Леди-иномирянка

Глава 1

За окном бушевала непогода. Дождь хлестал по мутным от брызг стеклам, перемежаясь с колючей крупой, которая цокала по подоконнику, как мелкие камешки. Ветер выл в трубах и застревал в щелях ставен так, будто хотел сорвать кровлю и унести ее в черную пелену неба. Этот вой был похож на отголосок той вечной тревоги, что поселилась у меня в груди холодным, тяжелым узлом. Последние осенние дни, пахнувшие прелой листвой и сырой землей, сменились резкими морозами, и первый снег, хоть и укрыл землю неровным белым саваном, радости никому не принес. Он принес лишь леденящее предчувствие, от которого по спине пробегали мурашки. Старики в деревнях шептались у огня, что это к долгой и снежной зиме, и в их сдавленных, полных суеверного страха словах, которые до меня доносили слуги, я слышала не просто тревогу, а ту же самую усталую, выстраданную покорность судьбе, что медленно точила и меня.

Я грелась у камина, прижимая ладонями теплую фаянсовую чашку с душистым травяным отваром, но тепло не могло проникнуть глубже кожи. Внутри оставалась промозглая, костная усталость — усталость от этой вечной, изматывающей борьбы. Я смотрела, как тени от языков пламени пляшут по грубо отесанным каменным стенам, и эти беспорядочные движения лишь подчеркивали ощущение бессмысленной суеты. Единственное, что меня утешало в этот вечер, — это мысль, что урожай всё же успели собрать, вырвав его у наступающей стужи. Но даже это маленькое облегчение было горьким, как полынь. Разве можно радоваться, лишь выиграв время до следующей катастрофы?

Мы в замке, за толстыми стенами, скорее всего, не умрем с голоду. Фраза экономки Эльзы, ровная и будничная, звучала в ушах не успокоением, а горькой насмешкой. Не умрем с голоду. Какое это было счастье, какая нищенская, жалкая утопия! В этом заключалась вся моя роль — отсидеться, переждать, сохранить запасы. И от этой мысли меня переполняла злость — горячая, беспомощная, направленная в никуда. Она сжимала горло и заставляла стискивать зубы так, что начинала ныть челюсть.

Но на этом хорошие новости и заканчивались.

Главной, изматывающей душу бедой были весенние набеги. Едва сходил снег, обнажая пожухлую, холодную траву, на деревни набрасывались голодные, отощавшие за зиму волки, а порой и медведи-шатуны, и — что было куда страшнее — степные орки на своих низкорослых, выносливых конях. Алек, обычно скупой на слова, говорил, сжимая кулаки, что те хуже любых хищников. Звери, движимые голодом, не вламывались в дома, не крушили утварь и не вытаптывали посевы с такой осмысленной, наслаждающейся разрушением жестокостью. Для орков люди Приграничья были просто дичью, двуногим скотом, и ни слезные уговоры, ни тупые угрозы местных, обедневших дворян на них не действовали. Император же в своей далекой, утопающей в зелени и мраморе столице предпочитал не вмешиваться, оставляя нас на растерзание судьбе, и от этой мысли внутри меня, в самой глубине грудной клетки, клокотала беспомощная, горькая злость.

Разоренные, обугленные деревни восстанавливались годами, если их щадили в следующие весны. Крестьяне, потерявшие кров и родных, бежали куда глаза глядят, бросая даже могилы предков. Их господа, оставшись без рабочих рук и оброков, медленно, год за годом, разорялись, продавая последнее серебро. К оркам прибавлялись болезни — гнилые лихорадки, повальные простуды, косившие стариков и детей, а иногда, словно черная туча, накатывала и чума, против которой у здешних лекарей с их кровопусканиями и сушеными травами не было никакого спасения. Вечными, неотвязными спутниками жизни здесь были долги, неурожаи и леденящий, повседневный страх. Даже короткая поездка за пределы замка, в соседнее поместье, была смертельным риском: в дороге, на размытой колеями или занесенной снегом лесной тропе, можно было запросто угодить в пасть к нежити или иной твари, выползшей из чащобы.

Если бы меня спросили о плюсах жизни в Приграничье, я бы, помолчав и собравшись с мыслями, пожалуй, назвала только чистый, острый, как лезвие, воздух да простую, натуральную пищу. И всё. Каждая такая мысль казалась мне жалкой подачкой самой себе, попыткой найти крупицу утешения в бескрайнем поле тоски. Недаром самое горькое и обреченное проклятие в этих краях звучало как пожелание: «Чтоб тебе в Приграничье жить!». Его горечь я чувствовала на собственном языке — терпкой и густой, как полынь. Наш край был всего лишь буфером, живой, страдающей стеной между сытой Империей и бескрайними, ветреными степями, кишащими орками, а за ними — в черных скалистых горах — и куда более страшными троллями. Осознание этого было не просто знанием, а глубокой, незаживающей ссадиной на душе, которую постоянно задевали то холодом, то страхом, то этой всепоглощающей усталостью.

Меня отвлек от мрачных дум настойчивый, тяжелый стук в дубовую, окованную железом входную дверь, прозвучавший сквозь вой ветра. Стук был чужеродным, наглым вторжением в нашу замкнутую, затаившуюся от непогоды вселенную. Тревога, острая и мгновенная, кольнула под ребра прежде, чем я успела ее обдумать. Я услышала торопливые, пришлепывающие по каменным плитам шаги служанки, потом скрип массивных петель, приглушённый говор, и вскоре та же служанка, слегка запыхавшись, появилась на пороге моей комнаты, и от нее потянуло сырым холодом.

— Вас просят в холл, госпожа. Там… гости, — в ее тихом, сдавленном голосе слышалась растерянность, почти испуг. Этот испуг, знакомый и родной, как собственное отражение, заставил мое сердце ускорить привычный, тревожный ритм.

Что еще? Что принесла эта буря?

Я отставила чашку, уже почти остывшую, и, сгладив складки на простом шерстяном платье, вышла.

В просторном, слабо освещенном холле обнаружилась картина, от которой у меня на миг остановилось дыхание.

У порога, на потертом от множества ног ковре, ведущем в глубь холла, стояли трое. Трое молодых мужчин, чей безупречный и ослепительно дорогой вид так явно, почти оскорбительно, контрастировал с моим скромным, опаленным ветрами и бедностью замком, пропахшим дымом, влажным камнем и кислой похлебкой. Их плащи, отороченные, казалось, не серебром, а самим лунным светом, их вычищенные до зеркального блеска сапоги, их непринужденные позы — всё это било по глазам с физической силой. Это был вид из другого мира, из тех грез о тепле и покое, которые я давно запретила себе. И они, не обращая ни малейшего внимания на притихшую в тенях прислугу, горячо, возбужденно спорили между собой. Их голоса — звонкие, уверенные, наполненные какой-то иной, легкой жизнью — звенели под высокими, закопченными сводами, как чуждые, драгоценные колокольчики.

Первый был драконьей крови — это читалось в каждом его движении, исполненном древней, неспешной силы. Золотистые переливы мельчайшей чешуи на висках и смуглой шее мерцали в свете факелов, а в узких, вертикальных зрачках, цвета расплавленной меди, плясали настоящие язычки пламени. Его плащ из тяжелого, темно-бордового бархата, отороченный, казалось, настоящим жемчугом и серебряной нитью, стоил, я знала точно, больше, чем весь мой годовой урожай со всех полей. От этого осознания в горле застрял ком беспомощной, жгучей горечи. Моя борьба, мои отчаянные расчеты с урожаем, все эти мешки и бочки — вся моя жизнь превращалась в жалкую мелочь перед одним лишь его нарядом. Я почувствовала себя не хозяйкой, а приживалкой в собственном доме, и это унижение обожгло меня изнутри.

Второй, высокий и широкоплечий, с хищной, готовой в любой миг сорваться в погоню грацией в движениях, источал диковатую, звериную энергию оборотня. Даже в человеческом облике от него, как волна, веяло сыростью осеннего леса, холодом лунных полян и запахом шерсти. Этот запах пробудил во мне животный, первобытный страх — тот самый, что сковывает конечности, когда чуешь в ночи волка. Его богатый камзол из темно-зеленого сукна, стянутый ремнями с массивными пряжками, лишь подчеркивал, а не скрывал эту сдерживаемую необузданную силу; казалось, ткань вот-вот лопнет на его напряженных плечах. Мое собственное тело инстинктивно съежилось, желая стать меньше, незаметнее перед этой грубой, плотоядной мощью. В нем была та же дикая угроза, что и в орках, но облаченная в зловещее, цивилизованное изящество, отчего становилось еще страшнее.

Третий был холоден и безупречен, как первый лунный свет на нетронутом снегу. Вампир. Его бледное, идеально высеченное, словно из мрамора, лицо и пронзительный, пронизывающий до мурашек взгляд цвета темной воды заставляли кровь стынуть в жилах. Под этим взглядом я ощутила себя не человеком, а… сосудом. Скоплением теплой жидкости под тонкой кожей. Это было нечеловеческое, бездушное созерцание, от которого по спине побежал ледяной пот. Он был одет с той темной, изысканной простотой, которая говорила не о деньгах, а о столетиях отточенного вкуса и невообразимого, накопленного за века богатства. Эта вечная, нетленная роскошь, спокойная в своей уверенности, вызывала не зависть, а глухое отчаяние. Какая наша бочка солений, наш запас дров могли сравниться с вечностью?

И все трое, словно по невидимой команде, разом оборвали спор и обернулись ко мне. Это одновременное движение, исполненное такой сверхъестественной слаженности, заставило мое сердце болезненно екнуть и замерзнуть. Холл наполнился гулким, диссонирующим эхом их перебивающих друг друга голосов, смешавшихся в странную какофонию. Но я уже почти не слышала слов. Я стояла, застывшая на пороге, чувствуя, как моя усталость, моя злость, вся моя привычная, горькая реальность Приграничья растворяется, сметается этим вихрем чуждого, подавляющего величия. Во мне оставалась лишь острая, как игла, настороженность и леденящий вопрос: что могут хотеть такие, как они, в этом забытом богом и императором месте? И что они заберут взамен?

— Миледи, наконец-то! Я здесь, чтобы напомнить о договоре наших предков, скрепленном на крови и золоте, — звучно, с легким металлическим отзвуком заявил дракон, положил руку в перчатке из самой тонкой кожи на богато украшенную золотыми накладками портупею, где висела рукоять из полированной кости.

— Не слушай его! Наш союз был скреплен клятвой под полной луной и воем стаи, — перебил его, шагнув вперед, оборотень, и его голос звучал низко и глухо, будто зарождающееся рычание, от которого по коже побежали мурашки.

— Вы оба ошибаетесь, — холодно, бесстрастно и четко, словно резаный лед, прозвучал голос вампира, перекрыв их. Он сделал безупречный, легкий, почти невесомый поклон, в котором сквозила многовековая привычка к дворцовому этикету. — Права на вашу руку и, что важнее, на ваше наследие, принадлежат мне по древнему кровному договору, хранящемуся в архивах моего рода. Вы, миледи, — моя обещанная невеста.

Слово «невеста» прозвучало не как предложение, а как приговор. Как констатация факта о неодушевлённом предмете. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел.

Я застыла на месте, чувствуя, как холод каменных плит просачивается сквозь тонкую подошву башмаков, поднимается по ногам, цепенеющим от нелепости и ужаса. К горлу подкатывал ком — то ли судорожный, истерический смех над всей этой абсурдностью, то ли спазм настоящей паники. После всех изматывающих забот об урожае, орках и неотвязных, позвякивающих в ушах долгах, эта театральная, напыщенная сцена с тремя сказочно богатыми и могущественными претендентами казалась дурным, кошмарным сном, порождённым усталостью и голодом. Я машинально сжала пальцы, ощутив шершавую, потрескавшуюся кожу на суставах — руки, которые считали мешки и держали чертежи укреплений. Этим рукам предлагали быть «невестой»?

Мои бесплодные, пограничные земли, мой полуразрушенный замок были всем, что у меня было, и внезапно они — или я сама — оказались вожделенным призом для этих существ из другого, сытого и благополучного мира. От этой мысли кружилась голова. Это была не удача, а новая, более изощрённая форма проклятия. В голове, пустой от усталости и выжженной отчаянием, пронеслось лишь одно, навязчивое и леденящее душу: зачем? Что на самом деле, под слоем этих пышных, пахнущих стариной и властью слов о договорах и невестах, им нужно в этом богами забытом, проклятом Приграничье, которое я так отчаянно пыталась удержать? И страх перед ответом был сильнее страха перед любым из них в отдельности.

Глава 2

Я, Ирина Викторовна Агартова, тридцативосьмилетняя «старая дева» и бывший мелкий клерк из мира, где самое страшное — это отчет перед кварталом и начальник-самодур, стояла в холле своего замка и смотрела на троих фантастических существ, заявивших с непоколебимой уверенностью, что я — их невеста.

Внутри все просто оцепенело, будто промерзло насквозь вместе с ноябрьским ветром, выволакивающим последние остатки тепла из души. Где-то на задворках сознания, уже привыкшего за это время к реальности орков и нежити, жалко зашевелился призрак моей прошлой жизни: унылый офис с пыльными мониторами, одинокая квартирка с видом на серые трубы, гложущее ощущение, что настоящая жизнь проходит где-то далеко-далеко мимо. Там я была невидимкой, серой мышкой, чье существование было так же необходимо и незаметно, как работа кондиционера. А здесь, сейчас — дракон, оборотень и вампир. И все трое, со всем своим немыслимым могуществом и славой, — за меня. За провинциальную помещицу с пустыми закромами, с мозолями на руках и вечной тревогой в глазах.

Ирония судьбы была настолько чудовищной и плотной, что мне физически захотелось сесть на ближайшую дубовую скамью и закурить, хотя я бросила эту привычку еще на Земле, в отчаянной, наивной попытке начать все «с чистого листа» в этом новом мире. Горечь подкатывала к горлу едкой волной. В том мире меня не замечали, здесь — за меня спорят мифические создания, чей один отутюженный рукав или резная, отполированная временем пряжка стоит, я чувствовала это каждой уставшей костью, больше, чем все мое нищее имение, вместе с людьми и скотом.

Это была не сказка. Это была какая-то изощренная насмешка вселенной. Мне, выживающей от урожая до урожая, внезапно предлагали стать призом в споре существ, для которых век — это миг, а золото — пыль. И от этого «счастья» не хотелось смеяться или плакать. Хотелось только одного — чтобы они все исчезли, чтобы остаться одной в тишине с привычной, понятной, своей собственной бедой. Страх перед этим внезапным «выбором» был острее и отвратительнее страха перед голодом или набегом. Потому что это был выбор между разными видами порабощения, прикрытый шелком, бархатом и древними клятвами.

Дракон в бархате и жемчугах говорил о договоре предков, скрепленном на веки вечные. Оборотень с горящими янтарными глазами — о клятве, данной под полной, серебряной луной. Вампир, холодный и прекрасный как ледяная скульптура, — о кровном договоре, чьи чернила, казалось, еще не высохли.

Я слушала этот оглушительный абсурд, и первым чистым, ясным чувством, пробившимся сквозь онемение, стала не растерянность, а глубокая, всепоглощающая усталость и острая, как игла, подозрительность. У меня не было ни родни, ни могущественных покровителей, я была здесь совершенно одна, случайная душа в этом теле. Вся моя сомнительная ценность заключалась лишь в этих бедных, вечно разоряемых, продуваемых всеми ветрами землях на самом краю света. И вдруг — такое ослепительное, невероятное внимание со стороны тех, кто даже здесь, в моем холле, явно смотрел на меня и мой быт с высоты своих веков и богатств.

«Ирина, старушка, — саркастично пронеслось в голове. — Ты на Земле максимум что могла привлечь — это скучающего коллегу на корпоративе, да и то после третьего бокала пунша. А здесь…»

Здесь пахло не женихами, не страстью и не судьбой. Здесь пахло большой, очень старой политикой. Или очень изощренной, многовековой аферой. Этот запах был знакомее и отвратительнее любого другого. Он пах, как отчетность с подвохом, как внезапная проверка, как улыбка начальника, сулящая только лишнюю работу. Только масштабы были иными. И ставки — моя свобода, моя земля, само мое жалкое, но родноесуществование. От этой мысли усталость сменилась леденящей, собранной ясностью. Страх не исчез, но он замер, затаился, превратившись в осторожность хищника, который сам оказался в роли дичи.

Я сложила руки на груди, чувствуя, как грубоватая, потертая на сгибах шерсть моего простого рабочего платья неприятно трется о мозолистые пальцы. Мой голос, когда я наконец открыла рот, прозвучал тише и более хрипло, чем я ожидала, но, кажется, достаточно твердо, без тени подобострастия:

— Простите, милорды, но вы, должно быть, ошиблись адресом. Я — Ирина Агартова, и только. У меня нет ни живых родственников, ни знатного рода, а в приданое я могу предложить лишь внушительные долги, пару сожженных орками деревень, которые еще предстоит отстроить, и стратегические запасы соленых огурцов в подвале. Скажите на милость, кто из ваших мудрых и могущественных предков был настолько… недальновиден, чтобы пообещать вам это?

Но трое мужчин стояли, не двигаясь с места, будто вросли в каменные плиты пола. Мои слова ударились об их невозмутимость и рассыпались, как песок. Их спор, лишь на миг прерванный моими словами, тут же набрал новые, ещё более яростные обороты, словно я вовсе и не говорила. Слова «договор», «судьба», «нерушимая клятва» летали по холлу, сталкиваясь и разбиваясь друг о друга, как непослушные, горячие искры из моего камина, которые вот-вот спалят солому. Они абсолютно не слышали ни меня, ни моих попыток втолковать им вопиющую, очевидную абсурдность происходящего. И от этого осознания — что я для них не человек, не личность с волей, а всего лишь предмет спора, титул, печать на пергаменте — по спине пробежал холодный, липкий пот. В их глазах — драконьих, полыхающих самомнением; звериных, горящих одержимостью; бесстрастно-ледяных, отражающих лишь древний расчёт — горела одна и та же уверенность фанатиков, наконец-то увидевших долгожданную, почти мифическую цель. Меня.

И именно в этот момент у меня окончательно сдали нервы. Не от страха перед их силой, а от бессильной, едкой ярости. У меня и так забот выше крыши, каждая — вопрос выживания: чтобы люди не померли с голоду этой зимой, чтобы орки не вырезали всех под корень весной, чтобы крыша над зерновым складом не протекла до того, как ударят морозы. А тут — этот нелепый, шумный цирк с принцессами на горошине, разыгранный не в том месте и не с теми актерами.

«Ладно, Ирина Викторовна, — мысленно, с тяжелым внутренним вздохом, сказала я себе. — Раз уж не выгоняешь силой — приходится соблюсти жалкие формальности гостеприимства. Хоть бы не сожгли, не разорвали и не разнесли замок до основания от обиды, что их «невеста» в заплатанном платье».

Мысль о возможном разрушении была не абстрактным страхом, а холодной, практической оценкой рисков, как при учете убытков от града. Мой замок, мои стены — моя единственная скорлупа. И теперь в нее втиснулись три бури в облике людей.

Я резко, почти по-канцелярски, подняла руку, жестом, каким когда-то останавливала болтливых коллег на летучках, требуя тишины для оглашения очередного бессмысленного циркуляра. Абсурд, — ехидно прошептал внутренний голос, — тогда — ради бумажек, сейчас — ради дракона. К моему собственному удивлению, они на секунду смолкли, уставившись на меня с выражением, в котором смешались нетерпение и легкое, почти оскорбительное недоумение, будто дрессированная птичка внезапно заговорила человеческим языком.

— Милорды, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, устало, но с той твердой интонацией, что не оставляет места для возражений. — Спор при луне и звездах, на пороге, в сквозняке — недостойное дело благородных господ. Вы, очевидно, проделали долгий и нелегкий путь. Сегодня уже поздно, темно и бушует непогода. Истина, коли она здесь есть, никуда от нас не убежит. Прошу вас — отдохните с дороги. Обсудим все завтра, при свете дня.

Это была не просьба, а дипломатический приказ. Отсрочка. Перемирие. Мой единственный тактический ход.

Я обернулась и дала тихие, четкие распоряжения замершей у стены, перепуганной экономке Эльзе: приготовить три комнаты на втором этаже, в холодном восточном крыле. Те самые, что попроще, с голыми каменными стенами и дубовыми полами, но чистые, выметенные, и — самое главное — с исправно топящимися печками. Пусть знают, пусть почувствуют на собственной шкуре, что мы здесь не в золоте и бархате купаемся. Что реальность Приграничья — это прежде всего холод, который нужно отогнать, и скромный быт, не терпящий театральных поз.

Я наблюдала, как они, все еще искоса поглядывая друг на друга с немым вызовом, проследовали за сгорбленной служанкой вверх по широкой, поскрипывающей дубовой лестнице. Дракон чуть сморщил свой идеальный нос, окидывая снисходительным, оценивающим взглядом скромную, почти убогую обстановку: потертые ковры, простые факелы в железных держателях, шершавую каменную кладку стен. Оборотень шагал уверенно и легко, его плечи были слегка напряжены, а глаза, казалось, выискивали в полумраке скрытые угрозы или тайные ходы. Вампир скользил бесшумно, как тень, его взгляд, холодный и методичный, казалось, сканировал и фотографировал каждую трещинку на штукатурке, каждое пятно сырости в углу.

Когда последние звуки их шагов — тяжелых, легких и беззвучных — окончательно затихли в темном коридоре второго этажа, я медленно, ощущая тяжесть в каждой кости, поднялась к себе. Моя спальня была здесь же, в противоположном конце той же длинной, холодной галереи. Не самый мудрый шаг с точки зрения безопасности, размещая потенциальную угрозу так близко, но другого свободного места, хотя бы отдаленно достойного хозяйки замка, попросту не нашлось — остальные комнаты были забиты запасами, инструментом или вообще не отапливались.

Я закрыла дубовую дверь на тяжелый железный засов, который сама же велела выковать и укрепить прошлой суровой зимой, и прислонилась лбом к холодному, неровному дереву, ощущая его шероховатость кожей. Тишина комнаты, нарушаемая лишь яростным завыванием ветра в печной трубе и скрежетом ветки о ставень, была вдруг оглушительной, давящей.

«Ну вот, Ирина Викторовна, — думала я, устало глядя на низкий потолок с потемневшими от времени и копоти балками. — Раньше проблемы были хоть и смертельные, но простые, понятные: голод, холод, орки. А теперь в придачу к ним добавились сказочные, магические женихи. С драконьей чешуей, волчьими повадками и вампирской вечностью».

Я села на край своей жесткой, узкой кровати, обитой простым полотном, чувствуя, как под ложечкой застывает леденящая, тошнотворная дурнота от всей этой нелепости. Они были уверены. Абсолютно и бесповоротно. В их глазах — пламенных, диких, ледяных — не было лукавства или игры, только непоколебимая, пылкая убежденность. Значит, где-то, в каких-то древних свитках или в памяти веков, существовала какая-то бумага, легенда или смутное пророчество, которое намертво связало мою судьбу — судьбу никому не нужной земной «старой девы» в чужом теле — с этими тремя.

И самый главный, самый пугающий и не дававший покоя вопрос висел в спертом воздухе комнаты, смешиваясь с запахом дыма и старого дерева: почему именно сейчас? Почему они все трое явились в одну ночь, словно по какому-то незримому сигналу, после лет, проведенных мной в забвении? Что они на самом деле, в глубине души, хотят от этих негостеприимных, проблемных земель? Или… или от меня лично, от Ирины Агартовой, в которой не было ничего особенного, кроме упрямства и умения сводить концы с концами?

