Леди Анна. Вспомнить себя

Глава 1

Следующие сутки я почти не выходила из своей комнаты. Сказала Астер, что нездоровится, велела никого не пускать, приносить только чай и не беспокоить. Голос у меня был ровный, спокойный — я давно научилась не показывать слабость.

Они поняли. Жанна принесла кашу ещё горячей, в глиняной миске, прикрытой полотенцем, молоко в кувшине, ломти хлеба на деревянной дощечке, поставила всё на столик у двери и бесшумно ушла. Астер заглянула раз — поправить свечи на комоде и бегло взглянуть на меня, прикусив губу, но ничего не спросила. Я сидела у окна, закутавшись в шерстяное одеяло с потёртой каймой, и смотрела в снежную мглу за стеклом, а внутри меня разворачивалась чужая жизнь. Моя жизнь. Та, что осталась за гранью.

Я родилась в конце восьмидесятых, в городе, который назывался тогда Свердловск, а стал Екатеринбургом, когда мне было три года. Эту смену названия я запомнила смутно — помню, как бабушка ворчала на кухне, помешивая ложкой чай в гранёном стакане: «Опять всё переименовывают, как будто от этого жизнь лучше станет». Тогда она жила с нами, в двушке на первом этаже хрущёвки, и пахло от неё яблочными пирогами и старыми книгами.

Бабушка по маминой линии была учительницей русского и литературы. Она привила мне любовь к чтению — не назиданиями, а тем, как сама касалась книжных корешков, как перелистывала страницы, шевеля губами. По вечерам, лёжа рядом на продавленном диване, она читала мне вслух. Я была благодарна ей за это — именно книги стали моим главным убежищем в детстве. Убежищем от всего, что творилось за дверью комнаты.

Родители развелись, когда мне было семь. Я помнила этот год слишком хорошо — крики по ночам, которые пробивались даже сквозь подушку, зажатую ушами; мамины слёзы по утрам, когда она красилась перед зеркалом и размазывала тушь; папин уход с одним чемоданом. Потёртый, серый чемодан на колесиках, одно из которых скрипело. Он забрал только свои вещи и фотографию, на которой мы были втроём — на море, в Сочи, за год до развода, и я там ещё совсем маленькая, в жёлтой панамке, а родители улыбаются по-настоящему, не так, как потом. Больше я его почти не видела. Он звонил раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестал. Говорят, уехал куда-то на север — то ли в Сургут, то ли в Нижневартовск — женился, завёл новую семью. Я не знаю. Я перестала ждать звонков где-то в четвёртом классе, когда перестала просыпаться от того, что телефон молчит.

Мама работала экономистом на заводе. Её вечно не хватало — на родительские собрания, на праздники, на простые разговоры по душам. Квартира после развода стала ещё тише, только бабушка шаркала по коридору. Мама возвращалась поздно, сбрасывала ботинки в прихожей, вешала пальто на плечики и долго стояла на кухне — одна, при свете маленькой лампы под навесным шкафом. Она уставала и злилась, срывалась на мне за разбросанные тетрадки или немытую чашку, потом извинялась, плакала. Я быстро научилась не мешать. Делать уроки тихо, убирать за собой, не задавать лишних вопросов. Тихая, незаметная девочка с хорошими оценками и никаких проблем — такой меня видели учителя. На самом деле я просто пряталась. В книгах, в выдуманных мирах, в тишине собственной комнаты, где за окном шумели старые тополя.

Школа. Первая — неподалёку от дома, через двор, мимо гаражей и песочницы. Я училась средне: четвёрки, иногда пятёрки по литературе и истории, тройки по математике и физике. Учителя говорили в четверти: «Способная, но ленивая». Я была согласна. Мне было лень — или страшно? — высовываться. Поднимать руку, отвечать у доски, когда все смотрят. Я лучше писала сочинения в тетради в клеточку, корявым почерком, но длинно, подробно, с ненужными запятыми.

Друзей почти не было. Одна подруга в началке — Светка из параллельного класса, с косичками и смехом, похожим на рассыпающиеся бусы. Потом её перевели в другую школу — в лицей при университете, и мы медленно отвыкли друг от друга. В старших классах я держалась особняком — не из гордости, просто не умела вписываться в компанию, где обсуждали мальчиков, косметику и дискотеки. На переменах я сидела на подоконнике в конце коридора, читала фэнтези, слушала рок на старом плеере, рисовала в тетрадках странных существ — то ли эльфов, то ли демонов, то ли просто свои тоска и одиночество. Меня считали странной. Может, так оно и было.

Окончила школу без особых успехов. Аттестат пестрел четвёрками, две тройки. Поступила в университет на экономический факультет — мама настояла: «С экономическим не пропадёшь». Я помню, как заполняла заявление: ручка скользила, в окне приемной комиссии было солнечно и пыльно. Мне было всё равно. Я хотела на филологию, но спорить не стала — сил уже не оставалось.

Университетские годы прошли серой лентой. Лекции в старом здании на проспекте Ленина, где пахло мелом и сухими половицами. Семинары по макроэкономике и бухучёту, где я смотрела в окно на троллейбусы. Сессии, которые я сдавала без троек, но без блеска. Подработки — сначала промоутером на улице, раздавала листовки в мороз, в китайских пуховиках; потом оператором в колл-центре, где голос становился чужим, пластиковым; потом помощником бухгалтера в маленькой фирме, где пили чай с сушками и обсуждали начальника. На третьем курсе начала жить одна — сняла комнату в общаге, в бетонной коробке, где по ночам кто-то гулял за стенкой; потом крошечную студию на окраине, на Уралмаше, с продавленным диваном и видом на серые панельки. Мама помогала, сколько могла, переводила иногда тысячу-другую, но я старалась не просить. Сама готовила макароны с тушёнкой, сама гладила блузки на собеседования.

Никаких бурных романов. Один парень на первом курсе — Сергей, старше на два года, с филфака. Встречались полгода, он хотел «ближе познакомиться», всё время тянул руки, я не была готова. Разбежались. Потом был одногруппник Денис — милый, добрый, но скучный. Ходили в кино, он угощал попкорном, целовал в щёку на прощание. Расстались мирно, он нашёл другую, кажется, с педагогического, с русыми кудрями. Я осталась одна. Сидела в студии вечерами, заваривала чай в кружке с отбитым краем, включала ноутбук и листала ленту, не видя ни строчки.

После университета устроилась в компанию, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Офис в промзоне, где-то возле Кольцово, пластиковые столы, кондиционер, который вечно дул в спину. Начинала с помощника, доросла до специалиста — за четыре года, без боя, без амбиций. Работа была нудная: таблицы в Excel, отчёты в 1С, сверки с поставщиками, переговоры по телефону с равнодушными голосами. Каждый день — одно и то же. Утром в офис на переполненном автобусе, вечером домой, в темноту. Выходные — уборка, продукты в ближайшем супермаркете, иногда кино с подругами (теми самыми, которых я почти не видела).

Подруг было немного. Ира с универа — вышла замуж за однокурсника, родила двойняшек, отдалилась сначала в декрет, а потом навсегда. Лена с работы — весёлая, громкая, с красным лаком на ногтях и громким смехом, но какая-то чужая. Мы ходили в кафе напротив офиса, болтали о пустяках — о скидках, о начальнике, о том, кто к кому подкатил в отделе продаж. Но настоящей близости не было. Я никому не рассказывала, как мне одиноко. Никому не жаловалась, что вечерами смотрю в потолок своей студии на седьмом этаже, слушаю гул соседского телевизора и думаю: «Неужели это всё?»

Когда мне было двадцать пять, умерла бабушка. Мама позвонила в субботу утром, я как раз кипятила чайник. Сказала коротко: «Приезжай». Голос сухой, без слёз. Я приехала на такси — снег, пробки, паника в груди. Бабушка лежала в гробу в той самой двушке на первом этаже, и она совсем не была похожа на ту женщину, что учила меня читать и ворчала на переименования. Жёлтое, чужое лицо, и руки сложены, как чужие. Мама плакала на кухне, гремя посудой, а я стояла и не могла выдавить ни слезинки. Просто смотрела на бабушкины седые волосы, которые она всегда прятала под краской. Потом, уже дома, в своей студии, на продавленном диване, я плакала три часа подряд. О бабушке. О маме. О себе — о той молчаливой девочке, которая так и не научилась говорить вслух.

В двадцать семь я взяла ипотеку. Маленькая однушка в спальном районе — на Уралмаше, в доме серии 1-464, с тонкими стенами и вечно забитым мусоропроводом. Вид из окна — на такую же панельную девятиэтажку, серую, с облупившейся краской на балконах и чьим-то выцветшим постельным бельём на верёвках. Сделала ремонт сама — сама сдирала старые обои в мелкий цветочек, оставшиеся от прежних хозяев; клеила новые, виниловые, с выравниванием по лазерному уровню; клала ламинат, коленки болели три дня; выбирала мебель в интернете, часами обновляя страницы с распродажами. Впервые в жизни у меня был свой угол. Я завела кота — рыжего беспородного, с порванным ухом и без хвоста, подобрала на улице возле мусорных баков в промозглый ноябрь. Назвала Кузей. Он спал у меня на подушке, сворачиваясь калачиком у макушки, мурлыкал так громко, что вибрировало в ушах, и я почти чувствовала себя счастливой — особенно по вечерам, когда за окном выл ветер, а на кухне пахло заваренным чаем и дешёвым кошачьим кормом.

Работа не менялась. Я стала старшим специалистом, потом ведущим. Зарплата выросла, но и ответственность тоже. Прибавились ежемесячные совещания по понедельникам в восемь утра, отчёты на подпись, планёрки, на которых надо было что-то докладывать. Начальник, Сергей Викторович, мужик лет пятидесяти, всегда в серых рубашках с коротким рукавом, с вечно недовольным выражением лица — брови домиком, губы сжаты. Он не кричал — он методично, со скучающим видом, разбирал твою работу по косточкам, показывал ошибки жёлтым маркером прямо в распечатках, требовал переделывать. От его голоса, ровного и усталого, у меня сжималось под ложечкой. Меня это угнетало, но я терпела. Куда денешься? Ипотека не ждёт.

Были попытки уйти. Подавала резюме на разные сайты, переписывала его по десять раз, то добавляя, то убирая строчку про знание английского на уровне Intermediate. Ходила на собеседования — в незнакомые офисы в центре, где администраторы в ресепшенах предлагали подождать на диванчиках из искусственной кожи. То зарплата меньше, то коллектив странный — в одной фирме на собеседовании спросили про семейное положение, а потом долго смотрели на мои руки, нет ли кольца. То добираться три часа с двумя пересадками. Я привыкла к своему месту — к своему столу в углу опенспейса, к своей кофейной кружке с надписью «Самый лучший начальник», к своему пути от дома до офиса: двадцать минут на маршрутке, через шесть остановок, потом десять пешком мимо продуктового, где я всегда покупала свежий хлеб — тёплый, в бумажном пакете, который я сминала на обратном пути.

Мне было тридцать. Тридцать два. Тридцать четыре. Возраст, который в соцсетях называют «критическим», но я не чувствовала никакого кризиса. Я просто плыла по течению, как щепка. День за днём, неделя за неделей. Одни и те же ритуалы: будильник в семь двадцать, душ, кофе с молоком, поиски второй носки, маршрутка, офис, обед на кухне с коллегами — разговоры о погоде и о том, что шеф опять не в духе. Потом вечер — домой, Кузя трётся о ноги, ужин из того, что быстро разогреть, сериал, ночь.

Чем я занималась? Читала — много, всё подряд. От любовных романов в мягких обложках, купленных в переходе метро, до научпопа с гладкими страницами и меловыми иллюстрациями. Смотрела сериалы — по вечерам, под плед, с Кузей на коленях, когда он засыпал и тяжелел, как мешок с мукой. Иногда выбиралась в театр — одна, потому что подруги то заняты, то не хотят, то не на что купить билет. Сидела в партере, в темноте, рассматривая сцену и людей вокруг — пары, держащиеся за руки, матерей с дочками-подростками, пожилых дам с программками в руках. Раз в год ездила к маме в другой город — на поезде, нижняя полка, шесть часов, с книжкой и пакетом яблок. Мы пили чай из маминых чашек с золотой каёмкой, смотрели телевизор — она любила сериалы про любовь и ток-шоу про здоровье, говорили о погоде и ценах на продукты. О важном мы не говорили никогда.

Мама старела. Я видела это каждый приезд — новые морщины вокруг глаз, на шее, на руках, новые пятна на кухонных полотенцах, которые она перестала менять вовремя. Новая усталость в глазах — такая глубокая, что казалось, смотрит не на меня, а сквозь. Она всё ещё работала, хотя могла бы уже на пенсию: в её бухгалтерии то реорганизация, то не хватает стажа, то она сама боится остаться дома одна. «Надо, дочка, надо», — говорила она, разливая чай по чашкам. Я предлагала ей переехать ко мне, она отказывалась: «У тебя однушка, тесно». Я знала, что дело не в тесноте. Она боялась навязаться. Мы обе боялись.

Может, я была плохой дочерью. Может, я была плохой вообще — для всех. Для себя — точно. Я никогда не думала о смерти. Не в том смысле, что не боялась — просто не думала. Дни тянулись, и казалось, что так будет всегда. До бесконечности. Серое небо, серые дома, серая жизнь. Иногда я ловила себя на том, что забываю, какой сегодня день недели. Мне казалось, я превращаюсь в мебель — часть своей однушки, такая же незаметная, как ламинат, уложенный пять лет назад.

В последний год что-то изменилось. Я стала чаще смотреть в окно. Долго стоять у подоконника, прижав ладони к холодному стеклу, и думать. О чём? Ни о чём. Просто смотреть на вечерний город, на жёлтые квадраты окон напротив, на огни фар внизу, на людей, которые куда-то спешат под фонарями. Они были такими же, как я. Или нет? Может, у была цель, смысл, семья, кто-то, кто ждёт их в этих квадратах света?

Я завела дневник. Купила толстую тетрадь в кожаном переплёте — красивую, дорогую, с тиснением и ляссе, такую, какую никогда не покупала. Писала от руки, шариковой ручкой с синими чернилами, корявым почерком, который становился всё мельче от усталости. О том, что на работе опять сделали выговор за опоздание на десять минут. О том, что Кузя нагадил в тапки — в левый, стоптанный, уже заклеенный суперклеем. О том, что сегодня в маршрутке кто-то наступил на ногу и не извинился — зато громко говорил по телефону, и я узнала слишком много о его кредитах. О пустоте, которая росла внутри, заполняя всё пространство, как грунтовая вода под полом.

В последнюю неделю мне снились странные сны — карета, снег, усадьба, свечи. Каждую ночь одно и то же. Я просыпалась с мыслью, что где-то есть другая жизнь. Другая я. Хотелось туда — в сон, как ни странно. Я стала бояться засыпать от того, что снится, и одновременно с нетерпением ждать вечера.

И вот я здесь. Я сидела у окна, глядя на снег за стеклом своей комнаты в этом мире, и перебирала воспоминания, как старые фотографии из коробки. Вот я — маленькая, в платье с бантом и белых гольфах, на бабушкиной кухне, где пахнет укропом и оладьями. Вот — с мамой, мы идём по весеннему парку, я держу её за руку, мне лет шесть, и солнце бьёт в глаза, и светлые блики лежат на асфальте. Вот — первый рабочий день, я в новом костюме, в блузке, которая колется, волнуюсь, поправляю воротник перед зеркалом в лифте. Вот — одна, в своей однушке, сижу за столом с распечаткой ипотечного графика — мелкий шрифт, синяя рамка, сумма прописью — и думаю: «Двадцать лет. Двадцать лет я буду должна. А потом?»

А потом меня не стало. Или я стала другой. Я вспомнила момент перехода. Не сон — явь. Было воскресенье, декабрь, поздний вечер. Я шла по улице — от маршрутки до дома, мимо продуктового, закрытого на ночь, мимо голых тополей. Обычный путь, три минуты неспешным шагом. Вдруг голова закружилась так сильно, что земля ушла из-под ног; в глазах потемнело с краёв к центру, как в старом телевизоре при выключении; ноги подкосились, и я почувствовала, как асфальт приближается — холодный, шершавый, с мелкими камушками. Последнее, что я запомнила — чьи-то руки подхватили меня под мышки, не дали упасть. Тёплые, сильные руки. И голос — низкий, вибрирующий, как если бы говорили изнутри земли: «Пора».

Я очнулась в карете. В другом мире. В чужом теле. С чужой памятью, заблокированной заслоном. Всё это время я была собой. И ею. Двумя Аннами в одном теле. Теперь я знала правду. И правда была тяжелее, чем я могла представить. За окном моей комнаты, в усадьбе графа Н., всё так же падал снег, и где-то внизу скрипели половицы под чьими-то шагами. А я сидела, куталась в одеяло и чувствовала, как два потока воспоминаний — здешний и тамошний — текут в одном русле, уже не смешиваясь, но и не разделяясь больше никогда.

Вечером я спустилась вниз. Лестница была крутая, с резными балясинами из тёмного дуба, и я шла медленно, держась за перила — потому что кружилась голова, а может, потому что боялась. В гостиной собрались все — Жанна у камина с вязанием в руках, Мирк у окна, Астер на низкой скамье возле стола, Жерар стоял, опершись локтем о каминную полку, Бенедикт с Агнессой рядом, Эрик у двери, Ольнара в кресле с высокой спинкой, Жак притулился на табурете у стены. Смотрели на меня с тревогой — кто с открытым беспокойством, кто с плохо скрываемым, кто нахмурившись, кто сжав губы. В камине потрескивали дрова, и запах дыма смешивался с запахом сушёных трав, развешанных пучками над столом.

— Госпожа, вы как? — спросила Жанна, откладывая вязание и вставая. — Бледная совсем. Выглядите так, будто неделю не ели. — Она шагнула ко мне, протянула руку, словно хотела потрогать лоб.

— Всё хорошо, — сказала я. — Я вспомнила. Всё.

Они замерли. Даже дрова в камине, казалось, трещали тише. Жанна опустила руку. Эрик перестал переминаться с ноги на ногу. Бенедикт положил ладонь на плечо Агнессы, и та вздрогнула.

— Всё? — переспросил Жерар. Голос у него был тихий, непривычно тихий для него — без обычной насмешливой нотки, без хрипотцы.

— Всё. Я знаю, кто я. Откуда пришла. И почему я здесь.

Я села во главе стола. Длинный, тяжёлый стол из тёмного дерева, на котором ещё остались следы от ужина — крошки хлеба, пятнышко чего-то тёмного, солонка с крупной серой солью. Взяла кружку с чаем, которую пододвинула ко мне Астер — глиняную, тёплую, с трещинкой на ручке, и посмотрела на своих людей. На тех, кто стал моей семьёй в этом мире. На их лица — разные, но с одним выражением: ждущим.

— Это долгая история, — сказала я. — Садитесь, я расскажу.

И я рассказала. О другом мире, о стеклянных башнях, которые взлетают выше самых высоких шпилей и сверкают по ночам тысячами огней. О железных коробках, что бегают по дорогам без лошадей. О своих людях там — которых почти не было. О своей прошлой жизни, серой и незаметной, где каждый день был похож на предыдущий, как две капли воды. О том, что я была обычным человеком, который никого не спас, ничего не совершил, просто дожил до тридцати с лишним лет в пустоте. О том, что меня призвали сюда — зачем, пока не знаю.

Голос мой иногда срывался, иногда становился совсем ровным, почти чужим. Я смотрела то на свои руки, лежащие на столе, то на лица слушающих. Говорила долго — так, что чай в кружке остыл, а дрова в камине прогорели почти дотла, оставив оранжевые угли, которые тихо шипели и оседали пеплом.

Они слушали молча. Жанна крестилась обережным кругом — водила пальцем по воздуху, шепча что-то себе под нос, и её губы двигались беззвучно, как у молящейся. Жерар хмурился — складка залегла между бровей, пальцы сжались в кулак, он не смотрел на меня, уставился в угол комнаты, где висела старая карта в потёртой рамке. Астер плакала — тихо, не вытирая слёз, они текли сами по себе по щекам, и она не издавала ни звука, только время от времени шмыгала носом. Мирк сидел, опустив голову; он не шевелился, и я не знала, спит он или просто не хочет показывать лицо.

Когда я замолчала, в комнате было слышно только дыхание и редкие щелчки углей в камине. Свечи на столе оплыли, некоторые догорели почти до конца, и свет стал желтее, тревожнее.

— Значит, вы не Анна? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись как струна, и её бледное лицо в полумраке казалось фарфоровым. Голос прозвучал резко, может, резче, чем она хотела.

— Я Анна, — ответила я. — И та, и другая. Две жизни в одной. Теперь я — это всё вместе.

— А что будет теперь? — спросил Эрик из темноты у двери. Он говорил тихо, почти шёпотом, и я не видела его лица — только силуэт, светлые волосы и блеск глаз.

Я посмотрела в окно. За толстыми стёклами, в проёме тяжёлой рамы, падал снег — крупный, влажный, он ложился на карниз, на подоконник, на тёмный лес за усадьбой, который начинался сразу за конюшней. На небе только начали проступать звёзды — сначала одна, самая яркая, над восточным краем, потом ещё и ещё, робкие, бледные, словно они тоже боялись показаться.

— Теперь будем жить, — сказала я. — Жить и ждать. Меня призвали сюда не просто так. Рано или поздно станет ясно, зачем. — Я взяла остывшую кружку, отпила глоток — травяной чай, горьковатый, с мятой и чем-то ещё, неуловимым. — А пока… пока я благодарна вам. Что вы моя семья. Что вы есть.

Жанна всхлипнула и отвернулась к камину, делая вид, что поправляет поленья.

Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет на груди — холодный металл, нагревающийся от моего дыхания, с острым краем, который впивался в ладонь, и думала о том, что моя жизнь в другом мире была пустой. Как комната без мебели — есть стены, есть окна, но не на чем взгляду задержаться. А здесь — полной. Людей, забот, надежд. Даже страхов — но они были живыми, не темными. И, может быть, в этом и был смысл. Не в геройствах, не в великих делах, а просто — чтобы тебя ждали внизу, в гостиной, с тревогой в глазах.

Вильгельм не пришёл в ту ночь. Я лежала, глядя в потолок — тёмные балки, пучки сухих трав, щель, в которую пробивался лунный свет. Прислушивалась. Тишина. Ни холодка у изголовья, ни шороха, ни присутствия. И я была этому рада. Мне нужно было побыть одной. Переварить. Уложить две жизни в одну голову, два сердца в одну грудь. Ко всему привыкнуть. И, кажется, я начинала.

Глава 2

Утро выдалось морозным, но ясным. За ночь снег перестал идти, и солнце, редкий гость в этом году, заливало усадьбу холодным золотым светом. Снег на крышах сверкал так, что больно было смотреть, с карнизов свисали длинные сосульки, кое-где уже начавшие капать — редкие звонкие капли падали в сугробы, оставляя маленькие кратеры. Я спустилась вниз, чувствуя непривычную лёгкость — память вернулась, и хотя груз двух жизней давил на плечи, внутри наступила странная ясность. Деревянные ступени скрипели под ногами привычно, но сегодня этот скрип не раздражал, а успокаивал.

— Госпожа, — Жерар встретил меня в холле, уже одетый в свой потрёпанный тулуп — серый, заношенный, с заплаткой на правом рукаве и с вытертым мехом на вороте. — Мы с Эриком пойдём силки проверить. Дня три не ходили, пора. — Он говорил буднично, спокойно, теребил в руках верёвку, которую собирался взять с собой.

— Осторожнее, — сказала я, и внутри шевельнулась тревога — холодная, липкая, как утренний туман над прудом. — Лес есть лес.

— Не волнуйтесь, — улыбнулся он. Улыбнулся коротко, по-своему, только уголками губ, и махнул рукой. — Мы быстро.

Эрик вышел следом, перекинув через плечо верёвку — грубую, пеньковую, сложенную в бухту, — и прихватив один из ножей, тот самый, с потёртой кожаной рукояткой и маленькой зазубриной на лезвии. Я смотрела в окно, как они уходят по тропе, протоптанной Мирком к опушке. Белый снег — такой яркий, что рябит в глазах, тёмные фигуры — две, шагающие одна за другой, чёрные ветви деревьев — голые, скрюченные, похожие на старческие пальцы. Картинка как из книжной иллюстрации — и какая-то зловещая. Я поёжилась, хотя в холле было тепло от натопленной печи.

Я заставила себя отойти от окна и заняться делами. Жанна уже хлопотала на кухне — гремела чугунками, стучала ножом по доске, пахло оттуда луком и чем-то мясным, чем-то горячим, что томилось в печи. Астер с Ольнарой перебирали крупу — сидели за маленьким столиком в углу, и перед ними стояли две миски: с полной и пустой. Пальцы Астер быстро перебирали зёрна, отбрасывая соринки и мелкие камушки в щепотку. Агнесса штопала очередную рубаху — мужскую, серую, склонившись низко, так что свет падал ей прямо на затылок, на гладко зачёсанные волосы. Всё было как обычно. Только тишина казалась плотнее, чем вчера, и я то и дело ловила себя на том, что прислушиваюсь — не крикнут ли с улицы.

Часа через два я услышала крик.

— Помогите! Открывайте! — Голос был хриплый, срывающийся, не сразу я узнала в нём голос Жерара — обычно спокойного, насмешливого, а теперь полного боли и отчаяния.

Я выбежала на крыльцо, на ходу запахивая платок, который даже не успела завязать. По тропе, шатаясь, шли двое. Жерар почти тащил на себе Эрика — у того рубаха на плече набухла тёмным, мокрым, кровь капала на снег, оставляя яркие алые пятна на белом, и он сильно хромал, подволакивая левую ногу. Сам Жерар держался за бок рукой, прижимая её к телу, и между пальцев сочилась кровь — тонкими струйками, стекавшими вниз по штанине, на валенки.

— Астер! Жанна! — закричала я. — Бенедикта сюда! — Голос мой прозвучал резко, незнакомо, я не узнала его в тот момент.

Вдвоём с Мирком — он выскочил откуда-то сбоку — мы подхватили раненых, затащили в дом. Эрик охнул, когда я взяла его под здоровую руку, лицо его было белым как полотно, на лбу выступила испарина. Жерар стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Бенедикт уже бежал навстречу с сумкой лекаря — кожаная сумка, потёртая у застёжки, из которой торчали бинты и пузырьки, лицо его было сосредоточенно-испуганным.

— В гостиную, на диван! — скомандовал он. — Агнесса, воды и побольше! Жанна, чистое бельё, самое мягкое!

Я помогала уложить Эрика — он тяжело опустился на подушки, застонал, когда подушка пришлась под раненое плечо, зубы его были стиснуты, но сознания он не терял, только смотрел в потолок быстро моргая. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё любимое, с высокой спинкой и потёртыми подлокотниками — и откинулся назад, зажмурившись. Астер уже разрывала его рубаху — ткань трещала, пуговицы отскочили и покатились по полу, — открывая длинную рваную рану на боку. Рана была неглубокая, но широкая, края неровные, и кровь из неё текла ровно, без толчков.

— Не стрела, — прохрипел Жерар, морщась от боли. Голос у него был сухой, как щепки. — Ножом. В засаду попали. — Он не открыл глаза, говорил сквозь зубы, и рука его бессильно повисла на подлокотнике.

— Кто? — спросила я, помогая Бенедикту разматывать бинты. Они были из грубого полотна, домашнего, с неровными краями, и под ними скопилась запёкшаяся кровь, которая присохла к коже.

— Не знаем, — ответил Эрик. Голос его дрожал, но он старался держаться, говорил отрывисто, как солдат на докладе. — Четверо. В масках — чёрные платки до половины лица. Ждали у тропы, где силки стоят. За кустами. — Он замолчал, перевёл дыхание, и я увидела, как побелели его костяшки на кулаке.

— Если бы не Эрик, — добавил Жерар, чуть повернув голову в его сторону. — Меня бы зарезали. Первый удар в спину. Я не видел. Он заслонил — сам подставился. Я успел выхватить нож, одного ранил, в руку, кажется, остальные отступили. — Он приоткрыл один глаз, посмотрел на Эрика, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела между ними.

