неудивительно, он так долго был Джулуном.

Он привык подчиняться, у меня по крайне мере, были десять минут до гонга, а у него — нет.

В нас стреляют. Пуля вонзается мне в плечо. Никакой боли — я ускоряю шаг, делаю жест Нико, чтобы держался подальше. Мол, не переживай, маленький братик, разберусь теперь сама. В прошлый раз мы были маленькими и беспомощными, вот и скрутили, словно щенков. Зря они надеются, что с трансформантами получится справиться играючи.

Удивительный с их стороны оптимизм —совсем не оправданный.

Стрелок давит на спусковой крючок, но мой росток, твердый, как тысячелетняя сосулька и тонкий, как рыбье ребро, бьет в него. Стрекало прошибает металл бронежилета, уплотненную теплую куртку, потом все просто — кожа, мясо, тугая плоть колотящегося сердца. Стрелок падает замертво на камни, похожие на стекло. Изо рта хлещет яркая кровь.

- Оставьте нас в покое, — кричу я. — Или убью всех!

Они стреляют — сразу двое. Мне надоело, честно говоря, перехватываю пулю той же «костью», словно нервная кошка бьет длинным хвостом. Нико шумно сопит позади. Тебе не надо дышать, говорю-в-голове ему. Нико спохватывается: точно.

Краем глаза замечаю: его затягивает тьмой, и немного пугаюсь — нет, только не Джулун снова.

«Я контролирую», — успокаивает он. — «Просто не хочу стоять столбом».

«Я старшая».

«Ну да, зато с теми волками и пауками кто разобрался?»

Не поспоришь. Киваю: вдвоем мы точно отправим всю эту «коллективную» шваль к праматерям, и пусть Инд судит их своим ледяным сердцем.

Вокруг нас с Нико теперь полусфера: прозрачная и почти невидимая, только чуть воздух рябит, будто бы над костром. Щит спереди, сверху, слева и справа. Когда люди Сферы Безопасности открывают огонь из автоматических винтовок, только ухмыляюсь им. Нико стрекает щупальцем и его темнота лижет винтовку — хозяину бы стоило выпустить ее из рук, тогда сами руки остались бы на месте. Теперь он катается по стеклистым камням и орет от боли, выломанные кости торчат чуть выше локтей. Интересно, выделит ли ему Коллектив пенсию — если человек выживет, конечно.

- Просто дайте нам уйти, —проговариваю я, пытаясь посчитать их. Фургон большой, в нем помещается шестеро внутри, четверо спереди на сидениях. Итого десять. Минус два.

Даже сейчас мне вовсе не хочется убивать всех, но Иван Лю был первым, так что отступать некуда. Наверняка, они знают, что случилось с Иваном. Наверняка, вытащили всю правду из Нико, пока тот был Джулуном.

- Сдавайтесь, — выкрикивает один, его не вижу из-за самого фургона. Тот удачно притаился в лагуне между двух каменных друз — не слишком тесно, не застрянет, но и защита просто отличная.

- С чего бы?

Снова делаю жест Нико: не высовывайся. Полусфера простоит еще долго.

- Не буду спорить про то, какие вы правильные, а мы нет. Давай начистоту, ты же главный там, — хотелось бы его разглядеть, но только догадываюсь по очертаниям фигуры: человек в полной безопасности. Остальные стрелки тоже попрятались, они не настолько безмозглы. Товарищ с дырой в сердце и второй — кажется, пенсия ему уже не потребуется, — стали отличным уроком.

«Не бойся», — говорю-думаю. — «Мы отразим пули».

Нико не спорит. Он и не боится.

- Так вот, мы сильнее. Трансформанты, ваш удачный эксперимент. Только идите вы… подальше.

Почему-то вспоминаю Лян Ксилань и ее электроплетку. Эмму с фигуркой. Фигурка осталась у Яноша.

- У вас нет шансов, а я не хочу убивать. Нико тоже. Мы уходим на Ледник Плакальщиц.

И я смыкаю сферу, пряча брата.

