Леди и Пёс

Пролог

Письмо пришло поздно вечером. Вернее, прилетело – голубь забился под стреху.

Тудур вышел под дождь, поймал голубя и отвязал от его лапки полую тростинку, где лежало королевское послание. Что понадобилось Эдвину? Они ведь договорились, что никто не будет беспокоить…

– Что там, Хаунд? – спросил Эгиль, садясь в постели, надсадно кашляя и щуря глаза даже от света свечи.

– Эдвин письмишко прислал, – хмуро ответил Тудур, ломая печать.

Письмо было коротким – нарисован человечек с лохматыми черными волосами, скачущий на коне во весь опор к замку, над которым развевался королевский штандарт.

Нет, король Эдвин умел читать и писать. И кроме шести местных наречий знал греческий и латынь. Просто Тудур знал всего четыре буквы – те самые, из которых состояло его имя. Но рисунок был понятнее и яснее, чем если бы Эдвин прислал гонца с настоящим королевским посланием – с титулами, приветствиями и прочим.

– Что там? – опять спросил Эгиль и опять зашёлся в приступе кашля.

– Эдвин вызывает, – ответил Тудур, разрывая письмо. – Что-то срочное.

– Езжай, куда деваться,– сказал Эгиль, откидываясь на подушку.

Тудур некоторое время молчал, комкая обрывки бумаги в руке.

– А ты тут как без меня? – спросил он, наконец.

– Да уж не помру, – усмехнулся Эгиль. – Езжай, раз король зовёт.

– Я быстро, – пообещал Тудур.

– Не загадывай, – сказал Эгиль.

И оказался, конечно же, прав, старый хрыч.

Королю Эдвину исполнилось двадцать пять, и он считался самым красивым мужчиной на всём побережье. Впрочем, короли, королевы, принцы и принцессы всегда считаются самыми красивыми. Так даже в сказках рассказывают.

Когда Тудур вошёл в комнату, Эдвин стоял у камина, задумчиво глядя на огонь. Обернулся, просиял улыбкой, подошёл обнять.

– Зачем звал? – спросил Тудур, после того, как они обменялись рукопожатием.

– Слышал про Изольду Мерсийскую? – спросил Эдвин и засмеялся, радостно потирая ладони.

– Про леди Догони-меня-дурак? – Тудур посмотрел на него с некоторым удивлением. – Кто же про неё не слышал?

– Я на ней женюсь, – объявил Эдвин и засмеялся ещё радостнее. – Никогда не встречал девушки красивее, умнее и очаровательнее. Она просто фея, ангел!

– Этот ангел чуть не выбил графу Кадарну глаз, – припомнил Тудур. – У Кадарна так и остался шрам от плётки через всё лицо.

– Было такое, да, – с удовольствием подтвердил Эдвин.

– Хм… – Тудур подёргал себя за бороду. – Кадарн – один из лучших наездников. А ты держишься в седле чуть получше соломенного чучела. А про Мерсийскую леди говорят…

– Про неё говорят, – перебил Эдвин, – что она всех женихов испытывает именно верховой ездой. Пообещала, что кто догонит её чёрной ночью, в чёрном лесу, на чёрном коне – за того она и пойдёт. Так вот, для меня леди Изольда сделала исключение и согласна стать моей женой безо всякого испытания. Она сказала, что я сразу победил.

– Хм… – только и произнёс Тудур.

– Мы с ней встретились в монастыре Милосердного Сердца, – продолжал Эдвин, и глаза были мечтательные, – она приехала на поклонение мощам святой Сиви, а я… я был проездом.

– Приехал забрать ренту у монастыря, – уточнил Тудур.

– Это обязанность короля! – отрезал Эдвин и продолжал. – Мы с леди Изольдой сразу понравились друг другу, и вчера я получил письмо от её отца, что он не видит возражений против нашего с Изольдой брака.

– Ну, ещё бы он их видел, – не удержался Тудур. – Его дочка становится королевой, а он – тестем короля. Большая удача для провинциального графа.

– Ты во всём видишь только что-то гадкое, Хаунд, – вздохнул Эдвин. – Так-то, Мерсия – это третья по размеру провинция. И мы с леди Изольдой полюбили друг друга. Ну вот знаешь, как в балладах – с первого взгляда, с первого вздоха… Когда я только увидел её – у меня сердце зазвенело. Понимаешь, как струны на арфе! Честное слово! И леди Изольда сказала, что почувствовала то же самое при нашей первой встрече. Вобщем, наш брак предначертан небесами. Это было предсказано свыше. Я чувствовал, что меня ждёт что-то необыкновенное, когда поехал в монастырь, потому что перед этим на охоте увидел белую ворону.

– Тебе виднее, – согласился Тудур. – Я как-то не силён в разговоре с небесами.

– Венчание через два месяца, – продолжал Эдвин. – Ты приглашён, разумеется.

Тудур молча кивнул в знак благодарности. Не говорить же, что ему это приглашение… как собаке пятая нога.

– В ближайшее время леди Изольда должна отправиться в столицу, – Эдвин пристально взглянул на Тудура. – Но тут и возникла небольшая проблемка.

– Какая? – в шутках Тудур тоже был не силён.

Но ума хватало, чтобы понимать, как опасны шутки с влюблённым королём о его невесте. А Эдвин выглядел, и вправду, как влюблённый. Что было очень странно, учитывая его характер. Влюблённый Эдвин – это звучало, примерно, так же, как добрая гадюка или холодный огонь. Или белая ворона.

Хотя очень хотелось спросить, почему Изольда Мерсийская не может приехать в столицу – боится подойти к лошади? Или натёрла на седалище мозоль, устраивая испытания своим женихам?

– Знаешь Амальканта из Рис-Маура? – спросил Эдвин.

– Который Кровавый Барон? Кто же его не знает?

Эдвин поморщился.

– Ты всех знаешь только по кличкам, как собак, – заметил он.

Тут можно было напомнить, что прозвище Хаунд – Пёс – придумал именно Эдвин. И оно приклеилось намертво.

– Но речь про него, про Кровавого Барона, – продолжал Эдвин. – Представь, он тоже пытался жениться на Изольде, пытался догнать её ночью в лесу, в результате сломал руку, когда вылетел из седла.

Он замолчал, и Тудур догадался, что надо что-то сказать. Он и сказал:

– Вполне ожидаемо. Так часто бывает, когда лошадь несётся галопом по лесу ночью и ни черта не видно. Ветка в лоб – и свернёшь шею. Так что Кровавый Барон ещё легко отделался. Удивительно, как леди Изольда не вылетела из седла. Ни разу.

– Она такая! – просиял улыбкой Эдвин, будто это его похвалили. – Так вот, Амалькант в бешенстве, что Изольда выходит за меня. Прислал ей письмо с угрозами. Что если она поедет в столицу венчаться, он подкараулит и убьёт.

– Леди Изольду? – уточнил Тудур на всякий случай.

А то мало ли, кого Кровавый Барон решил убить. Может, счастливого соперника.

– Да, грозится, что убьёт её, – подтвердил Эдвин, улыбаться перестал и вздохнул. – И боюсь, что угроза очень реальна. Сегодня он прислал разорванный флаг – значит, Рис-Маур объявил себя свободным от обязательств перед короной.

– Так это мятеж, – подсказал Тудур. – Собери войско наваляй Кровавому Барону. Чтобы в крови умылся. Тем более у него сломана рука. Потом его назовут Дважды Кровавым-с-дважды-сломанной-клешнёй.

– Не могу. Не могу вывести войско из столицы. Ты же знаешь, что мой дядя только и ждёт, чтобы я оголил фронт. Он и так на всех углах кричит, что я не способен нести бремя короны. Если оставлю столицу, он может поднять настоящий мятеж. А руку Кровавый Барон сломал в прошлом году. В этом она у него уже зажила и прекрасно действует. Поэтому, – Эдвин похлопал его по плечу, – ты должен поехать в Мерсию и сопровождать леди Изольду сюда, в Кэстербридж. Возьмёшь человек десять, я сам отберу нужных, во главе поедет…

– Подожди, подожди! – остановил его Тудур. – Как это – поехать в Мерсию? Ты забыл, что мы договорились – на год меня нет. Совсем нет. У меня отец болен. Старик и так долго не протянет, а без меня вообще загнётся!

– Он тебе не отец, – легкомысленно отмахнулся Эдвин. – Наш отец давно почил. Считай, что от сыновнего долга ты давно освобождён.

– Эгиль меня вырастил, – произнёс Тудур угрюмо. – Ты обещал.

– Ты чего-то не понял? – высокомерно спросил Эдвин и сразу превратился в уже знакомого Эдвина. – На кону моя судьба и судьба всего королевства! Союз с Мерсией – вот что сейчас важно. В приданое леди Изольда получает семейную реликвию – камень, называемый Глаз Одина. Его привезли с Ангельна двести лет назад. Если у меня будет этот камень, дядя вынужден будет заткнуться.

– Так дело не в любви, как в балладах, а в реликвии? – хмуро спросил Тудур.

– Что ты придираешься? – возмутился Эдвин. – В любви, конечно же! Когда увидишь леди Изольду, поймёшь, насколько я искренен! Она прекрасна! Как она танцует! Как поёт!.. У неё стать, рост, дивные волосы цвета красного золота, белая кожа, огромные голубые глаза! Я бы взял её безо всякого приданого. Но раз Сигехельм настаивает, то зачем отказываться? А о старике Краке позаботятся, – добавил он небрежно. – А ты позаботься о моей невесте. Я доверяю только тебе.

– Его зовут Эгиль, – сказал Тудур, глядя в пол. – И он совсем слепой.

– Сказал же – о Краке позаботятся! – повысил голос король, и взгляд стал не мечтательным, а грозным. – Твоя задача – привезти сюда леди Изольду. И чтобы ни один волос с её головы не упал. Отряд поведёт Патерн. Он хоть и молодой, но толковый. А ты становишься телохранителем и слугой леди Изольды. Она для тебя – госпожа, богиня и святыня. Следи, чтобы она всегда была сыта, согрета и в безопасности. Если что-то пойдёт не так… Ты уж не обижайся, Хаунд, но хоть мы с тобой вроде как и братья, но я велю прикопать тебя по шею и пустить галопом весь мой табун, чтобы размозжили тебе башку. Там и так пусто, невелика потеря.

Глава 1. Тудур. Верный пёс

От Кэстербриджа до Солера – столицы Мерсии, семь дней пути, если ехать верхом. От Солера до Кэстербриджа придётся добираться недели две-три, потому что невеста, наверняка, поедет с целым кортежем нянек, служанок, музыкантов, поваров, прачек и прочего сброда, без которого немыслима жизнь настоящих леди. Две-три недели – это если ничто и никто не задержит в пути. Поломка повозки, непогода, Кровавый Барон – всё надо учитывать.

Так думал Тудур, подъезжая с отрядом к замку лорда Сигехельма.

Сам Солер был городком – так себе. Громкое название, а не деле – деревня деревней. После Кэстербриджа с его огромными каменными стенами, многоэтажными домами и королевским замком под самые небеса, Солер с земляным валом и кольями вокруг смотрелся особенно жалко.

Замок графа отличался от домов горожан лишь размерами – сложен из того же бурого камня-сланца, только не квадратом, а круглой башней в три этажа. Сразу за городом начинался лес.

Наверное, тот самый, в котором леди Изольда испытывала своих женихов.

Да неужели её никто ни разу не догнал? Слабую, изнеженную девицу?

Тудур сильно в этом сомневался, но его сомнения Эдвину вряд ли понравились, поэтому и говорить о них не было смысла.

По договорённости с графом Сигехельмом, отряд из столицы приехал тайно и появился у стен Солера глухой ночью.

Патерн показал верительную грамоту, и их пропустили тут же, ни о чём не расспрашивая.

В замке отряд уже ждали. Расторопные и молчаливые слуги забрали лошадей, а людей проводили в зал, к жарко натопленному камину, где на столе уже ждали жареные куры, утки и свежий хлеб с маслом и варёными яйцами под горчичным соусом.

После ужина пришлось потратить ещё сколько-то времени, пока Патерн и граф Сигехельм обсуждали предстоящую поездку.

Граф был почти стариком, седым, с белой бородой, но крепкий и жилистый. И глаза были зоркими, не в пример Эгилю. Граф расстелил на столе карту Мерсии и объяснил, что планирует отправить дочь с королевским отрядом по окружной дороге, а по трём основным поедут ложные отряды, чтобы отвлечь Кровавого Барона.

– Все выдвинутся одновременно, ночью, – пояснил граф, водя по карте серебряной указкой в виде Божьего перста. – Одинаковые повозки, одинаковое количество сопровождающих – так мы собьём шпионов Амальканта со следа. Отправимся завтра ночью, чтобы выиграть время.

– Да, отличный план! – поддержал Патерн.

Тудур только поморщился. Патерн был совсем мальчишкой – только девятнадцать исполнилось. Опыта за плечами – парочка поездок в свите короля, где пришлось столкнуться с шайками лесных разбойников из числа ленивых и вороватых вилланов. Так себе опыт, если честно. Но мальчишка очень старался, очень волновался, и… вёл себя, как последний дурак.

– Дайте посмотреть карту, – Тудур оттеснил его в сторону и склонился над куском пергамента, где были обозначены три главные дороги и одна объездная.