— Они не добивали? — нахмурился Бенедикт, промывая рану Эрика холодной водой из кувшина. Эрик зашипел, выгнулся на диване, вцепившись в сложенный плед.

— Нет, — Эрик поморщился от жжения, когда Бенедикт стал прижигать рану настойкой — в воздухе запахло спиртом и горькими травами. — Как поняли, что мы можем отбиться, так и ушли. Бросили своего раненого — тот побежал следом, руку прижимал. Словно... словно проверить хотели.

— Или напугать, — тихо сказал Жерар. Бенедикт теперь возился с его раной, и Жерар дёрнулся, когда игла вошла в кожу — лекарь накладывал швы, быстрыми, привычными движениями.

Я смотрела, как Бенедикт обрабатывает раны, и чувствовала, как внутри закипает холодная злость. Не горячая — такая, от которой холодеют кончики пальцев и становится очень тихо в голове. Нападение на моих людей. На моей земле. Руки мои, когда я взяла чашку с водой для Эрика, не дрожали.

— Вы узнали кого-нибудь? — спросила я.

— Нет, — ответил Эрик. Он приподнялся на локте, давая Бенедикту закрепить повязку на плече, и поморщился от движения. — Но они не крестьяне. Одежда дорогая — под тулупами я видел воротник из хорошего меха, чёрного, и сапоги, не валенки, а мягкие сапожки из тонкой кожи. И говор — столичный, с той самой тягучестью, я слышал. У одного из них была такая, знаете... странная привычка… словно он слова цедит, как патоку.

— Люди графа, — выдохнула я.

Все замолчали. Тишина стала тяжёлой, густой. Жанна, стоявшая в дверях с охапкой чистых тряпок, перекрестилась обережным кругом — медленно, трижды обвела лицо ладонью. Мирк, который всё это время молча стоял у стены, сжал кулаки так, что костяшки побелели, и я заметила, как дёрнулась жилка у него на виске.

— Госпожа, — тихо сказал Жерар, и в его голосе впервые за всё время я услышала то, что можно было назвать неуверенностью. — Мы не хотим нагнетать, но... они явно знали, где силки. И когда мы туда пойдём. Кто-то следил за усадьбой.

— Эдгар был несколько дней назад, — напомнила Астер. Она стояла у изголовья Жерара, протянула ему воды, и он жадно припал к кружке. — Могли заметить.

— Или кто-то из его людей, — добавил Эрик. — Он приезжал не один. С ним были двое. Мы не всех запомнили в лицо.

Я прошлась по комнате, заложив руки за спину. Половицы поскрипывали под моими шагами — те самые, что я знала теперь как свои пять пальцев. Две жизни внутри меня спорили — одна хотела вызвать полицию (какую полицию в этом мире? с какими номерами звонить?), другая — взять топор и пойти разбираться самой, выследить этих людей в масках и задать им вопросы, которых они не переживут. Но я заставила себя успокоиться. Остановилась у окна, прислонилась лбом к холодному стеклу, посмотрела на тропу, на которой ещё оставались следы крови — яркие пятна на утоптанном снегу.

— Бенедикт, как они? — спросила я, обернувшись.

— Эрику повезло, — сказал Бенедикт, затягивая последний узел на повязке. — Нож скользнул по кости, мышцы не задеты. Крови много потерял, но кость цела. Заживёт. — Он вытер руки о тряпку, которую подала ему Жанна. — Жерару хуже — рана глубокая, больше трёх вершков, но чистая, без заусениц. Швы наложил. Крови тоже немало ушло, но если не будет жара... Неделю полежат, потом на поправку пойдут.

— Хорошо. Лечите.

Я подошла к Жерару и Эрику — сначала к одному, потом к другому — взяла их за руки. Рука Жерара была крупной, шершавой, с мозолями на ладони. Рука Эрика — младше, горячей, с длинными тонкими пальцами.

— Спасибо, что вернулись. Спасибо, что прикрыли друг друга. — Я смотрела им в глаза по очереди. — Отдыхайте. Остальное я беру на себя.

Они кивнули. Жерар чуть склонил голову, Эрик — быстро, один раз. Бенедикт наложил повязки, Агнесса принесла тёплое питьё с травами — мятным, горьковатым, пар поднимался над кружками. Я вышла в холл, вытирая руки о передник, и остановилась на пороге.

Там уже собрались все остальные — Мирк, привалившийся плечом к косяку, Жанна с закатанными рукавами, Астер с покрасневшими глазами, Ольнара бледная как полотно, Жак, прижавшийся к стене и глядящий испуганно. Даже Агнесса выглянула из гостиной, вытирая руки о фартук, и лицо у неё было затравленное. Все смотрели на меня. Ждали.

— Что делать будем, госпожа? — спросил Мирк. Он стоял, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди, и в его обычно спокойных глазах сейчас было что-то жёсткое, почти злое.

Я посмотрела на них. Страх в глазах — у Жанны, которая теребила край фартука, у Астер, кусающей губу. Тревога — у Ольнары, поджавшей губы, у Агнессы, которая вцепилась в штопаную рубаху так, что побелели пальцы. Но и доверие — ко мне, к женщине, которая ещё вчера была просто госпожой, а сегодня стала той, кто должен придумать, как их защитить.

— Будем укрепляться, — сказала я. Голос прозвучал твёрже, чем я сама ожидала. — Мирк, осмотри ворота, калитки. Всё, что шатается — починить. Возьми молоток и гвозди, они в чулане, на верхней полке. — Я говорила быстро, отрывисто, чувствуя, как внутри включается что-то деловое, хозяйское. — Жак, ты парень молодой, будешь днём по двору поглядывать. Выйдешь на крыльцо, сделаешь вид, что дрова колешь. А сам смотри в оба. Если кто чужой — сразу кричи. Не лезь — кричи.

Жак кивнул, сглотнул — кадык дёрнулся на его тонкой шее, — и вытянулся, будто на смотр.

— А ночью? — спросила Ольнара. Она сидела, выпрямившись, сжав руки на коленях, и в её голосе была та пугающая спокойная тревога, которая бывает у людей, привыкших ждать худшего.

— Ночью я подумаю, — ответила я. — Пока хватит того, что сделаем до темноты.

Я поднялась к себе. Лестница скрипела под ногами привычно, но сейчас каждый скрип казался громче, будто дерево кричало. В комнате было тихо, за окном сияло солнце, и снег искрился так, что глазам больно — белый, чистый, обманчивый. Я достала из-под кровати сундук с сокровищами — тяжёлый, с окованной крышкой и ржавым замочком, который вечно заедал. Откинула крышку — внутри, на бархатной тряпице, лежали амулеты: те, что из стены, тусклые, с потёртыми камнями, и те, что из тайника, которые я рассматривала той ночью — яркие, живые, с глубиной внутри.

Я перебрала их, касаясь пальцами каждого. Один — холодный, гладкий, как речная галька. Другой — тёплый, будто только что из рук мастера. Третий — с неровной поверхностью, шершавый, как сосновая кора. Выбрала несколько.

Один — самый сильный, с тёмно-синим камнем, в котором переливались искры, как звёзды в ночном небе, — я надела на шею поверх рубашки. Камень улёгся в ложбинке между ключиц, холодный, но быстро нагревающийся от тела. Ещё один — защитный, для дома, плоский, с выцарапанными рунами, положила в глубокий карман юбки. Два браслета — кожаные с металлическими вставками, тяжёлые, с мелкими колокольчиками, которые при движении издавали едва слышный звон — для ворот и калитки. И маленькую подвеску — похожую на коготь неизвестного зверя, выточенный из тёмного камня — на конюшню.

Потом спустилась вниз, позвала Жерара. Половицы в гостиной были натёрты до желтизны, и на одной из них, прямо у дивана, чернело давнишнее пятно, которое ничем не выводилось.

Он лежал на диване, бледный, под глазами залегли синие тени, губы сухие, но бодрый — взгляд ясный, не замутнённый. Повязка на боку чуть пропиталась розоватым.

— Жерар, — сказала я, показывая амулеты — разложила их на краю дивана, на одеяле, в котором он укрывался. — Я хочу поставить защиту. Вы поможете?

Он приподнялся, опираясь на локти, и я увидела, как побелели его костяшки от напряжения. Глядя на амулеты с уважением, он даже присвистнул тихо, одними губами.

— С такими — да. — Он помолчал, разглядывая каждый. — Но мне нужно... силы немного осталось. Если объясните, как развесить, я направлю. Голосом, жестом — смогу. А руками — не сегодня.

Мы обошли усадьбу. Жерар, опираясь на мою руку — тяжело, всем весом, так что я чувствовала, как он бережёт раненый бок, — проверял места для амулетов. Шли медленно. Снег хрустел под ногами, мороз щипал лицо, и пар валил изо рта. На воротах — браслет, обмотали вокруг столба, и колокольчики зазвенели, будто засмеялись. На калитке — второй, закрепили на внутренней стороне, чтобы снаружи не видно было. На крыльце — маленький оберег, положили прямо под половицей, где обычно лежал коврик. На конюшне — подвеска, повесили на гвоздь над дверью, рядом с подковой. На окнах первого этажа — по простенькому амулету, которые выпали из стены: по одному на каждое окно, на подоконник, на южную сторону рамы.

— Теперь, если чужой попытается войти, — объяснял Жерар* останавливаясь отдышаться и морщась от боли. Голос его был тихим, прерывистым, но чётким. — Защита его задержит. Не убьёт, но впустит не сразу. Будет ходить кругами, не замечая, что уже прошёл мимо. И мы почувствуем — звон, или тяжесть в груди, или... кто как. Я почувствую.

— Хватит на всех?

— Пока да. — Он перевёл дух, глядя на заснеженное поле за оградой. — Если нападут с магией — слабее. Но люди графа не маги, это ясно. У них другая сила. Золото и злоба.

Мы закончили к вечеру. Солнце уже село, небо за окнами стало тёмно-синим, почти чёрным, и на нём проступили первые звёзды. Жерар совсем ослабел — его трясло мелкой дрожью, лицо стало серым, и он не мог стоять без моей поддержки. Бенедикт уложил его обратно на диван, поправил повязку, напоил снотворным — из маленькой тёмной бутылочки, от которой пахло валерианой и чем-то горьким.

Я сидела в гостиной, разбирая оставшиеся амулеты. Свечи на столе горели неровно, одна из них коптила, оставляя чёрный след на подсвечнике. В углу тикали часы — старые, с маятником и кукушкой, которая уже несколько лет не вылетала. Я перебирала амулеты, перекладывая их с места на место, когда в комнате похолодало — быстро, как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь.

— Видел, — сказал Вильгельм. Он появился у камина, серый, полупрозрачный, с мерцающими краями силуэта. — Люди графа. Я их ещё утром заметил, да не понял сразу. Стояли на опушке, у старой сосны. Смотрели в сторону усадьбы. Я думал — охотники.

— Ты мог предупредить! — вспылила я. Голос мой сорвался, я сама не ожидала от себя такой резкости. Сжала в руке холодный амулет, чтобы успокоиться.

— А я думал, охотники. — Вильгельм заколебался, его фигура стала ещё бледнее. — У нас тут иногда чужие охотятся, бывает. Лес большой, дичи много. А когда понял, что это те, да поздно было. Я за вами не успел, я туда, я обратно...

Я замолчала. Вильгельм виновато вился в воздухе — описывал круги под потолком, то приближаясь, то отдаляясь, как большая серая бабочка. В его движении было что-то детское, стыдливое.

— Прости, — сказал он наконец. Голос тихий, приглушённый, как через толщу воды. — Я за ними послежу теперь. Если ещё сунутся — узнаешь. Поклясться могу.

— Спасибо, — вздохнула я. Обида уже прошла. Я устала злиться.

Ночью я долго не спала. Лежала на кровати, укрывшись двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — но согреться не могла. Слушала, как скрипит снег за окном — сухой, морозный скрип, будто кто-то ходит. Как потрескивают дрова в печи — иногда с резким хлопком, от которого я вздрагивала. Амулеты на дверях и окнах слабо светились в темноте — тусклым, синеватым светом, отбрасывая на стены причудливые тени, похожие на ветки, на пальцы, на чьи-то изогнутые спины.

В голове крутились мысли. Граф Харасский. Я видела его лицо совсем недавно — надменное, с прищуренными глазами и тонкими губами. Он предупреждал, что не простит — сказал это так, будто речь шла о пустяке, о забытом долге. Но чтобы так — нападение на моих людей? Это война. Я вспомнила слова Амирана: «Если будут проблемы — сразу зовите». Его спокойное лицо, твёрдые пальцы, сжимающие бокал. Может, пора позвать? Но что я скажу? «Мои люди ранены, помогите»? Герцог — не полиция. И не наёмник. Он союзник — или что-то большее, — но я не хотела казаться слабой.

Но и сидеть сложа руки я не собиралась.

Утром, когда рассвело, я села за маленький столик у окна. Свет был ещё серым, неясным, за окном лежал такой же снег, и на стекле за ночь выросли причудливые ледяные узоры — папоротники, ветки, невиданные цветы. Я взяла лист плотной бумаги, обмакнула перо в чернила — синие, с металлическим отливом, — и написала письмо. Короткое, без лишних слов, строчка за строчкой:

«Ваша светлость, на моих людей напали на моей земле. Подозреваю графа Харасского. Нужен совет».

Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красная капля, на которую опустила печатку с перстня, бывшего на столе. Позвала вестника — маленькую серую птичку, которая сидела на конюшне в специальной клетке. Она унесла письмо в столицу, вскинув крылья и быстро растворившись в утреннем небе.

А я ждала. Ходила из угла в угол по гостиной, заглядывала к раненым, помогала Жанне месить тесто. Время тянулось медленно, как смола. Каждые десять минут я выходила на крыльцо и смотрела в небо.

Ответ пришёл через час. Птичка опустилась на перила крыльца, и я отвязала от её лапки маленькую трубочку. Развернула — внутри узкая полоска бумаги, и на ней знакомым твёрдым почерком, без единой помарки:

«Буду к вечеру. Не принимайте решений без меня».

Я выдохнула. Дыхание облачком пара растаяло в морозном воздухе. В груди отпустило — совсем чуть-чуть, на самую малость, но отпустило. Теперь оставалось ждать. И молиться всем богам, которых я знала и не знала, чтобы люди графа не вернулись раньше.

Глава 3

Амиран появился в сумерках. Небо за окнами было уже тёмно-синим, почти фиолетовым, только на западе, над лесом, ещё тлела узкая оранжевая полоса. Снег во дворе казался пепельно-серым в этом скудном свете. Я ждала его в малой гостиной — той самой, где когда-то нашла амулеты в стене, — куда велела подать чай и что-нибудь к ужину: на низком столике стояли глиняные кружки, заварной чайник под вязаной грелкой, тарелка с ломтями чёрного хлеба и блюдце с мёдом в сотах. Хотя есть совсем не хотелось. Желудок сжимался от тревоги, и даже запах мятного чая вызывал лёгкую тошноту.

После вчерашнего нападения усадьба жила в напряжении. Оно висело в воздухе, как грозовая туча — невидимое, но осязаемое. Жерар и Эрик лежали в комнате Бенедикта — бывшей кладовке на первом этаже, которую лекарь превратил в лазарет: две узкие койки, столик с банками и пузырьками, закопчённая лампа на стене. Бенедикт запретил им вставать категорически — грозил, что привяжет к кроватям, если ослушаются. Мирк проверял засовы на воротах каждые полчаса, выходя во двор с фонарём, и каждый раз возвращался с одним и тем же хмурым лицом. Жак, хоть и был напуган — я видела, как дрожат его руки, когда он поправлял шапку, — держался молодцом: обошёл все постройки, заглянул в сарай, на сеновал, в дровяник, проверил, где можно спрятаться в случае чего, и доложил мне коротко и по-деловому, будто взрослый.

Портал открылся прямо у крыльца. Я увидела это из окна — воздух над сугробом пошёл рябью, сперва едва заметной, а потом задрожал, заискрился, и из мерцающего сияния шагнула высокая фигура в тёмном плаще. Амиран вошёл в дом без стука, стряхнул снег с плеч на половике у порога, и я услышала, как гулко ударила о стену входной двери тяжесть его шагов. На нём был тёмный дорожный плащ — из тонкой шерсти, почти чёрный, с высоким воротником, подбитым мехом; лицо — сосредоточенное, даже суровое, с резкими складками у рта, которых я раньше не замечала. Но, увидев меня — я стояла в дверях малой гостиной, закутанная в пуховый платок, — он смягчился. Напряжение ушло из его плеч, опустились уголки губ, в глазах зажглось что-то тёплое, почти домашнее.

— Анна, — сказал он, снимая плащ и вешая его на крючок у двери (крючок жалобно скрипнул под тяжестью). Потом взял мои руки в свои — ладони у него были широкие, сухие, тёплые, пальцы длинные, с коротко стриженными ногтями. — Рассказывайте.

Я рассказала всё. Не тая, не сглаживая, как есть. О нападении у тропы, о том, как Жерар шатаясь нёс Эрика на себе, о том, как сочилась кровь сквозь пальцы, о том, что Эрик успел разглядеть говора и воротники. О том, что Эдгар приезжал на днях — на белом коне, с двумя молчаливыми спутниками, — и я его выставила, даже не позвав к столу. Об амулетах, которые развесили по всей усадьбе с помощью ослабевшего Жерара. О Вильгельме, который видел чужих на опушке, но не понял, кто они, слишком поздно.

Амиран слушал молча, не перебивая. Стоял у окна, заложив руки за спину, и я видела его отражение в тёмном стекле — чёткое, неподвижное, как портрет в раме. Только желваки ходили под скулами. Когда я закончила, он отпустил мои руки — я и не заметила, что всё ещё держала их в своих,? — и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. Пять шагов туда, пять обратно, мимо столика с остывающим чаем, мимо камина, в котором догорали угли.

— Харасские, — сказал он, не вопросом, утверждением. Остановился, повернулся ко мне. — Я знал, что граф — человек жёсткий, но чтобы до такого дойти... Нападать на ваших людей, на вашей земле. Это уже не просто запугивание. Это объявление войны. — Голос его был тихим, но в этой тишине чувствовалась сталь, холодная и острая.

— Я понимаю, — кивнула я. Ком в горле мешал говорить, но я заставила себя держаться ровно. — Но что мне делать? У меня нет армии, нет влиятельных друзей. — Я замолчала на секунду, потом добавила тише: — Только вы.

Он остановился и посмотрел на меня долгим взглядом. Так смотрят, когда оценивают — не как противника, а как что-то очень важное, хрупкое, нуждающееся в защите. В камине что-то щёлкнуло, и тень метнулась по его лицу.

— Вы недооцениваете себя, Анна. — Он сделал шаг ко мне. — У вас есть дом, который вас слушается. Люди, которые за вас готовы стоять — я видел их лица сегодня, они не разбежались. И да, я — ваш союзник. — Он взял паузу, потер переносицу пальцами, будто у него болела голова. — Но этого может быть недостаточно. Граф Харасский — фигура в вашем краю влиятельная. Старый род, связи при дворе, земельные тяжбы, которые он выигрывал десятками. Если он решит взять ваши земли силой, суд будет на его стороне. Вы — женщина, одна, без роду и племени.

— Без роду? — горько усмехнулась я. Сама услышала, как горько и сухо звучит мой смех. — У меня есть документы Дартанских. Вон там, в шкатулке. С печатями и подписями.

— Которые любой юрист оспорит. — Он говорил спокойно, без жестокости, просто называя вещи своими именами. — Вы не помните своего прошлого, появились из ниоткуда — родственники Дартанских, которых никто никогда не видел. В глазах закона вы — самозванка, если Харасский захочет доказать это. А он захочет.

Я села в кресло — то самое, у камина, с высокой спинкой и вытертыми подлокотниками, — чувствуя, как силы покидают меня. Руки бессильно упали на колени, я смотрела на огонь, который почти погас, на красные угли, покрытые тонким серым пеплом. Он был прав. Бумаги — это бумаги. А власть — это власть. И я, обычная женщина из другого мира, оказалась между ними, как щепка между жерновами.

— Что вы предлагаете? — спросила я тихо. Так тихо, что он наклонился, чтобы услышать.

Амиран сел напротив — в кресло для гостей, жёсткое, неудобное, с прямой спинкой. Подался вперёд, взял мою руку, лежавшую на колене. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — осторожно, не сжимая.

— Есть несколько вариантов. — Он говорил медленно, взвешивая каждое слово. — Первый — я официально беру вашу усадьбу под свою защиту. Как герцог, я имею право. Это отвадит Харасского на время. Но он может обратиться к королю, оспорить моё покровительство. Процесс затянется на месяцы, а то и на год. Всё это время ваши люди так и будут сидеть взаперти, боясь высунуть нос за ворота.

— Второй?

— Второй — я предлагаю Харасскому дуэль. Как оскорблённый покровитель. — Он произнёс это буднично, как о погоде. — Кодекс позволяет. Но это крайность. Если я убью графа — его род объявит нам войну. Если он убьёт меня — вы останетесь без защиты. — Он замолчал, и его пальцы чуть сжали мою руку. — И я бы не хотел проверять, как стреляет старик Харасский. Говорят, в молодости он ни одной дуэли не проиграл.

Я вздрогнула. Представила себе это — зимняя заря, два человека с пистолетами, снег под ногами, выстрел, и Амиран падает на белое, обагряя его кровью. Меня замутило.

— Нет, — сказала я твёрдо. — Никаких дуэлей. Я не позволю вам рисковать жизнью из-за моих проблем.

Он посмотрел на меня с удивлением, может быть даже с одобрением. Но ничего не сказал. Только кивнул.

— Третий вариант, — он помолчал, отпустил мою руку, откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок, на тёмные балки. — Я удочеряю вас.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. На секунду мне показалось, что я ослышалась — что усталость и тревога сыграли со мной злую шутку.

— Что?

— Официально, по всем законам Эскарана, вы станете моей дочерью. — Он говорил ровно, деловито, будто обсуждал закладку нового виноградника. — С правом наследования, с моим именем, с моей защитой. Тогда Харасский не посмеет тронуть вас — нападение на дочь герцога Лорассанара будет означать войну со мной, с моим домом, с моими союзниками. А у меня, поверьте, союзников больше, чем у старого графа. Он не настолько глуп.

Я молчала, переваривая. Смотрела на его лицо — серьёзное, без тени насмешки или игры. Он говорил это всерьёз. Герцог, один из сильнейших людей в королевстве, предлагал мне стать его дочерью. Стать дочерью герцога. Отказаться от имени Дартанских. От усадьбы, которую я начала отстраивать со всей той болью и любовью, на какие была способна. От Вильгельма, который двести лет ждал возрождения рода. От единственного, что связывало меня с этим миром по-настоящему.

— Я не могу, — выдохнула я. Голос дрогнул, и я услышала в нём что-то детское, беспомощное. — Это предательство. Предательство по отношению к ним. К дому. К Вильгельму. К той Анне, которой я была здесь.

— Это защита, — мягко сказал Амиран. Он подвинулся ближе, его колено почти касалось моего. — Вы не отказываетесь от усадьбы. Она остаётся вашей. Просто теперь она будет принадлежать дочери герцога. На бумаге — да, формально. Но вы будете жить здесь, заниматься ей, восстанавливать, нанимать людей. Всё останется как есть. Только напасть на вас никто не посмеет.

— А имя? — спросила я, чувствуя, как сдаёт последняя крепость внутри. — Я должна взять ваше имя?

— Это было бы правильно. — Он помолчал, глядя на меня с той мягкой серьёзностью, от которой у меня замирало сердце. — Но я не настаиваю. Мы можем сделать так, что вы сохраните двойное имя — Анна Дартанская-Лорассанар. Связь с прошлым останется, и дом Дартанских не исчезнет. Но защита будет моей. Полной, безоговорочной.

Я закрыла глаза. В темноте под веками мелькнули лица — Жерар, хмурый и надёжный, Астер с её тихой тревогой, Жанна, крестящая обережным кругом, Вильгельм, серый и виноватый. Две жизни внутри меня спорили, как никогда прежде. Одна Анна — та, из офиса, в сером костюме и с ипотекой на тридцать лет, привыкшая ни от кого не зависеть, та, что плакала в своей однушке по ночам, — кричала, что это унизительно, что она справится сама, что не будет просить ничьего имени и ничьей защиты. Другая — та, что выживала в этом мире с его законами и интригами, та, что отвечала за людей, которые ей доверились, та, что видела кровь на снегу и сжатые зубы раненых, — понимала: выбора нет. Или ты становишься чьей-то дочерью, или теряешь всё. И всех.

— Мои люди, — сказала я. Голос мой был тихим, но я смотрела ему прямо в глаза. — Они останутся со мной?

— Конечно. — Он сказал это так просто, будто речь шла о погоде. Без тени сомнения.

— Моя усадьба. Моя земля. Моё право распоряжаться ей? — Я перечисляла, загибая пальцы, как когда-то давно, в другой жизни, на планерках с начальником.

— Всё остаётся вашим. — Амиран говорил медленно, чеканя каждое слово. — Я только защищаю. Не управляю, не указываю, не требую отчётов. Вы — хозяйка. Я — стена. Только и всего.

— И вы не будете вмешиваться? — Я всё не могла поверить. — Не пришлёте своих управляющих, не переделаете всё по-своему?

Амиран усмехнулся, коротко, одними уголками губ, и я впервые заметила, какие глубокие морщины расходятся от его глаз, когда он улыбается.

— Анна, я герцог. — Он развёл руками, и в этом жесте было что-то усталое, даже утомлённое. — У меня своих земель — не обработать. Мне не нужна ваша усадьба. — Он помолчал, наклонил голову, и пламя свечи скользнуло по его высокому лбу. — Мне нужно, чтобы вы были в безопасности.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Вгляделась в его лицо — в тени под скулами, в седую прядь у виска, в спокойную, почти отеческую серьёзность.

— Почему вы это делаете? — спросила я. — Мы едва знакомы. Два раза виделись. Я для вас — чужая.

Он помолчал. Молчал долго — так долго, что в камине что-то шевельнулось, прогоревшее полено рухнуло, рассыпая сноп искр. Потом ответил, но не сразу, подбирая слова.

— Потому что я видел, что вы за человек. — Он говорил тихо, глядя куда-то мимо меня, в угол комнаты, где на стене висела старая картина в потёртой раме. — Вы приютили бездомных. Не прогнали, не отвернулись, хотя могли. Не побоялись восстать против Харасских, когда вам ничего не угрожало. Нашли клад, который никто не мог найти двести лет — просто потому что дом вас принял, и вы не поленились его слушать. — Он перевёл взгляд на меня. — Потому что на вашей груди амулет, который носили только хранители. Не наследники, не владельцы, а именно хранители — те, кто бережёт, а не владеет.

Он замолчал, провёл рукой по лицу, будто устал говорить.

— И потому, — он улыбнулся, и улыбка эта была грустной, совсем не герцогской, — что моя жена мечтала о дочери. Очень хотела. Всю жизнь, все двадцать лет, что мы были вместе. А я так и не смог подарить ей ребёнка. — Голос его чуть дрогнул, но он взял себя в руки. — Ни сына, ни дочери. Пустой дом. Холодный.

— Ваша жена? — тихо спросила я.

— Умерла десять лет назад, — сказал он так же тихо, почти шёпотом. — Эпидемия. За три дня. Я даже не успел попрощаться. — Он посмотрел на меня, и в его глазах что-то блеснуло — влажное, невысказанное. — Вы напоминаете мне её. Не внешне — не думайте. Вы совсем другие лицом. Но духом. Эта же... упрямая прямота. Желание защищать, даже когда сама под угрозой.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сдавило горло, защипало в носу. Я отвернулась к окну, поморгала, но слёзы всё равно выступили.

— Я согласна, — сказала я, повернувшись. Голос сел, прозвучал хрипло. — Делайте, что нужно.

