Леди Аделина из Лесной Долины

Глава 1

Воздух в саду моей матери в тот день был густым и сладким, как прокисший мед, и таким тяжелым, что его казалось можно было резать ножом. Каждый вдох был насыщенным, почти осязаемым. Я медленно шла по гравийной тропинке, утопая в шепоте опавших листьев. Они лежали ровным, шуршащим ковром, сотканным из багрянца, старого золота и выцветшей меди. Под ногами они хрустели с сухим, стеклянным позвякиванием, словно крошечные амулеты, рассыпанные чьей-то невидимой рукой.

Сад был её гордостью, её вторым отражением — столь же продуманным, безошибочным, будто ряд идеально отполированных зеркал. Ни один лепесток, ни одна травинка не смели нарушить заведенный порядок. Розы, подстриженные в идеальные сферы, даже увядая, осыпали лепестки аккуратными кругами. Строгие линии самшитовых изгородей обрамляли клумбы, где поздноцветущие астры и хризантемы выстраивались в безупречные цветовые переходы — от сиреневого к лиловому, от бледно-розового к густо-карминному. В каждом стебле, в каждом изгибе ветви чувствовалась её магия — упорядоченная, безупречная и бездушная. Тут не было места случайности или хаосу — всё, даже запахи, смешанные в точных пропорциях, были частью её тщательного плана.

Я сделала глубокий вдох, вбирая сложный букет: сладковатую пудровость умирающих роз, пряную горечь полыни в прикорневых посадках, запах влажной земли после утреннего полива, грибной, сырой дух гниющих пней у старой каменной стены и пронзительную, холодную свежесть увядания. Этот воздух был честным. Он не лгал о конце циклов и тлении плоти, в отличие от нарядных гобеленов в нашей усадьбе, застывших в вечной весне, и будуарных, отрепетированных улыбок моей матери.

Завтра должен был приехать Витор горт Адарский. Мой жених. Чужой человек с холодными, как озерная гладь в ноябре, глазами и безупречной, выверенной до десятого колена родословной, которого мне выбрали родители для «укрепления союза домов».

Мои руки, тяжелые и чужие, безвольно повисли вдоль тела, когда я подошла к Зеркальному клену — тому самому, что мать когда-то посадила в честь моего рождения. Его листва пламенела в низком осеннем солнце, словно расплавленная медь и кованая бронза, и источала тонкий, согревающий аромат корицы, гвоздики и слегка подгорелого сахара. Солнечный свет, пробиваясь сквозь кружево листьев, отбрасывал на землю дрожащие блики, похожие на рассыпанные монеты. Я прикоснулась ладонью к шершавой, покрытой глубокими трещинами коре, надеясь уловить в его древней силе хоть крупицу утешения, хоть искру живого тепла. Но под пальцами лишь чувствовалась твердая, неподвижная поверхность, а внутри я услышала только спокойную, сонную вибрацию его магии — ровный, монотонный гул, что будто застыл и не менялся веками, как прописная истина в учебнике. Этот сад, при всей своей видимой естественности, был частью системы. Его красота и порядок — результат ежедневной, тщательной работы, навязанной моей матерью, как привычный, неоспоримый ритуал. Даже в своём кажущемся буйстве красок и ароматов он оставался частью строгого плана — точным зеркалом моего привычного, распланированного по минутам мира.

Как и я.

Я закрыла глаза, отгораживаясь от этого совершенства, пытаясь представить не Витора, а кого-то другого. Чье-то теплое, живое прикосновение, неотрепетированный, искренний смех, который рождается не в горле, а где-то в глубине живота. Но воображение, закованное в прочную броню приличий и долга, отказывалось рисовать четкие картины, скользя по знакомым, безопасным шаблонам. Передо мной лишь возникал, словно из тумана, образ завтрашнего дня: я в платье из тяжелого лунного шелка, отливающего синевой, с жемчужными нитями, вплетенными в сложную прическу, и с застывшей, вежливой улыбкой на губах, которую я тренировала перед зеркалом.

Ветер, резкий и пахнущий прелой соломой и дымом с далеких полей, донесся до сада, сорвав с клена целую горсть алых и огненных листьев. Они закружились в медленном, печальном вальсе, с тихим шелестом касаясь земли. Один из них, яркий, как капля крови, маленький и идеально вырезанный, упал мне на открытую ладонь. Я сжала его в кулаке, ощущая, как хрупкая прожилковая пластинка крошится, оставляя на коже легкий, терпкий запах и красноватую пыль. Так же хрупка и невесома была и моя надежда на иную, не прописанную в договорах судьбу. Я была птицей в золоченой клетке, чье пение, чьи привычки и чье будущее потомство давно были расписаны по толстым родословным книгам. Распахнуть крылья? Их бережно, но настойчиво подрезали еще в детстве, привив мне одну-единственную, незыблемую истину: долг превыше всего. Я разжала пальцы, и порыв ветра тут же подхватил и унес прочь алую пыль, не оставив и следа.

Сделав последний, осознанный глоток горьковатого, честного осеннего воздуха, я повернулась и пошла обратно по безупречной тропинке к усадьбе. К матери. К завтрашнему дню, который наступит независимо от моих желаний.

Мои шаги были ровными и размеренными, спина — прямой, плечи — расправленными. Снаружи — целостный, законченный образ послушной дочери знатного дома. Внутри — лишь тихая, беззвездная ночь, ровная и глубокая, как черная вода в колодце, и пахнущая влажной землей и тихим, неизбежным тлением.

Я распахнула глаза — и в тот же миг упругая мягкость перины сменилась прохладной гладью привычного сатина. Не парча с вышитыми обережными узорами, а простой синий пододеяльник из ближайшего супермаркета, купленный на распродаже. Не шепот душистых кленов за окном, а назойливый, монотонный гул раннего трафика, доносящийся с Садового кольца. За окном серый рассвет размывал очертания панельных домов, а на тумбочке мигал заряжающийся телефон, показывая шесть часов семнадцать минут утра.

Я лежала в своей квартире, в своей спальне, на своей постели, пытаясь поймать привычные очертания комнаты: шкаф-купе, торшер с надвинутым на него абажуром, стопка деловых журналов на полу. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая ритм, незнакомый моему телу, но до боли знакомый ей — Аделине, чью кожу, чью усталость и чью покорность я только что ощущала. Сон. Это был снова этот чертов сон. Та покорная тихая девушка стала моим ночным кошмаром… или навязчивым, бесконечно детализированным сериалом, который мой мозг включал без моего спроса.

Я видела отрывки ее жизни, начиная с того дня, когда ей исполнилось восемнадцать, и на роскошном приеме в их усадьбе «Белый Феникс» под восхищенный шепот гостей, на нее надели тяжелое, холодное колье с адрахилом — магическим камнем, пульсировавшим ледяным огнем. Фамильную реликвию дома Адарских.

Знак собственности.

Жених, Витор горт Адарский, смотрел на это действо с тем же отстраненным, оценивающим выражением, с каким смотрят на приобретение новой породистой лошади.

Сейчас Аделине было девятнадцать. И с каждым сном дата ее свадьбы приближалась, как гильотина. Она видела его всего дважды за этот год. Впервые — на той самой помолвке. Он стоял рядом, и его высокая, под два метра, статная фигура в мундире маршала Стигийских Земель отбрасывала на нее тень. Его рука, коснувшаяся ее пальцев в ритуальном жесте, была холодной, как сталь, и от нее чудилось легкое, колющее покалывание — признак сильной, сдержанной магии. А во второй раз — на соколиной охоте в их владениях. Он пронесся мимо нее на вороном скакуне, даже не взглянув, и бросил через плечо пару ледяных, ничего не значащих фраз о погоде. Он подавлял ее не силой, а именно этой ледяной надменностью, непробиваемой уверенностью в своем праве владеть всем и вся, включая ее жизнь и магический дар.