Не хочу больше с ними говорить. Мы просто исчезнем, они покусают локти, кого-нибудь расстреляют, а потом утихомирятся —или начнут заново, потому что работы Сюинов по-прежнему у них в руках. Главное — без нас.

Мы уходим.

Ледник такой же невероятный, как и в прошлый раз. У меня наворачиваются на глаза слезы: не знаю, сколько прошло дней или недель, по ощущениям — тысячи лет. Миллионы. Сотворение мира. Прости, Инд, твои Плакальщицы тоже пострадали, а Иван Лю убил Аленку. Но мы возвращаемся, может быть, останемся на какое-то время, а потом пойдем дальше; к морю.

- Ты первый, — подсаживаю Нико, своего маленького брата. Он цепляется щупальцем и руками. Тьма увлекает наверх. Ему, конечно, не нужна ни страховка, ни кошки, ни костюмы для утепления. Улыбаюсь: мне теперь тоже, вот так-то, братец, мы снова на равных.

Темная точка поднимается наверх.

Люди в фургоне не решаются стрелять. Это проще, чем я опасалась. Позволяю себе улыбнуться.

Кто бы мог подумать: вот я, Марта Сюин, в грязной постели и заранее жмурюсь от ужаса, представляя ледяной душ, очередной день с уроками и работой, скучную затяжную серую пытку.

И вот я здесь, благословенная самой Инд.

Нико почти наверху. Пора и мне присоединиться к нему — это легко и быстро, точно знаю. Оглядываться напоследок на мир Коллектива не собираюсь. Прощайте, да и дело с концом.

- Марта!

Боковое зрение у трансформанта идеальная. К моим ногам катится фигурка Плакальщицы: та самая, которую я подарила Яношу.

Нельзя так делать, но я оборачиваюсь.

Я знаю этого человека — не только по портретам и редким обрывкам важных просветительских и воспитательных передач по телевизору. В «Солнышке» нам каждые несколько недель разрешали провести полчаса в темном зале, где был довольно помятый, хотя и большой экран из грязноватой ткани. На него транслировали выступления членов Коллектива, чаще всего, из Сферы Управления, но не только.

Я знаю этого человека совсем по иной причине.

Внутри Ледника, в самом сердце царства Инд, нет «я» —только «мы». Я поделилась цветением тундры и лососем, блеском вод в реке Хотаро, маленькими пауками на стенах —они похожи на мерзких морозных гигантов, но неядовиты. Серостью «Солнышка» и кровавой дорожкой от мертвой головы Первоцвета.

В обмен Янош отдал мне свою память.

Длинные улицы с высокими вытянутымифонарями — желтые кляксы в невыносимой высоте. Большие машины с горячей кожей салона и запахом табака — такая мерзкая вонь, почему потом сам пристрастился к едкой траве. Лестница холодного дома и огромные портреты Вождя. Просторный кабинет с огромным книжным шкафом. Спокойный и мерный голос. Много слов про достоинство, семью, наследие, величие. Гулкое и дребезжащее «должен», словно шестеренка сломанного механизма новенькой железной дороги — «я сам сломал этот вагон, просто захотел его сломать». Взгляд всегда свысока. Сама Инд по сравнению с этим человеком не просто Всеобщая Матерь, а добрая мамочка с тарелкой супа и молочно-рисовым пудингом.

- Лиош Тан.

Я называю вслух. Поднимаю голову: Нико не спускается, но замер. Лиош Тан появлялся на эксперименте довольно часто, судя по тому, что рассказал брат. В общем, все знакомы, даже если немного заочно.

- Я бы удивилась, если бы вы не приехали лично проверить.

Раздвигаю сферу, поворачиваюсь к нему. Он такой же, как в воспоминаниях Яноша: высокий, грузноватый мужчина с неподвижно-равнодушным лицом, словно бы сонным. В нем не так уж много крови Инуэ, старой расы. Несмотря на фамилию. Может, он взял прабабкину или что-нибудь вроде того. У него даже глаза голубые. Тонкие губы чуть кривятся; то ли ухмылка, то ли приветствие. Я разглядываю его, он — меня, и не могу отделаться от мерзкой мысли, что вижу Яноша лет через тридцать.

