Леди на велосипеде

Пролог

Капитолина брела прочь от центра безымянного пока для нее городка. Ну, сглупила, не посмотрела даже, что там на станции было написано. Можно, конечно, вернуться, глянуть, но какая, в сущности, разница? Она одна, неизвестно где, без денег и, считай, без возможности заработать. Ничего-то она не умеет. Разве что на дудочке играть. С последствиями. Но те «последствия», что на ура принимали зрители в шапито, едва ли оценят жители этого чистенького образчика идеальной белозерской провинции.

И всего-то захотелось пирожков, не с капустой или картошкой, а с мясом. Вот и отбежала от перрона на запах — к румяной тетке с лотком. Ах хороши оказались золотистые, обжаренные в масле настоящие беляши! Только вот теперь получается, что они вполне могут оказаться последним, что Капитолина вообще ела в этой жизни. Ну кто ж знал, что поезд здесь стоит всего две минуты?! Зачем он вообще тогда останавливался?!

А самое обидное, что никто и не заметит, что она отстала. Только завтра уже, когда во Властинце сойдут, господин Велицкий, цирковой директор, пересчитает всех по головам и обнаружит недостачу персонала. Он всегда так и говорил: не труппа, не артисты — персонал. Только откуда им будет знать, где и когда она пропала? Да и не звезда Капитолина первой величины, чтобы из-за нее представление сорвалось.

Вздохнув, девушка ускорила шаг. Окраина — ее единственный шанс хоть что-то заработать. Хоть на телеграмму. Нет, господину Велицкому она писать не станет, ничего он для девчонки, что меньше полугода тешит на манеже публику, делать не будет. А вот дядюшка Агафон ее не бросит. Сколько там стоит билет до Властинца из этой дыры? Она потом отработает.

Серые осенние сумерки чавкали под ногами промокшими опавшими листьями. Капитолина с сомнением посмотрела на небо, затянутое тяжелыми тучами. Еще вопрос: где ночевать? Лавочка в парке плохо сочетается с дождем. Наверное, все же придется вернуться на вокзал. Хоть узнает, куда ее занесло. Лишь бы не попасться бдительным полицейским. Еще заметут как бродягу.

Впрочем, бродягой циркачка пока не выглядела. Платье ее, хоть и слегка забрызганное грязью по подолу, и вышитое болеро можно было бы посчитать даже изысканными, да и шляпка более пристала благородной даме, нежели девушке с манежа. Волосы, правда, слегка выбились из прически. На вокзале она сможет почиститься и причесаться. Да вообще привести себя в порядок: в маленьком ридикюле лежали носовые платки, расческа и немного косметики. Ну и мелочь, которой и на пирожок уже не хватило бы. Остальные невеликие сбережения уехали во Властинец в ее небольшом чемоданчике. И документы тоже. А без них даже к начальнику станции жаловаться не пойдешь. Кто ж ей поверит-то на слово? Хоть бы тетушка Неонилла за вещами присмотрела!

Наконец красивые каменные дома сменились сначала небольшими особняками, а после и вовсе срубами и дощатыми хижинами с почти крестьянскими подворьями. Здесь Капитолина наконец почувствовала свою «паству». А вон и тетки какие-то у лавки с самыми необходимыми товарами что-то обсуждают ажитировано. И позднее время им не помеха. Хотя, какое оно позднее, и семи нет. Это просто осень.

Капитолина нашла лавку неподалеку от магазина, присела и достала из рукава простенькую флейту. Едва ли кто-то на улице услышал первые нежные звуки. Кроме тех, кому они предназначались. Первая крыса выскочила едва ли не из-под собственной юбки циркачки, застыла перед девушкой, вслушиваясь в мелодию. С разных сторон потянулись еще погрызухи. Флейта зазвучала громче. Крысы начали танцевать.

Тетки стали оборачиваться. Кто-то ахнул, кто-то шагнул ближе. Вокруг Капитолины и ее завороженного балета начала собираться толпа. В раскрытый, лежащий на скамейке рядом с девушкой ридикюль упали первые мелкие монетки. Мало. Слишком мало. На телеграмму не хватит. Но у этих людей много быть и не может.

Где-то вдалеке хлопнула дверь, раздались мужские голоса — злые, агрессивные. Из-за чего мужики скандалили, Капитолина не разобрала, да и не пыталась. Напряглась только, мечтая, чтобы они не двинулись в ее сторону. Увы, за спинами притихшей толпы раздались быстрые решительные шаги, и девушка принялась молиться, чтобы гнев раззадоренного мужчины не обрушился на нее. Никто не любит крыс, но женщины их все больше боятся. Вон и сейчас между хвостатыми танцорами и бабами остается зазор в сажень. А вот скандалист может и не соблюсти дистанцию.

Однако толпу растолкал отнюдь не мужик. Элегантно одетый мужчина, явно не бедный, высокий, красивый, с роскошными закрученными усами. Он совершенно не вписывался в антураж полу-деревенской окраины провинциального городка. Незнакомец остановился чуть впереди женщин, с интересом наблюдая за представлением. Капитолина присмотрелась. Во взгляде этого человека не было возмущения, скорее, любопытство и… некий интерес. Коммерческий интерес, как ей показалось.

Девушка доиграла нехитрую мелодию, последним аккордом приказав крысам убегать под лавку, на которой сидела. Встала и раскланялась, поблагодарив горожан за пожертвования. Бабы стали расходиться. Кто-то поворчал, что надо было погрызух тут же и пристукнуть, но как-то без огонька. Ну и хорошо. Пусть сами ловят и что хотят делают. А Капитолина еще и покормила бы своих танцоров, если бы было чем.

Мужчина остался, и, прежде чем циркачка успела сделать хоть шаг, произнес приятным глубоким голосом:

— Я вижу, леди оказалась в затруднительном положении. Возможно, мы с вам могли бы помочь друг другу.

«Леди! — подумала она. — Какое милое и необычное обращение. Аглитанское, кажется. Он что, иностранец? А впрочем, может быть, это шанс?»

Глава 1

— А скажите-ка мне, прелестное создание…

Крупный мужчина с обвисшими ниже подбородка щеками, одетый в идеально сидящий костюм, задавал Марине Клюевой уже одиннадцатый дополнительный вопрос. Мужчина опирался локтем на стол и прикрывал ладонью глаза, а на губах блуждала необъяснимая улыбка. Почему он обзывал абитуриентку «прелестным созданием», хотя ни разу на нее даже не взглянул, оставалось и вовсе за гранью понимания.

Марина отвечала. Честно отвечала, вытаскивая из памяти малейшие детали, хотя экзаменатора хотелось стукнуть. Она уже рассказала все по билету, ответила на вопросы по гимназической программе, а теперь вдавалась в дебри Карфагенского статута, которые, кстати, были материалом уже университетским, и тихо ненавидела и этого мужчину, и эту тему. Тему сильнее. Потому что та упорно ассоциировалась с уютной библиотекой в барском доме в Дребезиново. И с его хозяином, о котором Клюева думать не хотела. Совсем. А ведь сегодня придется еще писать ему письмо…

Остальные члены приемной комиссии начали коситься на них то ли с любопытством, то ли с недоумением. Ну в самом деле, она тут уже минут сорок разоряется, когда другие экзамен за четверть часа сдают после подготовки. Марина подготовилась быстро и вышла первой. Но это же не повод последней ее отпускать! На последнем экзамене. По законознанию! Клюева и так извелась, пока до него дошла. Даже высшие баллы по остальным вступительным не радовали.

И тут один из экзаменаторов, невысокий сухопарый и совершенно седой мужчина неопределенного возраста — ему можно было дать и тридцать лет за веселые с легкой хитринкой глаза, и шестьдесят за обветренное морщинистое лицо — не выдержал.

— А скажи мне, Левушка, ты принципиально решил завалить эту барышню или просто заснул и забыл, сколько дополнительных вопросов задал? — спросил он тихо, но невероятно внятно, наклонившись к самому уху коллеги.

— Боренька, не занудствуй! — означенный Левушка, больше похожий на хомяка-переростка, нежели на царственного равитанского кота, даже руку от лица не отнял. — И не мешай мне получать удовольствие. Когда еще мне кто-то будет так отвечать? Не студенты же! Эти вечно плавают даже в самых простых вопросах.

— То есть, заваливать барышню ты не собираешься?

— Разумеется, нет, я просто принимаю у нее зачет за первый семестр. Вот еще пару вопросов задам и, наверное, даже второй зачту. Сможет вообще на мои лекции на первом курсе не ходить, лишь бы к экзамену так же подготовилась.

— По-моему, она у тебя готовиться охрипнуть и упасть в обморок, — хмыкнул седой и посмотрел на Марину. — Представьтесь, юное дарование.

— Марина Клюева, — ответила та и в самом деле чуть хрипловато.

Седой кивнул, отошел, провел на дальнем краю длинного стола рукой над незнакомым артефактом и произнес:

— Сарочка, душа моя, Ремизов беспокоит. Не в службу, в дружбу, принесите-ка мне в третью экзаменационную досье на абитуриентку Клюеву Марину.

От слова «досье» девушку передернуло. Как на преступницу какую. Или это у него профессиональная деформация такая? Ремизов? Фамилия почему-то казалась знакомой.

«Хомяк» задал еще один вопрос, и Марина принялась отвечать. Она как раз давала последние объяснения, когда дверь в класс (или его теперь нужно называть аудиторией?) открылась и вошла симпатичная пухленькая дама лет тридцати. Простучав каблучками по проходу к экзаменационному столу, она положила перед седым стандартную коричневую папку, мило улыбнулась и тут же удалилась.

Лев наконец убрал руку с лица, открыл глаза и посмотрел на Клюеву.

— Действительно прелесть, — хмыкнул с долей любопытства. — И ведь какая упорная! Экзамен вы, Марина Клюева, разумеется, сдали блестяще, но на лекции мои все же походите. Вдруг я расскажу вам что-то новенькое. Хотя бы исторический анекдот. А если вы и дальше будете столь же упорно учиться, стажировка и последующая работа в моей адвокатской конторе вам гарантированы. С вашей внешностью и прямо-таки спартанским спокойствием в зале суда вы будете производить неизгладимое впечатление на присяжных, — он потянул к себе ведомость, поставил высший балл и размашисто подписался.

Марина выдохнула. В душе поднималось ликование. Сдала! Все экзамены сдала на высший балл! Поступила! Она уже открыла рот, чтобы попросить разрешения уйти и попрощаться…

— Левушка, я тебя разочарую, — седой снова подошел к ним, — это не твоя студентка.

Клюева сжалась. Как это не его? Ей что, снизят оценку? Она почему-то не может поступить? В чем проблема?!

— Боря, отстань! Конечно, это моя студентка, — отмахнулся «хомяк».

— Увы, увы, — Ремизов весело подмигнул Марине. — Девушка явно собирается идти по следственной части.

— Глупости! Она будущий блестящий адвокат! Перестань сманивать у меня лучшие кадры!

— С даром психометрии? Так я тебе ее и отдал! И знаешь, где она работала в последний год? В частном сыскном агентстве, — так и сказал — в агентстве, не в конторе. Ну хоть не в детективном.

— Практика любая на пользу, частные расследования требуют даже лучшего знания законов, чем полицейские. А магия… да она везде пригодится!

— Левушка, а знаешь, у кого она работала? — почти нежно пропел Ремизов, с улыбкой глядя на Клюеву, и она почувствовала к нему неизъяснимую симпатию — свой же, сыщик, и никак иначе. — У лучшего ученика моего, Андрея Звягинцева. И этот достойный господин мало того, что дал барышне рекомендацию, так еще и запросил ее на все возможные стажировки с перспективой трудоустройства по получении диплома.

Означенный Левушка вдруг как-то сдулся и посмотрел на Марину с нескрываемый укором. А она наконец вспомнила: Ремизов! Ну конечно! Звягинцев рассказывал о своем наставнике — невероятно знающем и еще более строгом.

— Барышня, ну как же вы так? — произнес «хомяк» расстроенно. — Он же вас обратно затребует в этот свой… Как там дыра называется, в которую он закопался?

— Ухарск, — ответила она. — Это мой родной город.

— Списки, Марина Викторовна, будут вывешены послезавтра, но вы, конечно же, поступили, — седой вдруг стал серьезным, светлые, только что такие веселые глаза, блеснули сталью, отчего дальнейшее общение с ним перестало казаться заманчивым. — И я вам настоятельно рекомендую выбрать дополнительные занятия по моему направлению.

Клюева буквально вывалилась в коридор, шагнула к подоконнику, оперлась на него, прижалась лбом к холодному стеклу. Отдышалась. А после все же обернулась к вывешенному на двери аудитории списку абитуриентов и экзаменаторов. Ее интересовали последние, с однокурсниками еще успеет познакомиться.

Ну, вот он, Ремизов Борис Романович. Ох ты ж! Доктор криминалистики! А сколько званий мастера, даже читать страшно. И это ее будущий наставник? О-о-ох! Нельзя ударить в грязь лицом. Как бы ни была обижена на Андрея Марина, в профессионализме его не сомневалась и с этой точки зрения подвести его не считала себя вправе.

А кто у нас «хомяк» Левушка? Что?! Лев Клементьевич Соколовский?! Марина пошатнулась. Даже она, далекая от юридических кругов губернского города, слышала об одном из самых знающих и востребованных адвокатов Властинца. Точнее, не слышала — в газетах читала. И не только в местных, но и в столичных иногда случались статьи о блестяще выигранных им процессах. Попасть на работу к Соколовскому было мечтой многих как начинающих, так и доказавших свою состоятельность юристов. И он предложил ей стажировку после первого курса?! На вступительном экзамене предложил. А она, считай, отказалась. М-да…

Виктор Афанасьевич ждал дочь у входа в здание, чему та немало удивилась.

— Папа, ты здесь откуда?

— Выкроил полчаса, чтобы первым узнать, как у тебя дела, — улыбнулся мастер-строитель. — Но что-то ты долго.

— Ой, папка, ты не представляешь! Сам Лев Соколовский сказал, что я год могу не ходить на его лекции, и так все знаю. Он меня к себе хотел, в адвокатуру. С Ремизовым из-за меня ссорился. Высший балл, пап! Я все экзамены сдала на высший балл! Я поступила!

— Умница моя! Да я и не сомневался. С меня подарок. Подумай, что хочешь.

— И думать не буду, пап. Велосипед хочу. Личный транспорт. Вот!

— Ладно, — не стал спорить Виктор Афанасьевич. — Будет тебе велосипед. Завтра же. А сейчас извини, дочь, дела у меня, встреча с заказчиком. И так уже опаздываю. Ты как, доберешься без меня?

— Конечно.

— Фаине Венедиктовне низкий поклон. Вечером загляну.

Он ушел, а Клюева уже не так бодро побрела к своему нынешнему дому.

Фаина Венедиктовна Толь, приютившая у себя не только Марину, но и ее одноклассницу Наталью Нечаеву, была женщиной исключительной и у новоявленной студентки вызывала восторг и восхищение, почти преклонение. Шутка ли, Толь считалась лучшим экономистом-аналитиком не только Властинецкой губернии, а едва ли не всей Белозерской империи.

Родившись в обедневшей, хоть и титулованной, семье, Толь сделала себя сама, исключительно собственным умом, и сейчас была богата, независима и опасна для любого, кто рискнул бы перейти ей дорогу. Увы, у графини, с точки зрения Клюевой, был критический недостаток. Она считала, что они с женихом просто идеальная пара. Марина с некоторых пор в этом сильно сомневалась. Жених… тот самый Андрей Звягинцев, о котором говорил сегодня Борис Романович, был сыном ныне покойной близкой подруги Фаины Венедиктовны.

Именно поэтому дама настояла, чтобы Клюева во время обучения в университете жила у нее. Под присмотром, так сказать, и во избежание любых сплетен, которые могут повредить репутации как девушки, так и самого Андрея. Как ни старалась Клюева убедить госпожу Толь, что помолвка их — чистейшая фикция, дама осталась при своем мнении.

Впрочем, особой возможности убеждать у Марины и не было. Объяснять что-то при отце она не хотела, а наедине с графиней остаться пока не удавалось. Лишь пару дней назад девушка перевезла к ней вещи, а до того жила в гостинице вместе с Виктором Афанасьевичем. И вот теперь появился шанс спокойно поговорить. Марине казалось, что Фаина Венедиктовна сможет дать ей дельный совет.

Перед самым отъездом, уже в вагоне поезда, Звягинцев подарил ей кольцо. Нет, не обручальное вовсе. Помолвка их и впрямь произошла из-за нелепого стечения обстоятельств на свадебном пароходике с претенциозным названием «Борт Лунной клятвы», в просторечии «Обручальник». После того случая Андрей ни разу не заговаривал о свадьбе, а тем более о ее сроках. Да что там, Клюева была уверена, что сыщик относится к ней лишь как к способной ученице: по-своему бережет, опекает, наставляет, симпатизирует, но не видит в ней ни привлекательную женщину, ни мать своих детей.

А вот Марина любила. Искренне, всепоглощающе, как можно любить только в восемнадцать лет. И осознание безответности больной занозой сидело в сердце. Но ведь всегда остается надежда. Марине казалось, что, став в сыске достойной партнершей Звягинцеву, она сможет снискать его уважение, а за уважением, если повезет, придет и более нежное чувство. Главное, оставаться рядом.

И вот кольцо. Артефакт, который Андрей наполнил собственной магией, способностью распознавать ложь. Изящное украшение, сделанное своими руками для… любовницы. Еще зимой сделанное. А летом отданное невесте.

Разумеется, Андрею и в голову не могло прийти, что вчерашняя гимназистка, просто надев колечко, узнает столь личные подробности о происхождении артефакта. Да и сама Марина не ожидала, что ее способность прознавать суть предметов внезапно усилится до такой степени, чтобы «слышать» волшебные вещи. Но так случилось, и теперь казалось Клюевой, что Звягинцев ни в грош ее не ставит, что отдал ей то, что более дорогой ему женщине не сгодилось.

Вот об этом всем и собиралась поговорить студентка с несравненной Фаиной Венедиктовной. Отчего-то виделось, что, узнав все детали, госпожа Толь поймет ее обиду и посоветует, как теперь себя вести себя с Андреем. Потому что Марина и сама не знала, как ей хочется себя с ним вести.

* * *

Любава Котлубицкая сладко потянулась и недовольно сморщила нос. Ну кому вот пришло в голову открыть шторы на окне ее спальни?! Который там час? Небось рань несусветная. Поспать бы еще. И тут накрыло: ей же до полудня нужно успеть к Андрею Ильичу!

Любава вылетела из кровати и с ужасом уставилась на симпатичные штартанские ходики, в которых каждый час двигались разные фигурки, а в полдень и в полночь они и вовсе устраивали парад. Ходики неумолимо показывали четверть первого. Любава взвыла. Ох, не стоило вчера допоздна выбирать платье для нынешней встречи, гонять горничную, и тем более, накручивать волосы на папильотки. Их же теперь еще час снимать, а потом столько же расчесываться придется!

Ах, да какая разница, она все равно уже не успела на собеседование. Это было ужасно. Нет, не то, что не успела, а сам факт. Она — и на собеседование! Устраиваться на работу! В картине мира младшей Котлубицкой работа была чем-то невероятно скучным и утомительным, совершенно не вязавшимся с юностью и красотой. Ее юностью и ее красотой. Это же столь высокие понятия, которые достойны разве что поклонения. Такие, как Любава, созданы, чтобы украшать жизнь. Желательно сильным и красивым мужчинам. Вот как Андрей Звягинцев.

Но маменька категорически отказалась наносить частному детективу — ах, как это романтично звучит! — визит вежливости. Якобы прошлая попытка окончилась совсем не вежливо, и сплетни до сих пор не утихают. Подумаешь, сплетни! Об этой его кошке помойной какие только слухи ни ходили в Ухарске. Одним больше, одним меньше — какая разница. То, что теперь имя бывшей жены Андрея звучит вместе с ее собственным, Любаву не волновало. Она вышла победительницей из того боя и очень этим гордилась. Она отстояла своего мужчину в неравной схватке! Разумеется, в неравной, ведь для нее это была первая драка, а Альбинка наверняка в своем Властинце только так мужчин и добивалась.