– Его величество проявил заботу о моей дочери, прислав вас, сэр Хаунд, – сказал Тудуру граф. – Для нас это огромная честь. Уверен, с вами моя дочь будет в полной безопасности.

– Угу, – буркнул Тудур, изучая карту.

– Здесь все знают о ваших подвигах, – продолжал граф. – И как вы выстояли в окружении один против двадцати, и как вывезли короля из осаждённого Либрука, и как остановили медведя, который бросился на его величество. Моя дочь чтит вас, как великого героя.

– Угу, – опять буркнул Тудур, потому что ему было немного неловко от таких похвал, и сказал: – Мы поедем по главной дороге. Вот по этой. Мы ехали по ней сюда, я там хорошо осмотрелся. Засады можно устроить лишь на повороте и вот здесь, возле излучины. В остальном дорога хорошо просматривается, никто к нам незаметно не подкрадётся, а это уже половина успеха.

– Ты с ума сошёл? – спросил дрогнувшим от возмущения голосом Патерн. – Если поедем по главной дороге, то это всё равно, что лично сообщить Кровавому Барону, где мы! И как ты смеешь возражать лорду Сигехельму?! Он уже принял решение!

– Подождите, добрый сэр, – мягко остановил Патерна граф. – Мне кажется, в словах сэра Хаунда есть смысл. Действительно, по главной дороге вы сможете передвигаться быстрее, чем по объездной, и будете знать, где вас могут подстерегать враги. Да, я согласен. Изольду надо вести по тому пути, что вы указываете, сэр Хаунд.

Юнец прикусил язык, а граф продолжал:

– Завтра вас представят Изольде, а сегодня идите отдыхать. Путь предстоит трудным и долгим, в Солере мы все будем молиться о вас.

В целом Тудур посчитал графа Сигехельма умным человеком и был доволен разговором, а вот Патерн, едва вышли, задрал нос и надулся, как жаба на болоте.

На ночлег отряд разместили в графском замке. Правда, всех поселили в одной комнате. Лошадей пообещали устроить в графской конюшне наилучшим образом, но Тудур решил сам проверять эту графскую конюшню. Не хватало ещё, чтобы перед поездкой что-то случилось с лошадьми.

Конюшня у графа Сигехельма оказалась гораздо лучше замка – добротная, просторная. Но вот ворота туда были не заперты и даже приоткрыты, а это уже непорядок.

Тудур зашёл в конюшню, и ему было светло от луны, которая заглядывала в крохотное оконце под потолком. Пахло свежим сеном, ну и немного конским дерьмом, конечно. Но в целом было чисто. Даже очень чисто.

Пожалуй, лучше переночевать здесь, чем в холодном и сыром замке. Только сначала надо проведать Дики.

Каждая лошадь стояла в отдельном стойле, и Тудур подумал, что коней устроили лучше, чем людей. Он пошёл вдоль дремлющих скакунов, отыскивая своего коня, как вдруг услышал голоса в дальнем тёмном углу, и вмиг насторожился.

Злоумышленники? Ведь слуги зажгли бы фонарь…

– Ты меня предала! – услышал Тудур молодой мужской голос. – Как ты могла согласиться?

– Не притворяйся, что не понимаешь, почему я согласилась! – отозвался злой женский голос.

– Да, понимаю, – горько ответил мужчина. – Что я мог тебе дать? А тут…

– Лучше помолчи! – сорвалась женщина.

Стало тихо, и Тудур понял, что слуга и служанка из графского дома пришли сюда под покровом ночи, чтобы встретиться без свидетелей. Пусть встречаются, сколько хотят, но не рядом с лошадьми. Нечего беспокоить лошадей. Лошадям, между прочим, спать надо.

Надо выгнать этих влюблённых голубков, которые даже не заметили, что не одни здесь.

Тудур сделал несколько шагов вперёд и остановился, уперев руки в бока. Теперь можно было разглядеть два смутных силуэта возле кучи с сеном. Мужчина и женщина. И мужчина как раз протянул к женщине руки.

– Слушай, – снова заговорил мужчина, – если так всё обернулось, давай сделаем то, что давно хотели? Теперь ведь всё равно нечего терять. А так я запомню тебя… на всю жизнь… Это ведь важно, чтобы помнить…

Мужчина взял женщину за плечи, потянул к себе, но она оттолкнула его.

– Ты спятил? – раздался её злой шёпот. – Я пришла только чтобы сказать тебе, чтобы не лез не в своё дело, если хочешь жить!

– Но я тебя люблю! – воскликнул мужчина. – И ты меня любишь! Ну же, не будь злюкой...

Короткая борьба, тяжёлое дыхание, он уговаривает, она пытается вырваться… Тудур нахмурился, соображая, не пора ли вмешаться, но тут из темноты раздался звук крепкой пощёчины, мужчина схватился за лицо, зашипел от боли, а женщина бросилась к выходу.

Она не заметила Тудура, и столкнулась с ним, впечатавшись лицом ему в грудь.

Женщина приглушённо ахнула, вскинула голову, и полоса лунного света выхватила из темноты юное лицо с тонкими чертами – бледное, белое, на котором отразились сразу и гнев, и страх, и отчаяние, и ярость, и горечь. В глазах стояли непролитые слёзы, а губы были сурово сжаты.

Всего на мгновение она прижалась к Тудуру, но он успел почувствовать, какая она была тонкая, стройная и одновременно сильная. Как туго натянутая струна. Или тетива лука.

– Тебе помочь, девушка? – спросил Тудур, не сразу сообразив, что к женщине, которая встречается с мужчиной ночью в конюшне, смешно обращаться «девушка».

Она не ответила и оттолкнула его с силой, неожиданной для тонких женских рук.

Волосы у неё были распущены и спадали до пояса, а на концах завивались в крупные локоны. Один зацепился за пуговицу на куртке Тудура, и женщина, отпрянув, снова ахнула – на этот раз от боли.

– Подожди… – начал Тудур, взявшись за пуговицу и пытаясь распутать запутавшийся локон.

Ждать женщина не стала. Рванулась и бросилась бежать, вырвав клок волос.

Тудур услышал стук каблуков по деревянному настилу конюшни, скрип створки ворот, а потом стало тихо.

Мужчина в углу затаился. Тудур слышал его осторожное дыхание и, поразмыслив, решил не выяснять, что тут произошло.

Насвистывая, он преувеличенно долго оглаживал своего коня, осмотрел ему копыта и даже заплёл гриву в шесть кос. За это время можно было добежать до границы с Мерсией. Что красотка, наверное, и сделала.

И всё же Тудур не смог удержаться, когда любитель ночных встреч крадучись попытался пройти мимо. Сказал негромко, но грозно:

– Куда пошёл?!

Мужчина вздрогнул, оглянулся – и бросился вон из конюшни, как вспугнутый кролик.

Тудур хмыкнул, и преследовать, разумеется, не стал.

«Кролик» оказался не намного старше Патерна. Достаточно смазливый, чтобы нравиться глупым женщинам. И отменно трусливый.

После того, как «кролик» позорно сбежал, Тудур вышел из конюшни, закрыл ворота, отыскал верёвку и завязал хитрым узлом. Не замок, но сразу поймёшь – лазил кто-то в конюшню или нет.

Вернувшись в отведённую гостям комнату, Тудур безо всякой жалости отпихнул от стенки уже спящих товарищей. Спросонок они завозмущались, но увидев, кто их побеспокоил, примолкли и сдвинулись, уступая место. Эдвин, как в насмешку подобрал в отряд молокососов. Причём, таких, от которых даже в бытность оруженосцами особого толку не было.

– Опытные воины нужны мне здесь, а ты как раз этих олухов поднатаскаешь в пути, – объяснил его величество, когда Тудур намекнул, что не очень хорошая идея – охранять с таким отрядом королевскую невесту.

Натаскивать Тудур никого не собирался, просто решил терпеть недотёп, как неизбежное зло. Впрочем, были в молодняке и хорошие стороны. По-крайней мере, они ещё не воняли, как те, кто всю жизнь провёл в боевых походах и считал, что мыться надо раз в год, перед Пасхой, ради праздника.

Утром, едва забрезжил рассвет, Тудур наведался в конюшню. Узел был не потревожен, но вот за конюшней происходила какая-то возня и раздавались негромкие взволнованные голоса:

– Бери его за ноги и потащили!

– Да он тяжёлый… И я весь перепачкался…

– Бери! А не то получишь по шее!

Тудур заглянул за угол и увидел шестерых графских слуг, которые суетились вокруг седьмого, лежавшего на земле.

Застигнутые на месте, слуги мигом встали шеренгой, заслонив лежавшего, и поклонились.

– Что тут происходит? – спросил Тудур, подходя ближе.

– Досадная случайность, сэр, – ответил старший из слуг, сорвав с головы шапку и комкая её в руках. – Кое-кто выпил лишку в честь свадьбы миледи, упал ночью и свернул себе шею… Не извольте беспокоиться, мы сейчас унесём беднягу…

– Свернул шею? – Тудур посмотрел на руки одного из слуг, перепачканные кровью. – А ну, покажите.

Слугам ничего не оставалось, как расступиться, открыв лежавшего.

– Его прирезали, – хмуро произнёс Тудур, разглядывая тело.

Это был тот самый парень из конюшни. На мёртвом смазливом лице застыла гримаса боли и удивления.

– Не извольте беспокоиться, – заюлил старший. – Это несчастный случай… Мы разберёмся… Это наш пастух, Аарон… Ему полагалось быть на пастбище, но он зачем-то притащился сюда…

Тело унесли, а Тудур смотрел вслед, пощипывая бороду и думая, что Мерсия – тот ещё гадюшник.

Но солнце поднималось всё выше, и надо было возвращаться в замок. Гостей из столицы должны были представить леди Изольде Мерсийской, чтобы они принести клятву верности своей будущей королеве, а позже, по обычаю, она должна была разделить с ними трапезу. Это так и называлось – трапеза мира. Чтобы сопровождавшие невесту хранили её, больше собственной жизни.

Отряд – во главе с Патерном и Тудуром в замыкающих – провели в небольшой зал, где были открыты всего два узких окна, и утреннее солнце лежало косой решёткой на каменном полу.

Леди Изольда сидела в кресле у противоположной от входа стены, возле кресла стоял граф и держал дочь за руку.

Леди была одета в чёрное с синим платье, и Тудур успел подумать, что такие цвета не слишком подходят невесте короля. Пусть цвета Мерсии – чёрный и синий, но можно было надеть что-то порадостнее. Например, красное – цвет королевской фамилии.

Он отвлёкся на платье и не сразу посмотрел в лицо невесте. Взглянул на неё, только когда почти подошёл к креслу. И чуть не споткнулся на ходу. Потому что Изольду Мерсийскую он узнал сразу. Та самая. Из конюшни.

Первым графской дочери представили Патерна, и он разразился заранее подготовленной речью, как рад выполнить поручение короля, как счастлив и какая для него честь сопровождать будущую королеву, как он не пожалеет жизни в случае опасности и прочее, и прочее.

Леди ничего не ответила, только кивнула. Лицо её было спокойным и совершенно непроницаемым. Куда делась та яростная и отчаянная бесстыдница, которая вчера бегала по конюшне?

По обычаю невеста после принесения клятвы верности должна была одарить сопровождающего, и для этого рядом с креслом стояла корзина с подарками. Из неё леди Изольда вытащила, не глядя, какую-то золотую вещичку и протянула Патерну.

Тот принял подарок с благоговением, снова пустился в витиеватые благодарности, поклонился целых три раза, и Тудур не сомневался, что подарок королевы юнец сохранит до конца жизни, и будет хвалиться им внукам и правнукам.

Но похоже, что леди этих восторгов не разделяла. Потому что она несколько раз нетерпеливо пристукнула туфелькой, поиграла бровями, а потом попросту отвернулась.

И встретилась взглядом с Тудуром, который смотрел на неё с хмурым неодобрением.

Ещё бы. Дубина Эдвин так расписывал её красоту, таланты, очарование и любовь, а на деле оказалось, что он получит в королевы подержанный товар. Да ещё и товар не слишком хорош.

При свете дня волосы у леди Изольды были, скорее, рыжими, чем цвета «красного золота». Кожа белая, да. Тут не поспоришь. Но разве рыжие могут быть красивыми? Хотя, у влюблённых всегда глаза плохо видят. А на деле леди Изольда обыкновенная глупая соплячка. Никакая не фея и тем более не ангел.

Несомненно, леди узнала его. Потому что вздрогнула и вцепилась в подлокотники. Но когда Тудур подошёл к креслу и опустился на колено, чтобы принести клятву верности, невеста уже сидела с прежним каменным выражением лица и смотрела холодно и равнодушно.

– Сэр Хаунд, – представил Тудура граф. – Его величество настоял, чтобы сэр Хаунд лично позаботился о твоей безопасности.

Леди впервые открыла рот.

– Его величество очень добр и заботлив, – произнесла она так, словно у неё немилосердно жали оба башмака.

Так же, не глядя, она достала из корзины подарок для Тудура.