Амиран кивнул. Один раз, коротко. Достал из внутреннего кармана камзола свиток — плотный, пергаментный, с желтоватыми краями и чёрными письменами, которые поблескивали при свете свечи, — и перо. Длинное, белое, с широким резным наконечником.

— Это магический договор. — Он развернул свиток на столике, пригладив края ладонью. — Он связывает нас кровью. Формально, по законам Эскарана, достаточно моей подписи и вашей. Но для верности я добавлю каплю крови. Так никто не сможет оспорить. Даже королевский суд.

Он написал что-то на свитке — несколько быстрых, уверенных строк. Перо скрипело по пергаменту, оставляя чёткие, почти печатные буквы. Потом протянул перо мне, чуть склонив голову. Я взяла — пальцы слушались плохо, ручка дрожала. Прочитала:

«Я, Амиран горт Лорассанар, герцог Лорассанарский, принимаю в свой род Анну, доселе известную как Анна Дартанская, даруя ей имя, защиту и права наследницы. Кровь моя — отныне её кровь. Земли мои — отныне её земли. Враг мой — отныне её враг».

Строки плыли перед глазами — то ли от слез, то ли от усталости, то ли от магии, которая уже начинала искриться на полях свитка.

— Подписывайте, — сказал он.

Я взяла перо и вывела: «Анна Дартанская-Лорассанар». Получилось коряво — буквы прыгали, нажим был неровный, последнее «р» вообще расползлось в кляксу, — но разобрать можно. Амиран посмотрел на подпись, и мне показалось, он улыбнулся краем рта, но ничего не сказал.

Амиран уколол палец маленьким кинжалом — тонким, с костяной рукояткой и узким лезвием, которое блеснуло синим. Капнул кровью на свиток — одна алая капля упала на бумагу, растеклась по буквам, и я почувствовала запах железа. Буквы вспыхнули золотом — ярко, ослепительно, на секунду залив всю комнату тёплым светом, — и потухли. Остались только чёрные, уже обычные, линии на пергаменте.

— Всё, — сказал Амиран. Спрятал кинжал, свернул свиток, перевязал его узкой чёрной лентой. — Отныне вы моя дочь. По закону, по крови, по магии. — Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, чего я раньше не видела — удовлетворение. Не собственническое, нет. Спокойное, тихое, как когда кладёшь последний камень в стену и знаешь — теперь не рухнет.

Я смотрела на свиток, чувствуя, как что-то меняется внутри. Не больно, не страшно — мягко, как будто в прохладную комнату вошло тепло. Связь. Тонкая, но прочная нить протянулась от меня к этому человеку. Я чувствовала его силу — не подавляющую, не давящую, а надёжную, как старый дуб. Его спокойствие, которое разливалось по моим плечам, по рукам, по груди, отпуская напряжение, в котором я жила последние дни. Его защиту — живую, тёплую, дышащую.

— А теперь, — он убрал свиток во внутренний карман, похлопал по нему ладонью и посмотрел на меня почти по-отечески, с той мягкой заботой, от которой у меня опять защипало в носу, — пойдёмте к вашим людям. Им нужно знать.

В гостиной собрались все, кто мог ходить. Жанна стояла у камина, покрасневшая, с мокрыми глазами — видно, плакала недавно. Астер сидела на скамье, обхватив себя руками за плечи. Ольнара выпрямилась в кресле, сложив руки на коленях, и лицо у неё было торжественное, как на приёме. Жак притулился у двери, теребя край рубахи. Мирк замер у окна, скрестив руки на груди. Бенедикт помог выйти Жерару и Эрику — сам поддерживал каждого, ведя под локоть; лекарь был серьёзен, но в глазах мелькало что-то похожее на надежду. Жерар опустился в кресло у камина — то самое, своё, — зажимая бок рукой, и я заметила, как побелели его костяшки. Эрик сел рядом, на низкую скамью, и перевёл дух — лицо у него было бледное, с желтизной, но взгляд ясный. Агнесса держалась в стороне, у стены, за спиной у Бенедикта, но смотрела с надеждой — такой открытой, такой детской, что у меня защемило сердце.

— Мои дорогие, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я стояла перед ними, посреди комнаты, и чувствовала на себе их взгляды — тревожные, выжидающие, полные веры. — Герцог Амиран горт Лорассанар предлагает мне защиту. Отныне я — его дочь. Анна Дартанская-Лорассанар. — Я замолчала, сглотнула ком. — Наши враги — его враги. Наша усадьба — под его защитой.

Тишина. Такая густая, что слышно было, как в соседней комнате прогорела свеча и воск капнул на подсвечник. Потом Жанна перекрестилась обережным кругом — медленно, со всей серьёзностью, — и всхлипнула. Громко, взахлёб, не стесняясь.

— Слава Четверым Ветрам! — воскликнула она, вытирая слёзы кончиком фартука. — Теперь нас не тронут. — Она не договорила, махнула рукой и отвернулась к камину.

— А мы? — спросил Жак из своего угла. Голос у него дрожал, но в глазах горело что-то живое, не детское. — Мы остаёмся? Нас не прогонят?

— Остаётесь, — твёрдо сказала я. Обвела взглядом всех — каждого по отдельности, задерживаясь на лицах, на глазах, на морщинках страха, которые ещё не разгладились. — Вы — моя семья. И никуда не денетесь.

Жерар усмехнулся, держась за бок рукой, и я увидела, как побледнели его губы от боли. Усмехнулся по-своему — коротко, беззлобно, с той иронией, которая никогда его не покидала, даже в лазарете.

— Баронесса... простите, дочь герцога... — Он даже попытался привстать, но Бенедикт надавил ему на плечо, и Жерар не стал спорить. — С вами не пропадёшь. Я это уже понял.

Амиран подошёл к нему, сделал два шага через комнату, обходя стулья. Положил руку на плечо — тяжело, уверенно, как военный.

— Поправляйтесь, — сказал он. Голос его был негромким, но в нём слышалась та самая сила, от которой хотелось выпрямиться. — Вы храбрый человек. Такие мне нужны. — Он перевёл взгляд на Эрика. — И вы тоже.

Они смотрели на него с уважением. На меня — с обожанием. Я вдруг почувствовала, что плачу. Тихо, незаметно — слёзы просто потекли сами собой по щекам, и я не вытирала их, не отворачивалась. Стояла посреди гостиной, перед своими людьми, перед герцогом, и плакала. От облегчения. От страха, который наконец-то отпускал. От этой странной, непривычной, почти забытой уверенности, что всё будет хорошо.

Амиран накрыл мою руку своей — большой, тёплой ладонью, от которой исходило спокойствие.

— Всё будет хорошо, дочка, — сказал он тихо, чтобы слышала только я.

Я кивнула, сглатывая слёзы, вытирая щёки тыльной стороной ладони. Впервые в жизни — в двух жизнях — я верила, что так и будет.

Ночью, когда портал закрылся — я смотрела, как сияющая арка сжимается, мерцает и гаснет, оставляя после себя запах озона и едва слышный звон в тишине, — и все разошлись по своим комнатам, я стояла у окна в своей спальне и смотрела на звёзды. Они были яркими, холодными, и снег под ними сиял синеватым светом. Где-то далеко на опушке ухнула сова — один раз, второй.

Вильгельм появился из темноты — сначала лёгкое похолодание у левого плеча, потом серый силуэт, знакомый до каждого излома.

— Дочь герцога, — сказал он с лёгкой насмешкой, но без злобы. В его голосе я слышала то, что он пытался скрыть — уязвлённую гордость, может быть, или просто грусть. — Неплохо для девки без памяти, которую нашли в снегу на дороге.

— Не сердись, — попросила я, не оборачиваясь. — Я не предала Дартанских. Клянусь тебе.

— Знаю, — он вздохнул — сделал это по привычке, хотя ему уже двести лет не нужно было дышать. Завис рядом, чуть позади, и я чувствовала холодок от его присутствия, такой же знакомый, как скрип половиц. — Ты сделала то, что должна была. Твои люди в безопасности. Усадьба в безопасности. А имя — это просто имя. Дартанские, Лорассанар... какая разница, если стены помнят.

— Ты остаёшься? — спросила я, всё ещё глядя на звёзды.

— А куда я денусь? — фыркнул он. В этот момент он был похож на рассерженного ворона — нахохлился, набычился, но не улетал. — Я призрак. Мне тут ещё уйму лет торчать. Привык уже. Да и куда я без вас, живых? Скучно.

Я улыбнулась в темноту, в отражение, которого не было видно в чёрном стекле.

— Спасибо, Вильгельм.

— Спи, дочь герцога, — усмехнулся он и растаял. Холодок у плеча исчез, и комната стала обычной — чуть прохладной, тихой, полной ночных теней.

Я легла в постель, укрылась двумя одеялами — шерстяным и стёганым, — положила руку на грудь, туда, где под рубашкой лежал амулет. Холодный металл нагревался от дыхания. Сжимала его пальцами, слушая, как тихо поскрипывает за окном снег, как потрескивают в печи догорающие угли, как где-то внизу, в большой гостиной, пробили часы — один удар, два, три. Впервые за много дней — за много жизней — я чувствовала себя в безопасности. И, закрывая глаза, я знала: завтра начнётся что-то новое. Но сегодня можно спать.

Глава 4

Утро после подписания договора выдалось хмурым, но на душе у меня было светло. За окнами висело низкое серое небо, снег шёл мелкой крупой, и ветер бросал её в стёкла, заставляя их мелко дребезжать. Но внутри меня разливалось тепло — то самое, от которого не спасает ни печь, ни одеяло. Я спустилась вниз, где Жанна уже хлопотала у печи — гремела чугунками, помешивала что-то в горшке, от которого шёл пар и запах лука, — а Астер накрывала на стол: расставляла глиняные миски, деревянные ложки, ставила в центр солонку с крупной серой солью. Раненые — Жерар и Эрик — спали наверху, в комнате Бенедикта, и лекарь обещал, что к вечеру они встанут, если пить лекарства будут вовремя и не дурить.

— Госпожа, — Астер выглянула в окно, приставив ладонь козырьком ко лбу, и голос у неё был странный — удивлённый и испуганный одновременно. — Там во дворе что-то сияет.

Я вышла на крыльцо. Морозный воздух ударил в лицо, защипал ноздри, и я на ходу закуталась в пуховый платок, который всегда висел на крючке у двери. Посреди двора, там, где Мирк ещё затемно расчистил снег широкой деревянной лопатой — оставляя полосу утоптанного, с серым отливом наста, — открывался портал. Не чёрный и пугающий, как в прошлый раз, а сияющий — голубоватый, мерцающий, с переливами, как у мыльного пузыря на солнце.

Из него, словно из рога изобилия, выходили люди. Первыми — двое крепких мужчин в простой, но добротной одежде: серые стёганые куртки, шапки с откидными ушами, рукавицы, перетянутые ремешками. У каждого за плечами — корзина, плетёная, из ивовых прутьев, и ещё по одной в руках. За ними — две женщины в белых передниках поверх тёплых платьев, с рулонами ткани на плечах — тяжёлыми, плотными, перевязанными бечёвкой. Сзади — ещё двое мужчин помоложе, с тюками и мешками.

— Баронесса? — первый мужчина поклонился, сняв шапку. Я увидела его лицо — загорелое, с мелкими морщинками вокруг глаз, русую бороду, аккуратно подстриженную. — Нас прислал герцог Амиран. Примите помощь.

Я опешила. Стояла на крыльце, держась за перила, и смотрела, как они выгружают корзины прямо на снег, на расчищенную Мирком площадку. Корзин было шесть. Я пересчитала — два раза, потому что не поверила глазам.

В них — копчёное мясо, крупными кусками, обёрнутыми в промасленную бумагу; рыба — сушёная, вяленая, с золотистой шкуркой; сыр — жёлтый, плотный, в вощёной корке; масло в глиняных горшочках, залитое сверху тонким слоем соли, чтобы не портилось; мука — белая, тонкого помола, в полотняных мешочках; крупы — гречка, рис, овсянка в отдельных мешочках, перетянутых верёвочками; сушёные фрукты — яблоки, груши, курага, чернослив, нанизанные на нитки; орехи — грецкие, лесные, в холщовом мешке; мёд — в деревянной кадушке, с застывшими восковыми сотами сверху. Отдельно — мешок соли, крупной, сероватой, и мешок сахара-песка.

Таких продуктов в моей усадьбе не видели, наверное, с прошлого века. Я смотрела на них и не могла вымолвить ни слова. Жанна, вышедшая следом, перекрестилась широким обережным кругом. Астер приоткрыла рот и так и стояла, не закрывая.

— Это всё нам? — выдохнула Астер. Голос у неё был тонкий, почти детский.

— Всё вам, — кивнул мужчина. Говорил он ровно, без заискивания, будто разносчик на рынке, но в глазах у него плясали смешливые искры. — И ещё ткани. Герцог сказал, что у вас хорошая швея. Пусть шьёт.

Агнесса уже стояла рядом с рулонами, прижимая руки к груди, как образ к сердцу. Она вышла из дома следом за Жанной, неслышно, босиком по снегу не пробежишь, но я не заметила, когда именно. Ткани были плотными, тёплыми, благородных оттенков — тёмно-синий, густой, как вечернее небо; бордовый, с отливом, как вино на свету; зелёный, лесной, глубокий. И несколько отрезов тонкого льна — кремового, мягкого, полупрозрачного почти — на рубахи и бельё.

— Это же... это же дорогое сукно, — прошептала Агнесса. Пальцы её дрожали, когда она дотронулась до синего рулона. — Я такое только на рынке в столице видела, и то издали. Наше деревенское... такое в десять раз грубее будет.

— Герцог сказал, что его дочь должна одеваться достойно, — ответил мужчина и поклонился мне — в пояс, с достоинством, как старому знакомому. — А ещё вот, — он полез за пазуху, достал небольшую шкатулку из тёмного дерева, с резной крышкой и медным замочком, которую держал под мышкой, — пуговицы, нитки, иголки, ножницы. Всё, что нужно для шитья.

Я открыла шкатулку. Замок щёлкнул, крышка откинулась. Внутри, на чёрной бархатной подкладке, лежали серебряные пуговицы с гербом Лорассанаров — каждая размером с лесной орех, с гравированным дубовым листом и короной. Катушки крепких ниток — чёрных, белых, серых, синих — аккуратно разложены в отделениях. Иголки в игольнице из синего бархата — разные, от толстых, швейных, до тончайших, для вышивки. Маленькие ножнички с фигурными ручками, похожими на хвост золотой птицы. И несколько катушек золотого шитья — блестящая металлическая нить, туго намотанная на деревянные сердечки, — для вышивки.

— Это слишком, — сказала я. Голос прозвучал глухо, даже для самой себя. Ком застрял в горле.

— Герцог так не считает, — улыбнулся мужчина. Улыбнулся открыто, по-простому, и в его выцветших голубых глазах мелькнуло что-то тёплое. — Он велел передать, что это только начало. К весне пришлёт строителей и плотников — дом надо укреплять, крышу на конюшне перекрывать, забор ставить новый. А пока — пусть усадьба живёт.

Люди герцога помогли занести корзины и тюки в дом — носили в кладовую, небольшую каморку за кухней, с каменным полом и толстыми стенами, где всегда было холодно, как в погребе. Ставили аккуратно, пересчитывали, укладывали. Жанна предусмотрительно освободила там место — переставила старые запасы на другие полки, смела паутину с потолка. Потом люди поклонились — все вместе, как на смотру — и ушли обратно в портал, который тут же закрылся, свернувшись в мерцающую точку и исчезнув со щелчком, эхом прокатившимся по двору.

Мы стояли посреди кухни — я, Жанна, Астер, Ольнара, Агнесса, выглянувшие из гостиной Жак с Мирком, — и смотрели на богатство, которое свалилось на нас с небес. На полу, на столах, на лавках — корзины, тюки, мешки, рулоны. Кухня пахла тканью, мясом, сыром и деревом.

Жанна первой пришла в себя. Выдохнула шумно, упёрла руки в бока, оглядела подношения хозяйским взглядом.

— Ну, девки, за работу! — Голос у неё был командный, но в углах глаз блестели слёзы. — Астер, ставь мясо тушиться — вон тот кусок, что пожирнее, и луку побольше! Ольнара, режь хлеб, я сейчас кашу с маслом сварю, из новой крупы, а то старая уже с душком. — Она уже гремела горшками, поправляла угли в печи. — Госпожа, вы не обедали ещё?

— Не обедала, — ответила я, чувствуя, как к горлу подступает ком. Голос дрогнул, и я кашлянула, чтобы скрыть. — Спасибо, Жанна.

— Не мне спасибо, — она усмехнулась, обернувшись от печи, и в этой усмешке было что-то материнское, тёплое. — Это ваш новый папенька постарался. Мы уж как-нибудь, а отблагодарим. Работой, верностью, любовью.

Я поднялась к себе, чтобы побыть одной. Лестница скрипела привычно, но в этом скрипе я слышала теперь не пустоту, а дом. Дверь в спальню была приоткрыта, и слабый свет падал на половицы. Я села на кровать, не снимая платка.

Вильгельм появился почти сразу — сначала холодок у виска, потом серый силуэт, бесформенный, с бледными глазами.

— Щедр твой приёмный отец, — заметил он. В его голосе не было зависти, скорее, сухое, мужское признание факта. — Я таких подарков за двести лет не видывал. Даже в лучшие времена Дартанские так не жили. — Он облетел комнату, глянул на шкатулку с амулетами, на стопку книг в углу.

— Он хороший человек, — сказала я.

— Хороший-то хороший, — призрак хмыкнул, как старый ворон, склонив голову набок. — Но и себе не дурак. Теперь весь край знает, что баронесса Дартанская под защитой герцога Лорассанара. Харасские поджали хвосты.

— Думаешь, отстанут? — спросила я, сжимая пальцами край одеяла.

— Не отстанут, но теперь будут думать дважды. — Он качнулся в воздухе, полупрозрачный, невесомый. — А это уже победа. Напугать они могли, теперь испуганы сами.

Внизу запахло мясом — густым, наваристым, с лавровым листом и чёрным перцем, — и я спустилась. Ноги сами понесли меня на этот запах, как когда-то в детстве к бабушкиным пирогам.

За столом уже сидели все — и раненые (Бенедикт разрешил им спуститься, взяв с него слово, что после обеда они сразу лягут обратно, и даже пригрозил снотворным), и здоровые. Жерар сидел в своём кресле у камина, бледный, с тёмными кругами под глазами, но улыбался. Эрик устроился на лавке, придерживая перевязанную руку, и жадно вдыхал запахи. Жак с Мирком заняли свои места у окна. Жанна, раскрасневшаяся от печи, подавала на стол.

На столе дымилась каша — рассыпчатая, с масляными подтёками и мелкими кусочками шкварок, от неё поднимался пар, оседавший на деревянной поверхности. Тушёное мясо с овощами — морковью и прошлогодней репой, плавающее в густой коричневой подливке, от которой текли слюни. Свежий хлеб — пышный, с хрустящей коркой, лежал на доске. Сыр — жёлтый, упругий, нарезанный тонкими ломтями. Мёд в плошке — густой, янтарный, с мелкими пузырьками.

— Как в сказке, — сказала Ольнара, с благоговением глядя на еду. Она сидела на краю стула, выпрямив спину, и даже руки держала на коленях, будто боялась притронуться.

— В сказке нам с вами не жить, — ответила я, беря ложку. Оглядела их всех — усталых, бледных после пережитого, но счастливых. — Это забота. Мы должны её оправдать.

— Оправдаем, госпожа, — кивнул Эрик. Голос его был тихим, но твёрдым. — Мы теперь за вас горой. И за герцога — тоже. Он наш теперь.

После обеда Агнесса принялась за ткань. Она разложила рулоны в малой гостиной, на столе, и долго ходила вокруг них, прикидывая, отмеряя верёвочкой, что-то шепча себе под нос. Отмерила, сколько нужно на новое платье мне — два с половиной локтя тёмно-синего сукна, подкладку из тонкого льна, кружево на воротник (но кружево неизвестно где взять, обойдёмся вышивкой). Потом на платья Астер и Ольнаре — по локтю бордового и зелёного. Потом на рубахи мужчинам — мужчинам всем, даже Жанна сказала, что впору бы... Потом Жанна заворчала, что ей и в старом хорошо, нечего на неё ткань переводить, но Агнесса твёрдо сказала: «Всем». И никто не посмел спорить.

Я сидела в гостиной, в кресле у камина, штопая старую салфетку — от нечего делать, просто чтобы занять руки, — когда пришёл вестник от Амирана. Не магический — обычный, на бумаге, сложенной вчетверо и перевязанной чёрной нитью. Принесён он был неизвестно кем — может быть, тем же порталом, может, простым посыльным, которого никто не видел. В письме было несколько строк, выведенных твёрдым, знакомым почерком:

«Надеюсь, помощь дошла. Береги себя. Если что — зови».

Я убрала письмо в шкатулку, где хранила документы. Рядом с договором, с грамотой, с засушенной веточкой, которую когда-то положила туда Астер — на счастье. Закрыла крышку, повернула ключик. Теперь у меня была не только память, но и защита, и будущее.

Ночью, лёжа в кровати, я думала о том, как всё изменилось. Месяц назад я была бездомной девкой без памяти, которую нашли в снегу на дороге. Теперь у меня есть усадьба, которая дышит и слушается. Люди, которые смотрят на меня с доверием и готовы стоять за меня. Покровитель, который стал почти отцом. И две жизни, которые соединились в одну — неразрывно, навсегда, как две нити в тугом узле. За окном падал снег, и где-то на опушке снова ухнула сова. Я улыбнулась в темноту и закрыла глаза.

Глава 5

Вестник пришёл через два дня после того, как Амиран прислал продукты и ткани. Я сидела в малой гостиной с книгой — на этот раз исторической хроникой Эскарана, толстым томом в кожаном переплёте с потёртыми углами, которую нашла в одном из тайников за потайной панелью, — когда в воздухе вспыхнул золотистый шар. Он появился под потолком, размером с детский кулак, замерцал, разросся до яблока, и из него раздался знакомый голос — спокойный, чуть насмешливый, но сегодня без обычной иронии:

— Анна, дочь моя. Через неделю в моём столичном доме состоится торжественный ужин в честь твоего вступления в род Лорассанаров. Будут гости — знатные люди, друзья и союзники. Я представлю тебя обществу. Будь готова. Платье, полагаю, тебе сошьют. Если нужны будут украшения или ткани — пришлю. Жду ответа.

Шар погас, оставив после себя лёгкое мерцание в воздухе — серебристую пыльцу, которая медленно оседала на половицы и таяла, не долетая до пола. В комнате запахло озоном и чем-то ещё — сухими чернилами, дорогой бумагой, едва уловимым мужским одеколоном, который остался после Амирана в прошлый раз.

Я сидела, сжимая книгу, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Тяжёлый том вдавился в ладони, и я смотрела на потухающие искры, не в силах пошевелиться. Ужин. Гости. Знатные люди. Меня представят обществу — как дочь герцога. Я представила себе бальный зал, люстры, десятки пар глаз, рассматривающих меня — выскочку, самозванку, девку без рода, которую пригрел могущественный покровитель. Ладони вспотели.

Я не была готова. Но у меня была Агнесса.

Через десять минут я уже сидела в светёлке, которую Агнесса оборудовала под мастерскую. Это была маленькая комната на втором этаже, с единственным окном, выходящим на север, и старой квадратной печью в углу. Стол, заваленный тканями — атласными обрезками, льняными полотнищами, свёрнутыми рулонами сукна — выкройками из грубой бумаги, нитками, иголками, торчащими из самодельной подушки-игольницы. На стене — большое треснутое зеркало в деревянной раме, покрытой тёмным лаком, с мутной полосой посередине. В этом зеркале я видела своё отражение в полный рост — бледное, худое, с острыми ключицами и темноватыми кругами под глазами, но с живыми, блестящими глазами, в которых ещё теплился тот самый огонь, что проснулся во мне вместе с памятью.

— Торжественный ужин, значит, — Агнесса ходила вокруг меня, снимая мерки. Она двигалась быстро, уверенно, как человек, который знает своё дело до мелочей. В руках у неё была мягкая льняная лента с узелками на концах — самодельный портновский аршин. — Платье нужно такое, чтобы все ахнули. Чтобы герцог гордился. Чтобы эти столичные кумушки языки проглотили.

— Мне не нужны восторги, — сказала я, стараясь не дышать, пока Агнесса обмеряла талию. — Мне нужно выглядеть достойно. Не как оборванка из развалин.

— Из развалин, госпожа, вы уже вышли, — твёрдо сказала Агнесса, не поднимая головы от сантиметровой ленты. Она замерла, записывая мелом цифру на кусочке тёмной ткани, потом продолжила. — Теперь вы дочь герцога. И выглядеть должны соответственно. Не просто чистое платье — платье с осанкой. С выправкой. Чтобы вас боялись уважать.

Она перебирала ткани, которые прислал Амиран. Рулоны были разложены на столе и на лавке — тёмно-синий бархат, мягкий, глубокий, с ворсом, который менял оттенок при каждом повороте; серебристый шёлк, гладкий и холодный на ощупь, струящийся между пальцев, как вода; тяжёлый парчовый отрез с золотым шитьём — сложный, торжественный, почти церковный, с вытканными цветами и завитками. Агнесса приложила их ко мне по очереди, поворачивая к зеркалу, отходила на шаг, щурилась, прикидывала.

— Бархат, — наконец, пришла она к выводу. Голос у неё был решительный, как у командира перед боем. — Тёмно-синий. Это цвет Лорассанаров, я узнала у Астер, она в геральдике разбирается. Серебряное шитьё по вороту и рукавам. — Она взяла рулон синего бархата, поднесла к моему лицу, и я увидела, как он оттеняет мои глаза, делает их глубже. — Вы будете как королева. Только в короне не нуждаетесь — взгляд у вас уже королевский.

— Я не умею носить такие платья, — призналась я. Голос прозвучал тихо, почти испуганно. Вспомнила себя в другой жизни — джинсы, свитера, офисные блузки. Никогда ничего такого. Ни бархата, ни шёлка, ни вышивки серебром.

— Научитесь, — Агнесса улыбнулась той мягкой, чуть загадочной улыбкой, которая вдруг делала её не просто служанкой, а наставницей. — Я вам помогу. Держать спину, опускать глаза, когда нужно, и поднимать, когда нужно. Идти так, чтобы платье шуршало, а не гремело. Сидеть, чтобы юбка не мешала. Есть, чтобы не залить вышивку. — Она взяла меня за подбородок, приподняла голову. — Вы справитесь. Вы всё умеете, просто ещё не знаете.

Следующие дни прошли в примерках. Агнесса шила с утра до ночи, только свечи жгла — сначала одну, потом две, потом три, когда стемнело. Я приходила в мастерскую каждый день, снимала верхнюю одежду и в одной нижней рубахе вставала на табурет, пока Агнесса прикалывала булавками, примётывала крупными стежками, подгибала края, распарывала и переделывала заново. Астер крутилась рядом, подавая иголки и нитки из шкатулки, поднося свечи поближе, чтобы Агнесса видела строчку. Ольнара училась, глядя на мастерицу — сидела в углу, с куском ткани и иголкой, повторяла швы на обрезках, молча, сосредоточенно.

— Лиф должен сидеть точно, — бормотала Агнесса, закалывая булавки. На лбу у неё выступили капельки пота, губы были сжаты в ниточку. — Талия у вас тонкая, это надо подчеркнуть. Юбка — широкая, но не пышная, чтобы не мешала ходить. Рукава — длинные, с манжетами, чтобы руки были видны, но не голые. Вышивка — по вороту, вот тут, ложным швом, и на манжетах. — Она отступила, оглядела меня со всех сторон, нахмурилась, что-то подколола сбоку. — Серебро должно гореть. Но не мерцать, как у торговки, а сиять, как у настоящей леди.

— А серебро? — спросила я, глядя в потолок, чтобы не видеть, как Агнесса ползает вокруг с ножницами. — У меня есть серебряные нитки?