Лежа на спине и глядя в потолок, по которому ползли оранжевые отсветы фар проезжающих машин, я, не скрываясь, облизала пересохшие губы. Вкус обычной городской пыли смешался с призрачным послевкусием сна. Господи, ну красавчик же. Мне бы такого, в мои-то двадцать девять, когда за плечами два развода с «тряпичными» мужиками, не знавшими, чего хотят от жизни, и карьера старшего менеджера в крупной IT-компании, которая благополучно съела лучшие годы, оставив в придачу квартиру в ипотеку и лёгкую бессонницу. Вроде даже ровесники с ним, Витором. Нет, правда, чертов красавчик. Высокий, широкоплечий, с такими точеными, аристократичными чертами, будто лицо высекал из мрамора влюбленный скульптор.

Темные волосы, собранные у затылка в короткий хвост, лишь подчеркивали жесткие линии скул и упрямый подбородок.

И глаза… глаза цвета темной стали, холодные, но умные.

По ним сразу было видно — дураком не был. Богатый, именитый, один из сильнейших магов Империи, если верить обрывкам слухов из сна. От него так и веяло силой и властью, даже сквозь сон ощущалась эта магнетическая, опасная аура. Я представила, как он смотрит не на Аделину, а на меня. И почему-то стало не по себе, но и любопытно. А что надменный? Так это лечится, как любит говорить моя подруга Наташка, потягивая мохито в баре. «Любого мужика, Лерка, можно перевоспитать. Главное — подобрать правильно «лекарство»». И ее опытный, циничный взгляд наверняка нашел бы ключик к этому спесивому лорду. Может, просто ему не с кем было поговорить на равных? Аделина-то была для него пустым местом, девочкой-невестой.

Да и вообще, зачем-то мне снятся эти сны? Так ярко, так подробно, будто я проживаю вторую жизнь. Ведь сны же не бывают просто так… Они что-то значат… Может, это мое подсознание так протестует против рутины? Против утренних пробок, планерок, отчетов и одиноких ужинов с сериалом? Или это просто мозг так развлекается, создавая для себя идеальный, пусть и сложный, сериал, где есть хоть какая-то магия, пусть и в виде ледяного жениха?

Додумать я не успела. Резкий спазм, будто от удара током, сжал виски. Комната перед глазами поплыла, закрутилась в гигантской, беззвучной воронке. Я попыталась схватиться за подушку, но пальцы онемели, не слушались, став чужими и тяжелыми.

Глухой удар в голову — и все звуки мира, гул машин за окном, собственное прерывистое дыхание, заглушил нарастающий, оглушительный шум в ушах, похожий на вой вьюги в горах, которые я видела во сне Аделины. Темнота, липкая и бездонная, подступила с краев зрения и накрыла с головой, как волна. Сознание выскользнуло из меня и уплыло в самые дальние дали, оставив лишь ощущение свободного падения.

Глава 2

Я пришла в себя с ощущением, что меня выдернули из одной реальности и грубо впихнули в другую. Не было плавного перетекания, как в снах. Был миг темноты — и вот я уже лежала на слишком мягкой, утопающей перине, под слишком тяжелым, но невесомо теплым шелковым покрывалом, в комнате, залитой теплым, янтарным светом заходящего солнца. Лучи его лежали на темном паркете ровными, пыльными полосами, в которых танцевали мельчайшие частички пыли. Я подняла руку перед лицом. Не свою руку — с тонкими пальцами пианистки и крошечной татуировкой-якорем на запястье, помнящей прикосновение клавиш и клавиатуры. Это была рука Аделины — бледная, почти прозрачная, изящная, с безупречным маникюром и тонкими, почти невесомыми запястььями, на которых проступали голубоватые вены. Я сжала пальцы в кулак, впилась аккуратными ногтями в ладонь. Острая, отчетливая, ясная боль. Не сон. Ни капли.

Я позволила себе просто полежать, изучая обстановку. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим воском для полировки старой мебели, сушеными лавандой и мятой, разложенными в шкафах, и легким, едва уловимым ароматом дорогих духов с нотками ириса и сандала — не моих, чужих. Шум в ушах сменился абсолютной, звенящей тишиной огромной спальни, нарушаемой лишь редкими, пронзительными криками пролетающих за окном птиц да тиканьем старинных часов на каминной полке.

И что же я чувствовала? Не ужас. Не панику, которая, казалось бы, должна была сковать грудь. Лишь странное, леденящее спокойствие, словно я перешла некую критическую черту, и щемящее, глубокое чувство дежавю, растянувшееся на целые месяцы чужой жизни. Да, это было реально. Я была здесь. В теле Аделины. Накатила волна чего-то, что можно было бы назвать удивлением, но оно было коротким, как вспышка, и тут же растворилось в этой новой, обретенной ясности. Будто я подсознательно, с самого первого сна, ждала этого момента. Ждала, когда хрупкая перегородка между мирами окончательно рухнет, и я останусь по эту сторону. Мысль о возвращении — в свою квартиру, с ее одинокими вечерами, надоевшей работой, где я была лишь функцией, и тихой, непримечательной пустотой, — вызвала у меня лишь горькую, скептическую усмешку, дрогнувшую в уголках губ. Нет. Ни за что на свете. Там меня ничего не ждало. Ничего настоящего.

А здесь… Здесь был целый, живой, дышащий мир. Пусть и не самый дружелюбный, полный странных правил и скрытых угроз. Но он был реальным. И ужин с «семьей», который должен был начаться совсем скоро по меркам этого дома, был частью этой реальности. Я отбросила покрывало и встала с кровати. Пол под босыми ногами был холодным, даже сквозь тонкую ткань ночной рубашки. Я подошла к большому, в полный рост, зеркалу в резной деревянной раме. Знакомое лицо. Аделина. Большие, слишком выразительные для ее привычно-робкого характера карие глаза, светлые, цвета спелой пшеницы волосы, заплетенные в длинную, слегка растрепанную после сна косу, хрупкие, покатые плечи. Но сейчас в этих глазах горел не привычный испуг или покорность, а холодный, собранный, изучающий огонь. Тот самый, что я видела каждое утро в своем отражении, собираясь на работу, где нужно было быть твердой и непробиваемой.

Мой огонь.

«Ну что ж, — подумала я, с интересом разглядывая свое новое, старое отражение и замечая, как по-новому ложится свет на скулы, как держатся губы. — Посмотрим, что ты из себя представляешь, семья Аделины. Раз уж мы стали так близки». Я двинулась в сторону гардеробной — просторной комнатки с шкафами из темного дерева. Действовала на автомате, руководствуясь чужими, но уже уложившимися в голове, как картотека, воспоминаниями. Простое, но сшитое из дорогой ткани платье цвета темной сливы, с длинными рукавами и высоким воротом. Удобные туфли на низком, устойчивом каблуке. Я не стала заново переплетать тугую, идеальную косу, лишь распустила волосы, тщательно расчесала их пальцами, чтобы они легкими, естественными волнами спадали на плечи — достаточно скромно по местным меркам, но уже не так по-детски, не так безлико. В одном из ящиков туалетного столика лежали украшения. Я провела пальцами по массивному, холодному колье с адрахилом, камнем помолвки, и с легким, инстинктивным отвращением отодвинула его в сторону. Вместо этого выбрала тонкую, изящную серебряную цепочку с небольшим, искусно выполненным кулоном-снежинкой. Просто, элегантно и со вкусом. Без фамильного пафоса.

Сделав последний глубокий, размеренный вдох, наполненный ароматом этого мира, я вышла из комнаты в прохладный, сумрачный, тянувшийся на десятки метров коридор, где мои шаги отдавались глухим, но уверенным эхом.

Шаг был твердым, спина прямой — я сознательно контролировала осанку, наслаждаясь непривычной легкостью и гибкостью этого тела. Я не Аделина. Я — та, кто занял ее место, как надевают новое платье. И мне пора спускаться на ужин. Посмотреть в глаза этим людям, почувствовать атмосферу этого дома не через призму сна, а наяву. Посмотреть в глаза ему. И, возможно, начать потихоньку менять правила этой игры, в которую меня втянули против моей воли. Мысль об этом заставила кровь бежать чуть быстрее, вызвав щекочущее ощущение в животе. Страх? Нет, скорее любопытство и азарт. Я медленно спустилась по широкой мраморной лестнице, уже зная, куда идти, — эти знания жили во мне, как заученные маршруты в родном городе.