Нет, не верю, что Янош когда-то будет так же усмехаться, словно он лично изнасиловал Инд и зачал с ней всех ее дочерей, а потом руководил казнью каждой.

- Какая занятная вещица.

Лиош Тан кивает в сторону фигурке. На темном стекле-камне она лежит, сама напоминая застывшую слезу.

- Так и знал, что они сохранились, что заинтересуют моего сына…

- Отпустите нас.

- Марта, полагаю, ты сама понимаешь: это невозможно. Анджей, конечно, допустил ошибку. В том числе, что доверился моему сыну. Он слишком часто думает сердцем — безусловно, это лишь метафора, поскольку орган для перекачки крови неспособен мыслить.

- Янош уж точно лучше вас.

- Итак, — Лиош Тан меня не слышит и не слушает. В памяти Яноша он такой же. Даже среди тысячи голосов уловит только собственный. — Демонстрация способностей впечатляющая. Признаться даже о возможностях так называемого Джулуна мы только подозревали, но не проводили настолько масштабных экспериментов. Теперь знаем намного больше, и да… это именно то, что нам требовалось. Марта, позови брата: лучше ты, чем мои снайперы.

Я начинаю фразу про щупальцы, но кое-что замечаю: за заслонкой камней из автомобиля высовывается длинная железная палка. Это не похоже на обычное ружье или пистолет.

- Светокапсулы на основе того же материала, — поясняет Лиош Тан. —Полагаю, Анджей уже продемонстрировал возможности. Да, да. Мой сын. С Яношем еще поговорю, он заслуживает наказания. Но и награды тоже, насколько я понял, именно его жизнь послужила для тебя стимулом продолжать функционировать в условиях Ледника Плакальщиц.

«Функционировать».

- Вы мерзкий.

«Янош вас ненавидит».

- Отпустите. Мы один раз уже отбились от кадуцея.

Блефую.

В прошлый раз помог Янош. Сейчас его нет.

Я еще не вижу наваждение, но уже представляю его — нечто вроде преломления лучей на гранях снежинки, вот на что похоже. Смотреть не на что. Невозможно не смотреть.

- Убью, — сообщаю ему. — Вас. Раньше, чем успеете.

Нико не двигается с места. Я почти не дотягиваюсь. Все-таки слишком высоко. Он —черно-серая точка вверху. Мир начался с точки — слезы. Мир закончится пастью Джулуна.

- Вероятно, получится. Но заплатите его, —Лиош Тан щурится в сторону Нико. —Жизнью. Трансформанты не бессмертны. Мы не стали бы проводить опасные эксперименты, если бы не сомневались: всегда можно уничтожить результаты, а после начать сначала. Сюины это понимали, между прочим.

- Мразь.

Лиош Тан пожимает плечами. Его так называли не один и не десять раз, неважно, что «за глаза» — он истинный сын Народной Республики Индар; важен только собственный голос, но при необходимости умеет слушать стенами, булыжниками на площади, шуршанием газет и звяканьем медных ложек по дешевому фаянсу в чайных кружках.

Я закрываю глаза.

- Оставьте Нико. Он просто один из экспериментов. Я … — у меня спазм в горле, словно подавилась рыбьей костью. «Они блефуют», — надежда. — «Убей его, ударь», — ярость. «Он не вышел бы говорить со мной, если бы не сомневался в победе», —смирение.

Всех ненавижу.

- Пойду с вами. Сделаю вам новых «джулунов», вы ведь так и хотели, верно? Он рядовой образец. Так?

- Пожалуй, — кивает Лиош Тан. — Убери защитную сферу.

Дергаюсь. Представляю больных ворон на чердаке. Складываю крылья.

- Можно я заберу фигурку?