Он протянул руку, развернув ладонь, и леди положила на неё подарок. Она задержала прикосновение на несколько секунд, как-то особо надавив. Со значением. Словно хотела что-то сказать незаметно для остальных. Тудур почувствовал, какие холодные у неё пальцы. Сильные, тонкие, холодные. Наверное, боялась, что он выдаст её и поспешила предостеречь. И явно не хочет выходить замуж за Эдвина. Но почему тогда согласилась? Отец заставил? Или сама решила, что стать королевой – лучший вариант?

– Клянусь хранить вас, как божество и святыню, – сказал Тудур, поднялся и отошёл.

– Прошу всех к столу, – объявил граф. – Разделите с нами трапезу мира, отважные воины.

Патерн, который считал себя очень отважным воином, горделиво расправил плечи. Граф повёл дочь, по-прежнему держа за руку. Остальные потянулись следом, во все глаза таращась на ту, которая скоро станет королевой. Сопровождать королеву! Это такая честь, которой удостаиваются не все аристократы! Это событие всей жизни!

Тудур посмотрел на свою ладонь, где лежал подарок будущей королевы.

Стало ясно, почему она давила ему на ладонь. Вовсе не ради тайного знака. Девчонка попросту смяла золотую вещичку. В лепёшку. Теперь это был всего лишь комочек золота, а не работа искусного мастера.

Сунув комочек золота в кошелёк, висевший на поясе, Тудур сел за стол с тяжёлым сердцем. Мерсийская леди нравилась ему всё меньше и меньше. Мало того, что блудница, так ещё и любовника нашли мёртвым. Какое помрачение нашло на Эдвина, когда он влюбился в неё? Как будто не было других благородных девушек – целомудренных, скромных, кротких.

Для трапезы мира подали столько блюд, будто Рождество наступило досрочно. Жареное мясо, кровяные колбасы, дичь, сырные пироги – угощение было королевским. Несколько музыкантов поодаль играли на лютнях, вьели и флейте, словно на настоящем празднике.

Граф сам обошёл всех гостей, с каждым пригубил чарку, каждого лично поблагодарил и попросил охранять дочь.

Леди Изольда сидела во главе стола – тонкая, прямая, натянутая, как тетива лука. Она никому не улыбнулась, не произнесла ни слова и ела с отменным аппетитом.

Тудур поглядывал на неё искоса. Леди Догони-меня-дурак вполне оправдывала своё прозвище. Такую можно представить верхом на чёрной лошади, с плёткой…

Но ещё он помнил лицо леди Изольды прошлой ночью. И непролитые слёзы в глазах. И отчаяние. И горечь. А может, это заботливый отец приказал прикончить пастуха? Зять-король – это гораздо выгоднее, чем зять-пастух. И мнение дочери в этом случае вряд ли будут учитывать.

Он не выдержал. Пока граф ходил вдоль стола, Тудур поднялся и подошёл к леди Изольде. Она ничем не выказала удивления, страха и даже замешательства. Продолжала есть, как ни в чём не бывало.

– Леди, – Тудур чуть наклонился и заговорил негромко, – я приветствовал вас от имени его величества, теперь хочу поприветствовать от своего имени. Мы виделись с вами накануне, и я спросил, а вы не ответили.

Ночью он спросил, нужна ли ей помощь.

Тогда она не ответила. Ответит ли теперь?

И что делать, если попросит помощи? Если признается, что не хочет становиться королевой? Тогда он сможет лишь утешить её, сказав, что Эдвин влюблён, и что он не совсем негодяй. Хотя и не святой. А кто тут святой?

Она подняла на него глаза. Серые, как осеннее небо. Слёз в них не было. Был только холод.

Некоторое время леди молчала, а потом спросила:

– Я давала тебе разрешение разговаривать со мной?

– Нет, – помедлив ответил Тудур.

– Тогда пошёл прочь, – громко сказала "фея и ангел" и положила себе на тарелку ещё жареной дичи с общего блюда.

Вот это услышали все. И все замолкли и обернулись, даже слуги.

Тудур почувствовал, как одеревенело лицо. Даже скулы свело.

А девчонка смотрела на него в упор и так высокомерно, что казалось, смотрит сверху вниз, хотя сидела в своём кресле и едва доходила носом Тудуру до пупка.

Теперь стало совершенно ясно, что все слухи, ходившие про леди Догони-меня-дурак – они правдивые. И едва не выбитый глаз лорда Кадрна, и бесстыдное условие женихам догнать её в ночном лесу, и все те колкости, которыми она награждала неудачников – мол, трусы, слабаки, изнеженные юнцы, петухи без хвостов. Не удивительно, что Кровавый Барон взбесился. Тудур сам бы отодрал эту гордячку. Кнутом. Как строптивую кобылу.

Но кобыла была королевских кровей, а он был всего лишь сторожевым псом, которому поручили её охранять. Значит, надо охранять. И постараться не получить копытом. Вот сейчас он имел неосторожность пожалеть, дал слабину, и копытом-таки получил. Унизительно, но не смертельно.

Коротко поклонившись, Тудур вернулся на место и продолжил есть, словно не замечая взглядов со всех сторон. К нему тут же подошёл граф Сигехельм и поднёс бокал, полный до краёв.

– Не сердитесь на мою дочь, сэр Хаунд, – сказал граф. – Она несколько резка в словах, но уважает ваши заслуги. К тому же у девушек перед свадьбой мысли сумбурные, летят, как пыль на ветру. Ваше здоровье!

Он выпил за здоровье Тудура полный бокал и не ушёл, пока Тудур не сделал глоток из своего бокала.

Выезжать решили вечером, в сумерках, после молебна, проведённого в Солернской церкви, больше похожей на хлев. Единственным украшением было золотое распятье, которое сверкало на закатном солнце настоящим оттенком красного золота. А не рыжим, как у некоторых. Молитва всегда казалась Тудуру делом серьёзным и особо важным, и особенно теперь, перед опасным путешествием, следовало помолиться от души, он никак не мог сосредоточиться на разговоре с Богом.

Мешала рыжая башка, которая маячила впереди. И солнце почему-то сверкало на этой башке ярче, чем на распятье.

А вот леди Изольду, судя по всему, ничто не отвлекало от молитвы. Она простояла всю службу на коленях, неподвижно, склонив голову, и первой подошла поцеловать крест, благоговейно прикрыв глаза. После целованья она пошла прямо к выходу – тонкая, стройная. Особенно стройная в чёрном платье. На чёрной ткани её волосы горели, как пламя. Локоны развевались при каждом шаге, и когда леди проходила мимо, Тудур почувствовал тонкий аромат дорогих благовоний.

Не розы. Лилии.

Королеве больше подошёл бы запах роз. Но леди Изольда решила по-своему.

Вслед за ней остальные тоже вышли из церкви, и тут граф благословил дочь, торжественно вручив ей бархатный мешочек на витом шнурке.

– Передай эту реликвию своему будущему мужу, – сказал граф Сигехельм, поцеловав дочь в лоб. – Пусть она хранит твою новую семью так же, как хранила нашу. Роди нашему королю много сыновей, и пусть они прославят наше имя в веках.

– Повинуюсь вашему слову, отец, – ответила леди Изольда и повесила себе на шею бархатный мешочек, спрятав его за ворот чёрного платья.

Вместе с невестой в путь отправлялись четыре повозки с приданым – все тяжело гружёные, затянутые сверху промасленной тканью и рогожей, чтобы ничего не промокло. Патерн целый день сверял это добрище по описи. Свитки лежали у него в седельной сумке, запечатанной графским перстнем.

Сама леди ехала в карете вместе со служанками. Удивительно, но гордая леди взяла с собой всего трёх молоденьких девчонок. Ни шутов, ни секретарей, ни строгой няньки, чтобы подсказывала, как себя вести – никого не было. Королеве, конечно, можно было взять эскорт и попышнее, но Тудур одобрил трёх служанок. Меньше баб – быстрее доедешь. А то не успеешь тронуться в путь, как то одна побежит в кусты, то другая, то надо сделать привал, потому что кого-то укачало, то у кого-то затекло седалище и нужна неторопливая прогулка.

Поехали по главной дороге, чтобы успеть сделать привал на развилке, где долина просматривалась от горизонта до горизонта.

Благополучно проехали час, другой, и до развилки оставалось лишь три-четыре мили, как вдруг окошечко кареты приоткрылось, и оттуда высунулась голова служанки – курносой, с быстрыми тёмными хитрющими глазами. Леди Изольда желает остановиться.

Тудур покривился. Ну вот, началось.

Не успели отъехать – уже остановка.

Но караван, разумеется, тут же остановили.

Дверца кареты распахнулась, и леди выпрыгнула из неё на траву, не дожидаясь, пока опустят лесенку и попадут руку.

– Пусть приведут мою лошадь, – объявила будущая королева, размахивая руками, чтобы размять мышцы. – Желаю ехать верхом.

Тут же подвели в поводу чёрную, как ночь, кобылу. Надели дамское седло, и Патерн сам подбежал, чтобы помочь леди.

Она смерила юнца взглядом, отвернулась и оглядела остальных рыцарей.

– Ты, – её взгляд остановился на Тудуре. – Поди сюда.

Стиснув зубы, он спешился, перебросил поводья стоявшему рядом Биссету, и подошёл.

Надо было вежливо спросить, что леди угодно, но Тудур промолчал.

Его она смерила взглядом точно так же, как Патерна, а потом спросила:

– Как тебя зовут?

Все смотрели на них, и пришлось говорить. Что Тудур и сделал.

– Моё имя Тудур, леди, – сдержанно произнёс он. – Я ваш телохранитель, назначенный его величеством. Я был представлен вам утром.

– Представлен? – она прищурилась, глядя ему в лицо. – А, что-то вспоминаю. Но тебя назвали как-то иначе?

– Хаунд, – сказал Тудур, призывая себя к спокойствию и терпению. – Это прозвище. Означает – Пёс.

– Нелепо и сложно, – заявила она, раздражённо перебросив рыжие пряди на спину. – В наших краях псов зовут Биглями. Я буду звать тебя Бигль.

Это было уже слишком, но Тудур и тут сдержался. Эта леди точно была второй половинкой Эдвина, предназначенной ему небесами. Хаунд… Бигль… Родится наследник, назовёт его Болонкой.

– Как вам будет угодно, госпожа, – ответил Тудур, заставив себя говорить ровно и негромко.

– Подставь спину, Бигль, – велела ему «ангел и фея».

– Что? – Тудуру показалось, что он ослышался.

Он так и уставился на рыжую, а в ответ получил холодный и высокомерный взгляд.

– Что из сказанного мною ты не понял? – процедила леди Изольда. – Подставь спину. Желаю сесть на лошадь, а стремена слишком высокие. Ты рослый, как раз подойдёшь. Остальные коротыши какие-то. Где только набрали таких дохляков?

Глава 2. Изольда. Прекрасная, как фея. Добрая, как ангел

В первое мгновение мне показалось, что брат короля меня ударит.

Чёрные глаза полыхнули яростью, кулаки сжались, но сэр Хаунд сдержался. Это стоило ему огромных усилий. Я поняла это по тому, как побледнели его скулы, и как заходили желваки. И повторила с издевкой и раздельно, чтобы дошло каждое слово:

– Встань – на – колени.

Он обуздал себя. С трудом, но обуздал. Опустил ресницы и молча встал перед моей Дикаркой на колено, подставляя спину.

Я встала на него и постаралась, чтобы каблук набавил побольнее.

Королевский пёс даже не пикнул. Даже не дёрнулся.

Надо же, какой стойкий!

Забравшись в седло, я расправила юбку и взмахнула плетью, давая понять, что можно ехать дальше.

На сэра Хаунда я не смотрела, но чувствовала его тяжёлый взгляд спиной. Вряд ли этот доблестный герой простит подобное унижение. Но уже то, что он смолчал и покорно подчинился, невероятно взбесило.

Разве так должен вести себя настоящий мужчина, герой? Правильно ему дали прозвище – Пёс. Ничего своего, ни привязанностей, ни разума, всё хозяйское. Король сказал, он поехал, ему плюют в лицо, а он покорно подставляет спину. Раб. Обыкновенный раб.

Я гнала Дикарку рысью, и вскоре мы обошли сэра Патерна. Он ехал первым, зорко всматриваясь в дорогу впереди.

– Леди! – осмелился сказать он, когда Дикарка обогнала его лошадь. – Лучше бы вам ехать в середине, так безопаснее.

Лицо у него было юношески-пухлое, щёки вряд ли знали бритву, и смотрел он восторженно, и говорил со взволнованным придыханием…

У обочины дороги сидела нищенка со спящим ребенком. Младенец был беленький и кудрявый, как херувимчик. Он доверчиво прильнул к матери, а та, заметив нас, подалась вперёд, с надеждой протягивая руку и в то же время боясь потревожить спящего малыша.

Я придержала лошадь, достала из кошелька золотой и бросила нищенке на ладонь.

Глаза у женщины округлились, и она не сразу сообразила поблагодарить.

– Пусть вас Бог хранит, прекрасная леди! – произнесла она, наконец.

– Помолись за меня, женщина, – сказала я, сдерживая лошадь. – Я – Изольда из Мерсии, еду в Кэстербридж, чтобы стать королевой, женой короля Эдвина. Хочу начать своё правление с добрых дел.

– Храни вас Бог, леди Изольда! Пусть Бог хранит нашу королеву! – тут же затараторила нищенка.