Голоса из столовой доносились приглушенно, сквозь массивную дверь. Глубокий, размеренный баритон — ее отец, барон Элрик. Светский, слегка нервный, словно натянутая струна, тембр матери, леди Илэйн. И еще один... низкий, бархатный, с легкой хрипотцой, проскальзывающей на согласных. Голос, который умел бы отдавать приказы.

Витор.

Мое сердце — нет, сердце Аделины — екнуло, отозвавшись привычной, вложенной в него тревогой, но я подавила эту слабость, сделав еще один глубокий вдох. Я готова. Меня смущало только одно: я не знала, в какой именно день очнулась. В моих снах Аделина с замиранием сердца ждала приезда Витора завтра. А сейчас за высоким арочным окном, в которое были вставлены витражи с фамильными гербами, был вечер, а в столовой явно было больше двух человек. Значит, либо я перенеслась на день вперед, и этот самый «завтра» уже наступил, либо жених решил появиться раньше срока, нарушив все возможные договоренности, что уже было интересно и говорило о его характере. Впрочем, какая, в сущности, разница? Поезд уже тронулся, и мне оставалось только занять свое место в купе и наблюдать за пейзажем. Я решительно толкнула тяжелую дубовую дверь с бронзовой фурнитурой и перешагнула порог столовой.

Воздух здесь был другим — густым, насыщенным, теплым. Он был полон аромата жареного мяса с трюфелями, легкой кислинки дорогого игристого вина и едва уловимого, но стойкого запаха магической пыли, которую использовали для очистки воздуха, — он напоминал озон после грозы и холодный пепел. Мое тело само, помимо воли, совершило легкий, отточенный годами муштры и репетиций книксен, и я мысленно поблагодарила мышечную память Аделины, существенно облегчившую мне жизнь в этот первый решающий момент.

— Добрый вечер, — прозвучал мой голос, мягкий, мелодичный и послушный, совсем не похожий на мой собственный, привыкший ставить задачи и давать оценки.

За длинным столом из темного, почти черного дерева, накрытым белоснежной скатертью и уставленным серебряными подсвечниками и хрустальными бокалами, сидели трое. Отец, барон Элрик — высокий, плотный, солидный мужчина с густыми темными волосами, тронутыми благородной сединой у висков, которая делала его только внушительнее. Его лицо, обычно непроницаемое, как маска, сейчас выражало привычную суровую сдержанность, но в уголках губ таилась усталость. Мать, леди Илэйн, — хрупкая женщина в платье цвета морской волны, с идеальной, как у балерины, осанкой и легкой, почти незаметной для постороннего глаза складкой беспокойства у тонких губ. Ее пальцы перебирали жемчужное ожерелье.

И… он.

Витор горт Адарский.

Он сидел спиной к большому камину, в котором весело потрескивали поленья, отбрасывая длинные тени. Живой огонь рисовал золотистые блики на его черных, гладко зачесанных волосах, выгодно подчеркивал резкие линии высоких скул и твердый, упрямый подбородок. На нем был не парадный мундир, а темный, почти черный, но дорогой и безупречно сидящий камзол из бархата, подчеркивавший ширину плеч и узость талии. В его серых, стального цвета глазах, холодных и оценивающих, читалась все та же надменная уверенность, но сейчас в них, когда он на мгновение задержал на мне взгляд, промелькнула тень легкого, безразличного любопытства, с каким рассматривают новую деталь интерьера.

— Здравствуй, дочь, — спокойно, без особой теплоты, но и без упрека кивнул отец. Его пальцы с толстыми перстнями-печатками обхватили массивную хрустальную рюмку с темно-рубиновым вином. — Ты как раз вовремя. Мы как раз обсуждали детали твоей скорой свадьбы с Витором.

«Да? — пронеслось у меня в голове, в то время как на моих губах, совершенно самостоятельно, застыла все та же учтивая, легкая, ничего не значащая улыбка, которую я видела в зеркале у Аделины. Внутри же все было спокойно и ясно. — Ну, ради такого события, как моя собственная свадьба, я, конечно, с вами посижу. Послушаю, что вы тут без меня, главной заинтересованной стороны, успели порешать».

Я направилась к своему месту, ощущая на себе три пары глаз: тяжелый, оценивающий взгляд отца, тревожный, сканирующий взгляд матери и тот, самый интересный, — холодный, отстраненный, но невероятно внимательный взгляд моего жениха.

Игра начиналась.

Глава 3

— Благодарю, батюшка, — я захлопала ресничками, изображая почтительную внимательность, и плавно скользнула на свободный стул напротив Витора, поправляя складки платья. Дерево стула было прохладным даже через ткань.

О, да. Вблизи Витор был еще эффектнее. Хорош, чертовски хорош. Классические, безупречные черты, густые темные брови, идеально очерченные губы, которые, казалось, никогда не знали настоящей, легкой улыбки. От него исходила аура холодной, сконцентрированной силы, словно от замерзшего водопада, и чувствовался легкий, пряный аромат дорогого мыла и кожи. Правда, взгляд его оставался отстраненным, будто он рассматривал не живую девушку, а новую единицу в инвентарной описи своих владений. Наверняка слова цедит сквозь зубы, снисходительно и неохотно. Но ничего, это лечится. У меня уже зарождался смутный, дерзкий план, как растопить этот лед, и мысль об этом вызывала не страх, а скорее азарт, как перед сложной, но интересной работой.

Пока же я принялась, как примерная дочь, за чуть подслащенную овсяную кашу с орехами и сушеными ягодами, которую беззвучно подала служанка в простом темном платье и белом крахмальном переднике. Ложка в моей руке не дрогнула, движения были выверенными и спокойными. Я отметила про себя приятный вкус каши — она была правильно приготовленной, густой, с ноткой меда.

— Дочь, мы с твоим женихом решили, что свадьба состоится послезавтра, — ровным, не терпящим возражений тоном «огорошил» меня отец, его пронзительный взгляд буравчиком впивался в меня, выискивая малейшие признаки паники или протеста. Он явно ожидал увидеть дрожь в руках или испуг в глазах.

Ну-ну. Не дождутся. Внутри все замирало от адреналина, но внешне я оставалась невозмутимой, как поверхность лесного озера в безветренный день. Я лишь покивала, делая вид, что тщательно пережевываю очередную ложку каши, давая себе секунду на осмысление.

«Да как скажете. Послезавтра, так послезавтра. Мне, собственно, все равно. Так даже лучше, меньше времени на лишние переживания». Мысль пронеслась четко и ясно. Побыстрее выйду замуж — побыстрее получу доступ к ресурсам, статусу и, что важнее всего, относительной свободе и независимости в доме мужа, где я уже не буду просто дочерью под строгим надзором. Пока эта мысль казалась единственным разумным выходом и лучшей из имеющихся стратегий.

— Наряд тебе сшила придворная портниха, мадам Солей, — продолжил отец, явно раздраженный моим спокойствием, его пальцы слегка постучали по столу. — Драгоценности отдаст мать перед церемонией. — Я покосилась в сторону леди Илэйн; она сидела, выпрямившись как струна, и невозмутимо кивнула, подтверждая сказанное, но ее пальцы нервно перебирали жемчужное ожерелье, выдавая внутреннее напряжение. — Все, что от тебя требуется, — уметь владеть собой. Быть достойной.

Угу. Если перевести с аристократического на нормальный язык: «Милая, не вздумай устроить истерику у алтаря или, не дай боги, сбежать». Да я, в общем-то, и не собиралась. Мой побег будет куда более изощренным и тихим. Он будет заключаться не в бегстве от, а в приходе к. К власти. К контролю. К возможности самой распоряжаться своей жизнью в рамках новой роли.

— Конечно, батюшка, — все же откликнулась я, доев кашу и с видимым, почти искренним удовольствием принимаясь за теплую, ароматную булочку с корицей, которую только что подали. Я отломила кусочек, чувствуя, как сахарная пудра оседает на пальцах, и как тает во рту мягкое тесто. — Я понимаю всю ответственность момента. Я сделаю все, чтобы наша семья могла мной гордиться. — Я сказала это ровным, уверенным тоном, без подобострастия, но и без вызова.