Давеча младшей Котлубицкой встретилась в кафе Аннушка Брюмер, так она и вовсе восхищалась смелостью и решительностью Любавы. Битый час доказывала, что нельзя отступаться в таком важном деле, как личное счастье. Аннушку, конечно, понять можно. Эта выскочка Клюева и у нее поклонника увела. Но Брюмер и сама виновата, нечего было на столичного фельдъегеря замахиваться, ей и так родители вполне приличного жениха нашли.

Любаве батюшка жениха искать отказался. Пока. Заявил, что такая ленивая и неприспособленная, она никому нужна не будет, даже стыдно сватать. Это ее-то! А еще потребовал, раз дочка курсы машинописи осилила, сначала хоть куда на должность секретаря устроиться и хоть копейку заработать.

А все из-за Людки! Сестрица после гимназии в университет поступила, на заочный, правда. Отучилась на — страшно представить! — счетовода! И надо же такому случиться: едва устроилась на работу в какую-то контору частную, как хозяин ее приметил и замуж позвал! Счетовода! И кто-то еще удивляется, что Любаве зять не симпатичен? Да сухарь он, даже цветочков жене линий раз не подарит, не то что драгоценности.

Любава, конечно, тоже поступить могла бы, чай не дура, и во Властинец два раза в год с удовольствием ездила бы. Да только там же придется экзамены сдавать, а не гулять по магазинам, выставкам и светским раутам. Ну кто бы сомневался, что такую красавицу всюду приглашать станут. Нет, свое счастье она и так получит, и далеко ходить не придется. И вовсе не страшно, что до полудня на собеседование не успела. Все эти проверки на соответствие заявленным умениям — чушь полная. Ну походят к Андрюшеньке девки какие-то левые, но он же не дурак их на работу брать. А она вроде как уже своя, ее он и позже примет, и в должности не откажет.

Нет, ну разве это не судьба?! Как только батюшка ей такой афронт с секретарской работой устроил, так сразу и объявление Звягинцева в газете появилось. Конечно, он ждет именно Любаву! Он же умный, понимает, кто ему в конторе нужен. Ах, нет, в агентстве. Детективное агентство — это так романтично звучит! Совсем как в книгах доктора Григгера, которыми Любава зачитывалсь в последнее время. Ну как же не увлечься, там, считай, про такого же прекрасного мужчину, как Андрей Ильич, прописано. Котлубицкая именно его на месте главного героя и представляла.

Заслав горничную за пирожными из кондитерской Власова, Любава мечтательно расчесывала перед зеркалом роскошные волосы и придирчиво всматривалась в отражение. Изъянов не было, и это радовало. Должность секретаря точно будет ее, таким красавицам не отказывают. И тогда наконец-то в агентстве воцарятся мир, покой и благоденствие.

Как только терпел Андрюшенька в своей вотчине эту мышь серую? Еще и невестой ее назвал, да не где-нибудь, а на «Обручальнике». Любава была уверена, что там какая-то темная история произошла. Ну не мог же он в самом деле такие деньжищи ради этой Клюевой просто так выложить! Как-то она Андрея на то турне развела, определенно. Ну и на помолвку заодно. Ну ничего, Звягинцев быстро об этой наглой мещаночке забудет, как только привыкнет, что Любава всегда рядом.

Плотно позавтракав и подняв себе настроение воздушными пирожными, Котлубицкая выглянула в окно и тяжело вздохнула. Какая все же гадость эта осень! Да еще так рано пришла в этом году. Опять дождь. И папенька с утра в коляске на службу уехали, тоже этой слякоти испугались. Как все же жаль, что у них самоходки нет. Любава бы обязательно научилась ее водить. Такой шик! Ничего, она потом Андрея попросит научить, он не окажет. Конечно, когда не будет дождя, чтобы все видели, как она эффектно смотрится за рулем.

Сегодня, к сожалению, придется надевать плащ, а он тяжелый и скрывает ее прекрасную фигуру. А так хотелось бы впорхнуть легкой пташкой в агентство! Чтобы Андрюша сразу оценил всю прелесть такой женщины в интерьере. А то ж явится, а с нее вода в три ручья стекает. Отвратительно! Нет уж!

И Любава решительно отправила слугу подогнать наемного извозчика к подъезду.

Глава 2

Андрей с Геростратом ввалились домой со слежки — уставшие, грязные, мокрые… Вернее, ввалился Звягинцев, а кот висел на нем оплывшей тушкой, и мокрый хвост бултыхался, обдавая водой колени сыщика. Импер-кун изображал полное изнеможение. А ведь к слежке присоединился самовольно и даже тихим мявом, больше похожим на рычание, подал знак, когда фигурант появился в зоне обзора.

Андрею бы самому снять с себя мокрое, переодеться в домашнее и прильнуть к горячей печке, подбрасывая в ее чрево дрова. Но он, бранясь, первым делом обтирал и сушил Герострата. И состояние сыщика пребывало где-то между злобой — воришку он поймал и сдал хозяевам, но ведь тот мог и честно попросить, и дали бы! — и печалью. Не было в конторе Марины, а то бы сейчас он присел на край стола и смеясь, делился бы с ней перипетиями погони. И она бы сама восторженно ахала, как у него все получается, бегала бы вокруг с полотенцем. Или… столько мелких радостных деталей, которым он не придавал значения, упорно гоня от себя даже случайные мысли об их важности. Город словно заполняли призраки. И дом тоже. И это не сердитая и гордая Королевишна!

Вот мокрая Марина в халате стоит с тяжеленным Герочкой на руках, и с нее стекает вода, а вот сидит у печки и пьет чай, ложечка звякает о стекло стакана, а сам Андрей наслаждается ароматом свежесваренного кофия. Слушает, стараясь не улыбаться… А вот тут стопкой протоколы, переписанные аккуратнейшим почерком. И Марина чистит перо, сдувая прядь со лба.

— Одни мы с тобой остались, Герочка, — Андрей сердито стряхнул воспоминания.

— Ум-мру? — переспросил кот.

— Нет, умирать мы не будем, — Звягинцев поджал губы. — Будем греться и сушиться. И хватит уже волю чувствам давать. Я сухарь! Я гордый и независимый одинокий волк.

— Пфу, — высказался кот и, растянувшись на коврике у печки, принялся старательно вылизываться, начав с хвоста.

Андрей тоже привел себя в порядок и стал наговаривать на протокольный шар детали дела. Хотя, конечно, это не дело — наговаривать, а временное решение, и давно бы следовало все прописать и подшить, с чем он когда-то прекрасно справлялся сам. Но тогда не было каскада дел и благодарных клиентов, которые рекомендовали Звягинцева своим знакомым и родственникам. Ухарск такая провинция, что здесь все всех знают, и сарафанные сплетни приписали сыщику способности, которых он, может, и не имел вовсе. Андрея передавали из рук в руки очередным клиентам в городе и окрестностях, будто он единственный сыщик на всю округу, а полиции так и вовсе не существует. А ведь давно бы пора нарисоваться конкурентам. Как оказалось, частный сыщик — работа хлебная.

Андрей с гордостью посмотрел на очередную вещь — из тех, что он именовал сыщицкими приблудами. Когда Исидор Коныч, чью жену он спас с болот, вместе с Максимовым-старшим пришли к нему обсуждать дела артели и предложили обновить обстановку, Звягинцев согласился. Мебель Исидор перебрал, а то и новую сделал лично, а вот печатную машинку заказал из Властинца сам Андрей. Выглядела она модно и солидно: огромная, блестящая, с инкрустацией малахитом и перламутром. Не машинка — зверь. И сразу показывает, что не хухры-мухры тут работает. Андрей даже чехол на нее не велел надевать, так любовался. Все представлял, как вернется Марина Клюева и взлетят над клавишами ее легкие пальчики, вдыхая в машинку жизнь. Сон, синематограф.

Но из-за этого сна, который он прокручивал, спускаясь в контору каждое утро, Андрей до сих пор, уже полтора месяца с отъезда Марины, не мог нанять себе секретаря.

— Мрау? — Герочка прекратил умываться и обернул к сыщику лобастую башку. Тот вздохнув положил вкусняшек в миску. И не каких-нибудь магазинных. Домработница Андрея Агафья, что съездила с ним в Дребезиново сперва к родне, а после поработать кухаркой в имении, так прониклась уважением к талантам кота, что каждый раз готовила ему то куриные потрошка, то печеночку и ставила на ледник. Разогрей — и угости. И кот этим беззастенчиво пользовался. Этой осенью он, казалось, и вовсе переселился к Андрею, у настоящей хозяйки, бывшей гимназической учительницы Елизаветы Львовны Ланской, бывая только набегами. Мышей половить? Хотя какие там мыши. Санитарные службы Ухарска работали исправно, и посторонняя живность в квартире Ланской водилась, только когда рядом проживала неопрятная старуха Цапкина с выводком неухоженных кошек и скандалами.

Но в ту осень, ровно год назад, случились перемены в судьбе и самого Андрея, и Ланской — у нее теперь появился сердечный друг Аркадий Доничев, и Цапкиной рядом нет больше. Последнюю не пришиб голодный студент, как в романе писателя Достоева — чистая же фантастика! Откуда в Белозерье бедные студенты? Наоборот, плошки, из которых Цапкина кормила своих «драгоценных кошечек», оказались древним шинчжурским артефактом, таких осталось штук восемь даже не на империю, на весь мир. Вот и выкупила у нее сервиз лично государыня. Цапкина стала миллионщицей и переселилась в особняк. А в квартире как раз заканчивался ремонт, и управляющий бла-ародной дамы собирался квартиру сдавать. Деньги к деньгам.

Так вот, подозревал Андрей, Герострат сбегает из дому именно из-за Доничева, чтобы его амурам не мешать. Да и вообще коту понравилась сыщицкая работа. Ну и надо поддержать осиротевшего без Марины Андрея. Жаль только, у кота лапки и на машинке он протоколы перепечатывать не умеет. И, пожалуй, счел бы унизительной для себя должность секретаря.

Кот успел поесть и опять вытянулся у печки во всю длину. Андрей почесал его за ухом. Тот ухом дернул, но не отстранился.

— Одни мы с тобой остались, Герочка.

— Мру-у… — презрительно объявил кот.

Ну да, не хватало еще отважному сыщику и мужчине облапить кота и рыдать в его густую шерсть. Недостойное это дело. Поступила Марина, пусть радуется, пусть идет в новую жизнь с гордо поднятой головой и найдет себя… себе…

Андрей скрипнул зубами. Хватит уже себя жалеть!

Вчера он дал объявление в газету об открывшейся вакансии. Мигом прибежали устраиваться две барышни. И обе были просто ужасны. Печатной машинки шарахнулись, мол, никогда еще такого чудища не видели. И это девицы, что желают в секретари! Обе были болтливы, обе съели все конфеты, что стояли для посетителей в вазочке на столе. У одной оказался кошмарный почерк, а вторая писала с такими ошибками, что даже у Андрея, имеющего четверку в гимназии по правописанию, волосы поднялись дыбом, причем, и на щеках и подбородке. Была бы борода — торчала бы лопатой.

Еще явился скромный парнишка, едва закончивший гимназию. С почерком и грамотой все у него было в порядке, но от кобуры у Андрея на поясе бедняга буквально шарахнулся. Это при том, что в Белозерье свободное ношение оружия никто не запрещал, а дворян и вообще гимназистов-юношей владеть пистолетом и шпагой и ответственно к этому относиться учили с младых ногтей. Вот для девушек это в некоторых гимназиях было чисто по желанию, факультативом. Во второй женской, где Клюева Марина училась, к сожалению, подобное не прижилось. Помощницу самому учить пришлось. Впрочем, Андрей был не в претензии.

Как секретарь, вьюнош вполне бы сгодился, на как на соратника в расследованияха Звягинцев бы на него положиться не смог. Чтобы бедняга, ровно красна девица, при виде ствола в обморок каждый раз грохался? А с преступниками Андрей мог дело иметь самыми разными, даже и мистическими. Хотя вот эту составляющую своей работы от души не выносил. Да и при нервах таких мальчишка работу с клиентами провалит. С ними тоже иногда строгость необходима, а откуда ей в дурачке взяться? В общем, всем троим последовал вежливый отказ.

Объявление выходило накануне, сказано было в нем, что кандидатов Андрей ждет до полудня. Стрелки на часах в конторе показывали уже без семи три, и сыщик, будучи уверен, что сегодня никто не придет, отправился варить себе кофе. Тем более что на улице продолжало лить и хотелось, по примеру обтертого полотенцем и накормленного кота, что нежился у печки, влить в себя что-то горячее и вытянуть ноги хотя бы в кресле.

Такие минуты Андрей ценил и любил. Так приятно было втягивать аромат горького благородного напитка и украдкой следить, как Марина пьет чай… кофий она так и не полюбила. Хотя не исключено, что…

Кофий едва не убежал из турки, Андрей силком отодвинул воспоминания, отыскал в буфете сухое печенье и устроился за столом. И тут некстати прозвенел дверной колокольчик.

На пороге стояла мокрая с ног до головы Любава Котлубицкая.

Впрочем, не такая уж и мокрая, определил Андрей, мельком заметив в окно реально обтекающего, в прорезиненном плаще извозчика крытой пролетки. Мокрыми был зонтик, что девица пристроила в специальной подставке у двери, и сапожки на ногах. Андрей заморгал: никакие посторонние визиты в его планы сегодня не входили.

Но все же вежливо помог даме снять плащ и предложил садиться, гадая, каким же ветром эту свежую булочку в его пенаты занесло. Любава ничуть не изменилась с того дивного мига, когда Звягинцев, поддавшись на уговоры ее мамА, пригласил одинокую девушку на бал. Пирожное безе, свежий пончик в шелках, болтушка и сплетница, давшая неравный бой его бывшей жене прямо тут, в гостиной его дома. Как пылали тогда ее щеки, как она сдувала волосы, липнувшие ко лбу. Сцена, буквально достойная синематографа.

Звягинцев даже покраснел, вспоминая, как не удержался, поведал сие доктору Григгеру, и тот пообещал вставить сцену в свой новый авантюрный роман. Андрей надеялся, что все же благополучно забыл. После они с Любавой и не виделись. Хотя нет, раз он прошелся с ней под руку по набережной, когда, злющий донельзя, шел за билетами на «Обручальник», чтобы расторгнуть помолвку с Мариной.

Любава… нынче выглядела как-то иначе. Совсем не сразу до него дошло, что сегодня обошлось без шелков. Хотя нет, шелка все же были — элегантная палевая блузка с треугольным воротничком и скромным вырезом, в набивных цветах, и шемизетка, целомудренно прикрывавшая роскошную грудь. О! А юбка с поясом плотная, длинная, не веющая во все стороны. И духи у нее вроде новые, не такие приторно-липкие, как прежде. Из украшений — единственно золотые часики на браслетке.

— Чем обязан, Любава Пантелеевна? Хотите чаю?

Дева величаво кивнула. «Ей бы на сцене Брунхильду играть, — еще подумал Андрей, выходя заваривать чай. — Или что там нынче играют? А пожалуй, и ничего. Городской театр в бедственном положении, а градоправитель Николай Епифанович Осокин сказал, что денег на реставрацию нет, ну вот просто нет. Сейчас прокладывают трамвайные линии, и два больших проекта город не потянет. Вот разве благотворители. Еще и руки умоляюще к груди прижал».

Все это Андрею в лицах пересказывала при их встречах Забава Генриховна Петрофф, уникальная прекрасная женщина, иногда скрашивавшая Андрею одинокие ночи. Правда, не виделись они давненько — Забавушка по лету на воды уехала, и Звягинцев не знал, вернулась ли уже. А стоило бы поинтересоваться, хм… Тем не менее благодаря ей Андрей, как правило, оставался в курсе городских сплетен, куда более близких к правде, чем-то, что пропечатывал репортер Футиков в «Придунькинском сплетнике». Тем более что Осокину приходилась Забава не то свояченицей, не то троюродной-четвероюродной сестрой. Но чтобы знать многое о главе города и его деятельности во благо Ухарска, степень родства не существенна.

Выкинув и Осокина, и даже очаровательную Забаву (тонкую, звонкую и стройную) из головы, он вернулся к Любаве с чайником из парадного сервиза и чашечкой с меленькими незабудками на подносе с завитушками. Любава выказала восхищение сервировкой и стала, скромно возведя очи горе, отхлебывать чай. Андрей выпил наконец кофе, и, если бы дама ушла, его настроение стало бы вовсе уж безмятежным. Герострат задумчиво встал и покрутился вокруг Любавы, вероятно, надеясь, что вкусненькое и ему перепадет.

— Ах, котик! — восхитилась девушка, но гладить импер-куна не стала, что и кот, и Андрей оценили.

Нет, определенно Любава сегодня не была на себя похожа. И волосы в безупречной прическе. «Она что, свататься пришла?! Да не может этого быть, не так это делается», — в легкой панике подумал Андрей.

— Так чем же я могу быть вам полезен, Любава Пантелеевна? — дав ей допить чай, прямо спросил сыщик.

Она без малейшего кокетства отставила чашку с блюдцем на поднос и взглянула умоляюще, вздребеднула ресницами.

— Андрей Ильич, на вас только уповаю.

И покраснела.

— Если вы о браке, я жениться в ближайшее время не собираюсь. Кроме того, у меня есть невеста…

Любава скуксилась, точно проглотив лимон без сахару.

— Андрей Ильич, — сложила руки у выдающейся груди. — Мне необходима работа.

— Но чем же я могу помочь?

— Папенька, — толстушка добавила в голос слезу, — оплатил мне курсы секретарей и машинописи и теперь настоятельно требует, чтобы я эти деньги отработала. Людка… Людмила, сестра моя, предпринимателя себе нашла в конторе, замуж вышла. Папенька всецело ею гордится, а я тоже хочу.

— Замуж? — машинально повторил Андрей.

— И это тоже, — Котлубицкая потупилась и повозила носком сапожка, оставляя грязный развод на полу. — Но прежде папеньке отработать. И вот вижу ваше объявление. А вы мне почти как род… не чужой человек. А как я к чужому в контору пойду кланяться? Стра-ашно!

— А пистолета вы не боитесь? — спросил Андрей, нависнув над кандидаткой.

— А с чего бы? Папенька меня стрелять учил… из ружья, правда…

Звягинцев шумно выдохнул, пока не предлагая Любаве стрелять. Под локоть отвел ее к столу с машинкой и вручил один из протоколов:

— Перепечатайте, дражайшая.

Любава уселась на кожаный канцелярский стул и отодвинула каретку машинки. Та словно ожила. Постигло Звягинцева впечатление, что, возможно, ему подсунули не просто механизм, но с артефактом внутри.

Сам он лишь осваивал науку машинописи и стучал аккуратно, двумя пальцами, а тут словно вступил целый оркестр. Лязг клавиш, визг каретки — это звучало музыкой. Ни один из кандидатов еще не проявил такого рвения и не работал с машинкой в лад.

— Готово! — Котлубицкая передала ему усеянный аккуратными строчками лист — точно жемчуг нанизала. Нигде ничего не размазано. Андрей взял протокол для сравнения: перепечатала она безупречно, даже пару мелких огрехов исправила.

— Прекрасно! — сказал он искренне. — Сейчас еще почерк проверим.

— У меня по чистописанию всегда была крепкая пятерка в гимназии, — расплылась в благодарной улыбке Любава.

И не обманула. Бисерный почерк был без единого изъяна.

— С этим вот работать умеете? — Андрей приподнял протокольный шар, на который коротко записывал ход и результаты дел. Накопилось там уже изрядно. Надо было ленту менять, а заполненную перепечатать в протоколы.

— Я справлюсь! — отозвалась Котлубицкая звонко, точно отчитывалась перед генералом. Только что каблуками не щелкнула. Звягинцев рассмеялся:

— Я вам верю.