Ответов не было. Не было даже догадок. Была только долгая, тревожная ночь, вой вьюги за толстым стеклом, давящая тишина замка и трое могущественных, непостижимых незнакомцев, спящих (или притворяющихся спящими) в двадцати шагах от моей двери, за тонкой перегородкой из камня и дерева. Судьба, видимо, решила, что моя жизнь в этом проклятом Приграничье была недостаточно насыщенной и интересной. Взяла и добавила красок. Таких вот, неестественно ярких, пугающих и совершенно неуместных.

Глава 3

Ужин превратился в натянутую и невыносимо странную формальность. Я приказала сервировать стол в старой, пронизанной сквозняками трапезной — это было лучшее, что у нас было: длинный дубовый стол, исчерченный поколениями ножей, фаянсовая посуда с надтреснутыми краями и потускневшей позолотой, простые оловянные кубки. Еда была из наших скудных запасов — густое тушеное мясо с корнеплодами, грубый, темный хлеб из ржаной муки, твердый сыр с острой плесенью и терпкое, кислое вино из местного винограда, которое больше походило на уксус. Мои «гости» сидели за столом, и атмосфера висела между ними густая, тяжелая и заряженная, словно ядовитый туман над осенним болотом.

Они представились с ледяной, отточенной вежливостью, от которой по спине побежали мелкие, противные мурашки.

— Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий и смотритель Пламенных архивов, — произнес дракон, и в его вертикальных, узких зрачках, как в крошечных зеркалах, отразилось и заплясало желтое пламя свечи. Его тонкие, изящные пальцы с идеально остриженными бледно-золотистыми ногтями лежали на крае стола, намеренно не прикасаясь к простой, грубой посуде.

— Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины в Соборе Вечной Ночи, — отозвался вампир, делая легкое, почти незаметное движение белой, будто фарфоровой рукой. Его улыбка была холодной, точной и безжизненной, как хирургический надрез.

— Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор, — сказал оборотень, и его голос звучал низко, с хрипотцой, и казалось, будто он чуть рычит на глубоких согласных. Он, в отличие от остальных, с видимым, почти животным аппетитом принялся за еду, не глядя на ее простоту.

Мне дико хотелось спросить, что все эти блестящие, невероятные титулы делают за моим покосившимся столом в этом полуразрушенном замке, но я лишь молча кивала, сохраняя на лице маску невозмутимого, усталого спокойствия. А потом они начали.

Один за другим, с торжественной медлительностью, будто участвуя в изысканном аукционе, они извлекли из складок своей роскошной одежды документы. Не обычные свитки пергамента, а что-то совсем иное, дышащее магией и древностью: у Ричарда — тонкая, почти прозрачная пластина изумрудно-зеленого, мерцающего изнутри камня, испещренная светящимися золотыми письменами, которые плавно перетекали по поверхности. У Дартиса — лист странной, неестественно белой и гладкой кожи, исписанный густыми, чернилами цвета запекшейся крови, которые, казалось, еще не до конца высохли. У Чарльза — сверток из грубой, пахнущей смолой и лесом коры, испещренный глубокими, выжженными углем символами.

И каждый начал внятно, не торопясь, зачитывать пункты своим чистым, металлическим, глуховатым или ледяным голосом. И в каждом неземном документе, с пугающей точностью, фигурировало мое полное, земное имя. Ирина Викторовна Агартова. Абсолютно точно. Без малейшей ошибки в одной букве или отчестве.

Меня бросило в ледяной, липкий пот, проступивший под грубой тканью платья, а следом, из самой глубины желудка, обдало жаром немой, бессильной ярости. Это было невозможно. Совершенно, абсолютно невозможно в логике этого мира, куда я попала.

Но последний удар, прозвучавший из их уст, был самым подлым, самым личным и оттого самым болезненным.

— …и, в соответствии с волей сторон, дающих обет, а именно: отца, Артаниэля Вечного, и матери, Лианны из рода Серебряных рос, именуемых также Странниками… — размеренно читал Ричард, водя пальцем по светящимся строчкам.

— …родители невесты, известные как Странники меж берегов, Вель и Ираэль, что подписали сей договор кровью и памятью… — поправил его Дартис, не отрывая своего пронзительного, всевидящего взгляда от моего лица.

— …клятва, данная моему предку, Вольфгару, родителями девицы, сущностями из-за Туманной грани, в ночь двойной луны… — поддержал Чарльз, отломив с хрустом еще один кусок хлеба, и его слова прозвучали так буднично, словно он говорил о погоде.

У меня резко зазвенело в ушах, а комната поплыла перед глазами. Родители. Сущности. Странники. Эти… эти… кто бы они ни были, назвались моими родителями. Моими настоящими, кровными родителями, которых у меня никогда не было и быть не могло. Которые бросили меня, младенца, на холодных ступенях детского дома на Земле, даже не оставив записки.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный и живой узел из невыплаканных детских обид, горькой взрослой тоски по чему-то, чего никогда не существовало, и теперь — белой, чистой, всесжигающей ненависти к этим троим незнакомцам, посмевшим вот так, спокойно и деловито, всучить мне фальшивую, купленную и проданную семью в качестве одного из пунктов магического договора. Они купили меня. Или… кто-то, назвавшись моей кровью, продал мое будущее. Трижды. И теперь я должна была расплачиваться.

Я сидела, окаменев, сжимая в коленях под грубой скатертью кулаки так, что короткие ногти впивались в загрубевшие ладони, оставляя полумесяцы следов. Голос, когда я наконец заговорила, звучал чужим, плоским и безжизненным, будто доносился из-за толстого стекла:

— Полагаю, оригиналы… этих документов… при вас? Для детального изучения.

Они переглянулись, и в воздухе между ними снова запахло молчаливым, острым соперничеством, почти слышным треском.

— Разумеется, — первым, не моргнув, ответил Дартис, и его пальцы чуть коснулись края того листа белой кожи. — Копии, заверенные печатью моего Дома, я могу предоставить вам немедленно.

— И я, — коротко, с легким кивком, подтвердил Ричард, положив ладонь на холодную поверхность каменной пластины.

— Моя честь и законы стаи не позволят мне поступить иначе, — проворчал Чарльз, не отрывая взгляда от своего почти пустого кубка.

Я коротко, будто марионетка, кивнула, не в силах больше поддерживать эту нелепую, изматывающую пародию на светскую беседу. Губы онемели.

— Благодарю. Тогда, если вы позволите, я удалюсь. День… был весьма долгим.

Я поднялась из-за стола, чувствуя, как их три пары глаз — пылающих, пронизывающих, изучающих — впиваются мне в спину, будто пытаясь прочесть каждый мускул под тканью платья. Я не побежала. Я прошла через весь зал медленно, с мертвым, ледяным спокойствием, каждый шаг отдаваясь в висках глухим, навязчивым стуком: «ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли… ро-ди-те-ли…».

Войдя в свою спальню и с силой задвинув тяжелый железный засов, я прислонилась спиной и затылком к прохладному, неровному дереву двери. Дрожь, которую я сковывала в себе весь этот бесконечный вечер, наконец, вырвалась наружу — мелкая, предательская, пробегающая по рукам и ногам.

Странное дело. Когда они произнесли это слово — «родители» — за столом, во мне ничего не дрогнуло, будто внутри захлопнулся стальной люк. А вот здесь, в знакомой, пахнущей воском и пылью тишине собственной спальни, когда гнетущее напряжение ужина, наконец, спало, что-то глухо и негромко ёкнуло где-то под сердцем. Не больно, нет. Скорее, как старый, давно затянувшийся шов, который ноет при резкой смене погоды — тупое, глухое воспоминание тела.

Я, скинув башмаки, босиком подошла к простому умывальнику, плеснула на лицо пригоршни ледяной воды из глиняного кувшина и поймала свое отражение в маленьком, потускневшем зеркале. Женщина с бледным лицом, тёмными кругами под глазами и жесткой, неизгладимой складкой у сжатых губ. Ирина Агартова. Тридцать восемь лет. Хозяйка этих холодных камней и этих беспокойных земель.

А до этого… До этого была девочка в казенном платьице с фамилией, которую никто и никогда не произносил с нежностью. Воспитатели с вечно усталыми лицами, казенные праздники с мармеладом, тихая, как комнатная пыль, обида, которая уже даже не горькая, а просто… привычная, знакомая до последней песчинки. Как сквозняк в длинном коридоре детдома, который всегда гуляет в одном и том же месте.

Я села на край жесткой кровати, и вдруг — совершенно неожиданно и нелепо для себя самой — по щекам, оставляя влажные холодные дорожки, покатились слезы. Не рыдания, не истерика, не спазм. Просто тихие, скучные, бесстрастные слезы, будто душа механически выжимала последние, случайно оставшиеся капли какой-то старой, забытой влаги. Я плакала не о том, что у меня не было родителей. Я уже тридцать лет как смирилась с этой пустотой. Я плакала от наглой, оглушительной абсурдности всей ситуации. Эти высокомерные, не от мира сего красавцы втерлись в мой дом с магическими бумажками, где какие-то неведомые сущности, «Странники», были названы моими отцом и матерью. Это было похоже на жестокую, плохо и безвкусно сочиненную шутку, в которую заставили поверить.

Я вытерла лицо рукавом — грубая, колючая шерсть была кстати, она возвращала к реальности. И посмотрела вокруг. На знакомые до каждой трещины стены, на ярко горящую в камине берёзовую плашку, на аккуратно разложенные на простом столе списки запасов и долгов. Это было моё. Реальное. Твердое. Осязаемое. Тот давний, тоскливый холод казенной спальни и эта сегодняшняя, пахнущая дымом, стариной и моей собственной усталостью комната — они были из разных, никогда не пересекающихся вселенных.

Слезы сами собой, иссякнув, прекратились. Внутри всё устало и тяжело улеглось, как оседает муть в стоячей воде, вернувшись в привычное, рабочее, безрадостное состояние. Грусть ушла, не оставив и следа, а лишь легкую, почти металлическую горечь на языке и холодную, кристальную ясность в голове. Ладно. Кто-то, где-то, когда-то что-то подписал. Значит, теперь надо методично, как бухгалтер, разобраться: кто, где, что именно и — главное — зачем. А для этого нужны не эмоции, а факты, железная логика и трезвый расчет. Я потянулась к стопке бумаг, к перу, стоявшему в чернильнице. Слезы высохли, оставив лишь легкую стянутость кожи на щеках. Пора было работать.

Глава 4

Документы оказались идеальными. Слишком идеальными, чтобы быть правдой. Чем дольше я вчитывалась в эти странные, самоосвещенные письмена на камне, гибкой коже и шершавой коре, которые чудесным образом складывались в понятные мне слова, тем сильнее сжималась тупая, давящая тяжесть в висках. Ни подчисток, ни помарок, ни двусмысленностей. Четкие, выверенные столетиями формулировки, имена, магические печати, излучавшие едва уловимое, но неоспоримое сияние, от которого в воздухе стояло легкое жужжание. И моё имя. И эти… «родители». Ни одной зацепки, ни одной микроскопической щели, куда можно было бы всунуть лезвие здравого смысла или сомнения.

Когда глаза начали предательски слипаться, а золотые, кровавые и угольные буквы поплыли перед взором, я с глухим раздражением отшвырнула пластину в сторону. Она глухо, с неожиданно тяжелым звуком, стукнула о грубую древесину стола. Бесполезно. Голова была тяжёлой, будто налитой горячим свинцом, а в груди пусто и холодно.

Сон, когда он наконец накатил черной, вязкой волной, был беспокойным и бессвязным. Мне снились обрывки, не связанные нитью: строгое, усталое лицо воспитательницы из детдома, которое вдруг расплывалось и становилось незнакомым, прекрасным лицом с серебряными, бездонными глазами из договора; бесконечные линолеумные коридоры офиса, уплывающие в серый, плотный туман; навязчивый стук голых веток по стеклу, неотличимый от скребущихся о раму тонких, костлявых когтей. Муть, от которой просыпаешься разбитой, ещё более уставшей, чем легла.

Я открыла глаза. Серый, водянистый утренний свет едва пробивался сквозь мутноватую слюду оконного переплета. Голова гудела и пульсировала в висках, словно после плохой, дешевой выпивки, а на душе скреблись ледяными когтями кошки. То самое знакомое, мерзкое чувство, когда просыпаешься и первым делом, еще даже не пошевелившись, вспоминаешь всё самое худшее, что есть в жизни. А сегодня к обычному, привычному набору в виде долгов, тревожных сводок и вечной угрозы орков прибавились три магических аристократа, претендующих на мою руку и, по сути, на всё мое существование, на основании этих безупречных, чудовищных фальшивок.

С трудом оторвав тяжелую, ватную голову от жесткой, набитой сеном подушки, я села на кровати. Во рту был противный, горько-медный привкус, а тело, кажется, за всю ночь не отдохнуло ни секунды, будто я таскала камни. Я потянулась к глиняному кувшину с ночной водой, сделала несколько тепловатых, безвкусных глотков, но это мало помогло. Настроение было отвратительным, чёрным и липким, как свежий дёготь, обволакивающим изнутри.

Где-то внизу, в глубине замка, уже начинала шевелиться приглушенная жизнь: отдаленный лязг засова, скрип двери, сдержанные шаги. А мне нужно было заставить себя встать, умыться, натянуть на лицо маску спокойной и уверенной хозяйки и снова, на свежую голову, встречаться со своими «гостями». От одной этой мысли голова заболела ещё сильнее, сдавив виски обручем.

Мыться при помощи служанки в большом железном чане, в небольшой ванной комнате рядом — это та часть здешней жизни, к которой я так и не смогла привыкнуть до конца. Особенно сегодня, когда хотелось лишь закутаться в одеяло и не видеть никого. Вода была горячей, пар разгонял тяжесть в голове, но не мог смыть внутреннее, засевшее глубоко в костях напряжение. Лита, моя тихая служанка, молча и аккуратно помогала, видя мой угрюмый, отрешенный вид и избегая встретиться взглядом. Я чувствовала себя не хозяйкой, а безвольной куклой, которую наряжают и готовят к очередному нелепому и опасному представлению.

Я выбрала самое простое и прочное из относительно приличных домашних платьев — темно-зеленое, плотное шерстяное, без кружев, вышивки и прочих лишних украшений. Оно не требовало тугого корсета, сидело свободно и позволяло дышать полной грудью. Сегодня нужно было хоть какое-то, даже иллюзорное, ощущение брони, хоть тень физического контроля и удобства.

Спускаясь по скрипучей, знакомой до последней ступеньки лестнице, я уже издалека слышала приглушенные, но оттого не менее отчетливые голоса, доносившиеся из-за двери столовой. Они уже были там. Все трое. Их присутствие ощущалось даже сквозь толщу двери.

Я остановилась в дверном проеме на какой-то миг, ловя их на мгновенной, непринужденной сцене, пока они меня не заметили. Они сидели за длинным столом, накрытым к завтраку более чем скромно: грубый хлеб, тонко нарезанная домашняя ветчина и так же покромсанный сыр, простая овсяная каша в глиняной миске. Мои «женихи» выглядели так, будто сошли со страниц дорогого иллюстрированного романа, попав в грязную черно-белую гравюру. Их одежда — даже в этом, казалось бы, скромном утреннем варианте — была безупречного, бесшовного кроя. Она была сшита из тканей, которые, казалось, сами излучали мягкий свет: матовый шелк, тончайшая шерсть, бархат, поглощающий тени. Они резко, болезненно для глаза контрастировали с потертым, исчерченным ножами деревом стола, побелевшими от времени и сырости штукатурными стенами и тусклым оловом посуды.

Ричард сидел с прямой, почти церемониальной осанкой, его спина не касалась спинки простого стула. Он не прикасался к еде, лишь медленно, с едва слышным скрежетом, помешивал серебряной ложкой в полупустой фаянсовой чашке, будто размышляя о процессе как о сложном ритуале. Его взгляд, устремленный в окно, был рассеянным и тяжелым.

Дартис отломил крошечный, идеально ровный кусочек хлеба кончиками белых, изящных пальцев и изучал его с видом ученого-естествоиспытателя, разглядывающего под лупой неизвестный биологический образец. Его движения были экономными, выверенными до миллиметра и лишенными всякой суеты.

Чарльз был единственным, кто завтракал с неподдельным, почти животным аппетитом, накладывая себе щедрую, дымящуюся порцию каши и смачно откусывая от ломтя хлеба с ветчиной. Он выглядел наиболее «домашним» из них, если не считать той дикой, первозданной энергии, которая исходила от него волнами и которую он, казалось, с большим трудом сдерживал, сидя за столом, — будто хищник, притворяющийся ручным.

Я сделала шаг вперед, и скрип половицы под ногой прозвучал как выстрел. Все трое мгновенно, будто по натянутой нити, подняли на меня глаза. Наступила та тягостная, звенящая тишина, которая всегда кажется громче любого разговора и в которой слышно биение собственного сердца.

— Доброе утро, милорды, — сказала я, ровным шагом подходя к своему месту во главе стола. Голос звучал нарочито нейтрально, даже устало-вежливо, без интонаций. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули в наших… апартаментах.

— Достаточно для моих нужд, благодарю, — первым, без колебаний, ответил Дартис, кивнув с ледяной вежливостью, в которой не было ни капли тепла.

— Комнаты ваши, несомненно… колоритны и наполнены подлинным духом места, — произнес Ричард, медленно отводя взгляд от окна, и в его ровном, бархатном тоне было невозможно уловить, тонкий ли это комплимент или утонченное, изысканное оскорбление.

Чарльз лишь хмыкнул, глотая очередную ложку каши, и коротко, по-деловому, кивнул, не отрываясь от тарелки.

Я налила себе чаю из простого фаянсового заварника — крепкого, почти черного, как деготь. Его горьковатый, обжигающий вкус немного прояснил затуманенное сознание, вернув ощущение реальности. За столом повисло густое, неловкое молчание, которое, однако, было до краев пропитано невысказанными словами, претензиями и ожиданиями. Каждый из них смотрел на меня — один рассеянно-оценивающе, второй — с холодной уверенностью, третий — с прямым, почти инстинктивным интересом, и в этом тройном взгляде читалось одно: напряженное ожидание. Ожидание какого-то моего решения, шага, слова, признания или хотя бы намека.

А я просто молча пила горький чай, чувствуя тепло чашки в ладонях и глядя в стол, на собственные руки, и думала о том, что сегодня после всего этого обязательно нужно лично проверить запасы дров в сарае, пересчитать мешки с мукой и поговорить с управляющим Алеком о срочном ремонте сломавшейся мельничной шестерни. Эти простые, земные, насущные заботы казались сейчас единственным твердым якорем, удерживающим от безумия в мире, который внезапно, в одночасье, решил окончательно и бесповоротно сойти с ума.

Глава 5

После невыносимой, затянувшейся паузы за завтраком я с почти физическим облегчением отодвинула тяжелый дубовый стул, и его ножки с противным скрежетом прошлись по каменному полу.

— Прошу простить меня, милорды, — сказала я, вставая. Голос звучал нарочито деловито, почти канцелярски. — Зима на пороге, и дела в имении, как вы понимаете, не ждут. Располагайтесь, пожалуйста, в библиотеке или в зале, как вам будет угодно. Если потребуется что-либо — служанки к вашим услугам.

Я не стала ждать их ответов, не стала ловить их взгляды, просто коротко кивнула и вышла из столовой, чувствуя, как три пары глаз — пламенных, пронзительных, звериных — прилипли к моей спине и провожали до самого дверного проема. В холле, где уже гулял утренний сквозняк, принесший запах мокрого снега снаружи, ждал Алек, мой управляющий, в своем вечном потертом кафтане. В руках он сжимал знакомую кипу потрепанных, засаленных бумаг и вощеных табличек. Он молча, понимающе кивнул мне в сторону кабинета, и мы двинулись туда, не обменявшись ни словом.

Кабинет был моей настоящей, нерушимой крепостью. Небольшая комната с толстыми, пусть и немного кривыми стенами, заставленная грубыми дубовыми полками, доверху забитыми конторскими книгами, и массивным столом, заваленным потрепанными картами, отчетами о сборе, образцами зерна в холщовых мешочках и засохшими перьями. Здесь устойчиво пахло пылью старых фолиантов, кисловатым пергаментом, воском от оплывших свечей и сухими травами, разложенными против моли — знакомый, успокаивающий, простой запах неоспоримой реальности.

Я с глухим стоном присела в свое кожаное кресло, протёртое до блеска, жестом пригласив Алека. Он, кряхтя, опустился на низкий табурет напротив, аккуратно раскладывая перед собой на столе свитки и таблички, испещренные его твердым, угловатым почерком.

— Ну? — спросила я, с почти чувственным наслаждением чувствуя, как напряженные мышцы спины и плеч наконец расслабляются, а позвоночник принимает удобное, ссутуленное положение. Здесь не нужно было держать церемонную осанку или прятать усталость под маской вежливости.

— Проблемы, госпожа, как всегда, сами нас находят. Мельничное колесо треснуло по старому шву, нужно менять центральный вал, пока река совсем не встала и можно подогнать плот. Плотники говорят, надо срочно выписывать железную оковку из города, своих кузнецов на все не хватает, да и уголь нынче дорог.

— Выписывай. Считай точно, сколько надо, и прикинь, сколько зерна или шкур можем отдать в уплату, если свободного серебра в сундуке опять не хватит.

Он кивнул, делая резкую пометку углем на краю таблички. Мы погрузились в привычный, почти медитативный ритм: обсуждение ремонта просевшего угла в дальнем амбаре, проверка состояния санного полоза и запасных оглобель к зиме, скрупулезный учет последних подвод с сеном, пригнанных с дальних лугов. Алек докладывал монотонным голосом о запасах дров в поленницах, о том, что в деревне у стариков Шмидтов снова протекает соломенная крыша, и о необходимости срочно закупить еще несколько мешков соли для засолки будущей зимней дичи и свинины.

Я слушала, кивала, делала короткие распоряжения, и понемногу тягучая, свинцовая тяжесть в голове отступала, сменяясь привычной собранностью. Здесь все было понятно. Конкретно. Ломается — чинится. Не хватает — считаем, выкручиваемся, ищем замену. Здесь не было магических договоров на светящемся камне и загадочных «родителей»-странников, только приближающийся ледяной ветер зимы и простая, жесткая необходимость ее всем вместе пережить.

— И последнее, госпожа, — Алек негромко кашлянул и понизил свой хрипловатый голос, хотя в кабинете, кроме нас, никого не было. — С этими… вашими гостями. Люди в кухне и на конюшне шепчутся, как осиные рои. Девчонки-служанки от страха и любопытства чуть со стола посуду не роняют, когда мимо проходят. Надолго они к нам пожаловали?

Я глубоко вздохнула, откинувшись на жесткую спинку кресла и уставившись в потолок с паутиной в дальнем углу.

— Не знаю, Алек. Искренне не знаю. Пока они здесь — обеспечь им всё необходимое по минимуму: еду, дрова, горячую воду. Но без всяких излишеств, ты меня понял. И пусть экономка Эльза присмотрит за девками повнимательней, чтобы лишнего не болтали и под стол от страха не прятались. Это, увы, тоже наша новая хозяйственная проблема. Как нашествие полевых мышей, только покрасивее.

Он фыркнул, проводя рукой по щетине на щеках, но кивнул с пониманием. Для него степные орки были предсказуемой, сезонной напастью, как град, а вот визит трех сверкающих иноплеменных аристократов — событие из ряда вон, сродни падению огненного метеорита прямиком на огород с капустой.

