Леди артефактор, или Дело о пропавших чертежах

Глава 1

Резкий, неожиданный рывок стального гиганта быстро сменился плавным скольжением, и за широким окном вагона первого класса поплыл закопчённый перрон столичного вокзала, пестревший цилиндрами, котелками и тёмными пелеринами вечно спешащих по своим делам горожан. Паровой экспресс мерно, с каким-то даже уютным достоинством застучал колёсами на стыках рельсов; ход его сделался размеренным, с тем лёгким, убаюкивающим покачиванием, коим славились лучшие составы Северной железной дороги, словно сам механизм задался благородной целью погрузить утомлённых путников в дремоту. Агата Уинслоу следила взглядом за уплывающими в сизую дымку чугунными сводами депо, за клубами белёсого пара, оседавшими на мокрой брусчатке, однако мыслями своими пребывала весьма далеко от индустриальных красот покидаемого мегаполиса. На губах её блуждала рассеянная, чуть тронутая лёгкой самоиронией улыбка, вызванная вереницей непрошеных детских воспоминаний.

Когда же именно зародилась в ней эта пагубная, с точки зрения светских матрон, страсть? Пожалуй, всё началось с очаровательной фарфоровой пастушки на шёлковых верёвочках, подаренной ей к седьмому дню рождения. В то время как прочие девочки её круга самозабвенно наряжали кукол в кружева и устраивали для них воображаемые чаепития, юную мисс Уинслоу до глубины души занимал совершенно иной вопрос: каким образом натяжение нитей заставляет фарфоровые ручки столь изящно вздыматься к небу? Разумеется, маменька едва не лишилась чувств, а батюшка пребывал в полнейшем замешательстве, когда они застали свою крошку посреди детской в окружении аккуратно отвинченных конечностей, вспоротого бархатного корсажа и разложенных по размеру свинцовых грузиков. Впрочем, тот невинный конфуз померк перед случившимся два года спустя, когда отец привёз из далёкой и загадочной Страны восходящего солнца диковинного механического стрелка — каракури-нингё[1]. Эта искусно расписанная кукла не просто передвигалась по полированному паркету гостиной: она чинно брала крошечную стрелу, натягивала тетиву деревянного лука и поражала миниатюрную мишень, причём в случае редкого промаха на её деревянном личике отражалось столь неподдельное огорчение, а при удаче — такая лукавая радость, что гости приходили в суеверный восторг. Агата продержалась ровно три дня. На четвёртую ночь, вооружившись отцовской лупой и маникюрными щипчиками, она разобрала заморское чудо до последнего китового уса и самой крошечной латунной шестерёнки. Именно тогда, разглядывая при свете свечи хитроумное сплетение рычагов и кулачковых валов, залитая машинным маслом по самые локти девочка с абсолютной ясностью осознала, что механика и артефакторика — её единственное истинное призвание.

Увы, почтенные мужи из Королевского политехнического университета отнюдь не разделяли её восторга. Учёные снобы в мантиях и с бакенбардами встретили стремление благородной девицы изучать эфирные контуры и сопротивление металлов с тем ледяным, снисходительным высокомерием, какое приберегают для умалишённых или суфражисток[2]. Её уверяли, что хрупкий женский ум не способен постичь суровую поэзию дифференциальных уравнений, а нежным пальчикам приличествует перебирать клавиши клавесина, но никак не клеммы искрящих гальванических батарей. И двери альма-матер так и остались бы для неё наглухо закрытыми, не вмешайся в это дело профессор Арчибальд Фаррингтон. Лишь этот эксцентричный гений, чьё имя произносили с благоговейным трепетом даже в Адмиралтействе, сумел разглядеть за неловкими реверансами юной просительницы пытливый ум и редкое, почти интуитивное чутьё к потокам эфира. Профессор не только настоял на её зачислении, пригрозив попечительскому совету лишить университет прав на свои новые разработки, но и лично руководил её обучением, не давая ни малейших поблажек, а впоследствии даже помог оформить первый в её жизни патент на усовершенствованный клапан сброса эфирного давления.