Лиош Тан задумывается, но потом кивает. Сажусь на корточки. Тянусь к резной поделке — вижу в мельчайших подробностях, она грубоватая и вовсе не похожа на старух-призраков, зато немного напоминает Аленку. Как я раньше не замечала? Точно она.

Пальцы касаются кости.

Сполох бьет в Нико.

Я — настречу.

Я сгораю заживо. У меня вовсе не птичьи, а стрекозиные крылья, тонкая слюда. В пламени — пепел, мгновенно. Тающий лед. Кипящая вода. В моих венах кипяток, горлом хлещет густая красноватая жижа. Разворачиваю и схлопываю сферу. Не выпускаю фигурку. Выпустить — проиграть. Аленка, ты осталась там, живая или мертвая, ты достигла пика Ледника Плакальщиц.

Помоги; не мне. Помоги моему брату.

У меня пузырится и лопается кожа. Она стекло, течет прозрачной слюдой. Лиош Тан размахивает руками; он недалеко, могу дотянуться, убить, тогда остальные… нет. Не перестанут. Приказ выше.

Огонь тянется к Нико.

Я расправляю веер сферы, заполняя весь воздух, все пространство льдом. В нем нельзя двигаться и дышать. В нем тысяча по холодовому меридиану — неважно, что ниже двухсот не бывает.

Аленка вела нас сквозь такую же глыбу, а здесь никто и ничто не шевельнется без моего дозволения.

Ледник Плакальщиц спускается вниз. Я в упор смотрю на Лиоша Тана: он паникует, он пытается вдохнуть хоть клочок воздуха, а вокруг лишь невыносимый холод, и его сердце замерзло, альвеолы лопнули от переохлаждения, кровь вывалилась из вен и артерий темно-красными сосульками.

Я улыбаюсь ему.

Сжимаю фигурку в кулаке.

Аленка теплая. Даже здесь, в центре первичной мерзлоты.

Я закрываю глаза, и холод исчезает —вместе с Нико; напоследок замечаю, как знакомая темнота мелькает на желто-голубом фоне сияния, а потом пропадает без следа.

Доброго пути, брат. Прикоснись за меня ладонью к морской воде. Говорят, она страшно соленая.

Как слезы.

Глава 27

Я просыпаюсь в темноте. До гонга, я точно знаю, еще десять минут. Шестьсот драгоценных секунд. Главное не задремать по-настоящему, потому что если провалишься в сон, будто бы превратишься в комок серой липкой грязи и от кровати себя потом не отскребешь.

Кроме того, эти десять минут слишком хороши, чтобы тратить их на банальный и скучный сон.

Потом будет гонг, и ледяной душ, и быстрое одевание — если не успеешь, то тебя накажут электроплеткой, потому что нельзя в голом виде слушать речь Великого Вождя. Завернуться-то в простыню позволят, но когда спина или ягодицы горят от удара тока, сосредоточиться на чем-то еще сложно. Так и будешь стоять, трястись, всхлипывать. За это наказания добавят. Обычно оставляют без завтрака. Потому что во время речи Великого Вождя великой Народной Республики Индар все должно быть идеально — от юбки девчонки из «политического» интерната до глобальных экспериментов, чья главная цель — покорить весь мир, сделать все остальные земли, а самое главное, непокорный Хофеш —Индаром.

Я просыпаюсь в темноте, и в темноту проваливаюсь.

Я почти хочу услышать гонг.

Вместо него ощущаю вибрацию, шуршание. Где-то голоса. Далекий гул время от времени.

Это всего лишь десять минут до пробуждения, пытаюсь убедить себя, чтобы провалиться в забытье.

Обычно у меня получается.

Мы идем с Аленкой по тундре. Мое любимое время — весна в самом разгаре, куда ни кинь взгляд — цветы и обильный зеленеющий ягель на радость стельным важенкам и новорожденным оленятам. Аленка держит меня за руку, изредка косится, словно боясь, что убегу.

Она молчит, как и всегда, но каким-то образом слышу ее в голове.

«Ты меня не бросишь?»

Я молчу — и довольно стыдливо, потому что именно так и поступила. Аленка знает про Нико, про Яноша. Она вздыхает.