— Я со всем справлюсь! Я и в расследованиях стану вам помогать! — вовсе раздухарилась она. Щеки горели. А декольте… перестало быть таким правильным. — Я читала в книжке нашего замечательного доктора Григгера о сыщике и его помощнице, так она…

По мере рассказа, у Звягинцева возникло и все усиливалось желание милейшего доктора удушить. Тот, оставив практику, подрабатывал патологоанатомом в полицейском управлении и на досуге умудрялся кропать романы по известным ему делам. Их охотно печатали в газете, а после и в типографии княжича Владимира Володенского. Григгер стал местной писательской знаменитостью и выдавал романы нон-стоп. Они разлетались горячими пирожками, и в поклонниках у героев ходили даже барышни. Похоже, милейший доктор решил разбавить детективную линию любовной, чтобы последние ассоциировали себя с героинями. Обычная маркетинговая уловка. Интересно, кто Антону Силантьевичу ее подсказал? Кого надо прикончить самым извращенным способом? «Вот сам напишу роман, и там этого рукознатца-добродетеля собственными руками… то есть, руками злодея», — зло подумал Андрей.

— Она такая красивая, и ловкая, и фигурой на меня похо… — щебетала Любава.

— Боюсь, ваша… хм… красота в сыске лишь помешает.

— Отчего же? — Котлубицкая тут же бросила щебетать и стала краснеть, даже багроветь. — Что плохого в женщине-сыщике, помощнице известного де…детектива? Ведь Клюева вам помогала! Об этом даже в газетах прописывали!

Андрей взял пышущую праведным гневом Котлубицкую за руку, мигом пригасив весь ее гнев и заставив перетечь в ипостась томной тигрицы.

— Моя невеста — девушка склада спортивного, телосложения легкого. Она и по болотам, как по мостовой, бегала, и плавает, — тут он усмехнулся, — прекрасно. Боюсь, Любава Пантелеевна, вы для таких подвигов несколько тяжеловаты.

— В каком смысле?! — она гневно выдернула руку. — Я умею плавать.

— Осенью этот ваш талант бесполезен, — отвечал Андрей печально, словно изнутри что-то подзуживало его шалить и толстушку подкусывать. — А в остальном… Исключительно в самом прямом. Вот сколько вы пробежать можете, неся свой без сомнения прекрасный, но излишний вес? А преступники, знаете ли, убегать весьма быстро и далеко горазды.

— Я их подстрелю!

Котлубицкая гневно сверкнула очами.

— Завтра в восемь утра я, несомненно, смогу оценить ваш талант. А как секретарь, вы приняты. Не опаздывайте, — и любезно поцеловав руку Любавы, Андрей провел ее до экипажа.

Дождь почти прекратился, и настроение Звягинцева поползло вверх. Помахав отъезжающей пролетке рукой, он уже собирался вернуться в дом, но заметил в почтовом ящике у калитки белеющее письмо.

От Марины. Звягинцев ухватился за него, как утопающий за спасательный круг. Не побежав за ножом, пальцами разорвал конверт и вытянул покрытый убористыми строчками листочек.

«Милостивый государь мой Андрей Ильич! — писала Марина. –

Спешу уведомить Вас, что я сдала сегодня последний вступительный экзамен — по законознанию. Сдала, как и все предыдущие, на высший балл, и выставил его мне, ни много ни мало, господин Лев Соколовский, который признал также, что знания мои столь глубоки, что он вправе уже сейчас поставить мне зачет хотя бы за первый семестр. Разумеется, особой моей заслуги в том нет, и благодарить за этот успех следует исключительно Ваше наставничество.

Сообщаю также, что во время экзамена я была представлена доктору криминалистики Ремизову Борису Романовичу, хорошо Вам известному. Господин Ремизов был столь любезен, что сразу рекомендовал мне взять дополнительные предметы по его направлению, ни на миг не усомнившись, что я уже стала его студенткой.

Также мы с многоуважаемой госпожой Толь посетили сегодня книжный магазин «Берестов и Кº», где приобрели все необходимые студенту-первокурснику учебники и справочники. Посему не стоит Вам беспокоится о недостатке у меня учебной литературы и присылать мне ничего не нужно.

Андрей Ильич, я искренне благодарна Вам за заявку на мою стажировку у Вас и дальнейшее распределение, но Вам, право, не стоило беспокоиться. Я уверена, что справлюсь с учебой и сумею сама заслужить достойное предложение.

С уважением, Марина Клюева».

Андрей разочарованно сунул письмо в конверт и побрел волоча ноги в дом.

Это письмо, как и прочие два или три, оказалось безликим, словно Марина пишет их строгому престарелому учителю, а не другу, тем более, не жениху. Андрею было грустно, он не понимал, что происходит. Фаина Венедиктовна Толь, дражайшая подруга его покойной матери, написала куда сердечнее: что Марина поселилась у нее и ее одноклассница Наташа Нечаева тоже. Толь уверяла, что Марина его любит. В это Андрей особо не верил, но все равно обидно сделалось из-за сухих строк очередной эпистолы от невесты. Он мучительно придумывал ответ и решил прямо спросить, что происходит, откуда такая холодность. Ему это далось нелегко: с одной стороны, не хотелось впадать в нытье, а с другой — быть слишком резким из-за обиды.

Куда проще ему было приписать о коте. Что Герочка, тонко ощущая его одиночество, буквально переселился к Андрею жить. И, похоже, неплохо спелся с Королевишной, поскольку та неудовольствия не проявляла. Сыщик поставил последнюю точку и уложил письмо в конверт, чтобы завтра с прочей корреспонденцией передать его почтальону, напрочь забыв, что у него уже есть секретарь.

Вечером в двери постучали. Думая, что это очередной припозднившийся клиент, Андрей ворча пошел открывать. С куда большим удовольствием он бы забрался под одеяло и слушал песни растянувшегося подле Герострата.

Но что поделаешь, служба.

На пороге стоял, складывая зонтик, промокший Доничев. Андрей втянул старика в дом, всучил ему полотенце и кинулся разогревать чай. Не хотелось бы, чтобы секретарь Ухарского исторического общества и заместитель Забавы Генриховны Петрофф умер у него на пороге от простуды.

Вручив Аркадию Илларионовичу чай с лимоном и имбирем, Андрей уселся напротив:

— Что-то случилось?

— Да вроде бы нет. Или как бы да, — обычно решительный старик (в свое время Звягинцев его даже принял за подозреваемого в деле о похищения Елизаветы Ланской) сильно удивил сейчас его своей неуверенностью.

— Мне кажется, на Елизавету Львовну пытаются надавить, чтобы заставить ее продать квартиру, — отхлебнув чаю, выдал Доничев наконец причину визита. — Она бы в жизни мне не созналась, делает вид, что все прекрасно, но я же замечаю!

Он взмахнул тростью, в которой, как знал Андрей, таился клинок. Звягинцев перехватил руку аманта милейшей Елизаветы Львовны:

— Спокойнее. Какие у вас подозрения и откуда они взялись? Только по порядку.

— Еще летом Лизанька сказала, что некий молодой человек пришел покупать у нее квартиру. Дескать, подъезд расселяют, собираются начинать долгий ремонт, а в ее возрасте все эти шумы и стуки губительны. Нашел возраст! Мальчишка!

— Как выглядел этот мальчишка?

— Сам я его не видел, — Доничев еще отхлебнул чая, собираясь с мыслями. — И Лизанька толком не запомнила. Без особых примет, волосенки прилизанные, типичный маклер.

— Он представился? Визитку оставлял?

— Вроде бы нет. Вот Лизанька и подумала, что мошенник. Я после для нее узнавал в товариществе жильцов: ни о каком ремонте подъезда не шло и речи, только у Цапкиной ремонт за стеной, но там все рабочие вежливые, сильно не шумят, начинают в десять утра и к шести сворачиваются. И они вообще тут не при делах. Дальше вроде стало тихо. А сегодня, представляете, камень к ней в окно со стороны кухни влетел. У нее там решеток нет. — Доничев воздел палец. — До чего дошли, а?!

— Вы полицию вызвали?

— Нет, я сразу к вам. Вот, — он протянул рукой в перчатке кусок кирпича. — В полиции скажут, мальчишки озоруют. А я печенкой чувствую, это связано.

Андрей принял кирпич в пакет для улик, подумав, что это и впрямь могли быть мальчишки. И надо Костику Максимову дать задание понаблюдать, какая шушера обижает старую учительницу истории.

Пятнадцатилетний Костик одно время начал катиться по скользкой дорожке домушника, но с легкой руки Андрея перешел на светлую сторону и уже не раз со своими друзьями помогал сыщику и полиции раскрывать дела. Вот и теперь его помощь будет в самый раз.

— Лизанька не знает, что я к вам пришел, — продолжал бодрый амант. — Но навестили бы вы нас. Мне кажется, дело серьезное. Давайте договор составим, как положено.

Андрей тяжело вздохнул, к секретарской работе душа не лежала.

— Давайте обойдемся без договора, чай, невелика работа, да и мы не чужие. Я к госпоже Ланской завтра зайду по-приятельски, заодно и вас не выдам, что вы все же явились ко мне.

Доничев радостно закивал и подмигнул.

— Разберемся с вашим маклером и с теми, кто камнями швыряется. Отпечатки с кирпича снимать сложновато, но я попробую. Вы молодец, что в перчатке, голой рукой не трогали.

И подумал о том, что Марине будет приятна его помощь Ланской.

Глава 3

В первый день занятий ехать на велосипеде в университет Клюева не рискнула. Разумеется, там есть где оставить свой транспорт, но стоянка находится не у самого входа, немудрено и заблудиться потом, и опоздать на торжественную часть. Да и не так чтобы далеко было добираться от дома госпожи Толь. На трамвае — и вовсе минут пятнадцать. Если долго ждать не придется.

Но Наташа уговорила Марину пойти пешком. Полпути они могли пройти вместе — Нечаева поступила в Академию искусств. Когда Клюева об этом узнала, была искренне удивлена: она не замечала за Натали особых талантов. Однако выяснилось, что та выбрала факультет искусствоведения. И все из-за кукол. Оказывается, они тоже считались своего рода произведениями.

Подруга болтала, полная предвкушения и радостного ожидания, а Клюева ничего подобного не ощущала. Хоть и должна была бы. Но в сердце ее царили лишь растерянность и привычная душевная боль, совсем не получалось думать об учебе, которая должна была вот-вот начаться. Так что Марина даже обрадовалась, когда Натали свернула с проспекта на узкую улицу, ведущую на холм — Академия находилась на его вершине.

Пару дней назад пришло письмо от Андрея, полное недоумения и детской почти обиды из-за ее эпистолярной холодности.

«Драгоценная моя Марина Викторовна!

Искренне рад узнать о Вашем успехе, который Вы так щедро приписали моему наставничеству. Но что бы значило оно без вашего трудолюбия и светлой головки? Так что примите мои поздравления с поступлением, Вы без сомнения их заслужили.

А вот чем я заслужил равнодушный и деловой тон Ваших писем, ума не приложу! Вы пишете мне, как человеку чужому, вовсе вас не знающему. А ведь я прекрасно помню, как умеют сиять Ваши глаза от радости и любопытства. Чем я обидел Вас, Марина? Что сделал не так, что, едва покинув Ухарск, стали обращаться Вы со мной столь холодно?

Мне не хочется верить, что губернский город сумел вскружить Вам голову едва ли не в первый же день Вашего в нем пребывания, отчего прежние привязанности перестали иметь для Вас значение. Это слишком на Вас не похоже. Или это господин Пьеро, оказавшийся Вашим попутчиком, внес в Ваш разум некие сомнения в отношении меня? Этот человек всегда казался мне подозрительным, хоть Вам он и симпатичен.

Я в растерянности, Марина. Я не представляю, о чем писать Вам, такой взрослой, самостоятельной, холодной и вовсе во мне не нуждающейся.

Вот даже не знаю, интересно ли Вам, что осень пришла в Ухарск в этом году слишком рано, поливая дождями и без того грязные улицы? А они грязны и разбиты: в нашем городе собираются запустить трамвай, несмотря на непогоду, ведутся дорожные работы у нас, в центре. Куда уж потом поведут линию, признаться, не ведаю: ходят разные слухи, в «Придунькинском сплетнике» высказываются самые невероятные предположения, а господин градоправитель молчит, словно и сам не знает, чем закончится это безобразие.

Не пристало мне жаловаться, но знали бы Вы, как не хватает мне Вас в конторе. Вроде и дел у меня сейчас не так уж много в разработке, и серьезных среди них нет, но бумаги накапливаются, я совершенно не успеваю приводить их в порядок. К сожалению, пришлось мне нанять секретаря, хоть и невозможно представить кого-то на Вашем месте. И Вы еще удивляетесь, что я хочу Вас вернуть? Что подал заявку на Вашу стажировку?

Может, разговоры с котом и есть признак не вполне здорового разума, но наемный работник не всегда оказывается достойным собеседником, так что одиночество мое скрашивает только Герочка, за что ему большое человеческое спасибо. Стыдно признаться, Марина Викторовна, но я просто боюсь, что Вас у меня уведут! А я не настолько расточителен, чтобы терять столь ценные кадры. Поверьте, я жду Вашего возвращения, как манны небесной.

Искренне Ваш Андрей Звягинцев».

Письмо Клюева показала Фаине Венедиктовне и получила усмешку и пренебрежительное:

— Что и следовало ожидать. Он понятия не имеет, чем мог вас обидеть. Да даже знай он, что все дело в этом злосчастном кольце, не сообразил бы, отчего вы так возмущены. Мужчины! Они на редкость толстокожие создания, девочка моя. Смиритесь. Подозреваю, это письмо — тот чувственный максимум, на который Андрей способен в принципе. Сам себя убедил, что вы нужны ему лишь в качестве помощницы, и сам же страдает из-за отсутствия тепла с вашей стороны. Как будто ваше душевное к нему отношение — часть секретарской работы.

Про кольцо и свой внезапно открывшийся дар прознавать суть артефактов Марина, как и собиралась, рассказала госпоже Толь. Убедить ее в фиктивности их помолвки и в том, что для Звягинцева она ничего не значит, девушка так и не смогла. Фаина Венедиктовна стояла на своем: он вас любит, просто сам еще этого не понял.

Впрочем, в праве обижаться на жениха она Клюевой не отказывала и согласилась, что невесте получить в подарок кольцо, которое априори предназначалось любовнице, унизительно. Однако попросила учесть, что, во-первых, Андрей, как большинство мужчин, попросту может не понимать таких нюансов, а во-вторых, он искренне желал ей помочь своей магией в новой для нее обстановке.

Неожиданностью для Марины стало то, что графиня взяла с нее слово не рассказывать о новых гранях своего дара ни одному человеку.

— Даже жениху? — не без ехидства спросила тогда девушка.

— Даже ему, — кивнул госпожа Толь. — Во всяком случае, до тех пор, пока не будете полностью доверять ему во всем. А пока вы даже в чувствах своих разобраться не можете, не верите друг другу сердцем.

Почему лучше молчать, она объяснила. Дар редкий, свидетельствующий об очень сильной магии. Таких людей стараются привлечь на службу короне, а это отнюдь не синекура. Сама Клюева и понять не успеет, и не заметит, как окрутят: посулят любые блага, желания ведь есть у всех, пусть и разные.

Нет, она их, блага эти, получит, империя честна со своими подданными. Но платить придется. Будет у нее не интересная и любимая работа в сыске, а одни сплошные госзаказы на исследование артефактов. Еще и доучиться могут не дать, убедят, что юриспруденция ей не нужна, а нужно что-то другое. И о возвращении в Ухарск, скорее всего, забыть придется.

А может случиться и похуже: прежде имперских охотников за головами на нее выйдут преступники, и отказать им еще сложнее — шантаж никто не отменял. Так что, если Марина хочет строить свою жизнь сама, без чьей-то указки и давления, лучше молчать о своих способностях. Хотя бы до окончания университета.

С таким подходом Клюева была полностью согласна, хоть и сильно сомневалась, что Звягинцев сдаст ее преступникам и даже короне. Не считала она его непорядочным. Ну, не любит он ее, не беспокоят его ее чувства, так это его право. Но вот на подлость Андрей точно не способен. А жизнь она свою в любом случае собиралась прожить по собственным правилам, без чьего-либо вмешательства. Так что слово дала совершенно спокойно. Тем более что и формулировка устроила: «Ни одному человеку». Поговорить о даре Марина кое с кем все же собиралась, но разве можно считать человеком Пересвета?

Вот чего ей Фаина Венедиктовна не подсказала, так это как теперь себя с Андреем вести. И разобраться в себе не получалось: сердце рвалось к нему, хотело согреть, утешить в том одиночестве, в котором он признавался между строк, а гордость требовала отстаивать уважение к себе. Как вот на это письмо его отвечать? Извиняться за свой тон она точно не станет. Писать откровенно, обо всем, что думает и чувствует, как обычно делает в письмах своих к Мигелито? Так не такие они с Андреем друзья, чтобы всем этим делиться. Да и нет у нее пока душевных сил на подобное, не получается забыть о его пренебрежении и вернуться к прежнему легкому общению.

За всеми этими мыслями, уже не раз передуманными, Марина и не заметила, как подошла к университету. Толпа молодежи шумела на широкой площади перед главным зданием. Назвать это пространство двором язык не поворачивался. Все территория университета была небольшим городком: здесь располагались не только учебные корпуса, но и службы, домики тех преподавателей, у кого не было своего жилья во Властинце, отдельное здание занимали столовая и актовый зал, в котором, помимо официальных мероприятий, проводились студенческие балы, соревнования по фехтованию, ярмарки и другие праздники.

Все это Клюева знала из брошюры, которую выдали поступившим. Там даже подробная карта университетского городка была, с указаниями, какие лекции в каких аудиториях проходят. И, разумеется, Марина ответственно все это выучила.

Она огляделась в поисках хоть одного знакомого лица, мысленно коря себя за то, что не присматривалась к тем, кто сдавал экзамены вместе с ней. Нет, кое-кого, конечно, запомнила, но не имела представления, поступили ли именно эти абитуриенты. Хотя вроде вон те две девушки садились к другим экзаменаторам, пока Соколовский ее терзал. И Клюева принялась проталкивать к ним.

Не дошла. Чьи-то руки закрыли ей глаза, заставив вздрогнуть и остановиться, и мужской голос прошептал в ухо:

— Угадай, кто!

Марина растерялась, разозлилась и даже немного испугалась. Если бы так шутила девушка, она предположила бы, что это кто-то из одноклассниц. Но парень? А в голосе все же было что-то знакомое, хотя поди и определи, чей он, по шепоту!

— Не знаю! — ответила довольно резко.

И тут ее развернули и подкинули в воздух. В миг падения Марина увидела нападавшего и буквально завизжала от радости:

— Мигелито!

— Марина, ты поступила! Ты умница! — и он крепко ее обнял.

А она обняла его в ответ. И стало вдруг так спокойно, все проблемы отступили в сторону. У нее есть друг, который поможет во всем. Даже разобраться в себе.

— Господи, Мигелито, откуда ты здесь взялся?! — воскликнула, отстраняясь.

— Не поверишь, я теперь здесь учусь! — рассмеялся он.

— Ты?! Здесь?! А как же Китеж?..

— А что я там не видел? А здесь у меня есть ты и любимая девушка. Дед в ярости, но мне плевать. Здесь хороший университет. И до Ухарска близко, в любой момент можно с родителями повидаться.

— Как же я рада, что ты здесь! — Марина едва не расплакалась.

— А ты опять грустишь? По нему? — нахмурился парень.

— Да ерунда, — попыталась она отмахнуться.

— Не ерунда! Мои друзья не должны грустить!

Тут на трибуну, выстроенную прямо перед входом в главный корпус, стали подниматься преподаватели.

— Так, я найду тебя позже, а то сейчас торжественная часть начнется, нужно ребят со своего факультета отыскать.

— С какого хоть?

— С дипломатического, — вздохнул княжич. — Настолько, чтобы поступить на другой, я деда злить не стал. Ну все, ты тоже своих ищи.

И буквально за мгновение растворился в толпе.

— Привет, — почти сразу прозвучало за спиной, заставив обернуться. Там стояли те самые девушки, что Клюева приметила раньше. — Ты же с юридического, первый курс?

— Марина Клюева, — представилась она.

— Нинель Писарева, — протянула руку симпатичная пухленькая девчонка с яркими карамельно-каштановыми волосами и глубокими карими глазами.