— Есть, — кивнула Агнесса, не отрываясь от работы. — В шкатулке, которую прислал герцог. Три катушки, хорошего качества, не ржавеют. — Она помолчала, подумала. — И камушки маленькие, прозрачные — у Жанны в кладовой нашлись, старые, с разобранного кокошника. Я их пришью к вышивке, будет блестеть при свечах. Как звёзды.

На четвёртый день платье было почти готово. Агнесса велела мне раздеться до нижней рубахи, потом осторожно, как хрупкую вазу, надела на меня платье через голову, одёрнула, застегнула все крючки сзади — их было четырнадцать, мелких, серебряных. Я примерила его — и ахнула.

Из зеркала на меня смотрела незнакомка. Высокая, стройная, в тёмно-синем бархате, который переливался от чёрного до сапфирового, в зависимости от поворота. Серебряное шитьё на вороте и манжетах вспыхивало при свечах — тонкие ветви, крошечные листья, и в узорах там и тут поблёскивали прозрачные камушки, как капли застывшего льда. Лиф сидел идеально — не жал, не давил, но и не болтался, повторяя каждую линию тела. Юбка струилась до самого пола, закрывая ступни, и при каждом шаге издавала мягкий шуршащий звук, похожий на шелест листвы. Рукава мягко облегали руки от плеча до запястья, где расширялись в небольшую манжету с мелкой серебряной пуговицей.

— Боги Четырёх Ветров, — прошептала Астер, стоявшая в дверях с охапкой кружев, которые так и не пригодились. Глаза у неё были круглые, как плошки. — Госпожа, вы прекрасны.

— Это платье прекрасно, — поправила я. Но сама не могла отвести взгляда от отражения. Поворачивалась то вправо, то влево, и серебро на вороте вспыхивало каждый раз по-новому.

— Нет, госпожа, — Агнесса покачала головой. Она стояла позади меня, скрестив руки на груди, и в её глазах было удовлетворение мастера, закончившего работу. — Платье — это ткань. Я её кроила, шила, вышивала. Но ткань не дышит, не двигается, не смотрит. Вы — это вы. А вы — красивая. — Она подошла ближе, поправила воротник, чуть оттянула, чтобы амулет не просвечивал. — Просто раньше не во что было одеться. В лохмотьях красоты не видно.

Я покрутилась перед зеркалом. Юбка шуршала, серебро вспыхивало. Я вдруг почувствовала себя... уверенной. Не как Анна-клерк, которая боялась поднять голову на совещании. Не как Анна-баронесса-без-памяти, которая просыпалась в холодном поту от страха. А как Анна, дочь герцога, женщина, у которой есть прошлое и будущее. Как будто этот бархат и шёлк не скрывали меня, а, наоборот, открывали — ту, что всегда была внутри, но не смела показаться.

— Амулет, — сказала Агнесса,*заметив, что я машинально коснулась груди. — Вы его снимете? На ужине он может быть виден под платьем, если вырез...

Я машинально коснулась груди. Тёмно-синий камень на тонкой цепочке — тот самый, из сундука, который защищал меня с первой ночи в этом мире. Он грел кожу, успокаивал, от него исходило слабое, едва уловимое тепло, как от живой души.

— Нет, — ответила я твёрдо, не раздумывая. — Он будет под платьем. Это моя защита. Не только магическая. — Я сжала камень пальцами, чувствуя его гладкую, чуть шершавую поверхность. — Пока он со мной, я спокойна.

Агнесса кивнула, ничего не спрашивая. Она уже привыкла, что у меня есть тайны. Привыкла, что я иногда говорю странные слова, смотрю в одну точку, не моргая, или вдруг начинаю улыбаться без причины. Она просто поправила манжеты, одёрнула юбку, отступила на шаг и сказала:

— Завтра ещё раз примерим. На свечах, в гостиной, чтобы при разном свете посмотреть. — Она помолчала, глядя на меня в зеркало. — Герцог будет гордиться, госпожа. Вот увидите.

В день перед отъездом Амиран прислал ещё один портал, на этот раз с коробкой. Сияющая арка распахнулась прямо посреди кухни, напугав Жанну до полусотрясения — она уронила половник и перекрестилась трижды обережным кругом. Из портала выплыла не большая корзина, как в прошлый раз, а изящная шкатулка из светлого дерева, перетянутая шёлковой лентой цвета слоновой кости. Она опустилась на стол, и портал захлопнулся с тихим хлопком.

В ней лежали туфли — я открыла крышку дрожащими пальцами, и Астер, заглянувшая через плечо, ахнула так громко, что на кухню прибежала Жанна. Серебристые, из мягкой замши, на невысоком — в два пальца — устойчивом каблуке, расшитые мелким бисером, который переливался при свете свечей всеми оттенками от белого до тёмно-синего. Внутри каждой туфли была вшита мягкая стелька, а на подошве тиснёный герб Лорассанаров — дубовый лист и корона. И маленькая сумочка — тоже серебристая, на длинной цепочке из мельчайших звеньев, с застёжкой-ракушкой, инкрустированной перламутром.

— Герцог знает, чем порадовать, — усмехнулась Жанна, разглядывая туфли. Она взяла одну в руки, повертела, даже понюхала — новая кожа пахла приятно, сладковато, с примесью каких-то цветов. — Я такие только на картинках в книжках видела. У нас в уезде даже у помещицы таких не было.

— Он заботливый, — ответила я. Сама смотрела на серебряное сияние и не верила, что всё это мне. Я, Анна из Свердловска-Екатеринбурга, буду ходить в туфлях, расшитых бисером.

— Заботливый-то заботливый, — проворчала Жанна. Она вернула туфлю в коробку, аккуратно, будто хрустальную, и выпрямилась, уперев руки в бока. — Но вы, госпожа, не забывайтесь. Он — герцог, вы — его приёмная дочь. Всё чинно-благородно, но держите ухо востро. Слишком быстро такие подарки дарят только тем, от кого что-то хотят.

— Я помню, — кивнула я. Но в груди было тепло, и этот холодный, рассудочный голос — голос Анны-клерка, привыкшей никому не верить — звучал тихо, перебиваемый другим, новым голосом, который шептал: «А может, он просто хороший человек? Может, бывает и так?»

Вечером перед отъездом я сидела в своей комнате, глядя на платье, которое висело на вешалке у окна. Серебряное шитьё тускло поблёскивало в свете догорающего дня, тёмно-синий бархат казался почти чёрным. На столике рядом стояли туфли и сумочка. В углу — дорожный сундук, который приготовила Жанна: рубашки на смену, тёплая шаль на случай, если в столице холодно, и маленькое зеркальце в окладе — бабушкино, как она сказала, хотя я точно знала, что его бабушкой быть не могло, но спорить не стала.

Завтра я поеду в столицу. Завтра я встречусь с людьми, от которых зависит моя репутация в этом мире. Завтра я должна быть идеальной — красивой, но не вызывающей; богатой, но не хвастливой; умной, но не заносчивой. Дочь герцога, а не деревенская выскочка.

Вильгельм появился, когда уже стемнело. Сначала лёгкий холодок у правого плеча — я уже привыкла к этому знаку, — потом серый силуэт, полупрозрачный в сгущающихся сумерках. Он завис у окна, глядя на платье, потом перевёл взгляд на меня.

— Волнуешься? — спросил он. Голос был тихим, без обычной насмешки.

— Немного, — призналась я. Разжала пальцы — только сейчас заметила, что сжимаю край одеяла так сильно, что побелели костяшки. — Если честно, очень.

— Не волнуйся. — Он шагнул ближе, и комната стала холоднее на градус. — Ты справишься. Ты из двух жизней — из двух миров — вынесла главное: умение выживать. А уж на приёме-то как-нибудь ложку не уронишь. И вилку не перепутаешь. Я в тебя верю.

— Спасибо за поддержку, — усмехнулась я, хотя внутри всё трепетало.

— Всегда пожалуйста, — призрак поклонился, шутовским жестом прижав руку к груди, и растаял в темноте, оставив после себя только лёгкий сквозняк и запах старой пыли — такой же, как в сундуке с документами.

Я легла в постель, но долго не могла уснуть. Укрылась двумя одеялами, но всё равно зябла — то ли от холода за окном, то ли от нервов. В голове крутились мысли, как колёса мельницы: как я буду выглядеть при свечах? Что скажу, если меня спросят о прошлом? Как поведу себя за столом, когда рядом будут сидеть герцоги и графини? Амулет на груди грел, успокаивал — мягкое, ровное тепло, как от ладони, прижатой к сердцу. Я вспоминала свой первый выход в свет в прошлой жизни: выпускной в университете, неудобное платье, взятое напрокат у подруги, туфли на размер больше, натирающие ноги до волдырей, и то чувство — я одна, я чужая, я не вписываюсь. Тогда я была одна. Сейчас тоже одна. Но теперь у меня есть люди, которые верят в меня. Жанна, Астер, Мирк, весь этот странный, собранный по кусочкам дом. И приёмный отец, который, кажется, действительно заботится обо мне — не ради выгоды, не ради связей, а просто потому, что так решил.

За окном кружил снег. Крупные хлопья падали за стеклом, кружились в свете луны, которая иногда выглядывала из-за туч. В доме было тихо — так тихо, что я слышала, как дышит во сне Астер в соседней комнате, как потрескивают половицы, остывая после дневного тепла, как где-то далеко, в конюшне, всхрапнула лошадь.

Я закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений. Последнее, что я помнила — амулет, пульсирующий в такт сердцу, и мысли, растворяющиеся в темноте, как сахар в горячем чае. Завтра будет новый день. Завтра я стану дочерью герцога перед всем светом. А сегодня — сегодня я просто спала. Спокойно, без снов, без страхов, впервые за очень долгое время.

Глава 6

Наступило завтра. Я проснулась затемно — не от шума или холода, а от собственного волнения, которое колотилось где-то в груди, мешая дышать. За окном ещё кружил снег, луна давно ушла, и звёзды гасли одна за другой, но в комнате было тепло — Жанна с ночи велела топить печь посильнее, подкинула сухих берёзовых поленьев, которые горели долго и жарко, чтобы я не замёрзла, пока собираюсь.

Астер пришла первой — бесшумно отворила дверь, на цыпочках вошла в комнату, неся в руках тяжёлый глиняный кувшин с горячей водой, из горлышка которого вился пар, и полотенце — белое, тонкое, с вышитыми по краям васильками, которое мы берегли для особых случаев, завернутое в чистую холщовую тряпицу. Следом появилась Агнесса с коробкой, где лежало платье — бережно прижимала её к груди, как младенца. Ольнара несла туфли и сумочку, осторожно ступая по скрипучим половицам. Жанна заглянула через плечо, окинула комнату быстрым хозяйским взглядом, проверила, всё ли на месте, и сказала:

— Ну, госпожа, с Четырьмя Ветрами.

Я умылась — вода была обжигающе горячей, пар поднимался к лицу, и я долго тёрла щёки и шею, будто хотела смыть не грязь, а страх. Выпила травяного чаю с мёдом — Жанна заставила, поднесла кружку к самым губам и сказала: «Никаких возражений, госпожа, на пустой желудок волноваться вредно, сердце выскочит». Чай был мятным, с липовым цветом и ещё чем-то горьковатым, что Жанна называла «от нервов», — он тёк по горлу, оставляя тепло и странное успокоение.

Потом я села перед зеркалом. Треснутое стекло показывало моё отражение — бледное, с чуть припухшими от недосыпа веками. Астер расчёсывала мои длинные тёмные волосы — проводила гребнем от корней до кончиков, раз за разом, пока они не начинали блестеть и искриться в свете свечей. Ольнара раскладывала на столике шпильки и гребни — серебряные, с мелкими камушками, несколько деревянных, гладко отполированных, и одну черепаховую, старую, с потускневшим узором. Агнесса командовала — стояла сбоку, скрестив руки на груди, и её голос звучал твёрдо, как у старшины на плацу.

— Причёску высокую, чтобы шею открыть. — Она подошла, приподняла прядь у моего виска. — Ворот у платья красивый, серебряное шитьё, не надо его прятать за волосами. Шея у вас лебединая, пусть видят.

— Амулет? — спросила Астер, имея в виду мой синий камень. Она замерла с гребнем на полпути, и в её глазах мелькнул знакомый, молчаливый вопрос, который она не решалась задать вслух.

— Останется на мне, — твёрдо сказала я. Пальцы машинально коснулись груди, где под рубахой лежал тёплый, гладкий камень. — Под платьем. Он — моя память. Моя защита. Я его не сниму.

Никто не стал спорить с таким решением. Астер вздохнула, взяла следующую прядь.

Астер уложила волосы в замысловатую причёску — работала быстро, но аккуратно, пальцы её летали, как птицы. Сначала гладкий низкий пучок, потом локоны, уложенные венком вокруг, перевитые серебряной нитью — тонкой, блестящей, которую Агнесса достала из своих заветных запасов, из маленькой шкатулки, где хранила всякую красоту «на чёрный день». Несколько прядей Астер оставила спадать на плечи — мягкими волнами, обрамляя лицо. В волосы воткнула шпильки с прозрачными камушками — теми самыми, что мы нашли в сундуке с амулетами, старыми, но всё ещё сияющими, как капли росы.

— Теперь платье, — торжественно сказала Агнесса. Она подошла к коробке, сняла крышку, и тёмно-синий бархат вспыхнул в свете свечей — глубокий, почти чёрный, с мерцающим отливом.

Надевали его втроём. Астер встала на колени и держала юбку, расправив подол по полу, чтобы не зацепился. Ольнара взяла рукава — по одному в каждую руку — и ждала, замерев, как натянутая тетива. Агнесса зашнуровывала корсаж сзади — дёргала завязки, подтягивала, проверяла, как сидит. Лиф сел идеально — не жал, не давил, но и не болтался, облегая точно по фигуре. Талию подчёркивал, грудь приподнимал — но без лишнего, благородно, как на придворных портретах, которые я видела в книгах. Серебряная вышивка вспыхивала при каждом движении — тонкие ветви с листьями и мелкими блестящими камушками, которые переливались всеми оттенками радуги, стоило повернуться.

Я повернулась к зеркалу и замерла.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Высокая, тонкая, в тёмно-синем бархате, который струился от плеч до пола тяжёлыми, благородными складками. Серебро переливалось на вороте и манжетах — не ярко, не крикливо, а так, будто светилось изнутри. Туфли серебристым блеском выглядывали из-под подола при каждом шаге — я сделала пробный шаг, и юбка зашуршала, открывая носки с бисерным узором. Волосы — тёмные, блестящие, уложенные в высокую причёску, открывали шею и плечи. Лицо — бледное, но не болезненно, а аристократично, с тонкими скулами и тёмными глазами, которые горели изнутри.

— Красавица, — выдохнула Астер. Она так и осталась стоять на коленях, не в силах подняться.

— Невеста королевская, — добавила Ольнара из своего угла, прижав руки к груди.

— Дочь герцога, — поправила я тихо. Голос дрогнул, но я заставила себя улыбнуться — спокойно, чуть насмешливо, как учила Агнесса. — Надеюсь, не опозорюсь.

— Не опозоритесь, госпожа, — Агнесса поправила воротник, одёрнула плечо, заправила выбившуюся нитку. Говорила она буднично, но в глазах у неё стояли слёзы — такие же, как у Жанны. — Вы настоящая леди. Даже если не помните, как ей быть. Леди — это когда делаешь вид, что всё знаешь, даже если понятия не имеешь.

Я надела амулет под платье — просунула цепочку через голову, под бархат, и камень улёгся в ложбинке между ключиц, прямо под вышитым воротом. Он был не виден — только слабое тепло пробивалось сквозь ткань, будто внутри меня спрятали маленькое солнце. Сверху — никаких украшений. Ни браслетов, ни колец, ни брошей. Только этот камень, который грел и успокаивал, давал чувство, что я не одна.

Внизу меня ждали все, кто мог стоять на ногах. Жерар и Эрик уже ходили — правда, медленно и с палками, которые Бенедикт выстругал им из сухой осины, и с заговорщицкими улыбками: оба были рады сбежать из лазарета хотя бы на час. Бенедикт разрешил им спуститься — сам помог дойти до гостиной, ворча на каждом шагу: «Только без глупостей, только не переутомиться». Мирк стоял в углу, сжимая шапку в руках — комкал её, крутил, и вид у него был такой, будто он сам собрался идти в бой. Жанна вытирала слёзы передником — делала вид, что протирает глаза, но я видела, как вздрагивают её плечи.

— Вы как с картины сошли, — сказала она, всхлипнув. Голос у неё сел, и она громко высморкалась в кончик фартука. — Прямо с портрета. Какой-нибудь старой герцогини, знатной и красивой.

— Не реви, Жанна, — я улыбнулась, хотя у самой глаза защипало. Подошла, взяла её за руку — шершавую, красную от воды и печи. — Я через портал, в столицу. Вернусь к вечеру. Не успеешь соскучиться.

— А если там опасно? — спросил Жак. Он стоял у двери, бледный, с большими испуганными глазами. В руках он держал маленький оберег — деревянную птичку, которую вырезал ему Мирк.

— Там мой приёмный отец, — ответила я твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Герцог. Он не допустит, чтобы со мной что-то случилось.

Выйдя во двор, я увидела портал. Он уже открылся ровно в назначенный час — круг сияющего света на расчищенном снегу, который переливался всеми цветами радуги, от голубого до золотого. За ним виднелся мраморный пол холла герцогского особняка — белый, с серыми прожилками, такой чистый и гладкий, что в нём можно было смотреться, как в зеркало. Снег вокруг портала по краям подтаял от тепла, и вода тонкой струйкой стекала в сугроб.

— Удачи, госпожа, — сказал Мирк. Он шагнул вперёд, поклонился — низко, по-мужски, прижав кулак к груди.

— С Четырьмя Ветрами, — добавила Жанна, перекрестив меня обережным кругом — три раза, медленно, с молитвой на губах.

Я шагнула в сияние.

Тепло. Оно нахлынуло мгновенно — не жар, а мягкое, бархатное тепло, как в жаркий летний день. Свет. Ослепительно-белый, ударил в глаза, заставил зажмуриться на секунду. Лёгкое головокружение — такое, будто тебя подхватили и через мгновение поставили на землю: ни тошноты, ни страха, только звон в ушах и странное ощущение невесомости. А потом — мраморный пол под ногами, твёрдый и холодный, даже через подошвы серебристых туфель. Я открыла глаза.

Передо мной, улыбаясь, стоял и ждал меня Амиран. Сегодня он был неузнаваем — в парадном камзоле цвета слоновой кости, расшитом золотыми дубовыми листьями — гербом Лорассанаров, который я уже выучила наизусть. На шее — тяжёлая золотая герцогская цепь с крупным сапфиром в центре, на пальцах — перстни, на груди — орден в виде звезды с бриллиантами. Волосы аккуратно уложены, лицо свежее, отдохнувшее, и глаза — тёплые, почти ласковые.

— Дочь моя, — сказал он, подавая мне руку. Ладонь у него была большая, сухая, надёжная. — Вы прекрасны. Я знал, что платье будет хорошим, но не ожидал...

— Ваша светлость, — я присела в реверансе, плавно, как учила Агнесса: спина прямая, голова чуть наклонена, юбка расправлена по полу. — Благодарю.

— Амиран. — Он мягко поправил меня, чуть сжал мои пальцы. — Или отец. Мы теперь семья. Забудьте о титулах хотя бы сегодня.

Он повёл меня через анфиладу комнат — одну за другой, через высокие двери, украшенные резьбой. Паркет под ногами блестел, как зеркало, люстры сверкали тысячами свечей, на стенах висели портреты — строгие мужчины, улыбающиеся женщины, дети с серьёзными лицами. Откуда-то из большой гостиной доносились голоса — приглушённый гул, звон бокалов, женский смех. Чем ближе мы подходили, тем громче становился шум, тем сильнее колотилось моё сердце.

Я чувствовала, как дрожат колени, но заставляла себя идти ровно, держать спину, смотреть вперёд. Не опускать глаза, не запинаться, не хвататься за руку Амирана, как утопающий за соломинку.

— Не бойтесь, — тихо сказал он, наклонившись к самому уху. Голос его был спокойным, чуть насмешливым, как всегда. — Они здесь, чтобы приветствовать вас. А не судить.

— А если всё же судить? — спросила я так же тихо, чувствуя, как пересохло в горле.

— Тогда я им напомню, кто вы и кто они, — усмехнулся он.

Двери распахнулись. Сначала я услышала — резкий, властный звук, с которым тяжёлые створки разошлись в стороны, ударившись о мягкие упоры на стенах. Потом увидела свет — люстры, огромные, хрустальные, с тысячами свечей, которые горели где-то под высоким потолком, отражались в зеркалах вдоль стен, множились, слепили. Свет ударил в глаза, заставил на мгновение зажмуриться, и в эту секунду я слышала только свой пульс — гулкий, частый, отдающий в висках.

Когда глаза привыкли, я увидела десятки лиц, повёрнутых ко мне — как подсолнухи к солнцу, как на картинах старых мастеров: в первом ряду, ближе к дверям, те, кто помоложе и почином меньше; в глубине, у каминов и вдоль стен, — те, кто постарше, поважнее, с орденами и безразличными лицами. Мужчины в камзолах — тёмно-синих, алых, зелёных, с золотыми и серебряными пуговицами, с кружевными манжетами и жабо. Женщины в платьях, которые шуршали, переливались, блестели каменьями при каждом движении: шёлк, парча, бархат, кружева. Запах духов ударил в нос — цветочный, пряный, тяжёлый, смешанный с запахом воска от свечей и горячего воздуха от каминов.

Все смотрели на меня. Кто с любопытством — прищурившись, чуть наклонив голову, как разглядывают диковинную вещь на ярмарке. Кто с уважением — вежливо, отстранённо, с лёгким кивком. Кто с плохо скрытой завистью — госпожа в изумрудном платье, например, поджала губы и отвела взгляд в сторону, но я успела заметить, как вспыхнули её щёки. Кто-то шептался — за спинами, за веерами, я видела, как двигаются губы, как мелькают быстрые взгляды.

— Леди и джентльмены, — голос Амирана разнёсся по залу — негромко, но отчётливо, с той особой бархатной силой, которая заставляет замолчать даже самых говорливых. Словно бы он не просил тишины, а брал её. — Позвольте представить вам мою дочь — Анну Дартанскую-Лорассанар.

Я сделала шаг вперёд. Один шаг — паркет под ногами был скользким, натёртым до зеркального блеска, и я почувствовала, как каблуки чуть съезжают, но удержалась. Второй — остановилась ровно там, откуда меня было видно всем. И присела в общем реверансе — низком, плавном, как учила Агнесса: левая рука чуть в сторону, правая — на груди, голова опущена ровно настолько, чтобы не казаться ни слишком гордой, ни слишком покорной. Юбка бархата тяжело легла вокруг веером, серебряная вышивка на вороте блеснула в свете свечей.

И мир замер. На секунду, на одну короткую секунду тишина стала такой плотной, что я слышала, как где-то далеко, в соседней комнате, тикают часы. Как потрескивают свечи в люстрах. Как бьётся моё сердце — громко, торжествующе, как барабан перед боем. И в эту секунду я почувствовала, что всё правильно. Что я на своём месте. Что эти стены — с их зеркалами и золотом, эти люди — с их шепотками и взглядами, этот день — с его светом и запахами — часть моей новой жизни. Не чужой, не украденной, а моей. По праву, по крови, по договору.

Амиран сжал мою руку. Коротко, крепко — так, что я почувствовала тепло его пальцев даже сквозь перчатку. Ободряюще.

— Молодец, — шепнул он тихо, одними губами. Словно мы были не приёмным отцом и дочерью, а заговорщиками, которые только что провернули что-то важное и опасное.

Я улыбнулась. Не широко, не выставляя напоказ, — чуть приподняв уголки губ, так, чтобы улыбка была загадочной, как на портретах Моны Лизы, которые я видела в другой жизни. И пошла знакомиться с теми, кто отныне будет называть меня дочерью герцога. Впереди был долгий вечер и много улыбок. Но сейчас — сейчас я чувствовала только одно: я справлюсь.

Глава 7

Амиран не выпускал моей руки. Его ладонь была тёплой и надёжной — широкая, с длинными пальцами и мозолью на указательном от постоянного письма, — и я чувствовала, как через него передаётся спокойствие. Или, может быть, это он накладывал на меня какое-то магическое успокоение: тонкая, едва заметная вибрация, пробегавшая от его пальцев к моим, гасящая дрожь в коленях и частоту пульса. Мы двинулись по кругу, от группы к группе, мягко, как в танце: он чуть впереди, я — на полшага сзади и слева. Герцог называл имена — тихо, но отчётливо, и каждое имя звучало, как маленький удар гонга.

Первым оказался пожилой лорд с пышными усами и орлиным носом. Усы были седыми, аккуратно подкрученными вверх, а нос — таким длинным и тонким, что казалось, им можно нюхать за три комнаты. Представитель старинного рода — как позже шепнул Амиран, Фарнеллы вели свою родословную от основателей королевства, — чьи земли граничили с владениями герцога. Он смотрел на меня с любопытством, смешанным с лёгкой надменностью: чуть прищурив левый глаз, слегка склонив голову набок, как рассматривают лошадь перед покупкой.

— Лорд Эдвин горт Фарнелл, — произнёс Амиран. — Мой давний союзник.

Я присела в реверансе, сложив руки на животе — левую поверх правой, как учила Агнесса. Платье тяжело, шурша, легло вокруг широким колоколом. Улыбнулась — ту самую улыбку, загадочную и чуть отстранённую. Промолчала. Лорд Эдвин кивнул — сухо, коротко — и перевёл взгляд на Амирана, будто меня уже и не было рядом.

«Этот, кажется, считает меня авантюристкой, — подумала я, пока мы отходили. — Вижу по глазам. Он перебирает в голове всех возможных незаконнорождённых дочерей герцога, которых можно было бы приплести к делу. Смотрит на мои скулы, на цвет волос — ищет сходство с Амираном. Не найдёт. Ничего, подумай. Мне нечего скрывать — я и сама не знаю, чья я на самом деле. Но амулет под платьем мягко греет кожу, пульсирует в такт сердцу, и это даёт мне силу».

Следующей была дама в лиловом платье, с высокой причёской, из которой торчало целое страусовое перо — розовое, неестественное, колышущееся при каждом движении, как мачта в шторм. Лицо у неё было красивым, но каким-то восковым — тщательно накрашенные глаза, слишком яркие губы, и морщинки у уголков рта, которые она пыталась скрыть улыбкой. Графиня Амелия, как её представил Амиран. Она улыбалась слишком сладко — так сладко, что у меня заныли зубы, — и в глазах её плескался холод. Настоящий, зимний, такой, от которого хочется запахнуть плащ.

— Графиня известна своей любовью к сплетням, — добавил герцог полушёпотом, наклонившись к моему уху, но так, что она услышала. Громко, демонстративно громко. Графиня рассмеялась — мелодично, как колокольчик — и прикрылась веером. Веер был чёрным, кружевным, и за ним её глаза сверкнули, как уголья.

«О, эта опаснее первого, — поняла я. — Первый — просто сноб. Кичится древностью рода и ждёт, что я паду ниц. Эта — змея. Уже прикидывает, какую историю сочинить про меня для своих столичных подруг. Может, что я авантюристка, обокравшая старую баронессу. Может, что я его незаконная дочь от крестьянки, которую он прятал в деревне двадцать лет. Интересно, она знает, что я живу в развалинах и сплю на соломенном тюфяке? Что до вчерашнего дня у меня было одно приличное платье? Пусть знает. Мне не стыдно. Я с пустыми руками сюда пришла, но руки эти — мои».

За графиней подошёл мужчина лет сорока, крепкий, с военной выправкой — плечи развёрнуты, подбородок чуть приподнят, взгляд прямой, как прицельная планка. Коротко стриженные волосы с проседью, на левой щеке длинный белый шрам — след от старого ранения, который рассекал бровь и уходил вниз, к скуле. Барон Оскар фон Торн — командующий пограничными войсками. Его камзол был тёмно-зелёным, неброским, без вышивки, но я заметила золотые шпоры на сапогах и кинжал на поясе — не парадный, а настоящий, боевой. Он посмотрел на меня внимательно, оценивающе — так смотрят на карту перед сражением, — и кивнул без улыбки. Один раз, резко.