«Ладно уж, только слишком далеко не уходи».

А я смутно помню про Ивана. Только нельзя говорить, а то вдруг мысль о собственной смерти вспугнет Аленку, она расплачется или растает, как облако на весеннем небе, или то и другое сразу.

«Я знаю».

Ну вот, нельзя думать. Поздно.

«Иван Лю меня убил во льду Ледника Плакальщиц», — Аленка рассуждает с довольно равнодушным спокойствием. Вряд ли у меня получилось бы так же сдержано высказываться о собственном убийце.

«И твой Янош тоже меня испугался».

- Извини, — разглядываю собственные ноги. Они почему-то босые. Босиком по тундре даже летом ходить не очень можно.

Мне не холодно. Цветы влажные, камни острые. Это приятно. У меня темно-розовые ногти с грязной черной каймой, на руках — вообще обломанные до красноватой мякоти. Мы точно не в «Солнышке», там бы за такие ногти получишь выговор. Девочки должны выглядеть прилично.

- Но ты на самом деле не умерла?

Аленка садится на плоский черный камень. Он похож на череп — олений череп, и я узнаю абрис мертвой головы.

«Умерла, конечно. Иван Лю меня убил».

Это череп Первоцвета, только он вырос на плодородной от зачарованного льда и слез Инд почве тундры, стал огромным и мощным, смерть только напитала его силой. Аленка сползает туда, где должен быть загривок; цветы дрожат. Земля расползается трещинами. С трудом удерживаю равновесие, когда из-под земли вырывается темное пламя — это фигура Первоцвета, невероятного гиганта-оленя, живого и мертвого, и Аленка на нем тоже живая и мертвая.

- Что это значит?

«С нами все хорошо», — улыбается она.

Первоцвет вместе с ней.

- А как же Нико?

Аленка треплет оленя там, где должны расти уши, но на черепе ушей нет, а вот рога откуда-то появились —антрацитовые с серым грифельным блеском на кончиках.

«С ним все хорошо».

Она показывает за горизонт — точнее, к Леднику Плакальщиц, что как и всегда меняет цвет в вечном сиянии; а если приглядеться — заметно черную точку. Та движется с целеустремленностью лосося на нересте, только лосось умирает, а Нико будет жить.

- В нем сила Джулуна. И разум моего брата.

«Видишь, все хорошо. Не плачь, слез в мире довольно».

- Только не для Коллектива. Они хотят, чтобы я делала им новых джулунов. Может, мне придется рожать их, но слезы точно обеспечены всем.

Аленка вздыхает.

Тут она ничем не способна помочь, и мне немного стыдно, что заговорила о том, что недосягаемо.

- Извини.

«Ты сможешь выдержать. Все происходящее имеет смысл. Ты не поднялась на Ледник второй раз — потому что так нужно».

- Аленка.

Она сидит верхом на моем олене Первоцвете. У нее мои черты лица — даже глаза темнеют, появляется едва заметная складка эпикантуса на веках. Это все еще Аленка, но ставшая моей сестрой, причем, близнецом, только рожденным на несколько лет позже. Невозможное внизу, вполне реально там, где правит богиня холода-до-времени и времени-после-тепла.

- Я все правильно сделала?

Она пожимает плечами.

Она правда не знает.

Зато протягивает руку — и я подхожу, чтобы Аленка вложила в ладонь знакомый предмет из гладкой кости.

«Мне нужно идти».

- Ты останешься на Леднике? Даже…

«Мертвая. Да. Это не так уж важно там, ты же понимаешь».

Конечно. Аленка теперь нашла свое место.

- Поищи Люси. Она не виновата, ну…

«Конечно».

Вздыхаю.

- Главное, чтобы Иван не достал вас там.

Она улыбается и качает головой: не сумеет. Не всякий призрак обретает силу в вотчине богини Инд.

«Прощай».

Я смаргиваю, в глазах мокро. Есть слезы и слезы, теперь точно знаю. Сейчас — самые обычные. Даже носом хлюпаю совсем не мифологично и не легендарно.