Я подняла глаза и встретила взгляд Витора. На сей раз он смотрел на меня пристально, с едва заметным, но живым интересом, отложив в сторону свой нож. Возможно, его удивило мое спокойствие, отсутствие привычной робости. Или тон, в котором прозвучали мои слова. В его серых, все еще холодных глазах мелькнула искорка чего-то, что не было ни надменностью, ни отстраненностью. Скорее… легким, пробуждающимся любопытством. Что ж. Отличное начало.

Первая маленькая победа, незначительная, но важная. Я опустила глаза, сделав вид, что сконцентрирована на булочке, но внутри улыбнулась. Игра обещала быть интересной.

После ужина все разошлись по своим покоям без лишних слов, в привычном, отработанном порядке. Здесь, в провинциальной усадьбе, вдали от столичной суеты, вечера были тихими и предсказуемыми, словно песок в песочных часах. Я не стала нарушать заведенную традицию и после недолгой, церемонной беседы поднялась к себе по широкой лестнице, чувствуя под пальцами прохладу отполированного дерева перил. Служанка, девочка лет пятнадцати, с серьезным лицом, помогла мне расстегнуть пуговицы на платье и переодеться в удобную, просторную ночную сорочку из мягкого батиста, после чего я погасила свечу и устроилась в центре большой кровати, утопая в перинах.

Усталость, больше психологическая, чем физическая, взяла свое, и я почти сразу погрузилась в глубокий, без сновидений сон. Но где-то в его глубине ко мне прокрался другой образ.

И мне приснилась Аделина. Настоящая. Теперь — в моем мире и в моем теле.

Ее день начался с замешательства. Она очнулась в моем теле, в непривычно тесном, движущемся и гудящем пространстве — лифте, который плавно двигался вниз. Когда дверь со скрежетом открылась, она осторожно, как по тонкому льду, вышла в ярко освещенный казенный коридор, сверяясь с чужими, обрывочными воспоминаниями, чтобы найти нужную дверь с номером «тридцать семь».

Моя квартира показалась ей странной — компактной, низкой, наполненной незнакомыми устройствами и приглушенными шумами с улицы. Вместо паники, которую я, возможно, ожидала, ее охватило медленное, изучающее любопытство. Холодильник вызвал удивление — она несколько раз открыла и закрыла его, ощущая поток холодного воздуха, а затем аккуратно трогала упаковки с едой, рассматривая яркие этикетки с незнакомыми словами. Кофемашина на столе привлекла ее внимание своим блестящим корпусом и кнопками, но она не рискнула ею пользоваться, лишь обошла вокруг, внимательно осматривая.

Когда на столе зазвонил и завибрировал телефон, она не испугалась, а лишь отшатнулась, а затем подошла ближе и настороженно наблюдала за мигающим, поющим устройством, пока оно не замолчало. Позже она нашла книжную полку и с тихим, искренним интересом принялась изучать корешки книг, иногда проводя пальцами по незнакомым названиям и авторам, словно пытаясь через прикосновение понять их суть.

К вечеру она уже немного освоилась — методом проб и ошибок научилась включать теплую и холодную воду в кране, с изумлением наблюдая за бегущей струей, разогрела себе какой-то полуфабрикат в микроволновке, отпрыгнув от гула и света, и устроилась на диване с толстой книгой в мягкой обложке. Непрерывный, низкий гул города за окном по-прежнему казался ей непривычным, навязчивым, но уже не пугал так сильно. Она просто сидела и слушала его, иногда поглядывая на бесконечные огни за окном с тихим, задумчивым, почти отрешенным выражением лица.

Ей было непривычно и, пожалуй, немного одиноко в этой тишине посреди шума, но это не было кошмаром. Скорее — новым, необычным опытом, странным приключением, которое требовалось осмыслить и пережить.

— Что ж, — тихо пробормотала я, проснувшись в своей — нет, Аделининой — просторной, высокой опочивальне. Утренний свет мягко струился через восточные окна, окрашивая стены в теплые, медовые тона и выхватывая из полумрака резные ножки комода и складки балдахина. — Похоже, у нас у каждой теперь своя, чужая жизнь. Интересно, кому из нас повезло больше.

Элсбет, служанка, уже стоявшая у умывальника с кувшином, услышав мое движение, тут же приблизилась неслышными шагами. Ее лицо было привычно бесстрастным.

— Доброе утро, барышня. Воды приготовили, как вы любите, теплой.

Я кивнула и подошла к деревянному умывальному столику, где стоял медный таз с дымящейся водой. Элсбет ловко помогла мне умыться, ее движения были точными, выверенными и привычными, как хорошо отлаженный механизм. Затем мы перешли к более основательному омовению в неглубоком, но широком деревянном чане, застеленном чистой простыней. Вода была приятно горячей и ароматизирована травами – лавандой и розмарином, их запах бодрил и очищал мысли. Я закрыла глаза, наслаждаясь простым ритуалом, ощущением теплой воды на коже и чувством обновляющейся чистоты.

После омовения Элсбет подала мне большое, мягкое полотенце из грубоватого, но впитывающего льна, а затем помогла облачиться в простое, но изящное домашнее платье из серо-голубой ткани. Оно было куда удобнее и легче тяжелых парадных нарядов. Пока Элсбет застегивала легкий, почти декоративный корсет и ловко заплетала мне волосы в несложную, но аккуратную прическу, я размышляла о предстоящем дне. Сегодня — примерка свадебного платья. Завтра — сама свадьба. Шаг за шагом.

Наконец, я была готова. Спускаясь по лестнице в столовую, я чувствовала легкое, щекочущее нервы волнение, но не страх. Это была моя игра теперь, моя партия на этой шахматной доске.

Отец и мать уже сидели за столом, накрытым к завтраку. На его месте рядом с тарелкой лежала развернутая деловая переписка, мать медленно пила ароматный чай из тонкой фарфоровой чашки, глядя в окно на сад.

— Доброе утро, батюшка, матушка, — произнесла я ясным, спокойным голосом, занимая свое привычное место.

Отец коротко кивнул, на мгновение оторвавшись от письма и отложив его в сторону.

— Доброе утро, Аделина. Выспалась? Сегодня тебе нужно будет примерить свадебный наряд. Портниха приедет к полудню.

— Конечно, батюшка, — я налила себе чаю из высокого фарфорового чайника в тонкую, почти прозрачную чашку. Пар от напитка был душистым. — Я готова. Мне самой интересно посмотреть на это творение мадам Солей. — Я добавила эту фразу с легкой, почти незаметной улыбкой, чтобы звучать естественно, и взяла с серебряного подноса теплую, слоеную булочку.

Глава 4

После завтрака мать жестом, не терпящим возражений, предложила мне пройти в Малую гостиную — уютную комнату с лимонными штофами и светлым, натершимся до блеска паркетом, куда редко заходили посторонние. Солнечный свет, проникая сквозь окна, играл на хрустальных подвесках люстры и выхватывал из полумрака акварели в тонких рамах. Здесь уже царила легкая, деловитая суета. На позолоченной вешалке у стены, бережно защищенное от пыли холщовым чехлом, вило то, что должно было стать моим свадебным облачением.

Я замерла на мгновение на пороге, когда служанка сняла чехол. Оно и впрямь было творением мадам Солей. Не белое — наш род считал этот цвет уделом простолюдинок, — а глубокого, переливчатого цвета спелой сливы, того самого оттенка «морской пурпур», который в нашем мире добывали только из редких раковин определенного моллюска и ценился на вес золота. Ткань, тяжелый шелк-сатин, отливал матовым, сдержанным блеском, словно вобрав в себя свет сумерек. Рукава-фонарики, расширяющиеся от локтя, были подбиты более светлым, перламутровым шелком, а лиф и пышный подол покрывала сложная, ювелирная вышивка серебряными нитями — стилизованные ветви, переплетающиеся с пятиконечными звездами, геральдические символы объединения наших домов.

— Ну же, Аделина, не мешкай, — мягко, но настойчиво произнесла мать, занимая место в бархатном кресле у окна, как зритель в театральной ложе, готовая оценить спектакль. Она взяла с подноса чашку с чаем, ее поза была безупречно грациозной.