Когда он, собрав свои бумаги, вышел, притворив за собой плотную дверь, я еще некоторое время сидела в полной тишине, лишь изредка потрескивали угли в камине. Я водила пальцем по потрескавшейся, местами заштопанной воском, самодельной карте своих земель, висевшей на стене. Эти чернильные линии, извивы речушек и точки, обозначавшие деревни, были настоящими. Кровно своими. Выстраданными. И никакой дракон в жемчугах, вампир в бархате или оборотень с титулом не могли просто так, по мановению пера, вписать себя в эту карту, в эти поля и леса, без моего на то согласия. Эта мысль, упрямая, простая и твердая, как вбитый в дубовую плаху гвоздь, наконец прогнала последние остатки ночного кошмара. Пусть себе спорят у камина в гостиной о древних договорах и клятвах. А мне надо было думать о цене на соль на ярмарке в городке и о треснувшем дубовом вале для мельницы. Это было хоть и тяжело, до седьмого пота, но честно и понятно.

После того как с Алеком были согласованы и расписаны все неотложные дела, я поняла, что дальше прятаться в кабинете уже неприлично и просто не получится. С тяжелым внутренним вздохом, заставив себя подняться, я направилась в малую гостиную, куда, по словам мелькнувшей в коридоре служанки, после завтрака удалились мои «гости». Каждый шаг по холодному коридору давался с усилием, будто я шла не по своему дому, а на какую-то неизбежную, неприятную аудиенцию.

Они сидели у камина — картина, достойная кисти придворного художника, изображающая «Трех властителей у очага». Ричард, откинувшись в кресле, задумчиво смотрел на пляшущие языки пламени, и огненные блики скользили по золотистой чешуе на его висках. Дартис, сидевший с идеально прямой спиной, бесшумно листал какую-то потрепанную книгу по истории земледелия, взятую с моей скромной полки, его тонкие пальцы едва касались пожелтевших страниц. Чарльз, не в силах усидеть на месте, расхаживал по ковру перед камином нетерпеливой, мощной, звериной походкой, от которой поскрипывали половицы. Тихий, прерывистый разговор, если он и был, оборвался в ту же секунду, как только моя тень упала на порог.

— Надеюсь, я не прервала важное совещание? — спросила я, останавливаясь у массивного стола с глиняным графином воды и простыми стеклянными бокалами.

— Отнюдь нет, — парировал Дартис, бесшумно закрывая книгу и возвращая ее на полку с точным движением. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по складкам моего простого шерстяного платья, по рукам, на которых могли быть заметны следы чернил или пыли. — Мы как раз интересовались, как продвигаются ваши насущные хозяйственные дела. Мельничный вал, кажется, требовал внимания?

Он произнес это с легкой, едва уловимой интонацией, в которой смешались отстраненное любопытство и некоторое искреннее недоумение. Как будто наблюдал за сложной, но бесконечно далекой от него жизнью муравейника, копошащегося у его безупречных сапог.

Ричард медленно повернул голову, и его вертикальные зрачки сузились, поймав отблеск огня.

— Именно так. Нас, признаться, заинтриговало, что подобные… технические вопросы требуют личного и столь продолжительного внимания хозяйки поместья. Разве не для решения подобных задач существуют управители и мастера?

Чарльз фыркнул, резко остановившись у запотевшего от холода окна и положив ладонь на массивный каменный подоконник.

— Управители и мастера, — пробурчал он, — имеют дурную привычку обманывать или халтурить, если за ними не следить в оба. Но обычно для этого нанимают других управителей. Или доверяют надзор родственникам.

Я неспешно налила воды в бокал, давая себе несколько секунд на раздумье, чувствуя прохладу стекла в пальцах. Их удивление было неподдельным, почти наивным. Для них мир, видимо, четко делился на тех, кто отдает приказания, и на тех, кто их исполняет. Моя глубокая, рутинная погруженность в дела второй категории явно ставила их в тупик, нарушая привычную иерархию.

— В моем конкретном случае, милорды, — ответила я спокойно, делая небольшой глоток чистой, холодной воды, — управитель всего один, и он честен настолько, насколько это возможно в наши дни. А родственников, как вам, вероятно, известно из ваших безукоризненных документов, у меня не имеется. А значит, — я поставила бокал на стол с тихим стуком, — разбираться с треснувшим дубовым валом, пересчитывать запасы соли по амбарам и лично проверять, не сгнили ли насквозь оглобли у зимних саней, приходится именно мне. Если этого не делать, к середине зимы мы рискуем остаться без муки, без мясных запасов и без возможности вывезти хоть что-то на продажу в город, чтобы расплатиться с долгами. А это, согласитесь, несколько важнее и насущнее любых теоретических диспутов о древних договорах.

Я произнесла это ровным, вежливым тоном, даже с легкой, сухой и усталой улыбкой в уголках губ, но недвусмысленный смысл висел в воздухе: ваши магические бумаги не накормят моих людей и не починят крышу. Моя реальность — вот она, в этих скучных, земных, пахнущих деревом, солью и навозом проблемах.

Ричард медленно приподнял одну изящную бровь. Дартис слегка, почти учтиво наклонил голову, будто рассматривая новый, неожиданный и любопытный экспонат в своей коллекции. Чарльз усмехнулся, обнажив крепкие зубы, и в его короткой усмешке было что-то почти одобрительное, как у зверя, признавшего в другом стойкость.

— Крайне прагматичный подход, — констатировал вампир, и в его голосе впервые прозвучала тень не оценки, а констатации факта.

— Необычный для лица вашего статуса, — добавил дракон, и в его словах недоумение начало уступать место анализу.

— Здраво, — коротко и твердо бросил оборотень, и его взгляд на миг стал прямым и простым, без тени снисхождения.

Они снова, почти синхронно, обменялись быстрыми взглядами. В этой комнате, плотно пропахшей старым деревом и дымом, столкнулись два совершенно разных, несовместимых понимания мира, долга и реальности. И я, к своему собственному удивлению, больше не чувствовала прежней неловкости или подавленности. Пусть удивляются. Пусть изучают. Мои заботы были выстраданы, проверены морозами, неурожаями и реальным голодом. Их блистательные договоры — нет. И от этой простой мысли в груди становилось чуть легче.

Глава 6

В гостиной повисло тягучее молчание после моих слов, нарушаемое лишь потрескиванием поленьев в камине. Его нарушил Дартис. Он плавно отложил книгу на резной столик, сложил бледные, тонкие пальцы изящным домиком и устремил на меня тот самый пронзительный взгляд, который, казалось, физически ощущался на коже, словно легкое прикосновение лезвия.

— Ваша житейская прагматичность, несомненно, достойна восхищения, миледи, — начал он, и его бархатный, глуховатый голос таил в себе отчетливую стальную нить нетерпения. — Однако время, как известно, самый неумолимый кредитор. Неопределенность… вредит любым, даже самым прочным делам. Было бы разумно с вашей стороны обозначить свои предпочтения. Хотя бы в общих чертах, чтобы мы понимали вектор дальнейших… действий.

Ричард медленно, словно с некоторым усилием, кивнул, и его золотистые, узкие зрачки сузились до тонких щелочек, отражая язычки пламени.

— Герцог, как всегда, точен в формулировках. Затягивание решения редко идет на пользу ни одной из сторон. Мы выполнили свою часть обязательств, явившись сюда согласно букве и духу договора. Теперь, миледи, ваш ход. Шахматная терминология, полагаю, вам знакома.

Чарльз с силой оттолкнулся от каменного косяка камина, прислонившись к нему всем телом, и скрестил мощные, покрытые тонкой тканью рубахи руки на широкой груди. Его поза дышала скрытой силой и нетерпением хищника в загоне.

— Да чего тут до бесконечности думать? Дело-то простое, как дубина. Выбирай кого-то из нас, да и концы в воду. А то тут сидеть, в четырех стенах твоих — только зря время, которого и так в обрез, терять.

Внутри у меня все резко и болезненно сжалось в тугой, горячий комок глухого раздражения. Их коллективное давление было почти осязаемым, оно висело в воздухе тяжелым, пряным запахом чуждой магии и непоколебимой уверенности. Они искренне считали, что я должна немедленно, как на ярмарке, выбрать одного из них, как отборный товар на полке, и всё лишь потому, что так было начертано в их безупречных старых бумагах. Желание послать их всех куда подальше, в их драконьи ущелья, вампирские замки и оборотничьи лощины, было таким острым и внезапным, что я чуть не поперхнулась собственным дыханием.

Я сделала глубокий, почти шумный вдох, собирая в кулак всю свою накопленную за годы сдержанность и волю.

— Милорды, — сказала я тише, но заставила каждый звук прозвучать четко и ясно, как удар молотка по наковальне. — Вы предлагаете мне выбрать мужа. Пожизненного спутника и, согласно духу ваших документов, повелителя этих земель, основываясь исключительно на договорах, подписанных кем-то, кого я не знаю, от моего имени, которого я никогда не давала и дать не могла.

Я медленно, преодолевая внутренний трепет, посмотрела на каждого по очереди: на холодную мраморную маску вампира, на надменное, чешуйчатое лицо дракона, на диковатую, ожидающую морду оборотня.

— Я не знаю вас. Вы не знаете меня. Вы видите перед собой лишь хозяйку бедного, захолустного поместья в поношенном платье, озабоченную ценами на соль и запасами дров. А я вижу трех могущественных, древних и совершенно чужих мне незнакомцев, чьи истинные мотивы и цели для меня — дремучий, темный лес. Браки по расчету — дело в ваших кругах, полагаю, обычное. Я это понимаю. Но даже в самом холодном расчете обычно присутствует минимальная личная симпатия. Или, на худой конец, абсолютно понятная и прозрачная взаимная выгода. Пока что я не вижу здесь ни того, ни другого. Поэтому я настаиваю и прошу время. Хотя бы одну неделю. Чтобы спокойно подумать. И чтобы вы… — я намеренно сделала небольшую паузу, — имели возможность присмотреться к той, кого вам, по вашим же словам, суждено вскоре назвать своей женой.

Последнюю фразу я добавила нарочито сухо, с легким вызовом. Пусть и они почувствуют хоть тень неуверенности, пусть тоже немного понервничают, оказавшись в роли ожидающих.

Они переглянулись быстрыми взглядами, в которых пробежала целая буря безмолвных споров и оценок. Для существ их уровня, привыкших к мгновенному исполнению воли и решению судеб за один вечер, неделя, вероятно, казалась вечностью, дурной шуткой.

— Одна неделя, — наконец отчеканил Дартис, и это прозвучало не как согласие, а как холодная, минимальная уступка, вырванная с боем. — Не больше.

— Невероятно щедрый срок для размышлений, — с легкой, но отчетливой саркастической ноткой проворчал Ричард, поправляя складку на своем безупречном рукаве.

— Ладно уж, неделя так неделя, — буркнул Чарльз, отходя от камина и снова начиная мерять комнату шагами. — Только вот интересно, что мы тут целую неделю, как затворники, делать-то будем? Снег с крыши счищать или за сводками по хозяйству следить?

— Вам, разумеется, будут предоставлены все необходимые условия: комнаты, питание и относительная свобода в пределах замка и прилегающего парка, — парировала я, поднимаясь с кресла, чувствуя, как дело сделано. Я выиграла крошечную, но важную неделю передышки. — Вы можете изучать мою скромную библиотеку, гулять в парке, если не боитесь слякоти и ветра. А я, с вашего позволения, вернусь к своим неотложным делам. Управление имением, как вы могли заметить, не терпит праздности.

Я не стала ждать их ответа или возражений, просто слегка, по-деловому кивнула и вышла из гостиной, оставив их в кольце света от камина и в облаке неразрешенных вопросов. За спиной я буквально физически чувствовала их тяжелые, пристальные, оценивающие взгляды, впивающиеся мне в спину до самого коридора. Неделя. Всего семь коротких дней, чтобы попытаться понять, что этим могущественным существам на самом деле нужно в этом богом забытом углу. И найти способ — либо обратить эту безумную ситуацию себе на пользу, либо дать всем троим вежливый, но абсолютно недвусмысленный и окончательный отказ

Следующие несколько часов я провела, запершись в полутемном книгохранилище. Это была не парадная библиотека с романами для господ, а склад старых, никому не нужных судебных фолиантов, пожелтевших налоговых сводов и путаных земельных описей, доставшихся мне в наследство от предыдущих владельцев. Воздух здесь стоял спертый, густой, пахнущий вековой пылью, кислым пергаментом, клеем из рыбьих пузырей.

Я рылась в этом бумажном хаосе с холодной, сфокусированной методичностью, за которой бушевала глухая ярость. Пальцы быстро покрылись тонким серым налетом, а под ногти забилась труха рассыпающихся переплетов. Мне отчаянно нужна была хотя бы одна юридическая лазейка. Любая щель. Формальная ошибка в формулировке договора, спорный пункт местного наследственного права, забытая региональная особенность, которая могла бы если не аннулировать, то хотя бы отсрочить эти проклятые обязательства.

При тусклом свете сальной свечи я перечитывала потрепанные законы о брачных контрактах, заключенных опекунами и третьими лицами. Изучала скудные, покрытые паутиной прецеденты по оспариванию клятв, данных «странствующими сущностями» или «сущностями из-за Грани» (оказалось, таких случаев за три столетия было ничтожно мало, и все они позорно провалились, а истцы исчезли). Скрипучим пером я выписывала на клочок бумаги пункты, проверяя, имеет ли вообще силу договор, где одна из сторон — несовершеннолетняя сирота, даже если подписан он был загодя, до ее физического появления на свет в этом мире. Увы, имел, и сила его была железной. Особенно если он был скреплен не просто чернилами, а магией высшего порядка и, как гласили примечания, «кровью давшего, смешанной с кровью призыва».

К вечеру, когда скупой серый свет из узкого окна окончательно потускнел, уступив место свечному кругу, а глаза ныли и резало от напряжения и мелкого почерка, я откинулась на спинку жесткого, неуютного стула. Результат был однозначен и беспощаден, как сухой удар топора палача.

Вот сухие, безрадостные выдержки, которые я, стирая пыль со страниц, обнаружила в пыльных, пахнущих плесенью фолиантах книгохранилища. Они сложились в четкую, неумолимую картину, выстроившись в ряд, как солдаты вражеской армии.

Из «Свода наследственного и брачного права Империи, с комментариями», том III, глава «Об опекунских обетах и договорах», страницы, которые кто-то когда-то зачитал до дыр:

«§ 147. Клятва, данная кровным родителем, признанным опекуном или сущностью, несущей прямую кровную и кармическую ответственность за душу дитяти до наступления его законного совершеннолетия (двадцать лет от роду), в отношении будущего брака или иного жизненного обязательства означенного дитяти, имеет силу Непреложного Обета и приравнивается к клятве, данной им самим в здравом уме и твердой памяти.

§ 148. Магическое скрепление такого обета (кровью, истинным именем, печатью рода или стихии) делает его приоритетным и неоспоримым перед любыми последующими соглашениями, заключенными самой стороной обета после совершеннолетия, если только последние не были отдельно утверждены Высшим магическим советом или самими первоначальными дающими обет, кои должны явиться и подтвердить свое согласие лично».

Из пространных комментариев магистра права Алдрина Ключа к упомянутому Своду, написанных убористым, бисерным почерком:

«Непреложная сила §147 заключается в сакральном признании воли предков и высших покровителей, чей авторитет превыше сиюминутных желаний отрока. Оспорить такой обет в мирском суде может лишь железное доказательство того, что давший его изначально не имел ни права, ни мандата на опеку. Однако, если опека была признана и засвидетельствована потусторонними силами или иными, отличными от человеческих, законами (например, законами Элементалей, Древних, Драконьими Клятвами или Вампирскими Пактами), оспаривание в судах Империи практически невозможно и тщетно, ибо судьи смертных не компетентны судить иноприродное право, а обращение в соответствующие иноприродные судилища… сопряжено с несоразмерным риском для заявителя».

Из «Уложения о чести и разрешении споров между благородными домами», переплетенного в потертую свиную кожу:

«§ 22. В случае возникновения конкурирующих прав на один и тот же объект (титул, землю, обязательство брака), основанных на равнозначных с юридической и магической точки зрения договорах, приоритет определяется в следующем порядке:

а) Датой заключения договора (более ранний имеет приоритет).

б) Если даты тождественны или установить их невозможно – правом первопредъявления требования.

в) Если предъявление требований произошло в одно и то же время – спор решается добровольным выбором стороны, на которую направлено обязательство.

г) Если выбор не сделан в разумный срок (определяемый местным обычаем или судом), право выбора переходит к сторонам, предъявившим договоры. Разрешение спора между ними может быть произведено поединком, судебной тяжбой или иным состязанием, о котором они договорятся между собой, без участия и согласия стороны обязательства».

Из нервных, косых маргиналий[1] на полях, сделанных чьей-то дрожащей, возможно, отчаявшейся рукой, чернилами, которые со временем стали ржаво-коричневыми:

«Что есть «разумный срок» для девицы? Месяц? Сезон? Год? Обычай селения орков Ржавый Крюк гласит – три дня и три ночи. Обычай Эльфийских Долин – сто лет и день. В Приграничье же, где срок жизни краток, а зима длинна, «разумным» могут счесть и одну неделю, особенно если женихи нетерпеливы, хорошо вооружены и уже переглядываются, как голодные псы у миски».

Закрыв последний фолиант с глухим стуком, от которого поднялось маленькое облачко пыли, я с предельной ясностью поняла всю глубину и совершенство расставленной ловушки. По пункту «а» даты установить невозможно (договоры были «вневременными», «заключенными в моменте вне потока»). По пункту «б» — женихи явились вместе. Пункт «в» оставлял мне призрачную, зыбкую иллюзию выбора. Но пункт «г» висел над моей головой дамокловым мечом: если я буду тянуть сверх «разумного», они получат законное право решать мою судьбу между собой. Поединок между драконьим принцем, вампирским герцогом и оборотнем-графом в стенах моего же замка? Это означало бы его гарантированное превращение в груду дымящихся развалин и, что страшнее, гибель многих моих людей, просто попавших под горячую руку.

Закон, и магический, и светский, был на их стороне. Безупречно и неумолимо. В моем кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением фитиля в сале. Оставалось только одно — использовать эту выпрошенную неделю не для пустых, бессильных раздумий, а для того, чтобы найти не юридическую, а практическую слабость в этой железной логике. Слабость в них самих. Или… научиться этой логикой хотя бы отчасти управлять, превратив их соперничество из угрозы в инструмент. Мысль была дерзкой и отчаянной, но другой у меня не было.

Согласно всем пыльным сводам, зачитанным до дыр прецедентам и даже богословским толкованиям, записанным в маргиналиях дрожащей рукой, договоры, подписанные так называемыми «родителями» или «опекунами по крови и высшему духу» до совершеннолетия ребенка, имели полную, неоспоримую юридическую и магическую силу. Более того, и это было подобно удару в солнечное сплетение, если таких договоров оказывалось несколько — что являлось вопиющим случаем мошенничества или божественной шутки, но фактом, — приоритет имел тот, чей предъявитель первым явился для их исполнения. Но поскольку они явились вместе, в одну ночь, словно по тайному сговору… ситуация становилась патовая и решалась, как гласил Уложение, либо добровольным выбором самой невесты, либо… поединком между претендентами, за результат которого она уже не могла поручиться. Меня от этой последней, кровавой мысли передернуло мелкой, нервной дрожью.

Я сидела в сгущающемся полумраке, и меня медленно, но верно охватило чувство, до жути знакомое по прежней, земной жизни, но здесь, в этом каменном мешке, ощущавшееся в тысячу раз более гнетуще и неотвратимо. Это был не эмоциональный ужас, не паника, а холодный, тошнотворный, бухгалтерский ужас, когда все колонки цифр, все статьи расходов и доходов сходятся в идеальный, безупречный и абсолютно безвыходный баланс. Дебет с кредитом. Актив и пассив. Я была не жертвой романтической интриги или сказочного поворота судьбы. Я была активом, лотом на аукционе, на который внезапно нашлись три покупателя с идеально составленными, безупречными с точки зрения высшего права юридическими документами на владение.

Гнев, кипевший во мне еще с утра, ушел, испарился, словно его и не было, оставив после себя леденящую, звонкую пустоту и странное, почти неестественное спокойствие. Я методично, без суеты, аккуратно сложила разбросанные по столу тяжелые фолианты, смахнула с их потрепанных крышек золотистую пыль, встала и расставила их по полкам в том же безнадежном порядке, в котором нашла. Каждое движение было медленным, точным, будто я хоронила последнюю надежду. Значит, сухой буква закона мне не помощник. Значит, придется играть на этом абсурдном поле, но по их же правилам. Однако правила, как я начинала смутно понимать, сквозь туман усталости, заключались не только в чернилах на пергаменте или светящихся письменах на камне. Они были спрятаны в золоте, во влиянии, в связях, в той самой холодной «взаимной выгоде», о которой я утром так легкомысленно бросила фразу.

Я одним движением пальцев задула плававший в масле фитиль лампы, погрузив комнату в полную, удушающую темноту, и лишь потом на ощупь нашла железную скобу двери. В коридоре замка, за толстой дверью, было тихо и пусто, лишь отдаленно доносился скрип половиц наверху. Где-то в этих старых, продуваемых стенах сейчас находились три моих «законных жениха», три силы, каждая из которых могла раздавить мой мирок, как скорлупу. Теперь, отбросив иллюзии, нужно было действовать как настоящий управляющий в условиях форс-мажора: тщательно оценить активы и пассивы, изучить мотивы контрагентов и выяснить, что им на самом деле нужно. И затем, с холодным сердцем, попытаться продать — или отдать в аренду — то, что, как оказывалось, уже и так юридически принадлежало им по праву, выторговав при этом максимально возможную цену для себя и своих людей. Цену в виде защиты, ресурсов или хотя бы шанса на выживание.

Глава 7

Ночной вой за стенами был долгим, тоскливым и пронизывающим. Он не пугал меня — за это время я привыкла к подобным леденящим душу звукам, — но заставлял непроизвольно ежиться под грубым шерстяным одеялом, кутаться в него плотнее и мысленно благодарить судьбу за довольно удачную толщину булыжных стен и крепкие, дубовые, окованные железом ставни, которые я лично проверяла осенью. Ни один хищник, сколь бы голоден или могуч он ни был, сюда не проникнет. Это знание, выстраданное за многие тревожные ночи, было одним из немногих незыблемых утешений в жизни Приграничья.

Утром, за скудным завтраком в промозглой столовой, гости поразили меня своим неожиданно бодрым, почти праздничным видом. Вместо ожидаемого томления у камина или напряженного молчания, Ричард отодвинул свою почти нетронутую фаянсовую тарелку и заявил с легкой, самодовольной улыбкой, играющей на губах:

— Мы решили, сударыня, немного поразмяться и развеять скуку ваших стен. Отправляемся на охоту.

Я невольно перевела взгляд на заледеневшее, покрытое причудливыми узорами окно, за которым клубился серый, низкий, словно вата, туман, скрывающий деревья дальше ста шагов. Сырость, казалось, физически просачивалась сквозь штукатурку, наполняя воздух запахом мокрого камня и гниющей листвы.

— На кого? — вырвалось у меня искреннее, почти профессиональное недоумение хозяйки, знающей каждую тропинку в своих угодьях. — В такую-то погоду? Птица давно на юг улетела, зверье порядочное в берлоги попадало, волки откочевали глубже в лес. Какая, простите, охота?

Мои слова, произнесенные простым, будничным тоном, были встречены троекратным, синхронным снисходительным взглядом, от которого щеки покраснели бы, будь во мне меньше усталости и больше наивности. Дартис, не моргнув, поправил безупречно белый манжет, выглядывающий из-под темного рукава, Чарльз усмехнулся, обнажив чуть слишком ровные и острые для человека клыки, а Ричард, как старший по чину или самомнению, снизошел до развернутых пояснений:

— На арсантов, миледи. Разве вы не слышали их ночные серенады? — Он изящно качнул длинным пальцем в сторону окна, будто указывая на концертный зал. — Их леденящие душу голоса — лучший вызов для нерва и лучшая награда для истинного охотника.