Не слушая её, я обернулась к сэру Патерну и презрительно сказала:

– Лучше бы тебе помалкивать. Так умнее выглядишь.

Юноша вспыхнул, прикусил нижнюю губу, но тут возле нас оказался сэр Хаунд верхом на своём жеребце, который тут же начал заигрывать с Дикаркой, фыркая и жадно обнюхивая.

– Патерн говорит дело, – хмуро заметил сэр Пёс. – Давайте условимся так, миледи. Вы не станете заезжать вперёд, и не станете называть своё имя направо и налево. Эта нищенка вполне может быть шпионкой наших врагов…

Я смерила его взглядом и усмехнулась:

– Разве я давала тебе разрешение разговаривать со мной, Бигль?

Его так и перекосило. Про Бигля – это была хорошая придумка. Попала прямо в цель. Я решила его окончательно добить и произнесла с усмешкой:

– Когда мне понадобятся твои советы, я дам команду «голос!». А пока езжай себе… и не гавкай.

Если бы можно было убить взглядом, я уже валялась бы в пыли бездыханная.

Но сэр Пёс лишь скрипнул зубами, смолчал и потупился, пряча яростный огонь в глазах. Ресницы у рыцаря были длинные, как у девушки. Да-да, именно за такими лучше всего скрывать истинные чувства. И не гавкать.

Ехать верхом расхотелось, и я из чистого упрямства дважды объехала караван, стараясь не замечать сэра Тудура, который следовал за мной на расстоянии, не отставая ни на шаг. Точно – верный пёс.

Мы добрались до развилки, когда в небе зажглись первые звёзды, и принялись разбивать лагерь. Для меня поставили шатёр, постлали внутри ковры, разложили постель.

Зажглись костры, запахло гороховой похлёбкой с солониной, рыцари и слуги распрягали и чистили коней, задавали им корма, перекидывались шутками, кто-то достал маленькую лютню и пощипывал струны.

Сэр Пёс не смеялся, ни с кем не разговаривал, а молча чистил своего коня. Он у него, кстати, тоже был чёрным. Не мерсийской породы, северной, но тоже без единого светлого пятнышка.

Хороший конь. Я оценила и ровную линию крупа, и сильные стройные ноги, и даже густую гриву, заплетенную в шесть кос. Похоже, хозяин был так же добр к животному, как добр и к девицам, попавшим в беду. «Девушка, не нужна ли вам помощь?», – так он сказал мне ночью. Я не удержалась и скорчила гримаску, глядя в спину сэру Хаунду. Он словно почувствовал мой взгляд и обернулся. И увидел, конечно же, как я строю ему рожи.

Смущаться я не собиралась.

– Что смотришь? – крикнула я своему телохранителю. – На коня смотри, пока он тебя не лягнул!

Он отвернулся резко, только мотнулись по спине длинные чёрные волосы. Такие впору заплетать в косы, как жеребцу. Лохматый, словно не человек, а дикий зверь. Наверное, позабыл, когда в последний раз мылся. Одно слово – раб.

Спрыгнув с лошади, я перебросила поводья подбежавшему слуге, а одна из служанок робко доложила, что шатёр готов и можно отдохнуть.

– Согрей воды, – велела я ей. – Хочу умыться.

– Да, миледи, – пискнула она.

Откинув полог шатра, я зашла внутрь.

Две девушки в одинаковых коричневых платьях одинаково поклонились мне. Они были молоденькие, и волновались точно так же, как сэр Патерн.

Я огляделась, поигрывая плёткой.

Всё в шатре было расставлено и разложено старательно и аккуратно. Даже край одеяла на постели откинут – как приглашение прилечь.

– Где моя одежда? – спросила я, пройдя в сапогах прямо по восточному узорчатому ковру.

– Вот ночная рубашка, на постели, – услужливо подсказала одна из девушек.

Её звали Миртл, и она была старшей у вдовы, что жила за мельницей. Всего в семье было пять детей. Миртл заплатили пять золотых, и её мать радовалась, что вырастила помощницу.

– Причём тут ночная рубашка? – повысила я голос. – Я хочу переодеться, деревенщина ты тупая. Я в пути полдня. Моё платье запылилось. Немедленно достань смену из сундука.

– Слушаюсь, миледи! – Миртл испуганно метнулась вон из шатра, чтобы принести мне сменное платье.

– А ты что стоишь? – повернулась я ко второй служанке, испуганно застывшей на месте.

Эту звали Мадри, и она была единственной дочерью вдовы Мадрун, которая стирала бельё за плату. Мать не хотела отпускать дочь в столицу, но Мадри уговорила её. Уж очень девушка мечтала о путешествиях. Мечтала посмотреть другие города, наняться в Кэстербридже на работу в хороший дом. Если повезёт – остаться в королевской свите.

– Хочу есть, – произнесла я и грозно нахмурилась, отчего девушка совсем перепугалась. – Иди и принеси мне горячей еды.

– Да, миледи, – пробормотала она и выскочила из шатра следом за Миртл.

Оставшись одна, я швырнула плётку на ковёр, сбросила сапоги и закрыла глаза, сжимая иски. Голова болела, под бровями словно кололи острые злые иголочки. Я не спала всю прошлую ночь. Дурак Аарон… Ведь говорила ему, предупреждала…

– Миледи, – робко позвала меня вернувшаяся Мадри, – похлёбка ещё не готова… Я принесу вам попозже… А сейчас не хотите хлеба с холодной ветчиной? Или крутое яичко?..

– Сама ты ветчина! – крикнула я и наотмашь хлестнула девушку по лицу ладонью.

Удар получился крепким, у Мадри загорелась щека.

– Когда говорю, что хочу горячей еды, – наступала я на неё и награждая новой пощёчиной, – это значит, ты должна пойти и принести именно горячей еды! Тебя не учили, что с королевой надо быть услужливой и вежливой?! Когда доберёмся до столицы, прикажу выпороть тебя! Чтобы научилась вести себя уважительно! Пошла вон!

Мадри всхлипнула, держась за щёки. Из глаз пролились слёзы, и девушка убежала, лишь косы всплеснули.

– Лентяйка! – заорала я ей вслед.

Потом выдохнула и тихонько отодвинула краешек полога, выглянув, что происходит снаружи.

Разумеется, меня услышали все. И все смотрели, как Мадри, рыдая, плетётся к костру, над которым только-только начал закипать суп в котелке.

Я увидела, как сэр Хаунд подошёл к служанке, что-то спросил. Она мотнула головой и поплелась дальше, а он остался стоять, задумчиво дёргая себя за бороду, а потом мрачно посмотрел в сторону моего шатра. Я сразу опустила полог, хотя заметить меня сэр Хаунд вряд ли бы смог.

О чём это он там спросил служанку? Наверное, и ей предложил помощь. Защитник дев в беде!

Криво усмехнувшись, я расстегнула кожаный пояс, на котором висели дорожный нож и мешочек с огнивом. Потом нащупала через одежду бархатный мешочек и усмехнулась ещё раз.

Пусть возненавидят меня. Пусть все меня возненавидят. Потому что только так я смогу сохранить им всем жизнь.

Свою порцию криков и пощёчин получила и Миртл. Я обвинила её, что она принесла мне не то платье, потом опять не то, а третье попросту швырнула ей в лицо, высказав девушке всё о её расторопности, уме и усердии – вернее, об их отсутствии.

В результате спать я легла в том же самом дорожном платье, даже не переодевшись в ночную рубашку. Спать одетой было неприятно и непривычно, и я постоянно просыпалась, вздрагивая от любого шороха.

Мне всё время чудилось, что кто-то крадётся в темноте, и хоть я была готова к этому, всё равно подскакивала, обливаясь потом, с бешено колотившимся сердцем.

Но утро наступило, и караван двинулся дальше.

Ехали мы не слишком быстро из-за тяжёлых повозок с приданым, но к вечеру добрались до огромного камня, на котором были выбиты древние рунические надписи и старинный шестиконечный крест.

Я опять была в седле Дикарки, и гоняла лошадь туда-сюда вдоль каравана, под недовольные взгляды моего телохранителя, сэра Хаунда.

Напротив рунического камня я преспокойно повернула на боковую дорогу и махнула каравану рукой, чтобы ехали следом.

У сэра Патерна вытянулось лицо, а сэр Хаунд одним слаженным прыжком оказался в седле своего коня. Даже не понадобилось ставить ногу в стремя. Я бы полюбовалась на прыгучесть сэра Пса, и на то, как он галопом погнал коня по направлению ко мне, но сейчас было не до любований.

Пока он не остановил меня, я пустила Дикарку рысью, и караван, невольно, свернул с главной дороги.

Сэр Хаунд догнал нас с Дикаркой, обогнал и поставил своего коня поперёк тропы, преграждая мне путь.

– Вы ошиблись, леди, – сказал мне телохранитель, стараясь говорить с почтением и уважением, но было видно, что ему это удавалось с огромным трудом. – Нам надо ехать дальше по главной дороге. Будьте добры, поверните обратно.

Нет, он не понимал человеческую речь ни с первого, ни со второго раза. Ведь я уже говорила ему, чтобы не гавкал, а держался в стороне и молчал

К нам уже подъезжал сэр Патерн с двумя своими молокососами, и я сказала, не скрывая настоящего раздражения:

– Прежде чем ехать к жениху, желаю посетить монастырь святой Грацианы. Он здесь недалеко. День туда, день обратно – только и всего.

– Боюсь, буду настаивать, – произнёс сэр Хаунд таким тоном, что я мгновенно вскипела.

– А ты не бойся, Бигль, – бросила я ему в лицо. – И поменьше думай. Твоё дело – бежать позади моей лошади и радостно помахивать хвостом. Тогда получишь косточку. А будешь огрызаться – получишь плёткой по загривку. Пшёл вон!

Хлестнув Дикарку, я направила лошадь вперёд, уверенная, что сэр телохранитель посторониться. Но он не двинулся с места, и Дикарка затанцевала на месте, крутя головой, так что мне пришлось напрячься, чтобы её удержать.

– Мы поедем по главной дороге, – повторил он, глядя на меня хмуро.

Чёрные брови сошлись на переносице, будто у этого верзилы была одна бровь.

– Приедем в столицу, пожалуюсь мужу, – произнесла я сквозь зубы, – и тебя бросят под копыта табуну, чтобы все кости тебе перемололи!

Это ему явно не понравилось, потому что тёмные глаза ещё больше потемнели и стали похожи на горящие угли.

– Вы ещё не замужем, миледи, – ответил мне сэр Хаунд точно так же, сквозь зубы. – И я взываю к вашему благоразумию.

– К своему благоразумию воззови! – крикнула я и замахнулась плёткой.

Он продолжал смотреть на меня в упор, даже не попытался закрыться от удара. Я почувствовала себя глупо. Но если опущу руку, это будет означать, что я уступила… что сдалась…

– Миледи! Миледи! – поспешил вмешаться сэр Патерн. – Он не то хотел сказать! Конечно же, мы заедем в монастырь, если таково ваше желание!

– Рада, что хоть кто-то в этом отряде не утратил разум, – сказала я и опустила плётку, подхлестнув Дикарку.

Лошадь подалась в сторону, объехав сэра Хаунда, и мы с ним обменялись тяжёлыми взглядами.

– Не гоните лошадь слишком быстро, миледи, – сказал он. – Ей ещё предстоит долгий путь. Проявите милосердие. Хотя бы к бедному животному.

– Хорошо, – ответила я с издевкой. – Сегодня пожалею бедное животное. Поэтому избавлю тебя от плётки.

Верный пёс короля смолчал на это, но когда я поехала вперёд, то услышала, как он что-то говорит сэру Патерну. Говорит негромко, но таким тоном, что сэр Патерн принялся извиняться, как провинившийся мальчишка.

– Но миледи желает… – долетел до меня его виноватый лепет. – И что такого?.. Монастырь недалеко… И там монахини, а не разбойники…

Потом голосок у него окреп, приободрился, и юноша уже увереннее заявил:

– И вообще, это меня назначили главным над отрядом, а не вас. При всём уважении к вашим заслугам, сэр Хаунд, смею заметить, что ведёте вы себя неподобающе. Миледи – наша будущая королева, а вы…

– Дурак, – раздалось в ответ коротко.

Впервые я была согласна с сэром Псом.

Краем глаза я следила, как он пустил своего вороного коня галопом вдоль каравана, назначил и отправил двух гвардейцев на разведку. Сэру Патерну оставалось лишь хлопать глазами и обиженно надувать губы, видя такое самовольство. А ведь он «назначен главным».

Мне было и смешно, и грустно.

Но это не помешало мне на ближайшем привале отругать служанок за лень и бестолковость.

– Откуда вы взялись на мою голову?! – кричала я на девушек, которые пустили слёзы в шесть ручьёв. – Вы безрукие, бестолковые, безмозглые! Видеть вас не хочу!

Разумеется, вмешаться никто не осмелился. Только сэр Хаунд, наблюдая за мной с расстояния, еле заметно покачал головой.

Он сразу отвернулся, когда я посмотрела на него с вызовом. И другие тоже сделали вид, что заняты своими делами.

До монастыря мы добрались когда солнце потихоньку клонилось за кроны деревьев.

В лесу стало прохладно, потянуло сыростью, и тени стали чёрными и длинными.