— Полина Малышева, — эта была высокой и крепкой блондинкой того редкого платинового оттенка, который неприятно напомнил о бывшей жене Андрея.

— Вы еще кого-нибудь с нашего факультета знаете? — спросила Марина.

— Нет, — покачала головой Полина. — Мы только тебя запомнили, уж слишком долго ты отвечала. Там вообще половина народа на тебя пялилась. К Соколовскому все боялись попасть, он на экзаменах зверствует, даже на вступительных.

— Я об этом не знала, — пожала плечами Клюева.

— У меня брат здесь на четвертом курсе учится, так что информация достоверная.

— А это твой парень был? — не выдержала Нинель.

Ну конечно. Этого и следовало ожидать. Мигелито же. Красавец, каких поискать. И это они еще не знают, что он наследный княжич.

— Нет, — улыбнулась Марина. — Это был мой друг. А девушка его в Академии искусств учится.

Сокурсницы задумчиво переглянулись.

* * *

Котлубицкая собиралась на работу. Уже в третий раз! И это совершенно ее не напрягало! Начиная со вторника Любава царила, как она была убеждена, в детективном агентстве. Она приходила к Звягинцеву к полудню, что позволяло прекрасно высыпаться. Поначалу-то Андрей Ильич хотел видеть ее к восьми утра. Но, боже мой, какая девушка может вставать в такую рань?! А как же цвет лица?! Пришлось все это объяснить непонимающему мужчине. И куда его бывшая смотрела? Хотя, кошка драная, что с нее возьмешь. И Андрюшенька все правильно понял и разрешил Любаве приходить к полудню. Он такой милый!

А какие пирожки печет его домработница! Вредная, конечно, тетка эта Агафья, и на нее, новую помощницу сыщика, смотрит волком. Но кухарка отменная. Распустил Андрюша прислугу. Так вежливо с ней обращается, как с барыней какой. Ну ничего, бог даст, потихоньку Любава наведет порядок в его доме.

Одно печалило Котлубицкую: помощницей она была только в конторе — документы по папкам убрать, перепечатать что-то. А вот в новой книге доктора Григгера все совсем не так было! Там красавица, чем-то очень даже похожая на Любаву, как ей казалось, прекрасно справлялась и с другими заданиями. Она и за преступниками гонялась, и стреляла…

Стрелять новоявленная секретарша умела — батюшка научил, он охотник заядлый. Правда, только из ружья. Ну, попадала, конечно, далеко не всегда, но главное сам факт! Вот только проблема: не было у Любавы туалета, к которому то ружье подошло бы — чтобы и элегантно, и романтично, и по городу пройти не стыдно. Прямо жаль, что в Ухарске не принято с ружьями ходить.

У Андрея Ильича были пистолеты. Тоже, кстати, надо будет с ним поговорить на эту тему. Ну что это такое в самом деле?! Преуспевающий частный детектив, а пистолеты у него самые простые! Как у каких-то полицейских из околотка! Нет чтобы с рукоятями из красного дерева, с перламутровой инкрустацией. В серебре. А лучше в золоте. Хотя нет, в золоте — слишком вызывающе, серебро выглядит мужественнее и Андрюшеньке больше подойдет.

Так вот о пистолетах. Их Котлубицкая в руках отродясь не держала и слегка побаивалась. Звягинцеву она в этом, конечно же, не созналась. Зачем? Если что, у нее ружье есть. Но вот беда: дама на обложке стреляла с двух рук как раз из пистолетов. Ну, таких, с барабанами, как-то они мудрено называются. Хочешь не хочешь, а учиться придется. К тому же — ах, и в этом, как ни прискорбно, Андрей прав оказался — ружье тяжелое! Попробовала Любава по дому с папенькиной «перуновкой» походить, так и мягкое место себе отбила, и плечо, на котором то ружье висело, до сих пор ныло. Надо, надо скинуть вес и мышцы укрепить! Особенно последнее.

Это откровение настигло Котлубицкую буквально накануне. Она как раз шла с работы, когда у нового Пассажа, лихо затормозив, сошла с велосипеда Забава Генриховна Петрофф. «Это оно!» — поняла Любава и помчалась вслед за руководительницей Ухарского Исторического общества. Вот уж кто хоть марафон за преступником пробежит, хоть «Обручальник» вплавь догонит.

Следует отметить, госпожу Петрофф Любава недолюбливала. Вечно она как скажет что-то, так понимаешь, что оскорбиться надобно, но разобрать, за что именно, никак не получается. В сарказме и искусстве насмешки Котлубицкая была несильна, в отличие от Забавы. Но тут уж не до гордости, пусть эта особа опытом делится! Любаве надо!

Однако в этот раз особо насмешничать Забава Генриховна отчего-то не стала, хоть и смотрела с ехидным прищуром, когда Котлубицкая объяснила, зачем ей себя в спортивную форму приводить понадобилось. Посоветовала для начала больше ходить пешком (это по осени, когда дожди льют не переставая!) и велосипед тоже назвала вполне спортивным способом передвижения. И да, он весьма укрепляет мышцы! Велосипед Любаву особенно вдохновил. Поэтому буквально через час, за обедом, она объявила батюшке, что ей этот личный транспорт необходим, скромно добавив, что для работы.

Батюшка похмыкал и пообещал велосипед из Властинца заказать, объяснив, что на двух колесах дочь не удержит равновесия, падать будет, а вот на трех все должно получиться. Вот только в Ухарске дамский трехколесных велосипед точно не купишь, придется ждать, пока из губернского города привезут. Ждать не хотелось, но папенька иногда таким упертым бывает! Да и падать Любава боялась, и потому согласилась.

Вот и сегодня пролетку она решила не брать, пойти пешком, раз дождя нет. Это полезно и спортивно. Хоть и утомительно. Зато на зонт можно, как на трость, опираться. Выглядит даже изящно. Да и пригодится тот зонт, если все же польет — вон какое небо серое да тяжелое.

Однако не прошла она и половины пути по набережной, как увидела ужасное! На месте нового Пассажа, в котором были такие чудесные магазины, радовавшие юную Котлубицкую своей близостью к ее дому, оказалось пепелище! Ну, не совсем пепелище, стены стояли, что им станется. Даже крыша была на месте, видно, быстро потушили, не успела обрушиться. Но, разумеется, и близко подходить к этому кошмару не следовало.

К тому же вокруг было полно полиции, а вот зевак, у которых можно было бы выяснить подробности душераздирающего события, не было. И тут Любава заметила знакомого, который как раз закончил весьма экспрессивную беседу с усатым полицейским (где-то она могла его видеть?) и раздраженно отошел в сторону.

— Андрей Антонович! — воскликнула Котлубицкая и рванула наперерез мужчине. — Андрей Антонович, дорогой мой, что здесь произошло?! Почему сгорел Пассаж?! Такое чудесное место было!

— Эм… — Андрей Антонович Выдра недоуменно уставился на девушку, явно с трудом вспоминая, откуда ее знает. — Ах, да, Любава Пантелеевна. Приветствую, — сказал сухо.

— Так что случилось? — не дала ему уйти от темы любопытная девица.

— Что случилось? Что случилось?! — взорвался негоциант. — Пассаж мой сгорел! Все магазины, все интерьеры! Ни одна страховка этого не покроет! А этот… околоточный! Он еще меня обвиняет! Меня!

— Ох, — Любава схватилась за сердце. — Вас?! Ой, так это же ваше было предприятие?

— Мое, — буркнул Выдра, передернувшись от прошедшего времени, и постарался бочком отползти от нахальной сплетницы.

— Ох, эти полицейские никогда не делают свою работу толком, — затараторила Котлубицкая, внезапно узрев прекрасный шанс продемонстрировать Звягинцеву свою полезность. — Вам нужно обратиться к частному сыщику!

— Что?! — Андрей Антонович вздрогнул.

— Да-да! Я как раз работаю у одного замечательного человека. У Андрея Ильича Звягинцева. Может, слышали?

— Господи! Тезка! Ну конечно! Как же я сам не подумал! — на щеках мужчины впервые с начала разговора появилось некое подобие румянца. — Немедленно к нему и отправлюсь.

— Идемте, идемте, — согласилась Любава, подхватывая Выдру под руку и почти волоча его за собой.

Она была страшно горда собой в этот момент.

Глава 4

Несравненная Любава Котлубицкая была, как всегда, пунктуальна. То есть, приходила после полудня, заявив, что ранние подъемы портят цвет лица. Встав, как обычно, на рассвете в серый ненастный день и разглядывая себя в зеркале, Андрей подумал, что да, портят, и махнул рукой. Тем более что с бумажной работой Любава вполне справлялась и даже внесла некое оживление — вазочка со свежими цветами всегда стояла на ее рабочем столе.

Но в этот раз Котлубицкая привела с собой кавалера. По крайней мере, Звягинцев решил, что это кавалер, глядя, как она томно склоняется к плечу сорокалетнего или около, солидно одетого мужчины в пальто с бобровым воротником, как висит у него на локте немаленьким весом и щебечет. Кавалер же вел себя как-то не так. И пальто, как разглядел сыщик в окно, когда пара подошла, было присыпано пеплом по рукаву, и у самого мужчины на лбу имелось характерное пятно черной сажи. Он что, Любаву из огня спасал? Или она его?

При этом мужчина показался Андрею смутно знакомым. Сыщик напрягся и вспомнил, где они встречались — весной, на «Обручальнике», Выдра Андрей Антонович, известный городской предприниматель. Был ли он гостем на обручении со стороны жениха Тихона Котова или невесты Глафиры Летягиной, Андрей однако вспомнить не смог. Впрочем, и сами нареченные тогда счастливо разбежались. Глафира стала женой жемчужного магната графа Калитина, Тихон — внезапно вдовцом, перед этим женившись на мистической сущности Дуньке, духе реки, чтобы снять родовое проклятие и заставить своенравный пароходик «Борт Лунной клятвы» сойти с места.

Женился ли Котов после этого на земной женщине, сыщика не интересовало. Скорее всего, нет, или о пышной купеческой свадьбе прописали бы все ухарские газеты. Ну разве что летом, когда Андрей с Мариной были в отлучке, решая проблемы в родовом поместье Звягинцевых.

Он глубоко задумался, а Любава уже звенела колокольчиком на пороге, предлагая гостю войти и щетку для одежды. Андрей уж было собирался наорать на нее и на пальцах объяснить, что контора не место для любовных свиданий, когда пышущая свежестью секретарша громко объявила:

— Господин Выдра к вам, Андрей Ильич, по важному делу. Ах, сегодня такое случилось, такое!.. Пассаж сгорел!

— Да вы молодец, Любава Пантелеевна, — Андрей едва одобрительно не похлопал младшую Котлубицкую по пышной руке, но вовремя воздержался. — Приготовьте нам чаю и подайте в контору. И печенье там, ну, в кладовке найдете.

И предупредительно придержал для Выдры двери, надеясь все же, что Любава ошиблась, и выгорел не весь Пассаж. Место было удобное, модное, красивое и с высокой проходимостью клиентов, и Звягинцеву уж очень хотелось открыть там мебельный магазин для артели Коныча и Максимова, в чье предприятие он вложил деньги, расширив его до небольшой фабрики. Мебель Исидора была прекрасна, и очень уж хотелось и обрамление для продаж достойное подобрать.

— Сгорел Пассаж? — спросил он Выдру в лоб.

Тот с грустью кивнул. Звягинцеву понравилось, что Андрей Антонович ведет себя с достоинством, не кидается хватать за руки, не плачется. Первоначальное впечатление о нем с «Обручальника», как о человеке неглупом и сдержанном, оказалось верным.

— И не то плохо, Андрей Ильич, что Пассаж сгорел, да и выгорел не весь, отремонтировать можно. А что в урон моей репутации полиция в лице Сторинова Никиты Степановича, помощника полицмейстера, обвинила в поджоге меня. Дескать, я нарочно свой новый универмаг сжег, чтобы огромную страховку от города получить и тем город в нищету обречь по подлости своей натуры.

— Ну, тут Сторинов палку перегнул! — отозвался Андрей.

— Перегнул! — шумно выдохнул Выдра. — Я человек деловой, я считать умею. Не только счетоводы да управляющие за меня считают. Я свое состояние от векши к векше собственными руками собирал. Не покроет страховка убытков ни материальных, ни репутационных! На чем правильное дело строится? На уважении, на доверии, на добром отношении к клиентам и поставщикам. Да на одних продажах за месяц, ну, за два, мы бы выиграли больше, чем та страховка, что покроет ремонт! Простой-то она не покроет! И доброе имя мое опорочено. А «Придунькинский сплетник» уж пропишет, а там и во Властинце отзовется и аж в самой столице, везде у меня дела. Уже этот прощелыга Футиков крутился у пожарища, выспрашивал, откудова полыхнуло, да что, да как. Хорошо, хоть Сторинов вовремя выставил его с места преступления.

— А отчего решили, что там преступление, а не по естественным причинам пожар? — задал вопрос Андрей.

— Так он же втемяшил себе в башку дурную, что это я вознамерился страховку получить! Самое что ни на есть преступление и сам поджог устроил! — вскричал Выдра и тут же сбавил тон. — А то, что я на артефакты, защищающие от пожаров, насекомых и грызунов, едва ли не треть вложений потратил, и на охранные артефакты тоже — ему плевать! А артефактная фабрика на половине моих заказов держится.

Была, была артефактная фабрика в Ухарске, как модно нонеча говорить, градообразующее предприятие. Славилась своей древней историей. Да тот самый своенравный Котел, иначе «Прозорливая сваха», поставленный на «Борт Лунной клятвы», она же и произвела. Давно бы следовало к ним наведаться Андрею, изучить новинки, да все как бы было недосуг. Тем более что, по слухам, управляла предприятием некая желчная девица-перестарок, да и в артефакторике сам Андрей недурно разбирался и мог свои приблуды сыщицкие, да и домашние, заряжать без чужой помощи: навроде тех горюч-камней, что обслуживали его печи или вон колечка, вскрывающего ложь, что он подарил Марине Клюевой, своей невесте…

Тут он помрачнел и от мыслей сторонних заставил себя отвлечься.

— А Сторинов в меня вцепился клещом, — вещал тем временем Андрей Антонович. — А я говорю ему, что на страховке боле проиграл бы, потому как времени на ремонт уйма уйдет. А покупатели разбегутся, а репутационные потери!.. — загибал он пальцы один за другим, холеные, с розовыми ровно подстриженными ногтями. И ни один не обломан, только в саже испачкались немного. Непохоже на поджигателя. Хотя, если издали горючий камень в ветошь, керосином пропитанную, бросить…

— А суеверия пойдут. И так-то народ стороной погорельцев обходит, боится от них дурную силу перенять, чтобы к самим красный петух не прилетел. Так вот сочтут мой пассаж погорелым, станут обходить стороной. Еще напридумывают, что там сгоревшее тело нашли или какой залетный маг огня станет всех подряд теперь жечь, кто со мной дело иметь захочет. Языки без костей, а газеты раздуют. Этот Футиков…

— Залетный маг огня, — повторил Андрей. — Таких у нас вроде не бывает. А если есть кто с такой силой, то он в Китеже на хорошей оплате и каждый у государыни на счету, с чего бы к нам ему наезжать? Вы государыню нашу, часом, чем не обидели?

— Тьфу на вас! — взмахнул Выдра руками, едва ветер не подняв. — Скажете тоже!

— Тогда и бояться не надо, — флегматично отозвался Звягинцев. — Вы вот что лучше мне скажите? Вы камни кидать любите или там мяч?

— В «городки» люблю, да только криворукий я. Вечно Котову проигрываю, — повинился гость.

— А давайте-ка сыграем, — азартно предложил Андрей, поглядывая на улицу, где разъяснилось и золотое солнце весело сверкало через расходящиеся облака.

— А давайте! — бульдогом встряхнулся Выдра, засучивая рукава.

На мощеной дорожке перед крыльцом они сложили фигуру из коротких круглых палочек и взяли по бите. Потянули жребий. Андрей бросил первым и снес верхний угол конструкции. Взялся поправлять. Выдра стоял над ним и жаловался басом, ровно огромный шмель:

— Верите, невзлюбил меня этот ваш Сторинов, верите, невзлюбил. Дескать, кошки у меня в Пассаже нет. Значит, кошку я прибрал заранее, чтобы пожаром ее не накрыло. Значится, сам и поджег. А что у меня кошачьей шерсти непереносимость…

— Сходили бы к Григгеру, он бы посоветовал, как справиться, — Андрей подался в сторону, позволяя Выдре кидать. Бита улетела в кусты, и пришлось глубоко рыться под шиповником, чтобы ее достать. — На Герострата вы вроде не чихали.

— Так он импер-кун же! У них шерсть особенная! А я вот, — из-за пазухи достал Выдра чуть примятое фото, на котором было изображение жуткого, черного, безволосого котенка с пронзительным взглядом. Андрей аж отшатнулся. И не поймешь ведь, кошь али летучая мышь.

— Из самой Равитании выписал! Каков красавец! — совершенно искренне высказался Выдра. И вновь бросив биту и снеся самый уголок «городка», аж запрыгал от восторга:

— Попал!!!

Восторг его была столь искренним, что не поверить в него было невозможно. Вдра радовался, как мальчишка. Андрей бы просто ухватил его за руку, передавая биту, и сразу бы понял: поджигал — не поджигал, но даже сейчас, по прошествии месяцев, магия его все еще была недоступна, посверкивала изредка, лишь напоминая, что не померла вовсе. Уж больно приворотным зельем в Дребезиново приложило, а после и микстурой от Пересвета. Пришлось таким вот обходным маневром проверять, не кидал ли Выдра горючий камень, чтобы поджечь собственный Пассаж. Если бы и кидал, загорелось бы что угодно, кроме самого Пассажа.

Да и доверительные отношения за игрой получилось укрепить, хотя еще с «Обручальника» они друг другу симпатизировали.

— Зря я вообще ввязался в это дело, — возмущался Выдра, запивая проигрыш чаем.

— Играть в городки?

– В Пассаж! Дорогостояще, ново. Но Осокин как взялся меня уговаривать. Дескать, в других городах купец Фролов открывает эти, как их… универмаги — где разная торговля собрана под одной крышей и можно купить все от седел до детских игрушек и петушков на палочках. И к нему Фролов с этим делом подкатывал, а он, градоправитель наш, добрым словом будь помянут да чтоб ему не икалось, земляка поддержать решил. Деньги вложить в акции. И пусть тропа неизведанная, но он для нее двери широко раскрывает и во всем готов поспособствовать. Вот он меня поддержал, а я не оправдал. И под следствием сейчас, — Андрей Антонович налил чаю в блюдце и шумно высербал. — Говорил же я ей: на артефакты в стенах я не поскуплюсь, но ты изнутри поддержи своими. Нет, дурная баба, прошу простить, в мехах и загорелось. И перьях ее. Ладно, я понял бы еще, кабы на складах полыхнуло, где горюч-камень, да керосину запасы, да краски с лаком еще. Ох, была бы беда. А так меха ее, вишь, погорели, и я же виноватым с ее слов вышел.

— Паулина? Сливянская? — мигом определил Звягинцев, о ком идет речь. Со Сливянской он сталкивался этой зимой, на рождество, расследуя похищение котят импер-кунов. Дама она была… прямо сказать, с прибабахом. Все изделия, что шили в ее ателье, так украшала мехами да перьями, что дамы в оных сильней походили на павлинов или экзотических лис-песцов. А еще она была любовницей репортера Футикова — но это уж совсем другая история. — Так у нее загорелось?

— У нее, — обеими руками замахал Выдра, подтверждая. — И в мебельной лавке Евстигнеева.

— Того Евстигнеева, что в приказчиках у Тихона Котова ходил?

Тут Андрей подумал, что если бы он снял для Максимова с Конычем там помещение, как планировал, то был бы Самсонов им главный конкурент.

— Ох, там и знатно полыхнуло, — Выдра подпер щеку рукой, — едва стену не вынесло. У него там разом мастерская и магазин были.

— Опилки могли взорваться, если проветривание плохое, вытяжки нет, — сказал Андрей. — Но самой причины пожара оно не объясняет.