Служанки, включая Элсбет, осторожно, почти с благоговением, сняли платье с вешалки. Процесс облачения напоминал сложный, отработанный ритуал. Сначала на меня надели несколько нижних юбок из жесткого полотна, чтобы придать силуэту требуемую трендами сезона форму колокола. Ткань шуршала при каждом движении. Затем, затаив дыхание, они подняли основное платье. Ткань была прохладной и ощутимо тяжелой, она мягко, но неумолимо обволакивала меня, как вторая, роскошная и немного чужая кожа. Элсбет, стоя на небольшой скамеечке, ловко, одну за другой, застегивала бесчисленные крошечные, похожие на жемчужины, пуговицы на спине, ее пальцы слегка дрожали от ответственности. Я чувствовала, как с каждым застегнутым крючком платье все плотнее облегает стан, подчеркивая линии тела.

Когда последняя пуговица была застегнута, служанки отступили в почтительном, затаившем дыхание молчании. Мать медленно, не спеша, поднялась из кресла и подошла ко мне, ее критический, опытный взгляд скользнул от плеч до самого подола, выискивая малейший изъян.

— Сидит безупречно, — заключила она через мгновение, поправив едва заметную складку на моем рукаве. Ее прикосновение было легким и холодным. — Как влитое. Позволь жениху увидеть тебя в этом — его сердце если не дрогнет, то хотя бы на миг забьется чаще.

Я подошла к большому, в полный рост, зеркалу в резной дубовой раме. Отражение было одновременно чужим и до боли знакомым. Платье и впрямь было великолепно, произведением искусства. Оно подчеркивало тонкую талию, делало плечи покатыми, а бледность кожи и светлые волосы — еще более выразительными. Но в глазах этой наряженной куклы в роскошном наряде горел не робкий трепет невесты, а холодный, изучающий и оценивающий блеск. Я видела не просто невесту — я видела проект, инструмент, облаченный в красоту.

«Дрогнет ли? — подумала я, с легкой иронией разглядывая свое отражение. — Посмотрим. Возможно, его больше впечатлит не внешний вид, а то, что за ним скрывается».

Я медленно повернулась перед зеркалом, наблюдая, как играет свет на серебряной вышивке, как тяжелая ткань плавно колышется, повторяя движения тела. Я подняла руки, представив, как буду двигаться в этом наряде, ощущая его вес и ограничивающий объем.

— Да, матушка, — сказала я вслух, и голос мой прозвучал ровно и спокойно, без тени девичьего волнения. — Платье прекрасно. Мадам Солей превзошла себя. Чувствуется рука мастера.

Я простояла так еще несколько минут, привыкая к весу шелка, к легкому шуршанию нижних юбок, к тому, как новый наряд диктует осанку и плавность движений. В этом платье я была уже не просто Аделиной, дочерью барона. Я была оружием, закованным в бархат и серебро, стратегическим активом, готовым к развертыванию. И это осознание, странное и парадоксальное, приносило мне не волнение, а глубочайшее, безмолвное удовлетворение. Я была готова к следующему ходу.

Переодевшись в привычное домашнее платье из мягкой, теплой шерсти, я с облегчением вздохнула — тяжелый шелк свадебного наряда давил не только на плечи, но и на душу, напоминая о грузе обязательств. Свобода движений вернулась, и это было прекрасно. Я уже направилась к лестнице, мысленно составляя план на остаток дня — возможно, прогулка по саду или чтение в библиотеке, — как в прохладном полумраке холла из-за высокой спинки кресла у камина возникла темная, почти недвижимая фигура.

Витор. Он, казалось, просто ждал здесь, слившись с тенями, словно хищник, терпеливо ожидающий свою добычу.

— Миледи, не уделите ли мне немного своего драгоценного времени? — его голос прозвучал низко и иронично, бархатный баритон вибрировал в тишине холла без тени настоящей учтивости, скорее с оттенком скучающей насмешки.

Я придала лицу самое беззаботное и легкомысленное выражение, какое смогла, и затрепетала ресницами, с внутренней улыбкой заметив, как его темные брови чуть сдвинулись, а в стальных глазах мелькнуло легкое, неподдельное недоумение. Я явно вела себя не так, как предполагала его информация о застенчивой, робкой провинциальной невесте. Но то были уже его проблемы, а не мои.

— С величайшим удовольствием, милорд, — ответила я сладким, мелодичным голоском, который, казалось, должен был идти вразрез с моим новым внутренним содержанием.

Он коротким, отточенным жестом указал на дверь в небольшой будуар, расположенный неподалеку от моей спальни — комнату для дамских уединенных бесед, уставленную изящной резной мебелью и заставленную цветущими горшечными растениями, чьи нежные ароматы смешивались в воздухе. Я проследовала за ним, отмечая про себя его уверенную, бесшумную походку.

Войдя внутрь, я без приглашения уселась в глубокое бархатное кресло цвета бургундского вина, устроилась поудобнее, чувствуя, как мягкая ткань принимает форму моего тела, и вопросительно подняла на него взгляд. «Ну. Я здесь. О чем ты хотел поговорить, милый?» — пронеслось у меня в голове, пока я внешне сохраняла маску учтивого внимания.

Витор остался стоять, прислонившись плечом к резному косяку камина, в котором, несмотря на утро, тлело несколько поленьев, наполняя комнату сухим теплом и терпким запахом древесины. Он скрестил руки на груди, и его пронзительный, серый, как зимнее небо, взгляд изучал меня с новой, не скрываемой теперь любознательностью, словно я была сложной головоломкой, которую ему предстояло разгадать.

— Я слышал, миледи, вы никогда не выезжали ни из усадьбы, ни даже из границ поместья «Лесной Долины», — начал он задумчиво, как бы констатируя простой, но важный факт, его пальцы слегка постукивали по его же локтю.

Я покивала, глядя на него прямо, не опуская глаз. Действительно, наше родовое поместье, носившее такое поэтическое название, было мне единственным домом за все девятнадцать лет. Расположенное среди холмистой долины, поросшей древним хвойным лесом, где воздух всегда пах смолой и влажным мхом, оно приютило, кроме моей семьи, еще несколько сотен крестьян, живших в десяти разбросанных среди холмов деревнях, принадлежавших моему отцу. Мой мир долгое время был ограничен знакомыми тропинками, яблоневыми садами, полями ржи и высокими стенами домашней библиотеки, пахнущей старыми фолиантами и воском.

— Полагаю, вам будет непросто начать новую жизнь в столице, — продолжил он тем временем, и в его ровном голосе прозвучали натянутые нотки чего-то, что он, вероятно, принимал за снисходительную заботу. — Шум, суета, вечные сплетни и придворные интриги... Все это может оказаться тяжким, подавляющим бременем для неокрепшего, неискушенного духа.

Я не смогла сдержать легкую, насмешливую улыбку, которая тронула уголки моих губ. Он говорил так, будто я была хрустальной вазой, готовой разбиться от первого же неосторожного прикосновения.

— Хотите сослать меня куда подальше, милорд? — прямо спросила я, покачав головой, так что светлые пряди волн коснулись щек. — Оставить здесь, в провинциальной глуши, чтобы не мешала вашей насыщенной столичной жизни и не смущала своей неопытностью?

«Не выйдет, родной, — пронеслось у меня в голове, в то время как я поддерживала легкий, почти игривый взгляд. — Я не согласна на тихую, удобную для тебя ссылку. Ты и твой статус мне еще нужны. Это мой билет в другой мир».

— Почему именно сослать? — досадливо поморщился Витор, и я увидела, как напряглись его скулы, а пальцы сжали ткань рукава. Моя прямая, почти дерзкая откровенность явно задела его за живое, пробив брешь в его надменном спокойствии. — Я искренне забочусь о вашем душевном благополучии и комфорте.