Монастырь святой Грацианы был построен лед пятьдесят назад. Тогда монастыри строили, как крепости, и этот не был исключением. Окна были лишь на втором этаже, а каменные стены обвивал плющ – тот, которому нет никакой разницы, кого обвивать. Стену, дуб, вяз или ольху…

Ворота были заперты, я спрыгнула с лошади и постучала кулаком.

Почти сразу с той стороны раздались быстрые шаги и женский голос спросил, кто мы и что нужно.

– Приехала Изольда Мерсийская, дочь графа Сигехельма Мерсийского, – объявила я, боковым зрением заметив, как покривился сэр Хаунд – Еду к жениху, королю Эдвину, – продолжала я, – и мне необходимо переночевать. Пусть настоятельница Роушен выйдет меня встретить.

– О! Да, миледи! – раздалось с той стороны торопливое, а потом заскрипели засовы. – Входите, миледи!

Ворота распахнулись, и монахиня впустила меня и трёх девушек внутрь, глядя во все глаза.

Когда сэр Хаунд и сэр Патерн попробовали сунуться следом, их остановили мягко, но непреклонно.

– Это женский монастырь, добрые сэры, – возразила монахиня, опуская взгляд. – Вам нельзя заходить сюда. Горячую похлёбку вам принесут позднее.

– Не надо им похлёбки, – сказала я уже со внутреннего двора. – У нас достаточно провизии. Сами справятся. Позовите настоятельницу!

– Да, позовите настоятельницу, – угрюмо сказал сэр Хаунд и очень неуважительно придержал створку ворот ногой, мешая монахине запереться. – Я хочу поговорить с ней.

Я только фыркнула, прекрасно зная, что никто не пропустит его в монастырь. Хотя он наделялся, видимо.

Прибежала настоятельница, впопыхах поправляя новый шёлковый платок и завязывая узел на ходу.

С матерью Роушен я не была знакома, но слышала её имя часто. И из Солерна каждые два месяца в монастырь отправлялась повозка с провизией и подарками. Так что здесь меня должны были принять, как родную. Так и случилось.

– Леди Изольда! Миледи! – настоятельница суетливо благословила меня, улыбаясь и чуть ли не кланяясь. – Какая огромная честь, что вы посетили нашу скромную обитель! Желаете переночевать? Мы устроим вас в лучшей комнате, и на ужин сегодня приготовим рыбный суп…

– Матушка, можно вас на пару слов? – подал голос королевский Пёс.

Настоятельница перевела на него удивлённый взгляд, и я небрежно пояснила:

– Моё сопровождение. Не обращайте на них внимания. Погавкают и перестанут.

– Д-да, миледи… – с запинкой произнесла настоятельница Роушен.

Я не стала слушать, что там требовал сэр Хаунд, а следом за молоденькой монахиней прошла в монастырь-крепость, поднялась по узкой винтовой лестнице, меня проводили в трапезную и пообещали вскипятить воды, чтобы можно было умыться перед сном.

Спустя час я была накормлена, умыта, и меня проводили в комнату – маленькую, чистенькую, на втором этаже, окнами на запад.

Закатное солнце бросало последние золотистые лучи, и освещало деревянное распятье, висевшее на стене. Бог терпел, и нам велел…

– Ваш телохранитель всё осмотрел и одобрил, – сказала мать Роушен, благословляя меня на сон.

– Кто посмотрел? – переспросила я, решив, что ослышалась.

– Сэр Хаунд, – с придыханием ответила она. – Такая честь встретить прославленного героя! И он так заботится о вас, миледи! И он сказал, что наш монастырь – лучше любой королевской крепости!

– Вы впустили его сюда? – никак не могла взять я в толк. – В женский монастырь?

– О, не ночевать, конечно же, – пояснила с улыбкой настоятельница. – Но он должен был убедиться, что вам ничего не угрожает, и что мы примем вас со всем почтением.

Вот проныра. Даже в женский монастырь пролез.

– Убедился? – спросила я сквозь зубы, подходя к окну.

– Более чем, – заверила меня настоятельница, – так что спите спокойно этой ночью, дитя моё. Я пришлю вам служанок.

– Пришлите, пришлите, – пробормотала я, постукивая пальцами по подоконнику. – Мне есть, что им сказать.

Глава 3. Тудур. Монастырь, ночь и луна

Спина между лопаток до сих пор побаливала от каблучка леди Изольды. Тудур был уверен, что забираясь на него, «фея и ангел» не только нарочно надавила посильнее каблуком, но и провернула, чтобы было больнее.

И к монастырю она свернула только чтобы позлить. И своё имя назвала – тоже для этого.

Хотя называть своё имя на всех углах было несусветной глупостью.

А ещё большей глупостью было потакать этой глупой леди в её глупостях. В любое другое время Тудур вздул бы Патерна на первом же привале, но сейчас были дела поважнее, чем вдалбливать напыщенному юнцу, что не всегда надо подчиняться приказам.

Похоже, леди Изольда решила сделать всё возможное, чтобы не доехать до своего жениха. А ведь в мечтах, судя по всему, она уже носила королевскую корону.

С огромным трудом Тудуру удалось договориться с настоятельницей, чтобы его впустили в здание монастыря, ведь надо было убедиться в безопасности важной гостьи.

Старуха согласилась, но сначала отправилась прятать Божьих «овечек» подальше от мужских глаз.

Спрятала плохо, потому что бродя по коридорам и лестницам, Тудур то и дело замечал торчащий из-за угла или колонны белый платок какой-нибудь послушницы, и слышал хихиканье и взволнованный шепоток.

Пока леди Изольда изволила утолить голод, сидя в трапезной, Тудур осмотрел монастырь, заглянув даже в подвал и на чердак, осмотрел будущую комнату для гостьи – и остался почти доволен.

Вход и выход – один. Построен монастырь добротно, из камня, так что не подожжёшь. Ладно, один раз можно простить будущей королеве глупость. Что будет потом – даже представить страшно. Угораздило же Эдвина выбрать себе глупую королеву…

Новые переговоры с матерью настоятельницей начались, когда Тудур потребовал, чтобы его впускали в монастырь при первом же требовании. Мало ли что может произойти ночью? А ждать по полчаса, пока спрячут «овечек» – это значит потерять драгоценное время.

Но тут старуха заупрямилась, и переупрямить её никак не удавалось. Стояла насмерть, так что Тудур заподозрил её в родстве с леди Изольдой.

Нехотя уступив, он отправился в лагерь, который разбили прямо перед воротами монастыря, но не успел получить причитающуюся порцию ячменной каши, как заявились четыре монахини и сообщили, что леди Изольда жертвует во славу святой Грацианы часть своего приданого.

– Она велела, чтобы вы разгрузили первую и вторую повозки, – чинно доложила старшая монахиня, старательно опуская глаза, в то время как остальные с жадным любопытством рассматривали воинов. – Имущество перенесите к воротам, – продолжала монахиня. – Дальше мы справимся сами, благодарю вас.

Патерн чуть не упал в обморок, когда услышал об этом.

– Жертвует приданое в монастырь?! – переспросил он. – Первую и вторую повозки? Да там же самые ценные вещи! Что скажет его величество? А граф Сигехельм?..

– Хотелось бы услышать об этом от самой леди, – хмуро сказал Тудур. – Попросите её прийти? Или я сам могу к ней сходить.

– В этом нет необходимости, – быстро возразила монахиня. – Леди Изольда предполагала, что вы, сэр Хаунд, не послушаетесь её приказа с первого раза и потребуете подтверждения.

Она замолчала и очень выразительно приподняла брови и поджала губы – мол, какой вы предсказуемый, добрый сэр.

– Ну? – произнёс Тудур, потому что она молчала очень выразительно и довольно долго.

– Прошу простить мои слова, – продолжала монахиня, – я всего лишь исполняю волю леди Изольды, но она велела передать вам следующее: «Если он будет слишком громко лаять, скажите ему, что его обязанность – охранять хозяйку, а о своём имуществе хозяйка позаботится сама».

– Разгружай, – угрюмо бросил Тудур Патерну.

– Что скажет его величество?.. – только и простонал юнец, в отчаянии ероша волосы.

Пока воины перетаскивали сундуки, шкатулки и тюки к монастырским воротам, Тудур, насвистывая, отошёл в сторону, оглянулся – не смотрит ли кто? – а потом, пригибаясь за кустами, пробежал на западную сторону монастыря. Именно сюда выходило окно комнаты, которую отвели для гордой леди, будущей королевы.

Цепляясь за ветки плюща, Тудур мигом взобрался на второй этаж, прошёл по карнизу и сначала осторожно послушал, а потом заглянул в окно.

В комнате было пусто, и он уже собрался пролезть внутрь, чтобы отправиться на поиски леди Изольды, но тут из коридора донёсся её раздражённый голос. Вернее, крик.

Дверь распахнулась, и Тудур едва успел спрятаться за выступ.

Судя по шагам и рыданьям, в комнату вошла не только леди, но и её служанки. Миртл, Мадри и Грейс. Тудур уже успел всё про них вызнать. Простые деревенские нищие девчонки, которые были вне себя от счастья, что им поручили сопровождать будущую королеву к жениху. Бедняги не представляли, что эта поездка обернётся сущим наказанием, и даже щедрая плата не залечит боль и унижение от оплеух и оскорблений. Прежде они никогда не прислуживали знатным особам, и понятия не имели, что знатные особы могут раздавать пощёчины, как милостыню, и сыпать оскорблениями, как медяками.

– Миледи! Миледи! – причитали девушки. – Простите нас! Не запирайте в монастырь!..

– От вас никакого толку, бездельницы! – отрезала леди Изольда. – Останетесь здесь! Тут вам самое место! Хотя бы научат работать! Во славу Божью.

– Миледи! – отчаянно крикнула Мадри. – Я одна у матушки! Если я стану монахиней, кто позаботится о ней?

– Как – кто? – изумилась леди Изольда, но в словах чувствовалась издевка. – Господь Бог, конечно! И сделает это куда лучше тебя!

– Миледи!! – девушки уже рыдали, когда ворвались монахини и увели их, успокаивая и утешая.

– Они очень расстроены, дочь моя, – донёсся до Тудура голос настоятельницы. – Не слишком ли вы поторопились? Не всякая дева может достичь благодати, став невестой Христа…

– Дверь закройте, – перебила её леди Изольда.

Тудур только поморщился.

Чего ещё ожидать от этой женщины? Но жива-здорова – и закончим на этом. Что она там творит – её дело. Он хотел отправиться по карнизу обратно, но опять заговорила настоятельница, и Тудур остановился.

– Вы хотели что-то сказать, миледи? – спросила мать Роушен.

– Да, закройте дверь поплотнее и подойдите, – ответила леди Изольда.

Тудур был уверен, что леди прогнала монахиню, а оказывается, дверь закрыли, чтобы посекретничать.

Исповедоваться она, что ли, собирается? Он посомневался, имеет ли право подслушивать душевные излияния невесты Эдвина, но тут леди Изольда заговорила снова.

– Когда мы уедем, – сказала она сухо и деловито, – дадите девушкам по мере серебра и через три дня отправьте по домам. Позаботьтесь о сопровождении, чтобы их никто не обидел по пути домой. Скажите, что королева никогда не узнает, что вы отпустили их. Главное, чтобы они сами не болтали.

– М-м… Не понимаю, дочь моя… – начала настоятельница.

– Мне повторить? – повысила голос леди Изольда. – Или моего приданого не хватит, чтобы выделить девушкам нужную плату?

– Хватит, – тут же согласилась настоятельница. – Вы очень щедры, миледи! И мы все очень вам благодарны!

– Замечательно, – так же сухо порадовалась леди Изольда. – Взамен я прошу, чтобы монастырь вечно поминал на утренних и вечерних молитвах усопшую Анну, а дважды в год – на Пятидесятницу и в двадцать пятый день июля – проводили торжественное поминовение по покойной. Пусть это будет записано в устав монастыря.

– Если такова ваша просьбы, мы со всем усердием её выполним, – заверила настоятельница. – С завтрашнего дня мы начнём поминовение по рабе Божьей Анне.

– Нет, не с завтрашнего, – сказала леди Изольда. – Начнёте через неделю. Это моё условие.

Она даже слугам Божьим приказывала, как своим собственным. Тудур лишь покачал головой. Наплачется с ней Эдвин. Ох и наплачется.

В комнате стало тихо, настоятельница ушла, а леди Изольда осталась. Но вела себя так тихо, что Тудур не утерпел и снова заглянул в комнату.

Вполне можно было ожидать, что леди Изольда колдует на восходящую луну или ради забавы рубит головы монастырским мышам, но она не делала ни того, ни другого. Сидела на кровати, мрачно уставившись невидящим взглядом перед собой.

Можно было подумать, что она молится, но руки леди не были молитвенно сложены. Она скрестила их на груди, с самым непримиримым видом. И даже спрятала ладони под мышки.

Выждав немного и убедившись, что леди ничего не грозит, Тудур спустился на землю и вернулся в лагерь.

Подозвав одного из слуг графа, Тудур спросил:

– Как звали матушку леди Изольды?

– Эльфледа, сэр, – с готовностью ответил тот.

Первая версия, что леди Изольда заказала вечное поминовение по покойной матери, не подтвердилась.

– А кого из окружения леди звали Анной? – снова спросил Тудур.