— Были там вытяжки, уж я проверял. Хорошие артефакты, с нашей фабрики.

Андрей кивнул, он и сам в тире такие поставил, а то ж после десятка выстрелов от пороховых газов не продохнуть — подвал же.

— Да и не оттуда началось.

— Андрей Антонович, я возьмусь за ваше дело. Только вы уж мне планы Пассажа представьте. И где кто расположился там. И еще сведите с мастером той артели, что Пассаж для вас строила, и с тем инженером, что проект рисовал. И с подрядчиками тоже. Может, они недоглядели чего. Ну и охрана меня чтоб в Пассаж пускала беспрепятственно.

Выдра махнул рукой:

— Тут вам Сторинова надо просить. Моих сторожей он допросил да в отпуск без срока отправил, пока расследование идет. Хорошо, хоть живы они, пожаром не затронуло.

— Ну, тогда напишите их адреса и как звать, — подсунул ему бумагу и перо Андрей. — Они первые свидетели пожара, с них и начну. А Паулина… Сливянская, она страховку получает?

— Да там все были застрахованы, все получают, у кого погорело или пожарными залит товар, — махнул рукой Выдра.

— Тогда и их можно считать подозреваемыми, особенно Сливянскую. Не так уж гладко у нее шли дела, — Андрей пометил себе в записной книжке с Паулиной поговорить. Записал показания Выдры, отпустил его и вручив свои заметки Котлубицкой, чтобы в порядок привела, направил стопы к Сторинову.

Никита хоть и занял при полицмейстере почетное место заместителя, но считался молодым да ранним, и Жимаймо старался держать его от себя подальше, все в том же околотке, чтобы начальству слишком резво дорогу не перебежал.

Даже поднявшись от околоточного до заместителя, Сторинов на пороге ждать просителя не заставил. Провел Андрея в кабинет Мишаня Бурлаков — тот самый Мишаня, что был пойман на похищении старушки — бывшей учительницы Марины Клюевой. Но «Мишаня же хороший мальчик» — Елизавета Львовна сумела с похитителем договориться, чтобы тот сдал настоящего преступника, а потом судьба бывшего гимназиста, бузотера и грозы района поперла в гору.

Бурлаков завязал с пьянством, и Никита Сторинов взял его себе в помощники. А поскольку бывший преступник хорошо знал город и многих, кто мешал этому городу спокойно жить — то и результатов добился изрядных. Кого припугнул, с кем поговорил по-свойски, от кого и затрещин наполучал за то, что искренне перешел на сторону закона. Но теперь однозначно стал полезным членом общества, тверезым, с хорошей службой и даже зубом, вставленным на место передней дыры в верхней челюсти.

Звягинцев следил за взлетом его карьеры и был уверен, что пашет тот не за страх, а за совесть. Правда, то, что Мишаня когда-то душил Марину Клюеву, взявшуюся за ним неосмотрительно следить, простить не мог. Так что ответил сухо на искренние приветствия.

— Ты, начальник, зла на меня не держи, — привычно вздохнул Мишаня и проводил его в кабинет. Сторинов поднялся из-за стола. протянул Звягинцеву широченную ладонь.

Когда-то Андрей с Никитой учились вместе, и первый вторым был частенько и незаслуженно бит — пока не научился сдачи давать. После их пути разошлись. И предпочитали друг о друге не помнить. Но случилось общее расследование, и за совместной работой неприязнь испарилась, противоречия разрешились, а после того, как Андрей подарил семье Сториновых котенка импер-куна, полученного от Володенских — так вражда и вовсе сошла на нет. Никита по-своему даже любил Андрея, только скрывал за грубостью теплоту.

— По какому делу к нам? — закончив с приветствиями, спросил он.

— По делу сгоревшего Пассажа.

Никита нахмурился:

— Никак выдра эта поспешила тебя нанять. Купчишка от справедливых обвинений увернуться хочет? Не выйдет!

Сторинов шлепнул по папкам, громоздящимся на столе, выбив из них пыль. Папки поехали, пришлось ловить.

Андрей сунул в обложки любопытный нос, но ничего, кроме номеров дел, там не было.

Андрей Сторинова понимал. Тот был зол, поджог не доказан, но сгорели именно магазины, а не подсобки, где огонь-камни были и другие горючие штуки. Полицмейстер Жимайло под давлением градоначальника не мог не требовать быстрого раскрытия дела. А Никите вынь да положь ему подозреваемого для радостного рапорта — все же Пассаж был идеей самого Осокина, а тут какая-то тварь покусилась на его детище.

Но точно не Выдра, кто выделил самую большую сумму на этот Пассаж. Город много дать не мог. Городу необходим был ремонт театра, Звягинцев знал это от отца Марины, Виктора Клюева, что специализировался на реставрации старинных зданий, и не только в Ухарске. Был он мастером-строителем от бога и людей вокруг себя собрал таких же: опытных, увлеченных, компетентных. А еще растущему городу позарез требовался удобный транспорт. Осокин давно грезил об электрическом трамвае и убедил городской совет дать добро.

По перекопанному центру в осенние хляби ходить было малоприятно, грязно, но к зиме первую линию должны были проложить и все это убрать.

Отвлекшись от рассуждений, Андрей попытался доказать Сторинову, что Выдре пожар был невыгоден, но Никита только отмахнулся. Однако копию дела все же отдал.

— Может, ты с этой шнягой разберешься! — произнес с надеждой.

— Мне бы самому на пожарище побывать. Может, выпишешь пропуск? А то там оцепление — не прорваться, — решил воспользоваться добротой приятеля Андрей.

— Пропуск выпишу, но не вздумай сегодня туда лезть! — резко отозвался Сторинов. — Даже мне непрозрачно намекнули, чтобы не мешал страховщикам работать, пока они по своей части улики ищут. Потерпи уж до выходных, эта братия лишнее работать не станет, разбегутся в пятницу вечером до понедельника.

— Да что там останется до выходных! — возмутился Звягинцев.

— Что останется — все твое, — отрезал Никита.

Они еще немного попрепирались на эту тему, но Сторинов был неумолим — на выходных, и только. А то вообще не даст пропуск. Пришлось смириться. Рядом бухтел Мишаня, сетуя, что пожаров многовато, пока дожди не начались, горело по окраинам. В городе от дыма нечем было дышать. Андрей и сам заметил это, воротившись из Дребезиново. Многие старые деревянные дома от молний загорелись. Сухмень часто перемежалась внезапными грозами, не мудрено.

— Громоотводы надо ставить, — пробурчал он. — И артефакты противопожарные. Тогда меньше гореть будут, а то и не гореть вовсе. Ну и пить бросать. А так там часто горит.

Взял папку и откланялся. Он и так изрядно устал за день, а надо было прошерстить полученные сведения, а вечером нанести визит Ланской, как и собирался.

К его удивлению, Елизавета Львовна оказалась не одна и не с Доничевым. Сидел у нее сосед Кузьма Конищев с супругой Степанидой и малышом Богданом. Ныне жила эта семья в селе, а в город наведывалась лишь по надобности. квартира напротив жилья Ланской стояла закрытой.

Полуторагодовалый малец уже не висел на тятьке с мамкой, как в прошлую их встречу, когда расследовал Андрей похищение учительницы, а активно ползал, пытаясь ухватить за хвост Герострата, а тот снисходительно позволял ему эдакое безобразие, заодно оберегая от покушений цветы Ланской — та умела и любила их разводить, и у нее уже был целый домашний сад, которому мог бы позавидовать иной ботанический.

Конищевы радостно поздоровались с Андреем.

— Какими судьбами?

— Да вот, квартиру у нас перекупить некто пробует!

— Та-ак… — сразу же насторожился Андрей. — Давайте-ка в деталях.

С деталями как раз было не густо. Весной еще приезжал к ним некий мужчина лет чуть за тридцать на вид, ничем не запомнился, не до того им было, Зорька стельная как раз рожала. Так что гостя они быстренько завернули и думать бы о нем забыли — Конищев квартиру продавать не планировал, разве что сдать, а как вырастет сын, подарить ему. Но после отказа письма шли едва ли не с угрозами.

— Покажите!

Конищев развел руками:

— В печку я их кинул, уж больно ядовитые.

— Это вы зря, — нахмурился Андрей.

— Да теперь понимаю, что зря, как в полиции меня завернули.

— Ну хоть приметы этого приезжего помните? Были особенные приметы?

Конищев рукой взмахнул, лицо стало печальным:

— Да не помню я! Зорька рожала, первородка, такой теленочек славный.

— Вроде усы были у него длинные и кверху закрученные, — усмехнулась рыжая Степанида.

— Не было усов!

Тут Ланская вошла с подносом, на которой стояли чайник, чашки и блюдо с сушками. Коничев со Звягинцевы поспешили помочь и столкнулись лбами. И за гулом в голове Андрей даже не сразу расслышал, что Ланская помянула Цапкину, которая даже став миллионщицей, квартиру в соседнем подъезде за собой сохранила, там как раз закончился ремонт.

— Что Цапкина? — переспросил он.

— Недавно Цапкина приходила, вроде ей тоже продать предложили. А потом камнями цветы закидали в палисаднике.

— Думаете, Анна Панфильевна — по старой привычке? — Андрей усмехнулся.

— Да вряд ли. Подростки какие озоруют или другая мелкая шваль. Я уж заявление на порчу составила, Аркадий Илларионович отнес, и Сторинов ваш такой оказался душка, в производство взял. Мишенька делом займется, он хороший мальчик, теперь в полиции служит…

Тут Конищевы засобирались, откушав чаю, ссылаясь на то, что устали в дороге, да и сына спать пора укладывать. Андрей пообещал к ним завтра же заглянуть и показания снять, чтобы найти этого усатого или безусого. И попросил письма с угрозами впредь не жечь, а пересылать к нему. И они остались с Ланской наедине.

Та, как всегда, была любезна, но Андрей заметил в старушке некую холодность. А может, и показалось, поскольку заговорила Елизавета Львовна о Марине, а тема эта была весьма, признался себе Андрей, для него болезненна.

Наливая чай, Ланская обмолвилась с улыбкой:

— Вчера от Мариночки письмо пришло, они с госпожой Толь посетили картинную галерею и Исторический музей во Властинце, там хранятся уникальные артефакты. Марина пишет об этом с таким восторгом. Она тонко чувствует и искусство, и историю. Меня так тронуло, что она пожалела, что меня не было рядом. До чего же теплая и преданная девочка!

— Безусловно. Мне очень ее не хватает, — сквозь зубы высказался Андрей.

— Ах, Андрюшенька, привыкайте, дети вырастают и улетают из гнезда. Сушки берите. Мариночке так они нравились. Мягонькие, во рту буквально тают.

Андрей взял. С хрустом разгрыз. И произнес с ехидцей:

— Закон жизни. А как поживает мой дорогой друг Сергей?

Ланская ответный удар выдержала с честью, ни один мускул на лице не дрогнул. Они еще поговорили, мельком касаясь личных дел, в основном обсуждая творящуюся вокруг квартиры Ланской суету. Преступника — или не преступника — она описала весьма подробно, но заметила, что, скорее всего, это обычный маклер. А вот события, что пошли следом, ей очень и очень не понравились.

— Визитку он мне все же оставлял. Я ее вам отложила, а куда — запамятовала.

Тут подошел Герострат и положил ей лапу на колено.

— Найду, Герочка, непременно найду и передам, — пообещала старушка.

А Андрей по ассоциации с картинной галереей вспомнил еще об одном важном деле. Не зная, к кому обратиться и за ежедневной рутиной он как-то забыл, что обещался оценить и продать картины Олега, беспутного молочного брата, что наконец стал путным и учился в Фартиже ремеслу, отбыв туда с молодой женой. И Звягинцев, несмотря на проскользнувшую холодность, попросил Ланскую посмотреть на картины Олега и оценить. Портрет Марины он, кстати, повесил в своей спальне и никому не собирался показывать и тем более продавать. Это было его, личное.

Ланская любезно согласилась взглянуть на полотна, заметив вскользь, что не считает себя знатоком современного искусства и тем более оценщиком. Но еще раз пообещала найти визитку маклера и зайти в любое удобное время. На этом и раскланялись.

Глава 5

Во Властинце стояла солнечная золотая осень, бабье лето. А в Ухарске шли дожди. Об этом писали и матушка, и Елизавета Львовна, и даже Андрей. Да, Андрей… Ох уж это его письмо! Такое лиричное и грустное, что в пору заплакать от нежности и любви. И той, прежней, Марине хотелось загрызть стерву, которая довела до меланхолии любимого человека. Но нынешняя студентка, униженная невеста не готова была прощать. Да еще этот намек на то, что нужна она ему лишь как секретарь хороший, взбесил окончательно. И как теперь писать ответ?

Этим вопросом она мучилась уже два дня, понимая, что чем дольше тянет, тем труднее будет выдержать равнодушный корректный стиль, тем больше захочется сорваться и высказать свою обиду. «В воскресенье, — пообещала она себе, — я обязательно напишу в воскресенье. Андрей тоже не торопился с ответом, вот и я не стану». Письмо от него и впрямь пришло аж через одиннадцать дней, после того как Марина отправила отчет о последнем экзамене. А ведь почта работает исправно, четыре дня нужно, чтобы доставить послание между Властинцем и Ухарском. А заказное и того быстрее доходит — дня за два.

Марина крутила педали. Ноги слегка ныли с непривычки, но она, не обращая внимания на боль в натруженных мышцах, второй день подряд садилась на велосипед и даже довозила до развилки Натали. Клюева не собиралась отказываться от этого замечательного транспорта до самого снега. Папа позаботился и купил плотный прорезиненный плащ-дождевик, чтобы дочь могла и в плохую погоду кататься. А боль — ерунда, не такая она, чтобы не потерпеть. Чай не угольный утюг больше часа на вытянутой руке держать.

Такое оптимистичное настроение сохранялось у Марины и на первых двух парах, и в кафе, располагавшемся тут же, на территории университета, куда Мигелито потащил ее на большой перемене, длившейся целый час. А вот потом…

По расписанию физподготовка была в понедельник и четверг. Торжественное открытие учебного года состоялось во вторник, так что сегодня Клюевой предстояло познакомиться еще с одним предметом. Пока что те лекции, на которых уже довелось побывать, очень ей нравились, хоть и возникало иногда чувство, что Андрей Ильич объяснил бы предмет лучше и доходчивее. Впрочем, лениться она не собиралась: что не поймет сразу, потом в учебниках прочитает и разберется.

По случаю хорошей погоды вывели группу на площадку, что располагалась едва ли не в самом дальнем конце университетской территории. Создавалась она, судя по всему, для уроков фехтования, но были здесь и странные предметы, назначения которых Клюева не поняла.

Вывели, построили по росту. Тридцать два человека, из которых девушек только трое — Нинель и Полина были единственными на курсе, кроме самой Марины. Разумеется, в этой шеренге она оказалась в самом конце, сразу за Нинель. А строил их… Не встреться Клюева прошлым летом с медведем-оборотнем Пересветом, могла бы подумать, что перед ними самый большой мужчина на свете. Но нет, эта гора мышц до древнего хранителя не дотягивала. Правда, подумалось, а не обращается ли и этот в косолапого, но… Нет, не хватало ему чего-то. Может, особой пластики движений? Марина не могла бы сказать, но отчего-то была уверена, что перед ней самый обычный мужчина.

Человек-гора представился Варлаамом Никодимовичем и обвел первокурсников суровым взглядом. На девушках задержался и поморщился. Однако высказаться не успел: на площадку быстрым бодрым шагом вылетел Ремизов. Хлопнул преподавателя физподготовки по плечу едва ли не в прыжке (иначе бы не дотянулся) и тоже пробежался взглядом по шеренге.

— Так, господа и дамы, кто из вас планирует пойти по сыскному делу? Шаг вперед, — скомандовал решительно.

Марина, разумеется, шагнула. Точнее, попыталась, но Нинель вдруг вцепилась ей в плечо, не давая сдвинуться.

— С ума сошла! — зашипела однокурсница. — Это же Ремизов! Он со своих студентов семь шкур спускает!

— И пусть! — попыталась вырваться Клюева.

Но куда там! Писарева явно задалась целью однокурсницу в сыщики не пустить. А если учесть, что веса в ней было почти вдвое больше, чем в Марине, подобное стремление вполне могло увенчаться успехом.

Из строя уже вышли человек семь парней. Может, больше, но занятая попытками освободиться Марина даже не смотрела в нужную сторону. Так бы она и воевала с Нинелью, но тут…

— Клюева! — рявкнул Ремизов на всю площадку. — Вам особое приглашение нужно?! Шаг вперед! — Писарева, вздрогнув, выпустила свою жертву, и Марина буквально вылетела из строя, оказавшись впереди парней.

Раздались смешки и недоуменное хмыканье.

— Извините, Борис Романович, юбка зацепилась, — брякнула она первое, что пришло в голову, и отчаянно покраснела.

— Юбку вашу мы еще обсудим, — недовольно буркнул наставник. — Группа, стройся, — парни сдвинулись, образуя еще одну шеренгу, и Марина заняла место в самом конце. — За мной, шагом марш!

Ремизов повел их к дальнему концу площадки, где обнаружилась калитка в еще одно огороженное пространство. Овальное поле, которое можно было использовать хоть для лапты, хоть для аглитанского ножного мяча (ворота, кстати, здесь тоже были) полукругом окаймляли невысокие трибуны. Беговая дорожка шла по кольцу вокруг поля. На ней наставник их и остановил. И Марина наконец пересчитала будущих коллег. Двенадцать. Парней было двенадцать. И она — тринадцатая. Сожрут, как пить дать, сожрут.

Для начала Ремизов поинтересовался, кто владеет холодным оружием хотя бы на уровне начальных навыков. Марина осталась стоять на месте, что понятно — не умела она шашкой махать. Или там шпагой. Хотя Мигелито как-то грозился научить при встрече, писал, что это как танец. Даже интересно стало. Но интерес — это еще не умение.

Вперед шагнули восемь человек. Четверо, явно аристократы не из бедных — и по одежде это было понятно, и по излишне задранным носам. Социальный статус еще троих Марина определить затруднялась: может, тоже аристократы, но не из самых состоятельных, вот как Натали, к примеру, а может, и мещане, как она сама. Последний, восьмой, мог потягаться габаритами с Варлаамом Никодимовичем и выглядел эдаким Иванушкой от сохи. Одет он, во всяком случае, был вполне по-крестьянски, разве что в сапогах, а не в лаптях, да и подстрижен «под горшок». И где такой научился фехтовать?!

Что удивительно, Борис Романович всех парней знал по именам и фамилиям. Марина постаралась запомнить хоть кого-то, но в голове осталось только имя «Иванушки» — слишком уж диссонансное Малькольм. После такого имени фамилия проскочила мимо памяти.

Затем точно так же последовал вопрос о навыках рукопашного боя. Клюева и здесь не рискнула шагнуть вперед. Андрей, конечно, показывал ей кое-какие приемы, но, во-первых, слишком мало, а во-вторых, ничего у нее с первого раза не получилось, а отработать времени не было.

Парень, что стоял рядом с ней, покосился и фыркнул презрительно, а сам вышел из строя. Обидно стало: сам-то выше Марины на вершок от силы, а туда же. Ох и тяжко ей придется! Хорошо хоть Мигелито здесь, всегда можно у него спросить, как себя лучше вести с этими задаваками.

— Понятно, — Ремизов покосился на Клюеву, но ничего не сказал. — А теперь вокруг стадиона бегом — марш!

— И сколько бежать? — пробурчал кто-то из парней, едва ли не шепотом, но наставник услышал.

— Пока не почувствуете, что больше не можете, — ответил спокойно. — Мне нужно оценить вашу выносливость. Можете падать, если споткнетесь, но только вам решать, в состоянии ли вы потом подняться и бежать дальше.

И Марина побежала, тихо радуясь, что ткань верхней юбки была достаточно плотной и под нее можно было не надевать нижние. А ведь еще утром она молила всех богов, чтобы Фаина Венедиктовна не обратила внимания на эдакое безобразие. Правда, нижние юбки проигнорировала Клюева исключительно из-за теплой погоды и ради велосипеда и никак не ожидала, что ее демарш окажется столь полезен.