Агата непроизвольно коснулась пальцами высокой причёски, проверив, на месте ли тонкий медный щуп, которым она по давней студенческой привычке заколола непослушные тёмно-русые пряди вместо черепаховой шпильки, и тихо вздохнула. Она испытывала к старому наставнику чувство глубочайшей, почти дочерней признательности, смешанной с безусловным профессиональным преклонением. Именно поэтому, получив вчера вечером странное, полное тревожных недомолвок и нехарактерной для профессора спешки письмо, доставленное экспресс-курьером, она не раздумывала ни минуты. Бросив недопаянный хронометр на верстаке и наскоро покидав в саквояж пару платьев, Агата взяла билет на первый же утренний поезд, отправлявшийся в сторону вересковых пустошей, где среди вечных туманов высилось родовое гнездо Фаррингтонов — Брайарклифф-Мэнор.

Три чётких, размеренных удара в лакированную дверь купе бесцеремонно оборвали нить её размышлений. Прежде чем Агата успела придать лицу выражение должной светской неприступности и произнести дозволяющее «войдите», бронзовая ручка плавно опустилась, и дверь отворилась, впуская внутрь шум вагонного коридора и лёгкий сквозняк, пахнущий смесью разных духов и сыростью верхней одежды.

На пороге возник джентльмен. Он был высок, статен и обладал той неуловимой, небрежной грацией, которая даётся либо десятками поколений благородных предков, либо долгими годами весьма специфических тренировок. Его дорожный костюм из добротного тёмно-шоколадного сукна сидел безупречно, однако был напрочь лишён тех кричащих изысков — вроде жилетов павлиньей расцветки или чрезмерно пышных галстуков, — коими столь охотно щеголяли столичные франты на прогулках в Гайд-парке. Впрочем, заподозрить этого человека в христианской скромности мог бы только слепец: в само́м наклоне его темноволосой головы, в том, как уверенно покоилась его ладонь в тонкой лайковой перчатке на серебряном набалдашнике тяжёлой трости, сквозило спокойное осознание собственного превосходства.

— Прошу великодушно простить моё вторжение, сударыня, — произнёс незнакомец глубоким, приятным баритоном, в котором слышались ленивые, чуть тягучие нотки человека, привыкшего к тому, что мир вращается исключительно в удобном для него темпе. Он не стал затворять за собой дверь, оставляя её распахнутой в коридор, чем выказал безукоризненное знание приличий, не позволявших оставаться наедине с незнакомой дамой в замкнутом пространстве. — Увы, в соседнем купе компания промышленников из Лидса затеяла столь жаркую дискуссию о пошлинах на чугун, что табачный дым там сделался гуще лондонского смога. Я осмелился предположить, что общество одной прелестной путешественницы будет куда менее губительным для моих лёгких, если, конечно, вы не имеете пристрастия к гаванским сигарам.

Агата чуть склонила голову, пряча невольную улыбку в уголках губ. Приём был стар как мир, однако исполнен с таким подкупающим изяществом и лёгкой самоиронией во взгляде серых, чуть прищуренных глаз, что изображать оскорблённую добродетель показалось ей верхом глупости.

— Можете быть совершенно спокойны, сэр, — отозвалась она, поправляя складки своего строгого дорожного платья тёмно-синего сукна, при этом на её поясе едва слышно, мелодично звякнул серебряный шателен[3], где рядом с перчатками и флакончиком нюхательной соли поблёскивал в оправе отнюдь не дамский монокль-анализатор. — Мои пороки лежат в совершенно иной плоскости и никоим образом не угрожают чистоте воздуха. Если вас не смущает соседство особы, намеревавшейся скоротать путь в молчании, прошу вас, располагайтесь.

— Почту за честь, — джентльмен отвесил безупречный поклон и, всё так же оставив дверь полуоткрытой, опустился на диван напротив, обитый тёмно-бордовым плюшем. Трость свою он поставил между колен, переплетя поверх серебряного набалдашника длинные пальцы. — Позвольте представиться, дабы наше вынужденное уединение не нарушало законов этикета окончательно. Лорд Себастьян Вейн, к вашим услугам.