— Рад знакомству, — сказал он сухо. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много отдавал команд на плацу.

— И я, — ответила я шёпотом — первое слово, произнесённое за вечер. Шёпотом, потому что горло пересохло, и голос мог сорваться.

«А этот — военный. Я таких знаю. Он не сплетничает, он оценивает. Проверяет, нет ли во мне угрозы. Интересно, что он видит? Худую бабу в дорогом платье с чужого плеча? Или что-то ещё? Жерар говорил, что военные иногда чувствуют магию. Может, он чувствует амулет под бархатом? Или мою вторую жизнь, которая не отсвечивает, но тяжело дышит за плечами? Не нравится мне этот взгляд. Но и страх не лучший советчик».

Дальше пошли сплошным потоком. Имена, лица, улыбки, реверансы. Я перестала запоминать — только кивала, приседала, улыбалась. Лорд Теодор — старый друг дома, лысый и добродушный, с румяными щеками и большими мягкими ушами, похожий на боровик, выросший в придворной теплице. Леди Маргарет — худая, с кислым выражением лица, вся в чёрном, вдова, на шее траурный медальон с портретом мужа, который она то и дело трогала кончиками пальцев. Барон Георг — молодой, с румяными щеками и влажными губами, явно пьющий, потому что от него разило вином за версту — тяжёлым, сладковатым запахом, смешанным с потом и дорогим одеколоном. Его жена — блондинка с кукольным лицом и пустыми глазами, сидела чуть поодаль, поправляя кружево на вороте механическими движениями.

«Теодор — безопасен. Он меня даже не запомнит через час, разве что как „ту самую новенькую, ну, дочку герцога“. Маргарет — вдовий траур уже третий год, судя по потёртому крепу, но глаза живые, цепкие. Она всё замечает — и мои туфли, и амулет под платьем, и то, как Амиран сжимает мою руку. Георг — пьяница, но не злой, такой будет хлопать меня по плечу через полчаса и называть „душечкой“. Его жена — просто бедная кукла, которой купили дорогое платье и привезли, как украшение. А вот эта следующая...»

— Герцогиня Алина горт Росс, — произнёс Амиран, и я почувствовала, как он напрягся. Его пальцы на моей руке чуть сжались — на секунду, не больно, но ощутимо. Как будто он готовился к удару.

Герцогиня была молода — лет тридцать, не больше. Красивая той опасной, хищной красотой, которая не стареет, а только затачивается с годами. Рыжие волосы, уложенные в сложную причёску с бриллиантовыми шпильками, падали на плечи тугими кольцами. Зелёные глаза — яркие, как яд в стеклянной склянке — смотрели на меня в упор, с откровенной враждебностью. Эти глаза не прятались, не щурились, не отводили взгляд. Они говорили: «Ты здесь чужая. И не забывай об этом». Её платье было ярко-красным — вызывающий цвет, почти на грани приличий, для столичного приёма в герцогском доме. Она знала, на что идёт. И хотела, чтобы все это видели.

— Амиран, — сказала она, игнорируя меня. Голос у неё был низким, грудным — таким голосом поют романсы или отдают приказы. — Ты не говорил, что у тебя есть дочь.

— Я много о чем не говорю, Алина, — ответил герцог холодно. Так холодно, что у меня мурашки побежали по спине. В его голосе не было привычной насмешки — только лёд и сталь.

Она перевела взгляд на меня, и я увидела в нём расчёт. Быстрый, трезвый, не замутнённый эмоциями. Она что-то задумала — это читалось в том, как чуть прищурились её глаза, как дрогнула бровь, как пальцы сжали бокал с вином.

«Эта — любовница? Или бывшая? Или та, кто метит в жёны? — пронеслось у меня в голове. — Явно ревнует. И явно опасна. Такие не прощают. Такие запоминают лица и возвращаются с ножом — не обязательно стальным. Сплетни, клевета, интриги. Их оружие острее клинка. Держаться от неё подальше. И запомнить лицо — оно мне ещё пригодится».

Амиран увёл меня дальше, почти утянул — я почувствовала, как его рука потянула меня в сторону, к небольшой группе мужчин, которые обсуждали цены на зерно. Говорили тихо, склонив головы; пахло от них табаком и дорогой кожей. Среди них был лорд Эдгар... нет, не тот Эдгар. Другой. Старше, лет шестидесяти, с седой бородой, клинышком, и в пенсне на цепочке. Лысину прикрывал маленький чёрный берет.

— Лорд Корнелиус, главный казначей.

Корнелиус поцеловал мне руку. Его пальцы были холодными — холоднее, чем у всех остальных, — и рукопожатие коротким, сухим, почти неосязаемым. Но взгляд — цепкий, как рыболовный крючок. Он прошёлся по мне сверху вниз, задержался на амулете, который не был виден, но, кажется, он его почувствовал, потом на туфлях, на серебряной вышивке. Ничего не сказал, только кивнул и отошёл.

«Казначей. — Я перевела дыхание. — Значит, знает, сколько стоит моя усадьба. Наверняка уже прикинул налоги, оценил земли, припомнил все долги Дартанских за последние сто лет. Интересно, он уже подсчитал, выгодно ли герцогу иметь такую дочь? Или только убыточно?»

Потом — дама в голубом, баронесса Ирма, худая, как жердь — руки-плети, шея длинная и тонкая, ключицы выпирают из выреза платья, — с громким голосом, который, казалось, заполнял всё пространство вокруг, не оставляя места тишине. Она расспрашивала меня о жизни в усадьбе: как топят, как кормят, сколько слуг, не сыро ли, не холодно ли, не страшно ли одной в таком старом доме. Вопросы сыпались, как горох из продранного мешка, и мне пришлось отвечать односложно — да, нет, хорошо, благодарю, — улыбаясь той самой загадочной улыбкой, которую я репетировала перед зеркалом.

«Ирма — болтушка. Это видно по тому, как быстро движутся её губы, как она жестикулирует, как наклоняется ко мне всем телом, будто боится пропустить хоть слово. Она разнесёт все мои ответы по столице к утру — перемелет, приукрасит, добавит от себя. Но я сказала так мало, что переврать будет трудно. „Живу хорошо, слуг достаточно, в доме тепло“. Что тут переврешь? Молодец, Анна. Держи рот на замке».

За ней — лорд Виктор, молодой и красивый, с томным взглядом из-под длинных ресниц и аккуратно подведёнными бровями — в столице, кажется, и мужчины пользовались красками для лица. Русые волосы уложены в модную причёску, на камзоле тонкое кружево, на пальце крупный перстень с рубином. Он задержал мою руку в своей дольше, чем требовал этикет — секунд на пять дольше, не больше, но я почувствовала это кожей, — и спросил, чуть склонив голову набок, не хочу ли я прогуляться с ним по саду. Голос у него был вкрадчивый, маслянистый, как хорошее сливочное масло, и от этого мне стало неуютно.

— Она занята, — отрезал Амиран, даже не глядя на него. Голос герцога прозвучал жёстко, как удар кнута. Лорд Виктор мгновенно отступил, поклонился и исчез в толпе.

«Охотник за приданым. Такие всегда кружат вокруг новых лиц, особенно женских. Интересно, он в курсе, что у меня ничего нет, кроме развалин и клада, о котором никто не знает? Вряд ли. Наверное, думает, что дочь герцога получит богатое наследство. Ошибается. Но спорить не буду — пусть думает».

Мы подошли к следующей паре — пожилой чете, которая смотрела на меня с явной симпатией. Граф и графиня Эрнест, старые друзья Амирана. Граф был лыс, с пушистыми белыми бакенбардами и добродушным носом картошкой. Графиня — маленькая, кругленькая, в сиреневом платье с кружевным воротничком, похожая на свежеиспечённую булочку. Она разглядывала моё платье с неподдельным интересом — обошла вокруг, даже присела, чтобы рассмотреть вышивку на подоле.

— Какая прелесть, — сказала графиня, коснувшись кончиками пальцев серебряной нити на рукаве. Глаза у неё были светлыми, прозрачными, как весенняя вода. — Вы сами шили?

Я покачала головой и улыбнулась искренне, впервые за вечер — потому что от этой женщины веяло таким теплом, что невозможно было не оттаять.

— Моя швея. Очень искусная.

«Эти — добрые. Чувствуется по глазам, по тому, как держатся, как смотрят на меня. Не сканируют, не оценивают — просто радуются. Они не будут сплетничать, не будут завидовать. Просто рады за Амирана, что у него теперь есть дочь. Таких мало. Их надо запоминать».

Дальше — барон Хьюго, глава гильдии купцов, толстый и важный, с тройным подбородком и маленькими заплывшими глазками, которые блестели, как два изюма в сдобной булке. Он говорил о ценах на шерсть, не обращая на меня внимания — говорил с Амираном, быстро, напористо, цифры сыпались из него, как монеты из кошелька. Амиран слушал вежливо, кивая в нужных местах, но я видела, как чуть припухли его веки, как он незаметно перенёс вес с одной ноги на другую — он устал.

«Скучно. Этот говорит только о деньгах. Ему плевать на меня, на Амирана, на всех. Главное — прибыль, рынки, контракты. Но такие люди полезны — если с ними дружить, они помогают и деньгами, и связями. Амиран, наверное, знает, что делает. Герцог не стал бы тратить время на пустые разговоры».

Потом — леди Сесилия, высокая брюнетка в чёрном платье, с траурной брошью на груди — маленький портрет под стеклом, в чёрной рамке. Она держалась особняком, не смешивалась с толпой, стояла у окна и смотрела на улицу, где кружил снег. Лицо у неё было бледным, с резкими тенями под скулами и синевой под глазами — недавняя потеря, глубокая, ещё не затянувшаяся. Я заметила, как она сжала пальцы на бокале — сильно, побелели костяшки. Она смотрела на меня с сочувствием — не с жалостью, а с пониманием.

— Держитесь, — сказала она тихо, когда Амиран отвлёкся на приветствие какого-то лорда. Голос у неё был тихий, чуть охрипший, как у человека, который много плакал наедине с собой.

«Она знает. Она понимает, каково это — быть одной в этом мире, когда все вокруг смотрят, оценивают, перешёптываются. Недавно потеряла мужа — значит, знает вкус одиночества. Такие не предают. Может, когда-нибудь мы подружимся. Сидеть в тишине, пить чай, не говорить ни слова — и понимать друг друга без слов».

Наконец герцог подвёл меня к человеку, который стоял в тени колонны. Тень скрывала его лицо, и сначала я разглядела только высокий рост, седые волосы и усталую, слегка сутулую фигуру. Но когда мы подошли ближе, я увидела лицо — спокойное, доброжелательное, с мягкими морщинами вокруг глаз и тёплой, чуть грустной улыбкой. Обычный придворный — таких на приёме было немало, людей, которые не стремятся в первые ряды, не ищут внимания, просто делают своё дело и уходят в тень.

— Лорд Элиас, — сказал Амиран. В его голосе прозвучало что-то особенное — уважение, смешанное с теплотой. — Мой старый друг. Он помогает мне с документацией и вообще держит мой дом в порядке.

Лорд Элиас поклонился — не низко, не подобострастно, а с достоинством старого служаки, который знает себе цену, но не кичится ею. Потом взял мою руку и поцеловал — легко, едва коснувшись губами пальцев.

— Рад знакомству, — сказал он просто. Голос у него был негромким, спокойным, без придворных интонаций. — Амиран много о вас рассказывал. Я вижу, он не преувеличивал.

Я присела в реверансе и улыбнулась легко, без напряжения — что-то в этом человеке внушало доверие. Может быть, глаза — ясные, без хитрости. Может быть, голос — ровный, не льстивый.

«Ещё один друг герцога. Приятный, спокойный. Ничего особенного — но такие часто оказываются самыми надёжными. Не блестят, не гремят, не лезут в первые ряды. Просто делают своё дело. Ворчливые старики с добрыми глазами — они всегда лучше всех этих напомаженных красавчиков с томными взглядами».

— Вы устали, наверное, — добавил он, чуть склонив голову. — Такие вечера утомляют. Особенно когда ты в центре внимания.

— Немного, — прошептала я. На самом деле больше, чем немного. Усталость навалилась вдруг, как мешок с песком: ноги гудели, спина затекла от постоянного напряжения, голова кружилась от мелькания лиц и блеска люстр.

— Держитесь, — он ободряюще улыбнулся, тепло, по-отечески, и на секунду мне показалось, что передо мной не лорд Элиас, а Амиран — такой же заботливый, спокойный. — Первый выход всегда самый трудный. Потом втянетесь.

Я кивнула, и Амиран увёл меня дальше — к следующей группе, к новым лицам, новым улыбкам, новым рукопожатиям. Но тепло от слов лорда Элиаса осталось — маленький огонёк в груди, который помогал держаться.

Вечер тянулся долго. Свечи в люстрах оплыли уже на треть, воздух в зале стал тяжёлым от духов, нагретого воска и человеческого дыхания. Где-то за высокими окнами давно опустилась ночь, и снег перестал — я заметила это, когда мельком глянула в тёмное стекло между двумя представлениями. Я знакомилась с десятками людей — теперь уже не считала, просто кивала, улыбалась, приседала. Старалась запоминать имена, лица, титулы, но они смешивались в одну пёструю ленту, как разноцветные бусы, которые рассыпались и никак не нанизывались обратно на нитку.

Мысленно комментировала каждого — коротко, иногда зло, иногда с лёгкой насмешкой, чтобы не сойти с ума от усталости. Вслух — только улыбка и изредка негромко: «Рада познакомиться», «Благодарю», «Вы очень любезны». Голос мой звучал ровно, хотя горло пересохло ещё час назад, и каждое слово давалось с трудом.

Амиран держался рядом, его рука была то на моём локте, то на талии, то просто рядом — так, что я чувствовала тепло его тела через ткань платья. Но иногда он отходил — переговорить с кем-то, решить какие-то свои герцогские дела, обменяться парой фраз с лордом, который подходил с озабоченным лицом. В эти минуты я оставалась одна в кругу гостей, и ко мне подходили новые люди — те, кто не решался приблизиться, пока рядом был герцог, но теперь, видя меня одну, набирались смелости.

Молодой лорд с военной выправкой — прямой, как колонна, с аккуратно подстриженными усами и блестящими сапогами — спросил, не хочу ли я танцевать. Он говорил громко, чуть свысока, как человек, привыкший, что ему не отказывают. Я покачала головой — туфли жали нещадно, левая натирала мизинец, и я боялась, что если сделаю лишний шаг, то просто упаду посреди зала. Он обиделся — я видела, как дёрнулся его кадык, как он резко выпрямился ещё больше, — и отошёл, даже не поклонившись.

«Обидчивый. Не жалко. Такие либо командиры, либо никто. Судя по тому, как быстро он сдался, никто. Настоящий военный улыбнулся бы и пригласил на танец в другой раз».

Дама в розовом — пышная, с высокой грудью и мелкими кудряшками, уложенными вокруг головы, как венок, — спросила, чуть наклонившись к моему уху, так, что её духи ударили в нос — тяжёлый, приторный запах жасмина, — правда ли, что я живу в развалинах. Глаза у неё горели любопытством — недобрым, жадным. Я кивнула и улыбнулась — спокойно, без тени смущения. Она растерялась — я видела, как дрогнули её брови, как она переступила с ноги на ногу, как пальцы сжали веер, — и замолчала. Секунду помялась, потом пробормотала что-то невнятное и отошла.

«Не знала, что сплетни — правда? Ах, вы думали, я буду отнекиваться, краснеть, оправдываться? Нет, милая. Мне не стыдно. Я жила в развалинах — и ничего, жива. Теперь будет знать, что к чему».

Пожилой лорд — с трясущейся головой и дрожащими пальцами, в старомодном камзоле с высоким воротником — похвалил моё платье. Сказал, что серебряное шитьё напоминает ему иней на окнах в детстве. Я присела в реверансе и увидела, как заблестели его глаза. Он кивнул и побрёл дальше, опираясь на трость.

«Вежливый старичок. Один из тех, кто пришёл не интриговать, а просто посмотреть на людей. Наверное, скучает по жене. Или по дочери, которая давно выросла и уехала. Я напоминаю ему кого-то. Это приятно — быть чьим-то тёплым воспоминанием».

Когда приём закончился — последние гости разошлись, двери закрылись, слуги начали тушить свечи в большой гостиной, и гул голосов сменился тишиной, какой бывает только в пустых залах после праздника, — мы остались вдвоём с Амираном в малой гостиной. Я не помнила, как дошла до этого кресла — ноги несли меня сами, на автомате. Рухнула в него, не стесняясь, не думая о том, как это выглядит. Скинула туфли — они упали на паркет с глухим стуком, серебристый бисер блеснул в последний раз и погас.

— Устали? — спросил он, улыбаясь. Стоял у камина, опершись плечом о каминную полку, и смотрел на меня с той тёплой, чуть насмешливой заботой, которая уже стала привычной за последние дни.

— Как собака, — честно ответила я. Другого слова не нашлось. Я пошевелила пальцами ног — они гудели, на левом мизинце наверняка была мозоль, и я чувствовала, как бархат платья тяжело давит на плечи.

— Вы держались прекрасно. — Он взял с каминной полки бокал, отпил глоток. — Я горжусь вами. Серьёзно. Ни одной ошибки. Ни одной лишней фразы.

— Я ничего не сказала, — напомнила я. Почти не сказала. Два-три слова на каждое представление. Никто не услышал моего голоса больше, чем на минуту за весь вечер.

— Это и нужно было. — Амиран подошёл ближе, сел в кресло напротив, вытянул ноги. — Слова лишнее. Улыбка — лучшее оружие дипломата. Вы улыбались правильно. Загадочно, чуть отстранённо. Они не поняли, кто вы. И это хорошо. Непонятное — страшное. С непонятным не связываются.

Я рассмеялась — впервые за вечер. Громко, свободно, от души — так, что эхо прокатилось по пустой гостиной и затихло где-то под высоким потолком. Смех вышел хрипловатым — от усталости, от пересохшего горла.

— Ваша правда. Я выдохнула и откинула голову на высокую спинку кресла. Бархат был прохладным — таким приятным после духоты зала.

Амиран подал мне бокал с вином — янтарным, пахнущим мёдом и пряностями, — но я покачала головой. От вина замутит, я знала. Сейчас нужна была только вода или чай.

— Чай, если можно.

— Травяной? — он подмигнул по-мальчишески, с той лёгкой хитринкой, которая так не вязалась с его герцогским достоинством и так шла ему. — Я помню.

Пока он звонил слугам — дёрнул за шнурок у камина, и где-то вдалеке тихо звякнул колокольчик, — я смотрела на огонь в камине. Пламя плясало на сухих берёзовых поленьях, бросало тени на стены, на портреты предков, на золотые рамы. Искры взлетали вверх и гасли, не долетая до трубы.

Я думала о том, что сегодня я сделала первый шаг в новую жизнь. Не в ту, где я была клерком в серой однушке с ипотекой на двадцать лет, где жизнь текла по замкнутому кругу — дом, работа, дом, и впереди ничего. И не в ту, где я была баронессой без памяти, просыпающейся в холодном поту от страха, что меня разоблачат. А в ту, где я — Анна, дочь герцога, хозяйка усадьбы, защитница своих людей. Женщина, у которой есть имя, есть род, есть будущее.

И, кажется, это была лучшая жизнь из всех. Трудная, опасная, полная забот и тревог. Но своя. Настоящая. Та, где меня ждали. Где во мне нуждались. Где я не была лишней.

— Чай, — сказал Амиран, возвращаясь к камину с подносом в руках. На подносе парили две кружки — глиняные, тёплые, с мятным и липовым запахом. — С мёдом, как вы любите. Я запомнил.

— Спасибо, — я взяла кружку, согрела ладони. — И за всё спасибо. За сегодня, за защиту, за то, что... поверили.

— Не за что, — он сел напротив, отпил чай, поморщился — горячо. — Я в вас верю, Анна. С первого дня. И не ошибусь.

Мы сидели в тишине, пили чай, смотрели на огонь. Две кружки, два кресла, два человека, которые ещё недавно были чужими, а теперь — отец и дочь.

Глава 8

Портал открылся прямо во дворе, как и обещал Амиран. Сияние вспыхнуло в десяти шагах от крыльца — золотисто-голубая арка, мерцающая в морозной темноте, будто кто-то вырезал кусок летнего неба посреди зимней ночи. На мгновение свет ослепил — я зажмурилась, прижав ладонь к лицу, — а когда глаза привыкли, я увидела знакомые сугробы, высокие, до пояса, с чёткими тенями от лунного света; крыльцо, занесённое по самую нижнюю ступеньку; свет в окнах кухни — тёплый, жёлтый, такой родной после холодного блеска столичных люстр. Снегопад кончился — я заметила это только сейчас, потому что в столице тоже перестало, — небо было чистым, чёрным, как чернила, и звёзды на нём горели ярко, крупно, как амулеты на чёрном бархате. Мороз кусал за щёки сразу, стоило мне шагнуть из портала — острый, злой, с мелкой ледяной крупой, которую ветер поднимал с земли и бросал в лицо.

Я была одна. Амиран хотел проводить — даже шаг сделал в сторону портала, уже взялся за край плаща, — но я отказалась. Сказала, что сама справлюсь, что дома ждут, что не хочу, чтобы он видел, как я буду пробираться через сугробы в парадном платье. Он кивнул — коротко, по-мужски, — потом наклонился и поцеловал меня в лоб. По-отечески, тепло, сухими губами. Пожелал спокойной ночи и отступил назад, в сияние портала.

Портал закрылся за моей спиной — со звуком, похожим на вздох. Арка сжалась в точку, моргнула и исчезла, оставив после себя слабый запах озона и чуть тёплый воздух, который тут же рассеял мороз. Я осталась в снежной тишине — такой глубокой, что зазвенело в ушах. Ни ветра, ни собачьего лая, ни скрипа веток. Только сердце стучало в груди, и подснежник хрустел под ногами.

Туфли скользили на утоптанном снегу — подмёрзшая корка была гладкой, как каток, и я то и дело теряла равновесие, взмахивая руками, как пьяная. Подол платья я подобрала обеими руками, подняла выше колен, чтобы не замочить — бархат не терпел сырости, а серебряное шитьё могло потускнеть. Хорошо, что Агнесса сшила его не слишком длинным — по моде Эскарана, которая в этом году диктовала платья чуть выше щиколотки, открывая тонкие лодыжки и изящные туфельки. В столице это считалось смелым, почти дерзким. В усадьбе — просто удобным. Я шла, поджав губы, стараясь не поскользнуться, и тихо радовалась, что никто не видит этого неуклюжего танца на льду.

Дверь открылась, едва я коснулась ручки. Я даже не успела постучать — просто положила ладонь на холодное дерево, и дверь подалась внутрь, скрипнув петлями. На пороге стояла Астер с фонарём в руке — старый, жестяной, с мутным стеклом и оплывшей свечой внутри. Огонёк прыгал, бросая тени на её лицо, на испуганные, распахнутые глаза.

— Госпожа! — воскликнула она, и голос её прозвенел в тишине, как колокольчик. Тут же она закричала вглубь дома, не оборачиваясь, через плечо: — Вернулась! Госпожа вернулась!

Из кухни высыпали все. Жанна вытирала руки о фартук — торопливо, комкая ткань, — и лицо у неё было красное от печного жара. Мирк кряхтел, выбираясь из своего угла у печи, где он любил дремать по вечерам, — щурился, моргал, натягивал на плечи старую куртку. Ольнара и Жак столпились в дверях, заглядывая друг через плечо, будто боялись пропустить что-то важное. Жерар и Эрик, бледные, но уже без палок — сдал тайком от Бенедикта, — спустились по лестнице, держась за перила: Жерар впереди, Эрик следом, оба в нижних рубахах и накинутых на плечи одеялах. Бенедикт разрешил им немного походить — «для разминки, но без глупостей», и они ходили по дому, как два привидения, бесшумные и радостные. Даже Агнесса выглянула из мастерской — дверь приоткрылась, и я увидела её лицо, обрамлённое выбившимися из причёски волосами, а в руке — иголку, на которой блестела нитка.

— Жива? — спросила Жанна, оглядывая меня с ног до головы — быстрым, хозяйским взглядом, который подмечал каждую складку на платье, каждую соринку на шубе.

— Жива, — усмехнулась я. Голос прозвучал хрипло от холода и усталости. — И даже не упала нигде. Хотя пару раз была близка к этому.

— А платье? — Агнесса подошла ближе, прищурившись, как кошка, и рассматривая серебряную вышивку при свете фонаря. Она провела пальцем по вороту, по манжетам, проверила каждый стежок. — Не порвалось? Не испачкалось? Не зацепилось нигде?

— Платье в порядке. Я повернулась вокруг себя, демонстрируя подол — чистый, сухой. — Все в порядке.

Меня завели в кухню — под руки, как немощную старуху: Астер с одной стороны, Жанна с другой. Усадили на самое тёплое место — прямо у печи, на широкую лавку, застеленную старым овчинным тулупом. Жар от печи ударил в лицо, волной сухого тепла, и я почувствовала, как отогреваются заледеневшие щёки и кончик носа. В руки сунули кружку с горячим травяным чаем — глиняную, тяжёлую, с отбитым краем, такую привычную, такую домашнюю. Астер принесла табуретку под ноги, чтобы я могла снять туфли, не наклоняясь. Я стянула их с облегчением — серебристые красавицы, такие нежные и изящные, оказались настоящими мучительницами: левая натирала мизинец до крови, правая жала подъём.

— Ну, рассказывайте, — потребовала Жанна, садясь напротив и кладя руки на колени. Глаза её блестели — ей не терпелось услышать всё до последней детали.

Я рассказала. О зале, полном гостей — высокие потолки, люстры, зеркала в золотых рамах. О люстрах, которые горели тысячами свечей и делали воздух тяжёлым и душным. О платьях — шёлк, парча, кружева, камни, перья. О сплетницах, которые улыбались в лицо и готовы были вцепиться в спину. О военных, которые смотрели оценивающе, молча, как на карту боя. О герцогине в красном — Алине, которая смотрела волчицей, прищуренными глазами и хищной, опасной улыбкой. О старых друзьях Амирана — графе и графине Эрнест, лысом и кругленьком, как два сухаря, но таких добрых и искренних. О лорде Элиасе — тихом, незаметном, но с цепким взглядом и спокойным голосом. О том, как я улыбалась и молчала, как герцог представлял меня перед всеми как свою дочь, как я приседала в реверансах, пока не заболели ноги.

— И никто не спросил, откуда вы взялись? — удивился Жерар. Он сидел в кресле у двери, закутанный в одеяло, бледный, но живой, и в глазах его горело любопытство.

— Спросили, но Амиран отвечал. — Я отпила чай, обожгла губы. — А я молчала. Все решили, что я застенчивая. Или глупая. Или и то и другое.

— Лучше быть застенчивой, чем болтливой, — заметил Бенедикт из своего угла. Он штопал какую-то рубаху, иголка ходила в его руках быстро, привычно. — Меньше шансов сказать лишнее. А уж в столице — особенно.

Я допила чай, поставила кружку на стол и зевнула, прикрыв рот рукой. Зевнула так широко, что хрустнуло в челюсти. Усталость навалилась сразу, как только адреналин схлынул — разом, всей тяжестью, как мешок с песком, сброшенный на плечи. Веки стали свинцовыми, тело — ватным.

— Спать, госпожа, — твёрдо сказала Жанна. Голос не терпел возражений. — Завтра разговоры. Завтра всё расскажете, сколько влезет. А сейчас — спать.

— Завтра, — согласилась я. Сопротивляться не было сил.