Я смотрю вслед Первоцвету и сжимаю ладонь.

Знаю: когда наступит пробуждение, символ Ледника останется со мной, та самая фигурка Плакальщицы. Никуда мне от нее не деться. Как от судьбы.

Глава 28

- Стимул.

Не просыпаюсь. Не хочу даже пальцев разжимать в ответ. Как сказала бы Элла: «Засуньте себе свой стимул в …»

- Повтор.

Боль не такая уж сильная, и я могу от нее закрыться. Она не причиняет настоящего вреда. Она знакомая, если не сказать — привычная. Мне не раз приходилось сталкиваться с электроплетками, так что прекрасно знаю, на что это похоже.

- Стимул.

Не дождутся. Ничего не буду делать.

В этой новой реальности я дальше, чем когда-либо от тундры, от цветов и оленей, от холодной воды реки Хотаро и идущих в ней лососей — блестящих и серебристых, пока идут на нерест, тусклых и разлагающихся заживо, когда течение сносит полутрупы обратно к морю.

Если не открывать глаза, то получится представить Первоцвета. Скачу на нем верхом, сжимая серую шерсть. Утыкаюсь носом в затылок оленя, и он фыркает, прядает ушами. На ветвистых рогах остатки кожи, протягиваю руку, чтобы соскрести, Первоцвет благодарно выдыхает. Чешется, а не всегда соскребешь о камень. Прекрасно его понимаю: до особого местечка на спинке между лопатками тоже, как ни изворачивайся, а без прутика или хотя бы расчески, не достанешь.

Они держат меня в месте, похожем на ту клетку, где я пришла в себя первый раз. Но это нечто совершенно иное —может, тот самый НИИ в засекреченном городе, по которому мы гуляли тайком с Яношем, видели несчастных изможденных людей и очереди за хлебными пайками. Может, иное пространство и даже время, они уж постарались запутать меня.

Они бы, конечно, предпочли сделать из Марты Сюин Джулуна — или кого-нибудь еще, не сомневаюсь, что придумали бы кодовое прозвище. Ничего не вышло, я прекрасно помню себя, Нико, интернат «Солнечный» — или просто «Солнышко». Издевательское название, ведь ничего не вспомню тусклее и серее того места.

Сейчас не бесцветно, нет. Бело и иногда черно. Вот так, контрасты, никакого «посередине». Порой я почти скучаю по старому доброму «Солнышку», а потом возвращаются вот эти пробуждения, словно тени Лян Ксилань и ей подобных. Нет, не скучаю.

Никакой разницы… хотя, погодите.

У меня есть немного идей. Ладно, ваша взяла, просыпаюсь.

- Реакция, — удовлетворенно сообщает человек, которого я не запоминаю и не собираюсь. Это невысокий плотноватый парень, старше Яноша — у меня все парни измеряются в яношах, — лет на пять. Он чистокровный Инуэ, пожалуй, но разговаривать не хочу. Он часть Коллектива, служит Сфере Науки, да и Великий Вождь с ним.

- Отчет номер сто тридцать два… — я скольжу взглядом по синему лабораторному халату и зеваю. Парень диктует в микрофон, захлебывается и немного шепелявит. «Што тридшать два».

- Погоди болтать, — говорю негромко и приближаюсь к прозрачной непробиваемой преграде, что отделяет меня от остального мира. Отсюда вижу лишь очень небольшую ее часть — лабораторию, похожую на ту, где товарищ Мяо впервые представил нам Джулуна. Даже телевизор есть, и письменный стол с записями —отдельно стоит магнитофон, все эти лаборанты диктуют результаты контактов со мной. Дальше еще один стол, на нем разные инструменты. В углу — вроде трансформатора, нарисована красная молния и метка «не трогать», оттуда тянутся к моей клетке провода. Они подают ток, когда хотят заставить общаться с собой. С чего они вообще взяли, что я одобрю такое обращение?