«Голоса?» — пронеслось у меня в голове с внезапной ясностью. Так вот кто выл эти долгие часы — не просто волки, не обычные хищники, а арсанты. Я смутно слышала это слово в разговорах прислуги — крупные, почти мифические твари из глухих лесов за Черной речкой, умные, как дьявол, свирепые и охотящиеся стаей. И эти безумцы в шелках и бархате собрались на них охотиться в преддверии первого серьезного снегопада, который, судя по тяжелому небу, мог начаться с минуты на минуту.

— Но… погода, милорды, — слабо, уже почти машинально попыталась я возразить, мысленно уже представляя, как мне придется снаряжать поисковые партии из своих и без того занятых людей, чтобы вытаскивать из сугробов обмороженных или растерзанных аристократов, и какой потом будет скандал.

— Именно погода, сударыня, и играет нам на руку, — вступил Дартис, его голос был холоден, точен и лишен всяких эмоций, как отчет стратега. — Скоро пойдет снег, он заметет все следы, заглушит запахи. Ветер будет выть в кронах и заглушит любой звук. Идеальные условия для неожиданной для зверя встречи.

— А драка-то будет знатная! — воодушевленно хлопнул себя по мощному бедру Чарльз, и в его глазах, обычно лишь тлеющих, вспыхнул тот самый дикий, не скрываемый больше огонь азарта, от которого по спине побежали мурашки. — Разомнём кости как следует, проветримся!

Я поняла, что любые дальнейшие споры не просто бессмысленны, а смешны в их глазах. Для них это была не добыча для пропитания или защита угодий, а спорт, бравада, еще один элегантный повод померяться силами и удалью — уже не за столом переговоров, а в настоящем, опасном лесу. Мои заботы о практичности, безопасности и простом здравом смысле были для них пустым, провинциальным звуком, уделом простолюдинки, не ведающей иных радостей, кроме постоянной проверки счетов и подведения баланса.

Я лишь медленно, с выражением полного отрешения, пожала плечами, сделав глоток остывшего до температуры комнаты горьковатого чая.

— Как пожелаете. Надеюсь, вы вернетесь до темноты. В нашем лесу она наступает стремительно, и безлунная ночь — не лучшая спутница.

— Не сомневайтесь, — с легким, едва уловимым пренебрежением в голосе ответил Ричард, как будто я выразила беспокойство о его умении прогуливаться по городскому парку.

Вскоре после окончания завтрака холл замка, обычно такой тихий, наполнился непривычным деловым, почти военным шумом и блеском. Слуги, перешептываясь и широко раскрыв глаза, подносили высокомерным аристократам оружие, доставленное, видимо, из их походного обоза: Ричарду — изысканный, но грозный на вид арбалет из темного металла, ложе которого было инкрустировано перламутром и стилизовано под драконью чешую, а тетива светилась тусклым золотым светом; Дартису — пару тонких, как иглы, и длинных клинков в черных ножнах, и длинное, причудливое ружье с гравировкой в виде спиралей и символов, похожих на замерзшие слезы. Чарльз же, с презрением фыркнув на предложенное стальное оружие, лишь с наслаждением заточил о принесенный им же брусок собственные когти — длинные, изогнутые серпами и неестественно черные, будто выкованные из обсидиана, — после чего лишь облачился в прочный, поношенный, но не стесняющий движений кожаный дублет поверх рубахи, всем видом показывая, что его главное оружие всегда при нем.

Проводив их долгим, неодобрительным взглядом, я отвернулась к запотевшему окну, протерев ладонью холодное стекло. Три фигуры в роскошных, но, видимо, зачарованных от влаги плащах — бордовом, черном и темно-зеленом — быстро и уверенно скрылись в серой, движущейся пелене тумана, поглотившей темную щель кромки леса. Я тяжело вздохнула, и дыхание оставило на стекле мутное пятно. Теперь, кроме вечных забот о ремонте мельницы и скудных запасах, добавилась еще одна, новая и раздражающая, — тщетно надеяться, чтобы эти ослепленные азартом идиоты не устроили между собой в чаще ту же охоту, но друг на друга, и не притащили потом на своих плечах или на кончиках копий разъярённую, мстящую стаю арсантов прямиком к самым стенам, которые я так тщательно укрепляла.

«Охота», — снова мысленно, с горечью фыркнула я, возвращаясь к разложенным на столе ведомостям Алека, испещренным столбиками цифр. Моя охота была на просрочки по долгам, на подозрительные трещины в балках амбаров и на недостающую соль в погребах. И она, как мне казалось, требовала куда большего, тихого и неприметного мужества, день за днем.

Остаток дня прошел в привычном, почти медитативном ритме, который я сама для себя когда-то установила, как спасительный ритуал. С Алеком мы наконец закончили обсуждение всех пунктов, после чего я, накинув на плечи простой шерстяной платок, отправилась с экономкой Эльзой в глубокие, каменные погреба. Мы неспешно обходили прохладные, пропахшие сырой землей, грибной плесенью и едким духом соления помещения, пересчитывая дубовые бочки с квашеной капустой и мочеными огурцами, щупали холщовые мешки с ржаной и ячменной мукой, проверяя, не отсырели ли они у стены, внимательно осматривали темные, жесткие полосы вяленой оленины и свинины на предмет личинок или плесени.

— Соли, госпожа, на всю предстоящую зиму выходит маловато, — озабоченно, понизив голос, сообщила Эльза, сверяясь со своей восковой табличкой, испещренной зарубками. — Особенно если будем солить ещё свежее мясо после зимнего забоя скота…

— Нужно будет выписать из города, в первую очередь, — автоматически кивнула я, проводя ладонью по прохладной, слегка влажной поверхности бочки, ощущая под пальцами шершавость дерева и холод железа обручей. Это была вечная, как само Приграничье, забота о хрупком балансе: сколько отдать в уплату долга, сколько оставить на семена, на что выменять у заезжих купцов. Мои мысли в тот момент были очень далеки от охоты, арсантов и фантастических женихов. Они плотно, по спирали, крутились вокруг простых цифр, мер веса и объема, прагматичных, сиюминутных решений, от которых зависела реальная жизнь.

К ночи, поднявшись из подземной прохлады в свою спальню, я уже чувствовала приятную, тяжелую усталость во всех костях — честную усталость от сделанного, понятного дела. В камине потрескивали сухие березовые поленья, отбрасывая на стены пляшущие тени, а за толстым стеклом окна царила непроглядная, густая темень и непривычная, настораживающая тишина. Волки, беспокоившие окраины, больше не выли. Арсанты — тоже. Эта внезапная тишина была почти звонче прежнего воя, но сегодня я позволила себе принять ее просто как данность, а не как зловещее предзнаменование.

Возвращение женихов я услышала, еще не успев по-настоящему заснуть. Не шум — они были слишком опытны и дисциплинированны для громкой возни — а то самое, едва уловимое изменение атмосферы в спящем замке: приглушенные, но уверенные шаги по каменным плитам холла, сдержанные, низкие голоса, глухой лязг откладываемого на дубовый сундук оружия, тихое позвякивание пряжек. Любопытство, острое и профессиональное, пересилило усталость. Накинув поверх простой полотняной ночной рубашки теплый шерстяной платок, я осторожно, без скрипа, приоткрыла свою дверь и выглянула из темноты комнаты на слабо освещенную факелами галерею второго этажа.

Внизу, в неровном, прыгающем свете смоляных факелов, замерли, разгоряченные и немного взъерошенные, фигуры моих гостей. И вид у них был неожиданно мальчишеский, почти простодушный. Усталый, довольный, местами перепачканный в земле и хвое. Но при этом все трое, от макушки до пят, буквально сияли от пережитого возбуждения, от него же исходил легкий пар в холодном воздухе холла. Это был разительный контраст с тем холодным, надменным, выточенным изо льда и стали видом, который они демонстрировали за обеденным столом.

Дартис, сохраняя призрачную безупречность позы, держал за длинные, безнадежно обвисшие уши довольно тощего, осеннего зайца-русака. Ричард с видом покорителя древних чудищ указывал замершим в почтительном ожидании слугам на молодого, некрупного кабанчика, которого двое дворовых осторожно, с видимым усилием, несли к служебному выходу, ведущему в сторону кухни. Чарльз, самый оживленный, ухмылялся во всю ширину своего лица, сверкая в полумраке глазами и белыми зубами, и держал в каждой мощной руке по пестрому, темному тетереву, чьи крылья бессильно волочились по полу.

— …а он так с налету, с самой верхушки лиственницы, бац — и рухнул, даже взлететь не успел! — явно, с жаром делился он охотничьими подробностями с подошедшим, заспанным, но заинтересованным моим лесничим, который почтительно кивал, потирая бороду и пытаясь скрыть довольную, понимающую улыбку.

Их добыча, с сугубо практической точки зрения пополнения моих скудных продовольственных запасов, была сущей мелочью, каплей в море. Кабанчика, и то нежирного, хватит на один скромный ужин на всю челядь, зайца и птицы — разве что на начинку для пары пирогов на кухне. Но суть была вовсе не в мясе. Дело было в их необычно сияющих глазах, в этой разгоряченной, почти осязаемой энергии, витавшей вокруг них, в том братском, сильном похлопывании по плечу, которое они невзначай обменялись, несмотря на всё свое соперничество, — жест, говоривший больше слов.

«Арсанты, значит, никому так и не попались, — с глухим облегчением мелькнула у меня мысль. — И слава всем местным, мелким и крупным, богам. А то бы тут еще шкуры мифические делили да клыки на трофеи считали».

Они передали свои скромные трофеи подошедшим поварам, отдавая короткие, деловые распоряжения насчет приготовления, и стали подниматься по широкой лестнице, все еще перебрасываясь короткими, отрывистыми репликами и усмешками. Заметив мою неподвижную фигуру в глубокой тени галереи, они на мгновение, почти синхронно, застыли. В их обращенных ко мне взглядах — пламенных, ледяных, диких — читалось все то же охотничье возбуждение, смешанное теперь с легкой, почти детской гордостью за добычу и немой вопрос.

Я не стала ничего говорить, не стала спускаться. Просто медленно, сдержанно кивнула, как бы формально признавая их благополучное возвращение, и бесшумно скользнула обратно в темноту своей комнаты. Закрыв дверь и вновь задвинув тяжелый засов, я прислонилась к холодному дереву спиной, чувствуя, как бьется сердце.

Они радовались, как мальчишки, принеся с прогулки в лесу какую-то дичь. Они могли себе позволить такой бессмысленный в сугубо практическом плане, чисто спортивный, почти игровой азарт. У меня, у Ирины Агартовой, управляющей выживанием целого поместья, такой роскоши не было и никогда не будет. Моя охота была другой, ежедневной, и трофеи ее измерялись не тушками, а сохраненными до весны бочками муки, починенными кровлями над головами крестьян и сэкономленными мешками соли.

Но в тот момент, глядя на их усталые, разгоряченные, по-своему искренние лица, освещенные снизу колеблющимся огнем, я с холодной ясностью поняла одну простую вещь: какими бы древними, могущественными и загадочными они ни были, в чем-то очень базовом, человеческом (или около того) они оставались просто мужчинами. Существами, которым нужны были вызов, азарт, признание и, возможно, чей-то взгляд, видящий в них не только титул и договор, но и эту самую удаль. И этой их простой, уязвимой человечностью, этим детским пятнышком на безупречном фасаде, возможно, когда-нибудь можно было бы осторожно воспользоваться.

Глава 8

Утро после охоты началось с непривычно оживленной, почти шумной трапезы. Мои «женихи», обычно холодно-сдержанные и церемониальные, на этот раз за завтраком явно были ещё под впечатлением вчерашней вылазки. Они обсуждали манёвры в подлеске, меткость выстрелов (Дартис с хирургической, холодной точностью описал траекторию болта, и как он угодил зайцу точно в межглазье), и грубую силу удара (Чарльз с животным удовольствием вспоминал, как сбил тетерева с ветки отшлифованным речным камнем из пращи, «чтобы не портить ценные перья дешёвой сталью»).

Я молча слушала, механически размешивая остывающую овсяную кашу. Их разговор был насыщен непонятными мне терминами из лексикона высшей охоты и отсылками к другим, видимо, знаменитым в их кругах, выездам. В этой оживленной беседе было что-то почти обыденное, мужское, пока Ричард не отхлебнул терпкого вина и не сказал со спокойной, деловой интонацией, как о замеченной породе дерева:

— Кстати, на северной опушке, возле старого бурелома, где падают сосны-великаны, видели свежие следы. Крупный отряд орков. Два разных племени, судя по раскраске обломков, если не три. Идут с северо-востока, со стороны Седых холмов.

Моя ложка звякнула о край миски, отскочив и оставив на скатерти жирное пятно. Весь внутренний холод, все старые, выстраданные страхи мгновенно сжались в ледяной, тяжёлый комок под ложечкой. Зимовка орков так близко к моим границам? Это было страшнее любой метели, любого неурожая. Это означало, что весенний набег начнется не в апреле, а едва сойдёт первый снег, и будет в десять раз свирепее, ибо голодные за зиму орды не пощадят никого.

— Следы? — выдавила я, и голос прозвучал хрипловато, будто пересохло в горле от внезапного спазма. — Вы… уверены в этом?

— Безусловно, — легко кивнул Ричард, как будто сообщал о направлении ветра. — Чётко читаемый разбитый лагерь, характерные костяные наконечники их стрел, воткнутые в деревья для маркировки тропы, отпечатки копыт тех уродливых, низкорослых тварей, на которых они ездят. Движутся неспешно, с тяжёлым скарбом. Видимо, присматривают место для долгой зимней стоянки.

Я отставила миску, еда — простая, добытая тяжким трудом — сразу превратилась в безвкусный, липкий ком в горле. Все мои тщательные планы по починке амбаров, заготовке дров и распределению зерна вдруг показались жалкой, наивной детской возней на песке перед надвигающимся валом прилива.

— Это… это прямая катастрофа, — прошептала я больше для себя, уже внутренним взором видя знакомые, но от этого не менее страшные картины: чёрные скелеты домов, дымящиеся навозом и кровью поля, и слыша за стеной отчаянные крики, которые уже слышала раньше.

— Полноте, сударыня, — снисходительно, почти укоризненно произнес Дартис, аккуратно отламывая крохотный кусочек хлеба. — Орки — примитивные, суеверные создания. Шумные, грязные и предельно предсказуемые в своей прямой, тупой агрессии. Не так страшны, как их малюют в ваших деревенских сказках у камелька.

— Да уж, — поддержал Чарльз, с тем же аппетитом уплетая солёную ветчину, будто речь шла о погоде. — Если бы мы наткнулись на их разведку вчера, то охота была бы куда интереснее и сытнее. Но, увы, их тропа прошла чуть восточнее, в сторону Гнилого болота. Досадное промедление.

Я смотрела на них, и внутри, поверх леденящего страха, медленно, но верно закипала густая, чёрная ярость. Они говорили об орках как о потенциальной дичи, о досадной помехе для интересной охоты, о шумном природном явлении. Они не видели — и не желали видеть — реальных, осязаемых результатов этой «предсказуемой агрессии»: груды пепла вместо домов, изуродованные, опозоренные тела на кольях, глаза детей, навсегда оставшихся без родителей и крова, пустые, необработанные поля, которые означают голод ещё на год вперёд.

— Мои «деревенские сказки», милорды, — сказала я, и каждый звук давался с усилием, будто я толкала в горле тяжёлый булыжник, — списаны кровью с отчётов о потерях. С исписанных скорбью и чернилами страниц поминальных книг. Орки не «прошли восточнее» два года назад — они сожгли дотла мою самую дальнюю, самую богатую когда-то деревню, Вепрев Лог. Мы до сих пор не можем восстановить даже половину пахотных земель — некому пахать, и не на что купить новых волов или семян.

На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня в камине. Мужчины переглянулись. Не с раскаянием или пониманием, нет. С тем же привычным снисхождением, смешанным с лёгким, искренним недоумением. Как будто я жаловалась на то, что муравьи испортили дорогой пикник на лужайке их дворца.

— Ну, теперь-то вы, надо полагать, находитесь под значительно более надежной защитой, — пожал плечами Ричард, и в его бархатном, уверенном тоне прозвучала неподдельная, почти наивная убеждённость в своей силе. — Три племени орков — сущие щенки, не повод для такого уныния. Любая серьёзная угроза будет устранена.

Я откинулась на жесткую дубовую спинку стула, чувствуя, как пропасть между нашими мирами шире и глубже, чем любое ущелье в Драконьих горах. Для них приближение трёх оркских племен было рядовым военным инцидентом, потенциальной мелкой стычкой, способной развлечь. Для меня и моих людей это был вопрос жизни, смерти и выживания в принципе. И их ледяное, снисходительное спокойствие было не утешением, а самым страшным, отрезвляющим знаком. Оно означало, что я не могу рассчитывать на их понимание моих реалий. Только — возможно — на их грубую силу. И эту силу нужно было как-то, какой угодно ценой, заполучить на свою сторону. Не как женихи, а как временные, но эффективные союзники. Мысль была горькой, как полынь, и такой же практичной, как всё в моей новой, вынужденной жизни.

День клонился к раннему, снежному вечеру, а за окном разыгралась нешуточная, яростная метель. Снег валил густой, слепящей пеленой, за короткие часы замело все просёлки и дороги до непроходимости и припорошило лес так, что от вчерашних следов — и оркских, и охотничьих — не осталось и памяти. Зима вступила в свои права стремительно и властно, захлопнув ловушку непогоды раньше, чем мы успели закончить последние, самые важные приготовления.

После скромного обеда, когда стало ясно, что дальше библиотеки, камина или оконных проёмов, за которыми бушевала белая тьма, не уйти, в натопленной, но все равно пронизанной сквозняками гостиной повисла тоскливая, давящая скука. Ричард, отодвинувшись от камина, где он полчаса созерцал игру пламени, обвёл взглядом унылую комнату и предложил с лёгкой, почти дерзкой улыбкой:

— Негоже такому изысканному обществу томиться в бездействии, словно купцы в застрявшем караване. Что скажете о танцах? Скрипача, конечно, в такую погоду не сыскать, но ваша экономка Эльза, как мне шепнули, лихо управляется с волынкой. Деревенский шик, согласитесь, имеет свой шарм.

Идея повисла в спёртом воздухе. Дартис приподнял тонкую, как нарисованную, бровь, Чарльз хмыкнул, скрестив руки, но открыто не возразил. Все взгляды — любопытные, насмешливые, оценивающие — обратились ко мне.

Внутри всё болезненно съёжилось. Танцы. На Земле я избегала корпоративов и свадеб как раз из-за них, чувствуя себя нелепой и скованной.

— Боюсь, мои способности в этом искусстве находятся на уровне моих познаний в драконьей генеалогии, — сухо, почти резко заметила я. — То есть, равны нулю. Мои скромные таланты лежат в несколько иных, менее изящных плоскостях.

— Пустяки, миледи! — Ричард сделал широкий, гостеприимный жест, будто открывая бальный зал своего дворца. — Мы — как вы могли заметить — отличные партнёры в любом деле. Научим азам. Это проще, чем кажется.

Отказываться дальше, прятаться за хозяйственными делами, значило бы проявить слабость, а я уже начинала понимать неписаные правила их игры: здесь демонстрация неуверенности или страха была непростительной ошибкой. Словно на эшафот, я медленно встала, смирившись с ближайшим и крайне неприятным будущим.

— Хорошо. Но только не пеняйте потом на растоптанные ноги и нарушенный ритм.

Эльзу, покрасневшую и бурчащую, действительно разыскали и уговорили, сунув в руки старую, потрёпанную волынку. Первые жалобные, сиплые, а потом, по мере раздумий, всё более уверенные и оглушительные звуки наполнили низкие своды зала, вступая в странный диссонанс с воем метели за стенами. Ричард, с безупречной, отработанной веками галантностью, склонился в легком поклоне и пригласил меня на первый танец. Его рука, когда я нерешительно положила на неё свою, была удивительно тёплой, почти горячей, а поза — непоколебимо уверенной, не оставляющей пространства для отступления.

И началось нечто, лишь отдаленно напоминающее танец. Я не просто не умела — я танцевала с упорством и грацией пахаря, ведущего кривую борозду по целине. Мой шаг был тяжелым и приземлённым, ритм — плодом глубоких, мучительных внутренних вычислений, а направление движения — абсолютно непредсказуемо даже для меня самой. Я с искренней, почти научной концентрацией вглядывалась в чужие, двигающиеся с нечеловеческой лёгкостью ноги, как в сложнейшую инженерную схему, и всё равно наступала. Сначала — на носки его изящных, мягких сапог из драконьей кожи. Потом, отшатнувшись, — на каблук. А в середине неуверенного поворота, когда Ричард попытался меня плавно раскрутить, моя пятка со всего размаха и всей силой моей крестьянской устойчивости пришлась ему прямиком по подъёму.

Ричард лишь слегка, едва заметно подрагивал золотистой бровью, но улыбка светского человека, застывшая на его лице, не покидала его. Он терпел. Стерпел. Словно могучий бык, на ногу которому наступил невезучий мышонок, и он с философским спокойствием решает, стоит ли его вообще замечать.

— Простите, ваша светлость, — говорила я каждый раз с самой невинной, девичьей миной, какую только могла изобразить на своём обычно озабоченном и строгом лице, широко раскрывая глаза.

— Ничего, ничего, пустяки, — сквозь идеально ровные, слегка стиснутые зуба цедил он, и в его вертикальных зрачках на миг вспыхивало крошечное, сдерживаемое пламя.

Следующим был Дартис. Если Ричард был огнём и вымученным терпением, то вампир оказался чистым, беспримесным льдом и стоицизмом. Он вёл меня с холодной, почти математической точностью, его движения были предсказуемы и безупречны, и он, казалось, пытался с помощью чистой логики предугадать хаос моих следующих шагов. Это ему почти удавалось. Почти. В один роковой момент, когда ритм волынки слегка сбился, мой неверный, резкий шаг назад — и каблук моего простого башмака с силой вонзился ему в ногу. Даже он, существо из камня и льда, замер на миг, и в его тёмных, бездонных глазах промелькнуло нечто очень далёкое от галантности и близкое к чистому, немому изумлению. Он даже не ахнул. Просто его бледные, сильные пальцы на моей талии слегка, почти неощутимо сжались, а взгляд стал похож на взгляд усталого хирурга, в сотый раз оценивающего безнадёжно сложную и неопрятную опухоль.

— Мои искренние извинения, герцог, я ведь предупреждала о своей неловкости.

— Не стоит беспокоиться, сударыня, — его голос прозвучал тихо, чётко и холодно, как удар тонкого хлыста по гладкому льду.

Чарльз был последним и, как впоследствии выяснилось, самым «везучим». К тому моменту я уже немного, со злорадным удовольствием, вжилась в роль неумехи. Оборотень, ожидавший, вероятно, хоть какой-то грубой силы и животной энергии в движениях, получил нечто совершенно иное. Я путалась в простейших па, наступала ему на ноги тяжёлым, неуверенным топотом, а в кульминации, когда я с наигранным энтузиазмом попыталась сделать замысловатый (в моём исполнении больше похожий на спотыкание) пируэт, каблук моего башмака пришёлся Чарльзу прямиком по щиколотке, туда, где кожа была тоньше. Он глухо, отрывисто вскрикнул — скорее от дикой неожиданности, чем от настоящей боли — и на мгновение в его глазах, обычно лишь тлеющих, вспыхнул настоящий звериный жёлтый огонёк ярости.

— Чёрт побери! Да ты, женщина… — он поймал себя на полуслове, стиснул челюсти так, что послышался скрежет. — Осторожнее, сударыня, пожалуйста.

— О, граф, тысяча извинений! — воскликнула я с самой душевной, почти сияющей и радостной улыбкой, какую только могла найти в своём скудном арсенале выражений. — Я же говорила, что танцор из меня никудышный, хоть в поле с волынкой меня ставь!