Астер и Ольнара увели меня в мою спальню, помогли мне раздеться. Стянули платье — аккуратно, чтобы не повредить вышивку, провели его через голову, как хрупкую драгоценность. Расшнуровали корсаж, и я вздохнула полной грудью впервые за много часов. Агнесса тут же забрала платье — повесила на деревянные плечики, укутала в простыню, унесла в мастерскую: проверить, не нужно ли чего подшить, почистить, подправить. Амулет я оставила на груди — даже не подумала снимать. Камень лежал тёплый, гладкий, и я чувствовала, как он пульсирует в такт сердцу, как отдаёт тепло в уставшие кости.

В комнате было тепло — Жанна велела протопить печь на ночь, подкинула сухих берёзовых поленьев, чтобы я не замёрзла после столичной роскоши. Я упала в постель — не разделась до конца, оставив на себе нижнюю рубаху и амулет, — натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Вильгельм появился, когда я уже почти заснула. Я чувствовала, как комната стала холоднее на градус, как сквозняк пробежал по полу, поднял край половика. Открыла один глаз — он висел под потолком, серый, прозрачный, с едва различимыми чертами лица. Почти невидимый в темноте.

— Ну как, дочь герцога? — спросил он с лёгкой усмешкой. Голос тихий, насмешливый, но без злобы.

— Устала, — прошептала я. Губы не слушались. — Очень устала. Но всё прошло хорошо. Вроде бы.

— Слышал, ты молчала весь вечер. — Он спустился ниже, завис над кроватью, и я почувствовала холодок от его присутствия. — Это умно. Очень умно. Скажешь меньше — ошибёшься меньше.

— Умно или нет, но я не знала, что говорить. — Я повернула голову на подушке, смотрю на него. — У меня нет столичных манер. Я не знаю, как правильно обращаться к герцогиням. Не знаю, о чем говорят за ужином. Не знаю, что можно спрашивать, а что нельзя.

— Манеры и не нужны. — Вильгельм качнулся в воздухе, как ветка на ветру. — Ты — дочь герцога. Манеры тебе припишут любые. Будешь вести себя странно — скажут: она такая, потому что выросла в деревне. Будешь холодной — скажут: она такая, потому что умная. Будешь улыбаться — скажут: радушная. Главное — держаться прямо и не бояться. Страх они чуют.

Я открыла глаза. Смотрела на него — полупрозрачного, мерцающего, с грустной улыбкой на неживом лице. И вдруг поняла, что он рад. Доволен. Даже горд.

— Ты изменился, — сказала я шёпотом, чтобы не спугнуть.

— Это ты изменилась, — ответил он. Голос мягкий, почти тёплый. — А я просто радуюсь, что мой дом — наконец-то, после двухсот лет — в хороших руках. Не в руках грабителей, не в руках равнодушных наследников, не в руках пьяниц и идиотов. В твоих руках, Анна. И это… это правильно.

Он растаял — не сразу, медленно, как дым над углями. Сначала исчезло лицо, потом плечи, потом руки, и только смутное холодное пятно осталось в воздухе, напоминая, что он здесь, всегда здесь, даже когда его не видно.

Я провалилась в сон. Без сновидений — только усталость, тёплая и мягкая, как пуховое одеяло, и тишина, глубокая, как звёздное небо за окном. За окном кружил снег — я слышала, как он тихо стучит по стеклу, как шуршит по карнизу. Внизу кто-то тихо переговаривался — Жанна и Астер, наверное, или Мирк с Жераром, — голоса были приглушёнными, мирными, как жужжание пчёл в улье.

И мне казалось, что я дома. В том настоящем доме, где меня всегда ждут. Где печь топится, где на столе горячий чай, где люди рады моему приходу и грустят, когда я ухожу. Не в однушке на Уралмаше с орущим телевизором соседей. Не в снятой комнате в общаге с вечно пьяными за стенкой. Здесь. В усадьбе, которую я отстрою, в доме, который полюбил меня, в семье, которую я нашла — или которая нашла меня.

Амулет на груди пульсировал тихо, ровно, как второе сердце. Я улыбнулась в темноту и заснула.

Глава 9

Через три дня после столичного приёма я наконец выдохнула.** Три дня ушли на то, чтобы отмыть платье от дорожной пыли (Агнесса возилась с серебряной вышивкой полдня), отправить Амирану благодарственное письмо (через того же вестника, который принёс приглашение), выспаться и привыкнуть к мысли, что теперь я не просто баронесса без памяти, а дочь герцога, и весь край знает об этом. Усадьба жила своей жизнью — размеренной, уютной, такой, как и положено в глухой зимней деревне. Жанна хлопотала у печи — гремела чугунками, помешивала в горшке что-то ароматное, от чего по всей кухне разносился запах лука и тушёного мяса. Астер и Ольнара сидели за столом в углу и перебирали крупу — гречку, рис, пшено — отбрасывая соринки и мелкие камушки в отдельную миску. Жерар с Эриком потихоньку выздоравливали — ходили уже без палок, правда, медленно и с оглядкой на Бенедикта, который грозился привязать их к кровати, если увидит хотя бы один лишний шаг. Мирк с Жаком кололи дрова во дворе — ритмичный стук топора доносился даже сквозь закрытые окна, успокаивающий, как биение часов. Агнесса дошивала мне второе платье — на каждый день, из тёмно-зелёной шерсти, мягкой, тёплой, чтобы не ходить вечно в мышином. Она уже прикидывала выкройку на глаз, прикладывая ткань ко мне, шепча: «Рукава подлиннее, лиф попроще, карманы — обязательно, куда же ключи класть».

Я сидела в малой гостиной с «Травником целителя» — толстой книгой в кожаном переплёте, с потёртыми углами и выпадающими страницами на третьей главе. Бенедикт посоветовал, сказал, что лекарь должен знать основы, а в усадьбе я теперь главная по здоровью, если его нет рядом: и травы заварить, и рану промыть, и лихорадку распознать. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и рисунками растений, выполненными чёрными чернилами — некоторые из них я узнавала, другие видела впервые. Солнце светило в окна — яркое, низкое, зимнее, ложилось золотыми полосами на половицы, на стол, на мои руки, на раскрытую книгу. Снег за окном искрился так, что больно было смотреть, — мириады мелких кристаллов вспыхивали и гасли при каждом повороте головы. На душе было спокойно — тот редкий покой, когда не надо никуда спешить, никого бояться, ни о чем думать, кроме как о разнице между зверобоем и пижмой.

Спокойствие кончилось, когда во дворе полыхнуло. Сначала я увидела яркую вспышку за окном — золотистую, с синим отливом, — потом услышала хлопок, похожий на удар грома среди ясного неба. Краем глаза заметила, как Мирк с Жаком отскочили от поленницы и замерли, глядя в сторону крыльца.

— Опять, — вздохнула я, откладывая книгу и закладывая страницу сухим кленовым листом, который Бенедикт использовал вместо закладки. — Астер, гости.

Портал открылся прямо на расчищенном снегу — там, где вчера Мирк проложил дорожку к колодцу. Сияющая арка вспыхнула, замерцала, и из неё, словно разноцветные шары, выкатились три дамы. Я узнала их сразу — те самые, что приезжали в прошлый раз месяца полтора назад, когда Харасские разнесли первые слухи о моём появлении. Высокая брюнетка в лиловой шубе, подбитой лисьим мехом, с маленькой муфтой из того же меха. Рыженькая покруглее, в зелёной кацавейке и пуховом платке, с румянцем во всю щеку и любопытными глазами. И старшая, властная, с цепким взглядом, в дорогой собольей шубе и высокой шапке с пером — та самая, что командовала в прошлый раз.

Теперь они были не просто любопытными — они были почтительными. Я заметила это сразу: когда они вышли из портала, первым делом оглядели усадьбу по-новому — не как развалины, а как что-то, что скоро станет настоящим имением. Увидев меня на крыльце — я вышла, запахнувшись в старый пуховый платок, потому что не успела надеть ничего приличного, — дамы присели в книксенах, как перед равной. Низко, благоговейно, почти касаясь пальцами снега.

— Баронесса... то есть, простите, леди Анна, — пропела брюнетка. Голос у неё был сладким, как мёд, и таким же приторным. — Мы наслышаны о вашем приёме у герцога. Поздравляем с вступлением в род Лорассанаров.

— Благодарю, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Проходите, гости дорогие. Не стойте на морозе.

В малой гостиной я усадила их на лучшие стулья — те самые, которые чинил Жерар после прошлых набегов гостей: подтянул ножки, заменил рассохшиеся царги, промазал клеем. Теперь они не шатались и не скрипели, и я была за это Жерару благодарна. Астер внесла чай на подносе — новом, фарфоровом, с синими цветочками, который Амиран прислал вместе с продуктами, — поставила на стол, разлила по чашкам. Жанна принесла свежий хлеб — только что из печи, с хрустящей коркой, от которого шел пар, — и мёд в маленькой деревянной кринке.

— Как вам столица? — спросила рыженькая, с любопытством оглядывая комнату. Глаза у неё бегали — от вышивки на подушках до новых портьер на окнах, от блюда с сушёными яблоками до корешка моего «Травника», который остался лежать на кресле. — Вы, говорят, на приёме у герцога всех затмили. И платье у вас было, говорят, загляденье.

— Я была вежлива, — скромно ответила я, беря чашку и отпивая глоток, чтобы выиграть время. — И много молчала. Платье — заслуга моей швеи.

— Ах, молчание — золото, — подхватила старшая. Кивнула, чуть прищурившись, и я заметила, как её цепкий взгляд прошёлся по моему лицу, по рукам, по амулету, который едва угадывался под воротом платья. — Особенно для молодой леди. Вы очень правильно сделали. В столице любят болтушек, но уважают молчаливых.

«Они что, меня хвалят? — подумала я, отставляя чашку. — В прошлый раз смотрели как на диковинку. На зверька в клетке. А теперь — как на ровню. Как на дочь герцога. Амиран постарался. Весь край знает, что я под его защитой. И эти трое — первые ласточки».

— Мы принесли небольшой гостинец, — брюнетка достала из своей муфты маленькую шкатулку — деревянную, лакированную, с выжженным узором по крышке. — Это конфеты из столичной кондитерской, что на улице Серебряных Фонарей. Очень нежные. Слышали, вы сладкое любите?

— Спасибо, — я взяла шкатулку, открыла. Внутри, в бумажных гнёздах, лежали разноцветные драже — розовые, жёлтые, зелёные, — покрытые сахарной глазурью и похожие на маленькие мармеладные шарики. Запахло ванилью и апельсиновой цедрой. — Мои люди будут рады. Мы здесь сладостями не балуемся.

— Вы всё ещё называете слуг «мои люди»? — удивилась рыженькая. Подняла брови, так что на лбу образовались мелкие морщинки. — Как по-простому. Даже по-деревенски. В столице так не говорят.

— А как надо? — спросила я, вскинув бровь. Взгляд у меня, наверное, стал холодным — я чувствовала, как внутри поднимается волна раздражения.

— Ну... — она замялась, покраснела, опустила глаза на свои руки, которые комкали край платья. — В столице говорят «прислуга» или «домашние». Или просто «слуги». Не «мои люди».

— У меня они — мои люди, — твёрдо сказала я. Голос прозвучал жёстко, как удар. — И они — моя семья. Они приютили меня, когда я была никем. Накормили, обогрели, защитили. Я не отказываюсь от своих.

Дамы переглянулись. Брюнетка и рыженькая — быстро, растерянно, как будто не ожидали такого отпора. Старшая — чуть дольше, с лёгким удивлением, в котором мелькнуло уважение. Спорить не стали. Промолчали. Отпили чая. Каждая думала о своём.

«Оценили. Хорошо. Пусть знают, что я не отказываюсь от тех, кто меня приютил. Что я помню добро. И что со мной лучше дружить, чем враждовать».

— А скажите, леди Анна, — старшая подала голос, отставляя чашку и складывая руки на коленях. В её взгляде мелькнуло что-то деловое, прикидывающее. — Правда ли, что герцог Амиран собирается восстановить вашу усадьбу? Не слухи?

— Правда, — кивнула я. Спокойно, без лишних эмоций. — Но не сразу. К весне пришлёт строителей. Кровлю перекроют, стены подправят, забор новый поставят. А пока — живём потихоньку.

— А как же Харасские? — встряла брюнетка. Понизила голос до шёпота, наклонилась ко мне через стол, так что запах её духов — жасминовых, тяжёлых — ударил в нос. — Мы слышали, они... ну... не оставили вас в покое?

— Они прислали людей, которые напали на моих слуг, — спокойно сказала я. Взяла кружку, отпила глоток, не торопясь. — Двое ранены. К счастью, уже поправляются. Герцог разберётся.

Дамы ахнули. Рыженькая прижала руку ко рту. Брюнетка откинулась на спинку стула. Старшая только чуть прищурилась, но я заметила, как дрогнули её пальцы на коленях.

Я поняла, что сказала лишнее — слишком много подробностей, слишком открыто. Но, может, и к лучшему. Пусть знают, что Харасские не безгрешны. Пусть думают, прежде чем сплетничать.

— Мы никому, — быстро сказала рыженькая. Глаза её стали круглыми, испуганными. — Мы просто... обеспокоены за вас. В усадьбе одной так опасно.

— Я ценю вашу заботу, — улыбнулась я. Улыбнулась тепло, открыто, чтобы снять напряжение. — Ещё чаю?

Дамы закивали — все три, как по команде. Я подлила им из заварного чайника — мятного, с липовым цветом. Астер подложила в печь новое полено. За окном кружил снег, и где-то на опушке ухнула сова.

Брюнетка снова заговорила о столичных новостях — кто с кем обручился, кто кого разорил, кто кому изменил. Рыженькая поддакивала, кивала, охала в нужных местах. Старшая молчала, разглядывая меня поверх чашки. Я слушала вполуха, улыбалась и думала о том, как быстро меняется мир вокруг. Ещё месяц назад я была для них никем — беспамятной баронессой из развалин, которую можно пожалеть или высмеять. Теперь я — дочь герцога, и они приносят мне конфеты и смотрят в глаза с уважением.

Внутри было странное чувство — не гордость, не злорадство, а спокойная уверенность. Я на своём месте. И это место — моё.

Они просидели ещё с час, расспрашивая о жизни в усадьбе — сколько комнат, как давно топится печь, не продувает ли окна; о планах на весну — что буду сажать, стану ли разводить скотину, не думаю ли выписывать саженцы из столицы; о моём гардеробе (Агнесса стала предметом их восхищения, и они требовали позвать её, чтобы выразить почтение). Я отвечала коротко, улыбалась той самой загадочной улыбкой, которая уже начала получаться сама собой, без репетиций, и думала о том, как быстро меняется отношение людей, когда за тобой стоит сила.

Провожая их к порталу, я шла следом по хрустящему снегу, запахнувшись в шубу — настоящую, лисью, которую Амиран прислал вместе с продуктами. Туфли скользили по насту, и я старалась ступать осторожно. Ветер стих, солнце уже почти село, и тени от деревьев ложились на снег длинными синими полосами. Я услышала, как старшая шепнула брюнетке на ухо — тихо, но в морозной тишине слова разносились далеко:

— Она необычная. Не чета столичным куклам. В глазах что-то есть.

Брюнетка кивнула — быстро, соглашаясь, бросив короткий взгляд через плечо на меня.

— Леди Анна, — старшая обернулась уже на пороге сияющего круга. Свет портала падал на её лицо, делая его бледнее, резче, почти призрачным. — Если вам когда-нибудь понадобится помощь... мы не враги. Запомните.

— Я запомню, — ответила я. Голос прозвучал ровно, спокойно, как мне и хотелось.

Портал закрылся — со щелчком, с короткой вспышкой, с запахом озона, который быстро развеял ветер. Сияние погасло, и я осталась одна во дворе. Снег скрипел под туфлями — тонко, жалобно. Солнце садилось за лес, окрашивая верхушки сосен в розовый цвет, и было тихо. Так тихо, что я слышала, как в конюшне фыркнула лошадь, как где-то в доме хлопнула дверь, как бьётся моё сердце — ровно, спокойно.

Астер вышла на крыльцо, кутаясь в пуховый платок. Фонарь в её руке раскачивался, бросая тени на снег.

— Госпожа, ужин готов. Жанна сказала, что остынет.

— Иду, — ответила я. Подобрала юбку, сделала несколько шагов к крыльцу.

Вечером за столом мы обсуждали визит. Сидели в большой гостиной — все, кто мог поместиться: Жанна у печи, Астер и Ольнара на лавке, Мирк с Жаком на табуретках, Жерар и Эрик в креслах (Бенедикт разрешил, но строго-настрого запретил вставать из-за стола до конца ужина). Агнесса пришла с иголкой — дошивала манжет на новом платье, поглядывая на разговоры поверх шитья. Бенедикт сидел в углу с книгой, но я видела, что он не читает — слушает одним ухом.

Жанна ворчала, что «эти курицы только чай переводят», что «у них у самих дома, поди, слуг не напасёшься», и что «приехали бы с пустыми руками — и ладно, принесли каких-то драже, а сами выдули полчайника». Но конфеты, которые они принесли — разноцветные драже в лакированной шкатулке, — всё же поставила на стол в резной деревянной плошке, подвинула поближе к середине и сказала: «Пусть все пробуют. Не пропадать же добру».

— Вкусные, — вынесла вердикт Ольнара, жуя драже. Она взяла розовое, потом жёлтое, потом зелёное, и на каждый раз её глаза становились чуть больше и круглее. — Никогда таких не ела. Госпожа, а они ещё приедут?

— Приедут, — вздохнула я, отпивая травяной чай из любимой кружки — глиняной, с трещинкой на ручке, которую Жанна уже трижды заклеивала. — Теперь буду ждать гостей каждую неделю. А то и чаще.

— А вы, госпожа, не волнуйтесь, — сказал Жерар. Он сидел в кресле, закутавшись в клетчатое одеяло, бледный, но довольный. Голос его был тише обычного, но твёрдый. — Вы теперь дочь герцога. Они не посмеют вас обидеть. И не посмеют сплетничать — по крайней мере, вслух.

— Не посмеют, — согласилась я. Взяла драже — зелёное, с кислинкой. — Но утомить — запросто. У этих дам энергии на десятерых рабочих.

Все засмеялись — Жанна громко, басовито; Астер тоненько, как колокольчик; Ольнара всхлипывая; Жерар усмехнулся по-своему, коротко и хрипло; даже Мирк крякнул одобрительно из своего угла — глубокое «хм» и кивок головой. Эрик улыбнулся, придерживая руку, которая всё ещё болела.

Ночью, лёжа в кровати, я думала о том, что жизнь налаживается. Слишком быстро? Слишком хорошо? В другой жизни — той, где была квартира на Уралмаше и начальник Сергей Викторович, — я бы не поверила. Ждала бы подвоха, обмана, удара в спину. Амулет на груди грел — ровно, надёжно, как маленькая печка, встроенная прямо в грудную клетку, — и я старалась не искать подвоха. Училась доверять. Училась принимать помощь. Училась верить, что хорошее не обязательно заканчивается плохо.

Вильгельм не пришёл — холодка у плеча не было, воздух не сгущался, тени не оживали. Видимо, устал от дневных гостей — три дамы, даже невидимому призраку, наверное, надоели. Или просто не хотел мешать. Или решил, что я и так слишком утомлена сегодня, и отдых мне нужнее разговоров с призраками.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, где не было ни стеклянных башен, ни железных птиц, ни серых офисов с кондиционерами, вечно дующими в спину. Не было нарядов, не было приёмов, не было герцогов, графинь и лордов. Только снег — мягкий, белый, падающий с тёмного неба, — тишина, такая глубокая, что слышно, как снежинки касаются земли, и тёплый дом, в котором горит свет во всех окнах, и меня в нём ждут. Ждут всегда. И это — лучший сон из всех, что у меня когда-либо были.

Глава 10

Утро началось с привычной суеты — Жанна гремела кастрюлями на кухне, так что звон стоял на весь дом; Астер вытирала пыль в гостиной, водя тряпкой по резным спинкам стульев и полированному столу, задерживаясь на каждой завитушке; Ольнара помогала Агнессе кроить новую рубаху для Мирка — раскладывала ткань на столе, придерживала, пока Агнесса водила мелом, отмечая выкройку. Я сидела за столом с кружкой травяного чая — мятного, с липовым цветом и капелькой мёда, — и смотрела в окно, где солнце искрилось на свежем снегу, рассыпаясь тысячами мелких огней, как будто кто-то высыпал на сугробы горсть бриллиантовой крошки. Жизнь в усадьбе входила в колею, и это радовало — размеренный ритм, когда каждый знает свои обязанности, когда печь топится вовремя, когда крыша не течёт и дрова наколоты.

В воздухе вспыхнул золотистый шар — магический вестник, размером с яблоко, мерцающий мягким тёплым светом, похожим на свет свечи сквозь янтарь. Я уже привыкла к таким посланиям — за последние дни их было несколько, от Амирана и даже от некоторых новых знакомых — и спокойно протянула руку. Шар опустился на ладонь — тёплый, почти живой, с едва уловимой вибрацией, — засветился ярче, и раздался голос Амирана. Спокойный, чуть насмешливый, как всегда, но сегодня с ноткой чего-то нового — может быть, гордости, может быть, лёгкого удивления:

— Анна, дочь моя. У нас новости. Ко мне уже несколько дней захаживают молодые люди из хороших семей. Просят твоей руки. — Он сделал паузу, будто давая мне время осознать услышанное. — Я, разумеется, никому не дал согласия. Ответил, что ты сама решаешь, за кого выходить, а я лишь защищаю и советую. Подумай, что ответить. Если захочешь кого-то принять, я пришлю портал. Если нет — так и скажи. Торопить не стану. Жду вестей.

Шар погас — вспыхнул ярче в последний раз и рассыпался золотистой пыльцой, которая медленно осела на стол, на кружку, на мои руки и растаяла, не оставив следа, — и я осталась сидеть с открытым ртом. Ложка, которую я держала в другой руке, тихонько звякнула о край кружки.

— Что случилось, госпожа? — спросила Астер, замирая с тряпкой в руке. Тряпка повисла, с нее капали капли на пол, но Астер не замечала. Глаза у неё были круглые, как плошки.

— Женихи, — выдохнула я. Сама не верила, что произнесла это слово вслух. — Ко мне сватаются.

— Ох! — Астер всплеснула руками, тряпка полетела на пол, но она не обратила на это внимания. — Кто? Когда? Какие? Из столицы?

— Не знаю. — Я провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть недоумение. — Амиран сказал, несколько человек уже приходили. Прямо к нему. С предложениями.

Весть разнеслась по дому быстрее пожара. Астер выбежала на кухню, и уже через минуту оттуда донёсся приглушённый возглас Жанны. Потом зашушукались в коридоре. Потом Агнесса высунулась из мастерской с иголкой в зубах. К обеду все знали, что у меня появились женихи. И обсуждали это так, будто речь шла о государственной важности.

Жанна ходила с гордым видом, будто это её личная заслуга, поджав губы и вскинув подбородок. Поправляла платок, одёргивала фартук и то и дело поглядывала на меня с выражением «я же говорила, госпожа, я же говорила». Агнесса уже прикидывала, какое платье шить для смотрин — перебирала ткани, прикладывала к себе, шептала: «Этот цвет не идёт, этот слишком кричащий, а вот этот — то, что надо». Ольнара и Астер перешёптывались в углу, склонив головы друг к другу так низко, что их лоб почти касались. Даже Мирк, который обычно был молчалив, как рыба, крякнул одобрительно, вытирая руки о штаны: «Барышня видная, почему бы и нет. Молодая, красивая, при титуле. Нарасхват будет».

Я сидела в малой гостиной — в кресле у окна, откуда было видно двор и конюшню, — и думала. Женихи. В моей прошлой жизни, земной, я не была замужем — ни разу не предлагали, да я и не стремилась. Ипотека, работа, кот — хватало забот. Были парни, но всё как-то не складывалось: то не тот, то не время, то я сама не была готова. А здесь... здесь всё было иначе. Я — дочь герцога. У меня — приданое, усадьба, имя. И мужчины, которых я даже не знаю, уже стоят в очередь.

— Ты чего задумалась? — появился Вильгельм, свесившись с потолка вниз головой, как летучая мышь. Серый, полупрозрачный, с едва различимым лицом, на котором блестели только глаза — живые, насмешливые.

— Женихи, — сказала я. — К герцогу приходят. Просят моей руки.

— А, это, — он перевернулся в нормальное положение, сел на воздух напротив меня, поджав ноги по-турецки. — Ерунда. Отобьёмся. Ты сама решай, с кем жить, с кем детей растить. Не собака — на привязи не держат.

— А если никто не понравится?

— Значит, не выходи. — Он пожал плечами — плечи у него были почти прозрачными, и я видела сквозь них оконную раму. — Ты дочь герцога, никто не заставит. А если кто начнёт настаивать, мы ему быстро объясним, где раки зимуют.

Я кивнула. Вильгельм был прав — Амиран дал мне свободу выбора. Это дорогого стоило. В этом мире, где женщин часто выдавали замуж по расчёту, не спрашивая их согласия, я могла сказать «нет». И за мной стоял герцог, который это «нет» подкрепит своим авторитетом.

— А если кто-то понравится? — спросила я. — Но я его не знаю? Совсем? Что тогда?

— Узнаешь. — Вильгельм откинулся назад, повис в воздухе горизонтально, заложив руки за голову. — Время есть. Не сейчас же замуж скакать. Сначала посмотри, поговори, понюхай. — Он усмехнулся. — Если от него разит палёным сапогом или высокомерием — гони в шею.

Я улыбнулась. Призрак, а рассуждал здраво.

Вечером я достала бумагу и перо — плотный лист, купленный Амираном в столице, с лёгкой тиснёной каймой по краю, и гусиное перо, которое Агнесса подарила мне на новоселье. Обмакнула в чернила — синие, густые, с металлическим отливом, — и написала, старательно выводя буквы, чтобы не было клякс:

«Отец, благодарю за заботу. С женихами торопиться не буду. Хочу сначала восстановить усадьбу, дождаться весны. Если кто-то из молодых людей захочет познакомиться, пусть приезжает сюда, в гости. Так я увижу их настоящими, а не при параде. А ты, если сможешь, подскажи, кто из них чего стоит. С уважением и любовью. Твоя дочь Анна».

Сложила лист вчетверо, запечатала сургучом — красной каплей, на которую опустила медную печатку с моим новым гербом (дубовый лист и корона, как у Амирана, но поменьше, с добавленной серебряной нитью, обозначающей Дартанских). Вестник — маленькая серая птичка, похожая на воробья, но с длинным хвостом, — унёс письмо, взмахнув крыльями и растворившись в сумерках.

— Правильно, — сказал Жерар, когда я спустилась вниз. Он сидел у печи, грел руки над огнём, и лицо его было серьёзным, без обычной усмешки. — Пусть приезжают. Посмотрим, кто они есть на самом деле. Не за столичными столами, а здесь, в буднях.

— А если приедет тот, кто вам не понравится? — спросила Ольнара, откладывая вязание. В голосе её слышалась тревога.

— Значит, не выйду, — пожала я плечами. — Не маленькая.

— А если приедет хороший? — не унималась она. Глаза её горели любопытством.

— Тогда подумаю. — Я взяла кружку с чаем, согрела ладони. — Не сейчас. Всему своё время.

За ужином все обсуждали моих будущих женихов — какие они должны быть, какого роста, с каким достатком, из каких семей. Жанна требовала, чтобы «не беднее герцога, иначе зачем оно надо», Мирк — чтобы «руки были рабочие, а не белые, как у барышни», Агнесса — чтобы «уважал моду и не носил то, что из прошлого века», Астер — чтобы «был красивый, как с картинки», а Ольнара — чтобы «дом был свой, недалеко от нас». Я смеялась вместе с ними — громко, от души, так, что даже Бенедикт отложил книгу и улыбнулся, — но внутри было спокойно. Как в тихую погоду на озере, когда вода гладкая и небо отражается в ней без ряби.