— Агата Уинслоу, милорд, — ответила она, сохраняя ту вежливую дистанцию, которую требовало приличие, хотя присутствие собеседника отчего-то не вызывало в ней привычного для светских раутов желания немедленно сбежать под предлогом мигрени.

За окном тем временем окончательно разверзлись хляби небесные: косые струи октябрьского ливня с тихим шелестом принялись хлестать по толстому стеклу, размывая унылые пейзажи пригородов в сплошное серо-зелёное пятно.

— Погода сегодня решительно настроена против путешественников, не находите, мисс Уинслоу? — непринуждённо заметил лорд Вейн, бросив ленивый взгляд на потоки воды за окном. — Истинно английская меланхолия в жидком виде. Остаётся лишь благодарить провиде́ние и гений современных инженеров за то, что мы находимся в тёплом вагоне, а не трясёмся в почтовой карете, как наши достопочтенные предки всего-то пятьдесят лет тому.

— О, в этом отношении я целиком на стороне прогресса, милорд, — живо откликнулась Агата, чьи глаза чуть заметно блеснули при упоминании инженерии. — Хотя, признаться, система распределения пара в отопительных трубах именно этой серии вагонов оставляет желать лучшего. Если прислушаться, в правом контуре явственно слышно лёгкое посвистывание — верный признак того, что золотниковый клапан на третьем стыке изношен и травит давление впустую.

Бровь лорда Вейна едва уловимо приподнялась, однако на его холеном лице отразилось лишь вежливое, слегка удивлённое очарование светского льва, случайно обнаружившего, что канарейка в гостиной умеет цитировать Шекспира.

— Право слово, вы поражаете меня, мисс Уинслоу, — протянул он с мягкой, обволакивающей улыбкой, ничем не выдавая того, как мгновенно заострилось его внимание при этой оговорке. — Я, к своему стыду, полагал, что этот очаровательный свист — всего лишь завывание ветра в вентиляции. Но, видимо, в наш век всеобщего увлечения наукой даже прекрасный пол не остаётся в стороне от технических веяний. Взять хотя бы утренний выпуск «Таймс» — все первые полосы отданы отчётам о вчерашней демонстрации самодвижущегося экипажа лорда Корнуоллиса в Гайд-парке. Вы читали об этом курьёзе?

— О прототипе на эфирно-паровой тяге с трёхступенчатым редуктором? — Агата даже подалась вперёд, напрочь позабыв о светской чопорности; в ней мгновенно проснулся азарт практика, видящего вопиющую ошибку в чужих чертежах. — Разумеется, читала! И нахожу восторги журналистов совершенно неоправданными. Помилуйте, какой здравомыслящий конструктор станет размещать эфирный конденсатор прямо над топкой без экрана из свинцовой слюды? Малейший перегрев — и резонанс разнесёт всю ходовую часть на мелкие осколки! Неудивительно, что на третьем круге у него заклинило рулевую колонку и экипаж въехал прямиком в любимые розовые кусты Её Величества!

Лорд Вейн негромко, искренне рассмеялся, и этот звук удивительным образом наполнил небольшое купе атмосферой доверительного тепла. Он смотрел на раскрасневшуюся от праведного негодования девушку с видом человека, который неожиданно выиграл крупную сумму в вист.

— Бедный Корнуоллис, — с притворным сочувствием покачал головой Себастьян. — Он так гордился тем, что его коляска способна обходиться без лошадей, а, оказывается, он создал весьма дорогостоящий снаряд для уничтожения королевских цветников. Признаю́сь, мисс Уинслоу, ваши суждения звучат куда основательнее, нежели статьи наших парламентских обозревателей. Уж не состоит ли кто-то из ваших близких в Королевском инженерном обществе? Обычно дамы черпают подобные сведения из бесед за вечерним чаем с отцами или братьями.

Вопрос прозвучал совершенно невинно, как естественное продолжение светской болтовни, и Агата, увлечённая спором, не заметила того цепкого, оценивающего взгляда, которым собеседник на долю секунды скользнул по её рукам — тонким, аристократичным, но с едва заметным следом от давнего ожога паяльной кислотой у основания большого пальца правой кисти.