Музыка, наконец, смолкла, оборвавшись на жалобном звуке. Я, слегка запыхавшись (больше от сдерживаемого, почти истерического смеха, чем от самих движений), отошла в сторону, к стене. Мои ноги были в полном порядке, лишь слегка ныли от непривычной нагрузки. А вот у троих моих блистательных женихов, я была уверена, под тончайшими шелковыми и шерстяными чулками теперь красовались аккуратные, цветущие синяки. Эльза, прямая как палка, но пряча нестерпимую ухмылку в раструб своей дудки, пристально смотрела на половицы, а её плечи предательски подрагивали.

— Благодарю за ценный и… наглядный урок, милорды, — сказала я, делая небольшой, нарочито неловкий реверанс. — Но, пожалуй, на сегодня с меня вполне довольно светских удовольствий. Позвольте удалиться.

Я вышла из зала, не оборачиваясь, оставляя их в гробовой, многослойной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине и, возможно, сдержанным сопением одного из них. Поднимаясь по тёмной лестнице, я наконец позволила себе тихую, широкую, совершенно довольную улыбку, которой не видел никто. Пусть их древние договоры, титулы и магическое превосходство. Сегодняшний маленький, глупый, но от этого не менее сладкий бой — бой каблука против надменности — остался за мной.

Глава 9

Следующие сутки тянулись мучительно долго, растягиваясь, как смола на морозе. Метель не думала утихать, превратив мир за толстыми стенами в сплошное белое, воющее, хаотичное месиво. Мы были заперты вместе в тесном и душном пространстве замка, и эта вынужденная, неотвратимая близость лишь ярче подчеркивала немыслимую пропасть между нашими реальностями. «Женихи» скучали по просторам своих волшебных дворцов и изысканным развлечениям, я — по тихой возможности просто спокойно заниматься счетами и планами без этих пронизывающих, вечно оценивающих взглядов, которые ощущались на коже, как физическое прикосновение.

Настроение было у всех прескверное, как прокисшее, тёмное пиво. До тех пор, пока после полудня в мой кабинет, где я в сотый раз перепроверяла сводки по зерну, не ворвался, запыхавшись и разнося с себя снежную крупу, перепуганный до зелёного лица конюх Генц.

— Госпожа! Следы! Прямо у самой восточной стены, в сугробе под старой елью! — он ловил ртом воздух, глаза выкатывались из орбит. — Большие, когтистые, глубокие… это они, я клянусь! Орки. Вынюхивали, подбирались, как крысы!

Ледяная, цепкая рука ужаса сжала мне горло и сердце одновременно. Так близко. Уже сейчас. Не будущей весной, а сейчас, в самую глухую, слепую пургу. Они, видимо, рассудили, что непогода скроет все звуки и следы, и полунищий, плохо охраняемый замок станет для них лёгкой зимней добычей.

Я бросилась в холл, где как раз столкнулась с тремя моими «женихами», уже предупреждёнными другими перешёптывающимися слугами. Но на их лицах, освещённых трепетным светом факелов, я не увидела ни тени тревоги, ни даже должной серьёзности. Вместо этого — оживление, живой, почти радостный интерес, словно затянувшаяся, наскучившая игра наконец-то обещала долгожданный интересный поворот.

— Ну вот и дичь сама, можно сказать, к порогу пожаловала, — с довольной, хищной ухмылкой произнес Чарльз, потирая ладони и потягиваясь, так что кости затрещали. В его глазах уже загорелся тот самый знакомый, необузданный охотничий азарт.

— Крайне неучтивые и назойливые соседи, — холодно, без эмоций заметил Дартис, не глядя, поправлял застёжку на тонкой кожаной перчатке. — Надо преподать им краткий, но наглядный урок в манерах. Чтобы больше не беспокоили.

— Следы свежие? — уточнил Ричард у стоящего навытяжку, бледного как снег лесничего. Получив короткий, испуганный кивок, он удовлетворённо, почти блаженно выдохнул. — Отлично. Значит, не успели далеко уйти. Прекрасная возможность для моциона.

Я смотрела на них, и внутри всё закипало чёрной, густой яростью, смешанной с леденящим страхом.

— Это не дичь! Это разведка или передовой отряд! Если они подбирались так близко к стенам, значит, главный лагерь или хотя бы крупный отряд где-то совсем рядом, в лесу! Это прямая и немедленная угроза для всего поместья! Нужно срочно укреплять ворота бревнами, поднимать всех мужчин на стены, распределять кипяток и смолу, готовиться к возможной осаде!

Мои слова, которые я выкрикнула почти срывающимся голосом, казалось, достигли их ушей, но отскочили от сознания, как горох от стены. Ричард лишь снисходительно, как ребёнку, улыбнулся уголками губ.

— Успокойтесь, сударыня, вы делаете из мухи слона. Мы быстро разберемся с этой мелкой неприятностью. Просто сходим на небольшую прогулку с элементами охоты. Освежимся, проветрим головы.

— Именно так, — поддержал Дартис, и его пальцы уже лежали на рукояти одного из тонких клинков. — Лучшая защита, как известно, — это упреждающее нападение. И у нас как раз зачесались от бездействия клинки. Скука — худший из врагов.

Они уже уверенно направлялись к походной оружейной, которую разложили в боковой комнате, на ходу отдавая моим остолбеневшим слугам короткие, чёткие распоряжения: «Мой плащ, тот, что с серебряной подкладкой, он не промокает», «Осветительные кристаллы голубого спектра, в такую слепящую тьму без них никак», «Вина согревающего, померанцевого, в дорожную флягу». Это выглядело не как подготовка к смертельно опасной вылазке, а как сборы на увеселительную зимнюю прогулку или пикник.

Я стояла посреди холодного, продуваемого холла, чувствуя полную, унизительную беспомощность. Они не видели и не хотели видеть в орках системной угрозы. Только лишь развлечение, забаву. Спорт. Возможность размять затекшие кости и потом похвастаться новыми трофеями за ужином. Моя паника, мои реальные, выстраданные заботы о жизни и смерти нескольких десятков зависимых от меня людей были для них просто женскими, истеричными нервами, недостойными внимания.

Через полчаса они уже были полностью готовы, закутаны в тёмные, непостижимым образом отталкивающие снег плащи, с оружием на поясах и тем аурой непоколебимой уверенности, что исходила от них волнами. Ричард на прощанье деловито кивнул мне, как партнёру по договору.

— Не скучайте в наше отсутствие. Вернёмся к ужину. Надеюсь, с достойной добычей.

И они, не оглядываясь, трое теней, исчезли в белой, слепящей пелене метели, захлопнув за собой тяжелую дверь. Они оставили меня одну посреди опустевшего холла с леденящим душу ужасом и горькой, абсолютной уверенностью: какими бы могущественными и древними они ни были, их «защита» была непредсказуемой, легкомысленной и подчинялась лишь их собственным, чуждым мне понятиям о досуге. Мою судьбу, судьбу моего дома и моих людей они сейчас решали в рамках собственного, извращённого представления о развлечении. И от этой мысли по спине побежали ледяные мурашки, а в желудке застыл тяжёлый, тошнотворный ком.

Они не вернулись к ужину. Часы тянулись мучительно, медленно, как будто время застряло в ледяном месиве за стенами. За окном кромешная, слепая тьма и неумолчный вой метели звучали зловещим, неумолимым пророчеством. Я сидела в своей хорошо протопленной спальне, не в силах ни читать счётные книги, ни тем более спать, прислушиваясь к каждому скрипу половицы, каждому удару ставня за дверью. В голове, против воли, крутились самые чёрные, панические мысли: женихи, все трое, полегли где-то в снежном аду, растерзанные, и теперь разъярённые их дерзостью орки, ободрённые лёгкой победой над столь великолепной добычей, пойдут на штурм на рассвете, зная, что защитников нет.

Когда в замке уже давно погасили последние основные светильники, внизу поднялся нестройный, тяжёлый шум. Не победный гам, а глухой, прерывистой грохот, приглушённые, хриплые голоса, лязг брошенного на камень оружия и тот самый резкий, терпкий запах, который донёсся даже до меня через щели в двери — смесь свежей крови, гари, пота, лошадиного волоса и снежной сырости.

Я накинула платок и сошла вниз. Картина в слабо освещённом догорающими углями в камине и одной коптящей свечой холле была более чем красноречива.

Мои женихи ввалились внутрь, как потрёпанный, занесённый бурей десант. Вся их аристократическая, стоившая целого состояния безупречность была растерзана на молекулы. Тёмные плащи висели клочьями, дорогая ткань дублетов и камзолов была прорвана в нескольких местах, испачкана грязью, хвоей и тёмными, почти чёрными в этом свете подтёками. Воздух вокруг них был густым и тяжёлым от запаха железа, пота и чего-то дикого, звериного.

Ричард стоял, прислонившись к косяку двери, одной рукой крепко прижимая к боку окровавленную, грубо наложенную из чего-то светлого повязку, уже наполовину пропитанную кровью. У второй его руки, от локтя до запястья, зияли глубокие, рваные царапины, будто от когтей огромного, яростного зверя. Его лицо под золотистыми прядями волос было пепельно-бледным, но глаза в полумраке горели не столько болью, сколько холодной, неутолённой яростью.

Дартис сидел на грубой лавке, позволив дрожащему слуге разрезать ему тонкий, но прочный рукав. Рана на предплечье была неглубокой, но уродливо вспухшей и воспалённой, с зеленовато-сизым, нездоровым оттенком по краям — явный и страшный признак отравленного или проклятого клинка. Сам вампир с холодным, отстранённо-сосредоточенным выражением на безупречном, теперь запачканном сажей лице наблюдал за действиями слуги, лишь изредка, почти незаметно вздрагивая, когда тот неловко касался больного места.

Чарльзу, кажется, досталось больше всех. Он не мог усидеть, ходил взад-вперед короткими, нервными шагами, прихрамывая, с огромным, цветущим сине-багровым синяком, захватившим пол-лица и заплывший глаз, и с перевязанным куском разорванного плаща плечом, из-под повязки на котором медленно, упрямо сочилась алая кровь. В его обычно плавных, звериных движениях не осталось и следа прежней грации, только скованная боль и глухая, сдерживаемая ярость внутри.

— Ну что? — спросила я, останавливаясь на безопасном расстоянии, скрестив руки на груди. Голос прозвучал удивительно ровно и сухо, гораздо твёрже, чем я ожидала. — Охота удалась на славу?

Ричард фыркнул, и это вышло у него резко, болезненно, заставив скривиться.

— Было… несколько больше незваных гостей, чем мы изначально рассчитывали. Их лагерь оказался не простой разведкой, а хорошо организованным передовым отрядом целой орды. Они ждали.

— Они умеют пользоваться местностью, — скрипуче, словно ледяным голосом добавил Дартис, не отрывая взгляда от своей отравленной раны. — Примитивно, но на удивление эффективно в условиях глубокого снега и ограниченной видимости. Окружили.

— А ещё у этих тварей, оказывается, есть какие-то прикормленные твари, ледяные волки что ли, или духи стужи, — проворчал Чарльз, останавливаясь и осторожно, шипя, ощупывая свой пугающий синяк. — Матерые сволочи. Кусаются до кости, и холод от них, гадов, по жилам расходится.

Я медленно обвела взглядом эту потрёпанную, дымящуюся на холоде троицу. Первоначальный страх отступил, сменившись почти что раздражением и усталой досадой. Их бравада, их игра в охоту обернулись не геройством, а колоссальной, дополнительной проблемой. Проблемой, которую теперь предстояло решать мне.

— Значит, вы не только не устранили угрозу, но и громко подтвердили им, что в замке есть на кого напасть. Что добыча, видимо, стоит того, чтобы собрать все окрестные племена. И теперь они ещё и знают, что здесь есть раненые, то есть ослабленные защитники. Блестяще проведённая операция, милорды. Поздравляю.

Они промолчали, и это молчание было красноречивее любых слов. Впервые за все эти дни их непробиваемая, снисходительная уверенность дала глубокую трещину, обнажив под ней лишь усталость, боль и немую досаду.

— Мы изрядно сократили их число, — угрюмо, сквозь зубы процедил Ричард, не глядя на меня.

— Но явно не настолько, чтобы они отказались от заманчивой идеи штурма, — холодно парировала я. — Теперь мне придётся в срочном порядке готовить замок к реальной, а не теоретической осаде, а не к танцам или приёмам. И заодно — лечить вас. Эльза! — я резко обернулась к замершей в дверном проёме, испуганной экономке. — Немедленно: кипятка, все чистые тряпки и простыни, которые найдёте, наши скудные запасы целебных трав и тот самый дурно пахнущий бальзам от старика Генриха, что мы припрятали на самый крайний случай. Беги!

Я вновь посмотрела на своих «защитников», сбившихся в кучу в моём холле. Они были больше не охотниками, не грозными претендентами, а пациентами. Уязвимыми и зависимыми. И это, как ни цинично и ни страшно это звучало, было новой, неожиданной точкой отсчёта. Теперь они зависели от крепости моих стен, от моих припасов, от моих приказов и от моего порядка. И это давало крошечное, но впервые за все эти дни осязаемое преимущество. Преимущество, которое нужно было немедленно и без сантиментов использовать.

Глава 10

Ночь была долгой и беспросветной, разорванной на клочья тягучими, жуткими снами. Мне снились кошмары, яркие, густые и липкие, как горячий дёготь. Орки, покрытые инеем и снегом, ломились в дубовые ворота, и их уродливые, раскрашенные синей глиной морды с кривыми клыками смешивались в танцующем ужасе с бледными, перекошенными страхом лицами моих слуг. И они трое — Ричард, Дартис, Чарльз — стояли спиной ко мне, сражались с неестественной, почти театральной грацией, а потом падали один за другим, медленно, как подкошенные маки, истекая тёмной, почти чёрной в снегу кровью, а я не могла пошевелиться, не могла крикнуть, могла только смотреть, и от этого бессилия сжималось всё внутри, пока не стало нечем дышать.

Я проснулась с резким, хриплым вздохом, как будто вынырнула из ледяной, чёрной воды. Простыня подо мной была холодной и влажной от пота, сердце колотилось где-то высоко в горле, судорожно и гулко, а во рту стоял привкус меди, пыли и чистого, неразбавленного страха. Первое чувство, пронзившее туман панического ужаса, была не облегчающая радость от того, что это всего лишь сон, а бешеная, всепоглощающая, слепая ярость. Она пришла внезапно, волной, сжав виски и заставив зубы скрипеть.

Я сидела на кровати, в холодном мраке комнаты, и дрожащими, влажными руками так сильно сжимала края одеяла, что пальцы онемели. Перед глазами, ярче любого сна, встала картина. Я встаю. Иду босиком по ледяному камню коридора. Вхожу в их комнаты, одну за другой. Беру эту самую тяжелую, набитую гусиным пером подушку — и прижимаю её со всей силой к каждому из этих надменных, прекрасных, ненавистных лиц. Сначала к лицу дракона, который считал орков «забавной дичью». Потом к безупречному лицу вампира с его холодной, смертельной точностью. Затем к грубоватому лицу оборотня, рвавшемуся в бой ради забавы. Я представляла в деталях, как они судорожно дергаются под тканью, как их гордая, сверхъестественная сила уходит, растворяется, оставляя после себя только безмолвную, окончательную тишину. И от этих мыслей, странным образом, не становилось страшно или тошно. Становилось… тихо. И холодно.

Они своей безрассудной, мальчишеской вылазкой поставили под удар всё, до последнего зернышка в амбаре. Всё, что я с таким титаническим, ежедневным трудом сохраняла, собирала по крупицам, оберегала от хаоса этого края. Они разозлили спящего зверя, ткнув в него палкой у самого порога его логова, и теперь лежат с перевязанными ранами в моих комнатах, а мне, как всегда, придётся расхлёбывать последствия их великосветского развлечения.

Я встала с кровати резко, как заведённый автомат, движения были чёткими и резкими. Натянула первое попавшееся под руку платье, не глядя. Дрожь в руках и коленях была теперь не от страха, а от этой сжатой, кипящей, не нашедшей выхода злости, которая требовала действия. Я подошла к умывальнику, с силой плеснула из кувшина ледяной воды себе на лицо, на шею, на запястья. Вода стекала по коже ледяными ручейками, заставляя вздрагивать, но не могла смыть это липкое, жгучее, почти физическое желание взять всё под жёсткий, неумолимый контроль, а всех, кто этому мешает, — устранить. Стереть. Как ошибочную запись в отчёте.

— Нет, Ирина Викторовна, — сухо, отрывисто проговорила я своему бледному, с тёмными кругами под глазами отражению в потускневшем, покрытом пятнами зеркале. Голос звучал хрипло и чуждо. — Не твои методы. Не сейчас. Удушение — это тихо, локально и… бесполезно в стратегическом плане. Оно не накормит людей, не отгонит орков и не починит мельничный вал.

Я глубоко, с усилием вдохнула, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие, и медленно выдохнула, заставив каждый мускул, каждую зажатую в кулак фалангу пальцев разжаться. Ярость, отступив, не исчезла — она медленно, как тяжёлый металл, оседала на дно сознания, превращаясь в холодный, твёрдый, неистребимый осадок холодной решимости. Они хотели поиграть в великих охотников и защитников? Прекрасно. Теперь они сами, со своими ранами и задетым самолюбием, стали частью общей проблемы обороны замка. И, как любую проблему, будь то треснувшая балка или нашествие полевых мышей, их теперь нужно было взять под жёсткий, прагматичный контроль. И, если получится, использовать.

Я причесала сбившиеся за ночь волосы жёсткой щёткой, туго и практично заплела их в привычную, неброскую косу, как делала всегда перед самым трудным, загруженным делами днём. Лицо в потускневшем зеркале было матово-бледным, с синеватыми тенями под глазами, но взгляд, встретившийся с моим отражением, стал твёрдым, острым и абсолютно безжалостным, как отточенный серп. Бурное, слепое желание придушить женихов сменилось другим, куда более рациональным и практичным: заставить их работать. Заставить их заплатить кровью и силой за свою опрометчивую браваду. И если для этого придётся лично перевязывать их раны, кормить с ложечки их гордость и терпеть их присутствие, я буду это делать. Пока они не станут достаточно полезным инструментом, чтобы отбить ту самую орду, которую сами же, как слепые щенки, и накликали на наши головы.

Я резко, с решимостью солдата, идущего на смотр, повернулась от зеркала и вышла из комнаты. Пора было идти проводить инвентаризацию живого, но повреждённого имущества. Проверить, живы ли мои драгоценные «женихи», и начинать первый, реальный, а не игровой день их службы по спасению того, что они же и поставили на карту.

Моя ночная ярость окончательно остыла, выкристаллизовавшись в острый, холодный, как лезвие бритвы, практицизм. Женихи из абстрактной угрозы и помехи превратились в проблему активную, требовавшую немедленной оценки ущерба и потенциальной полезности.

Первым делом я навестила Ричарда. Его, как самого статусного, разместили в самой просторной из немногих гостевых комнат, где когда-то ночевал проезжий герцог. Ричард сидел на широкой кровати, прислонившись к груде вышитых, но потускневших подушек, бледный, как воск, но отнюдь не сломленный. Новая повязка на боку, из чистой, но грубой ткани, была туго наложена, а на простыне рядом лежала свёрнутая старая, пропитанная чем-то тёмно-багровым и издававшая сладковато-гнилостный запах. Его правая рука от локтя до запястья была забинтована аккуратными, видимо, Эльзиными витками, и сквозь ткань проступали жёлтые, маслянистые пятна вонючей, но действенной мази из бараньего жира и коры дуба. От него в целом пахло дымом, холодным железом, потом и этим сладковатым, терпким ароматом сушёного чабреца и подорожника.

— Ну что, ваша светлость, как самочувствие? — спросила я, останавливаясь у порога, скрестив руки на груди, не входя дальше.

— Пустяковая царапина, — отмахнулся он левой, не тронутой рукой, но голос был без привычной огненной, металлической силы, приглушённый болью и усталостью. — Проклятый главарь, помесь кабана с троллем, успел цапнуть гардой перед тем, как я разнёс ему череп этой самой гардой. Через пару дней, когда ядрёный отвар сделает своё дело, буду как новенький. Надо лишь выследить их основное логово и покончить с этим безобразием раз и навсегда. — В его золотистых, суженных от боли глазах горел уже не беспечный азарт, а холодная, расчётливая, мстительная решимость охотника, получившего рану от зверя.

Дартис встретил меня в обстановке почти монашеской аскезы. Его комнату он, казалось, превратил в лазаретную палату. Он сидел на жёстком стуле у заиндевевшего окна, неподвижный и прямой, как мраморная статуя. Рукав его дорогой, но теперь простой льняной ночной рубашки был аккуратно отрезан, обнажая предплечье, туго перетянутое чистой, но уже пропитанной зловонным зеленовато-бурым составом повязкой. Сама рана, мелькнувшая краем, когда он сменил положение, выглядела отталкивающе воспалённой, с расходящимися от неё синевато-лиловыми прожилками под почти прозрачной кожей. Лицо Дартиса было ещё бледнее обычного, почти фарфоровым, а взгляд — острым, отстранённым и сосредоточенным не на мне, а на белой метели за стеклом, будто он читал в узорах снега тактическую карту.

— Яд был кустарного производства, низкого качества, — прокомментировал он, не поворачивая головы, голос сухой и без интонации, как скрип пера по пергаменту. — Выведется из тканей в течение суток. Однако сам факт его применения в совокупности со слаженными манёврами… интересно. Когда мы снова выдвинемся, необходимо будет заранее учесть их примитивное, но эффективное построение клином.

Чарльз ворочался на своей кровати, как раненый медведь в тесной берлоге, сбрасывая с себя одеяло и натягивая его обратно. Его левое плечо было туго перебинтовано широкими полосами грубого холста, но впечатляющий синяк на щеке уже расцвёл во всей своей сине-фиолетово-жёлтой красе, захватив половину лица и заплывший, но яростно горящий глаз. Чарльз с усилием привстал на локте, когда я вошла, и тут же скривился, и по его виску проступили капли пота.

— Ничего, ерунда! — буркнул он, стараясь скрыть одышку. — Плечо вывихнул, когда того уродца с копьём о скалу швырнул. И коснулись меня немного, да. Зато я, — и здесь в его хриплом голосе прорвалось дикое, почти ликующее возбуждение, — я двоим этим тварям спинные хребты переломал! Одного голыми руками! Ты только дай нам денёк-другой оклематься! Мы им тогда такую охоту устроим, что они сами, как суслики, в снегу зароются от одного нашего запаха!

Обойдя всех троих, я стояла в холодном, полутемном коридоре, прислонившись лбом к прохладному камню стены, и в ушах у меня назойливо звенел один и тот же мотив, сыгранный на разных, но одинаково безумных инструментах: «найти логово», «учтём построение», «устроим охоту». Их показная бодрость, их неугомонная жажда реванша не вызывали во мне ничего, кроме глухого, изматывающего раздражения, которое сидело тяжёлым камнем под ложечкой.

Спустившись в сумрачный, продуваемый сквозняками холл, я встретила озабоченного, с помятым лицом Алека. Он что-то бубнил о срочном ремонте южного участка частокола, где подтаяло основание, но я резко, почти грубо, перебила его, подытоживая свои утренние впечатления сухим, отточенным тоном, будто обращаясь не к нему, а к тем троим, чьи надменные голоса ещё звучали у меня в голове, как эхо:

— Их единственная и главная задача сейчас — лежать тихо, не мешать и выздоравливать. Если, конечно, они в самом деле хотят быть хоть какой-то частью обороны, а не её изначальной и дорогостоящей причиной. А наша с тобой задача — немедленно готовиться к полноценной осаде, которую они, своей безумной прогулкой, благополучно и спровоцировали. Осаде, Алек, а не благородной стычке.