Парень отскакивает и наталкивается задом на стол, едва не разбивает пару склянок с неизвестным мне содержимым.

- Да, я к тебе обращаюсь. Не ожидал? Ну, ты мог почитать предыдущие сто тридцать один отчет.

Ухмыляюсь. Парень блестит темными, как у мыши, глазами. Я его заворожила, не сомневаюсь.

Ладно, они меня разбудили, поэтому устрою шоу.

- Чего ты хочешь, чтобы я показала свои способности?

Парень ничего не хочет. Ему приказали. Он тут «ничего-личного-просто-работа», и он мучительно оглядывается в сторону блекло-зеленоватого прямоугольника двери.

Не собираюсь ему сочувствовать.

Понятия не имею, отвечает ли он хоть слово.

Заполняю клетку ростками — они по-прежнему похожи на щупальца и сосульки, большая часть поднимается из глаз, словно рыдаю прозрачным плющом. Открываю рот, и вся клетка наполняется холодом Ледника Плакальщиц. Убогая конура, скучная лаборатория — все превращается в Ледник Плакальщиц. Слышу голоса призраков, среди них — серебристый звенящий. Это Аленка. Она так долго молчала, поэтому теперь пускай разговаривает, поет или кричит. Можно, говорю я. Все можно. Не знаю, правда ли я аватар Инд во плоти, но я пыталась заменить тебе если не мать, то старшую сестру. Слушайся меня. Разрешаю.

Парень сползает на пол. Его скрючивает. Халат слишком тонкий. Ткань примерзает к полу, вздергивается — под ней утепленные брюки. Надо же, усмехаюсь мысленно, они сделали выводы из прошлых ста тридцати одного случаев, и теперь посылают бедолаг хотя бы в шерстяных подштанниках.

Не то, чтобы помогало парню — лицо синее, губы лиловые, он пытается дышать, но в таком холоде каждый вздох рассекает легкие изнутри. Знаю, испытала на себе.

Прикладываю руки к промерзшему стеклу. Наверное, если его толкнуть, то рассыплется.

Слышу сирену. Меня бьет током. Это не так уж больно. Вполне терпимо, я наслаждаюсь этой мыслью: могу продолжить, довести до конца, выйти из этой клетки. Возможно, попытаются посадить снова. Получится ли у них — не знаю. Я становлюсь сильнее, и они ничего не поделают с этим. Разве, решат убить по методу Лиоша Тана, но скорее заморозят всех своих дрессированных мальчиков и девочек и откусят правую руку, чем признают эксперимент проваленным.

Кстати, о мальчике.

Бедный парень уже не дышит. Он свернулся в позе зародыша — теперь маленький и жалкий.

Вздыхаю.

Нет. Не хочу ничьей смерти. Хватит с меня.

Мороз отступает так же быстро, как явился. В лабораторию вбегают черные люди Сферы Безопасности. Я уже в дальнем углу,позволяю им вытащить бедолагу. Интересно, они их откачивают или утилизируют? Не удивлюсь, если последнее, так придется гораздо меньше объяснять.

Товарищ Мяо умнее. Он говорит со мной через дырку в потолке. Металлическая окружность с продольными полосами мембраны шипит, трещит, а потом выдает его голос:

- Марта, ты опять за свое.

- Что не так? Вы хотите от меня моих способностей трансформанта. Я их охотно демонстрирую.

Скалюсь в дыру, показываю неприличный жест — в «Солнышке» учили не только политической осознанности, по крайней мере, за спиной у смотрительниц, — хотя видеть меня товарищ Мяо не может.

- Марта, мы уже говорили об этом. Если ты не изменишь своего поведения…

- Вы что? Убьете меня?

Он замолкает.

Очень трудно напугать того, кто ничего не боится. Смерть вернет меня, точно знаю, на Ледник Плакальщиц. Я буду призраком —рядом с Аленкой. Или попытаюсь спуститься, чтобы найти Нико.

Где он сейчас, мой брат?