— Мой батюшка интересуется исключительно разведением гончих и урожаем хмеля, милорд, — с лёгкой усмешкой возразила она, откидываясь на спинку сиденья. — А с техническими тонкостями я знакома, смею надеяться, несколько ближе, нежели через пересказы за чаем. Видите ли, я имела счастье изучать прикладную артефакторику в университете.

— Вот как? — Вейн изобразил на лице крайнюю степень почтительного изумления, слегка наклонив голову набок. — Женщина-артефактор... Должен признаться, я слышал о подобных прецедентах, но полагал их скорее городскими легендами. Ведь наша профессура славится своим консерватизмом едва ли не больше, чем палата лордов. Должно быть, вы обладаете поистине выдающимся талантом, раз сумели преодолеть эти бастионы мужского шовинизма. Или же у вас был весьма влиятельный покровитель в научных кругах?

— Мне невероятно повезло с наставником, — тепло ответила Агата, и взгляд её на миг смягчился. — Профессор Арчибальд Фаррингтон взял меня под своё крыло. Он человек широких взглядов и ценит способность рассчитать эфирный контур куда выше, чем наличие цилиндра на голове студента.

— Фаррингтон... — задумчиво, словно пробуя фамилию на вкус, повторил лорд Вейн. Его пальцы на серебряном набалдашнике трости едва заметно изменили положение, но голос оставался всё таким же бархатным и беспечным. — Да, я определённо слышал это имя в клубе. Кажется, его считают кем-то вроде современного Мерлина от мира шестерёнок? Говорят, после кончины супруги он ведёт весьма уединённый образ жизни в своём поместье на севере, превратив его в настоящую крепость чудес. Какое удивительное совпадение: наш поезд как раз следует в том направлении. Уж не к своему ли прославленному учителю вы держите путь в столь ненастный день, мисс Уинслоу?

— Именно к нему, милорд, — без тени сомнения подтвердила девушка, не видя ровным счётом ничего подозрительного в том, что столичный аристократ осведомлён о знаменитом учёном. — Профессор устраивает небольшой приём для узкого круга лиц и... пригласил меня погостить несколько дней.

Она сделала крошечную, почти неуловимую паузу перед словом «пригласил», вспомнив тревожные, рваные строчки письма, спрятанного в потайном кармане её ридикюля, но тут же взяла себя в руки. Разумеется, посвящать случайного попутчика в странности своего наставника она не собиралась. Однако для человека, обученного замечать малейшие колебания интонации и микродвижения ресниц, эта заминка прозвучала громче церковного колокола. Впрочем, на лице лорда Вейна не дрогнул ни один мускул.

— О, светский раут в старинном поместье посреди торфяных болот! — с лёгкой театральностью восхитился он, переводя взгляд на кожаный саквояж Агаты, стоявший на сиденье рядом с ней. Из приоткрытого замка сумки весьма некстати выглядывал уголок книги в яркой бумажной обложке с кричащим тиснением. — Это же готовый сюжет для модного романа! Кстати говоря, если зрение меня не подводит, вы поклонница творчества мистера Коллинза? «Тайна про́клятого особняка в Девоншире», не так ли? Буквально на днях видел эту новинку на витрине у Хэтчардса.

Агата почувствовала, как к щекам приливает лёгкий румянец смущения. Признаваться в серьёзных научных изысканиях перед лордом было куда проще, чем быть уличённой в чтении бульварных детективов, которые в приличном обществе считались развлечением для горничных и скучающих клерков.

— Вы чрезвычайно наблюдательны, милорд, — с достоинством произнесла она, впрочем, не делая попыток спрятать книгу. — Да, я питаю некоторую слабость к детективному жанру. После долгих часов работы с чертежами и таблицами логарифмов ум требует загадки иного рода — такой, где в основе лежит не сухой закон физики, а непредсказуемая человеческая природа.