Алек лишь молча, тяжело кивнул, всем своим видом показывая, что прекрасно понял, о ком идёт речь. Их рыцарский пыл, их жажда подвигов была для нас обоих, людей земли и цифр, лишь дополнительной, опасной и совершенно ненужной головной болью, пока за этими стенами в белой мгле копилась и крепла самая что ни на есть реальная угроза. Они мечтали о бое, славе и трофеях. Я мечтала просто сохранить в целости эти клочки земли и жизни, которые мне доверили. Но, по крайней мере, теперь они были прикованы к постелям болью и мазями. А значит, у меня появилась драгоценная, вырванная у судьбы передышка — немного времени, чтобы холодно и расчётливо придумать, как в дальнейшем использовать их чудовищную силу, не позволяя этой силе снова, по их прихоти, всё разрушить до основания.

Глава 11

Следующие два дня прошли в странном, неестественно напряженном затишье, будто в воздухе висела туго натянутая струна, готовая лопнуть. Женихи, к моему одновременно глубокому облегчению и глухому раздражению, поправлялись с пугающей, почти неестественной скоростью. Уже к вечеру второго дня Ричард расхаживал по залам, опираясь на резной посох, но лишь слегка прихрамывая, и в его глазах снова плескалось пламя. Дартис снял повязку, и на его безупречно белом предплечье осталась лишь тонкая, розоватая, уже затягивающаяся линия, словно от давнего пореза бумагой. Чарльз же снова напоминал скорее сжатую до предела, готовую разорваться пружину, чем избитого и покорного зверя; его синяк пожелтел, а движения обрели прежнюю сдержанную мощь.

И вместе с силой к ним вернулись старые, набившие оскомину темы. Намеки, звучавшие за общими трапезами, становились всё менее тонкими, превращаясь в прямые указания.

— Когда в замке, наконец, появится настоящий хозяин, способный принимать волевые решения, все эти бесконечные вопросы с ремонтом стен и закупкой припасов решатся в мгновение ока, — как бы невзначай, глядя куда-то поверх моей головы, бросил Ричард за ужином, осматривая потрескавшиеся своды залы с видом архитектора, оценивающего своё будущее владение.

— Мои личные управляющие и квесторы давно бы уже навели безупречный порядок в этих ваших… живописных, хаотичных учетных книгах, — холодно вторил ему Дартис, бросая короткий, уничтожающий взгляд на мои заваленные кипами бумаг и свитками стол в углу.

— Да чего тут думать-то, время-то идёт, зима в разгаре! — напрямую, откровенно гундел Чарльз, разминая плечи так, что суставы хрустели. — Пора определяться!

Я молча, с каменным лицом, сносила эту капель, но внутри всё закипало и клокотало. Каждое такое замечание, каждое снисходительное «пожелание» заставляло меня мысленно, с огромным удовольствием, собирать их чудовищно дорогой скарб в узлы и выставлять за ворота — прямиком в объятия голодных зимних орков. Эта мысленная картина становилась для меня утешительным ритуалом, о котором я мечтала всё чаще и отчётливее.

Утро третьего дня началось как обычно: тягостный, молчаливый завтрак под их тяжёлыми, изучающими и оценивающими взглядами. Я уже механически открывала рот, чтобы в сотый раз произнести заученную, ничего не значащую фразу о «необходимости времени на размышления», как вдруг раздался чёткий, размеренный, почти церемонный стук в массивную главную дверь.

Все мгновенно замолчали, застыв с ложками и кубками в руках. Это был не грубый, яростный удар кулаком, не скребущий коготь. Три отмеренных, вежливых, но не допускающих возражений удара, прозвучавшие сквозь толщу дуба и вой ветра. Слуга, дежуривший у двери, замер в нерешительности, бледнея и глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Орки так не стучат.

Лёгкая, леденящая дурнота, знакомая по самым худшим дням, подкатила к самому горлу. Новые гости. В такую погоду. В моё богом забытое, нищее захолустье. Это не могло сулить ничего хорошего.

— Открой, — тихо, но чётко сказала я служанке, медленно, преодолевая внезапную слабость в ногах, вставая из-за стола.

Женихи молниеносно переглянулись. На их лицах не было и тени прежней скуки или раздражения; я увидела лишь мгновенно вспыхнувшее любопытство, обострившуюся бдительность и что-то ещё, похожее на… узнавание? Ричард отставил чашу, его пальцы бесшумно легли на рукоять кинжала у пояса. Дартис замер, подобно хищной птице перед броском. Чарльз принюхался, его ноздри расширились, улавливая запах с другую сторону двери.

Дверь со скрипом распахнулась, впустив в зал вихрь обжигающе холодного воздуха, снежной колкой пыли и слепящего белого света. На пороге, чётко вырисовавшись на фоне метельной белизны, стояли двое. Никакие это были не тощие, замёрзшие деловые посланцы или торговцы. Это были аристократы, что было видно с первого взгляда — по безупречной, не помятой непогодой осанке, по дорогим, хоть и покрытым инеем плащам из ткани, которая даже в полумраке холла отливала глубоким, дорогим цветом, и по тому спокойному, властному выражению на их лицах, с каким они обводили взглядом интерьер, будто оценивая стоимость каждого камня.

Мужчина и женщина, оба высокие и статные, с безупречной, тренированной осанкой военных или придворных, одетые в дорожные, но безукоризненно скроенные плащи из плотного темно-синего бархата, отороченного серебристым мехом горностая. Их лица, красивые, утончённые и не по-человечески правильные, носили следы усталости от долгого, тяжёлого пути — тени под чуть слишком яркими глазами, запылённость на висках, — но в самих этих глазах горела напряжённая, почти лихорадочная энергия. Их взгляды, метнувшись по сумрачному залу, мгновенно, безошибочно нашли меня, будто я была отмечена невидимым знаком.

И тогда женщина — аристократка лет сорока с хвостиком, с пепельными волосами, уложенными в строгую, но изысканно сложную причёску, которую не смогла до конца победить метель, — издала сдавленный, надрывный звук, не то вздох, не то стон, полный такой боли и надежды, что у меня похолодело в груди. Её лицо, хранившее до этого момента лишь вежливую отстранённость, исказилось порывом такой неподдельной эмоции, что это казалось неуместным и пугающим в этих стенах.

— Доченька моя… — вырвалось у неё хрипло, голос сорвался на полуслове, и она, забыв обо всей светской сдержанности и достоинстве, стремительно, почти бегом, пересекла холл, её плащ развевался за ней тёмным крылом.

Я застыла, парализованная, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Она подбежала ко мне и схватила мои холодные, рабочие руки своими, в тончайших, но промокших кожаных перчатках. Её пальцы сжимали мои с такой невероятной, почти болезненной силой, словно она боялась, что я рассыплюсь в прах. В её широко распахнутых глазах, цвета холодной морской волны, стояли настоящие, блестящие, готовые пролиться слёзы.

— Иришка… родная… прости нас, прости, что так долго, что оставили… — она задыхалась, её голос срывался на прерывистый, горячий шёпот, и по её исцарапанным ветром щекам, мимо идеально очерченных губ, катились тяжёлые капли, оставляя на дорожной пыли чистые, блестящие дорожки.

Мужчина подошёл следом более сдержанно, его шаги были твёрдыми и отмеренными, но его взгляд, пристальный, изучающий и полный нескрываемой, почти детской неуверенности, также был прикован ко мне, будто к призраку. В его сходстве со мной — в точном разрезе холодных серых глаз, в упрямом изломе тёмных бровей, даже в том, как он чуть приподнял голову, — было что-то жутковатое, противоестественное и в то же время неоспоримое, как отражение в кривом зеркале.

— Ирина, — произнёс он глухо, и в этом одном слове звучала целая гора невысказанных лет, вины и вопросов. — Мы… мы наконец нашли тебя.

Я ничего не могла сказать. Весь мир сузился до ледяного, цепкого прикосновения её рук, до её смешанного запаха — морозного ветра, дорогих, пряных духов с нотой ладана и чего-то ещё, неуловимого и глубоко чужого, словно запах другой атмосферы. Голова гудела, в висках стучало. Где-то позади, как в тумане, я смутно ощущала, как трое моих женихов в полном, гробовом молчании поднялись из-за стола. Их лица, обычно выражавшие надменность, холод или дикую силу, застыли в абсолютном, беспрецедентном шоке и недоумении. Ричард даже непроизвольно отступил на полшага.

Всё, что я смогла сделать в тот ошеломляющий момент, — это беспомощно, медленно, с усилием выдернуть свои онемевшие руки из её железной хватки, чувствуя, как на коже остаются вмятины от швов её перчаток.

«Родители», — ударило в висках кровавым молотом. Те самые, из магических договоров. Но они не были «сущностями», «странниками» или призрачными тенями. Они были плотью и кровью, живыми, дышащими людьми, от которых веяло реальной дорожной пылью и человеческим отчаянием. И их явление из метели ломало все мои хладнокровные расчёты, все мои планы по использованию женихов с жестокой, абсолютно непредсказуемой простотой.

Пока женщина, не обращая внимания на моё отторжение, тихо всхлипывала, прижимая теперь пустые ладони к своему рту, её спутник пришёл в себя первым. Его взгляд, тёплый, дрожащий и беззащитный, когда он смотрел на меня, стал твёрдым, ясным и оценивающим, когда он медленно обернулся к трём замершим фигурам у стола. Он медленно, с неоспоримым достоинством, обвёл взглядом каждого: Ричарда в его бархатном камзоле, Дартиса в чёрном шелке, Чарльза в поношенной, но сидящей как влитой коже. И на его строгих, усталых губах появилась едва заметная, понимающая и усталая улыбка, в которой не было ни капли подобострастия.

— Ричард из рода Артанасов, кронпринц империи драконов, владелец Огненных ущелий. Дартис Гортонский, герцог Бледных земель и Хранитель Тишины. Чарльз Жанарский, граф Серебристых лощин, Вожак стаи Пепельных гор. Рад видеть, что вы все здесь, и, судя по всему, в относительной целости и сохранности. Хотя… — его взгляд на миг скользнул по едва заметной новой складке на камзоле Ричарда и по почти зажившей линии на руке Дартиса, — путь сюда, вижу, был не самым простым.

Его тон был ровным, почти дружеским, но в нём звучала та безусловная, естественная уверенность, с которой говорят старшие, опытные командиры с молодыми, но перспективными офицерами, или — что было ещё страннее — учителя с учениками, даже если эти «ученики» являлись наследниками и повелителями великих и ужасных держав. Он видел их не как равных себе женихов на смотринах, а как… подопечных? Подчинённых по какому-то неведомому мне рангу? Эта интонация повисла в воздухе, густая и звонкая, как удар колокола.

Женихи молчали, их лица выражали лишь вежливое, холодное настороженное недоумение, смешанное с досадой на вторжение. Они явно не узнавали его в этой человеческой, усталой оболочке.

— К сожалению, обстоятельства много лет складывались отнюдь не в нашу пользу, — продолжил мужчина, и в его ровном голосе прозвучала лёгкая, но оттого лишь более весомая горечь, как у полководца, вспоминающего проигранную по воле судьбы битву. — Но, как видите, наконец-то мы все собрались здесь. Не узнаёте? — Он мягко, почти отечески обвёл взглядом их троих.

Он сделал паузу, давая им время, но в его взгляде уже читалась не надежда, а лишь терпеливое ожидание неизбежного. Встретив лишь всё те же вопросительные, чуть раздражённые взгляды, он едва заметно, почти по-человечески вздохнул, и в этом вздохе было что-то от учителя, уставшего от нерадивых учеников.

— Что ж. А так?

Он щёлкнул пальцами. Простой, тихий, но абсолютно чистый звук, похожий на лопнувшую в морозную тишину хрустальную нить. Звук, который не столько услышали, сколько почувствовали на зубах и в костях.

И ничего не изменилось. И изменилось абсолютно всё.

Его физические черты остались прежними — те же пронзительные серые глаза, тот же прямой, благородный нос, те же морщины усталости у рта. Но теперь в них читалась не просто аристократическая выдержка, а многовековая, отточенная до состояния рефлекса, непоколебимая власть. Это была не власть, полученная по наследству или завоеванная мечом, а власть, которая стала природной, неотъемлемой сутью, как притяжение для планет или течение для рек. Вокруг него будто сгустился, стал вязким и тяжёлым самый воздух, зазвенела тишина, в которой отчётливо слышалось биение собственного сердца. В его теперь абсолютно прямой позе, в манере чуть откинуть голову, в спокойном положении рук сквозило безмятежное, абсолютное и безраздельное доминирование — то самое, что я видела лишь на потускневших, полустёртых фресках в руинах старой часовни, с изображениями не королей или императоров, а тех, кого в древних свитках именовали не иначе как «Повелителями Первых Законов» или «Судьями Равновесия».

— Лорд Виторас! — вырвалось у Ричарда резко, сдавленно, и в его всегда уверенном, бархатном голосе прозвучал неподдельный шок, граничащий с благоговейным, леденящим ужасом. В его вертикальных зрачках вспыхнуло и тут же погасло пламя, будто придавленное невидимой тяжестью.

И все трое, как по невидимой, жёсткой команде, синхронно склонились в низких, глубоких, почти до пола поклонах. Это были не светские, отточенные реверансы, а поклоны вассалов, признающих над собой высшую, неоспоримую власть сюзерена. Даже Чарльз, всегда такой неукротимый и грубый, согнул свою мощную спину с неестественной, почти стремительной почтительностью, уставившись взглядом в каменные плиты пола.

Я смотрела на это немое представление, и мой разум, привыкший к бухгалтерским колонкам и спискам запасов, отчаянно, в панике пытался найти логическое объяснение. Кто, какой титул или сила может быть выше кронпринца драконьей империи? Сам титул «лорд» казался настолько скромным, почти уничижительным на фоне их пышных титулатур[2], что его нарочитая простота сама по себе становилась знаком устрашающей, запредельной исключительности.

— Леди Ортанса, — почтительно, хором, словно отрепетированно, произнесли женихи, обращаясь к всё ещё плачущей, но теперь внезапно выпрямившейся женщине. В её позе также появилось то же невыразимое качество безмолвного авторитета, будто с неё стряхнули лишь внешний слой пыли, обнажив сияющую статую.

И снова — глубокий, безоговорочный, единодушный поклон.

Имена «Виторас» и «Ортанса» явно не были для них просто именами. Это были живые символы. Категории мироздания. Возможно, ходячие мифы, в реальность которых они, видимо, до этого момента не верили полностью. Я никогда не встречала этих имён в пыльных летописях Приграничья или даже в столичных генеалогиях, которые когда-то пролистывала из вежливости. Но по тому, как замерли, будто обратившись в солёные столбы, мои надменные, могущественные женихи, стало кристально ясно: эти двое стояли вне всякой привычной иерархии, вне всех игр престолов и династических браков. Они были из другого, более древнего и страшного повествования. Из той самой первичной легенды, что, возможно, и породила на свет все эти проклятые договоры и мою запутанную судьбу.

И самое ужасное, самое парализующее заключалось в том, что эти легендарные, всесильные, непостижимые существа теперь смотрели на меня — замороженную, в простом платье, с руками, пахнущими мылом и чернилами, — с таким болезненным, обжигающим, абсолютно человеческим узнаванием и болью, словно я была самым ценным и самым желанным сокровищем, которое они когда-либо теряли во тьме веков.

Глава 12

Лорд Виторас, которого все вокруг теперь считали моим отцом, остался с мужчинами внизу. Понятия не имею, о чём они говорили в гулкой тишине опустевшего холла. Надеюсь, не о моей скорой свадьбе с одним из трёх женихов — мысль об этом в новом свете казалась теперь не просто абсурдной, а кощунственной. Меня же леди Ортанса, чья хватка внезапно обрела невероятную силу, увела наверх, почти не дав опомниться. Она втолкнула меня в небольшую, редко используемую гостиную на втором этаже. Её пальцы, вцепившиеся в мой локоть сквозь ткань платья, были железными, будто она боялась, что я испарюсь, рассыплюсь прахом или сбегу при первой же возможности.

Служанки, встревоженные и распаленные невероятными слухами, уже суетились в комнате. Они зажигали камин, с трудом растормошив полузатухшие угли, торопливо протирали пыль с небольшого столика и расставляли на нём вымученно-парадный фарфор из моего скромного сервиза: крошечный чайник с отбитой когда-то ручкой, две тончайшие, почти прозрачные чашки с позолотой по краю, тарелочки с прошлогодним брусничным вареньем и сморщенными сушёными ягодами шиповника — всё это выглядело жалко и нелепо на фоне развернувшейся драмы.

Я села в низкое, жестковатое кресло у самого огня, скрестив руки на груди в защитном жесте, создавая хоть какую-то, пусть и иллюзорную, преграду между собой и этой женщиной. Леди Ортанса устроилась напротив, на краешке стула, не отрывая от меня пристального, пожирающего взгляда. Этот взгляд был невыносимым — в нём смешивались голод души, долго томившейся в пустыне, неподдельная, разъедающая вина, тоска такой глубины, что в неё страшно было заглянуть, и что-то ещё, тёплое и пугающее, чего я не могла определить. Казалось, она хочет впитать меня через глаза, запомнить каждую веснушку, каждую морщинку усталости, каждый оттенок на моей коже. От этого пристального внимания становилось физически жутко и душно, будто комната вдруг лишилась воздуха, а пламя в камине начало выживать последний кислород.

— Ирочка, детка моя… мы с папой… мы очень, безмерно виноваты перед тобой, — её голос, низкий и мелодичный, сорвался на сдавленный, хриплый шёпот, как только дверь с тихим щелчком закрылась за последней, шмыгающей носом служанкой. Леди Ортанса обхватила длинными, изящными пальцами тонкую чашку, но не пила, лишь водила подушечками больших пальцев по золочёному ободку, будто искала в нём магическую опору или сбрасывала нервную энергию. — Мы с ним вели себя глупо, самонадеянно, необдуманно еще тогда, когда только решили… встречаться.

Она замолчала, собираясь с мыслями, её взгляд, полный далёких, тяжёлых воспоминаний, ушёл в пляшущие языки пламени в камине, и огонь отразился в её глазах крошечными, трепещущими искрами.

— Видишь ли, милая, мы… мы из разных, так сказать, принципиальных лагерей. Моя мать, — она произнесла следующее имя с тихим, почти священным придыханием, и в спёртом воздухе комнаты на мгновение, как мираж, запахло тёплым, только что испечённым хлебом, сушёным чабрецом и мёдом, — Арниса. — Имя прозвучало как колокол, отозвавшись лёгкой вибрацией в костяшках моих пальцев. — Богиня домашнего уюта, покровительница очага, хранительница порога. А отец мой… — здесь её голос стал твёрже, в нём зазвучал отзвук древней, каменной мощи, — один из Старейших Драконов Каменного Хребта, Страж Подземного Пламени. Твой же отец… — она сделала паузу, и по её прекрасному, теперь искажённому мукой лицу пробежала тень, холодная и быстрая, как облако, закрывающее солнце, — сын верховного демона с Расколотых Равнин и эльфийской принцессы из Серебряных Рощ. Боги и демоны, свет и тьма, порядок и хаос… Они никогда не понимали друг друга. Не то чтобы враждовали открыто, нет… Но старались не пересекаться лишний раз. А уж о союзах, о смешении кровей… и речи быть не могло. Это считалось нарушением самих основ.

Она наконец подняла на меня глаза, оторвавшись от огня, и в них плескалась целая буря давней, незаживающей боли и упрямой гордости.

— Мы же с твоим отцом… мы посчитали, что можем наплевать на все эти древние предрассудки и условности. Что наша любовь сильнее, важнее старых распрей. За что и поплатились сполна. — Её пальцы сжали хрупкую чашку так, что тонкий фарфор жалобно, предсмертно зазвенел, и по белому боку побежала тончайшая, почти невидимая паутинка трещин. — Я была уже беременна тобой, когда о нашей связи узнали обе стороны. Скандал был жуткий. Нас хотели разлучить силой. Твоему отцу грозили вечной пыткой в Бездне Молчания, мне — заточением в Неподвижном Небесном Своде. Мы решили сбежать. В один из дальних, замкнутых магических миров, подальше от всевидящих глаз своих и чужих пантеонов. Выбор пал на Землю. Это был нейтральный, почти «глухой» мир, где магия спит. Я планировала родить тебя там, в тишине и безвестности, где нас никто и никогда не найдёт.

Она замолкла, сделала маленький, чисто механический глоток остывающего чая, но, кажется, не почувствовала ни его вкуса, ни температуры, её взгляд снова стал пустым и направленным вглубь себя, в те давние, роковые дни.

— Но эта планета… Земля… оказалась ловушкой. Она антимагическая по своей сути. Как только мы прошли через Врата, наша связь с собственными силами оборвалась, как перерезанная струна. Мы лишились не только магии, но и… памяти. Обо всём. Стали обычными, растерянными, ничего не помнящими людьми. Нас разбросало в разные концы света волной перехода. Я очнулась в каком-то холодном, сером городе, одна, с уже заметно растущим животом и… и с этой ужасающей, всепоглощающей пустотой в голове, где должны были быть воспоминания, сила, знания…

Голос леди Ортансы дрожал, становился всё тише и глуше, но каждое слово падало в гробовую тишину комнаты с весом и холодом гранитной глыбы.

— Когда ты родилась… меня, слабую, потерянную, запугали. Врачи в белых халатах, эти бесконечные процедуры, эти стерильные белые стены палаты… Они наговорили, нашептали, что я не смогу тебя вырастить, что ты будешь страдать, что я сумасшедшая… Обманом, пока я была в полубреду, заставили подписать бумаги. Я подписала. — Из её широко открытых, невидящих глаз покатились тяжёлые, беззвучные слёзы, но она даже не пыталась их смахнуть, будто не чувствовала. — А потом… потом был тот дом скорби. Там держат тех, кто говорит странные, пугающие вещи о забытых мирах и невозможных вещах. Там меня и нашёл, через долгие годы, твой отец. Он… он каким-то чудом, упрямством души, начал вспоминать раньше меня. Он вытащил меня оттуда, вырвал. Мы пытались найти тебя, Ирочка. Годами. Объездили, облазили всю Землю. Но всё было тщетно. Система, приюты, закрытые архивы… ты будто испарилась, растворилась в том чужом, бездушном мире.

Она умолкла, выдыхая долго и неровно, будто после изнурительного, многолетнего бега по кругу. Её взгляд, мокрый от слёз, снова попытался поймать, удержать мой, ища в нём хоть искру понимания, прощения, чего угодно.

А я сидела, совершенно окаменевшая, вцепившись в подлокотники кресла до побелевших костяшек. Внутри — лишь ледяная, звенящая пустота и хаос обломков всех представлений о реальности. Боги. Демоны. Драконы. Потеря памяти. Земля как магическая тюрьма. Это звучало как наихудший, самый непродуманный сценарий дешёвого фэнтези-сериала, а не как возможная правда о моей жизни. Мой рациональный, заточенный на счетоводные книги и списки запасов ум отчаянно, яростно сопротивлялся, цепляясь за знакомые берега. Всё, что крутилось в голове, было холодной, циничной мыслью: «Как удобно. Как сказочно и непроверяемо. И как абсолютно невозможно доказать или опровергнуть».

Я упорно смотрела в сторону, на потрескивающие, стреляющие искрами поленья, отказываясь встретиться с её голодным, полным слёз и мольбы взглядом. Верить этому — значило добровольно рухнуть в бездонную пропасть безумия, где нет ни твёрдой почвы, ни ясных правил. Не верить — но тогда кто они такие? И почему три самых могущественных существа, которых я встречала в этом мире, почтительно, со страхом склонились перед ними? Ответа не было. Была только щемящая, тошнотворная растерянность, ком в горле и эта дурацкая, остывающая чашка чая на столе, к которой я так и не притронулась.