Парни очень быстро вырвались вперед, но Марине было все равно. Она принялась вспоминать, как, мокрая и уставшая, пробиралась по болоту, и сравнивать, насколько сейчас легче: дорожка сухая, обувь удобная и тоже не промокшая. По тому же болоту они со Звягинцевым носились почти бегом, и ничего. Как бы ни была обижена на Андрея Марина, представляла, что он и теперь бежит рядом, обнимая ее за талию, и сил оттого прибавлялось, и бег совсем не в тягость был.

В какой-то момент дыхания хватать перестало, в груди поселился огонь, но Клюева точно знала, что это пройдет, надо только перетерпеть. Оно и прошло: ноги словно легче стали, дыхание выровнялось. Ее начали обгонять парни, уже пробежавшие первый круг. Кто-то попытался поставить подножку. Наверное, она бы упала, сбив ритм бега, и тогда начинать заново было бы куда сложнее. Но опять показалось, что кто-то прихватил за плечо и не дал пропахать носом дорожку. Только отчего-то подумалось в этот момент не об Андрее, а о Пересвете, вспомнилось, как он ее ловил, когда в бочаги провалиться норовила. Марина изобразила почти танцевальный пируэт, удержала равновесие и невольно улыбнулась, а потом еще в приступе вредности помахала вслед обогнавшему ее юноше и продолжила бег.

Она не знала, сколько времени это продолжалось, перестала считать пройденные круги. Просто поставила себе целью выдержать, не сдаться хотя бы в числе первых. Оттого сосредоточилась на дорожке, следя, чтобы нога за что-нибудь не зацепилась, и чтобы вовремя заметить новую подстроенную пакость. Но мелкий гравий не вспахали сапоги парней, он оставался ровным, да и новых подножек не последовало.

— Клюева, довольно! — раздался окрик наставника.

Марина удивилась и обиделась. С чего это она крайняя?! Других не останавливали! Вскинув голову, она недовольно посмотрела на Ремизова и тут только увидела, что все двенадцать однокурсников, взмыленные и уставшие, сидят на нижней лавке амфитеатра и смотрят на нее уже не с презрением, а с каким-то злым уважением. Только тогда она замедлилась и уже просто быстрым шагом подошла Борису Романовичу.

И тут сзади раздались медленные одиночные аплодисменты. Ремизов молитвенно сложил ладони перед грудью и поклонился, парни вскочили и тоже изобразили поклоны. Марина обернулась. Хотела было сделать книксен, но, увидев подходившего к ним человека, растерялась и поклонилась по-мужски. Это был самый настоящий шинджур, с реденькой бородкой клинышком, выбритым черепом, на котором лишь на макушке оставалась одна длинная прядь, заколотая в пучок двумя стальными спицами. А еще этот человек был стар. Очень стар. Лицо его было не просто морщинистым, на нем ровного участка кожи разглядеть не удавалось. И он улыбался, глядя прямо на Клюеву.

— Я возьму девочку, Боря, — произнес он на чистейшем бельском. — Я ей нужен, а она готова со мной работать.

— Больше никого? — Ремизов явно огорчился.

— Не сейчас, — покачал головой шинджур. — Через полгода посмотрю на них снова. Может, сумеешь из этих недопесков людей сделать. Вон у того, — он кивнул на Малькольма, — есть задатки. Если захочет, потом возьму. Еще у вот этого, — указал на одного из аристократов. — А пока только девочка.

— Благодарю, мастер, — наставник поклонился и повернулся к Марине. — Клюева, ваши занятия по физподготовке будут проходить с мастером Сянем. На общие можете не ходить.

— Идем, девочка, — мастер поманил ее рукою.

И Марина пошла.

* * *

Любава проснулась невозможно рано — аж в девять утра. Более того, она даже позавтракала в спешке, отказав себе в пирожных — доставки из кондитерской Власова пришлось бы ждать слишком долго. Правда, к своему внешнему виду в этот раз Котлубицкая отнеслась с особым тщанием: ей предстояла прогулка по городу, а то и встречи со знакомыми, а значит, выглядеть следовало идеально. Вот так вот: есть вещи, ради которых стоит иногда пожертвовать даже цветом лица. Например, новая книга Антона Григгера, о выходе которой сообщили во вчерашних газетах.

А значит — что? Значит, сегодня она уже должна появиться в библиотеке — туда всегда привозят новинки в первую очередь. В магазинах ждать нового романа раньше, чем через пару дней, не приходится, а прочитать о еще неизвестных приключениях частного детектива и его помощницы хотелось как можно скорее.

Хорошо бы сегодня на выдаче книг дежурила Ираида Тимуровна. Эта милая пожилая дама, вдова барона Папина, всегда относилась с пониманием к интересам юной читательницы. Сразу видно: человек благородный. А что работает, так это от скуки, в ее возрасте, когда дети выросли и разъехались, вполне понятной. А вот сталкиваться с Ангелиной Всеславной, матерью этой выскочки Клюевой, совсем не хотелось.

Если бы не новая служба у Звягинцева, Котлубицкая позволила бы себе выспаться, неторопливо позавтракать и лишь потом явить себя миру. Но на работе был Андрюша, а он… Вот всем хорош, но такой педант! Ну вот что ему с того, что Любава придет чуть позже? Часа в три, например? Нет, еле уговорила, что в полдень у нее рабочий день начинаться будет. И ведь даже выговорить может за опоздание!

Поэтому в библиотеку новая секретарша сыщика вплыла еще до одиннадцати утра. Чай, не светский визит, деловой, так что время допустимое. И была удивлена, обнаружив там небольшое, уютное, но отнюдь не благородное собрание дам. Большинство из них Котлубицкая знала: Милицу Кантимировну, супругу полицмейстера Жимаймо, Паулину Сливянскую и, конечно же, Клюеву. Ох, не повезло! Четвертой была молодая особа, не старше самой Любавы, державшая на коленях маленькую лохматую собачку. Судя по всему, в разгаре было заседание Книжного клуба, около года назад организованного при библиотеке.

При виде посетительницы дамы прервали беседу и уставились на Котлубицкую с осуждением. Собачка утробно зарычала, как настоящий волкодав. Любава мысленно покривилась, но постаралась приветливо улыбнуться и поздоровалась. Ну а как иначе? Начнешь сейчас объяснять этим мещанкам, что пришла по делу и не до их сплетен тебе, так вовсе ничего не получишь, еще и виноватой останешься.

— Любезная Ангелина Всеславна, — пропела Любава, надеясь побыстрее получить книгу и сбежать от глупых сплетниц, — а могу ли я уже попросить у вас новый роман Антона Силантьевича Григгера? Вчера в газетах писали, что книга уже вышла в издательстве.

— А я говорила! — засмеялась госпожа Жимаймо. — Увидите, дорогая Анжелика, уже к вечеру ни одного экземпляра не останется.

— Ах, он так лихо закручивает свои сюжеты! — мечтательно произнесла Паулина, а Клюева нехотя поднялась из кресла в читальном уголке, где на низком журнальном столике был накрыт чай, и поплыла за стойку библиотекаря.

Котлубицкая не без зависти покосилась на блюдо с пирожными из кондитерской Власова, но напрашиваться не стала. Проследила взглядом за Ангелиной Всеславной. Красивая женщина. Хорошо, что дочь не в нее, а то бы точно Андрюша не устоял. Так-то он быстро эту тощую Марину забудет, когда Любава рядом.

— Вот интересно, а про пожар в Пассаже он тоже что-нибудь придумает? — пискляво произнесла девица с собачкой. Голос у нее был премерзкий — громкий, бьющий по ушам, да еще высокий, аж зубы ломить начинало.

— Ой, это будет что-то совсем новенькое! — Сливянская заломила руки. — Хоть бы и придумал, честное слово! А то ж этот гад околоточный, Никита Сторинов, на меня бочку покатил! Мол, я за счет страховки прям аж разбогатеть должна! Нашел тоже миллионщицу.

— Какой ужас! — воскликнула Милица Кантимировна. — Обязательно доведу до сведения моего благоверного, что его новый заместитель мышей не ловит! Что это за мода такая — уважаемых людей бог знает в чем обвинять? Из-за какой-то дурацкой страховки! Нет, милые дамы, вот как хотите, а мужчин в узде держать надо, будь то хоть околоточный, хоть полицмейстер.

— Ах, если бы только это! — вздохнула со слезой Паулина и картинно прижала к глазам вышитый платочек. — Я еще, видите ли, специально противопожарные артефакты не поставила. Ради все той же страховки. Чтобы все погорело с гарантией, и мне потом заплатили великие тысчи! Ну бред же! Бред! Вы хоть представляете, сколько те артефакты стоят?! Это мне или их ставить, или сырье качественное покупать. Между прочим, дорогая моя Лидия Яковлевна, дядюшка ваш за своих шиншилл дерет непомерно!

— Он мне не дядюшка! — собаковладелица даже шипеть умудрялась на редкость высоко и противно.

Любава поняла, что пробил ее час.

— Вы бы, Прасковья Ивановна, не сетовали понапрасну, — произнесла словно в пространство, — а к частному сыщику обратились. Вот господин Выдра первым делом к Звягинцеву побежал, когда его тоже в поджоге ради страховки околоточный обвинить попытался. Уверена, Андрей Ильич быстро разберется и докажет, что ни при чем Выдра. Но вас-то, конечно, ему смысла выгораживать нет, пусть полиция копает, авось повезет и другого виноватого найдут.

— Да этот ваш Звягинцев! — Паулина аж подскочила и покраснела вся — то ли от того, что и впрямь Андрея не любила за что-то, то ли потому что Любава ее настоящим именем назвала. — Он негодяй и гнусный шантажист!

— Да как вы смеете! — дуэтом воскликнули Котлубицкая и библиотекарша и недовольно покосились друг на друга. — Да Андрей Ильич… — снова произнесли одновременно и примолкли, ожидая реплики одна от другой.

Не дождались и опять высказались в унисон:

— Да мой дорогой будущий зять!..

— Да мой дорогой начальник!..

Снова покосились друг на друга и рявкнули хором:

— Честнейшей души человек!

— Мне Андрей Ильич тоже весьма порядочным показался, — пропищала девица с собачкой. — Правда, кот у него ужасен! Все время норовит украсть у меня Кисю!

— И мой супруг о нем очень высокого мнения, — покивала госпожа Жимаймо. — И о Мариночке, конечно, — послала она улыбку Клюевой. — А кот, кстати, не Звягинцева, он графине Ланской принадлежит, я точно знаю.

Любава заскрипела зубами.

Сливянская, сообразив, что осталась в меньшинстве, передернула плечами, но не сдалась.

— Насколько я знаю, ваш Звягинцев терпеть не может расследовать магические преступления.

— Ну, на «Обручальнике» он прекрасно справился, — нахмурилась вышеназванная Лидия, отчего даже голос ее не таким противным показался.

— И какая там магия может быть в обычном поджоге? — отмахнулась Ангелина Всеславна.

— Как, вы не знаете?! — картинно изумилась Паулина. — Есть информация, что поджог совершил маг-пироман!

— Да бросьте! — засмеялась Милица Кантимировна. — Скажете тоже! Они по всей империи наперечет, редкость же редкая. Так стихийного мага кто-то в наше захолустье и отпустит, как же.

— Возможно, этот маг не в себе. Может, у него дар поздно открылся, и он не умеет ничего. Но что в Пассаже постарался именно пироман, сомнений почти не вызывает. Сами посудите: сторожа никого не видели, а значит, издалека подожгли, это только пироман может. А еще, говорят, вспыхнуло поначалу там, где и горючего-то ничего не было. Ну не шубки же в моем бутике полыхнули! Смешно, честное слово.

— А говорят, как раз с ваших шубок гореть и начало, — не сдержалась Любава. –Андрей Ильич получил разрешение лично обследовать пожарище. Уверена, уж он-то найдет улики. И как бы они и впрямь на ваш бутик не указали.

— Да что вы себе позволяете! Это уже на клевету похоже! — взвилась Сливянская.

— Клевета это или нет, следствие покажет! — вздернула нос Котлубицкая.

Она бы и больше высказала этой выскочке, но Клюева протянула ей вожделенный томик в яркой красной обложке с вклеенной иллюстрацией. И Любава едва не задохнулась: на этой самой картинке художник фактически нарисовал ее портрет. Но как! В катастрофически неприличных и умопомрачительно соблазнительных брюках-юбке, в корсете, едва прикрытом кружевной блузой, и с мортирой на плече! На миг Котлубицкой показалось, что она ощущает тяжесть оружия, точно знает, что-то заряжено, и что вот прямо сейчас она выстрелит и обрушит барельеф со стены дома на голову негодяю, который схватился в дуэли на клинках с Андрюшенькой. А вот нечего покушаться на ее личного детектива!

— Эта новая серия так изысканно оформлена, — прощебетала Ангелина Всеславна. — Лидяша, душечка, вы, кажется, говорили, что знакомы с художником?

Любава навострила уши. Художник, который сумел вообразить именно ее и именно так, заранее ей нравился. Даже подумалось, что не так уж плоха эта пискля со своей муфточкой на лапках.

— Ну что вы, милая Анжелика, вы, наверное, не так меня поняли. Я просто сказала, что слышала от знакомого, — тут Лидяша слегка зарделась, — что художника этого очень в наш театр залучить хотят, даже переговоры вроде вели с господином Володенским. Но увы, на реставрацию здания денег пока все равно нет. В казне уж точно, господин Осокин весь бюджет в новую трамвайную линию вложил. Но господин Репейников, директор театра, очень надеется на меценатов. Вроде даже благотворительный бал по этому поводу планируется. На бал градоправитель согласился.

— Ох, хоть бы смогли собрать деньги! — прижала руки к груди госпожа Жимаймо. — У нас прекрасный театр, там настоящие звезды играют. А премьер так давно не было!

И дамы принялись обсуждать театр, спектакли, лицедеев и прочая, что Котлубицкой было вовсе не интересно. Нет, на бал бы она сходила, конечно… Надо Андрея Ильича надоумить! Пусть снова ее пригласит! Вот!

С этой прекрасной идеей в голове Любава распрощалась с дамами и направилась на работу, прижимая к сердцу томик нового романа доктора Григгера.

Глава 6

В пятницу секретарша заявилась на работу, как и всегда, к полудню. Даже пятью минутами после полудня, как подсказывали висящие в конторе часы. Но была так оживлена и готова выложить новости, что Андрей и пенять ей не стал. Вещала Любава с придыханием — заметно, что торопилась. И грудь вздымалась под крепдешиновым платьем. Да, в пятницу для разнообразия выглянуло солнце и осень показала, что все же может быть золотой и на удивление теплой. Любава сбросила жакеточку на локоть и заговорила, не успев перевести дыхание.

Причем, рассказывала до приятности складно, при этом отодвигая стул, снимая чехол с печатной машинки и припудривая носик перед элегантным карманным зеркальцем с крышкой. Как-то все одновременно. Так могут исключительно женщины.

Диагнозы, поставленные ею членам книжного клуба, тоже были на удивление точны. Особенно досталось Парашке, пардон, Паулине Сливянской. Чем уж она зацепила Любаву? Ангелину Всеславну Котлубицкая деликатно обошла — Звягинцев догадывался, почему. На углу стола словно напоказ был выставлен новый томик Григгера, прекрасно оформленный, между прочим. В продажу роман еще не поступил. Андрей надеялся получить его напрямую от автора с автографом.

Любава щебетала о своей встрече в книжном клубе, давала меткие характеристики дамам и сетовала, что Парашка не желает к Звягинцеву обращаться.

— Она говорит, — вещала Любава, — в городе появился маг-пироман. Вообразите себе! Это что же, — она тюкнула пальчиком по клавише машинки, — он будет с безумным видом метаться по Ухарску и раскидывать огненные шары направо и налево?

Звягинцев засмеялся. Деликатно — чтобы не обидеть секретаря. Но та и не обиделась, а хохотала вместе с ним.

— Это уж фантастика какая-то получается! Пироман — в Ухарске! И непременно сбежал из сумасшедшего дома, чтобы Сливянской досадить! Пустое! — Андрей присел на угол стола и задумался, глядя в потолок. — Если бы по государственной надобности ехал или с цирком, скажем… Нет, слишком редкий дар, чтобы на цирк растрачивать. А по государственной — не стал бы людскому имуществу вредить. Шпиона бы проще поймали. Вот что, дорогая моя Любава Пантелеевна, отбейте Медицинскому обществу телеграмму, не пропадал ли у них опасный больной. Не особо верится в версию Паулины, но для очистки совести пусть. Тем более вон зимой, когда я кражу импер-кунов расследовал, один из подозреваемых и правда оказался душевнобольным.

Любава вскинулась, схватила свой жакетик и, одарив Звягинцева широкой улыбкой, в секунду испарилась из конторы.

А вернувшись, уселась за перламутрового монстра перепечатывать все, что накопилось в протокольном шаре, и день покатился своим чередом. Андрей работал с документами, пытаясь их упорядочить и набросать начальные версии по поджогу. Выходило не слишком. Машинка стучала оглушительно, и у него никак не получалось сосредоточиться. Даже голова заболела. Впрочем, это могло произойти и от голода. Вроде бы вчера Агафья наготовила еды на пару дней, а сегодня в холодильном шкафу было пусто, как подметено. Разве что крошки валялись.

Звягинцев уже собирался отослать Котлубицкую за пирожками, так и воображая их, горячие, пышные, в бумажном с потеками масла пакете. Но передумал. Пришла ему в голову мысль освободить под контору еще одну комнату. Так сказать, расширить дело.

Было здесь смежное помещение, дверь в которое ныне закрывал книжный шкаф с документами и самыми востребованными сыщицкими приблудами. При матери комната та была музыкальной. Нынче Звягинцев гостей не собирал и не музицировал. Как раз: приспособить ее под свой кабинет, а Любаве приемную оставить. И двери закрывать, когда на машинке стучит. Всего-то и надо гитару оттуда перенести и рояль перетащить в гостиную. Ну и шкаф отодвинуть.

Гитару он перенес быстро, вспоминая, как Марина заставляла его учиться играть на ней. Но не давалась сыщику эта гитано-кастанская наука. Рояль — другое дело. Да и двигать его несложно — на колесиках-то. Андрей уже почти примерился, но тут звякнул колокольчик на входной двери. Старая учительница истории Ланская появилась на пороге, прижимая к себе сумку и встряхивая почти сухой зонтик.

— А что? Опять дождь? — выглянула из-за машинки Любава. — А я в платье…

— Вижу, душенька, — сказала старушка сладким голосом, но по некоторому внутреннему напряжению Звягинцев понял, что Ланская не ожидала на месте секретаря Котлубицкую увидеть. «А кого ожидала?» — подумалось ему. Прекрасный почерк, умение печатать, грамотность, и от оружия не шарахается. Второй такой, как Марина, нет. Но ему и не нужна вторая такая!

— Быстро же вы, Андрей Ильич нашли замену Мариночке, — пропела Ланская еще слаще.

Андрей принял у нее зонтик и плащ, буркнув:

— Марина незаменима.

Любава перевела глаза, обрамленные пышными ресницами, с одного на другую.

— Ах, вы, верно, замерзли? Вы по делу о маге-пиромане, да? Давайте я приготовлю вам чаю и вы все детально обсудите.

— Любава Пантелеевна! — окликнул с нажимом Андрей. И наклонившись над ее декольте, вдыхая запах духов и волос, тихим свербящим голосом известил: — Вы здесь не прислуга и не хозяйка, чтобы моих личных гостей обслуживать. Вы секретарь, вот секретарской работой и займитесь. Я вам задание дал.

Любава застыла разрываемая желаниями фыркнуть и заплакать. Но, так и не определившись, застучала на машинке еще усерднее, заставив Елизавету Львовну подпрыгнуть.

— И как вы это выносите, Андрей Ильич? — старушка поднесла надушенный платок к лицу. — Это же невыносимо.

— Я выделяю под контору еще одну комнату, осталось только мебель переместить, — оправдался он, предлагая руку Ланской и провожая в гостиную, где с вечера расставил картины Олега на просмотр.