— Не смею вас осуждать, напротив, всецело разделяю ваш вкус, — доверительно понизив голос, признался Себастьян, и в его глазах мелькнули лукавые искорки. — Хотя, как человек, имеющий некоторое представление о работе Скотланд-Ярда, должен заметить, что авторы подобных романов безбожно льстят нашим сыщикам. В книгах детектив непременно разгадывает шифр по пеплу сигары и капле воска на манжете, тогда как в реальности половина преступлений раскрывается благодаря банальной глупости злоумышленников или длинному языку прислуги.

— Вы несправедливы к методу дедукции, лорд Вейн! — с жаром возразила Агата, вновь с готовностью вступая в полемику. — Любое преступление, особенно совершённое с применением сложных средств, есть система. А всякая система оставляет следы и имеет погрешности! В последнем романе Коллинза преступник использовал для кражи бумаг хитроумный пневматический механизм, но просчитался с давлением воздуха из-за резкого падения барометра перед грозой. Это же блестяще с инженерной точки зрения!

— Звучит весьма изящно, не спорю, — мягко согласился Вейн, лениво покручивая серебряный набалдашник трости. — Однако в жизни шпионы и воры куда прагматичнее. Им незачем городить громоздкие пневматические ловушки, когда можно подкупить секретаря или, скажем, использовать те чудесные крошечные изобретения, которые вы, артефакторы, создаёте в своих лабораториях. Ведь прогресс служит не только благу, не правда ли? Наверняка и в вашей практике, мисс Уинслоу, случались открытия, которые при недолжном использовании могли бы весьма заинтересовать людей нечистых на руку?

Он смотрел на неё открыто, с лёгкой, располагающей полуулыбкой человека, ведущего совершенно отвлечённую беседу о природе добра и зла, в то время как за окном мерно проплывали окутанные сизым туманом холмы и чёрные скелеты мокрых деревьев. В купе было тепло, мерно гудели под полом эфирные стабилизаторы хода, а лёгкий аромат дорогого одеколона лорда Вейна — смесь бергамота и чего-то неуловимо морозного — смешивался с уютным запахом нагретого бархата.

Агата на секунду задумалась, припоминая свои студенческие годы.

— Пожалуй, вы правы, милорд, — задумчиво произнесла она, глядя сквозь собеседника. — Наука слепа к морали. Помнится, на последнем курсе я совершенно случайно, из-за ошибки в очистке реактивов, получила весьма любопытный побочный эффект при… — она осеклась и закончила, переводя тему, — хотя неважно, изобретение забраковали… Но именно о подобном и пишет Коллинз в своих романах, преступники активно используют технический прогресс, и мне это крайне интересно. Каждый раз поражаюсь умению автора обернуть обычный предмет быта в оружие шпионажа или убийцы.

— Восхищаюсь вашей рассудительностью, мисс Уинслоу, — с неподдельным, казалось бы, теплом в голосе произнёс Себастьян, слегка склоняя голову. — Встретить даму, сочетающую в себе столь очаровательную непосредственность, любовь к изящной словесности и суровый практицизм инженера — редкая удача в наше скучное время. Вы окончательно примирили меня с необходимостью трястись в этом поезде через полстраны.

Агата улыбнулась в ответ, чувствуя, что дорожная тревога, грызшая её с самого утра, постепенно отступает перед обаянием этого обходительного, чуть ироничного мужчины. Ей и в голову не могло прийти, что за ленивым прищуром серых глаз её случайного попутчика в это самое мгновение с холодной, безжалостной точностью сходились воедино части сложнейшей головоломки, а сама она только что собственноручно вписала своё имя на первую строчку в списке подозреваемых Тайной канцелярии Её Величества.

____

[1] Каракури-нингё (яп. 絡繰り人形) — это традиционные японские механические куклы (автоматы), создававшиеся в XVIII–XIX веках (в эпоху Эдо).

[2] Суфражистки (от французского suffrage — избирательное право) — это участницы международного движения за предоставление женщинам избирательных прав и прекращение гендерной дискриминации, развернувшегося во второй половине XIX — начале XX века.

[3] Шателен (или шатлен) — это декоративное поясное крепление (крючок, зажим или брошь) с цепочками, к которым подвешивали различные мелкие функциональные предметы.