Пока я сидела, пытаясь хоть как-то, по кусочкам, переварить историю про богов, демонов, драконов и прочих невозможных сущностей, реальность за стенами комнаты решила напомнить о себе самым грубым и недвусмысленным образом. Сначала где-то очень глубоко, в основании замка, почудился низкий, гулкий грохот, похожий на далёкий, но мощный удар грома под землёй. Потом всё здание содрогнулось одним резким, отрывистым толчком, так что со стены в гостиной с душераздирающим грохотом слетела и разбилась вдребезги та самая безвкусная фарфоровая тарелка с пасторальным сюжетом, доставшаяся мне от предыдущих хозяев. Леди Ортанса резко вздрогнула, её слёзно-мечтательное выражение сменилось мгновенной, острой настороженностью, и она встала, напряженная, как пружина.

А потом... потом начался настоящий ад.

Из холла донёсся сначала оглушительный, благородный бас, в котором клокотала ярость тысячелетий и скрежет ломающихся гор: «ГДЕ ОНА?! ГДЕ МОЯ ВНУЧКА, КОТОРУЮ ЭТА БЕЗМОЗГЛАЯ ДЩЕРЬ УКРАЛА И СПРЯТАЛА В ЭТОЙ... ЭТОЙ НОРЕ?!»

Его перебил шипящий, многослойный, будто сотканный из шепота грешников и скрипа раздвигаемых материй, голос, от которого замерзал воздух в жилах: «Твоя дочь, дракон, украла свет нашего сына и навеки опозорила клан Тьмы!»

И тут же вплелся мелодичный, переливчатый, но не менее гневный перезвон, похожий на звук разбивающихся хрустальных сфер: «Ваш сын, исчадие, совратил нашу невинную утреннюю звезду! Вы заплатите за её слезы!»

И поверх всего этого хаоса — божественно спокойный, размеренный, но от этого ещё более жуткий и всеобъемлющий голос, в котором слышался шум леса и звон ручьёв: «Пожалуйста, дорогие родственники, давайте успокоимся. Мы пришли не рушить, а воссоединиться. Не пора ли обсудить всё за чашкой лунного нектара?»

Леди Ортанса побледнела как полотно, её лицо исказила гримаса чистого, животного ужаса, знакомого детям всех возрастов и видов. Она бросилась к двери, бормоча под нос, как заклинание: «О, нет, нет, нет... Мама... Папа... Свекор... Свекровь... Они все... они нашли нас...»

Любопытство, острое, как нож, смешанное с предчувствием неминуемого и абсолютного конца света, заставило меня сорваться с места и последовать за ней по пятам. То, что я увидела, спустившись на лестничную площадку и заглянув в холл, навсегда, без возможности удаления, отпечаталось в моём сознании, выжигая привычные представления о реальности.

В моём некогда скромном, немного обшарпанном, пахнущем дымом и воском холле теперь находилось... ну, собственно, всё. Просто Всё, что только может существовать в любых мифологиях, и всё разом.

У входа, отбросив в сторону тяжёлую дубовую дверь с железными кованными полосами (которая теперь напоминала щепки, разбросанные у стены), стояло и дышало космическим пламенем Существо. Оно было соткано из сгущённой тени, мерцающей звёздной пыли и чистой, абсолютно непереносимой моей человеческой психикой, мощи. Угадывались грандиозные, величественные очертания дракона, но такого, перед которым даже Ричард казался милым, ручным ящерком. Каждая чешуйка на его груди отражала целые галактики, а в глубине горящих, как двойные солнца, глаз плескалась мудрость умирающих звёзд. От него пахло холодом космоса, расплавленным камнем и древней, нечеловеческой серой. Видимо, дедушка по материнской линии.

Рядом с ним, даже не касаясь ногами пола, парила в воздухе, мягко освещая своим тёплым, золотистым сиянием потемневшие от времени и копоти обои, Женщина неземной красоты, в струящихся, словно живых, одеждах цвета утренней зари и первого весеннего цветка. В её бездонных глазах, меняющих цвет от лазурного до фиалкового, плескалось целое море вселенской, материнской заботы и в тот же момент — праведного, очищающего гнева. Бабушка-богиня очага. От неё, парадоксальным образом, пахло свежеиспечённым яблочным пирогом с корицей и одновременно — озоном после удара молнии.

С другой стороны, отбрасывая на грубые каменные стены пугающие, изломанные тени рогатой, крылатой фигуры, стоял... ну, Демон. Без лишних слов и аллегорий. Шкура цвета застывшей лавы и вулканического стекла, глаза — как две раскалённые добела угольные ямы в кузнечном горне, и аура такого леденящего душу, абсолютного презрения ко всему живому и мёртвому, что иней моментально выступил на доспехах бросившихся было вперёд, на защиту, женихов. Дедушка по отцовской линии. От него волнами исходил запах серы, дорогих, дурманящих благовоний и металлического привкуса крови.

И, наконец, в самом центре этого безумия, пытаясь всех умиротворить, сидела в моём лучшем, но всё равно потертом кресле (которое под ней теперь тоже излучало мягкий, серебристый внутренний свет) невероятно элегантная эльфийка с волосами цвета лунного серебра, спадавшими волной до самого пола, и глазами цвета зимнего неба, видевшими слишком много эпох и скорбей. Бабушка-эльфийка, принцесса Серебряных рощ. От неё струился чистый, холодный аромат хвойного леса, вековых манускриптов и старых, покрытых патиной времени тайн.

Мои трое женихов стояли в абсолютном ступоре. Ричард, потомок гордых огненных драконов, смотрел на своего древнего, космического сородича с таким благоговейным и животным ужасом, будто ученик-первоклашка увидел оживший, гневный и всемогущий учебник всеобщей истории. Дартис, всегда холодный и бесстрастный вампир, был бледнее свежевыпавшего снега за окном, его обычно безупречная осанка сломалась, и, кажется, он перестал дышать вообще. Чарльз же просто инстинктивно прижал несуществующие в человеческом облике уши к голове, втянул шею и поджал невидимый хвост — вся его поза кричала о подчинении и желании провалиться сквозь каменный пол.

Слуги попрятались, кто куда мог: кто за тяжелые портьеры, кто под массивный дубовый стол, а одна из младших горничных тихо, всхлипывая, рыдала в самом темном углу, прижимая к груди обычный березовый веник как единственный доступный ей священный оберег. Алек, мой верный, всегда невозмутимый управляющий, стоял как вкопанный, и медленно, будто в замедленной съемке, поднимал дрожащую руку, чтобы пощупать, цел ли еще потолок после того, как макушка божественного дракона при очередном гневном движении слегка, со скрежетом, проломила несущую дубовую балку, от которой посыпались вниз штукатурка и пыль столетий.

А я стояла на лестнице, цепляясь пальцами за резные перила, которые под моей ладонью казались теперь невероятно хрупкими. И в моей голове, отчаянно цеплявшейся за нормальность, вертелась лишь одна, кристально ясная и до боли циничная мысль: «Ну конечно. Идеальный финал. Просто не хватало семейного совета вселенских титанов в моём полуразрушенном холле. Теперь можно смело выставлять счёт за ремонт кровли, несущих конструкций и нервной системы. И, наверное, за пожизненную психологическую помощь всему персоналу. Если кто-нибудь из нас, конечно, выживет».

Лорд Виторас, мой предполагаемый «отец», стоял в самом эпицентре, между двумя кипящими лагерями, пытаясь что-то объяснить, разводить руками, но его голос, обычно такой властный, тонул и растворялся в оглушительном громе космических претензий и взаимных оскорблений. Дедушка-дракон, испуская клубы дыма с искрами, требовал «немедленно вернуть дитя в истинное лоно семьи, под сень крыльев, где ему положено!» Дедушка-демон лишь усмехался, и его смех звучал как скрежет тектонических плит: «У ваших чешуйчатых сородичей, дракон, нет «лона», только кладка яиц в раскаленном пепле. Ей место в тенях, где правит истинная мощь». Бабушка-богиня, сияя всё ярче, предлагала всех усадить и накормить «чем-нибудь вкусненьким, чтобы кровь успокоилась», а бабушка-эльфийка с тихой, элегической тоской в глазах смотрела не на родственников, а на появившуюся трещину в старом, фамильном портрете какого-то седого генерала на стене, будто оплакивая хрупкость материального мира.

Я медленно, заставляя каждую мышцу слушаться, спустилась на последнюю ступеньку, чувствуя, как подошвы башмаков хрустят на осколках разбитой двери и штукатурке. Все взгляды — от раскалённых, как солнечная корона, до ледяных, как межзвездная пустота, от угольных, прожигающих насквозь, до сияющих бездонной нежностью — разом устремились на меня. В наступившей внезапной, звенящей тишине было слышно только потрескивание поленьев в камине, шипение падающих на камень горящих искр от дракона и лёгкий, безнадежный стон Алека, по-прежнему ощупывающего воображаемую дыру в перекрытии.

«Значит, — пронеслось у меня в голове с какой-то отстранённой, почти клинической истерикой, — вот оно, моё истинное, нетленное наследство. Не клочок промерзшей земли, не кипа долговых расписок. А вечные, шумные и чрезвычайно разрушительные разборки между божественными и демоническими родственниками. И где, интересно, в этой величественной схеме мироздания полагается страховка от ущерба движимому и недвижимому имуществу простой смертной?»

Леди Ортанса, моя предполагаемая мать, робко, как провинившаяся девочка, прошептала, ломая эту тишину:

— Мама, папа, дорогие... мы можем всё объяснить, если вы дадите нам слово... всё было не совсем так...

Я закрыла глаза, ощутив под веками резь от яркого света, исходящего от родни. Отчаянно хотелось, чтобы это был бред, горячечный сон от переутомления. Но нет. От терпкого запаха космической серы, сладковатого аромата яблочного пирога, пряной горчинки эльфийских трав и едкого дыма горелого дерева и краски никуда не деться. Эта чудовищная, многоголосая, пахнущая апокалипсисом реальность втиснулась в мой дом, и теперь её было не выпроводить.

Глава 13

Родственники пошумели, пошумели и все же, под давлением, взаимными угрозами и уговорами леди Ортансы, переместились куда подальше от моего хрупкого замка. Всей оглушительной оравой, включая моих новоявленных родителей. Леди Ортанса никак не хотела меня оставлять, цепляясь за мою руку взглядом и дрожащими пальцами, но и ей пришлось шагнуть в трепещущий портал — выяснять отношения с разгневанной роднёй на нейтральной, и желательно более прочной, территории. Я же, ошеломлённая, снова осталась наедине с тремя женихами. Только теперь атмосфера была натянута не просто неловкостью, а чем-то вроде послевкусия апокалипсиса, и они смотрели на меня совсем иначе.

Когда последние вспышки магических порталов угасли, оставив в спёртом воздухе лишь химический запах озона, сладковатый дух печёных яблок, едкую серу и лёгкое послесвечение эльфийской магии, в замке воцарилась гробовая, давящая тишина. Пыль и магическая взвесь медленно оседали на развороченный дубовый паркет, на осколки фамильного фарфора и на наши неподвижные фигуры.

Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя так, будто меня протащили за волосы сквозь эпицентр урагана, слепленного из всех мифов и легенд, которые только существуют. В ушах звенело, в носу щипало от едких запахов. А потом, с усилием, я медленно обернулась к ним.

Они смотрели на меня. Все трое. Но если раньше в их взглядах читалось снисхождение, охотничий азарт, собственнический интерес или раздражённая досада, то теперь… Теперь это был чистой воды, первобытный шок, смешанный с мгновенной и полной переоценкой всего, что они думали о мире и обо мне.

Они не просто стояли. Они замерли, будто превратились в изваяния. Ричард, обычно излучавший невозмутимую, солнечную мощь, теперь почти неприметно опирался ладонью о пострадавшую стену, будто ища физической опоры в этом пошатнувшемся мире. Его золотые, вертикальные зрачки были неестественно расширены, а взгляд скользил по моей фигуре, моему лицу, моим рукам, будто впервые видя не просто провинциальную помещицу в поношенном платье, а живой, дышащий артефакт невероятной, пугающей силы. Сын драконов только что лицом к лицу столкнулся с тем, что такое настоящий древний дракон, воплощение стихии и времени. И он с немым ужасом понял, что я — его прямая кровь. Что во мне течёт нечто неизмеримо более древнее и страшное, чем его собственная гордая родословная.

Дартис был бледнее дворцового мрамора, его обычно безупречная маска бесстрастия треснула, обнажив холодный, лихорадочно работающий ум, который с нечеловеческой скоростью пересчитывал все риски, все альянсы, все возможные последствия. Он смотрел на меня уже не как на потенциальную невесту или хозяйку спорных земель, а как на политическую и магическую единицу вселенского, катастрофического масштаба. Его покровитель, герцог вампиров, весь его тёмный, изощрённый двор — всё это мгновенно померкло, стало бутафорией перед теми силами, что только что громили мой холл в семейной ссоре. В его ледяных, не моргающих глазах читался один-единственный, огненными буквами выжженный вопрос: «Во что мы, слепые идиоты, вообще ввязались?»

Чарльз был проще, примитивнее, но оттого не менее красноречив. Вся его нарочитая, звериная бравада испарилась, как роса под драконьим дыханием, сменившись чистой, животной настороженностью хищника, вдруг оказавшегося на территории альфы высшего порядка. Он стоял, слегка отклонив корпус назад, подсознательно принимая менее угрожающую позу, будто перед ним была не просто женщина, а тигрица, чьих сородичей только что с трудом увели силком. В каждом его напряжённом мускуле, в прижатых к голове воображаемых ушах читалось уважение, добытое не титулами или договорами, а грубой, неоспоримой силой происхождения.

— Так… — медленно, с расстановкой протянул Ричард, и его голос, обычно такой бархатно-уверенный, звучал приглушённо, почти сипло. — Это… проясняет некоторые вопросы относительно происхождения тех самых договоров.

— Не «некоторые», — поправил его Дартис резко, не отрывая от меня своего леденящего, переоценивающего взгляда. Он говорил тихо, но каждое слово было отточенным, как клинок. — Все вопросы. Ваша… родословная, сударыня, приобретает совершенно новую, ошеломляющую и, должен признать, тревожную глубину.

— Да уж, — фыркнул Чарльз, нервно потирая ладонью шею, как будто смазывая затекшие мышцы. — Теперь, по крайней мере, понятно, почему орки — не самая страшная и сложная твоя проблема на этом свете. Их хотя бы стрелой можно остановить.

Они переглянулись — быстрым, молниеносным взглядом, в котором пробежал целый немой диалог: общая, оглушающая растерянность, горькое осознание собственной незначительности и заблуждений в этом новом, чудовищном раскладе, и главное — зарождающаяся, острая, как шип, осторожность. Они поняли, что играли с огнём, даже не подозревая, что за спиной у «скромной невесты» пылает целое солнце древних сил. И теперь им предстояло решить, что делать дальше в тени этого солнца.

Раньше они видели во мне пассивный приз, вещь, на которую имели законные, дарованные пергаментом права. Теперь я была живым, дышащим, потенциально опасным эпицентром силы, способной призвать в свою гостиную существ, перед которыми они сами были неопытными детьми, играющими в царство. И эта сила была дикой, необъяснимой, неконтролируемой и связанной с такими запредельными уровнями космической власти, куда им самим путь мог быть заказан навсегда.

Ричард сделал шаг вперед, и это уже не была уверенная, властная поступь наследника престола, привыкшего, что пространство расступается перед ним. Это был осторожный, почти церемонный, пробный жест, будто он приближался не к женщине, а к нестабильному артефакту древнейшей эпохи.

— Сударыня, — начал он, и в его бархатном тоне впервые за всё время прозвучало нечто, отдалённо напоминающее искреннюю почтительность, рождённую не из светской учтивости, а из глубокого, инстинктивного признания иного, высшего порядка вещей. Его рука непроизвольно поднялась, будто для жеста успокоения, но замерла в воздухе. — Приносим наши глубочайшие извинения. За причинённый беспорядок.

Он имел в виду не только разгромленный холл со щепками вместо двери и осыпавшейся штукатуркой. Он имел в виду всё: своё прежнее высокомерие, давление, их легкомысленную охоту, которая теперь казалась не просто глупостью, а святотатством. Они все, как по щелчку, осознали, что сватались не к бедной бесприданнице с захолустными землями, а к наследнице и носительнице сил, которые могли одним капризом, одной вспышкой семейного гнева стереть их драгоценные княжества и титулы с карты миров, как стирают пыль со стола. И эта леденящая мысль заставляла их внутренне, почти физически съёживаться.

Я наблюдала за этой немой метаморфозой, холодно скрестив руки на груди, чувствуя под босыми ногами осколки разбитой вазы и мелкую каменную пыль. Страх и неподдельный трепет в их глазах были мне теперь несравненно приятнее прежней снисходительности. Это была новая, незнакомая, но обладающая весом валюта, и я уже начинала соображать, как ею пользоваться, как направлять эту рождённую из ужаса почтительность в практическое русло.

— Беспорядок, — повторила я нейтрально, намеренно медленно обводя взглядом опустошённое помещение, где на паркете лежали обломки моей прежней жизни, перемешанные со сверкающей магической пылью. — Да, его теперь действительно придётся разгребать. И, судя по всему, — я сделала небольшую, многозначительную паузу, посмотрев на каждого по очереди, — мне для этого понадобятся все доступные руки. Безотносительно ваших древних договоров и споров о моей руке. Вам такой, новый формат сотрудничества подходит, милорды?

Они снова, почти синхронно, переглянулись. Но в их взглядах уже не было прежнего соперничества или спора за первенство. Было лишь взаимное, потрясённое понимание того, что игровое поле только что радикально изменилось, правила были сожжены, а новые ещё не написаны. И пока они не поняли этих новых, негласных правил, диктуемых теперь моим происхождением, единственно разумной стратегией было соглашаться и соблюдать предельную осторожность.

Короткие, почти синхронные кивки — от Ричарда, от Дартиса, от Чарльза — были их безмолвным, но красноречивым ответом. Они были больше не женихами, уверенно стоящими у порога. Они были незваными гостями, застигнутыми внезапной грозой в чужом доме, хозяйка которого оказалась не просто смотрительницей, а дочерью самой этой стихии. И это меняло абсолютно всё. Начиная с расстановки сил и заканчивая тем, кто теперь будет подметать осколки.

Сон в ту ночь навалился на меня тяжёлой, непробиваемой свинцовой пеленой, сминая остатки мыслей и ощущений. Казалось, даже подсознание, оглушённое дневным адом из магии, рёва и крушения реальности, отказалось работать и просто отключило рубильник, погрузив в беспросветную тьму. Поэтому, когда я вдруг, без перехода, осознала, что нахожусь не в своей жёсткой постели, а в каком-то бесконечном, молочно-белом, мягко мерцающем пространстве, где не было ни стен, ни потолка, ни пола, первым чувством была не паника, а глубокая, всепоглощающая, пробирающая до костей усталость, будто я продолжила падать сквозь слои реальности даже во сне.

— Ты очень, очень устала, дитя моё, — раздался голос, которого нельзя было услышать ушами.

И вокруг, сквозь меня, разлилось не звучание, а само ощущение — невыразимое чувство тепла, абсолютной безопасности и знакомого, щемяще-родного запаха свежеиспеченного ржаного хлеба с тёплым молоком и щепоткой корицы. Запах детства, которого у меня никогда не было.

Передо мной, а точнее — повсюду вокруг, возникло ровное, золотистое сияние. Не ослепительное, не требующее закрыть глаза, а уютное, излучающее доброту, как свет от самой лучшей, натопленной глинобитной печи в мире. И из этого сияния, словно проявляясь на фотобумаге, мягко проступили знакомые, неземной красоты черты — те самые, что я мельком видела в холле, искажённые гневом и скорбью, но теперь без единой морщинки напряжения, только с бесконечной, спокойной и тихой нежностью. Бабушка. Богиня Арниса.

Она не приближалась, не занимала позицию — она просто была, наполняя собой всё пространство сновидения. Её присутствие обволакивало, окутывало с головой, как самое толстое, шерстяное одеяло в лютую стужу.

— Не бойся их, — сказала она, и её слова были похожи на ласковое поглаживание по голове, на убаюкивающее покачивание. — Ни этих зазнавшихся женихов, ни голодных орков, ни нашей шумной, вспыльчивой, вечно все портящей родни. Мы, может, и ссоримся на вечность вперёд, но своих — кровных, найденных — не бросаем. Никогда. Этот закон старше звёзд.

Я хотела что-то сказать. Открыть рот, спросить, зачем всё это, почему именно я, как теперь со всем этим жить и что делать с трещиной в потолке. Но во сне голос не слушался, тело было ватным и безвольным. Я могла только слушать этим внутренним слухом и чувствовать кожей это всепроникающее тепло.

— Ты крепкая. Упрямая, как скала. Нашлась, выстояла, — в её мелодичном голосе прозвучала тихая, безоговорочная гордость, и от этого что-то болезненно и сладко ёкнуло глубоко внутри, в том самом заповедном месте, которое годами было вымороженной, пустой пустыней. — И теперь ты под нашей защитой. Пусть пока что формальной, по договорам и древним клятвам. Пусть издалека, через границы миров. Но если кто-то посмеет причинить тебе настоящий, непоправимый вред… — Она не договорила, не стала пугать, но в тёплом, хлебном воздухе вдруг, на миллисекунду, пахнуло далёким-предалёким, раскатистым громом и запахом озона. Пахнуло и тут же исчезло, мгновенно сменившись обратно убаюкивающим теплом и сладковатым духом теста.

Она протянула в мою сторону руку, не касаясь, и на мои раскрытые ладони будто упали, затанцевали солнечные зайчики — лёгкие, почти невесомые, живые точки тепла.

— Живи своей жизнью, Ириночка. Разгребай свои амбары, считай свои запасы, чини свою мельницу. Это твоё. Твоя крепость, твоя правда. А мы… мы постепенно разберемся со всем остальным. С этими дурацкими договорами, с древними предрассудками, с надутыми, как индюки, принцами. — В её тёплом тоне прозвучала лёгкая, почти домашняя, снисходительная насмешка. — Им теперь, поверь, не до спешки и не до давления.

Сияние вокруг неё начало мягко меркнуть, не гаснуть, а растворяться в белом пространстве сновидения, как сахар в тёплом молоке.

— Спи. Просто спи сейчас. Завтра будет новый день. А в нём — твой хлеб, твоя земля, твоя воля. И знай, что где-то там, за гранью твоего неба, у тебя теперь есть семья. Шумная, нелепая, вечно всё ломающая и кричащая, но… твоя. Безусловно.

Она исчезла, не оставив после себя пустоты, а словно забрав с собой саму возможность страха в этом сне. А я провалилась обратно в густой, чёрный сон без сновидений, но на этот раз — без привычной дрожи в коленях, без сжатых в кулаки пальцев, без каменного кома под рёбрами. На ладонях всё ещё сохранялось призрачное, убаюкивающее ощущение тепла, а в груди, вместо ледяного осколка, тихо, неуверенно тлел маленький, смущённый уголёк чего-то, что с натяжкой можно было бы назвать надеждой. Или просто долгожданной, выстраданной передышкой.

Я проснулась утром не от чужого крика, стука в дверь или звука падения очередной балки. Проснулась сама, по внутренним часам, будто обычный, пусть и немыслимо сложный, день. Голова, вопреки всем ожиданиям и законам логики, была непривычно ясной и лёгкой. За окном по-прежнему бушевала метель, в холле зияли следы вчерашнего космического апокалипсиса, где-то в комнатах замка скрывались трое осторожных, пересмотревших всё женихов. Но что-то неуловимо, фундаментально изменилось. Не снаружи. Внутри. Я потянулась, услышав тихий хруст в позвонках, встала с постели, босые ноги встали на холодный каменный пол твёрдо. И пошла будить служанку, чтобы затопить камин. Работы, как водится в Приграничье и во всех мирах, было невпроворот. Но теперь за спиной, в самой глубине воздуха, будто витал едва уловимый, тёплый шлейф запаха свежего хлеба.