Ночью, лёжа в постели, я перебирала в голове возможные варианты. Молодые лорды, которых я видела на приёме: высокий блондин в голубом камзоле, который долго пялился на моё декольте; черноволосый офицер, который танцевал с каждой дамой, включая старую графиню; бледный юноша у окна, который всё время смотрел в сторону, будто ему было скучно. Никто не запомнился по-настоящему. Никто не тронул душу. Ни у одного не дрогнуло сердце, не замерло дыхание. Может, среди них были хорошие люди, добрые, надёжные, но я их не знала. А выходить за того, кого не знаешь — как прыгать в прорубь зимой. Можно и не вынырнуть.

За окном кружил снег — крупные, пушистые хлопья, которые мягко ложились на подоконник, на карниз, на чёрные ветви деревьев. Где-то на опушке снова ухнула сова — один раз, второй, третий, потом затихла. Внизу перестали разговаривать, и дом погрузился в ту глубокую, густую тишину, которая бывает только в зимнюю ночь, когда всё живое спит, а небо чисто и звёзды высыпали на него, как горох.

Я заснула с мыслью, что весна не за горами. А там — новая жизнь, новые встречи. И, может быть, тот, кто сможет стать мне не просто мужем, а другом. Тем, с кем можно разделить не только постель и казну, но и мысли, и тревоги, и тихие вечера у камина. Амулет на груди пульсировал тихо, ровно, как сердце. И я улыбнулась в темноту.

Первый жених прибыл через два дня, ровно в полдень. Я знала это заранее — утром прилетел вестник от Амирана с коротким предупреждением: «Барон Этьен горт Валлер, 25 лет, холост, состояние приличное, характер — сам увидишь». Порталом, конечно, — кто ж сейчас ездит по сугробам в каретах, лошадей мучить да кучеров морозить, когда можно открыть сияющий круг прямо у крыльца, золотисто-голубой, как кусочек летнего неба, и шагнуть из столичной гостиной в заснеженный двор усадьбы.

Я стояла на крыльце, кутаясь в тёплую шаль — Агнесса сшила её из остатков тёмно-синего бархата, оторочила серым мехом (тем самым, что Амиран прислал на воротник, но его оказалось больше, чем нужно), и теперь я не мёрзла при встречах гостей, даже когда мороз кусал за щёки. Астер и Ольнара выстроились за моей спиной, как положено горничным — руки сложены на животе, головы чуть наклонены, платья чистые, волосы прибраны. Жанна хлопотала на кухне, накрывая на стол: стучала тарелками, звякала ложками, громко командовала сама себе.

Портал вспыхнул — яркая вспышка, на мгновение ослепившая, потом свет потускнел до мягкого золотистого свечения. Из сияющей арки шагнул молодой человек, и я сразу поняла — хлыщ.

Высокий, стройный, с холёным лицом — таким, которое не знало ни ветра, ни мороза, ни тяжёлой работы, — и идеально уложенными светлыми волосами, которые блестели даже в пасмурный день, будто смазанные маслом. Одет в дорожный плащ из тонкого сукна, тёмно-зелёного с серебряным отливом, расшитый золотом по вороту и подолу — расшит так густо, что плащ, казалось, сам по себе стоил больше, чем вся наша усадьба. Сапоги из такой мягкой кожи, что они, казалось, не скрипели по снегу, а скользили, не оставляя следов, — мечта любого щеголя. За ним маячил слуга в серой ливрее, с коробкой в руках — явно с подарками, деревянной, лакированной, перетянутой шёлковой лентой.

Незнакомец окинул взглядом усадьбу — медленно, пренебрежительно, начиная с покосившегося забора и заканчивая сбитой дранкой на крыше конюшни. По его лицу пробежала едва заметная гримаса: «И здесь живёт дочь герцога?» — и уголок губ чуть дёрнулся вниз, как от привкуса чего-то кислого. Но он быстро взял себя в руки — натянул улыбку, самую ослепительную из тех, что, наверное, репетировал перед зеркалом часами, — расправил плечи и шагнул к крыльцу, ни разу не поскользнувшись на утоптанном снегу.

— Леди Анна? — он склонился в изящном поклоне — ровно настолько, насколько требовал этикет, не ниже, — и протянул руку, чтобы поцеловать мою. Но я ловко спрятала кисти в складках шали, сделав вид, что поправляю мех. Его рука повисла в воздухе на секунду, потом он опустил её, усмехнувшись краем губ. — Барон Этьен горт Валлер. Я безмерно счастлив познакомиться с вами. Герцог Амиран говорил о вас так много...

— Барон, — кивнула я, не улыбаясь. Голос прозвучал ровно-холодно, как я и хотела. — Проходите в дом. Чай готов.

В гостиной я усадила его на лучшее кресло — то самое, что Жерар чинил после прошлых гостей, с высокой спинкой и резными подлокотниками. Теперь оно не шаталось, не скрипело и выглядело почти прилично. Этьен огляделся — медленно, внимательно — с плохо скрываемым разочарованием: ободранные стены с выцветшими пятнами там, где когда-то висели картины, простой деревянный стол, глиняные кружки вместо фарфоровых чашек, потёртые половики на полу. Но он был вежлив, насколько это вообще возможно для человека, привыкшего к столичным салонам с лепниной и хрустальными люстрами.

— У вас здесь... аутентично, — сказал он, принимая из рук Астер кружку с травяным чаем. Пальцы у него были длинные, холёные, с аккуратно постриженными ногтями — явно не знавшие ни топора, ни лопаты.

— У нас здесь бедно, — поправила я. Спокойно, без тени стыда. — Но мы не жалуемся. Тепло есть, хлеб есть. Остальное — наживём.

— Ах, что вы, что вы, — он замахал руками, чуть не расплескав чай — несколько капель упало на штанину, чёрную, тонкого сукна, и он промокнул их пальцами с таким видом, будто случилась катастрофа. — Герцог говорил, что поможет с ремонтом. Я, кстати, тоже мог бы... внести лепту, если вы, конечно... — Он посмотрел на меня, ожидая, видимо, восторга и согласия.

— Пока не нужно, — отрезала я. — Расскажите лучше о себе.

Этьен оживился. Отставил кружку на стол, откинулся на спинку кресла, расправил плечи и начал рассказывать. Долго, смакуя каждое слово, с лёгкой улыбкой человека, который уверен, что его слушают с восхищением. О своих землях — две деревни в восточной провинции, тысяча десятин пашни, сдаётся в аренду, доход стабильный. О доходах — цифры сыпались так быстро, что я перестала их запоминать после третьей тысячи. О связях при дворе — «мой дядя кузен виконт Талейран» и «я лично знаком с королевским казначеем». О том, как его принимал сам король — два раза, на балу, мельком, но он говорил об этом так, будто они вдвоём пили вино до утра.

Он не спросил меня ни о чём. Ни об усадьбе — сколько комнат, нужен ли ремонт, не промёрзают ли стены. Ни о моих людях — кто они, откуда, как давно со мной. Ни о том, чем я живу, что люблю, что ненавижу, о чем мечтаю. Ему было всё равно. Я была для него не человеком — функцией. Способом получить доступ к герцогскому кошельку и герцогскому имени.

«Ему плевать на меня. Ему нужен мой титул и связь с Амираном. А может, и амулет, если он знает о нём. Хотя вряд ли. Скорее, просто деньги и положение».

Я слушала, улыбалась той самой загадочной улыбкой, которая ничего не обещает, и молчала. Астер принесла угощение — поднос с нарезанным хлебом (свежим, только из печи, с хрустящей коркой), деревянную кринку с мёдом, блюдце с сыром — тем самым, жёлтым, плотным, который прислал Амиран и который мы берегли для особых гостей. Этьен посмотрел на еду с таким видом, словно ему предложили объедки со стола его слуг. Но вежливость взяла верх — он отломил крошечный кусочек хлеба, мазнул его тонким слоем мёда, положил в рот и прожевал с выражением человека, исполняющего тяжёлый долг.

— Вы, наверное, скучаете по столичной жизни? — спросил он, жуя и брезгливо оглядывая гостиную поверх кружки. — Балы, театры, приёмы... Туалеты, украшения... Там жизнь кипит, а здесь...

— Я здесь выросла, — ответила я. Не совсем правда, но и не ложь. Анна Дартанская выросла в этих стенах. А я просто продолжила здесь жить. — Мне не скучно.

— Но теперь, когда вы дочь герцога... — Он наклонился ко мне, понизил голос, будто поверял великую тайну. — Вы могли бы жить в столице. Амиран, я уверен, не отказал бы. Снял бы вам особняк, приставил слуг, открыл бы счёт в банке...

— А усадьба? — спросила я. Вскинула бровь, посмотрела ему прямо в глаза. — Кто будет восстанавливать её?

— Ну... можно оставить управляющего, — он махнул рукой, беспечно, как гоняют муху. — Такие вещи решаются. Наймём толкового человека, он и присмотрит. А вы будете блистать в столице.

«Он хочет увезти меня в столицу. А усадьбу бросить. Или продать. Или сдать в аренду каким-нибудь купцам. Ему плевать на мои земли, на моих людей, на то, что я здесь построила. Для него это — обуза, которую надо спихнуть».

— Я не оставлю усадьбу, — твёрдо сказала я. Голос прозвучал жёстче, чем я хотела. — Это моё место. Моё наследие. Здесь жили Дартанские, здесь буду жить я. Мои дети и внуки — тоже.

Этьен растерянно заморгал. Ресницы у него были длинные, ухоженные, и когда он моргал, они трепетали, как крылья бабочки. Видимо, он не ожидал отпора — и уж точно не от женщины, которая живёт в такой глуши, в такой бедности, и смеет отказывать столичному барону с двумя деревнями и тысячью десятин пашни.

— Но... леди Анна... — он подался вперёд, чуть не выронив кружку. — Вы же не будете жить в таких условиях вечно? Герцог...

— Герцог дал мне свободу выбора, — перебила я. Холодно, отчётливо, как отрезала. — И я выбираю свою усадьбу. Со всеми её недостатками.

Он замолчал. Помолчал секунду, другую, потом допил чай — одним глотком, не чувствуя вкуса, — поставил кружку на стол и поднялся. Крякнул, поправил воротник, отряхнул невидимые пылинки с рукава.

— Мне, пожалуй, пора, — сказал он сухо. Голос потерял прежнюю слащавость, стал деловым, почти грубым. — Благодарю за приём.

— Всегда пожалуйста, — ответила я, провожая его до двери. Шаль сползла с плеча, но я не стала её поправлять.

На крыльце он обернулся. Снег падал ему на плечи, на идеально уложенные волосы, и он стряхивал его с раздражением, будто это были не снежинки, а оскорбления.

— Вы уверены, леди Анна? — спросил он, чуть прищурившись. — Я мог бы дать вам всё. Титул, деньги, место при дворе, уважение...

— У меня уже есть всё, — сказала я твёрдо. — До свидания, барон.

Он шагнул в портал — развернулся, вошёл в сияние спиной вперёд, даже не взглянув на меня больше. Свет сверкнул, арка сжалась и исчезла, оставив в воздухе запах озона и пустоту.

Слуга с коробкой подарков потоптался на крыльце, переминаясь с ноги на ногу, покосился на меня, потом на дверь, вздохнул, поставил коробку на ступеньки — аккуратно, чтобы не упала, — поклонился и тоже шагнул в остатки портала, исчезнув за секунду до того, как арка закрылась окончательно.

Я открыла коробку. Внутри, на белой шёлковой подкладке, лежали духи — в гранёном флаконе с серебряным пульверизатором, от которых пахло тяжело и сладко, как от самой брюнетки в лиловой шубе; шёлковая лента — розовая, неестественно яркая, какая-то кукольная; и какая-то безделушка — брошь в виде павлина с хвостом из мелких камушков, поблёскивающих в свете свечей. Всё дорогое, красивое, но чужое. Не моё. Сделанное не для меня — а для «дочери герцога», абстрактной фигуры, которую он себе вообразил.

— Не тот, — сказал Вильгельм, появляясь из темноты коридора, как только я зашла в холл. Он висел под потолком, скрестив руки на груди, и лицо его было кислым, будто он сам только что чаевничал с бароном.

— Не тот, — согласилась я.

Вечером за ужином я рассказала о визите. Жанна фыркнула так громко, что ложка выпала у неё из рук: «Хлыщ!» Жерар усмехнулся, покачивая головой: «Такие через месяц разводятся. Или не женятся вовсе, а только мамку свою слушают». Мирк добавил, не поднимая глаз от тарелки: «Руки белые, не рабочие. Такой ни дров не наколет, ни забор не починит. Только деньги тратить умеет». Агнесса промолчала, но я заметила, как она многозначительно переглянулась с Астер.

— Ничего, — сказала я, беря ложку. — Будем ждать следующего.

Астер пододвинула мне чай — свежий, горячий, с мятой — и спросила тихо, чтобы никто не слышал, но слышали все:

— Госпожа, а вы не боитесь, что никто не подойдёт? Что все такие будут?

— Не боюсь, — ответила я, отпивая глоток. — Лучше одной, чем с таким. Век с ним не протянешь.

Ночью, лёжа в постели, я сжимала амулет на груди — гладкий, тёплый, пульсирующий в такт сердцу — и думала о том, что в прошлой жизни я тоже была одна. И это было нормально. Даже привычно. Соседи слева шумели по ночам, справа — целыми днями орал телевизор, и меня это устраивало. А здесь... здесь у меня есть дом, который постепенно оживает. Люди, для которых я — не функция, а госпожа, защитница, почти семья. Дело, которому можно посвятить себя. Муж подождёт. Настоящий — подождёт. А ненастоящих и не надо.

Глава 11

Следующие несколько дней превратили мою усадьбу в проходной двор. Порталы открывались у крыльца по два-три раза в день — золотисто-голубые арки вспыхивали на расчищенном снегу, одна за другой, так что Мирк перестал вздрагивать при каждом хлопке, а Жанна научилась ставить чайник на печь заранее, ещё до прихода гостей. Из порталов выходили молодые люди — все как на подбор: из хороших семей, с блестящими рекомендациями (каждый второй считал нужным упомянуть, что его лично знает герцог Амиран, а третий — что он кузен какого-нибудь важного лорда), с тугими кошельками (подтверждение чему — дорогие плащи, золотые пуговицы и слуги с коробками подарков, которые скапливались в прихожей, как на складе). Амиран, видимо, не шутил, когда говорил, что к нему захаживают женихи. Теперь я видела это своими глазами.

Я принимала их в малой гостиной — той самой, где амулеты выпали из стены в первый раз, — поила чаем из нового фарфорового сервиза (Амиран прислал, узнав, что я стесняюсь глиняных кружек), улыбалась своей загадочной улыбкой и молчала. Вслух — только вежливые «благодарю», «рада познакомиться», «не хотите ли ещё чаю?». А внутри вела счёт. Первый, второй, третий. Имена перемешивались с лицами, лица — с титулами.

Первый после барона Этьена был виконт Жильбер де Круа. Кудрявый — такие густые золотистые кудри, что они, казалось, живут своей жизнью, подпрыгивая при каждом движении, — румяный, с вечно приоткрытым ртом, которым он, кажется, ловил мух, а не слова. Широко расставленные голубые глаза смотрели на мир с выражением вечного восторга, будто он только что увидел радугу или нашёл на дороге золотую монету. Он говорил только о собаках — о своих гончих, трёх суках и кобеле по кличке Гром, об их родословной (целый свиток пергамента, который он развернул на столе, едва не смахнув чайник), о том, как они берут след — зайца, лису, даже оленя — о чемпионатах, где его пёс занял третье место, и о судье, который, по его мнению, был слеп и несправедлив.

— А вы любите собак? — спросил он, заглядывая мне в глаза с такой надеждой, будто от ответа зависела не просто его жизнь, а судьба всего мира. Кудри упали на лоб, он отбросил их привычным жестом, и я заметила, что ногти у него чисто вымыты, но коротко острижены — видимо, чтобы собаки не царапали.

— Люблю, — ответила я, честно. — В прошлой... в детстве у меня была дворняжка. Рыжая, с одним ухом. — Но своих сейчас нет.

— Я бы мог подарить вам щенка! — воскликнул он, подавшись вперёд так резко, что кружка качнулась на блюдце. Глаза его загорелись. — У моей суки Звезды скоро будут, отличная кровь, отец — чемпион прошлогодней выставки в столице! Вы только скажите, я привезу, хоть завтра!

«Он хочет жениться на мне из-за собак? — промелькнуло в голове. — Или из-за того, что я дочь герцога? Скорее второе. Но хотя бы не хлыщ — просто дурачок. Добрый, но дурачок».

Я вежливо отказалась от щенка, сославшись на то, что в усадьбе пока нет места для собаки, что вот закончу ремонт, тогда и подумаю, — и виконт уехал расстроенный, понурив кудрявую голову и вздыхая на каждом шагу. Но уже на пороге портала его осенила какая-то мысль — глаза снова загорелись, рот растянулся в улыбке — и он, кажется, быстро утешился мыслью о предстоящей выставке, где его Гром, возможно, займёт уже не третье, а второе место.

Вторым был маркиз Огюст. Высокий, худой, с бледным лицом, на котором застыло выражение лёгкой брезгливости, и нервными пальцами, которые постоянно теребили край камзола — то крутили пуговицу, то гладили шов, то теребили кружево манжеты. Одет он был безупречно — тёмно-серый камзол, серебряный жилет, белоснежное жабо, — но от него веяло холодом, как от склепа. Он говорил только о политике — о налогах, о земельных спорах с соседями, о том, как король несправедлив к знати, возвышая выскочек из купеческого сословия, и как это надо менять.

— Вы, как дочь герцога, могли бы помочь мне продвинуть законопроект, — сказал он, понизив голос до шёпота и наклонившись так близко, что я почувствовала запах его одеколона — резкий, с ноткой лаванды, которую бабушка, помнится, клала в шкаф от моли. — У нас с вами общие интересы. Ваш приёмный отец, мои связи — мы могли бы многое сделать.

— Мои интересы — моя усадьба, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И мои люди. А политика — это не ко мне.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала глупость. Взгляд стал ещё холоднее, пальцы на секунду замерли на краю камзола, потом снова забегали, нервно, быстро. Больше на эту тему он не заговаривал — перевёл разговор на погоду (жаловался, что в столице сыро), на дороги (кареты увязают в грязи), на слуг (которые воруют, пьют и ленятся). Чай пил маленькими глотками, морщась, будто это было не питьё, а лекарство.

«Политик. Ему нужна не я, а мой приёмный отец. Я для него — ступенька к власти, дверь в кабинет герцога. Такие женятся, используют и выбрасывают, когда надобность отпадает. Или когда появляется кто-то более влиятельный».

Он уехал, даже не допив чай. Поставил кружку на стол недопитой — так, что на скатерти остался коричневый след, — поклонился коротко, сухо, и шагнул в портал, не обернувшись. Даже слугу с подарками не оставил — тот, нагруженный коробками, поспешил за хозяином, чуть не споткнувшись о порог.

Третьим оказался барон Рене — военный. Я поняла это сразу, ещё когда он вышел из портала: по выправке — плечи развёрнуты, подбородок приподнят, спина прямая, как струна, — по шраму на щеке — длинному, белому, рассекающему левую скулу и уходящему вниз, к уголку губ, — по тому, как он окинул взглядом двор, отмечая слабые места. Одет он был просто — тёмно-синий камзол без вышивки, сапоги с потёртостями, плащ без меха, — но сидел на нём всё это так, будто это был парадный мундир. Говорил мало, смотрел внимательно — пронзительно, как на допросе, — пил чай большими глотками, не обращая внимания на то, что он горячий, и жевал хлеб с маслом с таким аппетитом, будто не ел три дня. Никаких слуг, никаких коробок с подарками — только маленький дорожный мешок за плечом и кинжал на поясе, который я заметила, когда он снимал плащ.

— Хорошее место, — сказал он, оглядывая гостиную — стены, потолок, окна, даже пол. Взгляд его задержался на дверях — широких, тяжёлых, из дуба, — потом на окнах, которые выходили во двор. — Укреплений нет, но дом каменный — выдержит осаду, если стены подновить. А окна можно заложить мешками с песком.

— Какую осаду? — удивилась я. У меня даже мысли такой не возникало.

— Всякое бывает, — пожал он плечами. Широкие плечи, привыкшие к кирасе. — Земля хорошая, лес рядом — дрова, дичь, вода. Если поставить частокол по периметру и выкопать ров перед воротами, можно держать оборону месяц, а то и два.

«Военный. Видит в усадьбе крепость, во мне — коменданта. О романтике не слышал, о чувствах — тем более. С ним не пропасть — в голод и в холод прикроет, — но и счастья не видать. Не будет ни нежных слов, ни прогулок под луной. Будет только устав и приказы».

— Вы ищете жену или союзника по обороне? — спросила я прямо. Отставила кружку, сложила руки на коленях и посмотрела на него в упор.

Он усмехнулся коротко, одними уголками губ, и шрам на щеке чуть дёрнулся, сделав лицо почти страшным.

— И то, и другое, — сказал он. — В наше время женщины должны уметь защищать свой дом. И своих людей. Не только мужа и детей.

— Я умею, — ответила я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — У меня есть амулеты. И люди, которые меня прикроют. Без рва и частокола.

Он кивнул, допил чай одним глотком, поставил кружку на стол — ровно, аккуратно, на самый центр, — и поднялся. Поклонился — по-военному, коротко, прижав кулак к груди, — и ушёл, но на прощание сказал, что «подумает». Я не поняла, над чем — над тем, чтобы вернуться с частоколом и рвом, или над тем, чтобы больше не появляться. В портале он исчез так же быстро, как и появился — мелькнула тёмно-синяя спина, и свет погас.

Четвёртым пришёл граф Эдмон, тот самый, которого я мельком видела на приёме, но не запомнила имени. Теперь я разглядела его вблизи. Он был красив — той правильной, породистой красотой, от которой у столичных барышень перехватывает дыхание: тёмные волосы, аккуратно уложенные, с лёгкой небрежностью, которая наверняка требовала получаса перед зеркалом; синие глаза, глубокие, с поволокой, как у героя любовного романа; уверенная улыбка, обнажающая ровные белые зубы. Говорил он складно — голосом бархатным, с приятной хрипотцой, комплименты рассыпал, как монеты из туго набитого кошелька, не задумываясь и не жалея: «Ваши глаза сияют ярче свечей», «Ваша улыбка — как луч солнца в зимний день», «Вы — самое прекрасное, что я видел в этой глуши». Расспрашивал о моей жизни — где училась, что читала, какие танцы люблю — о планах на усадьбу — что собираюсь строить, сажать, чинить, — даже о слугах спросил: откуда они, как давно у меня, хорошо ли работают.

— Вы не похожи на столичных барышень, — заметил он, чуть склонив голову набок, и его синие глаза блеснули в свете свечей. — В вас есть что-то... настоящее. Не наигранное. Это редкость, знаете ли.

— Потому что я выросла в пансионе, а потом жила одна в развалинах, — ответила я спокойно, без ложной скромности. — Некогда было учиться притворяться.

— Это восхищает, — он подался вперёд, взял мою руку — я не успела отдёрнуть, слишком быстро и ловко он это сделал — и поцеловал, задержав губы чуть дольше, чем следовало. — Такая женщина достойна лучшей участи. Не прозябания в глуши, а столичных салонов, бриллиантов, всеобщего поклонения.

«Красив, умён, галантен. Слишком галантен. Как-то неестественно. Чувствую фальшь — она пробивается сквозь бархатный голос, сквозь сияющие глаза, сквозь заученные комплименты. Он смотрит на меня как на добычу — красивую, редкую, экзотическую, которую надо завоевать, а потом... А потом бросить. Или использовать, пока не надоест».

Я выдернула руку — резче, чем собиралась, — и сказала, что устала, что вечер был долгим, что пора прощаться. Граф Эдмон не стал настаивать. Улыбнулся своей ослепительной улыбкой, поклонился, поцеловал воздух у моей щеки, пообещал вернуться — «обязательно, в самое ближайшее время, я не могу оставить такое сокровище без внимания» — и ушёл в портал, сверкнув синими глазами на прощание.

Пятым был толстый лорд Алан — грузный, с красным лицом, покрытым сеткой мелких сосудов, и одышкой после каждого шага. Он всё время кряхтел — садясь, вставая, даже когда просто поворачивал голову, — и жаловался на подагру: ноги, мол, болят, пальцы сводит, доктора не помогают, а в столице одна шарлатаны. Он хотел не столько жениться, сколько переложить на меня заботу о своих имениях — трёх деревнях и заброшенной мельнице, которые приходили в упадок, потому что управляющий, по его словам, «вор и бездельник».

— Вы, я слышал, хозяйственная, — сказал он, прихлёбывая чай и вытирая пот со лба большим клетчатым платком. — И приёмный отец у вас — сам герцог. А у меня управляющий — мошенник, каких свет не видывал. Может, вы бы... взялись? Помогли бы навести порядок? А я бы вас, так и быть, в жёны взял, чтобы совестно не было помогать.

— У меня своих дел полно, — ответила я, даже не улыбнувшись. — Усадьба требует ремонта, люди — заботы, а у вас, я смотрю, и без меня проблем хватает. Извините, лорд Алан, но я не нанимаюсь в управляющие.

Он обиделся — надул губы, покраснел ещё больше, крякнул сердито, поднялся, пошатываясь, и уехал, забыв на стуле свой шарф. Шарф был шерстяным, зелёным, с бахромой, и Астер потом долго гадала, возвращать его или сжечь. Я велела отложить, вдруг пригодится на тряпки.

Шестой — виконт Пьер, юнец лет девятнадцати, которого, видимо, прислала маменька, решившая, что пришло время женить сына, а заодно породниться с герцогом. Он был тонким, бледным, с прыщом на подбородке, который он старательно прикрывал воротником, и выступающим кадыком, который ходил ходуном, когда он волновался. А волновался он постоянно. Краснел, заикался, смотрел в пол — там, на половицах, было, видимо, что-то невероятно интересное — и на все вопросы отвечал «да» или «нет», иногда «наверное», иногда «не знаю».

— Вы хотите жениться? — спросила я прямо, чтобы не мучить ни его, ни себя.

— Мама сказала, что надо, — пробормотал он, не поднимая глаз. Голос у него был тонкий, ломкий, как у подростка. Пальцы теребили край камзола с такой силой, что чуть не оторвали пуговицу.

— Передайте маме, — мягко сказала я, стараясь не напугать его окончательно, — что я не ищу мужа по чужой указке. И что пусть бережёт сына для той, кто ему действительно нужен.

Он закивал — быстро, часто, как китайский болванчик, — и убежал в портал, чуть не споткнувшись о порог. Астер, провожавшая его взглядом, тихо сказала: «Бедный мальчик».

Седьмым, под вечер последнего дня, когда солнце уже садилось за лес и сумерки начали сгущаться над усадьбой, явился барон Коррад — тот самый брат Амирана, которого я видела в первый приезд герцога. Рослый, широкоплечий, с седой прядью в тёмных волосах и глубокими морщинами у глаз, он стоял на пороге портала, щурясь от снежного ветра, и улыбался — той усталой, тёплой улыбкой человека, который много видел и многое потерял. На нём был простой дорожный плащ, без вышивки, и высокие сапоги с потёртостями на голенищах.

— Анна, — сказал он, шагнув вперёд и протянув руку для приветствия. — Не удивлена?

— Удивлена, — честно ответила я, пожимая его ладонь — широкую, сухую, с мозолями на ладони. — Вы — брат моего приёмного отца. Это было бы странно. И для вас, и для Амирана, и для меня.

— Амиран не против, — пожал он плечами. Широкими, мощными плечами, привыкшими к доспехам и тяжести жизни. — Мы не кровные родственники. Он — приёмный отец, я — приёмный дядя. И я подумал... почему бы и нет? Ты уже не девочка, я не мальчик. Зачем ходить вокруг да около?

— Вы хотите жениться на мне из-за усадьбы? Или из-за связей? — спросила я прямо, не отводя взгляда.

— Из-за тебя, — сказал он. Просто, без пафоса. — Ты интересная, живая, не такая, как все. Не боишься говорить прямо, не кланяешься каждому встречному. И красивая, конечно. Это приятный бонус.