— Не стоит тратить силы на подобные опасения, милорд, — парировала я, все еще сохраняя легкий, почти беззаботный тон, но в нем уже появилась стальная нить уверенности. — Уверяю вас, я куда более гибкая, чем кажусь, и отлично приживусь в столице. Возможно, даже лучше, чем вы предполагаете. Меня всегда манило что-то новое, неизведанное. — Я на мгновение перевела взгляд на горящие в камине поленья, наблюдая, как язык пламени лижет кору, а затем снова подняла глаза на него, и на этот раз в моих глазах не осталось и тени девичьего легкомыслия, лишь ясный, спокойный расчет. — Я довольно быстро учусь и умею адаптироваться. Вы скоро в этом убедитесь.

Глава 5

Витор посмотрел на меня с таким выражением, будто я была не девушкой, а, скажем, начавшим разговаривать резным дубовым столом — с крайним, неподдельным недоумением, граничащим с суеверным трепетом. Он явно ожидал робких кивков, потупленного взора и тихих, согласных реплик, а не этих колких вопросов и насмешливого, почти вызывающего блеска в глазах. Однако спорить со мной он не стал, лишь коротко, почти небрежно кивнул, повернулся на каблуках с отточенной грацией военного и вышел из будуара, оставив за собой легкий шлейф запаха дорогого табака, кожи и чего-то холодного, почти металлического.

Я удовлетворенно улыбнулась, оставаясь в глубоком кресле, и провела ладонью по бархатной обивке, ощущая ее текстуру. Пока что счет был 1:0 в мою пользу. Первая разведка боем, первая проверка границ завершилась моей маленькой, но значимой победой. Витор заметил, что его невеста — не та, за кого себя выдает. И это было именно то, чего я хотела.

До самого вечера я мудро отсиживалась в своей спальне, как мышь в норке, стараясь не попадаться под руку ни родителям, ни Витору. Я перечитала несколько глав из сборника местных легенд, который нашла на полке, и съела принесенный Элсбет легкий ужин — запеченную курицу с яблоками и душистым хлебом. Приготовления к завтрашней свадьбе кипели по всей усадьбе, превращая привычно спокойный, размеренный дом в растревоженный, гудящий улей. Из открытых окон доносились отрывистые команды управителя, скрип подвод, доставлявших припасы из ближайшего города, и соблазнительный, непрерывный запах свежеиспеченного хлеба из пекарен, смешанный с насыщенным ароматом жарившегося на вертелах мяса. По местной традиции, невеста должна была выйти замуж в стенах своего родного дома, под защитой духов предков, чьи портреты висели в длинной галерее. И лишь после церемонии, уже в столичной резиденции Витора, мне предстояло и за праздничным столом посидеть, и с его родителями, графом и графиней Адарскими, познакомиться.

Служанки, включая Элсбет, мелькали в коридорах с охапками накрахмаленного белья, плетеными цветочными гирляндами и свертками с украшениями, их лица были сосредоточенны и немного уставшие. Я видела из своего окна, как во дворе, посыпанном свежим желтым песком, устанавливали длинные деревянные столы для челяди и приглашенных соседей-дворян, а старый садовник в отчаянии гонялся за рыжим мальчишкой-подмастерьем, чуть не сломавшим ценный куст редкой белой розы, предназначенной исключительно для моего свадебного букета. Воздух был густ от предвкушения большого пира и всеобщей, деловой суеты, в которой я, главная виновница торжества, чувствовала себя лишь молчаливой и декоративной фигурой, ожидающей своего выхода на сцену.

Ночь я провела нервно. Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и обрывистым, как старый кинематограф. Мне снилась какая-то причудливая чушь, сплетенная из свадебных приготовлений и обрывков моих собственных, земных страхов. То я не могла найти свое платье, а вместо него мне упрямо подсовывали безразмерный мешок из грубой, колючей мешковины. То жрец на церемонии читал обеты не на красивом, певучем языке этого мира, а на том, земном, с его машинными звуками и резкими интонациями, и все гости смотрели на меня с немым осуждением. А потом я видела Витора, но не живого, а его портрет в золоченой раме, с которого он неожиданно шагнул ко мне, и его холодные, сковывающие руки были не из плоти, а из того самого резного, негнущегося дуба, на который он так похож своим упрямством.

Я проснулась еще до рассвета, в холодном поту, с тяжелой, отягощенной снами головой и одним четким, как удар колокола, осознанием: сегодня тот самый день, когда моя новая, чужая жизнь начнется по-настоящему, с утра до вечера. И готова я к ней или нет, нравится мне это или пугает — уже не имело абсолютно никакого значения.

Утро свадьбы началось с того, что в мои покои, едва первые лучи солнца позолотили верхушки деревьев в саду, ворвалась целая процессия служанок во главе с моей собственной матерью. Комнату быстро наполнили тазы с дымящейся горячей водой, флаконы с ароматными маслами и притираниями с запахом жасмина и мирры. Меня отерли с ног до головы лепестками роз и душистыми травами — мятой и чабрецом, словно готовя жертвенного агнца к закланию, а затем ополоснули прохладной водой с добавлением розовой эссенции. Волосы, еще влажные, умастили маслом сандала, и две горничные принялись искусно заплетать их в сложную конструкцию из кос и жемчужных нитей, которую венчала легкая серебряная диадема с крупным каплевидным аметистом — фамильная реликвия, которую надевали все невесты нашего рода на протяжении столетий. Ее холодный металл приятно касался кожи.

Затем настал черед платья. Снова этот тяжелый, шелестящий шелк цвета спелой сливы, снова бесчисленные крошечные пуговицы на спине, которые одна за другой, стараясь не дрогнуть, застегивала пальцы Элсбет. Я стояла, выпрямившись, чувствуя, как ткань ложится по фигуре, сковывая движения, но и придавая осанке царственную стать. На шею мне повесили то самое холодное, отяжелевшее от истории колье с адрахилом, камнем, который сегодня пульсировал ровным, тусклым ледяным светом, словно затаившаяся змея. Мать, совершив последний, критический осмотр, поправив невидимую складку, осталась довольна.

— Готова, — произнесла она, и в ее голосе прозвучала итоговая, облегченная нота. В ее глазах я прочла не материнскую нежность, а скорее удовлетворение садовника, вырастившего безупречный цветок для важной выставки.

Меня повели в храмовый зал нашего дома — просторное, торжественное помещение с высоким сводчатым потолком, стены которого были расписаны фресками, изображающими сцены из мифов о богине любви и мудрости Артике. Воздух был густ и сладок от дыма благовоний — сандала и ладана, — поднимавшегося тонкими струйками к ногам ее величественной мраморной статуи, увенчанной сияющим лавровым венком. Зал был полон гостей — соседних дворян в бархатных камзолах, чиновников отца в форменных мундирах, их жен в шелках и сверкающих драгоценностях. Все их взгляды, любопытные, оценивающие, завистливые, устремились на меня, когда я, сопровождаемая матерью, появилась в дверях.

У алтаря, возле подножия статуи богини, стоял Витор в парадном темно-синем мундире, расшитом сложными серебряными узорами, с эфесом церемониальной шпаги у бедра. Его лицо было привычно непроницаемым, словно высеченным из гранита. Рядом с ним — верховный жрец Артики, седовласый мужчина в белоснежных льняных одеждах, с отполированным до зеркального блеска серебряным диском — символом богини — на груди.

Церемония началась с протяжного, мелодичного песнопения жреца, славящего Артику и призывающего ее благословение на наш союз. Его голос, низкий и чистый, заполнял пространство зала. Затем он взял наши с Витором правые руки и соединил их, обвив тонкой, но прочной серебряной лентой, символизирующей узы, скрепленные волей богини. Лента была прохладной и слегка врезалась в кожу.

— Волею сердца и долга, пред ликом Любви и Разума, вы ныне становитесь едины, — его голос, глухой и торжественный, эхом разносился под каменными сводами. — Да направит Артика ваши стопы на путь согласия, да осенит разум ваш светом взаимного уважения, да укрепит воля ваша союз сей перед лицом грядущих испытаний.

Я машинально, четко повторяла за ним слова традиционного обета, чувствуя, как холодная лента впивается в кожу, а тяжелое колье давит на ключицы. Витор произносил свои клятвы так же четко, но абсолютно бесстрастно, глядя куда-то поверх моей головы, в толпу гостей. Жрец окропил наши соединенные руки темно-рубиновым вином из неглубокой ритуальной чаши, и несколько капель, красных, как кровь, упали на белоснежную ткань, покрывавшую алтарь, оставив на ней расплывающиеся пятна.