Анной могла быть давно умершая сестра, кормилица, подруга детства…

– Никого, насколько мне известно, сэр, – ответил слуга, немного подумав.

Вторая версия тоже не подтвердилась, и Тудур слегка озадачился. Что там за Анна, если ради неё гордячке вздумалось пожертвовать большей половиной приданого? Хотя… она права. Приданое – её богатство, и как им распорядиться, она решает сама. А его дело – охранять. Сторожить. Как пёс.

Поужинав ячменной кашей, Тудур уселся возле прогоравшего костра, вороша палкой уголья.

Лагерь постепенно затихал, только дозорные бродили туда-сюда, вглядываясь в сгущавшуюся темноту. Ближе к полуночи Тудур завернулся в плащ, улёгся прямо на землю, спиной к прогоревшему костру, и уснул. Спал он очень недолго, потому что звёзды успели передвинуться по небосклону всего на четыре дюйма, когда Тудура толкнули в плечо.

Рядом стоял Патерн, и даже в темноте можно было разглядеть, что лицо у него было безумным.

– Леди пропала! – выпалил Патерн. – Монахини сказали, что её нет ни в комнате, ни в монастыре!

Тудур вскочил, отталкивая его, и бросился к воротам монастыря. В этот раз они были распахнуты настежь, рядом стояли растерянные дозорные, которые сразу начали клясться, что леди Изольда из монастыря не выходила.

– Разбудите остальных! – велел Тудур на ходу, а потом сказал Патерну: – Возьми двоих и обыщи подвал, троих отправь осмотреть чердак, трое пусть стоят на воротах и ни шагу в сторону, я осмотрю кельи.

– Д-да… – прошептал Патерн, чуть не хлюпая носом.

Ещё бы! Первый раз поручили такое важное дело – и с треском его провалить? За такое точно изгнанием не отделаешься.

Оставив Патерна распоряжаться, Тудур очень невежливо оттолкнул с дороги причитающую мать-настоятельницу и взлетел по лестнице на второй этаж, где находилась комната леди.

Комната пуста. Постель не смята. Следов борьбы нет.

Значит, леди ушла сама. Или её смогли унести так тихо, что никто не заметил.

Во второе верилось с трудом.

Четверть часа Тудур потратил на осмотр жилых комнат, врываясь во все подряд и пугая послушниц.

Впрочем, никто не спал. Все были взбудоражены таинственным исчезновением. Служанки клялись, что ничего не знали, не видели, потому что леди прогнала из вчера вечером.

Обыск в монастыре ничего не дал – королевская невеста как сквозь землю провалилась. Или…

Тудур бегом вернулся в комнату гостьи и смотрел внимательнее.

Туфель нет, плаща нет. Но больше ничего из вещей не пропало. Молитвослов лежит на столе, дорожная сумка валяется возле порога, фляжка с водой, корзинка с едой – всё на месте. Если леди ушла, то ушла налегке. И если не провалилась, то не улетела же?

Подойдя к окну, Тудур выглянул и сразу же понял, что не ошибся. за оконную раму зацепился клочочек чёрной ткани.

Нежная леди не отрастила ангельские или фейские крылышки, а попросту вылезла в окно и спустилась точно так же, как Тудур совсем недавно.

Бросившись вон, Тудур, ничего не объясняя Патерну, обежал монастырь и осмотрел землю возле западной стены. Ему удалось отыскать на влажной земле след маленькой туфли с каблучком, но дальше шла густая трава, и следы беглянки терялись.

Куда её понесло, эту ведьму? Оставим уже фей и ангелов, и будем называть всё своими настоящими именами.

Явно не на шабаш.

Сбежала? Так не хотела за Эдвина? А какого чёрта соглашалась?! И куда она сдёрнула, эта леди-веретено? Не к Кровавому же Барону помчалась? А вдруг там та самая любовь из баллад?

Нет, стоп. А при чём тогда пастух? Или был кто-то кроме пастуха? А если…

Тут Тудур похолодел. Ему приходилось слышать о девицах, которые после смерти или измены жениха накладывали на себя руки. Вдруг и леди Изольда…

Так, так, не похоже. Чтобы покончить с собой проще было вывалиться из монастырского окна. А эта дрянь осторожно спустилась и куда-то умчалась. В чёрную ночь, на чёрном коне… так её разэдак.

Подбежал Патерн с дикими глазами.

– Её нигде нет! – выдал он в панике. – Разделимся по двое и начнём обыскивать лес!

Тудуру понадобилось пару мгновений, чтобы принять решение.

– Никто никуда не уходит от монастыря, – сказал он, поглядев на небо, затянутое тучами. – Кого ты будешь искать ночью в лесу? Если какие-то следы и будут, то всё затопчите. Или всех перережут тихо поодиночке.

– Перережут?.. – пролепетал Патерн, невольно схватившись за горло.

– Мы же леди от Кровавого Барона охраняем, – напомнил ему Тудур. – А он Кровавый не потому, что кровяную колбасу на обед любит.

Дав ещё несколько указаний, Тудур отправил Патерна в лагерь, а сам опустился на колени и точно как собака пополз по траве, высматривая хоть какие-то следы леди-беглянки. В своё время Эгиль прекрасно натаскал его. Пусть Тудур не умел читать толстые умные книги, но читать книгу леса вполне себе мог.

Очень помогла бы луна, вздумай она выглянуть из-за туч, но брать факел он не стал. Если леди Изольда сбежала сама, то огонь заставил бы её затаиться. А так они будут на равных.

Вскоре он нашёл, что искал, поднялся на ноги и пошёл в том направлении, куда убегала королевская невестка.

Сломанная ветка, примятая трава, а вот здесь, на муравейнике, отпечаток ноги. Леди наступила прямо в середину. Видать, бежала, не разбирая дороги. Куда это она так торопилась?

Он шёл медленно, очень надеясь, что вздорной красотке вздумалось всего лишь подурачить своих сопровождающих. И пока он шарится тут в темноте и по муравьям, леди Изольда хихикает где-нибудь в кустах, а потом вернётся в лагерь. Сама.

Потому что если они повстречаются сейчас…

Тудур мысленно призвал себя к спокойствию и выдержке. Эдвину не понравится, если невеста пожалуется, что её отходили ремнём по заду.

Но чем дальше, тем больше Тудур убеждался, что возвращаться леди Изольда не собирается. Она ломилась по колючкам, через болотца и валежник, держа путь строго на юго-запад. И как только могла определить направление в темноте?

Луна выглянула из-за туч – краешком, будто одним глазом. Словно и ей было интересно, куда это мчится через лес нежная леди.

Лес вдруг закончился и началась песчаная коса. Тут следы графской дочери пропали окончательно. Сыпучая почва не оставляла вмятин от лёгкой женской поступи, и Тудур заметался, наклоняясь почти к самой земле, отыскивая хоть что-то, что укажет, куда дальше держала путь леди Изольда.

А потом он увидел туфли. Шёлковые туфли, расшитые жемчугом, с меховой опушкой по краю. Туфли валялись так, будто их сбрасывали на бегу. Один башмачок перевернулся и был виден сбитый каблук. И шёлк был грязный, с затяжками.

Чуть дальше валялось платье. Чёрное, с синими вставками.

Тудур снова похолодел, и такое было с ним впервые – чтобы он не на шутку струхнул два раза подряд.

Потому что потянуло влажной сыростью, но не такой, какая бывает в лесу, и луна услужливо осветила озеро, заросшее камышом у самых берегов. Озеро было небольшое, но и не слишком маленькое. Как раз для того, чтобы можно было утопиться.

Тудур очертя голову бросился к озеру, на ходу сбрасывая сапоги, хотя понимал, что найти утопленницу ночью на дне – затея глупая и совершенно безнадёжная.

И всё же он сбросил куртку, потом рубашку, бросая всё это на песок, пока бежал. Взялся за поясной ремень и… остановился, как вкопанный.

Потому что увидел эту «утопленницу».

Она сидела на камне возле самой воды, освещённая луной, в одной нижней рубашке, опустив голову, так что распущенные волосы полностью закрывали лицо.

Сердце, только что бившееся где-то в горле, разом ухнуло куда-то в область печени. Тудур с присвистом втянул воздух, а потом широким шагом направился к леди невесте.

Он подошёл и встал напротив. Ничего не говорил, только смотрел на её макушку.

Леди медленно подняла голову, и посмотрела на него, не выказав ни страха, ни удивления, и от этого взгляда праведный гнев Тудура тут же растаял.

– Вы чего это? – спросил он, озадаченно нахмурясь. – Вы плачете?

Женских слёз он на своём веку навидался, и они уже мало его трогали. Но обычно женщины бьются в конвульсиях, ревут в голос, размазывают слёзы по лицу, а эта просто смотрела, и глаза были – как два озера. Из этих озёр по щекам текли ручейки, но не было ни всхлипов, ни тем более рыданий.

И этот взгляд сказал больше, чем любые крики.

Тудур увидел отчаяние. И ярость. И обиду. А слёзы всё текли и текли, срываясь каплями с подбородка.

Впервые Тудур растерялся при виде женских слёз. Если говорить честно, он, вообще, впервые растерялся.

Прошло ещё несколько долгих мгновений, а потом леди Изольда совершено спокойно сказала:

– Я – плачу? Ты с ума сошёл, Бигль?

Этого хватило, чтобы от растерянности не осталось и следа.

– Это вы с ума сошли, – произнёс Тудур сквозь зубы. – Что вы тут делаете? Одна! Ночью!

– Я тут купаюсь, – ответила она, улыбаясь уголками губ, и слёзы, всё ещё текущие из глаз, не вязались со спокойными словами. – Представь себе, – продолжала она, – девушки любят делать это одни и в темноте, потому что они от природы скромны. А ты что остановился? Снимай уже штаны и лезь воду. Не стесняйся. Ты-то, похоже, привык раздеваться напоказ перед женщинами.

Тут же отвернувшись, Тудур поспешил поднять свою рубашку и надел её, впопыхах натянув задом наперёд.

Пока он возился с рубашкой, позади раздался тихий смешок, и это взбесило оеончательно, но злился Тудур больше на себя, чем на своенравную леди. В конце концов, никто не ждёт от женщины особого ума. А вот ему надо было вести себя поумнее…

– Зачем одеваешься? – насмешливо спросила леди Изольда. – Ты уже показал мне свой волосатый живот, я не испугаюсь, даже если у тебя шерсть и в другом месте. Иди, купайся. Только не заходи далеко, если не умеешь плавать.

Стиснув зубы, Тудур надел сапоги, подобрал куртку, подобрал туфли и платье и принёс графской дочери, протянув ей одежду, глядя при этом в сторону.

– Одевайтесь, – сказал он мрачно. – Надо вернуться поскорее.

– А я никуда не тороплюсь, – заявила она, но платье у него из руки вырвала.

Шорох одежды за спиной подсказал Тудуру, что леди одевается.

Если бы ещё она делала это молча…

– Значит, ты не купаться так спешил? – продолжала она с издевкой. – Это ты меня бросился спасать? Я настолько тебе понравилась или просто боишься, что король накажет, если со мной что-то случится?

Тудур не ответил, а леди всё не унималась.

– А как ты меня так быстро нашёл? – продолжала насмешничать она. – По следу? Учуял, как собака? А, ты же – Пёс. Но я впечатлена. Хорошо, что не взяла из дома свою кошку. Иначе ты бы лаял на неё всю дорогу.

– Оделись? – коротко спросил Тудур.

– Полностью, – заверила она его. – И даже платье надела, как положено, а не задом наперёд.

Рывком обернувшись, Тудур оказался с ней лицом к лицу.

– Вы плакали, – сказал он твёрдо.

– Не выдумывай, Бигль, – она презрительно скривила губы. – Я купалась…

– У вас волосы и рубашка сухие, – перебил он её. – Кого вы оплакивали, леди? Того пастуха?

Она какое-то время смотрела ему в лицо, прищурившись. Разумеется, слёзы вытерла, но веки остались припухшими.

– Запомни и уясни, Бигль, – произнесла она негромко, но чётко. – Если ты ещё раз заговоришь со мной в подобном тоне, я прикажу тебя на цепь посадить. А рубашка у меня сухая, потому что я успела только ополоснуть лицо, когда ты примчался и начал разоблачаться у меня на глазах.

Она вскинула голову, выпятила подбородок, и глядела с вызовом.

– Уяснил, – сказал Тудур, а потом подхватил её и закинул себе на плечо, как овцу.

– Пусти сейчас же! – зашипела она и больно дёрнула его за волосы.

– Лежите смирно, – ответил он ей, подумал и добавил: – И живот у меня не волосатый.

По дороге обратно леди Изольда высказала ему всё, что думает о его внешнем виде, уме и манерах. Самым мягким было сравнение с беспородной бродячей собакой. Тудур лишь стискивал зубы, призывая себя к спокойствию и выдержке, потому что очень хотелось срезать гибкий прут и выпороть высокородную леди прямо здесь. Если совсем мечтать – то и прикопать где-нибудь тут. Сделать, так сказать, услугу всему королевству.

Но он прекрасно понимал, что не имеет права даже как следует шлёпнуть её. Хотя вот оно, место для шлёпанья – совсем рядом. Голову поверни, как раз уткнёшься. Но будущая королева – это не грубиянка-пастушка. Даже если ведёт себя так, что и пастушка бы от стыда покраснела.