Глава 14

На следующее утро, едва я успела отдать первые сбивчивые распоряжения о начале хоть какого-то, самого примитивного ремонта в холле — заделать дыру в стене, убрать осколки и хотя бы временно прикрыть проём, где раньше была дверь, — на пороге снова объявили гостей. На сей раз — не с грохотом и космическим сиянием, а с подчёркнутой, почти церемонной и настороженной сдержанностью.

— Орки, госпожа, — прошептал, приблизившись, Алек, и на его обветренном лице был написан не столько ужас, сколько полная, абсолютная растерянность, как если бы он доложил о прилёте говорящей каменной глыбы. — У самых ворот. Во главе, кажется… с принцем. И они просят аудиенции. Вежливо. То есть, буквально: «просим позволения для слов».

Я медленно подняла брови. «Просят». Это слово в контексте орков было абсолютно новым, почти подозрительным. После секундного раздумья я кивнула, давая согласие, но с жёсткими условиями: принять «принца» одного, без свиты, в малой, менее пострадавшей гостиной, и чтобы мои «женихи» под страхом… всего на свете, оставались в своих покоях. Мне сейчас были категорически не нужны их взрывоопасные, предсказуемо высокомерные или панические реакции на такого гостя.

Когда его ввели под конвоем двух бледных, но старающихся держаться стойко слуг с алебардами, я окончательно поняла, почему Алек был так ошарашен. Это не был кривозубый, обвешанный пожелтевшими черепами и воняющий потом громила из деревенских страшилок. Передо мной в проёме двери стоял высокий, под два метра, мощно сложенный орк в тщательно подогнанном, практичном стёганом доспехе из матовой, зачернённой стали, поверх которого был накинут тяжёлый, но качественно выделанный плащ из густой, серо-бурой шкуры какого-то незнакомого горного зверя. Его лицо, с характерными выступающими нижними клыками и зеленовато-серым, как скальный лишайник, оттенком кожи, было сосредоточенным, внимательным, а не злобно перекошенным. Тёмные, умные глаза спокойно оценили обстановку комнаты, прежде чем остановиться на мне. Он щёлкнул каблуками сапог, обитых медными пластинами, и склонил голову ровно настолько, насколько это было необходимо для приветствия равной, — движение было чётким, выверенным и лишённым всякой развязности.

— Леди Агартова, — его голос был низким, немного хрипловатым, как перекатывающиеся в глубине пещеры камни, но говорил он на чистом, почти академичном общеимперском наречии, с едва уловимым гортанным акцентом. — Позвольте представиться. Гарзок, сын Громового Рыка, правителя клана Сломанных Копий. Благодарю вас за то, что уделили время для беседы.

Я кивнула, жестом приглашая его сесть в кресло напротив моего, у ещё не остывшего камина. Он сделал это, не суетясь, без лишнего шума, плащ аккуратно отбросил за спинку и положил большие, покрытые шрамами и мозолями руки на деревянные подлокотники, заняв уверенную, но не расслабленную позу.

— Вы удивительно… вежливы для посла орков, — не смогла я удержаться от сухого, испытующего комментария, садясь и поправляя складки своего самого простого, но чистого платья.

На его широком, грубоватом лице мелькнуло что-то вроде краткой, понимающей усмешки, не затрагивающей глаз.

— Мы не варвары, сударыня, какими нас любят рисовать в столичных памфлетах. Мы — народ древних традиций и клановой чести. Просто… наши традиции и понимание чести часто радикально расходятся с вашими. Но сегодня, — он сделал смысловую паузу, — я пришёл не по делам традиций или клановой мести. Я пришёл как наследник и сын правителя, чтобы заверить вас в нашем абсолютном и немедленном нейтралитете.

Он сделал ещё одну паузу, изучая моё лицо, будто проверяя, понимаю ли я весь вес сказанного.

— Слухи, леди, летят быстрее зимней вьюги. Особенно слухи о визите таких… выдающихся и легко узнаваемых персон. — Он имел в виду моих небесно-подземных родственников, это было кристально очевидно. Глаза его на миг стали жестче. — Клан Сломанных Копий, как и другие уважающие себя племена в этих горах, не имеет ни малейшего желания, нужды или глупости навлекать на себя внимание, а уж тем более гнев, любой из сторон вашей обширной семьи. Ни светлой, ни тёмной. Это было бы равносильно самоубийству для всего народа.

Он говорил откровенно, без подобострастия или унижения, но с холодной, железной практичностью опытного дипломата или полководца, трезво оценивающего соотношение сил и риски на грани выживания.

— Поэтому, начиная с этого часа, считайте, что ваши земли, ваши деревни и ваши люди находятся под нашей… скажем так, гарантированной неприкосновенностью. Вернее, вне зоны любых наших охотничьих, рейдовых или иных интересов. Мы не будем беспокоить вас. И… — он чуть наклонился вперёд, и его тень от огня камина на миг поглотила пол комнаты, — постараемся, в пределах наших возможностей и авторитета, чтобы другие, менее осведомлённые или более амбициозные племена, тоже этого не делали. Разумеется, это касается лишь территории, которую вы считаете своей, и в пределах нашего непосредственного влияния.

Я слушала, и во рту появился горьковатый, металлический привкус чистейшей иронии. Месяцы страха, разрушений, смертей. Планы, укрепления, ночные бдения. И всё, что в итоге понадобилось, чтобы остановить этот многовековой кошмар, — оказаться случайной внучкой какого-то верховного демона и богини очага. Не мои усилия, не крепкие стены, выстроенные потом и кровью, а просто слепая, абсурдная случайность рождения.

— Это… неожиданно щедрое и мудрое предложение, — осторожно, выверяя каждое слово, сказала я.

— Это предложение холодного здравого смысла, — поправил он без тени обиды, как констатируя погоду. — Мы — воины, умеющие ценить силу и предвидеть поражение. Мы не самоубийцы. Конфликт с вами теперь равносилен конфликту с силами, которым даже мой отец, чей рык раскалывает скалы, не счел бы за честь бросить вызов. Это было бы не сражением, а исчезновением.

Он плавно встал, его тень снова на миг поглотила свет от камина, и он снова, с той же чёткой мерой, склонил голову.

— На этом, полагаю, всё. Я просто хотел лично заверить вас, без посредников и писем. Чтобы в будущем не возникало… опасных недоразумений. Желаю вам мудрости и твёрдости в управлении вашими новыми, должно быть, весьма сложными обстоятельствами. Клан Сломанных Копий будет соблюдать договорённость.

Когда его проводили, и шаги затихли в коридоре, я ещё долго сидела в тишине полуразрушенной гостиной, глядя на языки пламени. Страх перед орками, вечный, как сам горизонт Приграничья, только что испарился. Растворился в спёртом воздухе благодаря тому, кем оказалась я — не Ирина Агартова, управительница, а Ирина Агартова, внучка. Это была не победа, добытая трудом или доблестью. Это была всего лишь смена декораций на той же опасной сцене. Но теперь, по крайней мере, у меня появился реальный, осязаемый шанс строить что-то настоящее — без постоянной, ежеминутной угрозы с севера. И, возможно, это был единственный ценный и практичный подарок, который мне принесло это безумное, нежеланное наследство.

Обед в тот день был тихим, напряжённым и странно церемониальным. Разрушенный холл, видный из открытого проёма двери в столовую, и отсутствие части фамильного фарфора, разбитого вчера, напоминали о внезапном и не особо желанном визите высшей родни, но атмосфера за самим столом, конечно же, изменилась кардинально. Что, впрочем, и следовало ожидать. Мои женихи теперь сидели не как уверенные претенденты на мои руку и сердце, а скорее, как опытные послы, аккредитованные при дворе непредсказуемого и внезапно могущественного монарха — они вели себя сдержанно, внимательно, взвешивая каждое слово, с новой, непривычной и для них, и для меня, долей неподдельной почтительности, граничащей с осторожностью.

Когда подали основное блюдо — скромное рагу из той самой недавней дичи, — я отложила столовые приборы, и, глядя на свою тарелку, сказала ровным, лишённым эмоций, деловым тоном, будто докладывала о состоянии амбаров:

— Кстати, сегодня утром, пока вы отдыхали, у меня была небольшая аудиенция. С Гарзоком, сыном вождя клана Сломанных Копий. Орки официально предлагают вечный нейтралитет и обещают сдерживать другие племена в пределах своего влияния. Похоже, многовековая угроза с севера, как минимум от этого клана, снята.

Я подняла глаза, ожидая всплеска удивления, возражений, может, даже скепсиса или привычного высокомерного комментария.

Но его не было. Было лишь тяжёлое, понимающее молчание, нарушаемое лишь потрескиванием огня.

Ричард первым медленно кивнул, его поза в кресле была расслабленной, но взгляд — острым, оценивающим, как у стратега, изучающего новую карту.

— Логично и предсказуемо. Они не глупы, хоть вам и нравится думать иначе. Держать вражду с тем, чья родня может одним неосторожным чихом стереть их священные горы в порошок, — это не стратегия воина. Это стратегия могильщика для всего народа.

Дартис, не глядя, отрезал аккуратный, идеальный кусок мяса, его движения были хирургически точны и экономны.

— Вы в одночасье стали геополитическим фактором, миледи. Ваше слово, ваш статус теперь имеют вес не только в вашем скромном графстве, но и в расчётах всех окрестных сил, как смертных, так и иных. Орки просто первыми сориентировались на местности и сделали единственно прагматичный, спасительный для них ход. Признать это — признак их мудрости, а не слабости.

— Да уж, — фыркнул Чарльз, отхлебнув вина, но в его привычном фырканье не было и тени прежнего пренебрежения. Было грубоватое, невольное уважение хищника, признавшего в другом более сильного зверя. — Теперь вы, простите за прямоту, не просто помещица с мушкетом у частокола. Вы — ключ к очень опасным дверям. Или, как говорят у нас в стае, та самая кость, которую не каждый, даже самый голодный пёс, рискнёт грызнуть, зная, чья это кость. С вами теперь придётся считаться. Всем.

Их спокойная, почти равнодушная реакция была красноречивее любых возгласов или споров. Они не удивились, потому что для их мира, мира древних законов и иерархий силы, это было самым естественным, единственно возможным развитием событий. В их вселенной происхождение и грубая мощь решали всё. И теперь, когда моё происхождение оказалось на уровне стихийных катастроф и космических сущностей, все пазлы в их глазах мгновенно встали на свои, новые и неудобные для них, места.

— Значит, вы считаете, что этот нейтралитет… надолго? Что он будет соблюдаться? — уточнила я, всё ещё чувствуя странный, пустой привкус этой «победы», добытой не мной.

Меня, моих людей и мои земли защищали не высокие стены, не меткость стрелков и не моя собственная воля, а лишь постоянный, леденящий страх перед призраком моих мифических родственников.

Ричард пожал плечами, и в этом жесте была неприкрытая, почти фаталистичная ясность.

— Вы, сударыня, теперь — важная и очень чувствительная персона на шахматной доске. С вашим мнением, присутствием и безопасностью теперь волей-неволей придётся считаться всем заинтересованным сторонам. — Он сделал многозначительную, чуть усталую паузу, и его взгляд скользнул по Дартису и Чарльзу. — Включая, разумеется, и нас. Правила обсуждения вашей судьбы, — он слегка поморщился на этом слове, — только что стали значительно сложнее.

В его словах не было лести, подобострастия или скрытой угрозы. Была лишь простая, холодная констатация нового, неоспоримого факта. Я перестала быть призом. Я стала игроком. И пусть мои фигуры были мне не до конца понятны и пугающи, но они были на доске. И все, включая этих троих, теперь были вынуждены с этим считаться.

Глава 15

Прошло два дня. И моя жизнь, будто камень, сорвавшийся с горы, снова необратимо изменила траекторию. Родители вернулись так же внезапно, как и появились, но на этот раз — без космических громов, треска материи и разбитой двери. Просто в один момент в холле, который теперь пах свежей смолой и сосновой стружкой от новых, срочно вставленных балок, возникли две знакомые, но теперь кажущиеся почти обычными фигуры. Леди Ортанса, едва заметив меня, спускающуюся с лестницы, снова устремилась вперед, словно железо к магниту, и, не дав мне опомниться или сделать шаг назад, уже тащила меня обратно наверх, крепко, почти болезненно вцепившись в мою руку выше локтя.

— Теперь всё изменится, доченька, вот увидишь, всё будет по-настоящему, — её слова лились непрерывным, бурным, взволнованным потоком, пока мы поднимались по знакомым ступеням, её шёлковое платье шуршало о грубые каменные стены. — Всё будет совсем по-другому! Мы всё уладили, ну, почти всё, главное — они признали, поняли! Тебе откроются двери в любые залы всех дворцов, ты познакомишься со своей настоящей, большой роднёй, увидишь Летающие острова Серебряных рос, Бездонные сады Забвения, Изумрудные водопады... Ты станешь важной дамой, о которой будут говорить во всех мирах! И больше, — тут её голос стал твёрже, решительнее, а её тонкие, но сильные пальцы сжали мою руку так, что кости затрещали, — больше никто не посмеет даже косо посмотреть на тебя или твоих людей. Никогда. Мы этого не допустим.

«Да меня и так, по большому счёту, никто особо не обижал, если не считать ежегодных кровавых набегов и хронического, всепоглощающего безденежья», — мрачно, цинично подумала я, но вслух промолчала, стиснув зубы. Весь этот ажиотаж, этот оглушительный, сладкий ураган, пытающийся перевернуть мою тихую, трудную, выстроенную по кирпичику жизнь, казался мне чудовищно нелепым, чужеродным и невероятно утомительным. Я не хотела летающих островов и садов. Я хотела, чтобы мельничный вал наконец починили и привезли обещанную соль.

В той же малой гостиной, где мы говорили в прошлый раз, служанки, уже наученные горьким опытом, уже поставили чайный столик и в страхе ретировались. Леди Ортанса усадила меня в кресло у камина с такой осторожностью, как будто я была драгоценной фарфоровой куклой, и сама устроилась напротив на краешке стула, ни на секунду не прекращая говорить, её глаза горели лихорадочным блеском. Она говорила о своих сестрах-богинях, и её рассказы были полны домашних, почти смешных деталей: одна, оказывается, обожала вышивать звёзды на покрывалах судьбы и вечно теряла иголки, создавая новые созвездия; другая была невероятной сплетницей и знала все слухи во всех мирах от подвала до чердака. Перескакивала на родственников со стороны отца — демона с Расколотых равнин, который, оказывается, был большим ценителем изысканной, меланхоличной поэзии и терпеть не мог беспорядка в своих библиотеках, а его троюродная сестра, моя тётя-эльфийка, виртуозно играла на арфе из сплетённых лучей лунного света, но страдала от вечной бессонницы.

— Ах, ты просто обязана попробовать нектар из Садов Вечной Росы! Он пахнет воспоминанием о лучшем дне детства! И посмотреть, как танцуют тени в Чертогах Забвения под музыку падающих звёзд! — её глаза сияли детским восторгом, она жестикулировала, задевая рукавом край чашки, и дорогая ткань чуть не опрокинула хрупкую посуду.

Леди Ортанса вываливала на меня целые пласты, горы информации о существах, чьи имена звучали как эпитеты или названия катастроф, о местах, которым не было и не могло быть места на любой, самой подробной карте. Казалось, она отчаянно пыталась втиснуть в это одно короткое чаепитие все семейные истории, все анекдоты, всю накопленную за столетия любовь и грызущее чувство вины за потерянные годы нашей разлуки, не понимая, что её дочь сидит с каменным лицом и думает о запасах зерна в третьем амбаре.

Я сидела и молча пила чай. Он был слишком сладким, с приторным цветочным привкусом жасмина и чего-то ещё, что ей, видимо, казалось изысканным и утончённым. Я слушала её восторженный рассказ о том, как прабабка-демоница однажды выиграла тысячелетний спор у самого бога времени, заставив его песочные часы течь вспять, и думала о том, что нужно лично проверить, достаточно ли мы заготовили льняного масла для ламп в дальних избах на долгую зиму. Её мир был ослепительным, шумным, переливающимся всеми цветами магии и абсолютно, до тошноты, чужим. Мой мир пах дымом домашних очагов, сушёным сеном и влажной, промёрзлой землёй под снегом, и его насущные проблемы никак нельзя было решить, просто напугав оппонента громкостью своей родословной. Я ловила себя на том, что автоматически киваю в такт её стремительной речи, но внутри чувствовала лишь нарастающую, свинцовую усталость и лёгкое, неприятное головокружение от этого сладкого чая и ещё более приторного, безостановочного потока обещаний и фантастических планов.

Обед в тот же день прошёл под несмолкающий, как фоновая музыка, поток божественно-родственных прожектов леди Ортансы. Как только представилась малейшая возможность — между переменой блюд, — я с глубочайшим, почти физическим облегчением улизнула в свой кабинет, где уже терпеливо ждал Алек, мой верный управляющий. Его лицо, обычно озабоченное будничными хлопотами, сейчас выражало знакомую, деловую, землистую тревогу, которая была мне куда понятнее и роднее, чем любые разговоры о Чертогах Забвения или Летучих островах.

— Госпожа, — начал он, не тратя ни секунды на церемонные предисловия, кладя на стол потрёпанную, исписанную его угловатым почерком бумажку. — Из Увальной деревни, что у самого Черного бора, прислали гонца. Опять волки. Стая, судя по следам на снегу, немалая, штук десять, не меньше. Подбираются к самой околице, уже кур в соседнем хуторе повырезали. Люди в панике, всю скотину загнали в хлева наглухо, но боятся, что голодные твари двери выломают к утру. Ждут указаний.

Старая, добрая, как сама зима, проблема. Знакомая до боли, как свои пять пальцев. Вот она — моя не отменимая реальность, не стёртая и не отменённая никакими титулами или космическими родственниками. В голове мгновенно, почти машинально, просчитались варианты: отправить своих лесников — их мало, дело рискованное, да и с ремонтом южной стены они сейчас нужны здесь. Нанять бродячих охотников-звероловов — денег в казне нет, да и доверия к чужакам с их завышенными ценами и тёмным прошлым тоже.

И тут мой внутренний взгляд мысленно упёрся в толстую дубовую дверь кабинета, за которой в главном зале находились трое сверхъестественно могущественных, скучающих и, что важнее, теперь крайне заинтересованных в демонстрации полезности существ. Ресурс, прямо скажем, до сих пор практически незадействованный в мирных, хозяйственных целях.

— Спасибо, Алек. Я разберусь, — сказала я твёрдо и, отложив в сторону кипу бумаг с отчётами по зерну, направилась в залу.

Они сидели у камина — Ричард, Дартис и Чарльз. Тихий, прерывистый разговор, который они вели, оборвался при моём появлении, как по команде. Теперь в их обращённых ко мне взглядах не было и тени прежнего снисходительного любопытства или собственнического интереса; только сосредоточенное ожидание и та самая новая, настороженная почтительность, которую они теперь выказывали автоматически.

— Господа, — начала я без предисловий, останавливаясь посреди залы и скрестив руки на груди, — у меня к вам сугубо практический вопрос, требующий быстрого решения. В одной из моих дальних деревень, у Черного бора, объявилась крупная стая волков. Крестьяне напуганы, под угрозой не только их покой, но и скот, а значит, и наши общие зимние запасы. Моих людей для быстрой и, что важно, гарантированной ликвидации угрозы сейчас не хватит.

Я сделала небольшую, многозначительную паузу, обводя взглядом каждого, давая понять, что это не просьба, а предложение нового формата взаимодействия.

— Не хотите ли немного размять кости? Охота на обычных лесных хищников, конечно, не так романтична и рискованна, как на арсантов, но польза от неё будет самая что ни на есть осязаемая и для имения, и, полагаю, для вашей… репутации в новых обстоятельствах.

Реакция была мгновенной, единодушной и лишённой всяких колебаний. В их глазах — пламенных, ледяных, диких — вспыхнул тот самый знакомый охотничий азарт, но на этот раз он был оттенён чем-то другим: не бравадой, а почти что рвением, желанием доказать свою нужность в этой изменившейся системе координат.

— Воля ваша, сударыня, — первым плавно поднялся Ричард, и в его улыбке промелькнул знакомый огненный отсвет, но теперь без тени прежней надменности. — Лесные шавки, конечно, не арсанты, но для разминки после недавних ран — самое то. Мы очистим окрестности от этой напасти. Быстро и эффективно.

— Практичный и разумный подход к устранению угрозы ресурсам, — кивнул Дартис, его пальцы уже бессознательно постукивали по рукояти одного из клинков. Видимо, он мысленно уже проверял, сухой ли у него порох для изысканного ружья и хватит ли серебряных наконечников. — Подобные помехи должны устраняться на корню. Мы справимся быстро и без лишнего шума.

— Да хоть на крыс охотиться, лишь бы дело было да из этих каменных стен выбраться! — оживился Чарльз, с силой потирая ладони, и его поза вновь обрела сдерживаемую энергию готовности к действию. — Засиделись тут, как мыши в погребе! Покажем этим серым разбойникам, кто в этом лесу настоящий хозяин! И мясо, кстати, свежее к ужину будет!

Их готовность была почти трогательной в своей внезапной и полной искренности. Теперь они видели в такой простой, земной просьбе не унижение или скучную обязанность, а драгоценную возможность — доказать свою практическую полезность, отличиться перед той, чьё слово и расположение обрели вес, сравнимый с движением тектонических плит. Они уже не просто «женихи», претендующие на лот. Они — соискатели милости, авангард при новом, внезапно возникшем дворе, и охота на волков превращалась для них из забавы в первое, пусть и скромное, испытание на профпригодность в моём новом, без всяких преувеличений, божественно-демоническом статусе.

— Отлично, — кивнула я, и в моём тоне впервые зазвучали отголоски того самого спокойного авторитета, который я наблюдала у своих небесных родственников. — Алек снабдит вас надёжным проводником из лесников и, если нужно, санями. Жду результатов к ужину. И, пожалуйста, — я посмотрела на каждого, делая акцент, — без лишнего геройства и театральных разрушений. Мне нужна целая, спокойная деревня и живая, не перепуганная до смерти скотина, а не новые эпические легенды о ваших подвигах, которые потом придётся оплачивать ремонтом.

Они почти синхронно, с новой, отработанной за последние дни чёткостью, склонили головы — уже не глубокий поклон вассалов перед сюзереном, но несомненный, уважительный жест подчинённого, принимающего ясный приказ от того, кто платит или, в данном случае, чьё расположение стало валютой высшего порядка. Через полчаса, не теряя времени на пышные сборы, они уже уезжали со двора, закутанные в практичные плащи, со слугами, подносящими оружие и припасы. В их отъезде, в чётких движениях, в коротких, деловых распоряжениях проводнику чувствовалась сосредоточенная, профессиональная энергия, а не прежняя беспечная бравада искателей приключений.

Я стояла на пороге, кутая плечи в шаль, и смотрела им вслед, пока трое всадников и двое саней не скрылись в серой пелене снегопада, направляясь к тёмной полосе леса. И впервые за многие, слишком многие дни, углы моих губ, неподвластные воле, сами собой потянулись вверх в лёгкой, почти неуловимой улыбке. Не улыбке счастья, а улыбке холодного, начинающего понимания. Кажется, сквозь хаос космических скандалов и подавляющей родственной любви, я наконец начинала смутно различать контуры инструкции по эксплуатации этого безумного наследства. И первый пункт в ней гласил: «Имеющихся сверхъестественных ресурсы следует направлять на решение земных проблем. Они этого, кажется, даже хотят».