— Объявляю вас, Витор горт Адарский и Аделина из Лесной Долины, мужем и женой пред лицом богов и людей!

В зале раздались сдержанные, но полные одобрения аплодисменты, шепот, отдельные возгласы пожеланий счастья. Витор, соблюдая древний ритуал, наклонился и сухо, быстро коснулся губами моего лба — холодный, безэмоциональный, ритуальный поцелуй. В его серых, стальных глазах, когда он отстранился, я не увидела ни любви, ни радости, ни даже раздражения — лишь молчаливое, полное принятие свершившегося факта, как подписания очередного официального документа.

Все было кончено. Я была замужем. Теперь я носила другое имя и по закону считалась частью другого дома, его честью и его собственностью. Но, глядя на невозмутимое, красивое и абсолютно закрытое лицо нового мужа, я чувствовала не отчаяние или страх, а странную, ледяную, кристально чистую решимость. Одна битва была проиграна по правилам, которые мне не принадлежали. Но война за свою собственную жизнь только начиналась.

Глава 6

После обряда, не теряя времени на лишние церемонии в усадьбе, наша небольшая, но торжественная процессия — я, Витор, его немногочисленная, но подобранная свита из офицеров и мои родители, — направилась в специально подготовленную на время празднеств комнату, где был развернут магический портал. Он выглядел как мерцающая дрожь в воздухе, словно над раскаленными камнями, искажая очертания стоящих за ним слуг. С легким щелчком и ощущением провала в животе магический вихрь поглотил нас, и через мгновение я, слегка пошатываясь от непривычного головокружения и остаточного покалывания в конечностях, стояла уже в незнакомом, огромном, поражающем размерами холле столичной резиденции Адарских.

Здесь все было иным, дышало иной жизнью — не провинциальной, устоявшейся солидностью, а столичным, отточенным лоском и мощью. Солнечный свет, проходя сквозь высокие арочные окна с витражами, отбрасывал на отполированный до зеркального блеска мраморный пол разноцветные блики. На стенах, обитых темным дубом, в строгом порядке висели расшитые золотом штандарты с гербом дома Адарских: гордый серебряный грифон на лазурном поле. Воздух пахнет не лесом и прелой листвой, а ароматом свежих, экзотических цветов в огромных фарфоровых вазах и едва уловимыми, сложными нотами дорогих духов.

Но прежде чем я успела как следует освоиться и рассмотреть детали убранства — резные потолочные балки, огромный камин с гербом на фронтоне, — нас плавно и без суеты проводили в пиршественный зал. Длинный стол, накрытый белоснежной скатертью, буквально ломился от яств: запеченные в перьях лебеди, похожие на сказочных птиц, серебряные блюда с диковинными фруктами, сверкающие хрустальные графины с винами рубинового и золотого оттенков. И посреди этого ослепительного великолепия, во главе стола, нас ждали двое.

Первой, опережая этикет, поднялась графиня Адарская — женщина в платье нежного сиреневого оттенка, с мягкими, добрыми глазами цвета лесной озерной воды и седыми прядками, пробивавшимися в ее каштановых, уложенных в простую, но элегантную прическу волосах. Ее лицо, еще сохранившее следы былой красоты, озарила теплая, искренняя, словно снимающая всю усталость улыбка, и она, не скупясь на церемонии, сразу же открыто обняла меня, и я почувствовала легкий, успокаивающий аромат лаванды, исходящий от ее одежды.

— Дитя мое, добро пожаловать в наш дом, — ее голос был низким и бархатистым, и в нем не было ни капли привычной мне надменности или холодной вежливости. — Наконец-то мы тебя видим воочию. Не бойся, здесь тебе искренне рады. Считай эти стены своими.

Затем, не спеша, подошел граф Адарский — высокий, как и его сын, но более грузный, с окладистой седой бородой и умными, проницательными, но в данный момент скорее доброжелательными глазами, которые с нескрываемым любопытством изучали меня. Он взял мою руку и с легким, по-отечески покровительственным нажимом, потряс ее, его ладонь была теплой и шершавой.

— Аделина, — произнес он твердо, но без суровости, свойственной моему отцу. — Наш дом отныне и твой дом. Надеюсь, ты найдешь здесь утешение, покой и станешь ему настоящей хозяйкой. Если что-то будет нужно — что угодно — не стесняйся обращаться прямо к нам.

Эта простая, лишенная высокомерия и расчетливой холодности доброта сразила меня наповал, куда больше, чем вся предшествующая отстраненность Витора. Я машинально улыбнулась в ответ, чувствуя, как нечто ледяное и сжатое внутри меня, та самая защитная скорлупа, с треском расслабляется и дает глубокую трещину. Где-то в глубине души шевельнулся робкий, но теплый лучик надежды. Возможно, далеко не все в этом новом, пугающем мире было враждебным или равнодушным.

Мы уселись за стол. Витор, сидевший рядом со мной, сохранял вежливую, но ощутимую отстраненность, погруженный в свои мысли или просто соблюдая дистанцию. Однако его родители активно, мягко, но настойчиво вовлекали меня в беседу, расспрашивая о «Лесной Долине», о садах, о моих детских занятиях, стараясь разговорить, растопить остатки робости. Графиня то и дело подкладывала мне на тарелку самые лакомые, по ее мнению, кусочки, а граф с искоркой юмора в глазах делился забавными историями из столичной жизни и придворными анекдотами. Мои родители, сидевшие напротив, время от времени обменивались довольными взглядами — все шло как по нотам, союз укреплялся, и атмосфера была самой что ни на есть благостной.

Я ела, кивала, улыбалась в ответ на шутки графа и ловила себя на мысли, что впервые за этот долгий, насыщенный и напряженный день дышать в этом новом для меня доме стало чуть легче, а спина сама собой распрямилась.

Наконец-то все эти бесконечные тосты, улыбки до боли в щеках и притворные вздохи умиления остались позади. Нас с Витором, под одобрительный гул гостей, торжественно проводили в наши новые апартаменты.

Дверь за нами закрылась, и я наконец смогла перевести дух, окинув взглядом наше новое «логово». Комната, предназначенная для новобрачных, явно готовилась с размахом, приличествующим статусу Витора. И она была прекрасна. И одновременно леденяще холодна.

Сводчатый потолок тонул в полумраке, но его бордюры были покрыты сложной лепниной с позолотой, изображавшей тех самых серебряных грифонов с его герба. Стены обиты темно-синим бархатом, в который были вплетены тонкие серебряные нити, мерцавшие в свете магических светильников, закрепленных на стенах. Эти светильники были не просто свечами, а застывшими в воздухе сферами из хрусталя, внутри которых медленно вращались капли чистого света.

Центром всего, конечно, была кровать. Широкое, поистине королевское ложе с резными колоннами из темного дерева, уходящими вверх и поддерживающими балдахин из струящегося серебристого шелка. Покрывало и горы подушек были из того же темно-синего бархата, что и стены, и выглядели они настолько безупречно, что казалось, на них никто никогда не спал.

У противоположной стены пылал огромный камин, его огонь отражался в отполированном до зеркального блеска паркете. Возле камина стояли два низких глубоких кресла и маленький столик с серебряным кувшином и двумя бокалами — очевидно, для романтического дополнения к этой картине.

Воздух был прохладным и пах смесью дыма от камина, воска для полировки и едва уловимого, чуть горьковатого аромата, который я уже начала ассоциировать с Витором — что-то среднее между дорогим табаком, кожей и холодным металлом.

Вся комната кричала о богатстве, вкусе и абсолютной, стерильной правильности. В ней не было ни одной личной безделушки, ни одной случайной складки на шторах. Это была идеальная театральная декорация для брачной ночи.

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как под тяжелым шелком платья дрожат колени. Витор, сбросив парадный мундир, остался в одной темной рубашке. Он медленно приблизился, и в его глазах читалась та самая уверенность человека, который вот-вот вступит в законные права на новую собственность. В воздухе явно витало ожидание того, что в романах называют «постельными играми».

Витор взял мою руку, его пальцы были прохладными.