Кроме того, одними обидными словами леди Изольда не ограничилась, и от души оттаскала его за волосы, исцарапала и искусала ему шею пониже затылка. Оставалось только надеяться, что бешенством он от неё не заразится.

Когда впереди показались огни лагеря, Тудур соизволил поставить леди на землю. Он ждал пару пощёчин, но леди одёрнула платье, тяжело и зло дыша, пригладила волосы и совсем не торопилась бежать под охрану верного сэра Патерна.

Посчитав это хорошим знаком, Тудур сказал:

– Давайте договоримся, что вы не станете совершать безумных поступков до столицы? Там за вас будет отвечать будущий муж. А если что-то с вами случится сейчас, будут наказаны все сопровождающие. Я не верю, что вы бездушная злодейка. Вы хорошая, добрая девушка…

При свете луны было видно, как леди Изольда оторопело вскинула на него глаза.

– …иначе Эдвин не полюбил бы вас, – закончил Тудур. – Иначе вы не оставили бы монастырю своё приданое, и не велели бы отправить своих служанок домой под охраной и с наградой.

Она уставилась на него ещё изумлённее и только выдохнула:

– Как ты…

– Псы не только хорошо чуют, но и отлично слышат, – ответил он ей. – И меня вы плёткой не ударили, хоть и грозились. Я ведь не Кадарн, который пытался стащить вас с лошади. Я поклялся хранить вас и оберегать, и своего слова не нарушу. Не знаю, что там за история у вас была с пастухом, но обещаю, что Эдвин ничего от меня не узнает.

Тут он со значением помолчал, а потом продолжал:

– Если вы будете вести себя благоразумно и не бегать чёрной ночью по чёрным лесам, когда Кровавый Барон объявил на вас охоту. Поверьте, мне будет удобнее охранять вас рядом с вооружённым отрядом, чем на пустынном берегу.

– А тебя никто и не просит меня охранять! – ответила она дерзко. – И не смей следить за мной!

Тудур лишь вздохнул, понимая, что все его благие намерения пошли прахом.

– Леди, – сказал он твёрдо. – Король поручил мне охранять вас. И я последую за вами куда угодно. В женский монастырь, на луну, в преисподнюю.

– Жалкий раб! – бросила она ему в лицо. – Только и можешь, что выполнять приказы хозяина! У тебя есть хоть капля гордости?

– Какая гордость может быть у пса? – поинтересовался Тудур мрачно и внезапно спросил: – Кто такая Анна, по которой вы заказали вечное поминовение?

– Моя канарейка! – получил он полный злости ответ.

– Канарейка? – переспросил Тудур, не веря собственным ушам. – Вы отдали почти всё приданое за помин канарейки? За помин в святой обители? Это же грешно. У птиц и животных нет души.

– Тебе, Бигль, конечно, виднее! – съязвила она. – Но я хочу поминовение по моей маленькой милой канареечке, и её будут поминать! Даже если ты треснешь от злости! Кстати, плёткой я тебя не ударила, потому что побоялась, что ты укусишь в ответ. От бешеной собаки лучше держаться подальше!

Она вздёрнула нос и пошла к лагерю, напролом через валежник.

– Канареечка… – только и пробормотал Тудур.

Если леди ждала, что он треснет, то ждать ей придётся очень долго. Пожалуй, до смерти.

Коротко выдохнув, он пошёл следом за королевской невестой и графской дочерью. И за отъявленной стервой, что уж тут скрывать.

Глава 4. Изольда. Как кошка и собака

У меня желчь кипела, пока я шла через лес к лагерю. Этот прославленный герой с собачьей кличкой бесил невероятно. Мало того, что потащился за мной через лес (и выследил, что самое интересное), так и теперь шёл за мной, как верный пёс. И я даже не слышала его шагов. Зато под моими ногами постоянно что-то трещало, хрустело и ломалось. Шума было – на весь лес, и когда я вышла, наконец, к монастырю, навстречу мне сбежалось всё моё сопровождение.

– Миледи! С вами всё хорошо? – первым бежал юнец Патерн, задыхаясь от волнения. – Вы нас так напугали!

– Пошёл вон! – крикнула я, чувствуя спиной взгляд сэра Тудура, и направилась к монастырским воротам.

Воины расступились передо мной. Кто-то смотрел испуганно, кто-то с неприязнью. Глупые юнцы.

Я несколько раз стукнула кулаком по воротам, и стукнула со злости так сильно, что отбила руку. Разозлилась ещё больше и несколько раз пнула эту проклятую дверь.

Ворота распахнулись, появилась перепуганная настоятельница и несколько монахинь, и все они бросились ко мне, словно стая испуганных куриц.

– Леди! Мы так волновались! Леди! Где вы были? – запричитали они наперебой.

Это было ещё хуже, чем молчание за спиной.

– Завтра выезжаем на рассвете! – бросила я через плечо и мельком увидела сэра Пса.

Он стоял рядом с Патерном, скрестив на груди руки. Высокий, лохматый… Возвышался над остальными больше чем на голову. Ворон среди воробьёв. Или волкодав среди такс.

– На рассвете!! – повторила я и отправилась в свою комнату, не слушая настоятельницу.

Захлопнув дверь перед самым носом матери Роушен, я с таким же грохотом захлопнула ставень на окне.

Не хватало ещё, чтобы за мной подглядывали!

Забрался по стене… подслушивал… И его ещё считают самым отважным и честнейшим рыцарем! Ха-ха! Отличная шутка!

Я пыталась разозлиться на сэра Тудура как можно сильнее, но сделав три круга по комнате признала, что это бесполезное занятие. Беготня туда-сюда ненависти не добавляет.

«Вы хорошая, добрая девушка…», – прозвучал в моей голове низкий, сильный и уверенный голос.

Вот ведь врун… Ведь уверен, что я вдосталь покувыркалась с Аароном…

Со стоном я закрыла лицо руками и рухнула на постель.

Она оказалась твёрдой, с одним лишь травяным матрасом, и падение получилось не слишком приятным. Я решила всплакнуть, придумав отговорку – что это от боли, но глаза были сухими. Будто я выплакала все слёзы там, на озере. Где оказалась слабачкой. Трусихой. Которая не смогла закончить всё сразу.

А он хотел броситься в озеро за мной.

Я рассмеялась в ладони, вспомнив, как сэр Пёс с безумным лицом мчался к воде, раздеваясь на бегу.

Перед моими глазами до сих пор стояла эта картина.

Плоский поджарый живот с выпуклыми мышцами, тёмная дорожка волос от пупка и ниже…

Как обиделся, что я обозвала его волосатым.

И всё равно на луну готов за мной отправиться. Даже в преисподнюю. Уверен, что я именно туда и попаду.

Вот ведь… поистине – верный пёс.

Но псы ведь никак не могут ужиться с кошками, верно? Значит, надо устроить жизнь, как у собаки с кошкой. Посмотрим, насколько его верности хватит.

На рассвете следующего дня я вышла из монастыря в самом дурном расположении духа. Для каждого из охраны, кто оказывался поблизости, у меня нашлось язвительное или даже грубое слово. А сэру Патерну, который был особенно услужлив, я пообещала награду по прибытии в столицу – золотую тарель с надписью «Главному лизоблюду».

Я высматривала сэра Пса, но он как чувствовал моё желание повздорить и держался поодаль, посматривая искоса.

До полудня я изводила всех всевозможными капризами.

То возмущалась, что мы движемся слишком медленно, а когда лошадей подгоняли, тут же приказывала остановиться и долго собирала под деревьями землянику, пока мои стражи стояли на солнцепёке, не смея распрячь коней. То я выплёскивала воду из фляжки в лицо тому, кто её приносил, чтобы показать, что вода тёплая, а когда мне подавали воду из родника, кричала, что меня намеренно хотят опоить ледяной водой, чтобы перед свадьбой я простудилась и заболела. Мне не нравилась еда, костёр на привалах слишком чадил, а шатёр ставили недостаточно расторопно. К вечеру чувствовалось, что половина отряда готова была убить меня собственноручно, а другая половина с радостью отдала бы меня Кровавому Барону, приплатив остатками приданого.

Но главная моя цель проявлял бесячую выдержку и благоразумие, не приближаясь к карете. Только под вечер не выдержал и он. Когда стемнело, я демонстративно откинула полог шатра, оглядела вмиг насторожившихся воинов короля и слуг, а потом преспокойно направилась к кустам.

Никто меня не окликнул, но через пару мгновений прямо передо мной выросла чёрная тень – сэр Хаунд встал на пути, мрачно глядя из-под бровей.

– Вы куда-то собрались, леди? – угрюмо поинтересовался он.

– Куда-то, – ответила я с издевкой. – Но это не твоё дело.

– Боюсь, что моё, – возразил он.

– Раз боишься, то спрячься под повозку, – посоветовала я сладко, а потом громко приказала: – Прочь с дороги! Как посмел спрашивать, куда я иду? Может, ещё посмеешь меня остановить?

Он отрицательно покачал головой и отступил.

Я почувствовала лёгкое разочарование оттого, как он так быстро сдался.

Но оказалось, что сдаваться верный королевский пёс не собирался. Потому что когда я продолжила путь, сэр Хаунд просто-напросто пошёл за мной, держась на расстоянии двух шагов.

Я медленно развернулась к нему, подбоченилась и сказала:

– Опять играешь в дурака, Бигль? Придётся мне достать плётку…

– Вы передумали идти, куда хотите? – он смотрел на меня сверху вниз, и его взгляд заставил бы попятиться даже дерево.

Усилием воли я заставила себя продолжать.

– Туда, куда я иду, – сказала я громко, чтобы все слышали, – тебе, Бигль, появляться запрещено на два пролёта стрелы. Или решил подглядывать за своей будущей королевой? Да ты распутник! Таких вешают без суда и следствия!

– Вас приспичило, что ли? – хмуро спросил он, тоже не потрудившись понизить голос. – Тогда тем более кто-то должен быть рядом. Вы не переживайте, миледи, я отвернусь.

– Сейчас отвернись, – посоветовала я ему. – И топай к костру, кашу варить, заботливая нянюшка.

На нас глазели уже все. Даже лошади, по-моему, повернули головы.

Сейчас этот прославленный герой либо вспылит, либо уберётся прочь. Мне совершенно без разницы, как он поступит, потому что в первом случае я доведу его до белого каления, а во втором попросту сбегу…

Так я размышляла, но моим планам не суждено было сбыться. Ни первому, ни второму.

Сэр королевский пёс попросту закинул меня на плечо, как ночью в лесу, и понёс обратно к шатру.

– А ну, поставил меня на место! – заорала я и точно так же, как ночью, вцепилась в лохматые жёсткие волосы. – Да я тебя на первом же суку повешу! А вы что смотрите?! – последние слова относились уже к моему сопровождению.

Но все они, как один, отвернулись и занялись своими делами.

Кто-то продолжал чистить лошадей, кто-то ворошил угли в костре.

Меня прошиб пот, когда я поняла, что слегка перестаралась. А может, и не слегка.

Сэр Пёс доволок меня до шатра, занёс внутрь, без особой нежности свалил на постель, и я притихла. Он стоял надо мной – огромный, чёрный, с почти чёрным от загара лицом, с мрачно горящими глазами… Страшный человек, если разобраться.

И никто не бросился ко мне на помощь. Даже этот Патерн, главный лизоблюд…

– Слушайте внимательно, леди, – теперь сэр Хаунд говорил негромко, но каждым словом припечатывал меня к постели. – Терпение у меня закончилось. Ваши капризы будете показывать Эдвину.

– Тебе башку отрубят, – произнесла я сквозь зубы, отчаянно храбрясь.

– Да как вам будет угодно, – отрезал он. – Но мы ещё не доехали до Кэстербриджа, а здесь мне башку рубить никто не станет, хоть вы тресните.

– Ты мне угрожаешь? – я постаралась, чтобы голос не дрогнул. – Ты зарываешься, Бигль. Ты всего лишь слуга, раб моего мужа, у тебя даже отца нет, вместо него – одни догадки. А я – благородная леди из семьи, где тринадцать поколений графов и герцогов. И если посмеешь меня хоть пальцем тронуть…

– Не трону, – произнёс он тоном, не обещающим ничего хорошего. – Пальцем – не трону. Просто высеку.

– Не посмеешь! – чуть не взвизгнула я.

– А кто меня остановит?

Несколько мгновений мы буравили друг друга взглядом. Если я сейчас сдамся, то точно проиграла…

– Будете сидеть здесь, – бросил добрый сэр и направился к выходу. – Пока не разрешу выйти.

– А мне надо выйти, дремучее ты существо! – крикнула я, сразу осмелев, когда он отошёл. – Немедленно! Сейчас!

Он остановился, и я поёжилась, но тут же гордо расправила плечи.

Оглядевшись, сэр Хаунд широким шагом подошёл к дорожному сундуку и откинул крышку.

– Куда полез?! – вспылила я. – Это мои вещи!

Но этот пёс не удостоил меня ответом. Вытащил из сундука серебряную ночную вазу – уточкой, с витой ручкой, вернулся и поставил горшок передо мной.

– Вот, – сказал сэр Хаунд и для верности указал на горшок. – А потом я побуду вашей заботливой нянюшкой и всё вынесу, так и быть. Но прогулки по лесам закончились.