«Он честен, по крайней мере. Не юлит, не рассыпает комплименты, не пытается купить меня подарками. Просто говорит как есть. Но стар. И слишком близок к Амирану — это будет не семья, а продолжение опеки. Я никогда не буду с ним на равных — всегда буду „дочкой герцога“, которую отдали за дядю».

— Вы хороший человек, барон, — ответила я мягко, чтобы не обидеть. — Я это вижу. Но я не готова. И не уверена, что буду готова с вами. Простите.

Он кивнул, не обидевшись. Даже улыбнулся — чуть шире, с облегчением, будто сам боялся моего согласия.

— Понимаю, — сказал он. — Тогда просто останемся знакомыми. Хорошими знакомыми. Я буду приезжать в гости к брату, а ты будешь поить меня чаем.

— Договорились, — сказала я, и мы пожали руки на прощание, как старые друзья.

Он ушёл — шагнул в портал, махнул рукой на прощание, и сияние сомкнулось за его спиной, — а я выдохнула так глубоко, что закружилась голова. Семь женихов за четыре дня. Ни один не подошёл. Никто не заставил сердце биться чаще, никто не задержался в мыслях дольше, чем на час после ухода.

Вечером за ужином я объявила, глядя на своих людей, собравшихся за столом:

— Всё. Больше никого не принимаю. Устала. Скажу Амирану, чтобы отказывал сразу без меня.

— Никто не понравился? — спросила Ольнара, откладывая вязание. В её голосе слышалось разочарование — она, кажется, уже мысленно перебрала всех женихов, примерила им венцы и выбрала лучшего.

— Никто, — ответила я, беря ложку.

— А барон Коррад? — спросила Астер, замирая с хлебом в руке. — Он вроде ничего... Солидный, спокойный, не хлыщ, не дурак. Мог бы вам хорошим мужем стать

— Хороший человек, — согласилась я. — Добрый. Но стар. И слишком свой. Мы будем как родственники, а не как муж и жена. Я хочу.... — я запнулась, но закончила: — Хочу любви. Настоящей. А не удобства.

— Ну и ладно, — сказала Жанна, стукнув кружкой по столу. — Не век же одной жить. Подождут. Никуда ваши женихи не денутся — раз пришли, второй раз придут.

— Подождут, — усмехнулась я, и за столом засмеялись — устало, но согласно.

Ночью Вильгельм появился, как всегда, под потолком, свесившись вниз головой и глядя на меня перевёрнутым лицом.

— Молодец, — сказал он. — Ни одного не взяла. Я боялся, что соблазнишься на титулы или на красивые глаза. А ты — нет.

— Титулы не греют, — ответила я, сжимая в пальцах амулет. — А люди — да. Но только свои. Чужих я пускать не хочу.

— Разумная, — кивнул призрак, переворачиваясь в нормальное положение. — Таким и надо быть. В наше время редкость — разумная женщина. Обычно им только титулы и нужны.

Он исчез — растаял в воздухе, оставив лёгкий холодок и запах старой пыли, — а я сжала амулет и подумала: «Мой человек придёт. Когда-нибудь. Не сейчас, так через год, через два, через пять. Или не придёт. И я справлюсь сама. Я уже справлялась и не с таким».

Глава 12

Весна пришла в Лортвийские розы не календарём — она пришла запахами. Сначала потянуло оттепелью: снег на крыше залоснился, сосульки зазвенели капелью, и Мирк перестал расчищать дорожки каждое утро — они протаивали сами к полудню.

— Госпожа, — сказала Жанна, выглядывая в окно, — река тронется с недели на неделю. Пора бы подумать о посевной.

Я сидела у окна с чашкой чая и смотрела, как солнце, уже совсем не зимнее, плавит сугробы, превращая их в лужи. Небо стало выше, светлее, и даже старые стены усадьбы будто оживали, сбрасывая оцепенение.

— Посевная подождёт, — ответила я. — Сначала надо понять, кто будет сеять. В наших деревнях, говоришь, никого не осталось?

— Давно разбежались, — вздохнула Жанна. — Ещё при старом бароне, когда денег не стало. Кто ушёл в город, кто к другим хозяевам. Но, может, кто и вернулся, узнав, что усадьба ожила.

Я отставила чашку. Мысль о том, что за лесом, в нескольких вёрстах отсюда, стоят пустые избы, заброшенные поля, а люди, которые когда-то работали на этой земле, скитаются по чужим углам — эта мысль не давала мне покоя.

— Как только сойдёт снег, я пойду. Или поеду. Надо посмотреть, что там осталось.

— Я с вами, — вызвался Жерар. Он уже почти оправился после нападения, ходил без палки и даже помогал Мирку чинить телегу. — Дороги развезёт — пешком лучше.

— И я, — добавил Эрик. — Силы уже есть. Пригожусь.

Я кивнула. Троих достаточно. Остальные будут ждать в усадьбе. Мало ли, гости нагрянут.

За окном что-то громко стукнуло. Я выглянула — с крыши упал пласт снега, обнажив почерневшую от времени черепицу. Ещё немного — и крыша потечёт. Амиран обещал прислать строителей к весне, но когда именно? Может, и сама справлюсь — найму местных, если они найдутся.

Вильгельм появился под вечер, когда я перебирала амулеты в своей комнате. Он всё реже показывался в последнее время — то ли уставал, то ли просто не хотел мешать.

— Весна, — сказал он, вглядываясь в окно. — В моё время в эти дни уже начинали пахать.

— Твоё время было двести лет назад, — усмехнулась я. — Климат мог измениться.

— Климат не меняется, — отмахнулся призрак. — Люди меняются. А земля — она та же. И ждёт того, кто её вспашет.

— Я иду в деревни на той неделе, — сказала я. — Посмотрю, кто остался.

— Осторожнее там, — он нахмурился. — Места глухие. И Харасские не дремлют.

— У меня есть амулеты. И Жерар с Эриком.

— Маг твой слабоват, а Эрик — мальчишка. Но ладно, — он вздохнул. — Хоть не одна пойдёшь.

Он исчез, а я осталась смотреть на тающий закат. Весна шла. И с ней — новые заботы, новые надежды и, возможно, новые люди.

Через три дня снег сошёл настолько, что можно было выйти за ворота. Дорога размокла, но Мирк сказал, что если идти по обочине, по траве, то не провалишься. Я надела простое дорожное платье — тёмно-зелёное, которое сшила Агнесса, — сапоги, которые мы нашли в сундуке (почти новые, на толстой подошве), и повязала платок. Жерар и Эрик ждали у калитки.

— Готовы? — спросил Жерар.

— Готова, — ответила я.

Мы вышли за ворота, и я впервые за много месяцев ступила на большую землю. Ту, что когда-то принадлежала Дартанским, а теперь — мне.

Лес стоял голый, но уже не мёртвый — почки на ветках набухли, и где-то в вышине кричали птицы. Дорога шла вдоль опушки, потом ныряла в берёзовую рощу и выходила к полю. За полем, на пригорке, темнели избы.

Деревня называлась Дубровка, как объяснил Жерар. Когда-то здесь жило три десятка семей, работали на барона, платили оброк. Теперь — тишина.

Мы подошли к первой избе. Дверь заколочена, окна забиты досками. Крыша просела. Следующая — то же. Третья — дверь приоткрыта.

— Здесь кто-то есть? — крикнул Эрик.

Из темноты вышел старик. Сгорбленный, с длинной седой бородой, в рваном тулупе. Он щурился на свет, словно не видел солнца всю зиму.

— Вы кто? — спросил он хрипло.

— Я — Анна Дартанская-Лорассанар, хозяйка этих земель, — сказала я, стараясь говорить твёрдо. — Пришла посмотреть, кто остался.

Старик долго молчал. Потом вдруг бухнулся на колени:

— Леди Анна! Вернулась! А мы уж думали — всё, конец...

— Встаньте, — я подала ему руку. — Не надо на колени. Расскажите, кто ещё здесь.

Он поднялся, вытер слёзы и заговорил:

— Нас пятеро осталось. Я, старый Пьер. Два семейства — Бернары и Жерары. Мужики в городе работают, бабы с детьми дома сидят. Ждут, когда хозяин объявится.

— Я объявилась, — сказала я. — Передайте всем: завтра жду в усадьбе. Будем говорить, что делать дальше. И — передайте, — я полезла в карман, достала несколько серебряных монет, — это на первое время. Купите хлеба, соли.

Пьер смотрел на монеты, не веря своим глазам.

— Леди Анна... да как же...

— Берите, — я вложила их в его шершавую ладонь. — И скажите: кто захочет вернуться на свои земли — будет работать. Кто захочет уйти — уйдёт без обиды.

Мы обошли ещё несколько домов. В двух жили люди — женщины с детьми, старики. Все смотрели с надеждой, все спрашивали: «А правда, что усадьба ожила?» Я кивала, отвечала, обещала.

К вечеру, уставшая и промокшая до нитки (пошёл мелкий дождь), я вернулась домой. Жанна тут же усадила меня к печи, Астер подала сухую одежду.

— Ну как? — спросил Мирк.

— Есть люди, — сказала я. — Пять семей. Будет кому пахать.

— А вы, госпожа, — Ольнара пододвинула мне чай, — вы как? Устали?

— Устала, — призналась я. — Но это хорошая усталость.

Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет и думала о том, что весна — время начинать. Новую жизнь, новую страницу. Для меня, для моей усадьбы, для этих людей.

Вильгельм не пришёл. И не надо — я и так знала, что он мной гордится.

За окном шелестел дождь, и пахло землёй. Живой, тёплой землёй, которая ждала семян.

Через два дня я проснулась от стука — кто-то настойчиво колотил в дверь моей комнаты.

Астер?

— Госпожа! — голос Астер звучал взволнованно. — Вестник от герцога! Срочный!

Я накинула халат и вышла в коридор. Астер протягивала мне золотистый шар, пульсирующий нетерпеливым светом. Я взяла его в ладонь, и знакомый голос Амирана заполнил пространство.

— Анна, дочь моя. Я наслышан, что ты уже нашла крестьян в деревнях и готовишься к посевной. Хвалю расторопность. В помощь я пришлю людей для починки дома — плотников и каменщиков, человек десять, не меньше. Они прибудут порталом послезавтра утром. И с ними — семена для полей: пшеница, ячмень, овёс, а также овощные культуры — репа, капуста, морковь. Всего в достатке, чтобы засеять твои земли и прокормить людей. Прими, дочка, и распорядись. Если нужны ещё какие-то припасы — скажи. Обнимаю.

Шар погас, и я почувствовала, как внутри разливается тепло. Амиран не забывал обо мне, помогал, не навязываясь. За это я была ему благодарна.

— Госпожа? — Астер заглядывала мне в лицо. — Что-то плохое?

— Нет, — я улыбнулась. — Хорошее. Герцог присылает строителей и семена. Послезавтра.

— Ох! — Астер захлопала в ладоши. — Жанна обрадуется! А то мы уж думали, самим всё чинить...

Я спустилась вниз, где за завтраком объявила новость. Жанна перекрестилась обережным кругом, Мирк крякнул: «Ну вот, дело пойдёт», Жерар с Эриком переглянулись — работы прибавится. Даже Бенедикт улыбнулся.

— Семена — это хорошо, — сказал он. — Земля, я гляжу, отошла. Ещё пара тёплых дней — и можно пахать.

— А кто будет пахать? — спросила я. — У нас пять семей в Дубровке, но мужики в городе. Остались старики да бабы с детьми.

— Мужики вернутся, — уверенно сказал Мирк. — Как узнают, что барыня землю даёт и семена, все вернутся. Я таких случаев много видал.

— Дай-то Четверо Ветров, — вздохнула Жанна.

Я подумала о Пьере, о Бернарах и Жерарах, о том, как они смотрели на меня с надеждой. Не хотелось их обмануть.

— Послезавтра, когда придут строители, я пойду в Дубровку снова, — сказала я. — Скажу людям, что помощь близко. И что земля ждет.

— Я с вами, — вызвался Жерар.

— И я, — добавил Эрик.

— А я с вами, госпожа? — спросил Жак, младший. — Я тоже могу помочь, если что...

— Посиди пока, — я потрепала его по голове. — На твою долю работы хватит.

До прихода строителей оставалось два дня. Я велела Астер и Ольнаре приготовить комнаты для гостей — хотя бы несколько, чтобы разместить плотников. Жанна взялась за провизию. Мирк с Жаком чинили забор возле конюшни — лошадь, которую привёз Эрик, отощала за зиму, но теперь её кормили овсом из припасов Амирана, и она постепенно набирала вес.

Наступил вечер. Я сидела у окна в своей комнате и смотрела на закат. Солнце садилось за лес, и небо полыхало оранжевым и розовым. Весна.

— Задумалась? — Вильгельм появился на своём обычном месте — под потолком.

— Строителей жду, — ответила я. — Семена. Всё налаживается.

— Герцог твой молодец, — призрак кивнул. — Не забывает. Только смотри, Анна, не слишком на него полагайся. Своя рука — владыка.

— Я помню, — сказала я. — Но сейчас, в начале пути, без него не справиться. А там — посмотрим.

— Разумная, — усмехнулся он. — Как всегда.

Он исчез, а я ещё долго смотрела на звёзды, которые начинали проступать на небе. В усадьбе было тихо, только снизу доносился приглушённый говор — Жанна с Астер о чём-то болтали на кухне.

Послезавтра — плотники. А там и посевная, и новая жизнь. Я сжала амулет на груди и улыбнулась.

Глава 13

Послезавтра наступило быстрее, чем я ожидала. Утром, едва я успела позавтракать, во дворе полыхнул портал — и из него хлынули люди.

Десять мужчин. Крепких, загорелых, с инструментами в руках — топоры, молотки, пилы, стамески. За ними — двое парней помоложе, тащили мешки с семенами. И в конце — высокий седой мастер с умными глазами, одетый в добротный кожаный фартук.

— Леди Анна? — он поклонился. — Меня зовут Робер, я старший. Герцог Амиран велел привести дом в порядок. Покажете, что делать?

Я вышла на крыльцо, пряча волнение за спокойной улыбкой.

— Здравствуйте, Робер. Здравствуйте, мастера. Дом старый, дел много. Начнём с крыши — она течёт. Потом — стены, окна, двери. Внутри — печи, полы. За зиму приготовили список.

— Список — это хорошо, — кивнул Робер. — Значит, работа пойдёт споро.

Я передала его Мирку — старик знал каждую щель в усадьбе и лучше всех мог объяснить, что чинить. Астер и Ольнара повели рабочих в комнаты, которые мы приготовили — просторную бывшую кладовую на первом этаже, где можно было поставить раскладные кровати и разложить инструменты.

Жанна уже гремела кастрюлями — кормить десять голодных мужиков целый день, да ещё и плотников, которые работают от зари до зари — это вам не шутка.

— Госпожа, — позвала она меня, когда я заглянула на кухню. — Муки надо ещё, и мяса. Ольнара, сбегай в Дубровку, скажи Пьеру, пусть кур принесёт, сколько есть. Мы заплатим.

Ольнара кивнула и убежала.

А я пошла наблюдать.

Работа закипела сразу. Часть рабочих во главе с Мирком полезла на крышу — сдирать старую черепицу, менять прогнившие стропила. Другие занялись стенами — заделывали трещины, укрепляли углы. Третьи — окнами и дверями.

Робер ходил между ними, покрикивал, подсказывал. Иногда подходил ко мне:

— Тут балку надо менять, леди Анна. Старая сгнила.

— Меняйте, — отвечала я. — В сундуке деньги есть.

— А кирпич для печей? Ваши печи старые, треснутые. Без ремонта не обойтись.

— Герцог обещал прислать, — я достала список. — Кирпич, известь, глину. Сказал, будет в течение недели.

— Ну и ладно, — кивнул Робер. — Пока крышей займёмся.

К обеду запахло свежим деревом. Я стояла во дворе и смотрела, как на глазах меняется моя усадьба. Не чудо — просто работа. Но от этого не менее волшебно.

Вечером, когда стемнело, рабочие уселись ужинать на кухне — тесно, шумно, но дружно. Жанна наливала каждому похлёбку, Астер с Ольнарой разносили хлеб. Я сидела во главе стола, слушала их разговоры и улыбалась.

— Леди Анна, — Робер поднял кружку. — За ваше здоровье. Хорошую усадьбу восстанавливаете. Тяжело, но славно.

— Спасибо, Робер, — ответила я. — Пью за ваших мастеров. Без вас бы не справилась.

— Без вас, леди, мы бы здесь не оказались, — усмехнулся один из плотников. — Так что обоюдно.

Все засмеялись.

Ночью, лёжа в постели, я слышала, как внизу ещё переговариваются мужчины — кто-то не спал, травил байки. Пахло смолой и опилками. Усадьба оживала, дышала, потрескивала — но уже не от старости, а от новой жизни.

Вильгельм не пришёл — видимо, не хотел мешать. Или просто наслаждался происходящим из своего призрачного угла.

Я закрыла глаза и провалилась в сон — спокойный, без сновидений.

Глава 14

Весна вступила в свои права стремительно. Снег сошёл за неделю, обнажив чёрную, жирную землю, которая так и просила семян. Рабочие Робера уже заканчивали крышу и взялись за стены, когда я объявила, что пора сеять.

— Мы поможем, — сказал Робер, вытирая пот со лба. — Мужики наши и пахать умеют, и бороновать. Не привыкать.

— Спасибо, — ответила я. — Но сначала надо понять, сколько людей выйдет в поле.

Накануне я разослала вестников по деревням — не магических, простых, с нарочными. Трое парней из Дубровки вызвались разнести весть: в Лорвийские розы прибыли семена, земля готова, работа будет оплачена — натурой или деньгами.

Утром я вышла за ворота и ахнула.

Люди шли. Не толпой — поодиночке, семьями. Кто с телегой, кто пешком. Старики, женщины, дети. И мужчины — немного, но были. Все смотрели на меня с надеждой.

— Леди Анна, — старый Пьер опустился на колено. Я поморщилась — опять эти поклоны. — Мы пришли. Все, кто остался.

— Вставай, Пьер, — я подала ему руку. — Сколько вас?

— Считай, — он оглянулся. — Из Дубровки — пять семей. Из Верхней Мельницы — три. Из Заречья — две. И ещё из Травного — одна. Всего... Одиннадцать семей. И то не все: бабы с детьми, старики. Мужиков — десять человек.

Десять мужиков на поля, которые не пахали три года. И женщины, которые могли бы работать в огородах. И старики, которые годились разве что на лёгкую работу.

— Мало, — тихо сказал Жерар, стоявший за моей спиной.

— Но мы справимся, — ответила я. — Помогут плотники. И мы сами.

Я вышла вперёд, подняла руку. Люди замолчали.

— Друзья мои, — сказала я. — Земля ждёт. Семена есть. Кто может пахать — выйдет в поле. Кто может сеять — пойдёт следом. Женщины займутся огородами — картошка, репа, капуста. Старики присмотрят за детьми и скотиной. Работа будет тяжёлой, но мы не голодные — герцог прислал припасы. И я с вами.

— С нами? — удивился кто-то из толпы.

— С вами, — кивнула я. — Я тоже умею держать лопату.

В толпе зашумели, заулыбались. Кажется, мой ответ им понравился.

Посев начался на следующий день. Пахота — первым делом. Робер выделил троих плотников с лошадьми, они запрягли их в плуги и пошли бороздить землю. Мои мужики — кто на лошадях, кто сам с лопатами — помогали.

Я вышла в поле в простом холщовом платье, повязав голову платком. Жанна ахнула: «Госпожа, вы же...» — но я отмахнулась. Нечего бояться замарать руки.

— Покажете, как сеять? — спросила я у старой Мари, жены Пьера.

— Ох, барыня, — та всплеснула руками. — Да вы... вы же дворянка...

— Сегодня я крестьянка, — усмехнулась я. — Показывайте.

Мари научила меня разбрасывать зёрна ровно, не густо, но и не пусто. Рука уставала, спина болела, но я не жаловалась. Рядом работали Ольнара и Астер — девушки быстро схватили науку. Даже Жанна вышла в огород копать грядки.

К вечеру первого дня было засеяно поле — не всё, конечно, но начало положено. Люди устали, но улыбались. Старый Пьер сказал:

— Теперь, барыня, вернётся жизнь. Вот увидите.

— Вернётся, — ответила я, вытирая пот со лба.

Через неделю посевная была закончена. Последние зёрна упали в землю, и люди выдохнули. Плотники вернулись к ремонту усадьбы, крестьяне — к своим домам и огородам. А я стояла на краю поля и смотрела на чёрные борозды, в которых скоро должна была проклюнуться зелень.

— Устала? — спросил Вильгельм, появляясь из сумерек.

— Устала, — призналась я. — Но это хорошая усталость.

— Ты молодец, — призрак кивнул. — Сама в поле вышла. Не каждая баронесса на такое пойдёт.

— Я не баронесса, — напомнила я. — Я дочь герцога.

— Это ты по бумагам. А по духу ты крестьянка, которая умеет работать. И это лучше любого титула.

Он исчез, а я ещё долго стояла, вглядываясь в темнеющую даль. Людей мало, но земля большая. В следующем году придут новые — те, кто ушёл, теперь вернутся, увидев, что усадьба жива. А пока — работать, работать и работать.

Амулет на груди грел, и я чувствовала, как силы возвращаются. Завтра — новые заботы. А сегодня — покой.

Я повернулась и пошла к дому, где в окнах горел свет, где ждали ужин и тёплые руки Жанны. Домой.

Глава 15

Посевная закончилась к исходу пятого дня. Люди валились с ног, но улыбались — земля приняла семена, и теперь оставалось только ждать дождей и солнца. Я стояла на крыльце, глядя, как крестьяне собираются уходить по домам. Усталые, чумазые, с мозолистыми руками, но с живыми глазами.

— Подождите, — крикнула я, спускаясь во двор. — Не уходите сразу.

Они остановились, замерли. Я подозвала Астер и Жанну, и те вынесли корзины — с хлебом, сыром, копчёным мясом, которое прислал Амиран. Мешки с крупой. Бочонки с маслом.

— Это вам, — сказала я. — За работу. Спасибо, что не бросили землю.

Старый Пьер шагнул вперёд, поклонился (я уже махнула рукой, но он всё равно каждый раз кланялся):

— Леди Анна, мы же не за плату... Мы за то, чтобы земля жила...

— Земля будет жить, — ответила я. — А вы будете сыты. Берите.

Жанна и Астер раздавали продукты. Я достала кошелёк — тот самый, который когда-то был туго набит серебром, а теперь заметно похудел. Отсчитала медяки и серебрушки — каждому, кто работал.

— Это не плата, — сказала я, раздавая монеты. — Это благодарность. Вы вложили силы — я вкладываю, чем могу.

— Барыня, — всхлипнула молодая женщина, жена одного из мужиков. — Да мы ж... мы ж не ждали...

— Ждите теперь, — улыбнулась я. — Добра ждите. Урожая. А я помогу, чем смогу.

Крестьяне расходились, неся в руках продукты и монеты, перешёптываясь, оглядываясь на меня. Я стояла на крыльце, и ветер трепал подол платья.

— Мало мы сделали, — вздохнул Жерар, выходя следом. — Поле маленькое засеяли, людей мало...

— Мало, но хоть что-то, — ответила я. — В следующем году будет больше. Придут те, кто ушёл. Увидят, что земля кормит, и вернутся.

— Вы в это верите?

— Должна верить, — я повернулась к нему. — Иначе зачем всё это?

Вечером мы сидели на кухне — все свои. Плотники уже закончили ужинать и разошлись по комнатам, оставив нас одних. Жанна разливала чай, Астер перебирала монеты в кошельке.

— Осталось совсем мало, госпожа, — сказала она. — Если герцог не пришлёт ещё, до лета не дотянем.

— Пришлёт, — уверенно сказала я. — Он обещал.

— А если нет? — спросил Эрик.

— Тогда будем экономить. И продавать то, что вырастет.

Ольнара вздохнула:

— А урожай-то будет? Посеяли поздно, земля долго пустовала...

— Будет, — твёрдо сказала я. — Я чувствую.

Амулет на груди потеплел, словно подтверждая мои слова. Я сжала его в ладони и улыбнулась.

Ночью, лёжа в постели, я слушала, как за окном шумит весенний ветер.

Я закрыла глаза и провалилась в сон, где земля уже зеленела первыми всходами.

Утро началось с грохота. Я ещё не успела спуститься к завтраку, когда во дворе открылся портал и из него, словно из рога изобилия, посыпались мешки, ящики и свёртки.

— Госпожа! — Астер влетела в мою комнату без стука. — Там герцог опять прислал! Целая гора!

Я накинула халат и выбежала на крыльцо. Портала уже не было, но двор был завален строительными материалами: тёсаный камень, кирпич, мешки с известью, доски — ровные, сухие, пахнущие смолой. Несколько новых оконных рам, затянутых пузырчатой плёнкой. Две новые двери — дубовые, резные. И даже большие листы жести — для водостоков, как объяснил подошедший Робер.

— Богато живёте, леди Анна, — усмехнулся мастер. — Герцог не скупится.

— Да уж, — ответила я, спускаясь во двор и переступая через мешок с цементом.

Среди стройматериалов я заметила небольшой деревянный ящик, оббитый железом. Открыла — внутри лежали инструменты: новые молотки, стамески, рубанки, даже пара пил. Для моих людей, поняла я. Рядом — коробка с гвоздями разного калибра.

— Робер, разбирайте, — сказала я. — Всё, что нужно для ремонта. Остальное — в сарай.

— Будет сделано, — кивнул он и кликнул своих мастеров.

Я вернулась в дом, где Жанна уже хлопотала у печи.

— Ну что там? — спросила она, вытирая руки о фартук.

— Материалы, — ответила я. — Кирпич, доски, двери... Теперь ремонт пойдёт быстрее.

— Дай-то Четверо Ветров, — вздохнула она. — А то жили как в сарае, стыдно перед людьми.

— Ничего, теперь заживём, — улыбнулась я.

После завтрака я вышла во двор, где Робер уже командовал разгрузкой. Рабочие таскали кирпич к месту будущей кладки, доски складывали штабелями у стены сарая, известь и цемент несли в подвал — там было сухо.

— Леди Анна, — Робер подошёл ко мне. — С такими материалами мы за месяц управимся. И крышу доделаем, и стены подлатаем, и печи новые сложим. К лету усадьба как новенькая будет.

— К лету? — переспросила я. — А раньше?

— Ну, к концу весны, — поправился он. — Если ещё людей прибавить...

— Людей не будет, — сказала я. — Работайте теми, кто есть. Не гонитесь за скоростью — за качеством гонитесь.

— Хорошая хозяйка, — одобрительно кивнул Робер. — Ладно, сделаем в лучшем виде.

К обеду пришёл вестник от Амирана. Золотистый шар опустился на мою ладонь, и я услышала знакомый голос:

— Анна, дочка. Материалы получила? Этого должно хватить на первое время. Если нужно ещё — пиши. И береги себя. Робер — мастер хороший, слушайся его советов. Целую.

Я улыбнулась. Амиран был щедр, но не навязчив. И это мне нравилось.

После обеда я пошла смотреть, как рабочие меняют двери. Старые, трухлявые, они давно рассохлись и не держали тепло. Новые — дубовые, тяжёлые — вставали в проёмы с трудом, но Робер подгонял их так, что щелей почти не оставалось.

— Вот теперь дом будет как крепость, — сказал Мирк, наблюдая за работой. — Никто не войдёт.

— А если войдут? — спросил Жак.

— Не войдут, — уверенно ответил старик.

К вечеру установили обе двери — парадную, на входе, и чёрную, со стороны кухни. Я провела по гладкой поверхности ладонью, чувствуя запах свежего дерева и масла, которым их пропитали.

— Красиво, — сказала Астер.

— Красиво, — согласилась я.

Ночью, лёжа в постели, я сжимала амулет и думала о том, что дом потихоньку становится настоящим. Не развалиной, не пристанищем для бездомных, а домом. Моим домом.