Исключая портрет Марины, что висел в спальне Звягинцева, скрытый от чужих глаз. Его Андрей не продал бы ни за какие блага мира. Братец… скотина талантливая! Так и казалось временами, что вот сейчас поднимет девушка на портрете голову от книги и посмотрит в глаза. И улыбнется своей улыбкой светлой. Ему одному улыбнется.

Ланская одобрительно окинула взглядом синюю ковровую дорожку в коридоре, лихо закручивающуюся на лестницу на второй этаж. Старый дом после ремонта и впрямь стал куда уютнее и благородней, что ли. Будто вспомнил былое величие. Хотя было ли оно хоть когда-то? Да и откуда взяться тому величию у потомственных сыскарей?

В гостиной Ланская пошла вдоль ряда картин, оглядывая каждую. Сквозь высокие окна проглядывало осеннее солнце, кружились пылинки, и дама была столь величава в своем неспешном движении, что с нее, пожалуй, тоже стоило написать ростовой портрет.

Елизавета Львовна потрогала вставленный в букли цветок:

— Недурно, весьма недурно. Воздух и свет. Отдельные дамы, на мой вкус, вульгарны, — Звягинцев согласно кивнул, — а вот пейзажи хороши. Андрей Ильич, а ведь эти картины немалых денег стоят. Вам бы оценщика хорошего, чтобы не продешевить. Потому как сама я цену могу назвать весьма приблизительно, а перекупщики из столицы вцепятся, но, весьма вероятно, наврут с три короба.

— Да где ж его взять? — светски развел руками Андрей, в глубине души понимая. что стезя дипломатии не для него. Он мог разговорить любого, но часто после всех реверансов испытывал не удовлетворение, а усталость. Рояль еще таскать… — Да и недосуг мне по столицам мотаться, тут страшный пожар произошел, расследую!

И посмотрел на Ланскую преданными круглыми глазами, только что ресницами не захлопал и руки к груди кошачьими лапками не прижал. Ждал, вот сейчас Ланская его по щеке потреплет или сложенным веером шлепнет: «Шалунишка!»

Но графиня ничего такого не сделала, а просто сказала:

— Зачем же в столицы, Андрей Ильич? У нас в Ухарске тоже есть мастера. Хотя бы тот же Нестор Федотович Панфилов. Помнится, Мариночка хорошо о нем отзывалась, он ей наброски какой-то девочки дарил для расследования, и это ей очень помогло.

Андрей мысленно скрипнул зубами. Расследование то происходило прошлой зимой, и Марина с приятелем своим Мигелито так и лезли куда не просили, хотя Андрей строго-настрого приказывал помощнице не вмешиваться. Котят импер-кунов тогда как раз нашли они. Он вроде даже мельком те наброски девочки Ульки видел, твердая рука и зоркий глаз у Федотовича этого. А вдруг и впрямь даст толковый совет?

— А где его можно найти, Елизавета Львовна?

Старушка глянула на сыщика такими глазами, точно он статуем вот прямо сейчас, на этих глазах, рушился с пьедестала.

— На набережной, душа моя, — ответила негромко. — Наши художники на набережной с полудня пятницы и до вечера воскресенья и пишут, и продают. Дивные вещицы там иногда можно приобресть. Вот мы с Мариной купили там милый равитанский чайник…

Андрей, пропустив посуду мимо ушей, хлопнул себя по лбу. И правда, доводилось ему гулять по набережной среди картин и поделок мастеровых. Сам ничего, конечно, не покупал, но посмотреть было приятно. Даже собирался фотоаппаратом снять эту стихийную выставку. Типажи! Вот уж где солнце, блеск реки и свет.

Он наклонил голову:

— Спасибо, Елизавета Львовна, очень вы меня выручаете.

Ее морщинистые щечки чуть зарделись:

— Неплохо бы еще Розочке… княжне Володенской показать картины, она в этом понимает. Но, увы, — тут старушка задрала острый подбородок, — ей пришлось срочно отправиться во Властинец. Ее старшенький, Мишенька, — продолжала графиня с дрожью в голосе, но с удушливо-сладкими интонациями, — устроил такой афронт! Представляете, поступил не в Китеже, а во Властинце. Вроде бы из-за девушки, в которую влюблен. Ах, молодежь!

И сделала паузу, невинно глядя на сыщика, чтобы тот, как истинный дворянин и светский лев, вступил в беседу, задав приличествующий вопрос. Тут бы уже не мысленно зубами скрипеть, рычать во весь голос впору, заглушая грохот печатной машинки за стенами. Руки сами стиснулись в кулаки, и пришлось их незаметно разжимать.

Ревнует он? Хотя с чего бы? Во-первых, Клюева всегда утверждала, что они с сыном Володенских лишь друзья и только. Во-вторых, разве сам Андрей не повторял для себя, что юный Мигелито подходит ей более? Сам он старый, порченный приворотом первой жены, а сейчас еще и без магии! Не то чтобы последнее ему очень мешало, бесило только.

А Ланская смотрела блеклыми глазами так наивно, точно и не понимала, что ударила по больному. Но не убивать же старушку. И Звягинцев перевел разговор: спросил про обещанную визитку. Елизавета Львовна расположилась в креслах, и стала в ридикюле рыться. Наконец все его содержимое на инкрустированный столик вытрясла. Были там пастилки от кашля, леденцы в коробочке, пахнущий духами носовой платочек, но никакого жесткого прямоугольника визитки от маклера.

— Ах! А я была твердо уверена, что ее положила! Уж простите меня, Андрей Ильич! Я или сама вас навещу, или с Аркадием Илларионовичем передам!

И была так прекрасна в своей игре, что Андрей, как тот же светский лев, просто обязан был ей немедленно потерю памяти простить.

Андрей, с трудом удерживая хорошую мину при плохой игре, проводил Ланскую до калитки и вернулся в контору. Любава обиженно и оттого особенно громко тарабанила по клавишам машинки, похоже, сильно уязвленная словами Звягинцева, что она здесь не хозяйка. И даже сделала вид, что начальник вовсе пустое место, не удостоив его и взглядом. Андрей прошел на кухню, посмотрел на столь же пустое место в морозильном шкафу и просто смотался из дому. Во-первых, чтобы все-таки перекусить. А во-вторых — чтобы допросить Парашу Сливянскую.

В деле о похищении котят импер-кунов она была одной из подозреваемых и вряд ли питала к Андрею теплые чувства. Тем более что он еще и тайну ее амурных похождений раскрыл. Адюльтер замужней дамы с борзописцем явно был не тем, что Сливянская хотела бы предать огласке. Вот и фыркала в сторону Звягинцева при каждом удобном случае. И при этом побаивалась его.

Но поскольку место преступления Никита Сторинов Андрею до субботы осматривать запретил, а Паулину все равно надо было допрашивать, он как раз собирался наведаться в ее ателье.

Сливянская была в некотором роде знаменитостью, такой, как в Фартании Нинель Коко, но, конечно, местного, Ухарского, розлива. И со своими хитростями.

Изучая для дела особенности женской моды по фартанским журналам, Звягинцев убедился, что Парашка, бывшая некогда простой швеей и успешно выскочившая замуж за дворянина, ворует заграничные эскизы. Но чтобы воровство это не вскрылось, добавляет к элегантным платьям меха и перья в таких количествах, что оригинал становится неузнаваемым.

При хорошем пиаре от сердечного друга своего щелкопера Футикова Паулина весьма успешно задурила головы многим богатым, но не слишком осведомленным клиенткам, выдавая свои чудовищные платья за нечто уникальное и получая от этих самых клиенток невероятные деньги. Самой любимой у Сливянской была Анна Панфильевна Цапкина, миллионщица.

Отобедав под эти мысли и пользуясь тем, что денек выдался загляденье, Звягинцев пошел в пошивочную Парашки, гордо именовавшуюся «ателье». Хозяйка обычно спала до полудня, а являлась туда где-то к трем. Так что он удачно выбрал время.

Вид у Паулины, когда та увидела Андрея в своей вотчине, стал вовсе кислый. Но поговорить она все же согласилась. Похоже, Сливянскую распирало это желание, а закройщицы и портнихи услыхали о пожаре уже не раз. Они, конечно, ахали, охали, сочувствовали и возмущались в нужных местах, как это делают любые служащие, старающиеся не раздразнить начальство, да и покупательницы охотно внимали. Но по-настоящему благодарным и искренним слушателем был только сыщик.

Так что Параша преодолела неприязнь к нему и увела в свой кабинет, где недурно нарисованные картинки перемежались с образцами перьев и мехов и стоял специфических маслянистый дух. «Как в ковровой лавке», — подумал Звягинцев.

Ему пришлось усесться на хлипкий стул напротив Сливянской, отгородившейся столом с зеленым сукном, которого почти не было видно из-за стопки журналов, выкроек и весьма недурного чернильного прибора, где на мраморном основании в разных позах возлежали бронзовые медведи. Медведи были хороши. Как и ручки с перламутровыми вставками, торчащие из гнезд.

Подумалось некстати, что таким прибором и убить можно. Андрей усмехнулся про себя: если что, он-то вполне успеет увернуться.

— Дражайшая Паулина Ивановна, я пришел к вам по поводу пожара в Пассаже, случившегося третьего дня.

— Да поняла уже! — она небрежно взмахнула рукой. — Все, что нажито непосильным трудом, сгорело!

— Однако же было застраховано?

— И вы туда же?! — вспыхнула дама.

И полилось. Андрей в упоении слушал подробности и детали, перемежаемые возмущенными воплями о Сторинове, Мишане и хозяине Пассажа Выдре. Плевел было много, но и зерна попадались в обилии. Вот что значит правильно дергать за ниточки!

Протокольный шар в кармане активно записывал излияния Сливянской, оставалось только в конторе вынуть ленту и отдать Любаве перепечатать. И предупредить еще раз строго-настрого, что информация сия конфиденциальна, чтобы Котлубицкая не разнесла ее по светским салонам. По крайней мере, до конца следствия. То есть, сама Сливянская пусть себе и разносит, а вот детективного агентства оно касаться не должно.

Из бурных излияний Парашки, высказанных скандальным голосом, — медведи все ж в сыщика не летели, — уяснил он несколько вещей. Да, страховка была, но она едва-едва перекрывала цену выставленных в лавке — тут Сливянская предпочла фартанское слово «бутик» — перьев и мехов. И если пропажу последних она кое-как сумеет перекрыть, Белозерье славится пушниной и поставляет его всему свету, и с перьями цапель выкрутится, то перья страусов и павлинов надо ждать из-за границы и особым образом раскрашивать и сушить.

Весь процесс обработки Андрей постарался пропустить меж ушей, поскольку процесс этот не относился к поджогу непосредственно. Сами по себе даже в краске меха и перья полыхнуть не могли. Писаки, чьи труды выставляют в библиотеке, любят вещать про какое-то особенное волшебство, когда огненные шары летают взад-вперед и сосульки на врага сыплются. Это ж какую надо дурную фантазию иметь, чтобы так почтенную белозерскую магию переврать! Хотя вот…

Нет, если бы Сливянская знала, что в Ухарске свирепствует злодей пироман, прямо как в этих ужасных книгах, она бы приготовилась. Она бы непременно свои артефакты поставила в помощь той «слабенькой дешевенькой» защите, что предоставил «экономный» Выдра для Пассажа. Да и вообще не стала бы у него площадь снимать. А он…

Тут Андрей аккуратно вернул Сливянскую к сути дела. Мол, ему очень любопытно услышать об этом самом таинственном пиромане: откуда тот взялся и почему выбрал для поджога именно ее магазин. Даже высказался, что он бы скорее пенял на обиженных зарплатой сотрудников…

Тут Сливянская вспыхнула не хуже пиромана и взялась объяснять «беспардонному сыщику», что сотрудников своих не обижает, и вообще они одна семья, а продавцы из «бьютика» (сказала Парашка с придыханием) так и вовсе на проценте с продаж. И не украдут, и стараться изо всех сил будут.

Андрей все же положил себе допросить эту «семью». А после воротился к теме пиромана.

— Со склада у меня загорелось. Я там особенно следила, чтоб огня не поджигали, не держали горючих камней для своих перекусов, тем более кафе недорогое и в самом Пассаже было.

Андрей пометил себе спросить у Выдры, насколько недорогое, и как готовились блюда и разогревались. Если из соседней ресторации доставлялись — одно. А так любая кухня — источник пожарной опасности.

— Нет, это он, злыдень! Да по всему городу горит, куда ни глянь, раньше столько не горело!

Тут в голове у Андрея щелкнуло: где-то буквально недавно он слышал про пожары, и что раньше столько не горело. Но там грозы были виноваты.

И что, в лавку Паулины залетела таинственная шаровая молния? Осенью? В поджог верилось как-то больше, чем в аномальные природные явления. Грозы в ночь, когда сгорел Пассаж, уж точно не было.

Сливянская гундела, и кто именно многочисленные летние пожары поминал, Андрей на фоне ее словоизлияний вспомнить не смог.

— Вот, — достала она из стола густо исписанный лист. — Весь список пропавшего, все у меня погорело, даже мыши ляснули.

— У вас были мыши? — опешил Андрей.

— Это поговорка такая. Нет, мышей не держу, подумывала открыть демонстрацию мод на чучелках, но некоторые дамы их боятся, — заявила Паулина, протягивая сыщику документ для изучения. — И кошек не держу. Это ж такое безобразие — кошки. Ну вот для госпожи Цапкиной приходится у соседей одалживать. Она как кошечку видит — втрое щедрей становится. Кстати, она у меня накануне и была, мерила платье «Буря на Свитязе» — белые меха поверх лилового и голубого, удивительно красиво. Хотите, эскиз покажу?

Звягинцев отбился.

А Паулина, продолжая томно закатывать глаза, выкладывала ему подробности визита богатой клиентки. От внесения продавщицей Агриппиной лысого равитанского кота Буль-Буля в соответствующем пальтишке и с золотой цепочкой, прикрепленной к ошейнику «с самыми настоящими брильянтиками, только маленькими!» (Тут Парашка с придыханием перебрала и заткнулась, чтобы попить воды.) И до сопровождавшего клиентку молодого человека. «Ну как молодого, моего возраста будет…» Был человек без особых примет, набриолиненные усы за таковые не сошли, вон все господа через одного с усами. И с тростью. Да хоть бы тот же Выдра.

— Нет, этот субтильнее, — отвечала на прямой вопрос Паулина. — Да и вообще не господин, из разряда подай-принеси. Уж Нюра его так гоняла, так гоняла, а он ни полслова против не сказал, только спину гнул. Ай что вы, на склады его не пускали. Наружу из бьютика выбегал за сельтерской, веером ее обмахивал, ах! — она прикрылась полной рукой. — Такая любовь!

— Так любовь или слуга? — спросил Андрей и удостоился очередного:

— Ах! Мужчины так жестокосердны, ничего в этом не понимают!

И временно списал слугу-аманта со счетов. Дойдет до Цапкиной — разберется, кто он там ей.

От мысли о склочной старухе и проблемах следствия с ней, когда магии нет, у Звягинцева испортилось настроение. Он записал себе адрес Агриппины, положив добиться у нее подробностей, и отбыл.

Погода все еще баловала, и до конторы сыщик дошел пешком, продолжая размышлять о таинственном пиромане, измышленном Сливянской. И пришел к выводу. что сплетня порой пострашнее огня. И кто ее запустил — тому бы он охотно ноги повыдергивал, несмотря на свое благородное воспитание.

В конторе продолжала выбивать дробь на печатной машинке Любава, и Звягинцев посчитал за благо отправить ее домой пораньше, тем более, пятница. Сварил себе кофе, уселся с ним в низкое кресло для посетителей, смотрел, как возится секретарша собираясь и развивал в себе стоическое терпение. Тут поди не развей, когда она мелькает туда-сюда, задевая расписанным цветами подолом.

Все же мысль о втором помещении под контору была верной.

— Завтра приходить, Андрей Ильич? — томно вопросила Котлубицкая, глядя на него сверху вниз оленьими глазами с длинными ресницами — как бабушки, прабабушки, маменьки научили, такие и уловки. Размышляя об этом, Андрей усмешку сдержал с трудом.

— Нет, Любава Пантелеевна. Во-первых, завтра суббота, выходной, проведите его в кругу семьи, — она покривилась. — А во-вторых, меня завтра в конторе не будет, дела.

Он хохотнул. Любава тоже хихикнула:

— Ой, это так интересно! Я читала у Григгера…

Детективные истории драгоценного доктора Антона Силантьевича производили в Ухарске буквально фурор. Взгляд Андрея снова упал на книжку в красном переплете. «Надо бы полюбопытствовать. А то вовсе замотался и отстал от культурной жизни», — подумал он. Но Любава уже упихивала томик в ридикюль. Впрочем, уходить она не рвалась. Будто вспомнив что-то, принялась перебирать листы с отпечатанным текстом.

Тут звякнул колокольчик, и в контору ввалились добровольные помощники — Костик Максимов и Ванька Клюев, младший брат Марины. И Герострат при них. Или с ними. Или сам по себе, но тоже по важному делу, если по виду судить. И все трое уставились на Любаву во все глаза. А кот так и вовсе зашипел. Мальчишки же были еще не в том возрасте, чтобы пышные прелести новой секретарши оценить, так что нахмурились и уставились на нее недобро.

— А это кто? — спросил Клюев, если не определив, то почувствовав статус Любавы в конторе. — Эта корова — секретарша ваша новая? А как же Маринка?!

Хорошо хоть негромко вякнул, а то Андрей и не знал бы, как выкручиваться.

— Иван Викторович, — сказал он строго, — и вы, ваше котейшество, впредь воздержитесь от оскорблений. Любава Пантелеевна мой секретарь. А Марина Викторовна — невеста. Почувствуйте разницу и ведите себя достойно.

Костик, куда менее вовлеченный в конфликт, фыркнул и что-то шепнул Ваньке на ухо. Ванька воззрился на Звягинцева глазами обиженного щенка, но кулаки его были крепко сжаты.

— Да не обижайтесь на него, — сказал Максимов солидно. — Это он от неожиданности.

— Так, молодые люди, — Андрей смерил мальчишек суровым взглядом, которым заведомо их не обманул, — для вас задание есть. Я сейчас записку напишу, но все же и на словах передайте господину Выдре Андрею Антоновичу, что завтра к полудню ждать его буду здесь, в конторе, чтобы вместе на пожарище сходить. Господин Сторинов, заместитель полицмейстера, позволение руины посетить мне дал, и надо бы место преступления изучить досконально. Вдруг полиция или страховщики там улики и следы какие пропустили.

Любава наконец закончила перекладывать бумажки с места на место, попрощалась и удалилась. Андрей выдохнул. Проследил в окно, убедился, что секретарша дошла до калитки без происшествий, хоть мелкий Клюев и выскользнул во двор зачем-то следом за ней. Герострат тоже с подоконника посмотрел ей вслед, потом воззрился на сыщика и матерно изрек: «Мрау!» Не одобрил.

— А у вас там в огороде козел озорует?

— Какой козел? — удивился и напрягся Звягинцев.

Заложный зверь никогда не является без крайней нужды, а нужда та лишь в нашествии врагов или татей каких заключалась. Но на всякий случай Андрей решил пацанов проводить хотя бы до улицы. Герострата не провожал: был уверен. что тот управится с любым козлом, хоть живым, хоть мертвым.

Конечно, никакого козла там не было. Сорняки потоптаны — так это Ванька посбивал их, вымещая злость. Но довел Андрей мальчишек до угла, где как раз недавно поставили киоск с печатными изданиями. Распрощался и прикупил себе вечернюю газету.

Дома открыл, допивая кофе, чтобы узнать последние новости. И глаза расширились: весь разворот был занят презанятнейшей историей о прибывшем в Ухарск инкогнито злодее-пиромане, поджигающем дома пламенем, пущенным с рук. Пробежав статью мельком, глянув рисунки и озверев до состояния того самого злодея-пиромана, Андрей опустил взгляд ниже и прочитал имя автора статьи. И расхохотался.

— Футиков!!! Вот откуда ноги у сплетни растут!

Глава 7

Всего пять дней занятий вместо шести, а в субботу Марина уже чувствовала себя вымотанной до предела. Слишком многое на нее навалилось.