– Как ты смеешь… – снова начала я, только он меня перебил.

– Пусть вместо отца у меня – одни догадки, – сказал он веско, – и пусть моя мать была простой служанкой, и учёных книг я не читал, зато знаю, что нельзя так относиться к людям вокруг себя. Вам стыдно должно быть. Миледи.

Он ушёл, полог за ним опустился, а я сидела на кровати, смотрела на серебряную «уточку» и уши у меня горели, будто их надрал строгий папочка.

Но разумеется, и я сдаваться не собиралась. Когда сварилась каша и похлёбка, и сэр Патерн с виноватым видом принёс мне поесть, я объявила голодовку.

– Это – мятеж! – сказала я ледяным тоном. – И вас всех накажут, так и знайте. Вы предатели и трусы. Ополчились все против слабой женщины. Видят небеса, я лучше заморю себя голодом, чем буду терпеть подобное унижение.

Сэр Патерн выскочил из шатра, как ошпаренный, но чашки с едой оставил.

Выглянув в щёлочку, я увидела, как он удаляется плечо к плечу с сэром Хаундом и что-то взволнованно и испуганно ему говорит. Наверное, испугался королевского наказания. Сэр Хаунд хмыкнул и похлопал его по плечу, уводя к костру. Пёсик даже соизволил оскалить зубки и засмеяться. Я без труда угадала его мысли – посидит, мол, вечер голодная, потом начнёт есть, как миленькая.

Я тоже посмеялась вместе с ним.

В сундуке у меня лежали медовые пряники, изюм и орехи, вываренные в меду. Не Бог весть что, но протянуть на этх сладостях несколько дней вполне возможно.

Поэтому к каше и супу я не притронулась и есть на завтрак лепёшки и варёные яйца тоже отказалась. За день Патерн несколько раз подходил ко мне, предлагая поесть, но я гордо отворачивалась. В карете я пожевала пряников и орехов, и со злорадным удовольствием смотрела в щёлочку, как сэр Патерн бегает туда-сюда с безумным лицом, а сэр Хаунд становится всё угрюмее и задумчивее.

На следующий день я так же не притронулась к походной еде, и когда вечером в мой шатёр принесли ужин, презрительно отвернулась от сэра Патерна. Он ушёл с самым несчастным видом, а спустя полчаса, когда я валялась на постели, бездумно глядя в потолок, снаружи раздалось покашливание, а потом раздался голос сэра Хаунда:

– Можно войти, леди?

– Нет, конечно! – тут же отозвалась я. – Но разве это тебя остановит?

Полог шатра тут же приподнялся, и сэр Хаунд заглянул внутрь.

– Не остановит, – проворчал он и вошёл.

Скользнул по мне взглядом, потом посмотрел на столик, где стояли нетронутые блюда.

– Почему вы не разделись перед сном? – спросил мой телохранитель таким тоном, каким мог бы разговаривать господин с рабыней.

– Не смогла, – ответила я с издевкой и заложила руки за голову, глядя на него снизу вверх. – У меня нет служанок, а раздеваться сама я не привыкла.

– Вы сами оставили их в монастыре, – напомнил он.

– Они были такие неумехи, – отрезала я и добавила: – Ты пришёл заменить их, Бигль?

Он ничем не выказал раздражения, когда я повторила его прозвище. Хотя я знала, что оно ему неприятно. Даже противнее, чем Хаунд.

Глаза он отвёл так быстро, что я расхохоталась про себя.

Ничего не ответив, сэр Хаунд теперь смотрел на столик с едой.

– Вам надо поесть, – сказал он, хмурясь. – Вы можете заболеть, если станете поститься слишком усердно.

– А это не пост, – я села на кровати и скрестила руки на груди с самым высокомерным видом. – Это – протест! Против того, что меня окружают разбойники и мужланы, ничего не знающие о рыцарской чести!

– Приедете к жениху, пожалуетесь и на разбойников, и на мужланов, – сказал он, наклонился и одним движением переставил столик, поставив его передо мной. – А пока, будьте добры, поешьте. Сегодня очень вкусный горох, он разварен с солониной, и Годвин нашёл особую ароматную травку, он придаёт чудесный вкус. Понравится даже благородной, изысканной леди.

Вместо ответа я пнула столик.

Чашки и тарелки опрокинулись, чудесный разваренный с солониной горох вывалился на ковёр, ломтики нарезанной лепёшки отлетели до самого порога.

В следующую секунду крепкая мужская рука схватила меня поперёк горла, и пальцы, показавшиеся мне железными, перекрыли кровоток. В глазах у меня потемнело, я против воли ухватилась за эту жестокую сильную руку, пытаясь сделать хоть один вдох.

– Послушай меня, благородная леди! – негромко, но с плохо скрытой яростью произнёс телохранитель, приблизив лицо к моему лицу, так что его борода защекотала мне щёку. – Я пережил год осады в Шолтоне. Люди там варили кору деревьев и солому от голода. А ты вот так швыряешь еду на землю? А ну, ешь! Иначе запихну тебе кусок хлеба в глотку!

Он чуть ослабил хватку, я смогла сделать вздох, потом выдох, а потом ударила сэра Хаунда кулаком в ухо.

Первый удар он пропустил, и я увидела, как широко распахнулись его глаза. Не знаю, от удивления или от неожиданности… Но когда я замахнулась, чтобы ударить его во второй раз, он легко перехватил меня за запястье.

Мне показалось, что мою руку прихлопнули с двух сторон каменными плитами. А потом оказалось, что я лежу на постели ничком, уткнувшись лицом в одеяло, придавленная третьей плитой – сэром Хаундом, разумеется.

– Дерёшься?! – прошипел он. – Я тебе не твои женихи! Будешь распускать руки – тоже распущу!

– Ты первый начал! – отважно начала я, хотя не могла теперь не то что его пнуть, но даже просто пошевелиться, да и говорила с трудом, отдуваясь на каждом слове.

Если он придавит меня чуть крепче, то точно переломает все кости.

Но сдаваться я не желала и попыталась отпихнуть его, извиваясь всем телом и стараясь ударить затылком в лицо.

Сопротивление было остановлено сразу же, потому что сэр Хаунд попросту придавил мне голову ладонью.

Ладонь у него была широкой и горячей. Она прижала мой висок, а чёрная лохматая борода ткнулась мне в нос и в губы. Я не удержалась и чихнула. Борода чуть отодвинулась, и теперь я одним глазом увидела один чёрный глаз сэра Хаунда.

Впрочем, держал он меня со знанием дела и аккуратно – если не дёргаться, то даже не больно. Ну да. Он же герой, а не разбойник. Он же женщин не пытает. Наоборот. Спасает прекрасных принцесс, попавших в беду.

– Ещё подобный выкрутас… – тем временем с угрозой произнёс «герой» и резко замолчал.

Потому что снаружи тревожно и тонко пропел боевой рог.

Отважный сэр-Победитель-слабых-женщин тут же скатился с меня, а я сразу же схватила кинжал, который прятала под подушкой.

Рыцарь скользнул взглядом по кинжалу, что я сжимала в руке, бросил:

– Будь здесь! – и выскочил из шатра.

Это он мог говорить своей кобыле, а не мне.

Я приподняла полог шатра, осторожно выглядывая наружу, и поняла, что всё произошло так, как и должно было произойти.

Поперёк дороги стояли стеной всадники в чёрных масках и плащах. У каждого всадника был снаряженный арбалет, а к сёдлам были приторочены мечи.

Мой отряд тоже ощетинился арбалетами и мечами, и я отметила, что повозки они позаботились поставить, как заграждение, чтобы при случае можно было обороняться из-за них. Но всадников было двадцать человек, а мой отряд был куда меньше.

Я ожидала, что сэр Хаунд бросится в первые ряды, чтобы вступить в переговоры, но он стоял возле самого шатра, уперев руки в бока.

Смотрел он в сторону всадников, и я на цыпочках выскользнула вон, а потом побежала к коновязи. Меня никто не заметил, потому что один из всадников как раз что-то заорал. Я разобрала только, что он кричал «Изольда Мерсийская», но это тоже было ожидаемо.

Сэр Патерн ответил, и я тоже мало что разобрала, кроме «именем короля!», «будете наказаны» и «ни за что».

Чтобы оседлать лошадь, мне понадобилось столько же времени, сколько надо, чтобы досчитать до ста пятидесяти.

Дикарка не подвела меня и даже не всхрапнула. Спокойно стояла и ждала, пока я накидывала на неё потник, затягивала подпруги. У лошадей всегда замечательное спокойствие. Они ведь понимают, что если рядом люди, то бояться нечего. Люди никогда не убьют хорошую лошадь. С седоком церемониться не станут.

Переговоры прекратились довольно быстро.

Свистнул арбалетный болт, сэр Патерн гаркнул, чтобы держали оборону, снова пропел боевой рог.

Медлить было нельзя. Ещё немного – и начнётся настоящий бой. Не на жизнь, а на смерть.

Вскочив в седло, я сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула.

Рог захлебнулся и стих, и все мои защитники посмотрели на меня.

Думаю, посмотрели и всадники, и я была им прекрасно видна – потому что меня освещало пламя костра. Мелькнуло перед глазами вытянувшееся бородатое лицо сэра Хаунда. Он вытаращился на меня, ещё и рот раскрыл. И это было бы смешно, произойди подобное в другое время, при других обстоятельствах.

– Изольда здесь! – крикнула я, и мой голос отозвался эхом от деревьев, растущих вдоль дороги. – Эй! Кто меня догонит?

Развернув Дикарку, я погнала прямо в лес, сразу пустив галопом.

Позади раздались запоздалые крики.

Сэр Патерн орал «Леди, стойте!», ещё слышались вопли «Держи её!», но удержать меня сейчас мог только ангел небесный, вздумай он спуститься.

Так как делать ему на нашей грешной земле было нечего, он и не появился, а я подгоняла Дикарку, ударяя её пятками, и распластавшись по холке, почти слившись с лошадью, чтобы не задерживать её бешеный бег и не наткнуться в темноте головой о низкую ветку.

Пока я не выбирала путь. Просто гнала, чтобы отъехать как можно дальше. Потом можно будет резко свернуть и повести лошадь в поводу, чтобы отдохнула, и чтобы не шуметь на весь лес. Потому что ночью в лесу малейший шум превращается в светопреставление. Эхо подхватывает треск валежника, топот лошадиных копыт, звон сбруи, и любой шёпот слышится лучше, чем крик днём.

Чёрная тень выметнулась слева и сзади, так неожиданно, что я вскрикнула.

Лес повторил мой вскрик на разные лады, луна выглянула из-за облаков, и я увидела, как рядом со мной на чёрном коне скачет сэр Хаунд.

Без седла, без узды. Вцепившись в гриву и оскалив зубы совсем по-собачьи.

В первую секунду я потеряла дар речи. Но когда смуглая рука потянулась, чтобы перехватить поводья моей лошади, я опомнилась.

– Тебе что надо?! – крикнула я и вывернула Дикарку резко в сторону. – Пошёл вон!

Теперь о том, чтобы остановиться, не было и речи. Я безжалостно молотила лошадь по крутым бокам, заставляя мчаться всё быстрее. Но чёрный жеребец не отставал.

Ночь, лес, тусклый свет луны и бешеная скачка.

Запах ночных цветов, ветер в лицо, волнение и азарт.

Это было уже столько раз, но сейчас всё было так же – и совершенно иначе.

На сумасшедшей скорости мы вылетели к реке и погнали лошадей вдоль песчаного берега.

Сэр Хаунд снова попытался перехватить поводья, и я вынула ногу из стремени и без особых нежностей пнула своего преследователя в бок. Расстаралась, попала в плечо, и была вознаграждена ещё одним изумлённым взглядом от сэра Пса.

Лента луны казалась серебряной, и наши лошади подняли тужу серебряных брызг, с размаху врезавшись в воду.

Скакать так было опасно – дно могло внезапно уйти в глубину, под водой могла оказаться яма или коряга, но Дикарка как обезумела. Мчалась, вытянувшись стрелой, и вряд ли я смогла бы остановить её, даже если бы разорвала ей рот мундштуком.

Я уже чувствовала, как повлажнела её шкура, как судорожно поднимаются и опадают бока. Надо остановиться, надо дать отдых…

Вороной жеребец чуть-чуть обогнал нас, а потом мне показалось, что всадник попросту свалился под копыта моей лошади. Закричать я не успела, потому что какая-то волшебная сила пригнула голову Дикарки к земле, и она остановилась так резко, что если бы не стремена, я перелетела бы через холку.

– Сумасшедшая!.. – раздался хриплый прерывистый голос.

Сэр Хаунд висел на поводьях Дикарки, тяжело дыша и блестя чёрными глазами. Наши лица оказались совсем рядом, и какое-то время мы смотрели друг на друга.

Стало тихо, слышалось только наше дыхание и плеск реки.

Луна решил, что больше ничего интересного не происходит, и нырнула в облака, погрузив мир в положенную ему ночную темноту. Теперь лицо сэра Хаунда виделось мне белым пятном с чёрными пятнами глаз.

– Ты дурак? – произнесла я почти жалобно. – Тебе жить надоело?

Вместо ответа он протянул руку, сгрёб меня за воротник платья и стащил с седла.