Я разжимаю руку и разглядываю фигурку Плакальщицы — ее позволили оставить, наверное, не решились трогать. Я остановила холод и разрастание льда, только слезы все равно наворачиваются на глаза. Они обычные. Мокрые, теплые, соленые.

- Вам придется убить или отпустить меня, —в сотый, точно не сто тридцать второй, а гораздо больший по счету раз повторяю в динамик. Товарищ Мяо дышит по другую его сторону. — Или я продолжу, и однажды не остановлюсь, а выйду из клетки. Вам придется тогда меня уничтожить. Лучше отпустите.

Бесполезно. Мы оба это знаем. Товарищ Мяо с щелчком выключается. Спустя минут десять механический лифт привозит мне завтрак — тарелку каши, хлеб, немного масла и кружку чая. Почти как в родном интернате.

Вспоминаю слова Яноша: ты единственная надежда Индара, и сдерживаю хохот. Вот она я, Марта Сюин: поднялась на Ледник Плакальщиц, переродилась, стала трансформантом, сохранив свою настоящую личность. Но что я могу сделать? Выйти из этой клетки и вырвать глотку Великому Вождю, превратить его роскошный дворец-резиденцию в царство холодового меридиана?

Ничего.

Я ничего не могу.

Я сижу в клетке и пью безвкусное варево, которое называют чаем.

В такие моменты мне мерещится, будто никуда не уходила, ничего не было, но я глажу костяную фигурку Плакальщицы и напоминаю себе: зато Нико больше не Джулун, Нико свободен, и у меня еще есть надежда, а значит, все это того стоило.

Глава 29

ЭПИЛОГ

- Я предупреждал вас, отец. Она не пойдет на контакт.

- И что ты предлагаешь? Пойти на поводу у этого… образца? Уничтожить ее, как сама того требует?

- Нет, отец.

- Внимательно слушаю твои предложения. Надеюсь, они будут в достаточной степени конструктивными — лучше тех, которые привели тебя к инвалидности. Эти костыли портят мнение и обо мне.

- Именно такой вариант я и хотел предложить, отец. Я… я сам буду с ней работать.

- Исключено. Ты привязался к этому образцу. Достаточно того, что ты вытворил с товарищем Мяо. Он, безусловно, старый дурак, но выглядело все довольно неприятно, мне едва удалось замять дело перед Коллективом.

- Напротив, отец. Я специально проработал эмоциональную связь с образцом, чтобы впоследствии управлять ею. У всех этих дилетантов ничего не получилось, а покорную марионетка не получается, не так ли? Я придерживался подобной теории с самого начала, вы это знаете.

- Да. Знаю, но…

- Я хочу вернуться и продолжить работать с ней. Уверяю, отец, у меня все получится. Именно потому что она привязана ко мне. Именно потому что, не побоюсь этого слова, спасла мне жизнь.

- Ничего не могу обещать. Мне нужно будет подать тысячу заявлений во все инстанции, начиная от…

- Неправда, отец. Вы — руководитель Сферы Науки.

- Не наглей, щенок. Вопрос трансформантов относится также к Сфере Безопасности и Сфере Управления!

- Да. Но вы знаете, что сможете их уговорить. Вам наплевать на меня, но не на трансформанта, не на «аватар Инд». А я единственный, кто способен заставить ее подчиняться.

- Ты. Смеешь. Диктовать. Условия…

- Именно так, отец. А теперь прошу извинить — вернусь к своей диссертации по древним культам. Буду ждать своего нового назначения, отец. У вас всех нет другого выбора.

По ту сторону льда разлито море —огромное и прозрачное, синее и вечное. Море бьет каменистый берег, но возвращается в свою тысячелетнюю чашу. К кромке прилива подходит юноша.

Он входит в соленую воду.

Он кричит и зовет сестру.

Сестра не услышит, зато на темное щупальце, вьющееся, подобно причудливым волосам юноши, падает призрачный желтый свет. За светом таится громада из железа — слово «корабль» приходит в голову далеко не сразу.

Оттуда говорят с юношей, но тот не понимает ни слова; кроме одного — «Хофеш».