— Аделина... — начал он голосом, который, вероятно, считал томным и соблазнительным.

А вот тут со мной случилось непредвиденное. Вся эта безумная гонка — сны, свадьба, портал, пир, необходимость постоянно изображать из себя послушную куклу, — все это накрыло меня одной большой, тяжелой волной. Адреналин, который держал меня на плаву все это время, разом иссяк.

Пока он произносил мое имя, мое тело приняло самостоятельное и совершенно бестактное решение. Мозг отключился. Ноги подкосились, и я, не говоря ни слова, просто завалилась на ближайшую, невероятно мягкую кровать, уткнувшись лицом в шелковое покрывало.

Последнее, что я смутно осознала, прежде чем сознание полностью уплыло, был звук — нечто среднее между вздохом и раздраженным фырканьем, донесшееся откуда-то сверху.

И смутный силуэт Витора, застывший в полной растерянности посреди комнаты с явным вопросом на лице: «И это все?»

Больше я уже ничего не слышала. Сон сразил меня наповал.

Глава 7

Я проснулась от того, что в глаза ударил яркий солнечный свет, пробивавшийся сквозь щели в тяжелых шторах. Рядом на подушке лежала вмятина, но место было пусто. Витора в комнате не было. Сознание прояснилось мгновенно, вместе с ним вернулось и смутное воспоминание о моем фиаско. Чертовски неловко, но что поделаешь — нервы.

Жгучее любопытство пересилило смущение. Мне не терпелось обследовать свое новое «владение». Накинув первый попавшийся под руку шелковый халат, я выскользнула из спальни.

Дом был огромным и молчаливым лабиринтом. Я бродила по бесконечным коридорам, заглядывая в полутемные гостиные с зачехленной мебелью, в библиотеку с полками до потолка и в какой-то зал для портретов, где со стен сурово взирали предки Витора. Именно там, в этом музее его рода, я и наткнулась на него.

Он стоял у камина, спиной ко мне, рассматривая портрет сурового мужчины в доспехах. Казалось, он был сделан из того же мрамора, что и камин.

— Не находишь, что прогулка по чужому дому в одном халате несколько… бесцеремонна? — его голос прозвучал ровно, но я почувствовала подспудное раздражение, витавшее в воздухе.

— Прошу прощения, милорд, — парировала я с самой невинной улыбкой. — Я просто знакомилась со своим новым домом. Разве хозяйке не положено знать свои владения?

Он медленно повернулся. Его взгляд был холодным.

— Владениями можно будет интересоваться после того, как ты усвоишь свои обязанности. А пока… Пройдемся.

Это прозвучало как приказ. Не дожидаясь моего согласия, он развернулся и направился к стеклянной двери, ведущей в сад. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним.

Утренний воздух был прохладен и свеж. Сад перед домом был столь же безупречным и бездушным, как и интерьеры: идеально подстриженные кусты, геометрически правильные клумбы, прямые, как стрела, дорожки, посыпанные белым гравием.

Мы прошли несколько шагов в напряженном молчании, прежде чем он заговорил, глядя прямо перед собой.

— Я понимаю, случившееся могло вызвать у тебя смятение. Но пора определить правила. Твоя роль, Аделина, — быть образцовой супругой. Это подразумевает безупречные манеры, поддержание репутации дома Адарских и, разумеется, исполнение супружеского долга, — он произнес эти слова с таким ледяным спокойствием, будто диктовал деловое соглашение. — Твои капризы и непредсказуемость мне не нужны. Твое дело — угождать.

Я слушала это, и во рту появлялся все более горький привкус. Угождать. Какое прекрасное, старомодное слово.

— Понятно, — сказала я, останавливаясь и поворачиваясь к нему. На моих губах играла та же насмешливая улыбка, которая, как я знала, выводила его из себя. — То есть, если я правильно понимаю, моя главная задача — быть тихой, удобной и всегда доступной? Почти как хорошо отлаженный механизм. А скажите, милорд, в этот список обязанностей входит, например, самостоятельное мышление? Или это уже считается капризом?

Он резко остановился и повернулся ко мне. В его серых глазах, наконец, вспыхнул настоящий, живой гнев. Холодная маска треснула.

— Твое мышление меня не интересует! — его голос прозвучал резко, нарушая утреннюю тишину сада. — Интересует только послушание. И я настоятельно рекомендую тебе научиться ему в кратчайшие сроки. Пока я говорю с тобой сдержанно.

— О, я вижу, вы уже почти вышли из себя, — парировала я, поднимая бровь. — И мы женаты всего один день. Поздравляю нас с таким бурным началом.

Он сделал шаг ко мне, и в его взгляде было нечто такое, от чего по спине пробежал холодок. Но я не отступила. Я выдержала его взгляд, чувствуя, как адреналин снова заставляет кровь бежать быстрее.

Витор, разъяренный моим дерзким ответом, сделал резкое движение — его рука протянулась, чтобы схватить меня за запястье. Но едва его пальцы коснулись моей кожи, случилось нечто невозможное.

Он не просто отдернул руку. Он резко рванул ее назад, словно от прикосновения к раскаленному железу, с коротким, сдавленным криком, больше похожим на рык боли и изумления. Я сама отпрянула, увидев, как на его ладони, там, где он коснулся меня, выступил красный, воспаленный ожог.

И прежде чем я успела что-либо понять, пространство вокруг меня вспыхнуло. Воздух замерцал, сгустился, образовав сияющую, полупрозрачную сферу красно-золотых оттенков. Она пульсировала теплом и едва слышным гулом, как раскаленный добела щит. Я замерла, ошеломленно глядя на это сияние.

Сфера исчезла так же внезапно, как и появилась. Витор прижимал свою обожженную руку к груди, а его взгляд, прикованный ко мне, был полон шока и ярости.

— Императорская кровь… — пробормотал он изумленно он. — Да кто же ты такая?!

Не ожидая ответа, он резко развернулся и большими шагами направился к дому, оставив меня одну в саду.

Я осталась стоять, чувствуя дрожь возбуждения. Я подняла собственную руку и разглядывала ее. Никаких ожогов, никакого тепла. Что это было?

Пребывать в неведении в саду показалось неразумным. Я медленно пошла обратно к дому, гадая, что же произошло и куда сбежал мой супруг — то ли за лечением, то ли за ответами в собственное книгохранилище.

«Что ж, Витор, — подумала я, — похоже, твои лекции о послушании придется отложить. У нас появилась куда более интересная тема для обсуждения».

Я шла неспешно, стараясь унять дрожь в коленях и наслаждаясь прохладой утра, словно ничего не произошло. Мысли о странной сфере и обожженной руке Витора я решительно отгоняла — разбираться с этим предстояло, но не сейчас, когда в голове был полный хаос.

Однако, подойдя к дому, я поняла, что хаос был не только в моей голове. Здесь он воплотился в самом что ни на есть буквальном смысле. Как любила говаривать моя покойная бабушка, «все стоит коромыслом».

Тишина и чопорность, царившие здесь всего час назад, сменились откровенной переполохом. Двери в главном холле были распахнуты настежь, откуда доносились торопливые шаги и взволнованные голоса. Слуги, обычно невидимые и бесшумные, сновали повсюду: кто-то с размаху чистил уже и без того сияющий паркет, кто-то на ходу поправлял портьеры, а двое крепких мужчин в ливреях с гербом Адарских с озадаченными лицами пытались сдвинуть с места огромную вазу, явно подбирая для нее более «подходящее» место.

Витора и его родителей видно не было. Никого, кто мог бы внятно объяснить, что, черт возьми, тут творится. В общем, как это часто бывает, было ясно, что ничего не ясно.

— Эй, что происходит? — остановила я за руку молодую служанку, которая пробегала мимо с охапкой свежих полотенец, от которых пахло лавандой. Ее глаза были круглыми от испуга.

— Император, госпожа! — выпалила она, почти не глядя на меня, и вырвала свою руку. — К нам скоро прибудет сам император! С курьером известие пришло!

И, не дав мне опомниться, она пулей умчалась дальше, по-видимому, чтобы успеть разложить эти полотенца до прибытия высочайшей особы.