Никуда не делись боль и обида на Андрея, каждую ночь подступая слезами, когда никто, кроме подушки, не мог этого видеть. Как ни убеждай себя, что он имеет право любить кого угодно, и ничего с этим нельзя поделать, а все равно горько. И нет ответа на вопрос: почему не тебя?

А еще, кроме той подушки, и негде было побыть наедине с собой. Дома всегда можно было уйти в свою комнату, Марину не часто беспокоили домочадцы. Ну, матушка могла затребовать обслужить ее, так то даже не каждый день. Папа, если не уезжал, на разговоры вызывал всегда нужные и важные, а попусту не беспокоил. Умел он чувствовать, когда нужен дочери. Ванька и вовсе был занят собой, а не сестрой.

Здесь было иначе. Мало того, что Натали могла забежать поболтать о своем, о девичьем и не считала занятия — а Марина, как привыкла, все задания выполняла сразу и лекции дома перечитывала и учила — уважительной причиной для отказа от общения. Даже чуть не поссорились, когда Клюева решительно выставила подругу, чтобы дочитать главу в учебнике. Хорошо, Фаина Венедиктовна поблизости случилась и Маринину сторону приняла. Еще и отчитала Нечаеву за несерьезное отношение к учебе.

Но бог с ней, с Натали, влюблена девушка, что с нее возьмешь. Так ведь и сама госпожа Толь не оставляла Клюеву в покое. Не занимаешься для университета? Изволь учиться не менее важным вещам. Этикету, например. Марина не считала себя невоспитанной, уж Роза Фернандовна, директриса гимназии, которую Клюева окончила, и матушка ее лучшего друга, вбила в голову ученицам правила поведения. Но, как оказалось, жена аристократа должна знать в разы больше, контролировать каждый свой шаг, взгляд, слово, жест. Все имело значение.

Кроме главного — не стать ей женой аристократа. Но кто ее спрашивал? Фаина Венедиктовна не сомневалась в том, что они с Андреем поженятся, а значит, Мрина обязана соответствовать. Может, не грызи Клюеву тоска из-за любимого, она и отнеслась бы к требованиям с пониманием и юмором. Да и вообще, мало ли что в жизни пригодится. Учиться всему стоит. Но сейчас подобная подготовка к невозможному будущему казалась издевательством, и плакать хотелось только сильнее.

А еще занятия по специальности. Группа. Тяжко это. Единственная девушка, причем, тринадцатая. В университете бытовало поверье, что если в группу набирают тринадцать человек, кого-то обязательно отчислят. Как будто из других групп не отчисляют! За неуспеваемость, нарушение дисциплины, пропуски занятий. А тут еще одни парни собрались, которые ни в грош Марину не ставили, морды кривили, мелкие пакости сделать норовили. И — завидовали.

Клюева не сразу поняла, что сорвала джек-пот. Заниматься у мастера Сяня мечтали все. Нет, не так — ВСЕ! Даже однокурсницы, когда узнали, поверить не могли и тоже смотреть стали хмуро и ревниво. Даже Мигелито. Он-то и объяснил, что старый шинджур вообще-то готовит боевиков и ассасинов императорской гвардии. Каждое лето уезжает на сборы на три месяца, натаскивает бойцов элитных войск. Во Властинце же вроде как отдыхает, возится со студентами. Но в университете набирает обычно учеников со второго-третьего курсов. С первого брать не любит, но все же и такое случается, ближе ко второму семестру. Но вот чтобы девчонку сопливую, едва поступившую…

Княжич всю большую перемену допытывался, как прошло их первое занятие, но Клюевой нечего было сказать. Ну в самом деле, они просто поговорили. Как два человека, которые хотят поближе узнать друг друга, о вещах, совсем не имеющих отношения к самообороне. Марина рассказывала о семье, о гимназии, о практике у частного сыщика, о расследованиях, о своей магии — но тут не все, как госпоже Толь и обещала. Мастер Сянь то кивал, то посмеивался по-доброму, почти не задавал вопросов, а иногда и сам рассказывал какие-то интересные и немного странные истории из своей жизни.

— Ты еще все осознаешь, — хитро улыбался он, видя, как Клюева хмурится, не понимая, что он хотел сказать.

С мастером было легко и спокойно.

Потом он предложил ей потанцевать. Без аккомпанемента, без партнера — сам и с места не сдвинулся. Велел слушать музыку внутри себя. И Марина танцевала. Кадриль, вальс, чардаш… и танго. Это тоже было странно, но все равно здорово.

Хоть и хотелось настоящих танцев. Мелькнула даже мысль, что надо бы вытащить куда-нибудь Мигелито с Наташей, танго потанцевать. Должно же в губернском городе быть такое место. Но увы, то было делом не ближайших дней: выходка друга с поступлением во Властинце перебаламутила всю его семью, и как раз накануне примчалась из Ухарска Роза Фернандовна — сына воспитывать. Так что Мигелито и думать не мог развлекаться в ближайшие дни. Хорошо хоть его матушка бросить Вторую Ухарскую гимназию без руководства надолго не могла, уже через неделю должна была отбыть обратно.

Возвращаясь домой после первого занятия с мастером Сянем, Клюева чувствовала себя наполненной неким странным светом, от которого хотелось подпрыгнуть и взлететь. И пришла к выводу, что только ради этих уроков стоило поступать в университет. Даже когда поняла, что они стали предметом зависти всех остальных студентов, все равно не изменила своего мнения и с нетерпением ждала субботы.

Но до занятия с мастером Сянем в этот день шло другое, дополнительное — специальность. С группой из тринадцати человек. М-да…

Помещение, в которое следовало прийти, называлось почему-то не аудиторией, а кабинетом. Собственно, кабинетом оно и оказалось — большим, просторным, заставленным шкафами со всевозможными артефактами и инструментами сыщика вдоль стен. Некоторые из них Клюева даже узнала — видела у Звягинцева, а то и пользовалась. В центре комнаты полукругом стояли шесть столов, по два стула за каждым, напротив них — небольшая узкая и высокая кафедра и еще один длинный узкий стол, больше похожий на высокую лавку. Наверное, демонстрационный и сейчас не нужный — он был вплотную приставлен к стене.

Вот места для тринадцатой студентки здесь не было. Причем, именно для нее, для Марины. Парни так стремительно ломились в дверь всей толпой, что Клюева предпочла отступить — затопчут еще. Пропустить даму вперед в голову не пришло никому. А Фаина Венедиктовна еще говорила, что такие вещи аристократы впитывают с молоком матери. Этих, видимо, недокормили во младенчестве. Ну, так Марина подумала, пока внутрь не вошла и не увидела, что все стулья уже заняты однокурсниками.

Кто-то наверняка заранее разведал, что мест здесь только двенадцать, вот парни специально и подсуетились, показали ей, что лишняя в группе. Чего Марине стоило сохранить лицо… Да ничего не стоило. Она так растерялась от этого афронта, что даже обидеться или огорчиться не успела. В голове осталась только одна мысль: и куда здесь еще можно сесть?

Демонстрационный стол отмела сразу — это посягательство на территорию преподавателя, а он ни при чем. Взгляд выхватил широкий подоконник, и вспомнилось, как пряталась на таком же, только горшками заставленном, от малолетних взломщиков в квартире Ланской. Даже не приостановившись, Клюева промаршировала к окну, словно с самого начала облюбовала для себя именно это место, уперлась руками и легко запрыгнула на подоконник.

— Птичка на жердочке, — хохотнул кто-то, но развить шутку не успел — вошел Ремизов.

Парни вскочили, приветствуя преподавателя. Марина тоже не стала нарушать традицию, соскользнула на пол, ожидая, пока Борис Романович позволит ученикам сесть. Он и позволил, и девушка снова легко взобралась обратно, оправила юбку и достала из сумки автоматическую ручку, подаренную отцом, и тетрадь в жестком переплете — специально такие покупала на случай, если придется что-то записывать на ходу. Вот и пригодилось.

— Клюева, вам там удобно? — вскинул бровь Ремизов.

— Вполне. Спасибо, Борис Романович, — улыбнулась девушка, чувствуя, как распускается в груди тугой узел напряжения.

Она выдержит и не подаст виду, что ее что-то обижает или возмущает. Она справится. Они считают ее лишней? Что ж, значит, они все лишние в ее жизни. Как комары, например. Они же никому не нравятся, но всем приходится терпеть. Вот и к однокурсникам Марина будет относиться так же. С комарами ведь никто не обсуждает последние новости или глобальные вопросы бытия.

И почему-то казалось, что наставник не будет против подобного поведения, даже поможет. Все же этот человек ей нравился: было в нем что-то такое… настоящие. Ну вот сыщик он до мозга костей, и это чувствуется.

Ремизов хмыкнул, но комментировать ситуацию не стал. Небрежно облокотился на кафедру, обвел взглядом присутствующих.

— Старосту выбрали?

— Так точно! — встал один из парней.

— Составьте список присутствующих в алфавитном порядке и передайте мне, — Ремизов протянул старосте обычную тетрадь, вернулся к кафедре и обвел взглядом студентов. — Я не стану спрашивать, что привело вас именно в эту группу. Нужны ли мы с вами друг другу и без того станет ясно со временем. Но выяснить, насколько вы имеете представление о моем предмете, мне необходимо. А называется предмет, как вы, надеюсь, успели выяснить, спецсредства в полицейской работе и криминалистике. О большинстве спецсредств полицейской работы вам расскажет на своих занятиях господин Плансон Павел Арсеньевич, и с ним речь у вас пойдет об оружии и взрывных устройствах. Здесь же вам предстоит изучать, в основном, магические артефакты, и большинство из них связано с криминалистикой. Навыки работы с этими артефактами вы также приобретете на моих занятиях в субботу. А понедельник мы посвятим теории криминалистики, — он забрал у старосты свою тетрадь, проглядел список. — Сейчас вы все по очереди пройдете тест на уровень знания артефактов. Тот, кого я назову, будет идти вдоль витрин, — обвел шкафы рукой, — и записывать все артефакты, которые узнает, и о назначении которых осведомлен. Ничего не говорить, ни к чему не прикасаться, шкафы не открывать. Алтуфьев, вы первый.

Стоит ли говорить, что, в отличие от парней, Марина исписала свой листок с двух сторон? Тихо улыбаясь про себя, она мысленно благодарила Андрея за его любовь к сыщицким приблудам. И раз за разом приходила к мысли, что он — лучший. А о том, что не ее, старалась не думать. Однокурсники косились, но помалкивали — переговариваться на занятии Ремизова не рисковали.

Просмотрев ее записи, Борис Романович хмыкнул и заявил, что со второго часа она может уйти. Чем на подоконнике сидеть, лучше пусть подольше позанимается с мастером Сянем, ей полезно.

Выходя из кабинета, Клюева спиной чувствовала злые взгляды парней. Даже если бы она знала, во что в следующие сорок пять минут выльется однокурсникам их демарш с занятыми местами, ее бы это не порадовало. Какая, в сущности, разница, прихлопнул кто-то комаров тапком или нет? Все равно новые налетят.

* * *

Любава Котлубицкая была полна кипучей энергии. Ей просто необходимо было доказать Андрею, что без нее ему ну никак! Он, видите ли, указал ей ее место! Простой секретарши. Ох уж эти мужчины! Как же долго до них приходится доносить, в чем их счастье… Ах, как хотелось Любаве, чтобы Андрюшенька побыстрее понял, что она нужна ему не только чтобы на машинке стучать. Но, увы, на все потребно время. И старание. Вот рассказала она ему вчера о Паулине, сразу обрадовался и побежал эту дуру допрашивать. Ах, какая у него улыбка! Как он посмеялся вместе с Любавой над глупыми домыслами! Ну душка же! И угораздило же припереться Ланскую…

Елизавету Львовну Котлубицкая помнила по средним классам гимназии. Ох и въедливая же старуха! Ну не нравилась Любаве история, так что ж теперь, все бросить и зубрить все эти даты и имена давно померших деятелей на радость училке? Вот еще! Но можно же было пойти навстречу и не ставить итоговую тройку! Вот Регина Владиславовна понимала, что девушке ни к чему вся эта древность. У нее Любава твердую четверку имела. Правда, и слушать ее было ужасно утомительно, в сон все время клонило.

В общем, встрече с бывшей учительницей Котлубицкая не обрадовалась. Особенно тому, что та через слово Клюеву поминала. И Андрей тоже: «Марина незаменима!» Нет чтобы по сторонам посмотреть! У него же Любава под боком! Вот правда, мужчины такие глупые. И иногда бывают так слепы!

Это расстроило Котлубицкую настолько, что она поняла: надо подкрепиться. А эта его хмурая Агафья так вкусно готовит… Только и смогла остановиться, когда заслышала шаги на лестнице: Ланская наконец собралась уходить. Девушка успела шмыгнуть за машинку и начать печатать, приняла строгий рабочий вид, пока Андрей расшаркивался с гостьей в прихожей. Пусть увидит, какая она, Любава, умница, пусть поймет, что не Клюевой единой мир держится.

Хотела Котлубицкая ему сразу же доходчиво объяснить, что ничем не хуже его драгоценной Мариночки. Но — сбежал! Пришлось все же работать. А когда вернулся, сразу гнать прочь принялся, мол, рабочий день закончился. Еще и до понедельника попрощался. А как же помощь?! Она что тут, только для того, чтобы на машинке печатать?! Она же может стать настоящей помощницей сыщика!

И снова не получилось вразумить Андрюшеньку — мелкий Клюев заявился. С котом и еще каким-то левым пацаненком. Нет, котиков Любава любила. Кто же не любит котиков? Но конкретно этот импер-кун отчего-то принялся шипеть на Котлубицкую. И мальчишки тоже. Рыжий недоросль так вообще с претензиями на Андрюшу попер: на кого, мол, вы мою сестру променяли! Ну никакого воспитания! Одно слово — мещане. Как только Звягинцев с ними может дело иметь?

Ладно, защищать ее Андрюшенька не стал, только плащ подал и попрощался вежливо. Но то, что он встречу Выдре на полдень назначил, Любава услышала. И поняла правильно! Конечно, ей нужно выспаться, прежде чем приступать к обязанностям помощницы. Понятно, сам сыщик не стал о том говорить при мальчишках, чтобы не нагнетать.

Так что, поздним утром в субботу младшая дочь весьма удивила семейство Котлубицких, объявив, что отправляется на работу. Аксинья Филипповна даже похмурилась и попеняла Звягинцеву, что загонял кровиночку. На что Любава томно вздохнула, отмахнулась от претензий и заявила, что работу свою просто обожает и ни за что не пропустит. И принялась собираться особенно тщательно. Работа — работой, но женщина должна быть украшением своего мужчины!

В контору сыщика она впорхнула в облаке духов и шелков, полностью готовая на подвиги. И застыла в изумлении. Как, впрочем, и Андрей, явно не ожидавший появления секретарши. У Любавы слова приветствия застряли в горле, она могла только открывать и закрывать рот, но вымолвить что-либо была просто не способна. Потому что всегда аккуратный, гладко выбритый и одетый со вкусом Звягинцев выглядел… Да как нищий работяга с Левобережья он выглядел!

В видавшие виды ботинки с расцарапанными носами были заправлены — о боже! — линялые и вытянутые на коленях брюки! На посеревшей от многих стирок рубашке расстегнуты две верхние пуговицы. О шейном платке и речи не шло — его просто не было. Венчала этот кошмар куртка неопределенного цвета, явно снятая с кого-то на пару вершков шире Андрея в талии. Да и в плечах тоже. С завернутыми рукавами! Из карманов торчали грубые кожаные перчатки.

Это вообще кто?!

Котлубицкой стало дурно. Она всерьез подумала, что утренние пирожные были несвежими, и теперь у нее от них начались бредовые видения. Где-то она читала, что так бывает. У них этих видений какое-то сложное название есть… Нет, его Любава не вспомнила, зато в который раз мысленно посетовала, что ее странная магия не действует на нее саму. Разве стала бы она есть те пирожные, если бы действовала? Эх…

Но тут отмер Звягинцев.

— Любава Пантелеевна? Добрый день. Чем обязан?

Это определенно был Андрей, его голос, его лицо, его бровь, вскинутая в удивлении и недовольстве.

— Эм… — Котлубицкая шумно сглотнула. — Андрей Ильич… Здравствуйте… А… А это что? — она обвела фигуру сыщика неопределенным жестом.

— Это? — он наклонил голову, осмотрел себя, пожал плечами. — Одежда.

— Та-такая?!

— А вы полагаете, лазить по пожарищу следует в выходном костюме? — хмыкнул сыщик. — Боюсь, после этого его можно будет только выкинуть. Как и это старье, но его не жалко. Так что вы здесь делаете, Любава?

— Я… я… Расследование же, — она наконец собралась с мыслями и вернула себе прежнюю решимость. — Я могу быть вам полезна! Я здесь, чтобы вам помочь!

— Чем?! — Звягинцев удивился совершенно искренне.

— Ну…

— Любава Пантелеевна, я собираюсь пойти на пожарище, — заговорил он тоном, каким обычно обращаются к маленьким детям, чтобы донести до них простую мысль, заведомо понятную взрослым, — обследовать полусгоревшее здание, рыться в золе, спотыкаться об обрушенные балки, а то и наступать на торчащие из них гвозди. Впрочем, без этого, надеюсь, обойдется. В чем, как вы думаете, должна заключаться ваша помощь? — и посмотрел так… с прищуром. Словно спрашивал: сама поймешь, что глупость сморозила, или еще раз разжевать? Любава с ответом не нашлась. Андрей вздохнул и продолжил: — Любава Пантелеевна, вам очень идет этот… палевый, кажется?.. кардиган. И платье ваше розовое…

— Это сомо! — возмутилась Котлубицкая, окончательно растерявшись от сомнительного комплимента.

— И платье ваше… сомо, — покорно повторил Звягинцев. — А там гарь, копоть, зола… Представляете, во что превратится все это… очарование?

Любава засопела. Нет, она бы не сдалась, она нашлась бы, что ответить этому непробиваемому мужлану. Но…

Хлопнула входная дверь, едва слышно звякнув колокольчиком, и в контору вошел Андрей Антонович Выдра. Но в каком виде! Ей-ей, этот представительный господин, состоятельный негоциант выглядел не лучше сыщика! Они что, у одного старьевщика это барахло покупали?!

— Любава Пантелеевна, — кивнул он не без удивления, — господин Звягинцев. Надеюсь, планы не поменялись?

— Ну что вы, Андрей Антонович! — расплылся в улыбке Андрей. — Вот сейчас сразу и пойдем. Заодно и Любаву Пантелеевну проводим. Она как раз неподалеку от Пассажа проживает.

Колубицкая было возрадовалась, что Андрюшенька сам решил ее до дому проводить, пусть и с Выдрой, но в следующий миг ужаснулась. Это что же о ней подумают, если с двумя такими забулдыгами увидят?!

— Н-не стоит, право… — пролепетала почти с ужасом. — Я и сама дойду!

И вылетела из дома. Не прощаясь. Показалось или нет, но, кажется, мужчины рассмеялись. Ах они негодяи! Они это специально! Наверняка знали, что им без нее не справиться, но поверить в такое не пожелали. Оттого и вырядились непотребно! Чтобы от нее избавиться. Несомненно! Но нет, так легко они ее из дела не выкинут!

Любава заспешила домой. Вот сейчас она переоденется, в то черное платье с кружевной шемизеткой, что сшили в позапрошлом году к похоронам дедушки. Все равно оно траурное, больше никуда не наденешь, да и из моды уже выходит. В нем-то она и пойдет на пепелище за Андрюшенькой и Выдрой. Проследит. И наверняка найдет все главные улики! Эти мужчины же обязательно упустят что-нибудь важное. Вот в новом романе доктора Григгера так все и случилось: именно помощница сыщика отыскала подвязку от чулка, которая и позволила вычислить убийцу. Вот и тут…

Полная уверенности, что ее ждут великие дела, Котлубицкая так мчалась к дому, что даже запыхалась. Но ничего, это даже полезно. Она прямо почувствовала, как тают драгоценные килограммы, которые Звягинцев почему-то посчитал лишними. Вот она — сила спорта!